Екатерина Великина

Пособие по укладке парашюта

История одного грехопадения

Утром нестерпимо хотелось погавниться. Не вышло. Проспала самое плодотворное время. Иными словами, встала в 12, пропустив уход мужа, визит подружки и проигнорировав наглый трезвон электриков.

Последнее замечательно, потому что мой счетчик по-прежнему крутится и никакие километровые счета не портят мое настроение.

В прошлый раз вышло хуже.

Эти злые люди в оранжевом так долго трясли разводным ключом перед моей заспанной мордой, что пришлось сдаваться. Ключ произвел на меня неизгладимое впечатление, и по счетам было уплачено. Поэтому я опять могу варить пельмени, греть воду в ванне кипятильником и одновременно наглаживать шторы.

Шторы – отличный предмет для глажки. Я глажу их четыре месяца. Они уже грязненькие, но я все равно глажу. Повесить не могу. Это занятие неинтеллектуальное. А я страшная интеллектуалка.

Так вот, проспав все на свете, я решила подкрепиться. Ем я много, долго и основательно. За двоих в прямом смысле этого слова.

Нынешний визит к холодильнику неожиданно не прибавил калорий, а наоборот… расстроил и убавил. Иными словами, я проблевалась. Простенько так и со вкусом.

В холодильнике лежали четыре яйца и упаковка тухлых куриных желудочков для котов. Думаю, если бы коты вместе со мной заглянули в холодильник, они бы тоже не обрадовались. В таких случаях мой муж говорит: «Ты беременная, а поэтому страшно капризная». От души желаю ему завтракать тухлыми куриными желудочками.

«Что-то надо с этим делать, – решила я, – и немедленно!»

Но немедленно ничего не сделалось. Пожалуй, только коты разодрали кухонную губку на 11 частей. И хотя погрызенная синенькая губка меньше всего напоминала о пище, жрать по-прежнему хотелось.

И тут на сцене появилась ОНА! Крамольная мысля. В воздухе запахло пиццей и несбывшимися надеждами… Вокруг меня крутились демоны. Демоны строили рожи и норовили ущипнуть за задницу. Пришлось сдаться.

Дело в том, что не так давно мне удалось совершить некоторые накопления в размере 200 долларов. Копила я просто: забрала у мужа все деньги, а есть ходила к маме (так что если кто-то хочет сэкономить – спросите меня, как – я знаю наверняка). Деньги предполагалось потратить на будущего младенца.

Не тут-то было!

Демоны сказали мне, что на те самые сэкономленные 200 долларов я могу приобрести разве что огромную пластиковую погремушку и трясти ею над невинным рылом орущего чада, тем самым вызывая у него и у себя приступы изжоги и утреннюю дурноту.

Я почему-то живо представила себе эту картину и ужаснулась.

«А вот правильное питание, – верещали демоны, – как нельзя лучше влияет на здоровье будущего ребенка!»

Демоны улюлюкали, клялись Минздравом и клиникой акушерства имени Сеченова попеременно.

Так я заказала пиццу.

Возмездие не заставило себя ждать…

Да, зло всегда бывает наказано. Назовите мне хотя бы один кинофильм, где главный злодей, трахнув лупоглазую блондинку, удалится на голубом «ягуаре» с мешком денег в багажнике, и я буду смотреть его на ночь и каждый божий день радоваться жизни.

Потому что так не бывает.

Как не бывает и того, что мамашка, жрущая пиццу за счет собственного ребенка и до кучи прикрывающаяся тем, что для этого самого ребенка нет пищи полезнее пиццы, останется довольна этим продуктом.

Через полчаса после звонка в службу доставки «Сбарро» на моем пороге появился среднеазиатский грузин, старательно выдававший себя за среднестатистического итальянца. Ничуть не смущаясь, прямо с порога этот кадр заявил, что сдачи у него нет и не будет. Глядя на мое оскорбленное лицо, он добавил, что не мог найти мой дом, улицу и, видимо, город.

То, что я заказывала у него пиццу не далее как позавчера, его не смущало.

Иными словами, пока это членистоногое плакало и сетовало на несовершенство местных ландшафтов, я лихорадочно считала деньги. Денег, собственно, не хватало (или нужно было переплатить восемьдесят руб.). Я уже было решила отправить парня восвояси: пусть, дескать, катится в свою пиццеварню на своей желтой перделке, – но не вышло.

Скорее всего парень оказался неплохим психологом. Потому что в самый последний момент он извлек пиццу из сумки и помахал ею перед моим носом.

– Ну что, увозить? – ехидно поинтересовался негодяй.

Запах сыра и колбаски сделал свое дело.

– Нет, – промямлила я.

Так, переплатив 80 рублей, я стала счастливой обладательницей горелой пиццы и крохотного салата. Лупа к салату не прилагалась.

* * *

Так что теперь ни денег, ни сытости.

Лучше бы я купила огромную погремушку. Себе.

Поэтому от расстройства ухожу смотреть фильм про космических глистов. А демоны по-прежнему не унывают, ведь осталось еще 180 баксов – есть о чем подумать!

Мерси и сопли

Настроение препаскудное. Угораздило заболеть.

Все, конечно, из-за мужа.

В его беспокойные ручонки попал баллончик с дихлофосом. Не то чтобы у нас так много мух дома было… но залил он этой дрянью абсолютно все.

В том числе и овощи под раковиной.

Больше всего умилило вот что. Я ему говорю:

– Я дихлофосной морковки наелась и чувствую себя как-то странно… Тошнит, голова болит и все такое…

На что он мне отвечает:

– Ну это еще ничего, ты только представь себе, как мухам плохо.

Целых два дня я честно представляла себе, как тяжко было инсектам, но так и не прониклась.

И от злости заболела гриппом.

Вот такой сложный ступенчатый недуг – от перепончатокрылых к соплям.

Сложность ситуации заключается в том, что от всех хворей, начиная от насморка и заканчивая себореей среднего уха, я могу принимать только но-шпу или активированный уголь.

В противном случае у беби может оказаться лишний пальчик, жаберки там… или плавничок какой… Короче, жрать антибиотики ну никак нельзя. И болезнь развивается полным ходом, так как остановить ее по большому счету и нечем.

От этого я страдаю, каждые сорок минут стучу мужу, чтобы пришел пораньше, информирую маму о том, что «совсем плохо, купи какао», но легче ни фига не становится.

Становится почему-то злее и обиженнее.

В таком состоянии отлично совершать подвиги.

Один из них я и совершила.

У нас сосед живет этажом ВЫШЕ. У него такса. У таксы – душевная травма. А у меня через таксу и ее травму – дикая головная боль. Вытащила записную книжку из-под дивана и быстро, чтобы не передумать, набрала номер соседа. Сообщила ему следующее:

– Заткни, паскуда, своей таксе пасть.

Ни больше ни меньше.

Трубку сразу же положила. Честно скажу, положила потому, что как-то боялась… это я на бумаге такая смелая, а в жизни вполне интеллигентная девушка.

Даже застенчивая.

Ну так вот, положила я трубку, выдохнула, и взгляд мой опять на записную книжку упал… Угадайте с трех раз! Правильно, оказывается, я позвонила соседу этажом НИЖЕ…

Это только со мной так бывает.

Вот теперь думаю, может, позвонить и извиниться?

Или черт с ним? В конце концов последние десять лет я живу по принципу «напрасных оплеух не бывает, за что-нибудь да придутся».

«Старнет»

Было в общем-то обычное утро.

Грязная посуда, подпирающая кран, и полное отсутствие сигарет не добавляли энтузиазма, но выбрасываться из окна не хотелось. Исследовав пепельницу на предмет свежего бычка и найдя вполне приличный экземпляр, я довольно живенько соорудила кофе и начала трапезничать.

По ходу трапезы я сообразила, что с немытой посудой меня в очередной раз обвели вокруг пальца. Дело в том, что у моего мужа (здесь первый раз появляется это имя, нужно уточнение) Димы есть две святые обязанности – мыть посуду после ужина и кормить ребенка утром.

Естественно, пожрав вчера вечером, посуду он мыть не возжелал, сославшись на внеочередную погрузку слонов на работе, и сообщил, что тарелки-сковородки вполне могут подождать до утра.

И глаза такие искренние были…

– Ладно уж, – сказала я. – Но только утром чтобы вымыл.

– Ага, – радостно затряс башкой он. И отправился спать.

Наверное, спалось ему хорошо. Во всяком случае, ни две подушки, набитые экологически чистым синтепухом, ни пинки под зад, ни художественный свист не спасали от богатырского храпа.

Короче, если бы загсы работали ночью, я бы однозначно подала на развод. Но загсы ночью не работают…

В девять утра я проснулась от того, что вполне выспавшийся супруг дергал меня за ногу и, тыча мне в морду ребенком, предлагал его (ребенка) покормить.

– Я сплю, – сообщила я и поджала конечности.

– Ага, – радостно сказал он, – тогда Фасольца я сам покормлю, а ты уж вымой посуду, как проснешься.

Каково?

Естественно, я ответила «ага» и повернулась на другой бок.

Поэтому, добивая чей-то бычок на кухне, я в очередной раз переосмыслила прописную истину: «Врагов недооценивать нельзя, ибо они не дремлют».

Под потолком лениво фланировала моль, за окошком гадил соседский Тузик, радио мычало…

Короче, все как всегда, но почему-то это напрягало.

Я даже потрогала себе лоб в надежде, что меня поразил тяжелый недуг и следующие три недели я буду лежать на кровати, пить какао и принимать соболезнования…

Лоб был холодным, нос мокрым, настроение паскудным, и, как следствие, я была абсолютно здорова. «Что же все-таки не так? – терзалась я. – Все вроде тихо, спокойно…»

Тихо! Твою мать! Теряя тапки, я ринулась в детскую.

Ребенок был на месте. Впрочем, если бы он собрался в туристическую поездку по Папуа – Новой Гвинее, это было бы по меньшей мере странно… Фасолец странно кряхтел и совершал непонятные движения ручками и ножками, как если бы у него была болезнь Паркинсона в последней стадии. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что противопехотную мину под дверной коврик я все-таки положу.

Ребенок был одет в комбинезончик. Задом наперед. То есть там, где должны были находиться пальцы ног, была пятка. Попробуйте надеть ботинки наоборот, и вы меня поймете.

Я переодела ребенка и отправилась к телефонному аппарату, дабы нанести первый тактический удар по супругу посредством сети МГТС. В эту самую секунду телефон зазвонил.

В надежде, что это Дима, я нажала на кнопку…

Но нет. Мне звонила какая-то томная барышня. Думаю, роль Паровозика из Ромашково принесла бы ей большой успех.

– Это компания «Старнет». Дмитрия можно?

– Он на работе, девушка, запишите телефон.

Продиктовав номер, я пошла кормить дитенка. В процессе кормления я немного успокоилась и пришла к выводу, что линчевать супруга я все-таки не буду.

Так, легкий «паблик икзикьюшен», в котором в качестве «паблика» – коты. Ничего особенного, короче.

И тут опять зазвонил телефон.

Удивительно: звонила та самая девушка.

– Это компания «Старнет». Татьяну Васильевну можно?

– Здесь такие не живут, – вполне вежливо ответила я.

– А этот номер (она продиктовала мне мой телефонный номер) ваш?

– Мой. Но Татьяны Васильевны здесь точно нет, – сказала я.

На том мы и распрощались.

Я отправилась к оборавшемуся от внезапного отлучения от хавки ребенку, влила в него остаток еды и только было собралась заправлять кровать, как снова раздался звонок.

Звонил все тот же паровозик.

– Компания «Старнет». Ивана Петровича можно?

– Тут таких нет.

Стоит ли рассказывать вам, что эта девочка позвонила еще раз пять с интервалом в 20 минут, называя имена и фамилии совершенно разных людей?

Честно говоря, когда я занимаюсь чем-либо, типа мытья полов, меня сложно вывести из себя, потому что дальше выводить некуда. Поэтому на каждый звонок я отвечала неизменное «Здесь таких нет» и продолжала шкрябать тряпкой. Так продолжалось ровно до тех пор, пока не настало время обеда.

Вытянув второй бычок из пепельницы и мысленно поблагодарив Бога за его щедрые дары, я снова приступила к распитию кофе.

Естественно, зазвонил телефон.

Да что же это такое? Это ж почему же молодой матери не дают провести ее редкий трудовой досуг в тишине и покое?

И тут до меня дошло.

С год назад мы с Дементием решили подключиться к Интернету посредством компании «Старнет». Компания потребовала найти еще 20 желающих в нашем доме, потому что тянуть сеть в одну квартиру невыгодно, и заполнить коллективную заявку. Коллективная заявка представляла собой список из двух десятков человек, желающих подключиться, и нашего телефона «для контакта». Мы этих желающих нашли и письмо отправили.

Как только я все это припомнила, меня разобрал истерический смех. С какого перепугу девочка решила, что все эти двадцать интернетчиков проживают в одной квартире, я не знаю.

Дальше дело было так.

– Компания «Старнет». Юрий Владимирович здесь живет? – обреченно пропыхтел паровозик.

– Девушка, вы не из «Кащенко», часом? – поинтересовалась я.

– Я… я… из «Старнета».

– Девушка, как вы представляете себе двадцать подключений в одну квартиру?

– Н-н-не знаю.

– Или вы, может, думаете, что вся эта туча народа у меня дома проживает? Может, вы предполагаете, что я корейских морковеторговцев тут квартирую?

Молчание.

– Нет, девушка, даже если эти двадцать человек будут стоять как изваяния, а в сортир ходить по очереди, они физически тут не поместятся. У меня всего две комнаты.

Молчание.

– Или все-таки поместятся?

На этом месте я довольно искренне задумалась. А девушка, видимо, решила, что если кто-то из нас двоих – клиент «Кащенко», то это явно не она.

Паровозик повесил трубку, а я полезла за калькулятором.

Собственно говоря, этот опус не появился бы на свет, если бы сегодня вечером, просматривая почту, я не получила пару десятков приглашений от компании «Старнет» с просьбой подключится к Инету.

Ромашково не сдавалось.

А мужу я так и не залепила.

А жаль.

Диета

Первая неделя

День первый

10.00. Он назвал меня Тумбой. Очень обидно, но при взгляде в зеркало складывалось впечатление, что я действительно напоминаю корпусную мебель.

– Сам козел, – пробурчала я. Но мысль запала.

15.00. Еду в магазин, чтобы расставить все точки над i.

18.00. Полный крах. У них не шьют чехлов для роялей. А гадостный взор продавца в ответ на мою просьбу принести брюки 44-го размера я буду помнить даже на смертном одре.

Сунулась было к Кляйну в надежде, что у них есть 44,5. Лучше бы я этого не делала! Выдрюченная девочка носилась к моей примерочной, как загородная электричка между Пендюкино и Мамырями. 44,5, 45, 46, 46,5. Процесс остановился на 48.

Приду домой, нажрусь слабительного и умру.

23.00. Слабительного не было. Ищу всяческие отговорки. Да и вообще, какая свинья выдумала «идеальную фигуру»?

Подхожу к зеркалу и пытаюсь втянуть живот. Живот не проявляет никаких признаков жизни и висит, как мотня у ночного сторожа.

Ну и что?

Что в этом, спрашивается такого? Я родила три месяца назад и вполне имею право немножечко поправиться.

– Ты слышишь, я родила тебе ребенка!

– Ага. Но вид у тебя такой, как будто внутри, в нагрузку к ребенку, находится детская кроватка «Можга» и комод с пеленальным столиком.

– Козел, – бурчу я. И понимаю, что повторяюсь.

Надо что-то делать.

24.00. Я в Интернете. Сообщество любителей морских свинок, клуб фанатов Микки Мауса, движение «Пробурим землю насквозь»…

Диеты! Вот! Это именно то, что мне нужно. Итак, углубляемся.

0.15. Хм… Раздельное питание в духе «не ешьте козинаки с козьими каками» отметаю сразу же. Во-первых, его недавно обругали по ящику, а во-вторых, такая система поедания пищи требует привязки к определенному времени. Со своими привычками производить дегустацию содержимого холодильника после 23.00 я явно не выдержу.

Рисовая китайская диета… Даже звучит как полное дерьмо. Во-первых, я не китаец, а во-вторых, ходить в сортир с отверткой – развлечение не для слабонервных. Посему тоже отметаем.

В ту же корзину отправляются «яйца с апельсинами», «кофе с отрубями» и «божий дар с яичницей». Я, конечно, понимаю, что даже от одного названия этих диет можно похудеть наглухо, но быть первопроходцем не желаю.

«Диета от Муси» с «Кулинара» тоже не катит. Может быть, Муся и способна заедать салатные листья морковной ботвой… Но я решусь на это только в том случае, если меня назначат главной кобылой в городском зоопарке.

А может, ну ее, эту диету?

1.00. Вот она! Пять недель – пятипроцентные молочные продукты и сырые овощи В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ и В ЛЮБОМ КОЛИЧЕСТВЕ.

Четыре последних слова настолько поднимают тонус, что я ломлюсь в соседнюю комнату и сообщаю супругу, что он должен немедленно отправляться в магазин, поскольку с утра у меня начинается новая жизнь.

1.30. Пока супруг ездил в «Рамстор», пришлось сожрать пачку «Ферреро Роше». Кто его знает… все-таки пять недель впереди…

Заодно прочитала комменты к диете. Какая-то девица ухитрилась сбросить целых 15 килограммов, потому что попутно ходила в тренажерный зал, и теперь одевается в «Детском мире» в секции «Для новорожденных»…

Это ж надо, как свезло, блин! Завтра же запишусь в ближайший спортклуб!!!

2.00. Засыпала, представляя себя телкой из рекламы средств от пота. Красота!

День второй

23.00. Настроение бодрое, как никогда. Хочется всю жизнь питаться йогуртами и пекинской капустой!

Кстати, отличная идея (в смысле на всю жизнь).

Да, записалась в тренажерный.

Инструктор выглядит как совратитель из ролика «Плейбоя», сцена «В конюшне». По этому поводу пришлось купить умопомрачительную спортивную форму – красные штаны и черный топик. Правда, немного раздражал собственный супруг. Дескать, зачем отваливать такую кучу денег на один раз?

Ну ладно, он меня еще узнает!

День третий

23.00. Боюсь, меня не узнает не только супруг, но и родная мама. Какой кретин придумал скамейку для пресса?

Я, кажется, что-то про инструктора писала…

Недоброе я почуяла, когда этот гитлерюгенд подвел меня к беговой дорожке. Ты, грит, в целях ознакомления беги по ней минут 10 или даже 20. Включил одиннадцатую скорость и слился со стенами.

На третьей минуте марафона я догадалась, что, кажется, уже со всем ознакомилась и с ознакомлением пора бы завязывать.

Еще через минуту я поняла, что если эта штука не остановится, то я пробью стену и окажусь в Воронеже.

Через 10 минут мне и правда начало казаться, что я на одиннадцатой скорости вбегаю в ворота Воронежа, а впереди маячит девочка с венком и ключом от города.

Во всем этом радует только то, что когда этот кретин (я об инструкторе) пер меня до скамейки, весила я по-прежнему полтонны.

2.00. Заедаю позор йогуртом с изюмом. Спать, видимо, не получится.

День четвертый

10.00. Лежу в кровати. Напоминаю Буратино, изнасилованного Артемоном, потому что руки и ноги деревянные, а на душе погано. С ребенком сидит прабабушка. Предлагает сварить супчик или хотя бы сделать яичницу. Мужественно отказываюсь. Заедаю горе домашним сыром «Карат» и тертой морковкой.

17.00. Ломаю голову, как бы сказать супругу, что в тренажерный зал завтра меня не выпихнешь и бульдозером «Катерпиллер».

18.00. Прихожу к выводу, что отговорка «ПРОСТО ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ХОЧУ», подкрепленная парой битых вазочек, звучит достаточно убедительно.

23.00. Боже, как я ошибалась! Меня не только не пожалели, но и сообщили, что если я «не прекращу ныть по поводу спорта», меня стреножат и отвезут в спортклуб лично.

2.00. Выковыриваю изюм из йогурта и мечтаю о разводе.

День седьмой

23.00. Если все пойдет такими темпами, то на День святого Валентина вместо кольца с брулём можно будет требовать парочку буковых костылей с резиновыми ручками.

Жрать хочется неимоверно, но эта сволочь даже хлеб выкинула! В холодильнике – сплошной «Карат» и репчатый лук.

2.00. Маленький праздник! Нашла заветренный кусочек колбасы. Ничего, что хавать его пришлось в туалете. Зато первый раз заснула спокойно.

2.30. Тетка из рекламы средств от пота – дура!

Вторая неделя

День третий

10.00. Сегодня в первый раз встала на весы. Надо же! Я стала легче на 2 кг.

Жру капусту с утроенной силой, попутно запивая ее напитком «Тан».

День пятый

17.00. Как жалко, что венгерские колбаски – это не пятипроцентный молочный продукт.

19.00. Ура! Я, кажется, нашла выключатель этой чертовой беговой дорожки!

23.00. Жизнь кончена. Сегодня заезжала Ленка с тортом «Полет». Мы уговорили его на пару ровно за 30 минут до прихода супруга. Как раз когда он звонил в дверь, я выкидывала в форточку коробку с бечевкой.

2.00. Жизнь и вправду кончена. Коробка осталась лежать на подоконнике с другой стороны.

2.30. Вот и женился бы на телке, которая рекламирует средства от пота.

Третья неделя

День второй

17.00. Я скинула еще 2 кг… Хм… Значит, с «Полетом» прокатило. Не попробовать ли еще?

Четвертая неделя

День пятый

23.00. В общем-то скамейка для пресса – не такая уж страшная хреновина.

Пятая неделя

День седьмой

10.00. Сегодня контрольный поход в магазин. Позади – 7 кило унижений и издевательств. Пью валокордин и жду часа «икс».

17.00. I did it! Робко взглянув на консультантку в магазине «ХЦ», попросила джинсы 46-го размера. Окинув меня презрительным взглядом с головы до ног, тетка поперлась к кронштейну. 46-й на мне висел. Ага, как мотня у ночного сторожа. Не веря своему счастью, как одесский минер, неожиданно закусивший фугасом, я попросила принести 44-й. Стоит ли говорить, что он был в самый раз! Ну а дальше все пошло по-старому, а соответственно по-доброму. Домой я возвратилась с кучей барахла самого приятного содержания.

23.00. Супруг сидит и подсчитывает убытки от шопинга. Убытки велики, но он молчит. Молчит, потому что знает: со своими новыми формами я запросто выйду замуж за парня, рекламирующего лосьон для бритья.

О подарках и прочих приятных вещах

На носу Восьмое марта.

Безусловно, к этому празднику выгоднее быть незамужней. Потому что в этом случае у вас появляется шанс огрести подарок не только от супруга и коллег, но и от десятка-другого бойфрендов.

Впрочем, в подарках главное не количество, а качество. А то, что какой-то бойфренд сможет раскошелиться на норковую шубу, – это, согласитесь, маловероятно. Тут порой и некоторые мужья яйцерезками раздариваются вместо мехов…

Что уж говорить о чуваке, не имеющем никаких гарантий, что в новой норке вы не ускачете в неизвестном направлении, бросив ему неизменное: «Чао, дорогой».

Кто как, а я за три недели до праздника строчу длинный список подарков на рулоне туалетной бумаги. Для удобства развертывания. Этакая новостная лента в духе «лисапед, сабля и буденовка, собака, плетка и строгий ошейник». К сожалению, чаще всего рулон используется по его прямому, так сказать, непосредственному назначению, но я не отчаиваюсь. В конце концов, к чему я буду стремиться в этой жизни, если мне действительно подарят норковое манто?

Впрочем, о чем это я? В природе есть еще горностай, соболь и шиншилла.

Но самое забавное на Восьмое марта – это мужчины. За несколько дней до праздника их башка деформируется до состояния дыни-«колхозницы». Мама, теща, десяток коллег по работе, жена, дочь, сестра и т. д. и т. п.

Как только ты вырастаешь из школьного возраста – все, поехало! Пластиковые гвоздички, игры «Эрудит», «Пятнашки» и игольницы вызовут как минимум оскорбление общественности и всеобщее порицание. А уж выпиленная вами самостоятельно табуретка приведет прямо-таки к культурному шоку.

На прошлое Восьмое марта видела, как некий пузатый джентльмен выбирал телескопическую швабру с пылевпитывающей тряпочкой для своей леди. На месте леди я бы эту швабру ему засунула сами знаете куда. Но леди была довольна. Я сначала разозлилась, а потом задумалась. Видимо, у подарков существует точно такая же эволюция, как у вируса гриппа. Каждому возрасту – своя мутация.

* * *

Детский сад. Пора подарков трогательных и неуклюжих. Причем, заметьте, трогательными они становятся лет 20 спустя, если до тех пор не направятся в мусорную корзину. Выжженные на фанерных квадратиках луноглазые кролики, игольницы в тюбиках из-под гигиенических помад, акварельные шедевры в духе «Война в Дефенбахии – наши победили».

Школа. Пора подарков уникальных и неожиданных. Потому что за три пятьдесят вряд ли удастся приобрести что-нибудь более солидное, чем ситцевая прихватка с залихватской петлей для привешивания. Хотя прихватка – это еще ничего. Как-то раз один знакомый мальчик подарил мне упаковку китайской проявляющейся губной помады одного цвета. Набор из 30 штук. Косметическая ошибка была приобретена им на Черкизовском рынке по оптовой цене. Ошалев от такого великолепия, я долго не могла придумать, что мне делать с подарком. В силу агрессивности химического состава пришлось раздарить большую часть подружкам.

Юность. Время плюшевой фауны и роз «премиум». За всю жизнь мне не подарили столько игрушек, сколько я огребала их в период с 14 до 20 лет. Подсобку моей мамы можно смело называть кладбищем имени Восьмого марта. Среди усопших имеются псы элитных пород в натуральную величину, медведи невообразимых расцветок с пластиковыми сердечками на груди, стаи пучеглазых зайцев и даже один затраханный жизнью гном с зеленой бородой до мудей.

Молодость. Пора подарков дорогих. Потому что вы находитесь в возрасте, когда запросто можете засунуть за шиворот возлюбленному тот самый кактус, который он планировал преподнести вам в качестве удивительно редкого и ценного растения. Поддельные часы и парфюм из перехода на Лубянке тоже не прокатят. Мы уже ученые – и сирийских парфюмеров от французских отличаем запросто, даже не распечатывая упаковку.

Зрелость. Подарки практичные, как новогодний костюм спецназовца. Кухонные плиты, микроволновки, фены для волос… Нам скучно, но мы уже понимаем, что от шоколада – изжога, цветы завянут, а если запустить в вас кактусом, то вы вряд ли вернетесь.

Старость. Царство рукоделия и медицинских новинок. Вязальные спицы, теплые колготки, приборы квантовой терапии для поднятия тонуса и ночного видения для слежки за соседями, сковородки, тяпки и тапочки на роликах. Нам по-прежнему скучно, и мы искренне жалеем, что не запустили в вас кактусом 10 лет назад, но теперь мы уже не докинем.

А если и докинем, то вы никуда не денетесь, потому что к этому времени вы давно привыкли к летающим кактусам.

Шкафы и депрессии

У всяких нежных барышень расстройства возникают от авитаминоза и шаткости чувств, мои же недомогания носят куда более глубокий и скверный характер.

Все началось со вторника.

Проснувшись утром, я решила: что-то мне мешает жить. И направилась на поиски этого самого.

Коты предусмотрительно скрылись в сортире и закрыли за собой дверь. Просканировав комнаты на предмет чего-нибудь, что можно было бы знатно шандарахнуть об стенку, и не найдя ничего достойного, я всплакнула.

Ну что это за жизнь такая, в которой, окромя баночки с детскими анализами, и разбить-то нечего?

Сидела я и расстраивалась ровно до тех пор, пока мой взгляд не упал на какую-то полиграфическую женскую дрянь типа «Лизы». Как известно, сие издание ровно раз в месяц выпускает идиотскую статью на три разворота о депрессии и способах избавиться от нее. Я долго вглядывалась в одухотворенное лицо лошемордой телки с фотки и пришла к выводу, что если она от чего-то и страдает, то только от беспорядочных связей с дантистами, после чего я решила углубиться в материал.

Материал гласил, что если я немедленно надуюсь зеленого чаю и приложу к заднице горячий ванильный булыжник, то вся моя жизнь преобразуется – и прямо с завтрашнего дня я буду выигрывать в лотерею и проходить в метро бесплатно.

В это как-то не верилось, и посему я перевернула страницу. То, что этого делать не стоило, я поняла не сразу.

На следующей странице рассказывалось, что поднятию настроения чрезвычайно способствует перестановка мебели в комнате.

«А что, идея ценная, – подумала я, – пожалуй, стоит попробовать».

Но, как вы понимаете, это только лошемордая телка из «Лизы» может поменять местами два плетеных летних кресла на веранде и переться от счастья. Катечкиным для счастья нужно несравнимо больше, поэтому я решила, что на всякие тумбочки пусть кретинки размениваются, а я буду двигать шкаф.

Замечу, что шкаф у нас далек от «Лизиных» идеалов – это не какая-нибудь там беленькая этажерка с розовыми полочками. Сие есть монолитная трехсекционная конструкция, плод трудов шатурских алкашей-мебельщиков. Это у них там, на Западе, в шкафе разве что пара блузочек поместится, да и какая-нить бегония затраханная. В моем шкафу запросто можно разместить корейскую семью вместе с аппаратом для производства морковки и портретом Ким Ир Сена в полный рост.

Откуда у меня возникла уверенность, что если шкаф будет стоять вместо одной засранной комнаты в другой, не менее засранной комнате, на меня попрут всяческие социальные блага, убейте, не знаю. Но так или иначе, я подошла к вопросу со всей ответственностью.

Одного взгляда, брошенного на объект, было достаточно, чтобы понять: он не пройдет в дверь даже с разбега. Надо разбирать, решила я и попыталась приступить к делу. Около двух часов я старательно выковыривала ногтем пластиковые заглушки на шурупах и думала о вечном. Шкаф не поддавался.

В голову полезли неправильные мысли в духе «а ну его на фиг». Чтобы покончить с ними, пришлось немедленно вытащить все барахло из шкафа и разложить его по всей квартире. Через час моя хибара напоминала центральную городскую свалку. Для колорита не хватало только жирных московских ворон. Впрочем, не менее жирные московские коты с успехом заменили пернатых.

Оглядев сие великолепие, я удовлетворенно вздохнула и пошла на кухню курить. После первой же затяжки мысли мои прояснились и среди них даже выделилась одна, центральная. «Насколько сильно приложит меня мой супруг? – настойчиво крутилось в моей башке. – А может быть, вообще свалить к маме, так, на всякий случай?» – мечтала я.

Но к маме сваливают только трусы, а Катечкина к ним не относится, и через полчаса выход был найден.

В числе моих давних знакомых имелся некий маргинальный юноша Артем. В свободное от возлияний время он занимался погрузочно-разгрузочными работами и сборкой мебели. Ему-то я и позвонила. После непродолжительного торга мы сошлись на том, что за 400 рублей и пиво он готов поменять местами не только шкаф, но и всю мебель в двух комнатах, а также ванну и унитаз.

– Жду, – коротко сказала я и положила трубку.

«Сборщик» явился незамедлительно.

– А бухло купила? – поинтересовался он с порога.

– А как же, – расплылась я, но бухло показывать не стала. Слишком уж живо я представила себе картину: пьяный Тема на обломках шатурского зодчества. – Как только соберешь, сядем квасить.

При этом я, должно быть, напоминала старого растлителя, машущего из-за угла чупа-чупсом перед рылом невинного отрока.

Объект пренебрежительно хмыкнул и приступил к работе.

Дальнейшие события развивались чрезвычайно быстро. Так быстро, что я пришла к выводу, что пиво «Эфес» – это вам не поганая рисовая дрянь, а лучший энзим, имеющийся в природе! Потому что ровно через 50 минут шкаф стоял в другой комнате, и в него даже были уложены кое-какие вещи из числа валявшихся в прихожей.

– М-да, – только и успела сказать я, и мы пошли пить вплоть до вечера.

Вечером, закрыв за Артемом дверь, я заглянула в комнату со шкафом. То, что у меня во всех комнатах стало как-то неожиданно неуютно и они запросто могут служить декорацией к документальному фильму «Бункер фюрера», сразу бросалось в глаза и заставляло нервно сглатывать.

Впрочем, к приходу супруга мне удалось настолько артистично изобразить мертвый сон, что я, по-моему, даже температуру тела снизила. Поэтому про вытянутую морду Дементия история умалчивает.

Вот теперь сижу и думаю: что мне делать? Если я завтра перенесу шкаф обратно, то скорее всего родственники будут звонить в «Кащенко». И ведь дозвонятся, они у меня такие. А депрессия-то прошла…

Поздравлялка

Праздник уже прямо-таки на носу, и я почти физически ощущаю звон бокалов и шум разливаемого в них бухла, перемежающийся запахом колбасы и мимозы.

Посему, девочки, и я присоединяюсь к гвоздикам и тортам и позволяю себе оставить сие поздравление.

Я искренне желаю вам добиться всяческих материальных благ, а именно:

– стать миллионным покупателем в «Стокманн»;

– до 40 лет уже иметь норковую шубу;

– не останавливаться на этой самой норковой шубе;

– чтобы ваш богатый дядюшка в Америке наконец-то издох;

– быть избранной в Госдуму;

– баллотироваться в президенты;

– победить на выборах (осталось добавить – улететь на Марс и остаться там навсегда).

Кроме того, я желаю вам социальных благ, как то:

– получить мзду от государства до рождения десятого ребенка;

– чтобы вам уступали место еще до той поры, когда вы приобретете буковые костыли;

– чтобы ваш бойфренд утратил таинственную улыбку при рекламе тампакса;

– чтобы когда перед вами стояла откровенная сволочь, в ваших руках была кнопка от люка в полу под ней (сволочью);

– чтобы к продавцам-консультантам в магазинах прилагалась 9-миллиметровая «беретта» для немедленного самоустранения;

– чтобы 48-й размер был 44-м, а тайские таблетки продавались вместо аспирина;

– чтобы рабочий день был коротким, а владелец фирмы – вашим мужем.

И напоследок личного:

– чтобы дети были здоровыми, а «Счастливые родители» действительно украшали кошачий сортир;

– чтобы мужья напоминали ребят из рекламы электрических бритв;

– чтобы бойфренды были глупыми, богатыми и увлекающимися;

– чтобы лучших подруг неудачно покрасили.

Счастья вам, здоровья и мягкого танка для задницы!

Женщины, деньги и перфоратор

Вторая неделя ремонта – это вам не хухрымухры.

С утра возникло чувство, что если они (соседи сверху) посверлят еще хоть чуть-чуть, моя башка лопнет, и мозги окрасят потолок во все цвета радуги.

На сороковой минуте не выдержала и, водрузив дитя на загривок, аки стадная макака из «Мира животных», поперла отстаивать состоятельность вида. Молдавский брат был непоколебим. Я брызгала слюной, точно сломанный гидрант, Фасолец старательно наплакивал и всячески строил из себя чахоточное затраханное жизнью дитя, но все впустую…

Под конец из меня попер чистый молдавский. Для пущей убедительности я довольно артистично размахивала руками.

Выслушав меня, потомок румынских цыган хмыкнул и с громким скрипом закрыл дверь перед самым моим носом. Единственная прелесть ситуации заключалась в том, что перевозбудившийся от перебранки деть расслабился и навалял в штаны где-то между седьмым и восьмым этажами. Уже дома, оттирая желтое дерьмо с детской задницы, я поостыла и немножко пришла в себя.

Настроение было испорчено окончательно и бесповоротно.

Ну елки-палки, как обидно быть женщиной в этом мире! Во всяком случае, если ты не Зена и не умеешь готовить хаш из кишок противника, ждать от жизни нечего…

Впрочем, Интернет диктует обратное: у нас куда ни плюнь – сплошные фифы. И журнальчики розовенькие, и матом ругаемся разве только что ночью в стенном шкафу, закрыв двери и вставив беруши в ушки плюшевых медведей.

А уж какие у нашей сестры бойфренды! Судя по излияниям див, основной состав акционеров «Газпрома», «Сибнефти» и «Лукойла» вовсе не акциями занимается, а сплошь и рядом спонсирует спальные районы с выделенкой.

Вы думаете, что это я о женщинах пишу?

Между прочим, причины всех моих сегодняшних бед именно в них и кроются. Объясняю: двадцатипятилетняя фифа, живущая двумя этажами выше, должно быть, насовала ваты в лифчик и таким образом ухитрилась совершить прорыв в человеческих отношениях. А именно – нашла себе очкастого работника банка, с блестящей лысиной и кошельком типа лопатник.

Как видно, содержимого кошелька не хватило на переезд в трехэтажный особняк в стиле итальянского палаццо, но неутомимое семейство решило, что если им удастся совместить сортир с помывочной, любой итальянец удавится, начав поедать спагетти задницей и утираясь при этом русской каракульчой.

Вообще баба и деньги – вещи несовместимые. А если и совместимые, то очень ненадолго. Поэтому, глядя на алчную рожу соседки, я не сомневаюсь, что вскорости увижу работника банка в сводках новостей, с наручниками и ногой омоновца на левой щеке. Хотя, если судить по ритмичному звуку отбойного молотка, произойдет это не так уж и скоро.

А пока телка пребывает в начальной стадии метаморфоз. Должно быть, еще вчера она узнала, что выкрасить голову ей может не только мама, и не только с помощью хны аптечной и папиного помазка для бритья, а вовсе даже вертлявый пидор из модного салона. В 25 лет такие истины постигаются крайне болезненно, и еще два дня они с мамахеном будут обсуждать, какое именно количество коробок вышеупомянутой хны можно было бы приобрести на 150 баксов, оставленных в цирюльне.

Впрочем, не меньшее количество открытий ждет и меня. Я с содроганием представляю себе день, когда в их трехметровую ванну будет впихиваться немереное джакузи под мрамор, а в кухню – стол из подмосковной фанеры, хитро окрашенный под карельскую березу.

Да что там стол! Глядя на фейс соседки, несложно предположить что в качестве сувенира на следующее Восьмое марта она потребует рубиновую звезду со Спасской башни и саркофаг Тутанхамона вместо пепельницы.

И это ничего, что сегодня у них «Дарья» на второе, а бульон из-под «Дарьи» на первое… Послезавтра ее желудок научится перерабатывать акульи плавники и фуа-гра, а панцири виноградных улиток перестанут царапать сортир.

Такие вообще быстро приспосабливаются.

Может быть, кто-то из вас смеет предположить, что рано или поздно банковский червяк ее кинет… Спешу разубедить. Во-первых, в его очках слишком толстые стекла, а во-вторых, Ее (до этого про соседку писалось с маленькой буквы, нужно единоначалие!) хватке может позавидовать даже грейдерный ковш портового крана…

Не сомневаюсь, что найдутся читатели, которые скажут: «Ты завидуешь». Не-а. Мне по большому счету по барабану эта тетечка. Но все-таки я считаю, что деньги и мозги должны выдаваться поровну. Потому что если преобладает второе (мозги то есть), а первого не хватает, то вас ждет коньячно-водочное будущее… А если у вас переизбыток первого (я о деньгах) – вы умрете от разрыва сердца, когда будете вносить пятиметровую статую «Шляпного Болванщика» в столовую, а двадцатиконфорочную плиту – в кухню.

