Карр Джон Диксон

Чаша кавалера

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон)

«Чаша кавалера»

Посвящается моей дочери Джулии и ее мужу Ричарду, с пожеланием не забывать Деда

Глава 1

Когда сэр Генри Мерривейл брал уроки пения, все соглашались, что это его увлечение способно нанести чудовищный вред ни в чем не повинным людям. Но лишь немногие предполагали, что оно может иметь какое-то отношение к счастливому браку Вирджинии Брейс или невероятной проблеме в Телфорд-Олд-Холле.

Наш старый друг старшин инспектор Мастерс ничего не слышал о подобном хобби. Так как он не видел Г. М. уже полгода и знал, что тот пребывает в своем сельском доме около Грейт-Юборо в Суссексе, можно сказать, что Мастерс был полностью счастлив.

Это счастье длилось до одного погожего июньского утра не так много лет назад. В Новом Скотленд-Ярде Мастерс делил просторный офис с четырьмя другими старшими инспекторами Столичной полиции. Но в то утро он в одиночестве сидел в комнате, пахнущей сырым и старым камнем, когда сержант принес официальный бланк, заполненный посетителем внизу.

— Ладно, Боб, — сказал Мастерс, взглянув сначала на бланк, а потом на меморандум, полученный от заместителя комиссара. — Проводите леди сюда.

Имя, написанное на бланке, было всего лишь «Вирджиния Брейс». Но поперек меморандума, лежащего на столе, Мастерс нацарапал слова, сообщающие совсем другое: «Леди Брейс, жена лорда Брейса оф Хоув. Молод, богат, спортивен, важная шишка». Едва ли необходимо указывать, что последние характеристики относились к мужу леди Брейс. Спустя минуту стало очевидным, что, по крайней мере, термин «важная шишка» не может быть применим к Вирджинии Брейс ни в каком смысле слова. Хотя Мастерс временами хвастался, что никогда не проявляет удивления, сейчас он не смог его сдержать. С первого взгляда Мастерс был готов поклясться, что очень хорошенькой девушке, вошедшей в его кабинет, не больше пятнадцати лет, несмотря на ее изысканную одежду.

Прежде всего, даже на высоких каблуках она была ростом около пяти футов. Мягкие и шелковистые темно-каштановые волосы опускались на плечи, слегка завиваясь в безыскусном, почти детском стиле. Глаза были большими, серыми и блестящими. В уголках рта виднелись ямочки.

— Хррм! — произнес Мастерс, поспешно вставая и проделывая нечто могущее сойти за поклон.

— Простите за вторжение, старший инспектор, — заговорила юная леди теплым и мелодичным голосом, таким же женственным, как она сама. — Не возражаете, если я сяду?

Мастерс, обычно сидевший неподвижно на собственном стуле, чуть не упал, придвигая ей стул.

Здание, именуемое Новым Скотленд-Ярдом, было сконструировано таким образом, что утренний свет падал не в глаза посетителям, а в глаза детективам, заставляя их ругаться про себя. Поэтому первый взгляд Мастерса на Вирджинию Брейс никак не мог охватить все подробности.

В частности, он не смог охватить очевидные достоинства ее превосходной фигуры, а также озорство, таящееся за скромным и невинным выражением лица. Милашка использовала — следует подчеркнуть, абсолютно бессознательно — свои серые глаза и розовые губки таким образом, который мог вызвать определенные мысли в любом мужчине, женатом на несколько лет меньше, чем старший инспектор Хамфри Мастерс.

Впрочем, в данный момент леди Брейс была сильно обеспокоена и не скрывала этого.

— Я просто не знала, что еще мне делать, если не прийти к вам, — призналась она, опускаясь на стул. — Это ужасно и в то же время глупо. Если бы не Том — мой муж, — я бы не возражала. Но это огорчает Тома. А что бы ни случилось, я не хочу, чтобы Том огорчался.

Мастерс улыбнулся. Массивный и крепкий в своей синей униформе, вежливый, как карточный шулер, старший инспектор, несмотря на то что его лицо все сильнее краснело с годами, а седеющие волосы становились все более редкими, оставался таким же, как был всегда: проницательным до мозга костей и, невзирая на всю внешнюю солидность, способным в любой момент выйти из себя, как сам сэр Генри Мерривейл.

— Разумеется, мисс… то есть миледи, — отозвался он, снова садясь и соединяя кончики пальцев. — Расскажите мне все, и я уверен, что мы сможем уладить ваши неприятности.

Светлая кожа Вирджинии легко краснела. Какой-то момент она колебалась.

— В том-то и дело, что я не знаю, с чего начать.

— Начните с начала, — разумно посоветовал Мастерс.

— Понимаете, Том и я живем в Телфорд-Олд-Холле. Это в Суссексе, неподалеку от Грейт-Юборо… Что-нибудь не так, старший инспектор?

Мастерс прочистил горло.

— Хррм! Вы, случайно, не знаете джентльмена по имени Мерривейл? Сэр Генри Мерривейл?

— Кажется, он живет в Крэнли-Корт, милях в шести от нас. Но я никогда его не встречала.

Мастерс почувствовал колоссальное облегчение. Вирджиния закинула ногу на ногу, и он впервые заметил, что ее детская фигурка весьма хорошо развита. Старший инспектор поспешно отвел глаза и мысли.

— Тогда все в порядке, мисс… простите, миледи. Продолжайте!

Вирджиния глубоко вздохнула:

— В Телфорде есть комната, которую я люблю больше остальных помещений в доме, с тех пор как мы с Томом поженились десять лет назад. Пожалуйста, не удивляйтесь так! Мне двадцать восемь, и у нас девятилетний сын. Как я сказала…

Вирджиния начала свою историю без одной минуты одиннадцать по часам Мастерса. В две минуты двенадцатого в голубые глаза старшего инспектора закралось настороженное выражение. В четыре минуты двенадцатого он несколько раз откашлялся, а в шесть минут уже не мог сдерживаться.

— Нет! — воскликнул Мастерс. — Нет! Нет! Нет!

Вирджиния, будучи добросердечной особой, была глубоко встревожена и озадачена.

— Мистер Мастерс, что я сделала не так?

Хотя на лице ее собеседника появилось несколько багровых пятен, он смог — по крайней мере, отчасти — взять себя в руки.

— Только не снова об этом! — с чувством произнес Мастерс. — Говорю вам прямо, мисс, я уже не так молод, как прежде. Я больше не в состоянии выносить те вещи, которые никак не могли произойти, но все-таки произошли!

— Вы никогда не слышали ни о чем подобном, — заверила его Вирджиния.

Как доказали дальнейшие события, она говорила чистую правду. Но Мастерса, учитывая его солидный опыт, можно было простить за то, что он счел ее замечание несколько наивным.

— Надеюсь, вы поймете мои затруднения, — с тревогой продолжала Вирджиния. — Никто не пострадал. Правда, вещь стоит не знаю сколько тысяч фунтов, но ее даже не украли, а только передвинули, хотя никто не мог даже подойти к ней. Что может сделать полиция в таких случаях?

— В самом деле! — подхватил Мастерс тоном потерпевшего кораблекрушение моряка, который увидел на горизонте парус.

— Причина, по которой я здесь, очень проста. Бедный Том думает, что сделал это сам, — он считает, что ходил во сне и передвинул чашу! Это так его беспокоит, мистер Мастерс, что он потерял сон! Когда человек боится того, что может сделать, бродя во сне, — даже совершить убийство-Маленькая Вирджиния говорила так быстро, что была вынуждена остановиться и перевести дыхание. Выражение ее серых глаз при упоминании о муже свидетельствовало, что хотя она замужем уже десять лет, но влюблена в него еще сильнее, чем во время свадьбы.

Старший инспектор, вновь обретя достоинство, поднял руку, как уличный регулировщик.

— Пожалуйста, послушайте меня, миледи! — сказал он. — Есть только одно возможное объяснение, и вы сами его предложили!

— Но, мистер Мастерс…

— Ну-ну, мисс! Я ведь старый служака и должен разбираться в таких вещах. Лорд Брейс ходит во сне и сам передвинул чашу.

— Мистер Мастерс, он этого не делал!

Хотя старший инспектор наполовину загипнотизировал ее отеческими манерами, благодаря которым он заслужил у некоторых подопечных из преступного мира прозвище «мыльный кремень», расстроенная Вирджиния не соглашалась с ним.

— Говорю вам, он этого не делал! — настаивала она. — По-вашему, после стольких лет я не знаю, ходит Том во сне или нет? С ним никогда такого не бывало!

— Вы не можете быть в этом уверены, миледи. У вас отдельные спальни?

Вирджиния широко открыла глаза:

— Господи, разумеется, нет! Мне подобная глупая мысль и в голову не приходила, а Том устроил бы жуткий скандал, если бы я предложила такое. Конечно, мы очень старомодны, но нам это нравится. — По неизвестной причине личико ангелочка порозовело, а в глазах появился озорной блеск. — Так что Том не ходит во сне и никак не мог передвинуть чашу!

— Но вы же сами понимаете, миледи…

— Мне жаль, что я зря вас побеспокоила, — удрученно промолвила Вирджиния. — Вы говорите так, словно не хотите помочь мне.

— Дело совсем не в том, миледи! Просто я должен действовать благоразумно. Вряд ли, — добавил Мастерс с тяжеловесным юмором, — в Телфорд-Олд-Холле водится призрак.

Но Вирджиния восприняла его высказывание вполне серьезно.

— Вообще-то считают, что водится, но ни я, ни Том никогда его не видели. Судя по сохранившимся документам, его никто не видел начиная с XVIII века. Но он как-то связан с окном кавалера в Дубовой комнате XVII столетия…

Вспотевший Мастерс рассмеялся слишком весело:

— Тогда, возможно, призрак вошел в комнату и передвинул чашу. Ха-ха-ха! Судя по сообщенным вами фактам, больше никто не мог этого сделать.

Вирджиния закусила губу и промолчала.

— И вы сами упомянули, что никакого взлома или насильственного проникновения не было, — продолжал Мастерс. — Как же полиция может вмешаться, даже если бы хотела?

— Но что мне делать с бедным Томом? Со стороны можно подумать, будто у него стальные нервы, и все же он напуган до смерти!

— Мне очень жаль лорда Брейса, миледи, но я бессилен. В конце концов, существуют врачи, которые могут излечить подобные нервные расстройства…

— Если бы мой муж страдал нервным расстройством, мистер Мастерс, я бы об этом знала!

— Послушайте совет человека, миледи, который по возрасту годится вам в отцы. Ваш муж нуждается в хорошем тонизирующем — вероятно, для печени. Когда с его зрением все будет в порядке…

— Со зрением? — перебила Вирджиния. — Видели бы вы, мистер Мастерс, как Том играет в поло! Он победил индийскую армию практически в одиночку. А из револьвера попадает в центр бубнового туза с двадцати ярдов.

— Все это очень интересно. Но вы ведь разумная женщина и понимаете, что это не может изменить мою позицию, мисс… Еще раз простите, миледи!

— Почему бы вам не называть меня Джинни? — предложила она. — Все так ко мне обращаются с тех пор, как я была маленькой девочкой в Америке.

— В Америке? — воскликнул потрясенный Мастерс. — Неужели вы американка?

— Конечно, — снова улыбнулась Вирджиния. — Вы бы могли, как Шерлок Холмс, прийти к этому выводу на основании моего имени. Многих английских девушек зовут Вирджиния?

— Хррм! — Мастерс погладил подбородок. — Если подумать, я обратил внимание на ваше произношение некоторых слов, но мне и в голову не пришло… Но ведь вы, мисс, говорите совсем не так, как американцы в фильмах! — не удержавшись, добавил он.

Вирджиния оставалась серьезной.

— Так делают сравнительно немногие из нас, — заверила она. — Мистер Мастерс, могу я задать вам вопрос?

— Вопрос, мисс?

— Да. — Вирджиния выглядела виноватой. — Понимаете, все американцы, живущие в этой стране, постоянно слышат одно и то же. «Вы говорите совсем не так, как в фильмах». Вот почему я хочу спросить вас…

За ее милой улыбкой ощущались не только озорство, но и высокий интеллект.

— О чем, мисс?

— Предположим, вы бы судили о жизни в Англии по тому, что видите в британских фильмах…

Мастерс открыл рот, но тут же закрыл его.

— Предположим, — тем же серьезным тоном продолжала Вирджиния, — вы бы судили о ней по таким фильмам, как «Паспорт в Пимлико» или «Виски в изобилии». Последний, как говорил мне отец, демонстрировался в Америке под названием «Пьяный островок». Что бы вы тогда узнали о вашей собственной стране?

— Погодите, мисс!..

Вирджиния выглядела печальной.

— Вы бы узнали, что в британском министерстве иностранных дел работают исключительно дружелюбные тупицы, которым едва хватает ума открывать зонтик во время дождя. Но ведь это не совсем точное изображение министерства иностранных дел, даже при лейбористском правительстве. Более того, вы бы узнали, что в Шотландии никто никогда не бывает и даже не хочет быть трезвым. Вы бы узнали…

Жест Мастерса заставил ее умолкнуть и пробормотать извинение.

— Не могу сказать, что вижу что-то очень забавное в этих фильмах, — проворчал старший инспектор. — Как бы то ни было, они считаются комедиями.

— Но так ли уж отличаются от них даже серьезные британские фильмы?

— Ну-ну, мисс!..

— Почти всегда вы видите в них смешную домохозяйку, дряхлого лорда, глуповатого молодого человека, вспыльчивого полковника Блимпа,[1] который чуть что рявкает: «Черт побери, сэр!» Конечно, такие люди существуют и на самом деле. Но было бы неправильно считать их универсальным явлением, не так ли?

Мастерс провел рукой по горячему красноватому лбу.

— Не знаю, мисс, почему мы углубились в эту тему! Должен признаться, я люблю хорошие фильмы, но…

— Вы любите хорошие фильмы? — переспросила Вирджиния. — О, это чудесно! У нас с Томом в Телфорде есть отличный проектор. Мы обожаем братьев Маркс,[2] особенно Харпо, и снова и снова смотрим эти старые фильмы. Мистер Мастерс, если вы окажете нам честь, приехав в Телфорд и выяснив, как кто-то вошел и вышел из запертой комнаты, не оставив никаких следов, мы охотно покажем вам классику вроде «Вечера в опере»…

— Нет! — вскричал Мастерс, распознав ловушку, но вновь сумел сдержаться. — Повторяю, мисс, я не могу вмешиваться. Это абсолютно не…

В этот момент зазвонил телефон.

Бросив взгляд на аппарат на столе, Мастерс понял, что судьба против него. И он был прав. Голос на другом конце провода принадлежал сэру Херберту Армстронгу, заместителю комиссара уголовного розыска. Хотя Вирджиния не могла этого знать, она быстро догадалась, что звонит важная персона, и сложила маленькие ручки в безмолвной, но горячей молитве.

— Да, сэр, — сказал Мастерс. — Леди Брейс сейчас здесь… Да, я слышал об этом…

Голос продолжал говорить. Мастерс закрыл глаза с видом мученика, но ответил с достоинством;

— Если вы приказываете мне это, сэр, в качестве особой услуги ее милости, то у меня нет выбора. Но вы признаете, что я обладаю достаточно обширным опытом в историях с запертыми комнатами?

Голос выразил согласие:

— В том-то и дело, сэр. Из всех комнат, о которых я когда-либо слышал как о запертых, эта по-особенному, чертовски хорошо заперта! Все происшедшее всего лишь ошибка, и я могу объяснить вам, в чем она состоит. Я…

Внезапно поведение Мастерса изменилось. Он крепче стиснул трубку:

— Пожалуйста, повторите! Сэр Генри? При чем тут он?.. Могу я полагаться на эти сведения, сэр? Объясню, почему я спрашиваю. Старый сукин… старый джентльмен похоронил себя в деревне — в Крэнли-Корт — не подходит к телефону и не желает никого видеть. Не знаю, что он делает, знаю только, что он не ввязался в очередную передрягу, так как я уже полгода не слышал от него ни звука. Он… Значит, вы, сэр, предоставляете мне полномочия выкурить его из норы, как бы он ни сопротивлялся? Охотно это сделаю! Благодарю вас, сэр. До свидания.

Мастерс медленно положил трубку и зловеще ухмыльнулся. Казалось, он держит за спиной острый нож, предвкушая момент, когда его будет можно вонзить в чью-то глотку.

Тактичная Вирджиния притворялась, будто не слышала ни единого слова. Взяв со стола Мастерса «Газету для птицеводов-любителей», она казалась погрузившейся в нее с таким вниманием, которое в действительности могла бы уделять только литературному шедевру или сомнительному французскому роману.

— У меня для вас новости, мисс, — сообщил Мастерс, довольно потирая руки. — Если вы все еще хотите, чтобы я занялся этим делом, теперь я вижу способ в нем разобраться!

— Я так на это надеялась, мистер Мастерс! С вашей стороны это просто чудесно!

— Нисколько, мисс. Скажите, вы приехали поездом или в автомобиле?

— В автомобиле. Могу отвезти вас, если хотите.

— Благодарю вас, мисс. Это сэкономит бензин для полицейской машины. Вы не возражаете задержаться по пути, чтобы мы могли повидать сэра Генри Мерривейла в Крэнли-Корт?

— Конечно, не возражаю. Не хочу выглядеть любопытной, но этот сэр Генри Мерривейл — детектив?

— Да, мисс, можно сказать и так. — Мастерс понизил голос: — И один из лучших, только никогда не говорите ему этого.

— Боюсь, я не вполне понимаю. Он эксцентричен или с ним трудно иметь дело?

Мастерс засмеялся:

— Не верьте этому, мисс! Конечно, кое-кто мог бы так сказать, но мне всегда удается с ним справиться! — Старший инспектор посмотрел на часы. — Думаю, лучше выехать после ленча. Скажем, в половине третьего? Отлично! Тем не менее…

Как мы знаем, совесть Мастерса, неотъемлемое качество его натуры, после первых же секунд триумфа начала его беспокоить.

— Тем не менее не хочется являться к старику без предупреждения. Простите, мисс, но куда вы пойдете на ленч?

Вирджиния казалась озадаченной.

— В «Савой» с моим отцом. Папа в Англии ненадолго. Конечно, конгресс сейчас не заседает, но он должен возвращаться в Америку.

— Конгресс? Ваш отец сенатор?

— Нет, конгрессмен. Возможно, вы слышали о нем. Уильям Т. Харви из 23-го конфессионального округа Пенсильвании… О боже!

— Спокойно, мисс! Нет причин для волнения!

— Боюсь, я тоже должна предупредить вас кое о чем. Если вы встретите папу, ради бога, не упоминайте Республиканскую партию!

— Почему?

— Потому что он демократ.

Мастерс, воспринимавший слово «демократ» в самом буквальном смысле, едва не спросил, что необычного в демократе, живущем в демократическом государстве, но вспомнил названия двух крупнейших американских политических партий. Правда, он не был уверен в том, что четко осознает разницу между ними, — впрочем, такая же путаница в прошлом существовала и в умах многих американцев, живущих в Соединенных Штатах.

— Но я не думаю, что вы с ним встретитесь, — продолжала Вирджиния, — потому что он не собирается в Телфорд до вечера. Да, теперь вспомнила! На ленче будут папин здешний поверенный, мистер Деннис Фостер, и его жена.

Мастерс щелкнул пальцами:

— Должно быть, это мистер Деннис Фостер из фирмы «Фостер и Макинтош» — джентльмен, который был замешан в деле об убийствах Бьюли и женился на молодой леди по имени Дафни Херберт?[3] Кажется, это было в 1945 году.

— Я ничего не знаю о деле об убийствах, но жену мистера Фостера действительно зовут Дафни.

Теперь Мастерс мог вонзить свой нож с чистой совестью.

— Тот самый джентльмен! — заявил он. — А я-то ломал себе голову, мисс, можем ли мы найти кого-то, кто рассказал бы вам о сэре Генри, чтобы не делать это самому. Попросите мистера Фостера — он вам расскажет. Все прекрасно!

— Вовсе нет, мистер Мастерс! Сколько раз я должна повторять вам, что мой бедный Том напуган до смерти?

— Тем не менее, мисс, не было никакого преступления.

— Да, но…

— Не было и не будет! — радостно добавил Мастерс.

— Надеюсь.

— Я не был бы честен с вами, мисс, если бы не сказал прямо: ваш муж, видимо, лунатик, никто не входил и не выходил из Дубовой комнаты, так как она была крепко заперта. Это шутка.

— Шутка?

— Ха-ха-ха! — засмеялся старший инспектор. — Предупреждаю, мисс, сэр Генри с ума сойдет, пытаясь найти объяснение, которого не существует. Интересно, что старик скажет об этом!

Глава 2

В тот же сонный летний день, ближе ко времени чая, повернув между высокими каменными колоннами, на извилистую гравиевую аллею Крэнли-Корт, что неподалеку от деревни Грейт-Юборо, въехал автомобиль.

За рулем мощной американской машины, чей темно-красный корпус поблескивал на солнце, сидела Вирджиния Брейс. Хотя пришлось выдвинуть вперед скользящее сиденье и подложить под Вирджинию две подушки, чтобы ее нога могла доставать до сцепления, даже Мастерс, все еще испытывающий необоснованное предубеждение против водителей-женщин, восхищался легкостью, с которой она управляла автомобилем.

Сидящий рядом с ней в шляпе-котелке старший инспектор мог служить воплощением чопорности. Их поездка из Лондона протекала в молчании, и Мастерс опасался, что знает причину.

«Очевидно, — думал он, — мистер Фостер рассказал ей о старом хрыче слишком много и маленькая леди шокирована. Не могу ее порицать».

Пару раз Мастерс взглядывал на нее. Вирджиния с темно-каштановыми волосами, повязанными цветной косынкой от ветра, и словно пышущими здоровьем обнаженными бело-розовыми руками — легкий голубой жакет она отложила в сторону — казалась глубоко задумчивой. Поэтому он воздерживался от разговоров.

Но теперь, когда они подъезжали к дому Г. М., даже твердое, циничное сердце старшего инспектора Мастерса дрогнуло.

Он с удивлением осознал, что последний раз посещал Крэнли-Корт еще до начала войны с Гитлером. Когда машина, промчавшись по аллее среди древних дубов, развернулась на открытой площадке перед красивым невысоким домом из красного кирпича, построенным в позднетюдоровский период, ему показалось, что промежуточных лет не существовало вовсе.

На западе, возле дубов и буков маленького парка, холмы Суссекс-Даунз тянулись вдоль Ла-Манша к тусклому пурпурному горизонту. Крэнли-Корт, построенный Кертиусом Мерривейлом, который был возведен в рыцарское звание Яковом I и стал баронетом при Карле I, почти не подвергся малопривлекательным архитектурным преобразованиям.

Хотя и небольшой — Телфорд-Олд-Холл был куда больше, — Крэнли-Корт отличался той красотой, которая будет жить, покуда дубы растут на английской почве. Учитывая характер старого грешника, который ныне был его хозяином, дом казался на удивление приветливым и уютным, чему способствовали щебетание птиц и солнечные часы.

«Черт возьми! — думал Мастерс. — Что со мной творится?»

Он мучился от приступа ностальгии, хотя сам ни за что бы в этом не признался.

Чтобы прогнать непрошеные мысли, Мастерс решил спросить Вирджинию, что она узнала о сэре Генри Мерривейле. Однако в тот же момент девушка остановила машину перед парадной дверью и заговорила первая:

— Разве это не прекрасно?

— Что именно, мисс?

Было решено, что он будет обращаться к ней «мисс». Мастерс не мог заставить себя называть ее Джинни и всегда спотыкался, пытаясь использовать фамилию ее мужа.

— Вот это, — объяснила Вирджиния, кивая в сторону дома и набирая воздух в легкие. — Я никогда не бывала внутри поместья раньше. Нам с Томом приходится тратить все на содержание Телфорда, хотя там уже нет ни ферм, ни большей части парка. Думаю, сэру Генри это тоже обходится недешево. — Она снова вздохнула с восторгом. — Но разве результат того не стоит?

Мастерс с достоинством вышел из машины, захлопнул дверцу и подошел к другой стороне, чтобы помочь выйти Вирджинии.

— Нет, мисс, — сурово сказал он. — Если хотите знать мое искреннее мнение, результат того не стоит.

— Почему?

— В Англии сейчас другой порядок вещей, мисс. Другой и гораздо лучший.

— Но, мистер Мастерс…

— Простите, мисс, но вы американка. Вы не понимаете ситуации в Англии.

Десятью годами ранее восемнадцатилетняя Вирджиния Брейс, тогда Вирджиния Харви, водила карету скорой помощи во время бомбардировок Лондона. Как и пять с лишним тысяч ее соотечественников, она отказалась покинуть Англию, когда покойный Корделл Халл[4] с упорством фанатика пытался забрать оттуда американцев.

Разумеется, именно тогда Вирджиния встретила девятого виконта Брейса, рядового Даремского полка. Возможно, вдыхая ароматы травы или деревьев и наблюдая, как окна Крэнли-Корт золотит послеполуденное солнце, она вспоминала давние страшные ночи, когда тарахтение зениток перемежалось разрывами бомб, а жизнь проносилась мимо под аккомпанемент сирены ее автомобиля.

Но Вирджиния не видела причин об этом упоминать.

— Вероятно, вы правы, — вздохнула она. — Знаете, мистер Мастерс, иногда вы говорите точь-в-точь как мой отец!

— Значит, ваш отец разумный человек, мисс.

— Разумный! — подтвердила Вирджиния с неожиданной для подобного комментария страстью. — Высокоинтеллектуальный и начитанный! Поэтому я хотела бы…

— Хотели бы что?

Помнила об этом Вирджиния или нет, но одним из самых дорогих ее сокровищ, теперь хранящимся в шкатулке сандалового дерева вместе с пачкой любовных писем Тома, была телеграмма, полученная в те кошмарные дни бомбардировок. Прибывшая среди потока других посланий от матери, пяти тетей и двух дядей, уговаривавших ее не быть дурой и не вмешиваться в чужую драку, эта телеграмма заставила ее сердце сжаться так сильно, как оно больше не сжималось ни разу — за исключением того дня, когда Том сделал ей предложение.

«ДЕРЖИСЬ, МАЛЫШКА. ЕСЛИ УДЕРЕШЬ, Я ОТКАЖУСЬ ОТ ТЕБЯ. СТАРИК».

К сожалению, это был обман. Конгрессмен Уильям Т. Харви никогда не посылал такой телеграммы — по крайней мере, клялся, что не посылал. Его мнение о Великобритании, чей народ желал сохранять и поддерживать монархию, счел бы суровым даже полковник Мак-Кормик.[5]

Как выяснилось, телеграмма была делом рук романтически настроенной секретарши конгрессмена Харви. Но она могла быть и подлинной.

Мечтающая у парадной двери зловещего логова Г. М., Вирджиния внезапно осознала, что старший инспектор Мастерс читает ей суровую проповедь об устранении социальных несправедливостей.

— …Поэтому вы видите, мисс, что все меняется. Возьмите, к примеру, самого сэра Генри! Он изменился до неузнаваемости.

Здесь Мастерс заметил, что «карманная Венера» выглядит удивленной и даже испуганной.

— Неужели?

— Да, мисс! — Мастерс прочистил горло. — Очевидно, мистер Фостер многое рассказал вам о сэре Генри. Возможно, он рассказал, как старик однажды разрушил аркаду развлечений на Чаринг-Кросс-роуд и так допекал шотландского учителя игры в гольф, что тот едва не угодил в сумасшедший дом?

— О да!

— Ну, мисс, — по-отечески успокоил ее Мастерс, — теперь вам нечего его бояться. Он стал совсем другим.

— Какой ужас!

— Вы имеете в виду разрушение аркады развлечений? Скверная история. Он мог бы предстать перед судьей, если бы я не уладил дело.

— Нет, я имела в виду…

— Большая часть того, что он называл своей извращенностью, исчезла. Он образумился. Если я не становлюсь моложе, можете быть уверены, что сэр Генри постарел куда сильнее. А откуда я это знаю? — задал Мастерс чисто риторический вопрос. — Потому что, как я говорил вам, он мирно живет в деревне, вероятно собирая марки, керамику или предаваясь другим стариковским занятиям, и о нем давно ничего не слышно.

— Ну-у… — с сомнением протянула Вирджиния.

Развязав цветную косынку и тряхнув пышными каштановыми волосами, она снова печально вздохнула и посмотрела на парадную дверь, в дубовый косяк которой была вставлена кнопка современного звонка.

— Но ведь мы здесь, чтобы повидать его, не так ли? — спросила Вирджиния. — Вместо того чтобы рассуждать о социальных несправедливостях, переменах в сэре Генри и других неприят… других вещах, почему бы нам просто не позвонить?

— Разумеется, мисс!

Мастерс нажал кнопку и повернулся.

— И кто бы ни ответил на звонок, — сказал он, — это не будет дворецкий.

— Вы уверены?

— Дворецкие — символ дурных прежних дней! — Лицо Мастерса помрачнело. — Помню одного тина по имени Бенсон. Он был дворецким графа Северна в Северн-Холле в Глостершире, когда сэр Генри немного помог мне в разгадке тайны бронзовой лампы.[6] Брр!

— Неужели Бенсон был таким отвратительным?

— Не то чтобы отвратительным, мисс, но с физиономией как у епископа и елейным языком. При этом Бенсон подстрекал сэра Генри становиться еще хуже, чем он был тогда.

— Вероятно, это было интересно.

— Ни капельки! — фыркнул Мастерс, надавив на кнопку так продолжительно, что это могло вызвать раздражение даже в обители святых. — Бенсон доводил меня до исступления своей улыбочкой. Слава богу, что в наши дни даже у лордов нет дворецких!

В этот момент окованная железом дверь медленно открылась. Мастерс, в третий раз потянувшийся к звонку, застыл с рукой в воздухе.

В дверях, несомненно, стоял подлинный дворецкий.

По крайней мере, традиция предписывает дворецким быть рослыми, плотными и величавыми. Человек в дверях, облаченный в короткий черный пиджак, полосатые брюки, рубашку с крахмальным воротничком и темный галстук, был достаточно плотным и преисполненным достоинства, но, увы, чуть ниже среднего роста.

Сквозь поредевшие седые волосы просвечивала розовая кожа. Возраст не смог иссушить его. Румяное лицо оставалось гладким и безмятежным.

Но не лицезрение дворецкого как такового заставило Мастерса застыть, словно его парализовало. Прошло десять секунд, прежде чем к нему вернулся дар речи.

— Я вас знаю! — рявкнул он и настолько забыл о хороших манерах, что ткнул в дворецкого пальцем. — Вы Бенсон!

Дворецкий слегка наклонил голову:

— Да, сэр. — Его лицо выражало нечто вроде удовольствия, хотя подобная эмоция выглядела не слишком уместной. — Если позволите сказать это, мистер Мастерс, то очень приятно приветствовать вас в Крэнли-Корт.

— Но что вы здесь делаете? Ведь вы служите в Северн-Холле у лорда Северна!

Бенсон кашлянул.

— Нет, сэр. Если помните, во время истории с бронзовой лампой его лордство страдал сердечной слабостью.

— Да, припоминаю.

— Также, сэр, если помните, леди Хелен Лоринг, дочь его лордства, обручилась с мистером Китом Фэрреллом, адвокатом.

— Этого чертова ирландца я тоже помню! Вы, он и молодая леди так обвели меня вокруг пальца, что…

Бенсон снова кашлянул.

— Ruse de guerre,[7] сэр, которая, как вы, несомненно, согласитесь, при тех странных обстоятельствах была не только простительна, но и необходима. К сожалению, мистер Мастерс, должен сообщить вам, что его лордство скончался в начале войны.

— Хррм! Очень сожалею.

— Благодарю за соболезнование, мистер Мастерс. Могу лишь добавить, что сэр Генри, услышав о том, что я временно остался без работы, любезно предложил мне управление его домашним хозяйством.

— Вот как? Догадываюсь почему. А вы?

Бенсон задумался, слегка скривив губы.

— Мне едва ли приличествовало бы, сэр, осведомляться о мотивах, приведших сэра Генри к такому решению. Однако рискну предположить, что он находит мое присутствие благоприятным…

— Еще бы! Держу пари, что это так!

— …а мою работу достаточно удовлетворительной. Мне было тяжело покидать Северн, сэр. Но если бы мне предложили сменить его на другое место, я, безусловно, выбрал бы Крэнли.

Манеры Бенсона были настолько безупречны, что сторонний наблюдатель даже не заметил бы, как поспешно он сменил тему. Во время разговора с Мастерсом дворецкий даже не взглянул на Вирджинию. Но его, скажем, биополе проникалось по отношению к ней все большим восхищением и почтением.

Теперь Бенсон наконец посмотрел на нее.

— Прошу прощения, миледи, — заговорил он тоном, который приберегал только для избранных, — но, кажется, я имею честь обращаться к леди Брейс?

— Ну, — скромно отозвалась Вирджиния, — вообще-то это я.

— Благодарю вас, миледи. Мне показали вашу милость в деревне. У меня сообщение для вас.

— Для меня?

— Да, миледи. Кажется, ваша милость звонила в Телфорд-Олд-Холл из Лондона, с целью уведомить, что вы прибудете на автомобиле с джентльменом из Скотленд-Ярда и по дороге заедете сюда?

— Совершенно верно. Я говорила с нашим дворецким.

— Боже всемогущий! — воскликнул Мастерс. — Неужели у вас тоже есть дворецкий?

— Боюсь, что да. — Вирджиния виновато покраснела. — Я хотела скрыть это от вас, но не знала как. Хотя Дженнингс служит у нас всего несколько месяцев.

Чтобы избежать сурового, укоризненного взгляда Мастерса, она снова повернулась к Бенсону и с удивлением спросила:

— Дженнингс звонил сюда?

— Нет, миледи. Звонил его лордство, ваш супруг, который мимоходом сообщил, что мистер Дженнингс слег с мучительной зубной болью. Его лордство просил меня сообщить, что он зайдет за вами сюда в пять часов. Он также добавил, — Бенсон опять негромко кашлянул, — что слышал кое-что о сэре Генри Мерривейле и очень хотел бы с ним познакомиться.

— Это просто чудесно, Бенсон!

— Благодарю вас, миледи. Я…

Дворецкий сделал паузу. С поблескивающими серебром волосами, безукоризненно чистыми воротничком и манжетами на фоне черного пиджака, он нисколько не напоминал постаревшего дружелюбного херувима, однако умел проявить дружелюбие к тем, кого одобрял, не шевеля ни единым мускулом на лице.

— Вы собирались что-то добавить, Бенсон, но остановились, — сказала Вирджиния.

— Только то, миледи, что сегодня утром, по странному совпадению, мы познакомились с десятым виконтом.

— С десятым виконтом? — переспросила Вирджиния, наморщив лоб. — О, вы имеете в виду Томми! — Она засмеялась и повернулась к Мастерсу. — Это наш сын. Помните, я говорила вам, что у нас с Томом есть сын девяти лет?

— Помню, — мрачно буркнул Мастерс.

— Но что делал Томми в шести милях от Телфорда? — не без тревоги осведомилась Вирджиния.

— Не волнуйтесь, миледи. Десятый виконт всего лишь играл в индейцев. При нем были очень большой лук и стрелы, которые, как он информировал нас, ему купил дедушка.

— Ах да! Мой отец купил ему лук в универмаге Селфриджа. Надеюсь, Томми не причинил никаких неприятностей?

На миг Бенсон отвел взгляд. Менее одержимая мать, чем Вирджиния, могла бы почувствовать беспокойство при виде выражения голубых глаз дворецкого.

— Нет, миледи. Напротив, было приятно познакомиться с юным джентльменом, испытывающим здоровый интерес к игре в индейцев, грабителей и пиратов в наши дни, когда молодежь так страстно стремится добраться на луну в ракете или уничтожить мир атомной бомбой.

— Томми благополучно вернулся домой?

— Да, миледи. Сэр Генри отправил его домой в автомобиле.

— И он никого не потревожил? Слава богу! Значит, все в порядке.

— Да, миледи. Визит десятого виконта резко контрастировал с приходом некой мисс И.М. Чизмен, лейбористского члена парламента от Восточного Уистлфилда, которая угрожала сэру Генри судебным преследованием. Но прошу прощения. Я…

— Одну минуту! — вмешался сердитый голос старшего инспектора Мастерса, который больше не мог выносить этот обмен любезностями. — Разговоры разговорами, но я пришел сюда повидать сэра Генри по очень важному делу!

— Вот как, сэр?

— Да, вот так! — ответил Мастерс, который до сих пор не мог простить Бенсону его роль в самозванстве в Северн-Холле. — Мое время дорого, и я нахожусь здесь по поручению заместителя комиссара. Так что будьте любезны сказать, где старик, или отведите меня к нему.

На лице Бенсона по-прежнему не дрогнул ни один мускул.

— Сожалею, сэр, — вежливо, но твердо ответил он, — но сэр Генри занят. Вы никак не можете повидать его.

Глава 3

Мастерс выглядел так, словно не мог поверить своим ушам, что фактически соответствовало действительности.

— То есть как?

— Сэр Генри занят, мистер Мастерс. Сейчас без четверти пять. Если вы подождете до половины седьмого, он, возможно, согласится уделить вам несколько минут перед обедом. Но я ничего не могу обещать.

Это было поистине неслыханно. Конечно, Г. М. мог изображать нежную фиалку и не подходить к телефону, похоронив себя в деревне вдали от Лондона. Но отказываться видеть Мастерса хотя бы для того, чтобы назвать последнего подколодной змеей, — такого еще никогда не случалось. Это граничило с невероятным. Увидеть Г. М. было так же легко, как мемориал принца Альберта,[8] и на эстетически чувствительных людей это зрелище часто оказывало столь же мучительное воздействие.

— Но почему я не могу его видеть? — осведомился Мастерс. — Чем он занят?

— У него урок пения, сэр.

— Урок чего?

— Пения. Последние полгода сэр Генри активно тренировал свой голос. — Даже невозмутимый Мастерс слегка вздрогнул при этом кошмарном воспоминании. — А в следующий вторник он устраивает первое публичное выступление перед Дамским церковным обществом Грейт-Юборо.

— Публичное выступление?

— Концерт, сэр. В данный момент сэр Генри занимается с синьором Равиоли, его итальянским учителем музыки, и его нельзя беспокоить.

— Уроки пения! — завопил Мастерс, хватаясь обеими руками за шляпу. — Так вот что он делал целых полгода! Но почему?

— У сэра Генри бас, мистер Мастерс.

— Знаю, но… Вы имеете в виду, он поет басом?

— Конечно, сэр. Basso profundo.[9] Что еще я мог иметь в виду?

— Не важно! — Мастерс бросил быстрый взгляд на Вирджинию. — Но не говорите мне, что старик воображает, будто может петь в опере!

Бенсон задумался, слегка склонив голову набок.

— Я не ожидаю подобного, мистер Мастерс. Сэр Генри сознает границы своего дарования. А даже если бы не сознавал, ему бы помешала любовь к старым английским балладам довольно вульгарного свойства.

— Не сомневаюсь, — с сарказмом заметил Мастерс.

— Едва ли, сэр, такие произведения, как «О, Тэрри Траузерс» и «Песня менестрелей английского короля», по-своему вдохновенные и даже восхитительные, были бы уместны на сцене театра «Ковент-Гарден» или даже на концертной эстраде.

— Старик в конце концов свихнулся! Я всегда знал, что это произойдет, и опасался этого! Надеюсь, мисс, вы не слишком шокированы?

— Н-нет, — ответила Вирджиния со странной дрожью в голосе. Ее прекрасные невинные глаза блестели. — Я не шокирована. Скорее з-заинтересована.

— Его следует запереть в психушку! Он…

Но Вирджиния уже повернулась к дворецкому, пробуя на нем свои чары:

— Надеюсь, Бенсон, вы не собираетесь запретить и мне повидать сэра Генри?

— Я очень сожалею, миледи. Но указания сэра Генри были абсолютно недвусмысленными.

— Понимаете, — продолжала Вирджиния, — я прошу только потому, что это вопрос жизни и смерти. В Телфорде произошло таинственное событие, которое никто не может объяснить, и Том в ужасном состоянии. Мистер Мастерс здесь только потому, что я привезла его.

— Криминальный случай, миледи? — с интересом спросил Бенсон.

— Да! — сказала Вирджиния.

— Нет! — сказал Мастерс.

Так как оба ответили одновременно, эффект получился несколько противоречивым. Но Мастерсу хватило ума позволить девушке продолжать.

— Поверьте, мне бы и в голову не пришло беспокоить сэра Генри во время репетиции, особенно если он хочет исполнить «Песню менестрелей английского короля» перед Дамским церковным обществом. Том и я наверняка скупим все билеты!

— Это очень любезно с вашей стороны, миледи.

— Поэтому, я надеюсь, вы позволите мне задать один вопрос. Минуту назад вы сказали, что мой муж прибудет сюда в пять и что он очень хочет познакомиться с сэром Генри. Но я поняла по вашим словам, что Тому не составит труда повидать его.

— Миледи, я…

— Бенсон! Мистер Мастерс — чудесный человек и великий детектив. Но он первый признал бы — не так ли, мистер Мастерс? — что иногда бывает немного бестактным. Скажите, Бенсон, подлинная причина, по которой вы не позволяете нам повидать сэра Генри, заключается в выражениях, в которых мистер Мастерс изложил свое требование?

Это был удар не в бровь, а в глаз.

Лицо Бенсона оставалось безмятежным, но он уклонился от прямого ответа:

— Не совсем, миледи.

— Бенсон!

— Уверяю вас, миледи, я имел в виду, что лорд Брейс, как и вы, всегда желанные гости в Крэнли. Особенно учитывая утренний визит вашего сына — десятого виконта. Сэр Генри провел с ним несколько часов.

Следует напомнить и подчеркнуть, что обычно проницательный Мастерс в настоящее время не был самим собой, узнав, что ему придется иметь дело с очередной запертой комнатой.

— Господи, мисс! — воскликнул он с ужасом. — Старого черта и близко нельзя подпускать к вашему невинному ребенку!

— Но почему? — удивленно спросила Вирджиния.

— Мисс, вы не слышали и о половине его выходок! Он дает детям сигары и поощряет их делать ставки на собачьих бегах! Мне это точно известно!

На секунду Вирджиния отвернулась — несомненно, чтобы скрыть материнскую тревогу. Ее плечи вздрагивали.

— Бенсон! — снова обратилась она к дворецкому. — Томми не причинили никакого вреда?

Бенсон покачал головой:

— Нет, миледи. Сэр Генри всего лишь дал десятому виконту вполне безобидный урок стрельбы из лука.

— Стрельбы из лука! — повторил Мастерс. — Господи, он стал еще безумнее, чем раньше! Слушайте, Бенсон, если старик помешался на уроках пения, чего ради ему возиться с луком и стрелами?

Дворецкий задумчиво нахмурился:

— Думаю, сэр, это из-за одного замечания, сделанного десятым виконтом в разговоре с сэром Генри. По какой-то непонятной мне причине дедушка юного джентльмена — отец ее милости — кажется, питает страсть ко всему американскому. Вроде бы он говорил десятому виконту, что величайшими лучниками всех времен были индейцы и белые разведчики, о которых повествуют «Истории о Кожаном Чулке» покойного Дж. Фенимора Купера.

— Да, — согласилась Вирджиния. — Это похоже на папу. Ну и что?

— Сэр Генри решительно возразил против этого замечания, миледи. Он информировал десятого виконта, что все выдающиеся лучники, о которых сообщает история, были англичанами и что величайшим из них был полулегендарный персонаж, известный как Робин Гуд.

— Продолжайте, Бенсон!

— Продолжать особенно нечего, миледи. Демонстрируя использование сорокафунтового лука, сэр Генри рассказал десятому виконту несколько увлекательных историй о Робин Гуде и злокозненном шерифе Ноттингемском, которые юный джентльмен слушал с напряженным вниманием.

— Ну и что в этом плохого?

— Ничего, миледи. Кроме того, что впечатлительный юный ум эти истории могут слегка ввести в заблуждение.

— Ввести в заблуждение?

— Да, миледи. У меня сложилось определенное впечатление, что они связаны не столько с приключениями Робин Гуда, сколько являются несколько приукрашенными описаниями подвигов, совершенных в молодости самим сэром Генри Мерривейлом.

Мастерс снова встрепенулся:

— Предупреждаю вас, миледи, вы сами будете виноваты, если не примете меры! Имейте в виду, что любой ребенок при одном взгляде на физиономию сэра Генри с визгом побежит прочь…

— Неужели он настолько страшен?

— Страшнее, чем вы думаете.

— Быть не может! Как бы то ни было, я никогда его не встречала.

— Но по какой-то причине этого не происходит, — продолжал Мастерс. — Не могу объяснить почему, но детей он привораживает, как Гаммельнский Крысолов.[10] Хорошо, что у него нет своего внука, иначе нам пришлось бы держать наготове Борстал[11] для двенадцатилетнего парня, а Уормвуд-Скрабс[12] или Дартмур[13] — для восемнадцатилетнего.

— Думаю, вы преувеличиваете, мистер Мастерс. В любом случае, Бенсон, вы не ответили на мой вопрос. — Вирджиния слегка надула губки. — Вы позволите нам повидать сэра Генри?

Бенсон тяжко вздохнул:

— Если это вопрос вашего личного счастья, миледи, и как-то связан с… э-э… еще одним случаем таинственного исчезновения на глазах у свидетелей или из запертой комнаты…

— Так оно и есть! Пожалуйста, не расстраивайтесь, мистер Мастерс. По-моему, у вас подскочило давление.

Подумав, Бенсон кивнул.

— Не будете ли любезны, миледи и вы, старший инспектор, последовать за мной?

Он повел их через просторный, но с низким потолком холл. Солнечный свет, проникающий сквозь освинцованные окна, играл на коричневой дубовой мебели, пахнущей возрастом и политурой.

Для человека со столь отпугивающим характером и внешним видом Г. М. обладал весьма впечатляющей вереницей предков. Над камином висел портрет леди кисти Питера Лели, а на правой стене — еще больший портрет работы Гейнсборо.

