Лора Белоиван Маленькая хня

Повести и рассказы

Про себя

В возрасте 9 месяцев поняла, что существую. Существование — одно на двоих с пряником. Мы были соединены с ним длинной соплёй. Я пытаюсь слизывать с пряника глазурь, подлезая под соплю. Потом открылась дверь, вошел дед, и пряник прекратился. Дед забрал меня из больницы — как после рассказали, он увидел пряник и решил, что лучше пусть ребёнок умрёт дома. В итоге вылечил. Моё первое слово было «дедок».

В год — какие-то дети на зелёных горшках. И я не исключение.

В два лексикон слишком беден для аргументации. Я просто тяну маму за руку, уговаривая ее таким образом подойти поближе к мусорке и вместе поесть оттуда кукурузных палочек. Но мама сильная. А какой-то мальчик ел. Потом пришел автобус, мусорка, палочки и мальчик перестали быть, и в окне проехало зеленое дерево с птичками.

Папа всегда даёт, что ни попрошу. Дал попробовать красный перец. Дал подержать горячий паяльник за жало. Потом подарил синюю изоленту, и я заклеила себе глаз.

Научилась пукать в ванне.

В три разрезала пополам двухвостку, а починить не смогла. Внутри мокрицы — вода. Белену есть нельзя, а паслён — можно, но тоже нельзя.

Стоим с каким-то мальчиком над ямой, в ней плавает что-то мёртвое.

Жареная кукуруза, которую продают узбеки, вкусная только на вид, потому что на самом деле узбеки плюют на неё чаем, иначе не склеится.

Накрасила губы лаком для ногтей.

Ужасный год.

В четыре узнала грамоте. Первое прочитанное слово — «Москва». Первое написанное — «ПЕЗДА»,

Так и живу: ни туда, ни сюда.

В пять думала, что все люди — родня. Спрашивала, кто кем кому приходится. И еще считала, что выражение «разменять деньги» обозначает поменять меньшую сумму на большую. Тырила 10 копеек, несла в молочный магазин и требовала разменять на 15. Самое удивительное, что разменивали. Почему и когда перестали, не помню.

В шесть, натырив по карманам родственников и наменяв в молочном магазине 1,5 рубля, пошла в универмаг и купила пластмассовую картину «Ленин в октябре». Это был первый странный поступок в моей жизни. Объяснить его я не могу.

Тогда же подарили старый портфель, и я ходила, как бюрократ, таская его за собой повсюду. В портфеле лежали театральный грим, зеркало, палочки от мороженого, собранные на автобусной остановке, и прочие важные документы.

В семь меня на сутки отдали в дружественную семью второго секретаря горкома, потому что умер дед и мою психику решили не травмировать похоронами. Дружественная семья проживала в номенклатурном доме в парке за зеленым забором. В их квартире была ванная с окном и попугаем. Так что моя психика была травмирована буржуазной эклектикой. Теперь у меня тоже есть ванная с окном и попугаем. Не прошло и тридцати лет.

В восемь попросила родителей отдать меня в музыкальную школу на фортепьяно, а они сказали, что «уже поздно». Так я поняла, что молодость не вернёшь.

В девять, прямо в день рождения, меня спросили, есть ли у меня любимый мальчик. Я надулась и ответила, что «мой любимый мальчик еще не родился». Это была истинная правда, а они подумали, что хамка растёт. По моим недавним подсчетам, к тому моменту ему оставалось еще около шести месяцев сидеть в животе моей свекрови.

В десять у меня появился первый младший брат под названием «Денис», и я лишилась своей комнаты.

В одиннадцать у меня появился второй младший брат. Он родился в мой день рождения. Тогда я считала, что худшего подарка просто невозможно себе представить. Потом мне надарили столько ненужного барахла, что Лёшка на его фоне — просто прелесть наиполезнейшая.

В двенадцать поняла, что красавицей мне не быть, так что надо попытаться хотя бы стать умницей. Для этого начала учить наизусть Энциклопедический словарь. Выучила все штаты США и поставила на себе крест.

В тринадцать полюбила Криса Нормана. Ниддлз энд пинз до сих пор нравится безумно, хоть ты тресни.

А потом побрила волосы подмышками и окончательно сформировалась как личность

КЕРБЕР И СЫН LTD СО.

ПОВЕСТЬ БЕЛКИНОЙ

Я сидела на скамейке на ж/д платформе станции «Океанская» и размышляла, дала б я Пушкину или нет. С одной стороны, вроде все давали, с другой — западло; все ж давали. Вот опоздала я на электричку, луна в небе — может, повыть? — а тут бы сейчас А.С: здравствуйте, мадмуазель, пойдемте вставим в вас часть меня. Пошла бы? Сижу и думаю: поскакала бы вприпрыжку. Даже вот в эти кусты согласилась бы залезть, если, конечно, там не сильно насрано.

Сзади послышались шаги. Втянув голову в плечи, я все же не оглянулась: какой смысл оглядываться, если то, что сзади, сейчас будет уже тут. На скамейку рядом со мной плюхнулся приятного вида молодой человек. Он хмыкнул и спросил самое неоригинальное из всего, что можно было спросить:

— Об чем мечтаешь, краса-девица?

Я посмотрела на него и решила, что он вполне безопасный, даже симпатичный вполне, а Луна в небе так высоко, что вой, не вой — не услышит, и поддержала беседу:

— Да вот думаю, дала б я Пушкину или не дала б. Симпатичный молодой человек открыл было рот, потом закрыл, открыл во второй раз и, вскочив вдруг со скамейки, заорал на всю Океанскую:

— И ты еще думаешь?! — затем он перевел дыхание и обличил: — Дура!!!

Молодой человек, довольно, кстати, пьяный, сбегал до следующей скамейки, затем вернулся и встал передо мной вещей кауркой:

— Я бы дал, — сказал он.

Было у него с собой полторы бутылки водки, мы их вылакали — электрички так и не случилось до утра, а потом (вернее, в процессе) залезли с ногами на скамейку и читали по ролям «Сцену из Фауста», я была за Фауста и не мне достались любимые строчки: «На нем мерзавцев сотни три, две обезьяны, бочки злата да груз богатый шоколада», зато как замечательно-устало велела я «все утопить». Меня уже сильно тошнило, я слезла и пошла в кусты, а он поперся за мной, и заботливо держал мой лоб, как Наташа Наташе в неожиданной попойке; в общем, нет ничего удивительного в том, что утром в электричке мы познакомились, а через два дня сняли общую квартиру.

Как говорят в театре, с тех пор прошло десять лет. Симпатичный молодой человек оказался не идеален — однажды у него не отсох язык назвать своим любимым писателем Толстого. Но самое главное, он до сих пор — всю нашу совместную жизнь — нагло, уперто считал себя в моих глазах вне конкуренции. Частично такую уверенность питало другое его неизменное кредо — яхта «Луч», на которой он лихо курсировал по любой воде и почти при любой погоде. Эх, ма, тру-ляля, не женитесь на курсистках... Красивое зрелище, очень красивое, ничего не скажешь; впрочем, кто из нас без недостатков, пусть кинет в себя камень.

Предисловие

А вообще речь пойдет совсем не об этом.

Настоящее начало этой коротенькой повести — полный и беспощадный кризис жанра. Этот кризис довел меня до перемены профессиональной ориентации. Я слишком долго сочувствовала витязю на распутье: дескать, налево пойдешь — говна найдешь, направо пойдешь — огребешь, прямо — шлагбаум. Ничего подобного. Как только я вызрела, мне тут же назначил встречу директор одного туристического агентства. Зарплату обещали такую, что лично мне не снилась даже в период губернаторских выборов.

Сказать, что мне надоела журналистика, значит, не сказать ничего. Она мне надоела заглавными буквами. Вот так: НАДОЕЛА. В тридцать три просыпаться по утрам от того, что звонит мудак с диким именем Аннатроллий, считающий себя моим шефом; выслушивать долгую нутотень про умного сына на противоположном берегу Тихого океана — я представляла этого сына, по мэйлу пытавшегося толкнуть мне партию грузовиков системы Amrican БелАZ... представляла и чувствовала, что придет день, и я убью Аннатроллия и всю его семью. При чем здесь журналистика? — спросите вы. «А хер его знает», — отвечу я и буду, как всегда, права, потому что всю жизнь плевать хотела на причинно-следственные связи.

В общем, я не очень долго думала, в какую сферу подамся после того, как откину перо. Два вида деятельности с детства привлекали меня до приятности в животе: профессия смотрителя маяка и профессия егеря-обходчика. Поскольку ни то, ни другое мне не светило и теперь, выбора практически не оставалось. Другими словами, мне было все равно. Ну, или почти все равно. Так почему бы и не туристическое агентство?

Называлось оно простенько: «Кербер и сын». Разметалось же практически в центре Владивостока, в старинном особнячке, приткнувшемся к зданию местного союза художников, угол Светланской и Алеутской, вход со двора — там, где старая водокачка и паркинг краевой администрации. Аренда площадей здесь очень дорогая, а турфирма занимала ни много ни мало два этажа из четырех возможных. Телефон мне дал один приятель. Я позвонила. Мне назначили.

Господин Кербер поразил меня своей синей шеей. Она была, конечно, не примитивного кобальтового цвета, а очень разнообразных оттенков, от лазоревого блика на крупном и круглом, как канализационное колено, кадыке, до матового индиго под ушами. От шеи было невозможно отвести взгляд. Во всяком случае я, немало повидавшая уродов в своей жизни, вынуждена была собрать все силы, чтобы смотреть визави в лицо, а не под.

— Вас рекомендовал очень уважаемый человек, — сказал господин Кербер и назвал фамилию моего приятеля. Из уст Кербера фамилия друга прозвучала, как рык с переходом на лай: многие остзейские фамилии звучат в исполнении остзейцев именно так; это мою фамилию можно лишь промяукать. Или ударить ею в колокол,

— Спасибо, — почему-то сказала я.

Первые две недели я не занималась ничем, не считая попыток въехать в ситуацию. Никого из своих новых коллег я в глаза не видала: по выражению секретарши Нелли, все работали «в поле». Из ее не очень фактурных речей я сумела выяснить лишь то, что:

1) агентство действительно элитное (кто бы сомневался!);

2) маршруты индивидуальных туров (насколько я поняла, для очень богатых иноземцев) часто выходят за пределы страны (глубоко за пределы — выразилась Нелли);

3) господин Кербер не приветствует даже подобия утечки информации (конкуренция? — понимающе спросила я, на что Нелли залезла вместо ответа под стол за упавшей ручкой и просидела там, пока я не вышла из приемной).

Тем не менее по прошествии этого полумесяца, проведенного мною с худлитом в руках, я получила зарплату, сопоставимую с гонораром за какой-либо заказной фуфел накануне крупного политического мероприятия. На радостях пошла и купила яхтсмену новый куртяк на зиму. «Ага, спасиб», — сказал он.

На семнадцатый день тунеядства господинн Кербер (звали его, кстати, Эдуард Эдуардович) вызвал меня к себе и, сияя бирюзовым кадыком, сказал:

— Вы должны в очень короткий срок — я думаю, это будет максимум девять дней — подготовить экскурсию по пушкинским местам.

— Понятно, — кивнула я.

— Вам не может быть понятно, — возразил шеф, — потому что я еще не закончил. Экскурсия должна включать в себя только те места, где Пушкин никогда не был.

— Это как это?

— Идите и работайте, — объяснил руководитель фирмы. Ну что сказать. Я пошла и стала работать.

В кабинете стоял еще один стол с компьютером и кактусом перед монитором. Из этого натюрморта я вывела, что моя неведомая соседка (почему-то ни один мужик не ставит кактус перед монитором) — не большого ума дама. И, тем не менее, вот уже минимум 17 дней она работает «в поле». Значит, справляется.

Создав документ, я переключилась на Caps Lock и набрала заголовок: «ПУШКИНСКИЕ МЕСТА», Под ним поставила цифру «1», супротив которой написала: «Черная речка» (кстати, обалденной красоты место в пригороде Владивостока, все та же станция «Океанская». У нас с яхтсменом там домик, начатая банька и десять вязанок кирпичей в огороде, если, конечно, к ним еще не приделали ноги). Пункт второй образовался самостоятельно: раз пошла такая карусель, то почему не включить в маршрут Пушкинскую улицу, начав прямо от роддома и вверх на сопку, там и видовая площадка с фуникулером, можно на город сверху плюнуть, если безветренно.

К моему собственному изумлению, план не только был вчерне готов уже к концу дня, но и относиться к нему в какой-то момент я начала серьезно. Еще пару дней я облизывала детали, а на четвертый г-н Кербер, просмотрев распечатку с подробным описанием 17 пунктов тура, одобрительно почесал себя за ухом, слазил во внутренний карман пиджака и протянул мне мятую шоколадную конфетку. Конфета с дурацким названием «двойная радость» до сих пор валяется у меня в столе сладкой памятью о признании моих адаптационных способностей.

Не на девятый, а на седьмой день Эдуард Эдуардович пригласил меня в свой кабинет и выдал охренительной толщины конверт.

— Это вам на расходы, — сказал он, — чеки можете не сохранять.

— Спасибо, — ответила я, сглотнув.

— Удачи, — приветливо оскалился шеф, — кстати, ваш паром на Русский отходит через четыре часа. Можете съездить домой за зубной щеткой или что там еще вы с собой возите.

Вопрос, что я должна делать на острове Русском, так и не вылез из моей глотки, подавившейся воспоминанием о «двойной радости».

Дома я сообщила, что уезжаю в командировку. «Куда?» — спросил муж. «Хрен его знает», — хотелось ответить мне. «Да тут, рядом вокруг», — сказала я. «Ну ты там это, смотри», — подумал он мне. «Да я, может, еще сегодня вернусь». «Да не спеши, чего там», — подумал он в ответ.

А и в самом деле — вернусь так вернусь. Будет приятная неожиданность.

Я покидала в рюкзак немного универсальных шмоток, запас белья и предметы личной гигиены. Поела две холодные котлеты из кастрюльки, переложила в карман куртки выданный Кербером мобильник (мой он наказал мне оставить в офисе), а блок хай-лайта купила уже по дороге. На Русском я, если честно, рассчитывала просидеть до последнего парома в город, но мало ли что.

«Мало ли что» случилось почти сразу, как только возле причала на острове не осталось ни единого пассажира, кроме меня. Я сидела на леере, размышляя, как бы достать сигарету, когда обе руки держатся за перила, и смотрела в близкую воду. В воде плескались радуга, размокшие бычки, щепочки, инсулиновый шприц, хребет камбалы и пара целлофановых пакетов. Достать из кармана сигарету без помощи рук не получалось, поэтому я слезла с леера и увидела мужчину. Он смотрел прямо на меня, стоя буквально в двух шагах. Одет он был в джинсы, китайскую (хотя, может, и корейскую) кожаную куртку светло-рыжего цвета, а на голове его была красная бейсболка с синей надписью «USA Navy — forever». В руках он держал какую-то темную тряпку.

Я рассмотрела эти детали за какое-то оглушительно короткое, пахнущее карбидом мгновение, а потом набрала полные легкие отравленного воздуха и упала в обморок. А когда очнулась, упала во второй раз, так как прямо над собой увидела озабоченный портрет Пушкина работы Кипренского. Изысканно матерясь, портрет хлопал меня по щекам перчатками. Красная бейсболка была перевернута козырьком назад.

— Тетенька, извольте более не пугать меня, — сказал Пушкин, когда я окончательно пришла в себя. Он встал с коленок и отряхнул джинсы все теми же перчатками, принятыми мною за тряпку.

— Какая я вам тетенька, — сказала я, — я на 27 выгляжу. Ну, на 28.

— Ваш почтенный возраст, конечно, стал для меня предметом некоторого разочарования, — сказал Пушкин и подал мне руку, чтобы я поднялась с частично асфальтированной земли. — а Цербер, друг, блядь, pardon, человека — порядочная, между нами говоря, свинья! Хоть бы предупреждал... Фу, как пахнет.

Ага, таки правда пахнет.

— Цербер, значит? — промямлила я, — а я-то думала, немец он.

— Грек, — небрежно, но очень ловко цвыркнул сквозь зубы Пушкин, попав прямо в глаз висевшему на билетной кассе Сергею Чигракову, — пойдемте, тетенька, пора уже начинать. У нас с вами, увы, не так уж много времени.

Подойдя к самому краю причала, Пушкин перегнулся через леер и крикнул кому-то, сильно извернувшись вправо:

— Захарон Андреич! Свободен, брат! Встретили!

Я выгибаться не стала: зашла с другой стороны заколоченной будки и увидела почти анфас белый прогулочный катер, отваливающий от берега. Закатное солнце, стекающее по лобовому иллюминатору, великолепно маскировало таинственного драйвера. Карбидная вонь растворилась в слабеньком норде.

— Пойдемте, тетенька! — кивнул великий русский поэт.

— Меня, кстати, Лора зовут, — сказала я.

— Мне это как-то похуй, — сообщил Александр Сергеевич и ступил на воду. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за своим подопечным.

— Куда мы идем? — спросила я, топая по Босфору Восточному и стараясь, чтобы волны (пару баллов все-таки было) не перехлестывали выше шнурков на кроссовках.

— В кабак, — сказал поэт, — очень хочется осетрины. Ну, и цыгане чтобы были[1].

Мы с Пушкиным пересекли Босфор, Золотой Рог, привокзальную площадь и пожрали там, куда он указал пальцем — в кинотеатре «Океан»[2]. Большая вывеска с надписью «Утка по-пекински» на фасаде киношки манила поэта зеленым неоном, но тот факт, что собственно утки в тот день не подавали, расстроил Александра Сергеевича до невозможности. Официант, глядя на Пушкина прозрачными глазами, поведал, что на границе карантин, ветслужба тормознула китайскую дичь где-то в Гродеково, а из местной утки утка по-пекински не получается.

— Пшол вон тогда, — сказал Пушкин, — неси чего-нибудь.

— Значит, э-э, скоблянки из трепанга, гребешки с чем там у вас, свинину в сладком соусе, рис с овощами. Пока все, — вежливо заказала я и незаметно для Пушкина сунула официанту десять баксов.

— Выпивать будете? — благодарно осведомился холуй.

— Ах да. Гжелки. Пока триста.

— Гжелка вся паленая, — шепнул он мне.

— Тогда чего почище, можно из местного. Официант принес два блюда и графинчик.

— Мы будем есть из общей миски? — возмутился Пушкин.

Официант закатил глаза.

— Это китайский ресторан, — пояснила я, — но вот можно наложить в пирожковую тарелку.

Пушкин вздохнул и придвинул к себе блюдо с гребешками. Я посмотрела на это дело и придвинула к себе блюдо с трепангом. Выпивали мы тоже как-то без тостов. Дружба явно не клеилась.

— Говно кабак, — сказал Александр Сергеевич, отодвинув чашку с недоеденной свининой, — даже девок нет. И гидиха старенькая, как назло. Тетенька, вы были красивы в юности, да?

Я взяла в руки фолиант с фотографиями еды и открыла на десертах.

— Морошки не желаете? — предложила я поэту. Вытаращив свои абрэковские глаза, Пушкин некоторое время молчал. А потом обратился ко мне с длинной проникновенной речью:

— Еб твою мать! — сказал Александр Сергеевич, — Тетень... Лора! Я не люблю морошки. Но я готов съесть целый фунт, если вы будете ко мне снисходительны. Меня сильно утомил в дороге Захарон Андреич. Вы, Лора, не поверите, но этот старый пидор все время говорит гекзаметром! Хуй с ними, с цыганами и этой блядской эмигранткой из Бейджина — мы же с вами не орнитологи. Мы с вами выпьем еще водки и потанцуем. И перейдем на «ты», как это водится меж ста... добрыми приятелями. Вы согласны, Лора?

— В китайском ресторане нормальные люди не танцуют, — зарделась я отходчиво, — а выпить водки я вам предлагаю в другом месте.

— Так отправимся же! — воскликнул Пушкин, — насколько я понял, платите вы?

Мы вышли на улицу, переоделись в канаве за «Океаном» — мальчики налево девочки направо — вылезли на поверхность уже во всем вечернем и пустились в турне. В ту ночь мы были: в Ройал Парке, в Лесной заимке, в Сакуре, где наконец перешли на «ты»; в Капитане Куке, в Бинго, в Наутилусе, где Пушкин орал, что любит меня как брата; в Моранбоне, в Нагасаки, где Пушкин совсем некстати вспомнил было о цыганах, но тут же забыл; в Аллегро, в Избушке охотника, потом каким-то образом оказались на железнодорожной платформе станции Океанская, где Пушкин блевал в кустах, а я держала его за фалды, чтобы он не упал и не побился. Отсюда было близко да дачи: Черная же речка — в натуре, Пушкин, прикинь, в России так много мест, где тебя грохнули! — Не пиздите, мадам, убить поэта не так-то просто, надеюсь, нас там не поджидает белый всадник на белом коне, ха-ха-ха!

Ключей у меня с собой не было. Проспали мы до обеда на полу в беседке, как дети общих родителей-алкоголиков, и проснулись от по-родственному же общего сушняка.

— Я же говорил, медвежатина пересоленная, — бубнил Пушкин, выбираясь на солнышко. Я тяжело вспоминала, положила ли в рюкзак эссенциале форте, а если положила, то почему не съела где-нибудь между двадцатой и тридцатой.

— Кулумбарий, блядь, какой-то, — сказал Александр Сергеевич, ковыряя носком лакированного штиблета грядку с физалисом, моей тихой мичуринской гордостью.

За штакетником возникла соседка Любовь Ильинична, про которую я однажды подумала, что она привидение и, чего греха таить, подумала также и в этот раз.

— Лара, если это вы рабочих привезли, — сказала она, тыча в помятого Пушкина, который как раз в тот момент поймал на физалисе кузнечика и дул ему в лицо, — следите, чтобы они инструмент у меня не крали. И как вы не боитесь с азербайджанцами связываться? — добавила она шепотом.

— Это не азербайджанцы, — также шепотом ответила я, — это чеченцы, они у нас дом покупают, будут здесь мак выращивать. Если что, можете семена у них попросить.

— Здравствуй, бабушка! —крикнул Пушкин, —хочешь водки?

Кстати о водке. В то утро — правда, это уже было не утро — запасливый Пушкин научил меня опохмеляться. Вопреки ожиданиям, меня даже не вырвало.

Заготовленный мною и одобренный Кербером график экскурсии сломался быстро и довольно безболезненно, чего не скажешь о тематике маршрута: сломать ее было просто невозможно. Любое место, в которое бы мы ни направлялись с Пушкиным, совершенно автоматически становилось пушкинским. Пушкинской стала бы и половина владивостокских блядей, однако о девках Александр Сергеевич всякий раз вспоминал уже тогда, когда не мог без посторонней помощи найти средство общения с ними. А я в таких делах ему была не товарищ. Разве что малую нужду пособить справить. По-братски.

— Пушкин, — сказала я на четвертые сутки изрядно утомившего меня пьянства и бессмысленных съемов, — я не понимаю одного: почему Кербер, ушлая псина, не нашел тебе гида-мужика? А из меня какой компаньон. Надо бы тебе мужика в товарищи.

— А ты правда не знаешь, почему? — удивился Пушкин, — почему у Цербера одни бабы в штате?

— Не-ет, — насторожилась я, — правда, что ли, одни бабы?

— Ха! Не знаешь?!

— Да я недавно у него работаю.

— Н-да... В общем, понимаешь ли, брат Лора, не умеют мужики правильно оглядываться. Если уж оглядываться, то оглядываться надо правильно. А лучше, конечно, вообще не оглядываться.

— Куда не оглядываться?

— Назад, — удивился Пушкин, — Сечешь? — Секу, — наврала я.

Ни хренашеньки я не секла. Ни хренашеньки. И поэтому спросила новое:

— А что, без гида нельзя? Ты вот что, не смог бы один бухать тут?

Пушкин посмотрел на меня как на чужую, потом, вспомнив, видимо, мое дебютантство, сжалился и пояснил:

— Да? А удерживаться я за кого должен?! Вот оно что. С ума сойду я с этой новой работой.

На пятый день мы покинули Владивосток. «Надоело водку жрать», — признался Пушкин. «Так быстро?» — съязвила я. «Хочу сакэ», — заявил он. «Это такая гадость», — сказала я. «Ну и пусть». — не отступал поэт. Так мы очутились в пушкинском городе Тоса провинции Кочи, где угодили на одно закрытое якудзовское мероприятие. Там бухой, по обыкновению, Пушкин уболтал меня сделать ставку на кобеля по кличке Такасу Дзискэ: «Лора, брат, вот на этого, только на этого!» — в результате мы, не очень понимая, что происходит на ринге, проиграли полконверта денег. «Сумису Марино дэн», — сказал нам Такасу Дзискэ и показал свой перламутровый кишечник. Я не ожидала, что Пушкин так расстроится из-за какой-то ерунды, но он действительно был настолько огорчен, что сделал себе на левом предплечье цветную татуировку с изображением знака иены и расхотел ехать назавтра в Северную Корею.

А тут еще мы, словно нарочно, попали под дождь, вымокли как сволочи, и Пушкин простыл. В дабле отеля Sunrise, где мы зарегистрировались как Белкины (не как братья, конечно, а как супруги), мой подопечный двое суток температурил и поминал Захарона Андреича: «что значит смерть? За сладкий миг свиданья...» — в общем, хандрил как мнительная истеричка из разряда пожилых девушек, отказываясь от бульона и совершенно не слушая моих доводов о том, что Захарон Андреевич не приедет раньше, чем закончится пушкинский контракт с моим шефом. На третий день от поэта отлегло и он, будучи совершенно трезвым, потребовал-таки бляди.

И вот тут я оказалась в очень сложной для себя ситуации: с одной стороны, желание клиента — закон, с другой — как женщина порядочная, я не могла допустить своего участия в групповухе даже в качестве подсвечника; но с третьей — не могла же и оставить Пушкина наедине с японской проституткой, так как удерживался он все-таки за меня. Поскольку выхода из этой тройной дилеммы не просматривалось, я решила действовать как боец российского спецназа: по обстоятельствам. Обстоятельства продиктовали мне прикинуться актрисой погорелого театра Кабуки. Я напялила розовое кимоно и разукрасила рожу до неузнаваемости, чего, в принципе, могла бы и не делать, так как он совершенно не приглядывался до, во время и после коитуса к физиономии партнерши.

А вот здесь, уважаемый читатель, ты не дождешься от меня никаких ласкающих твой гормон подробностей: даже самые великие русские поэты совокупляются совершенно так же, как ты сам, поэтому представь себе данный эпизод моего общения с Пушкиным исходя из собственного сексуального опыта. Скажу лишь, что в результате я привязалась к Пушкину больше, чем за весь предыдущий период: половые акты сближают людей. Обмануть Пушкина было несложно — он и сам обманываться был рад, получая от процесса известную долю приятности и полагая, что его пользуют лучшие японские специалистки. Мне это льстило, но за несколько последующих дней и ночей я окончательно задолбалась менять кимоно и похудела на 4 кг.

Не знаю, что было бы дальше, кабы поэт не натер себе мозоль, одновременно признав в многочисленных японках меня. Дело в том, что я стала проявлять недопустимую халатность: видя, что Пушкин не вдается в детали, я почти перестала наносить грим, Пушкин получил нечаянную возможность отвлечься от процесса и углядел мой съехавший на затылок парик а ля Чио Чио-сан. Узнав меня, Пушкин так возбудился, что даже забыл про свою техническую травму.

— Лора, брат! это ж incest!, — простонал великий русский поэт и кончил.

Так что пушкинскую Японию мы покинули в довольно-таки изможденном состоянии, но А.С. (скорее, по инерции) желал продолжения банкета и поволок меня на www.sex.ru, где за ближайшим же углом нас с ним чуть не трахнул негр с гигантским фиолетовым хером: еле спаслись. После этого сомнительного приключения Пушкин на какое-то время успокоился и придумал новое развлечение — кататься на скоростном лифте в Canadian National Tower, но это было уже не так опасно.

В Канаде мы пробыли совсем недолго — неполных три дня. Пушкин сказал, что ему тут все не нравится; к тому же, кроме лифта, в этой стране действительно не оказалось почти ничего, достойного внимания великого русского поэта. Мы еще смотались с ним в соседнюю державу, где у Пушкина заболел живот от местной пищи и тоски по родине. Смеху ради в Россию мы решили полететь самолетом, купив билеты эконом-класса на рейс Анкоридж-Хабаровск компании «Дальневосточные авиалинии». И во время перелета, действительно, чуть не оборжались, потому что еще в аляскинском аэропорту приобрели у какого-то чукчи полстакана привозной травы и выкурили ее почти всю: рейс сильно задерживался в связи с непогодой. На подлете к Хабаре у нашего воздушного лайнера заклинило шасси, и мы с Пушкиным прямо-таки чуть не лопнули со смеху, представляя, как Захарон Андреич будет грести на своем катере по тайге.

Тут же, в Хабаре, выяснилось одно неприятное обстоятельство: по всей видимости, еще в Отеле восходящего солнца Пушкин заразил меня стихотворением про любовь, а возможности лечиться совершенно не было. Строки «...что значит смерть? за сладкий миг свиданья...» не выходили у меня из головы. Больная, я постоянно хотела виснуть у Пушкина на шее и жертвовать ради него своей жизнью. Мне было по-настоящему скверно. Слезились глаза и ныло сердце.

— Пушкин, может, останешься? — просила я время от времени.

— Белкина, ты такая хорошая, — целовал меня в нос Пушкин, — я тебе посвящу какое-нибудь произведение. Из стареньких.

Мы еще сгоняли с ним в Тунис, Магадан, Нидерланды и Тель-Авив, где Пушкин прошелся по улице имени себя и, свернув пару раз, сильно удивился, оказавшись на улице имени Горького. «Как так получилось?» — недоумевал он. Мы прошли по улице Горького и, свернув пару раз, оказались на улице Пушкина. «Какой ужас», — сказал Пушкин. «Преемственность в русской литературе», — сказала я. «С точки зрения евреев», — предположил Пушкин. «Наверное, мы не там сворачиваем», —предположила я. «Наверное, да», — согласился Пушкин.

Оставшись на ночь в Англии, мы планировали смотаться завтра в Страну сайгаков и автора неизвестных стихов «Коян, каскыр кележатыр!» Там мы хотели повидать двоюродного брата Балды Алдара-Косе, а заодно положить букет каких-нибудь растений на могилу Абая Кунанбаева. Но тут у меня впервые за все время, начиная с несъеденной утки по-пекински, зазвонил выданный на работе мобильник.

— Вы должны срочно показать Пушкину памятник Пушкину. Один. Выберете самый лучший, — сказал шеф и отключился.

— Пес звонил? — догадался Пушкин.

— Ага, — кивнула я.

— Метроном ебаный, — сказал Пушкин.

— Кстати, ты не знаешь, кто его сын? — спросила я.

— Какой еще сын? — удивился он.

— Ну, агентство называется «Кербер и сын».

— Так он и есть сын.

— А Кербер, стало быть, его папа?

— Да нет у него никакого дополнительного папы! Он сам себе и сын, и папа, — объяснил Пушкин.

— Блин, вот я дура! Ну точно же, его ведь зовут Эдуард Эдуардович!

— Ты умная, Белкина. Только не всегда и не везде. Слушай меня, я тебе английскую народную песенку спою:

You're the kind that always loses,

Bliss and you are all at odds:

You're too sweet when chance refuses

And too clever when it nods.

Пушкин пел, а я танцевала руками. Мы остановились в отеле без названия.

— Я тебя люблю, Белкин, — сказала я в номере, раздеваясь.

— Я тебя люблю, Белкина, — сказал Белкин и посвятил мне свои повести.

Я уже знала, какой самый лучший памятник покажу ему.

Это был яркий безветренный день. К монументу мы подошли никем не замеченные. «Дубельт», —уважительно постучал Пушкин по памятнику. «Ага». «Почему у меня двенадцать пальцев?» — спросил он. «Для запаса», — пояснила я и отошла в сторонку, чтобы не мешать. Напротив друг друга стояли два Пушкина: мой Белкин и наше все. Болезнь моя сильно прогрессировала: я любила и того, и этого.

Все, что случилось потом, вы знаете и без меня. Я тоже знала все наперед и уже не смотрела, как набежал народ, как моего Белкина то ли специально, то ли нечаянно перепутав с прежним, возвели на пьедестал и натаскали к подножью охапки самой универсальной в мире травы. Я развернулась и пошла прочь. «Белкина! — крикнул он, — не оглядывайся!», и тут же за моей спиной все бзднуло, потому что там была вода, которая горит, а когда такой воды много, то Захарон Андреич явно где-то поблизости. Я и не думала оглядываться: какой смысл глядеть туда, где уже все по-другому. Прямо надо мной, в клубах дыма и карбидной вони, пронесся белый прогулочный катер, на лобовом иллюминаторе которого плясали оранжевые протуберанцы, так что таинственный драйвер, разговаривающий гекзаметром, снова остался незамеченным. Да я бы все равно его не разглядела — у меня контактные линзы, я ничего толком не вижу, когда реву.

Задергался мобильник. «Можно возвращаться», — довольно проурчал г-н Кербер.

Я сидела на скамейке на ж/д станции Океанская. В небе мастурбировала поганка-луна, расплескивая на рельсы какую-то дрянь. Было прохладно и ветрено. «Болдинская осень скоро», — подумала я. В конце платформы показалась темная фигура. Она подошла к скамейке и встала напротив меня, играя хвостом.

— Мне скучно, бес, — сказала я.

— Что делать, Лора, — ответил бес и заржал.

Я бросила в него керберовским мобильником, но промахнулась.

Без пятнадцати четыре к платформе бесшумно подъехал товарняк. Я махнула рукой. «Куда ехать?» — высунулся из окна шофер поезда. «Улица Крыгина, дом 55», —- назвала я свой адрес. «По пути», — кивнул водитель и сбросил на платформу стремянку. Я поднялась по ней в роскошный салон локомотива, утыканный циферблатами. Все часы показывали разное время: от ноля до 923. Я выбрала себе подходящее и устроилась поудобнее.

Послесловие раз

Ну что еще сказать. Я ж почти филолог по образованию, поэтому как-то само собой решилось, что у Кербера буду работать исключительно с писателями. Предыдущая специалистка, на место которой меня и взяли в агентство, считалась неплохой работницей, но после того, как она внезапно эмигрировала на белом катере, образовалась вакансия. Г-н Кербер моей работой с Пушкиным остался доволен. В особый восторг его привел выбор главного монумента. Не знаю, чему уж тут восторгаться: по-моему, выбирать было просто не из чего.

Послесловие два-с

— За сладкий миг свиданья готов я жизнь отдать!!!! Рад ужасно.

Каким коротким у него оказался инкубационный период. Каких-то десять лет.

— Я тебе изменила, — вспомнив, подумала я.

— Не может быть, — подумал он, — с кем?

— С Пушкиным.

— А-а. С Пушкиным не считается. Хочешь, я пожертвую для тебя своей жизнью?

— Только попробуй. Мы будем мучиться долго, скучно и счастливо, и умрем в 923.

— Тогда помоги зашить парус.

— Давай.

— Подожди! У меня для тебя сюрприз.

— Давай!

— Отвернись!

— Ну, давай...

— Только не оглядывайся.

...Да, и вот что интересно: Пушкин что, забыл про Лотову бабу?

ЛОРЕ ОТ ЛЁВЫ Т. (сентиментальный рассказ)

Все счастливые семьи дырдырдыр, а каждая несчастливая семья балабалабалабала.

Мы не просто поссорились.

Мы раздолбали друг друга ниже ватерлинии, как в море корабли.

В моей комнате подсыхает, прислонившись к стене, Анна Каренина. На ней темно-зеленое платье из панбархата. У меня есть такое же. Платье длинное, но все равно видно, что Анна босая. Это мой авторский прикол, но дело не в этом. У Анны мое лицо. Как так получилось, я не понимаю.

Он влетает в комнату и сбивает пустой мольберт. С мольберта падает невымытая кисть и чертит на полу изумрудную запятую. Я молчу.

Он закладывает вираж и ложится на обратный курс, в заключение хлопая дверью. На его плече спортивная сумка, набитая явно шмотьем.

Еще позавчера он сказал, что когда я чеканусь окончательно, он навестит меня на Шепеткова и освежит яблоками.

Я должна срочно выполнить одну левую заказуху, но мне не пишется. Если, честно, то и не живется. В таком состоянии хорошо бы опять нажраться, но кто-то добрый возвращает мне мышечную память о прекрасном, и я достаю мольберт. Почему-то захотелось написать этюд с белухами, и я даже сходила в дельфинарий, заплатив вместо 40 рублей 80. Меня тронуло, что администратор дельфиньей резервации отнесся к моему задрипанному этюднику как к личности, и я не стала спорить. Однако белухи так и замерли в состоянии подмалевка на холсте, не пожелав прописываться. Осталось до черта разведенных красок. Я использовала их на Анну Каренину.

Он, конечно же, поехал к маме. Это так тупо.

Я, наверное, не очень гожусь для семейной жизни. Почти не готовлю и почти не стираю. Правда, я придумываю интерьер и делаю ремонты. Но смена интерьера происходит раз в пять лет, а готовка жрачки требует ежедневного участия. Поэтому считается, что я ни хрена не делаю.

Я — творческая натура.

По мнению свекрови, просто хуевая жена.

В глубине души я с ней согласна.

Но, несмотря ни на что, мы жили хорошо. Расползались на лето по разным комнатам и встречались зимой под одним одеялом.

Десять лет мы жили хорошо, зимуя в общей кровати, и наконец выяснили: мы очень разные люди.

«Нас родили разные матери от очень разных отцов...» Он упертый технарь, а я — свободного полета гуманитарий.

Он не хочет признавать очевидных вещей, а говорит, что у меня едет крыша.

Я отвечаю, что у него-то и ехать-то нечему. В общем, все смешалось в доме Об...

Началось с того, что он сказал: его любимый писатель — Лев Толстой.

Я была бестактной. Покрутила пальцем у виска.

Как, спросила я, это может нравиться?— эта насильно сломанная кобыла, и убийство невзаправдашней Карениной, и тупость Наташки, поменявшей часы на трусы, и занудство, прямо-таки невыносимое занудство, и главное, все это вместе — сплошная дурацкая врака, увенчанная апофеозом дебилизма — ремиксом Евангелия, про который и вспоминать-то противно...

Я сказала, что Толстой — мудак и говно.

Он сказал, что говно — это я.

Я сказала, пошел ты тогда на хер.

Он сказал, пошла ты сама на хер.

Вечером я нажралась с двумя соседками, и ночью он выносил мою блевотину в новом тазике, в котором я собиралась варить варенье из черноплодки, но так и не сварила.

Утром я сказала, фиг с ним, с тазиком. Прости, я нечаянно нажралась.

Я хотела мира.

Он ничего не сказал. Мир подошел близко-близко, но тормознулся в трех шагах, на границе войны и перемирия.

Ну хочешь, я постираю твое что-нибудь там? — сказала я.

Он снова ничего не сказал, но мир тихонько подкрался еще на полшажка и замер, недоверчиво поджав хвост.

Я боялась его спугнуть и поэтому решила больше ничего не говорить.

На ночь мы разбрелись по своим комнатам.

Лето, жарко.

Перед сном я слазила в интернет на какой-то литературный сайт и случайно прочитала чей-то рассказ под названием «Монетка». Героиня рассказа тусовалась в аду вместе с классиками литературы. Довольно мерзопакостный Чехов правил адов бал, вел себя непристойно и вдобавок быстро наклюкался. Рассказ мне понравился. Я выключила комп и легла спать.

Проснулась я от ясного ощущения, что в мою комнату, через окно на пятом этаже, пришел Антон Палыч и сел на стенку. Я включила свет и действительно увидела на стене жирную ночную бабочку, но это был не Чехов, а Лев Толстой, Я узнала его по бороде и насупленным бровям. Пришлось встать, накрыть Льва банкой и выбросить на улицу.

Не успела я свернуться на своей девичьей постельке и погасить свет, как Толстой снова был в комнате. Покружив над лампой, Лев Николаевич увеличился до размеров один к одному и сел на мое царское место, подобрав довольно-таки грязные босые ножищи под кресло. Я смотрела на него с дивана, прикрывшись одеялом, и опасливо ждала, что будет дальше. Он же разглядывал меня оценивающе, как будто собирался писать мой портет и заранее определял границы светотени.

— А ты совсем не похожа на Анну, — произнес наконец классик. Это были его первые слова.

— С чего мне быть на нее похожей? — удивилась я.

— Но ты ведь тоже кончишь под паровозом, — заявил он.

— Какое изысканное извращение, — прогноз мне не понравился.

Толстой задумчиво смотрел мне в лоб. — Я бы на тебе не женился, — сообщил он вдруг, — ни при каких обстоятельствах.

— Да и я бы не согласилась.

— Почему?!

— От вас рождалось слишком много детей, — сказала я осторожно. Мне не хотелось нарываться.

Толстой запустил пальцы в косматую бородень:

— Сонька тоже с гондоном желала, да я не любил, — сказал он.

Я бы с удовольствием сказала «скотина вы, Лев Николаевич, мудак и говно», но опять конформистски промолчала. Однако и Лев сменил тему.

— И что сейчас люди читают? Вот ты, например? — поинтересовался он, — бест, как его, селлер какой-нибудь?

Я вспомнила, что от частого употребления на моей клавиатуре начали западать кнопки «х» и «г», и сказала:

— Фуфла не держим. А вы?

— Толстого перечитываю, — сказал Толстой.

— Стремно? — посочувствовала я.

— Да так, — признался он.

— И много еще осталось?

— До хуища, — вздохнул граф.

Я впервые в жизни почувствовала к нему что-то вроде симпатии.

— А вы Библию читайте, — посоветовала я.

Но Толстой, кажется, не расслышал, потому что как раз в тот момент ковырялся в ухе взятой со стола зубочисткой и рассматривал мои книжные полки. Наковырявшись, Лев Николаевич вытер серу о штаны, задумчиво разломил зубочистку надвое и бросил обломки в пепельницу.

— Я смотрю, я у тебя тоже есть, — заметил он.

— Это муж на ДК железнодорожников недавно купил. За 200 рублей, — сказала я и засомневалась: — или за 250?

— Понаставила одних эмигрантов зачем-то... Не нравлюсь я тебе?

— Да... — начала было я, но Лев неожиданно спросил:

— А где твой муж?

— В другой комнате спит.

— Интеллигентно, — одобрил он.

— Жарко просто, — сказала я.

— Так за что ты меня не любишь? — спросил опять Толстой. Он подошел к стеллажу: — Вот, на самый верх задвинула.

— А почему вы Аньку под поезд кинули, — сказала я.

— Аньку, говоришь, под поезд почему, — пробормотал Толстой в бороду, — да потому, что ненавижу ее, блядищу истеричную. Вот почему. Таким, как вы с ней, на рельсах самое место. Самое место.

— Зачем ты пришел, Лев? — спросила я. В моем голосе — и это было удивительно — совершенно не слышалось злости.

Толстой молча дотянулся до книжки в сереньком переплете, раскрыл на титуле и накалякал чего-то там маркером. Маркер он тоже взял со стола.

— А кто тебе больше всех из русских писателей нравится? — спросил вдруг он.

— Горин, — сказала я отстраненно.

— М-да, — пожевал в бороде граф. Он захлопнул книжку и положил ее на край стола. «Анна Каренина, том 1», — прочитала я на форзаце.

— Ну, а из классиков-то наших? — настаивал он.

— Шолом Алейхем.

Шагов я не слышала, поэтому дверь в комнату открылась неожиданно. На пороге стоял Яхтсмен. Он диким взглядом смотрел то на меня, то на Толстого.

— Лорик, ты чего?! — потрясенно спросил он.

— Заходи, твой кумир явился, — сказала я. Поколебавшись, Яхтсмен прикрыл дверь с той стороны и остался в коридоре, чтоб подслушивать. Но Толстой вдруг засуетился, засобирался. Не успела я ничего уточнить, как он здорово уменьшился, расправил крылья и, ни слова не говоря, был таков. «Полетел себя дочитывать», — подумалось мне.

Я цапнула со стола книгу и заглянула вовнутрь. «Лоре от Левы Т., без надежды, с печалью невыразимой», — было написано там. Я плюнула три раза, перекрестилась на «Утоли моя печали», залезла в постель, выключила свет и неожиданно быстро уснула.

Утром муж смотрел на меня с непривычным выражением лица. Я бы назвала это крайней степенью уважения. Я бы даже сказала, что это был пиетет.

— Тебе, Лорик, к врачу бы сходить, — сказал он, и пугливый мир отпрыгнул на десять шагов в сторону, — уж не знаю, к наркологу там или психиатру.

— За каким хреном? — удивилась я. Он выкурил целую парламентскую «сотку», прежде чем я дождалась от него развития сюжета.

— Нормальные люди с бабочками о литературе не разговаривают.

— Иди на хер, — сказала я.

— Сама иди на хер, — сказал он. Знаем мы таких бабочек.

Он, кстати, и про радугу на воде говорит, что это солярка.

Но я все же вернулась в свою комнату, взяла со стола первый том «Анны Карениной» и раскрыла на титуле. Никакого автографа там не оказалось. Но обломки зубочистки в пепельнице, но длинная седая волосина, выпавшая из книги прямо мне на ладонь... ни у меня, ни у него таких нигде не растет. Я, конечно, принесла ему зубочистку и волосину, но он сделал брезгливую морду и сказал, чтобы я выкинула «эту парашу» в унитаз.

— Пошел тогда опять на хер. — сказала я.

— Сама пошла на хер, — сказал он. И добавил еще кое-что.

И я добавила кое-что от себя.

Тут он добавил нового, но я отбилась и сделала очень классную подачу. Такие мячи не берутся. 1:0 в мою пользу.

Но, несмотря на победу, мне было противно. И как-то неспокойно. Вот тогда я и отправилась к дельфинам, а вернувшись, стала писать Анну Каренину. Она получилась с моим лицом.

Но он даже не заметил, что она так похожа на меня.

Он зашел и сказал, что я достала его своими закидонами прямо-таки насмерть, и что я давным-давно уже спятила, и он, чтобы не спятить тоже, идет туда, куда я его отправила.

Но это, конечно, вранье; ведь его мама живет не на херу. Она обитает совершенно в другом месте, в городишке за 200 км, электричка — два раза в день.

Он приедет к маме, она возьмет его на ручки и в сотый раз скажет, что я — бяка и блядь, которая не годится ему и в подметки, а не то что в жены, и он, убаюканный, распустит сопли и окончательно ей поверит. И в итоге на хер отправлюсь я.

Конечно, мы с ним абсолютно разные люди.

Он — мужчина, а я — женщина.

До мамочкиной электрички двадцать минут.

Двадцать минут, а я в одних трусах.

Жарко.

Я срываюсь с места и сбиваю непросохшую Анну. Она скользит по полу и падает, слава Богу, навзничь, и смотрит на меня мокрыми глазами снизу вверх.

— Уй, сорри, — бормочу я и перепрыгиваю через нее на подлете к шкафу.

Некогда мне. Мне сильно некогда.

Я хватаю первое попавшееся и напяливаю, кажется, задом наперед. Точно, задом наперед. Переодеваться нет времени. Мое единственное вечернее платье из зеленого панбархата оказывается с декольтированной спиной. Замечаю, что так даже интереснее.

Я бегу вниз по лестнице, теряя тапочки: один остается на четвертом этаже, другой падает в пролет где-то между третьим и вторым.

Мне некогда.

Дырдырдыр лучше, чем балабалабалабала.

Я скажу ему, что перечитала Толстого и он мне страшно понравился.

Я бегу всю дорогу, и платье изумрудного панбархата трагично сбивается с левого плеча. На меня оглядываются.

С высоты виадука я вижу, что на перроне уже почти совсем пусто. Электричка — та, что к маме — шипит, набирая полную грудь воздуха.

Я не успеваю. Я бегу по краю перрона и теперь уже явно не успеваю, но по инерции все еще продолжаю бежать. Если я остановлюсь, то упаду.

Электричка трогается и ползет прямо на меня. Я не понимаю, что мне надо сделать шаг назад и влево, чтобы не попасть под ее зеленую скулу.

Я вижу растерянное лицо машиниста. Он машет мне руками.

Меня тянет вперед и вправо.

Кто-то хватает меня за платье в районе поясницы и я слышу, как трещит мой панбархат.

Но я больше не падаю на электричку. Я падаю навзничь.

— Ты чего босиком?! — говорит он, поднимая меня с захарканной платформы. Я вижу его испуганные глаза совсем близко, — тоже мне, Анна Каренина.

Он держит меня обеими руками.

Мне нечем дышать.

— Пойдем домой, — говорит он.

— Лев Толстой — мудак, — говорю я шепотом. У меня нет голоса.

— Мудак, мудак. На вот, куртку накинь, у тебя платье сзади до самой жопы разодралось.

— Мудак и говно,

— Говно, говно. Пошли скорей, тачку поймаем, что ли.

РАДИО FINE

Radio gu-gu

Radio ga-ga

The Queen, «Radio Ga Ga»

— Немирович!

— Чего тебе, Данченко?

— Нам с тобой опять пиэсу под дверь подложили. — Да? Ну и как?

— Да вот думаю, имеет смысл поставить.

— А хорошая пиэса-то?

-— Трудно сказать. Уж очень много массовки.

— А ну-ка, ну-ка...

* * *

Тело Ленина не знало, что и думать: вот уже часов шесть, как ему не являлось никаких соприкосновений с действительностью. Пересиливая и томя себя, прислушиваясь к отсутствию внешних звуков, оно выжидало. Наконец откинуло пластмассовой рукою крышку гроба, привычно разъединило проводочки сигнализации и, озираясь, вылезло вон.

Телохранителей не было. Ни внутри Маузоллия, ни снаружи. Таким образом, Ленин покинул свое убежище никем не замеченным. Это была хорошая примета, и Ленин се оценил: обычно, когда он шел на зов, розовощекие нубийцы-охранники вмешивались и каркали под руку — хоть и невнятно, но тревожно. Ленину приходилось всякий раз исхитряться, чтобы перейти на второй уровень, откуда его почти всегда возвращали назад. Но теперь переход был легок и светел — совсем как то пророческое стихотворение, написанное в день, когда была разбита ГОЛУБАЯ ЧАШКА.

Голубая чашка

Покатилась на пол

Голубая чашка

Отломила лапу.

Голубое небо

Свалится на запад.

Где я только ни был,

We shell over come some day.

Мама и старший брат Алек Зандер набили Вована за посуду, но похвалили за стихи. В тот день, собственно, и родился великий русский писатель-драматург Владимир Ульянов, известный советским и зарубежным читателям под псевдонимом Ленин. И если бы не Фанька, это сумасбродная австровенгерка, косящая под Лилю Брик в своей невыносимой любви ко всему непонятному, не перепутала в антракте последовательность дальнейших действий и настояла на своем, все сложилось бы совсем иначе.

С Фанькой тогда вышло гаже некуда. Об этой конченной романтической дуре хочется слагать блюзы, но выходит лишь рэп, причем рэп разнузданно-аритмичный, бессовестный в своей замысловатости, рэп, лишенный простых предложений без однородных членов, рэп, жаждущий деепричастных оборотов и обильных выделений в статусе прилагательных. В общем, ужас один, а не баба была эта Фанька.

Ленин ее не любил, как бы ни врал Э. Э. Радзиньски — у Ленина была тяга к другой женщине, но не было выхода. Бросить Фаньку он не мог по банальному, обыденному до неприличия резону: те самые оракулы, что предсказали когда-то появление в небе нужной звезды, напророчили Вольдемару кончину от Фанькиной руки, а роковые женщины возбуждают писателей-драматургов невероятно. Как бы пошло это ни звучало, но факт есть факт: Фанька была музой Ленина…

А музу как прогонишь?

Чувствуя, как непоправимо смешались в его голове сведения о мироздании, кутаясь в парадный саван с магическим символом на груди, Ленин пересек Красную Площадку и поравнялся с киппадокийским блаженцем Василием, лубочные купола которого поддерживали спешно светлеющее небо. Народу на Площадке почти не было. «Уезжать надо отсюда», — в который раз подумал Ленин и машинально сотворил намаз на контрфорс православной кирхи. Над безлюдным городом поднималась одинокая, невероятно крупная звезда. «Как ей имя?» — затосковал Ленин, но вспомнить так и не смог. «Назову тебя Маузоллий», — решил он.

В тот же момент центральная городская площадь заполнилась людьми, а на противоположной оконечности страны, в ее правом нижнем углу, в небольшом губернском городишке Владивостоке произошла пересменка ди-джеев радио Fine,

Москва, большая, шумная и до невозможности родная, дразнила новыми мостами, вечерними подсветками и дорогими людьми. Но человеку с температурой не хочется мостов и иллюминации. Все воспринимается им как скрин-cэйвер с аквариумом — человек хочет стать гурами и уплыть к чертовой матери в правый нижний угол. Потом все прошло, но главное, из-за чего я прилетела в Москву, так и не было мной выполнено. Правда, не по моей вине. Откуда я могла тогда знать, что Ленин, не дождавшись меня — я все время откладывала дату приезда — снимет все свои накопления со спецсчета и сам приедет к нам с Кербером во Владик? Разумеется, ему помогли: табличку со стебным текстом «Доступ к телу Ленина временно прекращен» сам он сочинить не мог. Не того сорта драматург, хотя и великий.

В общем, мы разминулись, и этот персонаж, о котором история литературы и кинематографии сохранила так много псевдовоспоминаний псевдосовременников, что он едва не превратился в легенду, чуть было реально не подставил меня перед Кербером. Но я этого еще не знала. Я просто — по какому-то наитию — купила билет до Владивостока и плейер, чтобы пережить взлет: все нормальные люди боятся лобовых столкновений с транспортным средством Захарова Андреича.

Я купила авиабилет, и у меня получилось вернуться.

Вообще-то, если вы решитесь приехать во Владивосток, у вас тоже должно получиться. Например, из Москвы до Владивостока ходит фирменный поезд «Россия», за семь суток наматывающий на колеса девять тысяч километров Транссибирской магистрали. Каждый иностранный турист почитает за большую удачу приобщиться к длине Транссиба именно в купе «России», поглядывая на одноименную страну глазом, сомлевшим от дорожного однообразия напитков.

Но мало кто из иностранцев знает о еще более экстремальном варианте преодоления больших расстояний — поезде «Харьков — Владивосток», пахнущем на пути туда подсолнечным маслом, а на пути обратно — копченой горбушей; поезде, ушлые проводники которого спекулируют прокатом постельного белья и не позволяют брать кипяток для заваривания лапши, утверждая, что титан в вагоне предусмотрен исключительно для чая. Чая они, впрочем, тоже не подают.

И совсем уж немногие ротозеи пользуются для туристической поездки во Владивосток самолетами. Оно и понятно: самолет — штука для ротозейства неподходящая. Во-первых, из нее редко что бывает видно, а во-вторых, большую часть пути между Москвой и Владивостоком самолет летит над сушей, а в этих обстоятельствах роль закрепленных за пассажирскими местами спасательных жилетов становится такой же загадочной, как и законы аэродинамики.

М все-таки самолеты во Владивосток летают. Если хотите, можете купить билет компании «Домодедовские авиалинии» — получите совершеннейший отстой с традиционной для Совдепа жесткой курицей, просроченной горчицей и стюардессами-мизантропками; зато у них Илы, а они летают без промежуточной посадки в Новосибирске или Абакане. А можете долететь и на Ту-154 компании «Владавиа», У этих нормальный сервис, но почему-то не носят бесплатных водок и коньяков, к тому же один самолет однажды упал и сто с чем-то человек погибли, что, конечно, на фоне благополучной полетной статистики — чистой воды хрень, мелочь и вообще просто несчастный случай. Но при любом раскладе, какую бы авиакомпанию вы ни выбрали на пути во Владивосток, ваш самолет приземлится совершенно в другом городе.

Действительно, владивостокский аэропорт расположен в Артеме, и этот наивный обман — на самом деле маленькая контршпионская хитрость, точь-в-точь такая же, как и та легенда, по которой Артем считается шахтерским городом, хотя там нет ни одной шахты, а имеется всего-навсего дом культуры ОАО «Приморскуголь», да и он для отвода глаз, потому что единственным признаком культуры в ежегодных собраниях акционеров ОАО «Приморскуголь» служит галстук генерального директора. В общем, к этим многочисленным вракам все местные давно привыкли и никто уже даже не смеется,

И хотя добраться до Владивостока можно разными способами, выбраться из него — практически только двумя: либо умереть, либо уехать отсюда навсегда, что, в сущности, одно и то же.

А внутри города ходят автобусы и работает радиостанция Fine.

*  *  *

Ленин, хоть и успокоился, увидав под лучами Маузоллия толпы трудового и прочего люда, решения своего об отъезде не отменил. «Извозчик! Эй, извозчик!» — крикнул он, прыгнув наперерез кавалькаде квадрациклов.

Президентский кортеж, отбросив тело какого-то придурка бампером головной машины, проследовал в Боровицкие ворота, даже не сбавив скорости. Мало кто видел это случайное ДТП, а те, кто видел, тут же отвлеклись на другие картинки. Полежав секунды четыре под Великой Кремлевской Стеной, Ленин встал сначала на четвереньки, затем — по стеночке — вертикально на ноги и довольно резво засеменил прочь от опасного места, постепенно распрямляя свое не знающее боли и смерти тулово. Исчезновение потерпевшего произошло столь стремительно, что журналистам иностранных информагентств не досталось ни крошки от сенсации, которая то ли была, то ли просто ее очень сильно хотелось.

«— Господин президент, вам срочная депеша, — сказал видный клерк из администрации главы государства, высматривая в ковровом покрытии Кабинета несуществующие соринки.

— Йобаныврот, — не вслух сказал президент, ознакомившись с текстом, после чего добавил голос: — кто еще об этом знает?

— Только дежурные таксидермисты.

— Вы меня поняли, да? — президент поднял на клерка ясный, почти бессмысленный взгляд. Клерк ударил себя в грудь подбородком и прошептал утонувшими в ковровом покрытии каблуками: «служу Отечеству».

Здесь автор обещает, что впредь не вернется к Большой Политике ни единой буквой, принеся в жертву своему хорошему вкусу сведения о судьбе вахтенных чучельников. Тем более, что ничего плохого с ними не случилось. Хорошего, правда, тоже».

Это из другого тома, но какая разница, если во всех томах — правда. Тем более, что Э. Э. Радзиньски — мое персональное изобретение («креатиффчик», как любят выражаться продвинутые автобусные водители), я его породила от транспортной тоски, но я его не убью, ведь я не революция, чтоб поедать своих детей, как ни отравляли они мое бытие. А некоторые пытались обвинить меня в расизме. Но мне наплевать, потому что как раз в расизме меня обвинять очень глупо. Достаточно сказать, что один из водителей, работавший на 60-м маршруте, являлся по совместительству азербайджанцем. Именно эта гнида, получив с меня пятерку мелочью, никогда не ждала, когда обе мои ноги стряхнут прах его автобуса. Он запомнил меня в лицо и каждый раз трогался с места, едва одна моя нога касалась асфальта. Я имела тысячу возможностей довести до абсурда замысел природы, разодравшись по намеченной ею продольной линии. Только профессиональная ловкость и изворотливость спасали меня от раздвоения личности, так что азер каждый раз уезжал расстроенный.

«Нас не догоняаааат,

нас не догоняаааааааааааат...»

Чуть не забыла: как-то у этой падлы поломалось радио, зато появилась кассета с Асмоловым, а потом он купил «Гостью из будущего». Кажется, о нем уже кто-то написал рассказ, который кончился абсолютно ничем. На самом деле, спустя положенный срок, эта скотина утонула в говне.

«Радио Fine принимает музыкальные заявки от своих слушателей».

Владивосток — по-своему прекрасный и по-своему же ужасный город. Самое прекрасное здесь — это восходы над морем, а самое мерзкое — водители маршрутных автобусов. Если вы приедете во Владивосток, вы обязательно с ними встретитесь, потому что они буквально повсюду.

Раньше я, как и вы, заблуждалась, полагая, что водителями автобусов становятся от безысходности. Это не так. Ими рождаются. Я видела новорожденных автобусных водителей — мерзкое зрелище. Взрослых особей тоже легко узнать; как правило, матерые водители одеты в китайские треники из мягкого стеклопластика (обычно синего цвета, но бывают и черные, и серые) и вязанные из анаши кофты. В сезон холодов позади водителей, на спинке сиденья, висит китайская же куртка под дерматин.

Вообще о них уже так много сказано, что мне кажется, это описание я где-то свистнула. И я остановилась бы на сугубо личных впечатлениях, но скажите, как можно не упомянуть обязательную атрибутику автобусного водителя — сигареты «Петр I» (крепкие) и любовь к радио? Как утверждают зоологи, радио призвано заменить водителям эстетические потребности организма. А вы заплатили свои деньги за проезд, стало быть, заткнитесь и слушайте водительские песни.

Во Владивостоке их крутит радио Fine.

«Привет всем, кто настроился на волну радио Fine!»

Не знаю, как поступаете в подобных невыносимых ситуациях вы, а я вспоминаю тезку Кербера, Эдуарда Радзиньски — отвлекает. Особенно, когда в женской прогимназии имени цесаревишны Татианы второй день стоит настоящий тарарам, потому что там готовятся к Рождеству, и обязанности распределили хоть и поровну, но несправедливо. Например, Фанни досталось печь пирожные к чаю, а она не умела.

Девочка совсем было хотела не пойти на праздник и непременно бы осталась дома, кабы не одно «но»: не встретиться с Володей Ульяновым, учеником соседней мужской гимназии, было ей совершенно не под силу. А бал планировался совместным, мальчики и девочки двух учебных заведений будут танцевать весь вечер и целоваться за тяжелыми гобеленовыми портьерами, за которыми обычно так трудно отыскать вакантное место, но трудно — не значит невозможно. Фанни любила целоваться.

История, как всегда, закрывает рот на самом интересном. Например, мы так и не узнаем, любил ли целоваться Ульянов, а если любил, то умел ли это делать, не напускивая слюнявых ручейков в рот влюбленной в него гимназистки. Поскольку нам не известна данная тонкость, оставим ее в покое и пойдем дальше, согласившись с тем обстоятельством, что, каr бы дурно ни целовался будущий Ленин, Фанни это нравилось. Настолько, что она выкупила у старшей сестрицы-рукодельницы обещание испечь четыре дюжины эклеров, добровольно расставшись в обмен на это с великолепным, совершенно новым альбомом... роскошным альбомом с золотым обрезом и такими соблазнительными розовыми страничками, что сравниться они могли в своей притягательности лишь со знакомыми нам гобеленовыми портьерами.

Володя же Ульянов не терял ничего. А, ничем не жертвуя, мужчина не способен оценить презента фортуны в виде женщины, потенциально готовой на гобелен. Аксиома! Фаньке предстояло проверить ее на своем опыте и с печалью убедиться в том, что аксиомы не требуют доказательств. Впрочем, Ульянов впоследствии наломает так много дров, что одно-единственное полено в образе Фаньки можно легко исключить из прейскуранта недобрых поступков драматурга. Однако злопамятный автор этой повести не забудет ничего. Главным образом потому, что глупая очкастая австровенгерка чем-то — не ищите и не высматривайте, чем — близка его сердцу».

Как ни просила я Ленина вспомнить момент, в который он выбрал направление отъезда из Москвы, все было бесполезно: старая мумия твердила что-то невнятное. Из тех писателей, с кем мне пришлось столкнуться за время работы у Кербера, этот был самым трудным. Даже Лев Николаевич Т., вторая и отнюдь не последняя встреча с которым произошла у меня несколько позже, не произвел на меня столь удручающего впечатления, как это чeчело, вместившее в себя такие обрывочные воспоминания, что соединить их в общую композицию почти не представлялось возможным. Впрочем, у меня была совсем другая задача, совсем другая. Если хотите, мы съездим с вами на могилу, что на Лесном кладбище 14-го километра. Я вас сама и отвезу.

Ужасно долго ремонтировали мою «Камину», ужасно долго! Глядя на влажный, по обыкновению, город из окна автобуса и не умея сосредоточиться ни на чем другом, кроме радио Fine и Э.Э. Радзиньски, я часто грезила, как говорю водителю, что ничего ему не должна, потому что он всю дорогу сношал меня своим радио. Но потом до меня дошло, что акцией неплатежа я как бы признаю легитимность насилия. Так что я всегда расплачивалась.

А думать в автобусах невозможно, однако запретить мозгам жить своей жизнью еще труднее. Поэтому я заключила с ними некое конформистское соглашение: в автобусе я им прощаю все — при условии, что они ко мне не лезут и, конечно, лучше бы это был какой-нибудь другой праздник, а не Рождество с его звездой, перекочевавшей из над-Вифлеемских небес в женскую прогимназию имени цесаревишны Татианы. Лучше, потому что на следующий день, а точнее, вечер, Фанькин духовник только руками развел, выслушав от угреватой прихожанки рассказ про то, в каких обстоятельствах та утратила девичество. Выслушал и — не допустил к причастию. «Плевать я хотела», — сказала Фанька и с тех пор ни ногой не ступила в церковь. «Фанинька, — сказал чуть позже Володя, — единственное, что я смогу для тебя сделать, это застрелиться. А жениться, извини, не буду». На том и порешили: Фанька — со слезами, Ульянов — с великим облегчением за столь дешево доставшееся фанькино согласие на безбрачную дружбу».