Об экономии

Сегодня и зубами на балконе как-то по-особенному клацается, и в дурке парадные шторы на окна вывесили, да и дворник набрался раньше обычного…

То, что дворник нафигачился прямо с утра, – факт вполне объяснимый. Подтаявший снег открыл Василичу недра, и сама Медной Горы Хозяйка беззастенчиво улыбнулась и указала перстом на бутылочные донышки. Насовав хозяйке по сопатке, «шоб не лыбилась», Василич кинулся в дворницкую за мешками и всю ночь метаморфизировал жестянки из-под пепси в материальные блага.

Под утро он таки нашел философский камень, что позволило обогатиться литром синьвина «Анапа крепкое» и пачкой сосисок «Гусарские». В данный момент дворник пересекает астрал и готовится к встрече Нового года.

На остановке стоит сизая девочка – мечта эстета. Не хватает ценника: «Девчатина охлажденная, духовая». От девочки исходят такие флюиды, что все местные маньяки, озабоченные и демонстраторы низменного латают польта и точат кухонные ножи.

Впрочем, о чем там говорить! На днях я сама себе приобрела кожаную тужурку с красно-белыми вставками и номером «25» на рукаве. Покупка была совершена столь стремительно и коварно, что даже на выходе из магазина супруг был уверен, что в этой курточке я буду ходить всю свою жизнь и даже в гроб в ней лягу. Впрочем, по приезде домой выяснилось, что для того, чтобы лечь в гроб в этой самой курточке, мне потребуются широкие голубые джинсы, спортивная кожаная сумка и красные кроссовки, иначе будет некомплект и могильщики от смеха не сумеют закопать меня правильно.

Короче, денег, как всегда, нет, в морозильнике прошлогодняя котлетка, а планов – громадье, что говорит о том, что с нашим семейством все в порядке.

Соответственно речь пойдет о деньгах и об экономии.

Надо сказать, что, на мой взгляд, экономия сродни астрологии – это как раз та самая наука, которую абсолютно каждый человек знает в теории, но только единицы применяют на практике. Лично я знаю только два способа экономить:

1) писать расходы с последующим анализом трат (бабушка ™̅̅);

2) раскладывать деньги на кучки – «еда», «одежда», «развлечения» (мама ™̅̅).

Экономия по первому способу результатов не принесла, но зато как я старалась! Точно двинутый на всю голову конторщик, после возвращения из магазина я строчила немереные списки покупок в заслюнявленный блокнотик.

Наивная девочка, я была уверена в том, что к концу месяца мне откроется истина и я наконец-то узнаю, что наш бюджет страдает из-за того, что Дима скупает лунные моря и океаны в рассрочку. Как бы не так!

Анализируя реестр трат, я напрасно искала ту самую дыру в бюджете, которая портит наше существование и без которой запросто было бы можно обойтись. Стоит ли говорить, что никаких «дыр», окромя красной пластиковой мыши для котов, мною не было найдено? Повертев мышь перед носом и обхаяв котов за расточительность, я перешла ко второму способу экономии, а именно разделению денег на кучки.

Несовершенство метода выяснилось на первых же десяти минутах.

Ну вот скажите мне: туалетная бумага – это «одежда» или «еда»? Я, конечно, понимаю, что для Васи-дворника – это, безусловно, «развлечение», а по большому счету вообще баловство…

Ну а все-таки?

Ладно, хрен с ней, с бумагой…

Например, покупка нового кресла или, скажем, шторы для ванной комнаты?

Это уж точно не «еда», не «развлечение» и не «одежда».

Возникает вопрос: из какой кучки это должно быть приобретено? Я этим вопросом маялась около года, пока не дошла до того, что вышеописанный метод экономии надо модернизировать посредством введения категории «хрень какая-то».

Посему в конечном варианте он должен выглядеть так: «еда», «одежда», «развлечения», «хрень какая-то».

Тогда все встает на свои места и, приобретая немереных размеров подсвечник, я точно знаю, в какой разряд его отнести.

Беда заключается в (ином) другом: изжить опцию «хрень какая-то» нет никакой возможности.

Во-первых, потому что я не представляю своей жизни без немереного подсвечника, итальянской сырорезки с пятью скоростями, а Фасолька никоим образом не желает довольствоваться марлей вместо памперсов.

А во-вторых, если начинать разбирать вещи с точки зрения их практического применения, довольно быстро придешь к выводу, что можно запросто прожить на помойке, питаясь отходами общества и укрываясь драным зипуном. Это, конечно, крайности, но тем не менее выхода я не вижу…

И вообще, в последнее время, когда родственники заводят речь об экономии и выражают недовольство по поводу моей свежеприобретенной курточки с нумером «25» на рукаве, мне ужасно хочется им сказать, что когда я стану «грустным шкафом», эта курточка меня не спасет, так же как не спасут и евроремонт, и новый автомобиль, и восемь соток в Кукуеве.

И на хрен мне восемь соток в Кукуеве, если у меня никогда не было чудной разноцветной курточки?

О наглости

О ткуда в людях наглость берется? И вообще наглость – это штука приобретенная или наследственная? На сей счет у меня сложилось вполне определенное мнение: в некоторых особях наглость по жилам пульсирует вместо крови.

Вот, например, классический пример из собственной практики.

Как обычно, днем интересуюсь у мужа, во сколько его ждать с работы. Интересуюсь вяло и вообще как-то так грустненько, благо ответ предопределен заранее. Я думаю, даже племенной бык-производитель в апреле меньше загружен, чем мой собственный супруг. Во всяком случае, в ответ на вопрос «Когда ты придешь сегодня?» я слышу неизменное: «Уж так занят… Так занят, блин! Раньше десяти и не появлюсь». А в голосе такая собачья тоска и такое искреннее сожаление, что я тут же проникаюсь ничтожностью своего вопроса и быстро кладу трубку.

Ну куда мне со своим домохозяйством до высоких технологий? Они, эти высокие технологии, не для средних умов. Мой воспаленный мозг рисует бедного разнесчастного Диму, тонущего в горах бумаг, с чашкой остывшего кофе и модемом в заднице.

Щедро разбавленный жалостью стыд наполняет мое сердце. Хочется плакать и рвать КЗоТ на части. Я утираю слезы и понимаю, что ждать его – дело бессмысленное и вообще прямо-таки аморальное.

Звонит мне подружка. Чего и как спрашивает, как, дескать, живешь? Я ей честно сообщаю, что живу неплохо, только вот мужа на работе совсем заездили: раньше одиннадцати на пороге и не появляется. Но вместо сочувствия и понимания она вдруг совершенно спокойно говорит мне: «Это он, козел, по аське треплется с утра до ночи. Стопудово». На «козла» я, конечно, немного обиделась, а вот остальное крепко засело в мою голову.

Так или иначе, попрощавшись с подругой, я зарегистрировалась под новым номером и постучала в icq к собственному супругу.

Ха! Подруга была права! Распушив свой побитый молью хвост, муж общался со мной около полутора часов – ровно до тех пор, пока я не сказала ему, кто из нас Ху. Соловьем прямо-таки заливался, негодяй. Я узнала обо всем: и про то, как котов моих зовут, и про то, что ковер у нас грязный, и всяческие пикантные подробности про носки и храп.

Короче, то, что работы у него навалом, было прямо-таки очевидно.

Вот теперь сижу и думаю: где бы мне приобрести противотанковую мину и уместится ли она под ковриком для ног?

Романтика, елы-палы

На днях заметила, что, рассказывая о какой-либо знакомой девице, муж чаще всего употребляет следующее выражение: «Ну ты понимаешь, она вся такая девочкинская девочка. Со всеми девочковыми прибамбасами».

Мне, откровенно говоря, после подобных фраз все время хотелось поинтересоваться: дескать, а я чего, мальчика тебе, что ли, с неопущенным яичком напоминаю?

И вообще что это за подвид такой – «девочкинская девочка», и какие уж у него такие прибамбасы особенные?

Думала я, думала и пришла вот к какому выводу: видимо, от большинства «девочкинских девочек» я отличаюсь стойким неприятием романтики. Иными словами, не романтик я и веником из трех гвоздик меня не проймешь (на Неизвестного солдата я, увы тоже не тяну).

И как перед всяким исследователем, передо мной тут же встал следующий вопрос: а что такое, собственно говоря, эта романтика, и почему я лишена этой розовой субстанции?

На ловца, как говорится, и зверь бежит. Достаточно было поднять взгляд на книжную полку – и вот она!.. Гениальная книга «4004 способа найти, увлечь и удержать» под редакцией некоей Синди Хайнц.

Люди, если вам не хватает романтики, обращайтесь ко мне! Я совершенно безвозмездно презентую вам это замечательное литературное произведение, и жизнь уж если не наладится, то точно станет веселее! Во всяком случае, после прочтения первых страниц мое настроение кардинально изменилось.

Итак, произведение состоит из двух глав, каждая из которых содержит пронумерованные советы по «всеобщей романтизации».

Еще раз повторяю, что это РЕАЛЬНЫЕ СОВЕТЫ из РЕАЛЬНОЙ КНИГИ. Я НИЧЕГО НЕ ПРИДУМАЛА.

Начинаю с начала:

1. Вспомните вашу первую встречу.

Как же, как же. Помню. Я была, наверное, единственной из всех Его подружек, ухитрившейся выжрать шесть кружек пива за 40 минут и не отказавшейся продолжить вечер у него дома (для любителей жареных фактов сообщаю, что дома мной была выпита еще пара бутылок пива, а дальше все пошло по виннипушьему сценарию: «Ах, ну раз у вас больше ничего нет, то тогда нам пора»).

2. Пошлите бо-о-ольшую поздравительную открытку!

Мда… Представляю себе картину… Двадцать третье февраля. Офис. Народ звенит бокалами и смотрит на часы. Думаю, что даже стопроцентная прибавка к зарплате произведет меньший фурор, чем моя открытка 150 на 70 с надписью «С Днем защитника Отечества, любимый!».

Надо будет запомнить.

3. Втащив матрас на крышу по пожарной лестнице, насладитесь звездной ночью!

Боюсь, что если даже я допру свой трехспальный ортопедический матрас до шестнадцатого этажа, он вряд ли пролезет в чердачную дверь. А если вопреки природе мне это удастся, то, кроме находящихся в предынфарктном состоянии (от моего триумфального появления с матрасом) бомжей, никакого наслаждения от звездной ночи я не получу.

4. Сделайте уставшему после работы другу массаж ног.

Я бы не рискнула. И вам не советую.

5. Купите старинную кровать с романтической историей.

Вот это завсегда пожалуйста! У меня дома каждый диван романтический и непременно с историей. История заключается в том, что на каждый диван кто-нибудь гадил. То котик какой-нибудь ненароком не донес, то песик постарался. Есть даже такие, на которые всей семьей писали – целыми поколениями.

6. Подарите Ему набор для ухода за усами.

Без сомнения, вещь практичная. Уже представляю себе, как я с ловкостью заезжего факира достаю из-за спины сей наборчик. Улыбка при этом, вероятно, должна быть гадливой. И вообще, девочки, если маетесь с подарком – дарите Им наборы по уходу за усами!

7. Заставьте своего друга почувствовать себя особенным.

Чего уж проще: пара флакончиков с зеленкой в шампунь – и дело в шляпе.

8. Положите ему жемчужину в устрицу.

Х-м… А если у тебя нет устрицы, заткни кусок свинца в пельмень.

9. Сделайте в спальне медленно гаснущий свет.

Достаточно просто… Вместо того чтобы мучиться с системой освещения, когда Он спит, надень Ему пятилитровую стеклянную банку на руку, после чего пощекочи соломинкой в его носу.

10. Напишите письмо Деду Морозу.

Ага… Например: «А если ты, ватный пердун, и в этом году не подаришь мне норковой шубы…»

Следующие советы, на мой взгляд, должны быть в комплексе:

11. Выразите свои чувства на большом плакате.

12. Посадите цветы у его дома.

13. Поделитесь леденцами.

14. Имейте множество новых идей.

Картина выходит прямо-таки отменная. Вы с огромным плакатом «Вася – ты лучший» высаживаете бессмертники в утыканную использованными презиками подоконную клумбу, и когда вкрай обалдевший от вашей прыти объект обожания появляется на горизонте, сразу же достаете пачечку «Бонпари», дабы Вася жрал леденцы и не парился – у вас еще масса нереализованных идей!

15. Купите именные ошейники Его домашним животным.

Ага, здорово-то как! Приходит муж с работы, а у нас все коты в именных ошейниках. Вася, Прохер и Касялик. И еще себе нужно будет ошейник приобрести. С надписью: «Злая сука».

16. Устройте вечер прогнозов с предсказаниями вашей будущей жизни.

Особенно романтично, если поводом для вечера является неполучение премии или выволочка от начальства.

17. Незаметно положите в Его костюм любовную записку, когда он собирается в командировку.

Ага, чтобы по Его приезде обратно извлечь данную записку и украсить физиономию праздничным бланшем.

18. Назовите в Его честь свежеприобретенное домашнее животное.

Ох, боюсь, как бы после всего вышенаписанного у нас не появилась крыса с именем Катерина.

Пылесос

Сижу я как-то, Катечкина, дома, ковыряю плавленый сыр столовой ложечкой и чрезвычайно расстраиваюсь от несовершенства бытия. Бытие и правда до боли несовершенное вырисовывается: глажка, стирка, мытье полов и прочие похабные вещи.

Больше всего я ненавижу пол. Его сколько ни мой, все равно грязный. Такое чувство, что как только я достаю половую тряпку, у котов сразу же сфинктер расслабляется. Условный рефлекс. А что вы думаете? Вот мои знакомые хорька держали. Выпускали его из клетки, только когда он кучу наваляет, потому что хорек – животное страшно кусачее и при нем почистить клетку не было никакой возможности. Так вот, через месяц этих мытарств зверь понял, что после дефекации его ждет долгожданная свобода, и начал это делать постоянно. Так, говорят, и гадил, по 17 раз на день. Правда, сдох через пару месяцев. Перестарался, бедолажный.

* * *

Как известно, перед тем, как вымыть пол, неплохо было бы его пропылесосить. Тут как в рекламе «Ну ты могла бы, если бы захотела». Понятно, что жгучего желания избавить пол от пыли я не испытывала никогда в жизни. Ну не люблю я пылесосить, и все тут. Надо сказать, что моя нелюбовь к пылесосам – штука не врожденная, но приобретенная.

Дело в том, что год назад звонит мне свекор и интересуется: не хочу ли я, дескать, разжиться моющим пылесосом? Этот вопрос сразу же пробудил во мне все низменное, и я писклявым голоском недефлорированной технички детского сада заявила, что, безусловно, от пылесоса не откажусь. Тут бы дуре и задуматься, с какого перепугу люди желают избавиться от дорогостоящей техники. Но нет! Низменное бурлило и просило выхода…

Аппарат прибыл через три дня. Отменный чугуниевый пылесосик размером с собачью будку и четырехсотстраничной инструкцией по эксплуатации на десяти языках.

– А ручник у него где? – кисло поинтересовалась я, когда супруг втаскивал страшилище в дом.

Мы долго изучали инструкцию и нашли массу презабавных моментов, вплоть до кнопки катапультирования, но вот как заставить эту дрянь мыть пол, так и не догнали. В результате на семейном совете было решено, что функция «моющий» с пылесоса снимается и он будет использоваться как обыкновенный.

С этого дня наша жизнь превратилась в ад.

Потому что теперь для того, чтобы пропылесосить пол, скажем, в коридоре, мне требовалось звать супруга и просить его принести пылесос в коридор. Причем даже после того, как пылесос был доставлен к месту действия, зона уборки ограничивалась длиной трубы со шлангом. Сдвинуть аппарат с места было мне не под силу. Более того, эта мечта домохозяйки так ужасно гудела, что коты тут же ломились на шторы и пару раз рухнули вместе с карнизом.

Короче, это был очень-очень плохой пылесос.

Так вот, в это прекрасное утро сидела я на кухне с плавленым сырком в пасти и мечтала о достойной смерти, поскольку пылесосить не хотелось категорически. Мечтала я, мечтала, и тут мне пришла в голову гениальная мысль.

«А не купить ли мне, Катечкиной, новый пылесос?» – подумала я.

Подумала и пошла считать наличность. Наличность некрасиво звенела и указывала на то, что светит мне, вероятнее всего, молдавский веник или, с еще большей вероятностью, молдавским веником. Веника не хотелось, и посему я обратила свой взор к календарю. Календарь – это такая отменная штука, которая помогает жить. Главное – знать, какой праздник грядет, и заблаговременно предупреждать о нем окружающих.

(Да, я та самая счастливая девица, которая ухитряется выцыганить подарок даже на день студента через два года после окончания института.)

Но календарь был нем. Ближайшая красная дата – Восьмое марта, да и та так далеко, что и думать о ней не хотелось. Кроме того, если муж вам дарит на Восьмое марта пылесос, значит, пора менять мужа, это я вам авторитетно заявляю. И тут вот оно! 27 января – день рождения супруга!!!

Дальше мои мысли понеслись с бешеной скоростью. И ровно через десять минут я нашла идеальный выход из создавшейся ситуации.

Первым делом я позвонила маме и грустным голосом сообщила ей, что вот у Димки день рождения, я нашла чудную сумку для ноутбука, но бедность косит наши ряды, и подарить эту дивную вещицу я вряд ли смогу.

«Так обидно, мам, сумка такая классная, и он бы рад был очень, но… (ВНИМАНИЕ!!!) я не успею оформить детское пособие, ты же знаешь, там такая волокита».

Честно скажу, при слове «пособие» мне саму себя так стало жалко! Я тут же представила нас с Фасольцем с картонкой «слепые» у метро «Чертановская» и вполне правдоподобно всхлипнула в трубку. Стоит ли говорить, что денежные средства были выделены незамедлительно при неопределенном: «Если сможешь, отдашь».

Конечно, мамочка! Как-нибудь отдам. Вот если через пару-тройку лет устроюсь на работу, так с первой же зарплаты! А если что – отдаст Дима.

На следующий день я приобрела чудный пылесос весом в четыре килограмма. А завтра пылесос в торжественной обстановке будет вручен супругу.

Тут, правда, существует риск, что в мае я получу в подарок мужской спортивный костюм, но так то в мае. Так далеко загадывать – не Катечкинское это дело.

О принцах

Вчера посмотрела «Ван Хельсинга». В отличие от супруга, который после первых же 15 минут фильма возомнил себя эстетом, начал картинно зевать и отравлять сеанс всяческими идиотскими замечаниями, я все равно осталась в восторге.

Ну вот не волнует меня, что волчик похож на Трезорку, честное слово!

Поэтому супруг был немедленно делегирован на кухню с чашкой жидкого кофе (так сказать, в обстановку, для эстетов максимально подходящую), а я досматривала кино в гордом одиночестве.

Полученный душевный подъем мог сравниться разве что с кинолентой про Чапаева, и на выходе из комнаты я даже немножечко поиграла в истребителей вампиров, используя вместо арбалета многострельного тапку каучуковую штучную. Вампиры обиженно мяукали, поджимали хвосты, а под конец совсем не по-вампирски спрятались за бачком в сортире, так и избежав карающей десницы.

Муж проявился в тот самый момент, когда я уже подъезжала к Карпатам, и окончательно испортил иллюзию, произнеся что-то вроде «пойдем спать».

Спать я, конечно же, пошла: Фасолькин таймер сбоев не дает, и сынку глубоко безразлично, кого я полночи мочила, – еду он потребует в девять ноль-ноль, и ни минутой позже…

Стоит ли говорить, что всю ночь мне снились квадратноподбородковые Ван Хельсинги и прочие Аффлеки, и к моменту пробуждения я разочаровалась в браке окончательно. Все-таки семейные отношения романтики не предусматривают, или если предусматривают, то речь идет о семейной же романтике, от которой меня, Катечкину, знобит и сворачивает: в духе, испеките на ужин куру, воткните ей в жопу свечку, и будет вам счастье…

От таких мыслей и от Фасолькиного визга развилась во мне нешуточная мстительность, и целый час или около того провела я в поисках повода, чтобы позвонить супругу и устроить ему террор. Повода как назло не находилось. Должно быть, ученый муж предусмотрительно уничтожил следы своего пребывания в квартире. Ни тебе носков в спальне, ни горы посуды, ни стриженой бороденки в раковине. Короче, когда я уж было совсем разочаровалась в жизни, присела на диванчик покурить и начала обдумывать вариант «а не отлаять ли благоверного за поздний приход недельной давности?», повод нашелся сам собой. Да еще какой повод! Растекшийся под задницей пакетик майонеза «Провансаль» позволял мне не только растявкаться по телефонии, но и вообще материализоваться в офисе со скалкой в зубах и чугунной сковородкой на забрале.

Смакуя красоту момента, я набрала телефонный номер и начала монолог с риторического вопроса, а именно: «Неужели ты думаешь, что моя жопа – это гамбургер?» Надо сказать, что вопрос я придумала заранее, и был он воистину замечательным, ибо ответа не предполагал. В случае если бы моя задница не напоминала супругу гамбургер, можно было бы продолжать скандал по запланированному сценарию (а именно, что майонез делает на диване). А в случае если бы муж сказал «напоминает», можно было бы развязать полемику на тему «отсутствие уважения к жопе как предпосылка нелюбви ее хозяйки».

И каково же было мое разочарование, когда вместо того, чтобы поджать хвост и начать сдаваться, супруг задал вполне определенный вопрос:

– А кто вчера поедал пельмени?

В воздухе завоняло страшной правдой.

Пельмени с майонезом ела я.

Сглотнув, я попыталась было увести разговор в сторону: «А ты видел, что он там лежит, но не убрал», но эта попытка была настолько жалкой, что, по-моему, даже коты за бачком засмеялись.

Оплеванная и осмеянная, я удалилась переодевать джинсы в ванную, попутно мечтая о принце. От горькости обстановки мечталось особенно здорово. Словно наяву я видела, как Он приедет за мной на своей кобыле, ржавым мечом порубает всех вражин на греческий салат, после чего преподнесет мне норковое манто и какое-нибудь королевство не из последних.

Как раз когда я составляла список, кого именно и в какой очередности следует порубать, в дверь позвонили. Большего разочарования я не испытывала за всю жизнь: на пороге стоял не Аффлек, Питт или какой-нибудь краснорожий Спайдермен, а вовсе даже пьяный электрик из жэка. Посмотрев на его сизое лицо, я вздохнула: сказка исчезла окончательно и бесповоротно.

Весь последующий день я забивала принцам баки, пытаясь вывести среднее арифметическое, чтобы не расстраиваться.

Чем я себя утешала:

1. Принцев не бывает. Единственный живой экземпляр из более-менее известных – принц Чарльз – более всего походит на куриную задницу и романтических мыслей не вызывает.

2. У принцев непременно должна быть кобыла, белые «мерседесы» – от лукавого. Кобыла – это прежде всего куча кобыльей жратвы, ржание и навоз. И вообще, если в одной из двух моих комнат будет стоять какой-нибудь огнедышащий Буцефал, соседи этого не оценят.

3. Принцы появляются только в самых крайних случаях, а именно когда твоя жопа на всю свою лучшую половину находится в пасти какого-нибудь дракона или прочей чешуйчатой братии. Так как жопа у меня одна, я не готова засовывать ее во всякие неподходящие места даже за полкоролевства.

4. Кстати, о королевстве. Если за четыре года совместной жизни я до сих пор не могу привести в порядок жалкие 50 или хрен-там-знает-сколько-метров + ванная и сортир, то что же говорить о заморских землях? Ну их к лешему, пожалуй.

5. У большинства принцев в наличии имеется как минимум один друг-кретин (например, Осел у Шрека). Хотя… может, это и достоинство, так как ключевое слово ОДИН.

И чем расстраивала:

1. Все-таки принцы бывают. В противном случае мечтать не о чем.

2. У принцев нет носков. Во всяком случае, о носках сказки умалчивают.

3. С врагами принцы расправляются решительно и беспощадно, а главное – красиво.

4. Принцы владеют земельной собственностью в количестве более пятидесяти метров.

5. У принцев квадратный подбородок, но при этом они не напоминают ресторанных вышибал.

Все. Ушла смотреть «Последнего рыцаря» в триста двадцать шестой раз.

Отпуск

Хреновая это штука – предотпускной мандраж. Одни, блин, проблемы.

Первый и самый главный вопрос, поедающий меня последние три часа: а на хрена вообще ехать на море, если плавать не умеешь, а загорать не любишь? Самый очевидный ответ («побухать») ставит под сомнение всю идею отпуска вообще. Потому что опыт приезда незагорелой Катечкиной с синяками под глазами и довольно увесистой печенью у меня уже имеется. До сих пор помню изумленное лицо мамы, встречавшей меня в аэропорту.

– Ка-ка-катя, – промямлила она, – м-м-мы же тебя в санаторий отправляли. Там же после часу ночи должны двери закрывать!

– Должны, – угрюмо пробурчала я, садясь в машину.

Рассказывать, как ежедневно в четыре часа утра я атаковала охрану, грозясь «на хрен разбить долбаные стеклянные двери», я не стала. И что единственной лечебной процедурой, до которой я снизошла, было утреннее посещение фито-бара, где панамчатые мамашки шарахались от меня как от чумной и прятали детей за подол, я тоже не упомянула.

Но даже невзирая на то, что отдых был славненьким, повторять сценарий не хочется.

Вторая штука, которая меня пугает, – жилье. Дело в том, что супруг мой Дементий – в некотором роде любитель походной романтики. Я же, как человек, 12 лет проживший в полевых условиях (родители – геологи), ничего романтичного в том, чтобы брести в сортир в 50 метрах от дома и мыть голову из ведерка, не нахожу. В конце концов, у меня таких прелестей и на даче полно – отдыхай не хочу. Поэтому подозрения, что меня поселят в фанерную будку Тузика с рассерженным от лишения жилплощади Тузиком неподалеку, не покидают меня ни на секунду. Даже вариант, что выбор жилья якобы предоставляется мне лично, меня не успокаивает. Потому что, проперев пол-Адлера с огромным чемоданом в зубах, я соглашусь не только на Тузиковскую будку без Тузика, но и на Тузиковскую будку с Тузиком.

Да, кстати, по поводу чемодана… Ну не обладаю я счастливой способностью супружника приехать на юг с плавками в пакетике и одной ластой в качестве талисмана, хоть убейте. И способностью убедить Дементия в том, что из вещей с собой мне понадобится все, кроме дубленки. Ну вот посудите сами. Есть у меня две пары сабо: одни, полуспортивные на резиновой платформе, очень удобные, а другие, на пробковой подошве с ромашками, очень красивые. И ведь только кощунствующая сволочь заставит меня выбирать между теми и другими. Практичная Катечкинская сторона советует мне брать первые, потому что главное – это удобно. А вот непрактичная Катечкинская сторона говорит, что если бы я все время слушалась практичную сторону, то даже никогда бы замуж не вышла, и поэтому надо брать вторые – потому что красиво. Спорить со сторонами я не берусь и поэтому беру и то и другое. Как вы понимаете, две пары сабо на огромной платформе занимают жуткое количество места. А если допустить тот вариант, что может приключиться холодная погода, и до кучи взять с собой кроссовки, то жить вообще не хочется.

Поэтому сборы происходят примерно так. Утром я складываю вещи в большую кучу, а ночью Дементий вытаскивает их назад. Контраргумент с моей стороны – «пошел в жопу», контраргумент с его стороны – «чемодан будешь тащить сама». Его контраргумент сильнее, и поэтому я вот уже четвертый день мучаюсь бессонницей. Сегодня придумала про опущение матки. Хм-м… пожалуй, это вариант.

А ребенок… Удивительное дело, но когда мы купили билеты и я спросила у супруга «Как же мы десять дней без Фасольки», он кровожадно ухмыльнулся и сказал: «Прекрасно». И честно говоря, я ему не возразила. Но по мере приближения дня Х наш энтузиазм иссякает все более и более… В разговорах проскакивает: «Как он там, наш маленький?» и «А не замучают ли его бабки?». И хотя эти разговоры – полная лажа, потому что я на сто процентов знаю поимельские способности своего сынульки и даже посоветовала маме заранее присобачить себе на спину седло для верховой езды, факт все равно остается фактом: сынка оставлять жалко.

И какая только собака придумала эти отпуска?

О зависти

Чувствую близкое родство с медвежонком, который всем-сами-знаете-чего-дать обещал. Это мое единение с косолапым, естественно, от подруг произошло.

Вот, казалось бы, подарил тебе бойфренд сережки с брулями – что с ними делать? Правильно! Засунь их в бархатную коробочку, чтобы при расставании можно было нежно дышать на камушки и вспоминать былое.

Или вот, к примеру, тебя норковой дохой раздобрили, с карманами и вытекающими… Куда податься? Ясное дело, перво-наперво надо посетить маман, у которой, кроме собачьего пояса от радикулита и шапки из Базилио, никаких мехов не завалялось. То-то твой папашка обрадуется…

А уж если тебе подарили кухню из карельской березы с прикладным карельцем для шика, НИ-КО-ГДА, ни при каких обстоятельствах, не заходи ко мне. Потому что смерть прикладного карельца – это самое минимальное из того, что может произойти с твоим новым гарнитуром. Проверено.

Не далее как позавчера читала очередную статью о зависти. Главным образом, интересовал момент, как именно избавиться от этого назойливого чувства. Автор статьи, дядечка с непроизносимой корабельной фамилией и длинным носом, советовал начать борьбу с низменным посредством поиска объекта, который зависти не вызывает. Ох уж эти мне Брюхтеншпигели…

Дня два я думала, а-где-же-мальчик (даже практически спать перестала), а потом пришла вот к каким результатам.

Есть только две вещи на свете, обладать которыми я не испытываю ни малейшего желания. Первая – это, конечно же, коты, а вторая – послеродовый запор. Причем честно скажу, насчет второго пункта я не уверена: все-таки уединенность, книжечку опять же почитать можно…

Короче, когда я уже было пришла к выводу, что данная статья посвящена начинающим, которые по-прежнему переживают из-за того, что «у Леки-то птичка деревянная без дырочки, а у меня резиновая с дырочкой», мне на глаза попался последний абзац. «Если вы до сих пор не смогли побороть чувство зависти, то найдите самый вожделенный объект ваших мечтаний и попытайтесь сделать его незначительным», – советовал читателям Брюхтеншпигель.

«Мне бы твои проблемы, старый засранец», – подумала я и принялась размышлять о том, чего же мне больше всего хочется.

Так как пункта «больше всего хочу Всего и еще того, что хочет Наташа» не было, то я успокоилась на норковой шубке, красной машине к шубке и ежемесячном алименте от султана далекого Брунея. Часом позже, вспомнив запах перегара инструктора из автошколы и как следует рассмотрев фотографию брунейского султана, я таки решила быть скромнее и свести свои мечты к шубке.

Как оказалось, все было напрасным… Потому что убедить меня в том, что норковая шубка – вещь незначительная, не получится даже у самого Брюхтеншпигеля вкупе с Брунеем и двумя десятками пьяных инструкторов в придачу.

Но проказник Брюхтеншпигель и этот момент просчитал. Постскриптум в конце статьи гласил: «Вспомните, что все мы смертны, и расслабьтесь».

«С этим, однако, не поспоришь», – решила я и принялась мечтать о кончине.

«Ну, гроб, конечно, не красный, – думалось мне. – Красный – это как-то незначительно, и вообще в красном только неимущих хоронят. Поэтому, пожалуй, белый, с золотыми вставками, и половинчатый, как в кино… Плевать, что пошло, зато не без шика. Скорбящая семья и прочие сочувствующие, само собой, в черном и с букетами… Да, а еще, наверное, плакальщиков нужно позвать и оркестр с трубами. И конечно, чтобы снег шел… трогательно это как-то…»

Как раз к моменту, когда я придумала прощальную речь в духе: «Эту землю покинул самый гениальный, добрый и красивый человек на свете, и невзирая на то, что в его жизни встречались только сволочи, козлы и прочие упыри», и уже начинала всхлипывать, в глаза мне бросился один вопиющий факт, который вмиг развеял торжественность момента.

Хрустальные снежинки, не тающие на лице, потерявший смысл жизни муж, осиротевший ребенок и прочее были ничем по сравнению с голосом, звучавшим изнутри.

«Снег идет, а ты, дура, без шубы», – говорил голос. И голос был громче оркестра.

«Нет, Брюхтеншпигель, кальсоны и кремация – это не по мне», – сказала я Брюхтеншпигелю, пририсовала ему усы и отправилась звонить супругу.

О компромиссах

Меня с самого раннего детства учили, что ссориться нехорошо. Типа, во всех ситуациях надо искать компромисс и все такое. Но как этот самый компромисс находить, меня почему-то никто не научил. То есть как искать, я знаю, а как найти – увы.

На днях вот решили с мужем делиться. Не абы как: «Тебе говно, а мне морковка», а чтобы все по-честненькому, без вопросов.

Вот машина чья? Правильно, Димина машина. А магнитола в машине чья? Естественно, моя, Катечкинская. Вывод из этого какой? А вывод только один может быть: пока я сижу в твоей машине, ты на моей магнитоле Катю Лель и прочий кошачий беспредел слушать не должен ни под каким видом. В противном случае Зёмой затравлю, вовек не ототрешься.

Но Дима мой, как оказалось, компромиссам тоже не обученный, потому что с его стороны картина сложилась совсем другая и весьма для меня неутешительная.

– Ну, раз магнитола твоя, то ты на своей магнитоле можешь слушать что угодно, но только не в моей машине, – не замедлил отреагировать супруг.

Как я буду слушать свою замечательную магнитолу вне транспортного средства, супруг не уточнял, и поэтому я расстроилась. Ну действительно, не от собственной же задницы мне запитываться?

– Гад ты, Дима, – сказала я супругу и побежала звонить маме.

– Вот понимаешь, мам, я к нему со всей душой, а он мне вилкой в жопу! – плакалась я. – Целую машину ему отписала, а он все в недовольных ходит!

– Ну слушайте какую-нибудь такую музыку, чтобы никому обидно не было, – посоветовала мне мама.

Так как из необидной музыки у нас только Рахманинов (Рахманинова мы в равных пропорциях не переносим), то маминым советом я не воспользовалась.

И действительно, у Димы машина, у меня магнитола, на хрен нам Рахманиновым-то травиться?

Поэтому после мамы я позвонила своей подруге Леле.

– Леля, – сказала я ей. – У меня жизнь ломается. У меня супруг Катю Лель слушает, и вообще…

– А ты, Кать, потерпи, – ответила мне Леля. – Доля наша такая – терпеть. А потом про Катю Лель забудут скоро, «Муси-пуси» надолго не приживаются.

– Тоже мне радости! – возмутилась я. – Там пара сотен фабрикантов на очереди, а ты говоришь «потерпи».

– Ну плейер тогда купи, что ли, и его слушай, – ответила мне Леля и ушла смотреть кино.

Про плейер мне понравилось, и поэтому я опять пошла к супругу.

– Дима, компромисс найден! – сообщила ему я. – Теперь ты можешь слушать любое безголосое мурло по собственному выбору, потому что я отдаю тебе свой старый плейер.

– Отличный компромисс, только с плейером будешь кататься ты, – ответил мне муж. – Мне, как водителю, нужно, помимо музыки, дорогу слышать.

Открывшимися перспективами я, конечно же, не прониклась. На хрена мне слушать свой старенький плейер, если у меня есть вполне себе новенькая магнитола?

От огорчения снова маме позвонила.

– Ма, ты прикинь, какая задница, – говорю, – я ему не только машину, но и плейер свой старый подарила, не битый почти, и вообще… Не соглашается!

– Ну, Кать, вам это… может, по очереди музыку слушать?

Положив трубку, я сглотнула. «По очереди» наше семейство только сортиры посещает, да и то не целиком. Младенец Ф до сих пор очередности не усвоил и в нужник ходит вовсе, когда вздумается, а не когда папа газету дочитает.

Короче говоря, никаких выходов, окромя как убить Катю Лель, я не вижу.

О мужчинах

Я таки раскрыла основное различие между мужчинами и женщинами. Речь пойдет вовсе не о физиологической стороне вопроса, потому что про сиськи-письки вам еще в пятом классе рассказывали, и ничего нового я тут не придумаю.

Речь о духовном.

Итак, все мы знаем, что дядечки в отличие от тетечек куда более спокойны, основательны и миролюбивы. Их не заботит мироустройство, они не страдают мигренью от повышения цен на бытовую химию, и если вы «не заметите», что Он с утра надел новый костюм, Он вовсе не будет рыдать в ванной комнате, включив холодную воду для акустики. Отдельные индивиды, ухитряющиеся полдня подбирать галстук к пижамной рубашке, безусловно, имеются, но это скорее представители определенных профессий (стилист, балерист, кавалерист), а значит, исключение из правил. В большинстве своем дядьки – чрезвычайно пофигистичный народ. Впрочем, они сами называют это не пофигизмом, а нежеланием отвлекаться на мелочи. Конечно, пусть называют, как хотят (жалко нам, что ли?), но меня волнует вовсе не эта сторона проблемы. ПОЧЕМУ ОНИ МОГУТ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ НЕ РЕАГИРОВАТЬ НА МЕЛОЧИ? – куда более любопытный вопрос. И я наконец-то нашла на него ответ!

Видимо, мужчины с самого своего рождения свято верят в существование Третьей Высшей Силы, некоего «недобитого Маниту», который создан специально для того, чтобы в их неприкосновенную мужчинскую жизнь не влезали всяческие недостойные хозяйственно-бытовые моменты.

Ну вот, например, большинство моих знакомых дядечек считают, что все продукты питания берутся исключительно из холодильника. Причем холодильник в данном случае является не только местом хранения продуктов, но и инкубатором по выращиванию колбас, сыров и сосисок. И если вы думаете, что производством копченой грудинки занимается Ногинский мясокомбинат, то вы глубоко заблуждаетесь! Таинство хавкопоявления, с мужской точки зрения, носит куда более мистический характер. Настоящий мужчина уверен, что ночью, когда все спят, на ваш трехкамерный «Стинол» снисходит дух великого Маниту, и он, точно ротный пулемет Калашникова, начинает плеваться яйцами «Кукарекс», докторской колбасой и «Останкинскими» сардельками со скоростью тысяча плевков в минуту. И если бы только холодильник!

Божественная сила Маниту распространяется практически на все. У кошачьего лотка вырастают ноги, и пока он самостоятельно отправляется к мусоропроводу, использованный «Катсан» отстукивает ему немецкие военные марши («Розамунда» и т. п.), под которые он (лоток) опорожняется и, пританцовывая, возвращается обратно. Шампунь плодится прямо в ванной комнате, на полочке, в результате соития Проктера и Гембла, а если Маниту благосклонен, с ним же рядом появляются бальзам и парочка чистых полотенец. Грязные носки ползут до стиральной машины точно партизаны Ковпака, попутно прихватывая с собой вражеских языков в виде маек, брюк и прочего тряпья. Окурки из пепельницы выстраиваются ровной эскадрильей и проходят путь до помойки по воздуху, в то время как сама пепельница, точно самолет «Максим Горький», реет над раковиной. Унитаз, посуда и полы священны, а потому не пачкаются вовсе. Великий Маниту так надраивает сортиры, что мужик, инспектирующий толчки с уховерткой, упадет от зависти, напьется «Туалетного утенка» и издохнет на месте.

Да что там бытовые вопросы!