Мастерс видел, что с каждой комнатой, через которые вел их Бенсон, Вирджиния становится все более очарованной обстановкой. Хотя они в любой момент ожидали услышать голос старого людоеда, упражняющегося в пении, в доме царила мертвая тишина, когда Бенсон направился к закрытой двери в конце короткого коридора.

— Стоп! — тихо произнес Мастерс, кивнув в сторону двери. — Он сейчас здесь?

— Да, сэр, — терпеливо отозвался Бенсон. — Это Серый кабинет, выходящий окнами в елизаветинский сад. Сэр Генри велел установить там рояль.

— Знаете, мисс, — проворчал внезапно смутившийся Мастерс, — я не уверен, что вам следует вообще входить туда.

— Почему? — спросила Вирджиния.

— Потому что, мисс, старый негодяй может запеть что-нибудь, не предназначенное для ушей симпатичной молодой леди вроде вас… Погодите! — Мастерс повернулся к Бенсону. — Вы сказали, что у него итальянский учитель музыки?

— Да, сэр. Знаменитый маэстро, синьор Луиджи Равиоли.

— Ну, что бы ни говорили об итальянцах, в музыке они знают толк. Не может этот парень убедить старика петь что-нибудь приличное, если ему вообще необходимо петь?

Взгляд Бенсона устремился в потолок.

— Действительно, сэр, синьор Равиоли часто упрекал сэра Генри за его песенный репертуар.

— Значит, синьор Рави… итальянец сумеет его уговорить! Я не позволю оскорблять слух молодой леди…

— Я ценю вашу заботу, мистер Мастерс, — искренне поблагодарила Вирджиния. — Но в конце концов, я замужняя женщина. И вы сами сказали, что сэр Генри постарел и изменился.

— Я был достаточно глуп, чтобы этому поверить, — буркнул Мастерс.

— Вы сказали, что он собирает марки или керамику и что о нем ничего не было слышно…

Вирджиния внезапно умолкла. Из-за двери послышались звуки рояля, играющего вступительные такты песни. Но не они заставили ее умолкнуть, поднеся руку ко рту.

— Черт возьми! — прошептал Мастерс, несмотря на все старания следить за своим языком в присутствии дамы.

Когда за закрытой дверью зазвучал basso profundo, Мастерс и Вирджиния приготовились к чему-то очень скверному. Но они не ожидали самого худшего. Ужасные звуки напоминали взрыв бомбы без предваряющего его свиста.

Только Бенсон оставался невозмутимым. Знакомый со своеобразным чувством юмора дворецкого сказал бы, что он даже выглядит довольным. Приложив палец к губам, он бесшумно распахнул дверь, и взору Вирджинии представилась самая впечатляющая сцена из всех, какие ей доводилось лицезреть.

Модернизированные окна просторной квадратной комнаты с серыми оштукатуренными стенами и картинами в рамах выходили в большой разноцветный сад с фонтаном, в центре которого женская фигура из зеленоватой бронзы купалась в сверкающих струях воды.

В самой комнате, между дверью и окнами, стоял рояль, обращенный клавиатурой к двери. У рояля сидел спиной к входящим маленький полноватый человечек с длинными черными волосами, трепетавшими при каждом движении.

Певец — крупный, толстый, бочкообразный джентльмен в белом костюме из шерсти альпаки — также находился спиной к гостям. Его лысина сверкала на солнце. Он стоял у рояля, выпятив объемистый зад. Его правая рука небрежно покоилась на инструменте, а левая была поднята в сугубо оперном жесте, напоминающем пластику Марселя Журне.[14]

Он пел следующее:

Сестры моей парню за сотню лет.

Старей его здесь не сыскать.

Не пойдет он в кровать.

Чтоб немного поспать.

Он мертв, но не хочет лежать!

Пухлый волосатый человечек был вне себя. Чтобы рояль был хоть как-то слышен сквозь ужасающий рев певца, он колотил по клавишам, как боксер по груше. Но его все равно слышно не было.

В день своих похорон он за двадцать миль

Отправился виски хлестать.

Надрызгавшись, встал

И вскочил в катафалк.

Он мертв, но не хочет лежать!

Маленький человечек у рояля — синьор Равиоли — спрыгнул с табурета, дрожа всем телом. По выражению его лица можно было предположить, что он собирается произнести двадцатиминутную страстную речь. Но, прижав друг к другу большой и указательный пальцы, как будто стараясь удержать за хвост насекомое, он произнес лишь одно слово:

— Нет!

Певец умолк и повернулся.

— В чем дело? — рявкнул он.

— Нет! — повторил синьор Равиоли, дрожа еще сильнее.

При виде выражения широченной физиономии сэра Генри Мерривейла со съехавшими на нос очками в роговой оправе Вирджиния на какое-то время ощутила желание закрыть глаза.

— Что теперь я натворил? С песней что-то не в порядке?

— Нет!

— Тогда что не так, сынок? Объясните!

Старший инспектор Мастерс, стоя в дверях рядом с Вирджинией, облегченно вздохнул.

— Слава богу, мисс, — пробормотал он, — что у учителя пения есть хоть немного здравого смысла! Он убедит старого дурня не петь низкопробные мюзик-холльные песенки вроде этой! Он скажет ему…

Однако синьор Равиоли сказал совсем другое:

— Это ваше дыхание…

— Что не так с ним, сынок?

— Вы дышать вот так! — Синьор Равиоли начал издавать пыхтящие звуки на манер дырявых кузнечных мехов. — Corpo di Вассо,[15] я устать от вы! Подождите! Я вам показать, как петь эта песня!

Он снова сел за рояль, тряхнув шевелюрой. Надо признать, что у синьора Равиоли был действительно прекрасный тенор — бархатный, как пльзенское пиво.

Сестры моей парень откинул копыта.

Рыдают о нем его дети.

И нам его жаль,

Хоть в гробу не лежал.

Он призрак, но хочет спагетти.

Уничижительный возглас замер на губах сэра Генри Мерривейла.

На его лице появилось странное выражение.

— Послушайте, сынок, — осведомился Г. М., поправив очки, — откуда вы взяли новый куплет этой песни?

— Новый куплет? Ба! Я его придумать только сейчас!

— Да неужели? Сынок, это не так плохо! Не могли бы вы придумать еще?

Частично умиротворенный синьор Равиоли щелкнул пальцами с небрежной артистической гордостью.

— Конечно! Этот песня простой — не то что итальянский. — Внезапно вспомнив обиду, он ударил по клавишам. — Но почему вы не петь красивый итальянский песня, который я хотеть?

Г. М. с такой силой хлопнул кулаком по крышке рояля, что внутри загудели струны.

— Вы отличный учитель музыки, сынок. Я это признаю. Но я больше не собираюсь мириться с вашим чертовым латинским темпераментом! Я англичанин, понятно? Не выношу темпераментных личностей!

— Вот как? — отозвался синьор Равиоли с внезапным зловещим спокойствием. — Вы хотеть, чтобы я сочинить еще куплеты для ваша песня?

— Да!

— Ну так я их не сочинять.

— Погодите, сынок! — всполошился Г. М. — Не выходите из себя! Тот куплет, который вы только что состряпали, просто гениален! «Он призрак, но хочет спагетти». Черт возьми, это лучше оригинального текста! Если вы сочините еще куплетов двадцать-тридцать, я мог бы спеть их на концерте и произвести фурор. Тем более если я спою их с итальянским акцентом!

Решительно, этот день не был удачным для старшего инспектора.

Время от времени Мастерс прочищал горло в напрасной надежде привлечь внимание Г. М. Но теперь, поддавшись общей темпераментной атмосфере, он громко постучал костяшками пальцев по панели открытой двери.

Г. М. и синьор Равиоли повернулись одновременно. При виде Мастерса на лице Г. М. отразилась такая лютая злоба, что Вирджиния едва не выбежала в коридор.

— Пожалуйста, успокойтесь, сэр! — быстро произнес Мастерс, подняв руку с достоинством уличного регулировщика. — Не говорите ни слова, пока не услышите, что я должен сообщить вам. Я здесь не для того, чтобы беспокоить вас, и не потому, что мне этого хочется. Нет, сэр! Я здесь потому, что заместитель комиссара, пренебрегая всеми полицейскими правилами и расходуя деньги налогоплательщиков, приказал мне прибыть сюда из-за происшествия с запертой комнатой, которая, похоже, была наиболее запертой из всех, о каких я когда-либо слышал. Но пока что ничего не говорите!

Г. М. и так ничего не говорил.

Он попросту был на это не способен. Стоя с упертыми в бока кулаками, побагровевшим лицом и выпученными под стеклами очков глазами, он всего лишь дышал в таком стиле, который напоминал недавнюю иллюстрацию синьора Равиоли.

— Вот так, — продолжал успокоившийся Мастерс. — Эта маленькая леди — мисс… леди Брейс, ваша соседка из Телфорд-Олд-Холла. Насколько я понял, вы познакомились с девятилетним сыном леди Брейс по имени… по имени…

— С десятым виконтом, сэр, — быстро подсказал Бенсон.

— По имени Томми. — Мастерс бросил сердитый взгляд на дворецкого. — Судя по полученной информации, вы в очередной раз выставили себя глупцом, обучая мистера Томми стрелять из лука… Но не будем отвлекаться. Две ночи тому назад — точнее, в среду — в Телфорд-Олд-Холле произошло очень странное событие. По крайней мере, вы бы назвали его странным. Как говорила мне ее милость, Телфорд — исторический старый дом. Не такой старый, как Крэнли-Корт, но куда более исторический и интересный.

Сэр Генри Мерривейл по-прежнему молчал. Но при этих словах с его губ сорвался легкий свистящий звук. Его лицо покраснело, а глаза выпучились еще сильнее.

— По словам леди Брейс, с одной из тамошних комнат, называемой Дубовой, связана историческая легенда. Не то чтобы в наши дни кого-нибудь заботила история, — с презрением добавил Мастерс. — Мы избавились от нее раз и навсегда. Но я должен изложить вам факты.

— Право, мистер Мастерс… — запротестовала Вирджиния, но старший инспектор шикнул на нее.

— Легенда восходит к эпохе Гражданской войны,[16] а точнее, думаю, к 1645 году. Если я правильно помню, это был год битвы при…

— Битвы при Нейзби,[17] сэр, — вновь подсказал Бенсон — поистине кладезь информации.

— Да. Но вернемся к Дубовой комнате. Сейчас, как говорит леди Брейс, в ней нет почти ничего, кроме нескольких музыкальных инструментов — включая странную разновидность фортепиано, которая существовала уже в те времена, — и железного сейфа для ценностей, к которому у лорда Брейса имеется только один ключ.

В семействе Брейс существует фамильная драгоценность, которую они именуют Чашей Кавалера. Вы, конечно, собираетесь спросить, является ли эта чаша антикварным изделием, относящимся к тому же периоду, что и легенда о кавалере. Ответ — нет, не является. Но в Викторианскую эпоху жил виконт Брейс, который грешными путями нажил кучу денег и считал, что чаша, связанная с легендой, должна существовать. Поэтому он просто изготовил ее согласно собственным вкусам. Насколько я понимаю, нынешним лорду и леди Брейс эта чаша не слишком нравится. Верно, мисс?

— Она ужасна, — пробормотала Вирджиния, печально покачав головой.

Мастерс достал из внутреннего нагрудного кармана записную книжку.

— Мне описали чашу как большой золотой кубок с ободком из крупных бриллиантов сверху и из рубинов и изумрудов посредине.

Вирджиния содрогнулась. Даже Бенсон слегка нахмурился.

— Тем не менее, — продолжал Мастерс, — эта чаша находится в семье и, очевидно, должна оставаться там. Не являясь ценностью как реликвия, она обладает огромной материальной ценностью. Расторопному мошеннику достаточно извлечь камни, продать их по отдельности, чтобы их было невозможно отследить, и растопить золото. Чаша Кавалера — мечта вора!

Обычно, сэр, чаша хранится в банке господ Кокс в Лондоне. Но в ночь со среды на четверг она находилась в сейфе Дубовой комнаты в Телфорде. Молодой лорд Брейс просидел в этой комнате всю ночь — вернее, пытался просидеть, — дабы быть уверенным, что никто туда не проникнет и не украдет чашу.

Мастерс спрятал записную книжку с видом человека, изложившего все факты.

— Я пришел просить вас о помощи, сэр Генри. Во-первых, потому, что это совсем новая проблема, которая, мне кажется, может вас заинтересовать. Во-вторых, обязан заявить вам на правах друга, и уверен, что леди Брейс, Бенсон и даже синьор Спагетти со мной согласятся, что я окажу услугу обществу, если сумею помешать вам доводить людей до безумия жутким кошачьим концертом, который вы именуете пением. Это все, сэр.

Последовала пауза. Наконец сэр Генри Мерривейл обрел дар речи.

— Все? — хрипло осведомился он.

— Полегче, сэр! Держите себя в руках!

— Значит, вы думаете, что эта совсем новая проблема меня заинтересует.

— Я только сказал…

— И вы пришли просить меня о помощи?

— Может быть, я неточно выразился…

— И самое главное, вы считаете, что окажете услугу обществу?

— Сэр Генри!

Вся комната содрогнулась, когда Г. М., несмотря на свои габариты, исполнил короткий танец между окнами. Мастерс явно не приобрел популярность. Синьор Луиджи Равиоли с мохнатыми черными бровями и точеным носом, покрасневшим от доброго кьянти, сердито уставился на него. Г. М. перешел от рискованного возбуждения к почти сверхъестественному спокойствию.

— Знаете, Мастерс, — заметил он, — вы меня просто очаровали. Подобной наглости я не видывал с тех пор, как один молодой сукин сын прошлялся где-то с моей дочерью всю ночь, а потом целых два часа прощался с ней, упершись локтем в хренов дверной звонок.

— Сэр Генри! Здесь присутствует леди!

Но помутневшие от злости глаза Г. М. видели только крайне нежелательное присутствие старшего инспектора Мастерса.

— По-вашему, это совсем новая проблема? Что же в ней нового? Я могу сообщить вам то, что вы хотите знать, не услышав от вас больше ни слова! Полагаю, вы хотите знать, как и почему кто-то украл Чашу Кавалера?

— Нет-нет! — отважно вмешалась Вирджиния. — Дело совсем не в том, сэр Генри!

Г. М. смутно осознал, что к нему обратился кто-то другой.

— Что-что? — осведомился он.

— Ругайте меня, если вам нужно кого-то ругать, потому что это моя вина. Но проблема состоит совсем не в этом.

— А в чем?

— Я хочу знать, сэр Генри, — сказала Вирджиния, — почему кто-то не украл Чашу Кавалера.

Глава 4

Спустя полчаса, когда представления наряду с колоритными демонстрациями темперамента были завершены, четыре человека также завершили запоздалое чаепитие у фонтана с бронзовой нимфой в елизаветинском саду.

Этими четверыми, перечисляя их слева направо в том порядке, в каком они сидели на брезентовых стульях или в легких креслах вокруг стола у широкого бассейна фонтана, были старший инспектор Мастерс, Вирджиния Брейс, сэр Генри Мерривейл и синьор Равиоли.

Г. М. успокоил себя шестью чашками крепкого черного чая без сахара и молока. Вытащив из-за воротничка салфетку, он одобрительно разглядывал Вирджинию.

— Теперь, куколка моя, — сказал Г. М., — я могу послушать вас ровно тридцать минут по моим часам, так как хочу вам помочь.

— Конечно! — с энтузиазмом согласился синьор Равиоли, чей нос краснел над белой чашкой с чаем. — Я тоже хотеть помочь!

— Не более тридцати минут! — снова предупредил Г. М. — Мое время мне не принадлежит. Я занят работой настолько важной для меня и, может быть, для всего мира, что должен репетировать практически каждую свободную минуту.

Мастерс фыркнул, но Г. М. игнорировал его, как будто тот не существовал вовсе.

— Но я выслушаю вас, куколка, несмотря на всю занятость. Знаете почему? Потому что я никогда не встречал девушку, которая преподносила бы мне тайну таким привлекательным способом. Было бы смертельно скучно выяснять, как вор вошел и вышел из запертой комнаты, украв чашу из золота и драгоценных камней. Но старику куда интереснее разобраться, почему вор не украл эту чашу. Вы это понимаете?

— Конечно. И бедный Том, мой муж…

— Поэтому я прошу вас, куколка, быть очень внимательной. Когда вы описываете Дубовую комнату, которая якобы была заперта, я хочу получить подробный отчет, такой, как обычно выглядит план архитектора, где не пропущена ни одна деталь. Говоря словами Джозефа Конрада,[18] я хочу, чтобы вы заставили меня увидеть это.

— Правильно! — одобрил синьор Равиоли, подавившись чаем.

Хотя Мастерс решил найти убежище в молчании, он не выдержал:

— Слушайте, сэр, почему леди должна все это проделывать? Машина у двери, а Телфорд не так далеко отсюда. Если вы хотите увидеть эту комнату, почему бы вам не поехать и не взглянуть на нее?

Последовала пауза, после которой Г. М. склонился к Вирджинии.

— Видите эту змею? — прошипел он.

Вздрогнув, Вирджиния быстро посмотрела на землю, искренне ожидая увидеть как минимум среднего размера кобру, ползущую по дорожке вокруг фонтана. Потом она поняла, что хозяин дома имел в виду Мастерса.

— Право, сэр Генри, — запротестовала она, потому что ей нравился старший инспектор, — мистер Мастерс совсем не таков. Конечно, я не знаю его близко — мы встретились впервые только этим утром, но… с ним просто что-то не так.

— Господи, и вам понадобился целый день, чтобы понять это?

— Нет-нет, я имею в виду, что по какой-то причине он сам не свой.

— У него нет души! — заявил Г. М. — Он не может понять, что ничего так не расстраивает артиста, как бесконечные перерывы в течение целого дня! Взять, к примеру, меня! Сегодня утром я никак не мог сосредоточиться на репетиции…

— Из-за моего Томми? Я ужасно сожалею!

Г. М. удивленно приподнял почти невидимые брови и уставился на нее поверх очков.

— Из-за мальчугана? Что вы, куколка моя, я не имел в виду его. Он славный паренек, и вы должны им гордиться. Нет, я говорил о чертовой женщине, которая учинила здесь скандал и пригрозила подать на меня в суд.

— О женщине? — Вирджиния задумалась. — Случайно, не о мисс И.М. Чизмен, лейбористском члене парламента от Восточного Уистлфилда?

— Да. Но как вы об этом узнали, куколка?

— Мне рассказал Бенсон. — Вирджиния поколебалась. — А вы ничего не сделали, сэр Генри, что могло бы побудить ее привлечь вас к суду?

— Все это ложь! — возмутился Г. М. — Я невинен, как нерожденный младенец. Не так ли? — апеллировал он к учителю музыки.

— Безусловно! — подтвердил синьор Равиоли, ставя чашку и блюдце, чтобы щелкнуть пальцами. Было заметно, что он говорит по-английски не только с итальянским, но и с легким американским акцентом. — Как бы то ни было, к чему вся эта суета? Неделю назад злобная баба получить по заслугам.

— Ш-ш! — зашипел Г. М. — Просто скажите «да» и обойдитесь без подробностей!

— Но что произошло? — не унималась Вирджиния.

Г. М. огляделся вокруг, словно проверяя, не прячется ли мисс Чизмен в елизаветинском саду.

— Это случилось в театре «Мажестик» в Черритоне — большом старом здании, которое обычно используют для пантомим. Не знаю, бывали ли вы там, куколка.

— Нет, но я понимаю, что вы имеете в виду.

— Угу. — Г. М. снова огляделся. — Неделю назад там состоялись серьезные политические дебаты. Мисс Чизмен, разумеется, выступала от имени Лейбористской партии, и случилось так, — он словно давал понять, что все происходило помимо его желания, — что я представлял интересы консерваторов.

— Да?

— Подлец председатель, чтоб сгнила его печенка, позволил ей выступать первой, а после моей речи — оппонировать, при этом не дав мне шанса оппонировать вовсе! — Г. М. распалялся все сильнее. — Это справедливо?

— Да! — сказал старший инспектор Мастерс.

— Нет! — сказал синьор Равиоли.

— А потом? — поторопила Вирджиния.

— Чизмен говорила сорок три минуты (зафиксировано по часам) и, произнеся величественную фразу вроде: «Я покажу вам направление, по которому идет наша великая нация под руководством славной Лейбористской партии!» — шагнула назад и — бах! Свалилась через люк в подвал на добрых шестнадцать футов]

— Боже мой! Бедняжка пострадала?

— Нисколько, куколка моя. Но лейбористская пресса подняла шум, и пара злонамеренных типов заявила, будто я подкупил рабочих сцены, чтобы отпереть все люки. Я! Можете себе такое представить?

— Безусловно, могу, — ответил Мастерс. — Бьюсь об заклад, что вы именно это и сделали.

— Ох, сынок! Это злобная клевета! Как бы то ни было, я велел им разложить матрацы по всему полу, чтобы она не пострадала.

— Понятно? — с торжеством осведомился синьор Равиоли.

— Лично мне ничего не понятно, сэр Генри! — Мастерс снова схватился за свою шляпу. — Вы всегда сочувствовали трудящимся! Что вы теперь имеете против них?

Г. М. сразу забыл, что не разговаривает с Мастерсом.

— В том-то и дело, что ничего! Если бы эти лейбористские члены парламента действительно были трудящимися, то могли бы хоть что-то соображать. Но большинство из них — по крайней мере, те, кого я встречал, — недопеченные интеллектуалы, специализировавшиеся на экономике или такой же чепухе.

— Мистер Мастерс абсолютно прав! — заявила Вирджиния, хотя ее губы дрожали, а глаза были влажными. — Вам должно быть стыдно за себя. Очевидно, эта мисс Чизмен — уродливая старая карга?

Но Г. М. покачал головой:

— Ошибаетесь, куколка. Илейн Чизмен не так молода, как вы, — вероятно, ей лет сорок, — но вовсе не дурна собой. Если бы она одевалась как следует и хотя бы иногда улыбалась, а не ходила бы с маниакальным взглядом, словно отправляясь в крестовый поход, а не на избирательный участок, то могла бы даже выглядеть хорошенькой.

Мастерс махнул рукой.

— С вами бесполезно говорить, сэр, — не без оснований заметил он. — Вы состоите из сплошных предубеждений. Но вы намерены уделить внимание проблеме Чаши Кавалера?

— Конечно, сынок. В частности, мне не терпится задать один вопрос.

— Какой?

— Не важно. Пусть девочка расскажет свою историю. Только прошу вас, куколка моя, не придерживаться никакого плана. Говорите первое, что придет вам в голову, ладно?

В разноцветном елизаветинском саду сгущались тени. Тихий плеск фонтана, в котором купалась маленькая бронзовая нимфа, казался все более умиротворяющим.

Вирджиния задумалась. Мастерс заметил, как Г. М. внезапно посмотрел на нимфу в фонтане, а потом, очень строго, на очаровательную леди, которая, закинув ногу на ногу, опершись локтем на колено и опустив подбородок на руку, словно заглядывала в прошлое.

— Прежде всего, — заговорила она, — мне приходит в голову то, как я впервые увидела Дубовую комнату. Это произошло весной 1941 года, чуть более десяти лет назад, когда мы с Томом поженились и приехали в Телфорд на медовый месяц.

Понимаете, тогда я ничего не знала о Томе. Я не знала, что он богат и что у него есть красивый дом. В Даремском полку он даже не был офицером, и я думала, что его зовут просто мистер Брейс.

Мы выехали из Лондона в старом драндулете, который Том у кого-то позаимствовал и для которого где-то раздобыл бензин. Я полагала, что мы остановимся в какой-нибудь гостинице. Потом мы свернули на подъездную аллею — это было на закате, как сейчас, — и увидели Телфорд с его трубами, темнеющими на фоне розового неба.

В то время там не было никаких слуг, кроме старого управляющего, которого уже нет в живых. Помню, как Том перенес меня через порог и стал водить из комнаты в комнату. Третьей… нет, второй, которую он мне показал, была Дубовая комната.

Вирджиния сделала паузу, полуприкрыв глаза тяжелыми веками, чтобы оживить в памяти каждую деталь. Фонтан тихо журчал.

— Смотреть там не на что, за одним исключением — комната размером около пятнадцати квадратных футов, с довольно низким потолком и панелями из темного дуба. В ней только одна дверь и два освинцованных окна, выходящих на запад.

Когда я впервые увидела комнату, она была такой же, как сейчас. Средних размеров камин с каменным дымоходом. Полированные дубовые половицы, три дубовых стула с высокой спинкой и маленький узкий стол. В одном углу клавесин — разновидность фортепиано XVII века, о котором говорил мистер Мастерс, — а на нем лежит лютня. Больше там ничего нет, кроме не очень большого железного сейфа. Как правило, в нем ничего не хранится — Том даже не помнит, где ключ.

Как я говорила, тогда был закат. «Посмотри на это, дорогая», — сказал Том и подвел меня к левому окну показать надпись на нем.

В этом месте глубоко заинтересованный сэр Генри Мерривейл поднял руку:

— Погодите, куколка! Что вы подразумеваете под надписью на окне?

Вирджиния не пробудилась от своих грез.

— Она была нацарапана на стекле острием бриллианта в кольце. Это освинцованное окно состоит из ряда продолговатых панелей, каждая размером… скажем, чуть больше растопыренной ладони мистера Мастерса.

«Смотри, дорогая, — сказал Том. — Эту комнату называют Дубовой или Комнатой Кавалера». На одной из панелей левого окна я прочитала пять слов, написанных слегка наклонными маленькими буквами: «Боже, благослови короля Карла и…» На слове «и» фраза обрывалась. Слова были нацарапаны в спешке, так как человек, который сделал это, умирал.

Когда Том и я стояли у окна, он рассказал мне легенду о кавалере. Разумеется, «король Карл» был королем Карлом I, которого обезглавили спустя несколько лет после того, как армия кавалеров проиграла круглоголовым[19] последнюю решительную битву при Нейзби во время Гражданской войны в Англии.

Естественно, вы спросите, был ли этот кавалер предком Тома. Не был. Он происходил из Кента, и его звали сэр Бинг Родон. Но кентский сэр Бинг был влюблен в некую Мэриан — ее называли леди Мэриан, хотя она не имела никаких прав на титул, — которая являлась одним из предков Тома.

По крайней мере, первая часть легенды — исторический факт. Сэр Бинг Родон состоял в знаменитой роялистской кавалерии принца Руперта, которая при Нейзби осуществила столь же знаменитую атаку на парламентскую кавалерию под командованием Айртона, зятя Кромвеля, на левом фланге круглоголовых.

Я не собираюсь обсуждать эту битву. Люди до сих пор высказывают о ней разные мнения в зависимости от их симпатий. Численно круглоголовые вдвое превосходили кавалеров, но, как говорит Том, кавалеры все равно бы победили, если бы не… Ладно, это не имеет значения.

Сокрушительное поражение кавалеров положило конец надеждам короля Карла. После битвы оставшиеся в живых роялисты — разумеется, кроме вождей — были отпущены на свободу при условии, что они больше не будут выступать против круглоголовых. Но сэр Бинг Родон не мог покинуть поле боя. После битвы круглоголовые сделали кое-что — не важно, что именно, — заставившее его обезуметь от горя и гнева.

Ночью, когда круглоголовые зажгли костры и распевали псалмы в честь победы, сэру Бингу удалось собрать дюжину людей. Это были раненые на изможденных лошадях, но только их он смог найти и уговорить.

Эти безумцы решили подождать, пока лагерь круглоголовых погрузится в сон, а потом осуществить самоубийственный рейд, поубивав, прежде чем погибнуть самим, как можно больше врагов обоюдоострыми кавалерийскими саблями. Правда, круглоголовые выставили часовых, но они не ожидали нападения.

Но когда сэр Бинг собирался подать сигнал к атаке, он обнаружил, что не может этого сделать без предупреждения.

Судя по тому, что я читала, это не был щепетильный век. Как говорит Том, большинство наших идей о честной игре берет начало в Викторианской эпохе. Но сэр Бинг Родон почувствовал, что физически не может убивать спящих безоружных людей.

Поэтому, прежде чем отдать приказ, он что-то крикнул голосом, который разбудил бы кладбище размером в сотню акров. Одна версия того, что крикнул сэр Бинг, содержится в исторических книгах, но существует и другая — вроде бы более правдивая.

После этого все тринадцать всадников пришпорили коней с боевым кличем кавалеров «Бог за короля Карла!» и помчались галопом в самую середину армии Оливера Кромвеля. — Вирджиния повысила голос и воскликнула чисто по-американски: — Том говорит, драка была что надо!

Внезапно смутившись и покраснев, Вирджиния откинулась на спинку стула.

Хотя Мастерс смотрел на нее с удивлением, ей незачем было беспокоиться о двух других. Сэр Генри Мерривейл и синьор Равиоли, выпучив глаза, слушали с напряженным вниманием.

— Это совсем по-итальянски! — воскликнул последний. — Лучше мало хороших солдат, чем много плохих! Что случится потом, синьора?

— Да, куколка моя! И что в действительности крикнул сэр Бинг, чтобы разбудить круглоголовых? Нет, я вижу, что вы не хотите нам рассказывать. Но что произошло?

Поток вопросов восстановил уверенность Вирджинии.

— Ну, я не авторитет в области сражений. Тринадцать человек не могли продержаться слишком долго, особенно против таких солдат, как «железнобокие»[20] Кромвеля. Но бывает, что мужчины и даже женщины, если они верят во что-то достаточно сильно, обретают сверхъестественную выносливость.

(Не вспоминала ли Вирджиния собственное прошлое?)

— В любом случае, — продолжала она, — двое из тринадцати кавалеров смогли выбраться живыми. Один из них даже дожил до старости и смог поведать свою историю, но это не был сэр Бинг Родон.

Сэр Бинг знал, что смертельно ранен. Его единственным желанием было добраться до Телфорд-Олд-Холла и в последний раз увидеть леди Мэриан.

Но вы понимаете, как трудно это было. Битва произошла в Нортэмптоншире, и ему предстояло проделать путь до Суссекса. Другой выживший спрятался, но сэр Бинг не стал этого делать. С той ночи он был меченым; за его голову назначили награду. Никто не знает, как он осуществил свое путешествие, скольких сменил лошадей и даже как смог удержаться в седле.

Тем временем — теперь мы вступаем в царство легенд — леди Мэриан почти обезумела от тревоги, не зная, где ее возлюбленный и что с ним случилось. Согласно легенде, однажды июньскими сумерками Мэриан сидела за клавесином в Дубовой комнате. Она ничего не слышала, но внезапно подняла голову и увидела в дверях сэра Бинга Родона.

При Нейзби на нем были шлем с хвостом из металлических пластинок, защищавших затылок, нагрудник и наспинник. Но ему пришлось бросить их, как и кавалерийскую саблю. Из оружия при нем была только рапира с рукояткой-чашкой — тогда новинка в Англии — без острых граней, которой можно было наносить только колющие удары.

Однако едва ли можно было толком разглядеть его одежду и лицо, покрытые грязью, пылью и кровью. Мэриан лишь увидела шатающегося сэра Бинга с длинными спутанными волосами, опускающимися на плечи.

Она подбежала к нему и обняла его. Сэр Бинг попытался что-то сказать, но не смог — то ли из-за раны, то ли еще по какой-то причине. Мэриан показалось, что он задыхается, что ему не хватает воздуха, и она подвела его к левому окну. Сэр Бинг опять попытался заговорить, но снова не сумел.

На его правой руке был массивный золотой перстень с крупным бриллиантом. Вместо того чтобы открыть окно, он использовал бриллиант как перо и написал на стекле: «Боже, благослови короля Карла и…»

Что дальше? Возможно, сэр Бинг хотел написать «и тебя» или «и Мэриан», но не успел это сделать. Они услышали топот лошадей и увидели всадников в латах, окружающих дом.

«Прячься!» — закричала леди Мэриан. Но произошло то, что вы, должно быть, видели сами: сверхъестественный прилив сил, который случается перед… перед концом.

Сэр Бинг открыл окно и спрыгнул на землю. Он не хотел, чтобы Мэриан видела, как его убивают. Они любили друг друга, но не могли пожениться, так как она уже была замужем.

Сэр Бинг приземлился на широкую зеленую полосу дерна, рядом с дубом примерно в дюжине ярдов от окна. Но патруль круглоголовых спешился и окружил его. Прижавшись спиной к дубу, он выхватил рапиру. Старый Блисс — управляющий, который умер в 1946 году, — часто показывал посетителям место последнего боя сэра Бинга Родона.

«Боже, благослови короля Карла и…»

Их было шестеро против одного. Сэр Бинг умирал, но был еще слишком опасен. Он успел заколоть двоих противников колющим ударом в горло, прежде чем они выбили у него шпагу и разрубили его надвое от плеча до грудной кости.

Леди Мэриан видела бой, стоя у окна. Она не могла подбежать к нему и даже не осмеливалась крикнуть, так как ее муж и родители находились в Телфорде, а дом могли сжечь за укрывательство беглого роялиста.

К счастью, леди Мэриан не видела гибели сэра Бинга. Она упала в обморок, хотя в то время женщины были куда выносливее. Согласно легенде, последнее, что успела увидеть леди Мэриан, был ее возлюбленный, прижавшийся спиной к дубу, и блеск большого бриллианта на его правой руке.

«Боже, благослови короля Карла и…»

Вот и все. Это всего лишь глупая старая легенда, и я надеюсь, что не отняла у вас слишком много времени. Эту историю Том рассказал мне, когда мы стояли у окна в первый вечер нашего медового месяца. Я знаю, что в наши дни не принято быть сентиментальными. Но я не смогла удержаться и заплакала.

Глава 5

Старший инспектор Мастерс прочистил горло, вернув всех к реальности.

— Многие молодые леди вели себя так во время свадебного путешествия, мисс, — утешительным тоном произнес он. — Даже моя жена.

Вирджиния посмотрела на Мастерса, и ее настроение изменилось. Ее негромкий смех отозвался в саду эхом под аккомпанемент плеска фонтана.

— Да, я знаю, что вы имеете в виду, — отозвалась она. — Спасибо, что привели меня в чувство. Раньше я часами стояла у этого окна, глядя на надпись и мечтая, но теперь я воспринимаю ее как само собой разумеющееся. Но вы понимаете, какое сильное впечатление может производить на людей эта история? Вот почему прадед Тома сто лет назад, в год Великой выставки,[21] изготовил из золота и драгоценных камней фальшивую реликвию — Чашу Кавалера.

Вирджиния снова улыбнулась:

— Я говорю людям, в основном, чтобы уберечь себя от лишних вопросов, что история о сэре Бинге, леди Мэриан и смерти сэра Бинга под дубом уводит в царство легенд. В действительности здесь больше правды, чем вымысла. Том и я могли бы это доказать. Должно быть, сэр Генри, вы и раньше слышали эту историю?

— Ее часть — о том, что произошло в Телфорде? — отозвался Г. М., массируя подбородок. — Да, куколка, в Суссексе она хорошо известна. Но я никогда не слышал другую ее часть — о битве при Нейзби.

— Легенду создал прадед Тома, — объяснила Вирджиния, — когда изготовил Чашу Кавалера. Демонстрируя ее на выставке в Кристал-Пэлас, он утверждал, что чаша принадлежала леди Мэриан, что, когда раненый сэр Бинг вернулся в Телфорд, она дала ему выпить из нее вина, и это придало ему сил для последней битвы. Я не виню его. В конце концов, должна существовать какая-то реликвия.

— Хотя в действительности ее не существует? — осведомился сэр Генри.

На лице Вирджинии отразилось сомнение.

— Ну, на стене в коридоре, напротив двери в Дубовую комнату, висит рапира с рукояткой-чашкой. Говорят, что она принадлежала сэру Бингу Родону, но Том этому не верит.

— Почему?

— Эта рапира изготовлена Клеменсом Хорнном. Но помните, я говорила, что один роялист спасся после атаки на лагерь Кромвеля? Значительно позже он оставил письменный отчет об этих событиях, где заявлял, что единственная рапира с рукояткой-чашкой, принадлежавшая сэру Бингу Родону, была работы Томаса д'Айлы. По-видимому, это правда. Величайшие оружейные мастера XVII века, изготовлявшие шпаги, которые славились легкостью и равновесием, были итальянцами или испанцами.

— Только не испанцами! — пренебрежительно фыркнул синьор Равиоли. — Все они были итальянцами! Итальянская история — горячая штучка! Все друг друга закалывать!

Кашель Мастерса вновь призвал к порядку.

— Все это очень хорошо, сэр Генри. Но не помогает нам в нашей проблеме.

— Вы так думаете, сынок?

— А каким образом, сэр, это может помочь?

— Не знаю, Мастерс. Но вы, вероятно, замечали в прошлом, как то, что выглядело случайным или имеющим целью подкрепить драматический эффект, на деле оказывалось частью плана.

— На сей раз это не так! Молодая леди рассказала вам много ненужных вещей, о которых не говорила мне сегодня утром. — Мастерс покачал головой. — А больше всего меня удивляет, что эта славная леди вместо того, чтобы рожать много детей, интересуется подобными вещами и, похоже, много знает о шпагах.

Испепеляющий взгляд Г. М. мог бы заставить съежиться бронзовую нимфу в фонтане.

— Мастерс, сынок, все дело в ее муже! Неужели вы никогда не слышали о Томе Брейсе?

— Заместитель комиссара говорил мне, — ответил старший инспектор, — что лорд Брейс — спортсмен. Но не могу сказать, сэр, что слышал о нем что-то еще.

— Вполне естественно, старая вы ищейка. Он не прославился ни в футболе, ни в боксе, поэтому не является героем для британской публики. Но его очень немногие превосходят в фехтовании, езде верхом и стрельбе из пистолета. — Г. М. задумчиво посмотрел на Вирджинию. — Чисто романтические виды спорта, куколка.

— О да!

— Романтика! — фыркнул Мастерс. — Дайте мне практичную реальность. Этого сэра Бинга погубило отсутствие здравого смысла. А если вы, сэр Генри, хотите задать вопросы о чаше, которая не была украдена…

— Именно это я и собираюсь сделать, — прервал его Г. М., — если вы перестанете болтать о легендах и дадите мне шанс. Итак, куколка моя…

Вирджиния только теперь начинала узнавать, каким острым и проницательным может быть взгляд сэра Генри Мерривейла.

— Мне пришло в голову, что на один из вопросов, который я хотел задать, — правда, отнюдь не на самый важный, — я уже знаю ответ. Мастерс говорит, что эта чаша обычно хранилась в лондонском банке. Меня интересовало, что она делала в Телфорде в ночь с прошлой среды на четверг.

— Она была там, потому что… — начала Вирджиния, но Г. М. остановил ее:

— Ну разумеется, куколка. Вы упомянули Великую выставку 1851 года. Я забыл, что сейчас лето 1951 года — года Британского фестиваля — и что в музее Черритона проводилась выставка реликвий, связанных с историей Суссекса. Чаша Кавалера экспонировалась там?

— Да, — кивнула Вирджиния. — И рапира тоже — она вполне аутентична в том, что касается возраста. Том предупреждал, что ни чаша, ни рапира не имеют ни малейшей связи с сэром Бингом Родоном. Но куратор сказал, что это не важно, так как невежды все равно этого не заметят.

— Правительственный девиз. Понятно.

Мастерс вскочил на ноги:

— Я не стану это терпеть! Если вы, сэр Генри, намерены обращать все на пользу вашим предубеждениям…

— Хорошо, — сказал Г. М. — Тогда берите ваше дело и засуньте его себе… и везите его назад в Лондон. Вместо того чтобы посвящать себя моему искусству, я пытаюсь помочь вам, сидя в сыром саду с риском заработать боль в горле и разочаровать моих слушателей. А вы что делаете, свинья вы неблагодарная? Я вам скажу! Вы…

— Погодите! — Мастерс вытер лоб и опустился на стул. — Вы в состоянии послушать меня хотя бы несколько секунд?

— Угу.

— Возможно — хотя я этого не утверждаю, — с достоинством заявил Мастерс, — имело место то, что янки называют обменом «любезностями». Но с этой минуты я согласен забыть о своих взглядах, если вы обещаете забыть о ваших предубеждениях. Договорились?

Г. М. кивнул.

— Тогда, ради бога, переходите к делу!

Г. М. снова повернулся к Вирджинии:

— Забудьте о змее в шляпе-котелке, и продолжим. Чашу и рапиру экспонировали на выставке в Черритоне. Почему же их забрали оттуда?

— Разве вы не слышали?

— Ох, куколка моя! Я репетировал, как галерный раб, чтобы достигнуть наилучших результатов моим весьма недурным голосом. Не слышал что?

— Сегодня пятница. Выставка должна была продлиться до субботы…

— Ну?

— Потом, как часто случается, выяснилось, что помещение нужно им для других целей — не спрашивайте для каких. Вы знаете, как это бывает. Вас донимают просьбами представить какую-нибудь вещь на выставку и как можно скорее. Вы с ног сбиваетесь, чтобы это сделать, а затем, в самое неподходящее время, вам внезапно звонят и сообщают, что вещь им больше не нужна, прося срочно забрать ее.

— Со мной такое случалось, куколка. Ну и что же произошло?

— Том ужасно беспечен, и я, боюсь, тоже. Но Чаша Кавалера принадлежала его прадеду, поэтому он ее бережет. Том договорился, что специальный курьер из банка поедет в Черритон в субботу утром и перевезет чашу в Лондон, прежде чем банк закроется в полдень. Но смотритель черритонского музея позвонил в Телфорд в среду во второй половине дня и попросил забрать чашу немедленно. Том использовал несколько неподобающих выражений, но сел в машину, поехал в Черритон и привез чашу и рапиру. Поэтому чаша оказалась у нас.

Вирджиния поколебалась, слегка нахмурившись.

— Не хочу говорить ничего плохого о мистере Лоуфе — смотрителе музея. Выставка была великолепной. И наш Дженнингс помогал в ее организации.

— Дженнингс? Кто это, куколка моя?

На этот вопрос ответил Мастерс довольно угрожающим тоном.

— Дженнингс — дворецкий в Телфорде, — мрачно произнес он, явно думая об отсутствующем Бенсоне, и неожиданно усмехнулся. — Но маленькая леди говорит, что бедняга слег с зубной болью. Ха-ха-ха!

— Что с вами? — сердито осведомился синьор Равиоли. — У человека болит зуб, а вы находить это забавным! У вас нет сердца?

— Конечно есть. Но дворецкие!.. Брр!

— Заткнитесь! — потребовал Г. М. — А теперь, куколка, мы подошли к ночи, когда эта чаша не была украдена.

Поскольку чаша не была украдена, любой посторонний мог поинтересоваться, почему среди группы воцарилось странное напряжение, затронувшее, по-видимому, всех, кроме синьора Равиоли.

— Судя по словам Мастерса, — продолжал Г. М., — ваш муж решил запереть чашу в сейф в Дубовой комнате и просидеть рядом с сейфом всю ночь. Вы всегда принимаете такие меры?

— Нет-нет, никогда! В деревне редко опасаешься, что у тебя могут украсть картины или столовое серебро. Но недавно по соседству произошло несколько краж со взломом… — Вирджиния задумалась. — Хотя, по-моему, настоящая причина была в том, что нам и без чаши хватало волнений.

— Вот как? Почему?

Вирджиния развела руками:

— Ну, прежде всего, мой отец из Америки гостил у нас несколько дней…

— Ваш отец из Америки?

— Надеюсь, сэр Генри, вы хотя бы не скажете: «Разве вы американка? Вы говорите совсем не так, как в фильмах!»

— Я не собирался говорить ничего подобного, куколка. Меня просто заинтересовало, не знаком ли я с вашим стариком. Кстати, кто он?

— Отец молодой леди, — вмешался Мастерс, — сенатор Харви…

— Конгрессмен Харви! Или депутат, если так вам больше нравится.

— Ладно, — согласился невозмутимый Мастерс, достав записную книжку. — От 23-го конгрессионального округа Пенсильвании.

Г. М., вынимающий портсигар из бокового кармана, остановился с наполовину вытащенным портсигаром, словно доставал револьвер.

— Ой! — воскликнул он. — Неужели Билл Харви? Адвокат из-под Питтсбурга?

— Да, это папа! Вы его знаете?

— Конечно знаю, куколка. И…

— Сэр Генри, — прервал Мастерс, — я был бы вам обязан, если бы вы убрали с вашего лица это странное выражение! Судя по тому, что я слышал, мистер Харви — единственный благоразумный человек из принимающих участие во всей этой истории.

— Не сомневаюсь, Мастерс. Только…

— Только — что?

— Только никто так упорно не утверждает, что все в Европе приходит в упадок, и не является таким яростным поборником джефферсоновской[22] демократии. — Г. М. задумчиво нахмурился. — Тем не менее…

Он не договорил. Но выражение лица Вирджинии свидетельствовало, что она наконец нашла человека, разделяющего ее чувства, которые ей не вполне удавалось облечь в слова.

— Думаю, я вас понимаю, — промолвила она с благодарностью, оставшейся загадкой для Мастерса. — Как бы то ни было, это не важно. Вы спрашивали, почему мы все пребывали в таком напряжении.

— Вы имеете в виду, что ваш муж и ваш старик не ладят друг с другом?

— Вовсе нет! — с искренним негодованием воскликнула Вирджиния. — Они отлично ладят. Каждый тайком восхищается другим, хотя ни за что в этом не признается. Но…

— Да, куколка?

— Папа спорит с Томом из-за того, как следует воспитывать нашего Томми. Он считает, что Томми должен воспитываться как американец, а Том… ну, не вполне в этом убежден. Они кричат и стучат кулаками по столу, а это просто ужасно!

— Понимаю, — с сочувствием произнес Г. М. — А ваша мать не может примирить их друг с другом?

— Моя мать умерла. Папа вдовец и довольно обидчивый.

— Вот как?