«Хозяин банковал...»

Это я убила Майкла Раунда. Я. Я. Я.

Мозги дурили меня как хотели. Самым низким предательством мозгов по отношению ко мне я считаю удивительное их свойство запоминать песни, услышанные в автобусах, а затем подстерегать меня врасплох и воспроизводить музыкальные композиции моими губами и моим же голосом. «Поцелуй меня везде, восемнадцать мне уже», — негромко, но отчетливо спела я однажды в кабинете директора Института биологии моря Дальневосточного отделения Российской Академии наук, выложив из рюкзака фотокамеру и поставив диктофон на «record. Нестарый отнюдь профессор посмотрел на меня с великим недоумением. Под взглядом потомственного океанолога, к которому я пришла за интервью, я безумно покраснела и молвила: «ой, блядь...» Уже дома выяснилось, что диктофон записал только мою арию и слово «блядь», после чего я, видимо, машинально вдавила кнопку «stop».

А однажды, уже работая в туристическом агентстве Кербера, я проезжала мимо поломанного автобуса, у которого, кажется, оторвалось колесо. Во всяком случае, под автобусное брюхо был втиснут домкрат, вместо четырех колес визуализировались лишь три, а рядом с пустой осью, на корточках, сидел водитель. Я увидела их еще издали, водителя и его автобус. Водитель оперся подбородком на кулаки, глядя на место для колеса. Казалось, он о чем-то думает. От удивления я врезала по тормозу так, что чуть не пробила башкой триплекс.

Оказалось, падла слушала радиостанцию Висиби: ее DJ как раз принимал очередной звонок от аудитории. «Сергей, а кем вы работаете?» — услышала я голос ведущего. «Водителем автобуса», — ответили на том конце. «О, как это замечательно!», — искренним голосом обрадовался висибишник.

И тогда я наконец поняла, что в городе давным-давно произошла масштабная диверсия. Незаметно для остальных граждан водители автобусов захватили все местное эф-эм радио и устроились там ди-джеями. Мне стало все ясно.

Владивосток — город восходов и радиокорпорации FINE.

В тот раз я включила аварийку, парканулась-таки впереди автобуса и вышла наружу — зачем-то смотреть на водителя, все еще наслаждавшегося звуками радио. «За решеткой централа небо кажется низким, вот бы руку навстречу ему протянуть, чтобы облако белое, такое беспечное, взять тихонько в ладошку и щекою прильнуть», — пело из автобуса.

И тут я увидела.

Честное слово, это зрелище было похлеще, чем признание ди-джея в том, что он тоже водитель. Вы даже не представляете, но этот, слушавший на корточках... танцевал.

Плясала его расплющенная задница, в такт мелодии слегка поигрывали плечи, ритмично колебался затылок. Невыразимое, почти сексуальное желание раздавить гадину испугало меня обещанием запредельного восторга, и мне просто чудом удалось убраться с того места прежде, чем моя нога, обутая во флотский ботинок с очень качественной подошвой, почувствовала бы сладость удара в сердцевину водительской жопы.

Да, не очко обычно губит, а к одиннадцати — туз.

«Ииии вооот шальная имератрицаа...». Я не обратила внимания на вывеску, а за время моего недолгого в общем-то отсутствия, суть магазина изменилась прямо-таки кардинально. Вместо книжных полок в нем высились стеллажи с пластиковыми и даже хлопковыми штанами. Их придирчиво листали самки автобусных водителей.

« — Фанинька, сними трусики, — канючил Ульянов, подрагивая серебряным ножичком.

— Пшол в жопу, — ответила mademoiselle Kaplan и тут же — дыщщь! — получила от возлюбленного по морде.

— Фанинька, сними трусики, — продолжал канючить Вольдемар, как будто ничего не случилось.

— Пшол в жопу...

Дыщщь!!!

— Фанинька, сними трусики...

Дыщщь!

Дыщщь!!

Дыщщь!!!

— Фанинька...

— Вольдемар, приглашай барышню к столу, чай пить будем!

— Сейчас, мамочка, сейчас идем! Фанинька...»

Этого, конечно, не было. Это Радзиньски наверняка уже приврал. Ленин бы сразу пошел пить чай.

Он приехал спустя всего 3 дня после моего возвращения во Владивосток. Когда Эдуард Эдуардович Кербер отправил меня на вокзал встречать клиента, прибывающего к нам нетрадиционным способом из города, где я только что была, я не очень-то и удивилась. Но именно в этот раз шеф Ударился в подробные объяснения:

— Вы помните сказку о царевне-лягушке? — спросил он.

— Да.

— Это очень хорошо, — Кербер помолчал и добавил, — от вас зависит, продлят нашему агентству лицензию или аннулируют к чертям собачьим.

Я бросила на заднее сиденье «Камины» очередной двухтомник Радзиньски и поехала за гостем, узнать которого должна была по воспоминаниям современников и совокупности простых признаков: он ожидался без багажа и вне расписания пассажирских поездов. Ехать было недолго — от агентства до вокзала рукой подать, просто я перестраховалась, не предполагая топать с вновь прибывшим клиентом пешком.

Машину поставила напротив одноименного памятника. Монумент, простирая руку в сторону вокзала, словно намекал мне на рандеву со своим прототипом. Раньше я думала, что памятник Ленина приказывает всем выметаться вон из города. Кстати, каким образом он сел в поезд, Ленин действительно не помнил: сбылось пророчество детского стишка о преодолении, ведь в нем ничего не говорилось ни о способе, ни о дате. А что касается способа и времени, то транспорт, как и даты — прерогатива Захарова Андреича, эксклюзивного дистрибьютора календарей и проездных билетов.

Ехал Ленин, однако, с комфортом, в пустом рефрижераторном вагоне. А монумент хотел меня запутать вконец — не знаю, что именно толкнуло меня под руку, но в последний момент я забрала машину с несанкционированной стоянки и рванула на товарную станцию Первая Речка. Успела только-только. Когда я подъехала. Ленин, один-одинешенек, уже стоял на виадуке и всматривался в вывеску станционного здания. Над местностью и Лениным кружили чайки, не вписавшиеся в разворот над морем.

«Эй», — сказала я, оставив между собой и клиентом четыре ступеньки.

«Фанинька?!» — обернулся он ко мне без всякого выражения на лице.

«Щаз, ага, — ответила я. — Вон внизу машина стоит, поехали».

Пахло от него зоологическим музеем. А совсем не тем, чего я так боялась.

* * *

Владивосток еще можно назвать Городом Пронумерованных Речек. В районе Речки № 2 когда-то размещалась пересыльная тюрьма, из которой ловко слинял на небо поэт Мандельштам. Жители Владивостока ужасно гордятся, что Осип доедал виноградное мясо стихов именно на их территории, и практически каждый сможет показать вам, где находились бараки пересылки. Теперь здесь супермаркет и большой рынок. Водители автобусов покупают тут себе корм и разбрасывают окурки.

«— Фанинька, а какое у тебя было самое большое разочарование в жизни?

— Да не было, Володенька, не было у меня разочарований.

— А у меня было.

— Расскажи, пожалуйста.

— Мне один раз приснилось, что я — это ты. И вот я, Фанинька, уже не я, а ты, и сплю я, и во сне держу в руке мой, Володенькин, член. И такое у меня счастье во сне, такое счастье, ты и представить себе не можешь! И вот просыпаюсь я — не поверишь, Фанинька — от счастья, и еще счастливее мне делается, потому что понимаю, что я проснулся, проснулась то есть, а член-то все еще в руке...

— Ну, а разочарование-то где, Володенька?

— Дура! Ну член-то — мой! Но я же — не ты!!!

— Тьфу ты, Вольдемар, ну ты идиот, прости меня, ну честное слово».

...А вот все-таки несравнимая ни с чем радость ехать в своей машине и слушать, к примеру, «Апокалиптику», и обгонять автобусы, подрезая их или специально притормаживая на остановках, не давая им прижиматься к обочине или выталкивая их на встречную полосу, и видеть мат их водителей, высовывающихся из окон; мат разъяренных водителей, уносимый ветром в сторону Амурского залива — в данной ситуации лучшая, хоть и совершенно беззвучная, музыка. Лучшая — если не считать, конечно, этих четверых лапландских ребят, вступивших в такой порочный альянс с виолончелями, что даже чучело, сидевшее на заднем сиденье моей машины, как-то еще больше скукожилось, а в стекловидных его глазах появилось совершенно новое выражение; впрочем, я его еще слишком мало знала, чтобы судить о выражениях его глаз. Я просто добавила громкости, а когда через минуту глянула в зеркало заднего вида, то едва сумела увильнуть от гигантского, гофрированного посредине Икаруса — откуда он только взялся, совершенно непонятно.

Сидящий в моей машине Ленин плакал.

— Я хочу домой, — сказал он, — Фанинька, отвези меня к моей маме.

— Подождешь, — сказала я, — скоро приедем.

Почему они все стремятся умереть именно во Владивостоке? Я не знаю. Лично я бы меньше всего на свете хотела лежать в этой глинистой почве, постепенно замыливаясь и превращаясь в ту же самую глинистую почву. Я бы хотела превратиться в песок, если уж совсем нельзя на небо.

Задергался мобильник.

— Вы встретили Ленина? — спросил Кербер.

— Да. Город ему показываю, — ответила я.

— Весь не надо. Весь не имеет смысла, — сказал он и отключился.

«Интересно, чем оно питается?» — клянусь, я не произнесла этого вслух, я только подумала.

— Детьми революции, — ответил вдруг Ленин и открыв пасть, загоготал. Не просохшие еще слезки, навеянные то ли смычковыми, то ли ветром в открытое окно, вдруг увеличились в размере и скатились по монгольской его физиономии. «Чучела разве плачут», — удивилась я, поглядывая в зеркало.

— Фанька, сука, не смей называть меня чучелом, — визгливо крикнул Ленин, и мы приехали.

Говорят, когда я зашла в офис, то была не похожа сама на себя.

— Госпожа Фанни, проводите гостя в мой кабинет, — сказал Кербер, пристально глядя на меня. Я взялась за стену и увидела на ней новый багет: это была выполненная на бересте картина «Ленин в октябре» — известный сюжет, где наш клиент, залезши на броневик, играет главную роль в собственной пьесе с большим количеством массовых сцен.

— А сейчас разве октябрь? — зачем-то спросила я, глядя через окно на зеленые листья цветущих акаций.

— Январь, — ответил Кербер, — Двадцать первое.

* * *

— Фанька, ты конченная дура и блядь к тому же, — сказал мне Вольдемар, и я, как обычно, не обиделась. Когда столько лет прожито вместе, глупо обижаться на человека, который уже и есть часть твоей жизни. На жизнь ведь не обижаются.

— Голуба моя, Володенька, что я опять сделала не так? — миролюбиво спросила я. Честно говоря, ответ мне не был интересен, я спросила просто так.

— Ты не понимаешь, с какой величины личностью тебя судьба свела, — ответил Ульянов, — не ценишь.

— Величина как величина, между нами говоря, Володенька. Я-то, пожалуй, еще и покрупнее буду.

— Дура!!! — прошипел он и ущипнул меня за руку.

Если бы не эта его мерзкая привычка щипаться, я бы, может быть, смогла бы его любить хотя бы изредка. Хотя, наверное, все-таки не смогла бы: не знаю, куда мои глаза смотрели в 17 лет, просто ума не приложу. Он и тогда уже был похож на того, кем стал теперь: заносчивый неудачник, бездарность со слезящимися глазками, импотент с садистскими наклонностями, несчастный графоман с манией величия, параноик с невероятной внушаемостью и верой в гадалок и оракулов, мелкая вонючка с прыщами на спине, плодовитое уебище с больной фантазией, мстительный гаденыш с кривыми жесткими пальцами, бешеная собака, кусающая руку, которая его гладит, свинья, чавкающая и пердящая за столом, клептоман, крадущий у коллег паркеры и хлебные чернильницы, похабная скотина, рисующая на стенах материнской спальни огромные хуи о трех яйцах, лицемерная тварь, проигравшая в карты жандармам собственного брата и рыдавшая затем на его поминках, наркоман, вынюхавший за две недели годовой запас кокаина из сейфа писательской организации, дегенерат, вечно забывающий застегивать штаны, что бы он делал, если бы не я, его вечная фея, муза, подруга и наипервейшая читательница его идиотских рукописей? Право слово, идеальных пар не существует.

Единственное, что обидно — это то, что историки и писатели, конечно, все потом переврут и сместят акценты.

Чаше всего встречи с выдуманными персонажами бывают совершенно лишними. А иногда — абсолютно наоборот. Но очень и очень редко.

Так и моя встреча с Радзиньски, казалось, не приведет ни к чему хорошему. Не считать же удачей то, что он насочинял! И, что самое забавное, к тому времени моя машина была уже на ходу; более того — мне навели неплохого качества тонировку на боковые и заднее стекла. Но вот поди ж ты: стоило мне замешкаться на светофоре, как тезка Кербера открыл переднюю дверцу и плюхнулся на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Чаще всего встречи с выдуманными персонажами бывают совершенно лишними, — сообщил он мне вместо «здрасьте». — А иногда — абсолютно наоборот. Но очень и очень редко.

Говоря по правде, я и без него знала, что фабула последней пьесы Ленина принадлежит на самом деле Фаньке. Потому что невозможно представить человека, написавшего несколько десятков томов ерунды и перевернувшего ход событий единственным, не очень крупным произведением.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Фанька подкинула Ленину гениальную, но, увы, деструктивную идею.

— Ленин не драматург, — сказал Радзиньски, — Ленин — искусствовед.

— Я читала. «Ленин об искусстве» называется книжка.

— Есть такая. Только ведь ее не Ленин написал.

— А кто?!

— Я.

— Все-таки надо бы тебя прихлопнуть, Радзиньски! За наглость.

— Для того, чтоб меня прихлопнуть, тебе нужно вырезать кусок мозга, в котором я живу.

— Я подумаю над этим.

— Не советую. Это довольно большая часть мозга.

— Ну и хрен с ней. У меня останется еще глубина подсознания.

— Стыдно тебе! Это штамп. Скажи на милость: почему, если «подсознание», то обязательно «глубина»? У большинства людей оно мелкое, как кофейное блюдечко.

— А у тебя и такого нету.

— Я пользуюсь твоим.

— Тогда ты мне задолжал.

— Сочтемся.

Радзиньски, который исключительно благодаря мне оказался живее всех живых, с недавних пор стал меня сильно раздражать. Особенно не нравился мне его менторский тон. Но бывают в жизни такие совершенно безальтернативные ситуации, когда приходится мириться с тем, что сочинилось. Особенно когда от этого получается какая-то выгода.

— Я подскажу тебе, как выполнить задание Кербера, — сказал Радзиньски.

Смешно! Он мне подскажет. Как будто он — это не я. Как будто Фанни — это не Ленин.

— Купи в «Мире игрушек» красивый мячик. Самый красивый, какой только будет, — сказал Радзиньски.

— Почему мячик?

— Потому что еще никому не удавалось покончить с собой. Для того, чтобы умереть, всегда нужны другие люди.

— Это чтоб родиться, нужны другие люди.

— Родиться или умереть, какая разница?

Когда Ленин застрелился пулей, смоченной, как выяснилось позже, ядом цикуты, все заметили рядом с ним прозрачную женщину. По описаниям очевидцев это была Фанька. Когда я умру, рядом со мной увидят прозрачного Радзиньски.

— Радзиньски, для чего тебе понадобилось сочинять всякую фигню про Рождество в женской гимназии? Ведь не было же ничего подобного? Не было никакой Фаньки сроду? Не было никакой такой сумасшедшей ненависти, похожей на любовь?

— Ты скажи еще, что и меня нету.

— Конечно, нету!

— Тогда с кем ты сейчас разговариваешь?

Надо же. Самое смешное, что я не всегда заранее знаю, что он мне скажет.

Чучело Ленина, пожизненно больное двумя идеями — любви и смерти, тосковало на заднем сиденье моей машины. «Божежмой, кого только не поперебывало в бедненькой Камине», — подумала я.

— Я хочу домой, — сказал Ленин, — пошли домой, Фанинька!

— Слушай! Как тебе взбрело удумать такое имечко? Все-таки любимую женщину сочинял.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Фанинька, — затосковал Ленин глазами.

— Да когда ты вообще понимал хоть что-нибудь, — вздохнула я.

Ехали мы медленно. Как совершенно верно догадался когда-то великий поэт-песенник, опоздание в гости к Богу — полнейший нонсенс. В черном непрозрачном пакете на переднем пассажирском сиденье, еще не остывшем от плода моего воображения, лежал ярко-красный мячик с зеленой, синей и желтой полосками. Самый красивый мячик, который только можно было купить в «Мире игрушек». Из пакета пахло новой резиной, возбуждая на подвижные игры.

Благополучно миновали проспект Красоты. Ленин смотрел в окно.

— Куда мы едем? — спросил вдруг он.

— Домой, — ответила я, — ты же хотел домой, Володенька?

— Да, Фанинька, да! Домой! Домой! Я давно хочу домой, а меня все время не отпускали.

— Кто же, Володенька?

— Нубийцы. А сначала — эти, как их.

— Кто?

— Зрители.

— Ты сам виноват, Володенька.

— Они все время вызывали меня на «бис».

— Надо было дать пистолет мне. Я бы не промахнулась.

— Ты снова говоришь непонятное, Фанинька.

Я промолчала. Как будто я не помню, как он орал о своем грядущем бессмертии. Доорался. Отправляй вот теперь такого домой.

Мы уже проехали «Краевую больницу», «Покровский парк» и «Семеновскую», когда случилось это мелкое ДТП. Вы же знаете, как это бывает: едешь себе и едешь, можно сказать, в крайнем правом, когда вдруг какая-нибудь холера обойдет тебя слева и ни с того ни с сего подставит свою задницу прямо под твой передний бампер. А у тебя оптика хрустальная и тебе сто раз предлагали поставить защиту, а ты — «потом» да «потом». В общем, приехали, и доказывай сейчас этому мудаку в «Марке» зеленого металлика, что у тебя крыша — сам господин Кербер. Который к тому же отключил мобильник.

— Гаишников или сами разберемся? — спросил довольный мудак.

— Гаишников, — сказала я твердо. Уж что-что, а с этого пути меня не собьешь.

Вокруг нас стали собираться водители автобусов.

— Зря, — сказал один из них, — свидетелей вон сколько, да и тормозного пути у тебя, на хуй, сантиметров двадцать. Не больше. Гы-гы.

— В жопу биться нельзя, — радостно подуськнул другой.

— А в писю — опасно, — добавил кто-то из его соплеменников, и все заржали.

— Баба за рулем — обезьяна с гранатой, — сказал еще один.

Интересно, кто сочиняет афоризмы для автобусных водителей? Впрочем, не интересно.

— Здорово, Саныч, — к мудаку протиснулся автобусный водитель, одетый в синее, и оба пожали друг другу руки, — ты щас на каком работаешь?

— На 17-м, — ответил мудак, — но увольняться, на хуй, буду.

— Чего так?

— Да заебался, понимаешь.

— А-а, ну хули ж не понять. А куда пойдешь?

— Да хуй его знает. Может, в пароходство.

— Там, я слышал, правда нехуево теперь.

— Везде нехуево, где нас нету, — вздохнул мудак.

— А где нас, на хуй, нету? — философски резюмировал синий.

Про меня как будто забыли. А я забыла про Ленина, сидевшего за тонированными стеклами «Камины». Я завороженно слушала диалоги автобусных водителей, когда задняя дверь моей машины открылась, и Ленин, щурясь на солнце, вылез на сцену.

— Маузоллий уже совсем низко, — сообщил он в никуда, тыча желтым пальцем в небо.

— Бля буду — Ленин!!! — воскликнул мудак из «Марка», вытаращившись на моего пассажира, — мужик, ты из театра?

— Маузоллий уже совсем низко, — озабоченно сообщил Ленин мудаку. Автобусники одобрительно загоготали, теснее обступая нас. ГАИ все еще не было.

А Ленин, пристальнее всмотревшись в лица окруживших нас водителей, вдруг преобразился. Я бы сказала, что он ожил, если бы этот термин был корректен в данном случае.

— Пролетарии! — воскликнул он. — Вы — пролетарии! Я вас узнал!

Мне показалось, что еще немного, и он расплачется от радости.

Реакция же автобусных водителей была неожиданной.

— А ты кто, буржуй, на хуй? — набычился крайний справа.

— Пролетарии! Пролетарии! — трясся Ленин, не слыша и не видя перемены.

— Мужик, щас пизды получишь, — прорычал один из водителей с акцентом, и я узнала азера с 60-го маршрута.

— Володя, сядь в машину, — сказала я, подпихивая Ленина к «Камине».

— Фанинька! Не мешай мне общаться с пролетариатом, — неожиданно резко отдернул он руку и отступил от меня. Прямо к окружности, образованной водительскими телами. Я видела, как из окружности высунулся кулак и несильно пхнул Ленина под дыхало. Впрочем, он не обратил внимания.

— Пролетарии! — выкрикнул он, порываясь вскарабкаться на крышу «Камины». Этого мне только и не хватало, чтоб к оптике — еще и кузовные работы. И я оттащила Ленина от машины.

— Пролетарии!

— Мужик, ты охуел, — всерьез обиделся на Ленина мудак и закатал рукава.

— Пролетарии! — продолжал Ленин, впав в какое-то подобие транса. — Есть такая партия!

— Пизды, а вот пизды, — возбужденно подпрыгивал на месте знакомый азер.

Но ударил Ленина первым не он, а худенький водитель в клетчатой рубашке и темно-серых трениках с адидасовскими лампасами. Ударил как украл: без размаху и пряча глаза в асфальт. Ленин от удара отшатнулся, мгновенно наткнувшись на кулак здоровенного водительского самца в спортивном костюме с закосом под Nike.

— Пролетарии! Пролетарии! Вы должны пойти другим путем! — ораторствовал Ленин, летая от водителя к водителю. Те били его молча и, что примечательно, не сильно, но вяленому телу достаточно для полета и ветерка, а тут все-таки кулаки.

— Пролетарии! Учиться, учиться и еще раз учиться! — цитировал Ленин свою пьесу. — И сначала — телеграф!!

— О бля, мужик как в роль вошел, — заметил кто-то из водителей, и тут я вышла из ступора.

— Стойте! — заорала я. — Это на самом деле Ленин!

— Я — Ленин, — повторил Ленин и, споткнувшись о чей-то ботинок, упал на асфальт, где его по инерции раза три или четыре пнули.

— Оставьте Ленина в покое! — орала я.

— Блядь, какие-то два ебанутых, в натуре, — удивился мудак из «Марка», — ну его все на хуй.

— Пролетариат — звучит гордо, — всхлипнул Ленин, лежа на асфальте.

— Вроде потихоньку пиздячили, — задумчиво проговорил автобусник в фальшивом Найке, — а он чего-то вроде как ластами щелкать собрался. Эй, мужик, вставай давай!

— Да это Колян ему захуярил по почкам со всей дури, — сказал кто-то из водительской толпы.

— Ебанись! Я вообще далеко стоял, — ответил, по всей видимости, Колян, но я его не разглядела: я присела на корточки рядом с Лениным.

— Володенька, вставай, а? — потрясла я его за плечо.

— Фанинька! Пролетариат нужно, нужно и еще раз нужно учить, — прогундосил Ленин, не переставая всхлипывать. Тошнотворное чувство, похожее на убийственную жалость, подкатило к моему горлу.

— Чему учить, Володенька? — спросила я, — пусть себе, ну его, — периферийным зрением я видела, как быстро рассасывается окружность водительских ног. На асфальте стало светлее, и почти одновременно с этим явлением в воздухе запахло не полностью отработанным топливом. Спешно разъезжаясь, водители сильно газовали.

— Фанинька, меня никто не любит, — сказал вдруг Ленин, приподнимаясь на локте.

— Полно тебе, Володенька, — смутилась я. От нестерпимой жалости к Ленину его хотелось удавить.

— Не любит никто, — с неожиданной горечью повторил он, — и ты. Фанинька, никогда меня не любила.

— Любила, — соврала я.

— Когда? Я не помню.

— В гимназии.

— И мама любила Сашку всегда больше, — горестно продолжал Ленин, — а Надька с Инькой — те вообще...

— Володя, вставай, — сказала я.

— Поэтому появилась ты, и ты — тоже...

— Володенька...

— Да, Фанинька, поедем... Вот уже и солнце почти село.

— Как? Как ты сказал?! Солнце?

— Да, а что? — слегка удивился Ленин. — Солнце село, значит, скоро будет темно.

Он сидел на асфальте, согнув ноги в коленях, и потирал ушибленную спину. Именно в этот момент у меня появилось ощущение близкой развязки.

— Володя, а где твой орден? — спросила я зачем-то. На пиджаке Ленина, с левой стороны, зияла небольшая дырка.

— Фанинька, — сказал Ленин, — даже последняя моя пьеса была говном.

— Ну, все ошибаются, — промямлила я.

— Она была говном, — повторил Ленин, не слыша меня. Совершенно не зная, что ответить, я — неожиданно для себя — наклонилась к Ленину и поцеловала его в лысый череп. Он оказался абсолютно сухим, как осенний лист или старая картонка.

— Фанинька?! — вскинулся вдруг он и потянулся ко мне руками.

На моих глазах произошла метаморфоза. Кажется, это называется именно так.

На обочине портового города сидел несчастный потерянный ребенок, который с испугом смотрел на проезжающие мимо машины. Маленький кудрявый ангел, невесть как попавший в октябрятскую звездочку или наоборот, непонятно каким образом вышедший из нее, сжался в комочек и, кажется, готовился разреветься. Рядом валялась какая-то некрупная ветошь.

— Тетя, отведи меня домой, — всхлипнул мальчик. Я взяла его за руку и помогла подняться с асфальта.

— Пойдем, — сказала я и открыла переднюю дверцу машины. «Без левого поворотника поедем... ну и хрен с ним», — подумалось мне мимоходом. Я завела «Камину» и развернулась через двойную разделительную, предпочитая выезжать со Светланской через Океанский проспект. Темнело, действительно, быстро. И тут приехали гаишники.

— Нарушаем?

Когда мы с ними закончили разбираться, стало совсем темно.

— Поехали, Вова, — сказала я.

Маленький Володя Ульянов уже почти устроился на сиденье, как вдруг свесил наружу обе ноги и нырнул головой под приборную доску.

— Тут что-то упало, — сказал он, — мешок! А в нем мячик!

Я совсем забыла про мяч. Красный, с пеленой, синей и желтой полосками. Самый красивый, какой только можно было купить в «Мире игрушек».

— Какой красивый! — обрадовался Володя, — это мне?

— Тебе, конечно.

— Спасибо! И я могу его взять с собой?

— Разумеется, можешь.

— Спасибо! Я его тогда в руках буду держать, ладно? Как Радзиньки угадал про мяч, спрашивается?

— Держи. Только крепко.

Я обходила машину, чтобы занять в ней свое место, и не успела ничего предпринять, когда мячик выскользнул из детских рук и поскакал наперерез машинам, а вслед за мячиком выпрыгнул из салона «Камины» Володя Ульянов.

— Я его сейчас догоню, — крикнул он.

— Стой!!!!!!!!!!!

Дальше все было ужасно. Особенно мерзкий визг тормозов.

Почти как в «Кладбище домашних животных» водитель пустой маршрутки утверждал, что неведомая сила вдавила его ногу в педаль газа, когда перед носом его автобуса невесть откуда появился мальчик. Водителя трясло. «Мальчик, мальчик!» — повторял он, как рыдающая девочка из Григоровича.

Я убрала ладони с глаз и огляделась в поисках кровавой полосы, заканчивающейся скомканным, накрытым пиджаком телом.

Если Радзиньски все знал наперед, значит, это я знала все наперед.

Ничего подобного на асфальте не лежало.

— А был ли мальчик? — спросила я потрясенного водителя.

— Вот старый пидор. — сказал он и полез за «Петром I», — уснул, сука дело, за рулем! В натуре приснилось.

А мяч действительно был самым красивым в «Мире игрушек». Черт его знает, куда он делся.

Когда тот, кто назвал себя старым пидором, покурил и уехал, я подняла с асфальта тонкую пленку полусмерти, похожую на ветошь. Она была скроена по форме человека среднего роста. В свете фар на ней, как на Плащанице, угадывалось бородатое лицо, только, конечно, без терний вокруг лба и висков. Ленин умер без мучений.

Апокалиптика напоминала о Ленине, чья пленка лежала у меня на переднем сиденье в пакете из-под мячика. Заглянув в бардачок, я убедилась, что оттуда исчезла моя бестовская компашка с Deep Purple (и зачем она им понадобилась?), и я ехала по загородной трассе в тишине до тех пор, пока не догадалась включить радио. Это было радио Fine, но крутили там Perfect Strangers с моей компашки. За этой вещью, оборвавшись посредине, последовала Space Trucking, после чего прямо в эфире прозвучало два выстрела.

Самое интересное, что в Мавзолее опять что-то лежит. Впрочем, это-то как раз и не самое интересное.

Самое интересное, что ни одна холера не замечает парадоксальной надписи на деревянном столбике, вкопанном в изголовье могилы, что на 172-м участке Лесного кладбища во Владивостоке. «В.И. Ульянов. 1870-2002 гг.», — написано там. Мало кто вообще читает надписи на сиротских деревянных столбиках, вкопанных в могилы Лесного кладбища. Ленин ведь умер круглым сиротой. К тому же почти никто уже и не помнит его настоящей фамилии.

А больше всего на свете меня интересует, куда деваются мертвые водители автобусов. Вы знаете, они действительно повсюду. Недавно я задавила двух насмерть, но они тут же встали с трассы и как ни в чем ни бывало отправились слушать радио Fine. Когда я думаю про их смерть, то даже не могу представить себе похоронную процессию.

Свадьбу автобусных водителей я представляю, а похороны — нет. А когда я думаю про их жизнь, мне мерещится Длинная цепочка маршруток, которые движутся цугом по направлению к 14-му километру. И в каждом автобусе сидят обилеченные пассажиры, а среди пассажиров — я.

— Ну и как, катер-то был? В этот раз?

— Радзиньски! Прекрати, а? Как будто не знаешь.

— Откуда! Хотя, конечно, с этот компанией проблем не бывает, насколько я понимаю.

— Правильно понимаешь,

— Ну, а все-таки?

— Много будешь знать, за тобой приедет.

— Ну, все там когда-нибудь будем!

— Стыдно тебе, Эдик! Это штамп. Где именно мы будем, спрашивается? Не подскажешь?

— Самолет вон летит, — перевел тему хитрован Радзиньски. — Московский рейс.

— Это ты по звуку определил? — съязвила я.

— По расписанию, — серьезно ответил исторический беллетрист.

Лицензию Керберу продлили со штампом «навечно».

* * *

— Слышишь, Немирович, пиэсу нам сегодня под дверь подложили.

— Какую пиэсу, Данченко?

— Да говно, как обычно. Еще и массовки столько, как они это себе представляют?

— А-а. Ну и спали ее на хер.

— Да и спалил уже.

— Вот и правильно, вот и правильно.

МОНЕТКА

Даже если бы я поклялась вам и съела землю, доказывая, что ко мне приходил Михаил Афанасьевич Булгаков, вы бы все равно не поверили. Поэтому врать не стану: не приходил. Я сама приперлась. Очень уж сильно хотелось узнать, что он думает про шестой том Дунаева, да сказать, что он неправильно посчитал квартиры в доме Драмлита. Кроме того, был у меня еще один вопрос, всем вопросам вопрос, ответить на который мог только он, Булгаков.

Правдами и кривдами, где прибегая к помощи журналистского удостоверения, но чаще — благодаря своей небесной красоте и редкому обаянию, дошла я до самых нужных

инстанций. Там мне выдали абонемент на одно посещение и предупредили, что в аду сквозняки, сырость и холодрыга (а вовсе, кстати, не жара, как настаивают некоторые любители детализировать). Поэтому передачку для Михал Афанасьича — не с пустыми же руками в такую оказию! — я собрала соответствующую: две пары шерстяных носков, упаковку медицинского спирта (17 рублей флакон), пару блоков хай-лайта, новый китайский свитер и сотню экземпляров «Парламентской газеты», чтобы он делал стельки в валенки. Кстати, спирт у меня конфисковали на вахте: сказали, что передадут в местный медицинский фонд.

После шмона мне выписали пропуск, предостерегли, что здешние обитатели способны на любую пакость и дали вертухая, чтобы показывал дорогу. Несмотря на скудное освещение, я его узнала, и мне взгрустнулось: обожаемый Сергей Довлатов, одетый в ватник на голое тело, был небрит и неухожен. Шли мы долгими катакомбами, Довлатов — все время позади, изредка поправляя: нет, щас налево, нет, щас прямо. Однажды мой немногословный Вергилий споткнулся, и из кармана его ватника выпала и зазвенела бутылочка. Я ее разглядела: флакончик из конфискованных. Довлатов дальше не пошел. Он поднял флакон, открутил крышку и, поднося спирт ко рту, махнул мне свободной рукой:

— Направо, потом прямо, там ступеньки, рядом дверь. Стучать не надо, открыто.

Нужная дверь и впрямь нашлась быстро. На ней висела картина с изображением блюющего в рюмку змея и подписью «МЕДПУНКТ». Я нажала на ручку и шагнула на серую поляну, посреди которой стоял накрытый к ужину операционный стол. По поляне парами и поодиночке ходили мужчины в расстегнутых белых халатах поверх телогреек. Было прохладно, но не то чтоб мороз.

— Здравствуйте, господа, — сказала я, немного конфузясь многолюдия, — разрешите войти?

Несколько лиц повернулось в мою сторону.

— Типичный случай так называемой наглости, — промолвил один худой, — сначала вломиться без стука, а затем просить позволения войти.

Я задохнулась от восторга: это был Чехов, и он меня заметил. «Но, позвольте, он-то что здесь делает?» — мелькнуло в моем мозгу. Додумать не получилось,

— Вы кто? — недружелюбно подступил ко мне какой-то чернявый господин. — Вы — психическая?

— Гаршин, все гораздо хуже, — сказал Антон Павлович, — она живая. Вдобавок — из начинающих.

Вокруг нас уже собиралась толпа.

— Антон Павлович! — залепетала я, чувствуя, что краснею, — и вы, господа, (как я рада вас всех здесь видеть — ой, нет, не к месту) простите великодушно! Мне Довлатов сказал — стучать не надо...

— Это который Довлатов? — переглянулись мужчины, — не из наших?

— Из охраны, наверное, мудила какой-нибудь, — сказал Чехов.

«И это — Чехов?!!» — поразилась я. Стало обидно за Довлатова.

— Он говорил, что единственный писатель, на которого бы он хотел быть похожим, это вы, Антон Павлович! — сказала я с робким укором.

— К сожалению, милая, быть похожим на меня очень просто, — язвительно скривил губы Чехов, — стоит только надеть pince-nez, и сходство становится поразительным!

Я снова не успела домыслить, так как увидела того, к кому, собственно, и пришла. Прямо к нам неспешной походкой направлялись Булгаков и Вересаев. Михаил Афанасьевич ступал задумчиво, немного склонив на левое плечо свою угловатую голову. Викентий Викентьевич что-то горячо шептал ему на ухо.

— Господа, уже давно накрыто, — хлопнул вдруг в ладоши Чехов, и я вздрогнула, — присаживайтесь! Ну и ты садись, чего уж там, — кивнул он мне и торжественно возвестил: — Господа, у нас — дама!

Он любезно подвинул для меня стул, но как только я коснулась задницей сиденья, ловко выдернул его из-под меня, и я хлопнулась па землю. Все засмеялись, и громче всех сам Антон Павлович.

«Вот это да», — подумала я.

— Мы, врачи, страшные циники, — пояснил Чехов. Он поднял меня за шкирку и усадил на стул. Стекла pince-nez увеличивали его умные глаза и выступившие на них слезки.

— Спиртику? — сказал Булгаков. Он держал бутылочку из тех самых. Не соврали на вахте.

— А можно с апельсиновым соком? — выдавила я.

— Отвертку будешь жрать с этим, как его... Аксеновым, — строго сказал Антон Павлович, — а пришла к интеллигентным людям, так нечего.

— Так ведь он жив? — испугалась я.

— А какая разница, — сказали слева. Я обернулась и уже почти без всякого удивления увидела Григория Горина. Он сидел рядом и грустно накладывал на тарелку что-то рыбное.

Мы выпили. Поскольку никто не закусывал, из скромности не стала и я. К тому же проглоченный мною спирт явственно отдавал апельсином и не ударял. Я глянула на Вересаева, сидевшего напротив. Он хитро щурился. Стало стыдно, что ничего, кроме «Записок врача», я у него не читала.

За столом сидели еще какие-то люди. Но знакомых лиц больше не было.

— Лекари, — шепнул мне Горин. — Гинекологи. Окулисты. Терапевты. Хирурги.

— Почему в аду? — спросила я также шепотом, — убили кого?

— Пописывали, — лаконично ответил он.

— Перерывчик небольшой! — голосом тамады сказал Антон Павлович, и все снова подняли стопки. — А этой хлюзде больше не наливать, она сок выпила.

— Антон Павлович, будет вам! — улыбнулся Булгаков, —проявим снисходительность к девушке!

И протянул мне наполненный до краев граненый стакан.

На этот раз вместо сока там была галимая вода. «Как это они делают?» — удивилась я.

После третьей все откинулись на спинки стульев и закурили мой хай-лайт. Что-то я не заметила, когда из моих Рук исчезла принесенная дачка.

— Ну, говори, чего хочешь? — ободряюще кивнул мне Антон Павлович, — надеюсь, не драму приволокла?

Хихикнув, какой-то подхалим подал Антон Палычу пресс-папье. Впрочем, я и до этого твердо знала, что никогда не буду писать драмы.

— Очень надо поговорить с господином Булгаковым, — промямлила я. Я уже начала сомневаться, действительно ли надо.

Михаил Афанасьевич при моих словах вздрогнул, перестал кушать и внимательно на меня посмотрел. Я решила, что надо.

— Тю! Так можно ж было блюдечко повертеть, — засмеялся Вересаев.

— Блюдечко вертеть грех, — сказала я, потупившись.

— А-а, ну-ну, — сказали сразу несколько голосов. Булгаков отложил вилку и нож.

— Извольте, — проговорил он после долгой паузы, — Спрашивайте. Спрашивайте все, что вас интересует, но запомните: только ОДИН вопрос!

Ободренная, я набрала побольше воздуху — так, что даже закружилась голова — главный, главный вопрос! — и выпалила:

— Михал Афанасьич! Пожалуйста!! Объясните! как! вам! удавалось! писать! такие! выдающиеся! изумительные! бесподобные! вещи!! РАБОТАЯ ДНЕМ В ГАЗЕТЕ!!!

— Ну так в газету я ж всякое говно писал, — слегка удивился Булгаков и великодушно добавил: — Этот вопрос не считается.

— Так и я в газету пишу всякое говно, — понурилась я, — а все равно ничего хорошего не выходит...

— Говно говну рознь, — поднял указательный палец захмелевший и подобревший Чехов, — например, если оно у вас с зеленцой, то это, скорей всего, гнойные процессы, а если в красный отдает — то это тиф, а если...

— Оставьте, Антон Павлович! — мягко перебил Вересаев. — Сейчас ведь не об медицине, а об литературе речь!

— Ах, Викеша! Вся их современная литература — сплошное... клиника!

«Какой-то пьяный базар», — поежилась я.

— Ну, право, не стоит передергивать, — не согласился Вересаев, — Есть и у них кое-что. Например, «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом...».

Я истерично хихикнула:

— Викентий Викентьевич, это ж Лермонтов! Он уж почитай 150 лет как: умер на дуэли.

— Да?! Удивительно. Почему Антошку вижу. Мишку вот вижу, Вовку Гаршина и этого, новенького, Горина — тоже вижу, а Лермонтова — ни разу не видел?

— Он офицер и он в дисбате, — загадочно объяснил Булгаков.

«Спокойно», — подумала я.

Тут очень кстати Булгаков повернулся ко мне:

— Я предлагаю оставить господ докторов и поговорить у фонтана. А то ведь не дадут вам со мною пообщаться.

Я с готовностью сорвалась с места, хотя, если честно, было немного жалко уходить из-за стола, не попробовав фляков господарских. Я почему-то точно знала, что они тут есть, но не знала, как выглядят.

— Миха, трахни ее там! — выкрикнул кто-то из писателей, и все заржали.

— Пойди на Ясную Поляну, — ответил Булгаков скабрезнику и взял меня под руку.

— Захватите бутерброд, — сказал Горин, — Обязательно надо закусывать, — и подал мне пустой газетный сверток. «ПАРЛА», — было написано на нем. Все почему-то опять засмеялись. Я ускорила шаг.

Михаил Афанасьевич и я молча прошли метров пятьсот по каким-то сыроватым коридорам, пока в тупике за очередным поворотом не показался огромный неработающий фонтан. Мы сели на гранитный парапет, достали по сигаретке и помолчали еще немного.

— Ты, кажется, хочешь теперь спросить совсем о другом? — сказал Михаил Афанасьевич.

— Да! — я напряженно глядела на него. Он на меня — Довольно равнодушно.

— А разве ты еще не поняла? — ухмыльнулся он.

В том-то и дело, что поняла. Поняла. И все-таки спросила:

— Неужели все писатели попадают в ад? Булгаков зевнул:

— Еще поэты.

— Но почему?!!

— Потому что Слово... конкуренция, опять же... по кочану, в общем.

— И больше никого-никого в аду нет?

— Конечно, нет! — досадливо поморщился Михаил Афанасьевич.

— А черти? — голос мой дрожал, когда я задавала этот совершенно лишний вопрос.

Булгаков снова ухмыльнулся. Его глаза нехорошо сверкнули красненьким. Мне стало сильно не по себе.

— А ты как думала, — подтвердил он.

— А если я больше — ни-ни?

Я с отчаянием смотрела на Булгакова. Раздвоившись, он стек по моим щекам.

— Не по-лу-чи-тся, — проговорил по слогам Михаил Афанасьевич, и я уловила в его голосе плохо скрытое злорадство, — теперь только продолжать.

— Мамочки, — всхлипнула я.

— Да ничего. Привыкнешь.

— И что ж я тут буду делать?

— Известное дело, по специальности. Вот аграрии — пашут. Врачи — сама видела. Философы — дурака валяют. Инженеры — фонтаны строят... В общем, так сказать, что на становление повлияло и к писательству соблазнило, то и это самое.

Я была в шоке.

— Спиртику все ж таки надо было, — сказал Булгаков с не очень искренней заботой.

— Свидание окончено, — донесся издалека казенный голос, и я чуть не заорала от радости.

— Ну, пока! — прозорливый Булгаков даже хохотнул.

— Прощайте, — сказала я ему.

— До свидания, — с нажимом поправил он. Я промолчала.

У дверей медпункта ко мне подскочил какой-то мелкий бес в виде незнакомого доктора. На нем была повязка дежурного.

— Эй, журналистка! Состирнешь, притаранишь чистое, — сказал он, всучив мне в руки набитую тряпьем наволочку со штампом «+».

— Не буду! — швырнула я наволочку ему в грудь. Он мерзко заржал:

— Привыкай, дура, — и снова всучил мне тряпье. Я выкинула узел тут же, за дверью.

Провожал меня на выход уже другой охранник. Мне даже неинтересно было знать его фамилию.

На вахте поинтересовались, хочу ли я посетить еще какой-нибудь департамент. Я нервически передернулась; довольно с меня и медицинского. У меня забрали пропуск, и буквально через мгновение я уже сидела дома перед компьютером.

Ну конечно, вы можете не верить ни одному моему слову. И даже покрутить пальцем у виска. И отматерить меня за поклеп на кумиров. И лишить меня права голоса и прочих гражданских прав. И вы наверняка все это по пунктам проделаете. Но напоследок я скажу: не представляю, как выглядит рай и на какие тусовки он поделен, но нет ничего более скучного и пошлого, чем писательский ад. Не ходите туда.

А я, конечно, могу прям сейчас все бросить. Насовсем. Прям сейчас — и ни строчки за день. Подумаешь.

Только какой смысл-то? Булгаков ведь сказал мне «до свидания». А главное, я вспомнила, как, сидя с ним на гранитном парапете, машинально достала из кармана монетку и бросила ее в фонтан.

ПРИШВИН И ЁЖ (рассказ Э.Э. Кербера)

На сороковой день Пришвин оказался в лесу, гуляя вдоль ручья в поисках нового ежика. Еще при жизни, закапывая в саду труп очередного ежа, Пришвин тут же направлялся к ручью за новым животным. Он и сам вряд ли б смог ответить на вопрос, сколько раз наведывался сюда за добычей. Много. Очень много. Пришвин подсел на ежа. Его ломало. Ежей он чувствовал по запаху. Привычка гулять вдоль ручья осталась с ним и после смерти.

На этот раз запах ежа был невероятно сильным. У Пришвина перехватило дыхание.

— Меня ищешь? — услышал писатель и, обернувшись, не поверил зрению: рядом с ним, прямо напротив его бровей, располагались когтистые ноги. Сам еж был громаден, как бог. Впрочем, в бога М. Пришвин почти не верил, так что сравнение будем считать некорректным. Он просто увидел ежа. еж как еж, только сильно большой.

— Позвольте, — сказал Пришвин, — это вы мне?

еж был выше русских берез. Он огляделся и заржал фамильярно, как купец третьей гильдии:

— А что, ты тут еще кого-нибудь видишь?

— Нет, — признался Пришвин.

За его спиной плескался ручей. Пришвин вдыхал запах большого ежа и чувствовал приближение большой эйфории. Разговаривать он пока не мог.

— Ну вот, — сказал еж, — значит, тебе, — и, легонько пхнув писателя лапой, столкнул его в воду.

Пришвин умел плавать, но сейчас ему не хотелось. Досадливо отфыркиваясь, он подплыл к берегу и ухватился за куст, чтобы вылезти на сушу. Но еж снова подпихнул его лапой, и Пришвин опять очутился на середине ручья. Так было несколько раз: Пришвин греб к берегу, а еж спихивал его назад в воду. Наконец, видя, что Пришвин почти выбился из сил, еж вьшнул его ногой из ручья и палочкой закатил в загодя положенную на землю шляпу.

Лежа в шляпе, Пришвин думал, что все это ему снится.

Между тем еж поднял Пришвина и понес куда-то; видимо, к себе домой — издеваться.

В доме ежа Пришвин был грубо вытряхнут из шляпы прямо на пол. Свернувшись в клубочек, он с ужасом ждал, что сейчас еж наступит на него и раздавит. Пришвину хотелось закатиться под кровать, но от страха он даже не мог пошевельнуться. Он мог лишь подглядывать за ежом уголком левого глаза, не до конца прикрытого растопыренной ладонью. Еж тем временем зачем-то взял настольную лампу. Пришвин почувствовал, что писает в штаны.

— Смотри, — сказал еж, — это луна, — и, включив лампу, направил ее в лицо мокрому Пришвину. — Похоже, правда?

Пришвин жалобно скулил и не отвечал.

— Смотри, — опять сказал еж, — это луна,. Луна это. Сегодня лунная ночь.

Пришвин скулил и не отвечал.

— Смотри, — терпеливо повторил еж, — что это?

— Луна, — прошептал Пришвин.

— Вот и молодец, — похвалил еж и извлек откуда-то спички.

Пришвин почувствовал, что снова писает в штаны.

Но ничего особо ужасного не случилось. Просто еж раскурил папиросу, сел рядом с Пришвиным на пол и начал дуть ему в лицо табачный дым, комментируя:

— Облака, облака. Низкая облачность. Лунная ночь и низкая облачность.

Пришвин закашлялся и кивнул.

Потом еж захотел жрать. Он так и сказал:

— Пора чуть-чуть пожрать.

Пришвин почувствовал, что вот-вот снова написает в штаны, но уже не смог. Все так же свернувшись в клубочек, он лежал на полу и наблюдал за ежом.

Еж тем временем сервировал стол. К чаю у него были мыши. Некоторые из них еще дышали.

— Ну что, пойдем, перекусим, — сказал еж и легким движением правой передней лапы подцепил Пришвина, посадив его на стол между тарелками с мышами, — давай, не стесняйся. И перекусил мышь первым.

Пришвин понял, что сейчас ему придется съесть мышь.

Пришвин не любил мышей. Он любил чай с молоком и булкой, и еще иногда водку с вареной картошкой. Но еж был гостеприимен и настойчив. Первую мышь Пришвин съел на 35-й минуте ежового гостеприимства. Он ел мышь и плакал. Он точно знал, что по каким-то непонятным, но очень веским причинам не может отказаться от угощения ежа. После мыши был десерт: сушеные опята. Пришвин молился богу, которому не доверял, и просил Его, чтобы опята оказались ложными. Он хотел умереть, совершенно забыв, что уже сделал это.

После ужина было еще немного низкой облачности, а потом еж выдернул луну из розетки и завалился спать. Пришвин, дрожа от холода, начал искать в темноте газеты. Нашел несколько штук, свил себе из них некое подобие гнезда и, всхлипывая, уснул.

С тех пор прошло много времени. Пришвин так и живет у ежа в доме. Он уже давно научился ловить в пищу мышей и полюбил сушеные опята, еж его хвалит за сообразительность и иногда приносит ему из лесу ягоды шиповника. И все было бы хорошо, если бы еж хотя б изредка выпускал своего питомца в лес. Но сколько Пришвин ни просит ежа взять его с собой на прогулку, тот остается неумолимым.

Недавно он сказал Пришвину, что выпустит его только тогда, когда Пришвин научится носить на спине яблоки, складывая их туда без помощи рук, ног и других, абсолютно бесполезных в данной ситуации, частей тела. Целыми днями Пришвин катается по полу среди яблок и ненавидит их уже гораздо больше, чем ежевечернюю низкую облачность, луну и запах ежа, который — подумать только! — когда-то так ему нравился.

А иногда к ежу приходят другие ежи с маленькими ежатами, которые очень любят Пришвина. Они берут его на ручки, кормят его стрекозками, тискают и умиляются тому, что взрослый самец писателя совершенно — ну просто абсолютно! — не колюченький.

ПРОСТО ТРИ РАССКАЗА

СЕКАТОР

— Ляка, расскажи мне страшную историю.

— Ты потом спать не будешь.

— Буду, вот увидишь.

— Ну ладно, слушай. В черной-черной комнате...

Мишаня взбрыкивает под одеялом:

— Сто раз уже!

— Да я не знаю больше.

— Ну я спать тогда не буду.

— Ладно, давай так. Я тебе сейчас сказку расскажу...

— Страшную?

— Нет, но хорошую. А потом, когда опять приедешь, тогда тебе будет страшная. Идет?

— Ты врешь опять.

— Да нет, честно.

— Ну, давай. Только длинную!

Мишаня заматывается в одеяло, складывает ладошки под щеку и закрывает глаза. «Жил-был поп, толоконный лоб...»

В понедельник утром провожаю своих дачных гостей и на радостях целуюсь с Боней.

Выходные на даче — это строительство Вавилонской башни после смешения языков. Муж хочет есть. Нюня пытается помогать с огородом, но лучше бы не пыталась. Шестилетний племянник Мишаня хочет есть, помогать с огородом, играть на компьютере (Ляка, а где тут нажимать, если меня убили?) и беситься с Боней, который беситься не хочет, потому что растекся на солнце шоколадом. Я всех кормлю, прячу собаку в кладовке, курю с Нюней, показываю Мишане клавишу «эскейп», а газ, который я просила выключить полчаса назад, никто не выключил, и перцы для лечо превратились в сопли. Дачные пятницы я люблю, но в субботу и воскресенье смыслом моей жизни становится понедельник.

До среды я закатывала помидоры, варила сливовое варенье и писала статью — длинную, как повесть. В среду вдруг кончились банки. Пришлось звонить мужу, чтоб нашел и срочно привез стеклотару. После идиотского торга (где я их возьму — где хочешь — сама ищи — а помидорки маринованные жрать ты любишь) муж послал меня к едреней фене и пообещал привезти банки в четверг.

Вечером в среду не работалось. Я сидела перед компьютером и играла в Дэ-Икс Бол. На полу храпел Бонн. За распахнутым окном мансарды сладко пели жабы. Когда навороченный потомок Арканоида опротивел, я открыла Word и набрала 18-м размером шрифта слово «СТРАШНО». Потом посидела, покачалась на стуле, выделила слово жирным курсивом и впала в анабиоз.

Было скучно. Спать не хотелось. Сказку, сказку... Ничего страшного на ум не приходило. Даже близко стоящий дом Ильиничны меня не пугал, вызывая единственное чувство: нормальную человеческую грусть. И моя попытка населить его привидениями провалилась.

Любовь Ильинична, моя соседка по даче, умерла совсем недавно. Она просто не появлялась с неделю или больше, а потом в наши ворота постучал седовласый мужчина, наверное, ее пожилой сын, и спросил, не знаем ли мы, кто хочет купить дачу. «Нет больше хозяйки», — сказал он. Рассказывая мужу о смерти Ильиничны, я, честное слово, плакала.

Тут вот какое дело. С другими дачными соседями я, оберегая свое летнее уединение, в близкий контакт не вступала, да и знакома с ними почти не была. С Ильиничной же мы, имея общий штакетник, то крепко дружили, то ссорились вдрызг — в основном, из-за двух моих кошек, которые сигали к ней через забор, какали в клубнике и обдирали актинидию. Кошки обожают актинидию, для них это что-то вроде коньяка с лимоном: обдерут, нажрутся и спят тут же. Ну что я могла с этим поделать! Однажды купила Ильиничне килограмм шоколадных конфет и подлизалась. А на следующий день Вопя проделал па задворках участка лаз, забрался в бабкин огород и раскопал вкусно пахнущий компост с калифорнийскими червями.

В общем, Любовь Ильинична имела полное право нас отравить, однако лишь перекидывала кошачьи какашки со своей клубники на мою. Я видела. Кстати, вся моя клубника пришла ко мне через нее. Сливы прививать тоже она меня научила, и теперь у меня этих слив — как у дурака фантиков... Изредка она оставалась ночевать на даче и приходила ко мне в гости. И мы с ней пили чай у меня на балконе. Правда, иногда она меня сильно доставала: когда, например, пыталась доказывать, что Бога нет и быть не может и что молоко по 20 копеек лучше, чем по 16 рублей. И еще она считала, что мне, как журналистке центральной газеты, надо непременно знать про то, что их ЖЭК вымогает у пенсионеров деньги. В дискуссии с Ильиничной я не ввязывалась. И никогда не думала о том, что на ее идеальном участке когда-нибудь появятся другие люди...

В лесу прокричал филин. «Темно и страшно в час ночной», — прошлась я по клавиатуре, прочитала и увидела, что это стихи.

Я посидела минут пять, прислушиваясь к ночным звукам. Сильно пахло соснами. Из-за леса выбиралась почти полная луна.

Все не такое, как обычно...

Жабы в ливневке ненадолго замолчали. Я сосредоточилась перед компьютером. У меня получилось увидеть с высоты вороньего гнезда темный дачный поселок в лесу и свой домик почти с краю. За моей спиной скрипнул рассыхающийся шкаф. Приятный, управляемый страх нежно обнял меня поперек живота.

И даже шкаф, такой привычный,

Теперь как двери в мир иной.

Я встала и набросила на плечи куртку: «сейчас стишок долабаю, а потом — сказочку Мишане...».

На спинке стула черный свитер, —

срисовала я, подумала и добавила немного чернухи:

Как труп с поникшей головой.

Громко вскрикнула какая-то тоскливая птица, и по кронам деревьев пробежал одиночный порыв ветра.

А за окном унылый ветер

Зовет на кладбище с собой.

Свитер-ветер. Бред. А интересно, как сейчас на кладбище. Жутко, поди. Я представила, как бреду между могилками и шелест кладбищенских деревьев заставляет меня приседать и озираться на бликующие портреты.

Меня укусил комар, я дернулась, задела локтем настольную лампу, она с грохотом полетела на пол и, как водится, погасла. Если бы я была не я, а героиня триллера, то по сюжету погасшая лампа должна бы означать, что начинается главное, — подумала я. Хотя вот, например, Кинг такими дешевыми приемами не пользуется, а страшно до ужаса. Одно только «Кладбище домашних животных»... Не к ночи помянуто.

Комнату освещали монитор и уличный фонарь над крыльцом. Я подняла светильник с пола, поставила на стол и включила. Лампа зажглась, но горела тускло. Луна поднялась выше и залила молоком половину неба, а листья лимонника на балконе почернели.

В дорожке лунной чья-то тень, —

клавиатуру надо сменить — клацает на весь дом —

Внезапно дрогнув, изменилась.

Было слышно, как внизу о фонарь бьются ослепленные бабочки. Я обернулась на Боню: он спал. Поджав ноги, я вздохнула и закончила строфу:

И с тихим скрипом отворилась

Надежно запертая дверь.

На крыльце как будто бы послышались шаги. «Хоть бы приехал кто-нибудь», — подумала я почему-то шепотом и поглядела в правый нижний угол монитора: без двадцати полночь. В такое время уже никто не приедет.

Боня поднял голову, прислушался и рыкнул.

Шаги на крыльце раздавались уже вполне отчетливо. Кто-то медленно поднимался по ступенькам.

Меня сдуло с места. На балкон я прошмыгнула на корячках и спряталась за лимонником, соображая, как бы так незаметно выглянуть.

— Лара, — негромко позвал меня снизу знакомый голос. На ступенях крыльца, освещенная фонарем, стояла

Любовь Ильинична.

Ее погребальные одежды и белый покров на голове в свете фонаря выглядели почти празднично. Меня затошнило: «Сейчас я упаду в обморок, и все...».

— Я секатор принесла, — сказала она, не поднимая головы.

«Это капец», — пронеслось в мозгу.

— Секатор? — тупо переспросил кто-то рядом со мной. «Это я говорю, — сообразила я, — я еще не в обмороке».

— Я ж у тебя брала секатор, — сказала мертвая.

Я знала точно, что сердце мое лопнет и кровь хлынет у меня из горла, если она поднимет голову. Но Любовь Ильинична глядела в крыльцо. «Не может смотреть на свет», — поняла я.

В горле стучали молотки. Я хотела крикнуть ей, что ее похоронили, но почувствовала, что она только того и ждет, чтобы сделать — неизвестно, что именно — но что-то окончательно кошмарное. Может быть, засмеяться.

— Положите на ступеньки, я утром возьму, — опять услышала я себя и поразилась: какая я хитрая. Хрена лысого ты меня из дома выманишь.

— Ладно, — вдруг легко согласилась старуха. Потом помолчала и добавила:

— Я смотрю, не спишь еще. Думала, посидим тут у тебя немного, да я пойду.

— Куда?

— К себе, — значительно сказала Ильинична. Вообще удивительно, как я все это выдержала. В обморок так и не упала. Как-то раз крышку гроба у подъезда увидела и — брык! А тут поди ж ты. Стояла, среди ночи с мертвяком переговаривалась, зырила на него во все глаза... Призрак был по-будничному реален: вот Боня лежит на полу (почему он не воет?), вот комар меня укусил, вот компьютер в комнате светится, а вон мертвец стоит на крылечке.

— И... как же вы теперь? — спросила я, не вытерпев паузы.

— А что я? — удивилась гостья.

«Не знает!!!» — вдруг осенило меня, и сердце защемило от жалости к несчастной старой атеистке, которая даже не поняла, что умерла. Сбиваясь с «Отче наш» на «Царю Небесный», я начала наконец творить молитву. Приведение не исчезло, и его не охватило пламя. Оказалось, что уходя они попросту уходят. Ногами. Как, собственно, и приходят.

— Ладно, я пошла, — мне или послышалось, или действительно в голосе бывшей соседки прозвучала обида. Белая фигура спустилась с крыльца и направилась к воротам. «Там закрыто!», — хотела крикнуть я, но лишь пискнула что-то невнятное. Она так и не обернулась.

Утро я встретила, сидя с ногами в кресле. Руки сжимали сигнальную ракету, неизвестно как к ним попавшую.

С рассветом заметно отлегло. Под пение дневных птиц визит покойницы уже не казался... нет, даже не кошмаром, а просто не казался. Ничем. Я не могла восстановить его в деталях. Более того — и мне до сих пор не понятно, как такое возможно — моим оглушенным никотином мозгам почти удалось убедить себя, что весь ночной переполох они устроили себе сами, на какое-то время чокнувшись. На мои попытки дознаться, когда именно они сбрендили — до или после Любови Ильиничны — мозги отвечали грубостью. «Ну ты и дура», — повторила я вслух резюме извилин, выключила настольную лампу, компьютер с дурацким стихотворением и пошла выпускать Боню дышать воздухом.

На веранде я захватила веник, чтобы заодно смести с крыльца дохлых бабочек, открыла дверь и первое, что увидела — это свой секатор с синими ручками.

Подвывая от ужаса и омерзения, я смела его на совок и отнесла к уборной. Потом сходила за лопатой, вырыла позади дощатой будки яму, столкнула в нее инструмент и закопала. Тут мне пришла в голову мысль, что теперь я буду бояться ходить в туалет. О том, что я вообще не смогу больше жить на даче одна с собакой и двумя одичалыми кошками, я почему-то в тот момент не подумала. Присмиревшие мозги больше не рыпались. Я снова раскопала яму, поддела секатор и понесла его на лопате за ворота.

Страшную железку я зарыла на обочине подъездной грунтовки в десятке домов от своего собственного. Вернувшись, вымыла руки с «Фэйри», достала из укромного местечка бутылку водки, налила почти целый стакан и выпила теплую гадость. В башке что-то ухнуло. Я еще успела съесть помидор.

Ближе к вечеру меня разбудил муж. Сильно хотелось пить.

— Нажралась, что ли? — перевел он взгляд с моей помятой морды на стол, где стояли бутылка и стакан, — одна нажралась?!!

— На тебя бы посмотрела, — ответила я, кое-как отлепив язык от неба.

Слушал он меня, как обычно: не перебивая, но скептически.

— Дожили, — подвел он итог.

И тут я хладнокровно выложила главный козырь:

— Утром я нашла секатор на крыльце. Муж фыркнул:

— Он, поди, там уже неделю лежал.

— Слушай, я не дура какая-то! — заорала я. — Там еще вчера ничего не было. Я бабочек выметаю. Это она секатор принесла. С того света. Она.

— Ну и где?

— Закопала. На дороге. Далеко.

— Я ж говорю, спятила, — муж плеснул водки на дно стакана.

— Подожди хлестать, пойдем, я тебе покажу.

Он пожал плечами, но встал. Не знаю, почему он согласился. И что вообще можно было доказать зарытым в землю секатором? Но, так или иначе, я взяла лопату, и мы вышли за ворота. Копать он отказался наотрез: рыла я, а он стоял и смотрел. Когда показались синие ручки, он уже не ухмылялся. Понятия не имею, как все сложилось в его голове, но именно в тот момент он мне и поверил.

— Ладно, пошли отсюда, — сказал супруг сурово.

— Похоронить же надо, — возразила я. Он забрал лопату и быстро закидал яму вместе с секатором.

Дома мы молчали. Мужу я была ему благодарна за то, что он не выдвигал версий.

— Да, хорошенькие дела, — только и проговорил он. Я почувствовала что-то вроде гордости. Мы поднялись в мансардуи вышли на балкон покурить. Любовь Ильиничну мы увидели одновременно.

— Лара, — крикнула она со своего участка, — ваша кошка мне котят принесла! Прям в ящик с опилками. Здравствуйте, Александр.

— Здрасьте, — сказал муж. Она подошла ближе к забору.

— А дачу Ольги Степановны уже продали, знаете? — соседка покачала головой и поправила белую косынку. — От инсульта, оказывается, она умерла.

— А вы? — спросила я хриплым басом.

— Да вот решила еще и сегодня остаться. Сестра ж моя ногу подвернула, ни в магазин, ни поесть приготовить сама, в городе с ней просидела, вот, соскучилась по даче, — говорила Ильинична, обрывая со смородины мучнистые листья.

— А сын искал покупателя? — еще пыталась цепляться я за факты. Умный муж давно все понял и тихо ржал, отступая в тень лимонника и тыча в меня пальцем.

— Чей? Кому?

— Ваш, — у меня все еще не срасталось, — Вам.

— У меня ж дочь, — удивилась Любовь Ильинична, — так вы котят своих когда заберете?

— Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя прикончу, — сказала я мужу, развернулась и ушла в комнату.

— Ну ты и ду-ура, — выговорил наконец он и крикнул мне вслед: — Но я тебя все равно люблю!

— Я тебя тоже, — промолчала я.