Если бы вы знали, каких высот достигает Маниту в вопросах воспитания и ухода за детьми! Памперсы умеют растворять детское дерьмо, детские задницы рождаются вместе с присыпками, а бутылочки подогреваются с помощью энергии Космоса. Все малыши от рождения владеют тремя языками, игрой на скрипке и, если им не мешать, безусловно, станут в будущем дипломатами. А уж как они умеют себя развлекать! Каждый образцовый пятимесячный киндер при виде погремушки просто-таки впадает в радостный транс, который продолжается с восьми утра до десяти вечера с перерывами на еду, сон и испражнения (впрочем, если принять во внимание умение памперсов растворять дерьмо, а бутылочек – самостоятельно подогреваться, то жизни молодых родителей не мешает ровным счетом ничего).

Короче, все, надеюсь, поняли, что Маниту – это отличная штука, в практической пользе которой сомневаться не стоит.

Собственно говоря, этот текст не появился бы на свет, если бы меня не угораздило заболеть. По причине болезни мне было крайне неудобно с ребенком: чадо никоим образом не желало узнавать меня в марлевой повязке и отчаянно плакало. К тому же во второй половине дня у меня поднялась температура, и я вообще почувствовала себя последним человеком на земле. Естественно, я подняла трубку и позвонила супругу. Диме было велено приехать с работы в 20:00, купить по дороге жратвы и приступить к выполнению своего отцовского долга, вплоть до полного успокоения Фасольца.

В 19:30 муж позвонил и сообщил, что он находится в магазине.

– Чего тебе купить? – радостно поинтересовался он.

Надо сказать, что на подобные вопросы я очень раздражаюсь: все-таки три года вместе существуем, и холодильник у нас общий, да и стоит он на самом в видном месте, и для того, чтобы открыть дверцу, знания секретного шестизначного кода не требуется. Поэтому я сообщила супругу, чтобы он купил «то, что обычно», и положила трубку.

Дима появился в 21:00. В его руке был пакет. В пакете лежал такой набор продуктов, от которого у меня грипп единосекундно перерос в диарею. Там находились: пачка соевых сосисок «Студенческие», пакетик семечек и килограмм (!!!) корейской морковки.

Первую минуту я шамкала ртом, как бочковая сельдь. Глядя на меня, супруг нервно сглотнул и уже совсем робко достал из пакета четырехсотграммовый кусок заветренного венгерского шпика. Этого делать не стоило, потому что как только шпик лег на кухонный стол, меня прорвало. Естественно, последующие полчаса Дима пытался доказать мне, что кило корейской морковки вместе со шпиком и есть наша «обычная пища», и в качестве наглядного примера даже ухитрился сожрать половину вышеозначенного изделия, но я была беспощадна. Пообещав, что вплоть до самой его (мужа) прискорбной кончины я буду подавать ему на ужин заветренный шпик, я отправила супруга к Фасольцу, а сама стала грызть семечки на кухне, перебирая Диминых родственников до седьмого колена с целью выискать того кретина, чьи гены оказались наиболее крепкими. Через некоторое время я услышала Фасолькино хрюканье и поспешила в детскую. Ребенок лежал на подушке и пытался съесть рукав своей распашонки, в то время как папенька смотрел телевизор, удобно расположившись на диване по соседству. Не успела я открыть рот, чтобы разразиться праведным гневом, как Дима произнес сакраментальную фразу, которую я буду помнить всю жизнь: «Я его, Катя, честное слово, вот только сейчас ОТЛОЖИЛ». Как вы понимаете, речь шла о Фасольце.

Ребенка он все-таки утряс, а я, заедая морковку шпиком, поняла главное: Маниту болеть нельзя, потому что иначе мир рухнет.

О красоте

То, что на провокации ведутся исключительно идиоты, для меня теперь не только «мифическая истина», а, так сказать, постулат, проверенный на личном опыте…

Давеча идем с супругом по Манежной площади, а навстречу нам Она. Впрочем, Она тут не главное. Тут гораздо важнее что на Ней. А на ней шортики-поясочек-свитерочек-боты-шапочка и все такое розовое-розовое… До тошноты… Ни дать ни взять – миссис Пигги из «Маппет-шоу» в творческом отпуске. И наверное, я бы этот поросячий манифест даже не заметила, если бы откуда-то сбоку не раздалось ехидненькое: «Вон, смотри, все девочки веселенькие, а ты как монашка».

Честно говоря, в моей башке сразу же созрели два варианта ответа, напрочь лишенные оригинальности, но от этого ничуть не менее убедительные.

1. Женский: «Вот и иди к своим веселеньким».

2. Катечкинский: «Сам козел».

Понятия не имею, почему я промолчала.

Да какое там «промолчала»! Вместо того чтобы послать супруга куда подальше, я пошла в ближайший магз и отоварила себе крохотулечную юбчонку, бриджи с заниженной талией и алые брюки «як у палача».

Причем все покупки я совершила как-то нелепо и поэтому совершенно неожиданно для самой себя. Брюки купила более-менее в уме, на бриджах «с очком наружу» настоял муж, а после бриджей мир окончательно потерял свою привлекательность, и в порыве отчаяния я приобрела тридцатисантиметровый кусок джинсы за сто баксов, который надену, наверное, только в том случае, если мне придется зарабатывать на хлеб дорожной проституцией.

Нет, я не ханжа и к коротким юбкам отношусь вполне положительно. Более того, ноги у меня тоже в полном порядке и запросто позволяют оголиться… Но Господи, какая же это мука – топать в вышеозначенном изделии по городу! Ну вот самый простой вопрос: что мне делать, если из кармана выпадет пачка сигарет? Это ж как же так надо исхитриться, чтобы поднять что-нибудь с пола, не явив миру веселеньких трусиков? Вы как хотите, но демонстрировать свое нижнее белье без особой на то надобности я не согласная. Как, впрочем, и «хитренько изгибаться» для того, чтобы поднять какую-нибудь выпавшую из рук мелочевку. С юбками я покончила года четыре назад и, честно говоря, ни разу не вспоминала о них с сожалением.

* * *

Хотя вообще-то я великий борец за красоту. Битва это тяжелая и кровопролитная, и, по правде говоря, я не выигрываю.

Вот взять хотя бы туфли на шпильке. Эх, сколько я их у мамы клянчила, приводя всякие мыслимые и немыслимые доводы… Вопрос разрешился совершенно неожиданно: наступила зима, и мне потребовалась дубленка. Мама моя, тетка чрезвычайно практичная, тут же потащила меня на какой-то жуткий рынок, где мне купили Дубленку Теплую. «Теплая» – слово ключевое, потому что, кроме потрясающей термостойкости, в этом изделии ничего хорошего и не было. И вообще эта жуткая семикилограммовая доха больше всего напоминала царь-колокол. И болталась я в этом колоколе эдаким тощим шнуром-недоделком. Как вы понимаете, я пообещала маме издохнуть еще на рынке, после первой примерки изделия, но антреприза была напрасной. Мордастая продавщица оказалась хитрее меня и тут же нацепила на мою голову огромный капюшон, который сыграл ключевую роль в покупке. Эта дрянь весила еще килограмма полтора и до кучи имела отвратительную пуговицу сбоку, застегнув которую я могла защититься не только от мороза, но и от мира вообще. Мамаша посмотрела на капюшон, прикинула, сколько она сэкономит на аспирине и прочих жаропонижающих, и тут же отсчитала деньги.

Естественно, всю следующую неделю семейство уговаривало меня нацепить приобретение. Как сейчас помню, ходили они ко мне по очереди и врали нещадно. Тут было и лизоблюдское «вот сбоку тебе очень неплохо», и идиотское «может быть, шарфик стоит подобрать», и даже истеричное «зато тепло»… Все без толку. Наконец, поняв, что другого выхода не будет, маман сообщила: «Ладно, мы твою дубленку обыграем. К ней просто надо обувь подобрать».

– Валенки, что ли? – мрачно поинтересовалась я.

– Чего хочешь, того и купим, – обреченно ответила мама.

Естественно, я захотела сапоги на десятисантиметровой шпильке.

Когда мы с мамой пришли в магазин и сапоги вынесли, я допустила небольшой промах. Вместо того, чтобы померить один, сказать «Мне подходит» и свалить с коробкой под мышкой, я зачем-то нацепила оба. Естественно, земля под ногами закружилась, коленки задрожали, и мне пришлось схватиться за спинку «примерочного» стула.

– А удобно ли тебе будет в них ходить? – сурово сдвинула брови мама, глядя, как я вытанцовываю по полу.

– Что ты, мамочка, очень удобно. Мне прямо никогда в жизни так удобно не было. Вот даже в кроссовках и то нет такого комфорта, – говорила я, быстро запихивая сапожки в коробку.

Короче, мама прочухалась только дома, когда сапоги были приобретены. Прилюдная примерка сапог окончательно подтвердила мою обувную несостоятельность, и на сцене моментально появилась бабушка, приговаривавшая: «По чеку возьмут назад, по чеку возьмут назад…» Дело запахло керосином (бабка у меня профессионал, как-то раз даже ухитрилась осуществить возврат котлет в Елисеевский), и я не нашла лучшего выхода, кроме как нацепить новые сапоги на ноги и, довершив все это дело дубленкой, смындить на улицу.

Вот улицу помню особенно хорошо.

Спуститься с лестницы мне удалось более или менее прилично – там были перила. Я еще немного задержалась в подъезде, чтобы стащить с башки капюшон и загримировать его под воротник. И вот иду я эдаким контуженным воином: дубленка сама по себе, сапоги сами по себе, волосы на ветру развеваются, а по вискам пот течет – все-таки семь килограммов шкуры – это вам не шутки. Иду-иду, и тут впереди Он.

Стоит Он, значит, с друзьями, пьет пиво и в сторону мою не смотрит абсолютно. Ну, думаю, подлец, сейчас ты меня заметишь. И вот, наверное, думать этого мне было не надо. Потому что Он и правда заметил. Надо сказать, все заметили.

Там сбоку лужища была. Знатная, глубокая, с такими забавными мазутными разводами… Он, значит, с друзьями с одной стороны стоял, а я с другой подходила.

Дальше все понятно. Подхожу я к краешку, поднимаю руку, громко говорю: «Привет!» Он оборачивается, и я тут же как-то обреченно и стремительно падаю в лужу. И не боком или как-нибудь еще там, «красивенько»… Животом падаю, так, что лицо полностью уходит в воду. И если бы на этом все кончилось! Как только я поднимаю морду из воды, мне на голову тут же падает тот самый капюшон, и я ухожу в глубины уже вместе с ним… Короче, когда я нырнула во второй раз, выныривать мне уже как-то не особенно и хотелось… Эти сволочи даже не сразу меня из лужи вынули – от смеха не могли с места сойти.

Ну а чтобы передать восторг мамы, когда я заявилась нах хаузе черная, мокрая, хроменькая и с каблуком в правой руке, никаких словарей не хватит…

Одно хорошо: от дубленки я была избавлена раз и навсегда. У нее такое отпадное черное пятно на пузе, что мама даже с собакой в ней не выходит.

Вот такая печальная и поучительная история. Так что у новой юбки или шов разойдется, или молнию заклинит, или еще чего-нибудь.

Знакомства

Читала я как-то статейку про экстремальные виды спорта. Парашюты там всякие, каякинги, рафтинги и прочие кастрюльные новшества. Девушки, опять же ногастые, интервью дают – дескать, как их прет неизвестность, адреналин и новые ощущения…

Что касается меня, Катечкиной, то я глубоко убеждена, что по вопросам неизвестности и адреналина вовсе даже не нужно окиян на тазике бороздить… И отдавать тыщу долларов за тур по уральской реке Бешеная тоже не требуется. Эта она в прайс-листе «Бешеная», а для местного населения – самая обыкновенная промысловая Чухонь (Елань, Хрипань, Вобля). За тыщу долларов вам ее любой окрестный алкаш форсирует – с командой на хребтине и каяком в зубах. И «неизвестность» у него, конечно же, приключится (потому что тыща долларов для уральской глухомани – сумма критическая), но это уже совсем другая история…

* * *

Экстремальное, оно, как известно, не на речках и горных пиках, а непосредственно под носом. Взять хотя бы интернет-знакомства.

Правила игры можно найти в любом бабском журнале. Про всякую муть в духе «вешайте свою собственную фотографию» и «правдиво излагайте требования в анкете» можете не читать. И ежу понятно, что если вы повесите портрет Менделеева и сочините текст: «Желаю познакомиться с миллионером, маньяков и программистов просьба не беспокоиться» – ничего хорошего из этого не выйдет. А вот указание «будьте бдительны, оставляя свои координаты для контактов» верно на все сто. Хотя тут сразу же возникает вопрос: до какой именно поры следует бдить? А вдруг тот самый чувак, который третью неделю строчит тебе «Маша, ты абваражительна», вовсе не безграмотное чмо, а добропорядочный банкир с плохим здоровьем? Как говорила тетенька, рекламирующая эмаль для ванн, есть над чем подумать.

Впрочем, мысли о безопасности, равно как и рассуждения о цвете эмали для помывочной, в 19 лет кажутся пустой тратой времени. «Это пусть там какой-нибудь печальный кустодиевский Шкаф сетевых маньяков опасается, – думалось мне, Катечкиной. – В конце концов, по е-майлу мой расчлененный труп трахать никто не будет, а все остальное – мелочи». И воодушевившись мыслями о тех самых штабелях, в которые будут складироваться заезжие миллиардеры и прочие спекулянты, я принялась заполнять анкету.

Тут же возник первый существенный вопрос: что именно писать о себе? Ведь даже первоклашке известно, что Рокфеллеры, они на «хорошо готовлю и вяжу крючком» как-то не особенно ведутся. «На хрен ему, Рокфеллеру, жена, которая макраме плетет и на баяне шпарит? – рассуждала я. – Тут надо что-нибудь эдакое, ИН-ТЕЛ-ЛЕК-ТУ-АЛЬ-НОЕ!»

Через десять минут текст появился на свет.

Фейхтвангеры и Ницше, Юнги и Фрейды, Гомеры и Симпсоны уныло взирали на меня с монитора, подавляя своей основательностью.

– Как тебе писательский ряд? – поинтересовалась я у мамы.

– Бисмарка убери, дура, – сказала мне она и презрительно хлопнула дверью.

Но меня было уже не остановить.

«Мидии в сырном соусе в качестве любимого блюда – это тебе не какой-нибудь «“картофель жареный с килькой прибалтийской”», – бурчала я про себя.

Естественно, мидии тут же поволокли за собой Бергмана с его нетленными лентами (которые, как я думаю, никто, кроме самого Бергмана, до конца не смотрел). А после Бергмана как-то само собой вышло, что слушать группу «Дискотека Авария» могут только дегенеративные подростки у подъезда, и на свет всплыла кельтская музыка. О том факте, что мои познания в кельтской эстраде ограничиваются заставками rpg-игр, я скромно умолчала. Как, впрочем, и о самих играх…

Через час меня уже слегка подташнивало от собственной утонченности, а собирательный образ, скрывавшийся за текстом, все еще не радовал глаз. Вместо беззаботной блондинки «в поисках» выходила какая-то умудренная мигренями библиотекарша, с утра до вечера пожирающая морскую фауну.

«Это ничего, не боги горшки обжигают, – успокоила я себя. – Прицеплю веселенькую фотографию, и клиент попрет».

Фотография, и правда, нашлась. Так, ничего особенного – я в каком-то драном купальничке на волнорезе. Такие фото обычно в газетенках местного разлива ляпают – «Оксана из Бобруйска, 17 лет».

Тем не менее клиент действительно попер.

Естественно, самой «смешливой» страной оказалась Турция. Просмотрев пару десятков писем на ломаном английском и ровным счетом ничего не поняв, я решила прояснить обстановку у матери.

– Ма, а нефть в Турции есть?

– Нет там никакой нефти.

– Мда… А что тогда есть?

– Золото там дешевое.

– Совсем-совсем дешевое?

– Совсем-совсем.

Так Турция попала в черный список.

Следующий объект был вполне московского происхождения.

Скорее всего у чувака присутствовало какое-то психологическое образование, потому что мою бдительность он успокоил достаточно быстро.

Наша переписка состояла в основном из вопросов и ответов. Его интересовало ВСЕ, вплоть до цвета стула моей собаки. Какие фильмы мне нравятся, какие шторы у меня в комнате, из какой лейки я поливаю кактусы и вообще откуда у меня эти самые суккуленты… Короче, когда я оставляла ему свой номер телефона, у меня не было ни одной негативной мысли.

Правда, вот когда Оно позвонило и голосом попавшего под поезд Леопольда сообщило, что жаждет встречи, я впервые задумалась: «Какого нормального мужика будет интересовать цвет моего лака для ногтей?» – спросила я у себя. «Внимательного», – ответило мое помутненное сознание.

Мы встретились в метро… И если вы спросите меня, как выглядит Тоска, я отвечу.

Ей сорок с хвостиком, и она в драной ковбойской шляпе. У нее в руках дешевая роза, из тех, что тихо сдохнет ночью и никогда не увидит утра. На сорокапятизаскорузлом – коровьи «казаки» с оттоптанными мысами и курточка с пластиковыми зажимами у лоснящихся карманов. Тоска смешна в нелепой попытке обобрать молодость, и ее сорокалетний опыт рассыпается в моих обгрызенных до мяса пальцах. По дороге до ближайшей забегаловки узнаю, что присутствует расстройство от первой жены, а также два отпрыска от второй. Расстройство лечится психоделической музыкой и курсами «Познай себя», а в особо тяжелых случаях – алкоголем. Я – удача, я – покрытый дешевой позолотой кубок, я – пьяный ответ всем этим пергидрольным женщинам. Меня будут демонстрировать на холостяцких квартирах, я буду нервировать их под верблюжьим скрежетом раскладушек, а мои косточки станут памятником его уходящей потенции…

Концовка получилась практически блоковская: Незнакомка вышла в сортир и растворилась в дымке вечера.

* * *

– Ничего, первый блин – он всегда комом, – утешала меня после подружка. – В следующий раз ты хотя бы возраст спрашивай.

– Конечно, спрошу, – кисло отвечала я.

«Мне 26, – сообщило Оно в письме. – Давай где-нибудь пересечемся». К письму была прикреплена фотография, после просмотра которой я довольно живенько ответила: «Давай».

Объект был красив, як голландский натюрморт. И все, что он делал, тоже было красиво. Он красиво ел, красиво рассказывал о своем отпуске, красиво стряхивал пепел с сигареты. Единственное, что слегка напрягало, – парень как-то странно грустнел, когда речь заходила о квартирном вопросе. «Ну не страусов же он у себя разводит», – успокаивала я себя.

Естественно, все оказалось прозаичнее, чем страусы. Среди всех своих красивых бредней чувак совершенно некрасиво умолчал о молодой жене и годовалом ребенке. Судя по всему, его супруга чересчур увлеклась воспитанием младенца и совершенно забыла о своем благоверном. Ошалев от неожиданно свалившейся на него свободы, парнишок моментально наладил копытца, закинул галстучишко за щеку и поскакал клеить девок.

– Больше не звони мне, а то жене нажалуюсь, – сказала ему я. – Хочешь сковородкой по хребтине огрести?

Звонки прекратились. Сковородка – это вам не шутки.

* * *

Судя по всему, народ наш исключительно Фейхтвангера читает, потому что в последующие недели упыри прямо-таки толпами перли.

Тут были и сдвинутые на своей работе менеджеры, и пребывающие в астрале программеры, и даже одна невесть откуда взявшаяся фотомодель.

«Пора заканчивать с этой сетевой проституцией», – подумала я, прослушивая бесконечный рассказ о преимуществах веб-сервера Apache перед Internet Information Server.

Поэтому когда следующий охламон сообщил мне, что у него дома имеются кошачьи запчасти, я и глазом не моргнула.

«А берцовой кости мамонта у тебя нет?» – так и подмывало спросить меня, но я отчего-то промолчала.

– Ты что, Кать, это наверняка псих какой-нибудь, – вытаращила глаза подружка. – От него же за версту разит расчлененкой. Котов вон освежевывает…

– По крайней мере он рядом живет: если что, можно будет к маме с вещами сваливать, – мрачно ответила ей я и поперлась на встречу.

Ну а дальше особо и рассказывать нечего. На кошачьи черепушки я и по сей день любуюсь, а чуть что – сразу же собираю шмотки к маме, потому что она действительно недалеко.

Кулинария

С недавних пор поселился во мне синдром бытовой неполноценности. Заболевание это не врожденное, но приобретенное. Ну что поделать, если все мои подружки – дюже хваткие и хозяйственные девицы?

Что касается меня, Катечкиной, то точно могу сказать: нет еще такого хозяйства, которое бы я не разворотила.

Это, наверное, еще с детства пошло, ну или с ранней юности. Как-то, помнится, возвращаемся мы с подружкой из института. Путь лежит через маленький рынок. Ну я, понятное дело, стремительно обогащаюсь лежалой микояновской сарделькой, пакетиком вермишели «без варки» и бутылочкой пива в качестве легкого десерта. И каково же мое удивление, когда подружка покупает немереных размеров костяру с мясом и полкило морковки. Зачем тебе этот реликт, спрашиваю, и на кость руками тычу. Ответ сражает наповал: «Я из кости суп сварю, потом мясо срежу, проверну в мясорубке, добавлю яйца и утром испеку мужу блинчиков с мясной начинкой».

Как вы понимаете, мне оставалось только сглотнуть и вскрыть вены на кухне, где-нибудь между плитой и холодильником. Единственный мой опыт общения с мясорубкой был кратким и чрезвычайно поучительным: вознамерившись сделать котлетки, вместе с фаршем я провернула фамильную серебряную ложку супружника. Он заявился домой в тот самый момент, когда я, дико чертыхаясь, пыталась извлечь ложку на свет божий, и на этом с котлетками было покончено.

Уж не знаю почему, но всякий раз, когда я пытаюсь совершить бытовой подвиг, это заканчивается катастрофой местного масштаба.

Примеров тому – тысячи. Как-то раз прописали мне врачи полоскать Фасольца в большой ванне, чтобы тонус снять. Тут нужно сразу сказать, что ванна у меня – просто-таки находка для любителей выращивания грибов на дому, но никак не место для купания младенца. Поэтому я не нашла ничего лучшего, кроме как вылить туда пузырек «Доместоса» и оставить его на полчасика, чтобы даже самые живучие инфузории передохли. Вернувшись через полчаса и убедившись, что требуемый результат достигнут, я попыталась смыть химию. Не тут-то было! Уж я и так, и сяк, и эдак, и душем, и краном, и хрен там знает еще чем – ни фига: ванна по-прежнему оставалась склизкой.

«У-у, сука», – подумала я и принялась размышлять об оптимизации труда. Оптимизация нашлась сразу же: я пришла к выводу, что вместо того, чтобы скакать с душем, как макака с брандспойтом, я могу всего лишь навсего несколько раз наполнить ванну, и химия вымоется сама собой. Подивившись собственной находчивости, я закрыла пробку, пустила воду и отправилась на кухню покурить и помечтать.

Вода застигла меня в тот самый момент, когда я допивала третью чашку кофе…

Путь до ванной был долог и труден, но, припоминая визгливый голос восьмидесятисемикилограммовой соседки снизу, я преодолела его достаточно быстро.

Вода стояла вровень с порогом и нежно плескалась, напоминая о неудавшемся отпуске. Несколько минут я мечтательно оглядывала пространство, после чего попыталась вычерпать хотя бы часть жидкости с помощью ковшика для варки яиц. Получалось медленно, неэффективно, а после пятидесятого наклона ужасно заболела спина и захотелось апельсинов.

«У-у, сука», – подумала я во второй раз и опять принялась размышлять, что бы такое сделать, чтобы ничего не делать вообще. Размышления велись туго, и ничего, окромя как пробить огромную дыру в полу, чтобы окиян ушел к соседям, в голову не лезло. И вот тут мне на глаза попалась корзина с грязным бельем. Прикинув абсорбирующие свойства Диминых носков и прочих тряпок и подумав о том, что убрать кучу мокрого белья с пола гораздо проще, чем черпать жидкость, я стремительно вывалила содержимое корзины в воду. После чего довольная собой удалилась на кухню допивать кофе, предполагая, что за это время белье хорошенько пропитается.

Можете представить себе степень моего изумления, когда, вернувшись в ванную, я обнаружила, что тряпки не только не впитали в себя воду, но и по-прежнему плавали по ее поверхности, как английская флотилия.

«Не беда, – подумала я, – наверное, для абсорбации требуется немного больше времени».

Но тряпки боролись за жизнь отчаянно, потому что ни через десять, ни через двадцать минут, ни даже через час ни одна из них не потонула.

Горестно вздохнув, я поплелась назад, за ковшиком для варки яиц. Ковшик посмотрел на меня презрительно, но промолчал, ибо шутки со мной плохи.

А писать о том, каково было собирать воду, лавируя между носков, я не буду – увольте.

Что касается кулинарии, то это вообще отдельная тема.

Еще год назад пролететь через всю квартиру с полыхающей сковородкой и выкинуть ее с балкона под истеричное «И-и-и блин!» было для меня чем-то само собой разумеющимся. Зная о таких моих привычках, родственники регулярно снабжали меня китайским тефлоном и дорогими кулинарными книгами для даунов. Правда, вот балкон не застеклили, а жаль.

Впрочем, если контакт с блюдом устанавливался, не могу сказать, что от этого кому-то легчало. Потому что это самое блюдо я начинала изготовлять с утра до вечера, как взбесившийся конвейер. Помнится, как-то мы целый месяц ели мясо по-французски. Идиллия продолжалась до тех пор, пока в местном магазине не истощился запас телятины.

Кроме того, есть у меня подлая черта готовить много. Как и всякий паршивый повар, я давным-давно пришла к выводу, что будешь ли ты варить чашку супчика или огромную кастрюлю – возни все равно одинаково. И поэтому раз уж я изготавливаю что-либо, то делаю это в таких количествах, что хватит до самой смерти, да еще и на поминки останется. Во всяком случае, к концу недели при фразе «Как это есть нечего, а у нас вон еще борща полбака» у мужа и правда получается какое-то поминальное лицо.

Про рыночных торговцев я вообще умалчиваю. Должно быть, эти падлы чувствуют меня еще на подходе к лотку. Червивая черешня, скисшее мясо, вяленые огурцы… Нет, я, конечно, могу надеть пакет с испорченным продуктом на голову и разжечь межнациональную рознь, но, как правило, это ни к чему не приводит.

Короче, не особо я хозяйственная барышня, но добавить «Магги» в суп могу запросто.

При этом если кто-то супом недоволен, то я так же запросто добавлю мышьяк в кофий.

Но самое страшное знаете в чем?

Все это никогда не мешало мне жить.

О ревности

То, что я ревнивая, стало очевидно еще в первом классе.

Был у нас в школе мальчик с игривой фамилией Петухов.

Почему Петухов втюхался именно в меня – тайна, покрытая мраком, но припечатало его изрядно. Каждый божий день, когда мы выходили на прогулку, Петух плелся поодаль, как ослик Хаджи Насреддина, и томно дышал мне в спину. Сказать, что я его презирала, значит ничего не говорить. Одна анальная лирика «Петух – в жопе опух» чего стоила! Вероятнее всего, у Петухова и правда наблюдались какие-то порывы, потому что все мои стихотворные потуги он сносил стоически и на особо изысканные словообороты внимания не обращал.

Впрочем, через какое-то время я привыкла, что за мной кто-то плетется, и это даже начало доставлять мне некоторое извращенное удовольствие.

Идиллия продолжалась месяца три. Ровно до тех пор, пока к нам в группу не привели новенькую.

Как сейчас помню: выхожу я на школьное крыльцо, за плечом самокат пру, чтобы, значит, вволю накататься, и вдруг вижу такую картину: в самом дальнем углу площадки восседает мой Петухов, а прямо напротив – новенькая, и при этом оба увлеченно катают железный молоковоз через лужу. Короче, факт измены налицо.

Ну а дальше все было классически, как в Италии.

Лихо подрулив к любовникам, я извлекла молоковоз из лужи и пару раз двинула им Петухову по балде. Ошалев от моего напора, новенькая попыталась было открыть пасть, чтобы позвать воспиталку, и немедленно получила самокатом в область солнечного сплетения. От неожиданности она даже зареветь не смогла – только всхлипывала тихо-тихо. Еще немного постояв над поверженными и похихикав для пущего устрашения, я стремительно развернулась и укатила в неизвестном направлении.

Наверное, не стоит и говорить, что школьник Петухов немедленно позабыл про любовные вольности и уже на следующий день сиротливо плелся за мной, как обычно. Более того, в те дни, когда я болела, Петушила высиживал на веранде и в полном одиночестве поедал собственные сопли. Должно быть, подлец, боялся, что он рыпнется, а там я с молоковозом.

Да, кстати говоря, новенькая до последнего дня от меня шарахалась, как от чумной, и переходила на другую сторону улицы.

* * *

Вообще про ревность, верность и измены многие издания пишут. В принципе все статьи сводятся к одному и тому же: дескать, если ты его выбрала, то уж будь добра доверять, а эсэмэс «Классно потрахались, жду продолжения» – чья-то глупая шутка, о которой и думать-то не стоит…

Я вот с высоты своего двадцатичетырехлетнего опыта смело могу сказать, что все эти статейки – для лохушек, и в вопросах супружеской верности нет более надежного средства, чем молоковоз. Короче, собственный лифчик на люстре от соседского я отличу запросто, и даже стальные накладки для яиц не спасут любителя свежатинки. Да и если не отличу – не беда, профилактика еще никогда никому не вредила.

Надо сказать, что эту дурнину я унаследовала от дедушки, царствие ему небесное. Как сейчас помню, как, проучив шестидесятипятилетнего бабушкиного поклонника, он улепетывал через заборы от милиции. И не важно, что самой бабушке было тоже хорошо под 70, а предполагаемого любовника она видела впервые в жизни. Важен размах!

Вообще-то, справедливости ради, стоит отметить, что отсутствием размаха я никогда не страдала. Вот однажды экс-бойфренд сообщил, что задержится (школьную подругу встретил), а меня попросил рубашки постирать. До вечера я терпела, а ближе к полуночи рубашки постигла страшная метаморфоза: они неожиданно захотели искупаться в малиновом конфитюре, смешанном с одеколоном «Эгоист» и средством для мытья туалетов. Вернувшийся с посиделок юноша немало удивился прыткости своего бельишка, но со школьной ностальгией покончил раз и навсегда…

Кстати, что бы там ни писали о дружбе между мужчиной и женщиной, я всегда придерживалась противоположного мнения, а именно: не бывает такой дружбы. Почему? Ну потому что большинство знакомых мне мужчин уверяют, будто женщины делятся на две категории – или «ты ее хочешь», или «ты ее не хочешь». Что же это за друзья такие, которые спят и видят, как бы совершить половой акт в особо извращенной форме? Впрочем, конечно же, есть и исключения, но я о них распространяться не буду.

И еще мне очень не нравится база, которая под ревность подводится. Я об отсутствии самоуважения и недоверии, благо мои экзальтированные подружки чрезвычайно любят распространяться на эту тему. Одна такая добухтелась до того, что ее собственный мальчик ухитрился заделать ребенка коллеге по работе, и вместо загса девица попала в клинику неврозов… Причем ситуация была классическая: они вместе с бойфрендом устраивали жизнь этой самой коллеги и, как вы понимаете, добились успеха.

Короче говоря, я ревнивая – и мне до лампочки, что это неправильно.

Письмо Деду Морозу

Дорогой Дед Мороз, здравствуй!

Пишу это письмо впервые, ибо накипело. Не знаю, кто там у вас главный в отделе доставки, но этого человека давным-давно пора лишить премии или даже уволить.

Пять лет. Объясните мне, за каким дьяволом вместо говорящей куклы мне доставили микроскоп и набор кондуктора? И вообще, как эти предметы связаны между собой? Нет, в кондуктора я, конечно, поиграла и существенно нажилась на продаже билетов в сортир, но все-таки?

Шесть лет. Логическая игра «Эрудит». Ничего себе шуточки. Ты сам-то пробовал?

Семь лет. Летающий голубь за три семьдесят. Ключ в заднице, мозги там же. Улетел в первый же запуск из форточки. Летает до сих пор.

Восемь лет. Цимбалы. Вот тут порадовал, так порадовал. Но ненадолго. После восьмидесятого исполнения «Как у перепелочки заболели ножки» у родителей заболели ушки и все остальное. А после восемьдесят пятого раза бабушка отправила «чертову балалайку» следом за голубем. Верните детство назад!

Девять лет. Неужели ты думаешь, что еще один микроскоп и «изба сборная» производства «Можга» способны заменить домик для Барби?

Десять лет. Швейная машинка «Малютка». А сборного скворечника у вас не завалялось?

Одиннадцать лет. Сборный скворечник. Ценю чувство юмора. По-прежнему тоскую о цимбалах.

Двенадцать лет. Говорящая кукла. С учетом того, что позавчера мне купили первый лифчик, подарок как нельзя более актуален. Не удивлюсь, если к семидесяти получу упаковку «Дюрекса» и тюбик вазелина.

Тринадцать лет. Набор фокусника. Единственный фокус заключался в том, что набор был отправлен догонять цимбалы и голубя, а в качестве моральной сатисфакции мне разрешили встретить Новый год вне дома.

Четырнадцать лет. Хочется лосины и кожаную куртку. Дарят тулуп, именуемый пальтишком. Оскорбиться не получилось, встречаю Новый год дома.

Пятнадцать лет. Хочу, чтобы Вова любил не Сидорову, а меня. Впрочем, в прошлогоднем пальто мне это не светит.

Шестнадцать лет. Говорящая Барби-стоматолог вкупе с пейджером. Ну да, если я начну разговаривать с куклой, то пейджер мне явно пригодится. Чтобы на улице не потерялась.

Семнадцать лет. Сотовый телефон со ста баксами на счету вкупе с престарелым поклонником. Подарен исключительно для того, чтобы знать, в какой точке вселенной я пребываю в данный момент, дабы убедиться, что вселенная во мне не пребывает.

Восемнадцать лет. Оранжевое нижнее белье пятидесятого размера и примерно таких же годов. Преследует те же цели, что и прошлогодний телефон, и при весьма незначительных затратах весьма эффективнее оного. Вселенная в импотенции, поклонник в счастье, я в раздумьях.

Девятнадцать лет. Компьютер и антология «Дьябло». Аллилуйя!.. Три месяца хожу в оранжевом белье, ночами мочу монстров, изредка разговаривая с Барби. Поклонник в шоке, вселенной не существует.

Двадцать лет. Хочу ЕЕ. Не енотовую. Дарят «Дьябло-2» и советуют расслабиться.

Двадцать один год. Хочу ЕЕ. Не из выдры. Презентуют патч, новую мышку и плейстейшн. Оскорбляясь, обретаю свободу. Впрочем, с патчем и отсутствием ЕЕ свобода теряет весь свой блеск.

Двадцать два года. Хочу ЕЕ и нового поклонника. Не из баранов. Выходит замужество, две собачки, кошка и лопата-говноскребка. Только оранжевое белье и «Дьябло» спасают меня от суицида.

Двадцать три года. Бородатый идиот, тебя дезориентировали! Вместо НЕЕ я обретаю пятидесятый размер и утреннюю тошноту. Даже ноутбук не в состоянии компенсировать мои габариты. Кажется, настала пора размножаться.

Двадцать четыре года. Иди на фиг! Спать хочу.

Двадцать пять лет… Хм… На этом, пожалуй, и остановимся.

Итак, ряженая морда, внимание! Пошуруй у себя в заднице ледяным посохом и вспомни, что скворечник и мелкоскоп у меня уже были. Говорящих кукол мне тоже не надо, так как набором «Фасолька-джихад» мы наслаждаемся и по сей день. Разборные конструкции прибереги для аутистов – у меня вся квартира разборная, как шалаш Ильича. Да, а если у тебя, старый хрен, возникнет очередная гениальная идея подарить мне что-нибудь умное и полезное, то ты эту идею гони прочь, потому что билеты до Устюга дешевы.

Вата в жопе – не лучшее украшение, и тебе стоит ко мне прислушаться.

Я хочу шубу! Только шубу, и ничего, кроме шубы.

В противном случае я тебя убью.

Я уже даже придумала как.

Но про это – ближе к праздникам.

P.S. И не говори, что я не предупреждала.

Фасолька

Я не хотела ребенка. Серьезно. Прижимая к груди записанный (от слова писать) тест, я мечтала о том, чтобы все это произошло не сейчас и не со мной.

Две полосочки.

Каждый раз две полосочки.

Это в кино так бывает: в самый ответственный момент Она Ему говорит: дескать, беременная я, ханни. И «ханни» до ужаса радуется.

Впрочем, у меня тоже все вокруг радовались… А я чувствовала себя лабораторной крысой в окружении людей в белых халатах, подцепившей редкий вирус. Чем больше умилялось окружение, тем тоскливее мне становилось.

Наверное, есть женщины, которые готовы к беременности со дня первой менструации. С моим пиво-кофейно-сигаретным образом жизни говорить о детях было по меньшей мере смешно.

* * *

Как бы это передать…

Появилось ощущение, что во мне поселилось нечто непонятное, ради которого я обязана изменить весь свой быт, да еще и приобрести кучу несвойственных мне привычек (ну хотя бы завтракать, например).

Как только я высказывала вслух эту мысль, меня засыпали обвинениями в эгоизме, прочно насаждая во мне ощущение, что «я какая-то не такая». С ним, этим ощущением, я и прожила первый месяц.

Дни начинались слезами, ими же и заканчивались. Сейчас я понимаю, что всех этих советчиков надо было слать к черту не задумываясь, но тогда я внимательно выслушивала нелестные комментарии и занималась самоедством. Дошло до того, что меня занесло на сайт для беременных с вопросом: «Девочки, а материнский инстинкт появляется сразу или после рождения ребенка? А то я беременная и ребенка не хочу».

Ох, не стоило этого делать! Беременные самозабвенно писали мне о том, какая я сука и «как таким Бог вообще детей посылает». Короче, то, что я сука, как-то во мне сразу укоренилось и прижилось.

До кучи начался токсикоз.

Получилась блюющая сука.

Любая беременность тянет за собой целый вагон проблем. Потому что даже если ты живешь в совершенно нищей семье, тебе все равно придется решать, где рожать, во что одевать новорожденного и куда ставить детскую кроватку. Отчасти эти проблемы отвлекали меня от суицидальных мыслей. Безо всякого удовольствия я втягивалась во всю эту беременную тягомотину. От беременных женщин меня по-прежнему воротило.

Брр.

Сейчас с ужасом вспоминаю, как они в форуме обсуждали, «волосеет ли животик», «шевелится ли масик», и здоровались друг с другом не иначе как «Привет, пузики».

Еще раз брр.

Тем временем живот рос, и мне пришлось топать в больницу, дабы засвидетельствовать свою беременность документально.

Сделали УЗИ. Собственно, оно и перевернуло мое отношение к ребенку. Зародыш был размером (и формой) с фасолевое зернышко.

Зернышко билось.

У него было сердце.

Зернышко было совершенно не пугающим, а наоборот.

Моим.

Катечкинским.

Уникальным.

В голове произошли изменения. Если раньше я была просто Катечкина, то теперь я стала Катечкина-с-Фасолькой.

В тот же вечер я зашла на форум для беременных, чтобы указать, в каком гробу я их всех видела. Мне больше не было страшно, потому что нас было двое.

А вдвоем мы – страшная сила.