— Вдобавок в среду, прежде чем мистер Лоуф из музея позвонил насчет чаши, папа получил телеграмму из Америки, предписывающую ему срочно вернуться из-за совещания по какому-то юридическому вопросу. К счастью, в четверг утром пришла другая телеграмма, сообщающая, что с возвращением можно повременить. Но до того все пошло кувырком. Папа сказал, что должен немедленно заказать билет на самолет, но не на рейс Британской трансатлантической авиакорпорации, так как их самолет называется «Монарх», а на самолет «Пан-Америкэн», который называется «Президент». Том, используя знакомства, заказал билет на вечер четверга. Как я сказала, папе он в итоге не понадобился. Но вы можете себе представить, в каком мы с Томом были состоянии, когда позвонил мистер Лоуф.

Вирджиния вздохнула — ее серые глаза выражали беспокойство о домашних делах.

— Могу добавить еще одно. Хотя папа юрист, но в Телфорде уже несколько дней работают водопроводчики, и это не улучшает ситуацию.

Вирджиния не казалась способной на столь очевидную non sequitur.[23] Г. М., опять начавший доставать из кармана портсигар, недоуменно уставился на нее поверх очков.

— Простите, — пробормотала она. — Должно быть, это прозвучало нелепо. Понимаете, папа твердит всем, что начинал карьеру как водопроводчик, — в итоге у людей возникает ощущение, будто он сожалеет, что не стал им.

— А это неправда, куколка моя?

Вирджиния скривила губы:

— Ничего, что говорит папа, не бывает абсолютной неправдой. У моего дедушки, старого Джона Д., была idee fixe,[24] что каждый молодой человек должен изучить какое-то ремесло…

— И что в этом дурного, мисс? — воинственно осведомился Мастерс.

— Ничего, мистер Мастерс. Только почему вы должны изучать ремесло, если вы этого не хотите? Папа всегда ненавидел работать руками, хотя не вздумайте говорить ему это! Когда он учился в школе и колледже, мой дедушка заставлял его проводить все каникулы, обучаясь ремеслу водопроводчика. А теперь папа, который с возрастом стал походить на старого Джона Д., искренне убежден, что упустил свое призвание.

— Так вот оно что! — пробормотал Г. М., чье лицо прояснилось.

— Папа говорил это и вам?

— Еще как говорил, куколка моя! Я не вполне мог его понять, так как знал от нескольких друзей, что ваш старик получил степень магистра искусств в Принстоне, прежде чем поступил в юридическую школу. Меня удивляло, что ему хватило времени на образование — слушая его, можно было подумать, что он с раннего детства только и делал, что возился в чьих-то ванных.

— Нам это чем-то поможет? — проворчал Мастерс.

— Да! — отозвалась Вирджиния. — Вы должны знать подробности, чтобы иметь ясную картину происшедшего в среду ночью.

В атмосфере вновь почувствовалось странное напряжение.

— После того как Том вернулся из Черритона с Чашей Кавалера и рапирой, мы выпили коктейли перед обедом…

— Минутку, куколка! Помимо слуг, кто там был?

— Только Том, папа, Томми и я. Я не имею в виду, что Томми пил коктейль, но, когда у нас папа, Томми разрешают обедать с нами.

— Угу. Продолжайте.

— Том беспокоился и упомянул о кражах со взломом по соседству. Тогда вмешался папа. Господи, он, конечно, адвокат по уголовным делам, но я в жизни не слышала столько историй о взломах. Потом папа перешел к Раффлзу,[25] Арсену Люпену[26] и еще к какому-то персонажу по имени Джимми Валлентайн.[27] Конечно, он только хотел поддразнить Тома…

— У него была какая-то особая причина дразнить вашего мужа?

— Никакой, кроме того, что папа ненавидит традиции и уважение к старине. Он говорит, что все старинные дома в Англии нужно снести и заменить их современными многоквартирными зданиями с паровым отоплением. Наконец Том забеспокоился и сказал: «Знаете, сэр, я запру чашу в сейф в Дубовой комнате. Окна там оборудованы самыми современными запорами, снаружи никто не сможет пробраться туда, а дверь надежна, как крепость». Но папа только ухмыльнулся и ответил: «Мой мальчик, ловкому второэтажнику ничего не стоит…»

Мастерс снова вмешался — к растущему недовольству Г. М.:

— Мисс, вы рассказываете об этом сэру Генри куда более подробно, чем мне. Что такое «второэтажник»?

— Corpo di Вассо! — воскликнул синьор Равиоли, обращаясь к Г. М., но драматически указывая на Мастерса. — Этот человек — невежественный коп! Второэтажник — тот, кого в Англии называть «кошачий взломщик»! Но если эта комната на нижнем этаже, зачем вам второэтажник?

— Папа об этом не думал, — серьезно объяснила Вирджиния. — Ему было все равно. «Ловкому второэтажнику, — сказал он, — ничего не стоит потихоньку взломать окно, удалить весь сейф и отнести его в автомобиль». Но потом папа внес толковое предложение: «Почему бы тебе, мой мальчик, не забрать чашу в вашу спальню на ночь? Ты сильный парень, и никто не сможет отнять ее у тебя». Но беда в том, что и Томми, и я спим очень крепко. Нас и пушкой не разбудить, когда дело доходит до сна.

— Прошу прощения, мисс, — опять прервал Мастерс, — но что именно вы подразумеваете под фразой «когда дело доходит до сна»?

Последовала краткая пауза. Злобные взгляды сэра Генри Мерривейла и синьора Равиоли устремились на злополучного Мастерса, как лучи прожекторов.

— Просто фигура речи! — поспешно ответила Вирджиния. — Слово за слово, и папа с Томом опять начали орать друг на друга и стучать кулаками по столу. Тогда Том решил не беспокоить меня, поставить чашу в сейф и просидеть всю ночь в Дубовой комнате.

Приближаясь к кульминации повествования, Вирджиния тщательно выговаривала каждое слово.

— В начале двенадцатого Том поместил чашу в сейф, запер его и положил ключ в карман. Я видела, как он это сделал. Том с трудом нашел ключ — даже Дженнингс не знал, где он, — но мы обнаружили его висящим там, где должен был висеть ключ от винного погреба.

Весь вечер Том пил черный кофе. Дженнингс принес ему напоследок большую чашку, и муж выпил ее залпом, дабы быть уверенным, что не заснет. После этого Том подошел к окнам и убедился, что они крепко заперты — длинные стержни с рукояткой на одной стороне опускаются в гнезда в подоконнике. Снаружи через них пробраться невозможно — поверьте мне на слово.

Наконец Том пожелал мне доброй ночи и запер за мной дверь на замок и на два очень тугих засова — один сверху, другой снизу. Остальное он может рассказать вам сам.

Том сидел на не слишком удобном стуле с высокой спинкой перед узким маленьким столиком с пепельницей. Несмотря ни на что, он, конечно, заснул и внезапно проснулся в призрачное время перед рассветом, когда небо становится серовато-голубым. Он не сознавал, что проспал несколько часов, положив руки на стол, а голову на руки. Подняв голову, он увидел прямо перед глазами то, что едва не свело его с ума.

Подбежав к окнам, Том обнаружил, что они по-прежнему надежно заперты. Дверь также была заперта на замок и засовы. Он даже попытался заглянуть в дымоход, но на некотором расстоянии вверх поперек его находится железная решетка, которую невозможно сдвинуть. И там нет никаких потайных входов или выходов.

Никто не мог ни войти в Дубовую комнату, ни выйти оттуда. Тем не менее дверца маленького сейфа была распахнута настежь. На столике, рядом с тем местом, где минуту назад лежала голова Тома, стояла Чаша Кавалера. Золото, бриллианты, рубины и изумруды поблескивали при первом солнечном свете…

Вирджиния сделала беспомощный жест, вздохнула и откинулась назад.

— Вот вам проблема, сэр Генри. Что вы думаете о ней?

Глава 6

На этот раз пауза затянулась. Теней в саду становилось все больше. Мастерс, сохраняя вежливое выражение лица карточного шулера, разглядывал брызги фонтана.

— Хррм! Да, — присоединился он. — Что вы об этом думаете?

Г. М. строго посмотрел на него. Вытащив наконец портсигар, он откусил кончик черной дешевой сигары, выплюнул табак и зажег сигару, сосредоточенно скосив глаза на пламя зажигалки.

— Хотите знать, что я думаю, а? — осведомился он.

— Признаюсь, мне немного любопытно.

Г. М. набрал полные легкие дыма и вынул сигару изо рта.

— Тогда я скажу вам! — рявкнул он. — Я знал, Мастерс, что вы тонете в грязных глубинах людской порочности! Но гореть мне в аду, если вы когда-нибудь опускались в вашей духовной батисфере так низко, как сейчас! Вы думаете, что Том Брейс ходил во сне, верно? Вы думаете, что он открыл собственный сейф и достал оттуда чашу? И вы готовы подвергнуть меня тяжким испытаниям, пытаясь найти решение, хотя сами заявляете, что его не существует?

Мастерс сидел неподвижно. Казалось, даже его записная книжка обратилась в камень.

— Почему вы так говорите, сэр?

— Потому что я старик, — ответил Г. М., стуча себя по груди. — Я могу читать в сердцах стервятников и гиен так же легко, как… Держу пари, вы наслаждались этим, как людоед, предвкушающий трапезу! Прежде чем вы станете это отрицать, давайте спросим девушку. Что скажете, куколка?

Не то чтобы Вирджиния возражала против лжи. Как и любую нормальную женщину, природа наделила ее умением лгать. Но под взглядом Г. М. она могла только издать булькающий звук и уставиться на землю.

— Вот так! — сказал Г. М. — Нет, Мастерс, я не безумен. Но я намерен взять ваш собственный нож, — при этом он сделал до жути реалистичный жест рукой, держащей сигару, — вонзить его в ваше черное сердце и повернуть пару раз. Что, если объяснение существует? Предположим, кто-то вошел в эту комнату и вышел из нее?

— Такого не может быть. Конечно, если миледи изложила факты правильно…

— Каждое мое слово — правда, мистер Мастерс!

— Тогда это невозможно!

— Сынок, сколько раз вы говорили такое раньше? Вспомните дело бронзовой лампы!

— Я только о нем и думаю! — огрызнулся старший инспектор. — Бенсон! Если бы я не понимал, что произошло в действительности, то знал бы, где искать виновного!

— Ой! Вы думаете, что Бенсон имеет какое-то отношение к Чаше Кавалера?

— Он имел очень большое отношение к бронзовой лампе, не так ли? Ох уж эти дворецкие!

Г. М. вставил сигару в рот, но сделал только одну затяжку и вытащил ее снова. Казалось, он собирался привлечь к чему-то внимание Мастерса, но передумал.

— Сынок, я готов сделать величайшую уступку. Вы не дурак.

— Премного благодарен.

— Тогда ведите себя соответственно! Не давайте себя одурачить, не разобравшись в этой истории!

— Каким образом?

— Если считать, что отчет девушки абсолютно аккуратен — а нам придется об этом условиться, покуда мы не докажем обратное, — вам не кажется, что в нем имеются один-два весьма странных и привлекательных момента?

Старая дуэль возобновилась, и Мастерс сразу насторожился. Его взгляд скользил по сторонам, словно ища, с какой стороны может последовать смертельный выпад.

— Может быть, да, сэр, а может быть, и нет.

— Предположим, что муж этой девушки не бродит во сне. Знаю, что вы этому не верите, но давайте допустим это чисто теоретически. В таком случае есть ли способ установить, с чем мы имеем дело?

— В каком смысле?

— Например, могло ли это быть шуткой?

— Шуткой? Опять! — воскликнула Вирджиния.

— Именно так, куколка. Мог ваш отец проделать нечто подобное с целью еще сильнее подразнить вашего мужа?

Вирджиния покачала головой.

— Нет, — ответила она, точно оценивая характер Уильяма Т. Харви. — Даже если бы папа умел входить и выходить из запертых комнат, он не стал бы этого делать без очень серьезных оснований. Папа любит Тома и никогда не проделал бы с ним подобную шутку.

— Угу. Я тоже так считаю. А кто-нибудь другой мог бы наслаждаться такой шуткой?

— Да. Вы! — заявил Мастерс. — К счастью, существует не так уж много людей с вашим складом ума. Если это была чья-то шутка, то ее мог проделать только кто-то вроде вас.

Г. М. даже не удосужился это отрицать, уставясь на свою сигару.

— Лично я не думаю, что это была утка или розыгрыш, — сказал он. — Что еще беспокоит вас, Мастерс?

— Поскольку это не преступление, мне абсолютно не о чем беспокоиться! И не пытайтесь втянуть меня в это! Впрочем, интересно, что скажет сам лорд Брейс. Это касается его в первую очередь, но мы еще не слышали от него ни слова.

Вирджиния вскочила на ноги:

— Том! Дорогой!

Остальные повернулись следом. Молодой человек, приближавшийся по извилистым дорожкам сада, где цветы доходили до пояса, а самшитовые изгороди — до груди, шел не со стороны дома. В противном случае педантичный Бенсон официально доложил бы о нем даже в саду.

Это был мужчина среднего роста, крепко сложенный, но не массивный. В его глазах светились те же добродушие, ум и интерес к жизни, что и в глазах Вирджинии, однако густые светлые волосы контрастировали по цвету с ее темно-каштановыми волосами. На нем были старый твидовый пиджак с кожаными вставками на локтях, рубашка с открытым воротом и серые фланелевые брюки. Худощавое лицо и голубые глаза Тома Брейса обычно излучали здоровье и энергию. Теперь же, несмотря на радостную улыбку при виде Вирджинии, он казался напряженным и обеспокоенным.

Глаза Вирджинии уже не выглядели сонными.

— Дорогой! — повторила она и побежала ему навстречу.

— Ангел! — отозвался молодой человек красивым звонким голосом.

Подхватив жену под мышки, он поднял ее в воздух.

— Том, поставь меня на землю! Пожалуйста! Ты знаешь, мне это не нравится…

Хотя Том и Вирджиния находились ярдах в пятнадцати от группы у фонтана, не было сомнений, что оба воображали себя пребывающими наедине в романтическом саду. Последовавшая беседа явилась подтверждением.

— Ты любишь меня, Джинни?

— Пожалуйста, Том, поставь меня!.. Так лучше… Ты знаешь, что люблю!

— Тогда к чему этот укоризненный взгляд? Что не так?

— Ты сказал Бенсону, что будешь здесь в пять, а сейчас, должно быть, уже половина седьмого!

— Прости, старушка. Я был занят с этой чертовой женщиной.

— Том!

— Нет-нет, это не то, что ты думаешь. Почему у тебя такой грязный ум, ангел?

— Разве у тебя он не еще более грязный?

— Да, но это тут ни при чем.

— Том, ты с этой женщиной…

— Ш-ш! Не используй слово, которое ты собиралась использовать! В любом случае ты отлично знаешь, что я абсолютно чист. Хотя, надо признать, женщина недурна собой.

— Вот как?

— Перестань, Джинни!

— Полагаю, она делала тебе авансы?

— Нет, она хотела повидать Дженнингса.

— Дженнингса? Зачем? Том, если там произошло что-то забавное, пожалуйста, смейся! Ты был так удручен, что я испугалась, так что смех пойдет тебе на пользу!

— Ничего забавного, старушка. На прошлой неделе в театре «Мажестик» в Черритоне состоялось большое политическое сборище. Женщина уверяет, что Дженнингс там присутствовал и он нужен ей как свидетель. Она собирает доказательства, которые, по ее словам, отправят сэра Генри Мерривейла в тюрьму. Он якобы столкнул ее через люк в сцене.

— Том!

— У меня где-то в кармане ее визитная карточка. Женщину зовут Илейн Чизмен, она живет неподалеку от Восточного Уистлфилда, но сейчас остановилась в отеле для трезвенников в Грейт-Юборо — знаешь, «Синий нос».

— Но, Том, ты не позволил ей…

— Конечно нет! Я сказал ей, что Дженнингс — суссекский ученый червь, помешанный на местной истории и археологии, который не интересуется политикой. К тому же у него чертовски болит зуб, а я не желаю, чтобы кого-либо из моих домочадцев беспокоили, когда они в таком состоянии.

— Ты выставил ее?

— Фактически да. Но она устроила скандал, который занял время. Чертова баба назвала меня представителем изнеженной аристократии — изнеженной, а? — и надутым капиталистом. Только это и было забавным.

— Слушай, Том! Я рассказала им…

Вирджиния быстро обрисовала мужу то, что поведала остальным, и подвела его к группе у фонтана. Как бы Г. М. и синьор Равиоли ни относились к новостям, сообщенным Томом Брейсом, они не стали их комментировать, когда его представили им. Вблизи молодой лорд выглядел по-настоящему изможденным.

Мастерс, определивший свою линию атаки, оставался предельно вежливым.

— Добрый вечер, сэр! — поздоровался он. — Нет, не благодарите меня! Конечно, я занятой человек, но только рад оказаться здесь и расследовать для вас это дело. Разумеется, если тут есть что расследовать. Простите, лорд Брейс, но вы… э-э… выглядите не лучшим образом. Вы хорошо спали прошлой ночью?

Том бросил на него быстрый взгляд.

— Нет, — признался он. — Честно говоря, старший инспектор, я не спал уже двое суток.

Мастерс прицокнул языком.

— Это скверно, сэр! Спать должны все. Но в Лондоне есть много хороших врачей…

— Врачей! — Том провел рукой по лбу. — Да я с детства не был у врача!

— Не стоит волноваться. Я не имел в виду непременно психиатра.

— Не имели в виду… — Том судорожно глотнул.

— Дело в том, что в моей семье… — Теперь Мастерс оборвал фразу и нахмурился, словно смутившись. — Ладно, — весело добавил он. — Лучше об этом не упоминать.

— Почему же? Вы, кажется, настроены дружелюбно, старший инспектор, и, если не возражаете, я хотел бы об этом услышать.

— Ну, сэр… — Мастерс понизил голос. — Моя тетя, которая жила в Хэкни-Уик, лет восемнадцать-двадцать тому назад ходила во сне.

Ничто — даже выражение ужаса на лице Вирджинии — не могло остановить Мастерса, когда он был искренне уверен, что поступает правильно. На Тома эта выдумка явно произвела впечатление.

— Но у нее не было ничего серьезного?

— К счастью, нет. Однажды ночью она проснулась, стоя на краю крыши, готовая прыгнуть. А другой ночью, когда тетя и дядя спали, в их комнате каким-то образом оказался нож для мяса…

Он снова прервался, но на сей раз по другой причине. Том Брейс смотрел на него более пристально.

— Старший инспектор Мастерс!.. — промолвил Том. — С тех пор как Джинни позвонила заместителю комиссара и он порекомендовал обратиться к вам, я пытался вспомнить, где слышал это имя. — Том повернулся к Г. М.: — Сэр Генри, только в Англии я мог жить в шести милях от вас и никогда не ассоциировать ваше имя с великим детективом, о котором столько читал. Скажите, старший инспектор Мастерс — тот самый полицейский, который всегда пытался обвести вас вокруг пальца?

— Верно, сынок. Самая подлая ищейка на земле.

— Возможно, вы думаете, что я и вас пытаюсь обмануть, лорд Брейс, — зловещим тоном произнес Мастерс. — Но это не так. Зачем мне это делать? Так вот, когда мой дядя спал, на его шее четко обозначилась яремная вена, и этот нож…

— Ой, как страшно, Мастерс!

— Полегче, сэр Генри!

— Не отнимайте у меня время вашими чертовыми тетями из Хэкни-Уик! Я предупреждал, что могу уделить этой истории только полчаса, а прошло уже больше часа! Вы понимаете, чем я должен заниматься вечером?

— Я надеялся, что вы отправитесь в Телфорд и…

— Когда я должен каждый вечер репетировать матросские песни? Не болтайте вздор, Мастерс! — Г. М. повернулся к Тому: — Садитесь, сынок. Я дам вам десять минут, но не больше.

— Хорошо, — согласился Том.

Хотя на его щеке подергивался нерв, в глазах блестели задор и озорство, которые многие видели на стадионе для поло или в фехтовальном зале. Том Брейс был индивидуалистом, в нем начисто отсутствовал командный дух, но капитаны терпели его, так как он обеспечивал им победу. В фехтовальном зале Том демонстрировал неортодоксальные приемы, заимствованные из найденных в библиотеке книг XVIII века.

Сейчас, когда Том разглядывал Мастерса, было заметно, что он обдумывает ответные меры. Но на время Том отбросил эти мысли.

— Понимаете, сынок, — продолжал Г. М., — я расспрашивал вашу жену…

— Да, Джинни говорила мне. Ну, расспросите и меня. Ангел, я сяду на твой стул, а ты — ко мне на колени. Но предупреждаю: никаких трюков!

Вирджиния, бросив быстрый взгляд на остальных, приняла облик оскорбленной невинности:

— Не понимаю, Том, что ты имеешь в виду.

— Неужели? А меня всегда интересовало, — задумчиво промолвил Том, — почему женщины считают таким забавным, когда… Ладно, девочка, больше ни слова! Садись.

Вирджиния повиновалась, произнеся маленькую речь, в которой обещала отравить Мастерса при первой же удобной возможности. Муж шикнул на нее и с беспокойством посмотрел на Г. М.

— Слушайте, сэр. Если вы хотите спросить меня, колдовал кто-нибудь с этими тугими засовами на двери или с окнами, спустился через трубу либо прятался в Дубовой комнате, то поберегите дыхание. Это не пойдет! Я сам об этом думал.

— А я — нет. Помните момент, когда вы проснулись?

— Еще бы!

— Дверца сейфа была открыта. Ключ торчал в замке?

— Нет. Я нашел его там, где положил, — в правом кармане пиджака.

— Значит, пока вы спали, было легко достать ключ у вас из кармана и положить назад?

— Да. К тому же ключ неделями или даже месяцами валялся где угодно. Любой мог изготовить дубликат.

— Так! Что конкретно вы имеете в виду?

— Черт возьми, что, если меня усыпили?

Сигара Г. М. погасла. Вместо того чтобы зажечь ее снова, он выбросил ее и с новым интересом окинул взглядом Тома. Но паузу нарушил Мастерс:

— Значит, вы думали об этом, лорд Брейс?

— Вы хотите сказать, Мастерс, — сердито отозвался Г. М., — что сами думали об этом?

На бесстрастном лице старшего инспектора мелькнула улыбка. Чтобы разнообразить дуэльные метафоры, скажем, что Мастерс явно не спешил показывать все свои карты.

— Ну-у! — протянул он. — Мы слышали, что молодой джентльмен выпил большую чашку черного кофе, прежде чем… хррм!.. сесть охранять чашу. Такое вполне возможно, хотя и не слишком вероятно. Ха-ха-ха!

— Скажите, сынок, когда вы проснулись, то чувствовали действие снотворного?

Долгая пауза.

— Не знаю, — просто ответил Том. — Вам когда-нибудь приходилось засыпать на неудобном стуле и внезапно просыпаться на несколько часов раньше обычного? Даже если вас не усыпили и вы не пили ни капли спиртного, вы чувствуете судороги и туман в голове. Верно?

— Достаточно верно, — проворчал Г. М.

— Если кто-нибудь не сделает вам немедленно анализ крови, как вы можете это определить?

— Средняя доза хлоралгидрата вызвала бы подобный эффект… заткнитесь, Мастерс!., но я хотел задать один важный вопрос…

— Да, — кивнул Том, — и думаю, я могу сказать, что это за вопрос.

— Можете?

— По крайней мере, могу попытаться. Судя по словам Джинни, вы не верите, что происшествие с Чашей Кавалера было чьей-то шуткой. Допустим, вор как-то пробирается в комнату, достает чашу из сейфа, обследует ее — и не крадет.

— Да, сэр? — подсказал Мастерс, напоминая насторожившегося кота.

— Поэтому вы хотите знать, действительно ли чаша, стоявшая на столике, изготовлена из золота и настоящих драгоценных камней. Короче говоря, была ли это подлинная Чаша Кавалера?

Глава 7

В этот момент Г. М. и Мастерс, несмотря на взаимные недоверие и неприязнь, тайком обменялись взглядами.

Том Брейс этого не заметил. Рассеянно поглаживая волосы жены, он продолжал говорить, как будто убеждая себя, что ему не приснился кошмар.

— Это была и есть Чаша Кавалера, — заявил он. — Та самая, которую изготовил мой прадед. Если наш друг из Скотленд-Ярда разбирается в драгоценных камнях, он сможет это удостоверить. Я бы не продал и куска жести, принадлежавшего члену моей семьи. Придется отобрать у меня Телфорд, прежде чем я окажусь способным на такое. Можете называть это упрямой привязанностью к прошлому. Но, — Том глуповато, но обаятельно улыбнулся, — я не ожидаю, что вы поверите мне на слово. Я отнюдь не миллионер, что бы там ни говорила мисс Чизмен, а чаша, безусловно, стоит кучу денег…

Г. М. поднял руку:

— Кстати, чаша застрахована?

— Да, но не в соответствии с реальной стоимостью в наши дни.

— И, осмелюсь предположить, сэр, — не без сарказма осведомился Мастерс, — даже сумма страховки никогда не менялась?

— Вы правы — не менялась. — Глаза Тома блеснули, словно добавляя: «А если вам это не нравится, друг мой…»

Однако вызов тотчас же был дезавуирован.

— Если сэр Генри — тот человек, за которого я его принимаю, — продолжал Том, — он наверняка подумал: «Ого! Брейс продал камни и золото оригинальной чаши, изготовил дубликат из поддельных камней и позолоты, который и был выставлен в черритонском музее. Но преступник, который пробрался в комнату и выбрался из нее, не потревожив ни дверь, ни окна…»

— Как он мог это сделать? — прервал Мастерс.

— Если бы я догадался, нам было бы незачем вас беспокоить, — отозвался Том. — Так вот, сэр Генри подумал: «Этот преступник впервые посмотрел на чашу вблизи, понял, что это фальшивка, и с презрением оставил ее на столе перед Брейсом». Верно?

— Такая мысль мелькнула у меня в голове, — виновато проворчал Г. М.

— Нет, сэр. Это подлинная Чаша Кавалера, так что это объяснение не подходит. У вас есть другое?

— Найдите его сами, — сказал Мастерс.

— Хорошо. «Взломщик-призрак, умеющий проникать в запертые комнаты и исчезать оттуда, хотел украсть Чашу Кавалера таким образом, чтобы факт кражи вовсе не заподозрили, — думает сэр Генри. — Он принес с собой заранее изготовленный дубликат, подменил им чашу и исчез».

— Прекратите говорить об исчезновениях! — взмолился Мастерс.

— Охотно, старший инспектор. Тем более что это объяснение тоже не проходит.

— Почему, дорогой? — спросила Вирджиния, пытаясь казаться озадаченной, дабы ее супруг выглядел еще более блистательно.

— Потому, что нужно быть круглым идиотом, чтобы действовать подобным образом. Вор должен был бы поставить дубликат чаши в сейф, запереть его, положить ключ ко мне в карман, забрать подлинную чашу и исчез… удалиться. Тогда я мог бы не заметить подмену. Но нет, согласно этой теории, он привлекает внимание к факту кражи, оставляя сейф открытым и поддельную чашу стоящей передо мной. Это не срабатывает не только как теория, но и как данность реальности, поскольку у нас по-прежнему настоящая Чаша Кавалера.

Можно было почти что слышать, как Том разбивает вдребезги одну версию за другой.

— Слушайте, сынок! — заговорил Г. М., потирая пальцами виски. — Откуда у вас берется столько блестящих идей?

— Это легко, — ответила за мужа Вирджиния. — Мы с Томом обожаем детективные истории. Верно, Том?

— Верно, — согласился молодой человек, теперь так же рассеянно поглаживая жену по спине. — Но эти истории должны быть качественными — содержать замысловатую проблему, которую вам честно предоставляют возможность решить.

— И не нужно говорить, что это психологические этюды, когда автор просто не умеет писать.

— Правильно! — снова согласился ее муж. — Плохо, когда читателя заставляют переживать из-за того, повесят ли невиновного и соблазнят ли героиню. Для чего еще существуют героини, как не для того, чтобы их соблазняли? Главное — тайна. Книгу не стоит читать, если тайна слишком проста или отсутствует вовсе.

— Погодите! — прервал сэр Генри Мерривейл. Следует признать, что старый маэстро был слегка возбужден. — Вы слышите это, Мастерс?

— Нет!

— Заткнитесь. Чашу должны были украсть, иначе все теряет смысл! Почему же ее не украли?

— Не важно, почему ее не украли, — ответил старший инспектор. — Как мог кто-то войти и украсть чашу, которая не была… хррм! Это становится для меня слишком сложным.

Лицо Г. М. приобрело величавое и суровое выражение.

— Ну, вам за это отвечать, Мастерс. Я больше не могу уделять время такому простому и легкому делу. Раскрывайте его сами! Черт побери, уже скоро обед, а этим вечером я должен репетировать матросские песни! — Он снова апеллировал к учителю музыки. — Не так ли?

Но синьор Равиоли, дрожа от возбуждения, отказался поддерживать его.

— Н-н-нет! — заявил он со страстью. — Я тысячу раз говорил вам, что вы репетировать слишком много! Вы потерять голос, и тогда плакать ваш концерт!

— Господи! Вы думаете, я могу потерять голос?

Синьор Равиоли вскочил на ноги:

— Прекрасная молодая леди! Прекрасный молодой джентльмен! Невежественный коп думать, что этот молодой человек безумен, как постельный клоп! Почему вы не помогать? Почему вы не видеть ключ в эта песня?

— Какой ключ? В какой песне?

— «Он мертв, но не хочет лежать»!

— Кто?

— Эта призрак! — закричал синьор Равиоли вне себя от столь очевидной тупости. — Звенеть цепями! Передвигать чашу!

— Сынок, вы всерьез пытаетесь убедить меня, что призрак сэра Бинга Родона отпер сейф и вынул чашу?

Усмешка Мастерса была настолько саркастической, что Том Брейс закрыл глаза, и было слышно, как он считает до десяти.

— Я приму это объяснение, — предложил Мастерс. — Если лорд Брейс не ходит во сне, то только призрак мог передвинуть чашу. Но не приписывайте мне лишнее! Я не утверждаю, что лорд Брейс безумен.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Мастерс, — поблагодарила Вирджиния.

— Я только говорю, мисс, что он слегка не в норме…

— Не в норме?

— Полегче, милорд! И в конце концов, что такого страшного в том, чтобы не поспать ночью? Я разумный человек и охотно соглашусь расследовать что угодно при соответствующих условиях…

Том щелкнул пальцами и склонился вперед так резко, что едва не сбросил Вирджинию с коленей.

— Вы действительно имеете это в виду, старший инспектор? Вы не возьмете свои слова назад?

— Э? Какие слова?

— Что вы охотно согласитесь расследовать что угодно при соответствующих условиях?

— Ах это! Разумеется, соглашусь!

— Отлично! — кивнул Том. — Тогда проведите эту ночь в Дубовой комнате с запертыми изнутри дверью и окнами и охраняйте чашу сами. Я бросаю вам вызов!

Атмосфера сразу изменилась.

Синьор Равиоли, разинув рот, медленно опустился на стол. Четыре пары глаз устремились на старшего инспектора Мастерса, который, в свою очередь, недоверчиво уставился на присутствующих, чувствуя, что все это ему снится.

— С какой стати я должен строить из себя дурака? — осведомился он.

— Не знаю, — ответил Том. — Но вы сказали, что расследуете это при соответствующих условиях. Очень хорошо! Сделайте то же, что я, и посмотрите, произойдет ли это снова.

— Это не может произойти снова! Вы просите меня не спать целую ночь только потому…

— В конце концов, что такого страшного в том, чтобы не поспать ночью?

— Но назовите мне хоть одну разумную причину для этого! Ведь это не… — Мастерс остановился, поднеся руку к подбородку, словно ему в голову пришла новая идея. — Ха-ха! Конечно, лорд Брейс, вы уже отправили чашу назад в лондонский банк!

— Нет, — покачал головой Том. — Чаша еще в Телфорде. Посыльный из банка приедет завтра утром, в субботу, как было условлено. Я так беспокоился, что напрочь забыл об этом.

Сэр Генри Мерривейл посмотрел на Мастерса, зловеще качая головой:

— Знаете, Мастерс, это все усложняет.

— Каким образом, сэр Генри? Объясните!

— Ох, сынок! Учитывая, что заместитель комиссара специально поручил вам приехать сюда…

— Специально поручил? — прервал Том. — А я думал, он здесь по доброте душевной.

— Ну, Мастерс довольно скользкий тип.

— Все это замечательно! — рассвирепел старший инспектор. — Но я использую против вас ваше же оружие, сэр Генри! Вы всерьез полагаете, что призрак сэра Бинга… как бишь его… снова достанет чашу из сейфа?

Жест синьора Равиоли был достоин сцены из «Травиаты».

— Вы не смеяться над тем, чего не понимать! — воскликнул он. — В Италия каждый хороший замок полна призраков. Их так много, что они пугать друг друга. По-вашему, человек, которого заколоть или отравить, не может вернуться? Ба!

— А вы не вмешивайтесь, синьор Спагетти! Сэр Генри, вы действительно в это верите?

— Может быть, и нет, сынок.

— И вы не думаете, что Чаша Кавалера встанет и выйдет из сейфа сама по себе?

— Не знаю, Мастерс. Но если вас прислали сюда расследовать кражу чаши…

— Чашу не украли!

— Ладно, если вы хотите играть словами! Но дайте мне закончить. Если чаша встанет и выйдет из дома, чтобы оказаться в кармане какого-нибудь мошенника, когда охранять ее прислали полицейского офицера, лучше не думать о том, что скажет заместитель комиссара. И вы это отлично знаете.

Вирджиния соскользнула с коленей Тома и выпрямилась. На ее лице вновь появились ямочки и сонная улыбка.

— Значит, все решено, мистер Мастерс? — мягко спросила она.

— Нет, мисс, не решено! Я не сделаю такой глупости! Меня не присылали сюда охранять чашу, и я уверен, что вы будете любезны сами сказать это старому черту!

— Но ведь вас просили, мистер Мастерс, приехать в Телфорд и разобраться в запутанном деле, не так ли? — взмолилась Вирджиния. — А вы даже не побывали в Телфорде.

Это явилось последней соломинкой.

— Нет, мисс, не побывал. И знаете почему? Потому что вы и сэр Генри часами болтали о дурацких легендах и низкопробных песенках. Не расстраивайтесь, мисс, я не хотел вас обидеть. Но все это нелепо!

— Пусть так, мистер Мастерс! Но ведь вы должны где-нибудь пообедать?

— Я могу перекусить в пабе на обратной дороге.

— Мистер Мастерс, мы не можем этого допустить! Вы должны пообедать с нами! И это не все. Утром вы сказали, что любите хорошие фильмы, а я говорила вам о кинопроекторе, который есть у нас в Телфорде. Пожалуйста, дайте мне выполнить обещание! Прежде чем вы пойдете в Дубовую комнату охранять чашу, Том и я с удовольствием покажем вам братьев Маркс в «Вечере в опере».

Туша сэра Генри Мерривейла неожиданно встрепенулась.

— «Вечер в опере»? — переспросил Г. М„который не являлся киноманом, несмотря или, возможно, благодаря страсти к сцене. — Ой, куколка моя! Это фильм о пении?

Вирджиния выглядела озадаченной.

— Ну-у… полагаю, можно сказать и так.

Теперь взглядами обменялись она и Том. При этом в глазах Тома блеснула радость, как будто он увидел перед собой землю обетованную. Но Вирджиния, как правило не знавшая границ ни в чем, уважала тем не менее справедливость.

— Нет, Том! — воскликнула она, стиснув маленькие ручки. — Я догадываюсь, что ты собираешься предложить. Но, пожалуйста, не надо! Сэр Генри должен репетировать матросские песни. Кроме того, если он увидит братьев Маркс, это может… подать ему идеи, о которых я даже думать боюсь!

— Я знаю, что вы имеете в виду, мисс, — проворчал Мастерс. — И будь я проклят, если собираюсь дать повод свалить на меня вину, выглядеть виноватым в глазах этих людей, а тем более чувствовать себя виноватым! Понятно?

— Да! — сказал Том.

— Конечно, — согласился Г. М.

— Si![28] — воскликнул синьор Равиоли.

— Понимаете, мистер Мастерс, — продолжала Вирджиния, — вам не придется поступиться своим сном. Мы попросим заместителя комиссара разрешить вам завтра, когда чаша вернется в банк, остаться на весь день в Телфорде, где вы сможете спать сколько хотите. И уверена, вы не откажете нам в еще одной услуге.

— В какой, мисс?

— Мой отец будет страшно разочарован, если не сможет встретиться с вами. Он хорошо известен как адвокат по уголовным делам и, как вы догадываетесь, читал множество детективных историй. Боюсь, папа не слишком любит Англию — по крайней мере, он так говорит, — но его очень интересует Скотленд-Ярд. Он придет в ярость, если упустит возможность познакомиться с настоящим старшим инспектором. Папа вернется из Лондона только поздно вечером, так что если вы сразу уедете…

Мастерс увидел свой шанс.

— Если бы существовала возможность встретиться с вашим отцом теперь же, мисс, — сказал он, — меня бы, вероятно, удалось уговорить сделать то, что вы хотите.

— В самом деле?

— Да, мисс. Ваш отец — благоразумный человек. Говорю вам прямо: будь он здесь, я бы согласился проделать эту чепуху. Но его здесь нет, и он вряд ли появится. Так что сожалею…

На некотором расстоянии послышался скромный кашель.

Все были так поглощены разговором, что не заметили приближения Бенсона, почтительно ведущего за собой вновь прибывшего. Бенсон снова кашлянул и сделал паузу, прежде чем официально доложить:

— Достопочтенный Уильям Т. Харви!

Глава 8

— Нет-нет! — возразил вновь пришедший и повернулся к Бенсону, находясь более чем в десяти шагах от группы у фонтана. — Вы все перепутали! Только не «достопочтенный». Это по-английски.

Бенсон заколебался:

— Прошу прощения, сэр. Вы желали, чтобы я доложил о вас на каком-то другом языке?

— Нет, я неудачно выразился. Термин «достопочтенный» — сугубо английский.

Мастерс, хотя и страдал при мысли о злой шутке, которую вновь сыграли с ним боги, был слегка удивлен при виде мистера Уильяма Т. Харви.

У него уже сформировался вероятный образ отца Вирджинии. Мистер Харви должен быть высоким, крепким, в очках, с серебристыми волосами и величавой осанкой. Но все оказалось совсем не таким.

Конечно, вновь прибывший обладал весьма вспыльчивым характером, который он постоянно пытался сдерживать, и мощным голосом, тренированным на ораторской трибуне, откуда каждое слово должно быть четко слышно даже в самом заднем ряду.

Но он не был ни высоким, ни крепким. Хотя Уильяму Т. Харви никак не могло быть меньше пятидесяти, в его темно-каштановых волосах отсутствовал даже намек на седину, а талия не увеличилась за последние тридцать лет даже на четверть дюйма.

У него было подвижное и некрасивое лицо актера с парой блестящих зеленоватых глаз. О театре напоминала и привычка жестикулировать во время разговора. Одежда его выглядела консервативной даже для английской деревни.

Не замечая ни хозяина дома, ни других, мистер Харви продолжал разговор с Бенсоном:

— Запомните, я не знаю ничего об Англии, но, кажется, вы называете «достопочтенными» ваших министров. Правда, у нас иногда тоже именуют так членов сената или Дома…[29]

— Вы имеете в виду Белый дом, сэр? Где живет президент?

— Нет-нет! В Доме никто не живет!

Мастерс стиснул зубы и решил состроить хорошую мину при плохой игре. В его книжечке, которая не могла лгать, им было аккуратно записано: «Сенатор У.Т. Харви. Республиканец. Не упоминать Демократическую партию».

Поднявшись и стараясь выглядеть приветливым, Мастерс двинулся вперед.

— Добрый вечер, мистер Харви! — поздоровался он. — Меня зовут Мастерс — старший инспектор Мастерс. Я полицейский офицер, сэр. Прислан из Скотленд-Ярда по просьбе вашей дочери.

Забыв о Бенсоне, мистер Харви тут же переключился на нового собеседника.

На близком расстоянии он казался более соответствующим своему возрасту. В прошлом он явно не чурался выпивки и женщин. Но его энергия и сейчас потрескивала в тихом саду, как электричество. Зеленые глаза светились удовольствием, а на губах играла обаятельная улыбка.

— Рад познакомиться, мистер Мастерс, — сказал он, горячо пожимая руку старшему инспектору. — Значит, вы из Скотленд-Ярда?

— Совершенно верно, мистер Харви. Я тоже очень рад знакомству.

— Я многое слышал о вашем замечательном учреждении, старший инспектор.

— А я — о вашей великой политической партии, мистер Харви. В следующем году президентские выборы, не так ли? Будем надеяться, что в этот раз победят республиканцы.

Это было, как если бы Мастерс, приветствуя вновь прибывшего правой рукой, левой поднял водяной пистолет и выстрелил мистеру Харви прямо в глаз.

Но отец Вирджинии, закаленный в юридических и политических баталиях, был нечувствителен почти к любому шоку. Зеленые глаза на выразительном лице лишь на мгновение стали настороженными. Потом он посмотрел мимо Мастерса и увидел Г. М.

— Кажется, я начинаю понимать! Что бы я ни думал об этой стране, я не привык сталкиваться с беспричинными оскорблениями.

— О чем вы, сэр?

Мистер Харви кивнул в сторону Г. М.:

— Этот старый хрыч сказал вам, что я республиканец?

Оценка Мастерсом достопочтенного Уильяма Т. Харви поднялась на несколько баллов.

— Хрыч? Как это верно… Да, мистер Харви, это он. Надеюсь, я не сказал что-то не то?

— Нет, это не ваша вина. Мне следовало знать… Вы мне по душе, мистер Мастерс! Как и Бенсон. Пожалуйста, Бенсон, не уходите.

Дворецкий был искренне польщен.

— Хорошо, сэр.

Полностью игнорируя дочь, зятя, синьора Равиоли и в особенности сэра Генри Мерривейла, мистер Харви, собрав воедино всю силу своей личности, начал излагать сочувствующей аудитории собственные горести:

— Я не намеревался возвращаться из Лондона допоздна, но мне позвонили, и я тут же поехал в такси прямо к дому человека, о чьих происхождении, поведении и моральных качествах я не скажу ни слова, кроме того, что ему следует провести остаток жизни в тюрьме!

— Пожмем друг другу руку, мистер Харви!

— С радостью, старший инспектор. Теперь слушайте, мистер Мастерс, — продолжал конгрессмен Харви. — У меня есть внук!

Вирджиния издала слабый стон. Том Брейс закрыл глаза. Когда муж и жена посмотрели друг на друга, стало очевидно, что оба, по крайней мере частично, предвидели, что произойдет.

По традиции молодые родители обычно считаются пристрастными к своим отпрыскам. Но это не всегда так. Образцом любви, граничащей с безрассудством, и уверенности, что никто на земле прежде него не имел внуков, обычно является дедушка.

— Он прекрасный мальчуган, старший инспектор. Если бы я отвечал за его воспитание… Но могу похвастаться, что даже за короткое время, проведенное здесь, я проделал хорошую работу. Вы слушаете меня?

— Да-да. Значит, в тюрьме?..

— Каждое утро, спускаясь к завтраку, я вдалбливаю Томми нечто вроде катехизиса. «Томми, — спрашиваю я его, — какая величайшая страна на земле?» И он отвечает без всякой подсказки: «Соединенные Штаты Америки, дедушка!»

— В тюрьме!.. Черт возьми!

— Потом я говорю: «Помимо религиозных деятелей, Томми, назови имя величайшего из людей, который когда-либо жил на земле». И его прекрасная юная душа сияет в глазах, когда он вскидывает голову и отвечает: «Томас Джефферсон, дедушка!»

Конгрессмен Харви был настоящим оратором. Не обладая внушительными ростом и телосложением, он искупал свой изъян мощью голоса и личности.

— Вы правы, мистер Харви. В тюрьме!

— Томас Джефферсон? В тюрьме? О чем вы, старший инспектор? Я не скажу худого слова о моем зяте. Для англичанина он совсем не так плох. Но есть у него голова на плечах? Нет! Если была бы, позволил бы он мне такое? Нет! Когда я прошу: «Назови мне величайшего из людей, который когда-либо жил на земле, помимо религиозных деятелей», ребенок должен ответить: «Мой папа!» Тому Брейсу следовало бы избить меня до полусмерти!

Том издал сдавленный звук. Вирджиния снова села к нему на колени, но соскользнула, когда он поднялся.

— Послушайте, сэр! Не будьте ослом!

Мистер Харви наконец заметил его и повернулся. В своем неброском, но отлично скроенном костюме с простым синим галстуком он казался выше ростом.

— Ты обращаешься ко мне, мой мальчик? — любезно осведомился он.

— Да! Я не мог учить Томми такому! Это смущало бы ребенка, а меня еще сильнее!

— Смущало бы тебя? — с презрением переспросил конгрессмен Харви.

— Да!

— О боже! — Вирджиния прижала ладони к ушам. — Опять начинается!

Но у Уильяма Т. Харви на душе было слишком много, чтобы развивать эту тему. Наконец он заметил присутствие Г. М.

— К сожалению, старший инспектор, я вижу здесь моего старого друга. Мне не хотелось являться к нему в дом и устраивать шум. Но дело слишком серьезное. Добрый вечер, Генри.

Во время предшествующего разговора Г. М. сидел, опустив большую лысую голову, и глубоко дышал, словно отгораживаясь от неизменно окружающих его чудовищных несправедливостей. Теперь же он поднял голову и поздоровался достаточно мягко, несмотря на злобное выражение лица:

— Привет, Билл.

— Будь любезен, Генри, объясни, что ты под этим имел в виду?

— Под чем именно?

— Не прикидывайся! Встречался ты сегодня с моим внуком или нет?

— Послушай, Билл! У меня был урок пения и…

— Встречался ты с моим внуком сегодня утром? Отвечай «да» или «нет»!

— Да! Синьор Равиоли показывал мне…

— Отлично! Это мы установили. Теперь расскажи его чести и присяж… Я имею в виду, зачем ты учил его этому?

