Карина Шаинян

Малина

Нашла почти целый свитер. Помнится, такие были в моде лет за пятьдесят до Пришествия, – пушистая шерсть и на груди вышивка. Хороший свитер, теплый. Была пара дырок на рукаве, заштопала, а пятна крови и мазута кое-как отмыла, не до конца, конечно, ну да кто сейчас на это смотрит. Зато вышивка сохранилась – такими ярко-малиновыми бусинами. А главное, теплый, длинный. Хозяева одежду дают, но жесткую, колючую, и не греет она почти. Сейчас эту пластмассовую хламиду сниму и в свитер залезу…

Поудобнее устраиваюсь на матрасе и думаю: сходить в обновке покрасоваться или перемещатель включить. Пожалуй, перемещатель. Все равно темно на улице, и смотреть некому – все по блокам сидят с перемещателями, одни Хозяева летают, а Хозяевам на то, как мы выглядим, наплевать. Слегка дергаю себя за ухо, и перемещатель включается…

* * *

После летних дождей жирная южная земля размокает, липнет к ногам. У каждого подъезда вкопаны железки, соскребать грязь: поручень сверху, острая пластина снизу. А еще на них качаться удобно, становишься на пластину и шатаешься.

И вот мы раскачиваемся, озираясь, чтобы не засекли взрослые. Поймают – будут ругаться. Одного пацана вообще заставили заново вкапывать: он железяку так расшатал, что она уже падала…

Ворона с Дианкой спрыгивают с железки, а я не успеваю. В ухо впиваются горячие сухие пальцы, щеку обдает перегаром.

– Ой, дядь Амерхан, пусти-пустииии!

– Мммалина, – грозно рычат за спиной, – малина. Мммаме.

По газетному кульку расползаются грязно-розовые, красные, фиолетовые пятна, одуряюще пахнет солнечным садом. Дядя Амерхан, длинный и тощий, нависает над нами, покачивается, седые усы хищно шевелятся. Он запускает темную ладонь в кулек и вытаскивает горсть малины. По пальцам течет горячий сок.

Мы берем по ягоде. Юлька-Ворона давит смешок, закрываясь ладонью.

– Мммалина, – мычит дядя Амерхан, – ммаме моей малину… отнесите. Мне самому стыдно.

Мама Амерхана – крохотная сухонькая старушка, похожая на бело-голубую птицу, и голос у нее птичий. Строгое недоброе лицо и острый язык. Она редко выходит на улицу, а если уж выходит, то сразу начинает пророчить конец света. Мы ее боимся и не любим. Прячем руки за спину, хихикаем, отнекиваемся, но дядя Амерхан уже всунул мне газетный кулек, придется идти.

Стоим под дверью, перешептываемся, толкаем друг друга локтями. Дианка давит на кнопку звонка и, взвизгнув, бежит вниз. Юлька, покраснев, летит за ней, а я остаюсь. Хватаю ртом горячий воздух, от прижатого к груди кулька по пушистому свитеру расплываются пятна. За дверью шелестят шаги. Положить малину на коврик и убежать. Но дверь уже открывается, из темной прихожей тянет сладковато-прохладным, химическим.

– Опять? – сердито спрашивает старуха. Я молча киваю. – Опять? Да сколько ж ты будешь сюда ходить, бесстыжая тварь?! – старуха скрывается на визг, а я, почти теряя сознание от ужаса, зажмурившись, протягиваю ей кулек. Мокрая газета расползается, на порог с сухим пластмассовым треском сыплются красные бусины.

– Перестань сюда ходить, – воет старуха, – оставь меня в покое, не носи кульки эти шайтановы, уйдииии!

Я кубарем скатываюсь по лестнице, в спину мне кричат:

– Скажи, пусть домой идет, что ж он позорит меня, пускай домой идет…

Я отлепляю от свитера кусок газеты. В малиновом соке расплывается заголовок: «Лингвист Юлия Вороненко пытается расшифровать язык Хозяев». Вытираю об штаны ошметки малины, смешанные с типографской краской, мимолетно жалею, что не надела легкую майку, – тепло все-таки, надо же было модничать, а теперь подмышками мокро, то ли от жары, то ли от страха. Еще раз отряхиваюсь, делаю независимое лицо и выхожу во двор.

– Я только прощения прошу, – проникновенно объясняет девчонкам алкоголик.

– Дядь Амерхан, она говорит, чтоб вы домой шли.

– Эээ, – он машет рукой и, ссутулившись, тяжело кренясь на бок, уходит.

Мы молчим. Юлька пинает железяку, а Дианка возит палочкой по грязи.

– Пойдемте лучше орехи обносить.