Десять шагов к отупению

Всего шесть месяцев назад я несказанно удивлялась.

«Почему это у беременных такие коровьи, ничего не выражающие лица? – недоумевала я, потягивая пиво. – Разве от беременности тупеют?»

Мои измышления на этот счет велись бесконечно долго и всегда сводились к одной спасительной мысли: ТАКОЙ Я НЕ БУДУ НИКОГДА, ЧЕГО БЫ ЭТО МНЕ НИ СТОИЛО.

Но болтать можно сколько угодно. Болтать – это вообще моя профессия, и если бы за каждое произнесенное/написанное слово давали хотя бы рубль, мой путь к миллионам был усеян розами…

Короче, смотрю я сегодня на себя в зеркало – и вижу харю. Заспанную, немытую и восхитительно тупую. Этой бы харе соломки в пасть для пущей органичности – и можно помещать фото в газете со статьей «О повышении удоев в деревне Жмеринка». Вдвойне печально, потому что харя эта – моя собственная. И другой мне не дано, иначе я бы ее непременно примерила. Потому что жить с тем, что в зеркале, невыразимо печально.

Как я докатилась до жизни такой-разэдакой? Элементарно. По пунктам.

1. Сначала вам на живот вешают шестикилограммовый рюкзак. Содержимое рюкзака изредка шевелится. Но вас это совершенно не напрягает. С вами начались чудеса. Напрягаться начнете, когда содержимое рюкзака шевелиться перестанет.

Вы начинаете жить своим рюкзаком. Я не преувеличиваю. Это как в старом анекдоте:

– А чего у тебя в сумке?

– Хрен знает, но морковку очень любит.

Так же и с вами. Потому что…

2…вкусовые пристрастия меняются полностью. Если вы любили салат из морской капусты и терпеть не могли шоколадные батончики, то жизнь повернется к вам худшей из своих сторон. Ведь теперь вы постоянно будете жрать шоколадные батончики и блевать от одной мысли о морской капусте. Более того, если Рюкзак порекомендует вам сожрать тапочки вашего прадедушки, предварительно полив их уксусной эссенцией, вы слопаете и это. Никаких компромиссов в таком ответственном деле, как питание, Рюкзак не потерпит.

Далее пойдет битва за нравственность.

3. И первым делом из вашего гардероба полетят именно безнравственные шмотки. Нет-нет, мешковатые рубашки для поездок за город можете смело оставить на плечиках. А вот любимые джинсы с вышивкой (которые когда-то и помогли вам обрести Рюкзак) необходимо переложить на самую дальнюю полку. А лучше даже выкинуть. Ведь через те десять тысяч лет, когда вы похудеете, они наверняка выйдут из моды. И вообще, вам ли теперь думать о моде?

Правильно!

4. Подумайте о вечном. В тот вагон времени, который у вас появится, думать об ином и не стоит. А то, что у вас освободится масса времени, – факт неоспоримый. Скажите на милость, зачем вашим шляющимся по кабакам подружкам беременная спутница, в обществе которой и покурить-то толком нельзя? Разве только для того, чтобы сбивать потенцию у слишком буйных ухажеров… Да, а как вы думали?

5. Ведь теперь вы имеете совершенно магическое воздействие на мужчин. В вашем обществе они скучнеют, падают духом и теряют в весе. Из «потенциальной подружки/любовницы/невесты» вы превращаетесь в объект, которому следует уступать место в общественном транспорте и ни в коем случае не следует нервировать. А то кто вас знает, вдруг вы решите опростаться прямо у НЕГО на глазах? Такого ни один мужчина не потерпит.

Выкиньте все статьи, где пишут о «красоте и физической привлекательности беременных», потому что все это стопроцентная наглая ложь. Красивой вас назовет разве что собственный муж, когда ему надоест слушать ваш вой: «Господи, ну когда это все кончится?!»

6. Мужайтесь! Потому что кончится это очень не скоро. Период, полный открытий, будет продолжаться около девяти месяцев. И отупевшая рожа – это еще не самое худшее из того, что вам предстоит. Самое худшее – это страх.

7. Что? Вы никогда не были параноиком? А придется. Вы будете бояться всего. Того, что Рюкзак «слишком шевелится», и того, что не шевелится. Того, что у новорожденного будут умственные, физические или еще какие-нибудь отклонения. Или того, что у него никаких отклонений не будет, и всю оставшуюся жизнь он будет доканывать всех своей гениальностью.

Кроме того, появятся внешние страхи, связанные с мужем (уволят с работы, заведет любовницу, придушит ночью подушкой) и с окружающей средой (подорожание памперсов, реформа образования, гражданская война в Гондурасе). Полет вашей «орюкзаченной фантазии» будет воистину бесконечен.

И рано или поздно приведет к конфликту с окружением.

8. Да. Рядом с вами окружающим будет крайне паскудно. Посудите сами. Ведь их не волнует война в Гондурасе? И они не готовы плакать ночи напролет, перечисляя все возможные и невозможные детские болячки?

В этом злом, черством мире не найдется крохотной отдушины, готовой понять и принять вас со всеми вашими проблемами. Поэтому миру объявлена война.

9. Парадокс, но воевать с Рюкзаком на животе крайне просто. Кто сказал, что мы беззащитные и заплаканные? Что? Кто-то все-таки сказал?

А вот пусть он теперь поищет новозеландской кильки в три часа ночи! Ах, он нашел кильку? Но почему у нее такие странные, не внушающие доверия хвостики? Пусть немедленно принесет другой кильки. И на сей раз чтобы хвостики были правильные, а морда веселая, иначе я за себя не отвечаю!

Маневры можно проводить до бесконечности. Враг будет повержен.

10. Но от всей этой тягомотины вы впадете в неизбежную прострацию.

И как следствие, появится та самая требующая соломки харя, так расстроившая меня сегодня поутру.

Роды, дети, геморрой

То, что дети просто так не даются, – бред сивой кобылы. Сейчас с полной уверенностью могу сказать, что дети даются более чем просто. Сложности начинаются потом. Когда ты держишь на руках «орущее даденное» и думаешь, куда бы его определить часика так эдак на два. А главное, что сделать в эти два часика – поспать или поесть?

Роды прошли легко. Так легко, что я была разочарована.

Где-то в девять утра началось «нечто, похожее на схватки». До двенадцати дня я поедала мандарины и обсуждала с девицами в форуме, «оно это или не оно». Больно не было ни капельки, но врачу я все-таки позвонила. Та посоветовала заехать на всякий случай, благо ее дежурство кончалось.

Мы ехали с Дементием на машине, и я сокрушенно говорила, что поездку в роддом представляла себе совершенно не так. Короче, никаких бешеных скоростей и покусанных врачей в приемном отделении… Даже обидно.

Поэтому когда врач после осмотра сообщила мне, что я давно рожаю, я, мягко говоря, удивилась…

Затем мне посчастливилось во второй раз: удалось избежать стильной стрижки станком «Орбита». До сих пор не знаю, почему меня не обрили. Может, у меня от волнения волосы сами повыпадали? Тайна, покрытая мраком. Далее меня проводили в родовой бокс, перед которым в коридоре меня ожидал супруг.

Честно скажу, можно было опростаться от одного его вида. То ли у них там с одеждой напряженка, то ли в Москве преимущественно карлики рожают… Драная рубашка, штаны до колена и венчающий все это дело чепец привели меня в состояние неописуемого восторга. Я ржала так, что и медсестра сказала что-то в духе: «Смотри, девка, в лифте не роди».

Нас проводили в родовой бокс с креслом для родов и койкой. Я заняла позицию на койке, а Дима пошел ко врачу, чтобы поинтересоваться, не дадут ли ему пожрать. Пожрать не дали. Дима расстроился.

А мне тем временем поставили анестезию и посоветовали расслабиться, благо до родов, по мнению врача, оставалось часов этак шесть. Но не тут-то было.

Ровно через полтора часа у меня возникло ощущение, что за моей спиной стоит пьяный крановщик и колотит меня своей ржавой лопатой. Прибежала врач и посоветовала попробовать тужиться.

Тужиться не получалось, хотя я старалась отчаянно…

Картина выходила офигенная: с одной стороны врачиха орет: «Кáкаем, кáкаем, кáкаем», с другой стороны Дима вякает: «Давай, я уже головку вижу».

Я у Димы на всякий случай поинтересовалась, правда ли там головка видна, на что он мне ответил, что вряд ли «там» еще что-то такое волосатое может быть. Но честно говоря, меня до последнего не покидало ощущение, что меня обманывают.

Через 15 минут меня перетащили на кресло. И вот тут мне показалось, что моя, Катечкинская, жизнь закончилась. Потому что на одной из потуг я издала такой вопль, что в мой бокс сразу же прибежали еще два врача. Надо сказать, что горло у меня до сих пор болит.

Дальше, по рассказам Димы, я стала вести себя совершенно некрасиво, а именно: требовала немедленно извлечь из меня ребенка «хоть как-нибудь» и рожать дальше отказывалась. Врачи вняли моим просьбам и на следующей потуге ребенка и правда вынули. Орать он начал в тот самый момент, когда показалась башка, и не прекращает это делать по сей день.

Вот так и прошли мои роды.

Самое неприятное началось потом.

На следующее утро мне привезли Фасольца. Я, конечно, знала, что у всякой сволочи и дети выходят соответствующие. Но или я не такая уж и сволочь, или мой ребенок куда талантливее меня…

Фасолец был важен, как директор кредитного отдела МВФ, и смотрел на меня презрительно. Я почувствовала себя страной-должником и совсем робко взяла его на руки. Бросив еще один уничтожающий взгляд, ребенок закрыл глаза. Это добило меня окончательно.

«Ну, – думаю, – засранец, я тебя носила, рожала, а ты даже на меня смотреть не желаешь». Не долго думая я ущипнула его за щеку и сказала:

– Привет, малявка.

Последнее прозвучало как-то жалко и неубедительно, и я ущипнула его еще раз. Малявка вздохнула, но глаза так и не открыла. Чего я только не делала! Крутила, щипала, трясла – хрен на рыло.

Юный Камдессю спал сном праведника, а на мои попытки познакомиться откровенно клал.

Я вздохнула и положила его назад на каталку.

В тот самый момент, когда спинка ребенка коснулась поверхности, он тут же открыл один глаз. Просканировав комнату на предмет моего наличия и не обнаружив объекта в поле зрения, Фасолец убрал перископ и открыл рот. Завопил он так, что я тут же подумала, что если это не прекратится, медсестры подумают, будто я его расчленяю тупым кухонным ножиком. Пришлось немедленно взять его на руки и начать трясти.

Через шесть часов меня начало колотить от «заоконного пейзажа», «гуль», «окошек», а к Агнии Барто появилась прямо-таки личная ненависть. Через четыре часа я посмотрела на себя в зеркало и поняла, что «волчок, который ухватит за бочок» не иначе как мой троюродный дедушка. Через два часа я, теряя тапки, понеслась в детскую поинтересоваться, не будут ли они любезны забрать моего отпрыска хотя бы на час.

Отпрыска забрали, но ровно через час привезли назад.

В таком ритме я прожила четыре дня. «Фокус с глазом» повторялся изо дня в день, оттачиваясь до совершенства. Отступая от темы, замечу, что дома программа была дополнена рядом других, не менее очаровательных, номеров.

К моменту моей выписки из роддома я потеряла 12 килограммов веса, приобрела завлекательные круги под глазами, и даже в шуме воды из-под крана мне слышался плач моего ребенка.

Мой день

Полночь. Тюремщик спит. Зеки гоняют вшей по камере и роют подземные ходы столовыми ложками. Потому что когда тюремщик проснется, будет поздно…

Итак, предыстория моего заключения вам уже известна. Хвостатый сперматозоид, девять месяцев рыданий – и розовожопый результат в кроватке. Старая, как мир, история, к которой в общем-то и добавить нечего. Очень хочется посоветовать вам размножаться почкованием или не размножаться вообще, но вы же все равно меня не послушаете… Поэтому просто опишу вчерашний день (уверяю, он ничем не отличается от позавчерашнего и вряд ли отличится от завтрашнего).

10.00. Продираю глаза от истошного визга.

Хочется улететь на Марс и умереть одновременно. Ну что поделаешь: мой ребенок обладает той особой тональностью, от которой дохнут канарейки, а тараканы уходят к соседям пятью этажами ниже.

Со всех ног ломлюсь на кухню за магической бутылочкой.

Пробегая коридор, отмечаю, что коты подвывают в унисон.

Очень жалею, что коты не канарейки.

10.30. Одеваю.

Но вообще-то это в «Ворде» одно слово. А в жизни все по-другому: комбез, две шапки, две пары носков, пеленка тонкая, пеленка толстая, одеяло байковое, одеяло шерстяное.

И овечий мешок.

Если хотите увидеть картину во всех красках, то попытайтесь надеть все вышеперечисленное великолепие на шимпанзе со сломанным позвоночником и нервным тиком всех конечностей.

Впрочем, где вам найти такую покалеченную макаку? Вряд ли вы меня поймете.

11.00. Выставляю в коляске на балкон. К коляске приделываю видеоняню, чтобы чадушко не вздумало концертировать на улице без моего ведома. Телевизор от видеоняни ставлю на кухню. Звук выворачиваю на полную.

11.15. Орет. Клацая жопой, качаю коляску на балконе.

11.20. Возвращаюсь на кухню. Жарю яичницу.

11.25. Орет. Клацая той же жопой, качаю ту же коляску на том же балконе.

11.35. Возвращаюсь на кухню. Выкидываю сгоревшую яичницу в помойное ведро и, открывая форточку, желаю себе приятного аппетита.

Завтрак окончен.

11.45. Орет. Прихожу к выводу, что жопа не казенная и ей в отличие от моего сыночка воздушные ванны в количестве более пяти минут категорически противопоказаны.

Увожу коляску с балкона.

12.00. Спит в комнате.

Мою пол на кухне, стерилизую бутылочки, закидываю белье в стирку.

В оставшиеся семь минут грызу сухарик, сидя на краешке стула, и думаю, что жизнь, кажется, налаживается.

13.00. Орет. Меняю памперс и несусь на кухню за магической бутылочкой. По пути замечаю совершенно очумевших от визга котов и соображаю, что виварий не ел с позавчерашнего дня.

– А кому сейчас легко? – бросаю я котам.

Коты вздыхают и идут пить воду из унитаза.

13.30. Бодрствует. Читаю Ему Кинга, трясу погремушкой, а в особо сложных случаях пою про «волчка, который ухватит». Пою я паскудно, но Ему, кажется, нравится. Во всяком случае, молчит.

14.30. Орет. Добрых десять минут думаю, с чего бы это, и наконец соображаю, что ребенок навалял в штаны. Меняю памперс. В этот самый момент Фасолька исхитряется и описывает все вокруг. В зоне поражения – две пеленки, комбез, носки и моя рубашка.

Улыбается.

Сволочь.

16.00. Орет.

Меняю памперс и несусь на кухню за магической бутылочкой.

По пути замечаю, что коты пишут письмо в Общество защиты животных с просьбой занести себя в Красную книгу как исчезающий вид.

16.30. Спит.

Закидываю в стирку белье, стерилизую бутылочки, мою пол в коридоре. Вспоминаю, что целый день ничего не ела, и ставлю яичницу.

16.45. Орет. Включаю мобиль. Засыпает к тому моменту, когда меня начинает трясти от Моцарта.

17.00. Выкидываю сгоревшую яичницу, открываю форточку и желаю себе приятного аппетита.

Развешиваю белье в комнате, домываю пол везде, где это можно, и отвечаю на звонки родственников: «Как он там, наш маленький?» Вообще, как я понимаю, поговорить о чем-либо, кроме того, сколько он съел, как покакал и где поспал, вряд ли когда-нибудь удастся…

18.30. Выметаемся гулять.

Гулять, как чинная мамашка, я еще не научилась, и поэтому если вы заметите безумную девицу с коляской и сигаретой в зубах, обегающую район три раза подряд, то не сомневайтесь – это я.

20.00. Орет. Несусь на кухню за магической бутылочкой.

Коты заклеивают конверт и просят денег на марку.

Шлю их подальше.

20.30. Звоню маме и говорю, что мне плохо.

Мама не ведется и советует прекратить ныть.

Завидую котам. «Общества защиты Катечкиных» еще не придумали.

Жду прихода мужа с работы, как манны небесной.

21.00. Сдаю пост.

Пока супруг читает ребенку передовицу, готовлю жрать и думаю, что жизнь налаживается.

Впрочем, я заблуждаюсь… Как всегда.

Книгоиздательство

Д о чего же доросло детское книгоиздательство! Читала чаду детские книжки. Нужно сказать, что до этого момента я обычно читала или то, что есть под рукой, или какого-нибудь там «Маленького принца». Так как под принца я засыпала куда быстрее, чем Фасолец, пришлось сменить репертуар. Как вы понимаете, в квартире взрослого человека сложно найти какое-нибудь там «Тараканище» или «Дядю Степу». Дядя Степа у нас этажом ниже живет, и его не только читать, его даже лицезреть тоскливо… Поэтому я позвонила маме и отдала ей приказ немедленно пополнить мою выездную детскую библиотечку.

«Есть, сэр!» – сказала мама. И ровно через три дня моя квартира напоминала склад макулатуры пионерских времен. Наряду с вышеупомянутым Тараканищем и очкастым зоофилом (зоолюбом) Айболитом присутствовали и новые, доселе незнакомые мне произведения лирического жанра.

Устроившись с ребенком в кресле, я ностальгически понюхала полиграфию и начала выразительное чтение вслух.

Первой попавшейся мне книжкой была «Азбука», сочиненная некоей И.Я. Яворовской.

Когда я дошла до четверостишия:

Мама песенку поет,

Норка чистит шубку,

Ослик два мешка несет.

А папа курит трубку, —

то издала первый робкий смешок.

Ну естественно! Пока мама дерет горло, норка прилизывается, а осел прет свою ношу, папа курит бамбук и радуется жизни.

– А папа у них, по ходу, философ, Фасолец, – пояснила я ребенку.

Фасолец хмыкнул, агукнул и неодобрительно выпятил нижнюю губу.

Итак, «Азбука» была забракована и отправлена мною «в печку», как переписка Энгельса с Каутским.

Дальше мой взгляд упал на эпохальное творение «Что растет на грядке».

«На грядочках негусто посажена капуста» еще прокатило.

На «В морковке витамины для внученьки, для Нины» я уже начала сомневаться в психической нормальности автора-стихоплета. Мне почему-то показалось, что сие произведение есть плод коллективного труда пациентов Столбовой из расконвоированных.

А уж когда мы дошли до «С огорода мама Мишке принесла пучок редиски», меня чуть не хватил апоплексический удар. Признаюсь, что я с большим усилием подавила первородно-детсадовское желание заменить «редиску» «пипиской». Стоит ли говорить, что на этом знакомство с судьбой близнецов-огородников Миши и Нины было завершено.

Следующая книжка, попавшая мне в руки, была посвящена тяжелой судьбе российского предпринимательства в лице зайчонка Хрустика. Краткое содержание: Фермер Хрустик, удачно реализовавший плодоовощную продукцию, приобрел трактор. После приобретения трактора бизнесмен вернулся в лес слегка навеселе. Потому что двустишие «Сторонитесь, волк с лисой, за рулем сидит косой» чем-то иным, кроме принятия Хрустиком изрядной доли первача из сахарной свеклы, я объяснить не могу.

На этой патетической ноте и остановимся.

Видимо, придется довольствоваться Барто, Хармсом и Чуковским.

О детском развитии

Сегодня я опять страдаю.

Старость окончательно развратила молодость. Фасолец, около месяца наслаждавшийся статусом правнучка, решил, что утро начинается не в двенадцать, а вовсе даже в шесть. Мы немножечко с ним подискутировали по этому поводу, после чего недовольная сторона была отправлена в манеж и снабжена соской для поднятия тонуса. Идиллия продолжалась ровно две минуты (за которые опытная я даже заснуть ухитрилась). А через две минуты ребенок извлек откуда-то пластиковую собачку и начал радостно налаивать на ней вплоть до полного моего пробуждения.

Поклявшись никогда в жизни не покупать игрушек громче резинового зубопрорезывателя, я отправилась готовить пюру с бутылкой.

Через полчаса, как раз когда я выковыривала «чикена со сладким картофелем» из левого глаза, зазвонил телефон.

Общения жаждала мама. Как оказалось, крошка Эйнштейн (шестимесячный сын ее коллеги по работе) уже умеет стоять.

– Катя, он уже умеет стоять, – так и сказала мне она.

– Скажи ей, что наш уже курит, трахается и платит алименты, – посоветовала я ей и повесила трубку.

Как вы понимаете, процесс выковыривания чикена из глаз – святое, и нервировать меня во время этого скромного праздника души воспрещается.

Вообще в последнее время разговоры о детях напоминают мне обсуждение сотовых телефонов малолетками. «А какие у тебя функции? Что, стоит и прыгает? Ах, зато мой вчера с мишкой так разговаривал, так разговаривал, что даже немножко петь начал… Что, твой уже давно разговаривает? По-английски?! А тогда мой…»

И поехало.

Честно говоря, я уже давно научилась делить все рассказанное о ребенках на восемь. Поэтому, когда Фасольцу подарили конструктор для шестимесячных, и он вместо того, чтобы собрать жилой комплекс «Алые паруса с пристройками» (как делает пятимесячный сын моей подруги), начал насасывать детали, я не расстроилась. Ну не всем же гениями быть, в конце концов… Кроме того, молодым родителям свойственно преувеличивать.

* * *

История с «общительным Михаилом» является живейшим примером. Когда Фасольке было полтора месяца от роду, мне позвонила девочка, с который мы вместе опростались, и сообщила, что ейное чадо каждый вечер имеет длительную беседу с плюшевым медведём.

– Нет, ну ты представляешь, Кать, узнаёт его, и как только узнает, сразу же начинает с ним говорить, – вещала мне она. – Та-акой забавный!

Так как мой собственный отпрыск в то время умел только писать через каждые десять минут, расстроилась я необычайно. Стоит ли говорить, что сразу же после телефонного разговора к Фасольцу была делегирована целая армия плюшевой братии. Диалога не получилось: дитя опасливо косилось на плюш, сосало палец и совершенно не по-светски писало в лица собеседников.

– Тебе не кажется, что он у нас какой-то замкнутый? – спросила я у мужа.

Ему не казалось.

Но мысль запала. Все последующие дни я ворочалась с боку на бок. Мечты, наполненные коммуникабельными младенцами, рассуждающими о наличии генетически модифицированных овощей в пюрах, не покидали меня ни на секунду.

Сумасшествие длилось ровно до тех пор, пока я не нанесла визит к подруге.

Хм-м-м… В том, что ее мальчик «узнавал» медведя, сомнений не было: таких наполненных ужасом глаз я не видела с тех самых пор, когда бабушка вытащила из торта таракана.

– А кто к нам пришел! Ми-ишенька к нам пришел, – елейно произнесла мамашка.

Впрочем, могла бы и не произносить: пацан начал реветь еще до того, как медведя опустили к нему в койку.

– Видишь, как разговаривает, – самодовольно улыбнулась подруга, в то время как ребенок взял особенно высокую ноту.

– Вижу, – сказала я. – Мне даже кажется, что его таким способом к горшку приучить можно… По-моему, его у тебя и сейчас расслабило, от общения-то…

– Ага. То-то я и смотрю, что он «после Миши» спит спокойно – живот не болит.

Вот такие они люди, молодые родители.

Впрочем, и пожилые родственнички не лучше. Тут недавно я отлучалась в Москву, а Фасолец был оставлен с бабушкой. И вот, значит, приезжаю я и узнаю, что пока я по ресторанам шастала, чадо совершило серьезный прорыв в развитии.

– И ведь такой умный ребенок! – пришепетывала бабушка. – Он теперь и «Галя» говорит, и «Игорь», и «Гуля».

– А читать еще не умеет? – только и оставалось спросить мне.

Естественно, «речевой феномен» объяснился довольно просто: Фасолец произносил «гы», а все остальное доделывала фантазия.

Я начала возмущаться только в момент, когда после очередного «гы» бабушка десять минут меня убеждала, что ребенок сказал: «Мама, дай молока».

С ужасом представляю, какой праздник речи они затеют в тот момент, когда он скажет «гы-гы», и каким филологическим подтекстом обрастет эта гениальная фраза.

Детский вопрос

Юный Фасолец наконец-то преодолел гравитацию и научился двигаться на манер гусеницы-землемера (жопа вверх – бух! – ура! – еще семь сантиметров – жопа вверх – бух! и т. д.). И видимо, от неожиданной свободы перемещения с чадом стали происходить всяческие странности. Ну вот представьте: уютная детская, верблюжье одеялко на полу, на одеялке – игрухи красивые (я ему за это время разве что только живой кобылы не привела). Казалось бы, сиди себе этаким слюнявым херувимом, перекладывай кубики и попердывай до полдника. Хрен на рыло! Достаточно выйти из комнаты на пять минут, чтобы выловить дитя, перекусывающее телефонный кабель или отдирающее скотч от плинтуса. А что более всего меня изумляет, как он находит эти кабели и скотчи? Каждое утро я, точно заправский батллхантер, вылезаю на зачистку территории. Уборка идет с утра до вечера и не прекращается ни на миг. Монетки, спички и ушные палочки, застрявшие в детской глотке, уже давным-давно снятся мне ночами.

На днях поймала себя за тем, что пробую половой ковер на вкус, пытаясь выгрызть из него ворсинки. Ворсинки не выгрызаются. Довольная собой, приношу в комнату Фасольца. Еще раз с сомнением гляжу на ковер. Ковер подозрительно ухмыляется, Фасолька ржет. Ну, думаю, вас, ребята! Засовываю дитя в кроватку, подальше от ковра, так сказать (да и вообще из кроватки куда-то деться довольно сложно), и быстренько сваливаю. Проходит две минуты – ребенок молчит. Ну я, естественно, как всякий молодой родитель, знаю, что если чадо молчит, значит, оно в это время перекусывает фазу или засовывает вилку себе в задницу. Прибегаю назад – лежит в кроватке, под одеялом с головой, весь из себя благонамеренный. Удивляюсь и ухожу. Еще три минуты – по-прежнему молчит. Захожу – все тихо, ребенок под одеялом. Так я входила-выходила раза четыре. И только на пятый заметила, что одеяло не совсем неподвижно лежит. В углу провернута крохотная дырочка, и из этой дырочки вылезает тощая ручонка. Ручонка довольно энергично шарит по спинке кроватки, на ощупь находит ситцевый кармашек (привязанный с обратной стороны), живенько шерудит кулачком в этом самом кармашке и так же энергично отправляется обратно под одеяло. Одеяло оживает, и вскоре ручонка вылезает опять, проделывая тот же самый путь. Короче, выяснилось, что, пока я бегала туда-сюда, ребенок сожрал полпачки ваты и как раз подбирался к марле. С тех пор в кроватке и в конвертах «для мелочевки» я страшно разочаровалась.

Я вообще во всем глубоко разочарованная. Три дня назад, например, с дитем в «Ашан» отправились. В «Ашане» чадо от продукции скрутило, и потребовалось его срочно чем-нибудь занять. Ну я сняла с полки упаковку детских формочек, дала сынку в лапы и покатила дальше. Цельный час каталась туда-сюда – ползряплаты выкатала. Подъезжаю к кассе, пробиваю покупки, и когда дело доходит до Фасолькиной формочки, кассирша пробивать ее отказывается.

– Это ж как же ж так? – спрашиваю. – Что же это за такая дискриминация по отношению к молодым матерям?

– А у вас штрих-код отъеден, – отвечает мне кассирша.

Смотрю, и правда – штрих-код отъеден. До самой бирки.

Ну я, понятное дело, не теряюсь: как-никак у нас в семье пока только один гурман. Открываю Фасольке пасть и, как фокусник, извлекаю оттуда изрядно пожеванный ценник.

– Ну надо же, какой сообразительный ребенок, – умиляется тетка из очереди.

А еще я наконец-то посетила местную лечебку.

Надо сказать, что в районную поликлинику я отправилась в первый раз. До этого случая пользовалась услугами платной медицины. А тут ребенку назначили электрофорез, и тащиться ради этого самого «фореза» за семь верст к «платникам» стало лениво до необычайности. А «районка» – вот она, под боком, из окошка видна.

Как вы понимаете, инструктаж перед походом в больничку я получила еще за неделю. Не отметились разве что соседские тараканы.

Первой была свекровь:

– Ты, Катя, всякие игрушки лизать ему не позволяй. А то он тебе таа-аакого там налижет.

Потом подключилась мама:

– В очереди не сиди. Врачу денег дашь и сразу пойдешь. Ему рядом с больными делать нечего.

Замыкала процессию бабушка. Ради такого случая она аж с дачи позвонила:

– У тебя, дуры, там коляску стырят, помяни мое слово. Тащи на руках.

К концу недели я точно знала, что для того, чтобы поход в поликлинику прошел без последствий, я должна запихнуть Фасольца в коробку из-под телевизора, привязав ее простыней к спине, точно жительница Мозамбика, и начать раздачу денег прямо с уборщицы в холле.

Наверное, не стоит и говорить, что в поликлинике я появилась несколько нервная и перевозбужденная. В каждом углу мне мерещились коклюши, стафилококки и коварные колясочные воры. Тем более что коляску я все-таки взяла с собой: переть десятикилограммовое чадо на хребтине – не слишком радостное занятие.

Приехала я, определила коляску в колясочную, посюсюкала с гардеробщицей («Ах, какой прелестный мальчик!») и отправилась по врачам.

Опытная сестра-форезчица сразу же распознала во мне золотую жилу.

– А где ваша справка от физиотерапевта? – рявкнула она на меня с порога.

– У меня есть заключение из другой поликлиники, – промямлила ей я и тут же узнала, в какое именно место я могу поместить это самое заключение.

Пришлось лезть в карман за деньгами. И вот после денег стало как-то вдруг очевидно, что в нашей медицине нужно чего-то менять. За сто рублей в день эта тетенька (я о сестре) в течение недели устраивала мне прием «вне очереди». Я поначалу не догоняла, как это: как ни припрусь – моя кабинка свободна. Потом поняла: она попросту говорила остальным пациентам, что в этой кабине аппарат не работает. И всё. Огромная толпа бабок-дедок и прочих страждущих сидела в очереди в три оставшиеся кабинки. Вот такой ненавязчивый сторублевый сервис.

Короче, познакомилась я с местными коновалами, завела Фасольцу карточку и, «договорившись на завтра», отправилась домой.

Спускаюсь в холл – коляски нет.

Подхожу к гардеробщице и спрашиваю: вы, дескать, случайно не знаете, где моя коляска? Бабка медленно сползает по стене.

– У-у-у, гадина, – шипит.

– Простите, кто именно гадина? – интересуюсь.

– Охранник. Шляется где-то все время, а на прошлой неделе две сумки сперли и коляску твою, наверное, того…

– Чего «того»? – спрашиваю, а у самой уже нервный тик начинается.

– Стырили, мамаша, твою коляску, вот чего, – вылезает из-за моей спины какой-то одноглазый дед.

Я на секунду закрываю глаза. Темно. И в этой темноте отчетливо прорисовывается образ моей бабушки с задранным вверх указательным пальцем. «Говорила тебе, дуре, тащи на руках!» – вещает мне бабушка. Сглатываю и тут же открываю глаза. Оказывается, за эти секунды я успела обрасти общественностью. Толпа старперов вперемежку с молодыми мамашками живейшим образом обсуждают потерю моей коляски.

– А где ты ее оставила?

– А цвет какой?

– А сколько стоит?

– А новая ли?

От такого неожиданного и шумного успеха Фасолька начинает кукситься и орать.

– Ах, бедненький, коляску сперли! – тут же переключается толпа.

– Конечно, теперь и погулять ему будет не на чем.

– Ишь ты, соловьем заливается, жалкует.

Слово «жалкует» окончательно вывело меня из себя, и я задала самый идиотский вопрос на свете.

– И что мне теперь делать? – громко поинтересовалась я у общественников.

Толпа скисла и отошла от меня на более безопасную дистанцию. Не унималась лишь старуха гардеробщица. Судя по всему, пропажа моей коляски была вторым по значимости событием в ее жизни после наступления климакса.

– Как что делать? – возопила она. – Конечно же, звонить в администрацию! Пусть они тебе деньги за коляску возмещают и за ущерб.

– За какой еще ущерб? – поинтересовалась я и немножко встряхнула не прекращавшего орать Фасольца.

– За моральный! – рявкнула мне бабка, набирая телефонный номер. – Алло? Администрация? Здесь у девушки коляску сперли! Что? Какую коляску?.. – Какую коляску? – спросила она у меня, зажимая трубку рукой.

– «Мутси», – вяло ответила ей я, слабо верящая в щедрость администрации. – «Мутси». «Урбан Райдер».

– Але, администрация? Мусю сперли! – сразу же заорала бабка в трубку.

Администрация прискакала через две минуты. Глядя на порядком изношенные административные тапки, я окончательно уверилась, что денег за «Мусю» мне здесь не дадут, и вздохнула.

– Мы тут ни при чем, – подтвердила мои подозрения администрация. – За сохранность вещей охранник отвечает. Он и виноват.

При этих словах толпа радостно взвизгнула и перешла на охранника.

– Дармоед!

– И за что им деньги платят?!

– А мне одна женщина рассказывала…

«Виновный» появился, как раз когда его причислили к пидорасам и выразили готовность оторвать мужское достоинство прямо на месте преступления.

Никто ничего не оторвал.

Потому что прямо перед собой охранник катил мою коляску.

– Да я покурить вышел, – оправдывался он после. – А коляска дорогая. Вот я и закатил ее к себе, чтоб не сперли.

– Правильно! Накупят, буржуи, себе всяких «Мусь», а трудовому человеку и покурить некогда! – восторженно взревела толпа.

– Нечего на колясках катать!

– Дома сидеть надо!

Но в этот момент я была уже далеко.

Дачное

Пока супруг мой Дементий изумлялся сигаретной полиграфии, я, Катечкина, была делегирована на дачу с целью оздоровительного отдыха на свежем воздухе и для прочих летних мероприятий.

Иными словами, родственники предполагали, что со вторника по воскресенье включительно я буду всячески бесчинствовать и предаваться излишествам, в то время как младенец Ф бесчинствовать не будет, а вовсе даже займется самореализацией и вышивкой натюрмортов крестиком.

По правде говоря, в способностях моего ребенка к самореализации я еще в Москве засомневалась: ну не похож Фасолька на философа, хоть убейте. Но пока я крякала и «искала мысль в глазах», факт миропознания приключился налицо: чадо настолько стремительно сожрало освежитель воздуха для авто, что если бы я не подхватилась, оно бы и веревочку самореализовало.

Так или иначе, папашка выгрузил нас в Ступино в районе десяти часов вечера и удалился, как долбаная фея, оставив за собой клубы вонючего дыма, сетку молочных сосисок из молочных котят и гору мусора из багажника.

Обездоленный ребенок заплакал тут же, на мостике.

Плакал он и через десять минут на руках у бабушки, и через час в манеже, и через два в кроватке, и через три на диване…

В два часа ночи я сказала сакраментальное «отцепитесь» и выпустила дитя на пол. Окончательно утомленная детством, бабушка насупленно промолчала. Как-никак ночь – не лучшее время для дискуссии «на полу микробы» с перечислением всех микробов поименно, и поэтому ничего, кроме «доползается, столбняк подхватит», я не услышала.

Высвободившийся из родственных уз Фасолец тут же успокоился и начал наяривать от угла к углу, радостно попердывая на поворотах. Через десять минут его внимание привлекла пятилитровая канистра с питьевой водой «Малышка», и он настолько одухотворенно ею занялся, что мы с бабушкой решили попить чайку, дабы не потратить минуты спокойствия впустую.

Бог все-таки есть, потому что первой намокла бабушка.

– Тебе не кажется, что у нас как-то сыро? – поинтересовалась у меня она.

– Это совершенно не удивительно, потому что у нас пять литров «Малышки» на полу, – ответила ей я, после того как оглядела комнату. – Где тут тряпка?

Плавающие тапки, картофельные клубни и сидящий в уголочке младенец с плакатиком «Бить детей – первый шаг к лишению родительских прав» не оставляли сомнений в том, что ночь удалась.

Выжав младенца и отправив его на колени к бабушке, я во второй раз убедилась в том, что Бог есть. Потому что как только Фасоличья задница коснулась бабкиных парадных штанов, он незамедлительно описался, уделав не только штаны, но и подушку с одеялом.

Остаток ночи я пила пиво, с содроганием думая о завтрашнем дне, и, должно быть, много выпила, потому что под утро мне приснилась моя собственная печень. Печень была сизая и печальная и так внушительно спрашивала «доколе», что я проснулась в холодном поту и больше уснуть не смогла.

Утро алкоголика плохо.

Утро алкоголика, которому вручена дребезжащая детская коляска с не менее дребезжащим содержимым, плохо вдвойне.

– Купишь яиц и молока, а вернешься – будем Его купать, – отрапортовала бабушка.

От перспектив мне захотелось немедленно издохнуть, но, глядя на бабку, я не решилась и, тяжело вздохнув, поехала в магазин.

Описывать вам мой километровый бодунный бросок по тридцатиградусной жаре с коляской я не буду – это не особенно интересно. Единственная радость заключалась в том, что в магзе продавали холодную разливуху, и, испив пивка, я таки обрела некоторую ясность во взглядах.

Тем не менее обратная дорога была еще более тяжкой: жара достигла апогея, и никаких желаний, кроме как опустить свое тело в воду, я не испытывала.

План омовения нарисовался сам собой: раз Фасольца будут купать, значит, надуют бассейн. Если надуют бассейн, значит, затопят титан, чтобы полоскать Фасольку в привычной для него тридцатипятиградусной водичке. А уж после того, как ребенка выкупают, я могу разбавить эту самую водичку водопроводом до нужной холодности и погрузиться в емкость по уши или еще как-нибудь.

Длинноватый, конечно, план, но так как после рождения Фасольки из числа белых людей меня вычеркнули окончательно, то ничего, окромя халдейской хитрости, мне не оставалось.

Всю оставшуюся до хаты дорогу я радовалась собственной находчивости и по приходе бассейн лично накачала, чтоб побыстрее, значит, вышло.

Ну и вот представьте себе: стоит бассейн под яблонькой, в бассейне водичка, а в водичке розовощекий младенец плещется, вызывая всеобщее слюноотделение. Похмельную мамочку на заднем плане, истерично мечтающую о том, что когда младенца извлекут, так сказать, самой освежиться, можете не представлять.

Надо отметить, что, чуя мое состояние, подлец Фасолька рассекал волны с тройным усердием, и когда бабка наконец-таки пошла за полотенцем, мне казалось, что я вот-вот словлю солнечный удар.

И вот, значит, бабка возвращается с полотенцем через плечо и отдает мне приказ ребенка извлекать. Я беру у нее это самое полотенце, мысленно пою славу богам и уже почти физически ощущаю облегчение…

Срать он начал в тот самый момент, когда я только-только наклонилась над емкостью. Веселые желтенькие какашки солнечными зайчиками плыли по воде, растворяясь в ней не хуже какого-нить «Зукки» и превращая мои несбывшиеся надежды в бурое месиво… Впрочем, если что-то не растворялось, Фасолец немедленно исправлял недостаток, размазывая особо непослушные фекалии по бортику.