...В пятницу опять строили вавилонскую башню. Когда настал золотой час укладывания Мишани, я попыталась ускользнуть, переложив обязанность сказочницы на Нюню — в конце концов, она мать. Не получилось.

— Ляка! Ну Ляка!!! — нудел Мишаня из спальни. И я пошла.

Племянник завернулся в одеяло, сложил ладошки под щеку и закрыл глаза. Я присела на край кровати и погладила его по голове.

— Рассказывай быстрее! — сказал он.

— Страшную?

— Страшную!

— Ты же спать потом не будешь.

— Буду!

— Честно?

— Честно!

— Ладно, слушай. В черной, черной комнате...

— Дура ты, Ляка.

Мои глаза метнули молнию, но она погасла незамеченной.

— И еще врунья, — добавил Мишаня, — врунья-грунья и дура.

— Ладно. Слушай, — сказала я, — я расскажу тебе про Секатор.

— А что это такое?

— Ножницы такие специальные, ветки обрезать. Нюня не разговаривала со мной до самой зимы, хотя еще

в октябре Мишка перестал орать при виде бабушек в белых платочках.

РЕПОРТАЖ

Вязкий, как сырое мясо, воздух застревал в ноздрях и не проваливался в легкие. Мелкие насекомые прилипали к лицу и путались в волосах. Мозг измучило слово «гомозиготность», невесть откуда запрыгнувшее в него еще утром, пока чистила зубы. На левой ноге лопнула водяная мозоль. Гом-мммозигггготность. Гомоззззззззз... Хотелось отползти в папоротник и умереть.

И везде эта паутина. Такая толстая, что идущих впереди китайцев отбрасывало назад, когда они не успевали наклонятся. Легконогие китаезы шли шибко, не оборачивались, не пытались убегать.

Тридцатипятилетняя Евгения Власьевна шла сзади всех. Она чувствовала себя пожилым давно не мытым чмом и уже километра три назад перестала снимать с джинсов коричневую паутину. К паутине присобачивались мошки, бабочки, семена травы и прочий хлам, образуя на штанах причудливые неопрятные гербарии.

Китайцев вели на расстрел. Почему нельзя было прям за заставой, где вполне подходящее освещение и место найти тоже навалом? Сама брякнула сдуру: хорошо бы на фоне колючки. Лейтенант сказал — об чем вопрос, пошли сходим. От заставы до ИТС — семь кэмэ. Семь туда, семь обратно.

Обратно не будет. У колючки она выпросит у лейтенанта пистолет и нечаянно прострелит себе ногу. Зигота. Зиготность.

Зигогогогогоготность.

Она прилетела на эту лучшую заставу утром. В сером Ми-8 были еще мешки с крупой, ящики с тушенкой и два Лысых срочника общим весом в одну пограничную овчарку. Какая держава, такие и карацупы. За державу — как обычно, за пограничное пополнение — худое и бледное — радостно. Отожрутся хоть на свежем воздухе.

А воздух был совсем и не свеж. Про такое мокрое трудно вообще говорить «воздух». Три дня тому прошел тайфун, разом вылив на тайгу весь летний запас воды. Влажность сто процентов при тридцати двух в тени — это негуманно. Лучше бы, конечно, отложить до сентября. В августе надо лежать на Шаморе. Логутенко знает. А это не он случайно? — «гамазиготнасть, а-а, гамазигот-на-аа-асть!!!» Мотив похож.

Одуревшее само от себя солнце тучно плавало меж кедров и лиственниц, что твоя рыба-шар за стеклом океанариума. Искало корм. По стволам плелись лианы актинидий. Евгения Власьевна представила себя американским коммандос в джунглях под Сайгоном. Мгновенно запахло падалью, и она стала представлять про другое.

Про Камрань. Панорама белого пляжа Камрани распахнулась за дальними кедрами. Синяя вода была явно перегретой, но это лучше, чем мокрый воздух. И она уже почти начала расстегивать штаны, как чуть не врезалась в спину пограничника с автоматом.

— Медведь вон дохлый, — сказал он, показывая дулом куда-то в папоротник.

Ни Шаморы, ни Камрани, ни детской речки по имени Ишим на свете нет и никогда не было. Дохлые медведи съели прохладную географию, укоризненно обступили со всех сторон, встали плечом к плечу, ни пройти ни проехать. Евгения Власьевна не стала смотреть, как тонкозадых браконьеров тыкали в кусты. Тем более что они опять улыбались. Дебилы, что ли?

— Говорят, не они, — сказал лейтенант. Теперь они шли рядом, начальник заставы и Евгения Власьевна. Лейтенант сорвал на ходу ягоду шиповника, пожевал и выплюнул. Кусочки жеванки попали к ней на джинсы и прилипли к паутине. «Нахера я надела серьги?» — подумала она. Но уже в следующее мгновение мозги зависли, потому что все кластеры опять заполнила гомозиготность.

Когда она прилетела, от белых штанов слепило глаза. Наверное, поэтому лейтенант постоянно глядел ей на майку: зеленый цвет успокаивает. Периодически к ним подходили жизнерадостные крепкоспинные кентавры, спрашивали у командира всякую ерунду и никуда не уходили. Им было интересно, что за баба приехала к начальнику заставы. Неженатый 26-летний старлей стеснялся, что Евгению Власьевну могут принять за его бабу, хотя она и ниче: сиськи, все такое. И не сильно старая. Но все равно как-то, фиг его знает. При этих не надо.

Евгения Власьевна дождалась, пока число загорелых жеребцов с мускулистыми руками станет подходящим, нежно взяла старлея под локоть и развернула его по направлению к зданию. Он дернулся, крикнул «это журналистка из газеты! этой...!» и пошел рядом покорно, как корова, и так же, как корова, при этом сопел.

Старлея звали Вова. Под защитой синих стен кабинета 2X2 он сопеть перестал, зато начал выпендриваться, выкладывать на стол пистолет и распространять обаяние.

Отчества Вова не запомнил, а «Евгения» как-то не выговаривалось, поэтому он называл ее «Смотрите» и «Знаете». Раз двадцать в минуту: «Знаете, а чего вы на той неделе не прилетели, у нас шесть штук нарушителей было? А щас тока два». «Смотрите, номер заставы нельзя в газете писать, тока название!» Вдобавок она оказалась такая классная, блин, сиськи сиськами, но двухсотграммовая банка нескафе, но два блока золотой явы, да ради такого корефана можно все что угодно, блин, все что угодно!

Для начала Вова похвастался нарушителями Ли Бан Во и Мин Чень Ю. Они сидели в камере. Евгения Власьевна с минуту глядела в незастекленный глазок, удивляясь врожденной буддистской способности так внимательно рассматривать пальцы на ногах. Потом догадалась, что китайцы просто спят сидя: их разбудило бряцание замка, они вскинулись и повернули головы на звук.

— Женьшень копали, забыл сказать, — сообщил Вова.

В камере, несмотря на открытую форточку, слегка пахло зверинцем. Строго говоря, помещение не было камерой: просто маленькая комната с нарами вдоль стен. В окне — сетка от кровати. Сетка панцирная, мелкая, чтобы Ли Бан Во и Мин Чень Ю не просочились на волю.

Евгения Власьевна навела объектив на узников, стараясь выбрать правильный ракурс: и чтоб китайцы, и чтоб окно не слепило, и чтоб угол сетки видать. Китайцы залыбились, как на семейном фото. Евгения Власьевна показала жестами, что улыбаться не надо. Азиаты пришли от жестов в такой восторг, что пришлось ждать, пока они успокоятся.

Она снова нацелилась камерой, и снова радость китайцев стала неописуемой.

— Они все любят фотографироваться, — сказал Вова.

— Как им сказать, чтоб не улыбались? Мне серьезные фотки нужны.

Вова тут же проговорил что-то по-китайски, и Евгения Власьевна вздрогнула от уважения. Китайцы не улыбались.

Она навела объектив, и лица арестантов тут же расползлись по горизонтали.

— У них рефлекс, что ли? — спросила она.

— Ага, — сказал Вова радостно. Китайцев пока оставили.

Второй раз попили кофе. Вова рассказал, как минувшей ночью, по сработке, задерживали Ли Бан Во и Мин Чень Ю. Евгения Власьевна записала. Потом Вова навел еще кофе и наврал три героические истории. Одну Евгения Власьевна записала, две другие слышала год назад на другой заставе. Сходили на питомник. Две овчарины дрыхли за сеткой в тени сарая, который был их зимним убежищем. Вова здоровски свистнул, псины вскочили и дурнины залаяли на Евгению Власьевну. Она сфотографировала собак. Потом — кентавров за разными занятиями. Поговорила с ними. Они дыбились, как китайцы, но на вопросы про житье отвечали четко. Им тут нравилось.

Солнце карабкалось к полудню.

— А вы у нас долго пробудете? — спросил лейтенант, глядя на зеленую майку.

— Вертолет вечером. В отряд с вашими нарушителями, оттуда поездом во Владивосток, — ответила она.

— А-а, — сказал Вова, — пойдемте их опять фотать? Евгения Власьевна стряхнула соринку с джинсов. Посмотрела на небо. На Вову.

— Мне бы момент задержания сфотографировать. Зачем вообще мне их рожи?

— А, это типа чтоб экшн, да? Знаю, мы телевизионщикам делали тоже кино. В апреле.

— Ну, — сказала Евгения Власьевна. Вова почесал глаз:

— Сделаем!

Евгения Власьевна вышла, достала из сумки газету, расстелила ее на бочке из-под ГСМ и села сверху. Солнце залезло на макушку сухого кедра и распустило плавники. Хотелось курить, но было лень.

Китайцев вывели наружу и велели заложить руки за спину. На ржавой бочке сидела белая мадам с фотоаппаратом, и они засмеялись. Лейтенант Вова что-то рявкнул по-китайски, нарушители присмирели, но было понятно, что ненадолго.

— Им смешно, что их женщина будет фотографировать, — пояснил деликатно Вова.

— Давайте, я вот здесь встану, вот отсюда буду снимать, а ваши бойцы как будто их только что задержали. Как-нибудь пусть согнут их не больно, и пусть себе ржут на здоровье. Может, не видно будет.

Так и сделали. Пограничники, гогоча, одели свои военные рубахи, заломали хихикающих китайцев и добросовестно зафиксировали их в позе «попался, сволочь». Евгения Власьевна принялась снимать.

На нее было интересно смотреть. Она корячилась так и эдак, ближе, дальше, слева, справа, снизу, сверху, наискосок и по всякому. Профи.

Только все зря. В кадре поочередно оказывались:

1) любопытная овчарочья харя;

2) бочка ГСМ;

3) китайские смайлы;

4) кирпичная стенка жилого корпуса заставы;

5) алюминиевый таз с картофельными очистками;

6) палец Евгении Власьевны.

— Не мой сегодня день, — повесила она камеру на плечо, — видно же, что постанова.

Китайцы сели на землю. Белая мадам не знает, чего хочет. Вова сильно желал помочь, но не представлял, как.

— Может, возле колючки их это самое? — спросила она.

— Об чем вопрос, — сказал Вова.

Евгения Власьевна хлопнула в ладоши и сказала «yes».

— Мужики! — возбужденно крикнул командир, убегая куда-то за угол. — Эй!

— Долго идти? — спросила она, когда он вернулся.

— Да нет, — сказал Вова, потом помолчал, хмыкнул и добавил: — я этим сказал, что расстреливать их будем. Штоп не лыбились.

Евгения Власьевна подумала, что Вова, пожалуй, перестарался, но промолчала.

Ли Бан Во и Мин Чень Ю были сосредоточенными, но не расстроенными. Может быть, они не поверили в злой умысел русского командира, а может, им было наплевать. Расстреляют да и ладно. Меньше забот.

Евгения Власьевна поняла, что дело дрянь, как только ступили в тайгу. Примерно через километр быстрого ходу она решила уточнить, сколько же все-таки до колючки. Рассчитывала услышать «еще столько же», а услышала то, что услышала.

Гмммммммммммзззззззззззззггггггггггггг.

— Володя, вы не помните, что такое гомозиготность? — спросила она.

— Это из ботаники, да? — ответил Вова.

Еще до медведя сбился носок в кроссовке. Поправлять — надо останавливаться и нагибаться. Останавливаться — надо орать, чтоб подождали. Нагибаться — вообще ужас. Она решила, лучше пусть так.

Дошли одновременно: обожравшаяся рыба-шар — до середины неба, люди — до колючей проволоки. К самой колючке подходить не стали, тем более, КСП. Хватит, и так видно, что государственная граница.

Евгения Власьевна села на землю и навела объектив на проволоку. Китайцев поставили спиной к нужному фону и показали им автомат. Ли Бан Во и Мин Чень Ю засунули руки в карманы портков и стали смотреть в небо. Пять кадров.

Евгения Власьевна сделала рукой, и пограничники поймали нарушителей. Семь кадров сидя, семь кадров лежа.

Потом она встала на колени и подползла с левого краю. Пять кадров. Переползла правее. Пять кадров. Уперлась руками в землю и постояла в коленно-локтевой позиции. Минуту. Не больше.

— Пошли назад? — сказал Вова.

Из обратной дороги она запомнила только обонятельную ассоциацию с Мейлером.

Минут через сорок после возвращения на заставу участники похода вышли играть в волейбол. Звали ее. Она отказалась. Вова мужественно оставался рядом до самого вертолета.

Ей повезло. Вертолет, севший в отряде всего на часок, летел во Владик с какими-то двумя подполковниками. Они всю дорогу спали, но от площадки до дома довезли на встретившем их джипе.

Она плавала в ванне, а вокруг плавали мелкие насекомые. На кафельном полу валялись грязные джинсы и зеленая майка. Было хорошо, как в Камрани.

Через полчаса, уже засыпая и сладко подтыкая подушку, Евгения Власьевна вдруг вспомнила, что что-то забыла.

Снять серьги.

Да. Но что-то еще. Что-то еще.

Чего-то не хватало.

— Гомозиготности, — поняла Евгения Власьевна и уснула.

УРОКИ РУССКОГО ЯЗЫКА

Посвящается X.Т.

ПРОСЬБА РАССМАТРИВАТЬ НЕНОРМАТИВНУЮ ЛЕКСИКУ ДАННОГО ТЕКСТА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО С ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Автор

Получила от Аськи долгожданную мессагу. Она ленивая: считает, что проще позвонить, чем написать, но звонить дорого, поэтому связь у нас с нею большей частью ментальная. А тут написала. Говорит, в Швейцарии выпал снег: «Каккое хуевое у нас лето!».

«Хуевым летом» она обязана мне. Нет, честно. Если б не я, она бы никогда не узнала, как называется время года со снегопадом.

Аську по правде звать Астрид. Она русофилка: сына вот назвала Юрием. Юрий Хугович. Похож на солнечного ангела, она мне фотки присылала аттачем.

Мы познакомились с ней... Хочется сказать, еще до революции. Но я действительно не помню, что еще было знаменательного в 93-м году, кроме эпопеи под названием «Богатая тетя из Швейцарии». В жизни не жрала столько сервелата, как в те три недели: я покупала горячий хлеб в пекарне поблизости, а она — дорогую сухую колбасу в дорогом магазине. Все это дело мы запивали крепленым молдавским винищем и пели на два голоса «Эври дэй ай спенд май тайм дринкин вайн филин файн».

Она хотела посмотреть в России что-нибудь «настоящее». То есть посетить какую-нибудь забытую Богом дыру, не похожую ни на Москву, ни на Питер. «Приезжай», — сказала я. «Как я тебя буду узнавать в аэропорту?» — кричала она в трубку. «Я лысая, на костылях, у меня нет одного глаза, а в руках я буду держать букет подсолнухов». «Гут», — согласилась она, тактично выдержав паузу. Когда я ее встретила, она посмотрела на меня с уважением: «ты шутила про подсолнухи!». «А как насчет всего остального?» — озадачилась я, но промолчала.

О, она уже тогда хорошо говорила по-русски. Единственное, что отсутствовало в ее лексике, это матюги. Не выучилась. То есть введение в теорию ей кто-то преподал, но закрепить знания Астрид еще не довелось. Помочь восполнить этот пробел она меня и попросила. Причем, очень настойчиво и аргументированно: «Тебе надо быть гуманной. Ты знаешь, в России я могу попасть в плохую ситуацию», — убеждала она меня в несколько заходов. И все-таки первый урок низкой лексики случился экспромтом.

Астрид обидели в трамвае. Она вообще любила мотаться по нашему феодальному городишке в одиночку. «Ты знаешь, одна злая женьчина меня сильно толкнула и сказала мне «корова», — сообщила она, ввинчивая штопор в пробку бормотухи. «Надо было послать ее куда-нибудь», — опрометчиво брякнула я.

— Да!!! Я хотела ей сказать идти, но не знала, как правильно, если женьчина, то ей надо идти на хуй или на листу? — укорила она меня вопросом. (Кстати, с ее легкой руки я с тех пор в словосочетании «иди на хуй» также делаю ударение не на предлог, а на существительное. Грамматически это более верно: аналогии — на ум, на бровь, на глаз и т.д.).

Я машинально поправила: «не на пизду. а в пизду». И разъяснила, что директория отправки на/в половые органы задается без учета тендерных признаков и что оба термина в данном случае абсолютно эквивалентны, хотя первый носит более категоричную форму, в то время как сама фонетика второго делает посыл традиционно менее обидным.

— Ты очень умная, — изрекла Астрид, — я сейчас все буду писать в свою тетрадь.

Я было подумала, что это под... то есть, ирония. Но нет. Тетрадка оказалась тут как тут. Толстая такая, на обложке печатными буквами нарисовано: «РУССКИЙ ЯЗЫК». Астрид открыла ее где-то в самом начале, хотя тетрадь была исписана почти полностью. Вижу, что страница заполнена сверху чем-то похожим на словарь, дальше — пусто. Любопытствую. Читаю.

ХУЙ — (немецкий перевод)

ПИЗДА — (немецкий перевод)

ЕБАТЬСЯ — (немецкий перевод)

ЖОПА — (немецкий перевод).

Угодившая в такую суровую компанию жопа меня и доконала. На нее было просто жалко смотреть. Я завалилась на палас и принялась ржать, дрыгая лапками. Астрид озабоченно спросила, хватит ли на все это дело оставшегося пол-листа.

— Хрен там хватит! — гоготала я еще пуще.

Она попросила серьезности. Я постаралась изо всех сил. Оторжавшись, вытерла слезы и встала с паласа, бормоча «это просто пиздец какой-то». Астрид хищной птицей схватилась за карандаш:

— Как ты сказала? Пиздец какой? О, это слово я часто слышала в Москве! Это сленг?

— Да, — говорю, пытаясь нормализовать дыхание.

— Давай будем писать.

— Пиши: П, И...

— О, я может быть знаю, что это. Это значит хуйня? Синоним, да?

Я вернулась на палас.

— Не, антоним, — говорю минут через пять, вытирая слезы и кое-как поднимаясь.

— О-о?!

— Ну, понимаешь, — ищу я, как лучше объяснить, — словом «хуйня» люди обозначают свое отношение к ситуации или предмету, которые субъективно не имеют большого значения, или смысла, или последствий, понимаешь? Нормативные синонимы хуйни — ерунда, чепуха.

— Да, — говорит, — очень ясно. Пиздец — это антоним, обозначает что-то великое, да? Есть большое продолжение, да?

— О Господи, нет, — я на всякий случай сползла на палас, но ржать уже не было сил, — или да?... «Пиздец» — это «капут», понимаешь?

— Какой страшный русский язык, — вздохнула Астрид, склонилась над тетрадкой, что-то старательно там изобразила и провела линию.

— Гляди, я корректно написала?

Я заглянула в тетрадь и без разговоров легла на пол. После «ЖОПЫ» в словарике появилось слово «ПИСТЕТС», красиво подчеркнутое зеленой пастой. «Я сейчас ебнусь», — сложилось в моей голове, но я мужественно прикусила язык.

А все-таки Аська — молодчина: лексику хорошо усвоила Уже готовясь покинуть Россию и с сомнением глядя на свою поклажу, она сказала, что «рюкзак получился — пиздец». Потом подошла к рюкзаку спиной, влезла в лямки и, водрузив его в полупрыжке на плечи, с облегчением резюмировала: «Хуйня. Нормально».

«Моя школа», — мельком подумалось мне. Я уже не смеялась. Я ревела в три ручья, посему как была уверена, что больше никогда с нею не увижусь.

ЧЕРНЕНЬКИЕ ШТУЧЕЧКИ

CRASH VICTIMS

Баба Катя, возвращаясь из лавки с полными сумками еды, остановилась на полосатом месте дороги, чтобы посмотреть влево. Оттуда никто не ехал, и баба Катя стала переходить. По законам ПДД, теперь за нею было преимущество, и именно его неоспоримость сделала бабу Катю виктимной. На середине дороги она не стала смотреть вправо, а как раз справа в этот момент очень быстро ехала красная машина, похожая на пожарную, только гораздо меньше и без лестницы, производства корпорации «Субару», модель «Форестер», 1999 года выпуска, объем двигателя 2,8 мл. куб., полный привод, блокировка, турбонаддув, два аэрбэга, салон «люкс» светло-серый велюр. Все эти детали баба Катя разглядела в последний момент своего существования, прекратившегося ровно через 1/8 секунды после того, как защищенный хромированной дугой бампер «Форестера» устранил с проезжей части препятствие.

Взлетев над дорогой, баба Катя повисла в воздухе вниз головой примерно на уровне разбитого фонаря, удивляясь безнадзорности раскиданных внизу предметов. На дороге лежали ничейные триста граммов ветчины «Рулет куриный», бутылка подсолнечного масла, булка хлеба, восемь огурцов, три рулона туалетной бумаги и две сумки, одна из которых была наполовину пустая, а вторая пустая совсем. Бабу Катю неприятно поразило, что вышедший из красной машины человек, быстро двигаясь кругами и хлопоча, наступал на все эти предметы и портил их. Она хотела было сделать хлопотливому человеку замечание и защитить предметы, но отвлеклась на другое. Баба Катя увидела на проезжей части комок человеческого тела, из которого вытекало красное, пригляделась внимательнее и очумела от ужаса. Раньше она никогда не видела задавленных на дороге людей, и теперь ее затошнило с непривычки. Бабу Катю вырвало прямо под ноги хлопотливому человеку. Часть блевотины попала и на капот красной машины «Субару Форестер».

Человек поднял голову и увидел старуху, которая болталась невысоко в небе прямо над местом ДТП.

— Ну и какого рожна мы тут блюем? — спросил человек раздраженным голосом.

— Бу-у-ээээ-ээээ, — ответила баба Катя и человек едва успел отпрыгнуть, однако несколько мелких фрагментов бабы Катиного ответа угодило ему на ботинки. Человек инстинктивно глянул на свою обувь и распознал на ней кусочки непереваренной капусты.

— Бабка, ты попала, — сказал он.

— Попала, сынок, попала, — отозвалась с неба баба Катя, — я ж в Отечественную снайпершей была.

— Вот же гадство, — сказал человек. Баба Катя промолчала, потому что отвечать ей было уже нечем.

— Сынок, ты б мне помог? — сказала она через какое-то время.

— Тебе теперь можно не помогать, — отозвался человек, с интересом разглядывая то, из-под чего до сих пор сочилось, — кровищи-то в тебе сколько, а!

— Мы все полнокровные, да, — сказала баба Катя, — весь наш род. Это по матери. А которые по отцу, те похлипше были. Вот брат мой, Федька, Царствие ему небесное, в отца пошел, а мы все — в мать. Очень полнокровная была женщина, Царствие ей небесное.

Помолчали.

— Сынок, помоги мне, а? — опять негромко позвала с неба баба Катя.

Человек посмотрел вверх.

— Мать, ты бы платье поправила.

Баба Катя, все так же висевшая в воздухе вниз головой, обернулась и увидела над собой свои синие старушечьи ляжки, торчащие из розовых панталон. Платье действительно сбилось: оказывается, это его подол, надуваемый ветром, то и дело залепливал бабакатино лицо, мешая ей смотреть на дорогу.

— Как-то вообще-то странно, — заметила баба Катя, одернув платье и придерживая подол.

— Да уж, — отозвался человек.

— Я, сынок, про вот что говорю: платье-то почему вниз тянет?

— Закон всемирного тяготения, — пожал плечами хозяин «Форестера».

— Вот и я про то же, — задумчиво сказала баба Катя, — на платье-то закон действует, а на меня — нет. А платье-то на мне. Я-то в платье.

— Так на тебя как он подействует, — ввязался в разговор проходивший мимо мужчина средних лет, — ты же скончалась. На скончавшихся не действует.

— Вот оно как, — сказала баба Катя.

— Ну да, разумеется.

Остановилась молодая женщина с мальчиком лет пяти.

— Смотри, сынок, бабушку задавило, — она показала мальчику скомканную на дороге старуху, — хочешь, поближе подойдем?

— А вон, вон, мама, смотри, голая бабка в небе! — закричал ребенок, тыча пальчиком. Баба Катя совсем забыла про подол и стыдливо прихлопнула его руками к ляжкам.

— Она не голая, просто платье у нее задралось вниз.

— А почему?

— Видишь ли, на платье действует закон всемирного тяготения, — объяснила мать.

— А вот у меня тоже раз был случай, — все посмотрели на спортивного молодого человека, ехавшего было мимо, но теперь остановившегося и уже слезавшего с велосипеда, — в горах. Ка-а-ак сошла лавина, так всех камнями и задавило.

— А ты как спасся? — спросили все.

— Да, сынок, ты-то как? — спросила и баба Катя.

— А меня тоже задавило.

— Совсем? — уточнил хозяин «Форестера».

— Мгновенная смерть, — кивнул спортивный юноша.

— Такой молоденький, — опечалилась мать с ребенком.

Опять помолчали. Подошел милиционер.

— По какому случаю стоим молчим? — спросил он.

— Да вот, молодого человека в горах камнями задавило, — отозвалась сверху баба Катя.

— Вот оно что, — сказал милиционер, глядя на велосипедиста с сочувствием, — ну-ну. Бывает.

— Да-а-а, — протянул мужчина средних лет, — чего только не бывает. Меня вот дружбан на охоте ухлопал, падла. Говорит, думал, кабан.

— Вы не похожи на кабана, — с сомнением оглядела убитого на охоте молодая мать.

— Так и я про что говорю, — охотник достал из кармана пиджака пачку «Союз-Аполлона», — совсем я не похож на кабана.

— А я при родах умерла, — сказала женщина, хотя ее никто и не спрашивал, — вот этого вот когда рожала, — с неожиданной злостью она хлопнула ребенка по затылку и мальчик тихо заскулил.

— Ножками шел? — поинтересовалась баба Катя, — или попкой?

— Вообще ничем не шел, дрянь такая, — досадливо сказала женщина, — взял и помер внутри.

Мальчик продолжал хныкать.

— Вот, доставали когда, ножку ему оттяпали, — немного помолчав, мать задрала на сыне штанину шортиков и все увидели на ножке ребенка белый шрам.

— Да, бывает, — сказал милиционер.

— А вас где? В Чечне, наверное? — поинтересовался у милиционера велосипедист.

— Да нет, у меня еще семь лет, слава Богу. Даже семь с половиной, — посчитал милиционер пальцами.

— А потом? — спросило сразу несколько голосов, включая бабкатин.

— А потом на выбор: под поезд попасть или на самолете разбиться, когда из отпуска возвращаться буду. Не решил еще.

— Под поезд лучше, — рассудительно сказал охотник.

— Почему? — спросили его милиционер и хозяин «Форестера» в один голос.

— Билет дешевле.

— Это да, это да, — согласились с ним остальные. Промолчал лишь хозяин «Форестера».

— А вы-то как? — обратился к нему охотник. После бабы Кати он был самым любопытным.

— А меня завтра кончат, — весело ответил водитель, — это вообще смех: не за того примут. По ошибке, в общем! Так что поехал я, у меня еще дел куча.

— Да успеешь, чего там, — сказа милиционер, — куда торопиться-то?

— Правда, не спеши, сынок, — баба Катя снова прихлопнула подол, — только разговорились.

— Ну, десять минут еще побуду, — согласился тот. Поговорили еще десять минут.

Первым уехал велосипедист.

Затем — хозяин «Форестера», аккуратно объехавший то, из чего наконец перестало вытекать. «Бывай, мать!» — помахал он на прощание бабе Кате. «Бывай, сынок! — отозвалась баба Катя. — А я еще немного тут это».

Потом ушел милиционер, перед этим вызвавший по рации подметальную машину.

Дольше всех на месте аварии оставались мать с ребенком и охотник. Им хотелось посмотреть, как будут подметать бабу Катю. Когда рабочие спецавтохозяйства закончили свое Дело, разошлись и они.

Баба Катя еще чуть-чуть повисела в воздухе, затем перевернулась вверх головой, опустилась на землю и стала осматривать придорожный газон, надеясь найти хоть что-нибудь. Но подметальщики прибрали все. Лишь под самым фонарем бабе Кате повезло наткнуться на случайно уцелевший рулон туалетной бумаги. Она подобрала его и пошла домой.

Ь

Ольга Владимировна сидела голой жопой на Полярной звезде и курила сигарету, стряхивая пепел на Млечный путь. Саднил палец, порезанный накануне об кухонный нож, и было сильно холодно. Особенно замерзли задница, ляжки снизу и коленки, но сочувствия ждать не приходилось — если кто и был в этот час в космосе, кроме Ольги Владимировны, то уж наверняка выбрал себе звезду потеплее.

Одиночество, невежество и бытовой травматизм — скучная доля учительниц младших классов. Ольга Владимировна всякий раз спасалась одинаковым способом: выходила голышом на балкон, отыскивала в ночном небе звезду, полагаемую ею Полярной и, соответственно, холодной, и представляла себя сидящей на ней верхом. После получаса вселенского одиночества она возвращалась в квартиру, напускала ванну горячей воды с пеной, и одиночество земное уже не казалось таким невыносимым. Во всяком случае, не мерзла жопа. Да и вообще, все становилось не так уж плохо. И пошел он сам на хуй белым мелом по коричневой доске, этот будущий зэк Сережа Воловик, тварь, гаденыш, маленький скот, чтоб он сдох от ветрянки, заразив перед смертью половину 3-го «Б».

Конечно, все зависит от подготовки. Например, если внезапно посмотреть на изображение древнегреческой амфоры, расколотой по всей высоте, то в неподготовленную голову может прийти совершенно неприличная аналогия, которую дополнит переданный непрофессиональными каракулями орнамент, смахивающий на лобковые волосы. И дело вовсе не в качестве изображения, а в том, что пророки никогда не врут и лучше иной раз опоздать, чем прийти вовремя.

Что с ней случилось, почему она так долго не могла слезть со звезды, а потом, когда наконец слезла, не сразу сумела отыскать дорогу домой, Ольга Владимировна не понимала. Заблудившись в разнокалиберных ковшах бесконечных медведиц, голая и продрогшая, она до самого утра рыскала в небе, пока не взошло солнце, сделавшее местность простой и понятной. Усталая Ольга Владимировна спиной вошла в квартиру, наткнулась на угол тумбочки и опрокинула будильник, который тут же и зазвенел, напомнив о будущем зэке и правилах на мягкий знак в конце слова «сволочь».

Следуйте раз и навсегда заведенному ритуалу! Не выпускайте из цепи последовательности ни единого элемента, каким ничтожным он бы ни казался вам. Ритуалы не терпят сокращенных сценариев. Утро, в которое вы впервые замените «арабику» в зернах на растворимый «Максим», станет для вас точкой обратного отсчета, а глубина вашего дальнейшего падения может быть сопоставима с глубиной Стикса по фарватеру, который, как известно, проходит не вдоль, а поперек этой судоходной реки. Не пытайтесь отделаться душем после пробежки по Млечному пути — вы же знаете, что астральная пыль и космическое сиротство смываются только в горячей ванне, и не за несколько минут, а за час-два, причем температура воды должна быть всегда постоянной, для чего, собственно, Ахиллу и нужна была пятка. Вы затыкаете пяткой сток в ванне и ею же открываете его, в то время как отрегулированный должным образом Стикс хлещет из крана, непрестанно взбивая вокруг вас очистительную пену.

Но что было ждать от Ольги Владимировны, опаздывающей на заклание себя 3-му «Б» и верховному жрецу его, будущему зэку Сереже Воловику. Конфликт последовательностей был быстрым, и Ольга Владимировна, выступив в непривычной для себя роли рефери, присудила победу ритуалу жертвоприношения, отложив ритуал очищения на потом.

Никто не заметил сверкнувшей в ясном небе молнии, когда кое-как сполоснувшийся под душем агнец повел себя на алтарь трудной любви к малым сим.

— Здравствуйте, дети, — проблеяла она обрядовую фразу и вдруг изошла криком: — А это что тут такое?! Кто нарисовал на доске порнографию!! ВСТАТЬ!!!

Кто-то хихикнул, но тут же умолк.

Наверное, пасхальные евреи, на которых бы внезапно набросился предназначенный Богу баран, растерялись не меньше, чем ученики 3-го «Б», но с евреями, несмотря на все их последующие и предыдущие беды, ничего подобного не случалось.

— Я вас спрашиваю, какая скотина нарисовала на доске эту пошлость! — орала между тем Ольга Владимировна, и было видно, что она изготовилась к прыжку.

— Это не это, — пискнул, догадавшись, бывший жрец. Мгновение — и хруст шейных позвонков Воловика возвестил о том, что ему так и не суждено стать зэком. Ольга Владимировна на секунду с удовольствием прислушалась.

Наступив на тело мертвого ребенка, она выбрала следующий инструмент для извлечения понравившегося ей звука. Шея маленькой Танечки Потаповой хрустнула с каким-то всхлипом, и это было здорово.

На все про все у Ольги Владимировны ушло каких-то пять минут. Хватая детей по одному, она сворачивала им шеи и бросала обеззвученные тела на пол, чтобы в следующий момент выдернуть из-за парты очередную жертву.

...Нет, все было совсем не так.

Ольга Владимировна не сворачивала детям шеи. Она просто перестреляла их из калаша, который случайно завалялся в шкафу между пожелтелыми рулонами прошлогодних стенгазет. Вошедшие на звук автоматных очередей завуч и директор были неприятно поражены масштабами предстоящего ремонта в классе, где даже потолок был исчиркан пулями, а уж о том, чтобы кровищу забелить какой-то там известкой, и речи не шло.

Нет, и опять не так.

Ольга Владимировна поделила класс на две части, выстроив девочек вдоль левой, а мальчиков — вдоль правой стен. Девочек она перестреляла (кроме отпросившейся в туалет Тани Потаповой), а мальчиков брала за ноги, раскачивала и била их головами об стенку, что, конечно, было достаточно утомительно, но более занятно. Вернувшуюся из туалета Таню Потапову она удавила, за что и получила выговор от завуча и директора.

— Детей надо давить еще в колыбели, Ольга Владимировна, — сказали они, — так что зря вы так с девочкой.

Но выговор последовал не сразу, да и вообще, между нами говоря, не было никакого выговора. Избиение младенцев состоялось без свидетелей, а у Ольги Владимировны имелось алиби. Расправившись с классом, Ольга Владимировна, утомленная еще больше, чем перед работой, села за свой педагогический стол.

Овцы и волчищи иногда меняются ролями, говорили пророки, но их, как обычно, никто не слушал, потому что они всем надоели.

— Надоели, — сказала себе под нос Ольга Владимировна, — Воловик, сотри с доски эту мерзость! Уфф, как я от вас устала.

Но отдохнуть как следует ей, конечно, не удалось, потому что зазвонил звонок на урок и она стала объяснять правило на мягкий знак в существительных с шипящими на конце.

На звезду она тем вечером не полезла. Пасмурно было. Да и вообще, не хотелось.

ХЭППИ ЭНД

Сергей Николаевич, страдая от несчастной любви, проткнул себе вилкой язык и даже не заметил. Только в кастрюльке, из которой он ел луковый салат, все закрасилось красным и всплыло на поверхность. Кровь в кастрюльке прибывала до тех пор, пока Сергей Николаевич не понял, что сидит над салатом с высунутым языком, из которого хлещет.

Сергей Николаевич попробовал было закрыть рот, но язык, став горячим и каким-то большим, во рту не помещался. Тогда Сергей Николаевич попытался запихнуть его пальцем, но добился только того, что из языка сильно брызнуло и попало на стенку. Все было так плохо, что Сергей Николаевич заплакал.

Марина Олеговна, которую несчастливо любил Сергей Николаевич, жила окнами напротив и несчастливо любила Сергея Николаевича, наблюдая за ним в театральный бинокль. Окуляры бинокля были довольно слабыми, и Марина Олеговна для улучшения видимости растягивала себе левый глаз. Когда Сергей Николаевич пытался запихать свой раненый язык в рот с помощью пальцев, Марина Олеговна так натянула глаз, что он лопнул. Женщина была увлечена и не почувствовала боли, только мужчина в доме напротив пропал из ее поля зрения.

Сергей Николаевич, сидя у себя в кухне на столе, перестал плакать, протянул руку и снял со стены небольшое зеркало. Он хотел исследовать рану на языке, но она была не сверху, а снизу. Язык требовалось немного вывернуть и сдвинуть вправо, но он не подчинялся сигналам из мозга. Помогая себе пальцами, Сергей Николаевич стал крутить язык по часовой стрелке, стараясь не пачкаться кровью. В момент, когда рана стала доступной обзору, Сергей Николаевич увидел в зеркале отражение соседнего дома и Марину Олеговну в окне. Забыл обо всем на свете, Сергей Николаевич продолжил крутить свой язык до тех пор, пока не оторвал его.

Марина Олеговна, безуспешно протирая левый окуляр бинокля, решила сменить угол зрения и принялась растягивать правый глаз. Сергей Николаевич на мгновение четко прорисовался в окуляре, но тут же исчез из него навсегда. Марина Олеговна, задрав халат, стала протирать подолом стекла бинокля, немного удивляясь тому, что совсем ничего не видит без театральной оптики, а та, похоже, испортилась.

Сергей Николаевич, увидев свой оторванный язык, от неожиданности выронил зеркало и разбил его на три части. Это было единственное зеркало Сергея Николаевича, и он принялся трогать осколки, желая выбрать больший и рассмотреть у себя во рту то, что там теперь было. Выбрав, Сергей Николаевич снова сел на стол, утвердил осколок у себя на коленях и, придерживая его рукой, открыл рот. В другой руке он держал оторванный язык, намереваясь хоть как-то приделать его на место. Изо рта вылилось очень много крови, загадившей зеркало. Положив язык на стол, Сергей Николаевич хотел протереть осколок растянутой мотней своих стареньких треников, но нечаянно захватил ее в кулак вместе с членом, который и обрезал об острый зеркальный край ровно посредине.

Марина Олеговна, ощупью пробираясь по темной квартире, случайно наступила на спящую кошку и раздавила ее. Почувствовав мягкое и теплое, прилипшее к ее тапочке, Марина Олеговна попыталась освободить ногу и пошаркала ею по половицам. Примерно через полминуты шарканья нога освободилась, и Марина Олеговна пошла в потемках дальше, недоумевая по поводу таинственного липкого предмета, оставшегося где-то позади, и разгильдяйства энергетиков. Марина Олеговна помнила, что на кухне, в третьем шкафчике справа, на верхней полке, лежат две церковные свечи.

Отрезавший себе половину члена Сергей Николаевич бросился к телефону и набрал 03. «Скорая слушает», — сказали в телефоне усталым доброжелательным голосом. «ААААААААЭЭЭЭЭЭЭЭ», — сказал Сергей Николаевич в трубку, после чего в ней запикало. Сергей Николаевич вспомнил про свой язык и побежал за ним в кухню.

Языка на столе не было.

Марина Олеговна, нащупав табуретку и примерно отсчитав третий шкафчик справа, придвинула мебель поудобнее и взобралась на нее, для равновесия придерживаясь за дверцу стоящего рядом холодильника. В тот момент, когда обе ее ноги уже были на табуретке, но центр тяжести еще не переместился в нужную плоскость, дверца холодильника открылась и Марина Олеговна полетела на пол, ударившись ухом об угол стола. В ухе громко стрельнула пушка, после чего наступила тишина.

Сергей Николаевич, чье время истекало вместе с кровью, сделал на кухне полный хаос, но языка так и не нашел, зато потерял половинку члена, которая все это время была зажата в его руке вместе с лоскутком от треников. Обессилев и утратив последнюю надежду на все, он сел на пол и завыл подстреленным волком. Через 15 минут он умер.

Марина Олеговна, очутившись в беззвучном черном вакууме, села на пол и завыла подстреленной волчицей. Через 15 минут она умерла.

Но ей-то, конечно, было проще, чем Сергею Николаевичу: женщины вообще легче переносят несчастливую любовь.

МАТЬ

Анатолий Михайлович родился совершенно сформированным мужчиной, только маленьким и легким: длина 51 см, вес 3700 граммов. Да и странно было бы, если б он появился на электрический свет родильного зала сразу большим и тяжелым: длина 178 см, вес 83 кг. А так он никого не удивил: ни акушера, принявшего в свои ладони хорошо выбритого краснолицего джентльмена, ни собственную мать, которая вообще не заметила во внешности сына никаких странностей или отклонений, кроме неземной красоты.

Вскоре после своего рождения Анатолий Михайлович пришел к матери и, сославшись на срочные дела, тут же ушел обратно. «Анатолий Михайлович! — крикнула ему вслед родительница, — а сисю?» Но Анатолий Михайлович, буркнув что-то себе под нос, только махнул рукой. До ужина он где-то пропадал, а вечером, вернувшись голодным и усталым, приник к материнской груди, высосал оттуда весь суп с фрикадельками и макароны по-флотски, рыгнул, пукнул и уснул. Мать осторожно переложила сына в кроватку, а потом, стараясь не разбудить, тихонько сняла с него галстук, туфли, брюки и пиджак. Из кармана сыновнего пиджака выпала сложенная вчетверо бумажка, оказавшаяся свидетельством о браке. «Уже прибрала какая-то», — поняла мать и тихонько заплакала.

С этого дня Анатолий Михайлович стал бывать дома не чаще пяти раз в неделю. Остальное время он где-то пропадал, но мудрая его мать ни о чем не расспрашивала сына, делая вид, что все происходящее — в порядке вещей. Но один Бог знает, сколько горя вынесло сердце матери, прекрасно знающей, что дитя, единственное, дорогое, кровиночка и солнышко — болтается у какой-то неизвестной гадкой бабы, хитрой твари, заманившей чистого, наивного Анатолия Михайловича в свои ужасные сети и мерзкие ловушки. Бабу эту она, впрочем, видела довольно часто, но никогда не спрашивала Анатолия Михайловича, кто она такая и надо ли ей наливать чаю.

В это период жизни

Михайлович уже достиг своего апогея на высоте 178 см от пола, сходил на работу и устроился на пенсию. Но мать есть мать. Женщине постоянно казалось, что сын ее голоден, худ и бледен. И Анатолию Михайловичу, доверчивому и бесхитростному мужчине, казалось тоже самое. Он забирался к маме на ручки, высасывал что Бог послал, пукал, рыгал и засыпал, согретый теплом материнской груди. А потом просыпался, пил чай и уходил к мерзкой твари, каждый раз унося в кармане пиджака то баранку, то конфетку, то небольшую денежку на мороженое. А мать оставалась одна.

Но она все терпела, моля Бога лишь об одном: чтоб мерзкая тварь отпустила Анатолия Михайловича. Она молила Бога, но понимала своим шестым материнским чувством, что Бог не всесилен. Она понимала, что мерзкая тварь использует Анатолия Михайловича в своих мерзких корыстных интересах, третирует его и мучает хитрыми и ужасными способами, о которых не догадывается наивный Анатолий Михайлович, но о которых невозможно даже думать без содрогания. Она надеялась на лучшее, но была готова к худшему. И это хорошо, иначе бы она не смогла отомстить мерзкой твари за все, за все.

На кладбище, когда Анатолия Михайловича уже отпели и зарыли в грунт, а гости потихоньку пошли к своим автомобилям, мать подошла к притворно плачущей мерзкой твари (удивительно, как удалось этой морщинистой ведьме женить на себе ее сыночка — поди, месячные в котлету добавила), развернулась и изо всех сил ударила ее по морде.

А затем перевела дух и сказала:

— Дрянь такая.

И пошла домой с большим облегчением.

СОН

Человек с оранжевыми прорезями вместо глаз пришел к Марине Николаевне во сне, чтобы уговорить ее нассать в постель. Марина Николаевна боялась проснуться: она думала, что человек с оранжевыми прорезями натворит в ее отсутствие много непоправимого.

Марина Николаевна долго спорила с ним, отнекивалась, говорила, что так не принято и что она взрослая женщина с высшим юридическим образованием. Как юрист, она отлично знала, что писить в кровать нехорошо. Но оранжевоглазый, между тем, был так рассудителен, так логичен и спокоен, что за ним чувствовалась большая, хотя и не очень понятная, правда.

Последним, решающим аргументом человека с прорезями стала фраза «это все предрассудки, вы же понимаете», и Марина Николаевна, не найдя, что ответить, нехотя обпрудонилась.

МАЛЕНЬКАЯ ХНЯ

Елена Игоревна, автор литературной Энциклопедии Онанирующих Писательниц, сдержанно пила коньяк и расставляла знаки препинания. Работа, потребовавшая почти ничего, близилась к логическому началу. Осталось систематизировать первоисточники, где главные героини, за которыми угадывалась авторская позиция, отвечали себе взаимностью. Еще раньше была написана Энциклопедия Онанирующих Писателей, но она была не такая интересная. Писательницы дрочили более незамысловато, но с надрывом и часто-часто. Елене Игоревне в конце концов захотелось надавать им по рукам, но вместо этого она выставила перед собою правую кисть и принялась с уважением разглядывать пальцы.

Этажом ниже кто-то зашевелился. Елена Игоревна прислушалась и догадалась, что у нижнего соседа глубокая депрессия. Помочь ему имелось чем, но было слишком, слишком, слишком поздно. Она вздохнула и заплакала от безысходности.

Стоило первой слезе упасть на стол, как из-под него вылезла маленькая хня, ударившись головой о крышку, отчего стоявшая на столе бутылка звякнула о компьютерный монитор.

— Что за сволочь, — удивилась Елена Игоревна, разглядывая хню и прекращая плакать.

— Сама сволочь, — ответила хня мужским голосом и поправила косы, — сколько время?

— Пол-пятого, — ответила Елена Игоревна, глянув в монитор.

— Чего пол-пятого? Ночи? Дня? Утра? Вечера?

— Утра, наверное, — засомневалась Елена Игоревна.

— Гы! Полпятого утра, а она до сих пор не повесилась, — развеселилась хня.

— О Господи, — сказала Елена Игоревна, — ты о ком?

— Не поминай имя Божье всуе, — строго приказала хня, — о тебе, о ком еще.

— Чего ради мне вешаться?!

— Меня ради, — хня села на крышку стола и свесила

ноги.

— Да кто ты такое?!

— Я — твоя хня.

— Да мало ли было у меня хни! — презрительно сказала Елена Игоревна.

— Я твоя последняя хня, — с нажимом ответила хня.

— Такая маленькая, — Елена Игоревна недоверчиво посмотрела на хню.

— Последняя всегда маленькая, — резонно заметила хня, — ладно, хватит базарить, давай вешайся уже.

— Да пошла ты на хуй, — возмутилась Елена Игоревна, — стану я вешаться из-за такой хни.

— Станешь, станешь, — зловеще прошипела хня и, подпрыгнув, ловко вцепилась Елене Игоревне в горло.

— Пидораска какая, — разозлилась Елена Игоревна и, схватив хню за косы, оторвала ее. от себя. Хня болталась в воздухе, беспомощно дрыгала ножками и брызгала слюной. Елена Игоревна раскрутила хню и выбросила ее в открытое окно. Удара об асфальт она не услышала, но полегчало заметно. Захотелось еще чуть-чуть выпить.

Сантехник без имени сидел у себя дома и шумно возился, чтобы привлечь внимание. Ему было ужасно и невыносимо. Неосознанно желалось коньяку. На полу лежали веревка, мыло и крюк от люстры. Сообщество родственных предметов навевали мысли о минус-солипсизме, и сантехник их думал. Еще можно было поговорить с какой-нибудь интеллигентной женщиной, но такую он знал лишь одну. Она жила этажом выше и каждый раз при встрече презрительно харкала ему под ноги. Следовало признать, что жизнь не удалась.

Балансируя на грани вечных мытарств, сантехник глянул в раскрытое окно и остолбенел. Па подоконнике, свесив ножки, сидела маленькая хня и нагло лыбилась прямо ему в глаза.

— Сколько время? — спросила хня, почесывая промежность.

— Такая маленькая, а такая бесстыжая, — укорил сантехник хню.

— Ты не базарь, а вешайся побыстрее, — сказала хня, перестав улыбаться.

— Да-да, я сейчас... — молвил сантехник, покорно передвигая по полу родственные предметы. Ему оставалось сделать всего пять движений, когда в дверном замке послышался скрежет.

— Кто? — спросил он на лету с надеждой в голосе.

— Конь в пальто, — ответили с лестницы и сердце сантехника счастливо оборвалось.

— Моя хня к вам не залетала? — спросила верхняя Елена Игоревна.

— Так эта ваша? — извинился сантехник, — а я ее за свою принял.

— Моя, — кивнула Елена Игоревна и от нее вкусно потянуло коньяком, — отдайте мне ее, она мне нужна.

— Конечно-конечно, — сказал сантехник, нюхая Елену Игоревну.

Они зашли в комнату и огляделись в поисках маленькой хни. Той нигде не было.

— Давно хотел вас спросить, — сказал сантехник, — верно ли поступал Давид Юм, полагавший, что все знания приходят к человеку исключительно эмпирическим путем?

— Заткнись, паскуда, — зарделась Елена Игоревна и прижала лицо к сантехникову плечу.

Прошло сколько-нибудь времени. Отзанимался своим рассвет. Наступил на горло чьей-то песне новый июньский день. Соседские дети, поделив асфальт на кривые квадраты, играли в непристойные игры. За ними со второго этажа наблюдал добрый грузин. Весь утыканный шампурами, он танцевал на своем балконе лезгинку, честными порциями нанизываясь на стальные сабельки. Елена Игоревна и Сантехник, улыбаясь друг другу, свертывали из бумаги мессершмитты, рисовали на них свастики и отпускали в полет. Самолетиков становилось все больше и больше, скоро они заслонили собой все небо, детей на асфальте и доброго грузина. Стало темно.

Так началась война.

БЕЗ НАДЕЖДЫ

«Женщина, вам никогда не стать матерью», — сказала пожилая гинекологиня, прикладывая к члену Виктории Петровны блестящие холодные железяки.

РАССКАЗ О НАСТОЯЩЕЙ ЛЮБВИ

Вениамин Федорович, серьезный господин в лазоревом джемпере, считает, что эта история началась тогда, когда папаша еще ничего не знал об устрицах, но устрицы знали о нем практически все. Он еще будет пытаться доказывать им, что не морж, но все окажется бесполезным: скользкие твари вынудят его ежедневно являться на берег моря с новой партией бенгальских медведей. Устрицы любили все крупное и сверкающее.

Их первая встреча состоялась в заурядном ресторанчике Ниццы, где папаше Вениамина Федоровича принесли дюжину моллюсков на плоской тарелке, к краю которой горестно прижался лимон: кому хочется быть раздавленным, пусть сделает добровольный шаг навстречу устрицам.

Папаша Вениамина Федоровича был скроен просто и так же просто сшит: он не ведал сантиментов, и съежившийся от невыносимого разочарования цитрус плюнул в лицо нежному созданию, которое при других обстоятельствах вряд ли вынудило бы его на столь маргинальное проявление эмоций.

— Ну ты и поц, — сказала устрица, и нижняя челюсть папаши расплющила узел его галстука. Папаша и не подозревал, что владеет иностранными языками.

— Чего вылупился, гондонище, — продолжала между тем устрица, — салфетку дай.

— Нате. — протянул салфетку папаша. Он был невероятно изумлен, но еще не сошел с ума.

Это случится с ним гораздо позже. В тот раз он просто вытер устрице лицо, тем самым раз и навсегда определив для себя ошибочную тактику в поведении с едой: никогда не следует обращаться на «вы» к тому, кого готовитесь съесть.

— Быстро встал, быстро пошел и быстро выпустил нас в море, — процедила устрица сквозь зубы, ни на секунду не усомнившись в том, что папаша послушается. Папаша послушался.

Он собрал устриц в свой клетчатый носовой платок, поднялся со стула и направился к выходу из ресторанчика, кажется, так и не расплатившись. Но как раз это и было правильным: зачем платить за то, на что не истрачено ни единого фермента?

Странным шествием ознаменовался День Освобождения Устриц. Впереди шел папаша, неся в вытянутой руке свернутый кульком носовой платок, а на ним, плавно перемещаясь по воздуху, перекатываясь по асфальту, подпрыгивая или наоборот, не поднимая голов от земли, следовали устрицы. Их было много и становилось больше и больше, потому что ресторанчики Ниццы встречались буквально на каждом папашином шагу.

Что было потом, спросите вы и услышите бессодержательно-исчерпывающий ответ про Exodus, долгие мытарства Колумба и Седова, майские жертвоприношения ацтеков тольтекам и зоофилию как редкий способ достигать оргазма метанием бисера перед свиньями.

Папаша полюбил устриц, но они не полюбили его, потому что «востребован» — не значит «избран», а любовь как вид взаимодействия двух и более объектов макрокосма чревата рождением нового сюжета. Нового сюжета не будет.

Это было чистой воды манипулирование, эксплуатация человека устрицами, игра в поддавки на вылет: вылетел, конечно, папаша, и игра на этом закончилась. Вы читали в газетах ру о жутком случае нападения моллюсков на пожилого отдыхающего — так вот, в той заметке было лишь одно слово правды: «устрицы». Папаша отдался им сам, а они не посмели пренебречь. Тот факт, что устрицы оставили от нашего отца лишь блистающую под европейским солнцем хорду, говорит о многом. Главным образом о том, что любовь, делаясь взаимной, в тот же миг становится безответной.

А что же бенгальские медведи, рычащие и фосфоресцирующие букеты которых папаша ежедневно, на протяжении многих летних месяцев приносил в дар устрицам? А о медведях мы не договаривались.

— Так что хуй с ними, с медведями, — говорит Вениамин Федорович, — папашу очень жалко

В МИРЕ ЖИВОТНЫХ

Вероника Платоновна, семидесятипятилетняя дама с прямой спиной и сухими, как у верховой лошади, ногами в шерстяных чулках цвета какао шла через площадь, осторожно наступая на вчерашние лужи. Лед на них не трескался, и этот факт каким-то образом имел отношение лично к ней, Веронике Платоновне. Дойдя до середины замерзшей лужи, она каждый раз приостанавливалась и пробовала лед на крепость, постукивая по нему каблуками демисезонных бареток — сперва левым, затем правым. А потом шла дальше. До дома было две остановки. Она решила не брать автобус, а пройтись пешком, чтобы устать, а заодно потерять время. До вечера было еще слишком долго, а с Андреем Николаевичем она, пока ходила звонить, попросила посидеть свою молодую сестру, шестидесятилетнюю Надежду Платоновну. Теперь уже не следовало опасаться. Позвонить же прямо из дому Вероника Платоновна не посмела. Андрей Николаевич мог услышать. Даже из автомата в своем квартале не решилась. Поехала в центр города. Хотя, конечно, это было уже лишним.

Веронику Платоновну можно было бы назвать красивой старухой. Было в ней, несмотря на крайнюю худобу, нечто величественное и благородное, и даже древний шрам, в юности изувечивший левый ее профиль, теперь не осквернял лица, а казался лишь еще одной морщиной; может быть, чуть-чуть более резкой и глубокой, чем остальные. А сколько было слез по поводу этого шрама, сколько горя. Она даже руки на себя хотела наложить, но испугалась смерти и высыпала сонные пилюли в унитаз. А потом появился Андрей Николаевич — ах, любовь! — сперва она все время была начеку, стараясь оборачиваться к мужу правым профилем, точным, как у Нефертити, а смятый левый прятала от его глаз, неосознанно надеясь, что он забудет о шраме, если долгое время не будет его видеть. Но все эти неловкие ухищрения вскоре были прекращены за ненадобностью: Андрей Николаевич однажды повернул ее к себе анфас — свет от окна упал на ее лицо — и сказал очень серьезно, что лично он, Андрей Николаевич, не видит в ней, Веронике Платоновне, никаких недостатков. А если и видит, то они ему нравятся. И Вероника Платоновна перестала стесняться. Правда, однажды, в ссоре, это было то ли сорок, то ли даже сорок пять лет назад, он сказал ей... Впрочем, Вероника Платоновна не помнила, что именно сказал ей тогда Андрей Николаевич: к тому времени она уже научилась не слышать обидных слов, вылетевших сгоряча или, подобно воробьям, по недомыслию.

А вначале, конечно, сильно на него обижалась. И плакала почти каждый день, считая, что красавец Андрей Николаевич на самом деле не любит ее, а женился из жалости и в расчете на снисходительное отношение к его будущим свободным поступкам. Никаких таких поступков Вероника Платоновна за ним не замечала, но знала, что рано или поздно они обязательно будут. И действительно: тридцать один год назад Андрей Николаевич не ночевал дома, а появился лишь под утро сильно выпившим, что было совершенно ему несвойственно (он не был любителем алкогольных напитков, так как очень тяжело переносил похмелье), и когда раздевался в спальне, Вероника Платоновна увидела, что трусы на муже надеты наизнанку. Но к тому времени прошло уже лет пятнадцать, как она научилась быть спокойной к будущим неизбежностям, поэтому никакой катастрофы не случилось.

Вероника Платоновна думала об Андрее Николаевиче, когда откуда-то с неба ее окликнули сочувственным голосом, она остановилась от неожиданности и огляделась вокруг себя, и даже посмотрела вверх, хотя, конечно, уже поняла, что голос на самом деле был не сверху, а сбоку.

— Здравствуйте, эээ... Деточка, — сказала Вероника Платоновна, но уже и имя вспомнила, и вид сделала, что «деточка» было всего лишь к имени предисловием: — Валенька, дорогая, как вы прекрасно выглядите.

— Вероника Платоновна, мы так все огорчены, и я, и мама, так ужасно. Это правда? С Андреем Николаевичем? Как он?

— Плохо, Валенька, очень плохо, — сказала Вероника Платоновна, позволяя взять себя под руку, — Он умрет сегодня вечером.

— Что вы такое говорите, Вероника Платоновна? — Валенька даже приостановилась, но старуха лишь замедлила шаг, однако продолжала идти, — это врачи так считают? Какой кошмар.

— Надо же, как за ночь похолодало, — сказала Вероника Платоновна.

— Да, — ответила Валенька, — конец ноября. Дошли молча до остановки.

— Я вас провожу, — предложила Валенька, видя, что старуха намеревается идти пешком.

— Да-да, — рассеянно согласилась Вероника Платоновна, — спасибо, деточка... Валенька, дорогая. Спасибо.

Спасибо свекрови, замечательная была женщина. Если бы не она, неизвестно, как бы все сложилось. Она сказала: ну чего ты на него обижаешься все время? Глупо обижаться на мужчину. Ты запомни: они — другие. Запомни и не обижайся никогда.

Это был совсем уж дурацкий случай. Гораздо более дурацкий, чем тот, будущий, когда пьяный Андрей Николаевич пришел домой в трусах наизнанку. Как-то вечером, это было сорок восемь лет назад, Вероника Платоновна обняла Андрея Николаевича, поцеловала его и сказала, что он, Андрей Николаевич, очень ею, Вероникой Платоновной, любим. И в момент, когда она, умирая от нежности, посмотрела в его глаза, Андрей Николаевич нечаянно пустил ветры. А сделав это, смутился, но не нашел ничего лучшего, чем рассмеяться. Вероника Платоновна заплакала, ушла в ванную и плакала там, запершись, а Андрей Николаевич терся возле двери и утешал виновато, и просил прощения, говоря, что совершенно случайно вышла у него эта глупость, и называл Веронику Платоновну ласковыми словами, а потом, потеряв терпение, сказал «ну дура, прости меня Господи», и ушел на кухню ставить чайник — Вероника Платоновна слышала из ванной, как он там набирает воду.

Однако именно этот случай все и поменял. Правда, не сразу, а года через три. Свекровь, прекрасная мудрая женщина, спасибо ей и дай ей Бог царствия небесного, если, конечно, есть оно, это царствие, и если, конечно, есть Бог. Вероника Платоновна пыталась доказать свекрови, что Андрей Николаевич совершенно невозможно относится к ней, и рассказала, как он недавно пошутил насчет ее шрама, и тут же вспомнился этот злосчастный обидный пук на первом году брака, и Вероника Платоновна, жалуясь свекрови на мужа, снова заплакала, как и тогда, три года назад.

— Разве это отношения? — воскликнула она, а свекровь неожиданно рассмеялась, но не смущенно, как Андрей Николаевич, а искренне и совершенно весело. Тогда-то она и раскрыла Веронике Платоновне глаза, раз и навсегда помирив ее со своим сыном:

— Ты же не злишься на собаку, если вдруг она пукнет, когда ты ее целуешь? — спросила свекровь и добавила: — Ты ее любишь, ничего не требуя взамен, правда? Почему же в другой любви ты ждешь оплаты? А потом, знаешь, они ведь совершенно не способны выражать свои чувства. Это в книжках они умные и тонкие, а в жизни умные и тонкие мужчины встречаются разве что среди извращенцев. Радуйся, глупая, что у тебя нормальный мужик. И не относись всерьез к словам. А тем более к пукам.

— И я перестала обращать внимание, — сказала вдруг Вероника Платоновна, — я научилась находить даже плюсы.

Валенька удивленно посмотрела на старуху, но промолчала. Обе женщины прошли еще какое-то время молча, пока Валенька не решилась отвлечь Веронику Платоновну от мыслей, которые, понятно, у той не могли быть веселыми:

— У вас в этом году пятидесятилетие свадьбы? — осторожно спросила она.

— Нет, — отозвалась Вероника Платоновна, — в этом году было бы только сорок девять лет.

Она перестала обращать внимание. Научилась находить плюсы. Представила, что у нее не одна, а две собаки: «я же не могу обижаться на собак за то, что они пукают? В конце концов, я тоже пукаю. Вся разница в том, что я делаю это в туалете. А они не понимают. Они просто другие».

Два домашних животных в маленькой квартирке — да нет, это легко. Особенно когда одно из них выгуливает другое. Так радует хороший аппетит у любимой собаки. И пусть линяет, лишь бы не болела.

Ну и чтобы трусы каждое утро надевал свежие.

— Мы не развелись даже тогда, когда он пришел домой в трусах на левую сторону. Знаете, деточка, это есть такой анекдот... Очень старый анекдот. Он раздевался в спальне, я увидела. Он увидел, что я увидела. Я увидела его глаза.

— У вас были такие прекрасные отношения, — растерянно пролепетала Валенька, втягивая голову, как будто пытаясь защититься от этой невыносимой откровенности, — вам все всегда завидовали... Вы такая прекрасная пара.

— Да, — сказала Вероника Платоновна, и интонация ее стала уже здешней, а не потусторонней, как минуту назад, — я была абсолютно счастлива в браке.

Она тогда увидела его глаза. Такие же были у Эльзы, когда она не дотерпела до их возвращения из театра и сделала лужу в коридоре. Глядя на Андрея Николаевича, Вероника Платоновна засмеялась. Когда это случилось с Эльзой, смешно не было. Эльзу было очень жаль — оставили одну на весь вечер, не вывели вовремя. Старая собака, она не могла долго терпеть.

А тут — смешно.

Мимолетная сучка. Быстрая случка. Три дня будет болеть с похмелья.

— Мы никогда об этом не говорили. Никогда, — промолвила Вероника Платоновна, и ее реплика прозвучала совершенно некстати к сказанному перед этим.

— Вероника Платоновна, — решилась Валенька, — Вы сказали, что Андрей Николаевич... сегодня? Почему?

— Очень тяжелый инсульт, — помолчав, ответила Вероника Платоновна, — очень тяжелый. Полностью парализован. Только пальцы... Взял меня за руку... Узнал. Заплакал.

— Так, может быть, все образуется? — Валенька забежала вперед и заглянула Веронике Платоновне в лицо.

Та остановилась, поправила очки, и глядя поверх Валенькиной головы, сказала грустно, но совершенно твердо:

— Да нет. Уже позвонила ветеринару. Вечером придет, усыпит.

FAR EASTERN SHIPPING COMPANY

ШИРИНКА

Капитан был злой как собака, потому что половину дня проходил с расстегнутой ширинкой и никто ему не сказал. Не заметить конфуза было невозможно: из ширинки черных джинсов торчал кусок красной футболки, поверх которой, по случаю некоторого похолодания, был надет черный же свитер. Трусы на капитане были тоже черные и, если б не алая, под цвет пролетарской крови, футболка, отчаянно семафорившая из капитанского клюза, то на оплошность действительно можно было б не обратить внимания. Но футболка торчала.