— Черт побери, сынок, постарайся говорить осмысленно. Я тоже адвокат. Чему я его учил?

— Стрелять людям в задницу из лука! — рявкнул мистер Харви.

В глазах синьора Равиоли мелькнуло виноватое выражение. Полуоткрытый рот Вирджинии открылся еще шире.

— И не клянись, что ты этого не делал, — продолжал мистер Харви, — потому что я говорил с Томми. Я звоню ему каждый день, когда нахожусь в Лондоне. Ты загипнотизировал бедного ребенка! Он искренне думает, что совершать подобные антисоциальные действия достойно похвалы! Учил ты его этому или нет?

Вирджиния пришла к поспешному выводу.

— Господи! — воскликнула она. — Мисс Чизмен — лейбористский член парламента от Восточного Уистлфилда! Сэр Генри, вы не советовали Томми выстрелить мисс Чизмен в зад… в часть тела, обтянутую юбкой?

Уверенный в своей невиновности в этом отношении, Г. М. принял вид мученика, вид, который не посрамил бы и святого Себастьяна.

— Нет, куколка моя! Гореть мне в аду! — не без сожаления добавил он. — Я об этом даже не подумал. Да и как я мог? Эта женщина ушла до прихода Томми!

— Я не в состоянии помешать обструктивной и антисоциальной тактике этого свидетеля, — заявил конгрессмен Харви. — Давайте для разнообразия допросим кого-нибудь более благоразумного. Где Бенсон?

— Вы меня звали, сэр?

— Бенсон, пожалуйста, опишите своими словами, что произошло. Вы присутствовали при этом событии?

— Да, сэр. Должен сразу же признать, что определенное лицо было поражено тридцатишестидюймовой стрелой в основание спинного хребта. Но это лицо не мисс Чизмен, а наш садовник.

— Ваш садовник?

— Да, сэр. Молчаливый и весьма суровый субъект по имени Колин Мак-Холстер.

— Снова преследование шотландцев! — с яростным жестом заявил конгрессмен Харви. — Чего еще можно ожидать от деградировавшего обожателя империи, цитирующего Киплинга едва ли не через слово? Бенсон, где это произошло?

— Место пре… инцидента, сэр, здесь, в саду.

— Благодарю вас. Что именно вы видели и слышали?

— Боюсь, сэр, я слышал только две очень короткие фразы, произнесенные голосом самого Колина Мак-Холстера. Находясь у окна верхнего этажа дома, я был слишком далеко от места происшествия. Если я могу рискнуть выразить свое мнение, сэр…

— Спасибо, Бенсон, но мы не нуждаемся в вашем мнении. Просто расскажите нам то, что видели.

— Хорошо, сэр. Из окна я видел сэра Генри с большим луком в руке и колчаном со стрелами на спине, крадущегося по одной из садовых дорожек. Это было вон там, сэр, — Бенсон кивком указал направление, — где изгородь доходит до пояса. Сэр Генри, казалось, прятался за ней.

— Продолжайте!

— За ним следовал синьор Равиоли, также ползущий на четвереньках…

— Подождите. Кто такой синьор Равиоли?

— Это я! — Упомянутый джентльмен постучал себя по груди. — Il maestro.[30] Учить петь сэра Генри. — Он встал и отвесил поклон, тряхнув волосами. — Fortunatissimo, signore![31]

— Fortunatissimo, signore. Sta bene?[32] — рассеянно отозвался мистер Харви, потом, но какой-то причине, сердито покраснел и поправил себя: — Я хотел сказать: как поживаете, друг мой?

Блестящие зеленые глаза мистера Харви устремились поверх синьора Равиоли, словно стараясь поймать какое-то ускользающее воспоминание. Но он был так взбешен поведением Г. М., что отбросил сторонние мысли и снова посмотрел на Бенсона.

— А за сэром Генри и синьором Равиоли, — добавил дворецкий, — следовал десятый виконт.

— Не десятый виконт! — огрызнулся мистер Харви. — Его зовут Томми! А полное имя — Томас Джефферсон! Что они делали?

— Судя по их поведению, сэр, я мог лишь сделать вывод, что они выслеживали кого-то на манер краснокожих индейцев.

— Не «краснокожих», а просто индейцев. Других не существует.

Бенсон кашлянул.

— Хотя я не рискну спорить с вами, сэр, но вынужден указать, что универсальное применение упомянутого вами термина может вызвать протесты, например, в Калькутте или Бомбее.[33]

— Да, тут вы правы. Но только американские индейцы имеют значение. Они выслеживали Колина Мак-Холстера?

— Думаю, да, сэр. В тот момент Колин Мак-Холстер стоял футах в шести-семи от изгороди спиной к ним. Он как раз наклонился, чтобы рассмотреть корень какого-то цветка или растения, представив на обозрение весьма солидных размеров заднюю часть тела…

— И именно тогда…

— Не сразу, сэр. Поскольку троим джентльменам приходилось хранить молчание, последовала пантомима, которую я мог интерпретировать только как горячий диспут о том, кто из них должен выпустить тридцатишестидюймовую стрелу. В итоге спор был решен жеребьевкой с помощью подбрасывания монет. По огорченным лицам сэра Генри и синьора Равиоли было очевидно, что выбор пал на юного джентльмена. Должен отметить, сэр, что десятый виконт никак не мог натянуть до уха тетиву сорокафунтового лука. В противном случае задняя часть тела Колина Мак-Холстера понесла бы непоправимый ущерб. Но при этом юный джентльмен с силой и опытом, замечательными для девятилетнего возраста, пустил стрелу точно в цель.

— Он мой внук! — с гордостью произнес конгрессмен Харви, но тут же спохватился, топнул ногой и обратился к Бенсону и Мастерсу: — Вы оба знаете Генри. Просто объясните, что заставляет старого хрыча вести себя подобным образом? Это не риторический вопрос — я действительно хочу это знать.

— Папа, — тихо заговорила Вирджиния.

— Не вмешивайся, Джинни!

— Но, папа, ведь это ты купил Томми лук.

— Да, но я не учил его стрелять людям в…

— И полагаю, папа, ты сам никогда не совершал никаких глупых поступков просто потому, что тебе этого хотелось?

— В детстве и даже в молодости, — честно признал конгрессмен Харви, — я делал много вещей, которые не одобряет мое зрелое суждение. Но я не делаю их теперь. А этот злобный упырь, который достаточно стар, чтобы быть моим отцом, продолжает безумствовать, словно Генрих VIII.[34] — Он снова обратился к Бенсону и Мастерсу: — Не возражаю, если кто-нибудь объяснит мне причину.

На сей раз Бенсон кашлянул, прикрыв рот ладонью.

— Думаю, сэр, что на сэра Генри могла отчасти повлиять выбранная им песня.

— При чем тут песня?

— Десятый виконт, сэр, появился у французского окна Серого кабинета с луком в руке, когда сэр Генри как раз закончил долгую репетицию одного концертного номера.

— Ну?

— Счастлив информировать вас, сэр, — продолжал сияющий Бенсон, — что музыкальный вкус сэра Генри не полностью ограничен произведениями вульгарного или даже сомнительного свойства. Он включает еще две категории. Одна из них сентиментальные песни типа «Энни Лори» или «Когда улыбаются ирландские глаза», а другая — застольные и походные песни энергичного, приподнятого характера.

— Простите, но я все еще не понимаю вас.

— Сэр Генри репетировал номер под названием «Песня о луке» или, может быть, «Лук, изготовленный в Англии».

— Одну минуту! — остановил его отец Вирджинии.

В зеленых глазах на упрямом актерском лице неожиданно мелькнули озорные искорки. К изумлению Мастерса, конгрессмен Харви громко запел:

Из тисового дерева

Должны быть луки сделаны…

— Забудьте эту ерунду! — тотчас же опомнился он. — Не знаю, где я ее подобрал. Должно быть, в книге. Ох уж эти книги!

Если даже физиономия Г. М. выразила удивление, то Вирджиния и ее муж выглядели попросту ошарашенными. Мистер Харви сразу это заметил.

— Поймите, я ничего не имею против книг как таковых! Я всего лишь говорю, что патриотичному американцу в наш стремительный век прогресса хватает времени лишь на информацию о текущих событиях. Сегодня, Джинни, существуют средства образования, неизвестные не только моему, но даже твоему поколению. Я имею в виду, что при успехах, достигнутых кинематографом и телевидением…

— Ты имеешь в виду, сынок, — прервал Г. М., — что мы приближаемся к золотому веку, когда можно будет только пялиться на экран и вовсе не пользоваться мозгами?

Мистер Харви упер кулаки в бока:

— Твоя слабость к избитым остротам, Генри, столь же велика, как к обветшалым и порочным принципам монархии. Король! Скажи на милость, какой смысл иметь короля?

— Понимаешь, сынок…

— Нет, не отвечай. На это нет ответа, и я не то хотел сказать. Где вы, старший инспектор?

— Здесь, сэр! Позади вас.

— Ну так вот. Однажды я слышал, как этот старый хрыч произносил речь в Соединенных Штатах. Надеюсь, вы понимаете, что я далек от того, чтобы выносить суждение, которое мог бы назвать несправедливым?

— Конечно, мистер Харви.

— В зале не было слышно ни кашля, ни шороха, хотя он нарушал все ораторские принципы, рассказывая анекдоты, от которых должна была покраснеть любая истинная леди. Но это было не самое худшее. Ему хватило наглости процитировать не менее двух фраз по-латыни. По-латыни!

Слушатели недоуменно посмотрели друг на друга. Было очевидно, что масштаб совершенного преступления им не вполне ясен.

— Ну и что? — воинственно осведомился синьор Равиоли.

— Ну и что? — ошеломленно повторил конгрессмен Харви.

— Да. Римляне говорить только по-латыни, прежде чем научиться по-итальянски. Что из того?

— Приводить латинские цитаты — снобизм и дурной вкус. Это свидетельствует о высокомерном отношении к единственной персоне на земле, которая имеет значение, — среднему, маленькому, обычному человеку. Знает ли такой человек хоть слово по-латыни? Нет! Мешает это ему? Нет! Счастлив сообщить, что латынь умирает даже в наших самых реакционных, поросших мхом колледжах. Ее следует запретить! Любой человек, который хотя бы знает латынь, tempus edax rerum, tuque, invidiosa Vetustas, omnia destruitis,[35] должен быть расстрелян!

Итак, леди и джен… старший инспектор, каков истинный идеал, перед которым мы все должны робко склониться? Могу сказать, не боясь возражений, что это как раз средний, маленький, обычный человек! И он будет им всегда, независимо от того, куда бы факел цивилизации ни отбрасывал свой ослепительный свет!

Конгрессмен Харви уже собирался машинально произнести «Благодарю за внимание», когда в его мозг проникли слова, которые он слышал или думал, что слышал, только что.

— Джинни, — осведомился он, — что ты сейчас сказала?

Глава 9

Ситуация достигла такого накала, что все встали, за исключением Г. М., а некоторые даже ощетинились. Только Вирджиния выглядела невинной, как цветок, который в таком саду мог побудить к цитате из «Мод».[36]

— Сказала что, папа? — отозвалась она.

— Отвечай «да» или «нет». Ты сказала: «К черту среднего человека»?

— Папа, я ведь твоя дочь. Можешь представить меня говорящей такое?

— Искренне надеюсь, что ты этого не говорила, Джинни. Но боюсь, что могла сказать. Хотя это не твоя вина. Все дело в тлетворном британском влиянии. Вот что превратило тебя из прекрасной американской девушки, которую я знал…

— Погодите! — Том Брейс шагнул вперед. — Что вы подразумеваете под тлетворным британским влиянием?

— То, что сказал! И более того, молодой человек…

— Папа! Том! Пожалуйста! — взмолилась Вирджиния, становясь между ними. — Настоящий детектив из Скотленд-Ярда собирается решить нашу проблему, проведя ночь в Дубовой комнате! Иногда я просто не могу понять вас обоих! Почему вы не можете беседовать, как подобает двум благоразумным и сдержанным американцам или англичанам, вместо того чтобы топать ногами и рвать на себе волосы, как пара темпераментных итал… — Вирджиния испуганно оборвала себя на полуслове. — Синьор Равиоли, я очень сожалею!..

Но синьор Равиоли нисколько не выглядел оскорбленным.

— Я сказать вам кое-что, мисс, — радостно произнес он. — Прежде чем пытаться понять других, почему не попытаться понять себя?

— Понять себя?

— Ну да! Вы думать, только итальянцы, французы или испанцы выходить из себя, а англичане и американцы никогда? Ба! Сэр Генри стоить шесть итальянцев!

Том Брейс и Уильям Т. Харви посмотрели друг на друга.

— Том, — заметил последний, — может быть, в словах синьора Равиоли что-то есть.

— Слушайте, сэр, я не имел в виду…

— В то же время, — продолжал конгрессмен Харви, взмахнув рукой, — я утверждаю, что в самом воздухе этой страны есть нечто коварное и разрушительное. Например, нигде в мире вы не найдете более уравновешенного человека, чем я. И все же я ощутил это влияние менее получаса назад, когда сошел с поезда в Грейт-Юборо. Иначе мне бы и в голову не пришло так говорить с леди!

— Говорить с… — Вирджиния склонила голову набок, пристально глядя на отца. — Папа, — очень тихо спросила она, — ты опять намерен спутаться с какой-то бабенкой?

— Вирджиния!

— О боже! Я знаю, чего можно ожидать, когда ты называешь меня Вирджиния!

— С бабенкой! — Конгрессмен Харви являл собой картину оскорбленного достоинства. — Право, Вирджиния, я думал, у тебя больше уважения к твоему бедному старому отцу!

— Но…

— Я расскажу об этом инциденте любому беспристрастному человеку из присутствующих! Где старший инспектор? Где Бенсон?

Два голоса заверили его, что их обладатели не ушли далеко.

— Я просто шел со станции, — продолжал мистер Харви, — к гаражу, где можно взять такси, — и проходил мимо одного из заведений, где не подают спиртное. Кажется, в этой стране их называют отелями для трезвенников. Это место называлось…

— «Синий нос», — подсказал Том.

— Нет-нет, мой мальчик. «Синяя лампа». Я проходил мимо, думая о том, как расправиться с этим старым упырем, который в данный момент корчит такие нахальные рожи, когда из отеля вышла дочь богов, мечта, видение! Я не шучу! Это была величавая блондинка с румяными щеками и розовыми губами…

— Одну минуту, папа! — Глаза Вирджинии больше не были сонными. — Сэр Генри!

— Да, куколка? Поверьте, я не пропустил ни единого слова.

— Я думаю о той женщине, сэр Генри. Не стану говорить, кто это, кроме того, что ее фамилия начинается с буквы «Ч». Скажите, она величавая блондинка с румяными щеками и розовыми губами?

— Угу, — отозвался Г. М.

— О боже!

— О чем вы там шушукаетесь? — спросил озадаченный мистер Харви. — Чья фамилия начинается с буквы «Ч»?

— Не важно, папа. Продолжай.

Вирджинии с самого начала следовало осознать, что ее отец, подобно ее мужу и старшему инспектору Мастерсу, пребывает в душевном расстройстве и не является в полном смысле слова самим собой. Хотя необходимо признать, что Уильям Т. Харви выглядел возвышенной и украшенной версией собственной персоны.

— Не знаю, что на меня нашло, — продолжал конгрессмен Харви, удивленный и в то же время польщенный всеобщим вниманием. — Но я не смог сдержаться. «Мадам, — сказал я, — надеюсь, вы простите эти слова незнакомцу с дурными манерами, но с благими намерениями. Я искал вас всю жизнь!» Она остановилась и удивленно спросила: «Искали меня?» — «Да, — ответил я и добавил (если мой зять засмеется, я сверну ему шею!): — Лицо, которое отправило в плавание тысячу кораблей и сожгло упирающиеся в небо башни Трои!»

Должно быть, женщина сразу поняла, что я говорю искренне, и какой-то момент я мог поклясться, что ей это нравится. Но нет! Все знают, что англичанки холодны как лед! Она тут же закрылась, как устрица, и сказала: «Простите, сэр, но я не увлекаюсь поэзией. Меня интересуют только плоды интеллекта».

Здесь конгрессмен издал стон, как пытаемый на дыбе.

— Лучше бы я оставил все как есть! Я должен был снять шляпу… — отметим, что шляпы на нем не было, — и удалиться. Но нет! Я сказал…

— Да, папа? — поторопила Вирджиния. — Что ты сказал?

— Нет, этого достаточно! Впервые за годы я был по-настоящему серьезен. Но я зазевался, и мяч пролетел мимо. Забудьте об этом!

— Пожалуйста, папа! Что ты сказал?

Мистер Харви был не в силах контролировать свои эмоции.

— «Мадам, — сказал я, — к дьяволу ваш интеллект! Вы самое прекрасное создание, какое я когда-либо видел!»

— И что дальше?

— А ты как думаешь, Джинни? Как могла поступить холодная англичанка? Не то чтобы она была не права, так как мои манеры были ужасающими. Она просто отошла. А когда она обернулась…

— Значит, она обернулась?

— Да, дважды! — простонал мистер Харви, в отчаянии воздевая руки. — Вероятно, хотела снова меня осадить. Будь я в Америке… но я не был там! Я говорил искренне — и сам все испортил.

— Слушай, папа. Я должна сказать тебе кое-что.

— Нет. Джинни, я запрещаю. Если у тебя осталась хоть капля уважения к чувствам твоего бедного старого отца. Ни слова больше. Не знаю, почему я унизил себя, рассказав об этом. Буду вам признателен… — к нему вернулось достоинство, — если вы в дальнейшем воздержитесь от упоминаний об этой истории.

Последовало молчание. Мистер Харви стоял, погруженный в раздумье.

Но синьор Равиоли с трудом удерживался от того, чтобы не внести предложение. Только сердитый взгляд сэра Генри Мерривейла заставлял его молчать.

— В таком случае, Билл, — со вздохом заговорил Г. М., — мы уважим твое желание. Все же жаль, что ты не узнал имя этой женщины. Если она остановилась в «Синей лампе», мы легко…

— Конечно! — подхватил синьор Равиоли. — Это та самая злобная баба, которая хотеть засадить сэра Генри в тюрьма!

— Ради бога, ш-ш!

— Но ведь это она?

— Вы собираетесь заткнуться или нет?

К счастью, Уильям Т. Харви был слишком терзаем муками совести, чтобы прислушиваться. Кроме того, он снова уставился на синьора Равиоли, как будто стараясь что-то вспомнить.

— Прошу прощения, но не видел ли я вас где-то раньше? Подобно многим, я часто хвастаюсь, что никогда не забываю лица. — Конгрессмен Харви слегка усмехнулся. — Но это было не в Англии, а, по-моему, где-то в Питтсбурге или неподалеку от него.

— Вполне возможно, — сразу согласился синьор Равиоли. — Я работать в Питтсбург двадцать — двадцать пять лет назад. Выучить там английский.

Для сэра Генри Мерривейла это было новостью.

— Вы преподавали музыку в Питтсбурге, сынок?

— Не совсем, — ответил il maestro. — Я играть на рояль в музыкальный отдел магазина Джозефа Хорна. Когда меня уволить, в магазине Кауфмана, потом у Кауфмана и Бэра, а потом…

— Но почему вас увольняли? Вы первоклассный учитель, и наш голос мог бы привести нас на оперную сцену, если бы вы захотели.

— Верно. Во всех магазинах это признавать.

— Тогда почему они вас увольняли?

— Говорить, что я петь слишком много итальянских песен и что покупатели хотеть слушать что-то еще, кроме «Санта Лючия» и «О sole mio».[37]

— Не помню, чтобы я когда-нибудь бывал в музыкальном отделе какого-нибудь магазина, — промолвил мистер Харви. — Мне кажется, это связано с моей адвокатской практикой. Вы не были моим клиентом? Нет, вижу, что не были. Не важно! Я просто пытался отвлечь мысли от холодной богини, которая навсегда ушла из моей жизни.

— Не посыпай голову пеплом, Билл! Я отвлеку тебя достаточно быстро. Между прочим, как поживает водопроводный бизнес?

— Что-что?

— Ты ведь упустил свое призвание, не став водопроводчиком, верно?

— Ах это! — Мистер Харви пытался говорить беспечно, но в его голосе слышались мрачные нотки. — Забудь. Боюсь, из меня не получился хороший водопроводчик.

Г. М., снова достав портсигар, с любопытством посмотрел на него:

— По крайней мере, ты продемонстрировал достаточный опыт, защищая преступников и вытаскивая их из кутузки даже до того, как они туда попали. Каково твое мнение о проблеме Чаши Кавалера?

— По правде говоря, Генри…

— Например, ты слышал, что сказала твоя дочь минуту назад? Мастерс обещал провести эту ночь в Дубовой комнате Телфорда и выяснить, проделал ли грязную работу предполагаемый призрак, или каким образом кто-то смог войти и выйти из запертой комнаты.

— Да, я понял.

Старший инспектор Мастерс, спрятав записную книжку, покраснел еще сильнее и расправил плечи, как пловец, готовый к прыжку в воду.

— Простите, сэр Генри, но я не припоминаю, чтобы обещал нечто подобное!

— Что?! — воскликнул Том Брейс.

— Вы ужасный врун, мистер Мастерс! — сказала Вирджиния. — Вы дали обещание. Не так ли, Том?

— Конечно, ангел. Старший инспектор сказал, что твой отец — разумный человек, и, будь он здесь, мистер Мастерс обязательно бы это сделал. Он говорил при свидетелях. Теперь твой отец здесь, и ему не удастся отказаться от своих слов.

Возможно, мнение Мастерса о благоразумии Уильяма Т. Харви слегка поколебалось после повествования об инциденте перед отелем для трезвенников на Хай-стрит в Грейт-Юборо.

Леди, о которой шла речь, могла быть только мисс Илейн М. Чизмен, лейбористским членом парламента от Восточного Уистлфилда. Мастерс был вынужден признать про себя одну вещь. Конгрессмен Харви, сам того не зная, обладал техникой, способной нокаутировать любую англичанку, хотя он никогда бы не использовал столь грубый термин. Но что касается благоразумия…

— Я уже говорил тебе, Джинни, — упрекнул дочь мистер Харви. — Я хочу, чтобы ты и Том держались подальше от Дубовой комнаты. Что вам там делать? И какая может быть польза от того, что старший инспектор даже войдет туда, не говоря уже о том, чтобы провести там ночь?

Прежнее мнение Мастерса об отце Вирджинии тотчас же восстановилось.

— Именно это я и говорил им, сэр! Вы повторили мои слова! Значит, вы тоже так считаете?

— Разумеется. Я вообще был против обращения в Скотленд-Ярд.

— И по-вашему, сэр, лорд Брейс сам… э-э…

— Договаривайте! — огрызнулся Том. — Скажите, что я в десять раз безумнее мартовского зайца! Но так как есть маленький шанс, что я не спятил, сдержите ваше обещание, и посмотрим, появится ли призрак снова.

— Какой призрак? — осведомился конгрессмен Харви.

— Не знаю, папа, — сказала Вирджиния. — Говорят, что в Телфорде водятся привидения, но никто не видел призрак сэра Бинга Родона, начиная с XVIII века. Не понимаю, почему вы вообще заговорили о призраках.

— Вот именно, мисс. Как я сказал, — Мастерс коснулся плеча мистера Харви, — я не верю, что лорд Брейс свихнулся, — просто он немного со странностями, как моя тетя. Вам незачем из-за этого беспокоиться, сенатор Харви.

— Да-да! — подбодрил синьор Равиоли. — Он будет в порядке, когда встретить эта дама Илейн Чизмен.

— Чизмен? — переспросил мистер Харви, и некоторые вздрогнули. — Так вот что означает таинственное «Ч»? Илейн — красивое имя, оно всегда мне нравилось. Но Чизмен! — Он усмехнулся. — Что за нелепая английская фамилия!

Теперь вспылил Г. М., ткнув в гостя незажженной сигарой.

— Что касается этой женщины, можешь называть ее как угодно. Но не советую, сынок, смеяться над фамилией. Чизмен — доброе старое суссекское имя. — Г. М. задумчиво прищурился. — Кстати, как и Харви.

Атмосфера вновь изменилась. Уильям Т. Харви напрягся, приподняв верхнюю губу над превосходными зубами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, сынок. Я просто сказал, что Харви — доброе старое суссекское имя.

— Это гнусная республиканская пропаганда! — взбеленился конгрессмен Харви. — Все мои предки были шотландцами и ирландцами! В моих венах нет ни капли английской крови!

— Ладно, сынок, — успокаивающе произнес Г. М. — Не веди себя как автомобилист, уверяющий, что в его теле нет ни капли алкоголя. Я ничего не имею против твоих предков.

— Предков? Я скажу тебе еще кое-что, Генри. Ни один американский гражданин, если он истинный патриот, не имеет родственников, прибывших в нашу великую страну до 1900 года. Если имеет, то он не настоящий американец и лучше ему об этом помалкивать!

Хотя Вирджиния воздержалась от комментариев, отец обратил внимание на выражение ее лица.

— А если ты думаешь о полковнике Харви из Вирджинии, который участвовал в Войне за независимость, то это выдумка твоей бабушки!

— Папа, тогда почему меня назвали Вирджинией?

— Потому что твоей матери и мне нравилось это имя — вот и все. Многих девочек зовут Вирджиния.

— Но хоть Война за независимость была на самом деле?

— Детский сарказм тебе не к лицу. Запомни одну вещь. Почти никто из англичан не сражался в Войне за независимость на американской стороне. Помимо шотландцев и ирландцев, все сколько-нибудь заметные личности были немцами или поляками.

— Да, были и шотландцы, и ирландцы, и валлийцы. Но, папа, тебе придется провести где-то черту, так как я не поверю в старинное чехословацкое семейство по фамилии Вашингтон. А если говорить об иностранцах, которые помогали американским колонистам, то ты сам утверждал, что наиболее видными среди них были французы.

Казалось, кто-то вонзил в Уильяма Т. Харви то, что десятый виконт вонзил в Колина Мак-Холстера.

— Французы? — завопил он.

— Да! Ты так говорил!

— Легкомысленный, аморальный народ, который умеет только танцевать, пить вино и… еще кое-что. Французы?

— Полагаю, преподавание французского языка тоже следует запретить?

— Tais-toi, ma petite! Ferme ça![38] Да, следует!

— La barbe, papa![39] — И Вирджиния добавила на том же языке: — Вынь жвачку из ушей!

— «Больней, чем быть укушенным змеей, иметь неблагодарного ребенка!»[40] — процитировал мистер Харви, который, доживя до преклонных лет, разделял бы точку зрения короля Лира. — Вот что получается из молодых людей, читающих книги! Что скажете, старший инспектор?

— Не могу не согласиться с вами, сэр! Так что я никогда не говорил, что проведу ночь в Дубовой комнате…

— Говорили. Я слышал вас, когда Бенсон привел меня… — Мистер Харви оборвал фразу, но слишком поздно.

— Ага! — воскликнул Том. Подобрав плетеный стул, он взмахнул им над головой. — Вот вы и попались, старший инспектор!

— Том, — с отчаянием произнес мистер Харви, — я клянусь тебе, что прочитал почти все истории о запертой комнате, какие были когда-либо написаны. Впрочем, ты тоже. Поэтому объясни мне, каким образом…

— Сколько раз я должен повторять, что понятия не имею? — Том со стуком опустил стул. — Может быть, через окна…

— Оставь в покое окна, мой мальчик. Они ведь не подъемные.

— Знаю. Как-никак, я там живу!

— Каждое окно открывается как маленькая дверь. С правой стороны в раму вставлен стальной стержень. Когда ты поворачиваешь ручку изнутри, стержень входит в гнездо в подоконнике. Никто не мог поколдовать над этим устройством, оставив его запертым изнутри. Что касается двери, — продолжал мистер Харви, вновь обретая красноречие, — мы все слышали о трюках, с помощью которых можно, стоя снаружи, запереть дверь на внутренний засов. Но на той двери два засова — один сверху, другой снизу! А сама дверь так туго прилегает к косяку, что царапает пол при повороте. Помимо того что оба засова тугие, как и ручки на окнах, к ним нельзя подобраться. Они…

Том поднял руку таким властным жестом, что даже его тесть сделал паузу.

— Старший инспектор, вы намерены выполнить свое обещание? Отвечайте — да или нет!

— Хорошо, милорд, — помолчав, отозвался Мастерс. — Если это поможет вам чувствовать себя счастливее, я это сделаю. Но ничего не произойдет и не может произойти.

Что касается невероятных событий в ночь с пятницы на субботу, мы нуждаемся лишь в паре мимолетных взглядов на происшедшее до того времени, когда в половине четвертого ночи в спальне сэра Генри Мерривейла в Крэнли-Корт зазвонил телефон.

Глава 10

Птица или самолет, парящие над спящим Суссексом незадолго до полуночи, могли бы сообщить, что все хорошо. Но мирный облик сельской местности был обманчив.

Силуэты высоких труб Телфорд-Олд-Холла темнели на фоне бледного летнего неба с полной, на три четверти, луной. Лунный свет превращал несоответствие георгианского северного крыла фасада длинного здания из дерева, покрытого некогда белой штукатуркой, более старому южному, времен королевы Анны, в стройную симметрию.

Без десяти минут двенадцать во всем Телфорде свет горел лишь в одной из комнат нижнего этажа, отбрасывая сквозь два освинцованных окна, выходящих на запад, бледное сияние на траву и почтенный старый дуб. В самой комнате сидел на неудобном стуле старший инспектор Мастерс, предпринимая героические усилия, чтобы не заснуть.

Позади Телфорд-Олд-Холла были только лужайки и деревья. Но со стороны южного крыла находился большой сад. В отличие от бескомпромиссного елизаветинского стиля сада в Крэнли-Корт это был голландский сад, разбитый по строгому геометрическому плану, который ввел в Англии неприятный, угрюмый субъект по имени Вильгельм Оранский.

И в этом саду что-то шевелилось.

Высокий худощавый мужчина с напряженным бледным лицом внезапно поднялся из-за клумбы с тюльпанами, в темноте лишенными цвета. Если бы кто-нибудь видел его — чего не происходило, — он бы подумал, что человек притаился на корточках, размышляя, хватит ли ему духу пробраться в дом.

Незнакомец в темной одежде стоял и прислушивался. Мы не встречали этого человека прежде, поэтому скажем, что он был средних лет, с продолговатым, умным и отнюдь не отталкивающим лицом, чье выражение в определенные моменты могло становиться хитрым.

Мужчина не слышал ни звука, кроме, возможно, редкого ночного шороха. От покрытых росой травы и цветов исходил пьянящий аромат.

Высокий человек явно колебался. Его взгляд скользнул направо, к передним лужайкам Телфорда, которые отделяла от дороги ограда с железными остриями. Мелькнувший вдалеке блуждающий огонек заставил ночного наблюдателя снова присесть за клумбу.

Но ему было незачем это делать.

Слабый огонек исходил всего лишь от велосипедной фары констебля Фредерика Джона Хоршема, который неторопливо ехал по дороге, ведущей из Черритона через Грейт-Юборо, мимо Крэнли-Корт, к месту назначения в деревне Голивог.

Величавая осанка констебля Хоршема, даже едущего в одиночестве на велосипеде по пустынной дороге без десяти минут полночь, заставила бы патрульных Столичной полиции выглядеть во время обхода небрежно и даже легкомысленно.

Спина констебля Хоршема была прямой, как у часового снаружи королевского дворца. Казалось, он не ехал на велосипеде, а восседал в паланкине, как император. Он даже не шевельнулся, «проследовав», выражаясь официальным языком, еще полторы мили в сторону Хай-стрит в Грейт-Юборо.

Но было ошибкой полагать, будто констебль не является обычным человеческим существом. Он пробыл на дежурстве весь день и хотел спать, но тем не менее ехал в дом своей племянницы Энни — жены Берта Стивенса, одного из двух водопроводчиков, выполняющих длительную работу в Телфорд-Олд-Холле, — так как Энни до утра должна была родить первого ребенка.

Констебль не рассчитывал вернуться домой этой ночью и смирился с неизбежным.

Хай-стрит также была пустой и безмолвной. Но, как ни странно, в двух окнах спальни на втором этаже отеля для трезвенников «Синяя лампа» горел слабый свет.

Проезжая по Хай-стрит с медлительной торжественностью огромного галеона, констебль посмотрел наверх. Он не удивился при виде силуэта женской фигуры в одном из освещенных окон; особа, казалось, глазела на луну.

Впрочем, констебль Хоршем не был удивлен только потому, что, как утверждали его друзья, ничто на свете не могло его удивить, а тем более вывести из несокрушимого равновесия. За весь опыт своей работы он еще ни разу не видел, чтобы у кого-то из постояльцев «Синей лампы» горел свет в двенадцать ночи. С другой стороны, эти постояльцы никогда не доставляли хлопот полиции.

Потому констебль поехал дальше. Но более внимательное обследование того, что он видел лишь мельком, изрядно удивило бы любого друга мисс Илейн М. Чизмен.

Тем вечером, после скудного и малоаппетитного обеда, Илейн Чизмен поднялась в свою маленькую целомудренную комнатку, где сделала несколько записей на основании показаний, собранных в деревне. Мисс Чизмен жестоко страдала, хотя не от физических травм, но от унижения, причиненного падением через люк в сцене театра «Мажестик». Было невозможно не сочувствовать ей и не разделять ее гнев по адресу некоего старого грешника.

Покончив с записями, мисс Чизмен увидела, что остается еще час до отхода ко сну в десять. Поэтому она начала читать новую книгу под названием «Наш долг перед государством», опубликованную не под истинным именем автора, а под латинским псевдонимом типа Senatus Populusque Romanus[41] или чего-то в этом роде.

Но «Наш долг перед государством» странным образом не мог завладеть ее вниманием. Отложив его в сторону, Илейн погрузилась в раздумье. Не следует думать, что этой хорошенькой женщине с густыми золотистыми волосами и прекрасной фигурой были полностью недоступны лирические эмоции. Хотя она не была официально помолвлена, но уже несколько лет между ней и профессором Хируордом Уэйком, преподававшим экономику в Хайгейтском университете, существовало нечто вроде молчаливого уговора.

Было бы слишком сентиментальным носить с собой фотографию профессора Уэйка в рамке. Но в сумочке Илейн Чизмен лежал неплохой его снимок. Она достала его и задумалась. Профессора Уэйка никак нельзя было назвать некрасивым — его лицо, безусловно, выигрывало в сравнении с почти уродливой физиономией конгрессмена Харви. И все же Илейн как будто не находила особого утешения в фотографии.

Так как мы не можем знать мысли ни одного персонажа этого повествования, за исключением старшего инспектора Мастерса, предмет ее медитаций должен остаться неописанным. Но Илейн выглядела беспокойной и огорченной. Она размышляла так долго, что вздрогнула, посмотрев на часы.

Но даже тогда выяснилось, что Илейн не склонна ложиться спать. Издав то, что по отношению к кому-либо другому можно было бы назвать глубоким вздохом, она подошла к окну и остановилась там, вдыхая запахи летней ночи и глядя на луну над Суссексом.

С улицы донесся треск, и Илейн снова вздрогнула. Но звук был еле слышным — лишь благодаря тишине он казался резким, как поворот орудия пытки в чьей-то совести. Это было щелканье педалей велосипеда, когда величавый полисмен — еще одно напоминание о законе и совести — проезжал в тени фасадов старых домов.

Констебль Фредерик Джон Хоршем, в свою очередь, едва заметил Илейн. Проехав еще три мили, он оказался у высокой ограды Крэнли-Корт.

До сих пор продвижение констебля Хоршема было неторопливым и величавым. Однако, проезжая мимо ворот этого исторического особняка, он словно получил внезапный удар в спину.

Его правая нога соскользнула с педали, тело вздрогнуло, и он едва не перелетел через руль в канаву, но, спасшись чудом, спешился и посмотрел в сторону Крэнли-Корт.

Кирпичный фасад здания находился в полной темноте. Тем не менее оттуда доносилось пение, больше похожее на свирепый рев:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо и бутылка рому!

Пей, и дьявол доведет до конца…

И вновь с нечеловеческой яростью и жаждой крови прозвучало жуткое прославление грога.

Констебль Хоршем нахмурился. Последние месяцы о владельце Крэнли-Корт циркулировали странные слухи. Разумеется, звуки были кошмарными, но юридически они не являлись нарушением общественного порядка, так как никто, кроме полисмена, не мог их слышать.

— Это всего лишь сэр Генри, — обратился вслух констебль Хоршем к ночному воздуху. — Так что все в порядке.

Взобравшись на велосипед, достойный представитель полиции графства Суссекс отправился дальше, преследуемый жутким ревом.

Пение не прекращалось почти до часу ночи. В последовавшей затем блаженной тишине где-то далеко-далеко отбивали время часы Черритона, которым отвечал звон церковных часов Грейт-Юборо.

В половине четвертого, когда луна уже скрылась, и черное небо едва заметно начинало сереть, возвещая о приближении рассвета, в темной спальне Крэнли-Холла зазвонил телефон. Он продолжал звонить секунд двадцать, когда древняя кровать с пологом на четырех столбиках наконец заскрипела, послышалось несколько хриплых ругательств, и чья-то рука нашарила кнопку настольной лампы, осветившей взбешенного сэра Генри Мерривейла в пижаме с красно-золотыми вертикальными полосками. Надев очки, он позволил телефону звонить еще несколько секунд, прежде чем поднял трубку, в которой послышался взволнованный голос Вирджинии Брейс:

— Простите, что беспокою вас, сэр Генри, но здесь произошло нечто ужасное! Не могли бы вы как можно скорее приехать в Телфорд?

Людоедское выражение лица Г. М. слегка смягчилось.

— Полегче, куколка моя. Надеюсь, вы не хотите сказать, что кого-то убили?

— Убили? Нет, но…

— Господи, и вы разбудили меня в такой час только для того, чтобы сообщить нечто нечленораздельное?

— Вы не понимаете! Это началось сразу после обеда, когда мистер Мастерс сказал, что видел фальшивомонетчика среди тюльпанов. Правда, это оказался Дженнингс — по крайней мере, так сказал мистер Мастерс — и потом он исчез.

Даже самые кроткие из нас, будучи разбуженными в половине четвертого ночи, едва ли были бы восприимчивы к подобной информации.

— Погодите, куколка! О чем вы говорите?

— После обеда Том, папа и мистер Мастерс пошли прогуляться в голландском саду с южной стороны Телфорда. Они курили сигары. Внезапно мистер Мастерс вскрикнул и побежал по одной из дорожек, но никого не обнаружил. Когда он вернулся…

— Угу? Не останавливайтесь!

— Они спросили, что случилось. Мистер Мастерс сказал, что видел знаменитого специалиста по подлогам, который в состоянии подделать любой английский банкнот и любую подпись так, что их не отличишь от оригинала. Фальшивомонетчик смотрел на него из-за тюльпанов при свете луны.

Боюсь, сэр Генри, Том повел себя не слишком вежливо. «Вы уверены, старший инспектор, — осведомился он, — что не унаследовали никаких причуд вашей тетушки?» Но папа спросил, как выглядит этот мошенник. «Его зовут Прентис Торн, — начал мистер Мастерс. — Возраст — сорок восемь лет. Рост — шесть футов, полдюйма…» И он продолжал перечислять все измерения Бертильона,[42] или как их теперь называют.

Это означало, что Прентис Торн, фигурирующий также под четырьмя вымышленными именами, — высокий худощавый мужчина с темными волосами, карими глазами, высоким лбом, длинным носом и маленьким шрамом с правой стороны подбородка. «Но ведь это описание Дженнингса! — воскликнул Том. — Вы не видели его, потому что он все еще лежит в своей комнате с зубной болью. Этот человек не может быть нашим дворецким!» Тогда мистер Мастерс сказал: «Ох уж эти дворецкие!» — и все началось заново.

Но Г. М. выглядел вполне серьезным.

— Когда речь идет о профессиональных мошенниках, куколка, — заговорил он куда более спокойно, прислонившись спиной к передней доске кровати, — можете доверять Мастерсу. Если он скажет, что настоятель Кентерберийского собора в действительности отравитель Рыжий Джо, я поверю ему на слово. Это его работа, и он знает ее от корки до корки. Продолжайте.

— Они начали спорить и наконец поднялись в спальню Дженнингса. Но его там не оказалось. Он исчез и больше не вернулся. По крайней мере, мы не можем его найти.

— Так! — пробормотал Г. М., как будто эти новости его не удивили.

— Вы ожидали этого, сэр Генри?

— Ну, как я говорил Мастерсу, есть несколько странных и привлекательных моментов в том, что я слышал сегодня. Внезапно этого Дженнингса скрутила зубная боль — причем такая, которая вынудила его оставаться в своей комнате. Когда она началась? Как только он услышал по телефону, что вы возвращаетесь в Телфорд с копом из Скотленд-Ярда.

— Мне это не приходило в голову, — промолвила Вирджиния.

— Более того, ваш муж выпил большую чашку черного кофе, прежде чем уселся сторожить Чашу Кавалера в среду ночью. Но он заснул. Кто подал ему кофе? Вы говорили, что это был Дженнингс. Так что, куколка моя, если вы отнесетесь к этому серьезно…

— По-вашему, я этого не делаю? — перебила Вирджиния. — Вы все еще не понимаете! Я звоню вам, сэр Генри, потому что это случилось снова!

Г. М. открыл рот, но закрыл его, не произнеся ни слова.

— Чаша Кавалера! — объяснила Вирджиния. — С одиннадцати часов мистер Мастерс находился в Дубовой комнате с запертыми изнутри дверью и окнами. Чаша была заперта в сейфе, как и раньше. Но он заснул. Кто-то вошел, вынул чашу и поставил ее перед мистером Мастерсом там же, где она стояла перед Томом. А дверь и окна оставались запертыми изнутри!

Снова наступило молчание.

Взгляд Г. М. скользнул по комнате. Помимо круга света, отбрасываемого лампой у кровати, в спальне было темно — только за открытыми окнами небо стало серым. Птицы еще не проснулись. Было холодно, но на лбу сэра Генри Мерривейла выступил пот.

— В каком-то смысле это скверно, — заметил он, прочистив горло.

— Скверно? — воскликнула Вирджиния. — Да это просто чудесно! Неужели вы не понимаете? Это доказывает без всяких сомнений, что Том не безумен! Он не ходит во сне, а в комнату проник кто-то еще!

— Угу, — задумчиво произнес Г. М. — Да, полагаю, так оно и было.

— Но мне нужна помощь. Я просто не в состоянии справиться с Томом, папой и мистером Мастерсом. Не знаю, кто из них хуже! Мы должны выяснить, каким образом кто-то входит и выходит из Дубовой комнаты! Мистер Мастерс…

— Кстати, где Мастерс? Почему он не говорит со мной?

— Мистер Мастерс не может говорить с вами, сэр Генри. Он в постели.

— В постели? — рявкнул Г. М. — Что этот лентяй делает в постели в такое время?

— Вы не должны так говорить. Бедняга пострадал. Его оглушили ударом по голове, и сейчас у него на затылке ужасная шишка.

— Мастерса стукнули по башке? — оживился Г. М. — Но вы сказали, что он спал.

— Мистер Мастерс говорит, что заснул, но что-то его разбудило. Вроде он услышал кого-то в комнате позади него, но, прежде чем он успел обернуться, его ударили по голове дубинкой. — Теперь в голосе Вирджинии звучало отчаяние. — Но мы не нашли никакой дубинки. Единственными предметами, которые могли использовать как оружие, были лютня XVII века и… помните, я говорила вам о рапире с рукояткой-чашкой? Предполагали, что она принадлежала сэру Бингу Родону, и она висела на стене снаружи двери Дубовой комнаты.

— Конечно помню!

— Так вот, — сказала Вирджиния. — В комнате, запертой изнутри, у ног мистера Мастерса лежала рапира с рукояткой-чашкой!

Глава 11

— Слушайте внимательно! — сказал Г. М., крепче сжимая телефонную трубку. — И отвечайте «да» или «нет», как предписывает ваш старик! Значит, Мастерс сторожил Чашу Кавалера, и кто-то стукнул его по башке. Когда это произошло?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Точно не знаю. В одиннадцать…

— Погодите. Вы говорили, что собираетесь показать Мастерсу какой-то фильм. Вы сделали это?

— Нет. Спор из-за Дженнингса продолжался так долго, что нам не хватило времени. — Вирджиния заколебалась; ее голос звучал еще более обеспокоенно. — Если вы приедете сюда, сэр Генри, все будет в порядке. Папа сначала хотел перерезать вам горло, но теперь уже не хочет.

— За каким чертом ему было хотеть перерезать мне горло?

— Это моя вина. Я не сплетница, но это сорвалось у меня с языка. Я рассказала ему о мисс Чизмен и о том, почему она хочет засадить вас в тюрьму.

— Ох, куколка моя! Рано или поздно он все равно бы об этом узнал! Но Билл Харви тоже думает, что меня следует упечь в каталажку?

— Нет.

— Почему?

— Он говорит, что мисс Чизмен не должна выглядеть нелепо, а так произойдет, если она подаст на вас в суд из-за падения в люк на сцене. Но именно это бесит папу. Он утверждает, что такой старый… я не могу повторить слово, но он говорит, что вы как раз на это и рассчитывали. — Вирджиния снова сделала паузу и добавила почти жалобно: — Пожалуйста, поддержите меня, сэр Генри! Я так волнуюсь из-за папы! Эта ужасная женщина…

— Илейн Чизмен?

— Да.

Г. М. отодвинул от себя трубку и некоторое время смотрел на нее, перед тем как снова заговорить в микрофон.

— Что с вами, куколка? Разве вы не современная дочь?

— Надеюсь, что да.

— Разве вы не хотите, чтобы ваш папа имел возможность расширить свои познания в этой области?

— Конечно хочу! — горячо ответила Вирджиния. — Меня всегда радует, когда папе удается… э-э… расширить познания. Но сейчас другое дело.

— Почему?