– Я не могу со двора, мне еще с сестрой гулять. У нее жених… – Дианка изображает презрение, и мы с Юлькой тоже. Дианкина мама отправляет ее со старшей сестрой, когда та идет на свидание. Чтоб присматривала.

– Может, в резиночку? – тоскливо предлагает Юлька.

– Она чокнутая, – говорит Юлька между прыжками.

– Нет, она ведьма, – возражает Дианка, – она моей бабушке говорила – к ней духи ходят.

– Какие к черту духи? – спрашиваю я. В животе холодно, натянутая резинка режет ноги.

– Ну… – Дианка оглядывается и продолжает шепотом, – души… умерших…

Юлька вертит пальцем у виска и спотыкается.

– Мне бабушка говорила, – оправдывается Дианка.

– Твоя очередь, – Юлька влезает в резинку и убирает влажные волосы со лба, – а эта бабка просто чокнутая. И дядя Амерхан – алкаш.

– Юлька, ты кем будешь, когда вырастешь? – зачем-то спрашиваю я.

– Филологом, – гордо отвечает Ворона. Я молчу, делаю вид, что поняла.

– А я знаю, – говорит Дианка, – это всякие иностранные языки учить.

– Вроде того, – лениво отвечает Юлька, – ты прыгай, прыгай.

Дианка прыгает. Толстая черно-рыжая коса хлопает по спине.

* * *

Заело. Заело перемещатель, точно. Который раз в ту же историю попадаю, надоело, ухо уже болит из-за этого алкаша. Надо на улицу сходить.

У подъезда мусорная куча, от нее тянет сладковато-прохладным, химическим. Холодный ветер гоняет обрывки газет. Раз уж вышла – посмотреть, что пишут… Давно все ясно, было Пришествие, появились Хозяева, ну и черт с ними. А эти все пишут и пишут, непонятно, где время берут, перемещателей им не выдали, что ли? «Лингвист Юлия Вороненко пытается расшифровать язык Хозяев». Знакомое имя… Охота ей возиться, кому он нужен, этот язык, если Хозяева наш знают…

Пробираюсь по темной улице. Ну и грязищу развели, по колено, и холодно… Сумасшедший в канаве ворочается… Бросаю газету. Неохота никуда идти, где же Хозяева?

Из переулка вылетает пластиковая бело-голубая птица. Ну наконец-то… Хозяин зависает передо мной, из ящичка на груди металлически чирикает:

– Еды? Одежды?

– У меня перемещатель заело, – на всякий случай заискивающе улыбаюсь. Хозяин кивает, вцепляется лапами в волосы, голову пронзает короткая боль.

– Может быть, еды? Одеяло? Что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, – я отворачиваюсь от навязчивой птицы.

– Мммне выпить, – раздается из канавы.

– Всего хорошего, – чирикает Хозяин и зависает рядом с пьяницей. Доносится озадаченное посвистывание. Чем-то этот алкаш Хозяина смущает…

– Премещатель? – наконец неуверенно спрашивает птица, – вас снабдили перемещателем?

– Ммне не надо. Мне только выпить.

С легким хлопком в воздухе появляется бутылка и валится в канаву. Хозяин неловко поворачивается, задевает острой кромкой крыла мой свитер и улетает. С порванной нити сыплются малиновые бусины, подскакивают с сухим треском на щербатом асфальте. Сумасшедший падает на колени, бросив бутылку, подбирает бусины сухими темными пальцами.

– Мммалинаа, – мычит он, – мммаме… малина…

Я смотрю, как он подбирает обрывок газеты, сворачивает в кулек, запихивает в него бусины. Мне холодно в пластиковой хламиде, перемещатель уже починен, ну его к черту, этого алкаша, что я здесь делаю? Домой надо идти. Отступаю, но что-то в канаве привлекает внимание. Тяну клочок пушистой светлой ткани; сзади шумно дышит бродяга, дергает меня за рукав, о чем-то просит. Я отбрыкиваюсь, вытаскиваю из-под завалов мусора свою добычу и бегу домой.

На редкость удачный день. Перемещатель наконец-то починили, да еще и свитер нашла. Помнится, такие были в моде лет за пятьдесят до Пришествия, – пушистая шерсть и на груди вышивка бусинами и бисером. Хороший свитер, теплый. Грязноват, но не беда, постираю. Да и кто нынче на это смотрит? Зато вышивка почти сохранилась. Сейчас переоденусь и включу перемещатель. Жесткая ткань хламидки задевает издерганное ухо, и я морщусь. Ну ничего, главное, перемещатель теперь не заедает.

Content

Карина Шаинян
Малина