Капитан шагал по диагонали своей каюты и поименно вспоминал всех, кого встретил сегодня на своем жизненном пути. Сам он заметил непорядок лишь несколько минут назад, когда зашел в свой персональный гальюн по малой надобности и обнаружил, что треть работы уже сделана. Причем, совместив и проанализировав факты, капитан пришел к выводу, что сделана она была еще с утра. Он справил нужду, застегнул джинсы, еще раз проверил замок на прочность и, выйдя из туалета, принялся измерять шагами биссектрису своей каюты люкс. Биссектриса была длинная, но маленькая. Проходя быстрым шагом мимо входной двери, капитан резко сменил курс и подался на мостик.

...Электрик Матвеев знал, что рано или поздно ему придется это делать, но надеялся, что не скоро. В принципе, его устраивало на флоте все, кроме одного. Дядя Матвеева, механик-наставник в большом авторитете, не предупредил своего племяша-протеже, что судовым электрикам иногда приходится лазать на мачты, потому как топовые огни — кто бы мог подумать! — время от времени перегорают и их надо менять. Когда Матвеев расписывался под листком должностных обязанностей и случайно прочитал про такое дело, ему стало по-настоящему плохо. Матвеев боялся высоты. И не просто боялся, а страдал соответствующей фобией.

Матвеева тошнило даже при переходе виадука, ведущего от морского вокзала к стоянке такси.

Задний топовый огонь перегорел еще в субботу, и всю ночь на воскресенье огромный пароход шел, как рыбацкая джонка, с единственным рабочим топом. Утром, сразу после какао и сыра, электрику было сказано устранить неполадку, и до обеда он прятался в узких электрических трассах, боясь, что его заметят и потащат на мачту. Лезть туда в пьяном виде Матвеев не мог по двум причинам: во-первых, он совершенно, абсолютно не переносил алкоголя, а во-вторых, никогда бы не решился подвести своего дядю, который был самых честных правил и которого, надо отдать должное им обоим, искренне уважал. Таким образом, лопаты против фобии у Матвеева не было. После обеда он стал искать электромеханика, чтобы лично наврать ему о том, что у него, Матвеева, болят копчик и левый локоть.

Вахтенный второй был на мосту один. Он сидел перед экраном локатора и, пуская сигаретные кольца, аккуратно вставлял в них логарифмическую линейку.

— Где матрос? — рявкнуло сзади голосом капитана. Штурман вздрогнул, вскочил и перевернул локтем пепельницу, стоявшую на локаторе.

— Владимир Георгии... — оторопело пробормотал он, наклоняясь собирать бычки. Когда туловище второго проделало половину наклона, капитан заметил, как тот бросил взгляд на его, капитанскую, ширинку. «А вот хуй тебе», — подумал он.

— Так где, я спрашиваю, матрос? — повторил мастер голосом человека, которого никогда не баюкала мама.

— За кофе пошел... Я его попросил кофе принести, — с опаской глядя на смерч посреди ясного неба, объяснил второй помощник, — ну, кипятку.

— Распиздяи, вашу душу, — сказал капитан, пронесся вдоль мостика и выплеснулся на трап.

Начальник рации как раз выходил из радиорубки с какими-то длинными проволоками в руках, когда сверху его чуть не прибило капитаном.

...Матвеев думал выиграть время, за которое ситуация каким-нибудь образом разрешится самостоятельно. Варианты были такие:

1) На мачту, пожалев его копчик, полезет кто-нибудь другой — например, электромеханик;

2) На мачту вообще никто не полезет, потому что пароход напорется на рифы и все, в том числе, конечно, Матвеев, спасутся на шлюпках;

3) Пароход попадет в шторм и мачта, сломавшись пополам, рухнет к ногам Матвеева, который быстренько, пока никто не видит, поменяет лампочку в прожекторе.

При этом сам Матвеев прекрасно понимал, какой бред несет его мозг, больной боязнью высоты. Понимал, что толстый электромеханик с его животом наперевес сроду не полезет на топ ввиду того, что на пароходе есть он, худой очкастый электрик Матвеев. Понимал и, тем не менее, шел разыскивать электромеханика, чтобы врать ему про копчик.

С капитаном, который еще ничего не знал о своей расстегнутой ширинке, глубоко задумавшийся Матвеев столкнулся у выхода из надстройки.

— Извините, — сказал Матвеев, поправил слетевшие очки и увидел красный флаг.

— Куда спешим? — вопросил капитан, добродушно глядя на растерявшегося салагу, — работа не погода, стояла и стоять будет, хахаха.

— Ххы, — автоматически поддержал Матвеев, без интереса рассматривая алый лоскут и думая про мачту.

— Как вообще работается? — желал тем временем общаться с народом капитан.

— Копчик... у меня. Это... Болит, — Матвеев наконец с усилием вспомнил слова.

— Копчик?! Да ты что! У меня вот тоже было, — обрадовался капитан, — копчиковая киста. Пришлось операцию делать. А у тебя не вскрывалось еще?

Матвеев, почуяв в капитане единомышленника, поднял глаза и сказал:

— Не хочу я на мачту.

Капитан удивленно шевельнул бровями, отстранился от Матвеева, оглядел его сверху донизу и безошибочно все понял.

— Ну-ну, — сказал он и, обогнув несчастного бледного электрика, вошел в надстройку.

По закону подлого жанра, первый же, кто встретился мастеру, был электромеханик.

— Полезешь ты, Саныч, на мачту, чую, — посмеиваясь, сообщил ему мастер, несильно ткнув пальцем в живот. Электромеханик проехался взглядом по распахнутой капитанской ширинке, хотел что-то сказать, но не сказал ничего, а просто пошел искать электрика. Нашел он его сразу.

А капитан отправился к себе — справить малую нужду. Через десять минут он уже чуть не зашиб начальника рации.

— Владииимир Георгич, — укоризненно протянул интеллигентный начрации, прижимая проволоки к груди, — ну напугали, ну честное слово.

«Извините, Сергей Николаевич», — чуть было не произнес капитан, но внезапно перехватил взгляд начальника, скользнувший вниз и вдоль по оси.

— А хера ли по сторонам не смотрите?! — ответил он, и начальник рации тут же остался далеко позади.

На главной палубе никого не было, не считая старшего механика, несшего на блюдце два бутерброда с маслом. Улыбаясь, стармех шел как раз навстречу капитану, а капитан, ускоряя рандеву с дедом, внимательно следил за его глазами.

— Пошли по чайку, Георгич, — с деланной доброжелательностью сказал стармех, и капитан увидел, как тот мазнул глазами по границе, которая теперь уже была на замке.

— Иди в жопу, — сказал капитан, не останавливаясь.

— Ты чего, Георгич?! — стармех открыл рот.

— Со своим чаем, — уточнил капитан и, обогнув на большой скорости стармеха, чуть не вышиб из его рук блюдце бутербродов.

— Ну йопт, — покачал головой стармех, откусил от хлеба и продолжил путь к себе, задумчиво жуя.

Путь же капитана был тупиковым: через несколько секунд после мимолетной, но яркой встречи с дедом на его трассе оказалась дверь буфетной.

— Почему?! — ворвался капитан в буфетную и осекся: внутри никого не было. Сделав два круга в узком пространстве между электротитаном и портомойками, капитан открыл холодильник, закрыл его, выдвинул ящик стола, в котором, как в сотах, стояли сахарницы, с грохотом задвинул обратно, с чувством глубокого неудовлетворения покинул царство обслуживающего персонала и устремился на бак, где, возможно, в это время был боцман.

...Что сказал электромеханик своему подчиненному — неизвестно никому; но когда спустя десять минут Матвеев стоял на мачте и работал работу, ему вдруг стало интересно, как он туда попал. Матвеев не помнил ни того, как шагнул с навигационной палубы на скоб-трап, ни того, как но нему поднимался, ни того даже, как пристегивался карабином — ничего. Он просто посмотрел вниз, и ему вдруг стало удивительно легко и радостно.

Матвеев тихонько засмеялся. Пароход сверху выглядел нелепо, потому что был слишком узким, а бегающие туда-сюда людишки — неуклюжими и очень забавными. Мм, гагарам, непонятно наслажденье. По соседству с Матвеевым цеплялось за мачту синее, как стеклышко из калейдоскопа, небо. Матвеев засмеялся громче, и встречный ветер, надув его щеки, провалился в легкие. Матвеев закашлялся, не переставая смеяться.

Капитан, вылетевший из надстройки по направлению к баку, услышал с неба какие-то звуки, остановился и задрал голову. На мачте, пристегнутый страховочным ремнем, сгибаясь от кашля и смеха, стоял совершенно счастливый электрик Матвеев.

— Эй? — крикнул капитан, — чего смешного-то? А? Матвеев увидел капитана и внезапно вспомнил, как из его ширинки торчал красный лоскут. С кем не бывает. Хороший человек все-таки капитан. И копчик ему резали — вот надо же. Хороший человек.

— У вас ширинка, — сообщил Матвеев сверху. Ветер снес его слова на корму.

— Чтооо?? — не расслышал капитан.

— У вас шириииинка расстеоогнутаа!!! — заорал, что есть мочи, Матвеев, — шы-рин-кааа!!! Рас-сте-гну-та!!! На штанах!!!

— Застегнул уже, — буркнул капитан и пошел своей дорогой на бак, который, однако, как-то враз перестал его манить.

— Ширинка, блядь, — бубнил он, — вот долбоеб, прости мою душу грешную... Ширинка.

А Матвеев, поменяв лампу, еще какое-то время постоял на мачте, наконец замерз и нехотя слез вниз, и до самого вечера светился глазами, как будто тронутый небом.

КАКАО, ЦВЕТЫ И ПИАНИНО

Каждая профессия дает человеку какие-то навыки, абсолютно не нужные ему в быту и личной жизни. Кассирша супермаркета, доставая из домашнего холодильника вязанку сарделек, автоматически ищет кассу, чтоб пробить себе чек. Училка русского по гроб жизни будет таскать в уме красную пасту, машинально исправляя повсеместные «созвОнимся» и «дожить». Водители пассажирских автобусов, руля личным транспортным средством, набитым женой, детьми и собакой, норовят держаться крайнего правого ряда. При этом они жутко матерятся, когда специально обученная нога всякий раз давит на тормоз при приближении к автобусной остановке.

Если вы меня спросите: «Белкина, а что тебе дала работа моряком загранзаплыва? Ну, кроме богатого людоведства и человекознатства, конечно?», то я отвечу: «Я никогда ничего не ставлю на край».

Кроме того, работа в пароходстве навсегда отбила у меня симпатию к какао. Потому что в одно паршивое воскресенье, в классический шестибалльный шторм я им вымыла палубу в столовой команды и кают-компании, и с тех пор от запаха какао меня укачивает.

Вы знаете, в торговом флоте по воскресеньям на завтрак дают какао с сыром. В понедельник — картошку с селедкой. Картошку можно собрать с палубы руками, а какао — оно ведь жидкое. Я сделала все, как учили: постелила на столы по три мокрых простыни, чтоб стаканы, тарелки и чайники надежно присосались к горизонтальной поверхности. Но поверхности было все по фигу. Она то и дело становилась перпендикулярной и норовила сбросить с себя жратву вместе с сервировкой. В какой-то момент она избавилась от пятилитрового чайника с какао. Я видела, как это было. Я расклинилась буквально в двух шагах, когда «боцманский» стол резко ушел вниз, а чайник завис в воздухе, терпеливо дожидаясь возвращения стола. Но он туда не вернулся, он рванул куда-то вправо. При этом со стола посыпались стаканы и сыр, а чайник, еще чуток полевитировав, медленно и печально опустился на палубу крышкой вниз.

Я не помню, почему кретин-старпом не отменил в тот раз завтрак: обычно, когда палуба и переборки начинают меняться местами, корм экипажу выдают сухим пайком. Но на самом деле до сухпая почти никогда не доходит: больше всего на свете моряки любят нормально пожрать. Может быть, еда заменяет им половую жизнь, которая в рейсе если и есть, то называется медицинским термином. Наверное, они думают так: если еще и полноценное четырехразовое питание заменить онанизменной сухомяткой, то тогда незачем и жить. Таким образом, жратва в рейсе — это смысл и цель жизни экипажа. Поэтому даже при шести баллах моряки имеют в обед борщ. Как его в таких условиях готовят — спросите у меня, я расскажу.

Борщ привязывают к плите веревками с четырех сторон, делая что-то типа растяжки. Когда плита уходит из-под ног борща, он повисает в воздухе, раскачиваясь на веревках, и ржет над вашими попытками спасти свою шкуру и уползти от него, кипящего на весу, подальше. Если борщ добрый, он не стремится догнать вас. Но злые борщи никогда не жалеют человека. Я знаю повара, которому в Японии (она была близко) снимали шкуру с жопы, чтоб залатать ею прорехи на животе и груди: борщ догнал повара спереди. Откуда потом брали шкуру, чтоб залатать прорехи на поварской жопе, я точно не знаю, но думаю, что с жопы старпома. Это была его обязанность — проследить соблюдение техники безопасности.

Еще я могу рассказать, как собирают с грязной палубы — в шторм чистых палуб на камбузе не бывает — падшие котлеты и, вымыв их под краном, гримируют ярко-красной субстанцией по имени «Сухарики специальные». К мокрым котлетам перченая сухарная крошка прилипает особенно хорошо, делая их похожими на оскальпированные бычьи яйца, но подавать экипажу немытые котлеты — грех. Хуже, когда падают макароны: их очень долго собирать и сложно отряхивать. Но фиг с ними, с макаронами, борщом и котлетами. Лучше о цветах.

Цветы, как известно, растут только при том условии, если они посажены в землю. Мне, видать, было сильно нечего делать, когда я решила считать себя ботаником и натаскала в пустовавшие цветочные ящики кают-компании то ли 100, то ли 200 ведер земли. Нет, я вру: ведер было не менее 250, но лично я принесла не более трех: проникшийся моим эстетством старпом поднял всех свободных от вахт и работ матросов и заставил их заполнить ящики землей с причала, на котором сиротела гора чернозема. Натаскали 2,5 тонны земли человек пять, и заняло это у них примерно час. У меня, когда я в одиночку выкидывала землю за борт, на это ушла ночь. Утром пароход приходил во Владивосток, а вы еще не знаете, что такое Санитарные Власти.

Санвласти — это the pizdets.

Так что лучше уж о какао.

Какао величаво вышло из упавшего вниз башкой чайника и затопило столовую команды. Широкими, воняющими шоколадом волнами оно ходило от переборки к переборке, билось о ножки припаянных к палубе столов и выплескивалось через комингс в открытую дверь буфетной. На волнах, обнажающих в периоды отлива мертвый сыр, качались пластмассовые салфетницы и деревянные зубочистки. Все железное — вилки, ложки, ножи и подстаканники с сахарницами — трусливо сбилось в углу, намертво расклинившись там между диваном и телевизионной тумбой. Все стеклянное разбилось и шуршало осколками под слоем какао.

— Ты в пароходстве работала, — говорят мне, — это же такая романтика!

— Идите вы, — обычно молчу я в ответ.

«Что стоишь? Приборку кто будет делать? Миськов?» — поинтересовался старпом.

Миськов в пароходстве был вместо Пушкина. Миськов был начальником пароходства.

Я отцепилась от стола, ступила на переборку (в обычное время это стена) и пошла по ней в буфетную за ведром и тряпкой.

Нет, давайте лучше опять о цветах. Дело в том, что на каждом своем пароходе я сажала цветы. И они росли. Они росли, потому что все, что им надо для жизни — это свет, вода и земля. Земли на том пароходе было — см. выше — две с половиной тонны. И она вся оказалась на палубе кают-компании, потому что пять незакрепленных пятиметровых ящиков-клумб выскочили из стальных подставок и запрыгали меж столов, лопаясь по швам.

Нет, давайте о какао. Оно оставалось в столовой команды, но пока мы говорили о цветах, я собрала его все. Палуба была липкая, но какао на ней уже не было. Ведро, в которое я выжимала тряпку, стояло в буфетной, привязанное за ручку двери в столовую команды. Напротив этой двери — следите за траекторией моего пальца — из буфетной выходила еще одна дверь: дверь в кают-компанию. Она тоже была открыта. Туда, в открытую дверь кают-компании, и улетело ведро с какао, отвязавшись от двери столовой команды.

Теперь о цветах. Они все еще стояли по местам в своих многоцентнерных ящиках. Уже почти все позавтракали, кроме капитана: он сидел за своим столом напротив двери в буфетную и ел сыр-какао, когда в кают-компанию влетел снаряд с добавкой. В торговом флоте никто не носит форму, но наш капитан ходил весь в белом, как в Пиратах XX века, и всю дорогу сдувал с себя соринки. Ведро с какао продолжило бы лететь дальше и упало бы в клумбу, кабы на его глиссаде не встретилось белое препятствие, жующее сыр. Я видела его глаза. Глаза капитана, увидевшего, как в него летит помойное ведро.

И наконец, в последний раз о какао: я его ненавижу.

И в последний раз о цветах. Ящики с цветами и землей, без которой они не могут жить, повыпрыгивали практически сразу после того, как какао из столовой команды переселилось в кают-компанию. Так что никаких романтических шоколадных волн на этот раз не было: что там каких-то пять литров против двух с половиной тонн.

Весь в мокрой почве, как будто только что выкопавшийся из могилы, капитан встал из-за стола, взял из прикрепленного над столом кольца-салфетницы льняную салфетку и промокнул ею у себя в районе груди что-то совершенно неразборчивое для моего глаза. Наверное, каплю какао. И вышел из кают-компании, сказав мне «спасибо». Что хорошо в торговом флоте — там все говорят «спасибо».

Я еще не ревела, когда вошел старпом и спросил, не Миськов ли сегодня будет делать приборку в кают-компании.

Обед и ужин в тот день все-таки отменили. Экипаж удовлетворялся галетами и бланшированной в масле сайрой.

На утро, когда мы стояли на рейде Владивостока, а ноги и руки у меня отсутствовали по причине ночных земельных работ, к борту судна подошел катер. Я не боялась замечаний от санвластей: в кают-компании, столовой команды и буфетной не осталось и следа от вчерашнего разгрома. Нежно пахло хлоркой. Не сумев остановиться после выгрузки за борт 2,5 тонн чернозема, я, впавши в какую-то гипермобильную разновидность комы, вылизала объекты своего заведования до ненормального блеска, выискивая по углам микроскопические комочки земли и истребляя запах какао. Несколько раз за ночь в кают-компанию заглядывал старпом и, убедившись, что я не нуждаюсь в помощи Миськова, уходил.

Толстая тетка с бородой и в белом халате, пройдясь по кают-компании, открыла крышку пианино и провела пальцем по клавишам.

— Пыль, — строго сказала она, глядя сквозь меня на старпома. Тот хмыкнул и пожал плечами:

— Давно не играли.

УГУ

«Слышь, а моя-то, знаешь чего?» — слышалось из предбанника ЦПУ во время разводки мотористов.

«Красивая, падла. Как глянул ей в глазищи, так внутри все аж вообще», — звучало на пяти углах.

Все разговоры были теперь только о совах.

Третий помощник хвастался, что новая сова хочет выклевать ему глаза, поэтому он спит в темных очках; кормил он ее из ножниц.

Сова стармеха летала по каюте и какала в разные стороны; палас он вызвался чистить сам.

Боцман ходил с разорванной губой и отрицал тот факт, что хотел поцеловать сову.

Артельщик кормил свою курицей и говорил, что так будет лучше.

Старпом не вылезал из каюты. Из-за двери слышалось его нежное курлыканье.

Откуда на пароходе совы? — спросите вы. А вот откуда.

Нам не очень везло в этом завозе. Сначала спятил четвертый механик. Вахтенный матрос пришел будить четвертого и застал того во время диалога с мамой: четвертый механик звонил домой из рундука, приложив к уху маленький походный утюг. Парня оставили в психбольнице Камчатского Петропавловска.

Еще перед этим у нас произошло смещение насыпного груза (угля), и пароход чуть не сделал оверкиль, причем шансов у экипажа было немногим больше, чем у того самого насыпного груза: море, довольно холодное на ощупь, брыкалось и пенилось, а у старенького «броняги» заклинило шлюпочную лебедку по левому борту. С правого же сигануть в воду было невозможно, потому что крен был именно на левый борт, и ветер дул тоже слева, чем немного поддерживал судно в остойчивом положении. В качестве шанса оставались еще плотики, но вода, как уже говорилось выше, была довольно холодной на ощупь, а само море вело себя нехорошо. Поскольку ни на шлюпки, ни на плотики надежды не было, экипажу было велено собрать одеяла и прийти вместе с ними в столовую команды. Мы просидели там часа три, рассуждая на тему мореходных качеств одеял, а потом ветер стих, море успокоилось, и судно с креном в 20 градусов подошло к рейду Петропавловска.

Потом экипаж чистил трюма от угольной пыли, чтоб принять в них генгруз на Магадан: кухонные гарнитуры, мешки с мукой и сахаром, водку и портвейн «777».

А потом стармех.

Стармех, спортивный некурящий мужчина лет сорока, половину рейса искал себе физических нагрузок и в конце концов наткнулся на них левой бровью. Руль у заржавленного велотренажера держался кое-как, а дед потянул за него изо всех нерастраченных сил. Я шла, подобно бладхаунду, по кровавому следу. Стармех сидел в кресле как живой, но было ясно, что его насмерть застрелили в переднюю часть головы из чего-то крупнокалиберного.

Я попятилась назад, чтоб не подумали на меня. Вторая мысль была такая: «Как я отчищу палас?» Каюта стармеха была моим объектом. Каюта капитана — тоже. Вскоре их так обосрут совы, что дедова кровища покажется фигней: ковровое покрытие в каютах комсостава было красное, кровь стармеха — тоже не голубая, зато совиное говно — белое-белое.

— Подожди, — сказал труп стармеха и вставил в дыру над глазом вафельное полотенце.

— Ыыыыы, — сказала я.

— Доктора позови.

— Ы-ыыы, — сказала я и куда-то пошла. Потом случайно свернула на трап и поднялась в радиорубку.

Раньше мы с радистами были друзьями и часто играли в «тыщу». А теперь, увидев меня, начальник рации вздрогнул и машинально поискал глазами тяжелое. Дней десять назад, делая приборку в радиорубке, я выбросила за борт продолговатую железяку, оказавшуюся запчастью от починяемого локатора. Запчасть стояла рядом с мусорной корзиной, набитой факсимильными картами погоды, и выглядела так, как будто не влезла в мусорку.

Выкидывая железяку, я ругалась на радистов за то, что они не выкинули ее сами: железяка была неудобной.

— Лора, — сказал второй радист, — ты знаешь, сегодня ничего лишнего у нас нет.

Я жестами показала, что нужно объявить по трансляции докторину.

Ее звали Лена, и у нее были очки. Больше ничего не могу про нее сказать. Впрочем, нет: она была педиатром из Новосибирска. Все.

— Тебе плохо, Лора? — обрадовался начальник рации.

— Там стармех сидит без башки практически, — сказала я.

— Ты выкинула ее за борт? — автоматически съязвил начальник, делаясь серьезным.

Стармех зашил себе бровь сам. Лена принесла ему штопальный набор, а зеркало у него и так было.

В общем, как говорил Розенбаум, «вечерело». Пароход наш усиленного ледового класса еще утром вышел из Магадана и направил лыжи в сторону Анадыря. В трюмах ехали товары народного потребления, а поверх трюмов — привязанные к крышкам крупные грузовые автомобили. Они были определенного военного цвета, но неясного мирного назначения: списанные «Уралы» количеством в десять штук, не один год простоявшие где-то в сопках, без колес, моторов, стекол и сидений, понадобились кому-то в столице Чукотки.

Была очень хорошая погода. Чайки отстали. Вода не вскипала, не пенилась и не била пароход в морду. Она была гладкая, тихая и лиричная, как ее озерные сестры. Шум судового двигателя дополнял картину, не портя ее. Экипаж почти в полном составе — за исключением тех, кто непосредственно вел его в Анадырь — вышел на палубу и развесился вдоль лееров, наблюдая благодать. И, как всегда случается посреди благодати, тянуло посмотреть в небо. Кто-то посмотрел в небо и сказал:

— Уйопт.

Над пароходом молча кружили сухопутные птицы совы. По их растерянным лицам, напоминающим в профиль молодую Анну Ахматову, было ясно, что они близки к нервному срыву.

— Глюк какой-то, — сказал боцман. Совы были явно того же мнения.

Охота продолжалась недолго. Заспанные птицы, продрыхшие перегрузку родных «Уралов» с сопок на причал, а затем с причала на пароход, к вечеру вылетели пожрать. А тут — такое. Увидев, что с мышами и привычной топографией вышел необъяснимый казус, совы сдавались почти без боя. Полетав немного над баком, они по очереди возвращались куда-то под капоты «Уралов». Доставали их оттуда руками, передавая друг другу брезентовую рукавицу ГЭСа.

Сов хватило не всем. Их было 17, а экипаж на броняге — 30 человек. Кто-то сову не захотел, отдал мне, а я подарила ее стармеху — из жалости. У третьего помощника оказалось сразу две штуки, но одну у него забрал чиф. Боцман сказал «идите вы все на хуй» и пошел в надстройку, укушенный совой, но крепко прижимая ее к животу. Второй и третий механики долго мерялись своей дичью, но самая большая и коричневая оказалась у артельщика. Еще штуки четыре поделили меж собой мотористы. Часть сов разобрали матросы, а капитану ни одной не досталось: он снисходительно пронаблюдал ловлю со стороны, сказав, что все лучшее — детям.

И настала ночь. И кончилась ночь.

И настал день.

Ласточкина заявила: «Хотите сов — жрите без мяса». Всю обедешнюю норму скормили птицам. Сововладельцы перлись на камбуз тучными стадами и выпрашивали у Ласточкиной кусочек оленя.

Третий помощник, не желая клянчить, накормил сову купленной в Магадане копченой колбасой, и к вечеру сова умерла. Горе третьего было безмерным. Утешил его вахтенный матрос, подарив ему свою сову; она была сильно злая и матрос ее боялся.

На следующий день чиф сказал артельщику выдать на камбуз столько мяса, чтоб хватило всем, а не только птицам. Ласточкина положила дополнительную оленью ногу на край разделочного стола, и каждый кормящий сам отрезал от нее совиную дозу.

На пароходе началась другая жизнь. В столовой команды пылились нарды. Лица завтракающих мужчин были отстраненно-нежными. Третий помощник, привыкший спать в темных очках, днем носил их на голове, чтоб в любой момент они были под рукой. Очки пригодились ему в Анадыре: без них он не смог бы выполнить распоряжение капитана, потому что там было слишком ярко от снега.

Я убирала после завтрака со столов кают-компании, случайно выглянула в лобовой иллюминатор и поняла, что у четвертого механика появилась замена. На баке, растопырив руки, спиной к моему аспекту стоял кто-то из наших моряков. В растопыренных руках неопознанного члена экипажа была какая-то тряпка. С тряпкой в растопыренных руках он был похож со спины на пародию Ди Каприо, но «Титаник» тогда еще не сняли.

— Лор, ты чего? — В кают-компанию зашел опоздавший на завтрак электромеханик.

— Там еще кто-то чокнулся, — сказала я, — мы все скоро спятим, никого не останется.

Электромех мельком глянул в иллюминатор.

— Это третий. Сову ловит. Мастер ему сказал. Дай масла, а?

Я не могла оторваться от удивительного зрелища. Теперь я увидела.

Огромная полярная совища, почти неразличимая на фоне заснеженной панорамы, сидела на баке и, как впередсмотрящий, пялилась вдаль. Третий крался к ней с телогрейкой в руках. Он подкрался уже совсем близко. Сова была ему где-то по пояс. Как раз в тот момент, когда она почуяла за спиной неладное и обернулась проверить свою интуицию, третий совершил бросок телогрейкой и утрамбовал под ней гордую арктическую птицу.

— Один-ноль, — сказал электромех, — дай, пожалуйста, масло?

Побежденная, но еще брыкающаяся сова тем временем была доставлена в надстройку и впихнута в капитанскую каюту, где сразу же взлетела на стол и принялась клацать зубами.

Башка у нее была размером с любую сову из тех, что были пойманы раньше. Клюв — большой. Ноги — ярко-желтые, большие, с когтями. Когти — хорошие. А потом сова растопырила крылья, глянула на нас злыми глазами, и мы все выкатились из каюты капитана. Включая капитана.

Четыре дня мастер жил в пустующей лоцманской каюте размером с кровать. Кроме кровати, там был еще столик. Больше ничего там не было, не считая спасательного жилета.

Четыре дня мастер ходил в одной и той же рубахе, не решаясь переодеться в спасательный жилет. Мастер ходил, незаметно принюхиваясь к себе, и время от времени заглядывал в свою каюту, занятую совой. Сова ела вбрасываемое мясо, гадила на капитанский стол и его окрестности и щелкала клювом, способным раздербанить белого медведя. Мастер сквозь дверную щель обозревал обгаженные просторы своих апартаментов и уходил скитаться.

Экипаж с увлечением наблюдал психологический поединок между капитаном и капитанской совой. Делали ставки. Многие считали, что капитан продержится еще дня три. Выиграли те, кто ставил на более скорую развязку.

Была среда и смена постельного белья. Я разносила по каютам пачки простыней. В коридоре встретился третий помощник. Он предложил попить кофе, что было довольно удивительно: мы не слишком ладили. Оказалось, третьему хотелось пожаловаться на судьбу, а все нормальные люди сидели по каютам со своими совами. Я зашла. Третий рассыпал кофе по стаканам. На пароходах почему-то пили кофе стаканами.

В застекленной книжной полке третьего помощника, заложив руки за спину, туда-сюда ходила сова. По насупленной физиономии совы было видно, что так просто она все это дело не оставит. Третий приблизил лицо к полке, и сова метко клюнула его в глаз через стекло. Третий мстительно показал сове язык. В ответ сова нагадила в полку. Гуана там было уже много: чувствовалось, что сова была посажена в тюрьму не сегодня.

— Задолбала вконец, — сказал третий, — научилась под очки клевать, — и показал небольшую ссадину под глазом.

Но дело было даже не в этом. Как оказалось, капитан, которому надоело сиротствовать в лоцманской, решил вернуться в свою каюту, освободить которую от совы надлежало все тому же третьему помощнику.

— Говорит, у тебя уже опыт есть, — скулил третий, — а у меня, между прочим, двое детей дома.

С того дня мы с третьим стали приятелями. Ведь это я посоветовала ему осуществить эвакуацию полярной совы, нарядившись в КИП-8. Кто не в курсе, это такой специальный блестящий противопожарный костюм для работы в задымленных или загазованных помещениях. Внутри КИП-8 человек чувствует себя почти в полной безопасности, а снаружи выглядит довольно жутко. К костюму приделаны баллоны с воздухом, а вместо головы у него — герметичный шлем а ля «марсианские хроники».

Сверкая и шаркая, третий помощник совершенно спокойно зашел в каюту капитана. Шокированная сова даже не сопротивлялась, потому что не знала, куда клюнуть. Так, с открытым ртом, она и была вынесена из надстройки и депортирована на бак, где еще минут пятнадцать после ухода блистательного третьего помощника сидела, озираясь по сторонам. А потом, придя наконец в чувство, расправила белые-белые крылья и полетела рассказывать своим родственникам про то, как была захвачена в плен злыми людьми и как добрые инопланетяне спасли ее, даровав волю.

Остальных сов выпустили на обратном пути на подходе к Магадану. К тому времени отцовские чувства членов экипажа как-то постепенно сошли на нет, уступив место нормальной человеческой рассудительности: после Магадана обещали наконец Владивосток, затем — ремонт во Вьетнаме, а куда, к черту, с совой во Вьетнам.

Жены, как одна, сообщили мужьям, чтоб сову в дом переть не вздумал, поэтому для птиц все закончилось относительно хорошо. Кроме той, что в самом начале скончалась от купленной в Магадане копченой колбасы. Так что 15 сов было репатриировано в родные под-магаданские сопки, мимо которых очень близко проходил наш броняга.

А еще одна сова осталась. У стармеха. Сову звали Филя, и стармех был с ней очень дружен. Филя сидела на дедовой голове, пока тот работал за столом, и ковырялась у себя подмышками. Весь рейс Филя чирикала, как воробей, и только на рейде Владивостока, будучи упакованной в картонный ящик из-под печенья «Утреннее», сказала оттуда нормальное совиное «угу».

А потом помолчала и сказала «угу» еще раз.

Тут и рейдовый катер подошел.

ИНСЕКТЫ

Вообще-то считается, что хворым нет места на флоте. Что на флот берут людей исключительно здоровых, в том числе психически. Но нигде в другом месте, кроме как в среднестатистическом экипаже среднестатистического парохода, вы не найдете такого скопления язвенников и психопатов. Разве что в гастроэнтерологии и психлечебнице.

— У меня желудок же больной, — сказал за обедом старпом, разделив тарелку борща на две части: слева от визуальной границы он поперчил, а ел справа — ему было нельзя острое.

Капитан брезгливо ковырялся в тарелке с макаронами. Со вчерашнего вечера у него ныла печень и подташнивало от воспоминаний о прощании с индийским шипчандлером. Время от времени мастер тоскливо возводил глаза ввысь, отчего тут же кривился и начинал смотреть в тарелку, где его тоже ничто не радовало.

Боцман, как всегда, пришел к концу обеда, чтоб остыло: недавно он откопал подшкиперской журнал «Здоровье» за 1978 год и узнал, что кушать горячую пищу вредно для слизистой пищевода.

Покачивало.

После обеда в кают-компанию, где боцман и еще пятеро свободных от вахт и работ людей напряженно смотрели фильм про массовые взаимоотношения полов, вошел электрик. На голове его была каска, в руках — фонарик, на поясе — ножны с пассатижами. Лицо у электрика было хмурое и сосредоточенное. Он щелкнул выключателем верхнего освещения, встал посреди залитой тропическим солнцем кают-компании и, задрав голову в подволок, направил луч фонаря в невидимо горящую лампочку.

Скажете мне, что мужик с каской на голове — зрелище менее интересное, нежели проникающие друг в друга голые особи на экране телевизора — и я вас тут же опровергну: все знают, чем заканчиваются порнофильмы, но никто не рискнет предположить, к какому финалу движется сценарий в голове члена экипажа, пустившегося в автономное плавание. За развитием событий нужен глаз да глаз, чтобы вовремя предотвратить переход от душевной скорби к физической активности.

На экран телевизора упал солнечный луч, и все явное стало тайным. Но уже и без этого шесть пар глаз наблюдали только за электриком. Электрик же стоял посреди кают-компании и пристально смотрел во включенный плафон, дополнительно освещая его фонариком.

— Бля, как дурак, в натуре, — сказал он. В голосе его звучало раздражение.

— Да ну чо как дурак-то, — осторожно сказал кто-то из зрителей. В его голосе слышалась глубокая неискренность.

— Да капитан идиот, бля, — поделился электрик и, конспиративно глянув на захлопнувшуюся от качки дверь, добавил: — мудак, бля.

Как было совершенно очевидно, электрик вошел в стадию проницательности и получения откровений. Незаметно для него все переглянулись и поняли, что все все поняли.

Телевизор стонал и чавкал в углу кают-компании, доедая кого-то из персонажей. Никому не пришло в голову нажать кнопку «pause». Дистанционка была в руках у боцмана, который, как и остальные, не сводил глаз с электрика.

Электрик тем временем окончательно отвернулся от публики. Сперва, держа одной рукой включенный фонарь, он закинул голову назад и вглядывался в точку соединения луча с рассеянным светом лампы, почти незаметным в свете солнечного дня.

— Нихуя не вижу, — сказал он и начал восхождение.

Он залез на ближайший привинченный к палубе стул, вытянул свободную руку и стал пытаться перехватить исходящий от фонаря луч, чтобы, видимо, подтянуться на нем и добраться до лампы. Рука царапала и хватала луч, но он то и дело выскальзывал из пятерни электрика, все так же пристально вглядывавшегося в плафон, до которого не дотягивался буквально на полсантиметра.

Действия его между тем были очень логичными. И правда, какой идиот стал бы карабкаться по лучу, воткнутому в выключенный светильник! Электрик, считавшийся замечательным специалистом, заранее включил лампу на потолке, чтобы свет от фонаря склеился со светом внутри плафона: так гораздо надежнее. Но лестница в небо все равно шаталась, так как в условиях небольшой, но вполне ощутимой качки луч от фонаря никак не хотел залипать на источнике верхнего освещения.

Моряки, опасаясь спугнуть электрика, смотрели на него и делали вид, что все происходящее — нормальная, каждодневная деталь судового быта.

— Давай подержу, — вызвался в помощь матрос Краснов.

— Прямо держи, — сказал электрик, отдавая фонарь Краснову, — чтоб мне видно было.

Краснов взял фонарь двумя руками, вычислил прямой угол и направил луч точно по центру плафона.

— Так, нормально, ага, — одобрил электрик. Он слез со стула, отошел метра на два, посмотрел на освещаемый Красновым плафон и сказал: — ну, бля, всего одна. Или две.

На глазах товарищей по экипажу электрик шагнул в дальний угол кают-компании, взялся за боковины диванчика, выдвинул его, кряхтя, на середину помещения и взобрался на мебель двумя ногами. Матовый светильник оказался у него вровень с лицом.

— Да выключай ты, — сказал электрик Краснову, — и этот тоже выключи. Будь другом. А то ебанет еще.

Краснов выключил фонарь и покладисто пошел к тумблеру верхнего освещения. Главное — не перечить.

А электрик уже утвердился на диване и раскручивал плафон. Плафон скрипел, заглушая жизнедеятельность забытого всеми телевизора. Наконец у электрика получилось: он снял плоский стеклянный колпак, перевернул его вверх ногами и вытряхнул на палубу двух дохлых бабочек и несколько мушиных трупов.

— Мастер засношал, — сказал он, привинчивая плафон на место, — жрать ему противно, когда мухи просвечивают.

В течение примерно двадцати минут, пока электрик рентгенил остальные плафоны и ездил с диваном по кают-компании, никто не проронил ни слова. Да и о чем говорить в середине длинного рейса, когда все давно сказано, рассказано и пересказано на сто рядов? Когда электрик, задвинув наконец диван на место, удалился продолжать обход, боцман, глядя на раскиданные по кают-компании тела насекомых, почесал спину пультом дистанционного управления, потянулся и сказал:

— Так чем фильм-то закончился? — Еще идет, — пробубнил Краснов.

Телевизор в углу кают-компании молча показывал бегущие вверх титры. Все внимательно смотрели в экран, первый раз в жизни заинтересовавшись именами режиссеров по звуку и свету. Боцман нажал на кнопку, экран погас, и видеоплейер, фыркнув, выдавил из себя замызганную кассету.

— Чаю, что ли, попить, — предложил боцман сам себе, но тут же сам себе и отказал: — да ну нахер. Горячий.

ДЭБЭ

Дэбэ свалилось на нас буквально с неба, будучи доставленной на ледокол вертолетом — взамен нашей сильно беременной буфетчицы. Но обо всем по порядку.

«В пароходстве вообще нормально работать, — делились вернувшиеся с плавпрактики девчонки, — главное, на ледокол не попасть».

— Ледокол «Владивосток», шесть месяцев. Или семь, — сказал инспектор, сунув Машке в руки какую-то бумажечку. А потом добавил: — Или восемь.

А потом почесал бровь стиральной резинкой и добавил еще раз:

— Ориентировочно.

Машка вышла наружу и тут же присела от страшного грохота. Над головой паниковали драные апрельские голуби.

— Двенадцать часов, — показал запястье какой-то мариман.

В чужом городе Владивостоке было принято отмечать полдень выстрелом из пушки.

«Пусть простит меня читатель», как говорят писатели, делая никому не нужные лирические отступления. Иногда еще добавляют слово «дорогой». Или, комплексуя и заигрывая — «драгоценный»: я такое видела в некоторых книжках и всегда сильно удивлялась. Казалось бы: если тебе так драгоценен читатель, нафига ты его тогда сношаешь своей лирикой. Пиши движняк и не дергайся, все равно про природу никто не читает. Но у меня — прости меня, дорогой драгоценный читатель — авторских листов не хватает, поэтому я расскажу тебе, дорогой драгоценный читатель, о том, как литература влияет на твою читательскую жизнь. Может быть, ты, дорогой/драгоценный читатель, дебил и не знаешь, что литература способна влиять: например, не в курсе, что книга под названием «Библия» повлияла на жизнь огромного количества дорогих читателей, включая даже таких драгоценных, которые и вовсе не умели читать.

Таким образом, драгоценный читатель, в моем рассказе, который еще даже и не начался, появилось семьсот сорок семь лишних знаков с пробелами, не считая этого предложения. Прости меня, если сможешь (еще сто девяносто шесть).

А теперь обещанное отступление.

Во всем был виноват Конецкий. Конецкий вломился в Машкину биографию, как обычно вламывается в девочкину жизнь красивый, знающий подходцы хулиган, портящий все планы ее родителей. Книжки Конецкого стали теми крадеными с общественной клумбы розами, заброшенными девочке в окно, после которых девочка съехала с катушек и стала слать в пароходства большой страны письма с вопросом, как попасть в торговый флот.

Судоходные предприятия слишком уж доброжелательно и слишком оперативно отвечали рекламными проспектами своих профессиональных училищ, где из умных десятиклассниц делают будущих соленых волчиц. Машка выбрала ТУ № 18 города Находки — с прицелом на Дальневосточное морское пароходство. Остановить ее было невозможно. Папа в аэропорту плакал.

Как прошел год в этой полувоенизированной находкинской учебке, Машка еще долго старалась не вспоминать, хотя облик помполита, единственного мужика на весь педколлектив шараги, лез в башку неистребимо. Помполит любил врываться в девчачий тубзик, говоря при этом: «сидите-сидите, я смотрю, чтоб вы не курили». Это была не главная его фишка, но еще примерно с год Машка не могла отделаться от привычки озираться, прежде чем прикурить сигарету, и инстинктивно подтягивала трусы, если во время затяжки где-то хлопала дверь. К диплому бортпроводницы на судах загранплавания полагалась еще и виза, но как раз ее-то Машке и не открыли. «Бывает, — пожали плечами в отделе кадров, — просто документы твои где-то потерялись».

Затерянные в пароходском училище документы искать никто не стал. К тому же на дворе стоял месяц апрель, такое специальное время, когда стада пароходов перебирают копытами в ожидании арктических турне. Дураков добровольно идти в полярку не было никогда. Машка тоже хотела мифы и рифы, но мечта обернулась ледовыми брызгами.

Бумажек в Машкиной руке оказалось две штуки: одна — направление на ледокол, другая — на какой-то «Пионер Чукотки». Машка вернулась в кадры и сказала, что выбирает «Пионер Чукотки». Инспектор подумал, что Машка шутит, и засмеялся: «Владивосток» на тот момент как раз околачивал груши в Охотском море, встречая первые в арктическую навигацию суда, чтобы сбить их в караваны и скопом отвести подальше, в Провидение и Анадырь. В общем, требовалось промежуточное судно. Ближайшим был «Пионер». На «Пионере» Машке следовало добраться до Магадана, а там — покинуть борт и бегом принимать дела у ледокольной буфетчицы.

— Какие дела? — убитым голосом спросила Машка.

— Швабру и пылесос, — сказал инспектор.

Утром следующего дня «Пионер Чукотки», в три яруса затаренный контейнерами с генгрузом, отвалил от причала и, с точки зрения провожающих, растаял в тумане моря голубом.

Рейс номер ноль Машке понравился от начала и до конца, потому что весь переход она почти ни черта не делала, лишь помогала повару чистить картошку. Картошку она. чистила по ночам, принимая, в свою очередь, добровольную помощь от прикольных пацанов — вахтенных матросов и мотористов, которые всегда жарят себе ночью картошку, а тут еще и неожиданная компания образовалась в виде салажистой девки, которой столько лапши навешать можно, что удивительно, как уши у нее не обламываются.

Прошло девять суток, пароход совсем не качало, и Машка удивлялась рассказам соседок по бичхолу, что на судне почти всегда приходится блевать. На девятый день рейса «Пионер» вошел в ледяную кашу, а на десятый ткнулся своим интеллигентным тонким рылом в крупнокалиберное крошево, по инерции раздвинул его скулами и, потеряв ход, очутился в ловушке. Все вокруг как-то быстро смерзлось, к тому же подул ветер и нагнал ледяных полей, а при таких обстоятельствах уже нельзя ни взад, ни вперед. На двенадцатый день за Машкой прилетел вертолет. Гордая, как жена начальника пароходства, Машка вышла на палубу и стала прощаться с новыми друзьями.

Царственная гордость с Машки слетела одновременно с посадкой вертолета, потому что сел он на обледенелые контейнеры, верхний ярус которых был чуть ниже мостика. Машку уговаривали человек пятнадцать: она боялась лезть на верхотуру и упиралась как ослица, несмотря на все подбадривания и даже личные примеры членов экипажа «Пионера». В конце концов чиф привязал ее веревкой и позорно потащил за собой по скобтрапу. Машке уже ничего не оставалось, как ползти за ним, сначала по вертикали, а потом, подвывая, по горизонтали, с которой, хоть она и плоская и очевидно безопасная, даже не хотелось смотреть вниз.

Лишь спустя тучу времени, проведенного Машкой на ледоколе, мы огорчили ее, рассказав, что вертолет присылали не лично за ней, а просто летал он посмотреть с воздуха, каким образом застрявшие суда вытаскивать на чистую воду, в том числе и «Пионер», на котором она находилась. А ее, всего-то навсего, заодно забрали. Но все равно получилось эффектно. Вначале. А потом, конечно, не очень. И обидно (пост-фактум), что «а сейчас полетим к той расселине», «а теперь — вон к той!» было не в качестве эксклюзивной для нее экскурсии над торосами, совершаемой выпендрежным летчиком, а обычной ледовой разведкой.

— Нуууу, блин.., — сказала Машка, когда мы ей рассказали про разведку.

В общем, из той разведки вертолет прилетел с трофеем, об умственных способностях которого тут же узнал весь экипаж ледокола. Правда, и объяснение явной крэйзанутости новой буфетчицы нашлось быстро (да и потом, на все дальнейшие Машкины козы находились вполне логичные объяснения). Оба вертолетных мужчины — и летчик, и гидролог — были в черных очках, а Машка вообще без очков. И без наушников. А двигатель у вертолета — без глушителя. Так что «зайчиков» за 50 минут полета она нахваталась от души, ослепла и вдобавок оглохла, и в таком слепоглухом состоянии была вручена толстому старпому по фамилии Бугаев.

На вертолетной площадке ледокола Машка его еще видела, а когда вошла в полумрак надстройки, то сразу же видеть перестала. Шла за бликом. В старпомовской каюте были задернуты шторки, и чиф окончательно исчез из поля Машкиного зрения. Впрочем, нет: она различала ту часть Бугаева, что была обтянута белой рубашкой с короткими рукавами, а это был почти идеальной формы шар с двумя продолговатыми отростками у верхнего, слегка вогнутого, полюса. Шар безмолвно плавал по каюте, и Машка заворожено за ним следила, пока он не снизился и не закрепился в одном месте. Видимо, старпом сел в кресло.

Машка кожей чувствовала, что в каюте, кроме нее ичифа, есть еще какие-то люди. Так оно и было — Машка узнала об этом позлее. Они сидели на диване, огибающем буквой «Г» журнальный столик, пили кофе и дивились очевидной Машкиной невменяемости. В тот же день все узнали, что старпом после ее ухода сказал: «Ну вот, бля, какое-то дэбэ прислали». Еще бы: Машка, не моргая, смотрела чифу в подбородок (точка над полюсом шара, неправильно угаданная ею как источник возможной информации) и, не отвечая ни на один вопрос, молча и настойчиво протягивала свои документы ему в глаз. Старший помощник уворачивался, не имея возможности отъехать с креслом подальше, и в конце концов вызвал хозпома, чтобы тот отвел «эту дэбэ» в ее каюту.

Хозпом, кстати, сразу догадался, что новенькая буфетчица заполуча полярный конъюнктивит, опалив себе сетчатку, но почему она не отвечает на вопросы, не понял. Из-за конъюнктивита ее на два дня освободили от работы: заживать. А потом она заговорила.

Вечером глаза почти не болели, да и спать Машке уже, само собой, не хотелось. К тому же ледокол, весь день тихо простоявший во льдах в ожидании чего-то, для новой буфетчицы непонятного, на ночь глядя содрогнулся, сдал назад, а затем с металлургическим грохотом попер спасать застрявшие суда. Машка сходила на ужин, познакомилась с девчонками (нас на ледоколе оказалось много — аж 9 штук), встретила по дороге дневных знакомцев — пилота и гидролога, чуток посидела с ними в каюте последнего, но, как девушка благовоспитанная, прекратила общение из-за неприличного уже времени. Вернувшись в свою каюту на нижней палубе, где скрежет корпуса об лед был абсолютно невыносимым (мы все давно привыкли к нему, и потом, до самого окончания рейса, просыпались от раздражающей тишины, когда ледокол вдруг выходил на чистую воду или вовсе никуда не двигался), Машка решила покурить и открыла иллюминатор.

И тут восприимчивую Машкину натуру потрясло. В буквальном смысле слова. Глядя в иллюминатор на фееричное зрелище, она от возбуждения начала клацать зубами и нервно дергаться.

Черное небо, по которому быстрыми молниями носятся лучи прожекторов, инопланетный пейзаж — картина впечатляющая. Вы знаете, у льда нет цвета, потому что цвет — это что-то плотное, а разбуженные ледоколом глыбищи, поднимаясь над водой, светятся в глубине изломов рубинами, изумрудами, аквамаринами и золотом, в наивысшей точке кипения достигающим невозможного по красоте оттенка. Машка чувствовала себя жадным карликом, угодившим в шкатулку с драгоценностями Снежной Королевы с единственной целью: нахапать побольше. Она вылезла в иллюминатор почти по пояс и глядела назад, где разрозненные фасолинки каравана рождали несоразмерно толстые голубоватые лучи, которые то и дело вспарывали небо, а упав с высоты, множили сокровища. Влияние лучей на содержимое шкатулки было бесспорным: стоило краешку луча коснуться льдины, как та рассыпалась самоцветами. Красота была невыносимая. Холода Машка не чувствовала. Сигарета куда-то делась.

Эстетический Машкин восторг был полностью снивелирован наикрепчайшей пощечиной, от которой Машка взвыла, дернулась назад и, стукнувшись затылком об иллюминатор, злобно оглядела передний план в поисках кому дать сдачи. Разумеется, за бортом никого не было, лишь оседающая льдина толщиной метра в четыре, а высотой... Вывернувшийся из-под ледокола пятиэтажный дом, встав на дыбы, медленно заваливался плашмя по направлению к корме. Он мимоходом чиркнул Машку по щеке и в паре метров от ее иллюминатора тиранулся о борт ледокола так, что судно развернуло градусов на 25.

От толчка ледокола Машка упала на диван, а потом принялась ржать. Она ржала так, что нечаянно писькнула в трусы. А представив, как кто-нибудь заходит утром в ее каюту и видит на диване стоящий раком труп, у которого абсолютно — ну начисто! — нет башки, стала даже подвизгивать. Отвеселившись, Машка слезла с дивана, прошлепала к зеркалу и тут же не на шутку огорчилась: вся правая щека — саднящая, кстати, все сильнее — сочилась кровью.

Понятное дело, что когда в полвосьмого утра капитан случайно, выходя из ЦПУ, куда зачем-то спускался перед завтраком, встретил в коридоре доставленное вчера Дэбэ (чиф поделился впечатлениями), у которой половину лица занимала ностальгически знакомая болячка, похожая на те, что лично у него в детстве бывали на коленках и локтях, он очень удивился. Старпом ничего не говорил о том, что у Дэбэ снесено полрожи.

— Что у вас с лицом? — спросил мастер.

— А, это мне ночью льдиной покарябало, — сказала Дэбэ, которая, кстати, понятия не имела, с кем разговаривает: ни на одном капитане торгового или любого другого флота (кроме ВМФ) не написано, что он капитан, их уже опытные люди по экстерьеру отличают, да и то, бывает, ошибаются.

— К-как это льдиной покарябало? — даже начал заикаться незнакомец, безошибочно догадавшись, что новая буфетчица вылезала на ходу в иллюминатор по самые яй... то есть, по сих пор.

— А ну-ка пойдем, расскажешь, — сказал он и повел ее такими долгими трапами вверх, что Машка таки идентифицировала своего собеседника с капитаном, потому что простой привел бы куда пониже.

И вот же бывает такое гадство — об этом все знают — когда вечно выглядишь идиотом перед симпатичным тебе человеком. Как пойдет с самого начала, так и не остановиться. Когда-то мне сильно нравился редактор в одной газете, в которой я работала. Так всю дорогу, как ни зайдет он в мой кабинет, я то колготки подтягиваю, то на меня штора падает, то я сама с подоконника валюсь, а то вот явилась в очень красивой блузке, а он мне и говорит: Лора, у тебя, кажется, блузка наизнанку надета. Я посмотрела — точно, наизнанку. Но Машке, конечно, было еще хуже, потому что ее ситуации были уж совсем дурацкими, и скоро она стала выглядеть в глазах капитана настолько, с ее точки зрения, безнадежно, что исправить уже ничего нельзя, теперь надо только ухудшать.

Капитан для начала закрыл дверь и устроил Дэбэ такую взбучку, что уж лучше бы, подумала она, и правда трахнул.

— Так, — сказал капитан, — первое: открывать иллюминатор на ходу категорически запрещается. Ясно?

— Ясно, — кивнула Дэбэ.

— Второе. Высовываться из иллюминатора на ходу категорически запрещается. Ясно?

— Нет.

— То есть!

— А как я из него высунусь-то, если он закрыт. Так и надо говорить — не открывай, Маша, иллюминатор. И все. А больше ничего не надо говорить.

— Боже мой, ну и кадры присылают, кошмар... Ладно, поехали дальше. Что на тебе надето?

— Все надето, — удивилась Дэбэ.

— Бл... Извини, пожалуйста. На ногах что надето? Это шлепанцы какие-то. Чтоб я больше не видел. Обувь на судне должна быть с задниками, ясно? Тут тебе трапы, а не лестницы, ясно? И комингсы, железные, между прочим, и края у них острые. Ясно?

— Ясно.

— Что ясно?

— Буду с задниками.

— Славатеоссподи... Так, дальше. Старпому скажи, прямо сейчас пойди и скажи, чтобы поставил тебя в столовую команды... нет, туда тоже не надо. Скажи, чтоб поставил тебя уборщицей не выше главной палубы, пока вот это безобразие не заживет. Ясно?

— Ясно.

— Свободна.

— Ясно.

— Стой. Про то, что льдиной зае... про льдину — чтоб никому. Ясно? Или уже кому-то сказала?

— Нет, вы мне сегодня первый попались.

— Я тебе не попался!! ...короче, если кому скажешь, что об льдину поцарапалась, лично голову оторву. Ясно?

— Ясно.

— Все, топай отсюда.

Машка спустилась палубой ниже и нашла дверь с табличкой «старший помощник капитана». Дверь была закрыта, за дверью стояла тишина. Машка постучала сначала вежливо, потом — посильнее, и через минуту заспанный чиф, легший спать в пять утра, потому как поменялся с вахты в четыре, а пока то-се, в общем, какой идиот там тарабанит, высунулся наружу в полосатом махровом халате и увидел вчерашнее дэбэ.

— Чего надо? — спросил он, — уйбля, что у тебя с лицом?!

— Капитан попросил никому не говорить, — сказала Дэбэ.

Чиф удивился двум вещам: наличию общих секретов между капитаном и Дэбэ, а еще тому, что Дэбэ реагирует на человеческую речь. Но удивился не очень сильно: ему хотелось спать.

— Капитан сказал, чтобы вы меня в уборщицы перевели, пока не заживу.

— А позже нельзя было об этом сказать? Или хозпому? Видишь, дверь закрыта? Дверь закрыта, значит, отдыхает человек, ясно?

— Что вы все, «ясно» да «ясно»! Он сказал, сейчас сказать. Вам. И вообще, откуда я знаю про ваши тут двери.

Старпом подумал, что Дэбэ, действительно, может о дверях и не знать.

— Ну теперь ты в курсе, — сказал он, — так что все дела после обеда. Тем более все равно ты до завтра свободна. Так что свободна. Ясно?

— Ясно. Я пошла. — Иди. Как глаза?

— На свет больно смотреть.

— Пройдет. Все, — и захлопнул дверь.

Два месяца Машка мыла длиннющую нижнюю палубу со всеми находящимися там гальюнами и душевыми, а также делала приборку в каютах младшего командного состава. Месяц заживала рожа, а еще месяц получился как бы нечаянный бонус, потому что все забыли о временности ее ротации, а она не напоминала. Дэбэ она, что ли, напоминать.

В уборщицах Машке нравилось. Подъем, правда, в 4 утра, зато палубу за пару часов вжик-вжик, потом поспать, потом после завтрака — каюты, а это совсем ерунда, младший комсостав на то и младший, что трудозатрат на него уходит совсем ничего. В общем, рабочий Машкин день длился не более 3.5 — от силы 4 часов, в то время как буфетчица с дневальной по целым дням крутились в карусели завтрак-посуда-уборка-обед-посуда-тричасапоспать-чай-посуда-ужин-посуда-душ-приятнообщаться-спать. А повару и еще хуже.

Два месяца прошли почти без происшествий: где-то еще в первую неделю она перестала рефлекторно блевать при виде недосмытого кем-то кала, покачивающегося на волнах забортной воды в стакане унитаза. Уже без всякого внутреннего трепета и душевных содроганий она смывала говно, затем надевала толстые резиновые перчатки и драила унитазы пастой «Санита», а душевые кабинки — щавелевой кислотой, запрещенной к использованию на судах, зато очень эффективной. После щавельки в носу воняло паленой кожей, но недолго.

В общем, у Машки все шло без особых приключений. Кроме того разве, что к ней начал было подкатываться водитель вертолета, весьма аттрактивный перец с самой романтической на ледоколе профессией и самым героическим имиджем, да только как подкатил, так и откатил. С Машинной точки зрения (с моей, честно говоря, тоже), вертолетчик проявил себя в этом тонком деле настоящей бездарью, не позволив родиться ответному Машкиному либидо и прочим светлым чувствам.

Дело в том, что подкатывался он действительно бездарно. Приглашал Машку пить кофе (почти все моряки жрут его гранеными стаканами), при этом всю дорогу молчал. Машка выпивала свой стакан, вежливо благодарила и прощалась. Но однажды он приперся к ней в каюту, когда она уже спала (по правилам, в ходовых условиях каюты не запираются, и новички это правило честно соблюдают), сел на край кровати и стал гладить Машку по заднице через одеяло. Машка проснулась не сразу, наспех досматривая во сне эротику со своим участием, поэтому наш красавец-мужчина ошибочно воспринял встречное движение Машкиной задницы как приглашение на коитус. И забрался к ней в кровать. Машка же спросонок и во тьме кромешной поняла только то, что ей, кажется, корячится овладение, а кем и почему — совершенно неясно. И вместо расследования начала молча дубасить кулаками и пятками чье-то скукоженное тело, норовя заехать в морду, которая должна быть где-то здесь. Летчик (опять-таки молча) терпел, не имея возможности ни привстать, ни скатиться на палубу, потому что кровати на судне как всем известно, сделаны со специальными бортиками — для того, чтобы в шторм никто не мог с них навернуться. В какой-то момент он умудрился поймать ей за руки и, пока она не укусила его за палец, жалобным голосом задать единственный вопрос, которым, собственно, навсегда и лишил себя доступа к Машкиному туловищу:

— Неужели ты меня совсем не хочешь? — Вот — дословно! — сказанная им фраза, равной которой по степени ублюдочности и кретинизма редко кому удается услышать, но Машке повезло.

— Иди на хуй, а то хуй оторву, — сказала Машка злым голосом, удивляясь при этом своему словарному запасу. И обладатель знакомого, но не узнанного из-за тестостероновой хрипотцы голоса послушно удалился, показав в дверях каюты опять же неузнанный Машкой силуэт.

Кто это был, Машка даже гадать не стала: экипаж сто человек, поди разберись. Она лишь закрыла дверь на лопату (и с тех пор закрывала ее всегда), а утром, когда пришла со шваброй в летчикову каюту и увидела его разбитую губу и два, по количеству глаз, фонаря, то просто сказала:

— Ну ты и дурак, — и добавила: — зато теперь в темноте летать сможешь.

Налетчик молча вышел, а потом сказал старпому, что Дэбэ у него плохо делает приборку, так что пусть лучше вообще не делает.

Не очень логичным итогом всех этих незамысловатых событий стало то, что Машку тут же повысили в должности, вернув ее в буфетчицы кают-компании, ледокол пришел в Магадан и встал на бункеровку, а потом, уже в Анадыре, Дэбэ купила себе печатную машинку и стала сочинять стихотворения.

ГЕРУДОТЕРАПИЯ

Чайка — птица злая и глупая. Романтизму в ней столько же, сколько и в вороне. Недаром в приморских городах чайки и вороны тусуются вместе. Правда, у чаек есть одно преимущество: они не боятся замочить жопу и по этой причине залетают довольно далеко в погоне, например, за рейдовым катером. В остальном они похожи: чайка белая, и ворона черная. Клювы у обеих — о-го-го, только у чайки, вдобавок, с извратом. Жрут и та и другая все подряд, даже в гастрономии совпадая друг с дружкой: ни чайка, ни ворона не станет клевать труп своего товарища.

Машка любовалась чайками, облокотившись на фальшборт и бросая в воду куски булки. Красивые уродки скандалили и отнимали хлеб друг у друга, хотя рядом в воде плавало несколько бесхозных кусков. Еда занимала чаек только тогда, когда находилась в чужом клюве, а так — нет. Мы все сразу заметили, что в Заполярье чайки еще дебильнее, чем везде. Стоит тут одной местной дуре сесть на леер, как ей на башку тут же громоздится другая. Казалось бы: рельсы длинные, чего бы рядом-то задницу не опустить? — нет, обязательно будет драка. И орут они как каркают, а размеры у них офигительные. Когда над головой такая пролетает, то, кажется, метра три в размахе. Орлы просто.

— Ты чего тут? — спросила я, вылив на корме ведро с послеобедешными помоями и разогнав чаек.

— Рыбок хочу, — сказала Машка, — и вообще.

Не так давно Машку обломили с эксклюзивным аттракционом, от которого аж дыханье перехватывало. Реквизиту нужно было всего ничего: ведро помоев и чтоб никто не видел. Чайки всегда сидят на стреме и ждут. Помойку надо выливать в специальную трубу, которая сообщается с фекальным танком, но гораздо интереснее, когда за борт. Стоит лишь подойти к фальшборту, как чайки кидаются вниз и зависают над ведром, треща костяными крыльями и растопырив утячьи ноги. Слетается их миллион. Смысл аттракциона заключался в выдержке: честно говоря, я бы в таких условиях долго не продержалась и отдала помойку вместе с ведром, лишь бы только перестали хлопать перед глазами. Машка растягивала удовольствие минуты на три, пока птицы не принимались атаковать еду и Машкины руки в брезентовых рукавицах, стыренных у ГЭСа специально для этих целей. Пресек забаву боцман, который орать не стал, но пообещал Машке лично повыдергивать из нее ноги.

— В прошлую навигацию дневальная с «Рязани» за борт ебнулась, так они ей вмиг глаза выклевали и голову пробили нахуй. Чтоб мозг достать. Они все мозг очень любят. Так и не спасли, — сказал боцман. — У тебя-то, конечно, мозгов ни хуя нету, но глаза больно уж красивые, ты их побереги.

— Чего вы все время материтесь? — задала Машка вопрос боцману, но все-таки послушалась, подозревая, правда, что боцман заботится не о ее красивых глазах, а чтобы чайки меньше срали на палубу. Но с ведром уже не экспериментировала. Только с булкой иногда. И нечаянно сочинила поэтическое произведение, оно так и называлось:

ЧАЙКИ

Море, лужа или омут —

Ашдвао, одна вода.

Правда, в море чаще тонут,

Так как нет у моря дна.

На поверхности же моря

Ходит уйма кораблев,

И дерутся за помои

Души мертвых моряков.

Открывшийся стихоплетский дар она стала эксплуатировать часто и помногу, вскоре зарифмовав каждого желающего. Например, матрос Синицын, стоявший свою вахту с четырех до восьми утра и выполнявший такую черную работу, как покаютная побудка экипажа, был помещен Машкою в антологию одним из первых:

Я по полету опознаю эту птицу,

Еще когда летит она по коридору:

Пернатого зовут матрос Синицын,

Кому еще не спится в эту пору.

Синицын переписал стихотворение пером и тушью, украсил лист дембельскими вензелями и повесил его над кроватью, в рамке под стеклом, выкинув оттуда расписание обязанностей по тревогам.

— Про меня, — говорил Синицын и каждый раз, когда кто-нибудь заходил к нему в каюту, показывал на поэзию пальцем.