— Во-первых, мне не нравятся статные блондинки. А во-вторых, я всегда знала, что в один прекрасный день это станет серьезным. Вчера вечером, когда папа не спорил с Томом или не объяснял мистеру Мастерсу разницу между демократами и республиканцами, он только и делал, что бормотал: «О, лилия Астолата![43] Меня перенесла сюда любовь, ее не останавливают стены!»[44]

— Это скверно! Он смешивает Теннисона с Шекспиром!

— Да, но это не самое страшное. На публике папа всегда заявляет, что у истинного американца нет времени для поэзии и что любого, кто знает какие-нибудь стихи, кроме патриотических, следует расстрелять. А эта ужасная женщина…

— Не могу понять, что вы имеете против Илейн Чизмен!

— Сэр Генри, неужели у вас нет никакого чувства последовательности или логики? Вы уже забыли, как называли мисс Чизмен и что сделали с ней?

— Этой женщине пойдет только на пользу, если на нее обрушится торнадо вроде вашего старика. К тому же я способен прощать, как подобает христианину. Черт возьми, я же говорил вам, что подлинным злодеем на этом политическом собрании был его председатель — злокозненный тип, которого зовут профессор Хируорд Уэйк. А теперь перестаньте болтать о вашем отце и Илейн Чизмен! Что произошло с Мастерсом?

— Мы поместили его в Дубовую комнату в одиннадцать часов…

— Мастерс пил кофе?

— Нет. Он пил и ел только то, что мы все. Перед тем как мистер Мастерс пошел в Дубовую комнату, Том налил нам всем виски с содовой. Как только мы прибыли в Телфорд, старший инспектор осмотрел комнату, и она ему не понравилась. Он обследовал запоры на двери и окнах, камин, стены и Чашу Кавалера, признав, что она действительно сделана из золота и драгоценных камней. Перед ночным дежурством мистер Мастерс запер чашу в сейф, положил ключ в карман брюк и в сотый раз поклялся, что ничего не может произойти. Тогда Том сказал: «Только не позволяйте призраку сэра Бинга Родона обнаружить, что вы заснули», и я испугалась, что старшего инспектора хватит удар. Когда мы вышли, то слышали, как он запирает дверь. Бедный Том по-прежнему не мог заснуть. А когда мужчина не спит, он не дает заснуть никому. Если он не отправляется в царство сновидений, как только его голова прикасается к подушке, то злится и не желает оставаться в постели. Том вскочил и начал расхаживать по комнате, куря сигареты. Потом он кое-что сказал, и это ужасно меня напугало, так как я никогда не слышала подобного раньше…

Голос Вирджинии смолк.

— Что же он сказал, куколка? — поторопил Г. М. — Почему вы колеблетесь?

— Он сказал… — Вирджиния судорожно глотнула. — «Джинни, еще сто лет назад люди говорили, что Брейсы безумны. Это не шутка. Но я не хочу тебя беспокоить. Спи, а я спущусь в библиотеку и почитаю». Конечно, после этого я тоже не могла заснуть. Том надел халат и отправился в библиотеку. Она расположена в южном крыле — не слишком близко от Дубовой комнаты. Окна выходят в голландский сад. Том включил только настольную лампу у кресла…

— Минутку, куколка. Сколько тогда было времени?

— Думаю, около часу ночи. Во всем доме свет уже потушили, кроме Дубовой комнаты, где дежурил мистер Мастерс.

— Угу. Ваш муж заглянул к Мастерсу?

— Нет. Том и не думал этого делать. Он взял книгу и сел, но внезапно понял, что это детективный роман о запертой комнате. По его словам, он швырнул книгу через всю библиотеку и зажег очередную сигарету. А приблизительно без четверти два мы все дважды услышали грохот.

— Дважды?

— Возможно, это нельзя назвать грохотом, но звуки были очень громкими. Я не спала и сразу поняла, что в Дубовой комнате опрокинули стол и стул. Потом раздался какой-то стук, который я не могла распознать.

Через две или три минуты мы все уже были у двери Дубовой комнаты, которая оставалась запертой. Том стал колотить в дверь и звать мистера Мастерса, но ответа не последовало. Тогда Том сказал, что надо взломать дверь. «Какой в этом смысл? — возразил папа. — Разве только тот, что так всегда делают в книгах». Некоторое время они спорили, потом папа велел нам оставаться здесь, а сам выбежал из дома и заглянул в одно из окон.

— Полагаю, Мастерс лежал на полу, а рядом валялась рапира с рукояткой-чашкой?

— Да!

— Стол и стул были опрокинуты, дверца сейфа открыта, а золотая чаша тоже свалилась на пол?

— Да, сэр Генри. Папа окликнул старшего инспектора через окно. Должно быть, мистер Мастерс очень крепок. Через несколько секунд он застонал и пошевелился, а вскоре пришел в себя — по крайней мере, частично. Он даже смог подняться и открыть нам дверь. Когда Том спросил, что произошло, и кто ударил его по затылку, у нас сложилось неправильное впечатление.

— Что вы имеете в виду?

— Мы подумали, что это сделали вы.

— Я?!

— Потому что, — объяснила Вирджиния, — мистер Мастерс, будучи еще не в себе, тряс кулаком и говорил, как он хочет с вами расправиться. Вы уже знаете его историю. Он заснул, но его разбудили шаги или какой-то звук. Когда он начал вставать, то увидел на столе перед собой золотую чашу. Потом что-то ударило его по затылку, и стул, стол и чаша упали вместе с ним. Это все.

— Но, по вашим словам, его ничего не могло огреть по башке, кроме, возможно, рукоятки этой рапиры?

— И лютни XVII века. Она обычно лежит на крышке клавесина. А теперь мы нашли ее в очаге камина.

— В очаге камина?

— Да. Но уже многократно доказано, что никто не мог спуститься через дымоход. Так больше не может продолжаться! Пожалуйста, приезжайте в Телфорд и объясните, как такое могло произойти!

Ее призыв мог растопить любое сердце. Г. М., чьи жалкие остатки волос стояли торчком над ушами, окинул взглядом спальню в поисках вдохновения.

Каждый, кто хорошо его знал, сказал бы, что старый маэстро не полностью озадачен, что многие факты, которые он видел, слышал или помнил, начинают складываться в его голове в определенный рисунок — к сожалению, далеко не полный. Но следует также признать, что сэр Генри Мерривейл далеко не в любой момент был способен брать на себя инициативу.

— Куколка моя, вы знаете, сколько сейчас времени? — осведомился он.

— Боюсь, что нет. А вы?

— Я только знаю, что должен поспать! Вам известно, что произошло со мной прошлой ночью? Этот тиран, мой учитель музыки, заставил меня репетировать до часу ночи!

— Неужели синьор Равиоли так жесток?

— Ох, девочка моя! Он в тысячу раз более жесток! Когда выбираюсь из его когтей, каждый нерв в моем теле вопиет о сне, а вы тут же будите меня… Нет, я не говорю, что отказываюсь вам помочь! Но я прибуду к вам завтра утром. Не столько из-за проблемы — она не составляет труда. Возможно, я дам вашему сыну еще один урок стрельбы из лука. А сейчас у меня голова идет кругом от недосыпа, и я умру, если мне не удастся вздремнуть. Пока!

И Г. М., которому никогда в жизни не хотелось спать меньше, чем сейчас, аккуратно положил трубку, откинулся на переднюю доску кровати, сложил руки на красно-золотой полосатой пижаме и стал грызть нижнюю губу.

Хотя внутренние мыслительные процессы сэра Генри Мерривейла отличаются крайней изощренностью, его внешние эмоции можно назвать простыми и даже примитивными. Его разбудили до рассвета и погубили весь сон. Следовательно, он должен был проделать то же самое с кем-то еще.

Когда взгляд Г. М. вновь устремился к телефону, можно было догадаться, что при обычных обстоятельствах его выбор остановился бы на старшем инспекторе Мастерсе. Однако он повернулся и посмотрел на внутренний телефон, висящий на стене неподалеку от изголовья кровати.

Со стонами маневрируя своим брюхом, Г. М. нажал на одну из эмалированных кнопок внутреннего телефона и продолжал давить на него, пока в трубке не послышался голос, достойный высокой трагедии:

— Это Луиджи Равиоли. Что вы хотеть?

— Сынок, вам должно быть стыдно! В Телфорде снова имела место грязная работа, куда хуже первой. Слушайте!

Г. М. начал рассказывать, но был прерван в середине повествования.

— Corpo di Вассо! — завопил синьор Равиоли. — Вы знать, сколько сейчас времени? Вы будить меня, только чтобы рассказать мне это?

— Заткнитесь и слушайте!

Несмотря на протесты, учитель музыки сосредоточенно внимал рассказу Г. М. Серые окна понемногу начали светлеть. Издалека, в курятнике, послышался знакомый звук, усиленный тишиной рассвета.

— Ха! — с облегчением произнес синьор Равиоли. — Теперь все в порядке. Вы слышать?

— Слышать что?

— Крик петуха! Теперь призраки возвращаться назад.

— В последний раз напоминаю, Карузо,[45] забудьте о призраках! Что романтического было бы в том, если бы сэр Бинг Родон огрел Мастерса по башке рукояткой рапиры?

— Тогда что еще он использовать?

— Я как раз думал о том, кто что использовал, сынок. Если стукнуть кого-то рукояткой-чашкой, держа рапиру за клинок, удар вряд ли получится настолько сильный, чтобы свалить парня вроде Мастерса. Меня беспокоит лютня. Девочка говорит, что та обычно лежит на крышке клавесина. Но кто-то положил лютню в камин. Почему, черт возьми? Я много читал о лютнистах, но не уверен, что смогу разгадать музыкальный трюк. Может, вы попробуете?

В голосе синьора Равиоли послышалось презрение.

— Ба! Лютня — струнный инструмент вроде гитары. Ее можно использовать, чтобы играть «О sole mio», но не чтобы бить по башка невежественный коп. Она разлетаться на куски.

Г. М. задумался.

— Между нами говоря, сынок, я не могу выбросить это из головы. Кто-то перенес лютню с привычного места. Почему? Этого не произошло, когда наш преступник в первый раз возился с чашей. Я спрашиваю себя, не был ли во второй раз кто-то другой…

— Сэр Генри! Вы спать у телефона?

— Нет, я просто сижу и думаю. Утром мы с вами отправимся в Телфорд для кое-какой детективной работы.

Синьор Равиоли оживился:

— Я буду доктор Ватсон?

— Да, что-то вроде того. Только запомните, сынок, мы не скажем, что пришли для этого. В случае чего объясним, что хотим дать мальчику еще один урок стрельбы из лука.

— Стрелять кому-то в штаны? — с энтузиазмом осведомился синьор Равиоли.

— Нет! Больше никакой стрельбы в штаны! Конгрессмен Харви никогда бы так не поступил, значит, и мы не должны.

— О'кей. Scusa.[46]

— А тем временем, — продолжал Г. М., слегка массируя пальцами горло и издавая угрожающие пробные звуки, — мне кажется, что сегодня я в голосе. Одевайтесь, сынок. Я позвоню Бенсону и миссис Флаэрти, и они позаботятся о завтраке. А мы спустимся и порепетируем несколько песен.

— Нет!

— Я не собираюсь торопить вас, сынок. Можете побриться и принять ванну.

— Нет! Нет! Нет!

— Кстати, о призраках. Вы обещали мне тридцать новых куплетов для песни «Он мертв, но не хочет лежать». Надеюсь, вы уже сочинили большую часть. И постарайтесь разыскать ноты песни Грейси Филдс[47] об аспидистре. Не спорьте, сынок. Пока!

День обещал быть погожим и теплым.

Пока еще бледное солнце начало окрашивать ландшафт, когда констебль Фредерик Джон Хоршем, величественно восседая на своем велосипеде, ехал по главной дороге из деревни Голивог домой в Черритон.

У его племянницы Энни и ее мужа Берта Стивенса родился сын весом восемь фунтов. Все прошло хорошо.

Слева от него появилась ограда Крэнли-Корт. Констебль Хоршем со снисходительной улыбкой посмотрел на нее. Однако, когда он проезжал мимо ворот, его правая нога соскользнула с педали, и он едва не перелетел через руль в канаву.

Ибо услышанный им голос не принадлежал сэру Генри Мерривейлу. Это был прекрасный сильный тенор, который, возвышаясь над лужайкой и дубами, распевал, как жаворонок в утреннем небе:

Однажды призраку встретился коп,

Что чашу златую стерег.

Когда коп захрапел,

Его шпагой огрел.

Он призрак, но сбил его с ног!

Глава 12

Светловолосая красавица ростом пять футов и семь дюймов, одетая строго и аккуратно, решительно выпрямилась.

— Я мисс Илейн Чизмен, — обратилась она к маленькой темноволосой и румяной горничной, которая открыла парадную дверь Телфорд-Олд-Холла. — Если помните, я была здесь вчера. Пожалуйста, спросите лорда Брейса, не будет ли он любезен уделить мне пять минут.

— Сожалею, мисс, но мистера Дженнингса здесь нет, — ответила горничная Полли Уильямс и начала закрывать дверь.

— Одну минуту. Дело в том…

Обычно суровое, несмотря на пухлые губы и довольно широкие ноздри, выражение лица Илейн Чизмен стало неуверенным и даже смущенным.

— Я не хочу видеть дворецкого, — объяснила она с подобием улыбки. — Вчера я… э-э… говорила с лордом Брейсом в манере, которая, хотя это ни в малейшей степени не изменяет фактов, служивших темой разговора, могла показаться излишне торопливой и даже грубой.

— Да, мисс, — сказала горничная, не спрашивая и не возражая.

— Полагаю, лорд Брейс хорошо знаком с… э-э… обитателями этого района.

Полли Уильямс смотрела на нее не слишком доброжелательно.

Мисс Чизмен успела забыть, что во время предыдущего визита сказала несколько слов самой Полли. Хотя эти слова были внушены добрыми намерениями и сочувствием, их восприняли без особой радости. Илейн дала понять, что горничная является рабыней, унижаемой и оскорбляемой лордом Брейсом. Поскольку величайшим тайным желанием Полли было оказаться униженной и оскорбленной Томом Брейсом, а Том никогда не пользовался предоставляемыми ему возможностями, эти слова казались обидными.

— Позвольте объясниться до конца, — продолжала Илейн. — Предположим, я хочу узнать имя одного человека — скажем, мужчины, — с которым я незнакома.

Полли уставилась на нее. Оказывается, эта нахальная особа — человеческое существо! Горничная помимо своей воли была заинтересована.

— Мужчины? Какого?

— Откуда мне знать, дорогая моя? — засмеялась Илейн. — Я спрашиваю только из праздного любопытства.

— Как он выглядит, мисс?

— Примерно моего роста, но с хорошей осанкой, с темно-каштановыми волосами и довольно… довольно необычными глазами. И он знает «Доктора Фауста» Кристофера Марло.

— Он джентльмен?

Обычно такой вопрос прозвучал бы так, словно спрашивающий намеренно поставил фишку себе на плечо и провоцировал Илейн Чизмен щелчком сбросить ее. Но сейчас она ответила без раздумья:

— О да. Я бы описала его как лучший образец английского джентльмена. Но скажите, дорогая моя, могу я поговорить с лордом Брейсом?

— Не можете. Лорд Брейс завтракает с женой и тестем из Штатов.

— Завтракает? — переспросила Илейн.

Теплое солнце сияло прямо над головой. Взглянув на часы, Илейн увидела, что сейчас уже без двадцати двенадцать. Завтрак в такое время мог бы послужить еще одной темой для лекции. Но сдержанность Илейн испытывал также непрекращающийся стук, как будто дюжина пьяных колотила молотками по свинцовым трубам. В действительности звуки издавали только два водопроводчика, и оба были трезвыми.

— Входите, мисс, — пригласила неожиданно оттаявшая Полли. — Вот сюда. В маленькую комнату справа.

— Благодарю вас.

— Они все не спали почти до утра. Ночью здесь такое творилось! Утром приходил человек из лондонского банка — хотел забрать чашу, — но я его отослала. Не могу ничего обещать, мисс, но узнаю, сможет ли лорд Брейс повидать вас.

Стук продолжался.

Хотя Полли смягчилась, но намеревалась дать высокомерной особе остудить пятки, прежде чем передать сообщение хозяину. Решив спокойно выкурить сигарету, чего бы не позволил отсутствующий Дженнингс, будучи поборником строгой дисциплины, она направилась мимо двери столовой в заднюю часть дома.

Тем временем в просторной столовой, сверкающей старинным серебром, конгрессмен Уильям Т. Харви заявлял, стоя во главе стола и подняв указательный палец:

— …И в моих словах нет никаких противоречий. Я всего лишь говорю, что этот парень, Мастерс, разумный человек. Следующей ночью, Джинни, я сам собираюсь дежурить в Дубовой комнате.

Вирджиния и Том, закончив завтрак, сидели развалясь, насколько позволяли неудобные высокие стулья времен Якова I.

— Сядь и пей свой кофе, папа, — сказала Вирджиния. — Ты хочешь тоже получить по голове?

— Чепуха, Джинни! Никто не станет бить меня по голове.

— Не могу с вами не согласиться! — горячо воскликнул Том Брейс. Хотя он провел еще одну бессонную ночь, его худое лицо светилось здоровьем и счастьем. — Вы всего лишь будете ходить во сне, как я и добрый старый Мастерс, и стукнете себя чем-нибудь по голове.

Конгрессмен Харви воздел к потолку оба кулака:

— Том, мальчик мой, неужели мы должны начинать все заново? Ты называешь старшего инспектора безумным?

— Я не говорю, что он безумен. Просто немного со странностями.

— Это не смешно, мой мальчик! Где старший инспектор сейчас?

— Все еще в постели, — быстро вмешалась Вирджиния в отчаянной надежде сохранить мир. — И мы не должны его беспокоить. Пусть бедняга поспит.

— Да! — подхватил Том. — Пускай поспит, а когда проснется, мы позвоним доктору в Лондон. Заметьте, я говорю «доктору», но не обязательно имею в виду психиатра.

— Повторяю, мой мальчик, это не смешно.

Выражение лица Тома изменилось.

— Это никогда не было смешно, — сказал он. — Даже когда я думал, что, возможно, проделал это сам. — Но он не мог оставаться серьезным больше пары минут, и в его глазах вновь блеснуло озорство. — Слушайте, сэр, я когда-нибудь рассказывал вам о моей тете? Она жила в Тернем-Грин и…

Стук! Стук! Стук!

— Господи! — завопил конгрессмен Харви, зажимая руками уши. — Это место хуже палаты представителей! Повсюду водопроводчики! Дворецкий, который оказывается знаменитым мошенником… Не то чтобы я этому верил…

— А я верю каждому слову! — заявил Том. — Дженнингс вовсе не археолог-любитель и не безупречный дворецкий, любящий традиции Суссекса. В действительности он дядя старшего инспектора. Мастерс говорит, что Дженнингс орудовал в Штатах, так что он, возможно, был вашим клиентом.

— Нет, не был. Это все та же ошибка, — сказал конгрессмен Харви, обращаясь к серебряной сахарнице, — которую совершают люди в этой стране, говоря об Америке. Они не осознают размер Соединенных Штатов. Им говоришь, что ты из Пенсильвании, а они тут же спрашивают, не знаком ли ты с кем-то, кто живет в…

— Тернем-Грин, — подхватил Том, — где жила моя тетя. Дядя Мастерса родился в Колни-Хэтч.[48]

— К дьяволу Тернем-Грин! К дьяволу Колни-Хэтч! Ты можешь для разнообразия говорить разумно?

Вирджиния постучала по столу ножом:

— Можете употреблять любые выражения в присутствии меня, викария или даже слуг. Но не могли бы вы оба хоть немного следить за своим языком при Томми? Он в самом впечатлительном возрасте и подбирает все, что слышит.

— Томми? — Лицо мистера Харви сразу прояснилось, став глуповатым. — Кстати, где он?

— Вышел поиграть с луком и стрелами. Полли говорит, что дала ему завтрак в восемь, и… Нет, папа! Честное слово, нет!

— О чем ты?

— Я знаю, что ты думаешь. Но Томми не станет стрелять никому в зад. Он пообещал не делать этого. Сегодня утром Томми приходил в нашу комнату. Том должен был натянуть для него тетиву.

— Я покажу ему, как пользоваться луком! — с энтузиазмом заявил Том. — Чтобы натянуть его, нужны особый поворот запястья и немного силы, хотя он не такой тяжелый, как шестидесятифунтовый. Так что не волнуйтесь.

— Вообще-то я нисколько не волнуюсь, — отозвался мистер Харви. — У мальчика прекрасные манеры, и говорит он на хорошем анг… американском. Что еще ему нужно? Утверждаю без всякого пристрастия, что он один из лучших…

Стук! Стук! Стук!

На сей раз звуки издавали не водопроводчики. Казалось, по коридору несется кавалерийский отряд круглоголовых, преследующий сэра Бинга Родона. Казалось невозможным, чтобы такой грохот исходил от девятилетнего мальчика, но тем не менее так оно и было.

Десятый виконт, грязный и растрепанный, ворвался в столовую как ураган. Но, поймав недовольные взгляды взрослых, он тут же стал казаться тихим и послушным.

С натянутым луком, вдвое превосходящим его по размеру, и колчаном с шестью снабженными яркими перьями стрелами на ремешке через плечо грязной куртки, мальчик выглядел так, словно забрел сюда случайно.

У Томми были светлые волосы, как у отца, и серые глаза, как у матери. Он гордился своим луком, который нравился ему куда больше другого дедушкиного подарка — игрушечного пистолета, стреляющего легкими деревянными стержнями с резиновой присоской на кончике. Хотя пистолет тоже можно было использовать для прицельной стрельбы в чьи-нибудь штаны, как Томми объяснил вчера толстому и заинтересованному слушателю, резиновая присоска держалась только на плоской поверхности. К тому же пистолет уступал луку по весу и мужественности облика.

Взрослые, в свою очередь, постарались выглядеть солидно.

— Доброе утро, Томми, — хором поздоровались они.

— Привет, мама. Привет, папа. Привет, дедушка.

Сияющий мистер Харви подобрал кофейную чашку, чье содержимое он еще не попробовал.

— Жаль, что я встал поздно. Но прошлой ночью твоему дедушке пришлось засидеться, изучая дело об убийстве.

Десятый виконт, хотя и был заинтригован, скользнул взглядом по столу, на котором — по крайней мере, еще недавно — была еда. Его лицо стало задумчивым. Казалось, он что-то вспоминает.

— Кстати, — бодро продолжал конгрессмен Харви, — сегодня утром мы еще не играли в вопросы и ответы… — Он сделал паузу. — В чем дело, старина? Что у тебя на уме? Говори! Можешь сказать своему старому деду.

Десятый виконт мог и сказал. Его голос звонко прозвучал в комнате:

— Гореть мне в аду, дед, но я смогу хоть что-нибудь пожрать в этом чертовом доме?

Наступило жуткое молчание.

Следует с прискорбием отметить, что Том и Вирджиния, несмотря на их благие намерения, были не слишком строгими и правильными родителями. Вирджиния, поспешно приложив ко рту салфетку, чтобы скрыть выражение лица, опустила голову. Том повернулся и стал смотреть на ряд открытых окон, за которыми виднелись розы, трава и деревья.

Только дедушка с кофейной чашкой у рта застыл как вкопанный, словно кофе был раскаленным, а не чуть теплым. Но его зеленоватые глаза свидетельствовали, что он ищет тактический подход.

— Томми, — внезапно заговорил он, — я твой старый дедушка. Ты ведь знаешь, что я никогда не буду говорить тебе неправду, верно?

— Да, дедушка.

— Умница! Тогда скажи, какая величайшая страна на земле?

— Британская империя, дедушка!

Вирджиния еще ниже опустила голову. Том, не поворачиваясь, начал что-то насвистывать. Но конгрессмен Харви, познавший толк в тактике, всего лишь улыбнулся.

— Ну, Томми, это спорный вопрос, — терпеливо произнес он. — Конечно, ты вправе придерживаться своего мнения. Но я должен предупредить тебя насчет терминологии. В наши дни, старина, мы говорим не «Британская империя», а «Содружество наций».

Том Брейс повернулся:

— Вот как? А почему он не должен говорить «Британская империя»?

— Позволь мне с этим разобраться, мой мальчик!

— Слушайте, — сказал Том. — Ненавижу вносить в разговор серьезную ноту. Но эта страна была известна как Британская империя людям, которые ее создали и сражались за нее. Она была известна как Британская империя предкам этого мальчика, которые любили ее и умирали за нее. Некоторые из нас будут называть ее Британской империей, покуда социалисты не разрушат ее окончательно. Тогда и называть будет нечего.

— Дедушка, — мечтательно промолвила Вирджиния, — дай джентльмену сигару.

— Вы оба не в состоянии воспитывать ребенка! — закричал конгрессмен Харви. — Что вы хотите сделать? Уничтожить веру этого мальчика в демократические принципы?

— Нет! — ответил Том.

— Да! — ответила Вирджиния.

Десятый виконт, уперев лук в пол, слушал с круглыми глазами. Уильям Т. Харви, решительно поставив чашку на стол, приготовился к битве.

— Томми, ты не мог забыть все, что усвоил сам, без моей помощи. Назови мне величайшего человека, который когда-либо жил на земле, помимо религиозных деятелей!

— Мой папа! — заявил десятый виконт.

Мистер Харви бросил быстрый взгляд на зятя. Разинутый рот Тома свидетельствовал о его непричастности к этой грязной работе. Конгрессмен Харви неискренне засмеялся:

— Да, Томми, это очень хороший ответ. Если кто-то задает тебе этот вопрос, поддерживай свою семью. Возможно, мне следует его перефразировать. Исключая религиозную тематику, перед тобой лежит вся история человечества с ее колоссальными достижениями, бурными стремлениями и возвышенными полетами в эмпиреях. Кто величайший человек из всех, когда-либо живших на земле, после твоего папы?

Прекрасная юная душа десятого виконта светилась в его глазах.

— Это просто, дедушка. Дядя Генри Мерривейл!

Глава 13

Конгрессмен Харви обратился ко всему миру в целом и к двум взрослым собеседникам в частности:

— Слышали? Старый упырь наверняка подкупил Томми, подучив его сказать это!

— Не похоже, — возразил Том, пристально глядя на сына. — Посмотрите на лицо Томми.

Десятый виконт отпрянул. В иррациональном взрослом мире такие слова обычно грозили неприятностями. Но один взгляд поведал конгрессмену Харви правду. Как бы ни был возбужден мальчик, в нем не чувствовалось хитрости. Если дьявол вдохновил Томми ответить таким образом на первые два вопроса катехизиса, то третий ответ явно был его собственной идеей.

— Ведь это правда, дедушка? — Десятый виконт приплясывал от восторга. — Дядя Генри был величайшим воином из всех, кто сражался с индейцами! Он знал Сидящего Быка,[49] Джеронимо,[50] Таммани[51] и других. Он супер!

— Папа! — предупреждающе воскликнула Вирджиния.

— Однажды, когда он был в лагере Сидящего Быка со своим внуком, Сидящий Бык грозился сжечь их обоих на костре, если дядя Генри не докажет, что он самый лучший стрелок из лука. Тогда дядя Генри положил яблоко на голову внука, который ничуть не испугался, отошел назад на расстояние втрое большее, чем поле для крикета, и попал в яблоко, расколов его надвое прямо у внука на голове!

— Я убью его! Чертов лгун думает, что он Вильгельм Телль![52]

— Папа!

— Все в порядке, Джинни. Твой дядя Генри, Томми, многое повидал на своем веку. Он не рассказывал тебе, как обсуждал с Джорджем Вашингтоном стратегию Войны за независимость?

— Нет, дедушка, он ничего не говорил о Джордже Вашингтоне. Но дядя Генри знал Робин Гуда, Ричарда Львиное Сердце, Джона Чендоса и Генриха Наваррского. Его назвали в честь Генриха Наваррского. Однажды, когда они оба…

— Томми, — мягко вмешалась Вирджиния, — дедушка строит страшные рожи, чтобы рассмешить тебя, и он вовсе не собирается выбросить чашку в окно. Ты, наверно, хочешь есть?

Вся героика была забыта.

— Да, мама, я жутко проголодался!

— Иди на кухню и скажи Полли, что я велела дать тебе что-нибудь.

— А я должен вымыть руки и лицо, мама?

— Да! — сказал дедушка.

— Нет! — сказал Том. — Беги, старина.

— И еще одно, Томми, — остановил мальчика конгрессмен Харви со смехом, звучавшим как жуткое эхо смеха старшего инспектора Мастерса часа двадцать четыре назад. — Можешь оставить мне лук и стрелы. Нет, я не заберу их у тебя. Твой старый дед никогда бы так не поступил. Но на тот случай, если тебе захочется выстрелить бледнолицему в штаны… Спасибо.

— Ладно, дед, держи их у себя, пока я пожру.

Десятый виконт направился к двери, после чего кавалерийский полк круглоголовых галопом поскакал к кухне.

Конгрессмен Харви рассеянно надел на левое плечо ремень с колчаном и драматически взмахнул луком, зажатым в правой руке.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто мне недостает того, что вы ошибочно именуете чувством юмора. Все, что я хочу вам сказать…

Стук! Стук! Стук!

— Я не стану говорить о пагубном и тлетворном влиянии всего этого. Как я могу чему-то научить мальчика, если вы оба не подаете ему достойного примера? Но наглая, бесстыдная ложь этого старого упыря с целью испортить прекрасного юного американского гражданина и внушить ему симпатии к обветшалым принципам монархии…

Вирджиния вскочила со стула:

— Когда я была ребенком, папа, ты не рассказывал мне никаких выдумок?

— Безусловно, нет.

— Ты уверен, папа? Особенно когда ты был немного вы… когда на тебя снисходило вдохновение?

— Конечно, я рассказывал тебе разные истории, но всегда предупреждал, что они выдуманы.

— Ох, папа! Ты годами рассказывал мне истории с продолжением об одних и тех же людях. И если ты так настроен против монархии, почему в этих историях ты всегда был королем?

— Вирджиния, я не…

— Может быть, ты забыл? Действие твоих повествований всегда разыгрывалось на английском или французском фоне, но в основном на английском. Разумеется, я об этом не думала, а воображала, что все происходит в нашем родном городе или где-то поблизости. Ты был королем и жил в замке Фротингем. Том, разве я тебе об этом не рассказывала?

— Рассказывала, ангел. — Том энергично кивнул. — Это напоминает мне истории, которые и я привык слушать.

— С годами, — продолжала Вирджиния, — замок Фротингем стал настолько реальным, что мне до сих пор хочется отыскать его в каком-нибудь путеводителе. Персонажами историй были Атос, Клеопатра, Сирано де Бержерак, Шерлок Холмс и Уильям Дженнингс Брайан.[53] У меня возникла идея, хотя ты никогда так не говорил, что все они хотели жениться на Клеопатре. Они были великими героями, но наилучшие шансы имелись у Атоса и Шерлока Холмса. И ты еще говоришь, что ничего не знаешь об Англии!

— Я всегда держу себя в курсе текущих событий, Джинни.

— «Текущих событий»! — В голосе Вирджинии звучало презрение. — Твоей страстью была гражданская война в Англии. Ты забыл, как тебе не захотели продать ни за какую цену красиво переплетенный отчет какого-то очевидца битвы при Марстон-Муре[54] и ты украл его из Британского музея?

— Вирджиния! Ты заходишь слишком далеко!

— Украл! Украл! Ты не мог никому его показать — только сам тайком им наслаждался. Мистер Элленби сказал, что украсть книгу из Британского музея невозможно, и заключил с тобой пари, что тебе этого не удастся. Тогда ты разработал план в духе Арсена Люпена и…

— Ради бога! — воскликнул искренне ошеломленный мистер Харви. — Ты хочешь сказать, что это я пытался украсть Чашу Кавалера?

Последовало гробовое молчание.

Казалось, какая-то злая сила проникла в уютную столовую. Во всем Телфорде тоже стало неестественно тихо, так как водопроводчики прекратили работу ровно в полдень.

— Украсть Чашу Кавалера? — повторила Вирджиния. Посмотрев на отца, она сразу поняла, что это не так, и реагировала чисто по-женски: — Может быть, я не должна была этого говорить. — Ее глаза внезапно наполнились слезами. — Может быть, я д-действительно плохая ж-жена и м-мать…

Отец и муж испуганно смотрели на нее.

— Прекрати, старушка! — запротестовал Том. — В чем дело? Чего ты распустила нюни?

Вирджиния с такой силой тряхнула головой, что каштановые волосы взлетели кверху.

— Убирайтесь! — крикнула она. — Возможно, вы оба спятили, но я пока в своем уме! Выпейте еще кофе — авось подавитесь!

Прежде чем кто-то из мужчин успел произнести хоть слово, Вирджиния выбежала из комнаты, захлопнув дверь, на которую тупо уставился Том.

— Ну? — со зловещим спокойствием спросил конгрессмен Харви. — Надеюсь, ты удовлетворен тем, что сделал?

— Что такого я сделал?

— Забил голову моей дочери чушью о кавалерских легендах и шпагах!

— При чем тут шпаги? — осведомился троекратный международный чемпион по фехтованию.

— Шпаги! — саркастически усмехнулся конгрессмен Харви, поправив колчан на плече и взмахнув луком. — Объясни мне, если можешь, как кто-то в наши дни может использовать шпагу?

— Я использую ее как надо! Не хватаю за клинок и не бью офицера Скотленд-Ярда по голове рукояткой!

— Ты говоришь, что это сделал я?

— Я ничего не говорю. Я только…

— Хотел бы я заполучить тебя свидетелем в суде. В любом важном уголовном деле — таком, как нападение на старшего инспектора Скотленд-Ярда, — мы должны задавать себе вопрос: cui bono?[55] Кто выиграл от этого злодейского антисоциального акта? Ты, мой мальчик.

— Вы намекаете, что я…

— Я, как и ты, ни на что не намекаю. «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним».[56] Но, воспитав Вирджинию прекрасной американской девушкой, я не желаю, чтобы ей внушали сочувствие к роялистам в каком бы то ни было аспекте.

Том сунул кулаки в карманы старой спортивной куртки. Его галстук съехал набок под воротничком выцветшей голубой рубашки. Он подошел к окнам, выходящим на запад, и снова повернулся:

— Слушайте, папаша. Какие первые стихи, помимо детских считалок, вы учили Джинни декламировать?

— Стихи?

— Да.

— «По шаткому мосту через поток…»[57]

— Не пойдет! Если хотите, я позову главного свидетеля! Я прочитаю вам первую часть, а вы продолжите!

И Том начал декламировать:

Наш друг сэр Бинг Родон из Кента был родом.

Шел за короля он в огонь или в воду…

Казалось, Телфорд-Олд-Холл пробудился ото сна, внимая чеканным строкам.

Всегда был готовый на круглоголовых

В атаку бросаться он снова и снова…

Конгрессмен Харви больше не мог этого выносить.

— Перестань! — приказал он. — В моем присутствии, мой мальчик, ты не будешь подвергать нападкам суровые республиканские добродетели, стоявшие на страже против монархической тирании. Но если тебе приспичило декламировать этот вздор, по крайней мере, делай это как следует, правильно расставляя акценты!

И Уильям Т. Харви продолжил чтение. Он не просто любил эти стихи, а буквально жил ими. Его зычный голос словно заставлял улыбаться старый дом.

Господь наш за Карла! Себя не жалея,

Отправим изменников в ад поскорее!

На бой, кавалеры! Вперед, ногу в стремя!

О чаше и яствах нам думать не время…

Внезапно мистер Харви умолк с раскрытым ртом. Его взгляд устремился на дверь столовой. Теперь она была открыта, и в проеме стояла мисс Илейн Чизмен.

Мистер Харви застыл в театральной позе, с колчаном на плече и поднятым вверх луком. Илейн Чизмен, с выбивающимися из-под шляпы золотистыми прядями, тоже не двигалась с места.

Дубовая комната, окна которой также выходили на запад, находилась неподалеку. Если бы это происходило не в реальности, а на сцене или в столь же благородном жанре радиопьесы — отвергая столь низкопробные средства массовой информации, как кино и телевидение, — можно было бы услышать звуки клавесина, играющего «За здоровье короля».

Вообще-то упомянутая песня, как мог бы объяснить мистер Харви, связана с королем Карлом I только в народной традиции. Исследователи датируют ее возникновение 1670 годом — спустя десять лет после реставрации Карла II. Но она соответствовала бы романтическому моменту встречи среди запаха роз.

К сожалению, ничего подобного не произошло.

Илейн быстро притворилась, что не заметила конгрессмена Харви, и устремила взгляд на Тома Брейса. Мистер Харви прибег к той же уловке, уставясь с мрачным байроническим величием на кофейник.

— Я должна извиниться, лорд Брейс, — заговорила Илейн, выпятив подбородок. — Но ваша горничная впустила меня и оставила в комнате вроде прихожей более чем на двадцать минут, а сама исчезла. Мое время дорого, лорд Брейс, поэтому я рискнула подойти сюда и услышала, как кто-то кричит…

— Э-э… да, — отозвался Том. — Входите! Будете завтракать?

Он пытался оправиться от шока. Видеть здесь Илейн Чизмен после вчерашнего скандала было все равно что принимать сказочных обитателей замка Фротингем.

— Завтракать? — переспросила Илейн.

Подняв изогнутые тонкие брови, темнеющие на фоне кремовой кожи и контрастирующие со светлыми волосами, она не слишком учтиво взглянула на часы:

— Нет, спасибо. Я пришла сюда, лорд Брейс, чтобы повидать…

Женщина умолкла.

— Дженнингса! — подсказал Том.

Призрак отсутствующего дворецкого, высокого, худого, с длинным носом и лбом ученого под гладкими темными волосами, преследовал Телфорд куда более ощутимо, чем призрак сэра Бинга Родона.

— Я не в претензии, — продолжал Том. — Но от Дженнингса вам не будет никакой пользы. Полиция считает его мошенником. Если вы найдете его, чтобы заставить свидетельствовать против Г. М., то его отправят за решетку куда быстрее, чем вы намерены отправить Г. М.

Илейн покраснела, стиснув строгую черную сумочку.

— Проклятие! — прервал Том, щелкнув пальцами. — Совсем забыл! Я должен представить вам кое-кого. Папаша, Вирджиния рассказывала вам кое-что об этой леди. Мистер Харви, мой тесть — мисс Илейн Чизмен.

— Тесть? — воскликнула мисс Чизмен.

— Я не женат! — заявил мистер Харви, обращаясь к кофейнику.

— В любом случае, — продолжала Илейн, — снаружи меня ждет такси, которое стоит денег. Сегодня суббота, и у меня дела в Лондоне. Вскоре я должна встретиться на железнодорожной станции Грейт-Юборо с моим женихом, профессором Хируордом Уэйком.

— Что-что? — воскликнул конгрессмен Харви.

— Право, сэр, я…

— Вы не можете быть помолвлены!

— Почему нет?

Мистер Харви начал приближаться к ней с такой решительностью, что Илейн попятилась и стукнулась о створку открытой двери.

— Это едва ли комплимент в мой адрес, не так ли?

— Напротив, мадам! Мог ли мужчина, очарованный красотой Елены Троянской, не думать о том, замужем ли она? Даже когда корабли с греческими воинами бороздят море…

— О! Но вы не объяснили…

— Вы не можете быть помолвлены с этим Чарлзом Кингсли![58]

— Хируордом Уэйком!

— «Тот ленивый в любви и трусливый бастард взял невесту твою, молодой Лохинвар!»[59]

Илейн задрожала от гнева:

— Как вы смеете! Профессор Уэйк великолепно проявил себя на войне! Только подлый, лишенный патриотизма тори или еще более подлый и лишенный патриотизма умеренный…

— Мадам, ваше предположение абсолютно ошибочно! Я не назвал сукиного сы… Я назвал его не ублюдком, а бастардом!

— Сэр, я прошу вас соблюдать дистанцию!

— Мадам, я не притронулся к вам!

— Не притронулись, но могли! К тому же я не уверена, что знаю точное значение слова «бастард».

Губы мистера Харви скривились в злорадной улыбке, вынудившей Илейн еще сильнее прижаться к двери.

— Вы не знаете точного значения слова «бастард»? Тогда, мадам, — заявил конгрессмен Харви, сделав театральный жест луком в сторону своего выпучившего глаза зятя, — мне кажется, что эта столовая слишком переполнена.

— Что-что? — Статная женщина явно пребывала в недоумении.

— Недалеко отсюда, мадам, находится библиотека с окнами, выходящими в голландский сад. В этой библиотеке можно легко найти словарь. Давайте пойдем туда, мадам, откроем словарь, тщательно исследуем его и найдем точное значение этого слова. Вы готовы меня сопровождать?

— Разумеется, нет! Я в жизни не слышала ничего более нелепого! Кроме того, меня ждет такси.

— Мадам, к черту такси.

— Вы осмеливаетесь так говорить? Когда в этой стране великое множество социальных несправедливостей вопиет об устранении?

— В этом отношении, мадам, я полностью с вами согласен. Могу добавить, что величайшая из политических организаций, существующих на земле, в чьей славе есть и моя скромная роль, — короче говоря, Демократическая партия Соединенных Штатов Америки…

— Но ведь вы не американец? Вы говорите совсем не так, как в фильмах!

Конгрессмен Харви закрыл глаза и топнул ногой, но взял себя в руки.

— Могу лишь повторить, Илейн, что я согласен с вашим требованием более справедливого распределения средств. А впрочем, к черту деньги! Хотите, я заплачу за такси и избавлюсь от него?

— Нет-нет! Я верю в вашу искренность!

— Так вы готовы сопровождать меня в библиотеку?

— А это не займет много времени?

— Тщательное изучение каждой колонки словаря может занять очень много времени, но, уверяю вас, приведет к весьма благоприятным результатам.

— Ну хорошо…

Дверь за ними закрылась.

Какое-то время после их ухода Том Брейс неподвижно стоял у стола, уставясь на дверь.

Солнечный свет начинал проникать в освинцованные окна, поблескивая на полированном серебре и отражаясь в старых стенных панелях, как в тусклом зеркале. Достав из кармана носовой платок, Том вытер им лоб и снова спрятал его.

Над массивным буфетом висела хорошая репродукция превосходного портрета короля Карла II, который можно видеть в Национальной портретной галерее. Так называемый «веселый монарх», который имел мало поводов для веселья, сидел, глядя чуть в сторону, с усмешкой на умном лице, свидетельствующей о том, как хорошо он понимал, что мир может дать нам очень мало, но существуют по крайней мере два источника утешения, один из которых содержится в бутылке.

Том посмотрел на портрет короля, потом снова на закрытую дверь и покачал головой. Пару минут, которая может казаться очень долгим промежутком времени, он стоял, задумавшись. Любому наблюдателю было бы очевидно, что его одолевают трудности и проблемы.

— Куда, черт возьми, подевался Дженнингс? — заговорил Том, обращаясь к портрету. — Весь дом ходит ходуном без дворецкого!

Дверь снова открылась, и Том услышал скромный кашель, который уже слышал вчера вечером.

Это был не Дженнингс. В дверях, словно он прослужил в Телфорде всю жизнь, стоял Бенсон из Крэнли-Холла.

— Сэр Генри Мерривейл, — доложил он, — и синьор Луиджи Равиоли!

Глава 14

Г. М., в белом костюме из шерсти альпаки, закончил краткий, но увлекательный рассказ о том, как он выиграл Гран-при на автогонках в 1903 году.

— Даже теперь я не могу вести машину, чтобы не поставить какой-нибудь рекорд.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — согласился Том, напрягая челюстные мышцы, дабы удержать лицо в неподвижном состоянии. — Вы это подтверждаете, синьор Равиоли?

Учитель музыки с его пышной шевелюрой и сизым от избытка кьянти носом в одной руке держал зловещего вида черную шляпу с широкими опущенными полями, с которой отказался расстаться, а в другой сжимал ручку черного цилиндра, в котором лежали свернутые в трубку ноты.

— Еще бы! — энергично кивнул синьор Равиоли. — Рекорд за рекорд. Пнуть в зад коп Хоршем. Ездить с поднятый ручной тормоз и не понимать, почему автомобиль подпрыгивать, как мяч. Поручать Бенсон вести машина.

Г. М. угрожающе поднял палец:

— Но это не все, сынок! Не думайте, что я приехал из-за преступления.

— Разве нет? — с беспокойством спросил Том.

— Нет! — ответил Г. М., нагромождая одну причину на другую, чтобы никто не заподозрил его в истинных намерениях. — У вас нет дворецкого, верно? А у меня их больше, чем надо. Поэтому я подумал, что, пока вы или полиция не найдете Дженнингса, Бенсон может вам пригодиться.

Держащийся на заднем плане Бенсон неловко переминался с ноги на ногу. Предложение служить в чьем-то доме заместителем дворецкого его не то что смутило, а просто шокировало. Том сразу это заметил.

— Мы вам очень признательны, Г. М. Но я не думаю, что после сегодняшнего утра нам понадобится беспокоить Бенсона.

Г. М. кипел от досады.

— Настоящей причиной моего визита было дать вашему сыну урок стрельбы из лука. Но Билл Харви забрал лук и стрелы и не желает с ними расставаться. Когда мы видели его, заманивающего Илейн Чизмен в библиотеку, как паук муху…

Синьор Равиоли чмокнул губами, посылая воздушный поцелуй.

— Мы застыть как вкопанный! — с восторгом воскликнул он.

— Вы встретили мисс Чизмен?

Вопрос задала Вирджиния, быстро войдя в комнату, выглянув в коридор и бесшумно закрыв дверь.

— Вы и мисс Чизмен, ваш смертельный враг, встретились в нашем доме? — воскликнула она. — Как неловко! И что же вы сказали друг другу?

— Ха-ха! — произнес синьор Равиоли.

— Я не враг этой бабенке, черт бы ее побрал! — проворчал Г. М. — У нас были небольшие разногласия — вот и все. К тому же мы с ней не встретились. Сомневаюсь, чтобы она увидела меня, даже если бы я встал у нее на пути. Она не сводила глаз с вашего старика, когда они плыли в библиотеку, словно на золотых облаках.