Весь ужас заключался не в том, что я не искупалась. А в том, что всю горячую воду бабка извела на бассейн, и те двадцать минут, пока она топила титан, чтобы вымыть Фасольца, я слонялась с ним по участку эдаким дерьмовозом-любителем, зажимая нос одной рукой и отгоняя мух другой.

Следующего дня я ждала с неким ожесточением и, наученная горьким опытом, заряженного пюрами спиногрыза в воду не сажала.

В итоге купание прошло прекрасно, и никакие побочные ингредиенты в бассейн не добавились.

Довольная собой, я отнесла Фасольца домой, уложила на боковую и, нацепив купальник, быстро выскочила во двор.

Бассейн был пуст.

Да, та самая «белая пупочка», которая занимала чадо на протяжении всех водных процедур, оказалась клапаном слива.

И я даже знаю, что подумала бабушка, прибежавшая на мой рык из дома.

«Бог действительно есть».

Вот что она подумала.

О детях

К ак это ни горестно, но я окончательно поняла, что все, что я думала (и продолжаю думать) о собственном киндере, полная туфта и очковтирательство. Ничего из запланированного не получилось, не сбылось ни одного прогноза, и все мои розовые гипотезы рухнули одна за другой. А уж сколько их было, этих самых розовостей…

Начнем с того, что на девятом месяце беременности я была уверена, что у меня родится нечто из рекламы «Ленор» – розовожопое, вполне себе очаровательное и агукающее по поводу и без. Сейчас с полной уверенностью могу сказать, что хотя то, что родилось, было не без прелестей, от «Линор» оно было далеко и в рекламе его бы сняли вряд ли. Вот если бы кто-нибудь удумал рекламировать солидол, то мы бы, безусловно, обогатились… Но сумасшедших, к сожалению, не было: видимо, твердая смазка прекрасно расходится и так. Впрочем, все вышеперечисленное не мешало нам думать, что Ф – не менее чем юный Аполлон, все, что он делает, божественно, а если бы кто-то удумал бутилизировать экскременты Ф, то ему бы дали Нобелевскую за изобретение средства от облысения.

Через пару недель наша вера в Ф пошатнулась. Божество орало с утра до ночи, тратило семейный бюджет, а лысые за дерьмом не приходили. Чтобы укрепиться в начинаниях, мы углубились в книги по материнству. Материнство пообещало, что к двум месяцам ребенок начнет реагировать на погремушки. В качестве доказательства дитячьего интереса к пластику приводилась фотография благолепного младенца с целлулоидным поросенком. «Хо-хо», – сказали себе мы и побежали в магазин за свинарником. Стоит ли говорить, что к тому моменту, когда материнство планировало просветление, наш дом напоминал склад китайского контрафакта? Впрочем, уже через неделю стало понятно, что младенец с поросенком из учебника есть лошара и не знающий жизни простолюдин. Настоящие божества никогда не оскорбляют свои руки непотребной пластмассой, и посему к игрушке должна прилагаться некая куражная обезьяна, которая и обязана отвечать за экшн. Так как денег на покупку специально обученного животного у нас уже не было, то на сцену вышел папенька. И хотя роль примата далась ему не сразу, со временем он так освоил мастерство, что вполне может прокормить себя на этом поприще.

Чтобы окончательно не съехать с катушек и, не дай Бог, не пропустить какой-нибудь судьбоносный момент в божественном развитии, мы вновь обратились к книгам. Обещанное не могло не радовать. «К полугоду ребенок начинает ползать и уже умеет сидеть», – рассказывал доктор Спок. Впрочем, о том, что к полугоду ползают и сидят исключительно халдеи и прочее жлобье, докторишка явно умалчивал. Божество «за здорово живешь» не сдавалось и забесплатно не то что сидеть, даже голову поворачивать не желало. В результате все силы были брошены на поиск массажиста, достойного для допуска к божественному телу. После уплаты двухсот долларов чудо-таки свершилось, и мы стали свидетелями Божьего промысла. И не важно, что Божество промышляло в основном ушными палочками, спичками и прочей дрянью, валяющейся на полу. Мы все равно были довольны. Ибо материнство утверждало, что от ребенка ползающего до ребенка ходящего – всего ничего.

В те далекие времена ребенок ходячий виделся нам чем-то вроде высшего идеала. Мы с умилением представляли себе младенца Ф, чинно прогуливающегося по комнате и складывающего домик из кубиков. Мечты не замедлили себя явить. Явь оказалась страшной. Потому что на самом деле в вопросе, «пошел или не пошел» ребенок, хождение имеет весьма второстепенное значение. Гораздо важнее, КУДА ребенок пошел. И если дети доктора Спока ходят кругами, изредка останавливаясь для тихих игр, то Ф предпочел модернизироваться в Ф18 Хорнетс (3000 км/ч, высота 20 тысяч метров, «гори огнем твои игрушки, мама»). Что касается тихих игр, то они свелись к конспиративному поеданию кошачьей жратвы, вываливанию белья из платяного шкафа и обгладыванию классической литературы.

Кстати говоря, прогноз Спока, что к году ребенок обязан говорить не менее десяти слов, сбылся также весьма своеобразно. Потому что к году мы говорим сто двадцать восемь слов, а именно «На-на-на-на-на-на-на…», что вкупе с вытянутым указательным пальцем означает: «Дай мне, мамочка, вон ту штуковину, которую давать нельзя».

Без умственного развития тоже не обошлось. Конечно, пирамидки мы не собираем, но вот шандарахнуть пирамидкой можем так, что ум наружу через уши вытряхнется. Думаю, «Чикко» бы чикнулось от такого применения собственной продукции, но, к счастью, там о нас не знают.

Смешные рассказы из прошлого

Про Безнадежную Любовь

С утра приходила тетенька-проверяльщица. Проверяла плиту. Оказалось, что мы все еще живем на белом свете токмо благодаря воле Божьей. Выяснилось, что плита бьется током. В дозах, смертельных для котов.

– А что ты на меня смотришь? Вот приложится животное носом и откинется. Ему достаточно будет, – пугала проверяльщица.

Тетеньке я, конечно, сказала, что если у меня откинется тройка-другая животных, то я особо переживать не буду. Но это я соврала. Котов было жалко. Так что в ближайшем будущем предстоит романтическое знакомство с электриком. А пока можно котам носы заклеить. Перцовым пластырем.

* * *

Нет, напишу лучше про любовь. Наверное, пробивающая плита – не лучшее вступление, но другого, увы, не нашлось.

Тут вот говорили, что первой любви у них не было. Ну и у меня в общем-то тоже ничего такого особенного не было. Мальчика в детском садике, старательно стряхивавшего тараканов мне в компот, к первым возлюбленным причислить крайне затруднительно. Поэтому расскажу про самый труднодосягаемый вариант. Про Любовь Безнадежную. Благо, в отличие от Первой, таковая бывает у всех.

Так вот. Мне было 15. Ему 17. Десятиклассница и первокурсник. Говорят, чтобы влюбиться, достаточно мелочи – улыбки там какой-нибудь, недостатка или дурацкой привычки. Я была более материальна и влюбилась в свитер.

В отличие от моих кожано-неухоженных друзей Объект Любви носил шикарный белый свитер и не ковырял в носу прилюдно. Этого было достаточно, чтобы поразить мое детское воображение окончательно и бесповоротно.

И я начала действовать. Надо сказать, что Машина Моих Чувств к 15 годам напоминала этакий фашистский трофейный танк: много шуму, мало проку. Какой-то прок все-таки был: в первый же вечер знакомства мы уже целовались в туалете, и, выходя оттуда под осуждающие взгляды подруг, я чувствовала себя победительницей. Дескать, пока вы вокруг квакали, я сорвала главный приз, дала ему подержаться за бретельку лифчика и виртуозно впарила свой телефон.

Но радоваться было рано. Домой мне никто не позвонил. Ни в этот вечер, ни в последующие. Именно тогда и появилась ОНА – Любовь Безнадежная. Ей было очень уютно в моей заваленной зайцами комнате. В конце концов подобные комнаты со старенькой, заклеенной наклейками от жвачек мебелью и становятся рассадником безнадежной любви.

Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что дальше все шло по известному сценарию. Если я появлялась, то он обращал на меня внимание, если нет – то обращал его на кого-нибудь еще. Никакие мои ухищрения не действовали. Мальчик любил женщин. Женщины любили его. Становиться моногамным он не хотел. Я плакала, пыталась встречаться с кем-то другим и ежедневно названивала ему, чтобы рассказать, как я отлично провожу время.

Эффекта не было.

В самый разгар страстей он переспал с моей подружкой. Подружка была страшненькая и глупенькая. Это оскорбило меня окончательно, и моя Явная Безнадежная Любовь превратилась в Безнадежную Любовь Неявную.

На этом бы истории и закончиться, но она имела неожиданное продолжение. Вопреки всем законам жанра мальчика я этого все-таки заполучила.

По прошествии двух лет мы опять встретились. К тому времени у меня появился кое-какой опыт общения с мужчинами. Но главное, у меня появилась самодостаточность – из Кати я превратилась в Катечкину. Катечкиной мальчик по-прежнему нравился, но она была слишком ленива для того, чтобы предпринимать какие-либо действия на его счет. И мальчик начал предпринимать их (действия) сам.

Он сам звонил, сам приглашал куда-то, сам цветы таскал. Катечкина была злая, называла букеты «вениками», на приглашения не реагировала, а к телефону подходила через раз. Когда женщина понимает свою силу, она становится страшной сукой… А мальчик глотал крючок – он был идеальной жертвой. Но, еще раз повторюсь, эта жертва мне нравилась, и постепенно наши отношения стали налаживаться. Поступило приглашение съездить на дачу. К нему. Я согласилась.

Концовка вышла еще более неожиданной.

Мы были на даче. Был август. И было много-много ос. Они влетали через занавешенное марлей окно и беспорядочно кружили по комнате. Я очень боялась быть укушенной осой. Почему-то именно это помню лучше всего: осы, и я их боюсь. А еще его бабушка варила варенье из слив. Она выколупывала косточки из мякоти и швыряла сливы в эмалированный таз. Было так спокойно, что я подумала, что его дача – лучшее место для того, чтобы сдохнуть. Хотя вру, там и сдохнуть нельзя было. Можно было только почить.

Мы сидели на скамейке. Говорить было не о чем. И я предложила пойти прогуляться: там такая длинная дорога вокруг дачи – полями, лесами… Солнце садилось. Он шел, заложив руки за спину, и молчал. И в этот момент я почему-то представила, что вот так все и будет дальше… Он так и будет ходить руки за спину, а я буду плестись за ним. А когда наступит август, я приду на смену его бабушке и буду варить сливовое варенье, покрывая его марлей от ос. И так мне от этого стало жутко, что не передать словами.

Мы вернулись, и я сразу же отправила его в магазин за колой. Когда он ушел, я покидала вещи в пакет, черкнула записку и опрометью бросилась к остановке. Первый же автобус увез меня на вокзал. Так все и закончилось.

Наверное, Безнадежная Любовь тем и хороша, что не имеет продолжения. Потому что ничто безнадежное не должно продолжаться, иначе оно попросту потеряет смысл.

А меня сегодня увезут на дачу, как предпоследнюю панду из зоопарка, которая в неволе не размножается.

И еще меня будет жрать совесть за то, что я курю, потому что гипоксия – отвратительная хреновина, и от нее дети гениями не становятся.

А завтра мне предстоит четырехчасовой поход за грибами, потому что проще ходить за грибами, чем бросить курить.

И через несколько часов я буду сидеть в машине и думать, что если со скоростью 160 км/час мы вылетим на встречную полосу, то ремень безопасности разрежет меня надвое.

А кроме того, муж дал кошкам дорогие венские сосиски. Эти сволочи не сожрали их, а катают по полу.

От этого болит голова. Но анальгин нельзя: в нем какая-то хреновина, от которой дети опять же гениями не становятся.

И вообще, что можно ждать от человека, общающегося только с сотрудниками ЖКХ?

Какая, в жопу, любовь?

Хандрю и впадаю в детство

Пошел третий день. Третий гадкий день гадкой болезни. Чувствую, что пахнет летальным исходом. Домашние затаились и ждут развития событий. Злюсь все больше и больше. В воздухе витают такие первородно-детские настроения… Прямо-таки вплоть до «навалять кучу посреди комнаты, чтобы мама убирала». Но кучи мне, по-моему, не простят.

Мое состояние могут описать только две истории из детства золотого.

Когда мне было четыре года, я была чрезвычайно паскудным и нервным ребенком. Такая классическая девочка-ябеда с дрожащими косичками на затылке и гармошчатыми колготками… Я была наделена чертами единственного и облизываемого всеми чадушки: каталась по полу в «Детском мире», развлекала пришедших гостей мемуарами Барто и игрой на барабане и постоянно требовала внимания к своей персоне.

За все вышеперечисленное меня регулярно драли и грозились отдать «милиционерам». На милицию я, естественно, не велась, а вот ремень очень недолюбливала. Правда, впоследствии я и с ремнем научилась обращаться.

Основная задача заключалась в следующем: когда отец начинал меня экзекутировать, нужно было орать как можно громче – во всю дурь.

В ту же секунду из кухни прибегала мама и вешала ему люлей.

Если мне казалось, что папа получил не слишком большую порцию, я показывала фокус «Проглоченный язык».

Фокус я подглядела у соседской Верки. Дело в том, что эта очаровательная девочка не получала никогда и ни за что. Один раз она разбила тарелку из сервиза, и я с ужасом поинтересовалась, сильно ли ее будут за это драть. На что она мне преспокойно заявила, что ее не будут бить вообще, потому что во время плача она так заходится, что может проглотить язык и умереть.

С этого момента мои проблемы закончились, потому что теперь, рыдая, я страшно выпучивала глаза и всячески имитировала приступы удушья. Фишка работала на все сто: мама бледнела, крыла папу трехэтажным и бежала «за сладкой водичкой», чтобы спасти погибающее дитя. Но такие шоколадные варианты были допустимы лишь в том случае, когда я доводила только одного родителя…

К сожалению, чаще всего я ухитрялась допечь обоих. Естественно, на этот случай у меня была заготовлена другая фишка, не менее театральная, чем первая.

Тут нужно сделать небольшое отступление: у вас когда-нибудь была зимняя шапка на резинке? У меня была. Такая трогательная рогатая шапочка из убиенного кролика, к которой вместо завязок пришита резинка от трусов – от одного ушка к другому. Резинку нужно было перекрещивать и натягивать поверх шапки. Раздавался очаровательный щелчок…

Так вот, разгавкавшись с родителями, я выходила в прихожую и начинала демонстративно собираться «в люди». Сначала наматывала на шею шарф, потом надевала шубку, и, наконец, приходила очередь шапки с резинкой… Я оттягивала эту чертову резинку до невозможности, и она, естественно, громко щелкала. Если я скажу, что родители сразу же обращали на меня внимание, то совру. Резинку приходилось оттягивать несколько раз. Короче говоря, я стояла в прихожей и щелкала резинкой до тех пор, пока папа или мама не обращали свой взор на мой собранный в дальнюю дорогу организм.

Как только они на меня смотрели, я произносила следующую сакраментальную фразу (всегда одну и ту же): «Всё. Ухожу… И не будет у вас девочки. Никого у вас не будет».

В эти моменты мне казалось, что они и правда верили, что отныне я покидаю отчий дом навсегда. И поэтому когда мама говорила, что «им, конечно же, нужна девочка», и раздевала меня обратно, я горестно вздыхала и соглашалась: «Ну ладно, передумала».

Вот. Поэтому первое мое настроение сегодня можно описать одной фразой: «Всё. Ухожу… И не будет у вас девочки. Никого у вас не будет».

А вторая очаровательная история произошла через несколько месяцев после того, как меня отдали в детский сад.

Вообще, как я понимаю, в нашей семье остро стоял вопрос, посещать мне это воспитательное учреждение или нет. Большинством голосов было решено, что посещать. Как мне там было в саду в смысле душевного комфорта, убейте, не помню, видимо, совсем мелкая была. Зато точно уверена в следующем: там меня научили делать две вещи – не писать под себя и пересыпать речь различными нелитературными выражениями.

Писать отучили просто: какая-то нянечка сказала мне, что если я еще раз это сделаю, она меня утопит в унитазе. Я была барышней впечатлительной и некрасивой фекальной смерти не возжелала – мочевой пузырь был обуздан.

А вот с новым жаргоном произошла следующая штука. На каком-то празднике, когда все семейство оказалось в сборе, я таки блеснула детсадовскими познаниями.

Тут надо несколько отступить от темы и сообщить, что семья у меня до тошноты интеллигентная. Мама с неизменным красным дипломом, папа (на то время) – кандидат наук, а бабушка – вообще профессор. Ну и вот, сидят все за столом, хавают, а я соответственно опустошаю вазочку с конфетами. Мама смотрит на это дело, смотрит, а потом вазочку и убирает. Я, естественно, требую немедленно конфеты возвратить, на что мне кто-то из родственников отвечает, что «конфеты уже съели». Ну и я, тут же соображая, что меня обманывают, так как только что конфет было полно, расстраиваюсь.

Расстраиваюсь очень и очень.

И видимо, от расстройства вздыхаю и говорю им так громко и печально: «Б… вы все». Мертвее той паузы, которая повисла в воздухе, в моей жизни ничего не было.

Соответственно второе, что мне очень хочется сообщить миру: «Б… вы все».

Эх, жаль, что у меня нет шапки с резинкой, и конфеты я больше не люблю.

Первое сентября

Сегодня мне впервые в жизни спалось, как никогда. И вообще такого чудного утра не было уже давно. Меня не разбудил голос диктора по ящику. И муж, старательно ковырявшийся в шкафу и громко чихавший, тоже остался незамеченным. И даже ребенок, который брыкался, как последняя сволочь, и норовил пробить во мне дыру, как-то сник и перешел на унылое шебуршание.

Я спала, словно большая египетская кошка, потерянная во времени. Что мне день сегодняшний, когда я сплю уже тысячелетия? Только миг.

Продрав глаза в двенадцать часов, я уже точно могла сказать, что послужило причиной моего безмятежного утреннего спокойствия. Ага, первое сентября, ептыть!

Еще пять лет назад при мысли о Первом сентября я могла бы сообщить, что «имела я эту школку с директором и завучем во все мыслимые и немыслимые». Шесть лет назад я могла бы заявить, что если мне предложат расстрелять семью училки русского, то я, пожалуй, подумаю. А семь лет назад я и думать бы не стала и с удовольствием проветрила мозги парочке любимых преподов и доброму десятку одноклассников.

Еще в первом классе (а я пошла в школу с шести лет) нас водили в туалет хором, после чего его запирали на висячий замок. Естественно, меня угораздило затеряться среди толчков, и мое отсутствие обнаружили только через три урока. Замок вскрыли. Я сидела на краешке унитаза и размазывала сопли.

Все оставшиеся годы меня не покидало чувство, будто я сижу на унитазе, свет падает через замазанное зеленым окно, а писать уже не хочется, потому что не хочется вообще ничего.

Я даже сам запах школы ненавижу. Компот, сменка, тонкий детский пот в раздевалке, размазанный по портфелю завтрак, протекшая ручка, молоко с пенкой. Всё ненавижу.

Моим аттестатом можно пугать детей. Да, я та редкостная дура, которая даже по ОБЖ имеет тройбас.

Вообще нужно сказать, что документация, которой наделила меня школа, вполне пригодна для того, чтобы еще в самом начале жизненного пути получить волчий билет и больше не волноваться ни о чем и никогда. И поэтому когда речь заходит об образовании, я обычно говорю, что у меня красный диплом (что правда), а о школе умалчиваю. Согласитесь, ведь это бред, что девочка, строчащая в журналы, имеет устойчивое «три» по русскому и литературе?

А еще я думаю, что именно благодаря школе я и получила красный диплом. Потому что именно там мне набили офигительный «комплекс дуры», благодаря которому в институте я училась как ошпаренная. Я как сейчас помню, как мы знакомились. Нужно было встать, назвать свое имя и сказать пару слов о себе. Наши девицы поднимались и сообщали что-то в духе: «Женя. Золотая медаль. Люблю шить». Тогда я ляпнула: «Катя, люблю читать. Очень люблю читать». Это прошло незамеченным.

Судьба – штука удивительная. Из школы меня увозил мой тогдашний тридцатилетний бойфренд на белом «мерседесе», как бы это картинно ни выглядело. Он помог мне допереть учебники до библиотеки и сказал: «Выдохни, Катерина, больше ты никогда сюда не попадешь». На выпускной вечер я не поехала, и мы отмечали на пару в ресторане. Нажрались крепко (я тогда полбутылки «Гордона» засадила) и таки вернулись к школьному крыльцу – мне нужны были доказательства своей свободы. Я стояла и смотрела на окна. Долго так смотрела. Классы были темные, а в коридорах горел свет.

– Ну что, не отпускает? – поинтересовался он. – Хочешь, разобьем окна учительской? Ты помнишь, где у вас учительская?

– Помню. Поехали отсюда, – сказала я. Для того чтобы школа отпустила, требовалось что-то большее, несравнимо большее, чем просто разбитые окна.

Тогда я решила, что просто никогда больше там не появлюсь.

Прошло семь лет. Бойфренд теперь – часть истории, и я вижу его разве что во сне. Некрасивый аттестат заброшен в дальний ящик. Отрицательные эмоции зарыты под подушкой. Но когда я подхожу к окну, то по-прежнему вижу освещенные коридоры и темные классы. И у меня такое чувство, что это не я переехала к ней, а она ко мне…

Да, я ухитрилась выйти замуж за парня, чьи окна выходят на мою гребаную школу! Среди миллионов москвичей мне мог попасться единственный человек с подобным «заоконным пейзажем». И он мне попался.

А что касается школки, единственное, что скажу: я готовлю ей ооогромный сюрприз. Пока что он только шевелится и не представляет особой ценности.

Но уж когда родится, я постараюсь… Контактное карате, кружок «Юный химик» и студия любителей граффити – это самое меньшее, что я могу ей предложить.

Они меня еще вспомнят, пидорасы.

Про то, как я пропила папину копилку

За всю свою жизнь я пропила (пыталась пропить) две любопытные вещи. А именно: детское пособие маминой знакомой и нательный крест.

С крестом было забавно.

Дело в том, что у меня на даче жил чрезвычайно предприимчивый сторож Серега. Впрочем, я думаю, что таких предпринимателей по стране пруд пруди. Серегиному ноу-хау могли позавидовать не только братья Вачовски, но и сам Рональд Макдональд. Сомневаюсь, что вышеназванный коммерсант читал Котлера, но услуги, оказываемые им населению, были воистину уникальны: Сергей продавал водку после 23.00. Стоит ли говорить, что уставшие от прополки моркови дачники перли к нему толпами? Впрочем, не только перли, но и ехали, а некоторых особо рьяных огородников несли, как Жучку до прозекторской.

Но, как и большинство предприятий, бизнес нес сезонный характер. С пятницы по вторник Серега имел вполне уверенный доход. А вот со вторника по пятницу пер сплошной венчур: у большинства страждущих кончались бабки, и садоводы требовали топлива в долг. Для компенсации долговых обязательств выставлялись бытовые кухонные приборы, агрохозяйственная техника и документы интимного свойства. Серега кривился, но, дабы не распугать потенциальных потребителей, водку давал.

Так вот. Дело было в августе. Было мне 15, подружке 16, а подружкиной сестре, кажется, 13. Сидели мы у меня на втором этаже и беспардонно квасили. Винная карта состояла из пол-литра «ее самой» и двух бутылок пива. Бабушка видела десятый сон, и именно поэтому было принято незамедлительное решение пополнить винные погреба. Денег, естественно, не было.

Кроме того, задачу осложняла тринадцатилетняя Женька, ужравшаяся вусмерть и периодически предлагающая отправиться «в Москву».

Мы инспектировали комнату на предмет случайных ценностей. Прописанное собакой кресло, два десятка журналов «Смена» и керосиновая лампа таковыми не являлись. И тут я решилась.

– Девочки, а давайте крест в залог оставим? У меня золотой, между прочим.

– Ты что, офигела?

– А куда он его денет? Завтра мать приедет – и заберем.

Снобов среди нас не было, поэтому аргумент был веским. Так мы отправились в путь.

Какой там Фродо с его ювелиркой!

Я не буду рассказывать, как мы перли эту малолетнюю прошмандовку по лестнице (напоминаю, грехопадение происходило на втором этаже). И я даже не посвящу вас в подробности переноса безжизненного тела через полутораметровый забор.

– Серега! – крикнула я. – Выходи!

Тут, кстати, следует заметить, что Сереге было лет примерно 60. Самокрутка, лозунг ЦК КПСС на груди, 87 внучков и коза Машка с одуванчиком в заднице.

Мы достаточно долго орали.

Через 15 минут объект появился на крыльце. Коммерсант долго тер глаза и всячески приглядывался.

– Вам чего, девочки? Сигарет?

– Нам бы водки, дядь Сереж, – сказала я.

– А денег у нас нет, – добавила моя подружка.

– Но зато у нас есть нательный крест, а если он вам не понравится, то я вам дам, – завершила диалог Женька… И задрала юбку.

Под юбкой были трусы в желтое яблочко.

* * *

Ну, исход, вероятнее всего, вам ясен. Если вы когда-нибудь читали в книжке «его перекосило», то вы меня поймете.

На следующий день мы встретились на платформе. Главное, что нас объединяло, – три билета в Москву.

Дачный сезон был окончен.

Ошеломительные выводы

Люблю ошеломительные выводы. Вообще по части ошеломительных выводов я не видела человека сильнее, чем моя бабушка. Как-то раз на даче, капитально нажрамшись, я решила, что мое появление через окно вызовет куда меньше кривотолков, чем торжественное восшествие через парадную дверь с последующим хлестаньем морды тканью для протирки пола (половой тряпкой то есть). Пробравшись по бабкиным грядкам, я таки нашла открытое окошко и уже было занесла копыто, чтобы попасть внутрь. Однако нарисовавшаяся в окне заспанная мамина физиономия в один миг изменила мои планы.

– Ты только посмотри, бабка, чего вытворяет твоя внученька! – причитала мамахен. – Мало того, что пьяная в стельку, так она еще через окно лезет.

Желания говорить о том, что причинно-следственная связь установлена с точностью до миллиметра, у меня не возникло. Да и вообще надо сказать, что в тот момент я действительно выглядела несколько неприглядно: сил на бегство уже не было, и приходилось отступать по-пластунски, сбивая задницей помидорные кустики.

– Я тебе, заразе, покажу! – продолжала вопить мамаша. – Ты у меня из дома вообще больше не выйдешь!

Слова лились потоком, и конца им так бы и не было, если б к разговору не подключилась бабушка. Нацепив на себя халат, та подошла к окну и, прищурившись, точно чеченский снайпер, сообщила:

– Она беременная.

В воздухе повисла нехорошая пауза. Запахло валокордином и летальным исходом попеременно. Спустя две минуты к мамочке вернулся дар речи:

– С чего ты взяла?

Вероятно, в тот момент маме чрезвычайно живо представился районный абортарий, потому что голос и правда был каким-то истеричным.

– Была бы не беременная, пошла бы через дверь, – завершила свою убийственную речь бабушка.

Меня простили. Потому что за свою жизнь мама выучила признаки беременности, и «вход в дом через оконное отверстие» в них наверняка не входил.

Хор

Вот чего я не умею делать, так это петь. Обидно это до невозможности, но когда Бог наделял меня всяческими талантами, с вокалом вышла неувязка: вместо пяти рюкзаков отменного баритона мне достался визгливый фальцет в бумажном фунтике.

Надо сказать, что лет до двенадцати, я со своей музыкальной неграмотностью была несогласная. Посему все свое сознательное детство только и делала, что штурмовала различные музыкальные кружки и прочие хоровые заведения. Чаще всего меня вышвыривали сразу же после первого прослушивания, едва я только успевала спеть «Во поле березка…».

С дальнейшей судьбой несчастной березы не желал знакомиться ни один препод. Все они сплошь были люди вежливые и одухотворенные, а потому пространно мычали, закатывали глаза под потолок и произносили различные расхожие фразы, как то: «…пойдите потренируйтесь, и вот, может быть, на следующий год…»

Тренировалась я так отчаянно, что к нам в квартиру даже пару раз спускались соседи поинтересоваться, не умер ли кто… Однако результатов не было.

Впрочем, один раз меня действительно приняли в хор. Помню, на прослушивании я не только пела про березку, но и совершала всяческие пассы корпусом, дабы зрители могли сполна прочувствовать все одиночество стоящего «во поле» дерева. Как раз когда я окончательно вошла в роль и принялась энергично крутить кистями рук на уровне ушей, демонстрируя «кудрявость» лиственного, у препода, должно быть, закружилась башка. Во всяком случае, он сказал:

– Достаточно. У нас, кажется, высоких не хватает.

И мне объяснили, что через несколько дней в местном ДК состоится концерт хора русской народной песни, на котором я буду стоять на скамеечке в последнем ряду и тихонько подпевать.

– Но зато дадут костюм, – добавил преподаватель, глядя на мое расстроенное лицо. – И потом, для солистки вы слишком уж молоды.

Я еще немножко пообижалась, но костюм взяла, справедливо рассудив, что и Доминго не с «Гранд-опера» начинал.

– А на репетиции приходить? – кисло поинтересовалась я.

– Ну зачем же, вы ведь и так все прекрасно умеете, – расплылся в улыбке препод и, сунув мне в руку бумажку с текстами и костюм, закрыл за мной дверь.

Дальше все развивалось по накатанной.

По пути домой ноги сами понесли меня в вышеупомянутый ДК, где мною были приобретены пять билетов на «собственный концерт», с тем чтобы близкие могли в полной мере насладиться прелестью момента и даже пригласить кое-каких друзей из высокого начальства. Наверное, не стоит и говорить, что всю следующую неделю я драла глотку перед зеркалом, нацепив на себя костюм с кокошником.

– А что же ты на репетиции не ходишь? – робко спрашивала мама.

– А мне, мам, сказали, что я и так прекрасно пою, и поэтому учиться нечему, – скромно отвечала я и просила еще раз отгладить концертное платье.

Наконец день икс настал. ДК был переполнен. На первых рядах восседала поселковая администрация, после дышала туманами ГЭС, а ближе к концу зала околачивались родители и сочувствующие.

Ну а дальше, собственно говоря, и рассказывать нечего. Миг славы действительно оказался мигом в прямом смысле этого слова.

Как рассказывала мама, не успел баянист развернуть меха, как из хора высунулась чья-то белобрысая башка, истошно проорала «Ой цветет калина», трагически махнула ручкой и на удивление стремительно исчезла.

То, что вышеупомянутая башка была моей, мама начала догадываться только к середине концерта.

Если вы думаете, что, вернувшись домой, родственники застали меня в слезах и соплях, то спешу вас разочаровать.

– Мамочка, ты ВИДЕЛА, КАК Я ИСПОЛНЯЛА? – радостно поинтересовалась я, открывая им двери.

– Да что-то, малыш, как-то не очень, прямо тебе скажу, – ответил папа.

– Ну это ничего, больше не буду, – пообещала им я. – Я, когда уходила, в театральную студию записалась, и теперь я больше не певица, а вовсе даже актриса.

Родители вздохнули и стали раздеваться.

Впрочем, с актерским мастерством тоже не сложилось. Роли Золушки, Спящей Красавицы или, на худой конец, Красной Шапки мне не предлагали. Зато предложили побыть Петухом из сказки «Про мышей и Петуха», а в качестве реквизита всучили огромный красный гребень, видавший виды проволочный хвост, косу и сорокастраничный текст произведения. Я поначалу ошалела от счастья, прикинув, что с сорокастраничным текстом я могу часа два на сцене кривляться, и «подписалась», но дома, примерив костюмчик, как-то поостыла.

Короче, актрисой я тоже не стала. А жаль.

Заморочки

Самое страшное в этой жизни – это ни хрена не апокалипсис. И даже не прыгучая чумка (ради Бога, не спрашивайте меня, что это такое).

За 23 года своего существования я поняла, что самое неприятное явление на свете – это увлекающиеся натуры. Господи, какое количество чокнутых встречалось на моем пути! Сорокалетние мужики, чеканящие зайчиков на тюбиках из-под зубной пасты, повернутые на закаливание всей семьи молодые мамаши, шестидесятилетние ветераны, вышедшие на прямой контакт с неведомым… Продолжать можно до бесконечности. Но на некоторых особенно характерных явлениях стоит остановиться подробнее.

Хотите испохабить жизнь себе, семье и соседям? Учу.

1. Выращивание вешенки на дому.

Кому подходит: склонным к созерцанию людям.

Где: находите газету бесплатных объявлений и открываете раздел «Разное». Ваша цель – найти сообщение: «Вниманию безработных диггеров и бастующих шахтеров». Набираете телефонный номер – и через два часа в вашей квартире появляется бледнолицый миколог с рукописной брошюрой «От мицелия до плодового тела» и тремя тоннами субстрата.

Процесс: как вы понимаете, основным условием для развития грибного дела является темнота и сырость. Поэтому не колеблясь выворачивайте лампочку в ванной. Это ничего, что родственникам темно, в конце концов, когда созреет первый урожай, вы, вполне вероятно, приобретете новую жилплощадь. А также автомобиль, машину и дачу в Тифлисе.

Ничего страшного, если первую партию грибов не купят. Вы ведь понимаете, что даже у Мичурина с первого раза ничего не получалось. Поэтому расширяйтесь в сторону спальни и кухни.

Результат. Если ваша квартира более всего напоминает грибницу, настольная книга супруги «10 000 блюд из грибов», а сами вы являетесь соавтором брошюры «От мицелия до плодового тела», значит, цель достигнута.

2. Оккультизм.

Кому подходит: фантазерам (потому что умение видеть то, чего нет, вам действительно пригодится).

Где: газета и раздел те же (см. выше). Объяву выбираете по фотографии. Ваш сенсей должен обладать повышенной выпученностью взора и громким именем, как то: Воргун, Астарот или матушка Мидоус. Всяческие титулы типа Магистр, Адепт или Бакалавр Подземной Лирики только приветствуются.

Процесс: как вы понимаете, для того чтобы мозги встали раком, требуются время и средства. Предлагаю начинать с зачернения потолка. Кроме того, советую приобрести «Полароид» для фотографирования кармы, а также колоду порнографических карт и пучок цикория для устранения венца безбрачия. Атрибутика должна быть разнообразной и производить впечатление. Помните, что даже дохлая мышь из подвала вовсе не «бросовая падаль», а первейшее средство от бесплодия.

Результат. Одно из двух: или через какое-то время планета пополнится новым Асмодеем, или, что гораздо вероятнее, будете гонять чертей в столовой на пару с родственниками и клиентурой.

3. Коллекционирование.

Кому подходит: всем (потому что уходит корнями в первобытнообщинный строй).

Где: так как коллекцию яиц Фаберже уже купили, предлагаю начать свое увлечение с посещения ближайшей свалки. Попутно замечу, что посещение свалки может превратиться в отдельное вполне самостоятельное хобби. Чтобы этого не произошло, помните главное: собирать нужно что-то одно.

Процесс: прежде всего определимся, что именно мы коллекционируем. Спектр предметов необычайно широк: от негашеных марок с Кубы до непогашенных бычков с Люберец. Главное, чтобы этой самой ценности было побольше, потому что редкие и дорогие вещи копить неприкольно. Ну согласитесь, если вам взбредет в голову коллекционировать шапки Мономаха, вряд ли из этого выйдет чего-нибудь путное. Что касается головных уборов, гораздо приятнее собирать шапки кролика цвета беж. Но основное в этом деле – даже не само собирательство, а вовлечение в процесс как можно большего количества родственников.

Результат. У всех по-разному. Но если начнете коллекционировать шапки, можете обогатиться на поставках моли в местный ломбард.

4. Районный активист на свободных началах.

Кому подходит: если вам на сон требуется меньше трех часов, то стоит попробовать. А если в вашу задницу можно ввернуть лампочку и лампочка загорится, вы прирожденный активист-народник.

Где: в ближайшей управе, совете ветеранов или еще каком-нибудь месте с труднопроизносимой вывеской. Если места нет, начинайте действовать прямо в подъезде, а вывеску придумаете потом.

Процесс: дождитесь какого-либо относительно громкого события – выборов в Госдуму, того, что гаражи-«ракушки» мешают посадке вертолета МЧС, или пьянства дворника Василия. Впрочем, цель не главное. Главное – это как можно громче сотрясать воздух и всячески подстегивать общественность к действию.

Результат. Цель достигнута, если ваше поздравление с Новым годом показывают по ОРТ.

5. Автолюбитель.

Кому подходит: тем, у кого мало денег. Потому что если у вас их много, то вы ездите на своей машине, а не любите ее (во всяком случае, не до такой степени).

Где: выбирайте самого паскудного продавца на самом дешевом авторынке. Уверяю, он вас не подведет. А еще лучше – отправляйте за покупкой авто первую жену с двумя брошенными вами детьми.

Процесс: у вас началась новая жизнь. Грезы, состоящие из карбюраторов, свечей и приводных ремней, а также мечтания типа «где достать карданный вал для 407-го «Москвича» 52-го года выпуска», будут посещать вас ежедневно, с утра до вечера. Ваш нужник на колесах потребует столько сил и упорства, что это захватит вас до конца жизни.

Результат. Ваша теперешняя супруга уйдет от вас сама.

Весна

Когда жизнь напоминает ленту Мёбиуса, жить становится тошно. Чувствую себя пассажиром детской железной дороги. Заботливый папа привинтил рельсы к столу, расставил муляжи деревьев, склеил вокзал… Только вместо целлулоидного зайца в поезд зачем-то запихали меня. И никого не волнует, что я уже давно знаю маршрут наизусть. За синей елкой будет красный домик, а за домиком – лес, а за лесом – озеро…

Глядя в темные окна домов и давясь растворимым кофе, я все думаю: а есть ли там кто-нибудь вообще? Есть ли жизнь за этим тюлевым великолепием, чем дышат эти облупившиеся форточки, на что светят засиженные мухами лампы?

Окна молчат.

До 15 лет я предполагала, что меня везут по разным маршрутам. Бред. Просто чья-то рука переставляла декорации так, чтобы я не успела их запомнить.

В 20 мне казалось, что в любой момент я могу сойти с поезда. Блажь. Потому что я так и не сошла.

А к 50 я забуду – и буду радоваться картонной елке, как в первый раз. Потому что она превратится в воспоминание.

Те же тапочки, та же комната, тот же утренний кафельный холод.

Звонки.

Бесконечное нытье незамужних подруг про то «как бы и куда».

Ленивый треп замужних подруг про то «что все отлично».

Мёбиус закручивается, пейзаж плывет.

Стук в аську.

– Ты мне, Катя, нравишься.

– Приезжай, я тебе дам по этому поводу.

– Грубая.

– Да. Я грубая, наглая, злая сука Катечкина. Я завтракаю гвоздями и останавливаю танки жопой. Я…

Но он уже отключился. У него нет танка.

Курю на балконе.

Зимняя Битца точно парк при лепрозории. Медленные старушки, ленивые собачники, мамаши с колясками. Время обесценилось, и его раздают за так каждому желающему.

Ребенок спит. На его щеке блестит тоненькая клейкая слюнка. Машинально стираю ее рукавом и морщусь – дым сигареты попадает в глаза.

* * *

Не выдержала. Среди доброго десятка номеров нахожу нужный. Набираю.

– Спасай меня, я хандрю.

– А может быть, это просто весеннее?

– Какая весна в феврале?