У Машки приближался день рождения, и там, на корме, стоя с пустым помойным ведром в руках, я придумала, что ей подарить: как у всех нормальных поэтов, у Машки была Дурацкая Мечта. Она хотела себе в каюту аквариум. Как и все нормальные поэты, Машка не задумывалась о практической стороне вопроса, совершенно не заботясь о том, как удержать в аквариуме воду, когда аквариум находится на судне, а судно трясет и часто качает. Она просто хотела, чтобы он был.

— Вот здесь бы стоял, а я бы отсюда на него бы смотрела все время, — Машка тыкала пальцем соответственно в стол и в диван, — и так бы хорошо мне было.

Идея с рыбками у нее уже стала к тому времени навязчивой: как уже неоднократно говорилось выше, схождение с ума было не слишком редким явлением в среде водоплавающего народа. Таким оно, кстати, и остается по сих пор. Буквально накануне этой истории я чуть было сама не стала очередной жертвой новомодного на ледоколе сдвига по фазе.

Мне нужно было снять с верхней полки моей персональной кандейки коробку с новыми стаканами, и я, стоя на нижней полке стеллажа, изо всех сил тянулась за ней на цыпочках, когда почувствовала, что кто-то снизу осторожно лезет мне под юбку. Поскольку кандейка была моя персональная, и я только что сама открыла ее ключом, на людей я не подумала. Я застыла в подвешенном состоянии и боялась посмотреть вниз, потому что поняла, кто это. Конечно, Судовой.

Судового видели уже несколько человек, и все говорили, что он страшный и совсем обнаглел. Пекарихе Ленке Шориной, например, Судовой подложил в постель веник, а моторист Долотов рассказывал, что Судовой сидел за его столом в каюте и не сразу исчез, когда тот вошел.

— Вот такой примерно, во, — показывал Долотов рост Судового, чертя себя ребром ладони в районе застежки на джинсах, — и синий весь, как утопленник.

— У него руки до палубы и ладони как ласты, — нехотя делился подробностями ГЭС, а ему можно было верить: ГЭС никогда не смеялся.

Я висела между палубой и подволоком, держась за верхнюю полку стеллажа, и понимала, что мой крик никто не услышит, потому что, во-первых, кандейка в самом конце коридора, а во-вторых, дверь в нее только что захлопнулась от толчка ледокола. Рука Судового тем временем уже довольно настойчиво поглаживала мою ногу, периодически по ней похлопывая. Если кто-то не верит, что от страха можно надуть в штаны, спросите меня, я подтвержу. Я это сделала. Судового же сей факт не смутил, и он продолжил меня домогаться. Рука у него была теплая.

Не знаю, чем бы все это закончилось — может быть, я бы и не сошла с ума, а просто высохла бы в своей персональной кандейке, от ужаса так и не сумев уговорить себя отцепиться от верхней полки, если бы ледокол в очередной раз не наехал на особо прочную льдину. Меня сбросило вниз, и уже в полете я увидела огромную синюю ладонь, не успевшую убраться за шторку, закрывающую нишу под стеллажом. Уже почти ничего не соображая, я сидела ушибленной мокрой задницей на палубе, а над моей головой покачивалась огромная, раздутая (как у утопленника) рука. Она торчала из ниши, в которой я хранила ветошь, и куда неделю назад дружественные работники палубной команды попросили меня спрятать подальше от боцмана стеклянную бутыль с брагой. Они собрались гнать из нее самогонку «на вкус — прям коньяк «Белый аист»!» по рецепту ГЭСа. На бутыль они, как принято у хороших хозяек, натянули резиновую перчатку.

В свою каюту мне удалось пробраться никем не замеченной.

Вот эту-то самую бутыль я и выпросила у матросов. Самогонка у них, кстати, все равно не получилась: ночью, когда они химичили над ней в сварочной, туда за каким-то лядом заглянул дублер капитана и перевернул ногой сырье. Сама бутыль не разбилась.

Машка подарку была рада очень. Мы вместе набузыряли в сосуд воды и вместе поняли, что на стол его не поднимем. Сливать воду нам стало лень: оставили как есть, только закатили бутыль между столом и рундуком. Там она оказалась хорошо зафиксированной, а со стола бы рано или поздно упала б. В Магадане мы с Машкой пошли за рыбками, и по дороге Машка рассказывала, как она их любит.

По Машкиным словам, в семилетнем возрасте она начала проявлять признаки увлечения живой натурой, обитающей в водной среде. Ее любимой книжкой стала «Энциклопедия рыболова-любителя», в которой почему-то было полно картинок про всяких недоступных крючку дилетанта морских рыб.

— Там так много всяких инструментов, ужас, — говорила Машка, — рыба-игла, рыба-меч, рыба-молот, рыба-пила, в общем, не знаю, я так и представляла себе — такая большая мастерская на дне, и там рыбы работают, и постоянно пилят что-то, забивают, а рыба-меч у них солдат.

Ясное дело, что юная Машка стала выжимать из родителей аквариум. Те сопротивлялись, предполагая, что дочь слишком молода, чтобы нести ответственность за кормление, чистку, выгул и что там еще делают с рыбками. Тогда Машка набрала в литровую банку воды из-под крана, посадив перед этим в пластилиновый грунт несколько капустных листьев, вырезала из огуречной и апельсиновой шкурок рыб и запустила их в посуду. За медитированием на эту овощную икебану Машку и застали родители. Машка пялилась в банку и рыдала:

— Они все время тоооонут!

Так что и аквариум ей купили, и улиток, и пару меченосцев.

Рыбки рождались и уплывали на тот свет, Машка росла, но аквариум у нее был всю школу. На ледоколе роль Машкиных родителей играла я: Машка была младше меня на год, ей исполнилось 19, я подарила ей бутыль из-под соляной кислоты, а теперь вела покупать рыбок. Рыбок в Магадане мы не нашли нигде.

— Пойдем куда-нибудь погреемся зайдем? — Машка хотела реветь, но не показывала виду.

— Вон аптека напротив, — сказала я. И мы молча зашли в аптеку.

В аптеке, прямо на прилавке, в 25-литровой бутыли из-под соляной кислоты, плавали и ползали пиявки.

— Я больше не могу вообще, — сказала Машка.

— Покупайте пиявок, девочки, — ответила аптекарша, — от всего помогает.

Мы купили трех.

ЗАМЕЧАНИЯ ПО РАБОТЕ

Пиявки были худыми и отказывались от мороженой говядины. На ледоколе Машка вынула их из банки и, прежде чем поселить в 25-литровую бутыль, посадила на руку чуть выше локтя. Пиявки тут же указали Машке на общеобразовательный пробел, изумив ее своим хитрым устройством: оказалось, что рот у них не только где голова, но и где жопа тоже. Машка указательным пальцем в фиолетовом маникюре гладила пиявок по мягоньким черным спинкам и уговаривала их отцепиться, потому что уже полпятого, а ужин на стоянке в пять и ей пора. Но оторвать их не было никакой возможности — они только вытягивались нитками, вцепившись в руку всеми ртами и жопами. Тогда она надела поверх пиявок блузку и пошла накрывать столы в кают-компании.

Кают-компания — это на пароходе вроде ресторана. В отличие от столовой команды, которая просто столовка. Несмотря на то, что и там, и там дают одинаковую еду без всякого права выбора, в столовой команды питается местный пролетариат — матросы, мотористы и начальник матросов боцман, а в кают-компании ест пищу белая офицерская кость: механики, штурмана, радист и, конечно, капитан. Чтобы хоть как-то унизить пролетариата, ему на столы кладут один нож на всех, в то время как в кают-компании ножики лежат справа от каждой тарелки. Еще одним знаком кастового отличия является толщина стаканов: тонкие круглые — в кают-компании, а толстые граненые — в столовой команды. Кроме того, в кают-компании стелют льняные скатерти (в столовой команды на столах лежат клеенки). Все это я рассказываю здесь к тому, чтобы сухопутный читатель представил себе суть работы судовой буфетчицы, прояснив для себя, что это вовсе не тетка, торгующая консервами и печеньем, а просто официантка в кают-компании, обремененная дополнительными обязанностями уборщицы. Дневальная — это уборщица с дополнительными обязанностями официантки в столовой команды, ей легче мыть посуду, потому что граненые стаканы не трескаются в горячей воде, и проще накрывать на столы, потому что второе там ставится сразу оптом. Буфетчице же приходится высматривать, кто слопал суп, чтоб мгновенно принести горячие макароны и забрать пустую тарелку из-под первого. Для буфетчицы считается большим косяком, если кто-то из клиентов ждет второго больше минуты. Особенно если этот «кто-то» — капитан.

Машка ни разу не проворонила момента, когда капитан отодвинет от себя суповую тарелку. Несколько раз она даже пыталась забрать у него недоеденный борщ, за которым мастер инстинктивно тянулся руками и всегда получал его назад, хотя есть уже не мог: отправит в рот еще пару ложек, и все: «спасибо, Маша, можете забирать». В этот раз Машка тоже опередила события, но капитану стало жаль раньше времени расставаться с супом — на редкость вкусный суп получился у повара в тот день — и мастер еще с минуту делал вид, что не замечает стоящую над его душой буфетчицу. Машка же держала тарелку с горячими пюре и котлетой и секла, когда капитан освободится от еды. На давно отодвинувших свои тарелки третьего механика и второго помощников она не обращала внимания: к ним надо было стол обходить вокруг. Но именно этот факт игнорирования штурманов сыграл против нее, изобразив ситуацию в таком свете, что, дескать, она заранее спланировала все произошедшее в кают-компании.

Капитан и одна из пиявок доели свои порции одновременно. Капитан выскреб последнюю каплю супа и откинулся на спинку стула, а Машка, выдернув пустую тарелку и заменив ее полной, не успела убрать руку, когда почувствовала у себя в рукаве щекотку.

Пиявка отвалилась от Машки и скатилась в капитанскую тарелку с горячей пюрешкой, где, немного покорчившись, скукожилась и затихла. «Огого», — сказал востроглазый второй помощник, который сидел ближе всех. Его никто не понял, так как мало кто видел начало, зато все были увлечены дальнейшими, совершенно второстепенными событиями: спасая животину, Машка с криком «это просто у меня пиявка» запустила пальцы в капитанскую снедь и извлекла оттуда странную обвисшую дрянь, с которой капало. Штук пять свидетелей ЧП наскоро покинули кают-компанию вслед за капитаном, зажимающим челюсть обеими руками.

С точки зрения Машки, рассказывавшей потом всем желающим о своей полусбывшейся аквариумной мечте, наиболее пострадавшей в этой истории была пиявка, потом — она, Машка, понесшая моральную и материальную утрату, а уж капитан-то вообще не пострадал, и это его проблемы, что неделю после такого невинного происшествия он мог лишь пить воду, а от еды и даже худосочного судового компота его воротило.

Мастер же, как выяснилось позже, был уверен, что это вовсе не несчастный случай, а злоумышленная подляна, месть Дэбэ за сделанное накануне замечание. Вообще он с самого начала смотрел на нее подозрительно, еще с того самого случая, когда Дэбэ рассматривала льды и ей чуть не снесло башку, а его только чудо спасло от массы неприятностей. Но замечаний по работе буфетчице почти не делал, кроме одного раза, совсем недавно.

Как раз накануне, во время перехода на Магадан, куда ледокол шел бункероваться, Машка действительно учинила глупость — выбросила шифровки и прочий секретный мусор из капитанской корзины не в контейнер на корме, где все это дело бесследно сгорало, а за борт с надстройки. Среди секретного мусора оказались черновики капитанских мемуаров: мастер, как стало известно после этого случая всему экипажу, тайно писал героическую прозу о буднях ледокольного капитана, в чем признаваться не хотел, поэтому свалил все на шифровки.

Чтобы не идти на корму, у Машки имелись четыре уважительные причины:

1) шел дождь со снегом;

2) дул ветер;

3) море было неприятного черного цвета;

4) идти на корму было стремно.

Но я-то верю, что Машка отнюдь не сразу перевернула служебную помойку капитана за борт. Она, девушка сообразительная, сначала экспериментально скомкала верхнюю радиограмму и выбросила комок в непогоду, проверяя направление ветра. Комок был подхвачен стихией и унесен черт знает как далеко от борта — если б человек, то и не спасли бы. Только после этого Машка накренила всю мусорку, но тут ветру что-то взбрело, он двинул как-то снизу и анфас, надул корзину что твой Брюс — грелку, и корзина вылетела из рук буфетчицы прямо в море, где и затонула. А значительная часть белоснежных капитанских секретов разлетелась по всему ледоколу, и Машка еще полчаса ползала по мокрой качающейся палубе, отклеивая голубей от старпомовских иллюминаторов, от дверей вертолетного ангара, от шлюпочных лебедок и прочей железной дряни, которой полно на любом судне, не говоря уже о ледоколе, который очень большой и вместительный, хоть и «полупроводник».

Все, что нашла, Машка смяла и выкинула в море, но часть бумажек долетела до верхней, навигационной палубы, поприклеившись к радарам и к лобовым иллюминаторам моста, где в тот момент находился капитан, пережидавший уборку своей каюты. Когда продрогшая как цуцик Машка вернулась за пылесосом, мастер уже был в каюте и ждал.

— Ты куда мусор выбросила? — спросил он добрым голосом.

— А че? — призналась Машка.

— Лодырина ты хуева, мать твою, — сделал он замечание и почти ничего не добавил, кроме, разве, того, что «таких дебильных буфетчиц у него ни в жизнь не было».

Машка не была дебильной. Она школу закончила почти с серебряной медалью. Стихи, опять же, писала. Поэтому на «дебильную буфетчицу» обиделась смертельно.

— Сам дебильный, — сказала она, и уже умирая от ужаса, добавила: — Щас как вон двину пылесосом, — а потом, набрав воздуха, вспомнила вслух самое новое в своем лексиконе слово: — Пидорас.

— Что-о-о?! — недоверчиво переспросил капитан. Машка заворожено смотрела в его дрыгающиеся зрачки. «Все», — подумала она.

В подобные моменты каждый из нас балдеет от гибельного кайфа обреченности, который распирает диафрагму и требует всыпать бертолетовой соли в и без того катастрофичную ситуацию.

— Че слышал, говнюк поносный, — сказала Машка и, поджимая задницу, направилась к выходу, ведя пылесос за хобот и стараясь не ускорять шаг в ожидании от капитанской ноги неминучего, как минимум, поджопника.

Но расправы не случилось. И, что самое интересное, после ее ухода мастер, постояв столбом в полнейшем параличе мозга, опустился на привинченный к палубе кофейный столик и, вспоминая белую от ужаса физиономию Дэбэ, принялся ржать, восклицая между приступами неожиданного даже для него самою юмора: «Ну ни хера себе! Ха-ха-ха!!! Ой!! Ну ни хера себе! Пидорааааас! Ха-ха-ха! Нет, ну ни хера себе!». Свидетелем этого монолога стал второй радист, притащивший мастеру факсимильную карту погоды и застрявший в открытых дверях при виде неординарного зрелища.

Действительно: все-таки смеющийся и матерящийся индивидуум более привычен глазу в компании хотя бы еще одного индивидуума, который бы, например, рассказывал тому, первому, что-то смешное; или хотя бы, например, в компании книжки, из которой индивидуум извлекал бы себе повод для смеха и восклицаний, подобных вышеуказанным. Но, кроме мастера, в каюте никого больше не было, а вел он себя так, как будто сидел в целой шобле шутников-юмористов, рассказывающих ему забавные случаи из жизни. Радист тихо постоял и ушел на два шага за угол, никем не замеченный, и только после этого, кашляя как старый бич, появился вновь, еще из-за угла начав орать: «разрешите?» и шуршать факсимильной картой погоды.

В общем, с пиявкой получилось вдвойне обидно: во-первых, мастер к тому моменту окончательно склонился перед высоким самосознанием буфетчицы и признал свою неправоту: все-таки девка — не матрос первого класса, ее и вправду никто не обязывал шляться на переходе, в дождь и ветер, на корму (хотя что тут такого), так что, стало быть, с лодыриной он зря. Во-вторых, хотя это продолжение «во-первых», капитан искал случая, чтобы извиниться. Но, как и любой мужественный человек, он был малодушен в мелочах, и случай никак не находился.

А уж после подброшенной в его тарелку пиявки и думать было глупо об извинениях. Тем более, капитан, обычно брезговавший пить из стакана, на котором видел на просвет отпечатки пальцев, действительно не мог жрать без малого семь дней. В этот период график его настроений менялся как атмосферное давление во время циклона: первые два дня он пребывал в глобальной мизантропии, пугая своей злобной рожей вахтенных штурманов и матросов, когда поднимался на мост, еще три дня не мог видеть только буфетчицу, на шестой день он, озверев от голода, уже забыл о людях и ненавидел лишь окружающие его неодушевленные предметы, а на седьмой утих, сделавшись слабым, добрым и улыбчивым.

Машка тоже уже хотела извиниться: про то, что пиявка упала в тарелку капитану сама, знал уже весь экипаж, но капитан мог быть не в курсе. А «дебильную буфетчицу» она ему уже и так простила.

Но как раз к концу седьмого дня капитан обожрался вареных с укропом палтусовых голов и слег с температурой по причине белкового отравления, как слег бы любой неопытный человек, выходящий из голодания без вспомогательного этапа протертых вареных злаков. Вообще-то сказать, что он слег, было бы неправильно, потому что основное время капитан проводил на своем персональном унитазе, выдавливая из себя каплю за каплей и тоскливо думая температурными мозгами, что вот так вот, каплями, из него сейчас вытекает жизнь. «Поносный говнюк, — вспоминал он почти без всяких эмоций, — и это совершенно справедливо».

Тут ледокол пришел в Анадырь, а экипажу выдали зарплату. Машка сходила в местный универмаг и неожиданно для себя купила там портативную печатную машинку «Ортекс» за 350 рублей. Дело в том, что денег у Машки появилось много, аж две арктические зарплаты, а это больше тыщи, и все равно надо было что-то на них покупать. С удивлением неся печатную машинку на ледокол, Машка решила, что машинка нужна ей для стихов и красоты.

Дня три Машка все свободное от работы и Анадыря время осваивала шрифт. Как раз к тому моменту, когда шрифт был почти освоен, буфетчицу посетила муза, вдохновившая ее на создание философско-поэтического произведения под названием

ОДА ГОВНУ

Говно! Вонючее созданье!

Хочу в стихах тебя воспеть

(однако надо бы успеть,

пока такое есть желанье).

Красиво ль ты?

Боюсь, что нет.

Хотя на ложе унитаза

Тебя, конечно, видно сразу —

Каким бы тусклым ни был свет.

Тебя встречаешь повсеместно.

Хотя бы даже и в лесу —

Идешь, любуясь на росу,

И настроение прелестно,

Но, наклонившись за грибом,

Тебя находишь под кустом.

То ты в подъезде,

То — в лифте, а то —

Короче, ты везде.

Каким ты только ни бываешь:

То вдруг колбаской замираешь,

То круглым катышем лежишь,

То, жижей вязкою скучая,

Подстерегаешь пеший люд —

Идут, тебя не замечая,

А ты, конечно, тут как тут.

Ты по характеру несносно:

То мучаешь людей поносом,

То, атомы свои скрепя,

Наружу лезешь, разодрав

Владельцу задницу до шеи.

Как ты противно, в самом деле!

Все это поняли давно:

Говно — оно и есть говно.

И только я, свой лоб нахмуря

И тиху нежность затая,

Скажу: говно! Тебя люблю я.

С тобой, мы кажется, родня.

Машка выдернула бумагу из-под каретки «Ортекса», прочитала оду и осталась ею очень довольна. Потом вдруг (это был единственный поступок, который она так и не смогла объяснить. Не считать же, в самом деле, за объяснение то, что она потом говорила. А несла она что-то совершенно кретинское, дескать, все хорошие стихотворения кому-то посвящены: про кружку — няне, про любовь — Анне Павловне Керн, так почему же это должно оставаться сиротой) снова заправила лист, прогнала его в начало и напечатала большими буквами:

«ПОСВЯЩАЕТСЯ

КАПИТАНУ Л/К «ВЛАДИВОСТОК»

ПАНЕНКОВУ Л.П.».

А потом, полюбовавшись на красиво, без помарок, отпечатанный листок, встала, оделась и пошла на палубу кормить булкой глупых и крикливых арктических чаек.

СИЛА ИСКУССТВА

К середине июля мы научились бороться с полярным днем, который лез в иллюминаторы, в любое врем суток дразнясь одинаковым солнцем в одной и той же точке неба. Спать нельзя, если не опустить чугунные иллюминаторные заглушки, но жить с задраенными иллюминаторами невозможно, так что мы приноровилась игнорировать солнце так же, как солнце игнорировало нас.

Перед тем, как произошла эта искусствоведческая история, ледокол за ненадобностью отстаивался не то в Уреликах, не то в Сирениках, запомнившихся только тем, что на борту постоянно и во множестве пребывали чукчанки, использовавшие навигационную оказию в целях улучшения породы своего потомства. Экипаж совокуплялся сперва охотно, затем — по инерции, а потом уже с ненавистью, но делать было нечего: чукчанки отказывались уходить с судна. В таких случаях пароходы отгоняют на рейд, но по паковому льду к ним быстро протаптывается довольно широкая тропа.

Было скучно. От нечего делать мы с толстым флегмой-доктором, не принимавшим участия в осеменении Чукотского побережья, занялись судовой библиотекой. У доктора была струбцина скобообразная — совершенно незаменимая вещь в десятимесячном рейсе. С ее помощью мы переплели с ним пару сотен выдернутых из Новых миров и Зарубежных литератур рассказов, повестей и даже романов, показавшихся нам достойными струбцины. Среди изданных нами книг кстати обнаружились «Челюсти», а в самом дальнем углу под стеллажом, откуда мы выгребали пачки журналов — рулон с Джокондами.

— Страхолюдина, прости меня Господи, — сказал док, развернув один плакат, — морда какая желтая.

— И ухмыляется, — поддакнула я.

В кандейке, отведенной под библиотеку, было темновато, и шедевр советской полиграфии выглядел довольно мрачно. Доктор свернул Джоконд обратно в трубу и положил их на стол, заваленный журналами, откуда труба с грохотом скатилась на палубу и развернулась, открыв миру, то есть нам, лимонного цвета руки верхней Моны Лизы.

— Сдохла, — сказал доктор.

В тот же день «Челюсти» пошли по девкам, а Джоконд я самолично вынесла на корму и положила в мусорку, стараясь не смотреть вовнутрь свернутой трубы.

Мало-помалу в вертолетном ангаре стали возобновляться бадминтон с волейболом, а по вечерам — посиделки в дружественных каютах с обязательной «тыщей» под кофе. Жизнь, как говорится, налаживалась. И, несмотря на тропинку с берега, протоптанную к ледоколу, прежнего буйного безумства уже не было. Зато возникло безумство тихое.

Однажды в пять часов десять минут утра, еще толком не проснувшись, протирая на ходу глаза, буфетчица Машка зашла в девчачий туалет, щелкнула выключателем и в полумраке слабенькой лампочки увидела незнакомое женское лицо. Глаза, зависшие метра на полтора выше унитаза, смотрели на Машку с презрительной ненавистью. Даже не сумев с перепугу заорать, она выскочила вон, чуть не зашибив дверью проходившего мимо третьего механика.

— Ты чего? — вытаращился тот, потирая плечо.

— Не знаю. Там что-то... не знаю. Глаза какие-то.

Механик хмыкнул, отодвинул Машку от двери, зашел в туалетный предбанник-умывалку, открыл дверь в гальюн и отпрянул.

— Ёпаный, — сказал он, заглянул еще раз и тут же принялся ржать, тыча пальцем.

Машка осторожно высунулась из-за его плеча. На стене над унитазом висел большой плакат с репродукцией Моны Лизы. В тусклом освещении уборной и непривычном для себя сантехническом антураже она усмехалась не столько таинственно, сколько злобно.

— Ф-фффф, — сказала Машка.

Плакат она аккуратно отклеила, свернула в трубу и положила на умывальник в предбаннике. Выходя из туалета, Машка заметила, что к трубе кто-то уже приделал ноги.

День прошел как обычно, а следующим утром Машка снова встретилась в туалете с Джокондой и снова с перепугу выскочила вон. Трусливо потоптавшись за дверью, она все-таки вернулась в туалет, чтобы отклеить эту тварь со стены и выкинуть ее к чертовой матери. Мона Лиза отнюдь не стала выглядеть добрее с их первой встречи: казалось, ее ухмылка вот-вот обнажит неестественно длинные верхние клыки. Стараясь не пересекаться с визави взглядом, Машка отлепила от кафеля синюю изоленту, и Мона Лиза, скрутившись в рулон, рухнула ей на руки. Навязчивый шедевр Машка распрямила, сложила вчетверо и запихала в мусорку, придавив ногой.

После завтрака у буфетчицы есть короткий тайм-брэйк. Машка обычно использовала его на перекур и переодевание. Так и в тот раз. Она неслась в каюту, на бегу развязывая свой официантский фартук. Пробегая уже нижней палубой, она услышала щелчок принудиловки. Текст же объявления остался за кадром: сломанный мотористами динамик трансляции в нашем отсеке выдал что-то совершенно невнятное, что требовалось уточнить. Могло быть важное. Поэтому Машка, не заходя к себе, стукнула в соседскую дверь и ввалилась в каюту уборщицы Ленки Худой.

На ледоколе было три Ленки — Шорина-пекариха, уборщица Горленко — и ее коллега, уборщица Князева, которую по понятной без расшифровки причине все звали Худая. Еще она была самая тихая, общалась мало с кем, а ко мне и к Машке относилась хорошо, хотя никогда не принимала участия в наших посиделках, да и в бадмик тоже не играла.

Худая сидела за столом и что-то рисовала при свете настольной лампы. Заглушки иллюминаторов в ее каюте были задраены.

— Ленк, привет, че щас по трансляции сказали? — спросила Машка и осеклась: с переборки над Ленкиной кроватью пялилась вчерашняя туалетная знакомая. Причем пялилась четырьмя глазами, так как Моны Лизы было две штуки рядом, одна гладкая, другая помятая. Вдвоем они выглядели еще хуже, чем поодиночке.

— Лен, у тебя трансляция включена? — опять спросила Машка, кое-как оторвавшись от Джоконд.

Худая наконец перестала рисовать и как будто лишь теперь заметила, что в каюте кто-то есть.

— Что ты? — сказала она испуганно.

— Я говорю, трансляция работает? Чего объявляли?

— Объявляли? Не-а. Не работает.

Но как только Машка собралась убегать — времени до уборки капитанской и дедовской кают оставалось всего 25 минут — как в матюгальнике над диваном щелкнуло, голос начальника рации горлопанисто сообщил, что народу пришли радиограммы и назвал штук восемь фамилий.

— А ты говорила, трансляция не работает? — протянула совершенно обалдевшая Машка.

— Работает? Не знаю я, как она работает, то работает, то не работает, — сказала Ленка.

Машка убрала руку с дверной ручки и подошла к Ленке.

— Лен, это ты Джоконду в туалете повесила?

— Я. Да.

— Зачем? Страшно ведь...

— Красиво, правда? — сказала Ленка. Машка кивнула и взялась за край стола.

— Лен, а что ты делаешь? — осторожно спросила она.

— Я? Рисую, — сказал Ленка.

— Посмотреть дай?

— На.

На тетрадном листке, который Ленка с тихой гордостью протянула Машке, кудрявились ряды каляб-маляб. Непрерывные линии, пересекающие сами себя, располагались по вертикали в виде кривых спиралей. Рисунок вроде тех, что получается в результате многократного испытания шариковых паст в киосках Союзпечати.

— Здорово? — спросила Ленка.

Машке пришлось сильно постараться, чтобы ответить.

— Отпад, — просипела она. Потом помолчала, сглотнула и добавила: — Ты знаешь, Лорка наша тоже ведь в художке училась.

— Я знаю, знаю... Это она Джоконду нарисовала. Машка, больше не доверяя коленкам, присела на краешек кровати.

— Лена, а тебя никто не обидел? Случайно? — спросила Машка.

— Да, обидел.

— Кто?!

— Обидели.

— Кто?!

— Акулы.

— Зачем ты задраила иллюминаторы?

— Акулы же заглядывают, — Ленка даже как будто удивилась Машкиной тупости, — ты что, забыла?

— Помню, помню... А к тебе какие заглядывают?

— Всякие, — пожала плечом Ленка и уткнулась в свой листок с малябами.

— Лен, ты бы спать легла, а? Ты поспи, ладно? — пятясь, Машка нащупала дверь и выскочила вон. Ленка даже не обернулась.

К чифу Машка влетела без стука, но его на месте не оказалось. Каюта хозпома — заперта. Машка, всхлипывая и спотыкаясь, поднялась на капитанскую палубу, столкнулась с мастером, кинулась ему на грудь и разрыдалась в голос. Перепуганный капитан, который не разговаривал с Машкой после того случая, когда она уронила ему в тарелку пиявку, от растерянности погладил буфетчицу по голове. На звуки интриги, как вагонетка с кирпичами, уже скатывался с мостика чиф. Машку завели в капитанскую каюту, усадили на диван, принялись поить водой из-под крана и, приголубливая, добиваться подробностей. Машка перестала реветь быстро: вода из-под крана была противная, пить ее не хотелось. Оба, и старпом, и капитан, были уверены, что Машку кто-то без спросу обесчестил и дело пахнет уголовкой. Поэтому, когда она сообщила, что Ленка Князева сошла с ума, оба вздохнули с облегчением.

— Да вы не поняли, — размазывала сопли Машка, — она по-настоящему спятила... заболела...

Так или иначе, дело принимало серьезный оборот.

— Рассказывай, как она спятила?

— Калябы рисует сидит, фигню всякую говорит... люмики задраила.

— Ну и что? — синхронно выразили скепсис капитан и старпом.

— Джоконду в тубзике вешала... Два дня подряд... третий механик видел... я сама чуть не чокнулась... Говорит, что Джоконду Лорка-дневальная нарисовала.

Джоконда-то и произвела на обоих командиров самое большое впечатление. Может быть, это и есть сила искусства.

Худую док привел в порядок, потому что все равно ее до Магадана девать было некуда. Понятия не имею, что ей скармливал владелец скобообразной струбцины, но Ленка была всегда сонная, хотя на вид и по разговору совершенно нормальная. Мы обращались с ней как с яйцом Фаберже, а в Магадан за ней прилетела мать и увезла домой, в Краснодар. Кто-то из девок рассказывал, что Худая поступила на журфак; все может быть. В прошлом году, консультируя одного кубанского воротилу на предмет его избрания в Видные Политики, я лично заключала устный договор с директрисой местного ТВ-канала по нужному мне поводу. Имя и фамилия директрисы совпадали, только вот Худой ее вряд ли можно было назвать. Впрочем, она меня тоже не узнала.

А тогда — не знаю как Машка, — но я в туалет еще долго боялась ходить. Все мне казалось, что вот сижу я на унитазе, а сзади на стене — Джоконда откуда ни возьмись. В спину смотрит и уже руку протягивает, чтобы за плечо потрогать. И ничего — ну абсолютно ничего! — нет в ее улыбке загадочного.

ВЕКТОР ПРОЗРАЧНОСТИ, ИЛИ ОТКУДА БЕРУТСЯ КДП

Удивительные люди — старшие помощники капитана. Не верьте, если вам будут говорить, что старпом — это промежуточное состояние между вторым штурманом и мастером. Морские биологи могут сколько угодно рассказывать вам, как из личинки-курсанта вылупливается сперва четвертый (кажется, таких больше и нету), потом третий штурман, потом грузовой второй, который, собственно, и окукливается в чифа; и как у этой куколки постоянно щекочется в мозгу сладостная аббревиатура «КДП», означающая сокращенную версию «капитана дальнего плавания».

На самом деле старпомы берутся из ниоткуда и уходят также в никуда. Ни в одном втором помощнике вы не найдете признаков будущего чифа, как ни в одном КДП не обнаружите последствий старпомства. По моей тайной версии, которой я еще ни с кем не делилась, старпомы рождаются непосредственно в своих каютах из не видимой остальным людям пыли, как афродиты из пены морской. Весь срок своего существования старпомы проводят в ностальгических поисках исторической родины — залежей грязюки, успешно обнаруживая ее в самых дальних и недоступных углах жилой надстройки. Но вместо того, чтобы радоваться счастливой находке, старпомы тут же забывают об истинных целях своего диггерства и принимаются отлавливать дневальную или буфетчицу, чтобы натыкать их носом. В оставшееся время старпомы завтракают, обедают, ужинают, пьют чай и отстаивают свою вахту на мостике, полностью удовлетворенные расправой над обслуживающим персоналом.

По другой — менее поэтичной — версии, старпомы являются результатом половых отношений между потомственными уборщицами и диспетчерами подвижного состава. Может быть. Во всяком случае, психика старпомов сохраняет более-менее устойчивое состояние только тогда, когда все люди вокруг двигаются и в руках у них находятся тряпки, щетки или, если дело происходит на внешней палубе, пневматические электротурбинки для обивки ржавчины.

Говорят, КДП Бугаев — отличный мужик с превосходным чувством юмора и демократичным характером. Говорят, единственным недостатком капитана Бугаева является то, что он очень сильно сопит, когда ест: это все из-за травмы носовой пазухи, полученной капитаном в бытность его ледокольным старпомом. Говорят, что в ужасный шторм на ледоколе сорвало шлюпочную лебедку, ударило ею Бугаева по лицу и сместило нос вправо от центра, из-за чего Бугаев с тех пор способен дышать только левой ноздрей, да и то не полностью. Говорят, Бугаев лично не дал шлюпочной лебедке усвистеть за борт, поймав ее на лету и удерживая несмотря на то, что из носа его на палубу хлестала кровь, тут же смываемая огромными волнами, похожими на цунами. Лично я в эту историю не сильно верю: Бугаевской крови никто никогда не видел, что еще раз доказывает его сверхчеловеческое происхождение.

Еще говорят, что КДП Бугаев обожает все проветривать. Где бы он ни находился: в кают-компании или на мостике — он первым делом открывает иллюминаторы, даже если дело происходит в Арктике и забортная температура колеблется между минус двадцатью и минус тридцатью с ветром. Это, конечно, удивительное совпадение: старпом Бугаев тоже отличался любовью к свежему воздуху, постоянно держа иллюминаторы в своей каюте открытыми, отчего на всей главной палубе стоял невыносимый заполярный зусман.

Еще говорят, что КДП Бугаев никогда не повышает голоса и не употребляет сильных выражений. Может быть, это и так: Я же говорю — капитан заимствует от чифа только фамилию и легенду биографии. Откуда берутся в таком случае КДП, я не в курсе — в свое время мне хотелось поступить на биологию моря, но я передумала. Но точно помню: про старпома Бугаева никогда не говорили, что он отличный мужик, весельчак и демократ. Про него говорили так: «Обля, вылез, падла. Сейчас опять орать начнет». Или даже хуже.

Не буду скромничать — это было именно мое рационализаторское изобретение: оставлять пылесос на перекрестке четырех дорог между столовой команды, кают-компанией, каютой чифа и трапом на мостик. Всем своим видом пылесос показывал, что я где-то рядом и вот-вот вернусь пылесосить свой объект на главной палубе, вымороженной стараниями Бугаева. На самом деле я действительно была рядом, отогреваясь кофе в каюте третьего помощника. Пылесос знал, что иногда я еще хожу к себе вниз немножечко поспать, но Бугаев раскусил наш с пылесосом заговор только спустя два месяца: однажды я не услышала будильника и пробыла «где-то рядом» часа три.

Ну и? — заорал Бугаев, когда я с заспанной рожей вернулась за пылесосом и попала в засаду.

Ой, пылесос забыла убрать, — сказала я.

— Совсем бабы охуели, — орал Бугаев, — быстро строиться!

Он построил нас в столовой команды. Вышли мы оттуда спустя час — оглохшие и полностью обалдевшие. Неделю после этого мы облизывали ледокол, как собаку перед выставкой. Никогда прежде я не думала, что медные комингсы трапах могут так сиять. Для образца старпом вручил нам золотые часы, сказав, что повыбрасывает нас «на хуй на лед», если мы их потеряем. Мы должны были передавать часы друг другу, смотреть на них и сравнивать с комингсами, которые в конце концов тоже оказались золотыми. Экипаж боялся ходить по трапам, чтобы не испоганить такую красоту, а мы боялись быть выкинутыми на хуй на лед, поэтому с переходящими часами обращались очень бережно. Бугаев их потом засеял где-то сам: поговаривали, что ему намоздыляли эгвекинотские, они же и отняли часы; мы тихо злобствовали по этому поводу, но алхимических навыков превращения меди в золото так и не утратили. Лично я, стоит лишь мне увидеть где-нибудь позеленевшую медь, будь это дверная ручка в историческом здании картинной галереи, тут же испытываю срочную потребность быстренько ее почистить, пока откуда-нибудь из-за угла не вышел Бугаев и не повел меня в столовую команды строиться.

Машку он попросту затюкал. Подстаканники в кают-компании были изначально мельхиоровыми, но Машка превратила их в серебро, отчего они, кстати, проиграли в благородстве дизайна. Бугаев рассматривал пространство между зубьями вилок, стаканы на свет и помойные ведра на ощупь: они должны были скрипеть от невыносимой чистоты, и они скрипели. Еще Бугаеву хотелось, чтобы салфетки были свернуты трехмачтовыми корабликами, и Машка по ночам, в ущерб подстаканникам, овладевала техникой оригами. Ближе к концу рейса Бугаев окончательно помешался на чистоте и стал страшен в поисках ее отсутствия. Он находил грязь даже там, куда не мог пролезть в силу особенностей своего телосложения. Он и не пролезал, а просто говорил «совсем бабы охуели» и тыкал пальцем в труднодоступные места, задавая бабам, то есть нам, директорию искоренения гипотетических нечистот. Самое интересное, что он каким-то образом всегда знал, искоренили мы их или нет. Тогда мы и стали догадываться, что старпом обладает сверхчеловеческими способностями.

Мы очень боялись старпома.

Однажды он нашел грязь в собственном туалете: там, в полумраке и тесноте, на стыке палубы и переборки, где унитаз крепится к кафелю, Бугаев обнаружил ржавую полосу длиной в семь сантиметров. Каюта Бугаева являлась моим объектом. К окончанию строевой подготовки я очень явственно представляла как вижу тонущего в ледяной шуге чифа, показываю ему язык и никому не сообщаю о человеке за бортом.

Особенным пунктом помешательства Бугаева являлась чистота иллюминаторов, определявшаяся единственным критерием: «чтоб я думал, что они открыты». Лично мне добиться идеала не удавалось никогда: я мыла иллюминаторы Бугаевской каюты через день, но все равно получалось, что бабы совсем охуели. И тут случилось страшное: на перестое по траверзу Эгвекинота матросам сказали покрасить надстройку.

Покрасить надстройку ледокола — это значит задуть ее желто-оранжевой краской из пульверизаторов. Для того, чтобы не загадить при этом иллюминаторы, снаружи их покрывают толстым слоем тавота. Чиф стоял на палубе, одетый по-береговому и с папкой подмышкой. В таком виде он походил бы на безобидного бюрократа, кабы в это время молчал. Но когда я увидела, как матросы под личным и очень громким руководством чифа мажут его люмики жирной коричнево-черной дрянью, то поняла, что наступил мой персональный капец.

Единственным спасением было срочно что-то предпринять. Помогала мне Машка.

Я попросила матросов начать покраску надстройки с чифовской стороны, а Машку — помочь мне ликвидировать последствия, пока чиф не вернулся с берега. Матросы справились за 30 минут, а у нас с Машкой ушло по часу на каждый люмик. Для верности я помыла их еще и изнутри, но все равно было страшно, поэтому я выпросила у радистов немного спирту, и мы с Машкой напоследок стерилизовали иллюминаторы ватками, выпрошенными, в свою очередь, у дока.

Мордой в закрытый иллюминатор Бугаев влепился со всего размаху, когда, вернувшись с берега, влетел в каюту и сходу решил высунуться на палубу, потому что увидел курившего там матроса Синицына без турбинки в руках. Удивленный Синицын стоял и смотрел, как по ту сторону стекла набирает скорость Бугаев, как он увеличивается, приближаясь, как уже раскрывает рот, чтобы начать орать, но вместо этого становится плоским и стекает с иллюминатора куда-то вниз. Синицын рассказывал, что удар напоминал хлопок мокрой тряпки о палубу.

С внутренней стороны данное происшествие наблюдал электромеханик, который без стука заскочил в каюту к Бугаеву вслед за ним, потому что и так прождал половину дня, чтобы взять у старпома какие-то ведомости. Электромеханик и поднимал тяжелого чифа с палубы, и оттаскивал его на диван, и мочил полотенце холодной водой, чтобы приложить его к старпомовской физиономии, и вызванивал доктора, и старался не ржать, потому что ржать было бы в такой ситуации и невежливо, и негуманно.

Электромеханик по секрету рассказал доктору, а тот, уже в самом конце рейса — мне, что первыми словами чифа после столкновения с иллюминатором была весьма странная для него сентенция:

— Это меня Бог наказал, — сказал Бугаев сквозь полотенце на пострадавшей морде, — за баб.

Но если вы думаете, что удар чистотой хотя бы немного изменил характер Бугаева, то сильно ошибаетесь. Единственное, чего он больше никогда не требовал, — это прозрачности иллюминаторов, полностью сосредоточившись на унитазах, комингсах и других предметах ледокольного интерьера, часть из которых находилась в таких труднодоступных местах, что о существовании на них грязи мог догадываться только настоящий сверхчеловек, которым, конечно, и являлся наш старпом Бугаев: кто другой попросту бы убился на месте, а у Бугаева даже кровь из носа не пошла, хотя перелом переносицы доктор лично у него констатировал и сказал, что дышать теперь Бугаев сможет только левой ноздрей, да и то — не полностью.

Но раз уж КДП Бугаев хочет, чтобы это была лебедка, то пусть будет лебедка. В конце концов, старпома Бугаева уже не существует, а его однофамилец-капитан может и не знать, как там все было на самом деле.

ПИКУС И ДР.

Пикус — крупный красивый кот серой масти, выросший из котенка, бичевавшего в торговом порту возле докерской столовой на втором участке. Его принесли на ледокол, вымыли от блох, протравили глистов и начали кормить исключительно деликатесами. Пикус возмужал и расцвел, но все еще оставался Бичом, хотя имя это явно не шло ему: как-то сразу стало ясно, что Бич — парень с высоким потенциалом кошачьей интеллигентности и нечеловеческого достоинства, граничащего со снобизмом и легким презрением к рядовому плавсоставу. Из всего экипажа Бич выделял только капитана, в каюту которого заходил, вежливо постояв на пороге, а затем растягивался в кресле возле журнального столика. Бич никогда не ходил на камбуз, не заглядывал в столовую команды, а в кают-компании бывал только тогда, когда там были наглухо закрыты двери: как он туда попадал, совершенно неясно. На имя «Бич» кот не откликался.

— Это потому что в нем шипящих нету, — сказал боцман, — я читал: надо шипящие, в основном, «с». А еще — чтобы было «к».

Псевдоним Бичу изобретали практически всем экипажем.

. — Кусок не пойдет?

— Сам кусок. Посмотри на него, какое у него лицо благородное!

— Кактус?

— Кактус колючий, а Бич-то мягкий.

Бич, действительно, был мягкий. Но не пушистый, а гладкошерстный. И очень блестящий.

— Крокус?

— Киса?

— Костя?

— Кастет?

— Костыль?

Новое имя Бич себе выбрал сам. Он гордо, никого не замечая, шел мимо пяти углов, где в это время курили матросы. Разговор там протекал идеалистически-производственный: про то, как было бы хорошо попасть на Белый Пароход. Белыми пароходами всегда назывались сухогрузы, стоявшие на каких-нибудь южных линиях. Из-за того, что у них корпус из тонкой стали, их никогда не посылали в полярку.

— Надо Пикусу взятку дать, — сказал матрос Синицын.

— А как взятку дать Пикусу? — вздохнул матрос Горин, — о! чего это с ним?!

Резко свернувший с траектории Бич подошел к Горину и тиранулся о его штаны, после чего так же резко, как будто устыдившись приступа плебейской сентиментальности, отпрыгнул назад и пошел было своей дорогой.

— Пикус?! — сказали Горин и Синицын в один голос. Кот замер.

— Пикус! Ититтвою мать! Ну конечно, блин, Пикус!!

— Моээ, — сказал Пикус. Никто и никогда до этого не слышал его голоса. Оказалось, у него бас.

Так Бич получил свое настоящее имя, случайно совпавшее с фамилией первого заместителя начальника пароходства, потомка тевтонских рыцарей или латышских стрелков, всемогущего, как сам Миськов, и так же не ведавшего о существовании ни Синицина, ни Горина, ни того даже, что на ледоколе «Владивосток» наконец решена проблема наименования кота, найденного возле столовки портовых грузчиков.

А теперь мы временно оставим обоих Пикусов, латышского и портовского, и заглянем в каюту электрика Рудакова.

В каюте Сани Рудакова жил хомяк, которого звали именно так, без фантазий и изысков: Хомяк. Хомяк никогда не покидал пределов рудаковской каюты. Как правило, он сидел на иллюминаторе и жевал занавеску. Он набирал полные щеки занавески, а потом не мог вытащить ее изо рта: упадет с иллюминатора и висит на щеках, качается, пока хозяин не придет и не освободит хомяков рот от гобеленовой ткани. Ел он все подряд, включая мясо и традесканцию. Рудаков Хомяка любил и готов был пойти ради него на многое. Например, отдать в обмен за его, Хомяково, личное счастье какой-то непростой индикатор. Так во время стоянки в Анадыре у Хомяка появилась жена по имени Света. Свету электрик привел на ледокол с сухогруза «Капитан Василевский», а оттуда ее списали в обмен на хитрый индикатор и за плохое поведение: у Светы была скверная привычка бегать по каютам и тырить у всех носки. На самом деле, конечно, Свету терпели бы на «Василевском» и дальше, если бы не Саня Рудаков: Сане приспичило непременно выдать чужую, склонную к бродяжничеству Свету за своего Хомяка. Хозяин Светы, тоже электрик, получил взамен Санин индикатор, а Хомяк зажил на ледоколе степенной семейной жизнью — как ни зайдешь в каюту к Рудакову, по обе стороны иллюминатора сидят два некрупных зверя, жующие занавеску. Они даже спали со шторой во рту.

А потом вдруг исчезли.

Рудаков был печален и растерян. Сперва, конечно, он не поднимал шум, надеясь, что хомяки решили поспать, но в привычном месте, в чемодане под кроватью, где любил, будучи холостым, дрыхнуть Хомяк, зверей не обнаружилось. Не было их ни в рундуке за сменной робой, куда тоже иной раз уваливался Санин любимец, ни, разумеется, в штатной спальне молодоженов — коробке из-под зимних сапог, купленных Саней в Магадане, ни в самих сапогах. Хомяки пропали бесследно, и лишь изжеванная гобеленовая штора напоминала о том, что они когда-то были.

Хомяков искали еще недели две, но всем уже было ясно, что пропали они навсегда. Как-то сразу все припомнили, что примерно тогда, когда исчезли хомяки, Пикус три дня подряд отказывался от сметаны и куриной вырезки, и теперь два этих обстоятельства —пропажа хомяков и внезапная Пикусова диета — срослись в единую трагическую реальность. На ледоколе не было ни мышей, ни крыс, а Пикус, хоть и носил он имя потомка тевтонских рыцарей, все-таки являлся котом. Никому даже в голову не приходило поставить под сомнение факт съедения хомяков Пикусом, хотя Пикус никогда не заходил в каюту электрика, а хомяки никогда не переступали через ее комингс.

— Сссволочь поганая, — говорил Рудаков при встрече с Пикусом, с ненавистью глядя в глаза коту.

— Моээ, — то ли возражал, то ли соглашался Пикус.

— Что, вкусные были хомяки? — спрашивал Пикуса капитан, когда кот приходил поспать в его каюту.

— Моээ, — неопределенно отвечал Пикус и устраивался в кресле перед журнальным столиком.

Буквально накануне всех этих событий по ледоколу прокатилась моровая волна. Сперва пришла радиограмма четвертому электромеханику, у которого умерла бабушка. Электромеха на похороны не отпустили, потому что он бы все равно туда не успел. Потом заболел отец у моториста Рашидова, и он, не дожидаясь замены, на перекладных добрался до Магадана и улетел куда-то на Урал. Потом свихнулась Ленка Худая. Потом поломала ногу мать третьего механика, и его отправили домой, потому что, во-первых, мать у третьего была совершенно одна, а во-вторых, третьему смогли быстро сорганизовать замену. Вообще же, как правило, радиограммы о болезнях и похоронах до моряков не доходили: по негласному, а скорей всего — вполне официальному — правилу все сообщения подобного рода сперва поступали к капитану, где и оседали до того момента, когда о них можно было сообщить адресату без лишнего риска травмировать его психику. Обычно — перед приходом в родной порт. Или — на усмотрение капитана — в любой другой, при условии, если моряк имел возможность добраться оттуда до дому. Но всегда о смерти или болезни близких моряки узнавали от капитана: такая вот практика. Ходить к капитану по его вызову, но без всяких видимых для вызова оснований, боялись, потому что означать это могло почти всегда только одно: капитану принесли радиограмму.

«Пикус сожрал Хомяка и Свету=Саня» — эту радиограмму наш начальник рации не хотел отправлять на «Василевский», требуя заменить слово «Пикус» на просто «кот». Саня согласился и получил ответ от кореша: «Индикатор утонул=Вова». Начальник рации автоматически отнес эту радиограмму капитану и был послан с нею в такие далекие дали, куда ни одно пароходство не открывает визу.

Тем временем жизнь продолжалась. По хомякам, конечно, погоревали, но жизнь есть жизнь, и деваться ей с ледокола все равно было некуда. И была бы похожа эта жизнь на сплошные выстроенные в затылок друг другу дни сурка, если бы не редкие, но такие значимые происшествия, как, например, ненавистная учебная тревога или, наоборот, праздник всего экипажа — пассажирка Наталья Степановна, случившаяся на ледоколе по прихоти какой-то фантастической московской конторы, занимавшейся экспортом пушнины.

Буквально на второй день присутствия пассажирки весь экипаж уже был осведомлен, что ревизор пушнины, жительница Сокольников Наталья Степановна до истерики боится воды, потому что когда-то в детстве чуть не утонула в Патриаршем пруду, кормя лебедей. Во всяком случае, именно так она объясняла нам свой панический, совершенно неуправляемый страх, возникший в ее глазах и голосе сразу, как только ледокол начал слегка покачиваться на зыби. Позже она рассказывала, как пыталась отказаться от этой командировки или хотя бы полететь в нее самолетом (на мой взгляд, сомнительное предпочтение: вода — она все-таки низкая), но ее московская контора почему-то проложила другой курс. До Магадана ревизорша действительно летела по воздуху, а вот дальше, на самый северный север, где разводят песцов и добывают из них шкуры, она должна была добираться вплавь.

В Магадане сухопутной женщине указали в качестве плавсредства наш ледокол, в очередной раз зашедший в этот прекрасный порт на бункеровку, а на ледоколе выделили пустовавшую каюту рядом с нами, то есть с обслуживающим персоналом. В каюту пассажирку проводил старпом, и он же показал ей рундук, где лежал спасательный жилет.

— А это еще зачем?! — охрипшим враз голосом догадалась Наталья Степановна, и Бугаев ее догадку подтвердил. С этой минуты наша новая соседка принялась следить за остойчивостью судна.

— Девки, а мы правда не утонем? — одинаково шутила она с интервалом в один час, и мы каждый раз одинаково ржали в ответ.

Шутка все еще казалась нам удачной, потому что Наталья Степановна каждый раз шутила ее разными голосами: то деловитым, то трагическим, то почти равнодушным.

Первой же ночью после выхода из Магадана Наталья Степановна пошутила, ворвавшись в Машкину каюту. Она растолкала Машку и остроумно заметила:

— Маша, мы тонем.

Машка сказала «да?!» и продолжила спать. Тогда Наталья Степановна покинула каюту буфетчицы и пошутила на весь наш курятник:

— Девки! Мы же тонем, тонем же!!!

В коридор выползли только я и пекариха Ленка из соседней каюты.

— А че это у тебя пижама как у меня, — сказала Ленка. Я хотела сказать, что купила свою в Бангкоке, но в этот момент на меня напала Наталья Степановна.

— Чувствуешь? — крикнула она мне прямо в глаз. Я очень близко увидела ее рот, сложенный в букву «ю» и даже заглянула в круглую дырочку. Там были зубы.

— Чего? — спросила я, отодвинув глаз от страшного. Теперь мне стало видно Ленку, подобно кобыле уснувшую в дверях каюты.

— КОРАБЛЬ ЖЕ КАЧАЕТ! — Наталья Степановна схватилась за мою дверь и потянула на себя, но я ее не отдала. Я даже не стала исправлять «корабль» на «судно» или там «ледокол».

— Ну и пусть качает, — сказала я, начиная догадываться, что с момента выхода из Магадана Наталья Степановна ни разу не пошутила. — Идите спать, не утонем, — посоветовала я и поступила очень жестоко: закрыла дверь.

Как на грех, льдов первое время пути из Магадана не было, и ледокол на следующий день действительно раскачало так, что всем стало плохо.

Ледокол «Владивосток», в свое время обозванный Конецким «полупроводником», даже на относительно небольшой волне всегда мотыляло, как лохань с помоями. Ледокол — он вообще не приспособлен плавать: у него киля нету. Ледокол приспособлен заползать брюхом на льдину и давить ее своим весом. А когда льдин вокруг нет, ледокол ведет себя как пьяная бомжиха на площади: ухватиться ей не за что, земля то и дело норовит выскользнуть из-под ног, и приходится бедолаге крениться то влево, то вправо, то вперед, то назад. И смотришь на ее кренделя с восхищением невыразимым, природу человеческую безмерно уважая: вот, казалось бы, все силы окружающей среды против бедной женщины, а она — ничего, не падает. Так и ледокол: внутри всех тошнит, а сам никогда не утонет. И не потому что говно, а потому так отцентрован.

Шторм все усиливался. Экипажу было сказано задраить заглушки иллюминаторов и запрещено выходить на внешнюю палубу.

Машка в шторм попала впервые в жизни. Она лежала на полу в своей каюте и готовилась к смерти. Смерть в виде пепельницы ездила по столу, поочередно стукаясь то о переборку, то о бортик стола. Вжжжик! Бац. Вжжжик! Бум. Вжжжик! Бац... Ну, и так далее. Машка перелезла на пол, потому что оттуда не было видно, как качаются прикроватные шторки. Смотреть в шторм на качающиеся шторки способен только очень мужественный человек. Вдобавок на полу было низко. А чем ниже находится объект, тем его меньше укачивает.

Наименее всего подвержена качке центральная точка в днище парохода: всегда инстинктивно хочется с нею сродниться, особенно когда прикроватные шторки то и дело трогают вас за лицо. Поэтому Машка максимально приблизилась к дну ледокола, слушая, как на столе над ее головой вжикает набитая бычками пепельница. Машка понимала, что рано или поздно пепельница упадет, но встать и убрать ее в стол не могла. Да чего там встать — передвинуться подальше от стола она и то не могла.

Пепельница упала ей на глаз.

— Сейчас опять скажут, что я в иллюминатор высовывалась, — жаловалась Машка утром. Фингал вокруг ее глаза был приятного лилового цвета и прекрасно гармонировал с Машкиной же фиолетовой футболкой. Сама Машка была зеленая, как надпись «Hong Kong» на той же футболке, тар; что большого цветового разброса в композиции не было. Машка придирчиво оглядела себя в зеркало и, не найдя в портрете колористических изъянов, пошла в кают-компанию накрывать завтрак.

— Не скажут, что высовывалась, — успокоили мы с Ленкой Машку, — там же еще лед маленький.

Машка подумала и согласилась. Замазать синяк тональным кремом она не догадалась, а ей никто не посоветовал, так как посчитали это само собой разумеющимся.

— Марья, — сказал капитан, — это уже даже не смешно.

— На меня пепельница ночью упала, — оправдалась Машка.

— О Боже, — сказал капитан, — хорошо, что не вертолет. На завтраке не было ревизора пушнины.

— Укачалась, наверное, — предположил капитан, — Марья, сходите к пассажирке, пригласите ее на завтрак. Уже все прошло. И синяк закрасьте там чем-нибудь, смотреть же на вас невозможно.

Ледокол действительно уже не качало: к утру он дошел до кромки ледовых полей, и льдины привычно и успокоительно скрежетали по корпусу, хотя в этих водах были еще слишком слабыми, чтобы дубасить судно по скулам или разворачивать его поперек прокладываемой трассы.

Машка постучалась в каюту к ревизорше. Ответа не было. Тогда она нажала на дверную ручку и вошла, вежливо позвав пассажирку по имени.

Наталья Степановна в надетом задом наперед спасательном жилете сидела прямо с ногами на столе и спала, приклонив голову на боковую стенку рундука.

— Наталья Степановна! — еще раз позвала Машка.

— А?! — вскинулась ревизорша и непонимающими глазами уставилась на Машку.

«Еще одна поехала», — поняла Машка и приготовилась отступать.

— Чего это вы на стол залезли? — спросила она, держась за ручку двери.

— А как ты вошла? — громким шепотом спросила ревизорша.

— Как-как, обычно, — сказала Машка.

— А я выйти не смогла ночью, — сообщила Наталья Степановна. «Слава Богу», — подумала Машка.

Сползая со стола и потягиваясь, ревизорша попросила:

— Помоги эту штуку расстегнуть, пожалуйста.

— Вы ручку не в ту сторону давили, наверное. Надо было вверх ее поднять, а вы, наверное, вниз нажимали, — догадалась Машка, понемногу расслабляясь: пассажирка, хоть и выглядела идиоткой в оранжевом спасательном жилете, надетом задом наперед, разговаривала тем не менее вполне нормально.

— Тьфу ты, черт, — сказала Наталья Степановна и повернулась к Машке спиной. — Помоги же мне наконец эту мерзость снять, я в ней вспотела вся.

Машка расстегнула жилет на спине ревизорши и поинтересовалась:

— А как же вы его надели-то?

— Через голову, — ответила пассажирка. «Нормально», — подумала Машка.

— Страшно было? — посочувствовала она.

Наталья Степановна, сворачивая жилет, обернулась на Машку:

— Синяк у тебя какой. Бодягой хорошо помогает.

— Это пепельница на меня упала, — сказала Машка и спросила во второй раз: — Страшно было?

Ревизорша взяла расческу и подошла к зеркалу.

— Вначале да, — сказала она, вытаскивая из головы шпильки и складывая их в рот, — а потом, когда крысы никуда убегать не стали, то уже нет.

— Какие крысы? — обалдела Машка.

— Ну, крысы же должны убегать, когда корабль тонет? Так вот, они не убегали. Пришлось на столе спать. Боюсь я их, — поведала ревизорша сквозь зажатые в зубах шпильки.

— Нету крыс на ледоколе, — сказала Машка, — нету.

Ей стало все ясно. В том числе и то, что Наталья Степановна этой ночью, устав бояться утопления корабля, все-таки лишилась разума. И Машка уже собралась незаметно покинуть каюту сумасшедшей женщины, чтобы рвануть быстрей в кают-компанию и обрадовать капитана свежей новостью, как Наталья Степановна, не поворачиваясь к Машке, спокойно возразила:

— Как это «нету», когда есть. Только в моей каюте штук восемь живут. Или десять.

— Гдеее?

— Да вон, в шкафу, в самом низу, — и кивнула на рундук.

Смутная догадка заскреблась в Машкином мозгу, но раньше, чем она оформилась в полноценную гипотезу, Машка кинулась к рундуку, распахнула дверь и сложилась пополам, заглядывая в самый нижний отсек.

— АААА!!! Закрой!! Закрой!! — ревизорша орала, стоя на столе, мгновенно вознесенная туда какой-то загадочной, вероятно, нечистой, силой: — ОНИ СЕЙЧАС ВЫЛЕЗУТ!!!

И они действительно вылезли. Хомяк, жена его Света и семеро почти уже взрослых их детей вышли из рундука, а потом, убедившись, что ничего вкусного и интересного им не предложат, зашли обратно и растворились в темных недрах.

— Как же вы с пушниной работаете, если хомяка от крысы отличить не можете! — бестактно и радостно заржала Машка. Она нисколько не огорчилась тому, что ревизорша, оказавшись не спятившей, лишила ее возможности сообщить капитану такую вкусную весть. Нашедшиеся и приумножившиеся хомяки заслонили собой предыдущую сенсацию, которая самоуничтожилась, не успев стать достоянием общественности.

— Я по песцам специализируюсь, — с достоинством ответила Наталья Степановна, сползая со стола, — это точно хомяки?

— Буфетчице срочно подняться в кают-компанию, — строго сказал проснувшийся вдруг матюгальник голосом вахтенного штурмана.

— Ой, блин, там же завтрак еще не кончился, — вспомнила Машка, — вы придете?

— Умоюсь только, — сказала пассажирка.

Машка ворвалась в кают-компанию и, празднично сияя фингалом, сообщила радость:

— Ревизорша хомяков нашла! Целых девять штук!

— Хорошо, что ты у нас всего одна такая, — сказал капитан и неопределенно добавил: — слава те, Господи.

— А где нашла? — поинтересовался главный механик, пытаясь выжать из пустого чайника хоть немного заварки.

— У себя в рундуке. Когда спасательный жилет доставала.

— А на черта она его доставала-то? — удивился капитан.

Машке стало вдруг неловко выдавать ревизоршу со всеми ее сухопутными страхами:

— Доставала, чтоб хомяков найти, — сказала она.

После завтрака дублер капитана тренировал пассажирку залезать в спасательную шлюпку. Половина экипажа собралась на навигационной палубе и с любопытством глядела вниз, где корячилась ревизорша: день сурка временно окрасился в свежие цвета.

И это была уже чистой воды случайность, что в тот же день на ледоколе сыграли учебную пожарную тревогу, и Наталья Степановна, наряженная в спасательный жилет теперь уже не задом наперед, а просто на левую сторону, бросалась то к одному, то к другому бегущему члену экипажа и с надеждой в голосе вопрошала:

— Мы тонем, да? Мы тонем?

— Нет, мы горим, — ответил ей кто-то из матросов, на бегу надевая противогаз, — черт бы побрал старпома.

Наталья Степановна сползла на корточки, прислонилась спиной к железной переборке и увидела большого серого кота, который лежал на ящике с пожарным шлангом, лениво наблюдая человеческую суету.

— Лучше б тонули, — сказала она.

— Моээ, — то ли согласился, то ли возразил однофамилец потомка тевтонских рыцарей, окончательно реабилитированный в связи с обнаружением хомяков, насквозь прожравших переборки семи кают.

Впрочем, на хомяков Пикусу было наплевать точно так же, как и на все остальное.

ЧЕМОДАННЫЙ РОМАН

(ПОЛЕТ НАД ГОРОДОМ В.)

Раннее утро 2 января. Осторожно, маленькими глотками, я заливаю в голову свежесваренный кофе и чувствую, как он греет изнутри моё больное правое ухо.

Новый год прошёл, оставив мне стрельбу в ухе и необходимость срочно заполнить резюме.

Резюме — это так, формальность, с которой я не успела покончить в прошлом году. Всё уже решено. Скоро меня здесь не будет. Я давно знаю, где стану работать и где жить. Офис моей работы выходит окнами на Новый Арбат, а будущая квартира находится недалеко от станции метро «Беляево».

А кофе — хороший самец. Ласковый. Люблю.

Если бы еще ухо не болело, было бы совсем хорошо.

Я прикладываюсь больным ухом к тёплой кофейной чашке и делаю вид, что оно не болит.

ГЛАВА I

В тот день из левого зеркала моей души выпала линза и уплыла увеличивать городскую канализацию: нечего распускать сопли прямо на улице. Было дождливо и ветрено, свет от не заснувших еще окон отражался в лужах неправильными квадратами, а звуки расплывались и смешивались с водой. Я опустилась на корточки и, подсвечивая себе зажигалкой, стала гладить лужу, надеясь, что линза плавает на поверхности и я нащупаю ее. Зажигалка гасла от ветра и дождя, я на корячках стояла в луже и, конечно, если бы не первый этаж, то не услышала их диалога, а если бы не линза, черта с два оставалась бы в такую погоду на улице.

Они разговаривали на своём языке, но было понятно, что говорили о любви. В их распахнутом окне уже не горел свет: ведь любовь стыдлива и не кичится своим присутствием.

— Ты это... заткни язык на лопату, — сказал Он.

— Почему это я должна молчать? — сказала Она.

— Да и хуй с тобой. Пизди сколько влезет.

— У меня душа болит на тебя смотреть молча.

— Дак сказал же — пизди! Тока тихо, я спать начал.

— Сволочь ты. Сволочь. Все уже знают, какая ты сволочь.

— Носки воняют у тебя...

— Серёжа...

— Эй...

— Хммм!!!

— Ну чего тебе?!! Дай спать!

— Ну и спи, пидораса кусок.