— О боже! — простонала Вирджиния. — Опять! Все, что папа говорил ей в этой комнате о молодом Лохинваре и Чарлзе Кингсли…

— Слушай, малышка! — вмешался Том. — Откуда ты знаешь, что папаша говорил в этой комнате?

— Разумеется, я подслушивала за дверью. — Вирджиния широко открыла глаза с чисто женским простодушием. — И в этом не было ничего нового.

— Но, Джинни, я не понимаю! Сегодняшняя Илейн Чизмен абсолютно не похожа на ту, которую я выставил из дома вчера!

— Зато я это понимаю, дорогой. — Вирджиния заколебалась. — Но странно другое. Не знаю, чего я ожидала, когда увидела ее. Конечно, сэр Генри говорил, что она привлекательная. Но у мужчин довольно своеобразные идеи насчет того, что делает женщину привлекательной. И…

— И?.. — поторопил Том, когда его жена закусила губу.

— Ну, выглядит она неплохо, если не считать одной детали. И, простите за грубость, папа, похоже, подбирается к первой базе.

— К первой базе? — в ужасе воскликнул синьор Равиоли. — Вы оскорблять ваш папа! Он рваться в обход всех баз прямо к центру поля!

Вирджиния не стала исправлять этот вульгаризм.

— Да, именно это я и имела в виду. — Она казалась озабоченной. — Мы бы не хотели…

Оглядевшись вокруг, Вирджиния увидела смущенного Бенсона, которому мешала незаметно удалиться закрытая дверь. Хотя Бенсон редко чувствовал себя не в своей тарелке, сейчас с ним происходило именно это. Однако Вирджиния правильно разглядела в нем безупречный символ респектабельности.

— Бенсон!

— Да, миледи?

— Не знаю, как лучше выразиться, и не хочу, чтобы у вас создалось ложное впечатление. Но не могли бы вы…

— Слушайте, Бенсон! — вмешался Г. М., взмахом руки разгоняя паутину дипломатических недомолвок. — Девочка хочет попросить вас подойти к библиотеке, поболтаться снаружи и поднять тревогу, если конгрессмен Харви начнет гоняться за этой бабенкой, опрокидывая мебель.

— Хорошо, сэр.

— Какого черта вы хотите все испортить? — сердито осведомился Том. — Это мой дом, и я должен больше всех беспокоиться о том, что здесь происходит. Кроме того, папаша не станет за ней гоняться, так как она не окажет сопротивления. А уж от тебя, Джинни, я такого никак не ожидал!

Светлая кожа Вирджинии, меняющая цвет с куда большей легкостью, чем кожа Илейн, порозовела, и она топнула ножкой. Есть разница между тем, что может доставлять удовольствие нам самим, и тем, что, по нашему мнению, приличествует людям другого поколения.

— Том, я вовсе не возражаю! — искренне ответила она. — Но сейчас начало первого! И в этом доме, где все так романтично!.. Сколько раз мне повторять, что я не против этой женщины? Она была бы совсем не плоха, если бы кто-нибудь сделал что-то с ее одеждой!

— С этим все в порядке, — успокоил ее синьор Равиоли. — Ваш отец снять с нее одежда.

— Том!

— Нет, ангел, пусть меня повесят, если я вмешаюсь! Бенсон!

— Да, милорд?

— Если хотите, отправляйтесь к библиотеке, но оставайтесь снаружи. И не вмешивайтесь, что бы ни произошло.

— Ни при каких обстоятельствах, милорд?

— Ни при каких!

— Хорошо, милорд.

Бенсон, чью невозмутимость восстановил этот удачный поворот событий, почти примирившись с теперешней ролью, не спеша удалился. Вирджиния не удержалась от последнего выстрела:

— Том, ни ты, ни сэр Генри, ни синьор Равиоли не понимаете мисс Чизмен. Когда я увидела ее, она была совсем не такой, как ее описывал сэр Генри. Она выглядела так, словно не знала, сдаться без борьбы или рассмеяться папе в лицо.

— Ну и что из этого?

— В папином подходе есть коварная изощренность. Некоторые женщины просто не могут противостоять технике, которая заставляет их одновременно млеть и смеяться.

— Может быть, я слишком туп, но я не понимаю…

— Профессор Хируорд Уэйк к этому времени уже должен прибыть в Грейт-Юборо. Я слышала о ее женихе. Он самый суровый и экзальтированный из всех последователей Энайрена Бевана.[60] Предположим, он выследит свою невесту с помощью такси и появится здесь, когда… — Вирджиния оборвала фразу. — Но мы слишком беспокоимся из-за папы и этой женщины. Самое главное, что Том очищен от подозрений в безумии. Но мистер Мастерс лежит наверху с ужасной шишкой на голове, а мы по-прежнему имеем дело с неразгаданной тайной.

Г. М. сердито нахмурился, не желая подходить к столь тривиальным событиям как к тайне.

— Скажите, куколка, вы отправили сегодня утром Чашу Кавалера назад в банк?

— Нет. Когда посыльный из банка прибыл, мы еще не вставали, а Полли — одна из горничных — ничего не поняла и выставила его из дома. Теперь папа клянется, что проведет следующую ночь в Дубовой комнате.

— О господи! — простонал Г. М.

— Давайте посмотрим фактам в лицо. — Поскольку Вирджинии больше незачем было беспокоиться из-за Тома, она не могла удержаться от улыбки. Тем не менее в ее словах прозвучало немало здравого смысла. — Во всем происходящем есть элемент… ну, того, что некоторые называют нелепым. Но разве это делает проблему менее сложной? Если бы кто-то был убит или серьезно пострадал, как предположил сэр Генри, мы бы грызли ногти и дрожали от страха. Но поможет ли нам то, что этого не случилось? Кто вошел в запертую комнату? Как он это проделал? Почему чашу снова передвинули? Перед нами вопросы, характерные для классического детектива: кто, как и почему? То, что никто не убит и тяжело не ранен, не делает эти вопросы менее озадачивающими.

— Corpo di Вассо! — пробормотал синьор Равиоли, крепче сжимая зловещую черную шляпу в одной руке, а другой жонглируя цилиндром с нотами. — Это верно.

Г. М. продолжал хмуриться.

— А как насчет других вещей, которые не произошли в ту ночь, которую Том провел в Дубовой комнате? — продолжала Вирджиния. — Их могли проделать только для того, чтобы сбить нас с толку, но я в это не верю. Почему лютню убрали с клавесина и положили в камин? Почему оставили длинную царапину на внутренней стороне запертой двери?

— Что-что? — резко осведомился сэр Генри Мерривейл, заставив всех встрепенуться. — Царапина на внутренней стороне двери? По телефону вы не сказали о ней ни слова!

— Я просто забыла. Это важно?

— Еще как, куколка моя!

— Но почему? — спросил Том, переводя взгляд с жены на Г. М. — Это всего лишь царапина длиной около семи дюймов, выглядящая так, будто ее могли сделать бородкой ключа от сейфа. Она расположена по центру двери и не приближается ни к двум засовам, ни к замку. Царапина не могла возникнуть в результате какой-то возни с надежно запертой дверью.

— Хмф! — Г. М. уставился перед собой. — Если бы меня интересовали тайны — а это не так, — потребовалась бы небольшая детективная конференция.

— Ха! — воскликнул синьор Равиоли. Отойдя на десять шагов к другому краю стола и повернувшись спиной, он нахлобучил черную шляпу, изогнув широкие поля. Когда он внезапно снова повернулся лицом к остальным, эффект был поистине устрашающим.

— Что это еще за фокусы? — завопил Г. М. — Неужели вам не хватает хороших манер, чтобы не напяливать шляпу в доме?

— Я доктор Ватсон, — заявил синьор Равиоли, ухмыляясь и хлопая себя по груди, хотя в действительности он напоминал сицилийского бандита. — Вы меня удивлять! Где ваша лупа? Она у вас есть?

— Нет, но я мог бы ее раздобыть.

— О'кей. Вы посмотреть на пол! — Неожиданно синьор Равиоли упал, как подстреленный, и начал внимательно обследовать красивую резную ножку стола, приспособив цилиндр с нотами в качестве подзорной трубы. — Вы говорить: «Ха! Это преступление совершить призрак-левша». Я говорить: «Corpo di Вассо! Откуда вы это знать?» Тогда вы объяснять, а я удивляться. — Он вскочил на ноги. — Понятно, что я иметь в виду?

— Абсолютно! — отозвался Том. — Мне понятно, что синьор имеет в виду, Г. М. Пришло время доказать, что вы соответствуете вашей репутации. Вы находитесь в Телфорде и всего в нескольких шагах от Дубовой комнаты.

— Нет! Пусть меня зажарят, если я это сделаю!

Вирджиния протянула руки:

— Пожалуйста, сэр Генри!

Гнев, сомнение, нерешительность боролись друг с другом на физиономии Г. М.

— Я артист, сынок, и обладаю артистическим темпераментом. Например, разве вы не знаете, что прошлой осенью я занимался живописью? — Он посмотрел на Вирджинию. — Ведь вы были в Сером кабинете в Крэнли, куколка. Должно быть, вы видели мои картины на стене.

— Кажется, я припоминаю несколько картин. — Вирджиния задумалась. — На них были изображены обнаженные девушки — вернее, одна и та же девушка. Простите, но как это связано с…

— Так, что я артист во всех отношениях! Меня нельзя беспокоить уголовными делами! Но на один вопрос, — с достоинством произнес Г. М., — вы можете ответить мне сразу, не ходя вокруг да около. Есть в этом доме фортепиано? Желательно рояль?

Том уставился на него:

— Вы отлично знаете, что нет, Г. М. Вчера вечером вы отвели меня в сторонку и спросили об этом. Я сказал, что мы не музыкальная семья и что единственная вещь, похожая на фортепиано, — это клавесин в Дубовой… — Внезапно он умолк, посмотрел на свернутые в трубку ноты в руке синьора Равиоли и обменялся многозначительным взглядом с Вирджинией.

— Сэр Генри! — заговорила Вирджиния. — Мы хорошо знаем, как долго и усердно вы должны практиковаться. На следующей неделе вы собираетесь развлекать Дамское церковное общество пением «Старого моряка Билла», и нам даже в голову не приходит сорвать вам концерт. Пожалуйста, забудьте о Чаше Кавалера и запертой комнате. Но… не хотели бы вы и синьор Равиоли пройти в Дубовую комнату, чтобы там порепетировать?

— Ну…

— Значит, договорились. — Вирджиния облегченно вздохнула, когда у нее в голове мелькнула новая мысль. — Только не забудьте, что наверху спит мистер Мастерс, и не пойте слишком громко, ладно?

— Ох, куколка моя! Эта змея подколодная, которую не следует беспокоить ни при каких обстоятельствах, пребывает в мире и благоденствии…

В этом месте Г. М., хотя он был еще менее подвержен шоковым состояниям, чем конгрессмен Харви, не мог не прерваться.

Узкие маленькие коридоры Телфорд-Олд-Холла тянулись мимо многочисленных комнат к просторному главному холлу спереди, создавая замысловатый лабиринт. Но расстояние по прямой линии было не слишком велико.

Никто из четырех человек в столовой не мог видеть старшего инспектора Мастерса, свежевыбритого, аккуратно одетого и почти избавившегося от мучительной боли в голове, который стоял на верхней площадке у дубовой лестницы, ведущей со второго этажа в главный холл.

Они не видели, как Мастерс, находясь среди кучи предметов, оставленных на верху лестниц господами Бертом Стивенсом и Элфредом Гроувнором — водопроводчиками из Грейт-Юборо, — поднял ногу, чтобы начать спуск, когда его осенило вдохновение, позволив опередить сэра Генри Мерривейла.

Но все в столовой слышали громкий крик Мастерса:

— Понял, черт возьми! У моего шурина есть радиомастерская. Теперь я знаю, как это проделали!

Два других голоса, столь же громких, но более грубых, атаковали его, как пушечные выстрелы:

— Эй, начальник! Разуйте глаза!

— Не наступайте на инструменты!

— Не наступайте на паяльную лампу!

— Черт!

Последнее восклицание утонуло в грохоте, которого Телфорд не слышал за всю свою долгую историю. Было невозможно определить, сколько предметов, в основном металлических, включая, правда, одно человеческое тело, покатилось вниз по ступенькам, рассыпавшись по полу главного холла.

Когда грохот замер, один из грубых голосов небрежно осведомился:

— У тебя есть сигарета, Берт?

— Пошел ты со своими сигаретами! Посмотри на беднягу, Элф!

— Поделом ему за то, что он пнул мою паяльную лампу. Не удивлюсь, если она сломалась. Ничего, он за нее заплатит! А кто он такой?

— Понятия не имею, Элф. Но…

— Ты такой добренький, потому что у тебя жена парня родила! Ну а я нет! Я свободный британский трудящийся! Что с ним такое? Почему он не встает?

— Он не может встать! Стукнулся башкой и потерял сознание!

Глава 15

— Скажите, доктор Эшдаун…

— Да, лорд Брейс?

— Откровенно говоря, доктор, это второй удар по голове, который получил мистер Мастерс, начиная с прошлой ночи.

— Вы меня не удивили. Он, случайно, не ходит во сне?

— Боюсь, что да. Но вы вполне уверены, что это не серьезно?

— Как я говорил вам, когда был здесь в первый раз, лорд Брейс, я не думал, что имеет место сотрясение мозга. Теперь, после вторичного обследования, я уверен, что этого не произошло. Я дал ему успокоительное. Пускай он спит наверху. А когда проснется, дайте ему легкий ужин. Он не слишком разговорчив, но не обращайте внимания — завтра утром с ним будет все в порядке.

Клонящееся к западу солнце сквозь темную ширму дубов, буков и вязов парка постепенно смягчало краски в столовой, где Том и Вирджиния Брейс, сидя за чаем, беседовали с пожилым худощавым доктором Эшдауном.

Время приближалось к пяти часам.

— Это хорошие новости, доктор, — сказала Вирджиния. — Вы уверены, что не передумали и не хотите чашку чаю?

— Спасибо, нет, леди Брейс. Я должен вернуться к вечернему приему.

— Хорошо, что водопроводчики ушли и наконец стало тихо.

На лужайке за окнами раздался истошный вопль. Маленькая фигурка промчалась на фоне заката, описала несколько кругов и скрылась за кустами.

Рука Вирджинии дрожала, когда она ставила чашку на стол.

— Это наш сын, доктор Эшдаун, — улыбнулась она. — В данный момент он изображает полицейскую машину с включенной сиреной, но весь день он вел себя очень хорошо.

— Очень хорошо, — подтвердил Том, теребя нижнюю губу.

— Понимаете, — быстро добавила Вирджиния, — наш друг в Дубовой комнате почти четыре часа практиковался в пении. Не знаю, слышали ли вы…

— Значит, это было пение? — задумчиво промолвил доктор Эшдаун. — Впрочем, я недавно в этом районе, леди Брейс.

— И, на мой вкус, чертовски хорошее пение, — заявил Том, сразу бросаясь в защиту. — Томми сидел в Дубовой комнате и слушал как завороженный. Он и сейчас был бы там, но занять чем-нибудь внимание ребенка можно только ненадолго. К тому же наш друг пел не все время.

— Том, это вряд ли интересно доктору Эшдауну.

— Половину времени, — продолжал Том, игнорируя сигнал, — он вел расследование. Можно сказать, они занимались этим вдвоем. Синьор Равиоли надел свою бандитскую шляпу, дабы показать, что он доктор Ватсон, а когда они возобновили урок пения, снял ее снова.

— Пожалуйста, Том! Если вы должны уходить, доктор Эшдаун…

— И не говори мне, — голос Тома становился все громче, — что скандал с водопроводчиками произошел по моей вине. Это тянется с начала недели!

— Еще чаю, дорогой? И ты не съел ни кусочка пирога.

— Черт возьми, Джинни, это же не номер в мюзик-холле с водопроводчиками, которые постоянно забывают свои инструменты и возвращаются за ними! Мне не следовало уговаривать их оставлять инструменты здесь, но я это сделал, и вот что из этого вышло! И нечего строить мне рожи, старушка! Они закончили работу, слава богу, и стало, как ты говоришь, гораздо тише.

За окнами снова раздался пронзительный вопль и эхом замер вдали.

— Всего хорошего, леди Брейс, и вам, лорд Брейс, — сказал доктор Эшдаун с таким видом, словно намеренно тактично воздерживался от комментариев. Дойдя до двери, он повернулся: — Я обратил внимание на прекрасный сад с южной стороны дома. Могу я спросить, какая комната выходит окнами в этот сад?

На сей раз Вирджиния едва не уронила большую, но хрупкую чайную чашку.

— Библиотека. Мой отец все еще там с… Он что-то ищет в словаре. А в чем дело, доктор?

— Ни в чем. Но когда я осматривал пациента наверху, мне показалось, что я слышал крик, доносящийся, по крайней мере, с той стороны. Хотя там были и другие звуки, так что я не уверен.

— Крик? Из библиотеки? Это был женский голос?

— Полегче, старушка!

— Женский голос? Нет, леди Брейс, я бы сказал, что, безусловно, мужской. Но я, вероятно, ошибся.

Доктор Эшдаун едва заметно усмехнулся, но его худощавое лицо оставалось мрачным, поэтому Том и Вирджиния не догадывались, что он наслаждается ситуацией.

— Да, между прочим, — добавил доктор Эшдаун. — Что мне сказать водителю такси? И леди, которая ждет в лимузине?

Муж и жена, одновременно протянувшие руку к одному и тому же куску шоколадного пирога и одновременно отдернувшие их, осознав намерения друг друга, удивленно посмотрели на врача.

— Леди? — переспросил Том. — В лимузине?

— И водитель такси. Когда я прибыл, он выглядел довольно раздраженным и сказал мне, что ждет с без двадцати двенадцать. Что касается леди, она сообщила, что ее зовут миссис Хорнби Буллер-Керк.

— Миссис Хорнби Буллер-Керк, — повторила Вирджиния. — Том, фамилия кажется знакомой!

— Еще бы! — отозвался ее муж. — Она председатель Дамского церковного общества.

— Об этом она меня тоже информировала. — Доктор Эшдаун нахмурился. — Кажется, некто по фамилии Бенсон позвонил ей вчера вечером и сказал, что вы и леди Брейс намерены купить много билетов на какой-то концерт в Грейт-Юборо. Горничная по имени Полли попросила ее подождать, поэтому она ждет в лимузине.

— Но мы сейчас не можем никого принимать! — воскликнула Вирджиния. — Мне очень жаль. Я не знала…

— Не знали? Прошу прощения, леди Брейс, но я передал вам сообщение сразу по прибытии.

— Да, помню. Но мы были взволнованы, доктор, и, очевидно, это выскочило у меня из головы. Том! Ты должен повидать ее!

— Пусть меня повесят, ангел, если я это сделаю! Пускай ждет. У меня полно своих проблем. Если водитель такси может ждать четыре с половиной часа, а эти двое в библиотеке — столько времени копаться в словаре, значит, миссис Хорнби Буллер-Керк в состоянии потерпеть, пока я допью чай. Не говорите ничего этой леди, доктор, и большое вам спасибо.

Доктор Эшдаун с поклоном удалился, еще раз усмехнувшись напоследок. В наступившей благословенной паузе десятый виконт погнал воображаемую полицейскую машину к северной стороне Телфорда. Вирджиния утешила себя глотком чаю.

— Том, — промолвила она, — раньше мне казалось, что было бы очень забавным жить как в Сумасшедшем Доме, или как правильно называют этот аттракцион? Но когда такое действительно происходит в спокойном романтическом месте вроде Телфорда, это не забавно. Это ужасно.

Ее супруг поднялся, подошел к окнам и высунул голову в одно из них.

Как и в Дубовой комнате, окна здесь открывались наподобие маленьких дверей. Каждое имело современный замок с ручкой на стержне и состояло из продолговатых панелей чуть больше растопыренной руки старшего инспектора Мастерса. Заходящее солнце играло на стеклах. Том смотрел вдоль стены дома в сторону Дубовой комнаты.

— Том! — сказала Вирджиния, глядя на дверь столовой. — Как ты думаешь, что они делают?

— Расследуют, конечно. — Голос Тома, высунувшего голову наружу, звучал приглушенно. — Уже некоторое время не слышно пения Г. М. Помнишь его слова и выражение лица, прежде чем он вышел из столовой, узнав, что Мастерс разгадал тайну запертой комнаты?

— Нет-нет, я не имела в виду…

— Он сказал: «Карузо, дело дрянь. Трава станет красной, а вода потечет снизу вверх, если эта ищейка решит проблему раньше старика». Г. М. был раздосадован, Джинни. Но почему он придает такое значение царапине на внутренней стороне двери Дубовой комнаты? И каким образом решение может зависеть от того, что у одного из чертовых родственников Мастерса есть радиомастерская?

— Том! Дорогой!

— А? — отозвался Том, втянув голову назад и повернувшись к жене.

— Я имела в виду не сэра Генри и синьора Равиоли, а папу и мисс Чизмен. Они в библиотеке уже четыре с половиной часа!

— Ничего особенного, старушка. Помню времена, когда ты и я…

— Пожалуйста, дорогой, не говори так! Это меня шокирует — я даже слушать не желаю. Кроме того, столько времени… Это просто невозможно!

— Конечно, но нужно сделать скидку на разговоры в промежутках между…

— Бенсон! — воскликнула Вирджиния, повернувшись к двери. — Вы наш спаситель! Входите!

Бенсон уже вошел. Каждый, кто хорошо его знал, понял бы, что он только что испытал величайший духовный опыт.

Тем не менее ни один мускул не дрогнул на его румяном лице под седыми волосами.

— Вы только что из библиотеки, Бенсон? — спросила Вирджиния.

— С наблюдательного поста снаружи, слева от двери, миледи.

— Неужели вы проторчали там все это время? — воскликнул удивленный Том.

В атмосфере повеяло легким упреком.

— Поскольку ваше лордство недвусмысленно выразили такое желание и впоследствии не отменяли приказ, я счел бы недостойным обмануть ваше доверие, милорд.

— Конечно, Бенсон, не имеет значения, что делает мой отец, — небрежным тоном произнесла Вирджиния, — но происходило ли в библиотеке что-либо необычное?

— Нет, миледи. Ничего, что бы я рискнул описать как необычное.

Взгляд дворецкого устремился в угол потолка. Следует отметить, что Бенсон обладал величайшим умением быстро менять тему разговора.

— Хотя это едва ли касается человека, занимающего мое положение, миледи, я хочу выразить вам запоздалую благодарность, что не смог сделать вчера вечером.

— Благодарность? За что?

— С признательностью напоминаю, что дипломатические усилия вашей милости предотвратили присутствие сэра Генри Мерривейла на предполагаемом показе здесь, в Телфорде, фильма под названием «Вечер в опере». Хотя прислуга информировала меня, что показ не состоялся, это ни в малейшей степени не умаляет значения вашей великодушной дальновидности. Ведь вам известно, миледи, что на следующей неделе сэр Генри дает концерт в Дамском церковном обществе Грейт-Юборо?

— Миссис Хорнби Буллер-Керк! — воскликнула Вирджиния, приподнявшись со стула и сев снова.

— Да, миледи. Позволю себе объяснить смысл моих слов. Сэр Генри, хотя и обладает мощным и весьма оригинальным интеллектом, в то же время подвержен внушению идей. К счастью, одна идея, касающаяся концерта, еще не приходила ему в голову. Но боюсь, что если бы он посмотрел этот фильм…

Том Брейс провел рукой по наморщенному лбу.

— К чему вы клоните? — осведомился он.

Бенсон кашлянул.

— Когда вы поближе познакомитесь с сэром Генри, милорд, то узнаете о его страсти к маскарадным костюмам и фальшивым бородам неординарной длины и пышности.

— Но он же не станет напяливать фальшивую бороду для концерта в церковном обществе! Она бы только мешала ему петь!

— Да, милорд. С другой стороны, остается вопрос о маскарадном костюме. Я уже упоминал ее милости о пристрастии сэра Генри к шотландским песням, особенно обладающим якобитским[61] политическим привкусом.

— Как будто мы этого не знаем! — простонал Том, бросив взгляд на окна. — Он трижды спел «Лох-Ломонд» и «Быструю ладью». Томми так бешено аплодировал, что ему пришлось бисировать.

— Совершенно верно, милорд. Если бы сэру Генри пришло в голову петь «Лох-Ломонд» в зале Дамского церковного общества, облачившись в килт,[62] хайлэндский[63] берет с пером и, вероятно, прицепив шпагу, то боюсь, подобное зрелище вызвало бы у публики сильные эмоции определенного рода.

— Хм! Может быть, в этом что-то есть.

— Благодарю вас, милорд. Должен признаться, меня также не обрадовало упоминание мистера Мастерса об опере. Конечно, басовая партия в «Фаусте» не является главной. Тем не менее она могла бы привлечь сэра Генри, так как позволила бы ему выпрыгнуть на сцену с выходной репликой «Ме voici»[64] в красном трико Мефистофеля.

Вирджиния наблюдала за Бенсоном, как бабушка за расшалившейся внучкой.

— Бенсон!

— Да, миледи?

— Вы опять пытаетесь увести нас от темы. Вы не хотите говорить о том, что произошло в библиотеке!

— Уверяю вас, миледи…

— Пожалуйста, Бенсон, ограничьтесь ответами «да» или «нет»… Впрочем, это слишком, но не отвлекайтесь! Мы знаем, что вас удерживает природная деликатность, но сейчас можете говорить свободно. Что произошло, когда они вошли туда?

Лицо Бенсона выразило едва заметное облегчение.

— Если я могу так выразиться, миледи, отец вашей милости был очень великодушен.

— Папа?

— Да, миледи. Мисс Чизмен весьма энергично рассуждала о поведении сэра Генри в целом. Хотя она заявляла об отсутствии желания отомстить за личное оскорбление, нанесенное ее достоинству, тем не менее леди настаивала, что сэр Генри представляет собой опасность для общества из-за пристрастия к выпивке.

— Но…

— Разумеется, миледи, это злосчастное недоразумение. Однако леди открыла сумочку и зачитала фрагменты показаний различных обитателей Грейт-Юборо.

— Показаний о чем?

— О том, миледи, что сэр Генри каждый вечер пребывает в нетрезвом состоянии. Некоторые утверждают, что слышали страшные проклятия и угрозы, обрушиваемые им на головы нерадивых слуг, обычно завершаемые демоническим ревом о людях на каком-то сундуке и требованием еще одной бутылки рома.

— Том, это ужасно!

— Спокойно, старушка! Бенсон, что на это сказал папаша?

Дворецкий снова кашлянул.

— Хотя отец ее милости и описал ужасные пытки, которым, по его мнению, следует подвергнуть сэра Генри, и заявил, что никогда не употреблял алкоголь ни в каком виде, он тем не менее убеждал мисс Чизмен, что было бы разумным не ворошить это дело. Однако их дискуссия была прервана…

— Прервана? Каким образом?

— Насколько я мог понять по слуховому эффекту, мисс Чизмен также достала из сумочки снимок ее жениха, профессора Хируорда Уэйка. Мистер Харви произнес нелестные комментарии по поводу внешности профессора, сравнив лицо упомянутого джентльмена с чем-то, что он назвал претцелем.[65]

— Продолжайте, Бенсон! Ради бога, не смущайтесь!

— Беседа переключилась на поэзию, но вскоре…

— Ну?

— Последовало то, что в определенном смысле можно описать как молчание, миледи.

— И оно продолжалось долго?

— Очень долго, миледи, изредка прерываясь тихими томными голосами. Дабы избавить вашу милость от лишних опасений, должен отметить, что мисс Чизмен, несмотря на ее величавые манеры, судя по всему, далеко не впервые оказывается в подобной ситуации.

Как ни странно, первым прореагировал Том, а не Вирджиния:

— Что?! Лейбористский член парламента от Восточного Уистлфилда?

— Боюсь, милорд, мы, консерваторы, склонны отказывать нашим политическим оппонентам даже в самых элементарных добродетелях. Было очевидно, что мисс Чизмен и мистер Харви в высшей степени удовлетворены друг другом, так как впоследствии они договорились о браке.

— Отлично! — искренне одобрил Том, хотя Вирджиния, судя по выражению лица, пребывала в ступоре. — Не возмущайся, старушка! Я сделал тебе предложение после первой встречи. И при точно таких же обсто…

— Том!

— Почему бы не быть откровенным? Это присуще обеим семьям. Тут ничего не поделаешь.

— Бенсон, — обратилась к дворецкому Вирджиния с жалким подобием улыбки, — что было потом?

— Ничего значительного, миледи. — Взгляд Бенсона снова устремился в потолок. — Думаю, даже в южном крыле были слышны вокальные упражнения сэра Генри в Дубовой комнате, хотя я не следил за ними осознанно. По-моему, миледи, сэр Генри еще не исполнял одну из своих любимых песен, где речь идет о большой аспидистре?

— О большой… о чем?!

— Аспидистре, миледи. «Новый словарь английского языка» Кэсселла определяет слово «аспидистра» следующим образом: «сущ. (бот.). Род лилейных, включающий домашнюю пальму».

— О, вы имеете в виду каучуконос?

— Возможно, миледи. В этой песне аспидистра описывается как достигающая невероятной высоты, сравнимой только с бобовым стеблем Джека.[66] Растение используется для самых невероятных целей. Исполняемая на ланкаширском диалекте несравненной мисс Грейси Филдс, эта песня часто очаровывала меня в прошлом. Но, увы, миледи, basso profundo сэра Генри и его жалкие имитации акцента кокни[67] лишают ее многих нюансов.

— Бенсон!

— Миледи?

Будучи истинной дочерью своего отца, Вирджиния начала быстро ощущать, что Бенсон в качестве свидетеля обладает таким качеством, как уклончивость.

— Вы опять меняете тему, Бенсон! Несколько минут назад в библиотеке произошло нечто настолько ужасное, что вы боитесь рассказать нам об этом. Доктор Эшдаун говорит, что слышал донесшийся оттуда мужской крик.

— Могу дать слово, миледи, что я слышал только один крик в библиотеке. Его издал мощный голос мистера Харви, внезапно возвысившийся в единственном возгласе «Ату!».

— «Ату»? — повторил Том.

— Но почему «Ату»?

— Даже сейчас, милорд, я не могу вообразить причину для выбора терминологии. Однако я смог удостовериться в поводе к происшедшему. Мистер Харви, посмотрев в одно из открытых французских окон, увидел ни кого иного, как жениха мисс Чизмен, профессора Хируорда Уэйка.

Вирджиния вскочила со стула. Подбежав к массивному буфету, над которым король Карл II взирал со своего портрета, подобно благожелательному божеству, она ухватилась за его края, прежде чем медленно повернуться.

— Нет, Бенсон! — жалобно взвыла Вирджиния.

— Да, миледи. Посетив однажды политическое собрание, на котором профессор Уэйк излагал свою философию национализации абсолютно всего, я в состоянии поручиться, что это был именно он. Когда я открыл дверь библиотеки…

— Вы вошли в комнату?

Гладкий лоб Бенсона пересекла красноватая полоса.

— Я очень сожалею, миледи. Но ваша милость поймет, что крик был настолько внезапным и содержал такую степень дикого торжества, что мой поступок был в определенном смысле вынужденным. Я…

— Погодите, Бенсон! — решительно прервал Том. — Джинни, я не понимаю. Почему папаша крикнул «Ату»?

Вирджиния с тоской посмотрела на него:

— Дорогой, я же рассказывала тебе эту историю.

— Какую историю?

— Если использовать повествовательный стиль Бенсона, она имеет отношение к древнему, но знаменитому анекдоту об американце в английских охотничьих угодьях. После охоты американец спрашивает своего английского хозяина, хорошо ли он себя вел. Хозяин отвечает, что неплохо, но предупреждает: «Когда вы видите лисицу, старина, то должны кричать «Ату!», а не «Вот он, сукин сын!».

Том щелкнул пальцами:

— Теперь понятно!

— Конечно! — простонала Вирджиния. — Папа говорит, что тридцать лет назад в Принстоне все студенты поворачивались к окнам и хором кричали «Ату!», когда кто-то из преподавателей проходил мимо. — Она повернулась к дворецкому: — У папы были сорокафунтовый лук и шесть стрел, Бенсон! С луком он обращается так же ловко, как с бейсбольной битой. Наверняка он натянул тетиву и пустил стрелу в… м-м-м… бедро профессора Уэйка!

— Нет, миледи. Думаю, у мистера Харви действительно было такое намерение. Но…

— Стоп! — снова вмешался Том, который обожал охотиться с гончими. — Может быть, так поступали давным-давно, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь кричал «Ату!» при встрече.

— Ради бога, Том, дай Бенсону закончить! Вы сказали, Бенсон, что вошли в библиотеку. Пожалуйста, продолжайте.

— Хорошо, миледи. Хотя должен заметить, что машина профессора Уэйка — «даймлер», взятый напрокат в Грейт-Юборо, — четвертая на подъездной аллее, которая становится переполненной.

— Четвертая машина?

— Да, миледи. Первая принадлежит взбешенному таксисту. Вторая — лимузин миссис Хорнби Буллер-Керк. Третья — автомобиль доктора Эшдауна.

— Но доктор уже уехал!

— Он не смог уехать, миледи. Насколько я понимаю, десятый виконт выпустил воздух из двух шин автомобиля доктора, заявляя, что он — десятый виконт — в действительности суперинтендент Мерривейл из Скотленд-Ярда, предотвращающий бегство знаменитого похитителя драгоценностей. Естественно, доктор Эшдаун отнесся к этой гипотезе не слишком благосклонно.

— Том! Ты слышал это?

Бенсон кашлянул.

— Если позволите мне попытаться реконструировать ход событий, миледи, я бы сказал, что профессор Хируорд Уэйк был вынужден искать вход в дом через голландский сад. Должен признать, что профессор обладает незаурядной личной отвагой и поразительным внешним сходством с мистером Энайреном Беваном. Но горничная Полли, которую сегодня слишком часто беспокоили, приветствует всех появляющихся у парадной двери взмахами шваброй.

Бедная Вирджиния могла только руками развести.

— Я больше не могу это выносить! — запротестовала она. — Вы продолжаете увиливать, Бенсон! Вы не желаете рассказывать нам, что увидели, войдя в библиотеку, и мы не можем принудить вас к этому. Но в качестве специальной услуги мне лично не могли бы вы сделать такую попытку?

Дворецкий склонил голову:

— Как будет угодно вашей милости. Встревоженный криком «Ату!», который, как мне теперь известно, является аналогом фразы «Вот он…….

— Да, мы поняли. А потом?

— …я взял на себя смелость открыть дверь. Едва ли необходимо напоминать вашей милости, что библиотека, хотя и уставлена книжными полками, увенчанными бюстами таких философов, как Сократ и Иммануил Кант, весьма приятная комната с мягкими креслами и диванами. Через три французских окна открывается превосходный вид на голландский сад…

— Ох, Бенсон, вы же не путеводитель пишете! Просто расскажите нам, что вы увидели. Там была Илейн Чизмен?

— Да, миледи. Прекрасная Илейн, если я могу дерзко воспользоваться терминологией мистера Харви, сидела на диване, почти полностью лишенная своей…

— Бенсон! Она не была совсем… совсем…

— Нет, миледи, — уверенно заявил дворецкий. — Несмотря на тусклое освещение заходящим солнцем, создающим томную атмосферу, я могу утверждать, что на леди были чулки и туфли.

— Чертовски хорошая идея! — одобрительно воскликнул Том. — Я тысячу раз говорил тебе, Джинни, что любители должны проделывать это не хуже профессионалов. Результат…

— Дорогой! Эта ужасная женщина…

— Хотя мне не подобает противоречить вам, миледи, — промолвил Бенсон, — я мог бы указать, что леди, о которой идет речь, является внучкой вице-адмирала Чизмена, героя битвы при Кейп-Энн.[68] Я часто замечал, что те, в ком течет благородная кровь, вроде мисс Чизмен и вашей милости, иногда бывают склонны к бесшабашному и даже опрометчивому поведению, особенно в теплые летние дни. Что же касается отца вашей милости…

— Да, папа! Хотя лучше не рассказывайте мне…

— Вы можете не беспокоиться, миледи. У мистера Харви, облаченного, по крайней мере, в брюки, носки и ботинки, был на плече колчан со стрелами, снабженными ярким оперением. Стало очевидным, что его крик вдохновлен захватывающим лицезрением профессора Уэйка, которого он, несомненно, узнал по фотографии, идущего по садовой дорожке примерно в дюжине ярдов по направлению к дому.

— С лицом как претцель, — добавил Том. — Ну?

— Крик, милорд, заставил профессора Уэйка повернуться к французскому окну, продемонстрировав небольшое брюшко. Мистер Харви натянул тетиву. Послышался музыкальный звук, наподобие того, что издает потревоженная струна арфы…

— Вот это да! — воскликнул Том, с энтузиазмом потирая руки. — И он выстрелил профессору Уэйку в брюшко?

Аура Бенсона источала почтительный упрек.

— К счастью, нет, милорд. Иначе, как я заметил вчера по поводу атаки на Колина Мак-Холстера, могли бы быть серьезные последствия. Стрела, просвистев, разбила тяжелый цветочный горшок в двух дюймах от правого уха профессора Уэйка. Профессор, несмотря на свою храбрость, заметно побледнел, повернулся и пустился бегом по дорожке спиной к французскому окну. Мистер Харви, еще более громко выкрикнув девиз, означающий «Вот он… этот джентльмен», тут же выпустил вторую стрелу, целясь пониже спины профессора Уэйка, и снова промахнулся. Так как мистер Харви располагал еще четырьмя стрелами и явно намеревался ими воспользоваться, профессор Уэйк скрылся среди высоких тюльпанов. Мистер Харви, став молчаливым, как краснокожий индеец, вылез через французское окно и начал подкрадываться к добыче.

Вирджиния опустилась на стул, уронив голову на руки. Чувствительная натура дворецкого была тронута до глубины души.

— Я уверен, миледи, что мистер Харви не хотел причинить вред. Но он был немного не в себе.

— Бенсон, вы не можете одобрять все это!

— Нет, миледи.

— И вам незачем говорить, что он был не в себе. Я и так это знаю. Но что побуждало моего отца вести себя подобным образом?

— По-моему, миледи, объяснение достаточно просто. Мистер Харви, как и мисс Чизмен, пребывал в том экзальтированном и не вполне вменяемом состоянии, которое, как мне говорили, часто следует за удачным… удачным днем.

Вирджиния тряхнула головой:

— И вы ничего не сделали? Не попытались предотвратить… хотя бы подкрадывание?

— Миледи, я…

— Бенсон, какова подлинная причина вашего бездействия?

— Мисс Чизмен, миледи, проявила такой же энтузиазм по поводу преследования профессора Уэйка, как и мистер Харви. Леди спрыгнула с дивана и потянулась к двум предметам одежды, которые, кажется, именуют лифчиком и трусиками, явно намереваясь надеть их и последовать за мистером Харви только в упомянутых предметах одежды. Оказавшись лицом к лицу с леди, я счел за благо как можно скорее ретироваться.

— Но…

— Прежде чем выносить суровый приговор, миледи, умоляю подумать, кто из нас, пребывая в столь же экзальтированном состоянии, никогда не вел себя так же иррационально?

— Хм, — задумчиво промолвила Вирджиния, и ее взгляд стал мечтательным.

— То-то и оно, старушка! — просиял Том и стиснул ее плечо.

— Но мы должны что-то сделать! Если папа бегает по саду, пытаясь пустить стрелу профессору Уэйку в зад, а мисс Чизмен следует за ним практически голышом, мы должны хотя бы наблюдать за ними. Бенсон, пожалуйста, пойдите в сад и посмотрите, что там происходит!

— Хорошо, миледи.

Подгоняемый возложенной на него ответственностью, дворецкий удалился в почти недостойной спешке. Муж и жена остались вдвоем.

— Том, это конец!

— Откровенно говоря, Джинни, — отозвался ее супруг с сардонической усмешкой, — папаше незачем быть «экзальтированным», чтобы пускать стрелы в профессоров экономики. Дай ему волю, и он сделает это просто из озорства. — Том нахмурился. — Но Илейн Чизмен! Никогда бы не заподозрил в ней опытную девицу!

— Неужели?

— Держу пари на что угодно, это удивило бы даже старого Г. М. — Том задумался. — Хотя кто знает? Судя по тому, что я от него слышал и что он говорил тебе по телефону, Г. М. никогда не утверждал, что она невинна, как утренняя роса.

— Конечно нет. Все это означает лишь то, что она еще никогда не сталкивалась с таким ураганным натиском в сочетании с изощренной тактикой, о котором… ну, мечтала.

— Черт побери, откуда ты это знаешь?

— Том, дорогой, никогда не спрашивай женщину, откуда она знает такие вещи. Откуда я знаю, что завтра взойдет солнце? Я не могу это доказать — просто мне это известно.

— Ну, из этого следует, что в таких делах никому нельзя доверять — какими бы невинными он или она ни выглядели. Не унывай, Джинни! Ничего трагического не произошло. Когда ты сказала, что это конец…

— Я имела в виду то, что больше неприятностей быть уже не может. Мы достигли ultima thule,[69] так что…

Ее прервал негромкий, но напряженно звучащий мужской голос, обращенный к Тому:

— Сэр! Лорд Брейс! Тсс!

Том и Вирджиния одновременно повернулись к окнам. Снаружи, на фоне розово-золотого предвечернего света, стоял столь долго отсутствовавший дворецкий Дженнингс.

Глава 16

Во внешности и одежде высокого худощавого Дженнингса не было почти никаких признаков проведенной в бегах ночи. Его гладко зачесанные черные волосы слегка поблескивали, и, очевидно благодаря освещению, длинное лицо казалось почти желтым. Видимый до пояса через открытое окно, он вызывал неприятные ассоциации с Питером Квинтом из чрезмерно изощренного рассказа Генри Джеймса о призраке.[70]

При виде Дженнингса Вирджиния и Том сразу позабыли о событиях, которые можно было счесть забавными. Дворецкий с его бегающими темными глазами выглядел доведенным до отчаяния. Он казался висящим в воздухе — любой ветерок преследования сдул бы его, как фигурку из папиросной бумаги.

Муж и жена поспешили к окну. Оба заговорили одновременно.

— Где вы были, Дженнингс?

Дворецкий бросил взгляд через плечо. Он подошел с северной стороны, миновав георгианское крыло и находящийся за ним лес, известный как «роща Мэриан».

— Я провел ночь у друга неподалеку от Черритона, — ответил Дженнингс хриплым голосом. Он коснулся длинной рукой гладко выбритого, хотя и синеватого подбородка, давая понять, подобно древнему бритту Дж. Б. Шоу,[71] что, по крайней мере, сохраняет респектабельность. Хотя его речь была куда менее педантичной, чем у Бенсона, он был куда более начитан.

— Сэр, — продолжал Дженнингс, — вы и мадам вели себя со мной очень достойно. Я вынужден уехать, но чувствовал, что сначала должен повидать вас, потому что… — Он сделал паузу. — Я уверен, что вы не выдадите меня легавым. Вот! Люди, живущие по этому адресу, всегда могут меня отыскать, если вы будете настолько любезны, что пришлете туда мои вещи, а если его найдут, это не выдаст ни вас, ни меня.

Его узловатая рука метнулась через окно, протянув клочок бумаги с какой-то надписью. Том машинально взял бумагу и сунул ее в карман.

— Но послушайте, Дженнингс! Ваше настоящее имя действительно Прентис Торн? И вы фальшивомонетчик, способный первоклассно подделать любой английский банкнот?

Дженнингс выглядел так, словно собирался пуститься в длительные объяснения, но ограничил ответ двумя словами:

— Да, сэр.

Объяснение, однако, потекло по другому руслу.

— Я пробыл у вас недолго, сэр и мадам, но я пришел сюда не с дурной целью. Клянусь вам как перед Богом! Я родом из Суссекса и всегда любил Телфорд. Но я не устоял перед искушением. Это все проклятые деньги. Но я хотел сказать вам, сэр, что все в порядке. Ничего страшного не случилось.

— Что значит «ничего не случилось»? О чем вы говорите?

Рука Дженнингса, или Прентиса Торна, снова метнулась в карман пиджака. На сей раз он протянул Тому свинцовую дубинку с мягким кожаным покрытием. Том взял ее с таким видом, словно она могла обжечь.

— Дженнингс, вот этой штукой вы ударили старшего инспектора Мастерса?

— Да, сэр. И у меня был хлоралгидрат. Ради бога, простите меня, сэр, но я добавил его вам в кофе в среду вечером. Черный кофе горчит и скрывает привкус. Если не использовать слишком много хлорала, следующим утром не будет никаких последствий. Конечно, я отдал остаток хлорала… — Дженнингс сделал паузу и быстро огляделся по сторонам, потом стиснул руки, щелкнув суставами. — Вы понимаете, в чем моя трудность, сэр и мадам. Это то же самое, что с банкнотами. Сложность не в гравировке, а в бумаге. Нужно найти точную копию бумаги, иначе ничего не выйдет. Копия была в этом доме, только в другой его части — вы никогда не догадаетесь где, — и я ее раздобыл. Я не пытаюсь оправдаться, сэр. Но…

— Джинни, ты имеешь хоть какое-то понятие, куда клонит этот парень?

— Нет, Том, никакого. Дженнингс, вы признаетесь нам в том, что пытались украсть Чашу Кавалера?

Дженнингс застыл как вкопанный, приподняв руку, как будто защищался от удара.

— Чашу Кавалера? Ага, теперь понимаю! Значит, мадам, вы не догадываетесь, в чем состоит тайна?

Том взмахнул дубинкой, теряя терпение.

— В том, — ответила Вирджиния, — каким образом кто-то вошел и вышел из герметически закрытой, практически запечатанной комнаты.

— Нет, мадам, совсем не в том. И не в Чаше Кавалера.

— Но чаша стоит кучу денег!

— Да, мадам. Вот почему никто ею не интересовался.

— Что бы ни произошло, Дженнингс, — осведомился Том, — вы признаете свою вину? Вы это сделали?