– Да у тебя все через жопу…

Кладу трубку. Принюхиваюсь. А ведь и верно.

Весна.

Пособие начинающей мамы. ТОП-10

Итак, женщина, ты стала матерью. Носи это имя с гордостью, ибо материнство – эта та самая стенобитная машина, которая откроет тебе все двери. А если какая-то гнида начнет выступать и называть тебя никчемной зацикленной на детях толстухой, просто плюнь ей в морду. В конце концов, если бы не ТЫ, человечество бы вымерло.

Итак, у тебя появился ребенок. Поехали.

1. Напрочь отказывайся от памперсов и других благ цивилизации. Потому что каждая настоящая мама знает, что памперсы придумали злые янки для того, чтобы сделать наших мальчиков бесплодными, а девочек – фригидными. Надеюсь, ты рожала естественным путем, потому что те же самые злые янки выдумали анестезию, чтобы ты не могла почувствовать сполна всю глубину и прелесть процесса. Не поддавайся на провокации: чем больнее тебе было во время родов, тем гениальнее вырастет твой ребенок. Хочешь заполучить Эйнштейна? Старайся! Твои глаза, размазанные по потолку родилки, – практически стопроцентная гарантия успеха.

2. Сразу же после родов пригласи несколько десятков специалистов по грудному вскармливанию. Эти профессионалы раздоят не только тебя, но и самца дикобраза во французском зоопарке. Что? У тебя не получилось с грудным вскармливанием? Советую немедленно покончить с жизнью посредством принятия критической дозы байеровского аспирина. На смесях вырастают исключительно умственно отсталые, лишенные физической привлекательности дети. Если не веришь – внимательно посмотри на меня.

3. Обзаведись парой-тройкой десятков подруг. Критерием допуска к дружбе является умение будущей товарки рассуждать на тему цвета детского дерьма более двух часов подряд.

4. Наращивай массу. Ты ведь знаешь, что будущей маме важно иметь вес в обществе. Это всякие сикильдявки жрут морковную ботву и мечтают о будущем. Твое будущее – исключительно в детях. И когда ты со своими девяноста шестью килограммами, точно крейсер «Аврора», будешь вплывать в двери детского сада, медсестры и нянечки сами распределятся по шкафчикам, а воспиталка сожрет пластиковую пирамидку и издохнет на месте. Потому что теперь ты – силища!

5. Кстати, по поводу детского сада… Каждая настоящая мама знает, что самое лучшее место для выращивания гениев находится под ее (маминой) необъятной задницей. А из различных воспитательных учреждений детки приносят только краснуху, насморк и неприличные слова. Поэтому настоятельно подумай: а стоит ли? (Правильный ответ «нет».)

6. Надеюсь, ты не куришь? Ну конечно же, нет, как я могла подумать? Но для пущей нравственности также советую тебе бросить пить, использовать косметику и трахаться. Насчет трахаться вообще однозначно! Ребенок-то у тебя уже есть, а все остальное – баловство и пустая трата времени. Ловить оргазм ты будешь ближе к 50 годам при фразе: «Я на тебя всю жизнь положила».

7. Как ты понимаешь, для того, чтобы «положить всю жизнь на кого-то», прежде всего придется «положить на все остальное». Как то: телевизионные передачи («Сашу и Машу», которые идут как раз во время кормления, я в виду не имею), одежду, карьеру, спорт, и т. д. и т. п. На мужиков тоже забей: во-первых, вряд ли ты найдешь подходящего камикадзе, а во-вторых, им ведь тоже нужно время. А его у тебя как раз мало.

8. Все свое время ты обязана посвятить выращиванию будущего гения. Советую с первых же дней приобрести огромное лаковое пианино или даже какую-нибудь там скрипку. Ведь общеизвестно, что каждый положительный ребенок пребывает в восторге от музыкальной школы, а ты, как настоящая мама, не можешь отказать ему в этом скромном удовольствии.

9. Когда ты станешь свекровью, припомни все вышеперечисленные пункты. Вспомни, как ты просиживала ночи напролет, изучая содержимое горшка своего чадушки, как перла на себе вышеозначенное пианино, как разрывалась между секцией любителей домашних растений и кружком макраме. Вспомнила? А вот теперь эта малолетняя сучка (я про подругу твоего сына) запросто может разрушить всю идиллию просто потому, что она умеет хорошо брать за щеку. Не переживай! Это ничего, что ты по-прежнему краснеешь при слове «х…». Зато ты, совершенно не краснея, сумеешь нассать в борщ, и вообще от одного твоего взгляда может сдохнуть целый отряд морских пехотинцев, а не только какая-то наглая девица! Немедленно покажи ей «кто из ху»! Фас!

10. И последнее.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не реагируй на насмешников. Просто они пока еще не знают, что у тебя родился Эйнштейн.

О потерянном времени

Ш ли мы сегодня с Фасольцем до метро встречать маму. Хотя, как вы понимаете, шла я, а Фасолец ехал в коляске и видел десятый сон. Погодка была скверная и к прогулкам не располагающая, и поэтому, пересекшись с мамой, мы повернули к дому.

На полпути я заметила сидящую в сугробе бабулю. Так как время и место для воздушных ванн были выбраны не самые удачные, я предположила, что бабке попросту стало плохо, и подошла к ней.

– Чего с вами? – спрашиваю, попутно отмечая, что старушка не пьяная и сумасшедшая (как вначале предположила моя маман), а довольно-таки приличная.

– Сердце, – хрипит бабка. – Помогите.

Я встаю и соображаю, что улица пустая, сотового у меня нет и не было и что делать совершенно непонятно.

– А где вы живете, женщина?

– Рядом, – говорит. – В соседнем доме. Второй подъезд, четвертый этаж, квартира тридцать шесть.

– А дома есть кто?

– Дочь, зять и внучка.

«Уже неплохо», – отмечаю я про себя. Бабкин дом находится всего в 20 метрах от сугроба.

– Давайте, мы до лавочки дойдем, а там я к вам поднимусь, родственников пришлю и «скорую» вызову.

– Давай, – едва слышно скрипит старуха.

Пытаюсь взять ее, неудобно жутко. Она тяжелая, и руки все время с дубленки соскальзывают. Проходим несколько метров, и тут она начинает конкретно падать. Я кричу, и на меня обращают внимание двое бритоголовых парней в бомберах.

– Ребята, держите бабку, я ща за родственниками ее поднимусь и «скорую» вызову, – говорю им я. Обалдевшие подростки перехватывают у меня старушку, а я несусь на четвертый этаж. Звоню в дверь – никто не открывает. Долго держу звонок. Никого. Бегу вниз.

За это время скины ухитрились допереть бабку до подъезда и уложили ее на куртку прямо на первой площадке (напротив двери), а какой-то мужик вызвал «скорую».

Устало сажусь у нее в ногах.

Дверь соседской квартиры на первом этаже открывается. Из нее выглядывает телка лет 20, смотрит на лежащую на полу бабку и говорит:

– Это тетя Лида, я ее знаю.

– Девочка, вытащи какой-нибудь плед, – прошу ее я. – Потому что если мы ее не накроем, она умрет не от сердца, а переохлаждения.

Телка непонимающе на меня пялится и часто-часто моргает.

– Плед давай, дура, померзнет твоя тетя Лида! – гаркаю на нее я, и через 20 секунд плед появляется. Кроме этого, появляется рюмка корвалола. Поим бабку корвалолом, попутно отмечая, что глаза у нее закатились и она уже ни фига не соображает.

А время идет.

Через пять минут сверху сбегает какая-то девочка лет 12 с сотовым телефоном, громко ахает. Выясняется, что она и есть внучка лежащей на полу старушенции.

– Бабушка! – верещит она и начинает причитать.

– Ты где была, я вам в дверь звонила? – интересуюсь.

– Я незнакомым людям не открываю, – говорит сознательный ребенок.

А время идет. Бабка начинает хрипеть.

– Вызывай «скорую», – бросаю я внучке.

– Так уже же вызвали, – недоумевает она.

– ТЫ ВИДИШЬ ЗДЕСЬ врача, идиотка? – срываюсь на визг.

Молчание. Через какое-то время она выдает следующее:

– Девушка, я «скорую» вызвать не могу. У нас телефон занят. Он спаренный, и соседи по нему разговаривают сейчас.

Видимо, лицо у меня было нехорошее, потому что сидевший напротив скин сразу же подхватил сознательную внучку и пошел дозваниваться вместе с ней.

А время идет. Бабку начинает трясти, хрип усиливается. В подъезд заглядывает моя мамаша, рожа у нее стремительно белеет, и она тут же выбегает назад.

Через какое-то время дверь снова открывается, и на площадке появляется врач.

Вскакиваю, подбегаю к ней.

– Помогите, миленькая, женщина совсем уже умирает!

И тут я слышу ответ, которого никогда в жизни не ожидала услышать.

– Девушка, я не та «скорая», это платный вызов. Я на второй этаж иду, снимать кардиограмму.

– Но она же умрет, вас же чему-то учили, – продолжаю скулить я и хватаю ее за рукав.

Она шарахается от меня, как от прокаженной.

– Я ничем не могу помочь. Я только кардиограмму могу сделать, – лепит мне она.

В этот момент старуху начинает колотить конкретно, хрип прекращается, и я понимаю, что это все.

– Тварь! – рычу я «врачихе», размазывая сопли по лицу – Ты, сволочь, хоть скажи, что нам нужно сделать!

– Массаж сердца, – бросает нам она с площадки второго этажа и захлопывает за собой двери.

Поднимаю глаза на бритоголовых. Не спасает. Им так же стремно, как и мне, и они точно так же ни хрена не понимают в медицине.

– Ребята, кто-нибудь из вас умеет этот самый массаж делать? – спрашиваю.

– Кажется, да, – отвечает один из них.

И мы делаем массаж и дышим «изо рта в рот». Пульс слабеет, дыхание почти незаметно, внучка тихо подвывает в углу. Время резиновеет и прекращает свой ход. Вокруг толпа ублюдков, которые что-то советуют до бесконечности, но ближе чем на два метра не подходят.

Бабуля умирает за 20 секунд до приезда «скорой». Я по-прежнему держу ее за руку. То, что здравоохранение добиралось до нее без малого 25 минут, она уже не узнает.

Да, между прочим, приехавшие врачи были не из тех, которых мы вызывали. Это просто моя мама метнулась вместе с коляской на дорогу, там поймала какую-то другую «скорую» и приперла ее к нам в подъезд…

Одно я знаю твердо. Завтра же я приду в тот самый дом, поднимусь на второй этаж и обзвоню все квартиры. Среди них будет и та, в которую вызывали кардиолога. Узнать фамилию врача, приезжавшего на вызов, проще пареной репы. И мало ей не покажется. Потому что статью за неоказание медицинской помощи у нас пока еще не отменяли.

Дачные заметки

Как и любая среднестатистическая москвичка, я являюсь счастливой обладательницей дачного участка в ближнем Подмосковье. К дачному участку прилагаются старенький двухэтажный дом, сарай, грядка с горохом и бабушка.

Место это воистину загадочное, ибо время там приостанавливает свой ход и течет совсем в другую, неположенную ему, времени, сторону.

В этом самом месте все становится на свои места и как-то тихо и по-доброму упрощается. Так, что иной раз, возвратясь в Москву, думаешь: «Ну какого ж рожна я дергаюсь, когда все самое главное лежит на поверхности и до него разве что только рукой не дотянешься…»

Ну скажите, где, в каком государстве я могу увидеть своего мужа, собирающего коровье дерьмо в красное пластиковое ведерко? И в каком уголке планеты мне может быть позволено стать внучкой, а не блондинкой с косым пробором? И где, в конце концов, соседский гидроцефал дядя Коля, острослов и мастер на все руки, может побыть простым совковым алкоголиком, коим он до самых глубинных фибр и является?

Тут каждый найдет свою отдушину. Свою глубокую нору, в которой можно жить по собственному усмотрению. И ни одна свинья не влезет вам в окошко и не прохрюкает о смысле жизни, потому что, как я говорила, тут он на поверхности и искать его не надо.

Заметка 1. Пролетучих мышей

Я их очень боялась. Раньше. Ну посудите сами: открываешь окно вечером, а там по небу тварь несется, крыльями хлопает, словно большая бабочка, и от этого такой еле слышный звук получается. Короче, не ужас как страшно, но приятного мало. Прямо скажу, нервировали меня эти мыши необыкновенно.

Как-то раз говорю бабушке:

– Я, ба, опять летучую мышь видела.

– Перебить бы их всех, – печально вздохнула старушка.

– Почему? – из любопытства поинтересовалась я.

Ответ сразил наповал:

– А они, суки, мою морковь жруть. Я морковь насажала, дак они всю сожрали подчистую.

Моя буйная головушка тут же создала образ мыши, которая, как вражеский «мессершмит», на бреющем полете штопором уходит в землю и изо всех мышачьих сил вгрызается в бабкины корнеплоды. И только чернозем летит из-под ее сухоньких лапок, и морковные хвостики веером падают на гряду.

С тех пор я летучих мышей не боюсь ни капли.

Да! А морковь я, конечно, сама сожрала. Она вкусная, пока маленькая.

Заметка 2. Прокотов

Котов у нас на даче дикое множество. К зиме их количество доходит до критической точки. Как видно, доконает Васек хозяев за лето, и оставят они его на зимовку в качестве моральной компенсации за причиненный ущерб. Поступок этот, безусловно, антигуманный, но я, как хозяйка вивария, полностью этих людей понимаю, хотя и не поддерживаю.

Так или иначе, приехали мы зимой на дачу с целью откушать водочки подалее от мамы, а вся земля кошачьими следами утыкана. Поначалу я на это внимания не обратила. Дескать, черт с ними, с котами, самой бы не пропасть. Но после принятия двухсот пятидесяти граммов на душу юннатское прошлое таки взыграло, и я решила животных накормить.

Неискушенный читатель тут же представит себе картину, как Добрая Светловолосая Девушка выходит с тазиком рыбки на крыльцо, и под ее нежное «кис-кис» вся окрестная аристократия сбегается под ноги и дружественно мурчит… Надеюсь, что мой читатель будет более приземленным и поймет, что Добрая Светловолосая Девочка Катя – это вообще миф. Потому что все было иначе.

Прошерстив холодильник, я не нашла ничего достойнее прошлогодней микояновской сосиски, которая ждала своего часа в морозилке. Обнюхав деликатес на предмет пищевой пригодности, я проследовала на улицу, держа его в руке, точно сердце Данко, и стала звать котов. То ли пьянство послужило тому причиной, то ли еще что, но коты не возжелали обозначаться.

– У-у, суки, – сказала я и начала расстраиваться.

Глаза шарили в поисках чего-нибудь утешительного, способного хотя бы отчасти компенсировать мой гуманный порыв. И этим спасением оказался припорошенный снегом верстак с привинченными к нему тисками. Убейте меня, не знаю, как мне спьяну удалось завернуть сосиску в тиски (хотя вообще-то я талантливая), это было непросто. Зато после пятнадцати минут мучений я ушла абсолютно довольная собой и мироустройством как таковым.

На следующий день стало ясно, что голод не только не тетка, но и не дядька, не брат и даже не внучатый племянник. Ибо в тисках осталась только сосисочная серединка, да и то изрядно выгрызенная с обоих концов.

Кстати говоря, с того самого времени кошек я не люблю еще больше. Почему – не знаю.

Заметка 3. Землеройка

Намедни собираюсь в Москву с дачи. На крыльце бабушка протягивает записку.

– Что у тебя тут? – спрашиваю.

– А так, купить надо кой-чего, – отвечает бабуля.

Машинально сую записку в карман, с тем чтобы развернуть ее в машине. Разворачиваю, и настроение заметно повышается. Текст послания таков:

Молоко – 2 пакета

Хлеб – бел/черн.

Яйца – 1 дес.

Дымовая шашка «Фас» – 2 шт.

Я, конечно, сперва подумала, что с помощью дымовой шашки бабушка решила уконтрапупить соседского Бобика. Потом решила, что для Бобика целой шашки многовато будет, не иначе бабуля решила и с самими соседями поквитаться.

Короче, я много чего думала, но ничего конкретного на ум не приходило. Вопрос по-прежнему висел в воздухе. Кого мы будем мочить дымовыми шашками, оставалось для меня тайной за семью печатями.

Удивление возросло вдвойне после того, как я эту самую шашку приобрела. Агрегат выглядел настолько устрашающе, что с ним на дачу ехать как-то стрёмно.

Ввиду политической обстановки за террористку могут принять.

Запросто.

Не выдержала. Позвонила.

Оказалось, что килограммовая дымовая шашка была предназначена для землеройки (для непросвещенных: это малогабаритная мышь – шесть сантиметров в длину и два в высоту).

Задача заключалась в следующем: нужно отловить землеройку и уронить на нее дымовую шашку. Во всяком случае, именно это я и посоветовала бабуле во избежание всеобщей экологической катастрофы.

Меня послали матом и швырнули трубку.

Но перед этим я все же успела заметить, что с такими темпами мы скоро на крота с противопехотной миной ходить будем.

А чего? Мы такие.

Символ неба

Я символистка. Черт подери, никогда не думала, что ключ к решению большинства моих проблем стоит 60 рублей без копеек и распространяется через муниципальный книжный со скидками для пенсионеров и участников ВОВ. Только последние не приобретут его даже бесплатно. Хотя вру, бесплатно приобретут. У нас любят халяву.

Я символистка и даже книжный магазин воспринимаю как символ. Символ чего? Времени, если хочешь. Каждая книга отражает тот или иной период времени. Кондовые семидесятые, пошловатые девяностые, изящный восемнадцатый век. Я жутко люблю читать, мне кажется, это единственный способ ухода от реальности, не имеющий побочных эффектов.

Я символистка и могу забросать тебя символами. И не только – я могу превратить тебя в символ. Боже мой, опять ложь! Ты уже был им. Ты так долго что-то символизировал, что сама идея исчерпала себя…

Я так боялась писать о тебе. Я даже не произносила твоего имени вслух, потому что боялась – оно упорхнет и растворится в воздухе. Или еще хуже: навсегда осядет в комнате, узором вплетется в занавеси, ляжет пятном на скатерти, острым перышком высунется из уголка подушки. И тогда я вечно буду жить твоим именем, а оно такое короткое – и на целую жизнь явно не хватит. Господи, чем была забита моя голова!

А теперь я знаю, что это нужно – писать о тебе. Ты «застоявшийся комплекс ярко выраженного психологического характера». Лечится посредством опорожнения емкости. Души то есть. Так в книжке сказано.

Пытаюсь опорожнить.

Каким ты был? Забавно, но я толком не помню. «Вы забываете то, извлечение чего из памяти доставляет вам боль».

Бред.

Больно не было даже в самом начале. В самом начале было страшно.

– Цирк приехал. Из-за своей решетки я вижу цирк. Давай посмотрим на осликов, а? Они, наверное, привезли осликов.

– Прекрати кривляться! Тебе пора собираться. И какая еще, к черту, решетка? Мы же уже говорили на эту тему. Не нравится – уходи.

– Нравится. Не уйду. Давай посмотрим на осликов, а?

Теперь вспоминаю. На тебе красная майка. А сейчас ты поймешь, что перегнул палку и я могу расплакаться. Тебе надоело слушать мои слезы, потому что за полгода это надоест кому угодно. Ты соглашаешься с осликами.

– Прости, малыш. Просто ты ведь в первый раз уезжаешь – нужно ничего не забыть. А потом пойдем смотреть осликов.

– Хорошо.

Это последнее, что я помню. Последнее, что я хочу помнить. Последнее, что могу.

Нет. Еще могу рассказать про «Символ неба».

Это когда приезжает чужой человек и привозит ваши вещи.

Вы долго думаете, как же они могли оказаться у чужого человека?

Чужой человек говорит: это твое. Забирай, и пока.

Чужой человек хлопает дверцей чужой машины и уезжает по чужой улице.

Очень хочется закричать ему вслед: «Как же я могу с тобой прощаться, если мы никогда не были знакомы?»

Но чужого человека уже нет. Он уехал.

И ПУС-ТО-ТА.

Чтобы сделать хоть что-то, оглядываешься по сторонам. И понимаешь: чужой человек основательно испохабил жизнь – вокруг нет ничего родного…

Ничего такого, на что можно было бы посмотреть и оно оказалось бы прежним, привычным и успокаивающим.

Чужой мир крутится вокруг, крутится, сбивая с ног, оставляя только желание за что-нибудь ухватиться. Чтобы не упасть.

* * *

Девочка в колодце улиц… Сумка «Адидас», доверху набитая елочными игрушками.

Потная ладонь, сжимающая ручку…

Девочка, которая хотела посмотреть на ослика.

Девочка, которой не за что зацепиться, потому что вокруг ничего нет.

Поднимаю глаза на небо. Черт его знает почему, но поднимаю. А там среди рваных туч – синий лоскут. Крошечный. Почти незаметный, того гляди, исчезнет…

Но он прежний.

И я за него цепляюсь. Странно, но в эту секунду я совершенно точно осознаю, что если я не ухвачусь за этот лоскут – он пропадет.

Навсегда.

И я тоже – навсегда.

Днем позже, часом позже, минутой позже – слезы. Я же символистка. Но теперь легче. Теперь у меня новый стержень. И ему ничто не грозит ближайшие десять тысяч лет. У меня есть символ неба.

О жертвах

В се-таки некоторые женщины рождены для того, чтобы стать жертвами. Видимо, сама идея «приношения себя во имя Кого-Либо» так крепко впиталась в их кожу, что жизнь без показательного дара кажется им пустой и лишенной смысла безделицей.

Он завтракает и не знает, что в яичнице притаились Ее почки. Он пьет кисель, не подозревая, что стальной привкус вовсе не от вишни. Он ест пирог, не догадываясь, что это запеченная сердечная мышца…

Впрочем, когда-нибудь Он вырастет, потому что хорошо приготовленный женский организм – чрезвычайно питательная и богатая микроэлементами пища. И не важно, что Он будет каннибалом. В конце концов, у нее нет другой кулинарной книги.

Сцена первая

Она в больнице. Ей 17. Позавчера – полостная операция. Ходит крючком, а чаще вообще лежит. Он приезжает к ней в обед с бутылкой пива, пиво выпивает за то время, пока Она, скукожившись, ползет до столовой, чтобы принести Ему больничные щи. Он никогда не надевает бахилы, и поэтому после его ухода Она берется за тряпку, виновато улыбаясь соседкам по палате. «Принеси мне легких сигарет», – просит на лестнице. «Кури чего есть», – небрежно бросает Он и уходит. Она медленно поднимается наверх, держась за стену (такой противный этот наркоз!).

Ночью Она спустится сюда опять, снимет колпачок с синего маркера и, выбрав подходящее место на стене, напишет: «Мишенька, я так тебя люблю. Очень». Имя займет свою позицию среди десятка других, и пазл соберется.

Сцена вторая

Она дома. Ей 25, замужем, маленький ребенок. Сегодня – Восьмое марта. Он, кажется, перебрал с утра, и Ей немного стыдно перед гостями. Она хочет побыстрее сесть за стол, чтобы «немного стыдно» поскорее сгладилось и исчезло. Как только Она придвигает стул к краешку, раздается: «Принеси ликер». Она уходит на кухню за ликером, для того чтобы по возвращении услышать: «Захвати салат». Салат захвачен, но не хватает вилок, да и фужеры почему-то разные. Лезет на полку за фужерами, и в этот момент начинает плакать ребенок. «Описался», – говорит Он Ей, всучивает малыша в правую руку (левая по-прежнему держит фужер) и уходит. Несколько секунд Она стоит неподвижно, с ребенком в правой руке и хрусталем – в левой.

Через час на лестнице Она скажет мне: «Он обычно не такой. Ну ты понимаешь». Скажет и обидится, потому что я промолчу.

Через день на улице Она купит ему рубашку в клеточку. Он даже не обратит внимания.

Сцена третья

Она в метро. Ей 32. Забирала Его из школы. В Ее руках ранец, пакет со сменкой и сумка с едой. Точно усталая гора, нависает над своим сидящим чадом. Его ботинки грязные, и на Ее брючинах остаются пыльные полосы. «Ничего, приду домой, почищу», – думает Она и плечом отпихивает стоящую рядом девицу. Сейчас ведь такой страшный грипп!

Когда Она положит сумки в прихожей, на руке останутся следы пластиковых ручек. Выдавливая крем на ладони, Она будет размышлять о том, что приготовить на ужин.

Сцена четвертая

Она в морге. Ей 76. Вскрывая ее, патологоанатом давится бутербродом.

Внутри пусто.

Он снимает очки и надевает их обратно на нос, но это не помогает.

Зияющая пустота режет глаз своей неправильностью, и он, удивленно почесывая затылок, зашивает Ее темными нитками…

Про Васю

А что от ее любви осталось? Блеклые фрейдистские сны, засушенная роза на серванте и посаженная печень? Что вообще должно оставаться от любви? Петрова бы, наверное, сказала, что от любви бывают только дети и сифилис. Ну еще и алименты, пожалуй.

Дура она, Петрова эта.

А сифилиса у Маши никогда не было. И детей тоже.

«Маша, надо предохраняться! – учила Машу мама, бывший работник главка. – У нас в управлении у одной женщины дочка двойню родила».

Глядя на свое худое, покрытое ржавыми родимыми пятнами тело, Маша понимала, что двойню ей разместить негде, и шла в аптеку за презервативами. В первый раз было немного неудобно: она попала сразу же после перерыва, и толпа бабок с бесплатными рецептами здорово проехалась по ее персоне. А потом она привыкла и даже находила удовольствие в покупке латекса. Презерватив являлся гарантом социальной принадлежности влагалища, почище семейного фото в рамке. Кокетливо выпирающие из заднего кармашка пакетики напрочь отбивали вопросы подруг: «Как оно там у тебя вообще?» И не важно, что «вообще-то все было плохо», – резина говорила об обратном. «Я трахаюсь каждый день, – говорила резина, – каждую ночь и каждый вечер. Иначе зачем бы я лежала в этом самом кармане?»

– Действительно, зачем? – вздыхали подружки и провожали Машу завистливыми взглядами.

Иллюзия любви жила и в цветах. Но с цветами было хуже: во-первых, они стоили денег, а во-вторых, за их покупкой могли поймать. Что бы она тогда ответила? Что все авансы, премии и командировочные уходят на бутоны в золоченой обертке?

Но Васю родили именно цветы. Точно похотливый античный бог, он вышел из них и остался навсегда.

Это случилось зимой.

В тот день Маша была особенно несчастной: опоздавший троллейбус, потерявшийся отчет, традиционный выговор начальства.

Эмоции требовали выхода, и Маша спустилась к Петровой, чтобы поплакаться. Но и там ее ждал удар: вместо привычной изъеденной солями дружеской жилетки Машу встретил неожиданно кокетливый норковый жакетик с меховой розочкой у ворота.

– Лешка подарил, – ехидно осклабилась Петрова. – Говорит, чтоб не мерзла.

И было в этом «не мерзла» столько вызова, столько превосходящей неизвестно что бабьей сущности, что жизнь Машина померкла и опустела в один миг.

Она просидела на работе до вечера – все боялась, что откроет дверь, а там вместо колкого январского снега пустота пахнет ей в лицо и закрутит-завертит.

Но никакой пустоты не было. Даже наоборот. Ошалевшие от пришествия Нового года граждане довольно живо фланировали по улице, ругаясь на гололед и автотранспорт. Глядя на эти большей частью скучные, практически брейгелевские лица, Маша вдруг почувствовала себя лучше.

«В конце концов, это глупость – так поедать себя из-за какой-то меховой розочки, – рассуждала она по дороге домой. – Тоже мне, розарий ходячий…»

И словно в подтверждение своего флористического манифеста, купила она увесистую охапку невесть каких цветов. И желтые там были, и красные, и синие, и даже травка-метелочка была. Всё как у людей.

– Откуда? – спросила у Маши удивленная мама, запихивая вечернюю газету в карман халата.

– Вася подарил, – с вызовом ответила ей Маша и начала разуваться.

Так, неожиданно для самой Маши, Вася появился на свет и тут же начал жить отдельной, вполне самостоятельной жизнью.

* * *

Как и большинство мужчин, был он глуп своей мужской глупостью, но от этого еще более реален и значителен.

Как ни странно, главную особенность Васиного характера прежде всего разгадала Машина мама.

– Дурак он, Вася, твой, – добродушно сказала она. – Цветы-то перемороженные совсем.

– И правда, дурак, – радостно согласилась Маша. – Он меня в кино зачем-то пригласил. На послезавтра.

Послезавтра Маша поняла, что Вася не только неумен, но и нахален. Во-первых, купил билеты на последний ряд, а во-вторых, начал лезть целоваться еще во время титров.

– Целоваться в кино? Анахронизм, – безжалостно выдохнула на нее в курилке Петрова. – Он бы тебя еще в музей сводил. Па-ле-он-то-ло-гический.

Но Маша пропустила петровские речи мимо ушей. Неизвестно еще, что лучше – Вася со своим кино или ейный Лешка, который то норковые жакетики, то кулаком по уху.

– А летом мы, может быть, в Оман поедем, – вальяжно протянула она и стряхнула пепел с сигареты.

– Так прям и в Оман? – не унималась Петрова. – Вы же только-только познакомились!

– А он очень решительный, – в тон ей ответила Маша. – И потом Оман – это тебе не Сейшелы, а так…

Только что вернувшаяся из Эмиратов Петрова обиженно хмыкнула и уползла к себе.

* * *

А Вася рос. Зима сменялась весной, весна распускалась в лето, и вместе с этой довольно скучной сезонностью набирал он свою настоящую мужскую силу. Точно ядовитый фрукт, необъяснимая ошибка природы, колесил Вася по женским светелкам, и всякий, вкусивший янтарный бок Его, был навсегда отравлен идеальностью Васиного организма.

– Пишет стихи? – причмокивала неисправимая идеалистка Сидорова. – Как это? Вот так прям берет и пишет?

– Ну да, – рассеянно вздыхала Маша. – Романтик… Или сумасшедший.

На слове «сумасшедший» Маша делала значительное лицо и вновь уходила в любовный морок.

– Подожди! Я не поняла. Он тебе их пишет, что ли? – давилась кофе Сидорова.

– А то кому же? – еще более рассеянно вздыхала Маша. – Правда, там с рифмой не очень…

У Сидоровой сохли губы и жгло в подреберье: плохие Васины стихи метастазами проникали внутрь и подбирались к сердцу.

После Машиного ухода Сидорова мучилась три дня и даже бегала в женскую консультацию за больничным.

Жадная Егорова, напротив, отделалась легким насморком: углядела штампик на цепочке. А не углядела бы – лежать ей с ангиной, хапуге.

Цепочка и впрямь была хороша: тоненькая, серебряная, с крохотными капельками позолоты в сочленениях и небольшим бирюзовым камушком вместо кулона.

– Вчера подарил, – звенела цепочкой Маша. – Говорит, к глазам подходит.

– Да, недурна, – как-то по-лисьи отвечала Егорова. – На антикварную похожа. Дай посмотреть!

Маленькими своими руками вертела она Васин подарок, и бирюзовый плевок тускло мерцал при свете лампы.

– Вот! Штамп-то турецкий. И никакой это не антиквариат! – почти сразу же просияла она. – Дурят мужики нашу бабу как могут.

– Но ведь к глазам-то все равно подходит, – улыбалась Маша, и синий взгляд ее сливался с бирюзовым намертво, отчего в носу Егоровой першило и мокло.

Таня, Лека и Кирочка простудились сразу же. Коллективный грипп носил весьма острый характер. Вася не увлекался футболом, как Юрик, не раскидывал носки, как Славик, и не храпел, как Иннокентий.

– Как это не храпит? – расстраивалась Кирочка. – Может быть, ты его чем-нибудь особенным кормишь?

– Вообще не кормлю, – пожимала плечами Маша. – Он и сам прекрасно готовит.

– Сам готовит? – еще больше расстраивалась Кирочка. – И как? Вкусно?

– Ты что, не заметила, как я поправилась? – невинно удивлялась Маша. – Вторую неделю на диете сижу.

Кирочка изумленно ахала, и Лека с Таней вторили ей: из трех бренных супругов стряпать умел только Иннокентий и только гречневую кашу со шкварками.

Но больше всех страдала Петрова. На правах лучшей подруги она ближе всего подошла к Васиному естеству и оттого недужила постоянно. Ларингиты сменялись отитами, отиты переходили в кашель, а кашель не кончался никогда. Она меняла врачей, лекарства и врачей, прописавших ей эти лекарства, на других врачей, но ничего не происходило. На норковый жакет был куплен легонький пуховик «меха-только-после-сорока», бриллиантовые серьги померкли перед цирконовыми капельками, а умопомрачительное итальянское платье выглядело прямо-таки школьной формой по сравнению с разноцветной китайской маечкой.

– Не особо он тебя балует, – тыкала в маечку Петрова и тут же заходилась в приступе кашля.

– Да, он не богат, – протягивала ей чай Маша. – Но это ведь не главное.

«А что тогда главное?» – размышляла ночами Петрова и пила таблетки.

Как водится, именно Петрова заподозрила подвох.

Это произошло, когда Маша принесла на работу фарфоровую кофейную чашку.

– Вася сказал, что из фарфора кофе вкуснее, – улыбнулась она и поставила чашку на стол.

Приготовившаяся было кашлять, Петрова поднесла чашку к глазам. Кашля не было.

– А то, что эта чашка – один-в-один как из сервиза твоей матушки, он не сказал? – наконец спросила она.

– Просто похожа, – смущенно пожала плечами Маша. – Мало ли чашек…

Но воодушевленная чистотой легких, Петрова осмелела.

– А кто он такой, Вася твой? – наступала она. – И чего это ты его так скрываешь?

– Никого я не скрываю, – пыталась защищаться Маша. – Просто повода как-то не было…

– Повода не было? – кровожадно ухмыльнулась Петрова. – Ну это не беда! У меня через неделю день рождения, если ты помнишь. Вот и познакомишь меня со своим Василием. В приватной обстановке, так сказать.

– Конечно, познакомлю! – пыталась выдавить из себя улыбку Маша. – Он очень компанейский.

– И не говори, что я не предупредила тебя заранее!

Неожиданно выздоровевшая Петрова так шарахнула дверью, что Машина чашка упала со стола и, описав невообразимую дугу, разбилась.

Вася не позвонил.

Ни в этот вечер, ни в следующий.

«Что же мне делать? – ломала голову Маша. – Господи, что же мне делать?»

Но небеса молчали, и в их молчании было столько презрения, что Маша плакала и пила валокордин.

«Разлюбил? Ушел? Оставил? Но ведь от любви должно что-то оставаться», – думала она.

Целые дни Маша проводила в поисках доказательства ушедшего счастья. И ничего не находила. Поиск так измотал ее, что к концу недели она слегла. И не понарошку, а по-настоящему. Как будто порожденные Васей женские болячки стеклись к ней и тянули из нее жизнь.

Петрова позвонила точно в субботу.

– Ну что, вы идете? – ехидно поинтересовалась она. – У меня уже гостей полон дом.

– Мы… заболели, – давясь от собственной ничтожности, прошептала ей в трубку Маша.

На другом конце провода у Петровой начался кашель. Но он не испугал ее, а, напротив, придал ей силы. И выходя из дома, Петрова подумала, что в конце концов здоровье дороже всего.

Когда позвонили в дверь, Маша решила, что это мама, и даже не успела испугаться, увидев на пороге Петрову.

– У тебя же гости, – прижалась к стене она.

– Болеете, значит? – оттеснила ее Петрова. – И чем болеете?

– Какое твое дело? – закричала Маша.

Но Петрова ее не слышала. Истина, поселившаяся в ней, заглушала все остальные шумы и рвалась наружу.

– Хочешь, я скажу, чем вы болеете? – прошипела она. – Ничем вы не болеете. Нет Васи твоего и не было! Ты все придумала, сумасшедшая! Назло мне придумала. Не бывает таких, слышишь. Не бывает!

– Есть, – заплакала Маша. – Есть, есть, есть!

Крупные слезы текли по ее лицу, превращая и без того истеричное «есть» в хроменькое «исть».

– И где он «исть»? – немедленно отреагировала Петрова. – Тут? – И она распахнула дверь туалета. – За толчком спрятался? Или тут? – хлопнула она дверью ванной. – А может быть, в гостиной? – отпихнув Машу с прохода, влетела Петрова в комнату и остановилась.

Там, в лучах бьющего через капроновую занавесь солнца, на продавленном диване, сидел Вася. Солнце доходило до его головы и терялось в волосах. И то ли от самого солнца, то ли от Васиных волос комната была залита ровным теплым светом.

Про Милку

Была у меня подруга Милка Бакланова. Была, потому что где она сейчас, я не знаю.

Есть такие люди, у которых неустроенность в крови. Где-то там, между лейкоцитами и красными кровяными тельцами, плавает неистребимый ген хаоса, и рано или поздно хаос вызревает и ползет наружу, точно спора. Баклажан состоял из хаоса «от и до». Хаос был и в крашенных хной волосах, и в обгрызенном лаке для ногтей, и даже в дамской сумочке через плечо. Кстати, Мила была единственным человеком на свете, в чьем ридикюле, помимо помады, могли затесаться две белесых посудины по ноль семьдесят пять.

На том мы и познакомились.

Плохие друзья – это все равно что рассматривать собственные испражнения в туалете. В дерьме нет истины, но это не избавляет от поиска.

Зачем она была мне нужна? Скорее всего из тех же соображений, по которым идут устраиваться на работу в хоспис. Иногда человек испытывает неистребимое желание узнать, что кому-то хуже. Но Мила была лучше хосписа. В отличие от исколотых обезболивающими больных она не вызывала жалости, и даже в самом пьяном бреде ее не было укоризны.

Мать умерла, когда Миле было десять, оставив ей шкатулку с бижутерией, квартиру на окраине Москвы и безумную сестру свою Таню. Квартира была продана в первые же дни – и к полным Милиным пятнадцати проедена до дверной ручки. Бижутерия растерялась. Татьянин муж спился от безысходности, и ничего интересного, кроме, может быть, самой Татьяны, в Милкином окружении не осталось.

Татьяна получила самый любопытный вариант безумия. Нечто вроде сдвига семидесятых. Школьная учительница, привыкшая к мелкам, цветам на окнах и сизым курицам в бумажных фунтиках, она так и не смогла адаптироваться к реальности. Реклама настораживала ее, ряды красных финских колбас вызывали нервную дрожь в коленях, а отсутствие социальных гарантий доводило до трепета. Как жить в стране, где не хватает денег на колбасу? Можно просто закрыть глаза, можно драть жопу на части в поисках заработка, а можно отгородиться молчаливым презрением, что Татьяна и сделала. К середине девяностых презрение так основательно въехало в ее жизнь, что реалии стерлись. Точно Пречистая Дева в изгнании, сидела она в своей крохотной светелке, глядела в окно, варила яйца и читала Блока. Иллюзию портил только муж, ухитрявшийся ловить пьяных чертей в промежутках между инфарктами.

– Они у меня в общем-то безобидные, – сказала мне Милка, подавая тапочки. – Только лучше не шуметь.

Из коридора нестерпимо разило лекарствами вперемешку с вареными яйцами, и, подавив невольную тошноту, я прошмыгнула в дверь.

Комната… Иногда комната может сказать о человеке больше, чем личный дневник, запрятанный под подушкой. Только комнаты формируются годами и никогда не придумываются. И даже если владелец хочет показать что-то, чего нет на самом деле, в комнате все равно найдется краешек обоев, который с головой выдаст лгуна.

Милкина комната ничего не скрывала. Наоборот, все, что могло быть выставлено, было выставлено, а все, что могло быть спрятано, торчало наружу, точно пружина из дивана.

В правом углу Милка была деревенская дура и хозяйка. Там стоял покрытый детским одеяльцем стол, видавший виды утюг и стакан с водой для глажки.

Посередине Милка была шлюха и давалка. На зеркале висели облезлые цепочки, в вазах валялись расковыренные спичкой помады, а на комоде притулился прозрачный кулек с трусами. Трусы были нестерпимо телесные, в сероватых от носки катышках и с растянутыми резинками. Не желая терпеть Милкино нутро, я посмотрела налево.

Слева она была забытый Богом ребенок с ситцевым покрывалом, драным мишкой под подушкой и Святой Марией через стенку.

– Чего пялишься? Пить будешь? – спросила Мила и вылила гладильный стакан из форточки. – Я тебе уже налила. Держи!

Я обросла ее знакомыми моментально. Переспавшая с половиной района, Милка тут же углядела во мне выгоду и принялась таскать за собой: в качестве входного билета мои 176 не знали преград. Прикрываясь мной, можно было не только попасть куда угодно и занять vip-места, но и не огрести по морде в особо сложных случаях. Милка это ценила, и если кто-нибудь из местной аристократии забывался и делал попытки приблизиться к моему молодому телу, она, точно заботливая мамаша, немедленно припечатывала неугодного. Пролетарский кулак был тяжел, и неугодные стремительно ретировались.

Была у нее и любовь.

На любви все и закончилось.

– Леша его зовут, – рассказывала мне она, сидя на диване. – Красивый он, но такой, блин… Девок вокруг – не оберешься… Слушай, может, дашь мне свое платье поносить? Ты прикинь, какая я в твоем платье буду?

Я прикинула, сглотнула и пошла раздеваться.

Нацепив мое платье, Милка принялась вертеться перед зеркалом.

– Что-то не очень… Даже не знаю, что бы еще придумать.

– Хочешь, я тебя накрашу? – робко предложила я.

Милка хотела. Разложив на коленках косметику, я посадила ее перед собой и принялась рисовать Милу-новую. Собственно тогда, трогая ее лицо подушечками пальцев и ловя прерывистое дыхание, я поняла, что она вовсе не такая взрослая и не такая сильная. И вообще не такая. Я думала о ее комнате и о ее месте, о расковыренных помадах и драных мишках. Я придумывала ее заново, точнее, не придумывала, а раскапывала. Как сумасшедший реставратор, углядевший за скучным натюрмортом драгоценный подлинник, я снимала слой за слоем, чтобы докопаться до истины. Я оттерла с нее восемь классов образования, соскоблила с глаз алкоголь, убрала с губ бесприютность… Даже пережженные ее рыжие волосы упокоились и были послушны моим рукам. Как запоздалая Афродита, выходила Мила из пены и, невзирая на то, что за стеной ловил чертей дядя, а на кухне варились яйца, она была божественна.

Когда я подвела ее к зеркалу, она даже шарахнулась.

– Ты чего со мной сделала?

– Ну ты же хотела макияж? Тебе что, не нравится? – начала пугаться я. – Хочешь, я переделаю?

– Да нет, очень здорово, только непривычно. Леха выпадет.

– Ну, так ты же этого и хотела? Ведь так?

– Так… Хочешь, со мной вместе?

– Хочу, – ответила ей я. Я правда хотела.

До дома Лехи мы добирались долго: Милке жали мои сапоги, мне были велики ее ботинки. Когда мы наконец дошли до подъезда, она предложила выпить в тамбуре.

Водка жгла горло, и было очень холодно.

– Ты меня прикольно накрасила, – хвалила меня Мила. – Он точно выпадет. Сейчас увидишь.

Кое-как кондыбая на моих каблучищах, она доползла до заветного хода. Я, как всегда, плелась сзади.

Дверной звонок. Открытая дверь.

– Милка, едрить! Да ты красавица! Трахаться пойдем?

Каждый скрип их пружины резал мне сердце. Каждый раз, когда она охала, мне хотелось умереть. Каждый звук в этом наполненном дешевым сигаретным дымом доме вызывал во мне боль. Не знаю, как это описать, но у меня было такое чувство, как будто я присутствую на брачной ночи любимой дочери и очень жалею о том, что не убила ее в утробе.

Афродита сдохла, так и не появившись.

– Налей водички, – прибежала на кухню Милка. – И домой иди. Кстати, чем ты меня красила? Что за косметика? Ведь офигительно получилось, признавайся!

– Кремом для лица, – ответила ей я и хлопнула дверью.

– Не свисти! – крикнула мне вслед она.

Разрываясь от осознания собственной никому не нужной правды, я села на ступеньку и заплакала.

Дырявка

– Так обидно, Небушко… Взрослой я стала. Совсем-совсем взрослой.

– Это почему? – Машкины глаза голубые-голубые – чистое небушко, да и смотрит смешно как-то. И не поймешь ее…

– Как бы объяснить тебе… Ну вот помнишь, мы вчера в лес ходили? Ты что видела?

– Ну…

Машка на секунду задумывается, но тут же лицо ее проясняется и – автоматной очередью:

– Репейников всяких видела. И муравья с веточкой. А еще грибы разные… Еще улитку и дырявку!

– Дырявку?!

Дырявка… Липким комочком в волосах августовская паутинка… И роса на ней – не бисером, не шариком, не «дрожащим бриллиантом»… Катышком. Старайся, придумывай, прочитай тысячу книг – а она все равно катышком. И муравей не просто так – а к муравьевой жене чай пить. С баранками. Да не раздави, а то муравьева жена плакать будет… Человечек репейный теперь в норке живет (а то зимой холодно ж будет!). С половиной карамельки – на Новый год, чтоб не скучал… И дырявка.

– Ну это такая вся… В катышках.

– В катышках… А я ничегошеньки не видела, Небушко.

Смотрит на меня недоверчиво. Глаза хитро прищурены.

– Правда не видела?

– Правда.

– Ладно, на вот Мишку подержи… Да ты чего плачешь-то? Тоже мне… дырявки не видела.

Про леща

О том, что воровать нехорошо, мне еще в самом раннем детстве рассказывали. Конечно, больше всех отличилась бабушка, которая в отличие от моих высоколобых родителей на мелочи не разменивалась и за детскую психику не тревожилась. Логическая цепь «сопрешь-посодют-расстреляют» наполнила меня ужасом на десять лет вперед и навсегда отбила желание присваивать чужое добро. Впрочем, конфеты и мелочь в папином кармане в понятие «казенное имущество» не входили, и поэтому жизнь моя была легка и вольготна.

Описываемый мной случай произошел уже в более позднем возрасте, на Севере.

Жили мы тогда в крохотном двухэтажном домике на восемь квартир. По четыре в каждом подъезде. Так как размеры квартир были под стать домику, местное население использовало прилегающую к дверям территорию в хвост и в гриву. Унты дяди Коли соседствовали с тапочками его жены тети Тани, старым ватником тети Люды, резиновой лодкой дяди Пети и тремя охотничьими собаками деда Василия. Вся эта дрянь лежала в подъезде годами, и путешествовали, пожалуй, только тапочки тети Тани, да и то только когда дядя Коля уходил на охоту, а тетя Люда уезжала к маме… Впрочем, кругосветка тапочек была не слишком продолжительной, потому что однажды тетя Люда к маме не поехала, а вместо этого отхерачила тетю Таню тем самым ватником. До сих пор не знаю, кто обиделся больше – тетя Таня или тетя Люда, но ватник оказал неожиданно благотворное влияние, и больше семьи не ссорились.

Единственным приятным фактом во всей этой истории было то, что скоропортящиеся продукты в подъезде не хранили, и никакой некондиции, окромя собак деда Василия, по углам не валялось. Впрочем, и этот акт гражданской самосознательности объяснялся довольно просто. Перед входом в дом располагалась небольшая кладовка, одна стена которой граничила с улицей, а другая выходила непосредственно в подъезд.

Как и во всем доме, в кладовке царил полный коммунизм, никаких дверей-замков-ключей не планировалось и в проекте, а вместо этого были полки с номерами квартир на желтых бляшках и щеколда «от ветра» на входе. Но невзирая на все попытки строителей уравнять классовые прослойки, социальное неравенство все равно присутствовало, и полку моих родителей можно было найти, даже не глядя на номер: среди оленьих туш, ведер брусники и блестящих рыбьих спин сизые куриные тельца держались особняком, всем своим видом показывая, что их хозяева далеки и от мирского вообще, и от принятия пищи в частности.

Помнится, как-то раз я поинтересовалась у мамы, а почему у Фалеевых (соседи сверху) такая полная полка, а у нас такая пустая.

– Потому что у Фалеевых папа охотник, – ответила мне мама и вздохнула.

Кто именно наш папа, я спрашивать не стала и ушла в свою комнату.

Собственно, с этих проклятых Фалеевых и начинается моя дурацкая история.

Как-то раз отправила меня мама в кладовку за курицей. Нацепив шапку и получив строгое указание не лизать щеколду на входе, я отправилась в подъезд.

Постояв немного у заветной щеколды и все-таки лизнув ее для независимости, я открыла двери кладовки и щелкнула выключателем. Курица лежала на полке справа и смотрела на меня укоризненно.

К тому моменту, когда я уже почти отколупала птицу от ее молчаливых товарок и собралась уходить, что-то приковало мой взгляд к соседской полке. Этим чем-то был огромный вяленый лещ с золотыми плавниками, наглой мордой и отменным жирным брюхом.

Как завороженная, смотрела я на леща и чувствовала, что, даже несмотря на то что мой папа не охотник и лещ не наш, а фалеевский, рыбного дня Фалеевым не видать так же, как и трезвого Фалеева-старшего.

Вариант поедания трофея на месте возможным не представлялся: даже в свои девять лет я понимала, что при такой температуре на улице найдут меня только под утро с лещом в зубах и курицей под мышкой, и в гробу нас будет трое. Уходить из жизни в компании с общепитом мне не хотелось, и поэтому я принялась размышлять, что же делать дальше.

Среди куриных тел и прочей снеди размышлялось особенно лихо, и через две минуты поэтапный план преступления был готов. Я решила, что прошмыгну в квартиру и, оставив курицу на стуле в прихожей, тут же побегу в сортир, чтобы там, в тишине и прохладе, сполна насладиться добычей. Особенно прекрасным мне казался тот момент, когда после поедания леща все остатки тела отправятся в унитаз, и алкаш-Фалеев ни за что не догадается, какие воды бороздит его подопечный.

Как и любого гения, меня подвела фигня.

Залетев в квартиру, я слишком громко шваркнула курицей по стулу, и это привлекло внимание мамы. Она вышла из кухни как раз в тот момент, когда мы с лещом на пятой скорости штурмовали дверь клозета. К счастью, мне удалось щелкнуть запором вовремя и осведомиться, с каких это пор я посещаю сортир с шапкой на башке, родительница не успела.

– Что с тобой, Катя? – спросила она из-за двери. – Ты чего как угорелая носишься?

– Да живот вот тут скрутило, мама, – проскрипела я, стягивая с себя головной убор и устраивая леща на коленках.

– Ну дак ты мне шапку-то отдай, – продолжала упорствовать мама. – Зачем она тебе?

– Я попозже отдам, щас некогда, – совершенно искренне ответила я маме и попыталась было отодрать от леща плавник.

– Ты что-то все-таки странная какая-то, – не унималась родительница. – Может, ты опять щеколду лизала?

В ту же секунду я поняла весь ужас своего положения, по сравнению с которым лизание щеколды казалось сущей мелочью…

Проклятая рыба была заморожена настолько, что отделить одну ее часть от другой можно было разве что при помощи газовой горелки. План «сожрать и смыть кости» рухнул окончательно и бесповоротно, потому что с тем же успехом я могла попытаться полакомиться бюстиком Ленина со стола папиного начальства.

– Да что ты молчишь все? – вновь подала голос мама. – Что у тебя случилось?

При слове «случилось» в воздухе запахло летальным исходом.

Как вы понимаете, оказаться с пятидесятисантиметровой рыбиной в осаждаемом мамой сортире – удовольствие ниже среднего. А с учетом того, что рыбина ворованная, никаких жизненных благ в виде кукол и лисапедов на ближайшие десять тысяч лет не предвидится.

«Убьют», – подумала я.

«Не убьют, – ответил мне внутренний голос. – Мама будет визжать, а папа разве что стукнет… Тоже мне, кража…»

«Резонно», – подумала я. Но тут же вспомнила Фалеева, и мне стало еще страшнее. Лишенные вкусного леща, фалеевские дети наверняка будут ненавидеть меня до самой смерти, а после смерти будут по очереди гадить на мою одинокую могилку. Ну и ясен перец, что витиеватого креста мне не поставят, а скорее всего дело сведется к ведру с надписью: «Эта девочка воровала чужих лещей…»

«Хватит трусить! Прячь рыбу, дура! – настоятельно порекомендовал мне внутренний голос. – А то ведь и правда убьют».

И тут мне стало еще страшнее. Потому что спрятать полуметрового леща в абсолютно пустом сортире может только Копперфильд, да и то вряд ли… Рулон туалетной бумаги, пепельница и газета «Мирнинский рабочий» – вот и все ресурсы, которыми я располагала.

От страха я обняла леща покрепче и принялась жевать край «Мирнинского рабочего», рассчитывая на то, что в типографской краске содержится достаточно крысиного яда.

Тем временем стук в дверь усиливался. Должно быть, мама решила, что меня постигла страшная фекальная смерть, потому что в ее голосе уже начали появляться истерические нотки.

В последнем порыве спасти свою жалкую жизнь я попыталась было закинуть рыбу на сливной бачок. Естественно, делать этого не стоило, потому что при падении лещ издал страшный грохот, после чего мама крикнула «Иии-ииих» и стала вышибать дверь. Сортир затрещал по швам, лещ засмеялся, а я начала отключаться.

На этом месте эта история могла бы и закончиться. И я даже до сих пор думаю, что лучше бы она и закончилась… Но так как речь идет не о затрапезном рыбном воре, а о Катечкиной, то финал наступил несколько позже.

Как раз когда мама была близка ко мне, а я сама была близка к небесам, организм перешел на резервное обеспечение и таки нашел выход из создавшейся ситуации. Выход был не лучшим, но за неимением других вариантов мне пришлось им воспользоваться.

«Положи леща в унитаз, накрой его крышкой и выходи, – сказал мне внутренний голос. – По крайней мере успеешь выпить чашку чаю перед смертью».

Тяжело вздохнув, я определила леща в сортир, закрыла крышку, предварительно плюнув рыбе в морду, и, перекрестившись, вышла в мир.

– Что с тобой? Что ты молчишь? Почему ты не открывала? – визжала мама. – Это не ребенок, это отродье какое-то! Что ты там делала?!

– Читала, – сказала я маме. – Не нервничай, пожалуйста.

Как следует прооравшись и отвесив мне пару подзатыльников, маман сменила гнев на милость и сообщила, что на кухне меня ждет суп.

Точно минер по вражеской ниве, прошла я на кухню, налила себе тарелку супа и принялась его есть.

Как и все последнее в жизни, суп был необыкновенно вкусен.

На седьмой ложке дом пронизал страшный крик.

В крике было что-то нечеловеческое, из чего я сделала только один вывод: вместо того чтобы искать улики, мама решила использовать сортир по назначению и во время спуска воды свела неожиданное знакомство с моим гостеприимным лещиком.

Через час я стояла на пороге у Фалеевых и размышляла, какой из вариантов покаянной речи более всего подходит к обстановке.

Остановившись на скромном «Простите, дяденька Фалеев, я украла вашу рыбу, но не съела, потому что мама ее описала», я нажала на дверной звонок. Про маму я, понятное дело, из мести решила сказать, чтобы не одной позориться…

Но каково же было мое удивление, когда Фалеев сообщил мне, что никаких рыб у него нет и не было и вообще он спит.

Не было рыбы и у Сидоровых, и у Петровых – и вплоть до десяти вечера я была уверена, что леща мне послал не иначе как лукавый в качестве проверки на вшивость.

А в десять пятнадцать я уже точно знала, что лучше бы мне и правда пришла посылка с того света. Лещ был НАШИМ, и оказался он не на той полке только по причине папиной рассеянности.

Впрочем, если вы думаете, что это было мое последнее воровство, то вы глубоко заблуждаетесь. Но вот лещ был последним стопудово.

Как Катечкина чуть не склеила ласты

(длинно, потому что ласты – это святое)

В больницу я попала из-за куртки. Была у меня, знаете ли, такая куртка: жопка наружу, рукавчики в стороны, сочувствующим – 131-я статья УК. Невзирая на то, что мама именовала куртку «лапсердошкой», бабушка «драпиздошкой», а дедушка и вовсе «поебешкой», это была самая что ни на есть любимая моя Катечкинская одежда.

«Зима – вовсе не повод, для того чтобы скрывать свое очко от общественности, – рассуждала я, напяливая куртофан на очередное рандеву. – И вообще хочешь попасть в теплый мерин – изволь поморозить задницу».

Чуда не произошло, и вместо того, чтобы попасть в вышеуказанный автомобиль, я попала в 55-ю больницу. Два раза. Первый раз – той же зимой с диагнозом «Воспаление правого придатка», а в следующий раз летом – с диагнозом «Апоплексия яичника». Так как девушка я не сказать чтобы щедрая и никогда никому ничего больше спонжа для посуды не презентовала, то расставание с органом было крайне, крайне огорчительным.

В больничку меня доставила «скорая» вместе с мужем, тапочками и ста долларами для увеселения персонала.

– Пациент, вам нужно сдать мочу, – сообщила мне девушка в приемном покое и указала на дверь сортира. – Тара лежит в ведре.

Доковыляв до нужника и заглянув в вышеуказанное ведро на предмет тары, я впала в легкую прострацию. Ссать предлагалось в пузырек из-под «календулы аптечной, спиртовой», диаметр горлышка – десять мм.

Повертев тару перед носом и зачем-то щелкнув пальцем по ее стеклянному боку, я горько вздохнула и поплелась обратно в приемное.

– Как это «мочиться не получается»? У всех получается, а у вас нет? – Девица изумленно посмотрела на меня и поправила прическу. – Может, вы какая-нибудь особенная?

– Ага, – честно ответила ей я. – В мензурки не писаю, в почтовые ящики не какаю, и вообще у меня принципы.

– При чем тут ваши принципы? – еще больше изумилась девица и даже немного отодвинула зеркало.

– В общем-то ни при чем, только в пузырек у меня все равно не получится. Хотите, вам, к примеру, мой муж написает? Вот он запросто может, у него принципов нет.

– Вас с чем привезли? Что вы тут мне спектакль устраиваете? – начала расстраиваться сестричка.

– С мужем и привезли, – совершенно искренне ответила ей я. – Хотите, паспорт покажу?

Тяжело вздохнув, приемщица полезла в стол и извлекла оттуда банку из-под детского питания.

– Эта емкость вас устраивает?

Детские пюре в принципах не значились, и поэтому, взяв банку, я удалилась вон.

Смотровой кабинет, как и все смотровые кабинеты на свете, был мрачен, уныл и выходил своими окнами на девятиэтажный жилой дом. Поэтому чувство, что к экрану прикована вся страна, не покидало меня ни на секунду, и на кресло я взошла, точно Гагарин на «Восход», помахав публике ручкой перед стартом.

Впрочем, старта не вышло.

– Внематочная беременность, перитонит или апоплексия, – сказал мне врач. – Сначала будет пункция, а потом операция. Полостная операция.

Так как из всех этих слов более-менее близкими оказались «беременность», «операция» и «сначала», то с начала я и начала.

– А что такое пункция? – опасливо спросила я у доктора.

– Мы должны проверить, есть ли у тебя кровь в брюшине.

При слове «брюшина» запах мясных рядов так резко ударил мне в голову, что на какой-то момент я почти потеряла сознание от ужаса.

– А это больно? – только и смогла выдавить я из себя.

– Как договоришься с анестезиологом, – пробухтел врач, определяя меня на каталку.

Анестезиолог был сиз, общителен и, как все сизое и общительное, вызывал меланхолию и нежелание общаться.

– Ну что, лапонька, наркоз делать будем? – спросил он и почесал за ухом.

– Зачем такие тонкости, давайте просто киянкой, – предложила ему я и протянула сто долларов.

После принятия денег сизое лицо его на секунду побагровело, но тут же вновь приобрело природный сливовый оттенок.

– Зачем киянкой? Заснешь, лапонька моя, в лучшем виде. Как…

Но как именно я засну, я так и не услышала, потому что и правда заснула.

Не знаю, в каком состоянии находится современная российская анестезиология, но сумма в сто долларов оказалась для ее представителя критической. Ибо я не проснулась ни во время пункции, ни во время операции, ни в течение двух следующих часов. Как раз когда бригада решала, что делать с моим бренным телом и не начинать ли меня откачивать, все тот же сизый дядечка применил мощнейший медицинский антидот. Растолкав перепуганный консилиум, со словами «Доброе утро, лапонька» он навернул мне по морде тыльной стороной ладони. Думаю, пятитонный молот Кировского завода в Питере произвел бы на меня меньшее впечатление. Пробуждение наступило тут же, по факту.

Консилиум отпустил коллективное «Ох» и помчался за родственниками.

Родственники в лице Димы и мамы прибыли незамедлительно. По их зеленым физиономиям я догадалась, что маленький бизнес анестезиолога еще не завершен и, запроси он spaceship с Нейлом Армстронгом в качестве пилота, ему вряд ли откажут. Похоже, анестезиолог тоже догадывался о своем исключительном положении.

Вытерев вспотевшие руки об халат, он предложил маме стульчик, после чего в красках рассказал ей, какие именно боли я буду испытывать наутро. При словосочетании «разрезанный пресс» мама оплыла и протянула медику следующую сотню. Расплывшийся в улыбке бизнесмен тут же гарантировал ей резервный запас кислорода и прочие жизненные блага в виде дорогостоящих лекарств.

– Вы, гражданка, не переживайте, до утра полежит в реанимации. Первая ночь самая тяжелая, и я лично за ней присмотрю.

Успокоенные родственники удалились, меня привезли в реанимационный бокс, а анестезиолог принялся раздумывать, какие именно блага он может оказать мне в данный момент. Стоявшая перед ним задача была практически невыполнимой, поскольку послеоперационному больному не требуется ничего, окромя железной утки и тишины. Утки с музыкой и подогревом в больнице не имелось, а продавать тишину за сто долларов казалось ему кощунственным. Пронесенный в палату икеевский плюшевый лось до суммы также не дотягивал, и поэтому утомившийся от бизнеса медик решил плюнуть на условности и попер в лоб.

– Тебе, лапонька, случайно, ничего не хочется? – сладко спросил меня он и присел на краешек кровати.

Должно быть, в моей башке по-прежнему гулял наркоз, потому что цыганского хора я не потребовала, а вместо него попросила покурить. Еще раз напоминаю: дело происходило в реанимации, где, пожалуй даже цыганский хор был бы уместнее, чем сигарета.

Но бизнесмен не стушевался.

Раскрыв окно нараспашку, он положил на каталку пачку сигарет и зажигалку, после чего скромно удалился.

Первая же затяжка привела меня в чувство. Вторая привела в чувство две соседние палаты.

– У-у-у, сволочи! – эхом прокатилось по коридору. – Это ж надо такое представить: только из комы вышла – и тут же курють над ухом!

Приподнявшись с каталки, я увидела через стеклянные двери пятки старушки, чей вековой сон был прерван моей сигаретой.

– Бревно проснулось, – раздалось из сестринской. – Девочки, да зайдите же к ней кто-нибудь!

Не дожидаясь визита девушек к поленнице, я быстро потушила сигарету. Честно вам скажу, стыдно мне было до ужаса, но всю вину на пробуждение бревна я списала на собственный наркоз и сволочь-анестезиолога, который припер мне злосчастное курево.

Впрочем, терзалась я недолго и буквально через несколько минут отрубилась.

А в это время двумя этажами ниже анестезиолог и хирург делили барыш.

Вероятнее всего, раздел произошел не в пользу хирурга по причине разницы весовых категорий и полов: хирургом была тощенькая женщина с цепкими ручками и нержавейкой во взгляде. Но дама отступать не возжелала и в тот момент, когда большой волосатый кукиш всплыл перед ее носом, решилась на хитрость.

В три часа ночи, когда задвинувшийся закисью азота анестезиолог смотрел парад дохлых президентов, в мою палату явились двое, вооруженные каталкой. Перевалив меня на оное средство передвижения, они стремительно выскочили в коридор и зарысили вперед. Судя по мельканию больничных дверей, ребята развили нешуточную скорость.

– А куда мы едем? – попыталась было поинтересоваться я.

– К нам, – одновременно ответствовали парамедики.

Из-за их синхронности, а может быть, из-за чего-то еще ощущение, что в моем похищении были задействованы «двое из ларца», не покидало меня ни на секунду. «К ним» не хотелось ни капельки, но других вариантов не было…

Через несколько минут мы подъехали к дверям послеоперационной палаты.

Пока я считала трещины на потолке, из палаты выперли четырех старух, вымыли пол и, довершив картину фикусом, ввезли меня внутрь.

– Ты теперь тут лежи, – сказала мне одна из похитительниц (позже я поняла, что это и был хирург). – Это мы тебя оперировали. Шовчик, между прочим, очень аккуратный вышел. Так что твои родственники зазря анестезиологу платили.

Не видя никакой реакции с моей стороны, врачиха склонилась надо мной и произнесла следующую речь:

– Меня зовут Наталья Ивановна, запомни. Завтра, когда придет твоя мамочка, скажи ей, что операцию тебе именно я делала, а не кто-нибудь еще. Пусть она зайдет со мной поговорить.

– Зайдет, зайдет, не переживайте, – ответила я ей и отвернулась к стене. Меньше всего на свете мне хотелось выяснять, кто именно свел личное знакомство с моей брюшиной.

Довольная собой, тетенька кивнула и удалилась ждать, когда клиент дозреет.

Впрочем, долго ждать не пришлось. Через пару часов наркоз начал отходить, и перед моими глазами заплясали огненные мухи. Какое-то время я пыталась терпеть и тихонько поскуливала про себя, но к утру боль стала практически невыносимой, и около семи я уже стонала в голос.

Пришедшая в мою палату медсестра сочилась презрением.

– Чего орешь? – спросила она у меня. – Не сахарная, не развалишься.

– Мне плохо, – скрипя зубами, ответила я. – Все болит, и очень душно. Можно мне встать и дойти до туалета?

Спрашивать этого не стоило. Открыв окно одной рукой, другой она стащила одеяло и резким рывком подняла меня с кровати. Ноги мои подкосились, и я изо всех сил вцепилась в прикроватную тумбочку. Боль была настолько сильной, что на какое-то время я потеряла способность говорить, чем не замедлила воспользоваться сердобольная сестрица.

– Захочешь обезболивающего, позвони маме! – прошипела мне она и хлопнула дверью палаты.

Последующие сорок минут я чувствовала себя не менее чем Маресьевым. Путь до койки длился целую вечность и, как оказалось, был самым легким из всего того, что мне предстояло. Потому что подойти к кровати с разрезанным брюхом – это одно, а залезть на эту самую кровать – совсем другое… Мышцы живота, отвечающие за «подъем и посадку организма», абсолютно не желали меня слушаться, и, преодолев бесчисленное количество попыток улечься «назад», не согнув при этом тела, я не выдержала и заплакала. Плакать тоже не следовало, потому что от этого стало только больнее, а вожделенное ложе не приблизилось ко мне ни на шаг.

Когда медичка вернулась, я по-прежнему стояла у кровати, ухватив руками тумбочку.

– Ну что, подышала воздухом, девонька? – хохотнула мне в ухо она.

Не успела я раскрыть рот для ответа, как точно таким же рывком, как и вначале, меня запихали обратно в постель. На этом запас моих сил закончился окончательно, и я зарыдала в голос.

– Да, тут у нас не курорт, – довольно точно подметила медсестра. – Поэтому ты время не тяни, а звони родственникам.

В мою руку был засунут сотовый, а медсестра заняла выжидательную позицию напротив.

Я сглотнула и набрала мамин номер.

– Приезжай, пожалуйста, пока они меня окончательно не угробили, – успела сказать ей я, после чего у меня реквизировали трубку.

– То-то, – сказала мне медсестра. – А то анестезиологам по двести баксов отваливают, а с хирургом даже поздороваться не хотят.

– Можешь не переживать. Ты лично не получишь не копейки, даже если мне придется здесь сдохнуть, – весьма высокопарно ответила ей я и на этой патетической ноте вырубилась окончательно.

Впрочем, сделала я это весьма и весьма напрасно.

Через полчаса прибыла зареванная мама, а вместе с мамой – капельница с долгожданным обезболивающим и банка бульона. Похлебав домашней жратвы, я более или менее пришла в себя и к приходу мужа вновь обрела природную злобность и оптимистичность взглядов. Как выяснилось, за время моей отключки родственники ухитрились забашлять всех и вся, включая охранника, дежурившего на входе, но тетеньке, чье милосердие распространялось на меня утром, действительно не дали ни копейки. Причем произошло это не из-за моей личной вредности, а просто потому, что она перепугалась, что я нажалуюсь, и обходила палату стороной. Необычайно довольная этим фактом, я пошла на поправку. В тот же день к вечеру я уже могла встать с кровати с помощью мужа, на следующее утро самостоятельно доползла до сортира, а на третий день вполне сносно ковыляла по больничным коридорам.

Шоу произошло на четвертый день моего пребывания в лечебке, а точнее, на четвертую ночь. Как раз когда я дочитала книжку и выключила свет, чтобы спать, в мою палату привезли пополнение (кто именно привез, я думаю, вы и без меня догадаетесь). Пополнение так жалобно стонало, что, как только врачи вышли, я волей-неволей включила ночник и подошла к соседней койке. На койке лежала девушка, добрую половину тела которой покрывали огромные язвы, а на животе был приклеен здоровущий пластырь, из-за чего я сделала вывод, что девушка пережила точно такую же операцию. Пока я довольно бесцеремонно разглядывала свою соседку, она открыла глаза и попросила у меня воды.

Налив в чашку минералки, я поднесла ее к губам девушки.

– Спасибо тебе, – сказала она, выпив воду. – Меня Катей зовут.

– Меня тоже Катей, – ответила ей я.

– Ты, Катя, только кружку после меня вымой.

– А что такое? – удивилась я.

– У меня гепатит, – ответила мне она. – Не дрейфь. У тебя сигареты есть?

– Сигареты есть, но тут курить нельзя. Я могу до окна тебя допереть разве что.

– Да пошли они, прикуривай.

Я молча прикурила ей сигарету и села на краешек кровати.

Как выяснилось позже, Катю привезли из наркологички с диагнозом «внематочная беременность». Больше всего на свете Катя любила «релашку» и Ашота, с которым они на пару пользовали вышеназванное лекарство и радовались жизни. В наркологичку она попала из-за передоза, а внематочную нашли значительно позже, после чего Катю доставили сюда, в 55-ю.

– И ведь знаешь, Ашот так и не пришел, – переживала Катя. – И туда не пришел, и сюда, наверное, не явится. Как ты думаешь, он вообще-то меня любит?

– Наверное, любит, – ответила ей я.

При мысли о том, что произойдет через пару часов, когда Катя будет отходить от наркоза, меня скручивало. Какое-то седьмое чувство подсказывало мне, что вряд ли ей дадут сотовый телефон для звонка родственникам…

Так и случилось. Под утро Катя выла от боли, а я прикуривала ей сигареты и наливала попить. Единственная моя попытка достучаться до медсестры закончилась полным провалом.

– Ты сдурела совсем, она же наркоманка, какое ей обезболивающее? – сообщило мне заспанное рыло и закрыло дверь сестринской.

Я тихо вернулась в свою палату и до утра просидела на кровати.

Утром прискакала хирургичка.

Бросив взгляд на мою соседку, она выскочила – и через пять минут в моей комнате оказались три санитарки, которые начали немедленно паковать мое барахло по пакетам. До сих пор не знаю, чем именно болела Катя, но все мои столовые принадлежности были унесены в недра сестринской «на дезинфекцию», а хирургичка долго стонала и обещала «спустить семь шкур» с того, кто подкинул мне несчастную наркоманку.

Но переселения в другую палату я ждать не стала. Увидев, что мои вещи собраны, я натянула свитер и пошла к выходу.

За 500 рублей меня выпустили наружу «без расписки», а еще за 100 я поймала такси до дома.

Через полгода мне сообщили, что оперкот даром не прошел и развившийся спаечный процесс вряд ли позволит мне размножаться.

А позавчера, празднуя день рождения собственного сына, я подумала, что нет на свете ничего поганее бесплатной медицины, и написала этот в общем-то печальный рассказ.

О прогулах

Историй, за которые меня по сей день тычут носом сами-знаете-во-что, у семейства моего предостаточно. Прямо скажем, долгими зимними вечерами матушке есть что вспомнить, и на скучную жизнь она вряд ли пожалуется. При этом не могу сказать, что я была каким-то особенно хулиганистым ребенком… Скорее я была ребенком хитрым и изобретательным, но опять же эти качества не врожденные, а приобретенные в результате жизненного опыта и прочих трудностей.

Когда мы жили на Севере, самым острым вопросом был вопрос питания. Раз в месяц родители получали талоны, на которые можно было отоварить пару кил мяса, пару бутылок бухла и кулек конфет «Радий». Причем для того, чтобы осчастливиться всем этим великолепием, в магазин следовало ломиться сразу же, в день получения талонов. Запас провианта был конечен, и, придя в магз в последний день «отоварки», можно было бы запросто остаться ни с чем или с кульком «Радия» (что в принципе одно и то же). В остальные дни полки магазинов были не то чтобы пусты, но и ассортиментом не блистали. Скажем так, помимо хлеба и молока, в продаже имелись только три вещи:

– детская смесь «Малыш» (из которой я немедленно навострячилась изготавливать трюфель);

– кисель сухой брикетированный (его я хавала прямо так, в часы особых раздумий);

– ирис фруктовый весовой (шел в пищу за неимением киселя).

Всяческие заморские блага в виде апельсинов, сушеных бананов и мандаринов появлялись на прилавках чрезвычайно редко, и за них приходилось бороться.

– Катя, в шестом выкинули яблоки, – звонила мне с работы мама. – Скажи своему папаше, что если он хочет, чтобы его ребенок ел фрукты, то пусть берет рюкзак и к семи часам подойдет к магазину… Да, а если ты сама хочешь есть фрукты, то отправляйся туда немедленно и займи очередь.

Я отправлялась в шестой магазин и действительно занимала очередь, после чего меня сменяла пришедшая с работы мама, а в самом конце приходил папашка с сумкой, и хорошо, если яблоки не кончались перед нашим носом.

Поэтому неудивительно, что в вопросах провизии родители проявляли недюжинную изобретательность и использовали любую возможность пополнить запас хавчика. Собственно, возможностей у них было не так уж и много. Мясом можно было разжиться у охотников, но так как, к моему глубочайшему сожалению, свиней в тайге не водилось, весь животный белок сводился к лосятине. Колбасы же, сладости и прочие деликатесы закупались в городе Мирный, который находился в 100 километрах от нашего поселка.

Поездок предков в Мирный я ждала с трепетом. Во-первых, оттуда мне привозился Ужасно Дефицитный Торт «Птичье молоко», который, как вы понимаете, был прекраснее сухого киселя абсолютно во всех отношениях. А во-вторых, их отъезд был практически единственной возможностью прогулять школу без антрепризы: «Что-то, мама, у меня в глазах потемнело», и не получить за это по ушам.

Наверное, не стоит и говорить, что дни родительских вылазок были рассчитаны мной до минуты. Утром мама с папой вставали, готовили мне завтрак и отправляли в школу, после чего за ними приезжала машина, и они отбывали за покупками вплоть до 17.00. Как раз когда родители погружались в машину, я плевала на школьный порог, разворачиваясь на 90 градусов, и преспокойно пехала до дома, радостно позвякивая ранцем. Впереди меня ждали несколько часов отменного ничегонеделания, увенчанные Ужасно Дефицитным Тортом.

День, о котором я пишу, ничем не отличался от прочих. Точно так же, как и всегда, меня накормили, укутали и выпихнули в школу.

– Сегодня мы уезжаем в город, – сказала мне мама перед выходом. – Первое на плите, второе в холодильнике, шарф на улице не снимать! Если что-то случится – пойдешь к Людмиле Павловне.

– Да что может случиться, мамочка? Все будет отличненько! – ответила ей я и, гаденько ухмыляясь, отправилась в сторону учебки. Спустя полчаса, совершив ритуальный плевок на крыльцо дома знаний, я, как всегда, развернулась и почапала обратно. Мое и без того прекрасное настроение было прекрасным вдвойне: помимо Дефицитного Торта, меня ожидала запрятанная под подушкой кассета с историческим фильмом «Калигула». Эту дефицитную киноленту я намыла у соседки по подъезду и до последнего дня хранила в тайне, чтобы ознакомиться с сюжетом без лишних свидетелей.

И вот, значит, в таких приподнятых чувствах дохожу я до хаты, и прямо перед дверью выясняется весьма тривиальная вещь: ключи от квартиры лежат в квартире, на полочке перед зеркалом, а мой Катечкинский карман девственно пуст, и проникнуть в дом нет ну никакой возможности.

Сказать вам, что настроение мое испортилось, значит, ничего не сказать… Рисовавшиеся в моей голове перспективы были одна тухлее другой. Возврат в школку я отмела сразу же по причине неспортивности, а утренний визит к Людмиле Павловне возможным не представлялся: хоть и была она круглой дурой, но для того чтобы понять, что уроки в девять утра не заканчиваются, семи пядей не требуется.

От огорчения я присела на ступеньку и принялась размышлять о судьбах мира. О судьбах размышлялось плохо, но зато в процессе мне вспомнилось, что совсем недавно наша соседка тетя Лена захлопнула дверь, и дядя Коля залезал в форточку за ключами.

«А что, это неплохо, – подумала Катечкина. – Я гораздо меньше дядя Коли, да и живут они на втором, а мы на первом. И вообще…»

За этими размышлениями я совершенно незаметно для себя вышла и обогнула дом с другой стороны.

Заветная форточка была открыта, а прямо под окошком проходила высокая теплотрасса, что окончательно развеяло мои сомнения.

Минут пять я покоряла теплотрассу, а взобравшись на нее, преспокойно дошла до своего окошка. Распахнув форточку пошире, я встала ногами на подоконник и полезла внутрь. То, что соседский дядя Коля не пролезал в форточку, а использовал ее для того, чтобы открыть шпингалет на оконной раме и войти через окно целиком, стало очевидным только в тот момент, когда лучшая половина моего тела находилась в квартире, а худшая торчала по ту сторону мира. Дотянуться до шпингалета было нереально, так как мои 140 были полным фуфелом по сравнению с дяди Колиными 203, и я расстроилась. Способов развития событий было очень немного. Вернее говоря, мало, потому что их было всего два.

Вариант продолжить путь и рухнуть внутрь рыбкой не слишком радовал – под окном не было дивана, а перспектива разбить хлебало об холодный дощатый пол в мои планы не входила.

Второй вариант, а именно лезть назад и топать к Людмиле Павловне, был, безусловно, пораженческим, но членовредительства не подразумевал, и поэтому я выбрала именно его.

Но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает: как я ни тырилась наружу из окна, проклятая форточка не желала меня отпускать. Слабые попытки вылезти ни к чему не приводили, а когда я пыталась оттолкнуться сильнее, окно предательски трещало и грозилось рухнуть. То, что школьный прогул будет мышиным писком по сравнению с обрушением оконного проема, было очевидно, поэтому я прекратила возню и замерла до лучших времен, положившись на волю Всевышнего.

Как раз когда моя худшая половина начала отчаянно сигнализировать мне о том, что на улице не лето, а у Всевышнего есть дела поважнее, в квартире зазвонил телефон. Но не успела я испугаться от резкого звука телефонного звонка, как возник другой звук, который испугал меня гораздо больше.

– Але, – сказал кто-то из соседней комнаты. Голос Кого-то так подозрительно напоминал голос моей мамы, что худшая моя половина сжалась, а лучшая закрыла глаза.

«Не дай пропасть, Господи», – подумала я и, собрав последние силы, предприняла заключительную попытку вылезти наружу. Делать этого не следовало, потому что окно издало жуткий скрип и в комнату заглянула мама. Завизжали мы одновременно, и, должно быть, от ужаса лучшая моя половина таки перевесила худшую, и точно куль с дерьмом, я полетела вниз, на пол.

– Ну вот и пришли, – сказала я маме перед тем, как отключиться.

Единственный плюс в моем отчаянном приземлении заключался в том, что в школу я еще пару недель не ходила. Разбитое хлебало и подозрение на сотрясение были покруче гриппа и антреприз с «темнотой в глазах» не требовали.

А второй плюс получился долговременным.

Каждый раз мириться, когда мы с мамой ссоримся, она всегда первая приходит. Как вспомню, говорит, как ты с воем на меня из форточки вывались, так сразу понимаю, что на дураков не обижаются.

О том, как Катечкина работала снегуркой

(новогоднее)

Давно известно, что каждая среднестатистическая школьница мечтает о туфлях на шпильках, респектабельном сюпруге и карьере Снегурки. Как вы понимаете, тотального невезения в жизни не бывает, поэтому в роли внучки Мороза я все-таки блеснула.

Наступление 1992 года не сулило мне ничего хорошего. В начале декабря моя мама получила командировку в Москву и стремительно улетела, оставив юную Катечкину с папенькой. Вплоть до 25-го числа наша жизнь была прекрасна. Конечно, как правильно развлекать ребенка, папенька не знал, но это удачно компенсировалось его недогадливостью по поводу школьного дневника, в котором вот уже неделю тосковала жирная параша по алгебре. От параши я грустила, но когда дневник не потребовали и на восьмой день, тут же замазала двойку типографской мазилкой «Шрифт» и принялась готовиться к новогодней елке. За неумеренную тягу к трещанию языком школьный комитет выделил мне роль сороки-воровки, предполагающую эпический полет вокруг зала со словами «Не зажжется ваша елка, не зажжется». В качестве реквизита мне выдали огромных размеров клюв и мятую бумажку со словами.

«Ну и что, что не Золушка? – успокаивала себя я. – Зато костюм сороки даже папенька смастерит, главное, что клюв-то уже есть, а остальное придумаем».

Двадцать пятого утром, примерив изготовленный папой наряд у зеркала, я поняла, что, во-первых, орнитолог из родителя так себе, а во-вторых, жизнь закончена.

Черные жилетка с юбкой, пионерская рубашка с оторванным шевроном и красные пластиковые бусы шансов на овации не оставляли. Никаких сорок-воровок в зеркале не было и близко, но зато ободранный «ребенок-сексот в бусах» был налицо. Пожалуй, только таблички «Она расстреливала еврейских детей» не хватало.

– Папа, я похожа на дочь Гитлера, – сказала я и завыла.

– Ну вот, может быть, клювик примеришь? – избегая моего взгляда, предложил папа.

Нацепив клюв, я завыла еще горше. Если ободранный ребенок-сексот в бусах еще мог слиться со стенами и прокатить под «не переодетого к празднику», то ободранного ребенка-сексота с бусами и клювом ждала долгая мучительная смерть.

В школу мы ехали молча и возвращались тоже в тишине.

Несмотря на то что вокруг зала я «пролетела» точно «мессершмит», сбивая перваков на поворотах, и сделала всего один круг, а не три, как было положено, нарядец мой все-таки заметили.

– Это ж кто девочку так вырядил? – изумлялись одни мамаши.

– Наверное, родители алкаши какие-нибудь, – отвечали им другие. – Сейчас всякого, знаете ли, полно…

Вернувшись домой, я шарахнула дверью своей комнаты и рухнула на диван. Доброе имя мое было опозорено, и ни одна вещь на свете не могла возместить мне страшной утраты.

За рыданиями я не заметила, как вошел отец.

– Ты, Кать, плакать перестань. Снегурочкой быть хочешь? – потряс меня за плечо родитель.

– Что, мешок из-под картошки освободился? – взвизгнула я.

– Да нет же, наряд казенный будет. Вполне себе даже настоящий, с кокошником.

– Вместо тети Зины? – обомлела я.

– Вместо тети Зины, – ответил мне папа.

Надо сказать, что организация, в которой работал папенька, в качестве детских новогодних мероприятий пользовала развоз конфет по домам. Причиной была скудость бюджета: празднование Нового года в актовом зале требовало елки, ряженых и чаепития, в то время как доставка подарков до хаты сводилась к водителю и двум добровольцам на роль деда с внучкой.

Про Мороза не помню, но вот Снегуркой всегда была тетя Зина.

Высокая, с толстой косой из пеньки и с густо накрашенными глазами, тетя Зина казалась мне красавицей, и я никак не могла понять, за какие такие заслуги она отказывается от своей беспроигрышной роли и уступает ее мне.

– Ну это чтобы ты не расстраивалась, – сладко сказал мне папа.

О том, что тетя Зина на девятом месяце и выпускать ее к детям в таком виде неэтично, папа умолчал. Умолчал он и о том, что Снегурку искали на протяжении полугода и даже за тройной отгул ни одна из сотрудниц не соглашалась побыть в этой роли. Короче говоря, родитель мой обо всем умолчал, и поэтому к исполнению обязанностей я приступила в абсолютном неведении и некоторой эйфории.

Тридцать первого утром к нам в дверь вошли двое. В Деде Морозе я сразу же узнала соседского дядю Лешу. В папашкиной организации он числился кем-то вроде старшего техника, был лохмат и ужасно молчалив. Из-за дяди Леши выглядывал водитель Юрик.

– Готова? – хором спросили они у папы.

– Готова, – ответил им он и выставил меня из-за спины.

Несмотря на то что под голубым зипуном было толстое драповое пальто, а кокошник был немного великоват, из меня получилась вполне себе лубочная Снегурка: маленькая, беленькая, с косой до задницы – всё, как положено.

– Ты стихи-то выучила? – строго спросил дядя Леша, запихивая меня в машину.

– Выучила, – пискнула я.

– А много?

– Очень-очень много, – еще раз пискнула я, перепугавшись, что роль уплывает из-под носа.

– Это хорошо, – обрадовался дядя Леша и замолчал.

У двери первой квартиры мы были через десять минут.

– А кто это к нам пришел? Дед Мороз со Снегурочкой пришел! – запричитала встретившая нас семья и выпихнула в прихожую детей.

– Я Дед Мороз, я подарков вам принес! – пробасил дядя Леша. – А вот Снегурочка, моя внучка.

При слове «внучка» Мороз отвесил мне увесистый пендель, который я восприняла как сигнал к началу действа и немедленно начала читать стихи.

К концу первого стихотворения, когда лупоглазые малыши более-менее осмелели, я с изумлением обнаружила, что дяди Леши в прихожей нет.

«Наверное, так задумано по сценарию, – подумала я. – Он, наверное, сейчас откуда-нибудь неожиданно выскочит».

Но прошло 15 минут, а дядя Леша так и не выскакивал.

Еще через 15 минут у меня закончились стихи, а вконец осмелевшие дети стали дергать меня за шубку и требовать подарка. Потоптавшись в прихожей еще минут пять, я не нашла ничего лучшего, кроме как пройти в квартиру. Дед Мороз был обнаружен мною на кухне в компании родителей.

– Дядя Леша, а подарок? – робко сказала ему я.

– Какой еще подарок? – искренне удивился он.

– Ну, детям подарок надо… Я же Снегурочка!

– А-а-а, – протянул дядя Леша. С явной неохотцей он встал со стула и, пожав руку родителям, направился в прихожую. – Вот вам, дети, ваш подарок, а мы со Снегурочкой поедем дальше, – еще раз пробасил он и, взяв меня за руку, удалился.

Визиты во вторую, четвертую и седьмую квартиры абсолютно не отличались друг от друга, разве что дядя Леша заметно веселел и все чаще промахивался со стартовыми пинками.

– Знаешь что, Кать, а давай подарки ты дарить будишь? – окончательно обнаглев, предложил он мне перед дверью восьмого жилища. – У тебя это и получится лучше.

– Давайте, – пробурчала я. К тому моменту мне стало окончательно понятно, почему никто не хочет быть Снегурочкой и где именно тетя Зина обзавелась животом.

Последующие десять квартир превратились для меня в кошмар. Как только двери раскрывались, Дедушка Мороз стремительно исчезал внутри, оставив меня на растерзание киндерам, и покидал квартиру, только когда я появлялась на кухне и трясла списком адресов перед его носом.

Дальше было еще хуже.

Ближе к третьей части списка в дяде Леше таки проснулся актер, певец и танцор одновременно. А как раз когда список перевалил за середину, старший техник окончательно погрузился в философию праздника. Глумливая тварь, нелепо скачущая в красном пальто и бурчащая себе под нос Баркова, менее всего напоминала Деда Мороза, но в общем бедламе этого никто не замечал. Разве что обалдевшие дети испуганно впечатывались в стены и про подарки забывали напрочь.

– Дядь Леш, давайте пойдем, – робко уговаривала его я. – Уже вечер скоро.

– Какой я тебе дядя, я Дед Мороз! – безумно хохотал он и продолжал скакать дальше.

Впрочем, буйствовал дедуська недолго и еще через три квартиры упал на пол, раздолбав посохом хозяйское зеркало.

– Ты не переживай, – сказал мне Юрик после того, как утрамбовал дядю Лешу в машину. – Там адресов совсем чуть-чуть осталось, всего-то семь. Мы их с тобой быстро развезем и домой поедем. Не развезем – будет мне выговор, а у меня жена.

Впрочем, как оказалось, ни выговор, ни жена не были для Юрика авторитетом, потому что он ухитрился нахлобучиться в первой же квартире.

В отличие от пьяного дяди Леши пьяный Юрик был гораздо неприятнее – ведь именно от него зависело мое возвращение домой.

– Дядя Юра, может, поедем? – попыталась было выдернуть его из-за стола я.

– Да куда же мы поедем? Я ведь выпимши уже, еще машину разобью, – глупо улыбнулся мне он.

– Но мне ведь домой надо. А у вас жена…

– Жена не стена, – философски заметил Юрик и отчего-то посмотрел в окно. – Ты пока тут поиграй.

За окнами начинало темнеть, стрелки часов ползли к девяти вечера, а я была совершенно одна, в совершенно чужой квартире, без всяческих перспектив попасть домой в этом году.

Неизвестно, чем бы все это дело закончилось, если бы через какое-то время не раздался звонок в дверь.

«Ну все, конец, – горестно подумала я, – к ним пришли гости».

Но на пороге стояла мама. Моя мама.

Впрочем, конец стоял вместе с мамой, то ли левее, то ли правее – не помню.

Первым огреб Юрик. Сразу же по приезде домой мама набрала его домашний номер и коротко поговорила с Той Самой Молодой Женой. Собственно, на этом месте праздник для Юрика и закончился. Молодая жена, хоть водить и не умела, оказалась по адресу уже через семь минут, и в нагрузку к румынскому галстуку «желтое на черном» Юрик получил вполне себе русский фингал «лиловое на сизом».

Следующим номером обогатился папенька.

– Мою кровиночку с алкашней отпустил! – визжала мама, аки свинья на бойне, и махала руками в области папенькиной физиономии.

Папенька смущался, словно школяр на сольфеджио, и перетаптывался с ноги на ногу.

– Она, Галенька, сама хотела… То бишь у нее вначале на школьной елке не получилось… – попытался было отмазаться родитель.

Но последнюю фразу ему говорить не стоило, потому что в ту же самую секунду я сбегала в спальню и принесла свой сорочий нарядец.

– Что это за охоботья? – спросила мама ледяным голосом.

– Это, мамочка, мой карнавальный костюм, – горько сказала я и всхлипнула. Пробоина в папенькином корпусе достигла критических размеров и стала несовместима с плавучестью. Не желая смотреть, как последняя труба «Титаника» опускается в ледяные воды океана, я тихо закрыла дверь родительской комнаты и отправилась наряжать елку.

Позже всех попался дядя Леша. Как оказалось, в старшем технике был довольно большой запас гражданской активности, и поэтому дедморозил он в течение недели, вплоть до Рождества. Мамины товарки докладывали о его появлении то там, то сям, но окончательно изловить дедушку удалось только к старому Новому году. К тому времени он порядком поистаскался и носил бороду вместо шарфа, но детям нравился по-прежнему. Триумфальное шествие Деда Мороза закончилось в местном околотке, куда дядю Лешу доставили в качестве достопримечательности. Точно дивная птица, сидел он в обезьяннике и тихо поскуливал, глядя, как стражи порядка глушат его портвейн, хрустя дитячьими леденцами.

С тех пор я Снегурочкой не работала. А жаль.

О магии

У кого как, а причиной моей первой встречи с черной магией послужила нехватка карманных средств. Надо сказать, что в четырнадцать лет мое финансовое ноу-хау зиждилось на пословице «Кто рано встает, тому Бог подает».

Как правило, Бог начинал подавать в районе шести тридцати, и для того чтобы не пропустить раздачу благодати, мне нужно было заводить будильник с вечера. «Дедушка, дай на булочку», сказанное в половине седьмого, вкупе с семичасовым «Мам, оставь на пирожок» и полвосьмовым «Бабулечка, так хочется коржичка» выливались в весьма кругленькую сумму.

Впрочем, катастрофа случилась не тогда, когда обманутые вкладчики узнали о существовании друг друга, а в момент аудиторской проверки. Никаких хлебобулочных изделий в инвестиционном портфеле обнаружено не было, как его ни перетряхивали. Зато обнаружилась банка водки с тоником и пачка «Мальборо».

Вердикт аудиторской комиссии был крайне, крайне неутешителен.

– Я тебе, суке, дам коржичка, – вкрадчиво пообещал главный ревизор в лице бабушки, и в ту же секунду мне под нос была сунута сморщенная старческая дуля, ни капельки на коржик не похожая.

Так в моей жизни начался первый и, увы, не последний дефолт.

Изучение подшивки «Работа для вас» не дало никаких результатов. Вакансии «срубить по-легкому» не было, а прочие завлекательные предложения типа сборки авторучек на дому требовали некоторой склонности к самоотречению. Самоотрекаться не хотелось. Работать, по правде говоря, тоже. В воздухе запахло тонкими материями и мечтательностью. Грезы о халявном счастье не давали мне покоя.

«Эх, вот если бы в лотерею выиграть, – рассуждала я. – Или, к примеру, клад там какой-нибудь отыскать. Ну, или бабкину заначку хотя бы ж…»

Провидение не заставило себя ждать. Нарезая круги по комнате, я случайно наступила на пульт ДУ. «Эта книга поможет вам вернуть любовь, наладить мир в семье или поправить материальное положение… – начало дразниться телевидение. – Только «Практическая Магия» Подметкина в состоянии изменить вашу жизнь».

Заботливо переписав название фолианта в блокнотик, я опрометью кинулась в книжный, попутно стырив мамин аванс.

* * *

Подметкин был тяжел, как крышка канализационного люка, основателен, как кувалда, и стоил, как сто коржиков. «Это ничего, – успокаивала себя я, расплачиваясь маминой наличностью на кассе. – Отдам из своих грядущих миллионов».

Впрочем, часом позже, тщательно изучив содержимое книжки, я поняла, что миллионерство откладывается на неопределенный срок.

Заклинаний типа «Арбра-кадбра-шмабра-бабкина-заначка-выползабра» в книге не было. И дождя из долларовых купюр в сортире никто не обещал. Пролистав покупку до конца, я пришла к выводу, что Подметкин – латентный мусорщик. Любой ритуал из его талмуда требовал огромного количества сопутствующей дряни. Так, например, избавление от тараканов предполагало наличие четверговой соли, мышиного сала, специальной булавки, приобретенной в полнолуние, и парочки перепуганных насекомых для шантажа остальных собратьев. Где именно по ночам торгуют булавками, Подметкин не указывал.

Что касается обогащения, в книжке описывалось всего два варианта легкой наживы. Первый способ (перевязывание ножек кровати веревкой) грел душу ровно до тех пор, пока я не узнала, что веревка должна быть непременно веревкой повешенного. Честно говоря, разжиться такого рода сувениром можно было только двумя путями: или повесившись самой, или вздернув пустомелю Подметкина. Поэтому я приступила ко второму варианту, значившемуся в книжке как «Неразменный рубль».

Изготовление сей прыткой монетки на первый взгляд представлялось сущим пустяком. Требовалось всего-то нарисовать десять карточек с каракулями, вырезать их, сложить стопкой и, засунув посередине рубль, склеить. Полученная конструкция должна быть помещена в кошелек, опосля чего, по словам Подметкина, обогащение не замедлит себя ждать. Единственная сложность заключалась в том, что карточки нужно было разрезать не ножницами маникюрными бытовыми, а магическим кинжалом штучным.

«Настоящий ритуальный нож должен быть изготовлен вами лично и не должен использоваться вне магических действий, – учил Подметкин. – В противном случае заклинания не будут работать».

«Тоже мне радости, – подумала я. – А магического АКМ-47 тебе не надо?»

Впрочем, как оказалось, Подметкин и об этом позаботился. В самом низу страницы находилась сноска для магов-лохов. В сноске говорилось, что в «Самом Крайнем Случае можно взять обычный кинжал, который не был использован в хозяйственных целях, и очистить его от «дурной кармы» посредством закапывания на перекрестке».

«Уже лучше», – подумала я и отправилась на поиски.

Через полчаса подходящий экземпляр был найден. Сие оружие было изготовлено моим дедушкой по просьбе дачного соседа, которому требовалось убить козу. Должно быть, коза заблаговременно почувствовала недоброе, потому что издохла вполне самостоятельно, и нож к соседу так и не попал. Впрочем, я до сих пор уверена, что если бы судьбоносная встреча козы и ножа все-таки состоялась, вряд ли животное прожило дольше. Сорокапятисантиметровый клинок и разбойничья каповая рукоять позволяли упаковать не только какую-то козу, но и два десятка участковых.

Второй этап, а именно «очистка ритуального ножа от дурной кармы путем закапывания оного на перекрестке» сопровождался определенного рода трудностями. Единственный близлежащий перекресток, пересечение Чингарского с Азовской, был заасфальтирован наглухо. Сцены «Катечкина с отбойником, замуровывающая шестидесятисантиметровый свинорез в асфальт» вызывали нервную дрожь. Поэтому не долго думая я направилась в ближайший лесопарк, на пути своем проклиная Подметкина до десятого колена. И хотя тропки в лесу были значительно мягче, чем на улицах, фурор я таки произвела, и мамашки с колясками объезжали меня за километр. Такую диковинку, как Катечкина, очищающая карму магического кинжала, увидишь не часто. Моя тощая подростковая задница вздымалась кверху около получаса – именно столько времени понадобилось, чтобы зарыть сокровище.

Впрочем, через день мамашки шарахались еще дальше. Шоу «Катечкина, закапывающая нож для очищения кармы» было прямо-таки мышиным писком по сравнению с представлением «Катечкина, ищущая очистившийся нож». Судя по всему, нож очистился настолько, что исчез вовсе.

Стоит ли говорить, что всю дорогу до дома я суммировала наказание за потраченный аванс с наказанием за утрату кухонной утвари, и укоризненный чугуниевый коржик был как нельзя близок к моей светлой голове. От отчаяния я засунула руки в карманы куртки, дабы достать сигарету. И вы не можете себе представить степень моего удивления, когда вместе с куревом на свет выползла мятая купюра. Купюра гарантировала безбедное существование в течение трех ближайших недель, включая отдачу долга маме и полное восполнение коржикового фонда… Природу появления денежных средств в своей одежде я поняла позже. Но в тот момент вера в силу магии была неистребима, и, топая домой, я вовсю прикидывала, какой бонус получится в случае «кармического очищения» сечки для капусты.

Поэтому когда Сидорова пожаловалась мне, что Лешик на нее «уже не смотрит», я точно знала, как пособить сидоровскому горю.

– Ты понимаешь, Лека, у меня есть такая чудная книжка, что вот хоть завтра Лешик до дыр тебя проглядит, – хвалилась я Сидоровой. – Там, правда, закопать чего-нибудь придется, но зато результат ошеломляющий…

Как оказалось, слово «закопать» Сидорову не страшило, а вовсе даже наоборот. Ради Лешика Лека была готова предать земле не только нож, но и видеомагнитофон с холодильником и пылесосом и даже престарелых родителей в придачу…

Впрочем, к Сидоровой Подметкин оказался неожиданно милостив: ничего зарывать не требовалось. «Лучший способ восстановить чувства – это магическое зелье со специальными направленными на любовь компонентами», – гласила книга. В качестве спецсоставляющих Подметкин предлагал укроп огородный, петрушку кудрявую и ромашку аптечную. И если в силу укропа я верила с трудом, то спирт как катализатор любви сомнений не вызывал.

В качестве пробного эксперимента мы выбрали «Эликсир Ангелика». По словам Подметкина, Ангелик должен был проснуться в Лешике сразу после принятия наперстка означенного зелья. Зелье же состояло из литра спирта «Рояль», настоянного на смеси ромашки и дубовой коры в течение двух недель с момента шабаша. Все это время Сидорова томилась, вздыхала и очковала, как бы родители не изыскали сей целебный нектар. Поэтому ко дню Х у нее напрочь пропала любовь к Лешику и к жизни вообще.

– Кать, а может, ну его этого Ангелика? – пораженчески выговаривала мне она.

– Что ты, Лекушка, с ума, что ли, сошла? Кто же в здравом уме от своего счастья отбрыкивается? – песочила я Сидорову. О своем корыстном интересе, а именно посмотреть на чудесные метаморфозы Лешика, я злодейски умалчивала.

Так в прекрасном томлении мы провели две недели. И если Сидорова ждала втыка от родителей, а Лешик – результатов абитуриентского экзамена, то Катечкина ждала чуда.

Чудо не замедлило себя явить.

– Дуй сюда, сука, он мне весь ковер заблевал! – визжала в трубку Сидорова.

– Что, прям с наперстка? – искренне изумилась я.

– Да нет, он, блин, полбанки от любви улакал! Сейчас вторую половину глохчет.

– Да что ж ты ему, дура, банку-то выдала? Там же чуть-чуть надо было!

– Я тебе, дрянь, покажу Ангелика! Сюда дуй! Вдвоем замутили, вдвоем и расхлебывать.

Явившаяся моему взору картина была печальна, но тем не менее любовь в ней присутствовала. Восседавшая на краешке дивана Сидорова стыдливо прикрывала газеткой разорванную юбку. У сидоровских ног, точно большая макака, обожравшаяся прокисших кокосов, валялся Лешик. Рядом с Лешиком стояла пивная кружка с остатками Ангелики. В воздухе пахло летальным исходом и блевотиной.

– Он, блин, экзамены завалил, урод, – оправдывалась Сидорова. – Ну нельзя же было не налить! Может быть, пить обоим надо было…

– Нет уж, Лека, если Лешика мы как-нибудь вдвоем поднимем, то вместе с тобой навряд ли, – проскрипела я, пытаясь отодрать подопытного от пола.

В момент перемещения подопытный открыл один глаз и произнес сакраментальную фразу.

– Хочу трахаться, – сказал Ангелик и икнул.

– Будешь, – хором ответили мы с Сидоровой и выволокли тело на улицу.

На улице Лешик вел себя тихо и сексуальных предложений не высказывал. Более того, должно быть, от свежего воздуха во вьюноше проснулась скорость. Едва мы привалили Любовь к лавочке, как она поднялась и свинтила.

– Б… и, б… – иии! – орала Любовь, обгоняя троллейбус.

– Пошли, Сидорова, кажется, получилось, – печально сказала я.

– Может, кору не с того дуба брали? – предположила Сидорова.

– Нет, не того дуба поили, – еще раз вздохнула я, и мы отправились драить ковер.

Но если на этом наши с Сидоровой приключения закончились, то Лешик заработал «Оскара» несколько позже. Гонимый жаждой от Ангелики, подопытный направился к дому, по пути неосмотрительно заглотив банку «Амстердама навигатора». И хотя навигация не провела его мимо родительской двери, триумфальный блев в воскресный суп вошел в анналы Лешиковой истории почище провала вступительных экзаменов.

Так войска обогатились новым универсальным солдатом, Сидорова поняла, что проще дать, чем чистить заблеванный ковер, а Катечкина потеряла веру в чудеса.

Да, а деньги в моем кармане были от бабушки. Потому что коржиков, как известно, много, а внучка одна.

Пятьдесят и один факт обо мне

Социальная позиция.

1. Я не борюсь за мир во всем мире.

2. Я не состою ни в одном движении.

3. Я не хожу на выборы и не знаю, кто такой Вешняков.

4. Зато меня запросто можно засылать к врагам, дабы посеять панику в рядах противника.

5. Гражданская позиция позаимствована у Бодрова: «Сила – в правде».

6. Я знаю, где правда. Она за шкафом.

7. До тех пор, пока он стоит на своем месте.

Характер.

8. Холерик. Могу служить чучелом безымянного холерика при каком-нить институте.

9. Ленива. Никогда не пойду в магазин за сигаретами и буду ковырять бычки из пепельницы до последнего.

10. Когда я молчу, это не предвещает ничего хорошего.

11. Но молчу я редко. И это тоже ничего хорошего не предвещает.

12. В вопросах быта, семьи и денег имею самые традиционные взгляды. Если с последними все в порядке, то быт отпадает сам собой.

13. В семье главное – взаимопонимание. Я понятлива, как Каштанка, посему проблем не имею.

14. Ругаюсь матом. С легкостью могу и не ругаться.

15. Завистлива. Как-то одного взгляда на пиджак подруги хватило для того, чтобы она сказала: «Не обтекай, я купила его за пятьдесят рублей в сэконд-хэнде».

16. Итог: в принципе на меня можно опереться. Хотя я буду долго ругаться и плеваться ядом.

Не люблю.

17. Снобов и дураков. Хотя это почти синонимы.

18. Массовые мероприятия. Залить глаза на кухне с парой-тройкой друзей гораздо приятнее, чем толкаться всю ночь в каком-нибудь клубе. Поэтому общественные места посещаю преимущественно для того, чтобы пожрать.

19. Гороскопы, фэншуй, ароматические палочки, греющие свечи и бисерные феньки. Потому что от девочек с ароматическими палочками, твердо знающими свое астральное призвание на ближайшие сто лет, селедки в море дохнут, а воробьи псалмы поют.

20. Когда мне навязывают товары в магазине. Вероятнее всего, потому, что не застала те времена, когда продавцы подходили к покупателям обратной стороной корпуса.

21. Нытье. Хотя самой поныть – святое дело.

22. Когда ко мне приклеивают ярлыки.

23. Дешевые сигареты. Потому что всю юность курила именно их.

24. Общественный транспорт. Наследственное: еще моя прабабушка, будучи гимназисткой, тратила оставленные на завтрак деньги на извозчика. Хотя это я выпендриваюсь: у меня немного денег, но их хватает на то, чтобы избежать метро.

25. Пустой треп. Особенно когда под него подводят идеологическую основу и он исходит из уст мужчины.

Люблю.

26. Ребенка.

27. Близких.

28. Мужа. Потому что, во-первых, он друг, а во-вторых, может запросто насовать по морде какому-нибудь пидормоту. Последнее качество я ценю в мужчинах чрезвычайно, потому что виртуальные бои – это дрянь.

29. Покушать. Предпочтительно – мясо или мандарины. Короче, мое меню, как у вечно беременной: маринованный чеснок, консервированные помидоры и корейские салаты.

30. Шмотки. Половина бюджета уходит именно на них. Про Эллочку читали? Во-во.

31. Называть вещи своими именами, невзирая на то что имена у них поганые.

Литература.

32. Ни хрена не Фейхтвангер. «Иудейские войны» буду читать после шестидесяти, когда зубы будут падать, аки осенние листья.

33. Агату Кристи тоже не особо люблю. Никак не могу запомнить всех имен и фамилий, в итоге, когда дочитываю до конца, выходит, что тетушку замочил ее любимый говорящий попугай посредством высказывания: «Ах ты, сука старая».

34. Обожаю старые английские побасенки про привидений. И вообще люблю тех, кто вкусно пишет.

35. Стихи – всегда. Гумилев и Цветаева. До Бродского не доросла.

36. Кинг – однозначно. В духе «Капли беременели и падали» и «Сифилис бывает от е…».

37. Ну и классика. «Морской волк», «Альтист Данилов» и «Бежин луг».

38. Из современных – Елизаров, «Ногти».

Кинематограф.

39. Все русское старье, типа «Осторожно, бабушка!».

40. Блокбастеры, катастрофы и вселенские катаклизмы. Короче, все кассовое я смотрю с удовольствием, и желания искать «подтексты» в Куросаве у меня не возникает.

41. Ужасы. Желательно до появления графики, когда отрубленная голова была куском резины с кетчупом.

42. Из «высокого» – только Тарковский. «Солярис» и «Сталкер».

43. Короче, всеядна.

Хобби.

44. Компьютерные игры. Летом муж утверждал, что если к осени выйдет «Дьябло 3», я перенесу роды на несколько недель позже или опростаюсь перед компьютером.

45. Готовить что-нибудь хитрое.

46. Ходить за грибами. В этом деле я профи, не знающий усталости. И даже когда местный алтух, зарабатывающий исключительно на продаже поганок, выходит из леса с убогой сыроежкой на дне корзины, я припрусь с двумя пакетами подосинов.

47. Рисую дензнаки. Получается херово. Видимо, поэтому я и сдохну в своей «двушке». А согласитесь, разлагаться приятнее в «трешке»: и большую площадь завоняешь, и к соседям протечешь.

Ребенок.

48. Далеко не загадываю. Но сидеть в общественном транспорте, пока над ним нависает старуха с костылем, он не будет. Это точно.

Внешность.

49. Ну это и ежу понятно, что, как всякие грудастые длинноволосые блондинки, я мечтаю быть плоской коротко стриженной брюнеткой.

50. На мой взгляд, красота должна быть агрессивной, как «царская водка». Красавицы – заметными, стервозными и расчетливыми. Иначе мир рухнет или перенаселится.

51. Акриловые ногти – полная фигня, особенно если у вас телефон с мелкими кнопками и газовая плита. Сюда же: пиво в банках, кодовые замки и дверцы в машине.

О наследстве

Ох уж мне эти критики-дефектологи! И рожа у меня смурная, и обои лежалые, и вообще. Хотя если быть откровенной, то обои у меня и правда дрянь. Пожалуй, даже моя рожа пасует перед такими обоями. А все почему? Правильно, потому что и физиономия, и обои достались мне в наследство, и в их приобретении я никоим образом не участвовала.

Розовый ужас в цветочек приобрела бывшая герлфренд моего мужа. Должно быть, расплачиваясь на кассе, она думала, что с такими обоями вовсе запросто почувствует себя Дерьмовочкой в ожидании крылатого принца. Впрочем, крылья у Дементия так и не выросли, а все намеки на небеса я подравниваю ржавым садовым секатором с регулярностью раз в месяц. В довесок к обоям мне перепали супружеское ложе два на три, пара фикусов, две тумбочки для хранения документации и шкаф, который я двигаю в случае затяжной депрессии. Надо сказать, что все мои попытки избавиться от богатства заканчиваются неизменным провалом, и, не считая фикусов, которые издохли в первую неделю, все остальное имущество цело и по-прежнему отравляет мне жизнь.

Свое Катечкинское имя я унаследовала от прабабушки. Вообще-то по папиной линии мой род известен хрен знает до какого колена, и преобладают в нем врачи и священники. Впрочем, врач, он со священником часто в паре работает или по очереди, так что ничего удивительного в этом нет… Так вот, прабабушка моя Катерина была теткой весьма крутого нрава: по молодости заправляла больницей (думаю, там она характер и воспитала, так как дело было в блокадном Питере), а под старость работала поселковым врачом, попутно воспитывая папу посредством ремня. Но больше всего мне нравится бабушка юная. Та, которая с вуалью в черепаховом альбоме, или та, которая тратит «обеднишные» деньги на извозчика к воротам гимназии. Жаль, что я ее не увижу, но почему-то мне кажется, что я бы ей понравилась. В конце концов, я пять лет не завтракала в институте, для того чтобы доехать до хаты на такси.

Способностью называть вещи своими именами меня обогатил дедуська по маминой линии.

– Б… – сказал он мне, когда я приобрела свое первое мини.

– Старый пердун, – ответила я ему и ушла гулять, громко хлопнув дверью.

Около пяти лет мы прожили под одной крышей, и все эти пять лет мы драли эту крышу на части. Ежедневные ссоры, переходящие в швыряние предметами, изматывающие переговоры и краткие часы примирения… Но самое парадоксальное, что за всю мою жизнь никто не любил меня сильнее и никто не был более настоящим.

Почему-то все время вспоминаю одну и ту же сцену. Дача, июнь. Мне девять. Отключили воду. Я сижу на скамейке и мою ноги в тазике. Мимо проходит дед и, как всегда, бурчит на всех и вся. Главным образом его раздражает отсутствие воды. Робко, боясь огрести очередное ругательство, я говорю ему:

– Ты можешь вымыть ноги после меня, вода еще не очень грязная.

– Нет уж, – отвечает он мне, – обойдусь.

И тут я обижаюсь. Я всегда на него обижаюсь, но в этот раз почему-то особенно неприятно.

– Ты меня ненавидишь! – плачу я. – Ты всегда меня ненавидишь, ты даже брезгуешь мной.

Он останавливается и смотрит на меня. Долго смотрит. Я уже начинаю жалеть о том, что вообще раскрыла пасть, как вдруг он подходит, садится на корточки и говорит:

– Ненавижу? Брезгую? Да я за тебя эту воду выпью.

Он вынимает таз из-под моих ног, подносит его ко рту и начинает пить воду. В ужасе я убегаю в дом.

И можете назвать меня психом, но любовь, как и все остальное, не имеет ничего общего со словами, как бы умело их ни использовали. Любовь – в выпитой воде. Все остальное – мишура. Впрочем, это только мое мнение.

Да, а склонность к истеричности у меня от мамашки. Как-то раз мы с ней пошли в овощной за свеклой. Как сейчас помню, дорогу занесло, сугробы по колено, холодрыга жуткая. Идем, значит, по узенькой тропиночке, друг за другом. Мама впереди. Я сзади. Вдруг навстречу нам мужичонка. Самый обыкновенный – шапочка, курточка, боты какие-то. Я его слабо запомнила, откровенно говоря. И вот идет он нам навстречу, а тропочка узкая весьма и весьма… Уступать дорогу дяденька не желает. Маман, понятное дело, тоже не на помойке себя нашла и не за чем-нибудь идет, а за свеклой, и вообще… Короче, встречаются они на тропиночке, и дяденька маму отпихивает. Я в ожидании того, как они будут любезностями обмениваться, заранее съеживаюсь и желаю испариться. Не тут-то было! Мама хватает сумочку, поднимает над головой и со всей дури обрушивает ее на спину мужика. Нелепо взмахнув руками, мужик падает в сугроб. То, что он нам кричит, я уже не помню, потому что стараюсь догнать маму, которая скачет далеко впереди, унося с собой свою сумочку, два высших образования и красный диплом. Из этой истории я сделала только два вывода:

1. Все-таки мама не без экспрессии.

2. Диплом не мешает огреть хама по хребтине.

Ну уж нельзя не упомянуть и папу. Мое весьма специфическое чувство юмора – это, конечно же, папина работа. Вообще кто как, а папаша мой всегда шутил с размахом. Слава Богу, обошлось без приводов в милицию…

Одна из самых забавных историй была с ряжеными. Жили мы тогда в северном поселке, население коего весьма трепетно относилось к праздникам и ни малейшего повода выпить не пропускало. Стоит ли говорить, что Рождество и Новый год отмечались по полной программе и со всеми вытекающими, как то: непременное застолье на пару недель, походы в гости и, конечно же, коляда. В отличие от Запада, где колядуют детки с мешками и целью представления является сбор чупачупсов, поселок Чернышевский конфеты презирал. Поэтому, как правило, колядовать ходили тетеньки в районе тридцати лет, карнавальный костюм которых состоял из маски Пятачка и пол-литра на двоих перед выходом. Чаще всего так называемые ряженые вламывались в квартиры, сыпали рисом в прихожей, исполняли патриотическую песню про Есаула и требовали выпить. Как и в любом другом месте земного шара, бухие женщины в масках пользовались недюжинной востребованностью, поэтому на Рождество двери в поселке не закрывали ВОВСЕ, чем не замедлил воспользоваться мой тогда еще юный родитель.

Пока прочие жители квасили и предавались разврату, папик ухитрился соорудить из старых колготок, трикотажной кофточки и прочего тряпья вполне приличный торс человека и, обмотав шею чучела бельевой веревкой, повесить его на крюк от люстры.

Так как повешенного никто не ждал, то эффект не замедлил себя явить.

Две тетеньки потеряли сознание сразу. Третья отрубилась на лестнице. Четвертая больше никогда не потратится на маску Пятачка. Папе намылили шею, а поселок Чернышевский понял, что квасить лучше дома, предварительно закрыв двери на замок.

Так что наследство у меня богатое, как ни крути. И пожалуй, я им, наследством, довольна.

Content

Екатерина Великина
Пособие по укладке парашюта

История одного грехопадения

Мерси и сопли

«Старнет»

Диета

Первая неделя

Вторая неделя

Третья неделя

Четвертая неделя

Пятая неделя

О подарках и прочих приятных вещах

Шкафы и депрессии

Поздравлялка

Женщины, деньги и перфоратор

Об экономии

О наглости

Романтика, елы-палы

Пылесос

О принцах

Отпуск

О зависти

О компромиссах

О мужчинах

О красоте

Знакомства

Кулинария

О ревности

Письмо Деду Морозу

Фасолька

Десять шагов к отупению

Роды, дети, геморрой

Мой день

Книгоиздательство

О детском развитии

Детский вопрос

Дачное

О детях

Смешные рассказы из прошлого

Хандрю и впадаю в детство

Первое сентября

Про то, как я пропила папину копилку

Ошеломительные выводы

Хор

Заморочки

Весна

Пособие начинающей мамы. ТОП-10

О потерянном времени

Дачные заметки

Символ неба

О жертвах

Про Васю

Про Милку

Дырявка

Про леща

Как Катечкина чуть не склеила ласты (длинно, потому что ласты – это святое)

О прогулах

О том, как Катечкина работала снегуркой (новогоднее)

О магии

Пятьдесят и один факт обо мне

О наследстве