И если бы я была писателем, то обязательно вставила бы этот диалог в какой-нибудь роман. Желательно дамский. А поскольку я — нет, то и так сойдёт.

Слушая тот диалог в окне первого этажа, я вдруг почувствовала, как становятся горячими кончики моих пальцев, как жар от них взбегает вверх, к сгибам локтей и дальше, к подмышкам, как растекается по ключицам и лопаткам, как заполняет собой поры, капилляры и вены, как перехватывает моё дыхание и — лишает земного притяжения. Я инстинктивно расправила руки и тут же поднялась над крышами Эгершельда, подальше от ужасной любви.

Прекрасно помню, что первое время летала повсюду без линз, а когда наконец их купила, то надела прямо в магазине. И тут же увидела, что на улицах города В. ужасный срач. Дома оказалось, что срач не только на улицах. Стало понятно, почему в Бош-энд-Лэмбе на Партизанском проспекте висит громадное объявление: «ЛИНЗЫ НАЗАД НЕ ПРИНИМАЕМ».

А Венечка Ерофеев жаловался в «Бесполезном ископаемом»: «Замечаю в канун 56-й годовщины: я умею кривить морду только слева направо, справа налево не получается». Значит ли это, что я пойду дальше Венечки, если про свою морду выяснила то же самое еще в девятом классе? Если да, то хорошо, а то летать-то — одно дело, а ты вот попробуй морду влево скриви. В первый же день я больно ударилась ею о фонарный столб, так что временно не могла кривить ни в одну сторону.

В только что наступившем году исполнится 20 лет моего сожительства с городом В. Я не заметила, когда он успел накормить меня лотосом. Я потеряла бдительность и съела лотос, наверняка подсунутый мне вместе с какой-нибудь привычной, испытанной отравой типа пянсе. Несколько раз за эти 20 лет город В. засовывал меня к себе в рот, чтоб разжевать и проглотить, но каждый раз — то ли жалея, то ли оставляя на потом, выплёвывал живой. Он то любил меня, то показывал козью морду, то вовсе поворачивался задницей, но ни разу не согласился на развод. Я каждый год назначала себе новые сроки отлёта и каждый раз город В. находил и подбрасывал мне какую-нибудь уважительную причину остаться хотя бы до следующего года.

Нынешний срок — последний.

Я подпишу акт о капитуляции, а сама потихоньку лягу на крыло. Я обману его так же, как он всю жизнь приманивал меня.

Многим удалось обмануть город В. Значит, и я смогу.

В городе В. у меня уже почти никого не осталось.

Да нет, я всё наврала.

В тот день, когда я научилась летать, была обычная для города В. мерзкая погода. Хлестал горизонтальный дождь, рванина грязных облаков мчалась куда-то из Суйфэньхэ на Хоккайдо, ветер с особым цинизмом насиловал зонты, выворачивая их наизнанку и ломая спицы, задирал плащи и платья дам на глазах их джентльменов, которым не было никакого дела до внезапной наготы спутниц. Вокруг пешеходов падали деревья, рушились дома и летали мокрые собаки, и вот им-то, собакам, было по-настоящему хорошо: они совершенно не сопротивлялись обстоятельствам, и обстоятельства были к ним вполне гуманны. А о том, что сверху всё гораздо лучше видно, и говорить не приходится.

Я посмотрела на собак, потом на людей с изнасилованными зонтами и лицами, потом опять на собак, а потом расправила руки и неожиданно легко взлетела над крышами Адмиралфокин-street, даже не обратив внимания на то, что из моих карманов высыпается последняя мелочь, розовая зажигалка Cricket и только что купленная Интернет-карта. Лавируя меж проводов высоковольтных линий электропередачи, я заплакала от радости полёта, и слёзы вымыли из моего левого глаза линзу.

А потом я набрала высоту и сделала первый разворот над историческим центром города В.

Города моей мечты из него свалить.

ДЛЯ НЕМЕСТНЫХ

Если вы не знаете, где это, то я вам расскажу и покажу пальцем на карте. Видите, вот здесь, вот он. Ниже. Правее. Еще правее и еще ниже. Видите, фига? Это и есть город В., небольшой турецкий городишко, расположенный в самом нижнем правом углу геополитической карты Российской Федерации.

Западное побережье населенного пункта глядит окнами моей квартиры на пролив Босфор Восточный, а бухта Золотой Рог рассекает город на две неравноправные части, омывая их своими грязноватыми водами с тыла. В иную зиму бухта промерзает чуть не насквозь, однако это не мешает ей считаться незамерзающей, о чем официально заявляют все навигационные справочники.

Здесь вообще всё по-турецки и сплошной обман: даже Новый год наступает не в полночь, как, например, в Москве или Санкт-Петербурге, а на 7 часов раньше. Говорят, всё дело в расстояниях, но какой дурак поверит, что время от праздника до праздника измеряется километрами. Однако город В., не поддающийся уму, можно попробовать осознать аршином: действительно, город этот настолько далёкий, что до его жителей не всегда доходят письма, отправленные ими самим себе по электронной почте.

Из достопримечательностей Города-на-Босфоре следует упомянуть его похожесть на Сан-Франциско. Между нами говоря, ничего общего между двумя этими муниципальными образованиями нет, но в городе В. привыкли думать, что есть. Американцы не возражают, как, собственно говоря, и турки. Существует научная версия, почему турки до сих пор не предъявили городу В. судебный иск за плагиат, ведь названия тутошних проливов и заливов были свистнуты у них русскими моряками, основавшими форт в правом нижнем углу. Поговаривают, что на самом деле моряки были турецкими, и форт они строили здесь в качестве своего запасного аэродрома, чтобы было ближе продавать китайцам кожаные куртки. За последние 145 лет в Китае накопилось столько турецких курток, что Поднебесная начала сбывать их в город В. Их охотно покупают местные жители, даже не подозревая, что русская народная песня «Не нужен мне берег турецкий» посвящена именно их берегу.

Однако всё это мелочи по сравнению с замечательной культурной историей города В. Взять хотя бы тот факт, что здесь родились почти все выдающиеся русские писатели: Пушкин, Толстой, Чехов и даже Станюкович. Ну пусть и не родились, а умерли. Правда, официальные источники утверждают, что и умерли вышеперечисленные классики литературы в других городах и на чужих полустанках, и что-де здешние улицы названы в их честь просто так. А Мандельштам?! — спрашиваю я, и официальным источникам нечем крыть: Осип Эмильевич действительно погиб в здешней пересыльной тюрьме, чем город на берегу Турецкого океана невыносимо гордится. Однако, в отличие от Пушкина, Чехова и Толстого со Станюковичем, в городе В. нет улицы его имени: видимо, как и в любом другом населенном пункте с глубокими религиоведческими традициями, здесь не очень обожают евреев. Памятник еврею Осипу работы местного скульптора то и дело оскверняли вандалы, так что Мандельштама снова пришлось посадить на замок. Милиционеры говорили, что это дети балуются; если это было правдой, то детям можно, можно и еще раз можно отрывать руки. Только вряд ли это дети. Дети — они хорошие и доверчивые. Тем более — в городе В., где их обманывают даже библиотекарши.

Любимый праздник местных библиотекарш (здесь есть библиотеки) — это тематический вечер под названием «Чехов в городе В». Школьникам рассказывают, что знаменитый супруг Книппер-Чеховой останавливался в здешних меблирашках по дороге на Сахалин. Поскольку данное событие произошло задолго до учреждения Севвостлага, приезд Чехова врака чистой воды: из всех русских писателей лишь Владимир Арсеньев бывал в здешних краях добровольно, да и то лишь потому, что желал обеспечить достойную старость герою своего романа «Дерсу».

Арсеньев слыл культурным человеком, оставившим после своей смерти краеведческий музей имени себя. А вот в 30-е годы XX века городу В. временно перестанет везти с культурой: например, в Магадан интеллигенцию будут свозить целыми трюмами, в то время как город В. приличные люди станут посещать исключительно транзитом, делая пересадку из вагонов-скотовозов в пассажирские трюма пятого класса. Так что с Мандельштамом действительно городу выпала козырная карта. Поэт, угодивший в город В., просто не дождался навигации на Колыму.

Его могилу вам покажут с точностью до шести-семи квадратных километров.

А моей могилы здесь не будет.

Я уже почти собрала манатки.

Я уже ложусь на крыло.

Я уже заполняю резюме.

В Мск, в Мск.

Как много в этом.

Какой-то весны (дневничковое)

Оказывается, руки совсем необязательно отклячивать назад, как это делают многие птицы. Достаточно просто распрямить и напрячь кисти, чтобы легко маневрировать.

В городе В. — плюс 10 со штормовым ветром. Продавщица в нашем гастрономе на Крыгина сказала: «Всё, лета не будет». Почему это, спрашиваю. «ПОТОМУ ЧТО МЫШИ В МАГАЗИН ПОЛЕЗЛИ. ТОЛПАМИ, ТОЛПАМИ!».

Ужаснувшись, полетела домой, забыв взять сдачу и купленную пачку сигарет. Вернулась с половины дороги за деньгами и сигаретами, и домой добралась совершенно мокрая и продрогшая. В городе В. зонты невозможны так же, как панамы на станции Кренкеля.

Дулю Вам, продавщица. Лето не просто будет: оно не кончится. Во всяком случае, пока здесь я. А улетать мне отсюда аж в декабре.

Или вообще в январе.

Крен на левое крыло, мигает левый поворотник, под хвостом остается Белый Дом — высотка краевой администрации (говорят, здание стоит как раз над тектоническим разломом: случись что, провалится прямо в ад, где уже много таких зданий ведь черти сами ничего не строят, а пользуются готовеньким. Мало того: гораздо ближе, чем ад, под фундаментом Зуба мудрости расположено подземное сточное озеро, Историческая Канализация города В., тонны выдержанного временем дерьма, не успевшего, впрочем, превратиться в полезное ископаемое. Так что в случае провала в ад местная администрация попутно искупается в фекалиях, и уж не знаю почему, но меня этот факт не слишком удручает).

Резко снижаюсь: прямо по клюву — краеведческий музей, в котором когда-то работала художником Ласточкина. В ее обязанности входило рисовать текстовые таблички для новых экспозиций, а потом ей надоело, и она вернулась в пароходство. В музее обитают поеденные молью трупы местных животных-эндемиков. Замершие в заданных таксидермистом позах амурский тигр и дальневосточный леопард делают вид, что не замечают маленькую антилопу-кабаргу. Вся эта композиция сильно напоминает иллюстрацию с обложки «Сторожевой башни», утверждающей, что в Стране, Где Нет Места Печали, волк и агнец будут утолять жажду из одного ручья.

У Ласточкиной есть замечательный бронзовый колокол. Она недавно свистнула его с бывшего турецкого парохода. Еще, говорит, там остался очень клёвый ларь для муки: дубовый, с медными ручками и оковкой. Мы с ней долго думали, как бы свистнуть и его тоже, да так и не придумали. Жалко.

К Ласточкиной я летала вместе с Банценом, чтоб не страшно было назад. Банцен в гостях жрал зельц на белом ковре. И колокол я у Ласточкиной всё-таки выпросила на время. «Зачем тебе,— говорю, — колокол, Ласточкина? Ты же в рейс уходишь. Вот вернёшься через два месяца, я его тебе отдам». Ласточкина согласилась, что это действительно глупость: держать в пустой квартире такой красивый колокол, в который нужно звонить каждый день.

Когда возвращались домой в 4 ночи, колокол гудел у меня в рюкзаке на весь Эгершельд. Летела медленно и печально, как бубонная чума.

Банцен смеялся.

БАНЦЕН

Я понимаю его с полуслова. Даже с полувзгляда. Ему не приходится повторять мне чего-то дважды. Ему ужасно повезло со мной, потому что я попалась очень сообразительная. Стоит ему посмотреть на дверь, как я встаю, прищелкиваюсь карабином к его ошейнику и послушно вылетаю на высерки. На высерках мы обычно проводим час, если ночь, или два, если день. Иногда бывает больше, иногда меньше, когда, например, ему жарко.

На высерках мы чаще всего гуляем пешком. Я люблю море, а Банцен не любит, поэтому мы ходим вдоль, не залезая вовнутрь. Эти хождения тоже входят в программу высерок. Вдоль моря валяется много интересных вещей: дохлая морская капуста и бутылки с записками или без. Мы все это нюхаем и делаем свои выводы. Иногда нам попадаются смятые продолговатые предметы из мягкого латекса. Они называются «фу». Мы стараемся не наступать на фу.

На высерках встречаются разные друзья со своими друзьями. Чем крупнее друг, тем меньше вероятность, что я подружусь с его другом. Банцен придерживается той точки зрения, что всех крупных друзей надо немедленно кусать и грызть, чтобы остаться единственным в мире крупным другом. Это тот самый вопрос, в котором мы с ним немного расходимся во взглядах. Он это знает, но каждый раз, будучи отцепленным от горла другого крупного друга, укоризненно говорит: «если бы не ты, я бы его». Кто бы спорил. Во время таких диалогов друг поверженного друга обычно прыгает вокруг и не знает, как теперь жить. Мы быстро уходим, чтобы к нам не успели обратиться за советом. Зная, какие мы плохие советчики, на морские высерки перестали выходить овчарки со своими пограничниками.

Хотя Банцен не трогает женских собак, а трогает только мужских, я на всякий случай опасаюсь за любых. Поэтому мои любимые высерки — ночные, когда все суки попрятались в окнах отдельных квартир. Банцен не менее охотно, чем в день, выводит меня в ночь. Наша ночная задача — обоссать как можно больше кустов, заборов, деревьев, машин, углов и фонарных столбов. Я уважаю Банцена за его ювелирное умение экономно расходовать ссаку, чтобы её хватило на всю округу, я бы так не смогла. Банцен знает, какое впечатление производит на меня его мастерство, и благодушно демонстрирует высокий класс в самых труднодоступных местах.

А по утрам он ест овсянку. От классического порриджа моя овсянка отличается тем, что готовлю я её с огромной любовью, а под конец вбиваю в кашу два сваренных всмятку яйца и капаю толстую каплю рыбьего жира. От этого каша начинает пахнуть так вкусно, что мне немного завидно, но я не посягаю, потому что всё лучшее — тому, кто считает меня лучшим другом, два раза в день выводит на высерки, учит угадывать мысли с полувзгляда и любит жизнь просто за то, что в ней есть я.

Какой-то весны (дневничковое)

Пыталась летать вверх ногами. Ничего не получилось, только кровь из носа пошла.

МЕЧТА

Любимая моя мечта, кроме улететь отсюда, это как будто иду я вечером через Лесное кладбище на 14-м километре и вижу подъезжающую машину, а из неё выходят трое мужчин в коже и с чемоданом. Меня пока не замечают, а я сильно опасаюсь и прыгаю в незаполненную покойником яму и затаиваюсь на дне. По глинистым стенам сочится вода, на дне — обрывки травы и газеты, по бокам — белые корни, похожие на остатки людей. А я сижу и слышу, как эти, в коже, проходят совсем близко, останавливаются в трёх шагах и начинают шурудить. Я слышу фразу: «помоги, блядь, тяжёлая» и звук металла об металл. А мне страшно до ужаса, потому что если они меня обнаружат, то мне, конечно, капец. И в могиле сидеть мне тоже неприятно, но что поделаешь — такая уж у меня мечта.

А потом я снова слышу металл об металл, и они уходят. 1ак быстро, что я даже не успеваю с ужасом представить, как кто-нибудь из них останавливается и ссыт на меня сверху. Потом звук двигателя — негромко — хорошая машина какая-то, но я никогда не запоминаю её бренд и модель, помню только звук и цвет — она тихая и тёмная. Они уезжают, а я еще сижу в могиле сколько-то, потом выползаю, вся в глине, но, слава Богу, не с обоссанной башкой, и сразу к той оградке, где они шурудили. А уже темно совсем, я не вижу толком ни хрена, и эта штука правда тяжелая, но я надуваюсь так, что чуть не лопаюсь, и делаю таки металлом об металл, и штука сдвигается, а под ней чемодан. Я его тут же открываю и нащупываю два пистолета, они сверху, а дальше — баблосы в пачках. Целый чемодан баблосов, очень хорошо.

А потом я прусь с этим чемоданом вниз к трассе, и два раза падаю, потому что скользко — не знаю, дождь, что ли, прошел до этого. И тут внезапно понимаю, что с чемоданом я привлеку внимание и вызову подозрение, поэтому залезаю в кювет и начинаю распихивать пачки в трусы, под майку, а в куртке у меня такие карманы, если пойду через кладбище вечером, то обязательно в этой куртке — баблосов много влезло. Еще, правда, осталось дофигища, но я нахожу в канаве расколотый арбуз, выгребаю из него мякоть и набиваю баблосами, и еще две пачки в руке, не знаю уже, куда их деть, так и иду с баблосами в руках как дура, а чемодан с пистолетами в кювете остался, нахрен мне пистолеты.

А домой я прихожу к утру, потому что иду пешком по берегу моря, а не по трассе, потому что баба с арбузом ночью за городом — это просто кошмар какой сюр, хотя, конечно, баба с арбузом ночью на пляже — тоже не слишком reality, но выбор у меня небольшой, ведь тачку поймать я не могу — меня же запомнят, с арбузом и двумя пачками хороших баблосов в руке.

И вот я прихожу домой и начинаю считать, на сколько опустила бандитов, прямо в коридоре вытаскиваю из трусов и из-под майки пачки, потом из карманов куртки, потом сажусь на пол, - и тут моя мечта всякий раз покидает меня, потому что я до сих пор не решила, сколько денег мне надо, чтобы перестать о них думать, и соответствует ли это количество объему задрипанного чемодана с доисторическими медными углами, который я, обменяв на расколотый арбуз, бросила валяться в кювете за оградой Лесного кладбища на 14-м километре, хотя, кажется, все это происходило в районе остановки «Перевал», кладбище долго тянется вдоль трассы, и я боюсь, что уже никогда не найду то место, где мне чуть не нассали на голову, но мне опять, как обычно, невероятно повезло.

Какой-то весны (дневничковое)

Возвращаясь с Банценовых высерок, встретила бомжиху. Она несла в руках новенькую швейную машинку.

— Извините, сегодня воскресенье или понедельник? — спросила она у Банцена.

— Воскресенье, — ответила я.

— Но вечер уже, да? — уточнила она, всё так же обращаясь к собаке.

— Да, говорю, — часов девять.

— Лето скоро, — кивнула она Банцену и пошла шить сарафаны и платья из ситца.

CURRENT MUSIC

Летали с ним всю ночь, а в голове пел хор мышей и гремели сольные партии Бенедикта:

Хор Мышей:

— Тише, тише, Мыши, тише, тише, Мыши! Слышите, как жалобно поёт...

Кто это?!

Чей это голос?

Чей сердца стук в ночи

Звучит?

Не нашей смерти ли?

Бенедикт:

— Пора и на охоту.

Мыши:

— О ужас! Господи! Спаси и сохрани!

Ария Бенедикта:

— Мышь бывает разная,

Черная и красная,

Черная — заразная,

Красная — опасная,

Лишь серая — полезная,

Жирная!

Сочная!

Серая мышь, серая мышь.

Серая мышь, почему ты не спишь?

(2 раза)

Вот я был бы рад

Заснуть в эту ночь,

Страшную, вьюжную зимнюю ночь.

Но что-то не спится.

Тоска на душе.

Не выпить ли ржави?

Хор мышей:

Выпей ржави, Бенедикт! Выпей ржави, Бенедикт!

Бенедикт:

Но только после охоты,

После охоты,

Удачной охоты!

Мне дюжина связок мышей

Нужна, чтобы разбогатеть.

Мыши:

Вот и кончилась наша жизнь.

Как была она коротка и прекрасна!

Под полом уютно,

Здесь хлебные крошки.

Пожить бы немножко

Хотя бы чуть-чуть

Ещё бы пожить бы.

Бенедикт:

Хватит!

Распелись.

Ловись побыстрей, о мышь,

Большая и малая!

Но лучше, конечно, большая.

Мыши:

Вот и всё, вот и всё, вот и всё! О ужас!

Бенедикт:

Ну почему бы молча ну почему бы молча,

Ну почему бы молча не встретить свой пиздец!

Пиздец! Пиздец!

Пиздец, пиздец, пиздец!

Дописывать либретто я не собираюсь, и так всё ясно: Бенедикт лёг на пол животом, поставил рядом свечку и просунул в щель пола гарпун.

А потом почти все умерли.

Какой-то весны (дневничковое)

Я научилась разворачиваться в воздухе, не размахивая пальцами.

ЕЛЕНА ПИДОРАСОВНА

«Три часа, полет нормальный» — это выражение отпечатано практически у всех жителей города В. прямо над клювами. Кто-то скажет, что это о космонавтах, но я буду спорить. Космос отсюда почти так же далеко, как и Мск. И если б космонавты были не фантастикой, то обязательно бы встретились на небе с Богом, чего, однако, в их взаимно-параллельных воспоминаниях не прослеживается.

Летать приятно и удивительно. Вот внизу улица Светланская, названная так отнюдь не в честь чьей-то первопоселенческой бабы, а в память фрегата «Светлана», на которой и баб-то сроду не было. Светланская пересекается Алеутской, имеющей такое же отношение к алеутам, как Светланская — к Светкам, зато была в истории российского флота шхуна «Алеут», черт его знает как добравшаяся до здешних берегов лет 150 назад.

Параллельно Алеутской скатывается вниз Океанский проспект. Он с разбегу тычется мордой в бессмысленное окаменевшее словосочетание «памятник борцам за власть советов». В городе В. уже мало кто помнит, что за советы давали каменные борцы, и кто их слушал, и кто их просил что-нибудь советовать; поэтому данное словосочетание все дополняют и конкретизируют в меру своих представлений о действительности:

«памятник борцам за власть бесплатных советов»,

«памятник борцам за власть дурацких ответов»,

«памятник борцам за власть вредных советов Г.Остера»,

«памятник борцам за власть полезных советов молодой хозяйке».

Кстати, да. По дороге случилась внутренняя потребность обновить домашний парк кастрюлек и сковородок. По красоте мне чуть-чуть нравится цэптэр, но совсем не вкатывает сетевой маркетинг, поэтому или тефаль со специальной железочкой в серединке, очень выпендрежной, или стеклянное для микровэйв, хотя я там ничего не готовлю, потому как нет у меня микровэйв. А если кастрюльки цветные эмалированные, то можно вкусно представлять, как под них перекрашивается кухня и вешаются новые занавесочки в тон. Остановилась на разноцветных эмалированных (три шт., разных размеров — от М до XL), со стеклянными крышками, очень красиво. И сковородку все-таки тефаль, пусть думает обо мне и даже вместо меня, думка с возу — бабе легче; да и, опять же, красивая.

Приволокла домой, расставила на полу и стала думать, зачем же я извела на эту фигню последние деньги. С одной стороны, конечно: кастрюльки-сковородки — это вам не рюмки с хайблами, это уже гнездо. Совсем не кукушкино, а такое, как у нормальных порядочных птиц. И тут вдруг вспомнила, что новые кастрюли у меня не к добру. Они у меня не держатся вообще. То сгорят, то грузчики стырят коробку. На коробке тогда было написано Panasonic, а в ней — как раз новые кастрюльки, а в кастрюльках — глиняные люди; выкинули же они их, конечно, а куда еще. А до этого, еще раньше, я вот так же кастрюли купила, и еще такие блестящие висюлечки на стенку — поварешки, лопатку для мяса, вилку с двумя клыками, шумовку, еще что-то. Так тоже ничего хорошего из этого не вышло; наоборот.

Неведомые борцы-советчики выглядят еще хуже космонавтов, которых никто никогда не видел: их челюсти сжаты, один стоит на корячках, в руке другого — флаг неизвестной ориентации, причем флаг этот очень дорог его держателю, потому что по лицу его ясно: этот будет бороться за свое имущество до конца, так что, видимо, оно и есть «совет».

Я пролетаю над памятником и с чувством поверхностного удовлетворения гажу на бронзу, даже не оборачиваясь посмотреть, не снес ли морской бриз моё гуано мимо композиции.

Еще левее — Посьетская-street, гостиница «Моряк», называвшаяся бичхоллом. Теперь тут живут китайцы, а раньше жили бичи. В принципе, удобно: обходишь с другой стороны и попадаешь в отдел кадров плавсостава пароходства, где тебе говорят «приходи завтра после обеда». Над бичхоллом, на сопке, пушка, стреляющая так, что все чайки и голуби в округе начинают синхронно какать на лету.

Дольше всего я жила в 317-м и 410-м номерах. В трёхместном (30 коп. в сутки) 317-м, кроме меня, обитала Света и дочь её, Елена.

Света ждала из рейса своего любимого мужчину Серёжу, работавшего вторым помощником на каком-то контейнеровозе. Контейнеровоз был трамповый, и рейс у Серёжи затянулся на 8 месяцев, так что Света успела благополучно дорастить последнее воспоминание о возлюбленном до такого состояния, что оно уже не умещалось в её животе. Девочку назвали Леной, а администрация бичхола пошла на невиданный гуманизм: оставив Свету с дочкой в трёхместном номере, больше никого туда не подселяла. Я перешла жить в одноместный и дорогущий (2 р. 10 коп. в сутки) 410-й, а Света купила красную пластмассовую ванночку. Что же касается Серёжи, то он разлюбил Свету и полюбил капитана какого-то сейнера, да так сильно, что бросил престижное и где-то даже элитарное пароходство, подавшись из стерильного торгового флота в довольно вонючий рыбодобывающий.

Света еще пыталась подманить его на красную пластмассовую ванночку — тогда еще очень мало знали о природе пидорасов — но вскоре махнула рукой. «Елена Пидорасовна спит», — вывешивала Света табличку на внешнюю сторону своей двери, и моряки передвигались по коридору, как босые балерины.

А потом я в очередной раз обогнула бичхол, зашла с другой стороны и вышла с направлением на пароход. Говорят, Света еще какое-то время жила в бичхоле, а куда делась потом, неизвестно. Скорее всего, они вместе с дочерью превратились в птиц и улетели из города В. в более счастливую географию.

Какой-то весны (дневничковое)

Я и деньги — вещи несовместные. Мы друг у друга кончаемся мгновенно. Я знаю, что говно и вши снятся к деньгам. Жду, когда же.

Но, однако, приснилось, будто лечу берегом моря далеко-далеко и вижу, как с неба в воду падает пассажирский самолет, не сумевший толком взлететь. Довольно близко падает и взрывается при ударе об воду. А я во сне соображаю:

«ну да, правильно, самолет же электрический». И приземляюсь, и жду, может, что-нибудь выплывет. Выплывает кошелёк, толстый такой. Я его из воды вытаскиваю, раскрываю, а внутри — пачка нарезанных из акварельной бумаги денег. На каждой бумажке написано фиолетовым фломастером: 13 тысяч рублей.

Жара +30 при влажности 100%.

Как жить?

Летать невозможно даже ночью.

Рано утром, укладываясь спать, я глянула в окно: над морем лежал нежно-розовый туман, в разрывах которого плескался чистейший ультрамарин. А на его фоне, воткнув мачты в розовую дымку, стоял на якорях белый парусный фрегат «Надежда».

Город В. подарил мне открытку, надо же.

ДЖОНИК

33-й причал на Набережной: до сих пор странно не видеть привязанный к нему «Джоник» — пассажирский теплоход «Георгий Орджоникидзе», приспособленный под дополнительную пароходскую гостиницу. Этот плавучий филиал бичхола давно продали на гвозди, а на 33-м причале поныне пустует святое место: подозреваю, что человек, умерший на «Джонике», совершенно автоматически попадал бы в рай. Но на «Джонике» никто не умирал. Вообще, самые лучшие гвозди получались бы не из списанных судов Дальневосточного морского пароходства, а из его бичей.

Я была бичёвкой и жила на «Джонике» два месяца подряд: в кадрах мне обещали два круга на FESCO Indian Line, и я ждала «Елену Стасову». Хотелось орешков кешью, а на «Джонике» как раз потравили тараканов.

Полуобморочные тараканы сыпались с подволока и переборок, шмякаясь о стол и палубу. А мне снился дедов абрикосовый сад в Гулькевичах, и как будто я — маленькая, и мама ведет меня за руку меж деревьев, с которых валятся спелые абрикосы, шлёп, шлёп, шлёп, только успевай выглядывать в траве самые крупные, сочные, они лопаются при Ударе о землю, и надо опередить муравьев, потому что те тоже не дураки. Я смотрю вверх, пытаясь угадать, с какой

ветки сорвется очередной абрикос, хочу подставить ладони, но абрикосы — два подряд —падают мне на лицо и щекотно стекают за ворот. Я просыпаюсь оттого, что абрикосы воняют ржавым железом и еще чем-то безумно мерзким. Просыпаюсь и стряхиваю с лица, рук и волос агонизирующих тараканов, карма которым выпала умереть на мне, сироте казанской восемнадцати лет от роду, без копейки денег сидящей в чужом городе в ожидании рейса на Индию.

Я проснулась в каюте плавучего бичёвника «Георгий Орджоникидзе», на котором в тот день раскидали боракс. Проснулась потому, что ревела во сне из-за воняющих мерзостью абрикосов, и проревела еще часа три, из которых примерно полтора даже не противодействовала тараканьей карме умирать там, где им предначертано.

Кажется, «Джоник» продали на гвозди именно в Индию. Грустное место, этот 33-й причал на Набережной. Самое грустное место в городе В.

Какой-то весны (дневничковое)

В мое первое лето в городе В. я пошла на базар — мне сильно хотелось помидоров. Помидоров на базаре было завались. Я подошла к первой с краю куче, взяла помидор, понюхала и положила обратно: помидор не пах помидором, а так, газоном маленько. Я — к следующей куче. Беру, не пахнет. Я — к третьей. Та же история.

Хозяйка миллионной по счету помидорной кучи шепотом меня спрашивает:

— Девушка, а чего вы тут всё вынюхиваете?

— Я, — говорю, — помидоры ищу, которые чтоб пахли. И тут базарная баба видоизменилась. Только что была

такая вся заговорщицкая, и вдруг: руки в боки, выпрямилась, хайло на полнеба, и как заорёт:

— Ха! Вы тока погляньте на неё!! Помидоры чтоб пахли!!! ХАХАХА! — и ко мне: Дура сумасшедшая, что ли?! ЭТО Ж ТЕБЕ НЕ ЯБЛОКИ!

И весь базар принялся ржать: «ПОМИДОРЫ ЧТОБ ПАХЛИ! ХАХАХА!!!».

Я потом тут пожила и вполне себе уяснила, что помидоры действительно не пахнут. И клубника невкусная, и яблоки — говно. Жимолость, правда, хорошая. А в тот раз с базара в панике убежала, думала, может, правда чокнулась.

...Так вот: на рынке появились помидоры и черешня. На помидорах написано «Приморье», на черешне — «Узбекистан». Это, конечно, враньё. Мне сверху прекрасно видно, что помидоры и черешня смотрят на покупателей хитрыми китайскими глазами.

Какой-то весны (дневничковое)

Нет, так дело не пойдёт. Если обращать внимание на погоду, то руки, которые у меня постепенно обрастают перьями и делаются всё более похожими на крылья, совсем атрофируются. Летать надо каждый день, иначе мне никогда не улететь отсюда.

Я взлетаю, и влажный горячий бриз, подхватывая меня, несёт вдоль береговой полосы, а подо мной мелькают разбросанные люди в трусах и лифчиках. Я делаю крутой разворот и лечу за город, но не очень далеко, на станцию «Седанка».

В пароходском отделе кадров сказали, что практически все будущие журналисты отработали уборщицами в пионерском лагере «Моряк», расположенном в живописном Наберегуморя. На самом деле это полная лажа: лагерь стоит прямо возле федеральной трассы «город В. — город X.», а до Наберегу надо топать минут 20: мимо дома престарелых, гаражей, воинской части и частного сектора, упереться лбом в две девятиэтажки (однажды я видела, как из окна одной из них выпрыгнул человек, но, пролетев немного, упал на землю), повернуть налево, перейти железную дорогу напрямки или, если есть такая охота, через виадук, и только потом начинать расстёгивать шорты или задирать платье.

И никто ведь не знает, почему идущие на пляж люди раздеваются под прибрежными грибками, а люди, идущие с пляжа, одеваются лишь на автобусной остановке.

Кстати: если они ходят голые, это уже не весна.

Какого-то лета (дневничковое)

А в ветреную погоду гораздо легче летать, чем ходить. Только нужно как следует научиться рассчитывать точку приземления. Это самое трудное.

Какого-то лета (дневничковое)

Проснулась в одиннадцать от двух помех здоровому сну: в правый глаз влезло солнце, а в правое ухо — фраза «Вниманию экипажа! Через десять минут на борт судна прибудут власти!».

Надо же, сколько лет прошло, а срабатывает. Хорошо хоть, не кидаюсь спросонок искать ключи от буфета.

И сны снятся пароходские эпизодически до сих пор. И самый страшный — вовсе не про смещение груза или пусть там учебную тревогу. Снится, как будто я накрыла завтрак в кают-компании, а время еще осталось, всего 25 минут 8-го, а завтрак ровно в половину. И я прихожу в свою каюту поправить перья — причесаться и все такое. А вернувшись в кают-компанию в 29 минут, обнаруживаю, что на столах нихерашеньки нету. Не только сахарниц-стаканов-тарелок-вилок, но и даже скатертей с салфетками, а в буфетной не включен титан и чай не заварен. То есть понимаю, что накрытые столы мне приснились, а я проспала. И я начинаю метаться по кают-компании, искать скатерти, швырять на столы тарелки, а в мозгах стратегический план на ближайшие полминуты: «кипяток с заваркой у дневальной возьму». И вот, когда всё накрыто — я успеваю до половины! — и входит первый коньсоставововец, я обнаруживаю, что забыла одеться — рассекаю по кают-компании в какой-то драной футболке и без штанов.

Обычно я просыпаюсь после этого сна с пульсом под 200. И никак не пойму, что же в нём такого страшного — ну подумаешь, получила бы от старпома звездюлей. Так я по 10 раз на дню под раздачу попадала, работа такая у чифа: строить буфетчиц-дневальных-поваров-уборщиц. Да и завтрак я ни разу не проспала. Ужин — было дело, а завтрак — никогда. Так что непонятна мне природа моего дежурного кошмара.

А контейнеровоз, на котором ожидались власти, уже втянул якорь. Это он сегодня ночью цепью гремел.

В Мск, конечно, этого не было слышно.

ИРКИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Снова сильный ветер, и меня сносит вглубь микрорайона «Моргородок». Для тех, кто никогда не был в городе В., поясняю: это между Второй и Первой Речками, и если я не успею вовремя выпустить шасси, меня здорово долбанёт клювом об антенну на крыше девятиэтажного кирпичного дома по улице Ульяновской. Здесь, внезапно для себя уволившись из пароходства, я снимала комнату в трёхкомнатной квартире. Еще одну комнату, поменьше, занимала студентка меда Ирка. В третьей, похожей на развороченное браконьерами медвежье логово, жила сама квартирная хозяйка Любовь Аркадьевна.

Аркадьевне было лет 55 плюс-минус 15. Иногда она работала санитаркой в роддоме номер шесть: её оттуда не выгоняли, потому что в начале каждого пике она честно уходила на больничный. По квартире Любовь Аркадьевна рассекала в белой ночнухе со штампом «МИНЗДРАВ СССР» на спине.

Муж Аркадьевны, моторист из пароходства, к тому моменту уже года три как переехал на Морское кладбище, и добропорядочные соседи рассказывали, как Аркадьевна, в жопу косая, проспала вынос гроба, а потом не верила, что её Борисыча уже закопали. Традиционным задвигом нетрезвой Аркадьевны было часа в два ночи засобираться навестить мужа, и мы с Иркой каждый раз ловили вдову на пороге квартиры, насильно лишали её верхней одежды и укладывали в берлогу, где она еще минут двадцать горестно материлась, а потом засыпала тихо-тихо.

Однажды она явилась домой с разбитой башкой. Дверь открыла я. Когда из темноты лестничной площадки выступил умирающий сын Ивана Грозного, я упала в обморок. Ирка выбежала на шум и оказала нам медицинскую помощь. Впрочем, я очухалась сама, но еще немного посидела под вешалкой. А потом встала и пошла на звуки. Они доносились из хозяйкиной комнаты. Аркадьевна сидела на трюмо и плакала так, как будто недоразумение с переездом Борисыча случилось только что. Ирка поливала ее желтой жидкостью из литровой банки.

— Ни хрена страшного, — сказала она.

— Это моча? — уважительно спросила я.

— Дура, фурацилин!

— Может, скорую вызвать?

— Да у ней только кожа рассечена, — Ирка ковырялась в хозяйской башке и что-то там с интересом рассматривала.

— Чего она тогда ревет? — я старалась не смотреть.

— А это ей обидно, что своей же бутылкой по чану схлопотала.

— Галька ссссука! — подтвердила хозяйка.

— Видишь, — кивнула Ирка.

А утром нас разбудил жуткий крик. Мы прискакали в ванную и увидели, как Аркадьевна, стоя в длинных трусах и лифчике перед зеркалом, смотрит на себя сквозь прижатые к лицу ладони.

— Ты чего ей столько намотала-то?

— А что, бинта жалко, что ли? — хихикнула Ирка, — прикинь, она, оказывается, не помнит ни фига. То есть как с Галькой поссорилась, помнит, а что дальше было — вообще. Ну, я ей и сказала, что у нее сотрясение, и что кровища хлестала до потолка, и что вообще она могла помереть, если б не я.

— Теперь она с тебя денег брать не будет за квартиру.

— Фиг там! Только что напомнила.

А потом у Ирки произошел день рождения. Были мы с ней и два мальчика, по штуке каждой. В момент, когда атмосфера в комнате стала романтической до предела, дверь отлетела к стене. В проеме качалась полуголая Аркадьевна. Она молча протянула руку и нашарила на стене выключатель. Я зажмурилась.

— Танцуйте, суки, — великодушно разрешила она и павой вплыла на середину.

Аркадьевна, похоже, дожидалась своего звездного часа много лет.

Она замерла на долгих две секунды и вдруг, сорвавшись с места, кинулась отплясывать под самую тягучую из баллад "Скорпионз" какой-то сумасшедший гопак. Ее босые ноги хлопали по полу настолько далеко одна от другой, что даже не выглядели парой. Периодически она, повинуясь звучавшему в ее дурной голове ритму, вскидывала то одно, то другое колено к подбородку, а потом так сильно забрасывала перебинтованную башку на спину, что я каждый раз инстинктивно уворачивалась — на случай, если она оторвется. Ночная рубаха со штампом «Минздрав СССР» кокетливо сползла к локтю Аркадьевны. Сама она крутилась юлой, так что печать то и дело мелькала у нас перед глазами.

Устала она быстро. «Ох, уморили», — проговорила Аркадьевна и удалилась, перевернув-таки напоследок стол. В коридоре она опять обо что-то запнулась. Мы выскочили следом, но хозяйка уже храпела под вешалкой.

Первым заржал предназначенный Ирке мальчик Костя, с которым Ирка запланировала утратить задолбавшую девственность. Костя согнулся пополам и скулил, прикрыв ладонями лицо. Потом, как ни странно, раскололась Ирка. Мне почему-то было не очень смешно.

Когда я пришла домой вечером следующего дня, в моей комнате все было прибрано. Мрачная Ирка пила на кухне чай. Она даже попыталась со мной не разговаривать.

— Ну и как? — тактично спросила я.

Ирка хмыкнула, надолго замолчала, а потом сказала:

— Да никак. Представляешь, только это самое... ну, это самое, короче... так он ржать начинает.

Мне хотелось есть и спать. Я открыла холодильник. В нем лежал одинокий кочан капусты. Я сняла с него три или четыре шкуры, посолила, съела и пошла к себе в комнату.

Где-то через месяц Ирка улетела на каникулы к родителям в Магадан, Аркадьевна завела себе мужчину с коричневым лицом и отказала мне в жилье, опасаясь конкуренции. Еще пару месяцев я жила в подвале этого же дома. Подвал мне временно предоставили знакомые колдуны, работавшие экстрасенсами.

Пока эти рукоблудники не накопили на мебель и прочий антураж, подвал был в моём полном распоряжении. А потом на меня свалилось наследство в виде квартиры в Казахстане, я слетала туда на обмен и вернулась в город В., над которым и делаю сейчас эти прощально-беспорядочные круги — перед тем как улететь отсюда уже навсегда.

Какого-то лета (дневничковое)

У меня явно отрастает хвост. Если раньше я упоминала его, выражаясь исключительно метафорически, то теперь он заметен уже и невооруженному глазу. Если бы кто-нибудь в этом городе видел меня в полёте, то и хвост бы не остался незамеченным.

ГЛАВА II

КАТЯБЛЯТЬ

— Сукаблянахуй убью, — сказали за стеной.

— Я сам тебя убью. Убью и играть к тебе не приду, — послышалось в ответ.

Я решила подумать обо всём этом завтра и где-то через год посмотрела «Унесенных ветром». К тому времени у меня уже появится телевизор.

А на этот момент не было ничего, не считая квартиры на первом этаже посёлка городского типа — час езды электричкой до города В. Я только что прилетела домой и пересчитала своё имущество: таз с засохшей традесканцией и кипа газет в углу прихожей. Помнится, долго не могла открыть входную дверь: какая-то остроумная малолетняя тварь натолкала в замочную скважину спичек. На руках у меня сидели две трёхмесячные кошки, на плечах невыносимо болела голова с напрочь заложенными ушами, а за плечами болтались увольнение из пароходства, межреспубликанский обмен наследственной квартиры и рюкзак с колечком колбасы — мама положила перед самым самолётом.

— Сукаблянахуй убью, — сказали за стеной, и я поняла, что посадочный бардак с ушами кончился.

— Я сам тебя убью. Убью и играть к тебе не приду, — послышалось в ответ, и я поняла, что никогда не смогу сложить этот паззл самостоятельно.

Я расстелила на полу газеты, достала из рюкзака колбасу и разломила её на три части. Мы с кошками поели и легли спать под мою куртку. Кошки грели с боков, снизу было тепло от перестроечных «Известий». Через четыре месяца квартирный обмен с Казахстаном станет невозможен в принципе, но я уже успею обзавестись парой пружинных матрасов и шерстяным одеялом, вырученным за утюг — утюгов у меня случится два.

Утром я выбросила традесканцию. Таз был нужен под кошачий туалет.

— Здрассьте, — на лестничной клетке стоял немного слишком яркий для утреннего видеоряда мужчина лет пятидесяти. Его внешность можно было бы определить как семитскую, если бы не глаза, в которых было всё, кроме тысячелетней печали. Руки он держал за спиной.

— Здрассьте, — сказала я.

— Я твой новый сосед, — сказал он, — дядя Боря звать. В похоронном оркестре на трубе лабаю. Тум-тум-ту-тум.

— А почему новый? — спросила я, радуясь неожиданной победе над паззлом, — вас раньше тут не было?

— Так тебя же ж не было, — удивился дядя Боря, — раньше тут.

Я открыла дверь шире и посторонилась. Дядя Боря вошел. В руках за спиной у него была мороженая кета килограмма на 4. Он держал её за хвост вниз башкой, как букет гладиолусов.

— Угощайся, — протянул он мне рыбу.

Рыба примерзала к пальцам, и я положила ее на пол.

— Так. У тебя нет стола, на чем резать? А на чем жарить — сковородка? А масло, масло ведь надо? Растительное?

— Еще муку, — сказала я, — и соль.

— Бери рыбу, пошли ко мне, — сказал дядя Боря, — у дяди Бори навалом всякого говна.

Через час я вернулась домой с блюдечком, на котором лежали рыбные обрезки для кошек. В желудке моём переваривался кусочек жареной кеты.

Дядя Боря полюбил меня отеческой любовью. Второй раз мы встретились возле мусорного контейнера:

— Я так понял, ты на газетах спишь? — спросил он и принёс мне вечером три жирных стопки «Труда».

Это дядя Боря научил меня гнать самогон. Кладешь в раковину с проточной водой змеевик от холодильника, ставишь на плиту кастрюлю с брагой и гонишь. У меня получался лучший самогон в подъезде. Реализацию взял на себя дядя Боря: у него был большой круг знакомых.

Ингредиенты для браги доставались мне почти бесплатно — сахар и дрожжи хранились в дядибориной квартире мешками. На вырученные за самогон деньги я покупала сигареты, кофе и билеты на электричку до Владивостока. На еду почти никогда не хватало, и дядя Боря подкармливал меня блинами, конфетами и кутьёй. Пока я ела, он рассказывал мне пост-жизненные подробности про своих клиентов. Я искренне думала, что кошмары в рабочие дядьборины дни снятся мне только потому, что я ложусь спать на сытый желудок.

Кроме дяди Бори, других источников пропитания у меня на тот период не наблюдалось. Работы же не было даже в перспективе.

— Там целый Камаз лука выкинули возле гастрика, — сообщил как-то раз дядя Боря, — говорят, в основном совсем не гнилой.

— А вы пойдете? — метнулась я за мешком.

— Дядя Боря еще только по помойкам не лазал, — сказал дядя Боря и впервые за время нашего знакомства я увидела в его глазах отсвет той самой, тысячелетней, грусти.

В луковой куче сурово и молча копалось человек пятьдесят моих однопосельчан городского типа. Лука действительно было много — выбирай хоть завыбирайся. Я принесла домой три мешка в шесть ходок. Вторая, пустовавшая до сих пор комната моей квартиры превратилась в овощехранилище.

— Смердит, — констатировал дядя Боря, забирая у меня партию самогонки, — сгниёт.

— Может, возьмёте немного?

— Ну, не больше мешка, — согласился он и вытащил из кармана куртки сложенный в тугую колбасу мешок.

Так мой похоронный рацион разнообразился жареным луком. Сковородку, хоть и без ручки, мне подарил дядя Боря, а трёхлитровую банку растительного масла привезла с парохода Ласточкина.

В хорошую погоду из окон моей квартиры было видно город В., как раз в районе Второй Речки. В один погожий вечер Тихоокеанский флот напал на мирное поселение, взорвав свой арсенал. Над апокалиптически-оранжевым горизонтом взлетали ракеты и, поиграв в догонялки меж безумно красивых огненных столбов, медленно падали туда, где жили мои друзья. Я почувствовала, что в такой эстетический для них час должна быть поблизости.

Микрорайон с друзьями был оцеплен милицией и пожарными. Уехать назад домой оказалось не на чем: в пригородных поездах разместили эвакуированных из Зоны Риска горожан. Искать среди них знакомых было бесполезно; где-то к ночи я берегом моря дошла до других друзей, мы выпили водки, и настало утро. По радио сказали, что никто не погиб.

— Где ты шляешься? — спрашивал меня дядя Боря, — оно мне надо?!

Оказалось, друзья с маленьким ребёнком Иркой приехали вечером ко мне, ткнулись в запертую дверь, и их приютил дядя Боря, у которого среди «всякого говна» оказалось даже сырьё для молочной каши. Он накормил Ирку манной, уложил всех спать на своем единственном диване и сел в кухне волноваться за меня.

Вскоре меня взяли на работу в краевую молодёжку, а у дяди Бори появилась женщина.

— Плохо человеку без бабы, — сообщил он мне, — мою вот Катя, блять, звать.

Рядом с дядей Борей Катяблять смотрелась как использованная промокашка. На ней были вязаная синяя безрукавка и всегда свежий фингал. Несмотря на это, она ревновала дядю Борю, была жадной до денег и плохо слышала. Выпивать с ней дядя Боря не любил.

— Мой был у тебя? — спрашивала Катяблять, всякий раз расценивая моё молчаливое недоумение как подпись под протоколом, — ну-ну.

Этого «ну-ну» я боялась больше, чем дядибориных клиентов, над которыми он лабал своё «тум-тум-ту-тум». И в том, и в другом звукосочетаниях мне стал мерещиться ЗНАК.

Я начала получать зарплату, но тут в магазинах кончилась еда. Дядя Боря где-то добывал совершенно феерическую снедь типа бройлерных цыплят, натурального кофе и полутуш свинины. Всё это он пёр сначала ко мне, где мы распиливали, разрезали, разламывали его добычу на две равные части, одну из которых он сваливал обратно в мешок и шёл домой, к Катеблять.

А потом я поменяла свою двухкомнатную квартиру в пригороде на однокомнатную почти в центре города В. и уже больше никогда не видела дядю Борю. Однажды встретила своих обменщиков. Они рассказали мне, что Катяблять зарезала дядю Борю — 17 ран, — приревновав его к какой-то поселковой бабе.

Поселковую бабу она, правда, не смертельно пырнула: печень задела и желудок — в общем, успели спасти.

Какого-то лета (дневничковое)

Когда я не могу летать, то рисую или болею. Сегодня я не летаю и не болею. И только что вместо стакана с зеленым чаем нечаянно отхлебнула из стакана, в котором мыла кисточки — вода там была зеленоватая, потому что мною только что был рисован печальный кот.

ВЕРКА, НАДЬКА И ЛЮБКА

Нижняя соседка всегда занимает по тридцать. Какая бы пьянючая ни была, всегда помнит, сколько раз занимала, и отдаёт в пенсионный день полную сумму. Пенсия ей платят регулярно.

Причины почти каждый раз разные, хотя причина одна. Специально смотрела в лабазе, но так и не высмотрела, что ж там оценено в тридцатку: это надо искать в парфюмерии. Говорит: «Лора. Вы меня извините. Такой случай. Надо срочно ехать к сыну в больницу». Время — полвторого ночи. «Сколько?» — «Тридцать рублей, если можно».

«Лора. Вы не поверите. У меня украли все деньги».

Не поверила: «Сколько?» — «Тридцать рублей, если можно».

Отдала мне предыдущий долг: «Лора. Вы не поверите. Вы меня так выручили!». Я её выручила шесть раз по тридцать. Эти 180 меня, кстати, практически спасли от никотиновой абстиненции — как раз случилось, что вообще ни копья.

Алкоголичку зовут Вера. Напротив неё, как раз подо мной, живёт злюка-Надежда, которая никогда со мной не здоровается. А на третьем, над моей квартирой, обитает престарелая одинокая Любовь. Что ни лето, тётя Люба вытряхивает свои коврики с балкона, а у меня вечно окна настежь, так что вся пыль ко мне.

Какого-то лета (дневничковое)

Прилетев на пляж, переобулась в ласты и практически догнала морскую утку-нырка, хотя у неё была фора метров в 200 к северу, откуда дул ветер и нагонял волну прямо мне в клюв. Когда до утки оставалось рукой подать, она вспомнила про крылья и стала убегать от меня по воздуху, где я потеряла к ней всякий интерес.

В российском небе над Японским морем летали два истребителя, напоминая о пограничном состоянии местности. В Японском море под российским небом плавали дети, мужчины и люди, среди которых, обутая в ласты и ни с кем не идентифицированная, охотилась за нырками я.

ДОБРЫЙ А.

Здание «Дальпресса» никуда не делось, только Толстого Еженедельника в нём уже нету — издохла моя сбывшаяся любовь, как часто и случается с любвями в трагических кинах и книгах, а что может быть трагичнее, чем полёт над памятным местом, на которое хочется нагадить, но которое нечаянно целуешь?

Интеллигентный Ангел не знал, как избавиться от дуры, толкнувшей не ту дверь. Красная, вспотевшая от волнения дура — шутка ль дело, на небо влезть! — порола фигню и пугала безумием. На её дурацкой башке сбилась песцовая ушанка, из-под которой в разные стороны торчали патлы.

Дура толкнула небесную дверь, споткнулась о порог и упала на стол Ангелу.

— Я рассказы принесла, — сказала дура, подымаясь и глядя в ангельскую переносицу, — по объявлению.

— Положите на стол, — опасливо сказал Ангел. Я б на его месте просто скинула дуру на землю.

Но Ангел был на своём месте, а на месте дуры была я. Это — судьба. Торговец паяльниками забыл мою любовь на прилавке. Он замёрз и смотал удочки — паяльники шли в тот день неважно. А Толстый Еженедельник остался лежать. Пока я его читала, у меня сперли бустилат.

Да, наш с Ангелом диалог длился минуты полторы. Потом меня попросили уйти, разрешив вернуться «часа через 4». Четыре часа образовались из первоначальных двух недель — я сбила цену, у меня был опыт торговли. Я пришла ровно через сколько надо, опять же споткнувшись о порог и упав на стол. Так что на вопрос, как вы попали в журналистику, я всегда отвечаю — я туда вломилась. Вообще не люблю двери, открывающиеся вовнутрь.

Между прочим, это был пик моего коммерческого успеха. Я спекулировала на базаре обойным клеем и даже смогла позволить себе два пружинных матраса взамен «Известий» и «Труда». Но моя зависимость от гостинцев соседа дяди Бори, игравшего в похоронном оркестре на трубе, практически не уменьшилась: из магазинов исчезла жратва.

Промышленные же товары общего пользования переместились на базар. Впрочем, там их тоже было мало. Я покупала бустилат в своем пригородном сельмаге, везла его на базар во Владивосток и сбывала с прибылью в 200 процентов. Я была единственным покупателем бустилата в посёлке и единственным его продавцом на рынке «Вторая Речка». Меня трижды хотели побить за монополизм и раз 150 обозвали «спекулянткой паршивой».

— Не нравится — мандячьте обои на клейстер, как у нас в деревне городского типа, — отвечала я, за что едва не была бита еще раз пять.

Жизнь моя становилась всё сложнее, и я решила устроиться куда-нибудь журналисткой.

Вдобавок, подруга Казимирова забыла в электричке копченую колбасу. Я не могу ей простить этого до сих пор. Именно тогда мне и пришло в башку, что человеку в шкурке одинокой девушки нужен постоянный заработок с возможностью карьерного роста.

Из всех четырех газет, выпускавшихся во Владивостоке, мне понравилась только одна — Толстый Еженедельник. Он был толстый, еженедельный и интересный. Но, с моей точки зрения, там работали сплошь одни небожители. Таким образом, я сразу же сделала предмет своего обожания недосягаемым. «Лора, ты дура, — говорила Казимирова, — иди и едь в редакцию, может, и возьмут».

Я была согласна туда хоть уборщицей, тем более, что Казимирова не уточняла. Я думала так: пойду сперва техничкой, а потом проявлю себя с лучшей стороны. Я думала, вот завтра — точно поеду и попрошусь. Я думала, что за попроситься на работу уборщицей меня ведь не убьют. Я думала даже похвастаться своим пятилетним уборщицким стажем на судах Дальневосточного морского пароходства. Лишь бы взяли.

Несколько раз я приезжала к зданию «Дальпресса», обходила здание вокруг и возвращалась домой. «Ну что? — спрашивала квартировавшая у меня в ту пору Казимирова, — была?». В ответ я говорила плохие слова, и Казимирова, вздыхая, кормила меня чаем.

А потом торговец паяльниками забыл на прилавке свежий номер Толстого Еженедельника. Разворот газеты был посвящен читательскому конкурсу короткого рассказа. Для затравки первые байки написали сами небожители. Я прочитала и удивилась дерзкому предчувствию написать лучше. Небо стало значительно ближе: пошел мокрый снег, сперли бустилат, и я толкнула дверь Ангела.

— Что вам нужно? — спросил Ангел.

Потом он скажет мне, что я была похожа на психопатку. Конечно: нормальные люди в редакции не приходят. Более того: они туда даже писем не пишут. Когда я стану работать в Толстом Еженедельнике, у меня появится шанс познакомиться с такими разновидностями психопатов, как Ботаник, Экономист, Гений По Всем Вопросам, Изобретатель, а также Жертва ЦРУ. Последний приходил почему-то по вторникам и жаловался на домашних «жучков» в лампе дневного света. В редакции он тыкал пальцем вверх, поднимал взгляд и с ужасом обнаруживал на потолке дроссель. «Вон! Вон! И у вас!» — кричал псих и убегал.

По словам Ангела, я не вписывалась ни в одну подгруппу. За полторы минуты нашего диалога он трижды хотел попытаться позвать на помощь.

Была ранняя весна, и я совершенно не помню, по каким лужам шастала те самые четыре часа, которые отвёл себе Ангел на прочтение трёх моих одностраничных рассказиков про пароходство. Я боялась двух вещей: литературного позора и вторичного падения на стол. Пока я страдала по городу ожиданием, у меня промокли ноги до колен. Накануне Казимирова сказала мне, что мои рассказы гораздо лучше тех, что в газете. Не прошло и пятнадцати лет, как я стала доверять её литературному вкусу.

Я толкнула дверь, споткнулась о порог и упала на стол. Но Ангел даже не засмеялся. Он встал из-за стола, обогнул его и подошел ко мне. Я чувствовала, как в этот момент краснеет моя спина. Ангел был дьявольски прекрасен. Потом я много раз исподтишка разглядывала его и удивлялась чудесам шокового восприятия.

— Вы откуда вообще? Кто вы? — спросил Ангел небесным голосом.

— Человек, — сказала я и выпрямилась.

— А занимаетесь чем? — не отступал Ангел.

— Бустилат продаю, — сделалась я еще прямее.

И тут он произнёс лучшие за всю мою предыдущую жизнь слова.

— А вы знаете, что вы талантливы? — сказал Ангел.

Я кивнула и умерла.

За рассказы мне потом дали денег, мы на них с Казимировой купили в кооперативе ветчину. А Ангел лет через пять навсегда улетел в Спб.

Какого-то лета (дневничковое)

В то время как важнейшими из искусств являются суши и мураками, в воздухе мерзко пахнет японской кухней и японской поэзией.

ПИСТОЛЕТ АДМИРАЛА МАКАРОВА (ПРОЗА)

Вообще-то Хирумицу-сан совсем неплохо говорил по-английски. Японцев, надо сказать, легко понять на слух: это не американцы какие-нибудь, привыкшие глотать фонетику, не жуя. Японцы говорят, спелленгуя. Когда Хирумицу-сан открывал рот, перед моими глазами отчетливо возникали квадратные скобки транскрипции.

Беда была в том, что по телефону я не видела Хирумицева рта.

Вдобавок он меня разбудил. А просыпаюсь я весьма постепенно. Например, если я сплю, а мне снится, что звонят во входную дверь, я тут же встаю и иду открывать, не задаваясь вопросами вроде «кто бы там мог быть». Раз двадцать в своей жизни я открыла дверь цыганам, тридцать — ищущим штопор выпивохам, сорок — многодетным таджикам, пятьдесят — коммивояжерам и без счету — свидетелям Иеговы. Когда же меня будит телефон, то в течение примерно двух минут я не в состоянии идентифицировать язык, на котором пытается общаться со мной неопознанный собеседник. Сама я в это время молчу, потому что совершенно не помню слов. Однажды мне позвонил московский шеф, звонка которого я ждала весь день, поэтому проснулась мгновенно, схватила трубку и деловито сказала в неё: «Лё-лё?»

Хирумицу, тележурналист из Токио, представился: «Рола-сан, иц Хирумицу коллин». Хирумицу вообще молодец: если в слове есть несколько «л», то время от времени хотя бы одну из них он произносит правильно, а если «л» всего одна — то и вовсе ни к чему озадачиваться местом её расположения. Рола так Рола. Другие японцы вообще называли меня «Мадам».

Как раз перед его звонком мне снилось, что держу на руках небольшую шуструю обезьянку, наложившую мне в ладони полную кучу зелёного пастообразного кала. Я не виновата, что приснилась мне именно обезьянка, мы не выбираем себе сны, к тому же сон был в руку. Помню, я машинально вытерла её об одеяло, прежде чем схватить телефон.

Денег, как обычно, не было, а хотелось их сильно. Поэтому я поняла только то, что скоро они будут: во-первых, я Держала в руках говно, а во-вторых, про деньги говорил Хирумицу, упомянув какой-то документальный фильм (подробности в эмэйле, он уже отправлен, Рола-сан прочитает — иц изи — и реплаем сообщит, если что-то непонятно). «Иц изи», — ответила Рола в стопятидесятый раз и полезла в постбокс узнавать, о чём именно она только что договорилась с японским коллегой.

Помимо того, что японцы понятно говорят, мне нравятся в них такие деловые качества, как конкретность, обстоятельность и потенциальная подозрительность в парадоксальном альянсе с кинетической наивностью. Мне нравилось работать с японцами: они ни разу меня не надули. Да и я их — только однажды, и то они не заметили. В том эмэйле говорилось, что через неделю мне предстоит выступить в роли продюсера документального фильма в духе журналистского расследования. Расследовать надлежало детали контрабандного ввоза в Японию огнестрельного оружия из России.

Загадочные харащникофумачигансы, щекотавшие моё левое ухо при орально-телефонном контакте с Хирумицу, обрели, таким образом, вполне угрожающую конкретику в виде автоматов Калашникова, а про макарофу и говорить не приходится. Мне стало плохо. Хирумицу хотел, чтобы я устроила ему интервью с воротилами криминального бизнеса. Именно в этом месте я и сказала ему очередное «иц изи». Неделю до приезда Хирумицу и его оператора я мечтала о том, чтобы форс-мажорные обстоятельства удалили меня вон из города В.

Кроме мафии, японцы желали отснять интервью с рядовыми перевозчиками контрабандных стволов, которыми те должны были похвастаться перед камерой. Мне хотелось застрелиться длинной очередью из харащникофу, но я даже приблизительно не знала, где его взять. Успокаивало только медитативное воспоминание об обезьяне, нагадившей мне в руки. Сны про кал, да еще явь об упавших ножиках — единственное, во что я верю из народных примет, а цвет и количество обезьяньего дерьма были многообещающими. За два дня до старта я позвонила знакомому менту из борьбы с наркотиками и предложила ему сто долларов.

— Наехать на кого надо? — понимающе спросил Стас.

— У тебя пистолет есть? — не ответила я.

— Ой бля, — сказал Стас, — погоди, щас приеду.

«Мне очень приятно работать с Рола-сан, — скажет неделю спустя Хирумицу, выставив нам с водилой и переводчиком отходняк на втором этаже «Бинго-Бонго», — для неё не существует невозможного. Обычно я расписываю техническое задание на 200 процентов, с расчетом, что продюсер обеспечит хотя бы 50, и лишь Рола-сан выполняет все 200».

И я даже не покраснела.

В пять съемочных дней я втиснула все восемь. «Хирумицу-сан, вы же понимаете, что эти серьезные люди не покажут лиц? — Конечно, Рола-сан, мы снимем их со спины». «Хирумицу-сан, вы же понимаете, что серьезные люди не согласятся называть свои имена?

— Разумеется, Рола-сан».

Японцы не знали роздыху от криминальных элементов, с готовностью соглашавшихся на интервью: в нашем фильме был задействован весь оперативный состав отдела УБНОН. Менты, исполнявшие роли торговцев пестиками, обошлись мне всего в пятьсот долларов.

Стас был восхитителен в роли лоховатого стармеха, которого злые бандиты заставили возить в Японию небольшие промышленные партии «Макаров» Бакинского производства: за то, что он врезался на своей «Королле» в бандитский Prado выпуска 22-го века. Весь этот дебильный сценарий был написан мною, за что, я думаю, мне еще предстоит ответить на вопросы рогато-хвостатых репортёров, организующих брифинги в антураже котлов и раскалённой серы.

Стас мялся, заикался и говорил, что понимает всю гнусность своих курьерских рейсов, но в милицию не пойдет, потому что она продажная. Его рука, которой он опёрся на оградку Михаила Ефимовича Свиридова, 1898-1963, дрожала, как будто он держал её на Библии, клянясь, что убил собственную мать только потому, что был сильно голоден (да, господа присяжные заседатели, это правда: идея провести съемку эпизода «Стармех» на заброшенном кладбище Моргородка тоже принадлежала мне).

Обладая некоторым свойством метафоризировать происходящее, я отвлеклась на наших молчаливых свидетелей и поразилась тому, насколько внимательно они на нас смотрят. Памятники заросли многолетним кладбищенским бурьяном выше портретов, так что казалось, мертвецы по пояс вылезли из-под земли и подглядывают сквозь траву, чтобы не пропустить главное. Я сделала «брррррррр» и подошла поближе к Михаилу Ефимовичу Свиридову, на глазах которого как раз в этот момент старший механик торгового флота, капитан милиции Стас Гурков кивнул японцу, подтверждая, что и сейчас, на кладбище, один экземпляр пистолета Макарова греет его криминальную душу.

Японцы не удивляются у нас абсолютно ничему. Их удивит, скорее, какое-нибудь случайное попадание нашего человека в норму. Например, большинство японцев искренне убеждено, что русские все поголовно знакомы друг с другом, и именно эта уникальная национальная особенность помогает нам сообща работать на мафию. Данная легенда о россиянах как раз и объясняет, почему Хирумицу на (чуть не сказала — голубом) карем раскосом глазу всучил мне совершенно нереальное техзадание — устроить ему съемки бандитских откровений.

Поэтому зря я боялась, что японцы расколят моего «стармеха» как фундук, когда этот видавший виды опер сунул руку за пазуху и неуловимым, годами отработанным движением большого пальца правой руки освободил свой штатный «Макаров» от обоймы. И только потом вынул пистолет на обозрение Хирумицу, оператора Токадо и несчастного Михаила Ефимовича Свиридова, который к тому моменту уже так много знал, что был явно не жилец. Хитроумный Хирумицу ринулся было разглядывать идентификационный номер Стасова ствола, но ушлый ментовский палец предусмотрительно прикрыл циферки. Я облегченно вздохнула и, как родному, подмигнула Михал Ефимычу.

Весьма характерен и убедителен был в своей роли и оперуполномоченный Серёга Трифонов, сыгравший организатора канала переброски в Японию азербайджанских пистолетов. Как и положено такому солидному бандюку, Серёга пришел на встречу с японскими журналистами в дирижерском фраке, взятом напрокат у музыкального двоюродного брата... тут, справедливости ради, я вступлюсь за собственную честь. Вовсе не всё от начала до конца этого документального фильма было чистой воды мистификацией. Были настоящие интервью с колоритным владельцем оружейных магазинов, охранниками разных мастей и законными обладателями карабинов «Сайга». Были съемки города В., вид с Голубиной сопки, милицейских стрельбищ и памятника адмиралу Макарову, к которому все пять дней так рвался Хирумицу. Позднее я сообщила ему эмэйлом, что, хотя этот Макарофу и не изобретал одноимённого пистолета, но тоже был хороший мужик.

А если совсем честно, то и не сообщала.

Простите меня за это, господа присяжные телезрители.

Впрочем, какая вам там, на Хоккайдо, разница.

Какого-то лета (дневничковое)

Акиро Куросава спустя пять лет после своей смерти стал почетным жителем города Арсеньева. В роли Христа, воскресившего Лазаря, выступили депутаты городской Арсеньевной Думы. Я знала, но забыла, чего вдруг их сподобило. Помню только, что никто не смеялся.

А я это к чему? Вот к чему: говорят, под Арсеньевым грибов — хоть косой коси.

Грибы — это вкусная еда с высоким содержанием бесполезных веществ.

На деньги, вырученные от продажи двух картин, я оплатила телефон, купила еды и три тюбика белил цинковых — впрок.

Какого-то лета (дневничковое)

Гуляя с Банценом в небе над Эгершельдом, видела две падающие звезды. Над Эгершельдом вообще звезды хорошо видно. Потому что полуостров. Город В. со своими фонарями сзади. Если встать к нему спиной, то его как будто и нет совсем. Одна звезда свалилась за остров Русский, вторая упала прямо на мыс Голдобин, и теперь меня очень беспокоит судьба Центра слежения за судами.

Я загадала два желания: баблосов и улететь.

Я успела сделать это впервые в жизни. И не потому вовсе, что реакция у меня стала лучше, а потому, что звезды падали медленно. Осталось еще одно незагаданное желание, и я целый час болталась в небе: ждала — может, свалится еще какая звезда.

Фигушки, хорошего помаленьку.

И так две трети мечт сбагрила.

А потом телефонный звонок. Незнакомый мужской голос попросил принять факс с прайсами.

Я говорю:

— Вы номером ошиблись. Отвечает:

— Нет, правильно всё. Это же город В., торговый порт?

— Нет, не порт.

— Извините.

Снова звонок. А у меня АОНа нет.

— Здрасьте. Примите факс. Это порт?

— Нет.

— Как это нет?!

Отключаюсь. Звонок.

— Это порт?

— Нет.

— Ёб твою мать! Отключаюсь. Звонок.

— Факс с прайсами, здрасьте.

— Это не порт.

— А что?! Отключаюсь. Звонок.

— Факс примите?

— С прайсами?

— Да.

— Шлите. Приму.

— А это порт?

— Нет. Отключился сам. Звонок.

— Это порт?

— Да.

— Совсем охуели там. Отключился и пока больше не звонил. А еще потом я придумала, как сделать собственное тубзо платным. Это очень просто: не отключая компьютер от интернета (это у кого дайалап, как у меня, а не выделенная линия, как у богатых), идешь в тубзо и какаешь там за деньги, которые время.

Какого-то лета (дневничковое)

У меня есть крылья, а что толку? У чаек они тоже есть. Как-то одна из них, не вписавшись в разворот над морем, нагадила мне на окно, и перламутровый чаячий росчерк упал на панораму Босфора.

ХОТЕЛОСЬ БЫ БЫТЬ

Хотелось бы быть честной еврейской девушкой из местечка, такой всей из себя в хорошо продуманном будущем из семьи-мужа-детей, а то вот совершенно непонятно, что в голове делается, раздрай в ней полный.

Хотелось бы быть Ляписом Трубецким и написать песню «Любови капец», чтоб девки слушали и пёрлись.

Хотелось бы быть лошадью породы орловский рысак, чтоб рысачить себе и рысачить, хотя бы даже и по орловщине, а что, и там тоже люди живут.

Хотелось бы быть очень сильно прекрасным юношей в синих джинсах и расстёгнутой рубахе — чтоб квадратики на пузе и — эй, тётки, где вы там.

Хотелось бы быть бабушкой пятнадцати внуков, у которой Главное Клубничное Варенье её жизни еще впереди.

Хотелось бы быть чемпионкой мира по фигурному катанию, красиво ездить по льду и чтобы все видели мои трусы, а потом получить золотую медаль и заплакать.

Хотелось бы быть латышским стрелком, не знаю, зачем; звучит красиво.

Хотелось бы быть скорпионом, делать гадости и говорить, что потребность кусаться жопой — это карма.

Хотелось бы быть маленькой белокурой девочкой по имени Света, выпросить у родителей куклу Барби вместе со всем её саркофагом и Кеном, забраться под шкаф, снять с Кена трусы и убедиться, что у мальчишек вообще нет никакой письки.

Хотелось бы быть машинистом электровоза и рассказывать по пьяни, что вообще-то поступал в лётное, но по здоровью не взяли, потому что нос неправильно дышит, а там отбор знаете какой.

Хотелось бы быть соседкой с третьего этажа, она в океанариуме работает, командировки у неё очень интересные: за дафнией.

Хотелось бы быть Известной Певицей, чтобы ездить везде на соревнования по пению и чтобы все меня знали.

Хотелось бы быть гопником и пойти кому-нибудь намоздылять в ночи, теперь как раз ночь.

Хотелось бы быть Лорой, у неё есть крылья, собака, акриловые краски и большой красивый аквариум, в нём вчера сдохла последняя скалярия, но еще много кого выжило, а что до скалярий — так и пень с ними, главное, спать вовремя лечь.

И пусть Лоре, у которой среди ночи кончились сигареты, приснится популярный гопник, машинист электровоза Ляпис Трубецкой, который женился на соседке с третьего этажа, тоже Известной Певице, которая катается по льду на красивой орловской лошади, которую подарил ей латышский стрелок по имени Света в расстегнутой рубахе, который варит клубничное варенье из бабушек, которые питаются дафниями и жалят всех своими жопами, потому что у честных еврейских девушек из местечка карма такая, зато полный порядок и с головой, и с будущим.

Какого-то лета (дневничковое)

Посчитала: у меня сейчас осуществляется седьмая попытка развестись с городом В. Да я бы на его месте уже давно выпнула меня отсюда. И окна бы мне забила досками, чтоб не на что было любоваться и скулить.

И чаек бы перестреляла. А оставшихся перекрасила бы в ворон-москвичек.

Кстати, море воняет говном, если цинично принюхаться.

Полетела на Набережную и фотографировала там чаек. Одна была с оторванным крылом. Она сидела на берегу и чистила перья, как будто это было самое главное.

ЭТО НЕ РАССКАЗ

Ласточкина — метр сорок ростом. Для неё на пароходах делают специальные скамейки, чтоб нормально доставала до плиты. Я — метр семьдесят с чем-то там. Когда мы ходим с Ласточкиной по городу, я чувствую себя красным конём, которого ведут купать.

Ласточкина — хорошая. Её любят дети подруг и собаки друзей. Дети легко затаскивают её под стол играть в дом, а собаки садятся на шею. Всё, что нужно Ласточкиной от жизни, — это свой дом со своим мужчиной и своими детьми. Можно без собаки.

Никто из нас, ласточкиных подруг, не создан для семьи настолько, насколько Ласточкина. Ласточкина — стопроцентная гороскопная дева. Она бы с удовольствием гладила постельное белье.

Ласточкина говорила мне: не увольняйся из пароходства, что ты делаешь. Мне было 22, а ей 30, послушай меня, говорила Ласточкина, как ты будешь жить на берегу. «Как-нибудь, — отмахивалась я, — я не хочу к этому привыкать и вообще». Потом я приходила к ней на стоянках, мне было нечего есть, она кормила меня ужинными котлетами и давала с собой борщ в двухлитровой банке.

Ласточкина говорила мне: «Это я виновата, что у тебя появился Этот». «Этот» увидел меня у Ласточкиной на камбузе и выхарил у неё мой телефон, а потом на двенадцать лет сделался мне Яхтсменом. Но если Ласточкина виновата в моём несколько затянувшемся замужестве, которое она никогда не одобряла, то тогда я виновата в том, что вообще поломала ей жизнь.

Ласточкина говорила мне: ты как кошка, всегда встаёшь на четыре лапы. Иногда я прошу её повторить это специально. "Ласточкина, скажи, что я кошка и встану на четыре лапы", — выла я, когда у меня сгорел Дом, погибли собаки и рухнуло вообще всё.

"Ты кошка, ты встанешь на четыре лапы", — сказала Ласточкина. Прошло четыре месяца, я назанимала денег и купила квартиру с видом на Восточный Босфор, через дорогу от Ласточкиной. Она подарила мне серый палас, пальму и сказала: «Ну вот видишь». Палас мы скатали в толстую колбасу и несли ко мне с большим дифферентом на корму: Ласточкина шла сзади. Через два года, отмолотив несколько выборных кампаний и чуть не спятив, я расплатилась с долгами, и Ласточкина опять сказала мне: «вот видишь».

На «Федосееве» был страшный камбуз, с высоченным подволоком и совсем на отшибе, рядом с артелкой. В рыбной камере артелки ехал труп шанхайского консула, а мы с Ласточкиной пели на два голоса «Ой ты ворон»: я помогала ей разделывать говяжью полутушу с чернильной печатью «1967» на боку — гляди, говорю, моя ровесница. «Сопля», — сказала Ласточкина. А потом я ушла спать, а Ласточкина осталась жарить чебуреки. В это время на камбуз зашел Антонов и спросил: «Почему тебе буфетчица не помогает, вы же вроде подруги, ты ей тоже тогда не помогай». Я вечно просыпала на ужин и просила Ласточкину помочь мне накрыть столы в кают-компании, хотя у повара последние пять минут перед раздачей корма тоже сплошные гонки.

Ласточкина говорила мне: «Если б не ты, я бы не пошла на «Федосеев», а так подумала, что вдвоём как-нибудь отработаем эту долбанную полярку». Я-то могла сказать про полярку «ёбаная», а Ласточкина ругается словами «транда» и «задолбали». Она прислала мне радиограмму на «Федосеев» — сообщила, что получила на него направление. Я ответила «Ура целую=Лора».

На «Федосееве» Ласточкина познакомилась с Антоновым. Молодой капитан, 34 года, похожий на медведя, но с ярко-серыми глазами. Когда он умер, ей было 42, а Антонову 46, его прислали из Новосибирска в запаянном ящике после операции на сердце, и Ласточкина переживает, что его так и не переодели и что он остался в больничной пижаме.

Я-то с «Федосеева» почти никого толком не помню, даже Ласточкину, потому что влюбилась в тридцатилетнего стармеха и страдала от дальнейшей невозможности, так как была невероятной дурой и считала, что чего-то там нельзя, раз оно всё так. А Ласточкина влюбилась в Антонова и пролюбила его десять лет несмотря на, а потом еще два года думала, что больше не любит. Он десять лет говорил, что вот вырастут дети, вот закончат школу, вот поступят в университет, вот закончат университет, вот женятся, тогда — да. Ласточкина ждала и покупала ему шорты для тропиков, а если Антонову выпадала полярка, то он всегда вызывал Ласточкину в рейс. Когда у него случилось это с сердцем, его жена сказала Ласточкиной: «можешь забирать». Но как-то так случилось, что Антонов забрался к докторине из пароходской поликлиники и родил с ней нового ребенка. А потом жена позвонила и сообщила дату похорон.

На кладбище к нему никто, кроме Ласточкиной, не ездит. Ну, не считая нас, Ласточкиных подруг: мы иногда за компанию с ней отправляемся туда. И я своими глазами видела скелеты цветов, год назад оставленных нами на его могиле.

В промежутках между рейсами Ласточкина пишет гламурные картины с павлинами и пытается их продать, чтобы не идти в море прямо сейчас, потому что болит спина и вообще ужас как не хочется больше никаких пароходов, даже самых белых.

И не спрашивайте, как её зовут, потому что было бы у вас росту метр сорок и фамилия «Ласточкина», вас бы тоже никто не звал по имени, даже дети подруг и собаки друзей.

Какого-то лета (дневничковое)

Говоришь продавщице: мне граммов 300-400 сыру. Взвесит всегда 400 и даже больше. Так же и с колбасой, и с конфетами. Никогда меньше, всегда больше. Вот бы Боженьке так же: «Дай, Боженька, счастья чуток». А он тебе — как взвесит на всю жизнь.

Летала над городом В. и при этом почему-то опять рыдала слезами. В ушах у меня снова был Muse, под который, кстати, мне совершенно не рыдалось в Мск, там надо было слушать «Выход» для этого. Вот это: «Ты только неееее плачь, бедное животное, неееее плачь...»

А бедное животное скакало по тротуарам всё в соплях и сочувствовало себе безумно, потому что четыре месяца не было дома и до ужаса хотело в город В.

Самое примечательное, что в моей жизни всё в порядке. Официальный повод для соплей — отказ магазинщиков поменять треснувший по швам чайник Ровента, а также отсутствие денег на покупку новой клавиатуры. В свою прежнюю я налила кофе, хотела почистить, разобрала, и оттуда повыпадывали полиэтиленовые штучки. Я, конечно, поставила их на место, но на клавиатуре перестали работать все цифры и клавиша Alt.

И я очень, очень хочу в Мск.

Я больше не буду там реветь.

ГРАБЛИ

Когда я вижу пролетающий в небе самолёт, мне всегда делается тоскливо в животе. Наверное, это и называется «животный страх». Все 8 часов перелёта до Мск и столько же обратно я прислушиваюсь к гулу двигателей и умираю каждый раз, когда слышу в нём переходы на другую тональность. Весь перелёт я упрашиваю Бога не ронять меня на землю, и остальные пассажиры даже не догадываются, что своей жизнью они обязаны моим волевым усилиям: это я всю дорогу удерживаю самолёт в воздухе за подлокотники кресла.

Я держу самолёт за кресло и говорю: помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззакония моя аз знаю и грех мой предо мною есть выну. Тебе Единому согреших, и лукавая пред Тобою сотворих, яко да оправдишися во словесех Твоих и победиши внегда судити Ти. Се бо, в беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя. Се бо, истину возлюбил еси, безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси. Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся. Слуху моему даси радость и веселие, возрадуются кости смиренныя. Отврати лице Твое от грех моих, и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь ми радость спасения Твоего, и духом Владычним утверди мя. Научу беззаконный путем Твоим, и нечестивии к Тебе обратятся. Мзбави мя от кровей, Боже, Боже спасения моего, возрадуется язык мой правде Твой. Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою. Яко аще бы восхотел еси жертвы, дал бых убо, всесожжения не благоволиши. Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаемая, тогда возложат на алтарь Твой тельцы.

Я держу самолёт за кресло и умоляю Бога дать мне еще шанс. Я обещаю бросить курить, перестать смотреть в Интернете порнуху и прекратить жрать мясо в среду и пятницу. Я каюсь в прежних и будущих грехах, обещаю каждое воскресенье ходить на утреннюю службу, читать перед сном молитвослов и прощать должником своим, которых у меня нет. Я вспоминаю сделанные гадости и не сделанные добряки и, глядя в глаза походному святителю Николаю, прошу его замолвить за меня словечко перед Богом. Я говорю Николаю: Николушка, миленький, честное слово, я больше не буду, только скажи Богу, чтоб нормально посадил самолёт.

По трапу я спускаюсь очень светлым человеком.

А из Мск, например, до родителей — всего лишь сутки езды безопасным поездом, тыг-дык тыг-дык, тыг-дык тыг-дык. Без страха и просветления.

Подтвердила срок приезда: декабрь. Максимум — январь.

Но это еще не скоро.

Еще так рано.

Восемь утра.

Восемь утра — и уже звонок в дверь. Смотрю в глазок: «Вера, что ты хочешь?» — я недовольная, потому что босиком, а пол у меня в прихожей кафельный, и вообще задолбало.

Вера (трезвым голосом):

— Лора. Извини. Мне очень нужны грабли.

Какого-то лета (дневничковое)

Вот любимые мои знакомые москвичи и почти такие же любимые питерцы иногда берут и по каким-то причинам переезжают на ПМЖ в другую столицу. То бишь питерцы — в Мск, а москвичи — в Спб. И те, и другие считают при этом, что совершили нечто совершенно неординарное, почти отчаянное, на уровне экзальтации. Гордятся собой страшно, потому что — подвиг.

Балды. Вот подвиг: переехать из города В. — в Южно-Сахалинск, а оттуда — в Петропавловск-Камчатский. Варианты: из Хабаровска — в город В. Или из города В. — в город X. Я лично знаю четверых людей, сделавших это. Ни один из них не смог толком объяснить, зачем.

.. .Приснилось, что получаю в типографии визитные карточки: шикарная бумага, золотой обрез. И никакого текста: ни имени, ни фамилии, ни города, ни места работы. Только в самом низу микроскопические, еле различимые цифры: «123456». Видимо, телефон.

СЛУШАЙ, СУКА, ПЕСНЮ ВЕТРА

Пролетая над университетом, с меня слетела шляпа (ветер, ветер на всем белом свете). В знак почтения и признательности я не стала бросаться камнем вниз, пусть летит себе, пусть летит. Вот покатилась она, так похожая на человеческую голову — мою? — по дорожке, по которой я ходила мимо здания юрфака к гуманитарному корпусу, всегда сонная, потому что никогда не высыпалась: синдром пароходства. Вот окна кафедры древнерусской литературы, какой кошмар эта древнерусская литература — хуже «Слова о полку Игореве» была только Илиада с её кораблями и персонажами, увы, так и не ставшими симпатичными, хотя и сделавшимися более знакомыми.

Мы рисовали друг у друга в тетрадках голых гермафродитов, за что были изгнаны прямо с экзамена. Заканчивать универ Колян уехал в другой город.

Недавно он нашёл меня в Яндексе.

Сперва я до невозможности обрадовалась, но очень, очень скоро стала бояться открывать почтовый ящик, потому что всякий раз оттуда мне на башку вываливалось мусорное ведро. Я даже пыталась отодвигаться от монитора как можно дальше, но толку было мало: всё равно приходилось стряхивать с себя использованные зубочистки, мокрые раздавленные бычки и газетные свертки с чем-то поганым внутри (я их не разворачивала). Иногда мне за шиворот попадали пустые консервные банки с острыми краями, и я выковыривала их оттуда, потому что неприятно.

Он написал мне: «Как дела?» и рассказал про свои дела за последние 15 лет.

Я написала ему «Привет!!!!» и рассказала про свои дела за последние 15 лет, и что всё зашибись, только вот баблосов нету, что, конечно, портит общий фон.

Он написал: давай я тебе вышлю баблосов, у меня их полно, а ты отдашь, как сможешь.

Я написала: давай.

Он написал: вот, я выслал баблосы.

Я написала: «спасибо, я их получила, ты меня прям спас». Это было правдой.

Он написал: «А я — писатель».

Я написала: «Это замечательно». Тут я наврала. Я давно знала, какой это хреновый признак, если кто-то говорит про себя «я писатель» и не ржёт при этом, как конь.

Он написал: я тебе вышлю три последних рассказа, прочитай и скажи, как.

Я написала, что ненавижу рецензировать тексты, потому что литература — дело вкуса.

Он написал, что рецензировать не надо, надо просто прочитать и сказать, как.

Я написала: «ладно».

Он написал, что выслал рассказы.

Я их прочитала и написала, что у меня не открылись файлы.

Он написал, что выслал их мне еще раз в теле письма и действительно выслал их в теле письма.

Я написала, что вот этот, про енотов — смешной.

Он написал: а остальные два, выходит, говно?

Я написала, что литература — дело вкуса, рассказы хорошие, но мне не очень нравится социальная тематика и деланность под Зощенко.

Рассказы были сделаны под Зощенко.

Он написал, что литература — дело вкуса, и что такое говно, какое пишу я, он перестал писать лет 10 назад.

Я написала, что я вообще не писатель.

Он написал, что я не имею права не любить Зощенко.

Я написала, что не разбираюсь в литературе.

Он написал: а вот я тебе сейчас вышлю повесть.

М выслал её в теле письма.

В этой повести мне понравилась фраза: «Я кончил ей на спину».

Я нечаянно стерла повесть отовсюду, где она хранилась.

Он написал: как там повесть?

Я написала, что нечаянно стерла ее отовсюду, где она хранилась, и что покрасила пол в квартире и уехала из города в другую страну, но уже вернулась.

Он написал, что сейчас вышлет повесть второй раз.

Я заболела на две недели высокой температурой и врала, что не могу читать с экрана монитора.

Он написал: «И чего мы тупим?».

Я написала, что у меня полопались глазные аорты и я не могу читать с экрана монитора.

Он написал, что я напрасно боюсь его обидеть, если повесть мне не понравилась, в конце концов, мы старые друзья и вообще, литература — дело вкуса и не главное.

Я обрадовалась и написала, что повесть вообще хорошая, но вот если бы он убрал оттуда процентов 70 матерщинных слов, то оставшиеся 30 уже бы не так сильно мешали воспринимать сюжет и прочую фабулу. «Понимаешь, — написала я, — я тоже уважаю эти слова, но даже мне показалось, что у тебя их сильно много».

Еще я написала, что байка, вшитая в тело повести, была слышана мною много раз в виде отдельного файла, и что неплохо было бы её оттуда извлечь, так как она для повести не судьбоносна.

Он написал, что я слишком рано оборзела, чтобы учить его писать повести.

Я написала, что «не хотела тебя обидеть, прости».

Он написал, что я слишком хорошо о себе думаю, раз считаю себя способной его обидеть.

Я написала, что вообще ничего не думаю, потому что мне нечем.

Он написал, что вообще не спрашивал моего мнения о его повести.

Я удивилась и замолчала на неделю.

Он написал: «И долго мы будем залупаться?».

Я написала: «Еще дня два». К тому времени я уже разлупилась.

Я написала: «Привет, а я тут на работу пытаюсь устроиться, так в одно из двух мест меня уже не взяли».

Он написал: «Так тебе и надо, это тебя Бог наказал, что ты так по-свински обошлась с ближним».

Я написала: «Ты что, вообще?».

Он написал: «......,.........!...............».

Сегодня я написала: «Ты меня так выручил, ты не представляешь, а я сейчас у меня есть возможность отдать тебе долг». И еще я написала, что он замечательный человек.

Он написал через два часа: «И хотя деньги мне не очень нужны, ты их мне вышли, потому что я не привык считать себя использованным лохом». И еще написал, что я замечательная дрянь.

Вот и всё, собственно. Одного не могу понять, причем здесь литература, которая дело вкуса. И еще ужасно жалко голых гермафродитов: за всю свою жизнь я нарисовала их от силы штук восемь, и всех — в его тетрадке по древнерусской, прости меня, Господи, литературе.

...А море корячит во все стороны. В такую погоду мечтается, чтобы дом стоял под обрывом, на самом берегу, чтобы смотреть в окно и бояться, что сейчас захлестнет. Сверху, с обрыва, где мой дом, даже сильно злое море не кажется опасным. Вообще-то оно никогда не кажется опасным, даже когда находишься посредине, и его пучит, и пароход проваливается в ямы, а вокруг вырастают круглые стены из воды — до неба, а потом стена хватает пароход и забрасывает его себе на загривок и показывает вид сверху — горы и ямы из воды, и всё равно почему-то не страшно, и только дыхание сбивается от ужасной красоты, и я смотрю на эту красоту, на все эти ямы и горы, на зелёный с переходом в черноту и обратно, а потом стены становятся слишком близкими и ласковыми, и некоторые уже пытаются взять пароход на ручки, и берут, и больше не отпускают, и я кое-как отлепляюсь от лееров и ухожу в надстройку, потому что очень сильно хочется блевать таким образом, чтобы не попало на свитер.

Какого-то лета (дневничковое)

Два дня не могла летать, до полусмерти обчитавшись про Запретные Мохнатки.

«Он вломился в запретную мохнатку», — прочитала я на стр. 83 и чуть не сошла с ума. Это как? Знающие люди сказали мне: это то же самое, что и «ввести свою напряженную плоть во влажное лоно», стр. 67.

Какой ужас. Живут себе где-то в лесах небольшие зверьки запретные мохнатки, никого не трогают, ни на кого не нападают, мирные, в общем, животные. Зачем он вломился в одного из них? Ну, разорил бы нору, забрал бы орехи, но убивать-то зачем. Бедные запретные мохнатки, и при луне нет им покоя. Хотя, может быть, им нравится, когда в них вламываются? Как и влажные лоны, запретные мохнатки не очень хорошо изучены зоологами, и мы можем не знать обо всех предпочтениях и повадках этих таинственных животных.

Но как же паршиво пишет этот бывший местный главврач бывшей партийной газеты. Между прочим, признался в предисловье: «Эта книга, — говорит, — была написана 30 лет тому назад, но не могла быть издана по понятным причинам».

По каким, интересно. Что случилось в лесу за 30 лет? Неужто запретные мохнатки стали спускаться с деревьев прямо на напряженную плоть бывших партийных журналистов?

Роман в новеллах. О моряках-дальневосточниках, и им же с любовью посвящается. Чистая, без эротики, любовь. Запретная Мохнатка — это ведь и есть победа над Эросом. Его нефритовый стебель сник, увял и почти рассыпался в прах.

С РОДИНОЙ ПО СОСЕДСТВУ

Кто-то живёт рядом с Морским кладбищем. Перпендикулярно ему и чуть ниже идёт трасса. Говорят, портреты покойников, отражая свет автомобильных фар, по ночам бросают блики на стены квартир.

Кто-то живёт недалеко от Спортивной набережной и ночи напролёт с отвращением к человечеству слушает караоке.

Кто-то живёт вблизи продуктовых рынков, и пахнущий шаурмой ветер забрасывает в окна этих людей масляные бумажки.

Я живу рядом с морем и с родиной по соседству.

Говорят, в хозяйстве сгодится все. Не знаю, не знаю. Например, генератор на 1,2 киловатта — стоит в самом углу подвала — мне не нужен. И вот эти железочки, назначения которых я даже не усвоила, мне тем более не нужны. А пять веников? Нафига мне пять веников. Я не знаю. Ну, пять не пять — три я распределила между Веркой, Надькой и Любкой, а вот двумя питаются подвальные крысы. А четыре килограмма серебрянки? Таким количеством краски можно дважды выкрасить Морское кладбище, но я не хочу красить кладбище. Не уверена насчет веников, но серебрянкой еще долго будут пользоваться мои потомки, если, конечно, я их выведу, но выводить я их буду в Мск, а серебрянку туда не попру ни за что.

Ящик с кафелем. Остатки. Голубой такой кафель, основную часть я подарила дальним друзьям, они обклеили им дачное тубзо, и теперь там у них полная иллюзия автовокзальной уборной советского периода.

Что тут еще: ага, гвозди. Три ящика гвоздей. Во что их забивать? Ладно, пусть потомки разбираются.

Проволока какая-то.

А если бы я консервировала огурцы? Куда бы я их ставила? Некуда, некуда мне ставить огурцы.

Так почему же, спрашивается, я не возьму и не выброшу эти неведомые железки, уродский кафель и всё остальное, которое только занимает место?

Не могу. Потому что весь перечисленный хлам и еще две полки справа — это моя Родина. А снести Родину на помойку — это же какой нужно быть сволочью.

Когда я только что поселилась в этом доме, то сразу начала скупать Отечество. Дом — трехэтажный, с одним подъездом. Квартир в нем мало. Рядом стоят еще три таких же уютных манюни, отделенные от остального мира казенной громадиной Охранного Пункта Родины. По ночам оттуда лают, и я с приятностью думаю о том, что пограничные собаки никогда не спят.

Прямая выгода от такого соседства — в прожекторах на запретной территории. Они освещают весь наш квартал, и ночью не боязно лететь домой.

О второй пользе даже и говорить не надо. Топографическая близость к Охранному Пункту Родины создает ощущение полной к ней сопричастности. Что ни закат, Родина звонила мне в дверь и предлагалась обменяться на деньги. Расценки у нее были смешные. Моя Родина застряла в эпохе, запомнившейся тем, что ничего не было, но всё было задарма. И теперь, такую же непрактичную, её приводили ко мне поводыри в зеленой форме.

Как правило, Родина стояла на лестничной площадке за их спинами, конфузливо переминалась с ноги на ногу и ждала, когда стражи закончат торг. Если сделка не срывалась, Родина шагала ко мне в квартиру, материализуясь в виде мешка с цементом, или трёх кг горбуши, или ящика собачьих консервов, или коробки пряников, или досок, или тюка стекловаты, или Бог знает чего еще, всего и не упомнишь.

Трагизм моей ситуации заключался в том, что в большинстве случаев, несмотря на всю её дешевизну, Родина была мне не нужна. Мне её просто некуда было складывать. Если её нельзя было съесть сразу, она пропадала, а если она изначально была несъедобной, то ее ждала подвальная судьба (или, в лучшем случае, отдача в добрые руки). Что с нею делать, я не знала и, тем не менее, почти каждый раз лезла в кошелек за десяткой, полтинником или сотней — это смотря в каком объеме ее ко мне привели и смотря какая у меня на тот момент была платежеспособность. Я боялась, что еще немного, и Родина займет мою жилплощадь. Но не лазать в кошелек не могла.

Невозможно было оставаться безучастной к Родине. Всякий раз, когда она сиротски мялась на лестнице, я была не в состоянии её не удочерить: ведь если я откажусь, то она достанется кому-то другому, кто, может быть, в сто раз хуже меня. Так что пусть уж я.

Невозможно было оставаться безучастной к гололобым стражам-поводырям, томимым перманентным желанием нажраться с тоски, присущей всем охранникам, а уж охранникам самой Родины — тем более: это же какие масштабы и какая безысходность.

И находили сочувствие охранники. И почуявшая ласку Родина постепенно сужала ареал моего обитания.

А потом как-то враз все прекратилось. Видимо, Родину посадили под домашний арест.

Теперь, конечно, можно раздать барахло бедным. Но на кой ляд бедному три ящика гвоздей? Я и сама довольно бедная, но гвозди мне не нужны.

Можно сбыть генератор и стекловату за деньги. Но я не пойду на это никогда и ни при каких обстоятельствах. Я Родину не продаю. У меня, в отличие от ее стражей, тоска совсем другого уровня и свойства, а стало быть, нет объективной мотивации, извиняющей подобного рода торговлю.

Да и не мешает мне стекловата, если честно. Я же не в подвале живу.

Какого-то лета (дневничковое)

Тётка в магазине, кладущая сиськи на кассу, младше меня на 4 года. Мать жены моего брата моложе меня на год. Через 45 дней мне будет 37. Где-то чистит свою белую кобылу моя дантеска.

ХАЙКОЙ В ХОККУ

Как восхитителен запах денег после их долгого отсутствия. Заказ малознакомого русско-израильского журнала на статью про японскую поэзию — дрянь, а приятно. При конвертации будущих шекелей в доллары, а долларов в рубли возникла математическая мысль: если за знак платят 30 коп, то слово «хуй» стоит почти рубль.

И еще почему-то совсем некстати подумалось: вот «еврейский шпион» — как-то странно звучит. А «израильская разведка» — очень даже ничего.

Но вы знаете, каким он парнем был?

Когда ему исполнилось год и 8 месяцев, он сочинил свою первую хокку.

Тпррррр

А-а-а пззззззз

Хэк!

Его родители и вообще вся интеллигентная образованная семья пришли в восторг, и папа побежал в магазин за праздничной едой и запивашками. Пока все сидели до утра за столом, Юрик навалил в заводной бульдозер через дверцу и уснул на полу рядом с дистанционным управлением от телевизора. Утром вся семья, наткнувшись на бульдозер и случайно включенный Юриком порноканал, пришла в восторг во второй раз, и папа снова побежал в магазин за праздничной едой и запивашками. Пока он бегал, Юрик сочинил вторую свою хокку:

Ыыыыы

Дай-дай-дай-дай-дай-дай

Агуп, агуп, ы

и только что вернувшийся из магазина папа побежал туда снова, чтобы всего было впрок.

Третью хокку Юрика специалисты считают танкой. Когда вся семья уселась за стол разговаривать о японской поэзии и смотреть сквозь фужеры с запивашками на люстру, Юрик, катаясь на вчерашнем бульдозере, продекламировал пятистишье, посвященное матери.

Пекака быст ай-яй-яй

Ука, ука! Быыыыыф,

Быыыыыф биби.

У? Тпрлпффф

Мама, гы

— Переход к антитезе гениальный какой, — заплакала растроганная мать, а отец рефлекторно засобирался в магазин, хотя на столе было всего навалом.

Так и жили.

Прошло семь лет, и в семье случилась первая большая утрата — не вернулся из магазина папа, ушедший за праздничной едой и запивашками, когда Юрик сочинил свою третью хокку, полагаемую специалистами танкой. «Горе-то какое», — сказала мама и опять заплакала.

Мальчику объяснили, что его отец работал в Открытом Космосе вместе с Циолковским, где оба и погибли.

Юрик решил продолжить дело отца и поэтому на вопрос «кем ты будешь, когда вырастешь» неизменно отвечал гениальным трехстишием:

Я

Буду

Космонавтом.

Все смеялись, так как были уверены, что Юрик станет японским поэтом, и только мама по привычке плакала.

— Рева-корова

Дай молока,

Сколько стоит?

Два

Пятака,

— пробубнил однажды Юрик из-под стола свою очередную танку, но на этот раз был жестоко наказан родительницей, не пожелавшей выслушивать оскорбления от будущего космонавта.

Впрочем, космонавтом Юрик так и не стал. Японским поэтом — тоже. Ну и что. Зато знаете, каким он парнем был? Говорят, очень хорошим.

А, кстати, почему «был»? Он и сейчас есть. Гагарин Юрий Алексеевич. Недавно его видели возле железнодорожного депо — говорит, задолбался уже товарняками рулить, хочет на почтово-багажные перейти. А у меня страшный насморк и температура почти 38, и дурацкие слова лезут из меня вместе с соплями. Я хочу, чтобы мне подали стакан воды, хотя подать мне его некому, да и пить, в общем-то, тоже не хочется.

Я страдаю стереотипом нестандартного мышления, креном на правое крыло и ненавистью к японской поэзии.

Какого-то лета (дневничковое)

Журнализм — это не работа, а сплошное блядство, а блядство очень, очень утомляет. Работая в журнализме, всегда стоишь перед нравственным выбором, какой именно блядью тебе стать: идейной или обычной.

Идейное блядство отличается от просто блядства ужасной подробностью: пошлой суетой под клиентом. Поэтому выбирать тут есть из чего.

Блядь идейная не в состоянии выполнить пожелание клиента без того, чтобы не сказать ему, что «она вообще-то не такая, но обстоятельства...». Блядь обычная, или блядь vulgaris, обслуживает клиента молча и старательно.

Обычная блядь никогда не скажет клиенту, что «она так не хочет». Блядь идейная постоянно норовит употребить клиента за его же деньги, причем своим любимым способом.

Обычная рядовая блядь не станет говорить клиенту о том, что у того толстое пузо. Идейная блядь тоже не скажет этого, зато потом поведает всем, что у клиента маленький член.

Обычная блядь постоянно помнит на работе о том, что она на работе, но зато после работы начинает жить в свое обычное, вульгарное удовольствие. Блядь идейная круглосуточно на боевом посту. Даже тогда, когда её никто не вызывает.

Блядь vulgaris, реализовав заказ, благодарно берет деньги, надевает трусы и сваливает домой спать. Блядь ideis взимает плату, укоризненно глядя клиенту в глаза, а по дороге домой звонит подругам и жалуется, что ее только что изнасиловали. Выручку она пропивает, пытаясь залить тоску по утраченной лет 15 назад девичьей чести.

В общем, выбор есть. Но какой-то уж больно паршивый.

ФЕМИНИСТИЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Температура 38,5, и деньги поменяли запах. Теперь они пахнут несчастными женщинами: еще один заказ, на этот раз — статья о феминизме, причём в реабилитационно-позитивном контексте. Я, конечно, напишу: у меня нет денег, но остались профессиональные навыки. В своей статье я не буду говорить о том, что феминистки являются тупейшей разновидностью националистов. Я ни словом не обмолвлюсь про то, что феминистки полагают тётенек некой малой народностью, у которой несправедливо отняли квоты на льготную рыбалку и добычу пушнины. Недаром они почти все — атеистки, а то пошли бы и набили Богу физиономию: за право ссать стоя (феминистки Ближнего Востока и Африки — не в счет, они борются за справедливость: лично я тоже была бы против паранджи и ампутации клитора).

Интересно у меня получается: как грипп, так лезть в их окопы. Уже ведь однажды чуть не попала.

В тот, первый раз, было по-другому, но всё равно похоже.

Валера сказал тогда: «Лора, ты же умная баба». «Да, — подтвердила я, — это что-то меняет?».

Балерина «Королла» стояла в аэропорту, мы сидели в салоне с поднятыми стеклами и считали деньги. Денег было много. Они падали на пол и отдавливали нам ноги.

— Ты даже знаешь английский, — сказал Валера.

— Ты умная баба, знаешь английский и умеешь печатать на компьютере, — продолжал он, — так почему бы тебе не напечатать заявку на грант?

Валера тоже умный. Гораздо умнее меня, так как не только умеет печатать на компьютере, а, вдобавок к английскому, знает еще китайский и корейский. Валера настолько умён, что однажды, когда работал у меня водителем на съемках фильма для «Асахи», обнаружил нечаянное знание японского. В результате этого я не только не лишилась водителя, но и приобрела нормального переводчика, потому что тот, предыдущий, оказался полным уродом.

Второй фильм Валера отработал на две ставки. Поэтому из его рук валилось на пол машины даже чаще, чем из моих.

Валера сказал: Лора, японцы — не вечные. Когда-нибудь они обязательно кончаются.

— Типун тебе на язык, — сказала я, продолжая тактильно общаться с гонораром.

— Лора, — сказал Валера, — грант — это очень просто. Тебе что, не хочется на халяву слетать в Америку?

— Валера, — сказала я, — не тяни кота за balls.

— Никогда в жизни, — сказал Валера, — слушай. И вдался в подробности.

На второй минуте его монолога передо мной замаячил то ли Индианаполис, то ли Сан-Франциско. На третьей я попыталась прикурить зажигалку от сигареты. На четвертой Валера спросил: «Поняла?» Еще минуты через две я кивнула в ответ.

Валера сказал, что всю жизнь пишет заявки на гранты, чем, собственно, и живёт, если я его не отвлекаю на шоферскую деятельность. Из десяти заявок, сказал Валера, одну-две обязательно профинансируют. «А уж как их освоить, чтоб не влететь, я тебе расскажу», — сказал Валера и включил правый поворотник, дворники и зажигание. Я мысленно осталась в аэропорту, ожидая рейс на Сиэтл.

Ждать пришлось месяца два. Валера позвонил смурным предзимним вечером и сказал, что настала пора открывать Новый Свет. «Ты прикинь, они эти гранты буквально не знают кому впихнуть. Понимаешь, все их родственники и знакомые уже по уши в грантах, они их буквально жопами жрут, а еще до хуя осталось. Так что конкурс вполне реальный», — сказал Валера и сбросил мне на ящик десяток тем с видом на демократизацию общества. Я выбрала нечто безумно конъюнктурное в стиле «пресса против насилия женщин в спальне, на даче и в офисе», Валера похвалил меня за безошибочное чутьё и благословил на завоевание халявы.

Халява оказалась довольно трудоёмкой в оформлении и затратной по времени. Примерно с неделю я не занималась ничем другим, кроме написания гранта, если не считать коротких перерывов на сон, еду и туалеты (свой и собачий). За это время я настолько прониклась темой, что нашла несколько вполне оригинальных способов противостоять секшуал харрасменту — в частности, прекратить мыться, менять трусы и расчесываться. Валера, поржав в трубу, порекомендовал не включать эти три пункта в заявку на грант, но в целом мою концепцию одобрил. За неделю я сделала полноценную разработку феминистической газеты широкого профиля, просчитала дебет-кредит этого женского органа печати, напрочь лишенного кулинарных рецептов и прочего обаяния, упихнула затраты в лимит гипотетического гранта и, проверив ошибки, удивилась результату: проект вовсе не выглядел кретинским.

В моём лексиконе появились такие выражения, как «мы, женщины», «если считать наше общество демократическим», «феминизм — это совсем не то, что вы в нём привыкли видеть», «мужская составляющая социума» и «тендерная сегрегация». Времени на подачу заявки оставалось совсем мало, а еще требовалось заполнить сантиметров пять каких-то бланков, испещренных вопросами на полузабытом мною письменном английском. Я пахала как лошадь, и в последние Два дня совершенно органично реализовала те самые три пункта противостояния сексуальной агрессии со стороны мужской составляющей социума. Впрочем, времени на контакты с этой составляющей у меня всё равно не было.

Валера прочитал итоговый документ и сказал: «Лора. Охуительно». А потом, помолчав, добавил: «Я там одного знаю. Если что». И я отвезла папку бумаг в здание, в котором временно угнездились посредники между мной и несчастными женщинами, чью мрачную, полную нелегитимного секса жизнь мне уже искренне хотелось осветить в специально придуманном для этого СМИ. Честное слово, я даже забыла, что первоначальная цель участия в соискании американского гранта заключалась в том, чтобы прикарманить большую часть проектных долларов, попутно сгоняв в страну, где их печатают. Да я бы и не смогла, у меня карма на предмет чего бы стырить совершенно неподходящая.

?1есяц до собеседования прошёл как-то незаметно. Я помнила жирный курсив на одной из американских бумажек: в случае невозможности присутствовать на собеседование в указанный день предупредить об этом не позднее чем за три дня. Но опаздывать на встречу с дарителями денег в мои планы не входило. Моё собеседование было назначено — точно помню — на среду. А в понедельник я заболела гриппом с такой высокой температурой, что вода, которой я запивала таблетки, испарялась у меня во рту.

Я умирала, но не сдавалась. В бреду мне мерещились аэропорт, халявная практика английского в стране лэнгвич-кэриерс и толпы сексуально незащищенных баб, которых все норовят употребить на унизительно-безвозмездной основе. В том же самом бреду я написала сценарий документального фильма-расследования, в котором рассказывалось о грехе консумации и нравственных страданиях российских хостесс в Японии. Очухавшись, я подумала, что спятила, потому что точно помнила, как положила написанный и распечатанный сценарий на крышку аквариума, в то время как никакого аквариума у меня тогда еще не было.

Утром в среду я встала, съела горсть аспирина, пошла в ванную и отменила там все три антисексуальных пункта. Меня швыряло от стены к стене. Дважды я натягивала джинсы задом наперед и удивлялась отсутствию ширинки. От слабости моя рука не смогла попасть контактной линзой в глаз, поэтому я отыскала в ящике с гвоздями и отвертками старые очки, перемотанные синей изолентой. Чтобы как-то исправить возможное негативное впечатление от очков, я изменила прическу, кокетливо занавесив челкой половину физиономии, и уже просто так, на всякий дополнительный случай, решила накраситься, успев сделать это до прибытия такси.

Уже перед самым офисом с американцами я вспомнила, что они ужасно боятся заразы, резко развернула таксиста и зарулила в аптеку, где купила красивую противомикробную повязку на внешние дыхательные органы. По-моему, на комиссию произвел неизгладимое впечатление именно этот намордник василькового цвета, а вовсе не упадающие на пол очки, от которых в конце концов отлетели примотанная изолентой дужка и левое стекло.

К началу собеседования на меня начала действовать горсть аспирина, и, рассуждая о негативных тендерных тенденциях в обществе, я взмокла так, как будто только что поучаствовала в групповом изнасиловании в качестве жертвы. Однако, глядя на меня, вдохновившуюся и раскрасневшуюся, комиссия могла ошибочно подумать, что изнасилование мне понравилось и вся моя речь — сплошное лицемерие. Я приводила какие-то цифры, даты и топонимику, практически не заглядывая в бумажки: чувствовалось, что темой владею давно и прочно. Американцы не сводили с меня завороженных взглядов, когда, наконец, надежно закрепив единственную дужку очков за ухо, я задрала повязку и просунула её между своей физиономией и стеклами, чтобы протереть их — они страшно отпотевали изнутри из-за поднимавшегося вверх дыхания (проклятый намордник не позволял мне дышать прямо, как все люди) — и продолжала говорить, говорить, говорить... вставляя в почти безупречную, по причине концентрации интеллекта, англоязычную речь такие термины, как «suka, blyad, nahui» — потому что без них было совершенно невозможно ни протереть очки марлевой повязкой, ни удержать их на носу, когда они падали, роняя стёкла, ни заложить за ухо челку, перманентно занавешивающую мне глаза до самого подбородка.

Остановил меня американец, сидящий посредине. Он прекрасно говорил по-русски, потому что был русским: спустя пару месяцев я случайно встретилась с ним в супермаркете возле кассы и чуть не сбежала из магазина с корзиной неоплаченного товара. Он сделал вид, что не узнал меня, хотя, возможно, так оно и было: всё-таки основную часть своей жизни я выгляжу вполне адекватно.

Американец, оказавшийся не просто русским, но еще и главным в этой команде оценщиков, сказал: «Хорошо, мы поняли, достаточно». И я пошла домой, где легла на диван со смутным ощущением какого-то позора. Пережить его в полной мере мне не позволил грипп: когда человек помирает в горячке, ему нет почти никакого дела до того, как он выглядит. А выглядела я перед смертью неважно: накрасившись для похода к американцам и взопрев в их офисе, как последнее озимое, я, то и дело протирая там стекла очков, равномерным слоем развезла тушь с ресниц по всей морде, пылающей в горячем феминистическо-температурном экстазе.

В гранте мне отказали. Самое интересное, что и Валера с тех пор ни разу не позвонил. Да и я ему, в общем-то, тоже. Так что фильм про русских девок, за деньги раскручивающих японских мужиков на выпивку, мы снимали уже с другим переводчиком. И даже с другим водителем. Так само получилось: у Валеры-то седан, а в тот раз съемочной группе понадобился микроавтобус.

Какого-то лета (дневничковое)

Мисюсь, где ты, блядь?

ГОНКА ВООРУЖЕНИЯ

«Автор книги более 20 лет посвятил службе в уголовном розыске. Сюжеты его произведений взяты из жизни криминального города В. и работы уголовного розыска. Детективы написаны с присущим автору юмором. Автор ушел из жизни в возрасте 41 года».

Так местное информагентство накалякало о Менте, приглашая на презентуху его книжки, изданной пост-фактум.

С Ментом мы пили шампанское по ночам на кладбище. С Ментом было уютно бояться: он был огромный и совершенно бесстрашный. Он приезжал ко мне на раздолбанном тёмно-синем «Цивике» и говорил: «Ну, куда поедем шампанское пить — на кладбище или в аэропорт?».

Мы садились в его «Цивик» и ехали по моему выбору в одно из этих двух страшных мест. Чаще все-таки на кладбище, потому что ночных рейсов у нас тут практически нет, а самым моим любимым аэропортовским страхом всегда было смотреть на взлетающие самолёты со стороны. Мы ехали на артёмовское кладбище, и я просила Мента остановить машину метрах в двадцати от, чтобы самой пройти эти 40 шагов до ближайшей оградки. Свет дальних цивиковских фар выхватывал из темноты встревоженные, заспанные портреты мертвецов, и, дрожа хвостом, шла к ним навстречу, а сзади, выдерживая ритуальные десять метров, чтоб дать мне возможность как следует набояться, шёл Мент с двумя бутылками шампанского в руках.

Я прочитала анонс презентации и решила на неё не лететь. А если честно, то я всё равно бы опоздала: летала над местами, которые у меня связаны с Ментом.

До сих пор не знаю, бзик это был или что другое, но в той самой первой своей квартире балконом на асфальт и дядей Борей за стеной я ужасно боялась жить. Окна выходили на разные стороны, и по ночам я скакала по квартире с охранными мыслями. Мне всю дорогу казалось, что ко мне лезут. Дом стоял сильно на отшибе, а рядом был овраг, в котором как-то раз нашли два трупа (один расчлененный).

В конце концов Мент подарил мне обрез двуствольной ружбайки, заряжавшейся 16-клбр. патронами с дробью. На пленэре я как-то пробовала из этой штуки стрельнуть: по бутылкам не попала ни разу, зато фанерный лист 2x2 — в сито. Ну и меня, конечно, замучила страшная отдача. Но это от неопытности, я думаю.

Что примечательно, спокойнее мне не стало. Теперь, с ружбайкой, я стала бояться, что она мне пригодится.

Мент учил меня, как затягивать труп убитого мною насильника-грабителя-изверга ногами в квартиру, чтоб меня не посадили в тюрьму за превышение обороны. Попутно он наставлял, как вообще избавляться от трупов (яма с известью — самый доступный вариант). А еще мне надо было каждый день писать новое заявление в милицию, что я нашла на улице ружбайку и несу ее добровольно сдавать, дата-подпись. Жизнь с обрезом оказалась очень хлопотной.

В итоге я отдала его назад Менту. Потому что однажды не ночевала дома, а, приехав утром, обнаружила выбитое окно и три каменюки на полу. Мент приехал, вставил стекло и провёл расследование. Оказалось, что накануне вечером две какие-то пьяные дуры перепутали окна: хотели отомстить за равнодушие дяде Боре, а нагадили мне. Я представила, что было бы, окажись я дома. В общем, я разоружилась, а вскоре переехала в другую квартиру, почти в центре, но тоже балконом на асфальт.

Этот сказочный обмен устроил мне Мент. В квартире-почти-в-центре жили воры, и он их поймал. Воры согласились на обмен со мной, потому что накануне украли в порту контейнер с кухонными плитами. Плиты Мент вернул на место, а воры переехали подальше от контролируемой им территории.

В новой квартире у меня была очень хлипкая дверь, двухмесячный щенок Мона и — спасибо Менту — карабин «Сайга». Преступники обрезали мне кабельное телевидение, подумав, что это телефон (не было там никакого телефона), залепили глазок конфетной бумажкой, а сами стали взламывать соседскую квартиру.

Именно в тот день мне поставили решетки на окна и балкон, а дверь должны были поменять завтра. Время от времени преступники бились жопами о мою дрищёвую дверь, от чего она вгибалась вовнутрь.

Удрать с балкона за правоохраной я не могла. Я с «Сайгой» в руках тряслась в 40 см от воров, но первая решила не нападать. Я вообще решила сделать вид, что меня нет дома и выключила везде свет. В довершение ко всему мой двухмесячный щенок Мона внезапно захворал животом, и я до утра просидела в темноте среди говен, не выпуская оружия из рук.

Утром Мент сказал, что надо было рывком открыть дверь, бабахнуть из «Сайги» по ногам преступников и спокойно ложиться спать.

В той же квартире у меня был газовый пистолет «Беретта», подаренный мне Ментом на день рождения. «Беретту» у меня украл один итальянец, который оказался югославом.

С тех пор оружия в доме я не держу.

Мент умер от сердца лет через семь после истории с последним пистолетом. К тому времени мы уже не слишком общались, а в день его смерти я вообще была политпиарщицей в Сыктывкаре.

Я узнала о смерти Мента из сообщения всё того же информагентства города В. Впервые за весь Сыктывкар открыла сайт агентства и сразу увидела фотку Мента в траурной рамке.

Где его могила, я не знаю до сих пор. Летая над Лесным кладбищем, прочитываю надписи на памятниках, но знакомых ФИО пока не встретила.

Какого-то лета (дневничковое)

Господи, вот, поди, паршиво пришлось стрельцам: только-только уснули, а их на казнь будят. Ненавижу утро. Завидую сдохшим за ночь бабочкам.

И почему-то становится ужасно холодно летать по утрам в одной майке. Время от времени приходится садиться на какую-нибудь крышу греться.

СТАКАН БЕРЛ ЛАЗАРА

Я сижу на крыше американского консульства, болтаю ногами и мысленно ржу на всё небо, потому что мысленно ржать тихим голосом я не умею. Не ржать немыслимо: очень, знаете ли, смешно вспоминать, как позорно обокрала американское консульство.

Дело в том, что я с детства любила воровать, но никогда не умела делать это хорошо. За исключением нескольких случаев, мои кражи мелки и бессмысленны. В средней группе детского садика я крала пластмассовую мозаику, складывая её в трусы. Вечером меня ругали словом «клептоманка» и заставляли завтра же вернуть мозаику детскому саду. Утром я её возвращала, но к вечеру она снова была в моих трусах: я откуда-то знала, что при обыске в первую очередь обшаривают карманы.

В старшей группе я украла у девочки Ксюши резиновую белочку, но не выдержала и призналась. Но мне удалось убедить Ксюшу в том, что белочка сама захотела жить у меня. Ксюша горевала по поводу белочкиного вероломства, однако учла её волю и назад не забрала.

В подготовительной группе я начала тырить мелочь по карманам взрослых. Натырив рубль двадцать, пошла в универмаг и купила там пластмассовую картину «Ленин в октябре». Это был первый странный поступок в моей жизни. Объяснить его я не могу до сих пор.

В школе я воровала мел с доски. Во всех ящиках моего письменного стола валялись куски мела, и всё остальное ящиковое добро было им извозюкано.

На пароходах я не крала ничего, потому что нести уворованное мне, бездомной, было некуда, а держать всё в каюте было бы глупо и неудобно.

Позже я переквалифицировалась на цветы. Мне цветок в магазине свистнуть было раз плюнуть: одной рукой цену спрашиваешь, второй — на другой цветок смотришь, а третьей обламываешь нужный отросток. Потом я стала решаться на подобное всё реже и реже, зато как-то раз свистнула амариллис в американском консульстве.

Свистнуть амариллис — это не веточку сломить, это надо руку по плечо в горшок с землей засунуть, там нащупать луковицу, раскопать её осторожненько и изъять, не повредив растение. Я тогда так всё и проделала и, уже амариллис упаковав, поняла, что руки помыть до начала интервью не успею, потому что с атташе по культурке мне было назначено на 17:00, а уже исполнилось 17:01. Надето на мне было что-то неприятно-белое с ног до головы, включая рюкзак, а носовых платков у меня как-то отродясь и так далее. И вот входит культурный представитель, улыбается, руку протягивает издали, и не подать ему руку в ответ, такому приветливому, совершенно невозможно. Я и подала. Он руку мою как увидел (цветы в консульстве квалифицированно поливали, от души), улыбку выключить не успел, а ужас у него включился сам. Так и пожал, так и все интервью отсидел — с ужасной улыбкой. И ни я ему ничего не сказала (могла бы наврать, например, что упала в лужу), ни он ничего не спросил. Расстались, унося каждый в своей душе тайну.

А стакан я украла уже позже. Из этого стакана пил минеральную воду главный раввин России. Украла стакан я после пресс-конференции в Зубе Мудрости, совершенно неожиданно для себя. Когда прятала стакан в трусы, в конференц-зал зашел один из вице-губернаторов и спросил, куда делись все остальные люди. Еле успела поправить юбку.

Стакан этот так и носил имя Берл Лазара, и подсовывала я его исключительно двум знакомым антисемитам. В остальное время в стакане Берл Лазара стояли кисточки и трубка для гашиша: обычный такой хрустальный стакан с рисунком «ёлочка», ничего примечательного.

А потом он разбился. Потому что всё — и стаканы, и цветы — тлен. Только душа вечная.

Какого-то лета (дневничковое)

Купила новые акриловые краски взамен иссякших акриловых красок. Как-то они у меня скоренько заканчиваются. Порисую чего-нибудь, глядь, а они — тпррррррр... Хоть и не рисуй вовсе. Хорошо писателям: им писать совсем дёшево, да и какать, потому что цена слов — она сильно, в отличие от красок, абстрактная, гипотетическая или совсем даже отсутствующая. У кого как.

Вот сейчас немножечко порисую, и тпрррррр. Надо экономить. Буду пользоваться бесплатными словами.

ГЛАВА III

В ЛЕСУ

Дом, который мы с Яхтсменом приобрели в качестве жилья, находился в ближнем пригороде, 10 минут быстрым шагом от конечной троллейбусной остановки или 20 — от станции «Океанская», если электричкой. Но стоило сделать буквально полсотни этих самых быстрых шагов в сторону от троллейбусного кольца, как над башкой смыкались деревья; тропинка, какое-то время параллелясь с ржавым забором полузаброшенного пионерского лагеря, начинала огибать здоровенные кедры, а панорама то и дело перечеркивалась сигающими туда-сюда белками и мелким грызуном «бурундук». Однажды я была укушена бурундуком за указательный палец: зверь бежал по забору впереди меня, постоянно оглядываясь, а потом решил не искушать судьбу и занырнул в полую опору заборной секции. Он занырнул, а я подошла и сунула туда палец; вот, собственно, и весь инцидент.

На сотом шагу пригородный лес превращался в нормальную черную тайгу, в которой приятно побродить, чувствуя спиной надёжную тяжесть ружбайки. В мою спину обычно упирались булка хлеба, какая-то колбаса и другая мирная еда, несомая домой «из города». В городе я работала журналистом, в лесу — жила с яхтсменом и собаками. Каждый живет там, где сумеет устроиться.

Даже не все жители города В. знают о существовании этого дачного поселка в рекреационной зоне. Его выстроили для себя в 92-м году местные бонзы, оттопырив от полосы отчуждения ЛЭП полгектара в обе стороны — хватило как раз под дачи. Когда расширяли полосу, я пробовалась в газету «Bloodyвосток», для чего написала статью под заголовком «Не рубите, мужики, дерева» (ну и что, мало ли кто чего писал). Если б к этой статье прислушалась прокуратура-дура, то в 98-м мы с яхтсменом не смогли бы купить себе домик среди реликтового кедрача. Но прокуратура не прислушалась. Нашими соседями справа как раз оказались тогдашний прокурор края и его жена, фигурирующая в рассказе «Секатор» под псевдонимом «Любовь Ильинична». Поскольку все мои друзья запомнили её именно под этим именем, я тоже не помню, как зовут Ильиничну на самом деле. Одно скажу: она действительно перекидывала кошачьи какашки со своей клубники на нашу (моей креативности не хватило бы, чтобы выдумать данный факт из головы).

Мы искали купить дом в пригороде, чтоб разводить редких собак, и агентша привезла нас в дачный посёлок. После этого случая я знаю: продать можно всё что угодно. Любой товар сидит в засаде и ждет своего покупателя, застаёт врасплох и уже не разжимет пальцев на его лоховском горле. Яхтсмен что-то еще мямлил в знак протеста, но пальцы товара уже смыкались и на его кадыке. Мы повелись практически сразу и вдруг. Покрашенный снаружи в дебильную

голубенькую краску, внутри дом был снизу доверху обит сосновыми досками. Они пахли. Как они пахли! На второй этаж вела такая же сосновая лестница, и по ней хотелось ходить постоянно, туда-сюда. На кухне внизу была печка. Её можно было тут же затопить, потому что рядом лежали березовые поленья, но мы не стали: зачем топить печку в конце августа. Росший позади дома громадный дуб вовсю расшвыривал жёлуди — любимую еду свиней. Свиней у нас не было; у нас были собаки, количество которых вскоре планировалось довести до промышленного. Мы обошли дом вокруг и начертили в воздухе план будущего питомника.

Я точно помню, что день, когда продалась наша однокомнатная почти в центре города В., был вторником. Это был тот самый «черный вторник» 98-го. Мне всегда везло с недвижимостью. Купленная в тот же день дача оставила от квартирных денег сумму, ставшую через месяц довольно большим капиталом. Мы просрали его уже позже, пролетев с партией щенков мастино.

Покупкой мы были довольны. До такой степени, что переехали в дом всё в тот же чёрный вторник. Иногда один день способен вместить в себя очень много событий. Но не настолько, чтобы подписать два договора, вывезти барахло из проданной квартиры и успеть расставить его в новом жилье еще засветло. Мы как раз покончили со спальными местами, когда решили перекурить и обратили внимание на то, что интерьер с горой коробок покрыт довольно густым мраком.

Естественным поступком в подобном случае было бы включить свет, но сделать это не получилось по очень простой причине: ни в той комнате, в которой мы только что установили диван, ни в соседней, ни наверху, ни в кухне, ни на веранде — нигде в доме мы не обнаружили ни единого выключателя. Еще какое-то время, не веря очевидному, мы ползали по коробкам, подсвечивали себе зажигалками и молча пялились в потолки и стены комнат: выключателей в доме не было, потому что в нём полностью — начисто! — отсутствовали какие бы то ни было провода. Когда мы осматривали дом перед покупкой, нам просто в голову не пришло обратить внимание на такую мелочь, как отсутствие электричества. На следующий день Яхтсмен узнал от соседей, что этот понтовый дачный посёлок вообще не электрифицирован, потому что «Дмитрий Андреич, кто бы мог подумать — такой приличный мужчина! — исчез в позапрошлом году со всеми деньгами, что на подстанцию собрали».

Мы поели чего-то на ощупь и легли спать на втором этаже. Среди ночи я проснулась оттого, что кто-то топал по крыше. Минут через десять, почти уже умерев от страха, я догадалась, что в лесу просто подул ветер, и на крышу посыпались жёлуди с дуба. Потом громко и где-то очень близко ухнул филин. Потом кто-то еще хохотал в глубине леса дурным голосом. Когда он наконец заткнулся, опять закричал филин. Они чередовались какое-то время, а потом я уснула, а проснулась уже утром от страшного грохота, по сравнению с которым ночные желуди, филин и этот ужасный, который хохотал, были пустой фигнёй. Мы выскочили вон, чтобы защитить своё жильё от вандалов, разламывающих дом с восточной стороны, и увидели дятла. Он сидел под самой крышей и увлечённо долбился носом об стену, добывая из неё каких-то козявок.

Мы оделись, позавтракали, накормили собак, съездили в город, купили там три керосиновых лампы, радиоприемник с запасом батареек и пару бутылок водки на ближайший вечер. В общем, начали жить в лесу. Потом провели туда свет — он у нас у одних там и был. Мы его в пионерском лагере тырили: каких-то 700 метров напрямую, фигня, северных корейцев наняли за 20 долларов, они за полдня управились; очень быстро работают.

Какого-то лета (дневничковое)

Что в Мск субботний вечер, то в городе В. воскресное утро.

Я не знаю, что с моими крыльями. И денег нету тоже.

Опять ездила на автобусе. Не летается чего-то.

И это даже хорошо, иначе бы я туда полетела.

АФАНАСЬИЧ

Участок вокруг дома был ужасно запущен. Бывшие хозяева потеряли интерес к земледелию года за два до того, как Бог подарил им покупателей. Некоторая трава уже достигла уровня второго этажа. Потом я узнала, что это был овощ «топинамбур», отличающийся высоким ростом бодылей и хреноподобной плодовитостью съедобных корневищ. Когда я выкорчевала его вместе с лебедой, крапивой и что там еще было, то обнаружила на участке несколько вишневых деревьев и молодой абрикос.

Это был мой единственный отпуск, который я взяла не для того, чтобы похалтурить на какую-нибудь чуждую РИА «Новости» контору. Этот отпуск был полностью отдан борьбе с сорняками. Мне снились белые плети корней пырея. По утрам я спускалась со второго этажа, съезжая по перилам на пузе, потому что все остальное у меня болело. Потом, правда, перестало. К середине сентября повсюду на туловище появились мышцы. Я их трогала перед зеркалом и сильно удивлялась.

А потом началась осень. Мы с Яхтсменом заметили ее по многим признакам: в поселке стало гораздо меньше людей, в лесу на задворках участка совершенно бесплатно падали на голову ягоды актинидии (в октябре они продаются в городе по полтиннику за поллитровку и называются почему-то «кишмиш», хотя на самом деле роднятся не с виноградом, а с киви). Кроме того, в доме напротив поселился бомж. Нам рассказывали, что летом он живёт на какой-нибудь заброшенной даче, а с началом заморозков перебирается туда, где есть печка. Предыдущей зимой он обитал в нашем доме.

Бомжа звали Афанасьич. Мужчин с более колоритной внешностью я встречала только в своём пароходском прошлом. Например, у лоцмана, который каждый раз заводил наш пароход на рейд Гонконга, была такая же сивая, как у Афанасьича, борода, но вдобавок отсутствовал левый глаз. Афанасьич был в этом плане обычным двуглазым джентльменом, зато у него имелся желтый зуб, не до конца прикрытый верхней губой. Ходил он в яркой женской куртке, разрисованной оранжевыми маками. Я завидовала куртке, а будущая мать Банцена — Мару — достигшая к тому времени десятимесячного возраста и свойственной тоса-ину серьезности, до самой зимы швырялась на Афанасьича с целью его удавить.

Мы эти попытки пресекали, и Мару в конце концов перестала возбуждаться на оранжевые маки.

С Афанасьичем мы подружились на водопое. И он, и мы пришли на родник за водой, а идти назад нам было по пути.

Родник — это вообще особая тема в той, лесной жизни. Он находился примерно на полдороге между трассой и нашим поселком. К нему вела подъездная грунтовка, по которой горожане ездили за водой, якобы богатой серебром. Мы тоже брали там воду, хотя почти сразу обследовали лес и обнаружили, что родник — на самом деле не родник, а поверхностный ручеек, который питается грунтовыми водами, обогащенными никаким не серебром, а дерьмом из дачных туалетов. Может быть, именно дачное дерьмо и придавало роднику тот особый вкус, после которого было совершенно невозможно воспринимать воду из крана. Даже отфильтрованную.

Пока наполнялись наши тары, мы поговорили о погоде. Афанасьич между прочим сказал, что зимой в нашем доме довольно холодно, потому что второй этаж у него — летний. Лично он, например, закрывал его на всю зиму, отапливая только нижние помещения. Мы слегка озадачились: бывшие хозяева клялись, что всю зиму в доме можно ходить в одних трусах.

Однако до зимы было еще далеко. Примерно около месяца.

Нашей ближайшей задачей было не заморачиваться на гипотетических холодах, а провести в дом свет, потому что на днях пришло письмо от Хайди (той самой, которая прототип Аськи в «Уроках русского языка». В общем, через две недели к нам должна была прилететь большая любительница экстрима, знаток русского фольклора и вообще замечательная личность — гражданка Швейцарии Хайди Шлепфер, с которой мы распрощались в 93-м году и про которую я горестно думала, что никогда больше её не увижу.

А Афанасьича мы стали чуть-чуть подкармливать. По вечерам я приносила к нему в дом горячий суп в банке и какую-нибудь котлету на десерт.

Через пару недель он постучал к нам вечером. Я открыла дверь, он сунул мне в руки какую-то коробку, сказал «на, тебе пригодится, а мне не надо» и заскрипел по свеженькому снежку прочь.

В коробке оказались новенькие итальянские кроссовки из натуральной кожи и итальянское же кожаное портмоне. Портмоне было мужским, слегка потертым, внутри него я нашла визитку с популярной японской фамилией Судзуки.

Какого-то лета (дневничковое)

Еду автобусом номер 58. По Алеутской идёт мужик с балконной дверью в руках. Тормозит автобус. Автобус останавливается и впускает в себя мужика. Дверь не новая: мужик явно везет ее то ли от стекольщика, то ли ему просто так ее отдали, дескать, мы стеклопакет себе поставили, а ты вот нашу прежнюю забирай, у тебя же дома стекло в двери разбитое. С этого момента водитель почти не смотрит на дорогу, потому что следит в зеркало за пассажиром с дверью.

Через шесть остановок пассажир, оберегая дверь, выходит и протягивает водиле пять рублей.

Водила: я думал, ты двадцать дашь.

Пассажир с дверью: с чего бы?

Водила: а вдруг бы порезал кого?

Пассажир: дверью?

Водила: стеклом.

Пассажир (оглядывая дверь): оно же целое.

Водила: ну и хули.

Мужик не отвечает. Он, пожав плечами, молча выходит вон и нечаянно разбивает своей дверью стекло в двери автобуса.

Водила: Ну йооооб же ж твою мать!!!

Пассажир: Ой, бля...

И роняет свою дверь на асфальт.

Доехав до своей конечной, я вышла из автобуса номер 58 и вдруг совершенно запросто поднялась над крышами наших трехэтажек и радиолокационной тарелкой Охранного Пункта Родины.

Господи! Какое счастье.

Руки больно. Но это пройдет.

Хайди бы очень понравилась сценка в автобусе.

УРОКИ АМЕРИКАНСКОГО ЯЗЫКА

Чтобы говорить о Хайди, надо поставить несколько точек над «Уроками русского языка». Дело в том, что рассказ — сплошное враньё, потому что в нем смешались времена, имена и нравы.

На самом деле в 93-м году Хайди была у меня не одна, а с бойфрендом Хуго, с которым они три года, не заезжая в Швейцарию, катались на великах по СССР, проехав все среднеазиатские республики и Россию. Во Владик они приплыли на Ласточкином пароходе с Камчатки. Там они две недели жили в оленьем стойбище, разбив палатку рядом с многодетным чумом, из которого к ним постоянно засылали чумазых чад с приглашением на сырую оленину. Хозяйка чума называла Хуго «Фигой», а её дети, соблюдая возрастной этикет, «дядей Фигой». Мягконравный Хуго откликался на Фигу и лишь пару раз попытался исправить фонетическую неточность, но потом оставил это дело как есть: раз людям смешно, что он Фига, let it be.

Дня за два до их появления Ласточкина прислала мне радиограмму с таким текстом: «Лора надо приютить двух швейцарцев они хорошие возьмешь себе целую=Люда». Было ясно, что это не приказ, а вопрос; но вопрос риторический априори. Я расписалась в почтальонкиной тетрадке, прочитала текст и кивнула драным обоям в прихожей.

И Хайди, и Хуго действительно хорошо говорили по-русски, правда, абсолютно не втыкаясь в смысл и эмоционально-сакральную нагрузку нашего ненорматива. Поэтому филологическая часть «Уроков» — чистая документальная правда. Что «хуй», что «жопа» были для швейцарцев примерно равноуровневыми терминами, обозначающие части человеческого тела, а слова «блин» и «блядь» вообще так смешались, что после нескольких попыток разнести их по разным таблицам я сдалась.

— Лора, будем сегодня жарить бляди, — говорила Хайдика, — я хочу такие, знаешь, жирные. И с икрой.

Чтобы жарить бляди как можно чаще, мы купили специальную блядскую сковородину, к которой не прилипало.

Ни разу не услышав от Хайди слово «сковорода» или там «сковородка», я в конце концов спросила, почему она называет эту посуду именно сковородиной.

— А как надо? — удивилась Хайди, — Это не корректно? мы проезжали такую деревню, называется Сковородина.

— Сковородино, — поправила я.

— Есть разница? — удивилась Хайди во второй раз.

— Да в общем, нету, — подумала я и перестала цепляться по пустякам.

Они рассчитывали провести во Владике дней пять, а потом ехать на своих великах дальше в Китай, но задержались на три недели. Я говорила, что это были самые лучшие недели в моей жизни; может быть, врала по своему обыкновению, однако то, что они оказались очень, очень не самыми худшими — абсолютно точно. Дело в том, что мы с Хайди постоянно ржали. Ни над чем, а просто так, или, вернее, над всем подряд. У меня больше не было, нет и, вероятно, впредь не будет человека, с которым бы настолько синхронно улавливалось смешное. Мы с ней видели одинаково. Единственный человек, который смеялся над сюжетом о читающем в трамвае бомже (он читал пачку горохового супа, методично меняя её стороны, будто перелистывал страницы), была Хайди. Я рассказала ей про бомжа по телефону, и она проржала минуты три оплаченного ею же времени.

А больше никто не смеялся.

Хуго был нам полной темпераментной противоположностью. Он чинно уходил спать в 12 вечера, а мы сидели на кухне до четырех, допивая крепленое молдавское винище, и тихими ночными голосами распевали четыре песни, в которых обе знали все слова: уже упомянутую «Every day I spend my time», «Show must go on», «You're in the Army now» и «Черный ворон». Хуго, ироничный интраверт-жаворонок, затесавшийся в компанию двух сов-экстраверток, оттенял наш бешеный букет, как кусочек ледяного ананаса — «розовое игристое», привнося в эту убойную газированную бормотуху некоторое благородство.

В первый же день их пребывания я облажалась. В мозгу моём произошел спонтанный микст между именами «Хуго» и «Хайди». Я нечаянно сказала «Хуйди» и застыла, прислушиваясь к эху вылетевшего изо рта слова. Это была наша первая истерика, из которой мы, кажется, так и не вышли до самого расставания. Когда мы с Хайди уже издыхали на паласе, Хуго безмятежно прокомментировал:

— Хорошая пара, — сказал он, — дядя Фига и тётя Хуйди.

Кстати, они действительно потом поженились, и у них теперь двое детей: Юра и Лёва.

Они старались углублять свой русский, а я страдала от упущенной возможности улучшить свой английский. Когда Ласточкина прислала мне РДО, я почему-то подумала, что мы будем общаться с хорошими швейцарцами на языке Стинга («every day I spend my time...»). Хайди и Хуго мне сочувствовали и даже периодически переходили со мной на английский, но нашего совместного старания хватало до первого «ёбтвоюмать». И тогда они привели мне Практику Языка.

Практику звали Дэниэл, у него было узенькое личико с крупным орлиным клювом, глаза умирающей от голода рыси, синяя куртка с большим масляным пятном на животе и курсантская шапка-ушанка с морской кокардой во лбу. Ошибиться было невозможно, и мои адаптированные к России швейцарцы мгновенно определили в облике Дэниэла отбившегося от стаи гражданина США. Так оно и оказалось: Дэниэл приехал в Россию делать бизнес, выбрал для этого почему-то Хабаровск, заручился поддержкой каких-то своих якобы знакомых, те его не встретили, адреса Дэниэл не знал, но решил сразу не улетать, а немного осмотреться. Его очень удивляло, что буквально каждый его взгляд на окружающую действительность оценивался аборигенами ровно в 40 долларов. Стоило ему что-нибудь потрогать, как с него требовали 40 долларов и заворачивали потроганное в сверток из серой бумаги. Когда таких свертков стало у него очень, очень много, Дэниэл перестал распускать руки.

— Я так удивлен, — делился Дэниэл, — у вас всё имеет одинаковую цену. Бутылка воды Бьюэйратино — 40 долларов, билет из Хабаровска до Владивостока — 40 долларов, вот эта прекрасная шапка — тоже 40 долларов!

Я слушала язык его носителя и гнала из своей башки имя царя, превращавшего любое говно в золото. С Хайди мы старались друг на друга не смотреть, но в какой-то момент я нечаянно подняла взгляд, а она не успела отвернуться. Одновременно вскочив и роняя табуретки, мы швырнулись с ней вон из кухни: на тот самый палас — умирать. Хуго остался в кухне с Дэниэлом, с вежливой доброжелательностью пояснив ему нашу экстренную эвакуацию:

— They just have need a toilet.

— Oh, — сказал Дэниэл.

Ближе к вечеру он ушел. Мы вызвали ему такси. Жил он в гостинице, в которую его поселил Интурист, отловивший беднягу сразу, как только тот приехал из Хабаровска. Номер в той гостинице был единственным предметом, за который Дэниэлу приходилось платить гораздо больше, чем 40 долларов. Да, я забыла сказать: по словам Дэниэла, родившегося, выросшего и, надеюсь, всё-таки сумевшего вернуться в Чикаго, бизнес в России он хотел построить на деньги папы, оставившему идиоту-сыну почти миллионное наследство.

— Бизнес в России, — дивилась Хайди после ухода моей Практики Языка, — бизнес в России.

— Да... — качал головой Хуго.

— Как вы думаете, он индеец? — спросила я, вспомнив вдруг облик сильно похудевшего Гойко Митича.

— Не думаю, — сказал Хуго, — скорей всего, он евреец.

— Нет, этого не может быть, — сказала Хайди, — он не говорил, что у него умерла мама. Значит, она жива. А если у него жива мама, а он евреец, то он, скорейшая вероятность, здесь бы не был, — и, обернувшись ко мне, добавила: — это сослагательное наклонение, я сильно правильно его знаю.

И вот Хайди снова прилетала в город В. Я встречала ее в аэропорту и сильно опасалась не узнать. Несмотря на собственный опыт жизни с Яхтсменом, я почему-то всё равно была уверена, что замужество способно изменить сущность человека. Хайди думала аналогично. Как раз накануне этого её прилета мы с ней и переговаривались в духе «я буду лысая, на костылях и с букетом подсолнухов», и именно тогда первой её фразой в аэропорту стало: «ты шутила про подсолнухи».

Она прилетела рейсом из Сеула и первым делом подарила мне корейский будильник, купленный в сеульской гостинице, чтобы не проспать утренний самолет во Владик. Она очень боялась остаться в Сеуле еще на сутки. «Ужасно арьот, — сказала она, протягивая будильник, — мне он больше не нужен».

Какого-то лета (дневничковое)

Летали с Банценом над островом Русский. Там все деревья стоят желтые. В самом городе В. деревьев почти совсем не осталось, их почему-то всегда пилят, и уже практически все спилили, но те, что еще есть, тоже странным образом пожелтели. Надо бы посмотреть, что творится за городом.

АСТОЛОГИЯ

Оказывается, во времена Александра Сергеевича Белкина тоже были пидоры. Их называли «астами». Самое интересное, что Дантес, будучи любовником барона Геккерна, известного аста, сам почему-то астом не считался. Белкин тоже не считал Дантеса астом. Он его считал пидором. Белкин даже его застрелить хотел, но Дантес выстрелил первый, по-подлому, без предупреждения.

С тех пор астов стали называть пидорами.

А останусь-ка я в городе В. Пойду преподавать лит-ру в школе. Вызову к доске какого-нибудь Самойленко с полным ртом жевательной резинки. Он выйдет, прилепит жвачку языком к десне и, глядя на портрет Льва Толстого, скажет: «В образе Чацкого Грибоедов хотел». И замолчит, и правильно сделает, потому что мало ли что там хотел Грибоедов, поди его разбери, тем более, бриллиант за него давно получен.

А кто-то уже будет подсказывать в трубу из ладоней: «борьбу нового со старым», и дурак-Самойленко повторит эту чушь, и тут уже я приклею свою жевательную резинку к столу, незаметно выплюнув ее в ладонь, и скажу:

— Нет, — скажу я, — Грибоедов был достаточно умным мужчиной, чтоб хотеть такой ерунды. Дураков, — скажу я, — раньше не брали в дипломаты. Это во-первых. А во-вторых, — скажу я, — Грибоедов вообще вряд ли чего-нибудь хотел в образе Чацкого. Грибоедов был не только умным, но еще и остроумным мужчиной, а такие люди никогда ничего не планируют и не ждут заранее. Тем более от образов, — скажу я, отлеплю от стола жевательную резинку и начну машинально скатывать ее в колбаску.

— Грибоедов, друзья мои, — скажу я, возбуждаясь, — скорей всего просто сел и просто написал рассказ в стихах, а потом прочитал и подумал: «а что, неплохо. Пусть печатают». И рассказ напечатали. А уже потом, — скажу я, сворачивая колбаску в кружок, — рассказ прочитали литературоведы.

— Литературоведы, — скажу я, превращая кружок в шарик, а шарик снова в колбаску, — это такие патологоанатомы, которые берут книжный образ, убивают его и кладут на стол, чтоб разрезать и посмотреть, что там у него внутри.

Тут зазвенит звонок, но, занятая колбаской, я его не услышу.

— Тот патологоанатом, который разрезал образ Чацкого и увидел у него внутри борьбу нового со старым, был социальным уродом, — продолжу я и машинально положу в рот измацанную жвачку, — потому что в образе Чацкого никакой борьбы не было, а были лишь бестактность и невоспитанность, юношеский максимализм и свинство неблагодарное, усугубленная образованностью глупость и громадный комплекс неполноценности, помноженный на солипсизм.

А Самойленко будет стоять у доски, смотреть на меня и думать: «Если щас эта гадская Лорища не заткнется, я обоссусь».

Какого-то лета (дневничковое)

«Ты только нееее плачь, бедное животное, неее плачь...».

Не Muse, нет.

Всю ночь шел снег.

Иногда мне кажется, что в Мск я не смогу летать: там другая плотность воздуха — легче дышать, но он не будет держать меня.

И тогда я разбегусь в железобетонный забор, прицелюсь головой и взлечу в полуметре от. А Бог поймает меня за шкирку и скажет: «Дура! А если б в глаз?».

И посадит к себе на колени.

ПОДАРКИ ШКОЛЬНЫЕ В АССОРТИМЕНТЕ

Мне очень нравится термин «в сракотан», обозначающий степень окосения. Он называет вещь своим именем. И я даже хотела прикарманить термин, но тут наконец вспомнила, что у меня есть собственное определение аналогичного состояния: нажраться до школьных подарков.

Именно до школьных подарков я нажралась однажды на пароходе системы «контейнеровоз», выполнявшем трамповый рейс по снабжению чукотских портпунктов телогрейками, ГСМ, сахаром, мукой и кухонными гарнитурами. Трамповый рейс отличается от «линейного» тем, что ни одна душа на борту судна, включая капитанскую, не знает, когда он закончится.

Вообще, северный завоз — это кошмар, но сейчас не об этом.

На том контейнеровозе у меня случился день рождения № 22. Нежный возраст предполагал наличие разноцветных воздушных шариков, но их не было. Зато был 16-часовой рабочий день, прекрасный вид на море из иллюминаторов каюты и невозможность сойти на берег, потому что в тех местах, куда мы доставляли телогрейки и сахар, отсутствовали причалы. Добраться до земли можно было на плашкоуте, но после того, как между плашкоутом и бортом судна размазало какую-то буфетчицу или дневальную, такой способ схода на берег оказался под запретом для всех оставшихся в живых буфетчиц и дневальных пароходства: а вы говорите, прецедентное право практикуется только в Англии.

И я не помню, с чего вдруг у меня возникло ужасное желание напиться. Думаю, исключительно потому, что в тех обстоятельствах его невозможно было реализовать. Алкоголя на судне не было. Купить его на чукотском берегу можно было, продав пароход.

А я вообще до этого не напивалась. А тут решила: напьюсь, и все.

А напиваться на борту судна, тем более в рейсе, преследовалось по закону Министерства морского флота. За это увольняли. Минимум — лишали визы. Да и нечем, говорю же, было.

О том, что я обязательно нажрусь на свой ДР, еще за месяц знал весь экипаж, включая капитана и старпома. Я озвучивала этот факт, как свершившийся, по три раза на день. Мне никто не верил, в том числе и Машка, с которой мы вместе угодили в этот завоз.

Дураки. Если чего-нибудь сильно хочешь, оно сбывается.

Десять бутылок «Белого аиста» у меня появилось. ДЕСЯТЬ.

Два пакета — по пять «аистов» в каждом — мне подарили пассажиры. Они упаковали их так, что в процессе передачи и транспортировки ничто не звякнуло и не булькнуло.

Пассажиры — нечукотская семья из трёх людей (мама, папа и пятилетний мальчик) вышли в Нешкане: им-то можно было на плашкоуте, потому что никогда прежде пассажиров не размазывало между баржей и бортом судна. Они вышли в чукотском Нешкане, потому что там жили. У них там был дом, в который они возвращались из отпуска. Доставить их из Анадыря в Нешкан взялся наш капитан, не предоставивший им, впрочем, никаких гарантий насчет где поспать: из-за допштата на пароходе не было ни одной свободной каюты. Семья устроилась на диване в кают-компании, страшно мучаясь, и я предложила несчастным перебраться ко мне. Мама и папа спали на моей кровати, я спала на диване, а дитё уложили в два пристыкованных друг к другу кресла. Я не рассчитывала на благодарность — мне просто было скучно; но она последовала. Перед спрыгиванием на плашкоут мама сказала:

— Лора, проси чего хочешь. Я работаю заведующей складом товаров народного потребления. Так что, если тебе нужен польский кухонный гарнитур, то считай, что он у тебя есть.

Вот польского кухонного гарнитура мне и не хватало в то время для счастья.

— Таня (надо же, я помню, как ее звали!), — сказала я, — спасибо. Кухонный гарнитур — это здорово. А выпить у вас на складе чего-нибудь есть? А то у меня день рождения скоро.

— Хе, — сказала Таня, — я заведующая складом товаров народного потребления или кто?

И десять «Белых аистов», перелётных птах, проделавших сложный трансконтинентальный путь, достигли моей каюты и улеглись в рундуке с табличкой «спасательный жилет».

За один раз мы смогли выпить только половину. Мы — это я и мои приятели-одногодки: моторист Женька и матрос-плотник Олег. Закусывали болгарским вишневым компотом.

В полседьмого меня пришел будить вахтенный матрос. За полчаса до этого я легла спать.

Я еще помню, как пыталась надеть юбку поверх джинсов, в которых уснула. И как завязывала на голове хвост: у меня были длинные волосы.

Помню еще, как мне постоянно что-то мешало видеть дорогу в кают-компанию, и я сдувала это «что-то», а оно все равно падало и падало мне на глаза. Как выяснилось позже, хвост я завязала не на затылке, а на лбу.

Машка сказала, что всё остальное на мне было в норме, и если б не хвост, она бы прошла мимо.

И тогда бы мне настал капец. Потому что я абсолютно не рулила.

Я не могла даже попасть туловищем в двери буфетной.

Машка заглянула в кают-компанию, увидела меня с хвостом на лбу, вытанцовывающую с вилкой в руке (видимо, я решила, что, если буду сервировать столы одним предметом с каждой ходки в буфет, то как раз успею) и сказала:

— Белкина! Иди спать, чума.

Я помню, как огромная благодарность поднялась во мне газированной волной, достигла уровня гланд и наклонила над помойным ведром. Хвост мне держала Машка.

— Вали быстрей отсюда, — сказала она, — пока чиф не зашел.

А вот дальше я ничего не помню. Поэтому не имею никакого представления о том, что же все-таки я имела в виду, произнося следующую фразу:

— Маша, — якобы сказала я, — отведи меня в каюту. Я покажу тебе школьные подарки.

Машка говорит, что отвести-то она меня отвела, а вот подарки смотреть не стала: до завтрака оставалось 10 минут, надо было очень быстро накрывать вместо меня столы.

И я до сих пор не могу ей простить, что она оказалась такая нелюбопытная. Вряд ли показ школьных подарков занял больше пары минут, зато я бы знала, что это такое.

Окончательно проснулась я ровно через сутки. Удивительно, но меня никто не тревожил. Только Машка, отработавшая за меня завтрак, обед и два ужина, время от времени приносила мне из артелки минеральную воду.

На следующий день старпом, мастер и вообще практически весь комсостав смотрел на меня почти с сакральным уважением.

— Нажралась-таки, — почтительно сказал чиф после завтрака.

— Ага, — сказала я.

— А чем, если не секрет? — уточнил он, помолчав минуты три.

— «Белым аистом», — сказала я. Подумаешь, тайны.

Старпом кивнул и пошел на мост, но на полдороге спустился с трапа и, молитвенно задрав руки в подволок, со слезой в голосе возопил в невидимое небо:

— Ну почему именно «Белым аистом»?!!

Почему бы и не «Белым аистом», и какое значение в жизни старпома играл этот молдавский полуконьяк, я не знаю точно так же, как не знаю и значения школьных подарков в моей собственной жизни; я отдала бы сейчас несколько ящиков «Белого аиста», который не пью с того самого раза, за то, чтобы узнать, что же я все-таки хотела показать Машке.

Оставшиеся пять бутылок у меня забрал чиф. Он сказал, «на хранение». Когда у меня настал день рождения, чиф позвал меня к себе в каюту и выдал ровно 35 граммов. «Коньяк, — сказал он, — нужно плескать на дно фужера».

Я выплеснула его в иллюминатор.

Какого-то лета (дневничковое)

Уже даже я закрываю на ночь окно. Уже давно не бьются в него ночные бабы, а я, чуть только кто заплатит мне за бесплатные слова, вылетаю на охоту.

Да, это так похоже на осень: я практически перестала питаться дома. Дома я пью кофе. А желание чего-нибудь съесть поднимает голову тогда, когда я оказываюсь на воле. Воля может быть закамуфлирована под какие-нибудь важные дела, погнавшие меня вон из дому. Но я-то знаю, что на самом деле я вылетела пострелять. Да, осенью я метко стреляю.

Это осенью я никогда не промажу мимо корейской передвижной печки-лавочки на Admiraliucking-street, где делают чебуреки за 15 рублей штука: не надо мне ничего говорить, это моя добыча.

Я влёт подстреливаю жаренную на гриле колбаску в паре с гречневой лепешкой: это если чебуречная лавка передвинулась в неведомое мне место. Потом я ее все равно отыщу: у печки-лавочки характерный запах, а настоящий охотник — это, прежде всего, нюх и интуиция. Я отыщу корейцев, уплачу 15 рублей за лицензию на отстрел чебурека, убью его и съем тут же, поделясь разве что с собакой пегой масти: собака возле передвижки всегда одна и та же, она передвигается вместе с корейцами, хотя, может быть, это они двигают свою лавку вслед за собакой — всегда одной и той же.

После чебурека я убиваю банку пепси-колы. Жестяную шкурку от пепси я обычно притаскиваю домой, так как никогда не встречаю по дороге мусорку, а выбрасывать останки дичи куда ни попадя не могу. В эту шкурку я, как правило, упаковываю и масляную бумажку, в которую бывает одет чебурек: я их ем голыми.

За время важных дел к ногам моего желудка замертво падают несколько наименований жидких и твёрдых объектов охоты, так что домой я обычно возвращаюсь с полным пузом добычи.

Я возвращаюсь домой и пью кофе.

Вот и сегодня.

HOME SWEET НОМЕ

Хайди в тот раз привезла мне краски для шелка. Настоящие французские краски за бешеные баблосы, много разноцветных баночек, тридцать штук. Так я чуть не стала гламурной художницей, потому что шелк предполагает бабочек, цветы и птичек. Я так и думала, что буду рисовать бабочек, цветы и птичек, но, видимо, все дело в шелке — надо было покупать какой-нибудь шифоноподобный, а я купила четыре метра белой парашютной ткани.

И всё, что ни пыталась на ней изобразить, тут же становилось сиренево-синими горами в разных стадиях заката или восхода. Когда я приносила показывать Хайди очередного самодельного рериха, она изо всех сил старалась не ржать.

А потом я случайно нарисовала зонтики под дождем, и горы скрылись в тумане моего первого шелкографического опыта.

В общем, к ее отъезду я уже вернулась к темам голых толстух и толстяков, мокрой погоды и раскиданных предметов, перенесенных мною в батик из более прозаичных техник.

Но дело не в этом. Хайди решила научить меня вязать спицами. И я почти связала спинку на яхтсменов свитер, но больше не смогла.

Да и опять не в этом дело.

Мы просто жили этот месяц, это был декабрь с переходом в январь, просто и ровно жили, споткнувшись лишь однажды — об Новый год, когда я приготовила ведро оливье, а Хайди не поверила своим глазам, увидев к пяти утра ведёрное дно; но, правда, и народу было много. А на следующий день Хайди сказала, что всё, она «будет вязать столько выпивать», что теперь «не больше стакана в день», что «нельзя так ужасно жрать тоже». Но, в общем, я с ней была согласна, в конце концов, мне надо было каждый день ездить на работу.

Хайди была в восторге от нашего Дома. Её нисколько не смутило уличное тубзо без крыши: «как романтично — говно смотрит в звёзды», — сказала она в первый день, и мы опять отчего-то долго ржали, но в тубзо по вечерам ходили вместе, потому что фиг его знает, вроде бы и не страшно, но всё-таки вокруг лес, и еще очень неизвестно, чьи вон там, за кедром, следы...

Яхтсмен воспитывал собак, топил печку, пилил дрова, носил питьевую воду из родника, а мы привозили из города продукты и готовили еду. Еще мы перегоняли снег в воду, снег набирали ведрами прямо перед домом — невероятно чистый, белый снег — его выпало в ту нашу первую лесную зиму так много, и сыпать не переставало — ставили ведра на печку и добывали техническую воду: на умывачки и питье собакам.

Ничего особенного не произошло в этот ее приезд, ничего особенного. Но однажды она сказала: «Я очень понимаю, почему ты так сильно любишь этот дом». Я боялась спрашивать, что она имеет в виду, чтобы не услышать не тот ответ, я не хотела от Хайди никакой серьёзной банальщины, от кого угодно, только не от нее. А она сказала такое, ради чего, наверное, Силы Небесные и устроили весь этот ее невероятный приезд ко мне и подарили нам идиллически спокойный месяц в сугробах; в общем, она сказала:

— Ты — это твой дом. Этот дом в лесу — ты и есть, — сказала Хайди и быстренько поправилась: — ну, для сейчас это корректно.

И больше ничего не надо было говорить, и она больше ничего и не добавила.

ГЛАВА IV

CREDO

Никольский храм сверху похож на небольшой торт со взбитыми сливками. Меня в нём крестили: тогда как раз все пошли, и мы с Кавардаковой в общем потоке — всё равно на биче делать нечего, так почему бы и не прокреститься. Нашей крёстной матерью, без которой было почему-то нельзя, стала Галка Михайлова, как раз накануне нашего крещения отдавшаяся известной пароходской лесбиянке Вике.

— Ну и как? — спрашивали мы Галку.

— Ничего особенного, — отвечала Галка.

— А-а, — говорили мы разочарованно. Кавардакова пришла на крещение в джинсах и тельняшке.

— А чё, раздеваться надо, что ли? — удивилась она и сняла шубу. На неё оглядывались; впрочем, без особого любопытства.

— Ну расскажи, Галь, как она, вот прямо так вот пришла и...? — Галкин сексуальный опыт не давал нам покою.

— Ну прям. Сперва вина попили, — еще больше подогревала наш интерес будущая крёстная.

— Крещаемые — налево! — Священник был молод и клочкаст, на его лице, там, где не было рваной поросли, сидели ярко-рыжие веснушки. Он был похож на школьного хулигана, которого уговорили принять участие в конкурсе на лучший маскарадный костюм.

— Я не хочу у него креститься, — сказала Кавардакова.

— Поздно, — почему-то сказала я. Мне думалось: раз вошёл в церковь, обратной дороги нет. Впрочем, лично меня неформальный имидж батюшки и не смущал, потому что других священников я никогда прежде и не видела; я никаких священников прежде не видела.

Нас, «крещаемых», было человек сто.

— Давайте-ка живенько, — поторопил своё стадо пастырь, — дел куча, а тут еще Владыка на сессию не отпускает.

Он выстроил нас в «ручеёк», прочитал коротенькую молитву и спросил, согласны ли мы отказаться от дьявола. Мы были согласны.

Сама процедура занимала несколько секунд: чувствовалось, что, несмотря на молодость лет, у батюшки были хорошо набита рука. Одной рукой он брал очередного крещаемого за шею, а второй, в которой были ножницы, отхватывал от новообращенного клок волос. Кавардакова была впереди меня. Я увидела, как она отходила от священника, унося в обеих ладонях половину своего скальпа, и обреченно подставила свою голову под ножницы, но почти не почувствовала их касания. «Во имя Отца, и Сына, и Святага Духа», — тихо сказал владелец хулиганских веснушек и бережно положил в мою ладонь тонкую прядь. Остального я почти не помню, потому что в тот момент, когда он перекрестил меня, ко мне всё вернулось. Это было такое ощущение, какое бывает иногда в детстве, когда просыпаешься и вдруг плачешь от невыносимого счастья.

Еще дня два или даже больше ходила как наполненное до краев ведро, стараясь не расплескаться, и ни с кем не разговаривала.

Я кружу над Никольским храмом и пытаюсь вспомнить, как звали того священника. Как раз перед тем, как подошла моя очередь лишиться части волос, его кто-то окликнул: то ли отец Василий, то ли отец Влаеий — не помню — и он ответил ему: «Подожди, не отвлекай».

Иногда я слышу, как на Русском, через пролив, бьют в монастырские колокола. По воде вообще звук хорошо идёт.

Какого-то лета (дневничковое)

У меня минимум физических потребностей: кофе, сигареты и оплаченный интернет. Бисмарк, что ли, сказал в своё время о России, что она-де опасна минимальностью своих потребностей. Дескать, нет сахару — ну и хер с ним, репа тоже сладкая, репы — много. Несмотря на очень случайные заработки, кофе и сигареты с интернетом у меня чудесным образом не переводятся.

При этом я даже не удешевила сорта первых двух: по-прежнему травлюсь дорого и со вкусом. Но это не от хорошей жизни, а от житейской опытности. Я очень хорошо знаю одну вещь: перелезешь на дешёвку, назад вернуться будет очень трудно. Бог (или — на любителя — Силы Небесные, Высшая Справедливость) всегда выписывает по потребностям. А мои потребности минимальны: хороший кофе, хорошие сигареты и оплаченный интернет.

Я так часто в последнее время говорила об этих трёх составляющих моего внешнего комфорта, что Бог (или — на любителя — Силы Небесные, Высшая Справедливость) добросовестно заботится о наличии у меня оных трёх, сильно ограничив во всём остальном.

Если бы я была проповедником, я сказала бы: «Следите за базаром, братья и сестры, следите за базаром».

Я, кстати, уже начала. С сегодняшнего прямо дня.

Сегодня мне исполнилось 37.

Я решила слетать поставить за себя свечку.

В церкви оказалось, как всегда, хорошо. Хор пел красивыми голосами про что-то клёвое. Я даже знала, про что. В середине службы подумала: а может, зря я собираюсь отсюда сваливать... Но, отогнав суетную мысль прочь, стала думать о вечном. О том, что у меня вечно нет баблосов. О том, что у меня по части баблосов карма плохая, но у многих карма вообще говно. Потом я подумала, что думаю неподходящими терминами, и повелела мыслям изыдить в свиное стадо.

Лишившись мыслей, мозги присмирели. И стало совсем спокойно и торжественно, но вдруг спина почуяла пистолетное дуло. Сзади стояла бабкаёжка, смотрела на меня с конфессиональной ненавистью и готовилась расстрелять из пальца. «Рюкзак сними, ээ», — сказала она, взведя курок.

Я подумала, что, если Богу мой рюкзак не мешает, то бабкаёжка как-нибудь перебьется. Рюкзак у меня был пустой, я в него собиралась купить хлеб наш насущный на обратном пути из храма Божия. Мой пустой тряпошный рюкзак прочертил между мной и бабкаёжкой водораздел. Границу между православием и православием. Не мир принёс я вам, но рюкзак. Не стреляй в меня, милая Яга, не стреляй, и вообще позырь — у меня вот тут вот, вот он — тоже крестик есть.

Поздно.

Пиф-паф.

Ойёёй.

Какого-то лета (дневничковое)

Опять видела, как пилят деревья. В последнее время их здесь пилят еще активнее, чем прежде: вероятнее всего, город В. готовится к зиме, и ему, как обычно, катастрофически не хватает дров.

Почти все, кто меня любит и кого люблю я, живут за 9 тыщ километров отсюда.

Остальные — за семь.

Некоторые — за двенадцать.

Год назад мне было предложено поселиться в непосредственной близости от них и места работы. То есть в одном с ней городе. То есть в Мск. Никакого отношения к политпиару моя будущая работа, слава Богу, не имеет. Равно как и к журналистике.

И всё это было так замечательно, что я немедленно рванула в город В.: забрать Банцена и продать квартиру (да-да, с видом на Босфор Восточный). Но замешкалась, глядя в окно, а потом нечаянно научилась летать.

Я летаю над городом В, и чувствую, как хочется ему спрятаться от холода, свернуться котом, уткнуться носом в хвост и спать, спать, и чтоб дымок из печных труб, и чтоб не трогал никто, а надо вытягиваться стрункой вдоль моря, скатываясь с неудобных сопок, и верить в свою похожесть на Сан-Франциско, который то ли есть, то ли нет его, и делать вид, делать вид, постоянно делать вид, что он, город В., такой весь из себя мачо, и домов с печным отоплением не увидеть за краснокирпичными крейсерами, построенными китайскими и северокорейскими гастарбайтерами.

Отправила документы в Мск. У меня нет никакого выбора, даже самого наипаршивейшего.

Я ненавижу город В.

ГОРОД В.

Я ненавижу город В. до озноба, до тошноты, до неумения вдохнуть и невозможности выдохнуть — за всё его свинство, прагматизм и псевдоромантику, за хамство, бедность и «терпеть не могу Москву и москвичей», за столб в девять тысяч километров, упирающийся мне в левый висок, за блядство, за ханжество, за 20 лет жизни тут, за его никомуненужность, за суперживучесть его обитателей, за мокрое дыхание и сухие глаза, за короткую память и пароходы на рейде, за море, за сопки, за небо, за жизнерадостных дураков и злых гениев, укрепляющих столбы в девять тысяч километров, за спиленные деревья, за провинциальную гордость, за ублюдочность, за дождливое лето и пронзительное солнце зимой, за его нелюбовь к себе, за его невероятное самолюбие, за предательство, за равнодушие, за глупость, за сентиментальность, за жадность, за постоянную, запредельную тоску в криках его птиц, за то, что никак не могу собраться и уехать, потому что столб в девять тысяч километров о двух концах, потому что 20 лет, потому что не верит ничему, потому что дождливое лето и невменяемое зимнее солнце с алмазными лучами, вспарывающими сетчатку сухих глаз, потому что море, сопки и небо, потому что «не за, а вопреки», потому что — до озноба, до тошноты, до невозможности сделать вдох и неумения выдохнуть, потому что его птицы — мои птицы, его воздух — мой воздух, и мы никогда не сможем поделить совместное имущество, среди которого — прозрачная, почти неразличимая на фоне северо-восточного ветра, такая дурацкая и такая тонкая плёнка моей жизни.

Какого-то лета (дневничковое)

Сперва приснилось, что пишу рассказ про мужика, у которого в животе жили собаки. По ночам они там у него выли.

Потом приснилась фраза, которую можно выдать за истину. Фраза была написана курсивом, но мне лениво лезть в тэги. Бегущей строкой на крыше краевого музея было написано буквально следующее: «Хорошо быть женщиной — какой бы сукой ни была, никто не назовет ни мудаком, ни пидором».

Когда я сплю, я что-то типа гения.

А когда не сплю, то часто с удивлением оглядываюсь вокруг.

ГВОЗДЬ ИМЕНИ ПЕТЬКИ ЭЙХЕНБЕРГЕРА

В последнее время я часто с удивлением оглядываюсь вокруг. У меня, как ни странно, очень много вещей: видимо, мне только кажется, что я всю дорогу валяла дурака. У меня есть всё, что нужно для нормального быта и вообще жизнедеятельности: довольно дорогая стиральная машина, большой холодильник, столы-кресла-диваны. Посуда. Постельное бельё, подушки и одеяла. Книги. Нераспроданные картины ручной работы. Новые глиняные люди и звери. В отличие от прежних, тех, что остались в Доме, эти — более жизнерадостны: может быть, у них есть способность видеть будущее, и они усматривают в нём повод для оптимизма.

Много цветов. Их я, конечно, оставлю в городе В., хотя расставаться с ними жалко. Вот эту гардению я нашла в луже рядом с помойкой — в тот же день, когда поселилась в нынешней квартире. По гардении с увядшими уже листьями проехала машина, вдавив её в грязь. Я прошла уже было мимо, но вернулась почему-то и вытащила дохлый цветок из лужи. У него оказалось целое, не поврежденное корневище. Дома я отмыла растение и запихала в банку с антибиотиком, а на следующий день увидела чудо: за ночь гардения набрала бутоны. С тех пор она цветёт практически не переставая, и оставить её в городе В., отдав в чужие руки, я не могу. Гардению я возьму с собой.

Подаренная Ласточкиной пальма раскинула руки на полтора метра в стороны. Фикусы — ботаническая моя страсть — превратились в красивые деревца. Мне не довести их до Мск живыми. Так что пусть они будут здесь, в городе В. А в Мск мне обещали надарить разных отростков, каких здесь сроду нету.

Я их выращу в цветы, привыкну к ним и тоже полюблю.

Коробки, нужно много картонных коробок. В них можно сложить посуду и всякую мелочь. Краски, кисти, безделушки. Фотографии пост-огненного периода: вот фотографий мало — в основном, все в цифровом виде.

Компьютер, конечно, не беру: в Мск куплю новый. Возьму с собой только жесткий диск. Наверное, вытащу и CD-райтер: больно уж хороший, читает даже склеенные компашки.

Картины переложу полотенцами, поцарапаться не должно. Намокнуть — тоже. Глиняных людей — как всегда, по кастрюлям.

Жалко, нельзя забрать стены маленькой комнаты: она у меня вся разрисована смешными калябами — они мне дороги. «Урок гражданской обороны» перенесу на картон акрилом. Обязательно.

А этого червяка — тоже? И бабку Ёжку в углу, и паука в паутине — их куда? Новые жильцы их закрасят или заклеят обоями, и опи будут жить там, под слоем новой краски или бумаги, в темноте и духоте. А как быть с гвоздём?

Гвоздь — большая толстая двадцатка. Под гвоздем раньше стоял допотопный диван, а на диване, скукожившись в продавленной временем яме, лежал бледный Петька-экстремал — гражданин Швейцарии Петер Эйхенбергер, 38 лет отроду, красивый до невозможности мужчина — увы — не моей мечты. Рядом с ним, естественно и ненатужно делая грустное лицо, сидела его подруга Астрид, а я стояла в шаге от чужого счастья и держала в руках молоток.

В то утро, за четыре дня до гвоздя, Петер вдруг начал проявлять все признаки беременности: его тошнило от зубной пасты, мяса «сайпись» и близости разрушенного имения Бриннеров. Он был зелен, плоcк и малоподвижен, как придавленный кроссовкой кузнечик. Он нагревался со скоростью 0,2 градуса в час, будто старый, но еще работающий утюг. Он держался за печень и утверждал, что застудил яичники.

Астрид волновалась. Юра молча курил. Петер почти не стонал до тех пор, пока Юра не ткнул его пальцем в пупок. Юра ткнул его пальцем в пупок, и Петер, сказав громким голосом «эпиттвайуматть», сложился втрое и попросился в больницу.

Как у любого нормального человека, подхватившего острый аппендицит в чистом поле, у Петьки было большое желание как-нибудь выжить.

— Всё будет сайпись, всё будет сайпись, — убеждал он себя, — эпитвайуматть, всё будет сайпись.

До парома было 2,5 часа ходу по заливу Петра Великого. Это если б мы были в Славянке. Но мы сидели в палатке километров в ста от, дикие места, красота — сайпись. Однако это всё скучно рассказывать. В общем, вдали проехал заблудший джип, в вышине пролетел вертолёт, по поляне пробежали два фазана, а по морю беззвучно проскользнула яхта. Совокупность этих эзотерических символов сложилась в пентаграмму если уж не вечного, то хотя бы необходимого на данном этапе движения, которое — Петькина жизнь. Мы упаковали Петьку и рюкзаки, снялись с места и уже через пару часов договаривались в Славянке с каким-то катером. Договориться там же с хирургом у нас не вышло, потому что в местной больнице второй год протекал текущий ремонт.

— Всё будет сайпись, — повторял время от времени лежащий на палубе Петька, и сам себе отвечал: — Да.

— Да, — хором подтверждали мы.

Петька держался одной рукой за печень, второй — за яичники. Периодически он высовывал изо рта серый язык и слизывал с губ солёные брызги. На всё лицо языка не хватало, и капли воды красиво сверкали на зелёной поверхности Петькиной физиономии.

— Всё будет сайпись. Да,

— Петь, расскажи что-нибудь весёлое, — попросил Юра.

Петер молчал две минуты, закрыв глаза. Затем приподнял голову, посмотрел на Юру, кротко улыбнулся и сказал:

— Иди лучше всего нахуй.

Тут мы, слава Богу, приехали в город.

Петер — друг Хайди и Хуге. Это они дали ему мой адрес, потому что Петеру надоело каждое лето сплавляться по алтайским шестёркам, а на Дальнем Востоке он никого не знал. Они с Астрид приехали, поселились у меня и украсили мою жизнь в только что купленной по дешевке квартире с высокими потолками и с окнами на ежедневных серфингистов. Потом приехал Юра с Барнаула — старый Петькин кореш, врач и тоже большой любитель чего-нибудь преодолеть. Если б не он, мы бы так и продолжали давать Петьке активированный уголь, полагая, что пациент обожрался трепангов.

Свежекупленая моя квартира была дешевой потому, что за 50 лет существования этого прекрасного во всех отношениях жилья в него, вероятно, ни разу не вложили ни копейки. Из стены в ванной торчал единственный кран — с холодной водой, которая медленно, по капле, набиралась в подставленный тазик. Когда таз наполнялся, его можно было отполовинить в ведро, ведро отнести в туалет и смыть за собой кал и мочу: сливного бачка там не имелось. Швейцарцы сказали, что им всё это нравится, что говно — не медведь, на него и с ведром можно, и что по сравнению с алтайскими деревенскими уборными без стен и дверей мой вариант быта достоин если не пяти, то, по крайней мере, четырёх звёзд.

Тазиком наполнялась и стиральная машина. В ней я грела воду для таких гигиенических утех, как помывка ног, тел и прочих органов. Вода нагревалась с помощью сложной системы растяжек, потому что древний, доставшийся по наследству от предыдущих хозяев кипятильник нельзя было мочить. Каждый вечер я подвешивала кипятильник с расчётом на его десятисантиметровое погружение в стиралку, нагревала 30 литров воды и распределяла их между собой и тремя гостями: Петером, Астрид и Юрой с Барнаула.

Идея была такая: сперва — вдоль и поперёк красот Прихасанщины, затем — возвращаемся во Владивосток, греем воду, отдыхаем пару дней и дуем на Север Приморья, сплавляться по троечной, но безумно красивой в сентябре Кеми.

— Петер, что из еды-то брать? — дольше двух суток подряд я в автономки не уходила.

— Продукты должны быть лёгкими по весу и калорийными по вкусу, — сказал Петька, — например, шоколад, сало, сгущенное молоко. Если сушеное мясо есть — сайпись, надо брать.

— Что за мясо? — переспросила я, — я такого не знаю что-то.

— Сушеное не знаешь? — удивился Петька.

— Суджук, что ли?

— О, суджук — сайпись!

— Тьфу ты, чёрт... Ясно.

Я почти влюбилась в Петера, пока суд да дело. Петер был породист. А мне, чтоб влюбиться, всегда было достаточно экстерьера. Петер же еще проявлял интеллект. Высокопородный экстерьер вкупе с интеллектом — убийственное сочетание для мыслящей девушки с эстетическими прихотями.

Петькин интеллект подкреплялся наличием у него высшего образования, выраженного словом «доктор». Я как-то всё время забывала спросить, доктором каких именно наук он является, да и неважно это было. И вот наступил очередной праздник большой помойки. Народ перед баней ушел в магазин за едой к ужину, дома были я и Петька, и он вызвался в помощь. Пока я ходила на кухню за ведром, экстремальщик манипулировал в ванной и что-то напевал там на швейцарском языке. Вдруг — БАБАХ? И темнота. И вонь.

Я вылетела из кухни и тут же метнулась обратно: за свечкой. Идти в комнату за походным фонариком было страшно. Пока искала свечку и чем ее зажечь, становилось всё страшнее, потому что там, за пределами кухни, всё это время стояла тишина, означающая лишь одно: грядущие неприятности с отправкой груза 200. Наконец, боясь увидеть самое ужасное, я осторожно вышла из кухни и пошла в ванную, думая по дороге, что вот ведь — в городе нашенском консульства швейцарского нет (эта мысль меня почему-то сильнее всего угнетала). Но Петька стоял в задымленной ванной совершенно живой, правда, очумелый и держащийся за башку, а вокруг него летали черные хлопья, медленно опускаясь на виновника торжества и прочий скудный интерьер.

— ВЗОРВАЛОСЬ, — сказал Петька, глядя на меня сквозь дым и пепел.

— Вижу, — сказала я и посветила свечкой в стиралку, где плавали останки кипятильника и кусочки расплавленной пластмассы. Провод исчез, в розетке торчала одна вилка.

— Гуманитарий ты хренов! — подумала я, — для чего, спрашивается, я вот эту палку к машинке привязала? Чтоб электричество в воду не макать!

А вслух сказала:

— Петер, — говорю, — а ты доктор чего?

— А?

— Ну, специальность у тебя какая?

— Инженер, — сказал Петька. Затем вздохнул и добавил: — инженер-электрик, плять.

А потом мы поехали в Сидеми. На противоположный берег Петра Великого. Там, как я уже говорила, мы хотели потусоваться пару-тройку дней, вернуться во город В., а затем мотануть на Север. Но на противоположном берегу у Петьки воспалился аппендикс, и прямо с корабля, то есть с катера, он угодил на бал. То есть в городскую больницу, где бедолагой тут же сервировали операционный стол.

Мы пришли к нему на следующий день. На входе в хирургическое отделение нас никто не остановил и не предложил переобуться в бахилы. Мы принесли Петьке куриный бульон и выразили ему любовь и сочувствие. Петькина кровать стояла в уголке у окна, и время от времени на нее падали кусочки штукатурки с потолка. На Петьке лежало уже довольно много известки, и вообще его было жалко. Петька поведал, что его «швейцарский шёпа» уже болит от уколов, а впереди их еще много, и из окна, в котором нет половины стекла, дует в ухо. Внезапно открылась дверь, и в палату по-хозяйски вошел огромный серый котяра. Я рванулась было выставить кота за дверь, но Петька остановил меня:

— Не надо, пусть. Он тут мышей ловит. Мыши в шкафу, они там едят печенье, — сказал гражданин Швейцарии и слабой манией руки указал на прикроватную больничную тумбочку.

Забрали мы Петьку на третий день. Хирург, вскрывавший больное Петькино брюхо, подтвердил, что при наличии знакомого врача наш зарубежный друг выздоровеет и амбулаторно. Знакомый врач тут же предъявил себя как гарантию, под которую нам и выдали Петьку.

— Хлористый ему, дня три, — сказал на прощание хирург. Мы кивнули, все четверо.

— Гвоздь есть? — это уже Юра спросил меня, когда мы уложили Петьку в диванную яму. Я даже не спросила, зачем. Просто нашла двадцатку и принесла Юре. Он показал рукой, куда его вколотить. Я сбегала за молотком и выполнила распоряжение врача. На гвоздь Юра повесил капельницу и сказал Петьке:

— Лапу дай. Левую, ага.

Еще через неделю Петька сказал, что, если мы прямо завтра не поедем сплавляться по Кеми, то он повесится на гвозде. И мы поехали, купив сгущенки и сайпися, которого Петьке было нельзя. Рюкзак ему снарядили мой городской, положив туда лишь смену Петькиной теплой одежды. Ему нельзя было поднимать тяжелое. Уже на месте назначения выяснилось, что Петька забыл его дома на гвозде, не идентифицировав как свой, а взял с собой собственный, привычный и совершенно пустой.

А гвоздь в стене так и остался. Я вешаю на него настольную лампу за шнур, чтоб читать перед сном.

Какого-то лета (дневничковое)

Приснилось, как будто беру большие портновские ножницы с зелеными ручками и сквозной дыркой посреди лезвий (эти ножницы реально существуют в природе и живы до сих пор. Это мамины ножницы. Когда братцу Денису было года полтора, он перерезал ими шнур у включенной в розетку настольной лампы, отсюда и дырка), подхожу к зеркалу и аккуратно срезаю себе сначала чёлку, затем — пряди у висков, после чего собираю остальные волосы в хвост и обстригаю его под самый корень.

И очень нравлюсь себе в зеркале после стрижки.

А участок на Океанской продан. Тот самый — с дубом и фундаментом. Квартиру продать будет несложно: в нашем тихом закутке над самым морем постоянно спрос на квартиры.

Я вернулась после сделки с продажей, взяла ножницы, подошла к зеркалу и обстригла себе волосы. Сперва — челку, потом — пряди с висков, а потом собрала остатки волос в хвост и обкорнала его под корень.

Так что тот сон уже сбылся, уже сбылся.

Банцен, ты хочешь в Мск?

Мы будем лететь с тобой в багажном отделении, потому что одного тебя я туда не отправлю.

Он родился мне в ладони. Остальные семеро тоже родились мне в ладони, но Банцену я слишком коротко обрезала пуповину и уже этим самым обрекла нас с ним на совместную жизнь: продавать щенка с потенциальной пупковой грыжей — очень уж много объяснений с будущим владельцем.

И я не знаю, зачем всё-таки полетела туда. Я давно запретила себе возвращаться в то место: меня там больше нет. Ни я, ни Яхтсмен не пытались выяснять подробности происшествия, тем более, что вскоре мы расстались, потому что я отвлеклась на другое и перестала придумывать себе его яхты, а когда обернулась назад, то рядом уже никого не было. И мне совершенно не интересны причины, по которым убивают домики в лесу: в любом случае, эти причины неуважительные. Но меня всё еще тянет оглянуться.

Каждый сам себе Лотова баба.

Впрочем, ничего страшного я там не увидела. Дуб, росший за Домом, почти совсем оклемался после пожара. Он набросал вокруг себя желудей: готовится к продолжению рода. Всё хорошо. Так же пахнет кедрачом. Рядом с фундаментом нашла блюдечко тёмного французского стекла. Привет из той жизни, от которой у меня остался только Банцен.

Я помню, как мне его привезли, целого и почти невредимого, если не считать две продолговатые проплешины на рыжей шкуре — видимо, на него падали горящие щепки — я обняла его и поняла, что три дня не дышала. Я обняла его и впервые сделала нормальный человеческий вдох.

Я и сейчас иногда перестаю дышать, это случается обычно во сне, когда мне снится солнечный квадрат на полу веранды. В Доме всегда было солнечно. Я смотрю на этот квадрат и не дышу, боясь проснуться и перестать его видеть, и чувствую, что еще немного, и уже не смогу вернуться сюда, где этого квадрата нет. И тогда ко мне приходит Банцен, и я всякий раз успеваю вынырнуть, держась за его шею.

Мы будем жить долго, а потом просто поселимся в Доме. Там он наверняка целый, и в нём абсолютно все счастливы, а на полу веранды всегда солнечный квадрат.

Какого-то лета (дневничковое)

«Хорошо в деревне летом?» — пристаёт говно к штиблетам.

Это моя последняя летняя запись. Покупатель на квартиру, мужик с золотой цепью и грустными глазами, долго глядел в окно на Босфор Восточный. «Надо же, море почти совсем замерзло, а я и не замечал», — сказал он.

Я-то, конечно, заметила замерзшее море гораздо раньше: каждый день я смотрю в эти окна и дважды в сутки летаю над Босфором, выгуливая Банцена. Но до последнего, как умела, откладывала зиму. Но завтра —  23 декабря. День рождения Казимировой — самый верный признак окончания лета.

27 декабря

У нас с Банценом билеты забронированы аж на 12 января. Продажа квартиры — десятого. Так что Новый год в Мск мы будем отмечать по дореволюционному календарю.

29 декабря

В городе В. холодно до ужаса, минус тридцать со штормовым ветром — это для города В., с его стопроцентной влажностью и совсем не континентальным климатом, многовато.

На улице у людей отваливаются лица, и их никто не убирает, потому что спецтехника не может продраться сквозь сугробы. Сегодня уже пятый день, как стоит невиданный в этих местах мороз, почти никто уже не рискует выходить из дому, и ураганный ветер гоняет по пустынным улицам потерянные кем-то носы, щеки, губы и глаза. Иногда мимо окон на большой скорости пронесёт чью-то отвалившуюся задницу, а иногда — и целого, но, конечно, неживого и уже стеклянного насквозь человека.

Зрелище это настолько тягостное, что оставшиеся в живых люди почти прекратили пользоваться окнами, и их — в зависимости от достатка владельцев — затянуло паутиной, расписало словом «хуй» или узорами под Гжель, или, как у меня, закалякало классической графикой с любимым Дед-морозовым сюжетом. С одной стороны, хорошо: не видно летающих жоп. С другой — тоже хорошо: не видно моря.

31 декабря.

Никто не видел, куда я положила ёлку?

Утро второго января

Итак, «встали дети в шесть часов».

Заполняю бланк резюме.

Правое ухо болит. Если по эзотерике, то наслушалась какого-то говна, а если по жизни — то справа у меня окно, из которого дует. Может, имеет смысл передвинуть стол, но тогда будет как по эзотерике.

Обычно я слышу этот звук перед сном, но из-за Нового года перевернулись сутки. Всю жизнь была совой, а тут — подорвалась жаворонком под сигнализацию соседского Escudo: в 6:00 тот приветствует хозяина хрипловатым взвизгиванием.

Кофе пахнет ничем. На цвет — нормально.

Потихоньку Pink Floyd.

Три часа халявного интернета.

Новостей нет.

Местное время — семь утра. В Мск, Спб и в ряде других городов — только полночь, а где-то и того меньше. Люди из прошлого. Ложатся спать. Некоторых я знаю и мысленно с ними.

Прижаться ухом к лампе.

«Лора — дура» — прям через плафон.

Да ну нафиг.

Уже было бы лет шесть, как мне надоело работать в офисе, что на Новом Арбате.

Яичницей с лестницы. Как можно хотеть жрать в такую рань?

Собака, иди спи давай. Пусть хоть сперва рассветёт, что ли. Отвали, кофе тебе, ага. Фу, говорят! Постой. Ухо погрею.

«Лора — дура». Так, всё, на место быстро!

Спамеры не знают отдыху, но меня почему-то не возбуждают курсы английского в Мск, дёшево. От них тоже пахнет яичницей.

Еще кофе? Еще кофе. Будьте добры.

Да запросто! Лора не жадная.

«Лора — дура».

Комп, солнце моё, сколько можно подчеркивать моё имя красным?

Добавить в словарь.

Утро — это почти как ночь, только хуже.

В окне — синенькое. Сейчас посадят на санки и — в детский сад.

Вечером принесу домой полные трусы мозаики.

В Мск, Спб и ряде других городов — present continuous, который отсюда — чистейший past perfect.

«Наша дочь — клептоманка».

Ваша дочь — дура.

Собака, секи, как быстро светает! Пойдём, обоссым колеса у «Делики». Тихо, не топай, как бегемот. Молча пойдём, молча обоссым. Я, конечно, в качестве наблюдателя. Даже где-то рефери. В прошлый раз, несмотря на конкуренцию, у тебя получилось просто снайперски.

Надо спросить у соседа, где он ставил жёлтое литьё.

Дай пять. На счастье.

Местное время 8 часов 8 минут.

Ничья.

Забыла, как future indefinite в сослагательном наклонении. По-моему, такого нету. Правда, курсы английского в Мск дёшево, так что шанс есть, шанс есть.

Зато я снова могу курить. Вчера думала, что никогда.

«Winston lights». Вы знаете, синий «Хайлайт» слишком крепкие, слишком крепкие.

Новый год — фигня. Ничего не изменилось, кроме времени суток и марки сигарет. И то, и другое — временно.

А Дед Мороз был без бороды. Он стоял, покачиваясь, и ссал на колеса «Делики». Где борода, — спрашиваю. «В кармане. Если борода, так обязательно, что ли, горбатый9 У меня нормальная осанка... без намека на сколиоз».

Вижу, вижу. Где подарок?

«Нэту».

Вот скотина.

«Отвернись, дура».

В Мск, Спб и ряде других городов полвторого ночи.

В городе В. — 8:30 утра и вид из окна на Босфор Восточный.

«Абакан» на рейде, груженный контейнерами в три яруса. Паром из Славянки — по нему можно сверять атомный Гринвич.

Солнце в больное правое ухо.

Я — дура.

Я никогда отсюда не уеду.

_________________________________________

ОТ АВТОРА[3]

Человек, неоднократно получавший по башке от Сил Небесных (ну или там Высшей Справедливости), должен за такое к себе внимание целовать Небо в жопу, а он бесится, нервничает, не делает выводов и, что самое глупое, не меняет траекторию. Обычно таких называют матерьялистами, но это не совсем верно: среди них встречаются люди самых разных профессий — математики, писатели, гомосексуалисты, работники кондитерских фабрик, несчастные по жизни и сами не местные, сводни, моряки, в общем, всякие. Когда упрямство индивида в нехотении видеть Знаки достигает совершенства, Силы Небесные (Высшая Справедливость) выстраивает перед ним коридор с высокими коричневыми стенами, из которого никуда невозможно, только вперед, а там посмотрим.

Есть в Мск два довольно успешных джентльмена; они случайно остались там три года назад, приехав на пару дней из города В. Джентльмены прибыли в Мск на японском грузовике с транзитными номерами, в кузове которого стоял еще один грузовик с транзитными номерами, а в его кузове стояла Toyota Mark-II с транзитными номерами в бардачке. Ехали зимой, потому что летом им пришлось бы ставиться на железнодорожную платформу в районе Читы: там до сих пор нет автотрассы, а тогда и подавно не было. У одного из перегонщиков была свежесломанная нога в гипсе, и его друг, тоже моряк, периодически выносил кореша из грузовика и держал на весу, пока тот, сломанный, наделает в снег. Денег у них, не считая грузовиков и Тойоты Марк-2, было только на еду в один конец и на чуть-чуть пива. Пиво пил тот, которого приходилось держать на весу, потому что тот, который был целый, постоянно рулил.

Так они приехали в Мск и начали, доедая последние деньги, продавать грузовики и Тойоту Марк-2. Когда прошла неделя после окончания денег, а покупателей все еще не было, они поняли, что другого выхода у них нет: только тот, который впереди. Тогда они сняли с первого грузовика всё остальное (первый грузовик был с краном, и второй тоже, но поменьше), приехали на верхней Тойоте Марк-2 в газету бесплатных объявлений и написали, что готовы поднять и перевезти что-нибудь тяжелое по желанию клиента.

Уже давно пора было возвращаться в город В. и идти в рейс, уже чирикали летние птички, уже даже нога срослась, но клиентов на перевозку тяжестей в Мск не становилось меньше, а делалось все больше и больше, так что, в конце концов, стало ясно: нужен еще один грузовик с краном. Но заработанных денег хватало на два, плюс наконец продался Марк, поэтому купили три. Технику им выслали оставшиеся в городе В. друзья, так что даже лететь никуда не пришлось. У джентльменов, забивших на море, появились наемные рабочие, ибо работать вдвоем на пяти кранах им показалось несколько затруднительным.

Эта поучительнейшая история продолжается до сих пор, трансформировавшись в буржуинскую сказку с хэппиендом, до которого, впрочем, еще далеко, потому что персонажи довольно молоды. На днях мы с Вовой, мужем Казимировой, были на Зеленом углу, потому что мне надо было купить автобус моим друзьям на Ямале, а у Вовы был друг, который как раз продавал подходящий. Когда мы ехали сквозь Зеленку, Вова ткнул пальцем в кубло японских экскаваторов на сопке и сказал, что «вот такой вот, который с краю, нужно отослать в Мск этим типам». Сфера Мск-деятельности у наших джентльменов сильно расширилась, и автопарк исчисляется уже какой-то неприличной кучей единиц спецтехники, вот только пары-тройки экскаваторов не хватает.

А пароход, на котором должен был идти в рейс тот, с целой ногой, утонул; правда, там всех спасли, но Силы Небесные его знают, спасли бы именно его, если бы грузовики удалось продать сразу, или если бы у того, второго, не было гипса и его можно было бы оставить одного распродавать технику, такого идиотски-беспомощного и ни на что не годного, кроме как пить пиво и давать дурацкие советы про объявление в бесплатной газете, потому что жрать все равно хочется, хоть и денег нет.

Правда, я тут же могу сказать (а могу и не сказать), что про утонувший пароход всё наврала, потому что если б он не утонул, то вообще бы скукота — сплошные Силы Небесные (или Высшая Справедливость); хотя, конечно, если б утонул, то всё равно один хрен.

Погода паршивая и в мозгах пусто, и книжка странная получилась — ничего не закончено, но я ее никогда и не закончу, тут в конце каждого отсека подразумевается «продолжение следует», а я терпеть не могу никаких обязательств, и лучше б грузовик с краном, а оно всё вон как, ну и хрен с ним: я вам Белкина, а не Пришвин.

Сноски

1

Здесь было бы хорошо порассуждать об упомянутых предметах гастрономии. О значении цыган и осетрины в русской литературе. Об их достоинствах и, в конце концов, безбрежной символичности. Любой нормальный писатель именно так бы и поступил, мимоходом содрав, по примеру Мураками, рекламного баблища с пары-тройки ресторанов, но я этого не сделаю. Во-первых, потому что я не писатель, хоть и имею с ними дело. Во-вторых, потому что ни цыган, ни нормальной осетрины во Владивостоке нет. А раз нет, то и рассуждать о них не вижу никакого смысла. (— Прим. авт.)

2

Ресторана «Утка по-пекински» в кинотеатре «Океан» больше нет. Пушкин застал в городе В. период победы ресторанов над кинотеатрами, которые позже были восстановлены в прежнем статус-кво. (— Прим. авт.)

3

Удивительно глупая фраза в книжках: «от автора». Как будто всё предыдущее в книжке было от персонажа.

Content

Лора Белоиван Маленькая хня
Повести и рассказы

Про себя

КЕРБЕР И СЫН LTD СО.

ПРОСТО ТРИ РАССКАЗА

ЧЕРНЕНЬКИЕ ШТУЧЕЧКИ

FAR EASTERN SHIPPING COMPANY

ЧЕМОДАННЫЙ РОМАН

Сноски