— Нет, сэр! Честное слово! Я только раздобыл копию и положил хлорал вам в кофе. Но я вернул хлорал и отдал дубинку на тот случай, если она может понадобиться. А прошлой ночью дубинку нарочно выбросили. Это было задолго до того, как я покинул поместье, и я подобрал ее снова. — Дженнингс напрягся, услышав позвякивание клавесина. — Мадам, кто находится в той комнате? — спросил испуганный бывший дворецкий. — Когда я вышел из рощи Мэриан и проходил мимо, мне показалось, что я вижу… — Он судорожно глотнул. — И я могу поклясться, что сейчас кто-то стоит у окна и слышит каждое мое слово!

— Дженнингс, вы заставляете нас обоих нервничать, как нервничаете вы! — сказала Вирджиния. — В Дубовой комнате находится только наш друг, сэр Генри Мерривейл. Вы ведь не возражаете против его пения?

— Это правда, мадам? — Дженнингс щелкнул суставами. — Сэр, мадам, вы были добры ко мне, и я хочу сделать полное признание, прежде чем исчезнуть.

— Так делайте! — рявкнул Том.

— Сэр, забудьте о запертой комнате. Она не имеет никакого значения. Единственное виновное лицо, сэр, — это…

С севера донесся быстро приближающийся топот по дерну маленьких ног. Хотя голос принадлежал всего лишь невинному девятилетнему ребенку, его слова могли вызвать у неспокойной совести совсем иные образы.

— Берегитесь! Едет полицейская машина!

Лицо дворецкого из желтого стало зеленым.

— Копы! — вскрикнул он.

По крайней мере, в одном отношении Дженнингс сдержал слово. Он исчез в самом буквальном смысле. Его образ был стерт с оконного стекла так же мгновенно, как влажная тряпка стирает мел со школьной доски. В тот же момент позади Вирджинии и Тома послышался властный и уверенный женский голос, в котором звучали нотки притворного дружелюбия и веселья.

— Я миссис Хорнби Буллер-Керк, — прогудел голос, — председатель Дамского церковного общества. Простите мне столь грубое вторжение в вашу столовую, но я пришла по настоятельной просьбе нашего дорогого викария, преподобного мистера Суирера.

— Я суперинтендент Мерривейл из Скотленд-Ярда! — послышался снаружи пронзительный детский крик.

Оказавшиеся между двух огней муж и жена легко могли впасть в отчаяние. Один взгляд в окно поведал им, что Дженнингс, фалды пиджака которого развевались следом за ним, со всех ног мчится к лесу на севере.

Но муж и жена взяли себя в руки и повернулись к вновь прибывшей.

Это была массивная, толстая женщина в одной из тех шляп, которые много лет назад были введены в обращение уже и тогда пожилой вдовствующей королевой. В одной руке посетительница держала рулон голубых билетов, где были отпечатаны несколько слов, самыми заметными из которых были «благотворительный концерт».

На мясистом лице внушительной особы вновь заиграла фальшивая улыбка. Выпятив бюст и, по-видимому, считая, что хозяева дома туги на ухо, она повторила более громко:

— Я миссис Хорнби Буллер-Керк, председатель Дамского церковного общества. Хотя я знаю вас обоих в лицо, ваша привычка держаться самим по себе, которую я всегда считала — прошу прощения — немного неуместной в наши переменчивые времена, лишила меня удовольствия знакомства с вами.

— Как поживаете, миссис Буллер-Керк? — пробормотала Вирджиния вежливо, но еле слышно.

— Очень хорошо, благодарю вас. Учитывая интерес, который вы так любезно проявили, едва ли необходимо напоминать вам, что в следующий вторник нашу маленькую организацию вместе с гостями, которых мы сможем уговорить присутствовать, будет развлекать джентльмен, наделенный широко признанными талантами.

— Да, миссис Буллер-Керк. Сэр Генри Мерривейл сейчас здесь. Он репетирует.

Визитерша выглядела озадаченной, как будто Г. М. не имел права репетировать нигде, кроме собственного дома.

— В самом деле, леди Брейс? Как интересно! Наш дорогой викарий, мистер Суирер, просил меня передать вам его глубочайшую благодарность. У меня здесь…

Подняв левой рукой рулон, миссис Буллер-Керк ухватила правой рукой за его край и развернула до правого уха целую ленту голубых билетов, которая могла бы напомнить романтическому взгляду тетиву лука Робин Гуда.

Но миссис Буллер-Керк всего лишь отмеряла нужное число билетов, как торговец мануфактурой отмеряет ярд ткани.

— У меня здесь, — продолжала она, отмерив еще один ярд, — несколько билетов на концерт, которые вы, несомненно, захотите приобрести. Правда, мы незнакомы с певческими дарованиями сэра Генри Мерривейла.

— Вы… никогда не слышали его?

— Нет, леди Брейс. Но, как говорит мистер Суирер, ни один джентльмен не решился бы давать концерт протяженностью два с половиной часа, не будучи полностью уверенным в себе. К тому же, — добавила миссис Буллер-Керк, разворачивая третий ярд билетов, — его имя настолько знаменито, что привлечет любопытных и обеспечит нашему скромному мероприятию колоссальный успех.

— Да, безусловно. Но дело в том, миссис Буллер-Керк…

— И я твердо настаиваю на одном, леди Брейс. В эти времена пошатнувшихся нравственных устоев мы слишком часто сталкиваемся в театрах и концертных залах с профанацией, непристойностями и прочими проявлениями дурного вкуса, которые абсолютно неприемлемы для нашей публики. Сколько билетов вы бы хотели приобрести?

В голосе Тома Брейса послышались нотки отчаяния.

— А сколько у вас есть?

— По этому поводу, лорд Брейс, мне пришлось бы консультироваться с нашим казначеем. Я даже точно не знаю, сколько билетов в этом рулоне. — Она отмотала еще один ярд. — Возможно, вы возьмете столько, сколько я отмерила?

— Больше! Давайте весь рулон!

— Весь рулон, лорд Брейс?

— Да. Мы хотим быть одни. Так что давайте весь чертов рулон!

Внезапно Том осознал, что миссис Хорнби Буллер-Керк уставилась на дубинку в его правой руке.

— Мухобойка, — объяснил он. — На редкость полезная штука, верно?

Миссис Буллер-Керк негодующе выпятила бюст.

— Лорд Брейс!

— Хотите выпить?

— Лорд Брейс! — прогремела миссис Буллер-Керк. — Я никогда не притрагиваюсь к алкогольным напиткам и прошу вас воздержаться даже от упоминания о них. Они и гнезда порока, именуемые пивными, причиняют мне душевную боль. Помимо этого, несмотря на ваше любезное предложение содействовать концерту, сбор от которого пойдет на благородное дело трезвости, я вынуждена просить вас следить за своим языком в присутствии леди. И то и другое никак не соответствуют мероприятию, которое вы будете посещать во вторник вечером…

Миссис Буллер-Керк умолкла. Ей пришлось это сделать. Рев, вызвавший дрожь даже в ее могучих телесах, напоминал крик дона Хуана Австрийского,[72] обращенный к его кораблям.

Она бьет как фонтан и до неба стремится достать,

Аспидистра, крупнее которой нигде не сыскать!

Том застыл с поднятой дубинкой, а Вирджиния — с протянутыми руками, точно фигура на аллегорической картине.

Она выросла так, что не можем ее подстригать,

Аспидистра, крупнее которой нигде не сыскать!

Вирджиния метнулась к столу, опрокинув чайник.

— Миссис Буллер-Керк, хотите вы… хотите чаю? Или кусок шоколадного пирога?

Наш папаша, вернувшись под вечер домой из пивной,

Не шумит, не буянит и не нарушает покой.

Голышом, как Тарзан, на стебле любит папа…

Миссис Буллер-Керк пошатнулась.

— Это неправда! — заявила она. — Мой слух обманывает меня! Я пребываю в тисках ночного кошмара! Песня, которую я слышу, не может исходить из серебристого горла сэра Генри Мерривейла!

— Черта с два не может! — отозвался Том. — Это его коронный номер.

— Нет, нет, нет! Умоляю, не обманывайте меня! Ведь мы планируем осуществить на концерте красивую и даже трогательную церемонию. Весь Суссекс знает о злополучной вражде между сэром Генри и мисс Илейн Чизмен, хотя я не смогла понять причину ее возникновения, помимо политических разногласий. Мисс Чизмен — внучка покойного вице-адмирала Чизмена — молодая леди высочайших идеалов и моральных устоев. Мы решили, что она и сэр Генри уладят свои разногласия, и в нашем зале будут звучать лишь прекрасные мелодии…

— Ату!

Следует признать, что этот вопль исходил не из «серебристого горла» сэра Генри Мерривейла.

Хотя Вирджиния Брейс также считала себя пребывающей в тисках кошмара, она никак не ожидала, что преследование профессора Хируорда Уэйка выйдет за пределы сада. Тем не менее это произошло.

Мимо четырех окон на фоне сумеречного неба промелькнула фигура мужчины, бегущего так быстро, что детали его внешности было невозможно разглядеть. С похвальной прозорливостью профессор Уэйк мчался к лесу, надеясь, как ранее Дженнингс, найти в нем убежище.

Он быстро скрылся из вида. В центре лужайки застыла маленькая фигурка Томми. Десятый виконт, как зачарованный, наблюдал за двумя преследователями, которые остановились футах в двадцати-тридцати от окон.

Джентльмен, облаченный в синие брюки отличного покроя и лакированные черные туфли, держал в руке лук, а на плече у него висел колчан со стрелами. Больше в нем не было ничего особо примечательного.

Другое дело — леди, хотя ее лифчик и трусики, несомненно приобретенные в «Марксе и Спенсере», нельзя было назвать дорогими, а чулки телесного цвета удерживались каким-то магическим образом, так как очертания трусиков делали очевидным, что на ней нет пояса с подвязками.

Укажем для пуритан, что на леди было больше одежды, чем на купальщицах, которых любой может созерцать на пляжах Борнмута или Гастингса. Но она обладала такой великолепной фигурой, а ее розовая плоть так красиво была освещена лучами заходящего солнца, что Том Брейс невольно присвистнул.

Вирджиния, потеряв самообладание, подбежала к мужу и влепила ему пощечину.

— Том!

— Черт возьми, Джинни, что такого я сделал?

Тем временем конгрессмен Харви достал очередную стрелу из колчана, где оставалось еще три, и приладил ее к тетиве.

— Он бежит к лесу, — послышался мелодичный голос Илейн Чизмен, — и сейчас будет подниматься по склону. Тогда ты сможешь в него попасть, дорогой!

— Ату! — отозвался конгрессмен Харви.

Проверив направление ветра и шагнув назад, мистер Харви выпустил стрелу с добрых ста десяти ярдов. Однако на сей раз, хотя наблюдатели из окон ничего не могли видеть, результат был подтвержден диким воплем со стороны рощи Мэриан.

— У тебя осталось еще две стрелы, Билл! Бежим!

— Ату!

И две фигуры, в свою очередь, скрылись из вида.

Какой-то момент Томми стоял неподвижно. Не слишком вдумчивый наблюдатель, не понимающий, как работает ум девятилетнего мальчика, мог решить, что тот сейчас побежит за преследователями, как собачонка.

Но картина, открывшаяся десятому виконту, была слишком удивительной и загадочной. Поэтому его первым инстинктом стало стремление поделиться с сочувствующей аудиторией.

— Мама! Папа!

И Томми помчался к открытому окну, за которым стояли его родители. Никогда прежде он не совершал того, что смог совершить под влиянием охватившего его восторга. Одним прыжком он заскочил одной ногой на подоконник, умудрившись не упасть и не разбить головой стекло.

— Вы видели, что сделал дедушка?

— Томми, слезай оттуда! Ты упадешь! Том Брейс, если ты будешь смеяться, я…

— Мама, кто эта шикарная дама в купальнике?

— Это не купальник, Томми, а… Хотя да, конечно, это купальник… Том! Я убью тебя!

— Может быть, объяснишь мне, Джинни, в чем я провинился? Как я могу чему-то научить мальчика, если дед не желает подавать ему достойный пример?

— Нет! — внезапно проголосила миссис Хорнби Буллер-Керк. — Нет! Нет! Нет!

Томми завизжал от возбуждения.

И вот теперь, выражая глубокое сожаление, хроникер должен кратко описать последнее событие этого мирного дня в старой Англии.

Это необходимо сделать, так как отчет, впоследствии распространенный по деревне миссис Буллер-Керк, подобно многим рассказам взрослых о детях, был явной ложью. Миссис Буллер-Керк утверждала, что девятилетний демон в грязной одежде, издавая богохульные возгласы, прыгнул на нее с подоконника и стал так яростно колотить ее кулаками, что ей пришлось убегать из дома, спасая жизнь.

В действительности ничего подобного не произошло.

Миссис Буллер-Керк, отступив под действием увиденного из окна, ослабила хватку на двенадцатифутовом рулоне билетов. В наши дни в Англии изготовители экономят на любом материале. Длинная лента из тонкой бумаги сначала поплыла в воздухе, а потом, продолжая извиваться, опустилась на пол.

Дальнейший образ действий был неизбежен для любого мальчика.

С криком «Змея!» Томми спрыгнул с подоконника и ухватился за кончик ленты. Миссис Буллер-Керк побежала к двери. Часть билетов оторвалась от ленты, поэтому Томми помчался за леди, чтобы поймать остальное.

Когда стук туфель миссис Буллер-Керк замер в коридоре, Вирджиния дала волю гневу.

— Ради бога, женщина! — запротестовал ее муж. — Объясни, в чем моя вина!

— Ты не желаешь приучать мальчика к дисциплине, Том Брейс! Мне самой приходится этим заниматься! Ты не делаешь ничего, что должен делать муж и отец!

— Но послушай, Джинни…

— Больше я не стану этого терпеть! Я разведусь с тобой! Какая-то дисциплина в жизни необходима, хотя ты этому не веришь, так как тебя никогда ни в чем не ограничивали. Ты был единственным ребенком в семье и…

— А ты разве нет?

— Это ничего не меняет. Я ненавижу тебя! И не пытайся меня целовать, потому что я этого не хочу! Ну, может быть, только один раз… О, Том, это безумие нужно прекратить! И мы должны перестать поддразнивать бедного сэра Генри.

— Тебе это не кажется очередной non sequitur, дорогая?

— Не кажется. По сравнению с остальными он вполне нормален. Что из того, если он иногда выглядит несерьезным? Дженнингс всегда был чертовски серьезным, а теперь ведет себя бессмысленно. Ты говоришь, что сэр Генри умен как сам дьявол. Очень может быть, если он придает такое значение безобидной царапине на двери. Но мы должны заставить его помочь нам и раскрыть эту тайну. Пошли в Дубовую комнату, Том!

Таким образом, Вирджиния, вцепившись правой рукой в левую руку мужа, и Том с дубинкой в правой руке начали пробираться через лабиринт коридоров, достигнув в итоге средоточия тайны — Дубовой комнаты.

Не постучав, Вирджиния повернула ручку и открыла тяжелую, массивную дверь.

Они услышали голос синьора Равиоли, который сидел на табурете у клавесина, щелкая в воздухе большим и указательным пальцами.

— Нет!

— Сынок, я сыт этим по горло! Когда вы перестанете нести чушь о преступлении, совершенном призраком-левшой, страдающим астмой?

— Мы детективы или нет? — осведомился синьор Равиоли. — Почему вы мне не отвечать?

Его рука метнулась к хрупкой инкрустированной крышке клавесина, на которой лежала приметная черная шляпа. Синьор Равиоли нахлобучил ее на голову с такой силой, что она прижала ему уши.

— Во-первых, нет даже намека на то, — продолжал Г. М., стоя посреди комнаты размером пятнадцать квадратных футов и упершись кулаками в бока, — что сэр Бинг Родон когда-либо болел астмой. Во-вторых, мы знаем, что он был правшой. Разве вы не слышали, как девочка говорила, что на его правой руке был перстень с бриллиантом, которым он нацарапал надпись на оконном стекле?

Г. М. указал пальцем на левое из двух окон в стене напротив двери.

Хотя надпись была почти не видна на фоне розово-золотого заката, повернувшись боком, можно было разглядеть буквы, складывающиеся в слова: «Боже, храни короля Карла и».

Но для стоящих в дверях Тома и Вирджинии это было далеко не самым важным. В Дубовой комнате царила невыносимая духота, так как она почти постоянно оставалась запертой, демонстрируя условия, при которых призраку удалось войти в помещение и выйти вон. Тяжелые металлические ручки на обоих окнах были повернуты таким образом, что стальной стержень был опущен в гнездо в подоконнике.

Муж и жена, стараясь не беспокоить Г. М. и синьора Равиоли, бесшумно закрыли за собой дверь. Том бросил взгляд на два тяжелых засова сверху и снизу.

— По-твоему, — еле слышно шепнула Вирджиния, — нам лучше сказать Г. М., что концерт может не состояться? Ведь миссис Буллер-Керк…

— Ш-ш!

Так как стенные панели Дубовой комнаты были гораздо темнее, чем в других помещениях, она выглядела мрачной даже при ярком солнце. За исключением одной детали, беспорядок прошлой ночи оставался нетронутым.

Камин с белым каменным дымоходом, покрывшийся за прошедшие века дымной копотью вдоль нижнего края, был установлен по диагонали. Если смотреть на него из дверного проема, он находился в углу между стеной с окнами напротив двери и стеной слева от нее. На неровных голландских плитках очага лежала лютня.

Один из трех стульев и узкий стол лежали перевернутыми на полу с зиявшими между половицами щелями. Рядом валялась серебряная пепельница с оставленным Мастерсом окурком сигареты. Там же лежала рапира, чьи рукоятка-чашка и длинный тонкий клинок мрачно поблескивали под слоем масла, предохраняющего их от сырости. Клавесин с сидящим за ним синьором Равиоли стоял справа в положении приблизительно соответствующем камину слева.

Однако, как было отмечено, одна деталь претерпела изменения. Маленький железный сейф с открытой дверцей находился у правой стены. На нем стояла, сверкая золотом, бриллиантами, изумрудами и рубинами, подобранная с пола Чаша Кавалера.

Том и Вирджиния неоднократно видели все это раньше. Но их глаза снова жадно подмечали каждую подробность, включая царапину на внутренней стороне двери, покуда они не осознали, что Г. М. орет уже несколько секунд.

— …И это мое последнее слово! Призрак тут ни при чем! Мне нужна только завершающая деталь, чтобы заткнуть последнюю щелочку! А пока что давайте продолжим урок пения!

— Вы хотеть петь? — осведомился синьор Равиоли.

— Конечно!

Славный учитель музыки вскочил на ноги, сорвал с головы шляпу и бросил ее на пол.

— Значит, вы принять решение? Хорошо! Тогда слушать, что я скажу! Вы не правы!

— Сынок, меня бы удивило, если бы вы хоть раз сказали, что я прав. В чем я не прав теперь?

— В словах. «Он мертв, но не хочет лежать». «Аспидистра, крупнее которой нигде не сыскать». Вы слушать, что я говорить?

— Я же сказал, что слушаю.

— О'кей. Вы видеть, читать, петь их так часто, что думать, будто вы все знать! Н-н-нет! Каждый раз вы петь правильно, но не совсем! А почему? Потому что видеть их слишком часто и знать слишком хорошо! А что дальше? Я вам говорить! Вы выходить на сцена, готовиться петь и забывать вся чертова песня! Тысячу раз я говорить: делать все правильно первый раз, и тогда…

Несмотря на то что синьор Равиоли буквально захлебывался потоком собственных слов, он внезапно умолк, оборвав фразу.

Облик сэра Генри Мерривейла внезапно претерпел такие явные изменения, словно его огрели по башке, как Мастерса.

— Гореть мне в аду! — простонал он.

— В чем дело? — спросил озадаченный синьор Равиоли.

Но в Вирджинии, хотя она еще никогда не видела Г. М. в таком состоянии, пробудилась женская интуиция.

— Теперь вы все знаете, не так ли? — воскликнула она.

— Погодите! — Г. М. прижал ладони к вискам. — Ради бога, дайте мне подумать!

Наступило молчание. Г. М. оставался в такой позе несколько секунд, потом опустил руки. Хотя он признавал присутствие Тома и Вирджинии в Дубовой комнате, но не видел в них человеческие существа. Его неподвижный злобный взгляд, казалось, был устремлен сквозь них на безобидную царапину, оставленную бородкой ключа от сейфа на внутренней стороне запертой двери.

Молчание затягивалось…

На секунду луч солнца ярко вспыхнул на лежащих на полу серебряной пепельнице и рапире, а также на одной из перегородок между оконными панелями. Г. М. медленно повернулся, устремив взгляд на лютню в очаге. В таком положении он оставался еще несколько секунд, пока снова не повернул голову.

— Грязь! — заговорил он. — Вы даже не смогли бы сказать, откуда она взялась. А ведь ее слишком много. С другой стороны, кто мог бы поклясться, что ее не занесли сюда случайно? Ничто не вызывает подозрений. Ха! — Г. М. внезапно расслабился.

— Вы догадались, верно? — снова спросила Вирджинии.

— Я? — Г. М. пробудился от размышлений. — Догадался о чем? Нет!

— Сэр Генри, пора объяснить нам эту загадку. Но дело не только в том. Если папа не слишком поглощен мисс Чизмен, чтобы думать о чем-то еще, он намерен провести ночь в Дубовой комнате. Возможно, вам кажется это забавным, но я не хочу, чтобы его тоже нокаутировали!

Взгляд Г. М. снова стал сосредоточенным, словно взвешивая что-то.

— Скажу вам одну вещь, куколка. Ни вы, ни ваш папа не имеете ни малейшего понятия о том, что на самом деле произошло в ночь со среды на четверг или прошлой ночью.

— Тогда как вы предлагаете это выяснить?

— Очень просто. Позвольте вашему старику быть подопытной морской свинкой, как ему хочется, и провести здесь несколько часов. Даю вам слово, что ему не грозит никакая опасность. А мы все принесем торжественную клятву не приближаться к Дубовой комнате. Посмотрим, что произойдет на сей раз около полуночи.

Глава 17

В эту субботнюю ночь, без четверти двенадцать, над спящим Суссексом звенели, гудели или перешептывались многочисленные церковные часы, создавая призрачную какофонию.

Конгрессмен Харви становился все более настороженным с каждой четвертью часа, главным образом благодаря собственному воображению.

С низкого потолка Дубовой комнаты на шнуре свисала единственная лампа в пергаментном абажуре. Мягкий свет внушает душевное спокойствие. Но существуют светильники, хотя и не яркие, но способные лишь сгущать тени, навевая неприятные мысли о том, что может таиться в темноте.

— Спокойно! — пробормотал вслух мистер Харви. Он засмеялся, но смех прозвучал слишком громко, заставив его бросить взгляд через плечо.

Порядок в Дубовой комнате был давно восстановлен.

Рапира с рукояткой-чашкой снова висела за дверью, надежно прикрепленная к стене сверху и снизу. Лютня, как обычно, лежала на крышке клавесина, покрытая патиной веков, как и темные дубовые стены, окружавшие мистера Харви.

Стулья и стол вновь стояли на своих местах. Чаша Кавалера вновь покоилась в запертом сейфе, ключ от которого прожигал дыру в правом кармане брюк мистера Харви, дабы его не могли выхватить у него из рук.

Сидя на одном из высоких стульев, в спинку и сиденье которого была вплетена солома, отец Вирджинии склонился над длинным узким столом. На столе, рядом с серебряной пепельницей, где прислоненная к краю сигарета посылала кверху абсолютно прямой сероватый дымок, поскольку оба окна были заперты, лежали листы писчей бумаги и конверт.

После упомянутого быстрого взгляда через плечо мистер Харви повернулся с авторучкой в руке и добавил еще одну строку к уже написанному. Потом он посмотрел на начало текста.

«Моя дорогая Вирджиния!..»

Некоторым могло бы показаться странным, что конгрессмен пишет письмо дочери, находящейся наверху, в своей комнате. Но мистер Харви считал необходимым оправдаться в своем сегодняшнем поведении.

«Моя дорогая Вирджиния! — писал он. — Возможно, тебе кажется, что поведение твоего старого папы — по крайней мере, в отношении мисс Илейн Чизмен — было несколько импульсивным и непродуманным. Уверяю тебя, что ты не права…»

Будь он сейчас не просто Биллом Харви, а членом палаты представителей от 23-го конфессионального округа Пенсильвании Уильямом Текумсе Харви, его бы прошиб холодный пот.

Но он не чувствовал себя таковым. Фактически ему хотелось, чтобы пережитый сегодня опыт повторился как можно скорее. Илейн, Илейн!..

«Во многих отношениях, Вирджиния, ты похожа на свою покойную мать. Когда она была раздражена и даже сердита, то терпеливо улыбалась, уверяя меня, что все в порядке, а потом молча удалялась в свою комнату. Постарайся понять, Джинни. Мисс Чизмен — леди, наделенная великим очарованием…»

Здесь его ручка сделала правку. Он написал «великими дарованиями», но, несомненно чувствуя, что это может быть неверно истолковано, аккуратно изменил последнее слово.

«…и, надеюсь, вскоре станет моей женой…»

Мистер Харви с поднятой авторучкой снова быстро обернулся.

Каждая старая комната таит свои скрипы и трески. Тишина давит на легкие и напрягает нервы. Хотя мистер Харви был влюблен, ум его был занят не только Илейн. При взгляде на клавесин перед его мысленным взором, несомненно, предстали сцены далекого прошлого, когда роялисты шли в атаку при Нейзби.

Конница принца Руперта, разбивающая вдребезги оборонительную линию Айртона, как фарфоровое блюдо. Драгуны Оуки, отплевывающиеся из-за ограды огнем фитильных ружей. Красные вспышки, прорезающие пыль, поднятую кавалерией. Грохот, когда старый Нолл[73] бросил все силы на йоркширских копейщиков Лэнгдейла. И наконец, после грохота сражения, зрелище, которое повергло сэра Бинга Родона в безумную ярость: победоносные воины парламентской армии, благочестиво отрезающие носы женщинам в лагере роялистов.

В исторических книгах можно прочитать, как сэр Бинг из Кента, который по этическим соображениям не мог атаковать спящих людей, разбудил парламентский лагерь вызовом: «Вставайте и защищайтесь, круглоголовые, именем короля!» Это неправда. Совсем другой крик, куда более заслуженный теми, к кому он был обращен, прогремел в ту ночь: «Чтоб вы сгнили от сифилиса, распевающие псалмы отродья шлюх!»

Сам Оливер Кромвель не был ханжой и изувером. Он даже обладал примитивным чувством юмора. Но сэр Бинг из Кента, изысканно вежливый и почитающий даму своего сердца и короля Карла, не стал бы рассыпать ароматические шарики, столкнувшись с полковником парламентской армии Харрисоном и такими же кровожадными лицемерами.

За здоровье короля!

Тра-ля-ля, тра-ля-ля!..

Разумеется, клавесин в Дубовой комнате не отзывался на прикосновение призрачных рук. Бледная леди Мэриан не поднимала взгляд. Никакой топот сапог не отзывался эхом, предвещая появление мужской фигуры, перепоясанной тремя кожаными ремешками, поддерживающими на бедре рапиру с рукояткой-чашкой.

Стоп! Так не пойдет!

Конгрессмен Харви, не выпуская из пальцев авторучку «Паркер», снова посмотрел на то, что он написал.

«Я чувствую, Джинни, что должен объяснить тебе правду жизни. Хотя у меня нет желания писать длинное и напыщенное письмо в стиле Уилкинса Микобера[74]…»

Исключительно в силу привычки мистер Харви нахмурился. Ручка шевельнулась, чтобы вычеркнуть упоминание о Микобере, так как Чарлз Диккенс являлся британским писателем.

Но ему не хватило времени. Церковные часы в Грейт-Юборо, хотя и находящиеся далеко, заставили его вздрогнуть.

Бам! — ударил колокол, возвещая о наступлении полуночи. Бам! Бам! Бам! Звон продолжался, неспешный, как поджидающая нас смерть, пока часы не отбили положенные двенадцать раз.

Через несколько секунд послышался негромкий, но настойчивый стук в дверь Дубовой комнаты.

Мистер Харви сидел неподвижно, с зажатой в кулаке ручкой и открытым ртом, в своем консервативном синем двубортном костюме с простым серым галстуком. Его не должны были видеть мертвым в галстуке даже сколько-нибудь приметном, не говоря уже о броском.

Он медленно обернулся к двери:

— Кто там?

Тихий настойчивый стук повторился. Другого ответа не последовало.

Конгрессмен Харви тщательно надел на ручку колпачок — это помогало его рукам не дрожать. Сначала его настороженные зеленые глаза устремились на два дверных засова, потом переместились на железный сейф с Чашей Кавалера.

Вы бы наверняка сказали, что ключ от сейфа прожег ему карман или что суеверие зашевелилось и выпрыгнуло из какого-то неподметенного уголка его ума. Положив ручку на стол, он перевернул лист бумаги, дабы скрыть то, что написал.

Ножки стула пронзительно скрипнули на дощатом полу, когда мистер Харви поднялся. Сам того не замечая, он расправил плечи и выпятил подбородок. Подойдя к двери, он с усилием отодвинул оба засова, повернул в замке ключ и шагнул назад, позволив двери открыться.

После этого в его глазах мелькнула досада, а щеки слегка покраснели от стыда.

Ибо снаружи, заложив руку за спину драматическим жестом и с черной шевелюрой, почти такой же растрепанной, как у сэра Бинга, стоял всего лишь синьор Луиджи Равиоли.

— Что вы здесь делаете? — осведомился конгрессмен Харви. — Я думал, вы после обеда отправились домой с этим вонючкой Генри!

— Ш-ш! — прошипел синьор Равиоли, прикладывая к губам указательный палец левой руки.

— Чего вы боитесь? — спросил мистер Харви, тем не менее понизив голос.

— Не хочу, чтобы меня услышать! Все наверху, да, но сэр Генри здесь. Пить виски в кухня. Слушайте!

Стоя спиной к двери и все еще оперным жестом пряча правую руку за спиной, синьор Равиоли закрыл дверь. Но, несмотря на нос цвета кьянти, он был так же серьезен, как ранее Дженнингс.

— Ну, входите, — пригласил конгрессмен Харви. — Хотя не скажу, чтобы я нуждался в компании. Здесь ничего не происходит и не произойдет. Но, ради бога, не заводите разговор о призраках!

— Ба! Я говорить о призраках, чтобы люди не думать обо мне! Использовать ложное указание, как фокусник, если вы понимать, что я иметь в виду.

— Нет.

— Ш-ш! Вы все время думать о том, где видеть меня раньше. Вы не вспомнить?

— Нет, хотя уверен, что видел вас. Но сейчас мне не до того. У меня много важных дел. Кстати, почему вы держите руку за спиной?

— Ш-ш! Не так громко! Так где вы видеть меня раньше?

— Ладно, сдаюсь. Ну и где же я вас видел?

— В тюрьма, — просто ответил синьор Равиоли.

Мистер Харви прищурился. Даже чары прекрасной Илейн, превратившиеся в навязчивую идею, отступили на задний план.

— В какой тюрьме?

— В Пенсильвания.

— Тюрьма Роквью! — воскликнул конгрессмен Харви. — Теперь вспомнил! Я был гостем начальника, а вы пели итальянские песни в зале, полном заключенных. — Его взгляд метнулся к железному сейфу, а тон резко изменился. — За что вы туда попали? За кражу?

— Нет! Невежественный голландец говорить, что немцы разбираться в музыке лучше, чем итальянцы! Я пырнуть его стилетом. Он не умереть — с ним все в порядке. Но меня отправить в тюрьма! — Голос синьора Равиоли, страстный и музыкальный, оставался негромким. — Пройти много лет. Я поехать в Англия, учить музыка и пение британских граждан. Начаться война. Я хороший британский подданный — не любить Муссолини, все это знать. Но у них было то, что вы называть закон 18-В. И меня снова в тюрьма!

— Они продержали вас там всю войну?

— Нет. Прекрасный офицер-джентльмен приезжать на остров Мэн и говорить: «Луиджи, ты в порядке. Выходить из тюрьма». Через десять лет я устроиться на работа к сэр Генри. А теперь — о Мадонна! Мисс Чизмен хотеть засадить сэр Генри в тюрьма. Невежественный коп хотеть засадить туда Дженнингс. Если вы продолжать, как сегодня, стрелять людям в штаны, вы тоже пойти в тюрьма. Обещайте никому не говорить, где видеть меня раньше, да?

— Конечно, я никому не скажу… Погодите! Надеюсь, вас сейчас не разыскивает полиция?

— Нет! Дело в моя репутация. Понимаете, что люди говорить? «Равиоли — прекрасный учитель! Голос как у Джильи!1 Но он не может учить — все время в тюрьма». Нет-нет! Вы обещать никому не говорить?

Мистер Харви не знал, что прошедшим днем его зять, по крайней мере негласно, согласился не выдавать человека, разыскиваемого полицией, но повел себя так же.

— Обещаю. Даю честное слово! — сказал он.

Очевидно, нервы конгрессмена Харви в Дубовой комнате были не в таком хорошем состоянии, как ему казалось. Позади него раздался еле слышный звук. Обернувшись, он увидел, что его догорающая сигарета выпала из серебряной пепельницы на стол.

Подобрав сигарету, мистер Харви погасил ее в пепельнице. Едкий дым продолжал щекотать ноздри. Новый звук был не громче падения сигареты, но мышцы конгрессмена едва не лопнули, как чрезмерно натянутые пружины. Повернувшись, он увидел, что синьор Равиоли пристально смотрит на него.

— Слушайте! — сказал учитель музыки. — Я ведь не дурак, верно? Но я делать моя работа. Пожалуйста, вы подойти сюда, и я показать вам кое-что.

— Что вы хотите мне показать?

— Я делать моя работа. Синьор джентльмен подойти сюда!

Озадаченный мистер Харви шагнул вперед. В тот же миг большая дубовая дверь позади синьора Равиоли бесшумно открылась, поскольку ее петли были смазаны. В проеме стояла белая фигура.

Дабы не вводить читателя в заблуждение, скажем сразу, что это был всего лишь сэр Генри Мерривейл в своем костюме из альпаки. Тем не менее по коже конгрессмена Харви забегали мурашки.

В Г. М. что-то изменилось. Вся его фигура излучала мощь и энергию, готовые в любой момент вырваться на свободу. Если он и видел, что прячет за спиной синьор Равиоли, то ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Добрый вечер, сынок, — поздоровался он.

Учитель музыки, издав мелодичный возглас, словно его нервы тоже пребывали не в лучшем состоянии, повернулся и попятился к правой стене, где стоял сейф.

— Почему всех так и тянет сюда? — сердито осведомился мистер Харви. — В чем дело? Со мной все в порядке! Как я только что сказал il maestro, ничего не произошло и не произойдет.

— Слушайте, сынок. В этом или любом другом деле только один маэстро — я. И не говорите как Мастерс. Если вы скажете, что что-то не может произойти, это произойдет, прежде чем вы успеете моргнуть глазом. Более того, я здесь, чтобы заставить кое-что произойти.

— Что вы иметь в виду? — спросил синьор Равиоли.

— Сынок, вы весь день твердили, что хотите быть доктором Ватсоном и чтобы я вас удивил. Время пришло, сынок! Задавайте ваши вопросы.

Синьор Равиоли метнулся к открытой двери.

— Принести шляпа, — объяснил он.

Но Г. М. преградил ему дорогу:

— Бог с ней, со шляпой. Оставайтесь здесь и задавайте вопросы!

— Если он не хочет, я задам вам самый важный вопрос, — вмешался конгрессмен Харви. — Действительно ли в каждом из двух случаев виновный пробрался в запертую комнату, достал из сейфа чашу и ушел, оставив комнату запертой изнутри?

— Угу, — подтвердил Г. М.

В Дубовой комнате стало еще жарче. Казалось, будто запах старого дерева, камня и мебельной политуры проникает в поры кожи.

— В таком случае… — начал мистер Харви.

Но синьор Равиоли прервал его.

— Кто доктор Ватсон — вы или я? — ревниво осведомился он. — Если кто-то задавать вопросы, так это я! Нам нужен мотив для все эти фокусы. — Он ткнул в Г. М. указательным пальцем левой руки. — Что это за мотив?

— Кража, — ответил Г. М.

— Кража?! Вы спятить! — крикнул синьор Равиоли, проявляя эмоции, редкие для доктора.

— Спятил? Слушайте, Карузо, вы ведь сегодня сидели за клавесином в этой комнате, когда я репетировал. Из-за духоты я открыл правое окно, хотя вскоре его закрыл. И что мы оба тогда услышали? Мы услышали, как пропавший дворецкий Дженнингс, стоя у окна неподалеку отсюда, изливает свои жалобы Тому и Вирджинии Брейс. Черт побери, он даже сказал, что заметил меня! Если правильно интерпретировать его историю, что не так трудно, она предоставляет необходимое нам последнее звено. Но я оказался на редкость туп. Я не мог найти последнее доказательство, покуда оно не стало очевидным, благодаря тому, что сказал Дженнингс. Не морщите нос — вы тоже это слышали.

— Значит, виновный — Дженнингс? — воскликнул синьор Равиоли.

— Нет, — возразил Г. М. — Все, что сделал Дженнингс, — это, как он сам признался, снабдил преступника — если его можно так назвать — тем, в чем тот нуждался. Вы легко это увидите, если разуете глаза и вспомните, что мотивом всего этого служила кража.

Учитель музыки приплясывал от возбуждения.

— Вы спятить! — повторил он, указывая левой рукой на железный сейф. — Ведь никто ничего не украсть! Никто не украсть Чаша Кавалера!

— В том-то и вся суть! — Злобная радость в голосе Г. М. заставила бы отшатнуться даже призрак. — Именно это с самого начала направило нас по ложному следу, не позволяя увидеть то, что мы должны были увидеть в первую очередь. Как сказал Дженнингс, никто не украл Чашу Кавалера и даже не думал ее красть.

— Тогда что хотеть украсть виновный?

Глубоко вздохнув, словно людоед, засовывающий за воротник салфетку перед трапезой, Г. М. протянул руку, указывая на что-то перед собой:

— Он хотел украсть вот это!

— Что? Я ничего не видеть!

— Вот это! — повторил Г. М.

Синьор Равиоли повернулся с диким взглядом.

— Виновный, — продолжал Г. М., — хотел украсть настоящую реликвию — священную реликвию для… хм!., преступника. Для этого понадобились все фокусы-покусы, которые нас так озадачивали. Короче говоря, виновный хотел украсть только одну продолговатую стеклянную панель XVII века, размером чуть больше растопыренной ладони Мастерса, на которой сэр Бинг Родон нацарапал свое историческое послание, прежде чем романтически погибнуть в схватке под дубом снаружи. — Г. М. сделал небольшую паузу. — Только одна персона, тупоголовые вы мои, обладала всепоглощающим желанием украсть эту панель, к тому же и изобретательностью, позволяющей найти способ сделать это незаметно. Это человек, который однажды похитил из Британского музея редкий, красиво переплетенный отчет свидетеля битвы при Марстон-Муре во время гражданской войны и, как вы слышали, придумал достойный Арсена Люпена план сделать это, когда его друг заявил, что ему это не удастся. — Указующий перст Г. М. устремился на конгрессмена Харви. — Ты единственный виновный, не так ли?

Глава 18

Мистер Харви не шевельнулся, хотя весь напрягся в своем отлично скроенном синем костюме.

Яркий гнет лампы, ничуть не смягченный абажуром, падал на его гладко зачесанные каштановые волосы, твердый подбородок, легкие морщинки вокруг глаз.

Он не отрицал обвинения Г. М. Взгляд его зеленых глаз перемещался механически справа налево и обратно — такое часто видели в суде, когда адвокат Уильям Т. Харви разгадывал замысловатую стратегию прокурора и первым оценивал ее.

На лице его мелькнула довольная улыбка. Не вызывало сомнений, что он действительно виновен, но конгрессмен Харви любил детективную дуэль умов так же сильно, как его возлюбленная, выражаясь фигурально, изучение словаря.

Улыбка быстро исчезла. Сделав несколько шагов назад, к окну, за которым маячил в лунном свете знаменитый дуб, мистер Харви скрестил на груди руки.

— Закройте дверь! — сказал он.

Синьор Равиоли отпрянул, все еще пряча правую руку за спиной. Но в этой сцене не было ни малейшего намека на разоблачение злодея. Совсем наоборот — облегчив душу обвинением, сэр Генри Мерривейл стал выглядеть печальным и даже в какой-то степени виноватым.

Г. М. закрыл дверь. Послышался щелчок, когда он повернул ключ в замке.

— Предположим, ты можешь доказать то, в чем обвинил меня. — Голос мистера Харви был резким, но на губах опять мелькнула одобрительная улыбка. — Что ты намерен делать дальше?

Г. М. приподнял почти невидимые брови.

— Ничего, — просто ответил он. — Ох, сынок! Помимо того что я самый знаменитый в мире укрыватель преступников, ты ведь, в конце концов, не украл панель. Она все еще здесь! Как сказал Дженнингс, все в порядке и ничего не случилось. Моя забота состоит в том, как удержать Мастерса от решительных действий, когда он проснется завтра утром.

Конгрессмен Харви шумно выдохнул.

— Спасибо, Генри.

— Не за что, сынок.

— Но как ты смог до этого докопаться? — Интеллектуальный интерес мистера Харви явно превалировал над опасениями по поводу того, что скажет его дочь. — Ход твоих мыслей занимает меня больше всего, Генри.

Синьор Равиоли больше не мог сдерживаться.

— Этот джентльмен сделать это? — буквально взвизгнул он. — Этот джентльмен огреть невежественный коп дубинкой?

— Я не хотел этого делать! — запротестовал мистер Харви. — Но мне пришлось!

Г. М. сурово посмотрел на своего учителя музыки.

— Заткнитесь! — приказал он.

— Но как он войти и выйти из запертая комната? Это невозможно!

— Садитесь за клавесин и слушайте! — неумолимо распорядился Г. М., сверля взглядом синьора Равиоли, пока тот не подчинился. — Хотя признаю, — добавил он, — что это мой доктор Ватсон произнес самые правдивые слова, проливающие свет на эту тайну.

— Какие? — допытывался конгрессмен Харви.

Г. М. медленно придвинул высокий стул к узкому столу, на котором лежали авторучка и листы бумаги, с усилием опустил на него свою тушу и постарался устроиться поудобнее. Потом он посмотрел на мистера Харви, стоящего спиной к окну и раздираемого бурей эмоций.

— Видишь ли, сынок, — начал Г. М., — добрый старый Дженнингс заявил — хотя тебя там не было, и ты его не слышал, — что твои дочь и зять не понимают, в чем состоит тайна, что запертая комната и Чаша Кавалера не имеют никакого значения.

Первый ключ к этому делу появился вчера вечером, когда мы сидели у фонтана в саду Крэнли. Наш Джильи сделал весьма глубокое замечание. Он сказал, что британцы и американцы должны прекратить пытаться понять другие народы и постараться понять самих себя.

Как англичанин, сынок, я не претендую на то, что понимаю всех американцев, так как среди них слишком много смешанных типов. Но я хорошо понимаю американцев твоего типа. Их тоже достаточно, и я объясню, что имею в виду.

Чаша Кавалера была фальшивой реликвией. Она не представляла никакой исторической ценности, не была памятной вещью, хотя и стоила колоссальную сумму денег. Поэтому ты, будучи янки, не испытывал к ней никакого интереса. Панель в окне, на которой умирающий кавалер нацарапал свои последние слова, стоила не больше денег, чем любое стекло XVII века. Другое дело — ее историческая ценность.

Для американца англий… шотландско-ирландского происхождения, любящего традиции, историю и дело, за которое сражались роялисты в гражданской войне, ненавидящего круглоголовых и все, что они отстаивали, этот кусок стекла был бы подлинным сокровищем, даже если бы — как это случилось с книгой из Британского музея — тебе пришлось бы хранить его тайно и никому не показывать. Поэтому ты, будучи янки, отдал бы все, чтобы завладеть им.

Конгрессмен Харви выпятил подбородок:

— Минутку, Генри! Ты подвергаешь сомнению мою правдивость, когда я формулирую великие принципы и идеалы, которым посвящена моя жизнь…

Синьор Равиоли прервал его, исполнив аккорд на клавесине:

— Он говорить правда, синьор Харви! Si! Многие американцы совсем как вы, только не признавать это.

— Мистер председатель, я протестую против инсинуаций…

— Помолчи, сынок! — перебил его Г. М. — Не существовало человека, который делал бы себя таким удобным объектом для шантажа, как ты. И мне дадут продолжать или нет? Вчера вечером, когда я впервые услышал романтическую историю о приключениях сэра Бинга Родона и призраке, который входит и выходит из запертой комнаты, я сказал себе: «Это наверняка работа Уильяма Текумсе Харви. Ему нужна оконная панель, а не чаша, но как он это проделал?»

— Придержи коней, приятель!

— Господи, опять!

— Моя дочь даже теперь не знает, что я виновен? — осведомился мистер Харви.

— Нет. Вот почему я клялся ей, что тебе ничего не известно.

— Когда она сегодня рассказала о том, как я украл книгу из Британского музея и должен был хранить ее тайно, Генри, я едва не свалился в обморок! Полагаю, она или Том упомянули об этом тебе вечером?

— Ох, сынок! Рукописный отчет о битве при Марстон-Муре называют «редкой» книгой, но в действительности она уникальна. Когда несколько лет назад ее похитили, руководство музея подозревало тебя и связалось со мной.

— Bay!

— Понимаешь, украсть из Британского музея обычную книгу не так уж трудно. Это осуществимо с помощью процесса подмены и требует в основном крепких нервов. Другое дело — редкие книги и рукописи. Руководство не могло ничего доказать, поэтому замяло дело. — Голос Г. М. стал виноватым. — Я разгадал твой трюк, но он был настолько изобретательным, что мне не хватило духу выдать тебя.

— Несмотря на то что ты знал…

— Моя философия, сынок, состоит в следующем. Если кто-то плутует в бизнесе, это грязное дело и заслуживает нескольких лет в тюрьме. Но украсть книгу, картину или objet d'art[75] из государственного учреждения, когда ставки равны… Это доказывает, что искры индивидуализма все еще горят в безликой серой массе.

Конгрессмен Харви уставился на него.

— Ты просто старый негодяй! — крикнул он. — Я не могу спать — совесть не дает мне покоя! Да, я совершаю эти поступки, но не оправдываю их!

— Вот в чем разница между нами, сынок. Я оправдываю эти поступки, но не совершаю их.

— Вы продолжать! — вмешался синьор Равиоли. — Вы рассказать нам, что думать вчера вечером у фонтан в саду!

— Ладно. Вчера вечером — прежде чем я узнал, что Дженнингс — это Прентис Торн, знаменитый специалист по подлогам, — мне показалось очень странным поведение нового дворецкого в Телфорде, и я подумал, что он как-то в этом замешан. Я посовещался с девочкой, и мне незачем это повторять. Но если У.Т. Харви был злым гением, скрывающимся за этими событиями, то на первый взгляд многое препятствовало этой теории.

Во-первых, если ему нужна оконная панель, почему он втягивает в это Чашу Кавалера? Во-вторых, каким образом он собирается ее украсть? Отбросим временно метод и посмотрим на его действия. Ему нужны удобные возможности, чтобы проделать грязную работу в темноте, и никак не нужны свидетели. Но нет! Он выбирает именно ту ночь, когда Чашу Кавалера неожиданно возвращают из черритонского музея, запирают в сейф, и его зять караулит ее, сидя в Дубовой комнате!

Мало того! Когда Том Брейс начал беспокоиться из-за взломщиков, именно конгрессмен Харви начал распространяться о Раффлзе, Арсене Люпене и Джимми Валлентайне, подтолкнув молодого Брейса к решению охранять чашу всю ночь!

Поэтому на первый взгляд казалось несомненным, что я чокнулся и что виновным может быть только один Дженнингс. Однако, когда я сидел и думал в саду, мне пришло в голову, что эти противоречия вовсе не являются таковыми. Напротив, судя по тому, что сообщила девочка, они предоставляют ключ к разгадке!

Ты, — Г. М. кивнул в сторону мистера Харви, внимательно наблюдавшего за ним, — пробыл в Англии только десять дней и не намеревался задерживаться надолго. Но что произошло в среду — в тот день, когда Чашу Кавалера вернули из черритонского музея? Как рассказала нам твоя дочь, ты получил неожиданную телеграмму, предписывающую тебе срочно возвращаться в Америку из-за какого-то важного юридического дела. Ты был так озабочен, что не давал всем покоя, пока тебе не обеспечили билет на авиарейс «Пан-Америкэн» в четверг. Но что это означало? Что если ты собирался украсть эту стеклянную панель, то должен был сделать это именно в ночь со среды на четверг!

Конечно, это было рискованно. Но другого времени просто не оставалось. Предпринимать попытку днем, когда люди снуют по всему дому, было бы слишком опасно.

Держу пари, сынок, что одной из главных целей твоей поездки в Англию было украсть эту панель. Впрочем, я на этом не настаиваю. Мы оба юристы и должны основываться на доказательствах. Были ли другие доказательства, поддерживающие мою гипотезу? Да, были! Хотя ты предостерегал своего зятя против взломщиков и рассказывал ему страшные истории, твоей целью было отговорить его от помещения Чаши Кавалера в сейф в этой комнате. — Г. М. посмотрел на синьора Равиоли: — Вам это понятно, Босуэлл?[76]

Учитель музыки снова ударил по клавиатуре, подвергая опасности антикварный инструмент:

— Я вспомнить! Сейф — единственное безопасное место в доме. Но молодая леди говорить нам…

— Достаточно! — прервал Г. М., боясь, как бы у него не похитили лавры. — Девочка объяснила, что произошло. Том хотел поместить чашу сюда и сделал это. Но ты, — он снова посмотрел на мистера Харви, — изо всех сил пытался его остановить. «Мой мальчик, — сказал ты, если точно цитировать слова твоей дочери, — почему бы тебе не забрать чашу в вашу спальню на ночь?» Еще бы! Ты не хотел, чтобы кто-то даже приближался к Дубовой комнате, пока ты будешь возиться с окном! Правда, на следующий день пришла еще одна телеграмма, сообщающая, что тебе не нужно возвращаться в Америку. Но тогда ты не мог это предвидеть и считал, что ночь со среды на четверг — твой отчаянный, но единственный шанс.

Поэтому ты спорил с Томом, пока вы оба, снова цитируя девочку, «не начали снова орать друг на друга и стучать по столу». В конце концов ты сам провалил свой хитроумный план. Вместо того чтобы запереть чашу в сейф и, возможно, один-два раза заглянуть сюда, дабы убедиться, что все в порядке, Том решил за обедом просидеть всю ночь в злополучной комнате.

Повторяю: это было за обедом. Но вернемся ко мне, размышляющему в саду. Прекрасная анг… шотландская рука Уильяма Текумсе Харви была видна повсюду. Но если ты сделал это, то каким образом? Том Брейс и твоя дочь обожают это окно. Они помешаны на нем. Малейший фокус-покус, проделанный с ним, они бы заметили сразу.

Когда вчера вечером в саду появился ты, я уже обсудил кое-что с твоей дочерью, а ты преподнес мне на блюдечке отличное доказательство. Я знал, что это важно, так как оно ударило меня промеж глаз, заставив моргать, и ты это видел. Но, будучи невероятно тупым, я не понял, куда оно указывает. Я имею в виду водопроводчиков.

— Водопроводчиков? — воскликнул синьор Равиоли. — Которые стучать и делать водопровод еще хуже, чем раньше? При чем тут водопроводчики?

— При всем, — ответил Г. М.

Конгрессмен Харви выглядел так, словно не знал, негодовать ему на собственную глупость или смеяться над ней.

— Продолжай, Генри, — сказал он. — Даже совы внимают твоей мудрости.

— Совы? Черт побери, заткнись ты со своими совами! Речь не о совах, а о водопроводчиках! Вирджиния упомянула, как ты всегда похвалялся, что начинал карьеру водопроводчиком, поскольку у твоего старика был пунктик насчет изучения ремесла. Ну, ты изучил это ремесло. А так как ты проявляешь необычайное усердие во всем, что делаешь, начиная от… Ладно, это не имеет значения. Я говорил Вирджинии, что первые слова, которые я услышал от тебя, когда познакомился с тобой в Штатах, были о твоей деятельности в качестве водопроводчика. Казалось, ты больше никогда ничем не занимался. Ты размахивал паяльной лампой и плунжером, как флагом, хотя терпеть не мог работать руками…

— Погоди, Генри! Я отвергаю это обвинение!

Г. М. с тоской посмотрел на него поверх больших очков:

— Ох, сынок! Сбрось хоть на секунду свою публичную маску. Признай ужасное обвинение в том, что ты образованный и культурный человек. Ведь маску можно напялить снова в один миг, как делают люди в Англии. Вчера вечером в саду ты сбросил ее так неожиданно — и без очевидной причины, — что это меня потрясло. Помнишь?

— Да! Незачем сыпать соль на рану.

— Очень сожалею, сынок, но ты сам просил меня все объяснить. Ты в состоянии сбросить публичную маску достаточно быстро, когда увлечен воображением, литературой или… изучением словаря с какой-нибудь женщиной. Но я говорю не об этом. Ты пытался вспомнить, где видел раньше моего доброго старого учителя музыки. Между прочим, я не знаю, где это было, и не хочу знать. Но когда я спросил тебя, абсолютно ничего не имея в виду, как поживает водопроводный бизнес, ты выглядел таким виноватым и напряженным, словно я сказал: «Ага! Ты тайком голосуешь за республиканцев!» И ты быстро ответил: «Забудь. Боюсь, из меня не получился хороший водопроводчик».

Услышать от тебя такое, сынок, было то же самое, как если бы ты заявил, что видел красно-бело-синюю индейку в соломенной шляпе. «Черт возьми! — подумал я. — Это важно! Наверняка это связано с тем, как он стибрил или попытался стибрить панель с надписью кавалера!»

— Но он не мог проползти по водопроводной трубе и огреть по голове невежественный коп! — воскликнул синьор Равиоли. — И здесь нет водопроводная труба.

— Я к этому подхожу, — сказал Г. М. — Таковым было состояние моего ума, когда прошлой ночью — точнее, в половине четвертого субботнего утра — у моей кровати зазвонил телефон. Вирджиния сообщила мне, что произошло в Телфорде. Половину проблемы я уже решил. Ее рассказ помог решить две трети.

Согласно Мастерсу, который знает свое дело, когда речь идет о профессиональных уголовниках, исчезнувший Дженнингс был знаменитым специалистом по подлогам. По словам девочки, он мог подделать любую подпись — значит, любой почерк!

Присутствие Дженнингса, строго говоря, заполнило солидную часть пробелов. Он был профессиональный мошенник. А тебя, Билл, — Г. М. снова посмотрел на мистера Харви, — деньги абсолютно не интересуют. Ты легко их зарабатываешь и легко тратишь. Книгу из Британского музея ты украл не ради денег. Что еще говорил Мастерс о Прентисе Торне, он же Дженнингс?

Согласно тому, что я слышал, когда мы все, кроме Илейн Чизмен, обедали здесь, Том Брейс повторил сегодня утром за завтраком то, что сказал Мастерс. Если в дальнейшем я упомяну какое-нибудь доказательство, которое всплыло, когда меня при этом не было, просто помните, что я услышал о нем позже или, будучи стариком, сам до него додумался. Но ты это слышал.

Мастерс, сказал Том, заявил, что Дженнингс сидел в тюрьме в Соединенных Штатах. Очевидно, он намекнул, что некий Уильям Т. Харви мог знать его там, так как за завтраком Том предположил, что Дженнингс мог быть твоим клиентом.

Разумеется, ты это отрицал, а потом переменил тему так быстро, как умеет только добрый старый Бенсон, уставясь при этом на сахарницу.

Но мне это уже приходило в голову. Предположим, ты раньше знал Дженнингса. Предположим, ты приехал сюда, горя желанием заполучить эту стеклянную панель, но не вполне зная, как украсть ее, не лишившись навсегда привязанности дочери и зятя.

Здесь ты встречаешь бывшего мошенника. Если Цезарь Борджа[77] за клавесином помнит, я предположил, что Дженнингс добавил хлоралгидрат в кофе Тома в среду вечером. Хлорал действует незаметно. Даже если его принимают сознательно, то думают, что он не сработал, и больше ничего не помнят. Мне сразу пришло в голову, что и ты, и Дженнингс принадлежите к типу нервных, страдающих бессонницей людей, у которых всегда под рукой снотворное. Позже Дженнингс признался, что у него был хлорал. Дженнингс вполне мог польститься на крупную взятку, в чем он тоже признался… Что теперь терзает твою совесть, Билл?

— Когда я защищаю преступников в суде, — ответил мистер Харви без тени хвастовства, — они обычно не попадают в тюрьму.

— И это не дает тебе покоя?

— Не это, а Дженнингс! Единственное, чего я искренне стыжусь!

— В каком смысле?

— Я искушал его, Генри, и он не выдержал! Уверяю тебя, денег у него теперь достаточно. Если его не арестуют, он отправится в Канаду и начнет новую жизнь, как обещал. Но где он теперь?

— А ты не знаешь, сынок?

— Понятия не имею! — искренне ответил мистер Харви. — Томми говорил мне, что днем видел Дженнингса на лужайке, разговаривающим с Джинни и Томом. Но этого не может быть! Ты же знаешь, каковы дети, — Томми может искренне верить, что видел Генриха Наваррского в шляпе с белыми перьями, после той лжи, которую ты ему наплел. Джинни и Том это отрицают, а они законопослушные граждане.

«Цезарь Борджа», чью правую руку скрывала крышка клавесина, открыл рот для взволнованной речи. Но взгляд Г. М. пригвоздил его, как стрела, и он ничего не сказал.

— Угу, — мечтательно произнес Г. М. — Том Брейс — англичанин, сынок. Не будучи янки вроде тебя, он никогда не подумает о том, чтобы нарушить закон. Дженнингсу придется выбираться своими силами. Поэтому, ради бога, позвольте мне вернуться к тому, как я сидел и думал рано утром.

Самым поразительным фактом, от которого могли бы встать дыбом отсутствующие у меня волосы, являлось то, что Дженнингс был опытным специалистом по подлогу. Взгляни на окно позади тебя! Было бы несложно изготовить дубликат одной из стеклянных панелей. Почему? Потому что стекла в Телфорде отличного качества — в них нет трещин и завитков, которые часто можно видеть на более ранних стеклах елизаветинского периода. Достаточно аккуратно вырезать кусок стекла XVII века где-нибудь в доме — и можно продублировать отсутствующую панель.

Но талант Дженнингса мог позволить ему также продублировать каким-нибудь очень острым предметом надпись на стекле, идеально подделав почерк!

Синьор Равиоли, как он указал сам, был не дурак. Он, безусловно, понимал, к чему идет дело. Но это его не успокоило.

— Это понятно, сэр Генри! Но почему этот джентльмен вынуть чаша из сейф и поставить ее на стол? Первый раз он сделать это, когда здесь сидеть прекрасный молодой джентльмен, а второй раз — когда здесь сидеть невежественный коп! Два раза! Почему?

Г. М. покачал массивной головой:

— Это проще всего. Чтобы заставить всех думать то, что они подумали, — будто вся атака вора-призрака была нацелена на чашу и не имела никакого отношения к окну!

— А-а! — Лицо учителя музыки прояснилось.

— Этот тип, который мог бы добиться оправдания Иуды Искариота, отвлекая внимание от самых существенных деталей, ловко использовал ложные указания. Совсем как использовал их, правда менее эффективно, другой мой знакомый, чтобы отвлечь внимание…[78]

— Но я хотеть знать, — прервал синьор Равиоли, — как он входить и выходить из комната! Водопроводчики? Ба! Бах-бах-бах по свинцовая труба! Водопроводная или газовая труба? Какой от них толк?

— Никакого. Но вы подобрались близко к истине. Что напоминают вам слова «свинцовая труба»?

— Огреть ею коп!

— Нет-нет! Вы настолько одержимы… хм!., одним или двумя событиями, случившимися с вами в прошлом, Калиостро,[79] что не можете думать ни о чем, кроме того, как приятно, когда копа бьют по башке. Свинцовая труба… А как насчет освинцованного окна?

Синьор Равиоли вытянул шею, чтобы посмотреть на окно позади мистера Харви.

— За последнее время, — продолжал Г. М., — никакие два слова мы не слышали так часто, как этот термин «освинцованное окно». Беда в том, что большинство людей не задумывается о том, что он означает. Они смутно представляют себе родовые гнезда с девизами на гербах, забывая о самом важном моменте — что рама и все перегородки между продолговатыми стеклянными панелями таких окон действительно сделаны из свинца.

Целую неделю в этом доме работали водопроводчики. Уносили они с собой на ночь свои инструменты, как обычно? Нет, не уносили. Как упомянул за завтраком Том Брейс, он имел с ними крупный разговор, заставив их оставлять инструменты здесь, так как другой работы сейчас у них не было.

Не понимаю, как Тому удалось их убедить, — в наши дни единственный человек, не имеющий никаких прав, — это работодатель. Но он смог это сделать. Каким же инструментом, среди прочих, они, безусловно, располагали? Паяльной лампой, тупоголовые вы мои! Ее используют на свинцовых трубах. Направляя на них узкую, но мощную струю синего пламени длиной в несколько дюймов. Свинец становится мягким, как оконная замазка.

Помните, когда именно на эту змею Мастерса снизошло вдохновение, и он закричал, что знает, как был проделан трюк? Когда он наступил своими ножищами на инструменты, оставленные водопроводчиками на верхней площадке лестницы, ведущей в главный холл, и пнул паяльную лампу, прежде чем полетел вниз и шмякнулся башкой. Теперь смотрите сюда!

С мученическим видом Г. М. поднялся с высокого стула и приковылял к левому окну. Конгрессмен Харви, все еще раздираемый между интересом и страхом, стоял молча.

— Посмотрите на панель с надписью сэра Бинга Родона, — продолжал Г. М. — Вы уже видели ее, поэтому знаете, где она.

Он указал пальцем на продолговатую панель справа шириной чуть больше растопыренной мужской ладони; тяжелая металлическая ручка оконного шпингалета была зафиксирована в положении «заперто».

— Давайте представим, что вы стоите снаружи запертого окна и с горящей паяльной лампой. Пламя издает достаточно сильный звук, поэтому вы должны быть уверены, что находящийся в комнате крепко спит.

В принципе любой мог бы проделать трюк с паяльной лампой. Но только человек, обученный ремеслу водопроводчика или другой работе, связанной с паянием, мог осуществить его без всякого риска неудачи.

Почему? Ну, вообразите, что вы стоите снаружи. Вы направляете тонкую мощную струю пламени на три стороны панели — нижнюю и две боковые. Пламя размягчает свинец снаружи и внутри.

В то же время вы очень легко и быстро проводите струей пламени вдоль верхней стороны панели, лишь чуть смягчая свинец. Таким образом, эта сторона действует как дверная петля для трех полностью свободных сторон.

Снаружи вы нажимаете пальцем на стекло. Свободная по бокам и снизу панель открывается внутрь, придерживаемая верхней стороной, как петлей. Полурасплавленный свинец не течет, как вода, но может образовать зазубренную линию, если вы не будете держать пламя лампы прямо, ровно и устойчиво, и впоследствии на это могут обратить внимание. Вот где требуется опытная рука, причем время исчисляется секундами, а не минутами. Если сомневаетесь, спросите того, кто много работает со свинцом.

Теперь посмотрите на окно! Видите, как близко от панели находится металлическая ручка в положении «заперто»? Вы стоите снаружи, а окно начинается на расстоянии всего трех футов от земли. Вы не крупный мужчина с большими руками, как у Мастерса, а маленький и с маленькими руками, как у конгрессмена Харви.

Предположим, все, что вам нужно, — это оставить комнату запертой. Отлично! Протолкнув свободную панель внутрь на верхней петле, вы просовываете в отверстие руку и поворачиваете ручку, отпирая шпингалет. Потом вы открываете окно, влезаете внутрь и проделываете то, что вам нужно. Уход также не составляет труда.

Выбравшись наружу, вы закрываете окно и запираете его, снова просунув руку в отверстие. То, что вы должны сделать дальше, можно осуществить дюжиной способов. Но простейший из них — использование детской игрушки, которую мы все видели. Всего лишь пружинный пистолет, стреляющий в стену или картонную мишень легкими деревянными стержнями, похожими на карандаш, с маленькой резиновой присоской на кончике. Когда присоска попадает в цель, то давление воздуха крепко прилепляет ее к ней.

Вы придавливаете присоску к наружной стороне стеклянной панели и тянете ее на себя, снова смягчив свинец в случае надобности, пока панель не встанет на прежнее место, туго запечатанная.

Осуществленное воздействие вы можете скрыть, но вам придется действовать предельно тщательно. Этот парень, — Г. М. кивнул в сторону виновного, — оба раза работал в спешке. Если бы он действовал более осторожно, то мог бы полностью замести следы, как индеец Чинга… как бишь его… у Фенимора Купера. Но он торопился, и вы видели результат.

Направляя жаркое пламя на старый, почерневший от времени свинец, вы частично окисляете его, и он становится слегка серебристым. Вы можете вернуть ему первоначальную окраску с помощью обычной грязи, которую нельзя отследить — грязи в мире слишком много во всех смыслах, так что улику вы не оставите.

Но может быть, герцог Гандии,[80] — Г. М. указал пальцем на синьора Равиоли, — помнит, как мы были в этой комнате днем. Внезапно солнце вынырнуло из-за деревьев и осветило окно. Одна из перегородок панели сразу блеснула серебром.

Повторяю: рамы и перегородки между панелями освинцованных окон должны были почернеть от возраста. Кто-то слишком спешил, покрывая потревоженные перегородки грязью, чтобы они не бросались в глаза.

Итак, тупоголовые мои, вы стоите снаружи окна, которое только что закрыли наглухо с помощью стержня с присоской от игрушечного пистолета. У Томми был такой пистолет — дедушка купил ему его. Вы легко отрываете стержень от панели. Свинец застывает и твердеет, не оставляя никаких признаков проникновения через окно. Шпингалет опущен в гнездо.

— Corpo di Вассо! — воскликнул синьор Равиоли. — Я мог бы сделать это сам! Я бы хотеть попробовать, да?

— Нет! Оставайтесь на месте!

— Вы первый додуматься до этот фокус-покус с освинцованным окном?

— Да, за исключением конгрессмена Харви.

— Но как вы до этого додуматься? Конечно, вы помнить все показания. Но все равно, как вы суметь…

— Потому что я старик, — ответил Г. М. — Вся моя жизнь была посвящена разгадке таких фокусов и «чудес».

— Пожалуйста, можно я попробовать?

— Нет, сынок. Потому что вы все еще не понимаете, к чему это ведет. Все это вы должны были совершить, если бы вам требовалось проделать фокус только с запертой комнатой. Но нашему другу была нужна оконная панель с надписью, ради которой он и придумал весь свой план…

— Да, — прервал конгрессмен Харви, — и вот тут-то все пошло не так, как надо! Я сделал первую попытку в ночь со среды на четверг, когда здесь остался Том. Конечно, ты можешь догадаться, что Дженнингс приготовил для меня точный дубликат этой панели, того же размера вплоть до долей миллиметра и с точной копией надписи сэра Бинга Родона. Это была лучшая подделка Дженнингса.

Но труднее всего ему было не подделать почерк, а раздобыть кусок стекла, которое могло бы сойти за оригинал…

— Ой! — Г. М. повернулся к синьору Равиоли. — Гарибальди!

— В чем дело?

— Помните, что Дженнингс говорил Тому и Вирджинии днем? «Вы понимаете, в чем моя трудность, сэр и мадам. — Г. М., никогда ничего не забывавший, цитировал слово в слово. — Это то же самое, что с банкнотами. Сложность не в гравировке, а в бумаге. Нужно найти точную копию, иначе ничего не выйдет. Копия была в этом доме, только в другой его части — вы никогда не догадаетесь где, — и я ее раздобыл». Том и Вирджиния думали, что Дженнингс свихнулся, но…

— Он говорить о стекло! — воскликнул учитель музыки.

— Я едва не умер, — отозвался конгрессмен. — В ночь со среды на четверг я освободил три стороны панели — как ты говорил, Генри, — просунул руку в отверстие, повернул ручку и открыл окно. Но каждую секунду я боялся, что стекло треснет. Я не хотел использовать бензиновую паяльную лампу — мне нужна была электрическая, которой пользуются в радиомастерских. Помимо того что она бесшумная, такая лампа дает более мощную и в то же время более узкую струю пламени, которая практически не видна. Тогда бы стекло не могло треснуть, и…

Синьор Равиоли задрожал от возбуждения:

— Вот почему невежественный говорить, что он знает, так как у его брата есть радиомастерская!

— В яблочко, сынок, — одобрил Г. М. — Но пусть он признается дальше!

— Но такой лампы у меня не было, — вздохнул мистер Харви. — А если бы и была, необходима электрическая розетка, чтобы включить ее, а снаружи дома розетки, естественно, отсутствовали. Но дело было не только в этом.

Полное признание явно облегчало ему душу.

— Даже пробираясь в комнату той ночью, я думал: «Это не то же самое, что ограбить Британский музей или Библиотеку Конгресса. Это просто грязный трюк в отношении моей дочери и ее мужа. Заменить панель будет не так легко, как войти и выйти из якобы наглухо запертой комнаты. Может быть, мне вовсе это не удастся. А если стекло треснет и историческая реликвия погибнет навсегда, Джинни и… Джинни никогда мне этого не простит».

Я боялся оставить на окне улики, несмотря на использование грязи. Как ты сказал, я действительно их оставил. А чтобы отвлечь внимание от окна, я вытащил из кармана Тома ключ от сейфа и достал Чашу Кавалера. Совесть не давала мне покоя. Выскользнув наружу и запечатав окно, я решил больше никогда не пытаться украсть панель.

— Вы не делать этого снова? — уставился на него синьор Равиоли.

— Я дорожу своей репутацией и покоем семьи.

— Тогда почему вы пытаться опять? То, что вы огреть коп дубинкой, никого не касаться. Прекрасный джентльмен! — выразил одобрение учитель музыки. — Но зачем вы снова пытаться прошлая ночь?

Мистер Харви колебался. Впервые в его зеленых глазах мелькнуло выражение, присущее человеку, загнанному в угол. Но он с достоинством выпрямился и скрестил руки на груди.

— Полагаю, такие вопросы мы должны адресовать покойному доктору Фрейду. Несомненно, какой-то иррациональный импульс…

— Иррациональный импульс у тебя в заднице, — прервал диалог вульгарный Г. М. — Сказать, почему ты это сделал?

— Будь осторожен, Генри!

— В четверг, сынок, ты узнал, что тебе не нужно возвращаться в Штаты…

— Говори не «в Штаты», а «в Америку»!

— Канада тоже в Америке, сынок, а помимо Северной Америки существует еще и Южная. Как бы то ни было, ты не должен был возвращаться. И чего же ты добился своей маленькой эскападой? Ты заставил своего зятя верить, что он наполовину свихнулся, пробудив давно таящийся у него в голове абсолютно необоснованный страх. Ты внушил ему мысль, что он может свихнуться окончательно. Твоя дочь была в панике, а Том и того хуже. Но Вирджиния говорила нам, что ты очень любишь своего зятя…

— Я? Люблю британца? Это уж слишком! Не знаю, о чем ты!

— Позволь мне продолжать, сынок.

— Ладно. Но если ты думаешь…

— События приняли совсем скверный оборот в пятницу, когда — против твоего желания, как ты сам признал в моем присутствии в саду Крэнли, — Вирджиния обратилась в Скотленд-Ярд. Сынок, я не верю, чтобы кто-то когда-нибудь дурачил вполне благонамеренную особу таким изощренным способом, как Мастерс — твоего зятя.

Если ты вспомнишь сцену в саду в пятницу вечером, то не сможешь этого отрицать. Я был там, когда Мастерс вежливо успокаивал вас: «Я не верю, что лорд Брейс свихнулся, — просто он немного со странностями, как моя тетя». Ты был так расстроен, что Мастерсу пришлось коснуться твоего плеча и добавить: «У вас нет причин так огорчаться из-за этого, сенатор Харви». Но причина была.

Именно тогда ты решил снова пробраться в Дубовую комнату, на сей раз только для того, чтобы повторить трюк с герметически запечатанным помещением и снова передвинуть чашу, доказав таким образом, что твой зять не ходит во сне. Уверен, что ты решился на кое-что еще.

— На что? — резко осведомился мистер Харви.

— В твоем распоряжении были хлоралгидрат и дубинка — их дал тебе Дженнингс, как он сообщил твоим дочери и зятю, прежде чем исчезнуть. Я уверен, что ты не собирался еще раз пытаться украсть панель. Но почему ты взял у Дженнингса хлорал и дубинку, которую потом бросил там, где Дженнингс подобрал ее?

Думаю, у тебя была туманная идея заманить кого-нибудь в Дубовую комнату на ночь, чтобы невиновность твоего зятя, которого ты так… хм!., ненавидишь, была доказана полностью. Хотя тебя, должно быть, мучили угрызения совести по поводу старшего инспектора, все же в твоей собственной стране тебе приходилось проделывать дела и почище. Процедура была несложной. Том, как нам известно, налил всем виски с содовой перед сном. Добавить хлорал в виски Мастерса не составляло труда.

Либо Мастерс оказался устойчивее к снотворному, чем Том, либо ты дал ему меньшую дозу, либо существовала третья причина — не знаю. Как бы то ни было, ты снова проник в Дубовую комнату. На сей раз обстановка нуждалась в приукрашивании. Поэтому ты открыл изнутри дверь, запертую на замок и засовы, взял висевшую снаружи рапиру с рукояткой-чашкой, снова запер дверь изнутри и бросил рапиру на пол. Так как никакого преступления не было совершено, никто не стал бы беспокоиться об отпечатках пальцев, так что тебе было не о чем волноваться.

Ты достал из кармана Мастерса ключ от сейфа, вынул из сейфа Чашу Кавалера и вернул ключ назад. Мы знаем, что Мастерс проснулся, когда ты был в комнате. Но думаю, он бы не проснулся, если бы ему дали достаточно хлорала.

Возможно, твои утверждения, что ты был вынужден это сделать, правдивы. Тем не менее утверждения Мастерса, что твой зять свихнулся, не могли прийтись тебе по вкусу. Когда он зашевелился в полусне, ты не хотел повредить ему слишком сильно — всего лишь оглушить. Поэтому ты поднял дубинку, как следует прицелился и…

Синьор Равиоли, положив на табурет предмет, который прятал, вскочил и выбежал вперед.

— Прекрасный джентльмен — пожать вам руку!

— Благодарю вас, сэр, — вежливо ответил мистер Харви и машинально обменялся рукопожатием с учителем музыки, но опомнился и стал яростно жестикулировать. — Ради бога, Генри, тише!

— В заключение, — продолжал Г. М., — мы снова вернемся ко мне, сидящему и думающему ранним субботним утром, прежде чем Россини заставил меня репетировать. Я не слышал о том, что инструменты водопроводчиков всегда доступны в Телфорде, но слышал о самих водопроводчиках.

Девочка сообщила мне по телефону одну вещь, которая здорово помогла. Вор-призрак — который ничего не украл — снял лютню с крышки клавесина и без всякой причины положил ее в очаг. Почему?

Мы с вами, — Г. М. повернулся к синьору Равиоли, — пришли сюда утром. И о чем мы услышали в первую очередь? Что призрак также нанес бородкой ключа от сейфа абсолютно бессмысленную царапину на дверь, которая сейчас у меня за спиной. Скажите, для чего вор-призрак намеренно привлек внимание к камину и двери?

— Ха!

— Ну, говорите!

— Он использовать дверь и камин как ложные указания, чтобы отвлечь внимание от окна.

— Снова в яблочко! Любой детектив, достойный такого названия, должен был сразу понять, что преступник проник в комнату через окно. Я это понял, но все-таки оказался тупицей! Имея в руках все нити, я споткнулся об одну деталь.

— Какую?

— Оба Брейса, муж и жена, любили это окно и мечтали около него. Хотя Дженнингс был мастером подлога и мог изготовить хорошую копию панели — а я еще не был уверен, что Билл Харви не осуществил подмену, — я не верил, что любая копия могла бы обмануть Брейсов. Но я был не прав.

Г. М. издал звук, который мог бы издать призрак сэра Бинга Родона.

— Они знали это окно и надпись на нем так хорошо, что практически никогда толком не смотрели на него. Я должен был об этом догадаться по словам девочки при нашей первой встрече. «Раньше, — сказала она, — я часами стояла у этого окна, глядя на надпись и мечтая, но теперь я воспринимаю ее как само собой разумеющееся».

Результат? Любая сносная подделка обманула бы девочку и ее мужа. Они бы никогда ее не заметили. И Уильям Текумсе Харви, который мог за пару секунд оценить любого присяжного, хорошо это знал.

Но я, слабоумный тупица, не понимал этого, покуда вы, Юлий Цезарь, сидя сегодня за клавесином, не стали ругать меня за то, что я неправильно пою слова: «Он мертв, но не хочет лежать». Помните? «Вы видеть их слишком часто! Знать их слишком хорошо!»

Теперь все сходилось полностью. Последний фрагмент картинки-загадки занял свое место. Я смотрел на дверь, на камин, на окно… Грязь должна была скрыть большую часть следов… Вероятно, Дженнингс просто раздобыл стеклянную панель где-то еще в Телфорде, обрезав ее до нужного размера… Пойманный за руку, он сказал бы, что панель случайно разбилась… Никто бы ничего не заподозрил.

Вот и все. О чем бы Мастерс ни догадывался, он не сможет ничего доказать, если ты не расколешься, Билл, — тем более что ты собираешься вскоре вернуться домой. Все, что мне нужно было сделать вечером, — это отправить всех, кроме тебя, в постель, дабы я мог поговорить с тобой наедине. Так как все кончено, чего ради мы должны торчать здесь за запертой дверью, как заговорщики? Эй, «Паяцы»! Отоприте дверь!

Синьор Равиоли подбежал к двери и отпер ее, но тут же вернулся назад.

— Нет, не все кончено! — Конгрессмен Харви взмахнул кулаком. — Во-первых, синьор… э-э-э… когда вы вошли в эту комнату, то прятали что-то за спиной. Так как вы говорили, что провели много времени в тю… в медитациях, мне пришла в голову безумная идея, что это может быть стилет или какое-нибудь другое оружие. Но я не мог понять, зачем оно вам.

— Стилет? Corpo di Вассо! Я говорить вам, что делать моя работа, не так ли?

— Да, говорили, но…

— Вы смотреть!

Протянув руку в тень, отбрасываемую клавесином, учитель музыки театральным жестом продемонстрировал нечто напоминающее свиток, на котором могли бы писать свои благородные строки Гораций или Овидий.

Но этот свиток содержал многочисленные листы бумаги, приклеенные друг к другу, а ни Гораций, ни Овидий не были так велеречивы. Когда синьор Равиоли отпустил один край свитка, он развернулся на полу через всю комнату.

— Сэр Генри сказать мне написать тридцать куплетов. О'кей! Он пить виски в кухня, а я сочинять.

— Неужели, сынок? — Хотя Г. М. видел свиток, войдя в комнату, он почувствовал возбуждение. — «Он призрак, но хочет спагетти!» Вы написали тридцать куплетов?

— Тридцать? Ба! Для гений это легко! Сорок пять!

— Во-вторых, — ораторствовал конгрессмен Харви с чисто адвокатскими жестами, — я отвергаю предположение, что мои поступки были вдохновлены заботой о британце! Хотя среди англичан встречаются по-своему неплохие люди…

— С твоей стороны делать подобное признание чертовски любезно, сынок. Как насчет Илейн Чизмен?

— Эта леди, Генри, совсем другое дело. По духу она американка. Илейн полетит со мной как можно скорее в Америку, где нас обвенчает пресвитерианский пастор, а не епископальный викарий. Несомненно, ты спросишь, что скажет на это моя дочь. Вирджиния скажет…

— Папа!

Три заговорщика так увлеклись, что не слышали шагов снаружи. Но они не могли не слышать, как распахнулась дверь.

Вирджиния, в шелковой пижаме, красных домашних туфельках и со следами слез на лице, вбежала в комнату. За ней следовал ее растрепанный муж, также в пижаме, прикрытой древним халатом, и в кожаных шлепанцах.

— Папа! — продолжала запыхавшаяся Вирджиния. — Я вела себя по-свински! Илейн Чизмен — чудесная женщина, если ты так говоришь, и, конечно, ты должен на ней жениться.

Уильям Т. Харви стоял неподвижно, уставясь на дочь. Он был так тронут и так стыдился своей попытки украсть панель с надписью кавалера, что утратил дар речи.

— Я не могла заснуть! — каялась Вирджиния. — Не пригласить бедную мисс Чизмен к обеду! Меня убить мало! Но я позвонила в «Синюю лампу» и поговорила с ней…

— Но, дорогая Джинни, — мистер Харви посмотрел на часы, — сейчас почти два часа ночи! Неужели она не спала?

— Конечно нет! — усмехнулся Том Брейс. — В этих краях никто никогда не спит. Она читала Байрона и заявила, что вы, папаша, напоминаете ей его — один бог знает почему.

— Том! — запротестовала шокированная Вирджиния. — Где твоя романтическая душа?

— Я только начал засыпать, как ты ткнула меня в ребра и спросила, стоит ли позвонить Илейн Чизмен! — Наконец Том смягчился. — В любом случае поздравляю, папаша. Так как, по-видимому, никто не собирается спать, мы могли бы это отметить.

— Хм! — произнес сэр Генри Мерривейл, скромно кашлянув. — Отметить? Я устрою для вас настоящий праздник, сынок! Пуччини сочинил сорок пять куплетов для превосходной баллады под названием «Он призрак, но хочет спагетти». Леди и джентльмены, вы услышите мое пение!

— Н-н-нет! — завопил синьор Равиоли, так тряхнув от возбуждения свитком, что он разметался по всему полу, как голубые билеты в руке миссис Хорнби Буллер-Керк. — Среди ночь? Ни за что! Я не хотеть аккомпанировать!

Г. М. устремил взгляд поверх головы итальянца.

— Не хотите? — переспросил он. — Знаете, сынок, я не был за этой дверью, когда вы говорили с конгрессменом Харви, и ничего не слышал. Мне бы и в голову не пришло упомянуть на людях слово, о котором я не скажу ничего, кроме того, что оно начинается на «т» и состоит из шести букв…

— Тюрьма! — Синьор Равиоли судорожно глотнул и опустился на табурет. — Вы петь! Все сорок пять куплетов! Я аккомпанировать!

— Пожалуйста, не надо, — вмешалась Вирджиния своим мягким голосом. — Конечно, это был бы чудесный подарок, но мы не можем затруднять сэра Генри.

— Безусловно! — сразу согласился Том. — Вот что я предлагаю. Мы откроем несколько бутылок шампанского. Конечно, папаша никогда не притрагивается к алкоголю ни в каком виде, но он мог бы ради такого случая сделать исключение…

Медленно, как тяжелый крейсер, маневрирующий перед запуском смертоносной торпеды, Г. М. повернулся к хозяину дома.

— Знаете, — задумчиво промолвил он, — мне любопытно, что произошло с этим дворецким — Дженнингсом. Если кто-нибудь видел его и не уведомил полицию, то он содействовал его бегству…

— Сэр Генри, мы с удовольствием послушаем, как вы поете!

— Конечно! Шампанское откроем позже!

— Хм! — снова произнес великий человек.

Взяв гигантский свиток из рук синьора Равиоли, он принял небрежную позу около клавесина и стал настраивать свое горло звуками, которые лучше не описывать.

— Есть ли здесь кто-либо еще, — осведомился Г. М., устремив поверх очков суровый взгляд на Уильяма Т. Харви, — кто не считает истинным наслаждением и незабываемым опытом услышать мое пение?

Достав авторучку и один из листов писчей бумаги, которые он скомкал, прежде чем сунуть в карман, конгрессмен Харви сел на стул, вцепившись в подлокотники. Но он был мужчиной и умел принимать заслуженное наказание.

— Валяйте, — сказал мистер Харви.

Примечания

1

Полковник Блимп — персонаж карикатур Дейвида Лоу (1891–1963), ставший нарицательным обозначением напыщенного британского реакционера.

2

Братья Маркс — Чико (Леонард) (1886–1961), Харпо (Адольф) (1888–1964), Граучо (Джулиус Генри) (1890–1977), Зеппо (Херберт) (1901–1979) — американские актеры-комики.

3

См. роман «Мои покойные жены».

4

Халл, Корделл (1871–1955) — американский политический деятель, Государственный секретарь в 1933–1944 гг. Поскольку роман написан в 1953 г., автор похоронил Халла преждевременно.

5

Мак-Кормик, Роберт Разерфорд (1880–1955) — чикагский газетный магнат, ярый противник вступления США во Вторую мировую войну.

6

См. роман «Проклятие бронзовой лампы».

7

Военная хитрость (фр.).

8

Имеется в виду памятник супругу английской королевы Виктории принцу Альберту Саксен-Кобург-Готскому (1819–1861) в лондонском районе Кенсингтон по проекту архитектора сэра Джорджа Гилберта Скотта (1811–1878), выдержанный в помпезном, напыщенном стиле.

9

Глубокий бас (ит.) — басовый голос самого низкого регистра.

10

Гаммельнский Крысолов — персонаж германской средневековой легенды, который вызвался избавить город Гаммельн от осаждавших его полчищ крыс и заманил их в реку игрой на дудке. Когда жители Гаммельна отказались выдать ему обещанную плату, он с помощью игры на дудке увел из города всех детей.

11

Борстал — исправительное заведение для несовершеннолетних правонарушителей в графстве Кент на юго-востоке Англии.

12

Уормвуд-Скрабс — тюрьма в пригороде Хаммерсмит-энд-Фулем на юго-западе Лондона.

13

Дартмур — тюрьма на одноименном скалистом плато в графстве Девоншир на юго-западе Англии.

14

Журне, Марсель (1895–1973) — французский певец (бас).

15

Тело Вакха (ит.) — итальянское восклицание, соответствующее русскому «Черт возьми!».

16

Имеется в виду Гражданская война в Англии между сторонниками короля и парламента в 1642–1648 гг., завершившаяся революцией.

17

В битве при Нейзби 14 нюня 1645 г. парламентские войска нанесли сокрушительное поражение королевским.

18

Конрад, Джозеф (Теодор Юзеф Конрад Коженёвский) (1857–1924) — английский писатель польского происхождения.

19

Так называли сторонников парламента — пуритан, носивших короткую стрижку.

20

Имеются в виду латники парламентской армии.

21

Имеется в виду Первая Всемирная выставка, организованная в Лондоне в 1851 г.

22

Джефферсон, Томас (1743–1826) — американский государственный деятель, 3-й президент США (1801–1809), автор проекта Декларации независимости США.

23

Непоследовательность (дат.).

24

Навязчивая идея (фр.).

25

Раффлз — обаятельный взломщик, герой произведений Эрнеста Уильяма Хорнанга (1866–1921), мужа сестры А. Конан Дойля.

26

Арсен Люпен — вор-джентльмен, герой произведений французского писателя Мориса Леблана (1864–1941).

27

Джимми Валлентайн — взломщик сейфов, герой рассказа О. Генри «Обращение Джимми Валлентайна».

28

Да! (ит.)

29

«Домом» (the House) в США называют палату представителей — нижнюю палату конгресса.

30

Маэстро, учитель (ит.).

31

Очень рад, синьор (ит.).

32

Очень рад, синьор. Как поживате? (ит.).

33

По-английски индеец и индиец обозначаются одним словом — Indian.

34

Генрих VIII Тюдор (1491–1547) — король Англии с 1509 г. Отличался жестокостью и распутством, был женат шесть раз.

35

Время — свидетель вещей — и ты, о завистница старость, все разрушаете вы… (лат.) (Овидий. Метаморфозы).

36

«Мод» — поэма английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

37

О, моё солнце (ит.).

38

Замолчи, малышка! Прекрати это! (фр.)

39

Надоело, папа! (фр.)

40

Шекспир У. «Король Лир». Пер. Б. Пастернака.

41

Сенат римского народа (лат.).

42

Бертильон, Альфонс (1853–1914) — французский криминалист, основатель системы приемов судебной идентификации.

43

«Лилией Астолата» в «Королевских идиллиях» А. Теннисона именуется Илейн, возлюбленная Ланселота и мать сэра Галахада.

44

Шекспир У. «Ромео и Джульетта». Пер. Б. Пастернака.

45

Карузо, Энрико (1873–1921) — знаменитый итальянский тенор.

46

Извиняюсь (ит.).

47

Филдс, дама Грейси (Грейс Стэнсфилд) (1898–1979) — английская певица.

48

Колни-Хэтч — район на севере Лондона, где ранее находилась психиатрическая лечебница.

49

Сидящий Бык (1834–1890) — вождь индейского племени сиу.

50

Джеронимо (Гойатли) (1829–1890) — вождь индейского племени апачей.

51

Таммани (ок. 1628–1698) — вождь индейского племени делаваров.

52

Телль Вильгельм — герой швейцарской легенды о борьбе с австрийцами в XIV в. Австрийский наместник вынудил его сбить стрелой яблоко с головы своего сына.

53

Брайан, Уильям Дженнингс (1860–1925) — американский политический деятель.

54

В битве при Марстон-Муре, к западу от Йорка. 2 июля 1644 г. парламентские войска в союзе с шотландскими пуританами нанесли поражение роялистам.

55

Кому выгодно? (лат.)

56

Книга притчей Соломоновых. 28:1.

57

Начало стихотворения американского поэта и эссеиста Ралфа Уолдо Эмерсона (1803–1882) «Гимн Конкорду» Конкорд — город в штате Массачусетс, место второй битвы в Войне за независимость США 19 апреля 1775 г.

58

Кингсли, Чарлз (1819–1875) — английский священник, романист и поэт.

59

Цитата из поэмы Вальтера Скотта «Мармион».

60

Беван, Энайрен (1897–1960) — британский политик-лейборист, в 1945–1950 гг. министр здравоохранения.

61

Якобиты — сторонники свергнутого в 1688 г. английского короля Якова II Стюарта и его потомков.

62

Килт — шотландская мужская юбка.

63

Хайлэндеры — шотландские горцы.

64

Вот и я (фр.).

65

Претцель — сухое соленое печенье в форме узла.

66

Джек — герой английской сказки, взобравшийся по бобовому стеблю на луну.

67

Кокни — просторечный лондонский диалект.

68

Кейп-Энн — полуостров на северо-востоке штата Массачусетс.

69

Дальняя Фула (лат.) — по древним верованиям, местность на Крайнем Севере. В переносном смысле — крайняя степень.

70

Джеймс, Генри (1843–1916) — американский писатель, с 1875 г. живший в Европе. Имеется в виду его рассказ «Поворот винта».

71

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950) — английский писатель.

72

Хуан Австрийский (1547?–1578) — испанский полководец, победитель в битве при Лепанто.

73

То есть Оливер Кромвель.

74

Микобер, Уилкинс — персонаж романа Чарлза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда».

75

Предмет искусства (фр.).

76

Босуэлл, Джеймс (1740–1795) — шотландский писатель, автор биографии лексикографа Сэмюэла Джонсона. Его имя — нарицательное обозначение преданного биографа.

77

Борджа, Чезаре (Цезарь) (1476?–1507) — итальянский политик, полководец и кардинал, сын папы Александра VI. прославившийся своими преступлениями.

78

См. роман «Сдаётся кладбище».

79

Калиостро, граф Алессандро ди (Джузеппе Бальзамо) — итальянский авантюрист.

80

Герцог Гандии — титул, который носили представители семейства Борджа.

Content

Карр Джон Диксон Чаша кавалера

Джон Диксон Карр (под псевдонимом Картер Диксон) «Чаша кавалера»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания