Александр Громов

Первый из могикан

Часть первая

Приговоренные

1

Ее место в общем зачете было третьим. Девятьсот семьдесят очков против девятисот девяноста двух у Авдотьи Верхогляд и тысячи тринадцати у победительницы прошлогодних состязаний Марты Шлейхер. Очень большой разрыв перед последним упражнением. Шансов догнать соперниц у Ольги Вострецовой было немного.

Зато шансов скатиться с призового места на четвертое, пятое и так далее было хоть отбавляй. Вслед за Ольгой шла плотная группа. Семнадцать спортсменок набрали свыше девятисот очков, шесть из них – более девятисот пятидесяти.

«Не рискуй», – шепнула Ольге ее тренер. Ольга кивнула. Она знала: соперницы будут рисковать и… нет, тут не могло быть никакого заведомого «и просчитаются». Как ляжет случай, так и будет. Последнее упражнение тем и интересно публике, что отдает на волю случая больше, чем другие. Для кого-то из участниц – шанс, для кого-то – крушение надежд, для зрителей – азарт.

И вот на тебе – «не рискуй»! Для мытищинского отряда полиции, не отличавшегося прежде никакими спортивными достижениями, третье место дебютантки – потрясающий успех. Даже попадание в первую шестерку – это уже очень много. Тренера можно было понять.

А ведь именно советы тренера уже спихнули Ольгу со второго места на третье!

Кивок – услышала, мол. Приняла к сведению. Если тренер решит, что приняла также и к исполнению, то это личное дело тренера. Кивок ни к чему особому не обязывает.

Сказать по правде, совет тренера как нельзя лучше подталкивал к обратному – рискнуть.

Шел десятый и последний день региональных соревнований по военно-прикладному десятиборью. Первая пятидневка – полоса препятствий и сразу же огневой рубеж с тридцатью зачетными секундами на поражение мишеней, плавание, парашютные прыжки, автокросс, бой с «куклой». Все эти упражнения не требовали телепортации. Более того, замеченный судьями уход – пусть непроизвольный и все равно ничего не решающий – в Вязкий мир карался немедленным снятием с состязаний.

Затем началась «Вязкая пятидневка».

День первый – состязания на точность телепортирования. День второй – на дальность. Этот день был омрачен гибелью одной из участниц. Елизавета Чан ушла со старта и исчезла, как многие до нее, но прозвучал только один хлопок воздуха. Второго – при выходе из Вязкого мира – не было.

Вначале Ольга ничего не поняла. Она лишь в теории знала, как это бывает: одиночный хлопок вместо сдвоенного – и нет человека. И никогда больше не будет. Он исчезает навсегда. Никто не расскажет, какую ошибку допустила участница, об этом можно только догадываться.

В первую секунду зрители на трибунах тоже ничего не поняли. Во вторую – пришло осознание трагедии. В третью – весь стадион ахнул в едином порыве.

Хуже всего в голове человека укладывается непоправимость случившегося. Из Вязкого мира еще не удавалось вытащить никого и никогда. Полбеды, если бы проблема заключалась лишь в принципиальной ограниченности сопутствующей пороговой массы, ибо в крайнем случае можно было бы послать на выручку группу спасателей и распределить груз найденного тела между ними – авось сумели бы выйти в реальный мир слитным усилием воли. Настоящая беда в том, что никаких находок в Вязком мире не бывает – он гомогенен, в нем чисто условны понятия верха, низа и опоры, в нем начисто отсутствуют инородные тела и никогда не происходят встречи ни с кем и ни с чем, кроме клейкого лилового коллоида, да и гуртом в него проникнуть нельзя. Но если бы даже не существовало этих неразрешимых трудностей, спасателям все равно не нашлось бы работы, потому что само время в Вязком мире течет иначе – за одну земную секунду там пролетают годы, если не века. Поздно оказывать помощь, нечего и пытаться. Мечты остаются мечтами и ни к чему не ведут. Погребенные под пеплом жители Помпеи намного ближе и «живее» тех, кто навсегда ушел в Вязкий мир.

Сколь легкой и изящной выглядит телепортация со стороны! Второй хлопок воздуха догоняет первый – и вот уже спортсменка перенеслась на десятки метров. Один миг. Но почему с нее градом льет пот, почему она глотает воздух, как умирающая на песке рыба, рискуя разорвать легкие, и никак не может надышаться всласть? Да потому что одна Первоматерь знает, сколько времени спортсменка воевала с Вязким миром, протискиваясь сквозь коллоид! Сколько трудов, мук, упорства и отчаяния уложились в этот ничтожный миг!

Когда после первого, резкого как выстрел, хлопка воздуха трибуны перевели взгляд со стартового помоста на расчерченный меловыми дугами сектор, где должна была возникнуть Елизавета Чан и откуда должен был донестись второй хлопок, помягче, спортсменка была уже заведомо отравлена насмерть ядовитыми компонентами лилового клейстера либо скончалась от асфиксии, если владела редким умением подавлять инстинкт вдоха. Когда трибуны ахнули, когда зрители вскочили с мест, в Вязком мире уже давным-давно исчезло само тело несчастной, разъеденное миазмами едкого желе, а может быть, навсегда сгинул и сам Вязкий мир Елизаветы Чан. Недаром говорят: «Свой Вязкий мир каждая носит с собой».

«Если перед тобой ровное пространство, то, телепортируя прямо, всегда забирай немного вверх, но, гляди, не перестарайся» – это правило Ольга усвоила с малолетства. Однажды на школьном зачете перестаралась – вынырнула чуть ли не под потолком гимнастического зала и с криком упала с высоты. Кость срослась успешно, а директриса получила сверху втык – почему не была натянута страховочная сетка? Ах, она была натянута как положено, но эта сопливка умудрилась свалиться за сеткой, потому что телепортировала на немыслимое для ее возраста расстояние? Сколько-сколько – метров на сорок? Для тринадцати лет результат и в самом деле недурен, но пора бы вам знать – для человека немыслимого вообще не существует, а для нашей молодой смены тем более. Почему вы о смене столь низкого мнения? Чем вы лучше этой будущей чемпионки? Получите строгий выговор и задумайтесь о своей профессиональной пригодности…

Навигация в Вязком мире – искусство, вырабатываемое годами упражнений. Лишь высококлассная профессионалка рискнет телепортировать в подземном туннеле, но не сделает это без острой необходимости и постарается ограничиться небольшим расстоянием. Цена навигационной ошибки – невыход из Вязкого мира. Человеческое тело, вдруг возникающее «из ничего», в состоянии раздвинуть молекулы воздуха, но не грунт. И не воду. Возникают проблемы с воздухом, наполненным пылью, дождевыми каплями, летающими насекомыми или июньским тополиным пухом.

Слава Первоматери, большинству людей годами не приходится телепортировать, разве что на добровольных бесплатных курсах под руководством опытных инструкторов-профессионалок. Зато в снаряжение постовых и патрульных полицейских, не говоря уже о спецназовках, обычно входит портативный дыхательный аппарат той или иной модели, «скользящий» костюм, а нередко еще силиконовые кремы для кожи и контактные линзы либо специальные очки для защиты глазных яблок. Если выход из Вязкого мира не удался с первой попытки – для паники еще нет оснований. Переместись в сторону и повтори попытку без страха захлебнуться в киселе. Время есть, пока есть силы задерживать дыхание. Но, конечно, не на состязаниях…

Как раз перед Елизаветой Чан судьи сняли с соревнований участницу из дорожной полиции Юго-Запада – в ноздре нечестной спортсменки был обнаружен крошечный дыхательный аппарат…

Вне всяких сомнений, Чан, неоднократная призерка прошлых лет, не пользовалась жульническими приемами. Оставалось только гадать, что произошло с ней в Вязком мире. Слепая навигация иногда играет с людьми в жестокие игры. Чем протяженнее дистанция телепортации, тем больше усугубляется крошечная вначале ошибка. Хуже всего то, что нога находит опору именно там, где, по представлению телепортирующей, опора должна быть. Необходимое качество, вырабатываемое долгими тренировками, – строгая симметричная тождественность шага левой ногой и шага правой. И все равно случается, что телепортирующая не просто забердает глубоко под землю, но и нечувствительным образом переворачивается вниз головой.

Вероятно, так и произошло с Елизаветой Чан. Почти наверняка у нее оставался запас воздуха и сил на ОДНУ повторную попытку. А когда она поняла, что коррекция точки выхода завела ее еще глубже под землю, исправлять ошибку было уже поздно.

Тридцать тысяч зрительниц стояли, пока лились торжественно-печальные звуки гимна «Плата за свободу», написанного более полутора веков назад по случаю одной из первых подобных трагедий. Многие плакали. Трагедию можно было понять, но с нею нельзя было смириться. И до конца дня оставались приспущенными флаги. Но состязания возобновились уже через десять минут.

Во врямя «Вязкой пятидневки» жеребьевки не бывает – участницы выходят на стартовый помост в соответствии со своим местом в общем зачете, от последнего к первому. Зацепившись за первую десятку в общих дисциплинах и отыграв два места в состязаниях на точность выхода, Ольга была восьмой. Марта Шлейхер, Авдотья Верхогляд и еще пять именитых спортсменок должны были выступать после нее.

Хотя результаты, показанные до несчастья с Чан, нельзя было назвать высокими, после стало еще хуже. Спортсменки нервничали. Оживившиеся трибуны откровенно издевались над результатами в пятьдесят пять – шестьдесят метров. Свистели. Хохотали до упаду над перестраховщицами, хромающими и потирающими ушибы после выхода из Вязкого мира на высоте в пять и более метров.

Задыхаясь, Ольга свалилась на газон. Она не слышала бури аплодисментов и все ловила, ловила ртом воздух, такой живительный и такой разреженный. Она не могла надышаться, ей казалось, что ее занесло в стратосферу…

Соперницы боялись рисковать – а она рискнула выложиться до конца, не оставив в себе никаких резервов для повторной попытки выхода. Решимость, расчет и толика везения.

Восемьдесят один метр шестьдесят сантиметров. Рекорд дня. И личный рекорд Ольги Вострецовой.

Тогда она поднялась сразу на второе место, обогнав Авдотью Верхогляд, и сохранила его на третий день в состязаниях с двадцатикилограммовым грузом. Следующий день снова отбросил ее на третье место.

Упражнение «дорожка» в шутку называлось иначе – «гоплитодром». Как в Древней Греции. Кто помнил о том, что женщин, опрометчиво появившихся на стадионе в Олимпии, самцы-греки имели хамское обыкновение сбрасывать со скалы! Остались слово и суть. Полное – за исключением «дыхалки» – снаряжение и полное вооружение. Прямая двухсотметровка. Задача: прибыть из пункта А в пункт Б за минимальное время. Как – неважно. Хоть пробеги всю дистанцию по тартану, ни разу не нырнув в Вязкий мир (и займи последнее место), – имеешь на то полное право.

По настоянию тренера Ольга выбрала спокойную тактику: серия телепортаций на небольшое, в пределах двадцати метров, расстояние и два-три глубоких вдоха на бегу в промежутках между нырками в Вязкий мир. Она даже не очень запыхалась.

Соперницам везло. Мощная Авдотья Верхогляд проскочила дистанцию всего-навсего за четыре нырка, обойдя Ольгу более чем на две секунды и вырвавшись вперед по сумме очков. Марта Шлейхер по-прежнему держалась впереди. Приотставшие соперницы приблизились к Ольге вплотную.

Шаткое третье место. И вот теперь – снова «не рискуй»!

Последнее упражнение называлось «скакалка» и не имело ничего общего с одноименной детской забавой. Площадка – пятьдесят на пятьдесят метров. Десять помостов – цилиндров полутораметрового диаметра высотой от «по колено» до удвоенного человеческого роста, – на первый взгляд разбросанных по площадке без всякой системы, а на деле так, чтобы ни один из них не попал в непросматриваемую зону при взгляде с любого помоста. В зачет идет время, а ты знай выполняй прыг-скоки с помоста на помост. Промах или падение наказываются пятисекундным штрафом, а это очень много. Два промаха – незачет всего упражнения. Все очень просто.

Но направление следующей телепортации выбирает не спортсменка, а компьютер, генерирующий случайные числа. Целься на освещенный помост, игнорируя темные, вот и все. Это состязание не на тактическое мышление и уж подавно не на стратегическое, а лишь на точность телепортации, помноженную на скорость оценки обстановки… ну и выносливость тоже играет далеко не последнюю роль.

Стартовая тумба. Десять помостов, десять экскурсий в Вязкий мир. Длина дистанции определяется везением или невезением, задаваемым выброшенной комбинацией случайных чисел. Не проходило года, чтобы спортивные журналистки не принимались верещать по поводу неравных условий для соревнующихся, а наиболее ехидные обозревательницы советовали вообще не мучить спортсменок, а определять расклад мест жребием. Более взвешенные голоса звучали так: «Почему бы не изменить правила, позволив каждой участнице состязаний самостоятельно выбирать линию движения?»

Иногда Федерация снисходила до ответа, каждый раз напоминая о том, что десятиборье – спорт все-таки военно-прикладной. Как таковой, он не должен чересчур отрываться от жизни. В реальной боевой операции направление и дальность телепортационного прыжка определяются отнюдь не произвольным выбором, а конкретной обстановкой или же приказом командира. В ответ звучали злобные слова о «спорте безмозглых кенгуру» – хотя ровно с тем же основанием можно было обвинить толкательниц ядра в неудержимом стремлении сравняться с осадными мортирами как по мощи, так и по интеллекту.

Но даже самые ядовитые языки не могли отрицать того факта, что «лесенка» – самое зрелищное упражнение всей «Вязкой пятидневки». Это был единственный день, когда выручка от продажи билетов (даже при их символической цене) с лихвой покрывала затраты. Государственные финансовые органы, определяющие размер дотаций стадионам, всегда учитывали это обстоятельство.

Девяносто тысяч зрительниц непосредственно на трибунах. И не менее двух-трех миллионов у экранов домашних кинотеатров. А ведь соревнования всего лишь региональные, куда им до мировых чемпионатов!

Ольга оставалась в раздевалке почти до самого своего выхода. Она не желала знать, как выступят те из соперниц, кто может претендовать на призовые места. Послала подальше штатного психолога. Если бы было возможно – заткнула бы уши ватой. В раздевалку возвращались подруги по команде, расстроенные и не очень, обсуждающие свои двузначные места. Ольга забилась в самый угол, демонстративно отвернулась к стене. Хвала Первоматери, к ней не цеплялись – как видно, от тренера поступило соответствующее ценное указание. Воистину ценное. Ныла грудь – чересчур давил плотно облегающий «скользящий» костюм. Сверху, с трибун, сквозь толщи бетонных перекрытий доносился слитный гул, иногда в нем можно было различить свист, аплодисменты, реже – восторженный вой. Значит, кто-то прошел дистанцию совсем неплохо. Трижды или четырежды доносился сатанинский хохот – зрительницы издевались над перестраховщицами и неудачницами. Глупые коровы! Не перестраховщицы – зрительницы. Сами бы попробовали! Нет, им, видите ли, этого вовсе не надо, им претит скакать с тумбы на тумбу, как цирковым зверушкам, и вообще им хватает школьного курса телепортации. У них, видите ли, иные жизненные приоритеты. На самом деле почти все они до поросячьего визга боятся Вязкого мира. Интересно знать, где были бы их драгоценные приоритеты, если бы некоторые люди не совершенствовались в том, что только и спасает людей от тупой злобы эксменов?

Помощница тренера, просунув в дверь раздевалки маленькую птичью голову и тяжелый бюст, закричала визгливо:

– Вострецова, живо на выход! Тренер давно икру мечет. Живее, живее!..

Пора. Гул стадиона надвинулся, оглушил, смешался с шумом в голове. Сейчас же выяснилось, что еще не начала выступление седьмая по сумме очков спортсменка. Теперь уж волей-неволей Ольга видела ход соревнований. Зачем ее вытащили сюда – чтобы нервничать?

– Ба-бах! – Сдвоенный хлопок. Спортсменка пошла по дистанции. Секундная пауза и снова: – Ба-бах!.. Ба-бах!..

Неплохо, отметила Ольга. Можно пройти лучше, но с тем же успехом можно слететь с дистанции. Как повезет… А ведь везет мерзавке! Траектория близка к оптимальной, наибольший прыжок всего метров на тридцать… Ну что она делает! Перед восьмым прыжком потеряла секунду, не меньше… Дыхалка, что ли, слабая? Не похоже… Значит, соображалка не на уровне, медлительная. Остались два простых прыжка, ну и сигай! Скочи сумасшедшей блохой.

Доскакала. Аплодисменты трибун – так себе, бывают и погромче. Ольга скосила глаза на табло, где уже зажглись секунды и подсчитывались очки. Якобы компьютеру на это требовалось время. Угу. Полмгновения. Как будто нельзя сразу вывести секунды, очки и текущее место! Ну уж нет, надо поинтриговать со зрительской массой, заставить ее поволноваться…

Снова аплодисменты – более чем сдержанные. Спортсменка потеряла одно место.

– Вострецова, где тебя носит? – Пронзительный фальцет Людмилы Васильевны, «тети Люды», штатного инструктора отряда и тренера команды, неприятно резанул уши.

Ольга лишь сдержанно кивнула – здесь я, мол. Зачем понадобилась? Для дополнительной накачки?

Оказалось наоборот. «Не рискуй» – вот и все напутствие, прозвучавшее после выговора. Очень своевременно: следующая спортсменка, идущая по дистанции очень бойко, промахнулась мимо очередного помоста и с криком отчаяния упала на тройной слой подстеленных матов. Вылет из шестерки гарантирован, вероятен и вылет из десятки – если пять оставшихся участниц не наделают грубых ошибок.

Следующая спортсменка прошла хорошо. Ольга встала, сняла махровый цветастый халат, оставшись в серебристом «скользящем» костюме, похожем на трико конькобежек. Пора. И шла бы тетя Люда к Первоматери со своей опекой, с напутственными словами и похлопываниями по плечу! Только нервы зря издергала. На дистанции надо сражаться с Вязким миром и слабостью собственного тела, больше ни с чем. Сумела сделать больше, чем могла прежде, – победа. Своя, личная, настоящая. При чем тут соперницы? Какая разница, кто из них как выступил? Разве можно опьяняться победой над сплоховавшей соперницей, если объективно она сильнее? Похмелье будет жестоким.

По окружающей поле беговой дорожке Ольга неспешно шла к стартовой тумбе. На несколько секунд поймавший ее объектив телекамеры отразил уменьшенное и искаженное кривизной линзы подобие заурядной десятиборки – средний рост, заметные выпуклости мышц, сильные ноги и в общем фигура довольно пропорциональная, если не считать излишне развитой грудной клетки, впрочем, менее развитой, чем у пловчих. «Ба-бах! Ба-бах!» – стартовала следующая участница. Резкие хлопки воздуха отскакивали эхом от стен и перекрытий, под сводами стадиона грохот катался, как раскаты грома при сильнейшей грозе. Как камни в гигантской погремушке.

Гром стих, вызвав одобрительный рев стадиона. Вероятно, выступление было успешным. Овации, однако, нет – надо думать, спортсменке повезло с дистанцией, так что хороший результат закономерен.

Объявление очередной участницы – и целая минута относительной тишины. Эта минута дается спортсменке на то, чтобы собраться с духом, еще раз освежить в памяти расположение помостов и провентилировать легкие, насытив кровь кислородом. Хотя, конечно, никто не мешает заняться этим загодя. Ольга дышала глубоко и ровно, не переступая грани легкого головокружения. Некоторые из начинающих по отсутствию опыта умудряются «задышать» себя до обморока.

Стартовая тумба – обыкновенная подставка из крашеной фанеры, лишенная даже датчиков, реагирующих на вес. Помосты, как промежуточные, так и финишный (какой из них будет финишным?) – иное дело. Тут все контролируется электроникой. По истечении минуты включается подсветка какого-либо из помостов, выбранных генератором случайных чисел для первого прыжка, и сразу же начинается отсчет времени. Фальстартов не бывает.

Зуммер старта. Бах-бабах! – первый сдвоенный хлопок всегда кажется громче, чем есть на самом деле, и воспринимается почти болезненно… И сразу – слитный выдох разочарования трибун.

Не повернув головы, Ольга скосила глаза в сторону площадки. Так и есть: спортсменка промахнулась на первом же прыжке. Редко, но бывает. Теперь бы ей собраться, забыть о неудаче, телепортировать с матов на помост, затем на другой, третий, скользить в Вязком мире, как скользят рыбы в черных глубинах океанских впадин… Так… попала. И снова попала. Нет, она не скользит, по ее лицу видно, что она в досаде яростно продирается сквозь Вязкий мир, как медведь сквозь бурелом, а значит… ну так и есть – еще один промах, еще падение, еще пять штрафных секунд, слезы обиды на финише на оба мира – Вязкий и обыкновенный…

Да, с точки зрения интересов третьеразрядной команды, тетя Люда, наверное, права. «Не рискуй» – и мытищинский отряд займет в командном зачете не последнее место, вероятно, даже не предпоследнее…

Квакнул зуммер – пошла законная минута подготовки. Под сдержанные аплодисменты трибун Ольга взошла по ступеням на стартовую тумбу.

Наверное, именитой Авдотье Верхогляд будут аплодировать сильнее, не говоря уже о Марте Шлейхер. А впрочем, какая разница! Все равно на стартовой тумбе не слышно ничего, кроме зуммера и звуков собственного дыхания, и не видно ничего, кроме площадки с помостами. Их взаимное расположение изучено заранее, но не мешает взглянуть еще разок. Ближайший помост совсем рядом, метрах в семи. Самый удаленный – в дальнем правом углу, до него метров сорок восемь – сорок девять. Далековато. Вот будет номер, если он осветится первым! А тот, что ближе всего, – вторым! Тьфу-тьфу-тьфу, не надо бы такого экстрима…

Теперь Ольга дышала, не боясь головокружения. Оно пройдет после первой же телепортации, даже если дистанция окажется короткой. Вдох – животом, не грудью, вопреки естественной физиологии дыхания; диафрагма полностью расправляется, свежий воздух проникает в самые дальние закоулки легких, обычно вынужденные довольствоваться спертым коктейлем из углекислоты и прочей дряни; и только после этого можно позволить воздуху наполнить грудь до отказа. Перед стартом организм должен бунтовать, жалуясь на избыток кислорода в тканях. И все равно любая спортсменка приходит к финишу в не очень-то эстетичном виде задыхающейся на берегу рыбы. Даже если навязанная ей траектория окажется близка к оптимальной.

Какая траектория тут оптимальна?.. А, что толку об этом думать! Разве есть выбор? Для начала вполне достаточно еще раз оценить расстояние до каждого из десяти помостов и высоту последних.

Этому учат с детства. Воткнут флажок на газоне школьной спортплощадки – сколько метров до флажка? Какова высота вон того дерева? Восемь метров? Десять? Семь шестьдесят. Проверим?.. Кто спрятал мерный шест?!

Для развития глазомера придумано множество упражнений, не связанных с телепортацией. Бросание камешков в цель, тактические групповые игры, ходьба вслепую, обязательные тренинги в незнакомых ландшафтах… Высший балл получить трудно, на него могут рассчитывать только те девчонки, кто крайне редко ошибается в оценке расстояний и высот более, чем на пять процентов.

Большинство не справляется. Но большинство и не служит впоследствии в полиции, армии и специальных подразделениях. Прогулки в Вязком мире – удовольствие маленькое, фанатки редки и подозреваются обывателями в извращенных наклонностях. Большинство людей вообще не телепортирует, разве только для собственного спасения, если нет иного выхода – скажем, из-под бампера мчащейся машины. И, уж подавно, большинство не участвует в спортивных состязаниях по телепортации.

Писк предупреждающего сигнала – пять секунд до старта. Четыре. Три. Две. Одна…

Зуммер!

Хвала Первоматери, осветился не самый дальний помост, но, увы, и далеко не самый ближний. Крайний левый, у самой границы площадки. Направление, расстояние, высота…

Пошла!

Не пользуясь контактными линзами, Ольга всегда закрывала глаза в Вязком мире – лиловая мгла просто-напросто действовала на нервы. Не будь эта субстанция раздражающе клейкой, как кисель, и тягуче неподатливой, можно было бы подивиться возникающим иногда переливам оттенков – сиреневых, коричневых, фиолетовых… Или будь Вязкий мир хоть капельку осмысленным – такому врагу надо было бы обязательно смотреть в лицо. Но лиловый клейстер не враг, он лишь препятствие. Ни с кем не борясь, никого не замечая, он существует сам по себе, как вода для пловчихи и снег для лыжницы.

Корпус сильно наклонен вперед, нога находит опору там, где указывает чутье, «скользящий» костюм скользит, руки совершают плавательные движения. Похоже на ходьбу по резиновой дорожке на дне бассейна – изнурительные упражнения со свинцовым поясом. Однажды заел замок и чуть не захлебнулась… Нет, в бассейне труднее, потому что гадостный этот коллоид все-таки менее плотен, чем вода…

Определять расстояние в метрах учат малолетних сопливок – позже у тех, кому есть смысл совершенствоваться далее, развивается истинное чутье оцененного и пройденного расстояния; где угодно – на воздухе, в воде, в Вязком мире. Мозг мгновенно переключается с одной «шкалы» вязкости среды на другую. Точное знание – «до помоста тридцать четыре метра по горизонтали и метр вверх» – ничем не могло помочь Ольге и болталось в сознании бесполезным рудиментом. Значение имело только чутье, звоночек в голове: «Динь-дон, пора!»

Она попала почти «в яблочко» и не потеряла равновесия, внезапно свалившись близ центра помоста с метровой высоты – совсем не чрезмерный запас по вертикали на такой дистанции прыжка. Мышцы спружинили сами. Сработали датчики, осветился следующий помост – крайний правый! Как назло. Почти пятьдесят метров. Черт, черт!..

Два выдоха-вдоха – и нырок.

То-то, что два вдоха, а не один. Одного не хватит. Число возможных траекторий определяется полным количеством перестановок десяти цифр – это десять факториал, более трех с половиной миллионов комбинаций. Теоретически они равноценны. Если бы удалось создать телепортирующего робота, идеально ориентирующегося в Вязком мире, и заставить его пройти по всем траекториям, разница между лучшим и худшим временем прохождения исчислялась бы неуловимыми микросекундами. Беда в том, что такого робота можно выдумать и нельзя создать. Человеку же приходится куда труднее: он медленнее оценивает ситуацию, теряет время на вентиляцию легких перед дальним прыжком, его возможности по части слепой навигации сильно ограничены, а навигационные ошибки растут с увеличением расстояния квадратично, если не кубично…

А нарастающая гипоксия? А усталость? А багровые круги, что неизбежно начинают маячить перед глазами никак не позднее восьмого прыжка, а иногда уже после первого?

Потому-то «скакалка» – по сути гибрид спортивного состязания и лотереи – самое зрелищное упражнение десятиборья. Публика любит следить за тем, как случай играет с людьми, особенно если он играет в жестокие игры. Не далее как в прошлом году произошел печальный казус: спортсменка, напрочь потерявшая ориентировку, вынырнула под самым потолком крытого стадиона и разбилась насмерть, как видно, лишившись сознания сразу после выхода из Вязкого мира…

Задыхаясь, Ольга приземлилась на самый край помоста одной ногой, вторая повисла в воздухе. Ольга изогнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие на краю, – и в падении с помоста вновь ушла в Вязкий мир. Наверное, датчик сработал, раз ей показалось, что осветился следующий помост – и самый ближний!

Показалось или вправду так было? Она не могла бы сказать наверняка, ее почти не занимал этот вопрос. Наитие, чутье – как ни назови это качество, оно все равно не поддается анализу. И не надо. Чем меньше думаешь во время прохождения дистанции, тем лучше. При гипоксии головному мозгу лучше поскучать без дела – меньше расход кислорода. С подавляющим большинством текущих неприятностей справятся и рефлексы, тело прекрасно помнит, как ему поступить. Мышцы бегущей антилопы знают, когда выгодно резко изменить направление бега, лапам гепарда известно, когда и как надо провести подсечку. Даже косная человеческая плоть, избалованная и развращенная нескончаемыми приказами из-под черепной коробки, все еще годится кое на что и без приказов.

Прыжок вышел удачным. Два выдоха-вдоха – два, не меньше, с одновременным поиском новой освещенной цели. Если чутье обмануло и спортсменка телепортировала не на тот помост, все помосты останутся темными. Это значит – незачет упражнения, ноль очков. Лучше уж промахнуться и упасть на маты, что означает потерю времени на исправление ошибки плюс штрафные секунды, но правила хотя бы дозволяют продолжить выступление…

Хвала Первоматери – осветилась новая цель, правда, не самая удобная, но… осветилась!

Дальше пошло проще. Программа, генерирующая случайную числовую последовательность, как будто спохватилась и принялась извиняться за пакости. Самым длинным вышел восьмой прыжок – за двадцать пять метров. Девятый оказался самым коротким, зато с максимальным перепадом по высоте. Десятый! Уф-ф!..

Лишь через несколько секунд сознание вернулось к ней настолько, чтобы понять – стадион бешено аплодирует. Ольга вымученно улыбнулась наглому зеву ближайшего телеобъектива. Помахала трибунам поднятой рукой. Очень не хотелось снова телепортировать, но Ольга все же заставила себя пройти Вязким миром за ближайшую границу площадки и мягко спрыгнула на тартановую дорожку. Вот так! Смотрите, я не выжата досуха вам на забаву, я еще кое-что могу!

Очень мало, если по-честному. Никто не осудит спортсменку, если она уйдет с последнего помоста традиционным, доступным даже эксменам способом. Нередко – не без посторонней помощи, а то и на носилках. Десять телепортаций подряд – это много даже для тренированных профессионалок, и одиннадцатая, добровольная, очень уж напоминает браваду.

Так оно и есть. Но пусть публика кушает то, что ей по вкусу.

Рев трибун заглушил аплодисменты. Ольга сделала по беговой дорожке шагов двадцать, прежде чем ей пришло в голову взглянуть на табло. Так… второе время, с отставанием от первого всего лишь на четырнадцать сотых секунды. Неплохо. По сумме очков – пока первое место. Пока. Фаворитка на две минуты.

Камеры продолжали целиться в нее. Ольга стянула с головы облегающий капюшон – пусть любуются не только потным лицом, но и всклокоченными волосами. Тот еще вид. На страх эксменам.

– Авдотья Верхогляд!

Ну наконец-то. Отстали. Аплодисменты – уже по другому адресу, и объективы нацелены на стартовую тумбу. Как-то повезет претендентке на серебро? Впрочем, вероятно, у Авдотьи есть надежды и на золото…

Незначительные. Марта Шлейхер – человек без нервов, машина. Живой прототип того самого робота для нырков в Вязкий мир.

Хорошо дышит Авдотья. Говорят, объем легких у нее – больше двенадцати литров. Легко в это поверить, глядя на широченную, как бочка, грудную клетку. Конечно, при таком торсе приходится говорить не об изящном скольжении в лиловом киселе, а о грубом продирании сквозь него, но ставка на силу и мощь имеет свой резон. Марта Шлейхер тоже отнюдь не миниатюрна…

Зуммер!

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!..

На седьмом помосте Авдотья задержалась недопустимо долго. Пошатнулась. Что такое? Вдохнула Вязкого мира? С ее-то опытом? Быть не может!

Восьмой помост – успешно. Девятый – промах! Вздох разочарования.

Неожиданно для себя Ольга почувствовала, что болеет за соперницу. Как будто промахнулась сама… почти та же досада. Не радость. Неужели у нее совсем нет спортивного характера? Где тщеславное желание обойти конкуренток, где элементарное самолюбие, наконец?

Нет, лучше уж совсем не смотреть на площадку…

А на табло? Когда высветились цифры, Ольга поняла, что обошла Авдотью. Почему-то это не принесло ни малейшей радости.

Марта Шлейхер выступила ровно, найдя компромисс между риском и осторожностью. Ни одного промаха. Ни одного опасного приземления на край помоста. Всего лишь пятое место по результатам дня и по-прежнему первое в общем зачете десятиборья. Золото.

Тетя Люда обнимала Ольгу. Серебро! И какое! Два, всего лишь два очка отставания от именитейшей чемпионки! Удача, какая и не снилась!

Краткий медосмотр (пульс, давление, реакция зрачков) констатировал полный порядок. Как в тумане прошло награждение. И все кончилось. Трибуны зашевелились, потоки мелких, как муравьи, людей потекли к горловинам выходов. Медицина давно увезла двух спортсменок, ненароком вдохнувших Вязкого мира. Отравление легкое, полежат под капельницей и будут жить.

Тетя Люда, очнувшись от первой эйфории, сменила милость на гнев и все-таки изругала сначала Ольгу в пух и прах, потом махнула рукой – «Победителей не судят» – и расцеловала. – «Свободна до послезавтра!»

Естественно. В душ – и домой, отдыхать. После десятидневных состязаний положен выходной, так издавна заведено.

Если, конечно, на участке не случится какого-нибудь ЧП…

2

С полноценными выходными последнее время было туго. Недавно Мытищинский отряд перешел на усиленный вариант несения службы, а поговаривали уже о чрезвычайном положении. Отпуска были отменены. За упущения по службе начальство в лице Сциллы Харибдовны карало беспощадно. И выделить команду на региональные соревнования согласилось лишь под давлением «сверху» и со скрежетом зубовным.

Только глупая или слепая могла не ощущать: что-то носилось в воздухе. За какие-то полгода число правонарушений в районе утроилось, причем не только в специфически эксменской среде, но и в самой что ни на есть человеческой! Корыстная преступность увеличилась незначительно, зато немотивированная угрожающе росла. По слухам – повсеместно.

Эксмены и вовсе посходили с ума. Один на людной улице вдруг начал кричать, что все, мол, скоро сдохнем, и чистые, и нечистые. При проверке выяснилось, что прежде он отличался исключительно благонравным поведением, мирно трудился почтальоном-разносчиком, имел поощрения и ни разу не был замечен ни контактах с подрывными элементами, ни в бытовом хулиганстве.

Другой, столь же добропорядочный эксмен, внезапно впав в буйство, совершил нападение на магазин изысканных вин, оскорбил действием оторопевшую до остолбенения продавщицу и в течение каких-нибудь пяти минут до прибытия патруля успел налакаться, как грязный свин. Третий среди бела дня дерзнул начертать омерзительные слова на памятнике Анастасии Шмалько. Заметив полицию, негодяй отнюдь не пустился в бессмысленное бегство, а быстро-быстро, как обезьяна, вскарабкался на фонарный столб. Акробат какой. И оттуда, с самого верха, выкрикивал непристойности и лозунги возмутительного содержания, к соблазну всех эксменов, оказавшихся в радиусе слышимости.

Пришлось снять его пулей. Не смертельной, пластиковой. А что эксмен упал и убился насмерть, то вольно же ему было лазать по столбам! А уж если настолько свербит, что невтерпеж, то при срыве падай на ноги и не пачкай мозгами асфальт.

Неужели пакостник ждал, что полицейские начнут телепортировать к нему на столб, уподобившись макакам? А не много ли чести? Не удалось взять поганца живьем, ну и не больно-то хотелось. Впервой, что ли? Но на сей раз произошло совсем необычное: свидетели происшествия – бригада дорожных рабочих на укладке асфальта, мусорщики, посыльные, грузчики с близлежащего склада и прочая эксменская шваль, без которой, к сожалению, не обойтись, – выразили резкое и недвусмысленное неудовольствие действиями полиции, выразившееся, как было отмечено в протоколе, не только в бранных выкриках, но и в метании в полицию всевозможных подручных предметов. Полицейским пришлось изрядно поработать дубинками, прежде чем порядок был восстановлен, а виновные задержаны и доставлены в участок. Удивительно, но лишь немногие из них попытались бежать в суматохе.

Звери. Стая бешеных шакалов.

Кому придет в голову искать у эксмена разум! В лучшем случае можно найти лишь понятливость и послушание. Но инстинкт-то самосохранения должен быть, нет?

А если да, то куда он вдруг у них подевался? Взятый с поличным самогонщик дико хохотал в полицейском участке, по виду, совершенно не интересуясь своей дальнейшей судьбой, – и ведь был трезв! Вероятно, преступный эксмен спятил со страху, но сколько же было таких спятивших!

Заставили заговорить о себе эксменские банды. Они существовали всегда, но в прежние времена относительно быстро ликвидировались силами спецподразделений полиции. Теперь, по слухам, ими заинтересовался уже Департамент федеральной безопасности. Банда Ефрема Молчалина. Банда «Черные саваны». Шепот о них был хуже их действий, а традиционные методы контрбандитизма почему-то буксовали, давая сбой за сбоем.

Впрочем, и люди зачастую вели себя не лучше. Если бы только умножились хулиганствующие банды юниц, было бы еше полбеды. Настораживало другое: как-то вдруг, без всякой видимой причины, словно из рога изобилия посыпались преступления, всегда причисляемые к категории особо постыдных. Суды едва успевали разбирать дела о мерзостном сожительстве с эксменами, зачастую со многими сразу. Вандализм еще вызывал возмущение, но перестал удивлять. Расплодились тайные притоны. Нравственность катилась под откос. Недавнее введение смертной казни для торговок наркотиками лишь незначительно улучшило ситуацию.

Ольга надеялась, что завтра ее оставят в покое. Конечно, куда вероятнее другое: вызовут и пошлют в патруль. Но пока не вызвали, можно было надеяться.

Она добралась домой в вагоне надземки. Удобнее было бы в автобусе – у команды имелся свой, – но там наверняка было бы чересчур шумно. И в эпицентре шума оказалась бы она сама – поздравления, шутки, хохот, завистливые подколки и все такое. Нет уж, да здравствует одиночество!

Ясно, что скажут о ней подруги по команде: «Повезло один раз – и уже задрала нос, знать нас не желает!» Ну и пусть. Не пройдет это, так выдумают другое, а доказывать что-то завистницам – себе дороже. Любимицу удачи всегда обсудят и, разумеется, осудят. С большим-большим удовольствием.

За окном полупустого вагона мелькали городские огни. Над мегаполисом вставало желтое зарево. Так надо. Да здравствует свет, и долой тьму! В темноте эксменам приходят в голову странные мысли, приводящие к страшным действиям. Недаром, несмотря на брюзжание экологов, еще не прошел ни один законопроект, направленный на экономию ночного освещения. Город борется с тьмой и всегда побеждает.

Никто не отвлекал, никто не мешал ни о чем не думать, а просто глядеть в окно. Ольга любила такие минуты. Жаль, что они быстро кончались.

Мелькали старые промышленные районы, с осени радикально перестраиваемые. В свете прожекторов работа не прекращалась и ночью. Похоже, перестройка заключалась в полном сносе заводских строений. Поговаривали уже о превращении бывшей промзоны в зону парковую. Парк – под надземкой?!

Бац! – вагонное стекло выдержало удар летящего камня и даже не покрылось сетью трещин, но кто-то из пассажирок испуганно ахнул. Ольга опять пожалела об отсутствии ваты, чтобы набить ею уши. Сейчас должен был начаться гул народного возмущения – от крикливых замечаний насчет того, что эксмены окончательно распустились, до соображений о том, кто во всем этом виноват. Ясное дело, полиция виновата! Кто же еще? Никто не примет во внимание очевидный факт: эстакада грохочущей и воющей надземки проложена в основном по промышленным районам и «спальным» эксменским – не по человеческим же! Люди имеют право на отдых, а из двух зол надо выбирать какое? Угадайте с двух раз.

Да, эксмены шалят. Злобствуют. Повредить путь они не могут – опоры эстакады защищены проволокой под током, – вот и швыряют булыжники. Глупые попадаются, а умные выбирают места, пока еще не оборудованные телекамерами. Хотя, конечно, умный вредитель-эксмен вообще не станет тратить силы на камнеметание, рискуя при этом собственной шкурой.

А что может полиция – уставить полицейскими все обочины в полосе отчуждения, превратить патрулирование в постоянную сторожевую службу? Наверняка крикливым клушам именно этого и хочется. Они не способны даже сообразить, во сколько раз вырастет при этом цена билета, не говоря уже о штатах полиции. Что-то немного среди них находится желающих поступить в полицейскую школу. Какой в этом резон, если у полиции тьма обязанностей при минимуме рычагов влияния? Разве может полиция повысить курс эксменских «полосатеньких» денег, которые ныне совсем обесценились? Ну и какого же сознательного послушания можно ждать от эксменов, если оно держится не на выгоде, а лишь на страхе?..

Ольга была рада, что сейчас на ней нет формы с сержантскими петлицами. От полицейского сержанта – плевать, что он не на службе, – потребовали бы немедленных действий. Каких, хотелось бы знать? Конечно, запрет на телепортацию в вагонах общественного транспорта не распространяется на полицию, но попробуй телепортировать наружу на полной скорости – костей ведь не соберешь. Задействовать стоп-кран? А смысл? Сорвать график движения, да пока еще поезд остановится… От Сциллы Харибдовны нагорит, и справедливо. Злоумышленника давно уже след простыл.

Нет пострадавших? Нет. Вот и хорошо. Нет даже попорченного имущества, не считая крохотной метки на вагонном стекле. Пренебрежем. Собака лает, а караван идет. Так и надо. Это только возмущенным обывательницам вечно хочется чудес: чтобы, значит, и караван шел, и собаки ластились. А главное, они свято убеждены, что все эти чудеса должен обеспечивать кто-нибудь другой.

И темы у них одни и те же, особенно у пожилых: ныне все не так, а вот, помню, в наше время… Давно известный социопсихологический феномен: каждое поколение считает, что живет в период упадка. Послушать их, так раньше и эксмены были шелковые, и холестерина в яйцах меньше, и кресла в вагонах мягче, и колеса круглее. Не говоря уже о том, что погода не позволяла себе таких выкрутасов. Виданное ли дело: плюс пятнадцать в Москве в конце февраля! А на прошлой неделе – буран со снежным торнадо! Как жить, а?

Очень просто: как раньше. Это проверенный рецепт. А если понадобится что-то изменить, то те, кому виднее, решат, что и как надо подправить. Начальство даст команду.

Вот и еще одна тема, появившаяся сравнительно недавно и уже успевшая надоесть: массовый снос всяческих построек, особенно в провинции. И опять этот вопрос обсуждается с неодобрением. Неужели не ясно, что речь идет о сносе ветхого фонда и о постройке вместо них новых, красивых зданий? Давно пора. Не вечно жить же в бабушкиных трущобах. Что? О чем вы там блекочете? Насильственное выселение? Очень правильная мера. Разве с вами можно договориться по-хорошему? А что до массовости сноса, то у нас ведь издавна так заведено. Ну не умеем мы работать планомерно, не немки мы, нам кампанию подавай против что-нибудь. Или за что-нибудь… А конечный результат все равно практически тот же.

Таращиться в окно надоело. Как назло: две болтливые тетки, расположившиеся напротив, исчерпав временно тему всеобщей деградации и устрашающего падения нравов, немедленно завели новую волынку – о телепортирующем эксмене. Сколько Ольга себя помнила, столько и слышала подобные байки, соперничавшие с ночными страшилками о черной руке и гробе на колесиках, очень уместными в летнем лагере гёрлскаутов после отбоя. И непременно рассказываемыми жутким шепотом с придыханиями. Чтобы мурашки по телу.

Разумеется, никто из них телепортирующего эксмена лично не видел, как не видел и летающего крокодила, но обязательно находилась какая-нибудь очевидица (чаще всего родственница знакомой или знакомая родственницы), которая столкнулась с данным феноменом буквально нос к носу. Как правило, далее подробно описывался ужас очевидицы и поспешное бегство эксмена в Вязкий мир. Очевидица бывала напугана всегда, а эксмен – когда как. Согласно некоторым байкам, он гнусно ухмылялся и подмигивал, прежде чем исчезнуть, а иногда предварительно раскрывал пасть, чтобы изречь какое-нибудь апокалиптическое пророчество. Вот ужас-то!..

Тут уж совсем захотелось заткнуть уши. Ну что они могут в этом понимать? Сами-то когда телепортировали в последний раз? Постыдились бы!

Иные рассказчицы договаривались до абсурда, утверждая, что кто-то когда-то сталкивался с эксменом аж в Вязком мире… Где-где? Повторите. Кто? Когда? Имя? Адрес?

Тьфу на вас. Человек не может одновременно заниматься балетом и борьбой сумо. Собаки не кукарекают, а киты не порхают под облаками. В Вязком мире невозможны никакие встречи.

Аксиомы? Да. Для всех, у кого в голове есть толика мозгов. Данность есть данность, и разумный человек мирится с нею. Жаль, например, что невозможен вывих языка, но тут уж ничего не поделаешь, хотя некоторым болтливым дурам данный диагноз совсем не помешал бы. В целях общественного спокойствия.

Таких зловредных фантасток Ольге всегда хотелось подвергнуть психиатрической экспертизе и, в зависимости от ее результатов, направлять либо на принудительное лечение, либо на принудительные работы. Кстати, программа тотального перераспределения рабочей силы открывает для трудотерапии массу возможностей… Вымысел имеет право на существование, во-первых, в книгах и фильмах, а во-вторых, если он не причислен цензурой к категории вредных. Так было, так и будет.

А как же иначе?

3

Мама занималась стряпней. Чуть только Ольга переступила порог квартиры, нос моментально уловил восхитительный запах поспевающей в духовке кулебяки с соминой под луком, тертым сыром и майонезом – фирменного маминого блюда. Рот мгновенно наполнился слюной.

– Привет, мама!

Бурной радости по поводу явления дочери не последовало. Ольга нисколько не сомневалась, что мама смотрела состязания по телевизору и, наверное, болела за дочь, но поздравлений от нее вовек не дождешься. Правда, все же решила испечь любимое блюдо, а значит, все еще сопереживает дочери, радуется ее успехам. Еще не махнула на дочь рукой.

– Физкульт-привет! – Без сарказма, конечно, не обошлось. – Как поживает Вязкий мир?

– Лучше всех. Ему-то что.

– А тебе? – сейчас же спросила мама.

– И мне неплохо. Видела?..

– Видела. Так в цирке звери с тумбы на тумбу скачут. Позорище. Когда ты, наконец, делом займешься?

– Каким это? – весело спросила Ольга.

– Переведешься на очное отделение, вот каким! Скажи честно, когда ты в последний раз учебник в руки брала?

Ольга пожала плечами:

– Да дней десять назад, наверное. Как раз перед состязаниями…

– Спорю на компот, что это была «Криминалистика», а не «Гражданское право», – подковырнула мама. – Угадала?

– Наполовину. Еще «Основы судебной медицины».

– Ох, накажешь ты сама себя… Тебе надо быть в числе первых, лучшей быть надо! Ты сама посуди: много ли выпускниц заочного отделения попадает на человеческую юриспруденцию? Процентов десять самых-самых! А остальные так на всю жизнь и погрязнут в эксменской преступности! – Маму передернуло. – Или еще того хуже: проработают в полиции!

– А что ты имеешь против? – Ольга начала сердиться. Такие разговоры последние год-два повторялись с нудной однообразностью. Мама долбила, как дятел, в одну точку. – Я на хорошем счету. Вот, сегодня завоевала серебро. Кто обо мне знал? Кто такая Ольга Вострецова? Обыкновенная штатная единица. А теперь, может, в сборную пригласят…

– И что дальше? Спорт высоких рекордов? Твое ли это дело?

– Допустим, не мое, – сердито сказала Ольга. – Значит, буду служить, как служила.

– Лупить эксменов дубинкой по головам должны те, у кого мозгов в голове столько же, сколько у эксменов, – наставительно заметила мама. – У тебя мозги есть, и ты должна учиться.

– Мама!

– А что, я не права?

– Пожалуйста, мама! Служба развивает.

– Она развивает в человеке только тупость, силу мышц и скудный набор рефлексов.

– Неправда, она развивает сообразительность! Недавно был случай…

– У хищника, выслеживающего добычу, сообразительность развита еще сильнее, но ведь она инстинктивна. Ты хочешь сказать, что мечтаешь сравняться с животными?

– А что в этом плохого?

Когда-то этот вопрос, заданный самым невинным тоном, ставил маму в тупик. А если она начинала возражать, то спор быстро переходил в пустопорожнюю дискуссию о терминологии. Но, видно, прошли те времена.

– А что в этом хорошего? Рефлексы мозгов не заменят. Не в таком мире мы живем.

– Да? – Ольга рассмеялась. – А в каком?

– Уж точно не в том, в каком вас держит эта ваша командирша, как ее… Настоящий мир шире и краше, а вы в него смотрите, как из дупла. А вашей, как бишь ее… Сцилле Харибдовне того и надо!

– Вообще-то она Стелла Харитовна…

– Да какая мне разница, как ее зовут? Важно, что она совсем не глупа, как я погляжу. Неужто она будет заботиться о расширении вашего кругозора? Где она тогда найдет кадры? Уж она-то понимает: кто поумней, тот в полиции не служит…

– Мама!

Мама только фыркнула и повернулась к духовке. Судя по божественному аромату, кулебяка почти дошла до кондиции.

Маму Ольга любила, но до чего же трудно стало с ней общаться! Беда старшего поколения в том, что оно желает видеть в молодежи свое повторение, желательно улучшенное. Но повторение – это обязательно! Лучше простое или даже немного ухудшенное подобие, чем блестящее невесть что. Наверное, все они мечтают прожить жизнь заново, не повторяя былых ошибок. Сами не могут, так отыгрываются на потомстве. Не успеет родиться дочь, как вокруг нее уже понатыканы указатели: сюда ступай, а сюда не смей, это хорошо, а вон то не тронь – бяка. Как будто жизнь детей принадлежит родителям, а не детям!

Не хочешь быть цензором, как мать, – тогда вот тебе запасной вариант: юриспруденция. Судья Ольга Вострецова – чем плохо? Или прокурор? Разумеется, исключительно по человеческим делам, а то эксмены – это всегда такая грязь и мерзость… Тот факт, что дочь имеет склонность к оперативной работе, во внимание, естественно, не принимается.

А на деле выходит так, что не каждой по душе кабинетное сидение. На всех желающих кабинетов все равно не хватит, ну и незачем увеличивать конкуренцию. Только зря мама думает, что шевелить мозгами можно только в кабинете за двухтумбовым столом. Оперативная работа это не только рефлексы, дубинки, наручники да Вязкий мир – это в первую очередь хорошая голова!

Хорошо еще, что на этот раз мама не напомнила о давнем, почти забытом увлечении Ольги метанием всевозможных боевых снарядов – ножей, звездочек, топориков, боло, даже бумерангов. Увлечений без практического применения мама не понимала.

Теперь смертоносные снаряды висели в Ольгиной комнате на старом, пробитом крюками ковре. Иногда, особенно когда ожидалась большая операция в эксменских районах, Ольга тайком брала с собой пару звездочек в дополнение к штатной экипировке, и каждый раз напрасно. В реальной работе до такой экзотики никогда не доходило дело.

Ольга прошла к себе. Переоделась в домашнее. Сняла с полки «Криминалистику», брякнулась на кровать, полистала, отложила. Успеется. Сегодня будем отдыхать.

Мама гремела посудой, накрывая на стол. Пойти, что ли, помочь?.. Нет, не сегодня. Программа на вечер иная: поесть, поболтать, завалиться на час в ванну с морской солью – и баиньки. Все в мире взаимосвязано: утро вечера мудренее как раз потому, что работа не волк. Хорошо бы завтра обошлось без вызова…

Телефон, хвала Первоматери, молчал. Отключить бы его совсем, а равно и мобильник… Нельзя: это будет расценено как служебный проступок.

– К столу, чемпионка!

Мама расстаралась на славу: на покрытом белоснежной скатертью столе красовались две витые свечи в узорчатых подсвечниках, давно сберегаемая бутылка белого полусухого вина «Улыбка жрицы Первоматери», хрустальные рюмки и столовая посуда из праздничного набора с изображением скачущих амазонок по ободу каждой тарелки. Ну и, конечно, только что разрезанная, исходящая паром кулебяка. Свечи оказались уже зажжены, а бутылка откупорена.

– Садись, дочка, отметим твой успех.

– Ты прелесть, мама! – Ольга захлопала в ладоши.

– Ладно, ладно… – Мама изо всех сил делала вид, что она не прелесть. – Я, собственно, имею в виду твой будущий успех на серьезном профессиональном поприще, а не эти скакалки-догонялки… За твой светлый ум, чтоб он не исчез окончательно. За тебя!

– И за тебя, мам! – подхватила Ольга.

Хрусталь мелодично звякнул. Вкус белого вина напомнил Ольге, что она ужасно голодна. Хвала Первоматери, теперь о спортивнй диете можно забыть хотя бы на время. В один момент расчлененная кулебяка сильно уменьшилась в объеме.

– Вкусно? – добродушно осведомилась мама.

– М-м!.. Каждый день бы так!

– Насчет каждого дня – большой вопрос, – вздохнула мама.

– М-м? Почему?

– Ты мне вот что скажи, телезвезда: тебе под сегодняшний триумф премию случайно не отвалят?

– Не знаю. – Ольга пожала плечами. – Вообще-то могут. А что?

– Нам зарплату опять задержали, – объяснила мама. – В третий раз уже. Теперь обещают на будущей неделе. Как жить? И цены на продукты растут, что ни день. У нас холодильник почти пустой.

– Если пригласят в сборную, вытребую подъемные, – заявила Ольга с набитым ртом. – А нет, так перехвачу у кого-нибудь взаймы до получки. Не боись, деньги будут. Не надо о грустном, а? Лучше расскажи, над чем ты сейчас работаешь.

Это был верный способ подольститься – мама любила свою работу в детском издательстве и, пожалуй, не променяла бы ее ни на какую другую. Как, впрочем, и Ольга. Надо бы почаще расспрашивать маму, как там обстоят дела на фронте борьбы с крамолой. И сколько удалось заложить контрмин, и сколько отбить штурмов, и какую чушь несут, выгораживая себя, пойманные диверсанты от чуждой идеологии. И что нового пишет Элеонора Жахова.

– Неумёх присылают, – вздохнула мама. – Раньше как бывало: приходит новенькая, напортачит раз, напортачит другой, а потом глядишь – пошло дело. И года, бывало, не проходит, как она уже матерый цензор, и проверять за ней не надо. Иная не просто вымарает, а, когда надо, и за редактором подправит, да так, что та потом себя по лбу бьет: где же, мол, мои глаза были? И бегом за шампанским. А теперь?.. – Мама безнадежно махнула рукой. – Откуда только таких выкапывают?

– Совсем дурочки, что ли? – хмыкнула Ольга.

– Не скажу, что дурочки, – против всех ожиданий возразила мама. – Ум-то у них есть, да только вялый какой-то, ленивый. Подтекста совсем не видят. Не пойму, кто им вообще доверил писать слова. А у нас пошла серия «Старые-старые сказки» для самых маленьких. Этакого добра с дообновленческих времен воз остался. Перелицовываем, понятное дело. Даю одной задание на пробу: отцензурировать сказку «Колобок» в новом варианте. Знаешь эту сказку?.. А, нечего там знать, чепуха ужасная. В исходнике жили вместе двое разнополых престарелых, представляешь себе? Ну, тут перелицовщица кое-как справилась: бабушку оставила хозяйкой, а старика-эксмена поставила к ней в услужение для разных работ по хозяйству. С грехом пополам можно допустить. У нерадивого эксмена, понятно, погреба пусты, и не то что рыбы на кулебяку – пшеничной муки практически нет. Замечательно. Старушка гневается и велит слуге скрести по сусекам до тех пор, пока что-нибудь не выскребется или пока дырку не протрет. Само собой, в конце концов мука обнаруживается у эксмена в заначке. Тоже очень правдоподобно. И приказывает хозяйка эксмену испечь ей Колобок…

Ольге было не очень интересно, но она не перебивала и даже поддакивала. Пусть мама выговорится. Человеку надо время от времени сбрасывать то, что у него накипело на душе, иначе он взорвется, как перегретый котел, да еще обварит окружающих. Не надо. Умение сочувственно выслушать еще никому в жизни не мешало.

– Колобок же вдруг ни с того ни с сего оказывается одушевленным и пускается в бега, – продолжала мама. – Ну сказка, что возьмешь. От зайца ушел, от волка ушел, от медведя ушел, а как наткнулся на лису, так его вояж и кончился. Казалось бы, чего еще желать: заяц, волк и медведь, в отличие от лисы, явные эксмены и простофили, так что сказка вроде бы демонстрирует детям извечные мужские качества: тупость, агрессивность и бахвальство. «Я тебя съем!» – «Я от бабушки ушел, и от тебя уйду». На первый взгляд, логично. Ну, девчонка-перелицовщица и не стала дальше ничего менять, девчонка-редактор не придралась, а девчонка-цензор готова была пропустить все это безобразие, ты представляешь!..

– А что, не надо было? – улыбнулась Ольга, наполняя рюмки.

– Вот именно! Так не понять истинный смысл сказки – это надо уметь!.. За здоровье!.. – Чокнулись. – Ну так вот: истинный смысл сказки заключен в том, любое противоправное действие обречено на возмездие. Наши три вертихвостки даже не поняли, что сам-то Колобок – беглый эксмен, получивший по заслугам! Трактовка образов зайца, волка и медведя в принципе может быть двоякой, однако лично я склонна отнести их к лояльным эксменам, принимавшим участие в поимке преступника. Очень показательно, что беглый ушел от них играючи – это лишний раз доказывает, что эксменам нельзя доверять ни в чем, и объяснит детишкам, почему охрана правопорядка является исключительной прерогативой настоящих людей…

– По сказке так вроде и получается, – заметила Ольга. – Лиса ассоциируется с работницей органов правопорядка…

– Не спеши! Ты права, но все равно сказка никуда не годится. В исходнике беглый преступник вызывает у читателя сочувствие, а в финале даже некоторую жалость. Допустимо ли это? Вот тебе упражнение для ума: что надо сделать, чтобы данный правонарушитель не вызывал никаких положительных эмоций? О чем нужно вспомнить?

– О чем?

– О том, что создатель Колобка сам эксмен! Ну ты сама посуди, мог ли эксмен создать приличное изделие, как ты считаешь?

– Не мог, – честно ответила Ольга, глядя на растерзанную кулебяку.

– Вот-вот, не мог. А значит, у него вылепился не Колобок, а Кривобок, и сказку надо переименовывать. Далее: может ли беглый Кривобок ровно катиться по дорожке? Ни в коем случае. Его турпоход должен быть таким: то о пень ударится, то в канаву свалится. Он в грязи, в занозах, в лягушачьей икре, он сам не понимает, куда в следующую секунду покатится, – ну типичный перепуганный беглый! И своей безудержной похвальбой он маскирует смертный ужас! Короче говоря, высказала я свои соображения девчонкам, а они только рты разевали, и вернула им текст на доработку. Пусть потрудятся. И это еще чепуха, тут недавно хуже было!.. – Мама возмущенно фыркнула.

– Что такое? – заинтересованно спросила Ольга.

– Пришла самотеком перелицовка «Мухи-Цокотухи». Ну, эту сказочку ты должна помнить. В перелицовке сначала вроде текст как текст, сороконожки и бабочки оставлены, клопы и тараканы, разумеется, убраны. Злодейский паук с самого начала был просто находкой: руки-ноги веревками крутит, покушается на убийство при отягчающих обстоятельствах, словом, тянет на вышку. Но далее? Само собой, спасти муху должен не какой-то эксмен-комарик, а полноценное существо женского пола. И некая Мария Цыпкина – так подписано – лепит: «Вдруг откуда-то летит маленькая пчелка, и в заду ее торчит жало, как иголка». Каково?!

Ольга захохотала.

– И ничего смешного! – обиделась мама. – Явное глумление. Чуть раньше, где про паука, еще того хуже: вонзает он в муху совсем не зубы… На том, наверное, основании, что «в уголок поволок». Кошмар! Во-первых, сексуальное преступление, а во-вторых, это даже не инбридинг, поскольку пауки и мухи принадлежат к разным классам членистоногих. Это хуже! Финал тоже ни в какие ворота: пчелка и спасенная муха устраивают лесбийскую свадьбу. Извращение налицо, причем напоказ: пчелка «муху за руку берет и к окошечку ведет», чтобы всему свету было видно это распутство. Естественно, я звоню куда следует, находясь в полной уверенности, что под человеческим именем безобразничает какой-нибудь ополоумевший эксмен. Ну, думаю, я этому пакостнику самому жало в зад вставлю! Полуметровое! Зазубренное! И что же в конце концов оказывается?..

– Обратный адрес, разумеется, фальшивый? – поинтересовалась Ольга.

– Настоящий! – Мама всплеснула руками. – В том-то и ужас! На самом деле эта Мария Цыпкина – сопливка четырнадцати лет! Мне сверху строгое внушение: почему для ерунды серьезных людей от дела отрываю? Никаких эксменов, а просто юная хулиганка…

– Факт хулиганства надо еще доказать, – заметила Ольга. – Похоже, просто дурь и подростковые комплексы на базе возрастных гормональных штормов. У нас с таким контингентом психологи работают.

– И успешно? – фыркнула мама.

– Когда как. Чаще – да.

– Чаще!.. В чаще звери плодятся, а вы с ними цацкаетесь. Брать бы этот твой контингент сразу на интенсивную трудотерапию, и никакой гормон не заштормил бы.

– Нужна сильная рука? – Ольга согласно покивала. – Ну и кому ты это говоришь? Сержанту полиции? У нас в отряде все так думают.

– Будто бы? – прищурилась мама. – Все вы, молодежь, на словах за порядок, а как дело дойдет до закручивания гаек, так сразу вспоминаете о гражданских свободах.

– Кто же и закручивает гайки, как не полиция? – подковырнула Ольга.

– А, полиция! – Мама махнула рукой. – Когда вы нужны, вас не докричишься. Соревнования еще устраивают, полные стадионы собирают! Работать только некому.

– Между прочим, если бы каждая умела нормально телепортировать, работы у полиции было бы вдесятеро меньше.

– Если бы власти думали о людях, лазать в Вязкий мир приходилось бы только тем, кому это нравится, – парировала мама.

– То есть мне, – констатировала Ольга, набирая очко в давнем споре с мамой по поводу выбора профессии.

Мама поперхнулась. Откашлявшись и отдышавшись, глотнула вина, не предложив тост. Держала паузу, как видно, обдумывая очередную и на этот раз сокрушительную педагогическую сентенцию, долженствующую направить неразумную дочь на путь истинный.

Тут-то и запищал телефон. Ольгу снесло со стула.

– Да? Да. Кто?.. Какой пропуск, куда?.. Да. Да. В девять?.. А в чем дело?.. Не поняла. Почему я?.. Завтра? Ладно, договорились. Но вы же понимаете, что я обязана сообщить… Вот как? Ну хорошо. Буду. До свидания.

Трубка шмякнулась на рычаг. По старой привычке озадаченно теребя мочку лишенного серьги уха, Ольга прошлась взад и вперед по комнате. Что бы означал этот звонок из Департамента?

– Начальство? – встревоженно спросила мама. – Что, вызывают? Прямо сейчас?

Ольга помотала головой:

– Нет, не начальство. Вызывают, собственно, на завтра. Но позвонить начальсту мне придется прямо сейчас…

4

Среди великого множества разнообразных привилегий, органически присущих тем или иным группам людей, привилегия астрономов является, пожалуй, наиболее странной: гораздо тщательнее, чем остальное человечество, вглядываться в то, чего давным-давно нет. Кто бы ни сотворил мироздание, он по сию пору должен хохотать над своей стародавней шуткой – невероятно широко раздвинуть пределы Вселенной, одновременно наделив свет смехотворно малой по сравнению с ее размерами скоростью.

Миллиард лет назад одно из заурядных шаровых скоплений, увлеченное притяжением Большого Магелланова Облака, проходившего тогда сквозь дальнюю периферию Млечного Пути, изменило свою орбиту. С галактикой-гигантом не очень-то поспоришь, и удаляющаяся галактика-карлик не сумела утащить скопление за собой. Пигмей никогда не победит сумотори в перетягивании каната. Растрепанное Облако лишь чуть-чуть подтолкнуло скопление в самой дальней от Ядра точке его траектории.

Этого оказалось достаточно.

За четыреста миллионов лет до того, как по илистому дну первобытного океана Земли неуклюже прополз первый трилобит, судьба живой материи в Галактике была решена. Самоорганизация, усложнение и эволюция действуют лишь там, где им позволяют действовать более простые и более могучие законы природы. У простейших слизевидных существ, кишмя кишевших в каждой капле морской воды, впереди была долгая, драматическая и славная история, и все же однажды ей предстояло прервать свое течение.

Перескочив на более вытянутую орбиту, звездный колобок, состоящий из полутора миллионов тусклых красноватых солнц, сделал два оборота вокруг центра Млечного Пути, то почти касаясь Ядра, то уносясь прочь и поднимаясь высоко над галактическим диском с его спиральными рукавами, облаками светящегося газа и полосами пыли. Его путь едва заметно искривляли карликовые галактики в Скульпторе и Печи – ничтожные пародии на звездные системы. На его орбиту влияло тяготение Ядра, спиральных рукавов и невидимой темной материи.

Не касательное, а лобовое – центр в центр! – столкновение с Ядром ждало его на третьем витке.

Оно произошло тогда, когда на просторах Евразии уже господствовали кроманьонцы, когда Великий Ледник только-только начал подтаивать с краев, когда в холодных степях повсеместно водился волосатый мамонт, а южнее доживали свой век последние мастодонты и махайроды. Много воды утекло с плавящегося Великого Ледника, пока еще было чему плавиться, изменился животный мир, и высшая форма живой материи принялась успешно перекраивать лик планеты, вовсе того не жаждавшей. Чередом прошли неолитическая, металлургическая, промышленная, научно-техническая и информационная революции, человечество в муках изжило многочисленные заблуждения вроде противоестественной идеи всеобщего равенства, открыло в себе новые, небывалые способности, загнивший на корню безмозглый патриархат сменился Путем Обновления, и вопрос о сохранении человечества как вида перерос категорию зыбкой надежды, обернувшись твердой уверенностью – хорошо аргументированной, но легко принимаемой и без доказательств.

Тем временем потоки жесткого излучения уже преодолели две трети расстояния от Ядра до задворков Галактики, где приютилась Солнечная система. Высшей жизни на Земле оставалось существовать еще один галактический миг – десять тысяч лет.

Слияние двух сверхплотных объектов звездной массы порождает гамма-всплеск огромной интенсивности – яростный, но скоротечный. Иное дело, когда сталкиваются две колоссальные черные дыры – одна, в Ядре, с массой в миллионы солнц, и другая, прячущаяся в центре шарового скопления, в тысячу раз менее массивная, но все равно гигантская, и когда обе они в изобилии окружены звездной материей.

Считанные единицы ближайших звезд, качнувшись на гребне гравитационного цунами, рухнули в черную дыру. Полчища других звезд на бешеной скорости закружились по коротким орбитам, излучая гравитационные волны, теряя кинетическую инергию и приближаясь к краю бездонного гравитационного колодца, подобно тому как обломки кораблекрушения, подхваченные Мальстремом, мало-помалу приближаются к его жерлу и исчезают в нем. Раница здесь только в том, что втянутая водоворотом щепка может потом снова выскочить на поверхность.

По мере приближения к горизонту событий приливные силы творили с формой звезд много больше того, что опытный стеклодув может сотворить со стеклянным пузырем. Из шаров рождались запятые-головастики; «хвосты» материи, закручиваясь, устремлялись в черное ничто. Гравитационное чудовище высасывало звезду за звездой, не желая ждать того момента, когда можно будет сглотнуть их одним махом. Разгоняясь до субсветовых скоростей, материя излучала кванты, все более жесткие по мере приближения к алчущей гравитационной пасти. Так крики ужаса, испущенные жертвой, становятся невыносимо отчаянными именно тогда, когда вот-вот вступят в дело зубы хищника и уже ничего нельзя изменить. В предсмертных криках отсутствует даже намек на какой-либо практический смысл, но там, где действует природа, зачастую бесполезны поиски смысла.

Материя кричала. Но, в отличие от земных травоядных, она мстила заглатывающему ее чудовищу, отдавая в крик долю своей массы. Голодный монстр мог пожрать лишь часть того, что было у него «в зубах». Пусть бОльшую, но все же часть. Остальное уносилось излучением.

Как ни странно, месть в конечном счете играла монстру на руку. Поток излучения непредставимой силы разогревал атмосферы десятков тысяч близких, но недоступных звезд, носящихся вокруг черной дыры с безумными скоростями, но все же по относительно безопасным орбитам.

Температурная инверсия в звезде – нонсенс. Такого не бывает просто потому, что как только внешние слои звезды по какой-либо причине чересчур разогреются, звезда моментально «распухнет» и сбросит их, если источник нагрева не иссякнет.

«Раздетые» звезды остаются на своих орбитах, зато вблизи гравитационного колодца вновь появляется газ, давным-давно исчезнувший и в галактическом ядре, и в шаровом скоплении. Образуя аккреционный диск, он рушится в пасть центрального монстра, и пожираемая материя вновь кричит во всех диапазонах электромагнитных волн… все громче, громче…

ГРОМЧЕ!

Потоки излучения. Лавины. Гольфстримы.

Хаос. Разрушение и невозможность воспроизводства сколько-нибудь сложных молекулярных структур, оказавшихся на пути энергетического шторма. Гибель сложного во имя простого. Уничтожение зыбкого ради фундаментального.

Для великого множества миров, обращающихся по более близким к Ядру орбитам, катастрофа уже произошла. Но даже самый чувствительный астрономический инструмент из расположенных в обсерваториях на Мауна Кеа, Килиманджаро, Серро-Пачон и Рокве-де-лос-Мучачос, еще не мог предупредить астрономов о бешеном шквале смертоносного излучения, неостановимо распространяющемся по Млечному Пути.

Ф-ф-фух!

Долой вычурность!

Назад, к простоте!

Смести.

Разрушить.

Стерилизовать.

Я слушаю. Слушаю чудовище, внутри которого нахожусь. Вникаю в смысл слов живого звездолета, невероятно продвинутого организма, давно вышедшего из колыбели планетарного тяготения, заботливой няньки, пестующей неразумное черепаховидное создание, что похоже сейчас на свернувшегося в шар броненосца.

Мое присутствие корабль только терпит. Он кормит меня какой-то густой субстанцией, по консистенции напоминающей творожную массу и всегда разной на вкус. Он убирает отходы. Наконец, он беседует со мной – то голосом, то беспардонно влезая в мои мозги.

Вообще-то «он» – на самом деле «она». Но, кажется, кораблю безразличнен тот факт, что я частенько думаю о нем в мужском роде, – что слону комариный писк? Любой человек смертельно оскорбился бы, если бы его ненароком спутали с эксменом, а этому существу хоть бы хны. Оно значительно выше таких мелочей.

– Как это будет выглядеть? – спрашиваю я, чуть-чуть встревоженный. Для серьезных опасений нет почвы: десять тысячелетий – срок немалый. Что нам далекая умозрительная опасность, если через четыре недели этот живой корабль в компании себе подобных испепелит Землю? Ведь невидимый барьер по-прежнему надвигается с той же скоростью – со скоростью движения Солнца относительно ближайших звезд, – и я не знаю, как выполнить то, ради чего оказался здесь, пройдя через бегство, сговор, выучку, бунт и гибель товарищей.

– Мощнейшая гравитационная волна и сильнейшая первоначальная вспышка излучения с максимумом в гамма-области, – охотно отвечает корабль. – И это будет только самое начало.

– А что дальше?

– По вашей терминологии, в центре Млечного Пути загорится квазар. Интенсивность и жесткость радиации не будут уменьшаться на протяжении многих тысяч лет. В данный момент вблизи центра Ядра образовалась такая звездная толчея, что падения звезд в черную дыру уже происходят достаточно часто. Пройдет значительное время, прежде чем часть звезд и сорванный с них газ будут поглощены, а другая часть стабилизирует свои орбиты. Квазар погаснет не раньше, чем вокруг него не останется материи, которую он мог бы пожрать. В течение этого времени существование сколько-нибудь сложной формы материи на поверхности вашей планеты будет абсолютно невозможно.

– Почему?

– Проникающая радиация. Наведенная радиоактивность. Разрушение озонового щита. Безусловная гибель высших растений и всей пищевой цепи до человека включительно. Даже ваши крысы не смогут существовать. Уточнение: после угасания квазара существованию высшей жизни на поверхности еще долгое время будет препятствовать распад нестабильных изотопов.

– А спастись под землей? – настаиваю я. – Шахты какие-нибудь…

Корабль не просто отвечает – вещает академическим тоном. Не знаю точно, что это такое, в академиях я не обучался, но убежден, что такой голос должен раздаваться не иначе, как с кафедры:

– Простейшим организмам в толще горных пород, а также в глубинах океана, вероятно, удастся благополучно пережить катаклизм. Человечество в лучшем случае сумеет закапсулировать в надежных убежищах сравнительно небольшое количество особей либо в летаргии, либо в варианте смены поколений, либо в определенной комбинации этих стратегий – предпочтительный вариант можно просчитать. Подчеркиваю, данная группа человеческих особей должна быть сравнительно мала: ведь вместе с нею надлежит сохранить в убежищах все основные элементы ваших экосистем. Помимо этого, группа должна состоять из генетически безупречных особей. Согласно тем знаниям о человечестве, которыми я обладаю, нетрудно прийти к выводу: ни при каких разумных вводных необходимые условия не будут выполнены, следовательно, необходимость в детальных расчетах отпадает сама собой. Как видишь, человечество обречено на гибель в любом случае.

– Ты с ума сошел, – возражаю я без горячности. С этим монстром я давно уже не горячусь – на него это не действует. – Десять тысяч лет – срок серьезный. Ты вот, скажем, летаешь, а когда-то ползал. Во всяком случае, предки твои уж точно ползали. Учиться и мы умеем, загляни в нашу историю. Откуда ты можешь знать, что наши отдаленные потомки будут сидеть на Земле и дожидаться катастрофы? Может, они – фью! – и нет их…

– Существует только один шанс из пятидесяти за то, что к указанному сроку человечество освоит межзвездные перелеты. Кроме того, сами по себе они еще не панацея. Нужно уметь не просто слетать к ближайшим звездам – требуется полная автономность, не опирающаяся на ресурсы материнской планеты, которую придется оставить навсегда. Проще говоря, домами ваших потомков должны стать субсветовые космические корабли. Вероятность их создания за отпущенный вам срок пренебрежимо мала.

– Других вариантов нет?

– Почему же нет? – удивляется корабль. – Есть альтернативный вариант: то, что ты называешь земной цивилизацией, получает в свое распоряжение принципиально новое знание, что-нибудь вроде умения управлять пространством-временем или создавать новые реальности, и выкручивается из неприятной ситуации. К сожалению, я не могу поделиться с людьми знанием такого рода, у меня его просто нет…

– Но чисто теоретически такая вероятность существует? – настаиваю я.

– Теоретически существуют и мнимые числа, – напоминает корабль. – Я не могу рассчитать данную вероятность, но полагаю ее пренебрежимо малой.

– А для вас что, излучение квазара безопасно?

Или мне мерещится, или я мало-помалу начинаю улавливать интонации в словах моего хозяина-вместилища. Сейчас я готов поклясться, что ощущаю его сожаление:

– Нет. Но мы можем ему противостоять. Какое-то время.

– И мы тоже сможем! Мы справимся! У нас впереди десять тысяч лет, если ты со своими подружками оставишь Землю в покое!..

Мне кажется, что корабль вздыхает, прежде чем ответить:

– У вас впереди гораздо меньше времени, даже если мы оставим вас в покое…

– Что?

Корабль молчит.

– У нас нет десяти тысяч лет? – Я не верю ушам. – Почему? Говори!

Теперь мне кажется, что он отвечает неохотно. Без сомнения, только кажется. Я не в силах заставить его плясать под свою дудку.

– Через восемь тысяч двести тридцать лет обыкновенная черная дыра звездной массы, каких в Галактике миллионы, одиночная и находящаяся вдали от газопылевых облаков, а потому практически необнаружимая вашими средствами наблюдения, войдет в пределы Солнечной системы. Вероятно, внешние планеты будут оторваны от Солнца ее притяжением, а орбиты внутренних сильнейшим образом изменятся. Последствия будут вполне катастрофическими. Вряд ли ваша цивилизация сумеет приспособиться к новым условиям, если в перигелии Земля будет приближаться к Солнцу ближе Меркурия, а в афелии удаляться в пояс астероидов…

Бьется сердце, но я вздыхаю с облегчением:

– Ну, восемь тысяч лет – тоже срок немалый…

– И излишне оптимистический, – безжалостно добавляет корабль. – Это еще не все. Примерно через семь с половиной тысяч лет одно из многих ледяных тел, обращающихся по удаленным орбитам вокруг вашей звезды, далеко не самое крупное, поперечником не более тридцати километров, из-за сближения с Плутоном устремится во внутренние области вашей системы. Жители Земли увидят очень большую комету; более того, ваша планета пройдет через ее хвост. В результате на Землю с вероятностью более девяноста восьми процентов будет занесен хорошо известный нам вирус клеточного бешенства. Имея общее представление о вашей физиологии, могу уверенно заявить: болезнь будет развиваться стремительно, с неизменно летальным и притом мучительным исходом. По всей вероятности, через пятьдесят-шестьдесят дней с высшей формой жизни на Земле будет покончено. Надо полагать, не вымрут только прокариотные организмы вроде ваших бактерий. Даже мы потеряли несколько планет, будучи не в силах своевременно синтезировать вакцину. У вас же нет ни единого шанса.

– Можно заранее отклонить ледышку и направить ее прямиком в Солнце, – небрежно отмахиваюсь я. – Тоже мне, проблема! Но все равно спасибо за предупреждение…

– Предупрежден только ты, – любезно напоминает корабль.

Да, конечно. Я не забыл. С тех пор как мне было позволено поболтать с виртуалом Вокульским, связи с Землей у меня нет. И весьма похоже, что уже не будет.

Пленник. Муха, надежно влипшая в паутину. Правда, муха именно этого и хотела, но кого это сейчас интересует? Что было, то прошло. Сегодня я пассажир, бесплатный, но и бесправный, а завтра могу оказаться кем угодно. Врагом. Мешающим инородным предметом. Пищей.

Живые звездолеты – об этом мы читали. Еще в патриархальные дообновленческие времена (кстати, а господствовал ли тогда патриархат?) некоторые сочинители додумались до верной в общем-то мысли: живое в конечном итоге сильнее неживого. Везде. Даже в космосе. Оно гибче и цепче. Оно умеет приспосабливаться и перекраивать среду под себя. Вывод прост: даешь полноценную генную технологию! Даешь живые, умные, послушные машины! Вылепим небывалое и заставим служить себе!

Не получилось. Нанотехнологии, на пороге коих человечество стояло накануне Пути Обновления, также не получили развития, столкнувшись с прямым запретом. Быть может, потенциальная опасность компьютеров, кишащих в каждой капле воды, как инфузории, и искусственных организмов искусственно преувеличивалась, не знаю. Да и кто вложит средства в создание того, в чем не ощущается никакой нужды? Мы только знали, что это возможно.

Но живые звездолеты как продукт естественной эволюции?! С ума сойти.

Я не выполнил задание. При мне еще три гранаты – одна осколочная и две с нервно-паралитическим газом – и нож-пила. Корабль не обращает никакого внимания на мой арсенал. Стоит ли ампутировать жвалы ползущей по ладони божьей коровке?

Ее не стоит даже давить, если укусит. Стряхнуть с ладони – и все. Лети, букашка.

Уничтожить живой корабль мне не по плечу, и корабль очень хорошо знает, что я давным-давно пришел к такому выводу. Он ведь читает мои мысли. Я еще жив только потому, что все еще представляю некоторый интерес для изучения. Это в лучшем для меня случае. В худшем – потому что забавен.

Разумным существам свойственно приручать менее разумных – кошечек, хомячков, собачек. При этом дикая собачья стая подлежит отстрелу, даже если не нападает. Превентивно.

Мы напали, и корабль легко уничтожил половину нашей эскадры. Несколькими часами позднее, верный своему правилу не пропускать за барьер ничего чужого, он выжег аннигиляцией базу на Ананке. Не думаю, что двенадцатый спутник Юпитера уцелел как монолитное тело, – скорее всего, на его месте возник метеорный рой да облако горячего газа.

Спустя сорок семь суток настал черед базы космофлота на Церере. Корабль любезно сообщил мне подробности боя: уничтожено более двухсот мелких целей и одна крупная, а вскоре перестала существовать и база. Астероид приобрел громадный кратер и заметно изменил орбиту, но уцелел – Церера соотносится с Ананке как арбуз с горошиной.

Смысл операции стал мне ясен, как только я узнал об уничтожении крупной цели. Вероятно, после фиаско с «Эгидой» штаб разработал новый план: попытаться прорваться за барьер, используя высокоскоростной транспортник, или корвет, или даже крейсер. При этом две-три эскадрильи боевых капсул атаковали чужака, имея задачу связать его боем. Кроме того, как и в прошлый раз, чужаку пришлось отбиваться от стаи управляемых ракет.

Он отбился. Прорваться за барьер не удалось никому.

Если бы чужака всерьез пытались уничтожить, навалившись всей Третьей эскадрой, количество пораженных им целей, крупных и мелких, перевалило бы за тысячу. Совершенно очевидно, что штаб Присциллы О'Нил ставил перед исполнителями ограниченую задачу. Проскользнуть за барьер. Выяснить, будет ли противник стремиться уничтожить цель, оказавшуюся глубоко в его тылу, или смирится с ее существованием. Попытаться понять, что же такое этот летящий на нас барьер с центром у неприметной звездочки в созвездии Геркулеса – чугунное ядро радиусом в сотню световых лет или всего лишь воздушный шарик с тонкими стенками?

Если второе, то у человечества еще есть надежда на спасение: не держаться за космические базы, а стянуть все силы к Земле и, не считаясь с потерями, проколоть в одном месте барьер – пусть он катится дальше, как грозный морской вал, под который удалось поднырнуть. Заранее разместить на ближних и дальних околоземных орбитах десятки спешно достраиваемых кораблей, сотни платформ с гамма-лазерами, тысячи пилотируемых капсул, десятки тысяч ядерных ракет, сотни тысяч надувных ложных целей – и ждать, когда налетит барьер, в надежде на то, что чужаки не смогут за приемлемое время расправиться с таким обилием целей.

Луными колониями, видимо, придется пожертвовать, как и марсианскими. Людей – вывезти. Позаботиться о подземных убежищах для населения – аннигиляционные вспышки в ближнем космосе пользы здоровью не принесут. Заранее смириться с ужасающими потерями и бурно радоваться, если Земля уцелеет, сохранив хотя бы половину космофлота. Но это, пожалуй, чересчур оптимистический вариант.

Умудренный реалист может считать крупной удачей, если Земля потеряет ВЕСЬ космофлот, если в течение нескольких месяцев на ее поверхности нельзя будет находиться без защитных средств из-за наведенной радиации, но если при всем этом ужасе уцелеют подземные убежища и хотя бы часть инфраструктуры. От голода, лучевой болезни, эпидемий и неизбежных беспорядков умрет множество людей и еще больше эксменов, но человечество выживет и со временем оправится от нокдауна. Что еще надо?

А главное, что еще остается делать? Пусть эксперимент на подступах к Церере окончился неудачей – иных вариантов обороны просто нет.

Я понимаю штабную логику.

Мошки, бьющиеся о ветровое стекло…

Сбиться в плотный рой – и попытаться пробить дыру в стекле. Внутри мобиля тоже можно жить.

Ой ли? А дезинсекталем не опрыскают? Да и кто слыхал, чтобы при встрече насекомых с ветровым стеклом страдало стекло, а не насекомые?

Мне даже нет смысла скрывать свои домыслы касательно построения обороны Земли – после Цереры корабль, несомненно, пришел к тем же выводам.

Я не знаю, как он поступит. Рискнет схватиться со всей мощью Земли в одиночку? Вызовет на подмогу десяток себе подобных? А главное, насколько далеко он готов пойти в ублажении своего второго подопечного? С чувством долга у корабля все в порядке, а вот как насчет инстинкта самосохранения?

Продолжит ли нянька до бесконечности потакать капризам малыша или однажды оттащит его подальше от опасного места, невзирая на его рев?

Я не могу его просчитать. Логика этого чудовища не строится на голом рационализме.

– Зачем ты рассказал мне о квазаре, черной дыре и вирусе? – спрашиваю я. – Чтобы доказать, что человечество все равно обречено? Ты ошибаешься. Если вы уберетесь, у нас останется… сколько там? Семь с половиной тысяч лет?

– Вряд ли больше трех тысяч, – поправляет корабль. – По нашим прогнозам, максимум через три тысячелетия одна из ближайших к вам звезд, Сириус А, не гигант и даже не субгигант, а обыкновенная белая звезда, заведомо безопасная с точки зрения ваших астрофизиков, взорвется как сверхновая неизвестного вам типа. Для жизни на вашей планете последствия будут крайне неприятны; для человечества – фатальны.

– А не много ли напастей на нашу голову?

– Если не ошибаюсь, у вас есть удачное образное понятие – полоса невезения, – охотно сообщает корабль. – Теория вероятностей распределяет катастрофы во времени случайным образом. Вам просто не повезло.

Пока я осмысливаю сказанное, он держит паузу. Затем продолжает:

– Вас ожидали бы и другие неприятности, не связанные непосредственно с ошибками развития вашей цивилизации. Полагаю, падение астероида километрового поперечника, ожидаемое через тысячу семьсот лет, вы пережили бы, хотя и не без труда. К сожалению, я не могу с достаточной точностью подсчитать вероятность самоуничтожения вашей цивилизации – тут все слишком неопределенно, у меня не хватает исходных данных. Могу только сказать, что предварительные прикидки отпускают вам срок не более двух – двух с половиной тысячелетий. У вас нет перспективы. До астероида вы, вероятно, дожили бы; до взрыва Сириуса А – уже вряд ли.

– И ты делаешь вывод, что нам незачем мучиться ожиданием худшего? – с сарказмом осведомляюсь я. – Все равно мы погибнем, а тысячелетием раньше или позже – какая разница?

– Аннигиляция не самый худший выход для вас, – немедленно изрекает он. – Что мгновенно, то безболезненно.

Голос корабля бесстрастен, но тут следует прислушиваться к смыслу, а не к тону. Неужели?.. Нет, не может быть, показалось… А если нет?

Если нет, то корабль уговаривает меня! Убеждает. Ему хочется, чтобы я согласился с ним.

– Совершенно верно, – произносит он вслух.

– А ведь ты врешь… – Ядовитейшая гримаса лезет мне на лицо, и я цежу слова сквозь зубы с шипением, точно ползучий аспид. – Ты не меня убеждаешь в своей правоте, ты себя убеждаешь. Как легко подменить вероятное на неизбежное! Как хочется это сделать! Переложить груз на других, успокоить совесть, умыть руки… И после этого ты утверждаешь, что вы продвинулись настолько, что вышли в Галактику без звездолетов? Может быть, это и есть прогресс, не знаю. Но ты боишься ответственности, продвинутый! Не перед нами, нет. Ты боишься самого себя!

Он молчит. Теперь он замолчал надолго, я его знаю. Не в первый раз мы ведем с ним такие беседы, и, вероятно, не в последний. У нас еще есть время для разговоров: Земля сгорит лишь через четыре недели.

Не знаю, захочу ли я беседовать с ним ПОСЛЕ ТОГО – в предположении, что он оставит меня в живых. И даже не хочу об этом думать.

Корабль молчит. Он, как и его сотоварищи, по-прежнему держит нерушимый кордон вокруг колыбели своей цивилизации, развлекая безмозглых подопечных, теша их территориальный инстинкт, сохраняя бортик их любимой песочницы. Какое им дело до того, что заурядная желтая звезда летит прямо на барьер, таща за собой выводок шариков-планет? Какое им дело до того, что разумные жители одной из планет вовсе не желают быть агрессорами, которых необходимо уничтожить? Тем более что предупреждение было им послано. Они все-таки собираются вторгнуться в чужие владения вместе со своей планетой и обогревающей ее звездой? Они упорно продолжают двигаться прямо на барьер со скоростью в четыре астрономических единицы в год? Тем хуже для них.

И все-таки сегодня я одержал победу. Маленькую-маленькую, сугубо частную и ровным счетом ничего не решающую. Но мне хочется верить, что это только начало.

Я знаю, что обманываю себя. Да, у корабля остались рудименты чувств, свойственных менее экзотическому живому существу, однако вряд ли мне удастся как следует надавить на них. Кораблю легче, чем мне, – он может решить все свои моральные проблемы, просто перестав со мной общаться.

Он так и делает.

Опять я не нашел нужных аргументов, да и есть ли они вообще? А если есть, то согласен ли корабль выслушать их от меня? Не та я, видно, персона. Хоть ты мекай, хоть аргумекай – все равно я перед ним ничего не значащая козявка. И даже не перед ним, а в нем, если уж быть точным. Совершенно непонятно, почему я все еще жив. Оставлен для изучения? Так ведь уже, наверное, изучен вдоль и поперек. Сохранен как собеседник? Вряд ли. Как забавная погремушка для слабоумного подопечного?

Очень может быть.

Что ж, за неимением лучшей роли побудем погремушкой. Если повезет, успею свихнуться и стать таким же дебилом, как первый подопечный. Наблюдая за уничтожением Земли, лучше пускать слюни, чем трястись от бессильной ярости.

– Кис-кис! Иди сюда.

«Кис-кис» ему явно не подходит. Но как подозвать страховидную черепаху – «череп-череп», что ли?

Самому мне двигаться лень – три «же» не шутка. Корабль думает прежде всего о потребностях главного подопечного, а уж потом о моих. Уже который месяц я вешу два с половиной центнера. Любой человек нормального сложения, не говоря уже о толстяках, за такое время, наверное, помер бы, а я живу, досадуя, правда, на то, что я не сухопарый йог. Поначалу адски болели мышцы, особенно дыхательные, но в конце концов они только окрепли, а небогатые запасы жирка давно вытопились. Но двигаться все равно неохота.

Сообщи мне корабль, что изменил свои планы, – да я колесом пройдусь и оторву чечетку! Авось сердце выдержит. А так – лучше полежу. Лежать пластом при тройной тяжести – уже физзарядка.

– Цып-цып, Двускелетный! Ути-ути…

Бронированный урод, равно похожий на черепаху и личинку крупного жука, радостно ползет ко мне – услышал. Первым делом игриво прихватывает жвалами мое запястье. Не всерьез, играючи. Захочет – отстрижет руку начисто. Но и я позволяю ему приближаться ко мне лишь тогда, когда ясно вижу: он хочет игры.

Ему игра, а я устал считать шрамы.

Достаю нож-пилу. Гранату ему лучше не показывать – рассвирепеет. Помнит, как его шарахнуло. А нож в его насекомом восприятии ни с чем опасным не ассоциируется.

Подранить его ножом я мог бы, это точно. Теперь знаю, куда надо просунуть лезвие и как повернуть. Наверное, смог бы и убить, да что это даст? Корабль играючи восстановит своего подопечного, а меня в любой момент может прихлопнуть, как муху. Без восстановления.

Когда я впервые подумал об этом, в голову залезла и другая мысль: чего ради продвинутые корабли-самки возятся со своими выжившими из ума самцами? Нежность, иллюзия материнства, радость заботы о несмышленышах – это ясно, но разве нельзя было модифицировать безмозглых Двускелетных во что-нибудь более разумное? Так-таки нельзя? При потрясающем воображение могуществе живых кораблей? Да не может того быть, чтобы нельзя!..

И сейчас же корабль дал ответ на невысказанный вопрос:

– У нас не было цели. Теперь цель есть. Ты предлагаешь нам кратчайший путь к ее достижению?

Ирония пополам с горечью звучала в его словах. И я все понял. Я понял, что безжалостно ткнул пальцем в «болевую точку» – живые корабли вовсе не стремились достичь своей цели как можно скорее. Их бы воля, так они бы отодвинули достижение цели в бесконечность. Да, достичь цели – радость. Но достичь ее и вновь остаться без цели и смысла существования – боль и ужас. Разумнее не форсировать, пусть все идет своим чередом: Двускелетные несмышленыши играют в космической песочнице, радостно разрушая чужие куличики, а взрослые заботливо и снисходительно пестуют малышню. Играйте, детки!

– Нюхай, Шарик, нюхай, – бормочу я, тыча рукояткой ножа между жвалами и пористым наростом – предположительно органом обоняния. – Нюхай, ну!

Жвалы клацают, но я успеваю отдернуть руку.

– Я не сказал «хватай», я сказал «нюхай». А теперь – апорт! Взять!

Швыряю нож абы как. Даже если он угодит в живую стенку помещения не рукояткой, а острием, кораблю это не повредит. Вероятно, нож даже не вонзится, а просто отскочит.

Так и есть.

Шумно сопя, Двускелетный лихо разворачивается на месте – маневренность у него что надо – и бросается за добычей. Клац – нож уже в жвалах.

– Апорт! Сюда тащи! Апорт, Бобик!

Двускелетный семенит ко мне, предвкушая удовольствие: сейчас моя роль в игре состоит в том, чтобы отнять у него нож-пилу, а его задача – не отдать. Жвалы у несмышленыша мощные, как гидравлический резак. Нож сработан из очень хорошей стали и только потому еще цел. Но у рукоятки вид плачевный.

– Фу, Полкан, фу! Отдай…

Мне удается поймать рукоятку, и мы тянем в разные стороны. Двускелетный сильнее. Мотает башкой, урчит от восторга и пятится. Я юзом еду за ним по полу. Внезапный рывок – и рукоятка выскальзывает из потной ладони. Слабоумное дитятко вне себя от радости – перевернулось на спину и молотит в воздухе лапами, не разжимая, однако, жвал. Вот урод.

– Эй, Кабысдох! На что тебе нож? Верни владельцу.

Он тешится еще минут пять. Затем следует внезапный вздрыг, и я едва успеваю увернуться. Вращающаяся в полете полоса стали совершает воздушное путешествие, проносясь в опасной близости от моего лица и отскакивает от дальней стены.

Вернул все-таки. Умница. Что я без ножа? Ни постричься, ни побриться, ни ногти обрезать. Лезвие хорошо держит заточку, и не надо просить корабль вырастить для меня наждачный брусок.

Я подбираю нож, а Двускелетный чего-то ждет. Ну чего тебе? Моя-твоя не понимай. Поиграли – хватит.

Его бросок стремителен. При тройной тяжести семенящий бег на коротких лапах – то, что надо. Жираф сразу переломал бы себе ноги.

Клац! Я снова без ножа. Вздрыг – нож опять летит куда-то, а Двускелетный, сомкнув жвалы, тычется в меня головой. Его толчки становятся все настойчивее. Чего тебе, уродец? Никак хочешь поменяться ролями – чтобы ты, значит, метал, а я, значит, бегал?..

А ведь он точно этого хочет… Апорт, Тим!

Ага, сейчас! Еще хвостом повиляю. Уйди.

Не знаю, плакать мне или смеяться. Рыдать от бессилия что-либо изменить или злобно хохотать над чужаками – как опекунами, так и их подопечными. Правда, все это я уже проделывал не раз и не десять. Может, для разнообразия повыть на Луну?

Нет Луны. Возможно, корабль мне ее покажет, если я попрошу, но ведь рядышком я увижу более крупную горошину Земли. Увижу, зная, что с нею произойдет менее чем через месяц.

И тогда я точно завою. Вот только для корабля мой отчаянный вой ничуть не лучший аргумент, чем шорох мыши или стрекот кузнечика. А разве шум леса мешал кому-нибудь наломать дров?

Двускелетный шумно возится, кажется, собираясь устроить под меня подкоп. По-моему, он не отстанет. Ну что тебе, образина? Все-таки хочешь продолжить игру? Уверен? «Что наша жизнь? Игра!» Не помню, чьи слова, но это о нас с тобой. Понял, уродина? Вижу, понял…

Ага, так я и побежал на карачках… Сам бегай. Ладно, уж так и быть, я принесу тебе нож, но только своим способом. Через Вязкий мир путь ближе. Кому-то он наказание, а мне – краткий отдых.

Там хотя бы тяжесть нормальная.

5

– На ольховом дыму все же лучше, – тоном знатока сообщил Гриша Малинин, подбросив в дымящий костерок охапку колючих, словно рыбьи скелеты, можжевеловых веток. Застреляли искры. Клуб дыма рванулся было вверх, но одумался и втянулся в дымоход коптильни, что от него, собственно, и требовалось. Окутал висящие над жерлом куски мяса.

– А на можжевеловом что, хуже? – спросил дядя Лева и закашлялся, глотнув ненароком дыма.

Никто не поддержал тему. Из десяти человек, греющихся возле нодьи, разложенной на очищенной от снега площадке возле действующей коптильни, тема заготовки мяса интересовала сейчас только Гришу.

– Ну ясное дело, хуже! Хотя, по правде сказать, ненамного. Тут некоторые и на березе коптят, а в ней, между прочим, до Первоматери дегтя. Возгонка идет.

– Ты проверял? – спросил, откашлявшись, дядя Лева и полез тереть заскорузлым пальцем слезящиеся глаза. – Умный больно. Ты химик?

– Чего тут химичить? На вкус не чувствуется, что ли? Ольха нужна.

– Нет ольхи, всю извели. Гурман. Неймется тебе, так сходи за излучину, там ольха еще есть.

– Ага! – обиделся Гриша. – В такую погоду? Мечтаешь, чтобы я заблудился? За излучиной родники и лед слабый. По-твоему, нас слишком много, да?

– А по-твоему, кто-то другой должен идти, потому что ты любишь вкусно пожрать?

– Да нет, я так, – сменил тон Гриша. – Скучно же. Поговорить не с кем и не о чем.

– Тогда спи, – посоветовал дядя Лева. – Хочешь, в землянку иди, хочешь – прямо здесь. За мясом я послежу.

– Надоело спать. После смерти выспимся, а повезет – так в шахте. Чем еще там заниматься?

– Вот там и наговоришься всласть… если взрывная волна тебе свод на голову не уронит. Ты коры, коры побольше в огонь подбрось. Дыма мало.

– Хватит дыма, – простуженным басом сказал Тамерлан. – Дышать нечем. Настоящий городской смог, ей-ей.

– Ха, городской! – немедленно отозвался Гриша и все-таки подбросил в костерок немного тальниковой коры пополам с мелко нарубленными сырыми ветками. – Ты городской смог когда-нибудь нюхал? Так, чтобы настоящий?

– В кино видел.

– Ага, в кино! В историческом фильме небось? Бабское вранье. Не было никогда никакого смога.

– Это почему же не было?

– Потому что миф это древнегреческий! Ну ты сам посуди: вот, скажем, ты оказался у власти. Да-да, именно ты. Или он, или я, или вот они… – Гриша замахал руками, указывая то на дядю Леву, то на Тамерлана, то на Ваню Динамита с Гойко Молотилкой. – Мы что, полные кретины? Нам что, надо всего побольше и даром? И за это мы готовы потравить все на свете и сами дышать всяким дерьмом? А после нас хоть потоп, да?

– Так насчет потопа – это мужик сказал, и как раз облеченный властью. Король вроде.

– Ерунда! Это его шлюха сказала, а она безмозглая была, потому что бургундское тянула, как помпа. Пропила мозги. Ее так и прозвали – Помпа Дура.

– Ты это где вычитал? – поинтересовался дядя Лева.

– Между строк! Уметь надо. Бабы нам врут, и дураки уши развешивают, а умные люди подвергают все сперва сомнению, а потом анализу…

– Может, поделишься опытом, аналитик? – Дядя Лева прищурил глаз. – Обучи методу, а?

– Да запросто! – Разгорячившийся Гриша не почуял сарказма. – О ней вот что написано: уродина, притом костлявая. Померла опять же еще не старой. Умному достаточно: хронический алкоголизм! А тому парню, королю, прямая выгода, коли не брезглив: накачал эту Помпу винищем – и раскладывай ее как хочешь, ей уже все до Первоматери. Он над нею шутки шутил: напоит ее вдрабадан, нальет ей в тарелку вместо супа воды с лягушками, прямо из пруда, так она их ловит и ест – во, думает, какие фрикадельки шустрые… Не веришь?

– Верю, – сказал дядя Лева, пряча усмешку. – Кстати, о лягушках. Ты за мясом смотришь, мифотворец?

Гриша потрогал мясо.

– Не, еще рано. Пусть повисит.

– Тогда иди еще веток наломай. Далеко не отходи, но и быстро не возвращайся. Осознал задачу?

– Нет.

– Надоел, – пояснил дядя Лева. – Балаболка. Иди, иди. В ушах от тебя звенит.

– А почему я?

– Потому что правило забыл: о хлебе, соли, выпивке и раскладывании баб – молчок. Был уговор? Был. Шагом марш.

Обиженно кряхтя, Гриша поднялся с подстилки из лапника, кряхтя, перелез через сугроб и скрылся из виду. В последние месяцы он все делал кряхтя – никак не мог приспособиться, хоть и был самым молодым среди беглецов. Остальные, кто выжил, давно заматерели, привыкли к таежной жизни, обросли дремучими бородищами и органично вписывались в окружающую среду. Выдержали лютую зиму, и это главное. А весны не увидят. Весна в эти края приходит в конце апреля, и увидит ли ее хоть кто-нибудь – большой вопрос.

Третий день держалась оттепель. С хвои капало в просевшие сугробы, а иногда с какой-нибудь грузно провисшей под тяжестью снега пихтовой лапы с шумом рушился подтаявший пласт. Мокрая овчина непогоды плотно легла на тайгу. Облака прекратили бег, прижались к земле, смешались с туманом. Мир съежился. Видимость – двадцать шагов.

Хорошо еще, что догадались заготовить впрок большой запас топлива. Очень пригодилось. В такую погоду инстинкт самосохранения не велит далеко отходить от лагеря, а все сушины поблизости давным-давно спилены. В промерзлом зимнем дереве почти нет соков, и, спиленное сонным, но живым, оно может дать пищу обычному костру «шалашиком», а все же не нодье.

Пора бы снова на охоту – добыть кабанчика, а то и лося. Можно взять и медведя, если отыщется еще одна берлога, благо, опыт уже есть. Из того, что добыли на прошлой охоте, уже почти все засолено и прокопчено. Нужно заготовить много мяса, очень много, не брезгуя ни волком, ни филином, ни росомахой. Все сгодится. Зайчатина и тетеревятина – ну, это просто деликатес. Оружия достаточно, боеприпасов пока хватает. А попробуй выйди на промысел, когда ни зги не видно! Ясно, что ничего не добудешь, да еще вернешься ли сам? Сомнительно.

Зато вероятность, что в такую погоду над головой протарахтит, буравя ротором воздух, вертушка, – ноль целых ноль десятых, а значит, можно не слишком прятаться. Вполне позволительно разжечь нодью и поваляться возле нее на подстеленных еловых лапах. Тут и спать можно. Даже лучше, чем в надоевшей землянке на надоевших полатях под вечным пологом сизого дыма, лениво вываливающегося через продух в кровле.

Оно, конечно, пролетающий над облаками самолет, оснащенный тепловизором, засечет нодью куда надежнее, чем коптильню или топящийся очаг в землянке, – ну так что же? Засечет, значит, судьба. И еще не факт, что печальная: мало ли кто ночует в тайге, совсем необязательно беглые эксмены. Кто вообще станет организовывать поиск с воздуха? Чего ради?

А если даже организуют поиск и правильно идентифицируют цель, то еще вопрос, постараются ли обязательно уничтожить горстку беглых. В прежние времена – конечно, постарались бы, не о чем и говорить. Теперь, надо думать, пренебрегут – нынче у них иные проблемы.

То есть одна проблема. Проблема охотника, который вдруг обнаружил, что стал дичью. Разве промысловик будет продолжать выцеливать белку, если сзади на него навалился медведь? Это же нужно иметь какое-то совсем уж извращенное, но пламенное чувство справедливой ненависти, чтобы оставшиеся двадцать восемь… нет, уже двадцать семь дней посвятить одной цели: добиться, чтобы эксмены-преступники погибли раньше всего человечества – пусть на сутки, пусть на час, но раньше!

Логика успокаивала, пыталась убаюкать. Однако Лев Лашезин лучше, чем кто-нибудь другой из десяти беглецов, знал, как опасно доверять логике, когда имеешь дело с людьми. Когда прячешься от людей. Когда вопреки всему поставил перед собой задачу выжить и ради этого стараешься не упустить ни единой мелочи.

Не надо грести против течения. Но и отдаваться на его волю тоже не следует. Не щепка.

Сначала течение взяло верх. Обкусывая грязные ногти, Лев Лашезин вспоминал, как это было и чем кончилось. Завод космической техники лихорадило, полным ходом шли стендовые испытания новой боевой капсулы «Жанна д'Арк» и, невзирая на закономерные сбои и постоянные доводки и доделки изделия, цеховое начальство требовало еще и еще готовых блоков. Впрок. На складах не хватало места. Старые спецы предрекали, что ничего путного из затеи с новой капсулой не выйдет: слишком поздно за нее взялись, не хватит времени довести изделие до ума, не говоря уже о конвейерном производстве, для которого недавно отгрохали чудовищной величины цех. Добавили рабочих мест, смены наладчиков увеличили с двенадцати до четырнадцати часов, а затем и до шестнадцати при одном выходном дне в месяц. Потом отменили и выходные. Скорее! Скорее!

Тех, кто терял сознание или начинал заговариваться, объявляли симулянтами. Перегреваясь, выходили из строя измерительные приборы. Летняя жара и отсутствие кондиционирования в помещении очень этому способствовали. Несколько техников-наладчиков были обвинены в сознательной порче оборудования и отданы под трибунал. Производительность труда, однако, не выросла.

Она и не могла вырасти – давно уперлась в естественный «потолок». И на заводе космической техники имени Савицкой, и повсеместно. Человечество могло напрячь до предела лишь те силы, что имелись у него в наличии. Нельзя заставить работать мускул, которого нет.

В августе по заводу поползли слухи о раскрытии нового «заговора саботажа» и очередных репрессиях. Только этой малости и не хватало для бунта.

И бунт случился – отчаянный, бессмысленный и мгновенно подавленный. Было убито два человека и больше сотни эксменов. По эксменскому персоналу прошлись «частым гребнем»; освободившиеся рабочие места заполнили мальчишками, выпихнутыми из профучилищ ускоренным выпуском. Даешь продукцию! Поставим на конвейер «Жанну д'Арк»!

Лев Лашезин и Гриша Малинин попали в «вычески». Поскольку сами они не принимали никакого участия в кровавой вакханалии, что и было доказано, трибуналу оставалось только поставить им в вину неоказание помощи руководству в деле подавления беспорядков и приговорить отнюдь не к ликвидации, а всего-то к пяти годам трудовых лагерей в местах с неблагоприятным климатом. К пяти годам! За семь месяцев до всеобщего уничтожения!

Смеяться в лицо судьям дядя Лева не стал. Какой смысл без толку грести против течения?

В таежном лагере, вдалеке от населенных пунктов, в лагере, куда можно было добраться либо по воздуху на вертушке, либо баржей по воде, в лагере, где заключенные когда-то только и делали, что валили лес, а теперь в две смены углубляли и расширяли грандиозное подземное убежище для настоящих людей, Лашезин понял, что мир тесен: здесь он неожиданно встретил Руслана, Гойко и Ваню. Бывшие соратники по подполью ютились в другом бараке и работали в другой смене, но все равно это был подарок судьбы. Момент истины наступил, когда дядя Лева рассказал им все, что узнал от Вокульского о Тиме Гаеве по прозвищу Молния, а они сообщили тишком, что готовят побег.

Куда? Зачем? Куда угодно, лишь бы подальше. Грандиозный план гражданской обороны не предусматривал спасения большинства эксменов. Слухи по лагерю бродили разные, в том числе и успокаивающие. Говорили, например, что после завершения стоительства убежища для людей всех эксменов вывезут баржами за пятьсот километров вверх по реке, где уже создаются убежища и для них. Для этого, правда, требовалось успеть завершить все работы до конца навигации. Особенно рьяно эта версия поддерживалась бригадирами и старостами бараков.

Здравый смысл говорил иное. Какие убежища? Кем создаются? Да, всех эксменов совершенно необходимо убрать отсюда, а равно и вывезти все оборудование и материалы до последнего гвоздя включительно. Как можно дальше! Смотать колючую проволоку, выдернуть колья, разрушить вышки, бараки и причал, побросать в реку все, что та может унести, и, конечно, все, что тонет. Лишить чужаков видимых целей, не оставить на поверхности вблизи убежища никаких предметов, свойственных цивилизации, включая сюда и выполнивших свою функцию эксменов. Какой вариант предпочтительнее: вывезти их подальше и рассеять по тайге – или ликвидировать, уничтожив трупы? Вопрос. Одно проще, другое надежнее…

Дядя Лева предполагал, что будет выбрана надежность. Когда о чужаках известно недостаточно много, чтобы знать точно, в состоянии ли они обнаружить замаскированное подземное убежище, лучше подстраховаться. Вероятно, десять тысяч заключенных лагеря действительно подлежали вывозу в последние дни навигации. Но вслед за тем они подлежали ликвидации, чтобы кто-нибудь из них, слоняясь по тайге, ненароком не вызвал на себя антипротонный плазмоид прямо над объектом гражданской обороны. Энергия полной аннигиляции пятидесяти килограммов изможденного тела более чем достаточна для уничтожения любого объекта, спрятанного под гранитной толщей.

Массовый бунт был заранее обречен. Побег небольшой группы – возможен.

Сначала их было семнадцать. Ах, как не хватало Тима Молнии с его умением телепортировать! Даниил Брудастый по прозвищу Крокодил получил штык-нож в живот за мгновение до того, как сломал караульной резервистке хлипкую шею. Выстрела не последовало: в охране лагеря не числилось профессиональных военных, а наспех подученные резервистки плохо знали свое дело. Завладев оружием, шестнадцать эксменов ушли в тайгу. К исходу суток их осталось уже тринадцать, но они оторвались от погони. Шли неделю, держа курс на восток, избегая пустошей, обходя гиблые болота, боясь развести огонь, боясь подстрелить дичь, питаясь одними ягодами, отдавая себя на съедение гнусу. Ночью сбивались в кучу и так грелись.

Лашезин знал: многие в те дни, а особенно ночи мечтали вернуться назад. Он и сам мечтал. Лучше ликвидация, чем такие мучения. Никто не признался в этом вслух, но напряжение и раздражительность росли с каждым часом. То и дело вспыхивали ссоры. Витус Смертельный Удар из-за пустяка подрался с Гойко Молотилкой, и то, что они вытворяли друг с другом, нимало не походило на красивую, но почти безопасную возню на ринге в шоу Мамы Клавы. Разнять их удалось только под угрозой оружия, и то не сразу. В тот же день – шестой, кажется – пришлось отбиваться от волчьей стаи. Выстрелы уложили четверых хищников, остальные растаяли в тайге, но не ушли далеко. Серые силуэты мелькали и справа, и слева, и спереди. Стая ждала ночи.

В сумерках пришлось зажечь костры. С убитых волков содрали шкуры, мясо резали ломтиками и жарили на палочках. Из тьмы глядели желтые светляки – попарно. На ночное нападение стая не решилась и к утру расточилась без следа.

Теперь пошли смелее – чего уж там, лучше рискнуть, чем подыхать! – и на восьмой день вышли к совсем другой реке. Два топора и ржавая двуручная пила, прихваченные из каптерки и сбереженные во время бегства, оказались как нельзя кстати. Старые лагерники оказались умелыми вальщиками леса. Еловые бревна скатили к воде и кое-как связали в плот – громоздкий, неуклюжий, непрочный, но вполне грузоподъемный.

Удивительно, но план побега в целом выполнялся. Удалиться от лагеря и вообще от всяких следов цивилизации на максимальное расстояние и в кратчайший срок можно было только водой. Река близ лагеря для этой цели никак не подходила – обнаружение сплавляющейся по ней преступной банды эксменов было бы лишь вопросом времени. Патрули на катерах и вертушках. Несколько поселков ниже по течению. Судоходство, пусть и вялое. Шансов исчезнуть – ноль.

Они не знали, как называется эта, другая река. Заключенным не положено интересоваться географией прилегающей к лагерю местности. Лагерная мифология заменяла знание, чертежи прутиком на песке – карту. Хвала мифам, дарующим решимость действовать! Вдвойне хвала мифам, не сильно отличающимся от реальности!

Плот трепало на перекатах. Расползающиеся бревна подвязывали полосами, нарезанными из волчьих шкур, лагерных роб и бушлатов. Ломались шесты. Чудо, что никто не утонул, когда неуклюжее сооружение, вынесенное на каменный клык, издало ужасающий треск, накренилось и вывалило в пенные буруны сразу пятерых, причем ни один из них не умел плавать! Первые дни на воде оказались кошмаром.

Потом река приняла справа большой приток и успокоилась. Теперь плыли больше ночами, а днем отстаивались, укрыв плот в какой-нибудь заводи под пологом ветвей и проклиная ясную сентябрьскую погоду. Вот уж воистину бабье лето – только им и на руку! Дважды слышали вертушку. Наконец зарядили дожди, серое моросящее небо опустилось к самой воде, и плыть днем стало безопасно.

На север, на север! Туда, где нет никого, где и эксмены – тоже люди! Короткие дни, долгие ночи. Плеск воды. Скрип плота. Искры первого снега, гаснущие в темной воде. Сырость и холод.

Свобода! Пела ли душа, ликовала ли? Ой, вряд ли. Лев Лашезин мог припомнить несколько случаев, когда его посещала радость, но счастье он не испытал ни разу, это точно.

А остальные? Филимон Передонов, чахоточник и доходяга, еще в лагере все уши прожужжал, будто знает, как сшить плот без веревок и гвоздей, «в кривую лапу», а на деле оказался негоден даже на то, чтобы сшибать топором сучья с заваленных лесин. Знать, врал, гад, чтобы взяли с собой, протащили сквозь тайгу, не бросили на прокорм волкам. Филимону с охотой накостыляли по шее, а он только ползал в ногах, плакал и молил: «Бейте меня, еще бейте, не бросайте только…»

Ну, пожалели, не бросили. И что? Все равно он помер от кровохарканья еще в начале зимы. И что-то не было заметно, чтобы он был шибко счастлив от осознания того факта, что помирает свободным. Тосковал, мечтал дожить до весны… Может, и дожил бы, не пустись он в бега. В лагере хотя бы больничка была и фельшеры совсем не изуверы…

А был ли счастлив Витус Смертельный Удар, когда уходил под лед, провалившись посередине реки? А Костя Смяткин, не вернувшийся с охоты, сгинувший неведомо где? Ну, мертвые – ладно… А те десять из тринадцати, что выжили, – счастливы ли?

Нет, свобода еще далеко не счастье, она только средство. Универсальное, надо сказать. Куда повернешь, туда и выстрелит. Кого прикроешь, того и защитит. И есть подозрение, что учиться обращаться с этим средством нужно с детства, а если начал с седой бороды, то обладать им, конечно, сможешь, и сохранить его сумеешь, если постараешься, а вот грамотно применить – только случайно.

Удивительная вещь: большинству людей свободы всегда мало, а ведь свобода одного есть также средство отъема свободы другого. Быть может, в этом и состоит главная ее функция?

Разговор у нодьи не клеился. Вернувшийся Гриша – дежурный коптильщик – тоже примолк и, нахохлившись, следил за процессом копчения, подбрасывая в огонь то сухих щепок, то сырых ветвей из только что принесенной охапки. Кто-то храпел. Кто-то кашлял. Кто-то яростно чесался, запустив руку под прикрывающие тело шкуры, и сдержанно подвывал от наслаждения.

Дядя Лева тоже поскреб в бороде. Грязь и короста. Хорошо еще, что вшей ни у кого нет, – в лагере исправно действовали и баня, и прожарка, да и дезинфекция бараков проводилась вовремя, по графику. У баб с этим строго. Ты, эксмен, куда менее ценен, чем они, но и у тебя есть свое законное место в обществе и кое-какие гарантированные права. На труд с оплатой, на жилье, на медицину и так далее. Даже на защиту от женской преступности. И пусть половина прав существует лишь в теории – вторая-то половина совершенно реальна! Право на санитарию, например, вполне осязаемо даже в лагере, зато неосязаемы вши.

Так что там насчет свободы? Свободу от каторжного труда не обрели, как ни старались. Свободу от вшей имели и так. Свободу от унижения? А необходимость прятаться не унижает? Свободу перемещения? Ну иди в тайгу, коли ты такой свободный, волки будут рады. А может, прав был старый привратник Вокульский, вслед за каким-то древним философом утверждавший, что свобода всегда внутри, а не вовне, и полагавший себя свободным и в рабстве?

С какой стороны ни взгляни теперь, а получалось, что без свободы жилось лучше, даже в лагере. Уж комфортнее – совершенно точно. Прежде из мест заключения бежали самые отпетые, с левой резьбой в голове. Жизнь нелегала отнюдь не сахар и, что важнее, не оптимальна в смысле продолжения борьбы. Перспектива – вот что давало силы примеряться к обстоятельствам. Нет перспективы – и нет ничего, кроме свеженарезанной левой резьбы да фиги, мучительно просящейся вон из кармана.

Так что же было завоевано голодом, потом и кровью? Неужели завоевана только свобода умирать без обязательных к исполнению указаний, как это надо делать, и притом не на коленях?

Да, пожалуй, только она одна. Свобода решать за себя самим. Но ведь почти все принятые решения однозначно диктовались обстановкой, а иных разумных вариантов попросту не было…

Совершить марш-бросок по тайге. Построить плот. Плыть и плыть. Куда? В Ледовитый океан? Разумеется, нет. Положиться на удачу, что-то искать и что-то найти. Близ одного из биваков глазастый Гриша высмотрел в лесу остатки грунтовой дороги. Наверное, ею не пользовались лет пятьдесят, если не сто. Местами корни деревьев раздвинули слой щебня, повсюду разрослись мхи и даже ягодники, но она все же прослеживалась. Грунтовка вывела к заброшенному руднику. Судя по всему, в нем когда-то добывали медь, но месторожденьице давно истощилось и было брошено. Здесь Лев Лашезин впервые испытал нечто похожее на чувство признательности настоящим людям за хозяйский женский подход: почти все было демонтировано и вывезено. Бросить неисправную технику, чтобы почем зря ржавела? Ни в коем случае! Было демонтировано все, что поддавалось демонтажу. Осталась всякая мелочь, давно превратившаяся в труху, да с трудом угадывались руины развалившихся от ветхости деревянных строений.

О таком подарке фортуны никто и не мечтал. Шахта! Подземное убежище! Забытое и не включенное в план гражданской обороны! И практически никаких следов деятельности человека на сотни километров вокруг!

Спуститься в центральный ствол удалось метров на триста, а может, и на четыреста – кто их считал? Только самые нижние штольни оказались затопленными.

Запустение. Мертвенный, стылый воздух. Гулкие своды. Паутина штреков и штолен в непроглядной тьме. Зеленые медистые натеки, влажно отливающие в свете факелов. Кап! – вода за шиворот. Ржавые, шатающиеся, как больные зубы, скобы в аварийных лазах. Ни опустить клеть, ни наладить освещение, не говоря уже о принудительной вентиляции. Подъемные механизмы, элеваторы, малая электростанция на дровяном топливе – все исчезло. Не курорт. Для тех, кто еще не приобрел ревматизма, – шанс исправить упущение.

Зато появился еще один шанс, который невозможно вычислить, – шанс выжить, пусть и с ревматизмом, когда все вокруг полыхнет…

Если взрывная волна от исчезнувших городов не расколет Землю, как орех. Если выдержат своды. Если к тому моменту, когда будет доеден последний кусок копченого мяса, наведенная радиоактивность на поверхности снизится до приемлемого уровня. Уравнение со многими неизвестными. Какие изотопы – долго– или короткоживущие – и в каком количестве родит бешеное излучение аннигилирующей материи, не знал никто.

А впрочем, если земной цивилизации предстоит погибнуть до последней особи, не лучше ли оказаться самыми последними? Игра стоила свеч. Попытка муравья выжить под асфальтовым катком, может быть, и бессмысленна, и фаталист обязательно назовет ее глупой возней, но сидеть сложа руки и ждать еще глупее.

Выжить зимой в тайге близ Полярного круга под волчьи рулады и небесные сполохи – задача номер раз. Выжили. Даже убереглись от цинги, успев до снегопадов собрать на болотинах тронутой морозом клюквы. До начала катастрофы по максимуму оборудовать убежище для долгой отсидки – задача номер два. Почти сделано, несмотря на морозы и вьюги. Ну и, конечно, третья задача – запасти побольше провианта и суток за двое-трое до начала спустить его вниз, дотащив до шахты волокушами по снегу, благо, в этих краях снег конце марта лежит себе и не думает таять.

Две лосиных туши. Пять кабаньих, считая мелкого подсвинка. Одна оленья. Семь волчьих. Дюжина глухарей и тетеревов. Два зайца. Это богатсво почитай уже все закопчено под длительное хранение. Есть еще две росомахи, одна рысь, один белый, как снег, филин с вытаращенными глазищами и с десяток ворон – этот резерв пока прикопан в снегу и будет пущен в разделку и копчение, если погода и завтра не позволит добыть более пристойную пищу.

Мясные копчушки надоели всем и давно. Клюкву свирепо экономили. И если изредка все-таки удавалось сварить суп по дикарскому канительному методу путем подкладывания в бурдюк раскаленных камней, то о хлебе и соли оставалось только мечтать, сглатывая слюну. Как ни странно, ни пива, ни самогона, ни технического спирта дяде Леве не хотелось, зато рисуемая воображением корочка хлеба, присыпанная солью и толченым чесноком, доводила до умоисступления. Гриша Малинин по глупости брякнул о бабах, а дядя Лева, напомнив ему про зарок насчет хлеба, соли и выпивки, сейчас ругал себя сам.

Себе напомнил! Всем напомнил! За такое и старший может схлопотать по роже, что только справедливо: дожил до седой бороды, так будь умным!

Оставалось лишь, сменив тему, замазать оплошность, и чем гуще, тем лучше.

Спросил о наболевшем:

– Вокруг шахты точно хорошо вычистили?

Когда-то – тысячу лет назад или минувшей осенью? – он требовал, чтобы жерло шахты было как следует замаскировано, а поблизости не осталось ничего похожего на творение рук человеческих. Сам шарил по кустам, как ищейка. Рылся в отвалах породы, в помойках. За просмотренный ржавый гвоздь был готов убить. Лазая всюду, по глупой случайности сверзился в яму, подвернул ногу и в дальнейшей чистке местности участия не принимал. Сколько было той «дальнейшей» чистки! Один день. Потом повалил снег, уже не первый, и на сей раз не стаял.

– Точно, точно, – проворчал Гойко. – В сотый раз пытаешь. Плохо ли, хорошо ли – теперь не поправишь. По-твоему, чужаки умеют видеть сквозь снег?

– Когда полыхнет, снег растает или вообще испарится, – объяснил дядя Лева.

– Может, мелочь какую и пропустили, – пожал плечищами Гойко. – Главное – фундамент. По сравнению с ним…

Да, от здания, возывшавшегося некогда над шахтой, остался бетонный фундамент – вросший в землю, потрескавшийся, обомшелый, но все равно до жути рукотворный. Разрушить его никто и не пытался.

– Если ударят по фундаменту, нам труба, – подчеркнул очевидное дядя Лева. – Будем надеяться, что не ударят. Я все-таки думаю, что они станут бить избирательно…

– Это почему? – спросил маленький, похожий на бородатого гнома Прон Халтюпкин. Как ни странно, именно он был лучшим добытчиком, хотя до побега ни разу не прикасался к огнестрельному оружию. Но там, где другие тратили два патрона, он тратил один. Кроме того, он был на диво глазаст, феноменально терпелив и, благодаря малому весу, легче двигался по насту.

– Энергетика, – объяснил Лашезин. – Будем считать? Суммарная живая масса человечества – уже полмиллиарда тонн, верно? И на каждого человека приходятся тонны и тонны всевозможных механизмов, строительных конструкций, пищевых запасов и так далее. Я думаю, десять триллионов тонн на круг – очень заниженная оценка, но пусть будет десять триллионов… У меня вопрос: где чужаки возьмут эквивалентную массу антиматерии для полной аннигиляции всего, что связано с человечеством? Вытащат из соседнего пространства? Переработают астероид? Насосут из пространства космической пыли и опять-таки перелопатят в антивещество? За счет каких ресурсов, позвольте спросить?

– Что мы можем знать об их ресурсах? – возразил Прон.

– Немногое, – согласился дядя Лева. – Тут, скорее, вопрос веры и здравого смысла, нежели точного знания. Зато Тим сообщил нам кое-что об их мотивации. Потешить дитятю – пожалуйста! Но кто ради этого станет выкладываться на всю катушку? Удары будут нанесены только по крупным целям, это я вам говорю. Причем ихние антипротоны по идее должны аннигилировать еще в атмосфере. Погубить цивилизацию чужаки погубят, можно не сомневаться, а вот переводить все созданное человеком барахло в излучение – ненужный труд. Подопечные дебилы и так будут довольны. Кроме того, неясен вопрос идентификации. Как они из внеземного пространства собираются различать бетон и горную породу, металл техногенный и металл самородный? Я не знаю. Если в реке обнаружены стоки промышленных предприятий – надо испарить всю реку? Что-то мне в это не верится.

– При чем тут тогда тот фундамент? – морща лоб, пробубнил Гойко.

– А чтобы не расслаблялись, – пояснил дядя Лева. – На здравый смысл надейся, а дураком не будь, вредно это…

Он говорил и говорил, в очередной раз давая своим людям накачку. Своим? Трудно сказать. Как ни странно, четко выраженного лидера среди беглецов до сих пор не обозначилось. Правда, большинство все же слушалось его, Льва Лашезина, признавая за ним возрастной авторитет, необычайно обширные для эксмена знания, опыт подполья и личное знакомство с легендарным Тимом Молнией. Дядя Лева редко приказывал – чаще просил по-человечески, и это давало результаты. Но назвать себя предводителем он не мог.

Наверное, это было плохо. Но все же за зиму не произошло ни одной кровавой стычки, и группа не развалилась. Накапливающееся напряжение всегда удавалось сбрасывать. Чего же еще?

Дать надежду – обязательно. Призвать в союзники логику. Нельзя же, в самом деле, думать, что чужаки попытаются подвергнуть аннигиляции все человеческое – от бетонных конструкций до покойников в могилах, от асфальтовых дорог до окольцованных птиц! Уничтожить цивилизацию – это иное. Данная задача выполнима с гораздо меньшим расходом энергии.

Дядя Лева рассуждал вслух о плане гражданской обороны, реконструированном им из обрывков сведений, добытых еще в той, прежней жизни. Кое-что домысливал сам. В общем и целом, план представлялся ему разумным.

Спасать эксменов? Разве что элитных производителей, лучших спермодоноров, да и то в последнюю очередь. Рациональный план должен предусматривать использование рабочей силы эксменов на строительстве убежищ, переносе промышленности под землю, уничтожении ненужного на поверхности, и только.

Крупные города – бросить; мелкие населенные пункты – срыть до основания, по возможности захоронив обломки строительных конструкций. Сбросить в реки мосты, спустить водохранилища, разрушить шлюзы, закопать каналы. Значительную часть торгового флота затопить в неглубоких местах – чтобы было нетрудно поднять впоследствии. Особо ценные суда специального назначения сгруппировать в таких акваториях, где цунами не натворит больших бед. В старых шахтах и естественных подземных полостях, непригодных для размещения людей, спрятать новейшую и надежнейшую технику возможно более широкого спектра применения. Расконсервировать древние подземные заводы и ракетные шахты, какие еще целы; в надежнейших местах укрыть архивы, научное оборудование и запасы биологического материала для скорейшего воспроизводства рода человеческого. Не надеясь на запасы органического топлива, воссоздать глубоко под землей давно забытые ядерные реакторы. Отдельно позаботиться о связи, сохранить единую Сеть – изоляция убежищ должна быть какой угодно, только не информационной. Утилизировать ненужное старье. Что невозможно быстро вернуть в природу, то вывезти в океан за пределы континентальных шельфов и утопить, оставив на земной поверхности как можно меньше материала для аннигиляции…

А что делать с ровными квадратами полей, засеянных монокультурами? Цель они для чужаков или не цель?

И главная беда: всех людей укрыть в надежных убежищах никак не удастся. В Славянской Федерации с плотностью населения еще так-сяк, и задача в принципе решаема, а как быть со спасением людей, скажем, на полуострове Индостан, что прилепился к Евразии, как переполненное вымя? А в Китае? Согласятся ли правительства недонаселенных суверенных территорий на массовую иммиграцию с территорий перенаселенных? Ой, вряд ли…

И потому Лев Лашезин в очередной раз внушал товарищам бодрую мысль: сейчас они в большей безопасности, чем большинство людей на планете, – над ними не тяготеют ни политика, ни конкурентная борьба за выживание. Им придется противостоять только катаклизму – не людям. Не будем дураками, так выживем!

О многом приходилось умалчивать, надеясь, что сами не догадаются. Например, о том, что энерговыделения на поверхности и над поверхностью вполне хватит для полного таяния антарктических и гренландских ледников. Ледовитый океан вряд ли пригонит могучее цунами, но он придет сюда сам, важно разольется по тайге и почти наверняка затопит шахту. Да если бы только это!..

Дядя Лева понимал, что о многих факторах он даже не догадывается. Зато он твердо знал главное: правду надо дозировать куда строже, чем ложь. Иной раз и невежество бывает во благо. Если все будут знать всё, жизнь на планете прекратится очень быстро и притом без всякого вмешательства со стороны.

6

Все на свете здания объединяет одно: они возводятся для борьбы со стихиями и законом всемирного тяготения, зловредно норовящим снивелировать земную поверхность. Всех их роднит наличие фундамента, стен и крыши, в подавляющем большинстве их перекрытия прободены всевозможными трубами, шахтами лифтов, вентиляционными колодцами и электрическими кабелями, одетыми в черную глянцевую изоляцию специально, кажется, для того, чтобы сильнее походить на дохлых гадюк. Скажи «здание» – и воображение обязательно нарисует тебе некую обобщенную конструкцию вполне определенного назначения – терпеть внутри себя людей, поощряя их к менее сиюминутной деятельности, нежели защита от холода и осадков. Смысл у зданий один – но какая разная судьба! Одно стоит тысячу лет, другое попадает под бомбу, идет на снос по ветхости, уничтожается стихийным бедствием, а то и просто разваливается без всякой видимой причины. Черт ли угадает, какую постройку что ждет? И дровяной сарай, скособоченный от рождения и подпертый бревном, может пережить помпезный дворец – уж кому как повезет.

Комплексу зданий на площади Согласия, бывшей Любянке, названной так, очевидно, за большую народную любовь к размещенному здесь учреждению, бесспорно повезло. Со времени Сандры Рамирес главное здание Департамента федеральной безопасности Славянской Федерации не претерпело никаких серьезных перестроек, по крайней мере внешне. Разве что гранитный цоколь украсился табличками, предупреждающими пешеходов о слегка повышенном радиационном фоне, характерном для данных гранитов, и намекавшими на то, что подолгу торчать здесь не след. Но кому придет в голову праздно слоняться вокруг этого здания?

Ольга решительно вошла в назначенный ей подъезд. Тяжелая, как могильная плита, дверь весомо захлопнулась за спиной. Так, куда теперь?..

Пропуск на нее был заказан. И уже через три минуты она входила в дверь, украшенную только номером. Дама средних лет с еще явственными следами холодной красоты, но уже начавшая увядать, подняла голову от настольного терминала. Первым делом Ольга отметила громадные темные круги под глазами на холеном когда-то лице. Затем разглядела сеть морщинок – видимо, недавних. Да, как видно, работе этой дамы не позавидуешь…

– Вострецова Ольга Алиновна?

– Так точно, мэм.

– Меня зовут Евгения Зинаидовна Фаустова, я полковник эф-бэ. У нас есть к тебе несколько вопросов. Садись.

Прямо перед столом, блестя белой эмалью, торчал, как бледная поганка, одноногий металлический табурет, намертво привинченный к полу; сбоку распахивало кожаные объятия уютное мягкое кресло. Куда именно сесть, Фаустова не подсказала. Сейчас же Ольге пришло в голову, что, возможно, выбор клиентом места рассматривается здесь как деталь психологического портрета. «Виновна или нет» – так вопрос, по-видимому, не стоит. «Робеет или нет» – куда ближе к истине.

Ольга выбрала кресло.

Действительно мягкое, расслабляющее. Тем хуже. Но выбрать табурет значит сразу признаться: заранее настроена на бой, напряжена, комфорт неуместен. И тем самым вскрыть свою слабину. Плюхнулась в кресло – либо наивная дура, либо, напротив, объект, достойный внимания.

Мимолетная поощрительная улыбка хозяйки кабинета показала Ольге, что она недалека от истины.

Допрос – с какой стати? Беседа – это пожалуйста. Вот она я, спрашивайте, но знайте, что содержание разговора я буду вынуждена сообщить своему начальству. Надеюсь, вы видите, что на мне полицейская форма? Это намек. Если хотите – вызов. Последней, кому удалось на время добиться терпимых отношений между ДФБ и Министерством порядка, была Анастасия Шмалько. Дела давно минувших дней.

– Слушаю, мэм.

– Видела вчера твое выступление, – начала Евгения Зинаидовна. – Совсем неплохо, даже хорошо. Кофе выпьешь?

– Нет, мэм, спасибо.

– Как хочешь. Давно выступаешь за мытищинский отряд?

– Третий год в команде, мэм. Но раньше, как правило, была запасной.

– И сразу такой успех, – поддакнула Евгения Зинаидовна. – Опередила Верхогляд и чуть-чуть не достала Шлейхер. Отчего, как ты думаешь? Везение?

– Было и везение, мэм, – откровенно ответила Ольга. – Да вы же сами, наверное, видели, как я едва не сорвалась на «скакалке». Быть бы мне в хвосте десятки, если бы сорвалась…

– Что все же отнюдь не так плохо, верно?

– Верно, мэм.

– Есть свое кредо?

– Конечно. Я борюсь с Вязким миром, а не с соперницами.

– Любопытно… А если соперницы борются именно с тобой?

– Их право. И, по-моему, их проблемы, мэм. В Вязком мире есть только Вязкий мир, там нет никаких соперниц. Я о них забываю, они мне неинтересны.

– Почему? Аутотренинг?

– Нет. Так было со мной всегда. Зачем усложнять? Телепортация – это единоборство только с Вязким миром. Как мне может помочь или помешать кто-то посторонний?

– Понятно. Ты не командный игрок, верно?

– Э-э… В каком смысле, мэм?

– В широком.

Ольга чуть помедлила с ответом. Вопросы хозяйки кабинета вызывали недоумение.

– В спорте – нет, наверное. А на службе… Мне трудно судить. Во всяком случае, взысканий за плохую работу в группе у меня пока не было. Я думаю, с этим вопросом лучше всего обратиться к моему непосредственному начальству.

– То есть будем считать так: в группе ты работать можешь, если надо. Поставлю вопрос иначе: тебя никогда не привлекали игровые виды спорта? Футбол, волейбол, водное поло?

– Никогда.

– Значит, только сама? Одна на одна против чего-то, что сильнее тебя, так?

– М-м… Я только стараюсь увеличить время, когда сильнее я, вот и все. Нельзя победить Вязкий мир, можно лишь использовать его.

– Надо ли это понимать так, что ты не ставила перед собой цель занять призовое место?

– Не знаю… Нет, я обрадовалась серебру, мэм. Точно, обрадовалась. А цель… Я хотела выступить как можно лучше, вот и все.

– Что ж, похвально, – кивнула Евгения Зинаидовна. – Самолюбие, но не тщеславие. Такой человек, как правило, надежнее и ответственнее, но и хлопот с ним полон рот. Однако при правильном руководстве те, кто, подобно тебе, обладает этим ценнейшим даром в сочетании с умом, хваткой и преданностью делу, могут рассчитывать на быстрый служебный рост. Ты ведь хочешь доказать, что чего-то стоишь, прежде всего себе самой, а не другим, не так ли?

– Не знаю, мэм. Может быть. Я не думала об этом.

– А ты подумай.

Секунду или две Ольга размышляла: чего же все-таки здесь от нее хотят? Ответ не пришел, а недоумение осталось. С кем играет эта кошка – с мышкой? Очень возможно, что она так и думает. Э нет, меня так просто не схарчишь, и она это уже поняла. Зачем тогда игра? Почему нельзя просто и ясно изложить, что нужно Департаменту от Ольги Вострецовой?

Стукачество? Это, пожалуй, самое вероятное, хотя нет никакой надобности вызывать человека в это здание ради вербовки. А «кошка»-то выглядит скверно, сразу видно, что недосыпает… Хочется ли ей играть – это еще вопрос. А контрвопрос звучит так: умеет ли она иначе?

– Думаю, что вы правы, мэм. – Ольга вежливо наклонила голову и сейчас же вздернула подбородок. Может, нахамить? Чего, в самом деле, в душу лезут?

Нет, успеется. Сначала надо послушать. А чтобы что-то услышать, приходилось самой отвечать на непонятно зачем задаваемые вопросы о спорте, о семье, об учебе, о планах на будущее, как ближайшее, так и отдаленное… Ольга все меньше понимала, чего же здесь от нее хотят. Намереваются как-то использовать – это бесспорно. Но этот официальный вызов… Хотят перетащить к себе, что ли? Чего ради?

Так и оказалось:

– Как бы ты посмотрела на то, чтобы перейти на оперативную работу к нам в Департамент?

Ольгу словно огрели мешком из-за угла. Оперативная работа! Не нудное патрулирование улиц, не воспитательная канитель с «трудным» контингентом, не разбор визгливых бытовых склок, не развоз по специальным клиникам пьяных и обкурившихся обалдуек, не каждодневные малопродуктивные попытки привить правильные рефлексы упрямым и тупоумным эксменам, не многочасовая скука в оцеплении, наконец! Ну и, разумеется, не спокойная судейская должность с верным куском хлеба на старость, предел маминых мечтаний. Это все не для нее.

Долой будни и мелочевку! Долой придирки к выправке, нагоняи за превышение власти, кляузы «безвинно пострадавших от произвола», оправдательные рапорты, прокурорские проверки, ядовитые нотации Сциллы Харибдовны, чтоб она была здорова! Долой родное отделение, облупленные стены «обезьянника», унылые кабинеты и комнату психологической разгрузки, где на недавно обновленном лозунге «Пользуйся только своим сексатором!» кто-то опять приписал вверху: «Непрерывно». Наконец-то предложена настоящая работа: выслеживание опасных преступников, молниеносные операции по задержанию, решаемые на ходу хитрые головоломки, опьянение риском, быть может, работа, связанная с проникновением в подрывные организации и изуверские секты…

Одно мгновение Ольгой владел восторг, и Евгения Зинаидовна не могла его не заметить.

– Если надо, могу дать тебе время подумать. Но не очень долго. Скажем, до завтра. Годится?

– Прошу прощения, мэм… – Ольга почувствовала, что ее голос внезапно сел. – Я могу дать ответ прямо сейчас. К сожалению… к сожалению, я вынуждена отказаться.

Тонкие брови Евгении Зинаидовны удивленно поднялись, изломившись домиком, морщинки на лбу обозначилась резче.

– А мне говорили, что ты имеешь склонность как раз к оперативной работе… Выходит, это не так?

– Это так, мэм. – Ольга кашлянула, голос стал лучше. – Но я не могу.

– Почему?

– Меня дурно приняли бы здесь, и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я приняла ваше предложение, мэм, – объяснила Ольга, не вдруг сообразив, что ответила цитатой. Тьфу. А кто виноват? Мама с ее надоевшим «гармоничным развитием личности ребенка» и тщательно подобранными дообновленческими книгами!

– Что ж, это уважительная причина, – молвила Евгения Зинаидовна. – То есть я хочу сказать, что она была бы уважительной, если бы наши ведомства не занимались по большому счету одним общим делом. Скажу более: сложившаяся к настоящему моменту обстановка столь критична, что малейшую попытку защиты узковедомственных интересов мы будем вынуждены карать беспощадно. Скажу еще более: есть самые серьезные основания полагать, что не сегодня завтра наши ведомства будут слиты в единую мощную и мобильную структуру, где ведущую роль предстоит играть кадрам Департамента. Соответствующее решение будет проведено через Ассамблею со дня на день…

А вот это уже точно было как мешком по голове, причем пыльным. Если госпожа полковник не лгала, а она, по-видимому, не лгала, случилось что-то из ряда вон, и даже не просто из ряда вон, а какой-то катаклизм мирового значения. Что у них там в Ассамблее – вулкан Кракатау проснулся? Или все разом впали в слабоумие? Уму ведь непостижимо…

Евгения Зинаидовна дружелюбно улыбнулась:

– Видишь, я не боюсь заранее говорить тебе о предстоящих преобразованиях. Я не верю, не убеждена – все это не те слова, – я просто знаю, что так и будет. Какой же тебе смысл оставаться в кадрах сугубо подчиненного подразделения, вдали от настоящих дел, так сказать, ехать на прицепе, а? Подумай. У нас ты принесешь больше пользы. Само собой разумеется, твоя работа будет по достоинству оценена. Такой шанс выпадает людям нечасто, уж ты мне поверь. Что ты скажешь о производстве в следующий чин и солидной прибавке к окладу? Это можно будет устроить уже в ближайшие дни, так сказать, авансом…

– Не люблю брать авансы, – Ольга покачала головой, – особенно когда не знаю сути дела. Прошу извинить меня.

– Суть дела… – Поморщившись, Евгения Зинаидовна побарабанила пальцами по крышке стола. – Суть дела можно выразить одним словом: скверно. Или двумя: крайне скверно. Везде, всюду. Очень серьезное положение. Ты ведь не дурочка и должна сама понимать: с бухты-барахты объединять Департамент федеральной безопасности и Министерство порядка никто не станет. Выводы делай сама. Более подробной информацией пока могут располагать только наши сотрудницы…

Пауза вышла весьма многозначительной.

– Жаль, что я не ваша сотрудница, мэм, – вздохнула Ольга. – Я могу идти?

– Еще нет. Если ты отказываешься у нас работать или еще не приняла решение, это дело твое. Во всяком случае оставляю тебе время до завтра – подумать. Предложение пока остается в силе. А сейчас я прошу тебя ответить на несколько частных вопросов… не напрягайся так, они не связаны с твоей профессией. Ты родилась в сто пятьдесят четвертом году, верно?

– Да, мэм.

– В августе сто шестьдесят третьего ты с мамой отдыхала у родственников в поселке Благостном близ Камышина. В конце того же месяца, уже в Москве, ты была помещена в детскую инфекционную больницу номер три. Что с тобой случилось?

– Краснуха, мэм. Я помню, как это было. Продержали три недели в больнице и все время что-то кололи, я ни сесть, ни лечь нормально не могла… Потом выпустили.

– Только краснуха? Тебе не говорили, что у тебя развился постинфекционный энцефалит? Нет? К счастью, он не оставил никаких последствий. Но меня интересует другое: недели примерно за две до твоей госпитализации у тебя начались обмороки, один раз к тебе даже вызывали врача. Если не ошибаюсь, из-за этих обмороков твоя мама благоразумно решила прервать отдых раньше намеченной даты, не так ли?.. С тобой все в порядке? Быть может, воды? Чаю? Кофе?..

– Не надо, мэм, – сказала Ольга. Ее колотило. – Я в порядке.

– Тогда продолжим. Насколько можно судить по медицинским документам, касающимся твоего детства, до того случая ты никогда не страдала внезапными обмороками и не имела к этому никакой склонности. Известно, что обмороки у здоровых детей случаются, как правило, в результате перенесенной психической травмы. Плюс ослабленный иммунитет, это как правило. Очень возможно, что твоя краснуха и твои обмороки были следствием одного и того же события, которое… Тебе плохо?

– Н-нет, мэм…

– На, выпей воды. Так вот, нас интересует… извини, что я касаюсь данной темы, я понимаю, как тебе тяжело, но нас интересует то, что в августе сто шестьдесят третьего года столь сильно напугало тебя, девятилетнюю. – Евгения Зинаидовна понизила голос, глядела сочувственно, уместно вздыхала. – Поверь, нас интересует только это. Если тебе тяжело вспоминать, у нас есть специальные щадящие методы…

Зубы Ольги стучали о стакан.

– Что ты скажешь о беседе под гипнозом? Так тебе будет гораздо легче. Единственное, что требуется – твое согласие. Надеюсь, ты не подозреваешь меня в попытке выудить у тебя служебную информацию?

– Н-нет, мэм…

Надо было собраться. Надо было как следует разозлиться на себя, и Ольга начала злиться. Поставила стакан на стол, умудрившись не расплескать остатки воды. Эй, туловище, чего одеревенело? А вы, руки? А ну, прекратить дрожать! А вы, зубы, можете пока поскрипеть немного, это я вам разрешаю, а стучать – нет! Соберись, рохля, на тебя смотрят. Грудь колесом, хвост пистолетом. Во-от таким! Кремневым, седельным.

– Гипноз не нужен, мэм, – сумела сказать Ольга и решительно помотала головой. – Я готова рассказать.

– Так что же тебя напугало?

– Близ того места, мэм, был подготовительный интернат для эксменов. В перелеске возле его забора я собирала грибы… мама иногда отпускала меня одну. Однажды мне показалось… м-м… показалось, что один эксмен-подросток телепортировал сквозь ограду. – Ольгу чуть было вновь не начало трясти, но она справилась. – Я убежала. Все это звучит нелепо, я понимаю. Наверное, мне просто напекло голову, вот и померещилась такая жуть. А может, кто-то из поселковых девчонок просто-напросто устроил глупую шутку. Переодеться и подгримироваться ведь нетрудно…

– Разумные гипотезы, – улыбнулась Евгения Зинаидовна. – Ну и на какой из них ты остановила свой выбор?

То ли улыбка подействовала, то ли дружеский тон, но Ольга почувствовала себя увереннее.

– Затрудняюсь ответить, мэм. Ведь это было так давно. Страх свой помню, это точно. Какой-то совершенно дикий страх. Ведь я видела… то есть мне показалось, будто я видела то, чего никак не может быть. Ну примерно как если бы вдруг ожил древний динозавр, сам собой выкопался из земли и погнался за мной. Я прибежала домой и спряталась в шкаф. А потом начались эти обмороки… Обе гипотезы хороши, мэм. Они хоть что-то объясняют. Ведь не могло же на самом деле быть телепортирующего эксмена, уж это-то ясно…

Но вместо подтверждения данного бесспорного тезиса Ольга услышала:

– Он был старше тебя?

– Простите, кто, мэм?

– Тот, кого ты увидела, Наяву или только в своем воображении – сейчас это не слишком важно.

– Кажется, старше, мэм. Более рослый, это точно.

– Когда ты заметила его, он был за оградой?

– Я не знаю, он это был или она, – заартачилась Ольга.

– Он – это объект, – пояснила Евгения Зинаидовна. – Слово мужского рода. Никаких половых признаков я в нем не подразумеваю и ни на чем тебя не ловлю. Успокойся и соберись. Итак, в первый момент объект находился за оградой?

– Да, мэм.

– Ты слышала хлопок воздуха при телепортации?

– Да, мэм.

– А какие грибы ты собирала – помнишь?

– М-м… пожалуй не вспомню, какие в тот раз, мэм. Тем более что корзинку я потеряла. Но в тот год было много белых, лисичек и поддубней, это я помню.

– Отлично. Теперь постарайся припомнить, во что ты была одета.

– Наверное, в легкое платье и сандалии, мэм. Лето было с ливнями, но теплое. Как раз в сто шестьдесят третьем был рекордный урожай, потом еще в сводках много лет подряд все сравнивали с тем годом… Я потому и запомнила.

– У тебя хорошая память, – констатировала Евгения Зинаидовна. – Ну что ж, ты нам помогла, благодарю. А о моем предложении все-таки подумай. Ты сейчас к себе в Мытищи?

– Да, мэм. Разрешите идти?

– Счастливого пути. Советую сегодня не задерживаться в центре, поезжай домой сразу, лучше подземкой. Давай отмечу пропуск.

Как в стародавние времена, а может, и как в новые времена, но обязательно в аномальном месте, где то и дело невзначай всплывают реликты ушедших эпох и никто не удивляется этому, здесь сохранился ритуал проставлять начальственные автографы на бумажках с печатями. Как будто трудно было поставить нормальную систему и не черкать стилом по бумаге, а попросту послать с монитора команду папиллятору на выходном контроле… Оно, конечно, все гениальное просто, но все простое – гениально ли?

Удивление Ольги длилось лишь мгновение. Ошарашенного человека трудно удивить всерьез.

Конечно, надо было просто уйти. Но, великолепно чувствуя, что сейчас ее непременно поставят на место, Ольга все же не сумела удержаться от вопроса:

– Простите мою назойливость, мэм… Могу ли я спросить, как вы узнали о… о том давнем случае?

Реплика Евгении Зинаидовны была преисполнена иронии:

– Спросить ты можешь, почему бы нет. Жаль, что на этот и некоторые другие вопросы я могла бы ответить только нашей сотруднице. Всего доброго.

Разумеется, ее поставили на место. Не грубым окриком – и на том спасибо.

7

Как только за Ольгой закрылась дверь, Евгения Зинаидовна потребовала себе кофе без сливок и сахара – она не помнила, которую чашку с начала рабочего дня, и не могла бы точно сказать, когда начался рабочий день. Минувшую ночь пришлось провести совсем без сна, да и в предыдущие две ночи удавалось поспать не более двух-трех часов здесь же, на диване. И конца-краю такому режиму работы не просматривалось.

Но какова гордячка!.. Евгения Зинаидовна снисходительно усмехнулась. Строго говоря, у нее не было бесспорных оснований предлагать Ольге Вострецовой службу в Департаменте – несмотря на свои спортивные успехи, девчонка показалась заурядной, даже туповатой. В данном случае полковник Фаустова решила действовать по наитию, а наитие подсказывало, что в один прекрасный момент Вострецова может оказаться полезнее здесь, под рукой. Для чего – трудно сказать. Наитие вообще явление иррациональное, логическому анализу не подлежит. Просто так уж получается, что в выигрыше оказываются те, кто знает цену интуиции и умеет правильно ею пользоваться.

Как ни удивительно, девчонка сказала «нет». Что ж, ее право. По большому счету это ничего кардинально не изменит, потому что уже завтра Ассамблея примет самое радикальное решение за все время ее существования. Давно пора объединить всех силовиков под единым началом, а те, кто сегодня думает иначе и готовится к словесным баталиям, завтра без баталий проголосуют «за» – может, и не в едином порыве, но в подавляющем большинстве. Сегодня им будет дан наглядный урок. Первоматерь Люси, каких же трудов стоило подгадать его именно к сегодняшнему дню, а не к вчерашнему и не к послезавтрашнему!..

Евгения Зинаидовна отхлебнула кофе. Поморщилась – горячий. И вкус уже не тот, да и запах не радует. После которой-по-счету чашки начинаешь ощущать уже не тонкие изыски аромата благородного напитка, а попросту периодически заливаешь в себя отраву, поддерживающую организм в работоспособном состоянии. Как метанол в бак мобиля. Залила – поехала… до следующей заправки.

Надо бы подойти к окну, взглянуть – как там, не началось ли уже? Нет, лень. Да и смотреть незачем: когда начнется, только глухая не услышит. Интересно, правильно ли девчонка поняла совет не слоняться сегодня по улицам? Жаль будет, если нарвется по-глупому. Строго говоря, такого рода советы суть не что иное, как раскрытие служебной информации, служебный проступок, если не хуже. А с другой стороны, без таких проступков работа не идет, а ползет, так что будь любезна рассчитывать оптимальный риск. Критерий же оценки всегда один – практический результат.

Но что такое завтрашнее решение Ассамблеи? Данный в руки инструмент, не более. Это не цель, это лишь карт-бланш для достижения цели. Что такое сделанное Ольге предложение? Попытка придвинуть поближе к себе мелкий винтик, может быть и не очень нужный. А что до практических результатов почти трехлетней работы, то с ними дело по-прежнему обстоит не очень. И пусть кое-что до сих пор относится к разряду невозможного – но и в возможном было понаделано предостаточно ошибок…

Пропал Тимофей Гаев, как его и не было. Со дня сражения на подступах к Ананке и гибели половины Четвертой эскадры прошло почти семь месяцев – а зачитанная до дыр распечатка «мемуаров» Гаева была случайно найдена при личном обыске эксмена, подозреваемого в связях с подпольем, всего-навсего два месяца назад! И искали-то совсем другое, а главное, ни одна из делавших обыск дур не смогла сразу понять, что обнаружена не обыкновенная писулька подрывного характера, не очередной злобный пасквиль, а нечто из ряда вон выходящее по своей значимости! Безвозвратно утекло еще несколько бесценных дней, пока, наконец, рукопись не попала к тем, кого она прямо касалась. В тот же день она была обнаружена в Сети под издевательски-простым паролем. Немедленно поступила команда бросить дополнительные силы на поиски виртуального нелегала Войцеха Вокульского, продолжающиеся и поныне. Чему удивляться? Виртуальный мир обширнее, разнообразнее и сложнее мира настоящего, локализация искомого объекта требует времени, а время ушло…

Работнички! Как на словах, так хранители священных основ и искоренители скверны, а как дойдет до дела, так хоть лезь в петлю. Иной раз хочется выстроить головотяпов и тяпать их по головам чем потяжелее. Да и себя иной раз не мешало бы…

Первое, что приходило в голову при беглом знакомстве с текстом, – фальшивка. Но кто, кроме нее, полковника Фаустовой, а также полковника (ныне – генерал-поручика) Сивоконь и наглеца Тима Гаева, мог знать все детали неприятнейшей, унизительной сцены, разыгравшейся вот здесь, в этом самом кабинете? С какой стороны ни глянь, это был противозаконный сговор с эксменом. Ради высокой цели, разумеется. И начальство дало санкцию. Не в том дело. Дело в другом: подслушивание практически исключено, а значит – что? Значит, Тим Гаев не только выжил в операции «Эгида», но и неким малопонятным образом ухитрился передать свои записки – назовем их так – на Землю?

Если да, то этот документ надо рассматривать как ценнейший источник информации. По счастью, кое-что поддавалось проверке. Трое эксменов-пилотов из тех, что прикрывали Гаева в бою возле Ананке, а потом каким-то чудом сумели уцелеть в жутком побоище близ Цереры, были допрошены со всей тщательностью. Серьезных расхождений между их показаниями и текстом «мемуаров» в части, касающейся Ананке, не выявилось. В показаниях не было и стопроцентного совпадения деталей – наблюдалась нормальная дисперсия, какая бывает при отсутствии предварительного сговора. К сожалению, не удалось допросить остальных свидетелей – раненные эксмены, взятые на борт «Магдалены», и те, что эвакуировались с Ананке на «Незабудке», остались на Церере и, разумеется, погибли вместе с базой.

Кое-что добавила Марджори Венцель, пока что пониженная в чине до контр-адмирала и уволенная в отставку по беременности. О своей преступной связи с эксменом она рассказывала охотно, на известие о понижении в чине отреагировала смехом и вообще, по-видимому, махнула рукой на все, кроме эмбриона, созревающего во вздувшемся животе. Сопоставление выявило: Гаев не врал. Немного приукрашивал, немного хвастался, наивно пытаясь в своих записках выглядеть лучше, чем на самом деле, но не врал. Значит, не соврал и о том, что произошло с ним после того, как он в точном соответствии с планом операции телепортировал из боевой капсулы в недра чужого корабля?

Ничего не значит. Проверять и перепроверять!

Показания бывшей хозяйки шоу «Смертельная схватка». Соответствуют. Показания служащих того же шоу. Соответствуют. Очень пригодились бы показания товарищей Гаева по боям на ринге, а главное, по подпольной ячейке, и уж совсем желательно было бы снять показания с Льва Лашезина – увы, администрация трудового лагеря проморгала побег группы заключенных, теперь их ищи-свищи, если к настоящему моменту они вообще еще живы. Кто остается? Генерал-поручик Иоланта Сивоконь, заместитель Присциллы О'Нил по вопросам безопасности, не дожидаясь специального запроса, практически сразу по ознакомлении с текстом «мемуаров» кратко и очень сухо подтвердила истинность изложенных Гаевым фактов, касающихся контакта Гаева с нею. Евгения Зинаидовна очень хорошо представляла себе, каково было генерал-поручику сознаваться в том, что эксмен водил ее в уборную на поводке, будто зверушку какую! Чувство долга пересилило стыд. Что ж, так и должно быть. Пятно на репутации всегда меньший грех, чем низкая ложь во спасение репутации.

Евгения Зинаидовна помнила и то, как Гаев некогда ушел от нее самой. Если верить ему, он запаниковал. Но ей так не показалось. И ушел он грамотно.

Какой враг – заглядение! И какой инструмент в умелых руках!

Однако этот эксмен, по-видимому, в самом деле сумел проникнуть внутрь чужого корабля и не был сразу уничтожен. Более того, он в какой-то мере побудил живой корабль к сотрудничеству. И переданные им сведения совершенно бесценны!

Сегодняшняя беседа с этой гордячкой Ольгой Вострецовой была, пожалуй, завершающим аккордом проверки. Найти Вострецову удалось без особого труда, для этого оказалось достаточно поднять медицинские записи в четко локализованных временных и пространственных интервалах и выяснить, кто обращался к педиатру по поводу детского невроза, очень вероятного в описанных Гаевым обстоятельствах.

Итак, в мозаику лег последний кусочек смальты из тех, что удалось собрать, и не изменил общей картины. Главным же в ней было вот что: Тима Гаева не удалось поймать на лжи. Его записки могли быть провокацией, но их авторство не вызывало сомнений. Тщательное моделирование сражения при Ананке по показаниям уцелевших пилотов совпадало с «мемуарами» в главном и расходилось в деталях ровно настолько, насколько должны расходиться показания участников боя, выполнявших в нем разные задачи. На первый взгляд означать это могло только одно: Гаев действительно послал свои записки на Землю уже после сражения, находясь внутри чужого корабля и заведомо воспользовавшись его помощью. Правда, напрашивалось и иное предположение: Гаев нейтрализован, а корабль, сосканировав каким-то образом его память, послал информацию самостоятельно. Но с какой целью? Дезинформация? Сомнительно уже потому, что деза имеет смысл тогда, когда мощь противника сопоставима с твоей мощью. Стоит ли дезинформировать комара, прежде чем его прихлопнуть? И главное, последнее предположение решительно ни к чему не вело, в то время как принятие первого в качестве рабочей версии обещало многое.

Во-первых, мотивация действий чужаков нашла свое объяснение – достаточно странное, но все же не совсем безумное. Во-вторых, из текста следовало, что чужаки намерены обсудить сложившуюся ситуацию и принять какое-то решение.

Сражение у Цереры, закончившееся потерей крупнейшей базы космофлота, не говоря уже о потерях в личном составе, боевой технике и обученных эксменах, показало: либо чужакам для принятия решения не хватило сорока семи суток, либо решение оказалось не в пользу человечества. Правда, текст ясно говорил о том, что чужаки отнюдь не намерены торопиться с принятием решением, а значит, можно было надеяться, что пока все еще действует старая установка на безусловное уничтожение… то есть можно надеяться на то, что иное решение все-таки будет принято, и не слишком поздно.

Впрочем, все это в первую голову касалось штаба космофлота, только что преобразованного в штаб космической обороны с более широкими полномочиями. Еще одно подтверждение надежности записок Гаева уйдет туда сегодня же. Оно им нужнее. Они пытаются вычислить, со сколькими кораблями противника придется иметь дело земной обороне. Если всего лишь с одним, то шансы на успех имеются. Если, предположим, с тремя, то шансы отбиться крайне малы. Если с десятью – нет никаких шансов. У штаба обороны своя задача, у Департамента – своя. И по большому счету на данном этапе она состоит в том, чтобы развязать штабу руки для большой драки. Так сказать, обеспечить тылы. Ясно, что без объявления чрезвычайного положения не обойтись, как и без многого другого. Уже назрела необходимость обратиться к населению с воззванием, объясняющим неизбежность принятия неотложных и крутых мер.

Пора. Замолчать опасность – смертельную, небывалую, глобальную – уже так и так не удастся. И дело тут не только в «мемуарах» Гаева, с коими знакомо уже все подполье. Если бы один Гаев! Информация вообще имеет свойство просачиваться. Во-первых, круг посвященных если не во все, то в важные детали с самого начала был вынужденно велик. Во-вторых, многочисленные аннигиляционные и ядерные вспышки в космосе отнюдь не стали добычей одних лишь астрономов, ибо были прекрасно видны всем, кому взбрело на ум задрать вверх голову. В-третьих, умные головы уже давно сообразили, что программа тотального перераспределения рабочей силы имеет под собой куда более веские основания, нежели те, что пришлось обнародовать. Наконец, в-четвертых, в побоище близ Цереры участвовали и гибли не только пилоты-эксмены, но и настоящие люди, пилотессы. Плюс персонал базы. Если гибель эксменов, пусть и подготовленных, мало что значит, то гибель стольких людей сразу скрыть уже труднее. Само собой разумеется, была пущена в ход легенда о серьезной аварии с многочисленными жертвами, а с уцелевших взяли подписку о неразглашении под страхом тягчайшей ответственности, но когда в тайну посвящено столько народу, все усилия по пресечению ее дальнейшего распространения немногим более эффективны, чем попытки остановить реку неводом вместо бетонной плотины.

Теперь изображать полное незнание уже поздно, более того, вредно для дела. Момент настал. Кризис неизбежен, ожидаем и должен быть преодолен решительно, жестко и без особых потерь.

К сожалению, небольшие потери среди гражданского населения совершенно необходимы. Избежать их в общем-то нетрудно, но тогда следует ожидать стократ больших потерь, всеобщего хаоса, утраты рычагов управления. Людей не убеждают ничем не подкрепленные слова, это древняя аксиома. Убедить их способны лишь предметные уроки. Главное, чтобы урок проходил под полным контролем.

Что-то долго не начинается… Пора бы уже.

Евгения Зинаидовна неспешно прихлебывала кофе. Будь ее слух не столь насторожен, она вряд ли обратила бы внимание на первую автоматную очередь, простучавшую пока где-то далеко и ослабленную трехслойным остеклением окон. Ну, слава Первоматери, началось! Теперь можно было с легкой душой заняться текущими делами. Мысли Евгении Зинаидовны Фаустовой вернулись в прежнее русло, она потребовала себе еще одну чашку кофе и более не обращала внимания на звуки с улиц, достигавшие ее кабинета.

8

Через пять минут Ольга пожалела, что пошла пешком. Небывало сильная февральская оттепель еще не одержала окончательную победу над копившимся всю зиму снегом, но более чем преуспела в намерении покрыть улицы грязной слякотью. Вдоль тротуаров шумно бежали ручьи, то и дело принимая в себя притоки, хлещущие из водосточных труб, и каждый ручей, наверное, мечтал стать рекой, но рано или поздно обязательно натыкался на прикрытый решеткой ливневый колодец, куда и низвергался Ниагарой местного значения.

Пешеходов было мало. Машин тоже. В такую погоду каждая норовит забиться в свою нору и не казать оттуда носа. Кому понравится то и дело с визгом отскакивать от грязных фонтанов, бьющих из-под колес транспорта?

Морось. Рябые лужи. Сыро и серо. Низкое небо придавило город. В такие дни становится непонятно, зачем ты вообще родилась и чего ради живешь на этом свете – не стоит он того. Ничего, кроме насморка, он тебе не предложит.

Неопрятный эксмен без усердия ковырял ломиком черную корку на осевшем сугробе. Проходя мимо, Ольга покосилась на него, но ничего не сказала. Чуть далее еще один герой труда, прислонив ломик к стене, оскорблял зрение внешним видом и едва ли не демонстративной праздностью. Ну их. Эксмен сачкует – жизнь идет. Интересно, где слоняется раздолбай бригадир, отвественный за уборку улицы? Начальничек. Фигура. Всякий драный кот норовит вообразить себя львом, хотя не годен даже на воротник. Вот кому Ольга с удовольствием надавала бы оплеух! А воспитывать каждого дворника – только руку отшибешь.

К тому же голова была занята другим. Можно было бы сказать, что после странного вызова в Департамент и не менее странной беседы с полковником Фаустовой в голове бились смятенные мысли, но это было бы неправдой. Никаких особых мыслей в голове не имелось, Ольга не позволила им там хозяйничать, пока они сами собой не придут к какому ни на есть общему знаменателю. Наспех думать – натворить глупостей. Уж лучше пока идти себе спокойненько и размышлять совсем о другом. И даже не столько размышлять, сколько воспринимать.

Мытищи хоть и пригород, а все ж не Москва. В последний раз в центре столицы Ольга была прошлым летом и теперь наметанным глазом отмечала перемены – увы, только к худшему. Натянутое над улицей красное полотнище с предпраздничным лозунгом: «Встретим День Первоматери новыми впечатляющими успехами!» полиняло, обвисло, и никто не догадался заменить его на более своевременное, а то и просто снять. На карнизе старинного особняка, наверняка числящегося памятником архитектуры какого-нибудь забытого столетия, разрослись никем не выполотые кусты, грозя уронить этот самый карниз на чью-нибудь невезучую макушку. Корявое дорожное покрытие пора было обновить еще прошлым летом, если не позапрошлым. И нигде нет ремонта, ни одно здание не одето в строительные леса! Где это видано?

Хоть бы стены домов помыли – вон какие потеки. Эксменов нет, что ли? Рабочей силы всегда достаточно – это аксиома.

Складывалось впечатление, будто городские власти не то столкнулись с небывалыми трудностями, неведомыми простым смертным, не то погрузились в тяжкие раздумья о тщете всего сущего, предоставив сущему вариться в собственном соку. Видать, кое-кому из начальства крепко надоело кресло. Или климат показался чересчур теплым. А что, за такие дела кое-кто запросто может ознакомиться с климатом побережья моря Сестер Лаптевых! Надо же, до чего довели город, экая мерзость…

Натужно завывая, прополз низко просевший на рессорах автобус с немытыми стеклами. Не рейсовый, не экскурсионный, не угловатый эксменовоз с арбузно-полосатой раскраской, а вообще непонятно какой. Следом – еще один. И еще несколько. Колонна. Кого везут, куда, зачем? Покрыто мраком, как стекла – грязью.

Ба, а везут-то эксменов! То-то они спрессованы внутри, как сосиски в банках! Тогда понятно… То есть по большому счету ничего не понятно с этой программой тотального перераспределения рабочей силы. Кто ее выдумал? Зачем она? Об успехах новых грандиозных строек вроде Байкало-Камчатской магистрали последнее время что-то ничего не слышно… Кого именно перераспределяют и с какой целью?

Додумать эту мысль Ольга не успела и не пожалела о том. Когда приходит время действовать, лишние мысли только мешают.

Огромный грузовик, неспешно пробиравшийся по Мясницкой навстречу автобусной колонне, вдруг круто развернулся поперек встречной полосы и преградил путь. Протяжный визг тормозов согнал с карнизов нахохлившихся голубей. Ольга видела, как водитель автобуса попытался вывернуть руль влево. Поздно! Удар! Скрежет. Хруст.

И сейчас же, заглушая вопли, очень знакомо забабахали хлопки телепортации, похожие на близкие разрывы невидимых петард. Ольга так и не поняла, откуда взялись силы спецназа – неужели из крытого кузова грузовика, принявшего на себя удар? Но откуда бы они ни взялись, их действия были уверенными и слаженными, словно в учебном бою.

Разом загрохотали автоматные очереди. В одно мгновение автобус стал похож на дуршлаг. Кажется, изнутри автобуса тоже стреляли в ответ, но Ольга не смогла бы поклясться в этом. Вопили – это точно. Недолго вопили. И сыпались стекла.

К тому моменту, когда был окончен расстрел первого автобуса, второй только-только успел затормозить. Сейчас же и в нем посыпались стекла, но уже простреленные изнутри или просто выбитые ударами прикладов. Из обеих раскрывшихся дверей горохом посыпались вооруженные эксмены.

Позднее Ольга корила себя за тугоумие – она только теперь поняла, что происходит! Но кто из коллег мог похвастаться, что видел настоящий, нешуточный бунт эксменов и принимал участие в его подавлении? Никто, потому что люди столько не служат, да и не живут. О последнем серьезном бунте человекоподобных нелюдей могли бы рассказать разве что прабабки, да и то вряд ли, поскольку в былые времена беспорядки практически никогда не выплескивались за пределы эксменских кварталов.

Так что Ольга корила себя зря. Нет привычки – нет и отработанных на данный случай рефлексов. На три, а может быть, и на все четыре секунды она замерла в растерянности, не понимая, что происходит вокруг, а главное, зачем. Тем, кто воспитан в спокойном, устойчивом мире, где следствие неизбежно вытекает из причины и подкрепляется соответствующей директивой, иногда свойственно задавать себе ненужные вопросы.

Зато осознав суть происходящего, она стала действовать молниеносно. Что с того, что отношения между эфбэшным спецназом и полицией не назовешь приязненными? Плевать. Ничто так не побуждает к совместным действиям, как общий враг. Люди сражались, и она стала сражаться.

Нырок в Вязкий мир. Первым делом – добыть оружие, а до той поры незачем понапрасну подставлять себя под пули. Цель – лишенная лобового стекла водительская кабина первого, уже расстрелянного автобуса. Попала! В салоне – бр-р!.. Месиво. Среди груды тел полно оружия, но лезть туда не надо – вот маленький скорострельный «Аспид», зацепившийся ремнем за колено мертвого водителя. То, что надо для уличного боя.

Слитный маневр спецназовок Ольга сумела оценить лишь постфактум. Практически одновременно они ушли в Вязкий мир, а когда вынырнули, то оказалось, что второй автобус охвачен ими полукольцом, а автоматы снова готовы к бою. Сменить рожок во время нырка – что может быть проще? Телепортация обеспечивает не только уход из зоны поражения и выбор новой позиции для стрельбы, но и непрерывность огня.

Кое-кто из успевших покинуть второй автобус пытался стрелять – наугад, веером. Но и те, кто уже покинул железную коробку, и те, кто еще оставался в ней, вопя, толкаясь и стараясь выбраться наружу хоть по головам, были обречены.

Телепортировав на крышу первого автобуса, Ольга успела срезать лишь одного эксмена – почти вся работа была сделана до того, как она вмешалась. Тогда она открыла огонь по третьему автобусу.

Из него тоже выскакивали, стреляя наобум, – и падали. Сменив позицию, Ольга била очередями по дверям, пытаясь закупорить их мертвыми телами, и едва не всадила очередь в спину спецназовке, нежданно появившейся прямо перед передней дверью. Взмах руки – что-то небольшое влетело в автобус поверх голов тех, кто, обезумев, дрался в проходе за право выйти из мышеловки, – и спецназовка с холпком исчезла. Ясно. Газовая граната. Пожалуй, о третьем автобусе можно было не беспокоиться.

С начала боя прошло, наверное, не больше десяти секунд, а количество уничтоженных бунтовщиков уже заведомо перевалило за полторы сотни. Только так и надо. Ольга мельком взглянула в хвост колонны. Там было интереснее: громадная пятнистая бронемашина, внезапно появившаяся неизвестно из какого переулка, врезалась в последний, седьмой автобус и с непринужденной легкостью тащила его юзом, одновременно разворачивая поперек движения. Пулемет во вращающейся башенке грохотал, не умолкая ни на секунду.

Попав в ловушку, потеряв половину своих раньше, чем большинство успело осмыслить происходящее, инсургенты заметались. Кто-то поднимал руки или ложился на мокрый асфальт, напрасно надеясь на пощаду. Кто-то, ополоумев, бежал прямо на автоматные очереди. Но были и такие, кто не потерял головы и, закоснев в злодействе, стремился теперь лишь к одному: продать свою жизнь подороже.

Покончив с последним автобусом, бронемашина прекратила огонь и отползла назад, ворочая башенкой вправо-влево. Ольга отлично понимала смысл этого маневра. Расстрел инсургентов с двух сторон опасен прежде всего для самого спецназа – кому охота погибать от пуль своих же подруг? Подразделение, начавшее работу с головы колонны, доломает сопротивление полураздавленного противника, произведет окончательную зачистку, а бронемашина нужна лишь для пресечения бегства эксменов вдоль по Мясницкой и в переулки. Зачем расширять георгафию боя, если его можно начать и закончить на сравнительно небольшом пятачке?

Спецназовки выпускали короткие очереди, то и дело меняя позиции, мешая противнику вести из-за автобусов прицельный огонь. Ольга делала то же самое, пока в рожке не кончились патроны. Оглянулась, ища оружие. Как назло, в непростреливаемом секторе валялся всего один труп эксмена, да и тот с дробовиком.

– На! – Рычащая от боли в простреленной голени спецназовка швырнула Ольге свой «Аспид». Приняв его в прыжке, Ольга сейчас же нырнула в Вязкий мир. Десять шагов в лиловом коллоиде. Выход. Очередь. Одним стрелком у противника меньше.

То ли несколько спецназовок телепортировали на ближайшие крыши, то ли там с самого начала были размещены стрелки – этого Ольга не поняла. Ясно было только то, что идет уже не бой, а расстрел, и последний бунтовщик умрет через несколько секунд, так и не получив вожделенного шанса взять жизнь за жизнь. По природной испорченности эксмены всегда стремятся к тому, чего не должно быть.

Летящие из-за автобусов пули еще рикошетировали от асфальта и плющились от стены, но по существу работа была сделана. Ольга телепортировала к раненой.

– Как ты?

– Лучше не бывает! – Кривясь от боли, конопатая девчушка нашла в себе силы рассмеяться сквозь всхлипы. – Там уже ажур? Тогда помоги затянуть жгут.

Пока Ольга помогала, бой действительно кончился. Слышались только одиночные выстрелы – шла зачистка. Безвозвратных потерь группа не понесла. У облупленной стены нелепо скорчилось тело случайной прохожей, не успевшей ни телепортировать, ни скрыться в ближайшем подъезде. Трудобоязливый эксмен-дворник, недовоевавший с сугробом, оставил в нем свой ломик и, разумеется, смылся, как только стало ясно, кто возьмет верх, то есть практически сразу. Вдруг стало слышно журчание ручья, весело бегущего вдоль тротуара.

– Грязь! – чему-то засмеялась девушка. – Хвала Первоматери, что оттепель! По ливневой канализации они не пройдут, а через другие подземные коммуникации смогут только просачиваться малыми силами. К тому же туда пустили газ. А в метро они не полезут, понимают, как их там встретят…

– Кого? – спросила Ольга и вдруг поняла: то, чему она только что оказалась свидетелем и участницей, еще не далеко все – просто малый эпизод чего-то гораздо большего. Еще ничего не кончено. – Да что вообще происходит?

– То, чего ждали, – объяснила конопатая. – «Черные саваны» объединились с бандой Ефрема Молчалина и еще Первоматерь знает с кем. Ну и взбунтовали эксменские районы, там сейчас такая каша… Вот увидишь, они будут пробиваться к центру по меньшей мере с десяти сторон…

– Кто такая? – раздался прямо над ухом резкий начальственный голос. – Полиция? Почему здесь? Какой отряд?

– Мытищинский, – доложила Ольга, выпрямившись. – Здесь случайно. Сержант Ольга Вострецова. Считайте, что я в вашем распоряжении.

– Вряд ли ты нам пригодишься. – Подтянутая моложавая женщина-лейтенант с резкой вертикальной морщинкой над переносицей оглядела Ольгу снисходительно-насмешливо. – За рвение благодарю, но… Постой, это не тебя вчера показывали по спортивному каналу?

– Так точно, меня.

– Тогда так и быть, идем с нами. Вперед не лезь – мои девочки натренированы на работу в группе, ты им только помешаешь. Ничего, на подстраховке толковые люди тоже лишними не бывают. Запасные рожки возьми, вот. Эй, кто там копается? – пронзительно закричала лейтенант в ту сторону, где еще стучали одиночные выстрелы. – Все сюда! Звено Колышкиной остается здесь, остальные за мной! Направление – Маросейка. Идем по крышам, держимся вместе. Отставших не ждем. – Взгляд в сторону Ольги. – Любой эксмен – цель. Пленных не берем. Пошли!

Почти с восторгом Ольга вновь почувствовала липкое прикосновение Вязкого мира. Азарт захватил ее. Вперед и вверх! Воображаемая лестница, ступеньки высоки и узки. Вверх! Путь по крышам и ближе, и безопаснее. Лейтенант – умница. Жаль только, что полицейских не заставляют тренироваться в телепортациях с такими перепадами по высоте, – вот и нет навыка. Не отстать бы…

Край крыши. Жестяной гром под ногами. Нырок – противопроложный край. Вдох-выдох. Еще нырок – над крошечным замусоренным двориком. На черта тут дворик?.. Толстая тетка растерянно глядит в небо. Эксмен-помойщик трусливо прячется за мусорным баком, притворяясь кучей тряпья. Чья-то короткая очередь. И снова грохот жести. И еще нырок – к краю крыши. Теперь через переулок…

Она отстала от группы всего на пять-шесть секунд. Очень хороший результат, если учесть, что спецназовки имели миниатюрные аппараты для дыхания в Вязком мире, а ей приходилось вентилировать легкие после каждых двух-трех нырков.

И еще мешала одна мысль, забравшаяся в голову как нельзя некстати: что значит «пленных не берем»? Некогда возиться с ними? Хм… Вероятнее другой вариант: допросы излишни, вот и пленные не нужны. То есть надо понимать так, что федералы полностью контролируют ситуацию и события развиваются по их сценарию? Да, похоже на то. Если даже рядовая спецназовка знает удивительно много, куда больше своей непосредственной задачи, то каков же уровень информированности у верхов?..

Стопроцентный?

А если так, то зачем было допускать бунтовщиков в самый центр города? Кому, для чего понадобилась эта уличная война? Не проще ли было подавить бунт в зародыше, не позволив ему распространиться за стены эксменских кварталов?

Эта мысль была как холодный душ. На одно мгновение узкие улицы городского центра показались Ольге трубами гигантского оргАна, а толпы людей, эксменов и машин – потоками воздуха, нагнетаемого в трубы невидимыми мехами. Но чьи пальцы нажимают на клавиши? И какая играется пьеса?

Быть может, только кровавой вакханалии, захлестнувшей центр столицы, и не хватало кое-кому для того, чтобы убедить Ассамблею передать все силовые структуры Федерации в ведение Департамента федеральной безопасности?

Но Ольга тотчас задвинула эту мысль в дальний угол. Потом, не сейчас! Пришло время действий, а не домыслов.

На Маросейке, однако, было тихо. Улица патрулировалась. Похоже, в планы инсургентов, если у них вообще были какие-нибудь определенные планы, не входил прорыв в этом направлении. По знаку лейтенанта все телепортировали вниз, на тротуар. Команду «вольно» спецназовки восприняли буквально – одна даже закурила. Ольга покосилась на нее с неодобрением. Насколько все-таки живучи в людях пороки, даже в лучших из них! А попробовала бы ты, голубушка, ходить Вязким миром без дыхательного аппарата – много бы ты прошла с просмоленными легкими? Удивительно, что курящих вообще держат в спецподразделениях, а не гонят в три шеи. Хотя, конечно, общие правила писаны для кого угодно, только не для федералов…

Обменявшись двумя-тремя фразами с начальницей здешних патрульных и быстро переговорив с кем-то по рации, лейтенант вызвала грузовик. Значит, поблизости от Маросейки серьезного дела не предвидится, группу перебрасывают туда, где она нужнее. В том, что в городе существует такое место, и не одно, где десять спецназовок окажутся совсем не лишними, Ольга нисколько не сомневалась.

– Ты с нами? Не раздумала?

– Конечно, нет! – Ольга мотнула головой.

– Тогда к Яузским Воротам. Там сейчас жарко.

– Куда угодно!

– А ты ничего. – Лейтенант оценивающе прищурилась, отчего вертикальная морщинка над переносицей сделалась резче. – Сработаемся. Просись потом к нам, из тебя, по-моему, толк выйдет.

– Уже вышел, – самолюбиво возразила Ольга.

– В том смысле, что «был, да весь вышел»? – Женщина засмеялась, но, впрочем, необидно. – Шучу, шучу. Видела я твое выступление в «скакалке». Неплохо, но можно лучше.

Сейчас же подкатил и грузовик – легкомысленно раскрашенный фургончик с надписью «Доставка мебели». Камуфляж, конечно. Ольга нисколько не удивилась, когда, постучав костяшкой пальца по кузову, поняла, что он бронированный. Надо думать, что и ветровое стекло пуля не возьмет – разве что кумулятивная граната…

Внутри оказалось еще интереснее – оказывается, из кузова можно было не только следить за обстановкой на улицах, но и вести огонь во всех направлениях. Пестрая раскраска бортов маскировала узкие, но достаточные бойницы, прорезанные в легированной стали. Единственное неудобство – во время движения в них задувал ветер.

Едва успели рассесться по скамьям, как бронегрузовичок тронулся. Слева за голыми деревьями сквера показался на миг и исчез памятник Юлии Вревской, поставленный несколько лет назад по настоянию Валентины Шмалько, видного историка феминистического движения и прапраправнучки знаменитой Анастасии. Свернув налево, грузовичок миновал площадь, без сигнала проскочил перекресток на красный свет и, наращивая скорость, пронесся вдоль мокрой и мрачной китайгородской стены. Мелькнул в амбразуре самый жизнеутверждающий из всех дорожных знаков – «Выезд на набережную», секунду спустя последовал несильный удар (Ольга успела заметить, как чей-то частный мобиль отшвырнуло и закрутило волчком), и, с визгом вывернув на набережную, грузовичок наддал.

– Высотный на Котельнической, – пояснила для всех лейтенант. – Там бой, нашим нужна помощь. Действуем по обстановке, начинаем с южного крыла. Побольше решительности и напора, плевать, что эта хреновина – памятник архитектуры. Всем ясно?

Она зря смотрела на Ольгу – Ольге тоже было ясно.

Под Большим Устьинским мостом грузовичок резко присел на передние рессоры – приехали. Сейчас же до слуха донеслись звуки близкого боя и показались совсем не страшными. Будто человек сто сноровисто откупоривали бутылки с шампанским.

У парапета набережной лежал труп спецназовки без головы и плечевого пояса – наверное, пуля угодила прямо в баллончик дыхательного аппарата. Или же у бунтовщиков имелись и гранатометы. Выше по течению громадная самоходная баржа приткнулась к причалу для прогулочных теплоходиков. Баржа была черная, наверное, из-под угля, и пришвартована она была крайне небрежно. А не на этой ли барже заявились сюда взбесившиеся самцы? Очень может быть. Часть их – наверняка. Удобно и безопасно: шлепает по реке этакая стометровая дура, держится фарватера и ничегошеньки не нарушает, отнюдь не провоцируя речную полицию, везет рабочую силу из Южного порта в Северный на разгрузку чего-то там или, скажем, на ликвидацию аварии. Поди разбери, кто стоит за штурвалом. Да ведь бывают, наверное, и эксмены-рулевые…

Где, интересно, капитан? В отгуле? Успела телепортировать и скрыться? Изнасилована в очередь и ушла на дно с грузом на шее? Сохранена как заложница?

А баржа пригодится. Самый удобный вид транспорта для вывоза за пределы города трупов бунтовщиков. Одной баржи, конечно, не хватит…

Праздные мысли. Пресечь. Прыжками – вперед. Ольга старалась не отстать. А хорошо тем, у кого дальность телепортации ограничивается лишь потребностями навигации…

На Малом Устьинском замерла бронемашина, торчащий вверх пулемет выцеливал кого-то в верхних этажах. Длинно прогрохотало. Перескакивая с мокрой брони на мокрый асфальт, со звоном запрыгали стреляные гильзы. Откуда-то с самой верхотуры прилетела ручная граната и, не причинив вреда, оглушительно рванула пониже моста, повыше воды. Хороший бросок…

Яуза вскипела. Летели, чаще с недолетами, и бутылки, заткнутые горящими тряпками, и на асфальте ненадолго расцветали огненные бутоны. Не страшно. Для охваченной пламенем лучшая защита – ненадолго нырнуть в Вязкий мир, не поддерживающий горения. Если не растеряешься, отделаешься ожогами первой степени и сохранишь боеспособность.

Прыжки, прыжки. Восприятие действительности – дерганое, как под стробоскопом. Последний прыжок – на спуск к воде у набережной. Здесь исходный рубеж. Если повезет, найдется время отдышаться…

Тут уже ждало, прижавшись к гранитной стене, отделение десантниц. Не спецназ – армия. Иное оружие, иная амуниция. Только задача одна и та же.

Хохотали над спецназовкой, сгоряча промахнувшейся мимо площадки и бултыхнувшейся в воду. А вода была серая, вся в ряби, как в гусиной коже, она казалась зазябшей от этой проклятой оттепели куда сильнее, чем от предшествующих холодов и снежного торнадо. И из-за ряби на ней не было видно радужных пятен, и казалось, что их не бывает вовсе, хотя еще ни один город не сделал чище ни одну реку. Вдруг недалеко от карабкающейся на уступ мокрой и злой спецназовки по воде пробежала цепочка фонтанчиков. Мимо.

А потом была команда к атаке. И в два нырка Ольга достигла мокрого серого цоколя здания, тогда как другим для этого понадобился один прыжок…

Оказалось, что нижние этажи уже захвачены штурмовыми группами. Кое-где удалось продвинуться до пятого-шестого этажей, но пока не выше. Так было в южном крыле здания, так, судя по всему, и в северном, и по центру. Стремительные прорывы вверх никому не нужны – гораздо надежнее отжимать противника вверх. Куда ему оттуда деться.

Кровь. Тела, и не только эксменские, как кули. А вот девочка. Жильцы. Человекообразные звери успели потешиться…

Ледяная ярость. Слова команды. Обозначенный участок работы.

Пошла.

Нырок. Пусто. Еще нырок. Еще. Стенной шкаф. Сортир. Под кроватью. Осмотреть все, не оставить за собой ни одного живого врага, ни дерущегося, ни прячущегося. Возмездие будет полным, из этого здания ни уйдет ни один эксмен.

И это только начало. Позже предстоит большая работа в эксменских кварталах: выявление пособников, сочувствующих, нелояльных… Быть может – акция устрашения.

Нырок.

Пусто.

Нырок.

Ого, тут их аж пятеро! Гранату им в подарок – и нырок. В соседней комнате только один противник. Очередь. Бандит падает, не успев понять, кто в него стрелял. А из-за стенки – вопли! Взрыв. Сыплется штукатурка, жалобно дзенькают стекла. Нырок назад. Дым, пыль, кислый запах. Двое еще шевелятся. Добить. Проверить смежное помещение. Чисто. Ага, тут еще одна комната!.. Так, теперь ванная. Стенной шкаф. Антресоли. Не забыть балкон. Чисто. Можно переходить к той квартире, что этажом выше…

Вот так, монотонно и безостановочно. Вверх, только вверх. Нырок. С дурным воплем шарахается из-под ног чудом уцелевшая кошка. На полу осколки посуды и руины большой люстры. Обрывок разговора из-за тонкой перегородки: «Винтовку бы мне. А с пистолетом в руке я пацифист, все одно промажу». – «В упор не промажешь, будешь прикрывать сзади, да гляди в оба». Несомненно, эксмены поняли тактику штурмовых групп. Оскалившись, Ольга нырнула к ним, и тот, с пистолетом, действительно оказался ни на что не годен. Как, впрочем, и остальные.

…Она очнулась на десятом этаже. Боеприпасов больше не было. С последним противником пришлось драться голыми руками, как с «куклой». Оставив ему сознание, чтобы в последние секунды жизни он выл от ужаса, Ольга швырнула его через себя прямо в разбитое окно и проследила за полетом.

Все-таки это было неосмотрительно. За ненужный риск начальство по головке не гладит. Хорошо, что здесь нет ее начальства…

С высоты десятого этажа центр города был как на ладони – мокрый, придавленный к земле низким небом. А это что за дым?.. А вон еще. И еще. Пожары? Да, размах серьезный… Нет сомнений, что во многих точках города сейчас идет бой. Скоротечный, разумеется. И с предсказуемым результатом.

В том, что самое большее через полчаса бунт будет повсеместно подавлен, Ольга нисколько не сомневалась. Мучил вопрос: в чем его причина? Ну что такое, в самом деле, эти «Черные саваны» да банда Молчалина? Несколько десятков эксменов с гнусно-садистскими наклонностями, ну сотня, никак не более. Банды были всегда, одни ликвидировались, другие появлялись. Но даже бабки не помнят, чтобы горстка отвратительных недобитков могла всколыхнуть многотысячную эксменскую массу, погнав ее на заведомое самоистребление! Эксмен труслив и всегда сильнее хочет жить, чем следует из его биологической необходимости, это аксиома.

Так в чем же дело?

Ольга не находила ответа. Опьянение боем, и даже не боем, а истреблением вредной фауны, очищением Земли от скверны, яростное упоение работой – все это внезапно ушло, захотелось отдыха и осмысления происходящего. Жаль, что дело еще не кончено.

Сориентировавшись, она телепортировала на лестничную клетку. По-эксменски пользоваться дверями не стоило – могли подстрелить свои же, не разобрав. Только нырками через Вязкий мир. Не угодить бы ненароком в шахту лифта…

Три минуты назад скоротечная схватка оставила на площадке несколько трупов. Разорвав рукав корчащейся от боли, всхлипывающей десантницы, подруга колола ее шприцем. Избиение бунтовщиков продолжалось одним-двумя этажами выше.

– «Ромашка»! – кричала спецназовка с майорскими петлицами, держа портативную рацию возле уха. – «Ромашка», отзовись!

– Здесь «Ромашка»! – просипела рация простуженным сопрано. Сквозь атмосферный треск явственно простучала автоматная очередь.

– «Ромашка», как дела?

– Продвигаемся вверх. В подкреплении пока не нуждаемся. Убитых нет. Двоих несильно зацепило, остались в строю. Верка Рабинович контужена упавшим сверху телом…

– Ладно – телом… Молчалина берите! Есть сведения, что он где-то там.

– А это и было его тело, – весело сказала рация. – О, мне некогда! До связи!

Автоматная очередь. Вопль.

Забрав оружие убитого, Ольга вернулась к работе и очень скоро убедилась, что в южном крыле работы почти не осталось. Спецназ и десантницы свое дело знали. Очистка главной башни еще не закончилась, но и там дело явно шло на лад. Некоторые бунтовщики сами прыгали с крыши и из верхних окон. Совсем недавно то же делали жильцы дома, избегая поругания и мучительной смерти в лапах обезумевших нелюдей. На их месте Ольга сумела бы остаться живой, стартовав хоть со шпиля здания: три-четыре быстрых последовательных телепортации – и ты низко над рекой, войдешь в воду «солдатиком» и отнюдь не с убийственной скоростью. Но кто из жильцов имеет достаточный навык плюс хладнокровие? Вряд ли кому-нибудь удалось спастись таким образом. Кто-то не сумел вовремя нырнуть в Вязкий мир, кто-то ушел в него без возврата, кто-то совершил только один смертельный нырок за пределы дома и упал вниз камнем…

Ольга потратила только один патрон. Недобитый эксмен с простреленной грудью силился встать, но только зря елозил лопатками по стене и сучил ногами. Рядом валялся охотничий карабин – раненый не обращал на него внимания. Он уже не цеплялся за жизнь и, смирившись с близким уходом в небытие, ничего не боялся.

– Все вы сдохнете, – просипел он, дерзко глядя Ольге в глаза. – И мы, и вы. Скоро. Всем конец. Теперь уже скоро…

Пытаясь расхохотаться, он выкашливал на пол розовую пену.

– И все-таки… кх… мы… кха!.. мы…

Ольга ждала.

– …не как скот, – вымучил наконец раненый. – Не как на бойне…

Да, не совсем как скот… В словах поверженного врага Ольга почувствовала долю истины. Опаснейшие двуногие звери вырвались на волю, сумев-таки заставить людей раскошелиться высшей платой – жизнями. Пусть и по разорительному для эксменов курсу.

О какой бойне он говорил, Ольга не поняла. Разве лояльных эксменов уничтожают? Сроду не бывало такого. Да это же просто невыгодно! Без сомнения, раненый бредил. Или спятил. Наверное, можно повредиться и таким небольшим умом, каков ум эксмена.

А может, переспросить его?.. Нет. Первоматерь Люси, что за дикие мысли! Выставиться незнанием – и перед кем!.. Стыда не оберешься. Разве был приказ допрашивать пленных? Разве был приказ брать их?

И все же в душе крохотным предательским червячком шевельнулось уважение к раненому. Как к врагу, конечно.

Не в пах, как хотела вначале, – Ольга выстрелила ему в лоб. Чуть выше глаз, в которых она так и не увидела страха.

9

– На, Бобик, нюхай! На. На. Апорт!

Взмах руки – и нож-пила летит. Заодно я упражняюсь в метании на точность: корабль, мой хозяин, всякий раз выращивает на дальней стенке мишень, по фактуре напоминающую пенопласт. То здесь, то там, но всегда недалеко от пола, чтобы Двускелетный мог дотянуться жвалами. Свои короткие лапы он использует только для перемещения. Вон как шустрит, рысак. Похоже, его сородичи давно забыли, что такое ручной труд. Но что такое игра они еще помнят, и живые корабли строят свою тактику рекультивации угасшего разума Двускелетных именно на этой их способности.

Что ж, все дети обучаются, играя. Сначала агукающему младенцу дают погремушку, затем к его услугам кубики и куклы, игрушечные домики, жужжащие заводные механизмы, прятки-салочки, «Море волнуется», казаки-разбойники и дочки-матери. Но то у людей. Здесь, судя по всему, никаких кубиков и детских конструкторов не было и в помине – как видно, поднаторевшие в инопланетной сурдопедагогике «няньки» не сочли нужным развивать конечности подопечных, а заодно и соответствующие отделы их мозгов. Здесь сразу перешли к игре в пограничники на вольном вакууме. Не лезь к нам, не то получишь, бяка! Непонятно, кого же «няньки» мечтают вырастить из панцирных дебилов. Равных себе? Ой, не смешите. Вояк? Да на что им вояки, когда каждая «нянька» сама в силах растрепать эскадру? Что же получается: эта игра лишь одно из многих развивающих упражнений, а до чего-то более сложного еще не дошла очередь?

«Да».

«А я тебя не просил вмешиваться, между прочим!»

«Ты задал вопрос. Я ответил».

– Я задал его не вслух!

С некоторых пор между мной и кораблем установилось соглашение: вопросы, на которые я хочу получить ответ, я произношу голосом, вопросы риторические – мысленно. На мысленные вопросы он отвечать не обязан. Правда, и на изреченные-то вопросы он отвечает далеко не всегда. И как, интересно, я могу ему помешать отвечать, когда я не жду ответа, и вообще делать все, что ему заблагорассудится? Он мой хозяин, а я всего лишь подопечный, причем второй по значимости подопечный, вроде домашней зверушки, а первый – вон рысит с ножом в жвалах.

– Принес, Барбосина? Давай сюда. Ну давай, давай, не упрямься… Что, нет? Ну тогда метай ты…

Двускелетный нелепо вздрыгивается, мотает башкой – и снаряд летит. О, он попал! Нож-пила косо торчит в самом краю мишени, того и гляди вывалится под собственной тяжестью, но все же это попадание. Случайное, конечно…

Ой ли? Двускелетный в полном восторге валится на спину и молотит в воздухе лапами, издавая при этом серию неприятных звуков, от которых у меня мурашки по коже. Вроде как ногтями по тонкой наждачной бумаге пополам с визгом бормашины, только еще хуже. Да он же в полном восторге! Он метнул нож и попал. Он хотел попасть в мишень. У него долго не получалось как надо, но все-таки он сумел. Вот это игра!

Тоже развивающая, между прочим. Не лапы, так жвалы. А может, чуть-чуть и мозги?

Корабль молчит, но, кажется, он со мной согласен.

Хотелось бы знать, что развиваю в себе я. Умение метать ножи? Ага. При тройной тяжести. Можно подумать, это умение мне позарез необходимо.

– Ну что, хватит на сегодня, Полкаша? Я с тобой совсем забегался. А ты молодец, Тобик, ты умница, тебя скоро можно будет в цирке показывать вместе с дрессированным медведем…

Чешу ему брюхо.

Что ж, сам развлекся и дебила развлек. Умаялся и хоть ненадолго забыл о препоганых своих мыслях. Сколько на сегодняшний день осталось существовать человечеству – уже двадцать шесть суток, да? Или все еще двадцать семь?

– Несколько больше, – снова встревает корабль. – Матожидание порядка двух тысяч лет с очень большой дисперсией.

– Что-о? – Я захлебываюсь воплем. Перехватывает дыхание. Я плохо понимаю, что за зверь такой эта дисперсия, ориентируясь в основном на двухтысячелетний срок. – Повтори! Почему?

И громом фанфар звучат в моих ушах скучные слова, воспроизведенные какой-то из живых стен живых «внутренних покоев» живого корабля. И тон-то их самый обыденный:

– Общее решение принято. Твоя цивилизация просуществует отпущенный ей природой срок.

– Вы… вы отказываетесь от вмешательства в нашу судьбу? – не могу я удержаться от уточняющего вопроса.

– Ни в коем случае. Вмешательство будет продолжено, изменена лишь его форма. Вы приняты в игру.

Что-то я нынче туго соображаю…

– Кто это «мы»? Все человечество, что ли?

Только что я был вне себя от счастья. Теперь мне представляется жуткое видение: рассеянные по Вселенной десять миллиардов живых кораблей, и в каждом из них – человек и Двускелетный, играющие в ножички. Или, допустим, в салочки, а если корабль обеспечит соответствующую топографию внутренних помещений, то и в прятки. Наверняка окажется, что для нас все Двускелетные будут похожи друг на друга как две капли воды, а вот люди будут разные: настоящие… то есть женщины, мужчины, привыкшие к слову «эксмен», старики, дети… При тройной силе тяжести, между прочим! Да что тяжесть, не в тяжести дело и не в том, что возиться с дебильной черепахой унизительно даже для эксмена, а то жутко, что история человечества на этом и прекратит свое течение…

Хотя… сколько их? Может, не десять миллиардов особей, а гораздо меньше, в разы меньше? Хорошо бы это было так. И будем надеяться, что для забавы одного Двускелетного хватит одного человека.

Выкуп людьми? Что ж, если не будет иного выхода, мы дадим отступные. Человечество откупится – эксменами, конечно. Для них это тоже благо: лучше уж развлекаться детскими забавами, метать в цель всякую дрянь, играть в бирюльки, нежели аннигилировать…

Нет, не совсем так. Легко и просто умирать на виду, со всеми, и если уж погибнет человечество, нет смысла длить свои дни, зато если одному умирать, а другому жить и решаешь не ты, тут уж в обреченном просыпается такое чувство справедливости, что дальше некуда, и обреченный издает полный негодующего отчаяния крик: «Почему я?!!» А почему не ты, собственно? Почему другой? Нет, заточение в живом корабле на пару с дебильной черепахой – палка о двух концах. Если человечество погибнет, а ты останешься жить хотя бы так – это одно, а если тебя запрут здесь, в то время как с большинством народонаселения ничего особенного не случится – это совсем другой коленкор…

– Нам нет нужды привлекать к игре других особей твоего вида, – равнодушно сообщает корабль.

– Достаточно меня одного, так? – Вспышка мимолетной радости сразу гаснет во мне, и я прячу горькую усмешку. – А как же другие… подопечные? Ты меня делением, что ли, размножать собираешься?

Много-много малюсеньких Тимов Гаевых… Чтобы хватило на всех, и каждый Гаев ростом с бациллу.

Мощный сейсмический толчок при тройной тяжести – это слишком. Хорошо, что я сижу, а не стою, и все равно меня валит навзничь. Неужели корабль просто-напросто содрогнулся от смеха, сосканировав представившуюся мне картину?

– Ты не толкайся, ты ответь толком, – сержусь я. – Значит, Землю вы оставляете в покое, я правильно понял? Как насчет лунных баз и Марса? Тоже в покое? Заметано. Чур не переигрывать! Теперь говори, что там насчет меня…

Дускелетный устал ждать, когда же я снова почешу ему брюхо. Он недовольно переворачивается на живот и, пытаясь побудить к ласке, толкает меня башкой, затем легонько пробует мою ногу на зуб… то есть на жвалу… то есть тьфу, жвалы бывают только во множественном числе… Жвалы, они же мандибулы. Ученье – свет.

Больно, между прочим! Куснет всерьез – быть мне без ноги. Но он пока что играет.

– Сгинь! Фу, Тузик!.. Так как ты поступишь со мной?

Ответа я не слышу – я вижу его, но не сразу догадываюсь, что это и есть ответ. Позади азартно копошащегося Двускелетного «пол» моего узилища внезапно вздувается горбом, вскочивший на ровном месте волдырь стремительно растет вверх, оборачиваясь сталагмитом – сначала ровным, как тумба или пень, затем каким-то корявым, и неспроста…

Когда «пень» достигает моего роста, я уже различаю в нем намек на руки, ноги и голову. Все это формируется не дольше минуты – и вот уже позади Двускелетного стоит с ухмылочкой на лице мой точный двойник. Ухмылка – противная.

– Чего вылупился? – это он мне.

Корабль молчит. Ждет, когда мы разберемся между собой. Двускелетный поворачивается на голос и в обалдении замирает, раззявив жвалы. Это как? Это почему? Уж что-что, а считать до двух он умеет.

– Удивлен? – спрашивает мой двойник. – Не дрейфь, тебе свезло, ты отсюда изгоняешься. Скатертью дорога. А мне еще больше свезло, я остаюсь. Ты случайно не в претензии?

– Почему это я должен быть в претензии? – осведомляюсь я, не без труда справившись с непослушным языком. Еле ворочается, сволочь.

– А ты и не понял? – У моего двойника отличное настроение. – Да ведь это я остаюсь тут, я, а не ты! Что, опять не понял? Ну и туп же ты, братец! Ведь это ты назад летишь, а не я! А кто ты там? Эксмен! Но ты не бойся, тебя в рабы не запишут, ведь ты же у нас телепортирующий, то есть опасный, потрясатель основ, так сказать, а значит, тебя допросят и скоренько шлепнут. Думаешь, извернешься как-нибудь? Вряд ли, но допустим. Ну и проживешь ты там обыкновенную короткую жизнёнку, лет сорок каких-нибудь, ну пятьдесят, если очень повезет… Всего-то навсего!

– А ты?

– Сравнил! Я проживу как минимум вдесятеро, и проживу интересно, не то что ты. Кого хозяин оставляет в симбионтах? Меня, а не тебя. О ком он будет заботиться? Обо мне же. Кто первым из людей достигнет звезд? Я, а не ты. Э, да что с тобой разговаривать, дубина ты, прости на грубом слове, счастья своего не понимаешь, удачи своей…

– Взаимно, – бормочу я. – Оставайся, я не против…

– Да кто ж тебя спрашивает, против ты или нет? – Двойник жизнерадостно хохочет. – Думаешь, хозяин способен нас перепутать? Не надейся. Вали в свою капсулу – и адью! Привет там на Земле передавай, сам сообразишь кому… Эй, Бобик! На! На! Апорт!

Нож у него свой. Взмах – попадание точно в середину мишени. Так метко у меня никогда не получалось.

Стало быть, это не совсем я. Улучшенная, выходит, модель. Гаев-бис. Товарищ для игр.

Дробно топоча, Двускелетный устремляется к мишени.

– Погоди… В какую еще капс… о какой капсуле речь?

– Чего? Да в твою же, в твою. Хозяин ее сразу после той большой драки подобрал и поглотил, попутно проанализировав, у него это запросто. Он космическую пыль и метеориты перерабатывает только так, что ему капсула? А сейчас он растит ее заново… да она уже, наверное, выросла! Во, гля!

Часть стены становится прозрачной, и я вижу, как совсем рядом, в двух шагах от чужака висит в пустоте, никуда не дрейфуя, моя капсула… та самая! Конечно, без ракет, которые я выпустил в бою. Уверен: чужак и не думает осторожничать – просто он анализировал капсулу уже без них.

Моя, моя капсула!..

И слезы наворачиваются на глаза. Давно, очень давно я не плакал. Ругался, рычал, зверел, пытался драться, впадал в тупое отчаяние, задумывал и откладывал самоубийство – все это было, но только не слезы. Не знаю, в чем причина. Неужто в том, что для мужчины неприлично показывать слезы врагу?

Да, но какой я мужчина? Эксмен, илот, служебная овчарка, натренированная хватать и рвать в клочья, – вот я кто. Вот кого из меня делали. Выходит, не доделали?

Поспешный вывод. Наверное, все дело в том, что корабль мне больше не враг, наедине с ним можно немного расслабиться…

Именно наедине. Я не беру в расчет моего двойника – он не я, а всего лишь мое отражение в кривом зеркале. Его породу выводили совсем другое кинологи.

Он ведь считает, что он один такой, тогда как каждый корабль-нянька, имеющий в своей утробе Двускелетного, уже наверняка вырастил в себе мое исправленное подобие. Их много. Много-много чуть-чуть подправленных Тимофеев Гаевых, вдумчивых контактеров, бесстрашных исследователей просторов Вселенной, и каждый, наверное, полагает себя единственным и неповторимым. Сказать ему об этом, что ли? А ну его, к шуту! Чего доброго еще затоскует от своей неуникальности, задумается о ненужном, и кораблю придется скушать его, чтобы вырастить взамен нового меня, исправленного и еще раз подкорректированного…

Дурачок он, мой двойник, пусть таким и останется. Пусть он считает дурачком меня, пусть сохранит жизнерадостность, никогда не догадавшись о том, что для корабля он всего-навсего партнер подопечного по игре и сам элемент игры, забавная живая игрушка вроде комнатной болонки. Пусть он живет долго-долго, то и дело радуясь по-жеребячьи, и будет по-своему счастлив. Как наркоман, который всегда при дозе. Как слепая рыба в подземном озере, не ведающая, что где-то над каменной толщей есть дневной свет.

– Жаль мне тебя, парень, – говорит двойник. – Давай, что ли, прощаться?

– Давай, – соглашаюсь я. – Счастливо оставаться.

Он кивает с иронией: мол, без тебя знаю, кому из нас двоих привалило счастье. Ну и улыбка… Не знаю, чего мне сейчас больше хочется: пожалеть беднягу или врезать ему хук правой, чтобы не лыбился.

Ни то, ни другое. Я просто жму ему руку. Встретились – разошлись. Живи как умеешь и не вспоминай обо мне, ладно?

Очень ему надо. Других дел у него нет, что ли, кроме как вспоминать о неудачнике, безусловно виновном в своих неудачах и по этой причине не заслуживающем даже деланого сожаления?

Прощай.

Прощай, не-я.

Счастливо оставаться и тебе, бывший мой хозяин, пресытившийся могуществом. Лети, ищи смысл своего существования, цепляйся, как утопающий, за всякую соломинку, завидуй тем, кто молод и не задает себе вопросов о смысле дыхания, а просто дышит… Слышишь меня?

Он не отвечает.

Что ж, не рискну настаивать. Прощай и ты, Двускелетный, слабоумная черепаха с тяжелой планеты, мне с тобой больше не играть. Живи как-нибудь. Может, со временем ты и впрямь обретешь утраченный некогда разум? Дерзай, я не против.

Как глупая синица в стекло, я тычусь носом в прозрачную стенку. Двойник хихикает. Ага, мне намекают, что посадки под белы рученьки не ожидается – телепортируй сам, выматывайся через Вязкий мир, не велика шишка. А может, корабль не желает изгонять меня силой, оставляя мне какую-никакую свободу выбора?

Если да, то я ею воспользуюсь.

Направление, расстояние…

Как легко в Вязком мире! Как потрясающе легко после трех «же», когда ходишь будто в свинцовом скафандре да еще таскаешь кого-то на плечах! Жаль, в лиловой мгле нельзя дышать, иначе бы я обосновался в ней надолго… Стоп, а не дурак ли я? Еще два шага, и мне станет совсем легко, ведь в капсуле невесомость! Да здравствует косность земной науки, еще не додумавшейся до управления гравитацией!..

Вынырнуть с первого раза не получается. Ничего удивительного: габариты рубки рассчитаны на человека, а не слона. Сейчас я соображу, куда надо сместиться и как скрючиться, чтобы точно вписаться во внутреннюю полость, не «наложившись» на какой-нибудь прибор или элемент конструкции. Кажется, так… Нет, не выходит. А так?

Тоже нет. Лиловый клейстер поймал меня, как муху. Держит. Не вырваться. А вот так? Опять мимо. Первоматерь моя Люси, а ведь я и вправду глуп: забыл в живом корабле скафандр-эластик с недоизрасходованным кислородным баллончиком… Вернуться, что ли?

Почему-то мне очень не хочется возвращаться. Даже на одну минуту. Тюрьма есть тюрьма, а я еще не освобожден окончательно – хозяин ведь может и передумать.

Лишь с девятой попытки я попадаю в рубку – и дышу! Блаженство пополам с мукой, эйфория, опьянение! Так дышит кашалот, всплывший с километровой глубины, полной мрака, холода и морских чудищ, но не воздуха. Так дышит неудавшийся висельник, рвущий с шеи оборвавшуюся веревку.

Хорошо, что воздух в рубке есть вообще! Похоже, чужак восстановил мою капсулу именно в том виде, в каком подобрал ее. Светятся индикаторы, работают все экраны внешнего наблюдения, кроме переднего, сожженного ядерной вспышкой. Сейчас чужак должен быть на левом экране…

Его нет. Там чернота, там мертво, немигающе светят холодные звезды, неровной полосой тянется река Млечного Пути, и я точно знаю, что чужак не закрыл обзор. Нет его и на других экранах. Ссадив меня, живой корабль просто исчез, не заботясь о дальнейшей судьбе бывшего подопечного. Что ему до меня? За сошедшего на остановке пассажира водитель ответственности не несет.

Хорош бы я был, если бы вздумал вернуться!

Короткий озноб. Настоящего страха еще нет, он придет потом и, скорее всего, во сне. Что ж, покричим от кошмаров, плевать. Это небольшая плата за жизнь и свободу. Ничего не пугаются только мертвые да коматозники.

Топливо?

Ползаправки. Кислород? Кислорода еще много, суток на пятнадцать. Воды полно, система регенерации работает, зато пищи всего два дневных рациона – обычный НЗ. Плюс тонизирующие таблетки. Ладно, с голоду не подохну, а вот успею ли за пятнадцать суток добраться до лунной базы – вопрос.

Система навигации работает по очень простому принципу: по наводке на две опорные звезды и Солнце бортовой компьютер вычисляет положение капсулы в пространстве, определяет текущие координаты пункта назначения (для планет, крупных спутников и нескольких астероидов их не надо даже вычислять – параметры орбит «зашиты» в памяти) и предлагает на выбор несколько расчетных траекторий полета, особо выделяя среди них кратчайший, оптимальный по расходу топлива и даже оптимальный по комфорту.

Можно пытаться оптимизировать траекторию по двум или даже трем параметрам. Находясь во внутренних областях Солнечной системы, можно повысить точность исходных данных, избрав в качестве основной «опоры» не Солнце, а одну из планет – если уверен в том, что при помощи слабой оптики можешь отличить Венеру от Юпитера. С далекими звездами проще: компьютер нарисует звездную карту, и только полный идиот спутает Капеллу с Антаресом. Проще не придумаешь. В системе навигации разберется не только пилотесса со стажем, но и наскоро обученный эксмен со среднетехническим образованием, а то и без оного.

Бетельгейзе я нахожу безо всякой карты. Почему это, любопытно знать, греки видели в Орионе звездного охотника? По-моему, он куда больше похож на галстук-бабочку или на бантик для игры с котенком. Впрочем, в Древней Греции, кажется, не было домашних кошек, не говоря уже о галстуках. Но ведь и арабы дали звезде в правом нижнем углу «бантика» имя Ригель, что значит Нога, а значит, тоже видели в контурах созвездия нечто человекоподобное? Выходит, и они не играли с котятами?

Взять, что ли в качестве второй опорной звезды этот самый Ригель?.. Нет, лучше уж Вегу – для повышения точности рекомендуется брать звезды, разнесенные подальше друг от друга. Бетельгейзе и Вега – то, что надо.

Готово. Теперь Солнце. Все-таки пусть будет Солнце, а попозже я всегда сумею провести коррекцию. Вот он – желто-оранжевый шарик, услужливо затемненный, чтобы у меня не слезились глаза. Кожа лица явственно ощущает идущее от шарика тепло, но это элементарные шутки психологии, на самом деле при данной настройке экран не транслирует мне инфракрасное излучение. Даю увеличение, ищу центр шарика, который только в первом приближении шарик, а самом деле нечто медузоподобное и геометрического центра не имеет…

Мама дорогая, что же я делаю! Холодный пот – внезапно, по всему телу. Ведь если чужак скрупулезно восстановил мою капсулу в точности в том виде, в котором она находилась на момент захвата, то в бортовом компьютере сбито время! Однажды растворенный в чужаке и вновь возрожденный компьютер свято убежден, что сейчас идет август прошлого года, а не февраль нынешнего…

Проверка – так оно и есть. Из холода меня бросает в жар. Ну и что мне теперь прикажете делать? Какому ослу придет в голову менять текущее время в бортовом компьютере? Оно выставляется по изотопному стандарту времени один раз – и как минимум до следующей профилактики. Это вам не домашний комп, а я вам не программист, чтобы знать, как «перевести стрелки», я всего-навсего пилот!..

Очень хочется пожевать что-нибудь. Это нервы. Надо было попросить моего хозяина завернуть мне какой-нибудь снеди в дорогу… Глотаю слюну. Нет, НЗ надо беречь! Мне две недели зубами щелкать.

Спокойно, спокойно… Представь, что ты на ринге в шоу Мамы Клавы. Представь, что ты в бою, и не теряй головы, иначе проиграешь. В сущности у тебя только два мало-мальски разумных варианта действий: либо попытаться выставить на бортовом компьютере истинное время, либо прокладывать курс вручную. Первое чревато всеми ошибками, какие только можно сделать, работая наобум, включая потерю жизненно важных данных и прочие фатальные неприятности; второе грозит мне истощением запасов кислорода и топлива задолго до прибытия к цели, следовательно, смерть от удушья. Хорошенькая перспектива…

Третий вариант – ничего не делать – я по понятным причинам не рассматриваю.

Минуточку!.. А почему я должен обязательно «цепляться» за звезды? Да просто потому, что планеты ползут по орбитам. Если я сейчас поймаю, например, Землю, которая находится совсем не в том месте, где, по мнению компьютера, она должна находиться, и скажу компьютеру, что это Земля, поверит ли он мне?

Попытка не пытка. Сейчас я болтаюсь где-то между орбитами Земли и Марса, ближе к первой. В течение нескольких бесконечных минут я ищу в звездной пыли на экранах самую яркую пылинку и для начала едва не путаю Землю с Юпитером, а затем с Венерой. Но вот она – яркая зеленовато-голубая искра с притулившейся рядышком желтой искоркой Луны. Тот, кто проектировал Солнечную систему, сделал очень правильно, снабдив планеты разным количеством крупных спутников, а мелких мне с моей оптикой все равно не разглядеть. Любопытно все же, уцелел ли планетоид по имени Ананке после аннигиляции построек базы?

Но праздное любопытство наказуемо, а потому придержим-ка его до лучших времен. Сбрасываю старые ориентиры. Поймав искорку в перекрестье визира, жму на клавишу и выбираю в меню «Земля». Возмущенный компьютер предлагает мне хорошенько подумать. Да Земля же, Земля! Тычу раз, другой. Принято! Теперь Юпитер. И снова Солнце. Принял? Думаешь, я сошел с ума? Нет, я заставлю тебя поверить, что из нас двоих тронулся умом не я, ты только не зависни от огорчения…

Не знаю, кто программировал мозги моей капсулы, но большое ему спасибо – компьютер принимает задачу. Оптимизация по минимальному времени в пути. Что? Нет решения? Почему?

Не хватит топлива, вот почему. Ладно. Оптимизация по расходу горючего. Сколько-сколько? Двадцать суток? Не годится. Оптимизация по двум параметрам: времени и топливу. Семнадцать суток?! Да ты что, железяка, я же столько не проживу…

Передо мною встает с неотвратимостью та же перспектива смерти от нарастающей гипоксии. Умирать прямо здесь или на подлете к цели – не вижу большой разницы.

А зря. Это я погорячился – разница есть. Близ Земли я дам в эфир позывные и – чисто теоретически – меня могут подобрать до того, как я задохнусь. Вероятность чего, прямо скажем, маловата, но почему бы не попробовать?

Ох… Вот так всегда: как позарез нужна умная мысль, так она приходит последней. Мне же незачем тормозить близ Земли, уравнивая наши скорости! Отдав все топливо на разгон и коррекцию курса, я достигну нашей планеты за каких-нибудь суток десять и промчусь мимо нее шальным метеоритом, вопя на весь эфир о помощи. Назову себя. Я лазутчик, вернувшийся из вражеского тыла! Тим Гаев нужен как важнейший источник информации. Меня спасут. Пусть попробуют не спасти – Присцилла О'Нил спустит с подчиненных семь шкур за малейшую задержку.

Новые данные для расчета – результат меня удовлетворяет. Приступить к выполнению программы?

Ну конечно. Он еще спрашивает, дурачок.

Десятисекундный обратный отсчет. Пока что с негромким свистом работают движки ориентации, заставляя плыть куда-то звездные поля на экранах обзора. Я устраиваюсь поудобнее – сейчас врубятся маршевые и меня с силой вожмет в ложемент.

И за секунду до старта не могу удержаться от повторения знаменитого возгласа, приписываемому первому подопытному эксмену из тех, что полетели в космос чуть позже подопытных собачек и несколько раньше настоящих людей:

– Поехали!..

10

Домой Ольга попала поздно ночью, изрядно вымотанная, но довольная.

– Ты мне можешь сказать, что происходит? – взлаивающим от волнения голосом воскликнула мама.

– Нет. – Ольге было весело. По окончании дела госпожа лейтенант с вертикальной морщинкой над переносицей еще раз посоветовала бросить полицию и проситься в спецназ, обещав протекцию, а девчонки на прощание налили полстакана столетнего коньяку, обнаруженного в не до конца разгромленной квартире, похожей на антикварный магазин. – А что, по-твоему, происходит? И где? Главное, чего ради? Что такого необычного может у нас происходить?

– Так пальба же! – Тут только Ольга заметила, что мама до смерти перепугана. – Хорошо, что я сегодня весь день дома! На улицах стреляют, какие-то военные машины ездят туда-сюда, танки даже! Час назад только тихо стало, но я все равно боюсь выходить. Вон Дарья Аглаевна вышла днем выгулять собаку, а потом я гляжу из-за занавески – «скорая» ее увозит, и доберман ее лежит мертвый, и крови кругом сколько…

– Ну? Дарья Аглаевна? Это какая? Это та, что с первого этажа?

– Она самая. В «Новостях дня» только и разговору, что о беспорядках, а где, почему, в каком масштабе – ничего не поймешь. А тебя весь день где-то носит! – Мама сорвалась на визг. – И мобильник у тебя выключен! Я уж и не знала, что подумать!

– Да ничего не надо было думать. Ты, мам, за меня не беспокойся, ты беспокойся за тех, кто мне мешать станет, я ведь им больно могу сделать. А что на улицу не выходила – правильно, умница ты у меня… – Ольга на мгновение вспомнила дом на Котельнической, и ее едва не передернуло. Не стоило развивать эту тему. – Знали мы, что бунт эксменов всегда возможен, в том числе и такой жуткий, как при Анастасии? Знали. Со школы знаем, как дважды два. Чего удивляться-то? Нормальное явление, вроде стихийного бедствия, только лучше, потому что с ним легче справиться, чем с землетрясением. Все уже, все. Справились. Ты успокойся, мам, теперь все уже в порядке, твоя полиция тебя бережет…

Обняв Ольгу за шею, мама чуть всплакнула. Ох-ох, доченька моя… Ах-ах. Первоматерь Люси, к чему эти нежности? Вон у Галки Васюкевич мать генерал-майор в Министерстве порядка, свирепо держит дочь в тонусе, поблажек не дает и ненужностей ни ей, ни себе не позволяет. Потому-то Галка уже старшина с хорошей перспективой дальнейшего роста, а вовсе не потому, что мамочка – генерал. Расслабься Галка – мамочка ей сама всю карьеру поломает. Лично приложит руку. Железный человек. Впрочем, только так и надо.

Хуже того – только так и можно. Читай, мама, историю. Что случалось со всеми без исключения господствующими расами, народами, племенами, как только они, самоуспокоившись, заплывали жирком? От иных и могил не осталось. И нет разницы, кто господствует – племя, раса или пол, – закон един для всех. Настырные, свирепые, сильные телом и духом процветают за счет дряблых и инертных. Внутривидовая борьба, если угодно. Разве кто-то освободил от нее человечество? Нет, и это правильно. Вечная борьба не дает выродиться. Жаль, что ты, мама, не боец, ты из инертного большинства, но ты хотя бы мне не мешай, ладно?

Вслух она сказала только:

– Найдется что-нибудь пожевать, мам? Умираю, есть хочу.

Нашлись только подсохшие остатки вчерашней кулебяки. Запивая их чаем, Ольга снисходительно выслушала финальную часть маминых причитаний. Потом, спохватившись, включила экран настенного телеприемника. По всем каналам шли исключительно репортажи с мест событий, и таких мест оказалось гораздо больше, чем виделось из Мытищ или даже из центра Москвы.

Шли репортажи из других городов. Шли репортажи со всех континентов. Танки на улицах Лондона. Боевые вертолеты над Рио-де-Жанейро. Горящий нефтяной терминал – не поймешь где. Уличные бои в Шанхае. Трупы. Горящая бронемашина. Кровавая каша в священном городе Найроби! Ого!.. Захлебывающаяся от волнения чернокожая корреспондентка кричала в микрофон, что храм Первоматери, к счастью, не пострадал. Сообщалось также, что с минуты на минуту в Лиме завершится закрытое чрезвычайное заседание Верховной Ассамблеи, рассматривающей просьбу мирового правительства о предоставлении ему чрезвычайных полномочий. И сейчас же пошел неожиданный ролик о космофлоте – как будто космический корвет пошлют бомбить резервации эксменов! Черт знает что!..

– Мне звонили?

– Со службы? Раз десять.

– Пойду помоюсь. – Ольга сладко потянулась всем телом. – Горячую воду у нас случайно не отключили, нет? Вот и ладно. Душ приму, а то в ванне, боюсь, засну. Ты, мам, не переживай, все страшное уже позади, все уже…

Теперь это надо было произносить вслух время от времени – Ольга маму знала. Для тех, кто рожден чересчур правильными, весь мир вечно и неизменно катится по одним и тем же рельсам, прямым и гладким. Без стукотни на стыках и стрелках. Поворотов они стараются не замечать. А ведь и путь может быть криво уложен, и какая-нибудь шпала может сгнить, и бурный ливень способен вымыть в подсыпке промоину, подвесив рельс в воздухе… Тут знай держись, не падай!

Раздеваясь в ванной, Ольга весело показала зеркалу зубы. Р-р-р… Тигра. Не овца. Обидно, что чем дольше длится спокойствие, тем больше беззащитных овечек. Вроде Дарьи Аглаевны с ее доберманом. Вроде мамы. Нет, мама, насчет идеальной гармонии в мире ты не права. Не будет ее. В каком-то смысле даже хорошо, что эксмены вдруг взбунтовались, отчаянно и свирепо. А мы их порвали. Ольга стянула с себя белье, швырнула на пол, пустила воду и заплясала под струями. Ух, хорошо!.. Какой день! Несмотря ни на что, какой чудесный день! Пусть эксмены снова полезут шакальей стаей. Мы их снова порвем. Ха! Не они же нас…

Намылившись, Ольга безжалостно растерла тело жесткой рукавицей. На миг появился соблазн хотя бы сегодня воспользоваться мягкой губкой, дать себе роздых, позволить толику комфорта… Нет уж. Это для овечек. Или лет через сорок, когда начнет одолевать дряхлость. Ольга была довольна своим телом и не собиралась потакать его прихотям. Она даже любила свое тело, иногда подолгу вертясь нагой перед зеркалом. Верка, психолог из подросткового отдела, уверяла, будто любоваться своей внешностью – атавизм древних времен. Ну и пусть. Зато какой приятный атавизм!

Да и внешность тоже ничего, так что ну ее, эту Верку. Грудь – почти идеальна, упруга и вполне уместного размера. Не прыщи, но и не переполненные бурдюки. Живот подтянут, на боках нет жировых складок, бедра лишены даже намека на рыхлость. Не Венера, нет. Ближе к Диане-охотнице. Правильная была богиня. Как она того эксмена!.. Актеона, что ли? Безотходная технология: и с наглецом расправилась, и собачек покормила. Животных-то любить надо!

…Мама уже давно колотила в дверь.

– Да! – крикнула Ольга, выключив воду. – Слышу, слышу! Что еще стряслось?

– Иди скорее! Тут такое…

Голос мамы опять начал срываться на истерические взвизги. Ну-ну. Что там может быть? Опять за окном постреливают, что ли? Так это ерунда, последние пузыри захлебнувшегося бунта. Я же с тобой, мам!..

Сообразив, что последняя мысль не вполне верна, Ольга накинула халат на мокрое тело и пулей вылетела из ванной – только щеколда вякнула, жалуясь на невежливое обращение. Ну? Что? В дверь ломятся? Вроде нет…

– Ты только послушай, что передают!!!

Отлегло от сердца. Ну, мама дает! «Путевку бы ей в санаторий, – мелькнула мысль. – Подлечить нервы. Куда-нибудь в горы». Воображение вмиг нарисовало мохнатые ели на склонах ущелий, искрящиеся на солнце горные пики, сиреневые тени на иссиня-белом нетронутом снегу и такой воздух, за который не жалко отдать полжизни. А может, удастся выбить льготную путевку, пока сезон не кончился?

Как же, жди. Если Сцилла Харибдовна не влепит выговор в личное дело, снизойдя к обстоятельствам, и то хлеб. Но уж наверняка наорет и набрызгает слюной. Целый день – и какой день! – числилась в нетях – и путевку тебе? Что Департамент? Где мы, а где Департамент! Вот в Департаменте и выпрашивай путевку!..

Сначала Ольга ничего не поняла. Экран почему-то демонстрировал лунный пейзаж с куполообразными постройками. На заднем плане что-то вспыхнуло, горой встало облако пыли, и из вершины облака высунулся нос стартующего корабля. Потом все утонуло в черноте – надо думать, камера переключилось на космическое пространство. С трудом можно было разглядеть тусклую звездочку в правом нижнем углу кадра. И – вспышка! Ярчайшая. Ослепительная. Еще! Еще! Пустота взрывалась то там, то тут. Иногда на месте вспышки вспухало подсвеченное изнутри облако газа – иногда вспышка, зло ударив по глазам, гасла сразу. Внезапно изображение закувыркалось. Мелькнуло какое-то космическое тело в оспинах кратеров, но точно не Луна, и тут только Ольга начала воспринимать торопливую речь диктора:

– …выдающиеся примеры доблести и несокрушимой верности присяге, продемонстрированные личным составом космофлота во время жестокой битвы в поясе астероидов. Пресс-секретарь штаба военно-космических сил Конфедерации госпожа Кацумото заверила нас в том, что в этом сражении противник несомненно понес значительные потери, однако его продвижение к Земле пока не остановлено. «Не исключено, что нам предстоят жестокие бои на ближних и ближайших подступах к нашей планете, – сказала главнокомандующая военно-космических сил госпожа О'Нил. – Я не сомневаюсь, что космофлот выполнит свой долг. Для отражения внеземной агрессии делается все возможное». Насколько нам стало известно, правительство с самого начала получало полную и исчерпывающую информацию о грозной опасности, нависшей над нашим общим домом – Землей. Нет нужды говорить о том, что программа тотального перераспределения рабочей силы, по поводу которой в стедствах массовой информации было сломано столько копий, начала осуществляться как раз вовремя. Видные эксперты по военной экономике сходятся на том, что мы подготовились к отражению удара из космоса настолько, насколько это было возможно при условии сохранения совершенно необходимой строжайшей секретности на начальном этапе…

– Слыхала? – сдавленно крикнула мама. – Вот оно что! Мы уже давно воюем! А я-то думала, почему все так плохо…

Ольга только отмахнулась от нее. Потом мельком взглянула, метнулась к аптечке, накапала сердечных капель. Мамины зубы стучали о край стакана.

– Успокойся. – Ольга гладила ее по голове. – Ну, мама, ну успокойся, ну что ты… Все будет хорошо. Когда у нас было плохо, а? Ну-ну, не надо волноваться. С инопланетянами будем драться? Да хоть с кем, нам – тьфу! Мы им холку намнем, это я тебе говорю. Тоже мне, сестры по разуму! Это же не люди, их бить одно удовольствие. И хорошо, что мы, оказывается, давно уже спохватились, это, мама, просто замечательно! Секретность? А что секретность? Конечно, чисто по-человечески это немного обидно, но вполне понятно. Одобряю. Вон как сегодня эксмены всколыхнулись – отчего, спрашивается? Утечка была, я так считаю. То-то они совсем ополоумели…

Приобняв маму, Ольга бормотала ей на ухо и чувствовала, как мама мало-помалу перестает дрожать, – а у самой в голове было пусто, как в Вязком мире. Мелькнул вроде проблеск какой-то важной мысли – и сгинул. Не страшно. Если мысль действительно дельная, она обязательно вернется, чтобы позволить себя обдумать…

И очень спокойно, по-деловому она фиксировала новую информацию, злясь только на дикторш, заполняющих эфирное время нудными повторами, вызовами через спутник никому не нужных корреспонденток с мест событий и просто косноязычием. Четырехнедельный срок? Превосходно. Самое время снять гриф секретности. Самое время взяться за ум. Раньше – опасно. И не только из-за эксменов. Как ни обидно это сознавать, и из-за людей тоже. Есть оптимальный для большинства срок рабочего рывка, который всякий здоровый человек может пройти на одном дыхании, выкладываясь полностью, не оглядываясь и не сомневаясь… Ай, молодцы!

– В связи с нависшей над человечеством угрозой извне, а также с преступными попытками дестабилизировать обстановку изнутри, имевшими место на протяжении последних суток, – важно вещала уже третья или четвертая дикторша, – полчаса назад Верховная Ассамблея подавляющим большинством голосов приняла специальное постановление о наделении мирового правительства чрезвычайными полномочиями сроком на один год с возможностью продления. Ожидается, что в течение ближайшего часа по всей территории Конфедерации будет введен режим чрезвычайного положения. Решение Верховной Ассамблеи уже подтвердили Ассамблеи Европейской, Славянской, Североамериканской и Австрало-Океанической Федераций…

– Вот это правильно! – одобрила Ольга. – Хотя бы чрезвычайное положение. Для начала.

– Доживем и до военного положения, – мрачно напророчествовала мама.

– А тем лучше! Война так война. Какое же еще положение может быть, кроме военного? Ты, мама, не раскисай. Для вас, штатских, будет, наверное, введен в действие какой-нибудь план гражданской обороны, ну там, противоатомные убежища какие-нибудь, а ты у меня не кто-нибудь, ты мать сержанта полиции, тебя-то уж наверняка не забудут… То есть это в самом худшем случае, конечно, а до него еще вряд ли дойдет. Я краем уха слыхала, что девчонки в космофлоте свое дело знают, ну а мы тут, – Ольга хохотнула, – знаем свое.

Чмокнув маму в висок, она унеслась в свою комнату одеваться. Ясно же – с минуты на минуту позвонят со службы, дадут втык и срочно вытребуют. А еще лучше будет позвонить самой. На полицию нынче спрос. Не то время, чтобы зевать в дежурке со скуки, придумывая забавы над задержанными. Где чистое белье? На месте. Где запасной комплект формы? В шкафу. Все выстирано, выглажено и хранится аккуратно. Пор-р-рядок!..

Она вдруг запнулась и даже попыталась застегнуть китель не на ту пуговицу. Мысль, мелькнувшая было и сгинувшая, вернулась и принялась точить мозг, как вредоносный короед. Полковник Фаустова… Предложение перейти в Департамент… Но это не главное, а главное вот что: Фаустова заранее знала о готовящемся бунте эксменов! Ну конечно, знала! Посоветовала же уезжать из центра сразу и подземкой! То есть она знала всю расстановку сил, могла, наверное, перечислить объекты, которые эксменам ни в каком случае не отдадут… а какие отдать можно. Поначалу. Как дом на Котельнической. Чтобы дать врагу увязнуть и тут же наказать. Хм… А зачем же было давать увязнуть при нашем-то превосходстве сил? Если все было настолько известно заранее, не проще ли было накрыть бунтовщиков еще на исходных позициях в эксменских кварталах?!

Ольга кусала губы. На что нужен рассудок, если он прямо подталкивает к единственно возможному и притом самому подлому ответу: бунт эксменов был тщательнейшим образом спровоцирован и срежиссирован Департаментом федеральной безопасности!.. Нет бери выше: Министерством безопасности всей Конфедерации! То-то и в Шанхае, и в Найроби нашлись свои раскосые и черномазые Ефремы Молчалины…

Для чего – понятно. Голосование в Верховной Ассамблее, парад голосований в Ассамблеях федераций. Похоже, кровавая каша на улицах понадобилась исключительно для того, чтобы обеспечить нужный результат голосования… Самое похабное, что и вправду нужный! Позарез нужный. И чтобы не рисковать, в жертву были принесены сотни людей в одной лишь Москве, десятки тысяч по всему миру… Списаны со счетов расчетливо и хладнокровно вместе с миллионами расстрелянных эксменов. Сметены со стола, как фишки. Ну какое дело полковнику Фаустовой до Дарьи Аглаевны, старой неумной женщины с толстым смешным доберманом, страдающим одышкой?

Ольга вдруг почувствовала, что ее трясет, как трясло недавно маму. Ведь мама могла оказаться на месте Дарьи Аглаевны. Кто угодно мог. И нечего возразить. Нужно быть полной дурой, чтобы не понять: лучше спланировать малые потери, нежели допустить незапланированные большие. Но кем надо быть, чтобы после этого предлагать ей, Ольге, работу в Департаменте?!

Снимая с ковра метательную звездочку – надо было как-то успокоиться, – Ольга вдруг поняла, за кого ее приняла госпожа полковник. За игрока, а не за фишку. За небрезгливого игрока. В крайнем случае, за честолюбивую фишку, мечтающую выбиться в игроки и распоряжаться другими фишками. У госпожи полковника оказался сбит прицел – она ошиблась.

Ольга прицелилась и пустила звездочку точно в центр мишени. Вот так. Решение пришло само собой. Игроком ей не быть, это ясно, но ошибаются те, кто думает, что можно быть либо игроком, либо фишкой. Жизнь устроена не столь примитивно. Еще можно стать метательной звездочкой, красивой и смертоносной. Да. Для этого даже не надо ничего менять. Для этого не надо даже думать…

Особенно сейчас – в ближайшие четыре недели.

Часть вторая

Амнистированные

11

До сих пор лунная база военно-космических сил представлялась Присцилле О'Нил как место, где вечно жарко. Даже лунной ночью от заглубленных в скальный грунт штабных помещений, казарм, ангаров, коридоров и туннелей не удавалось отвести достаточно тепла, непрерывно выделяемого людьми, компьютерами, механизмами. Пришлось даже издать специальный приказ, разрешающий персоналу, не занятому наверху, нести службу в легких блузах вместо форменных кителей. Почуяв послабление, персонал немедленно принялся нарушать и этот приказ, выходя на вахту в майках, шортах, бикини и чуть ли не нагишом. Пришлось наказывать. Приходили на ум пляжи, солярии и станции городской подземки, лишенные за ненадобностью даже намека на какую-либо систему отопления. Правда, пассажиров подземки спасает от перегрева незамкнутая система вентиляции, использующая даровой воздух, коего на Луне отродясь не бывало. Трудно убить двух зайцев одним выстрелом – с Луны легко стартовать, но в службе на ней очень мало приятного.

Сегодня, против обыкновения, госпожу главнокомандующую знобило. Температура в ее личном кабинете держалась на уровне плюс тридцать три, в сорока метрах над потолком изнывали в потоках солнечной радиации скалы и равнины, нескончаемый лунный день перевалил за середину, твердо обещая перегрев теплообменников и усугубление тропического пекла, а ей, Присцилле О'Нил, уже несколько часов было зябко. Даже в кителе.

Втянув шею в воротник, госпожа главнокомандующая нахохлилась, как воробьиха, пережидающая на ветке лютый мороз. На столе перед ней копилась стопка сводок, донесений и неподписанных приказов, а у нее все дела валились из рук. Вытянув из стопки ту или иную бумагу, она пробегала ее глазами, слова бойко складывались в предложения, а предложения в абзацы, но смысл их ускользал от главнокомандующей, и она с раздражением возвращала документ на место. Для всех главнокомандующая работала, но лишь одна она и, вероятно, ее адъютантессы знали, что знаменитая на всю Солнечную систему Присцилла, неустрашимая Присцилла, дальновиднейшая Присцилла попросту убивает время. Она, с легкостью управлявшая космическими армадами, славившаяся умением быстрее других штабных мыслительниц находить эффективнейшее решение в любой критической ситуации, сама осознавала, что выбита из колеи сильнейшим нервным напряжением, какое бывает у близких родственниц оперируемой больной, без мысли и действия ждущих, когда им сообщат о результатах операции. И причиной тому была принятая несколько часов назад радиограмма не в меру лаконичного содержания: «Эгида» сработала. Не могу управляться. Гаев».

А дальше – лишь автоматические позывные. Маячок. Пеленг показал, что капсула Гаева (в предположении, что это действительно она) движется с высокой скоростью мимо Луны на достаточно серьезном удалении от нее. Немедленно последовал приказ дежурному звену вылететь на перехват, топлива не жалеть и любой ценой доставить Гаева на базу. Минутой позже взлетел танкер-дозаправщик, а вскоре Присцилла, не выдержав, погнала следом свой личный корвет «Магдалену», способный принять капсулу в шлюз, а не тащить ее на внешних захватах. Если Гаеву нужна срочная помощь, пусть не говорят, что главнокомандующая не сделала все возможное, чтобы оказать ее.

Теперь оставалось только ждать, маясь от неизвестности.

Деликатно постучавшись, дежурная адъютантесса сунула в дверь нос, испросила разрешение войти. Что там у нее? Небось акт о списании еще одной «Жанны д'Арк», что гробанулась вчера при посадке? Да, так и есть. На Земле чрезмерно уповают на новейшую технику, закрывая глаза на ее конструктивные недочеты, с которыми капсула не капсула, а летающий гроб. Нет, годика этак через два доработок, испытаний и снова доработок злополучную «Жанну», наверное, можно было бы использовать по назначению, но пока лучшее ей применение – дистанционно управляемая ложная цель.

А за результат спросят с главнокомандующей. «Мы же для вас ничего не жалели!» Возопят хором. Последнее, мол, отдавали любимому космофлоту!

Нет, не возопят. В случае поражения некому будет вопить.

– Положите вот сюда. Я потом подпишу.

Изящно изогнувшись над столом, адъютантесса пополнила кипу бумаг.

– Принести вам кофе, мэм?

– Нет. Диетический кефир.

– Сию секунду, мэм.

Кефир, как назло, оказался ледяным, прямо из холодильника. Отпив глоток, Присцилла почувствовала, что лучше было бы попросить принести крепкого горячего чаю пополам с коньяком или ромом. Плевать на желудок. И на печень тоже плевать. У главнокомандующих не бывает ливера, все это дилетантские разговоры. У главнокомандующих бывают только мозги, ответственные за анализ обстановки и принятие решений.

В каком смысле сработала «Эгида»? Операция удалась? Полностью или в какой-то ее части? Эксмен-уникум Гаев имел задание прорваться на борт чужого корабля, вступить в контакт с его командой и, действуя по обстоятельствам, либо склонить чужаков к переговорам с землянами, либо попытаться уничтожить комманду. Первый вариант был предпочтительнее во всех смыслах. У чужаков далеко не один корабль. До сих пор не вполне понятны мотивы их действий. Переговоры, даже унизительные, всегда лучше тотального уничтожения.

Ради этого заранее списывалась со счетов Четвертая эскадра – почти двадцать процентов боевых средств космофлота, имевшихся на тот момент в наличии. Как ни удивительно, двадцать семь капсул Четвертой эскадры сумели дотянуть до базы на Церере как раз накануне второго масштабного сражения, и пилоты-эксмены приняли в нем участие. Трое уцелевших в той жуткой бойне, подвергнутые более тщательному допросу, нежели остальные, подтвердили главное: под прикрытием эскадры Гаев подобрался вплотную к чужаку, крикнул в эфир: «Иду», после чего его капсула более не маневрировала. По-видимому, Гаев сумел-таки телепортировать на борт чужака, явив собой абордажную команду из одного человека. Во всяком случае, из такой возможности следовало исходить в практических расчетах, поскольку предположение о том, что Гаев навсегда канул в Вязкий мир, не вело ни к чему, кроме констатации поражения с чувствительными, а главное, напрасными потерями.

Дальнейшее осталось загадкой. Судя по плачевным результатам побоища у Цереры, Гаев все-таки сгинул, ничего не добившись, а чужаки ни в малейшей степени не изменили своей тактики. Да и зачем им что-то менять? Пока людям не удается уничтожить ни одного чужого корабля, старая тактика себя оправдывает и барьер тотального уничтожения все ближе подбирается к Земле…

Чужаки начхали на цивилизованность землян. Гаев мог попасть к ним в лапы, они исследовали его и, вероятно, пришли к одному из двух умозаключений: либо пленник недостаточно разумен и с породившей его цивилизацией можно не церемониться, либо земляне суть конкуренты и как таковые тоже подлежат истреблению. Что в лоб, что по лбу.

Кое-кто из штабных открыто заявлял, что замысел «Эгиды» был порочен изначально: для контакта с чужаками следовало подобрать не эксмена, а человека, ибо ставилась цель убедить, а не устрашить; эксменов же стоило использовать лишь в качестве пилотов капсул, задействованных в отвлекающей фазе операции и все равно обреченных.

Среди попыток подкопаться под главнокомандующую эта была не первая и наверняка не последняя. Присцилла О'Нил и не думала скрывать, что идея «Эгиды» принадлежала ей, как и приказ набрать и обучить пилотов-эксменов. Перед лицом тотального уничтожения все равны: и господа, и слуги. Всякой живой твари присущ инстинкт самосохранения, всем нужна Земля, а значит, среди тех и других всегда можно найти желающих драться за жизнь – неважно какую.

Кстати сказать, в бою у Цереры эксмены в целом вели себя достойно – быть может, потому что были выделены в отдельную группу и получили свой участок боя. Конечно, Присцилла не собиралась смешивать подразделения – до такого шага додумалась бы только идиотка. И все же был документально зафиксирован по меньшей мере один случай, когда эксмен рискнул собой, чтобы прикрыть отход растрепанных остатков чужой для него эскадрильи с пилотами-людьми.

Чужой ли? Чужие становятся своими, когда на тебя и на них прет нечто стократ более чужое, то-то и оно.

Но Гаев в качестве ключевой фигуры «Эгиды»? В свое время главнокомандующая ничуть не сомневалась в правильности своего выбора. Пусть идеология сколько угодно вбивает в обывательские головы тезис о том, что эксмены врожденно тупы и порочны – Присцилла знала, что это не так. Порочны – может быть. Тупы – наверняка, если взять взрослых, и точно нет, если исследовать детей, еще не подвергавшихся школьному образованию. Более того, если целенаправленно искать отклонения от нормы в обе стороны и собирать статистику, то и тут, и там, эксменов окажется больше, чем людей! Больше кретинов, но больше и незаурядных умов. Глупо не использовать ценные кадры, а в критической ситуации – преступно. Человек, получеловек, совсем не человек – плевать, лишь бы шло дело. А у них там ценные головы и золотые руки заняты прокладкой, видите ли, Байкало-Камчатской магистрали в качестве простых рабочих. Валить лес и кормить гнус способны и дебилы!

Теперь даже в самую тупую управленческую башку не могла забраться мысль, будто в космосе можно обойтись без эксменов. Зато пятнадцать-двадцать лет назад за эту идею приходилось драться, отбивая идеологические нападки и упирая прежде всего на то, что тяжелые, опасные и, главное, не очень квалифицированные работы есть везде, и космос тут не исключение.

Да, она всегда требовала от Земли как можно больше обученных эксменов. Ей были нужны базы на спутниках и астероидах, марсианские поселки, кстати, так и не достроенные, исследовательские корабли, космическая инфраструктура. Она мечтала о выносе за пределы Земли любого производства, хоть чуть-чуть загрязняющего природу. Она всю жизнь воевала за свою мечту. Из палок, которые ставили ей в колеса, можно было бы выстроить забор от Земли до Луны. Лет десять назад начались кое-какие подвижки – ничтожные в сравнении с тем, о чем она мечтала, но все же будущее рисовалось в сравнительно радужном свете.

Еще ничего не изменилось восемь лет назад, когда в поясе Койпера начали гибнуть автоматические станции дальней разведки, ненадолго обогащая созвездия Геркулеса и Лиры новыми звездами, когда стало ясно, что на Землю надвигается нечно страшное, когда впервые прозвучало слово «барьер». А шесть лет назад изменилось сразу многое.

Во-первых, на космос стали отпускать больше средств, сразу в разы больше, причем было трудно понять, из каких загашников взялись эти деньги – во всяком случае, Верховная Ассамблея поначалу о них ведать не ведала. Во-вторых, о мирном космосе было приказано забыть и в спешном порядке наращивать «военное присутствие», как выражались в стародавние безумные эпохи. В-третьих, Присциллу О'Нил заставили получить полузаочное военное образование, поскольку лучшей кандидатурой для управления всем и вся в милитаризуемом Внеземелье, нежели та, что являлась руководителем де-факто, правительство не располагало. В-четвертых, ее назначили главнокомандующей новым – и теперь главным – родом войск.

И вот тогда она затребовала сразу тысячи квалифицированных работников преимущественно ущербного пола и получила требуемое. Она бомбардировала правительство требованиями радикально перестроить промышленность, изменить систему образования, свирепо изничтожать ведомственный патриотизм, дать народу новые идеологические установки (тезисы прилагались) – и грозила подать в отставку, если ее требования не будут выполнены в срок и без возражений. Желая отбирать для себя лучшую молодежь, чего невозможно достичь без массового наплыва желающих, она финансировала из средств космофлота съемки художественных и научно-популярных лент о героике космоса и находила время лично редактировать сценарии. Она добилась права перемещать кадры по своему усмотрению, по ее настоянию был принят Устав, позволяющий главнокомандующей двигать нужных людей вверх через несколько ступеней – и она двигала нужных, не жалея для остальных щедрых премиальных. Девяносто девять процентов подчиненных души не чаяли в Присцилле О'Нил.

На свой страх и риск она начала формирование эскадрильи, а затем и эскадры, состоящей преимущественно из специально обученных эксменов-добровольцев. И она не считала, что совершила этим ошибку.

Зато так считали другие, имевшие возможность докладывать через голову главнокомандующей свое видение событий. Только ленивые не писали на нее доносов, обвиняя в подкопе под идеологию. К сожалению, многие командиры старшего и среднего звеньев были в этом заодно, а наиболее оголтелыми из них верховодила, вероятно, Иоланта Сивоконь. Генеральскую фронду в принципе можно было побороть, если уделить этой задаче достаточно времени, но данный товар у Присциллы О'Нил всегда был в жестком дефиците. Можно научиться делать десять дел одновременно, но в сутках все равно останется двадцать четыре часа и ни минутой больше.

Пока что счет между ней и доносчицами был равный. За несколько дней до начала «Эгиды» разразился бунт эксменов на Ананке, погибли люди. Правда, бОльшая часть пилотов не присоединилась к бунтовщикам и даже вступила с ними в бой, защищая не столько людей, сколько свое право остаться избранными, лучшими среди худших. Удивительно, но эксмены подавили бунт без посторонней помощи. И позднее они не подвели. Тим Гаев и вовсе оказался на высоте, проявив не только решительность и практическую сметку, но и качества политика. Во всяком случае, без него главнокомандующей было бы куда труднее сдержать праведный гнев генерал-поручика Сивоконь, настроенной исключительно на репрессии, и тем самым спасти «Эгиду».

Если бы та операция безусловно удалась, Присцилла О'Нил заработала бы одно очко в споре с Иолантой Сивоконь и ее подпевалами. Но итоги «Эгиды» остались неясными, а счет – ничейным. После Цереры позиция главнокомандующей, упорно продолжавшей делать ставку также и на эксменов, заметно упрочилась. И все снова рухнуло после недавнего бунта рабочих на Марсе, по размаху далеко превзошедшего события на Ананке. Большинство не было способно понять, какого же рожна хотели те рабочие. Ведь марсианские поселки должны были полыхнуть значительно позже Земли! Их продолжали строить в качестве последнего форпоста, никак не иначе.

Присцилла знала, чего хотели рабочие: настоящего дела и настоящей драки с чужаками! На Марсе взбунтовалась не серая тупая масса, не те, кто желал продлить свое прозябание на несколько лишних месяцев, исступленно цепляясь за каждый момент их никчемной жизни, – взбунтовались сильные и активные, которые, окажись они на Ананке, не бунтовали бы, а гасили бунт…

А ничего не поделаешь – пришлось карать. Железной, так сказать, рукой наводить порядок. Пришлось спустить с цепи Иоланту, а уж та расстаралась, сразу набрав очко. О «недальновидной и ошибочной» линии главнокомандующей заговорили в открытую. Присцилла знала: не пользуйся она таким авторитетом в низовых звеньях, не будь барьер столь пугающе близок, ее и без того непрочное положение, превзошло бы неустойчивостью куклу-неваляшку, поставленную на голову.

Но главным было даже не это. Главным было то, что радарный контакт с чужаком, нацеленным на Землю, прервался уже более десяти суток назад и до сих пор не был восстановлен. Автоматические буи, во множестве запущенные к самой границе барьера уничтожения, в большинстве своем исправно сканировали пространство, не обнаруживая перед собой ничего достойного внимания. Чужак просто исчез. Ни с того, ни с сего. Такое случалось и раньше, но никогда контакт с ним не терялся больше, чем на несколько часов. Сманеврировал ли чужак, резко сменив дислокацию, научился ли полностью поглощать все диапазоны электромагнитных волн, подействовал ли каким-то необъяснимым образом на буи, заставив их врать, – оставалось неясным. В штабе забыли, что такое сон. И вот теперь – сообщение от Гаева, что «Эгида» сработала!

От Гаева ли еще? Быть может, чужак умеет хитрить не хуже, чем переть напролом, сметая на своем пути к Земле все и вся?

Однако сразу после получения радиограммы был отдан приказ направить два буя за барьер, и пока оба аппарата оставались целехоньки. За эти несколько часов ожидания главнокомандующая не приняла никого, оставив штаб без руководства. Она не желала никого видеть и еще больше не желала показывать себя подчиненным, понимая, что до прибытия «Магдалены» с Гаевым на борту не сумеет заставить себя принять вид Несгибаемой Присциллы, а останется той, кем можно быть только наедине с собой, – сухонькой, седенькой, очень уставшей пожилой женщиной, почти старушкой. Она не могла заниматься никаким делом, дрожа от озноба в жарком кабинете. С «Магдалены» давным-давно донесли, что перехват осуществлен и корвет ложится на обратный курс. Долго еще ждать? Скорее бы. Что они там копаются?..

Палец сам собой нашел кнопку вызова дежурной адъютантессы.

– Связь с «Магдаленой» устойчивая?

– Так точно, мэм. Шесть минут назад корвет совершил посадку на первой площадке.

Далеко не впервые Присцилле О'Нил захотелось грязно выругаться. Но далеко не всегда побороть это желание удавалось без тяжкого труда. Сейчас был именно такой случай.

– Почему не доложили немедленно?

– Прошу прощения, мэм… Госпожа Лин просила сообщить вам, что эксмен с перехваченной капсулы нуждается в санобработке. Она просит дать ей пятнадцать минут.

Теперь хотелось ядовито усмехнуться, но лицо главнокомандующей осталось бесстрастным. Миниатюрная китаянка Чэн Лин, командир «Магдалены» и личная пилотесса Присциллы, обладала рядом неоспоримых достоинств, но отказывалась понимать, что некоторые из них, в частности любовь к чистоте, не всегда достоинства.

– Что с ним такое? Обделался?

– Не могу знать, мэм. Сейчас выясню, мэм.

– Нечего выяснять. Сюда Гаева. Немедленно. В том виде, в каком есть.

Мелькнувшая было мысль о возможной заразе была сразу же отметена. Без сомнения, бортовой врач обследовала Гаева еще на «Магдалене», а вот помыть пациента… Присцилла наконец усмехнулась. Капитан Лин скорее подала бы в отставку, чем позволила бы осквернить корабельную душевую грязным эксменом. Что ж, надо уметь снисходить к слабостям подчиненных, пусть даже это умение оплачивается лишними морщинами и седыми прядями.

А не седых уже почти и не осталось…

Минуты через три в кабинет втолкнули Гаева, и видно было, что его гнали бегом. Эксмен-уникум находился не в лучшей форме – шатался, бестолково размахивал руками и ловил ртом воздух. Грязное лицо, сальные лохмы, отросшая клочковатая борода и дикий взгляд делали его похожим на гипотетического предка всех эксменов, непременно изображаемого в новейших учебниках биологии как существо, сумевшее выдержать эволюционную борьбу в африканской саванне просто потому, что львы и прочие хищники брезговали охотиться на такого противного. Сейчас же в нос ударил крепкий запах давно не мытого тела и перепревшего пота, пропитавшего полетный комбинезон.

– Табурет и стакан воды ему, – приказала Присцилла.

Поблагодарив взглядом и мычанием, Гаев выхлебал стакан в два глотка, поперхнулся, икнул и расплылся в блаженной улыбке.

– Спасибо… Пожевать бы мне сейчас чего-нибудь… ик!.. шесть дней маковой росинки во рту… И поспать…

– После, – отрезала Присцилла. – Всем выйти.

– Мне тоже? – Легка на помине, генерал-поручик Сивоконь была тут как тут.

– Нет, прошу остаться. Ты мне нужна, дорогая.

Госпожа главнокомандующая лгала – сейчас она легко обошлась бы без Иоланты Сивоконь. Она вообще бы расчудесно обошлась без Иоланты. Экая фигура – заместитель главнокомандующей по вопросам безопасности! Безопасности – от кого? От чужаков, что ли? Хороша будет Иоланта в боевой капсуле… А от кого еще? От личного состава? Личный состав флота верен долгу, жаждет драки и победы, пораженческих настроений почти нет. Ни вражеской агентуры, ни диверсантов, ни партизан в космических просторах пока не замечено. Наконец, если в порядке бреда допустить, что она подозревает, будто среди штабных работниц имеются переодетые эксмены, то не проще ли провертеть дырку в душевой кабине, убедиться в неосновательности подозрений да и подать в отставку?

Проще. Но такие, как она, по-своему не ищут простых решений. Если должность велит им болтаться без дела – они будут добросовестнейшим образом болтаться без дела, стойко и без жалоб…

Синекура? Отнюдь нет. Надо думать, не всем в Главном штабе нравится чрезмерный, как они полагают, авторитет главнокомандующей, а равно ее строптивый и самостоятельный характер. Робким душам в каждом кусте мерещится медведь. Неужто внизу считают, что космофлот, зависимый от Земли во всем необходимом, не говоря уже о великом множестве мелочей, может однажды выйти из повиновения?.. А похоже на то. Навязать в штаб Иоланту для пущего присмотра – это еще не самая большая свинья, какую Земля могла подложить Присцилле О'Нил. В сущности, это не более, чем традиционное решение. Копни военную историю и сосчитай полководцев, имевших возможность действовать без опаски и оглядки на собственный штаб, – много ли насчитаешь? Десяток, может быть.

Нет, надо отдать Иоланте должное – однажды она оказалась даже полезна, предложив для «Эгиды» кандидатуру эксмена-уникума. Телепортирующий эксмен – кто мог подумать, что это реальность, а не извечная детская страшилка? С ума сойти. Однако вот он – жив-здоров и даже икает, а главное, утверждает, что «Эгида» сработала!

Нет, указать заместителю по вопросам безопасности на дверь было бы сейчас сугубой ошибкой. Присцилла сразу решила не допрашивать Гаева с глазу на глаз. Один такой допрос – и в Главный штаб, если не куда-нибудь похуже, полетит донос о чудовищном преступлении и чудовищном позоре сговора главнокомандующей с эксменами…

Иоланта нашла кресло в углу под самым кондиционером. Дышать она старалась через рот. А эксмен-уникум, распространяя зловоние, без всяких церемоний плюхнулся на табурет, яростно почесал в бороде и порыскал по столу алчным взглядом, ища, как видно, что бы употребить в пищу. Не найдя ничего съестного, он огорченно посопел, но, похоже, не слишком расстроился. Он и без еды казался довольным сверх меры – рот до ушей, глаза шалые. Словно бродячий кот-помоечник, еще не дорвавшийся до сметаны, но уже получивший статус кота домашнего. Словно тот же гипотетический предок, получивший от Первоматери Люси вожделенное разрешение иногда греться у костра в обмен на охоту и караульную службу.

Но в ледяном – куда деваться! – тоне главнокомандующей не нашлось места ноткам презрения:

– Доложись, пилот.

– А? – Гипотетический предок эксменов был явно удивлен. – Что? Какой пилот? Поскольку задание выполнено, я уже не пилот. Вот она знает… – Грязный палец с обгрызенным ногтем нагло уставился в сторону генерал-поручика Сивоконь.

Иоланту передернуло.

– Встать! – жутковатым голосом скомандовала Присцилла О'Нил. Она нисколько не сомневалась в том, что сумеет укротить любого эксмена лишь голосом и взглядом. И у людей-то, бывало, коленки тряслись. Эксмен помедлил и повиновался. – Как военнослужащему, пусть и низшего разряда, тебе стыдно не знать, что до отдания приказа об увольнении ты находишься на действительной службе. Смирно! Доложись как подобает.

– Пилот Тимофей Гаев, – насупившись, пробормотал гипотетический предок. – Задание командования выполнено.

– Так-то лучше. Не забывайся, пилот. Можешь сесть. Докладывай. Что означала твоя радиограмма?

– Она означала, – Гаев рухнул на табурет и снова икнул, – что цели операции достигнуты.

– Следовательно, чужой корабль уничтожен?

– Что? А, нет. – Гипотетический предок усиленно замотал головой, будто отгоняя приставучую муху цеце. – Он не уничтожен. По-моему, его вообще нельзя уничтожить нашими средствами. Ему ядерный взрыв что слону дробина, почешется только… Кроме того, уничтожив одного, нам пришлось бы иметь дело с другими, а их тысячи. Тоже мне, цель операции! Он пересмотрел свои планы и отказался от прежнего намерения, только и всего. И его коллеги тоже.

– Иными словами, мы можем считать себя в безопасности?

– Ну да. А я о чем говорю? В полной безопасности на ближайшие две тысячи лет – столько времени он дает человечеству, чтобы вымереть естественным порядком. Этот умник все подсчитал… Он живой, между прочим.

– А экипаж? – вмешалась Иоланта. – Экипаж нейтрализован?

– Что? – Гаев завертел головой и покачнулся. – А, экипаж!.. Да нет там никакого экипажа, есть один опекаемый фрукт, помесь майского жука с черепахой, только он слабоумный… Сидит внутри, как глист. Он ничего не решает, он и решать-то, по-моему, не умеет, у него капризы, а не решения…

– У тебя есть доказательства? – спросила Присцилла.

– Что?

– Не «что», а «что, госпожа». Я спрашиваю: какие у тебя доказательства?

– Насчет чего, госпожа? Что через две тысячи лет… э-э… никаких. Какие тут могут быть доказательства? Эксмены столько не живут, да и люди тоже…

– Пилот Гаев!

– А, понял! – Эксмен-уникум настолько просиял лицом, что у главнокомандующей отпали всякие сомнения в том, что он не издевается нарочно. Просто вымотан и не в себе. – Госпожа говорит о ближайшей перспективе? Да нет у меня никаких доказательств, кроме того факта, что я здесь. Чужак меня отпустил. Он был настолько любезен, что восстановил мою капсулу, а потом выпроводил меня восвояси и исчез. Больше мои радары его не ловили.

– Значит, никаких весомых доказательств ты не привез? – ввернула Иоланта Сивоконь.

– Через пятнадцать суток Земля не сгорит, это и будет лучшим доказательством.

– Значит, только твои байки и отсутствие радарного контакта с чужаком? Не много.

– Достаточно! – Ошалевший эксмен даже не заметил иронии, прозвучавшей в словах генерал-поручика. – Более чем достаточно. А если вы мне не верите… ну тогда не знаю… – Он развел руками. – Проверьте как-нибудь. Неужели не найдете способа?

Он покачнулся на табурете и едва не упал навзничь. Нелепо взмахнув руками, на секунду восстановил равновесие. Сейчас же его повело в другую сторону, и он нырнул вперед и влево, повалившись ничком и опрокинув-таки табурет. Судя по тому, что он не остался недвижен, а нелепо ворочался на ребристом полу и даже пытался встать, сознание осталось при нем. На своем веку Присцилла повидала немало измученных людей и превосходно умела распознавать симуляцию. Гаев не симулировал. Он был выжат до капли.

– Встать! – резко крикнула Иоланта.

Зря. Дура. Поморщившись, Присцилла утопила костяшкой пальца кнопку вызова дежурной адъютантессы.

– В санобработку его и на медосмотр. Дать общеукрепляющее по усмотрению врача, выдать обмундирование, накормить жидкой пищей, выделить помещение – пусть выспится. Через восемь часов снова его ко мне, чистого и бодрого.

– Слушаюсь. Выделить ему карцер, мэм?

– Зачем же карцер? Найдите что-нибудь другое. Но пусть помещение охраняется.

– Слушаюсь, мэм.

Как только караульные, брезгливо косоротясь, вынесли сомлевшего Гаева за руки, за ноги – хорошо, что на Луне малая тяжесть, хватило двоих! – Присцилла О'Нил самым дружелюбным тоном обратилась к своему заместителю по вопросам безопасности:

– Ну-с, дорогая, что ты об этом думаешь?

Было ясно, что ничего путного Иоланта не думает, поскольку еще не успела просчитать наивыгоднейшую линию поведения, и главнокомандующая не без удовольствия приготовилась внимать. Включенная заранее аппаратура, старательно задокументировав каждое слово из нелепого доклада Гаева, тоже внимала всеми объективами и микрофонами. Знает ли Иоланта, что разговор не приватный и всякое неосторожное слово может быть использовано против нее?

Без сомнения, догадывается. Жаль… Вообще с Иолантой пора кончать, уж больно резва стала девочка, работать мешает. Только не надо размениваться на мелочную тактическую борьбу, на мышиные подковерные интриги, тихие сапы, осторожные многоходовки – в них Иоланта сильнее, в них она собаку съела, и не одну… целую стаю собак. Съела и обсосала косточки. С такими противницами, как Иоланта, нельзя фехтовать изящными рапирами, а надо сразу бить их по голове тяжелой дубиной, чтобы если и встали, то не сразу, чтобы им для этого понадобилось провернуть две-три многоходовки, – а потом снова дубьем по голове… Жаль только, что дубина не всегда имеется под рукой. Сейчас ее, к сожалению, нет, разве что противница сдуру сама даст ее в руки… Малый, но шанс.

– Трудно сказать что-то определенное вот так, сразу, – ускользнула Иоланта. – Нахамил, навонял, наобещал… Наглецом он был всегда, а что до его обещаний, то не скажу ни за, ни против. Надо допросить его, как только очухается, и обязательно с детектором. Не был бы наш ментоскоп таким барахлом, можно было бы работать прямо сейчас. Окатить клиента водой или взбодрить электроразрядником – ничего, выдержал бы…

– То есть ты ему не веришь? – спросила Присцилла.

– Кто же верит эксменам? – Иоланта улыбнулась, как бы оценив шутку главнокомандующей. Пока что она била наверняка и позицию имела удобнейшую. Трудно было и ожидать, что, вечно атакуя главнокомандующую со стороны официальной идеологии, Иоланта скатится до голого практицизма, на котором ее можно было бы поймать за шкирку – и носом, носом в это самое… Присцилла сама не знала, что сделала бы с Иолантой, окажись та способна хоть раз сознательно подставить себя для пользы дела… вполне возможно, простила бы ей все, честное слово!

– Не ты ли мне его рекомендовала, дорогая?

Иоланта моментально перебросила мяч обратно:

– Совершенно верно, мэм. Использовать эксменов необходимо, но вот доверять им… – Она снова улыбнулась. Вижу, мол, все вижу. Поймать меня хочешь? Лови.

– Достойная позиция, – сдержанно похвалила Присцилла. – Но вот что, дорогая, мне нужен твой совет. Какое предварительное донесние я должна отправить сейчас на Землю? «Есть основания предполагать, что цели «Эгиды» достигнуты, информация проверяется» – так, что ли? Если бы мы рискнули поверить Гаеву на слово, текст был бы примерно таким. Если же мы не верим ни одному его слову, необходимость в срочном донесении отпадает естественным порядком, но тогда… ну ты сама понимаешь, что тогда…

Иоланта, конечно же, понимала. «Тогда» – это безусловное сохранение полной боевой готовности космофлота и всесилие Несгибаемой Присциллы. Еще более существенно, что «тогда» означает неукоснительное продолжение выполнения планов гражданской обороны, всех, какие только существуют, а сходятся они в одном: разрушив на поверхности все, что можно, сравняв с землей максимум искусственных сооружений, спасти часть населения в подземных убежищах. Вот и думай. Лишняя секунда ожидания – это лишний взорванный дом, и не маленький. Минута – городской квартал, или стадион, или фабрика. Час – одно из крупнейших промышленных предприятий или, скажем, морской порт. Цивилизация сама себе подрезает жилы, а что делать? И не то еще будет. Хочешь жить – отруби себе руки-ноги, вырежи гланды, не говоря уже об аппендиксе. Только, в отличие от аппендикса, цивилизация когда-нибудь вновь нарастит то, что сама себе оттяпала.

Хуже другое – нестабильность внизу. Джинн готов вырваться из бутылки. Он уже высунул из нее свою поганую ухмыляющуюся рожу. Эти кретинки в федеральных ассамблеях так и не сумели договориться о едином плане спасения Земли, и каждая Федерация тянет одеяло на себя, и каким-то территориям придется просто худо, а каким-то хуже некуда, и справедливо негодующее население, и, конечно же, на носу бунты и межфедеральные конфликты, и мобилизация громадных армий, бестолковых и необученных… Создаются даже подразделения вооруженных смертников-эксменов, вот что страшно! Не то страшно, что они вооружены, а то страшно, что смертники неуправляемы… никем, кроме Несгибаемой Присциллы. И четыре миллиарда безоружных эксменов, которым очень не нравится, что ими жертвуют… А как ими не жертвовать, если мест в уже построенных и только еще строящихся убежищах нипочем не хватит даже для людей?!

Что ни посоветуй Иоланта – на нее ляжет ответственность. Не столь тяжелая, как на главнокомандующую, но все же… Можно отмежеваться – не моя, мол, компетенция, – и Присцилла О'Нил была убеждена, что Иоланта так и сделает, отправив, понятно, собственное донесение в свое родное учреждение. Позднее ее можно будет обвинить в умышленном искажении информации – какую бы окраску Иоланта ни посоветовала придать донесению, Присцилла заведомо не собиралась следовать ее совету.

И опять Иоланта ускользнула:

– Я бы доложила в Главный штаб все как есть, не делая пока никаких выводов касательно «Эгиды». Выводы делать еще рано, а земные стратегемы – не наша епархия. Только факты, мэм, одни голые факты.

– Спасибо, дорогая. – Присцилла постаралась скрыть разочарование. – У тебя все? Тогда жду через… семь часов пятьдесят минут. Можешь идти.

Неудача. И все же казалось, будто что-то огромное, неподъемно-тяжелое свалилось с плеч, и захотелось расправить эти самые плечи, узкие – старушечьи, чего уж там! – с дряблой, бледной, а кое-где и синеватой кожей. Обдумывая донесение в Главный штаб, Присцилла улыбалась. Она не заметила, когда прошел мучивший ее озноб и снова стало жарко. Привычно, по-лунному жарко.

12

Вертолет Алият Цэрэнкуловой поднялся в воздух за девяносто секунд до взрыва и сразу же резко пошел вверх. Пилотесса стремилась как можно скорее набрать высоту – никто не знал, как высоко взлетят обломки бетона. Расчеты расчетами, но когда они касаются сооружений, простоявших более ста лет, в дело почти всегда вступают неучтенные факторы. Лучше держаться подальше и повыше. Но, само собой, так, чтобы госпоже Алият было все видно, как на ладони.

Внизу страшным басом вопили сирены – прочь, все прочь от обреченной плотины! Бегите, взбирайтесь повыше! Вы, кто не услышал или проигнорировал неоднократно повторенный приказ об эвакуации – спешите! Быть может, у вас еще есть шанс спастись. Через восемьдесят секунд рванут заряды и плотина Батанской ГЭС перестанет существовать. Тридцать пять кубокилометров воды ринутся вниз по руслу великой Янцзы, громадный вал прокатится по ущельям, слизнет с берегов все, до чего дотянется, выскочит на равнину и переполнит чашу Ибиньского водохранилища. Та плотина тоже подготовлена к взрыву, но с ним нельзя спешить – надо дождаться шаткого баланса между максимальной разрушительной силой накопленной воды и пределом прочности плотины. И тогда можно не тратить время и силы на срытие до основания городов Лучжоу, Чунцин, Ваньсянь, Чжичэн, Ухань, Хуанши, Цзюцзян, да и городам нижнего течения, включая Шанхай, сильно достанется. Тысячи деревень, поселков, причалов, мостов исчезнут без следа. Водяной вал сметет строения и скроет под илом фундаменты. Население из опасных зон заблаговременно эвакуировано, даже эксмены. Трудоспособные, разумеется. Приказа начать избавляться от них пока не поступало – рабочая сила еще пригодится. Далеко не везде под боком протекает такая удобная река, как Янцзы, вторая по водоносности после Амазонки. Далеко не везде ярость воды может заменить аммонал.

Вода водой, но все же массу сооружений, особенно в Сычуаньской котловине, придется взрывать. Это уже делается. В огромной долине Хуанхэ подобные работы проводятся в стократ большем масштабе – там, где вода при разрушении плотин моментально покинет русло, нечего рассчитывать на многометровый вал и реке можно доверить лишь окончательный размыв развалин на обширнейшей территории.

Алият лишь мельком подумала об этом, как и о Великой Китайской стене, судьба которой еще не была окончательно решена Ассамблеей Восточно-Азиатской Федерации. Забота Алият – Батанская плотина, и с задачей ее разрушения она должна справиться на «отлично», а о других объектах пусть думают другие. Что характерно – уничтожением объектов в Индокитае, Индии, Японии, Индонезии руководят преимущественно этнические китаянки, а объекты Великого Китая стирают с лица Земли монголки, таджички, ниппонки, камбоджийки – кто угодно, только не коренные жительницы Поднебесной. Варварки, словом. С одной стороны, Китаю не привыкать. С другой стороны, уничтожение чужого достояния вместо своего психологически менее болезненно, но провоцирует национальную рознь. Хуже всего, когда речь идет о разрушении исторических памятников – тут всегда приходится обращаться за помощью к военным, а они той же культуры, что и негодующие толпы, разделяют их чувства, испытывают нервный раздрай, и никогда не знаешь заранее, в какую сторону они начнут стрелять… Алият не хотела бы, чтобы следующим ее объектом оказалась Великая Китайская стена.

О масштабах плановых разрушений по всей планете Алият старалась не думать, а когда думала – ужасалась. Сносились целые города, рычащие стада бульдозеров нагребали горы грунта на развалины построек, которые некогда было разбирать и некуда вывозить. Одним махом уничтожалось то, что строилось столетиями. Неужели для того, чтобы предотвратить всеобщую катастрофу, непременно надо было устраивать катастрофу примерно тех же масштабов, только контролируемую?..

Даже у Алият это плохо укладывалось в голове. Можно спилить один сук, чтобы спасти все дерево, но как быть, если сидишь на том самом суку и не можешь передвинуться?

Наверное, все-таки пилить, подстелив под собой что-нибудь помягче…

Осталось семьдесят секунд. Вертолет по-прежнему шел вверх и смещался ниже по течению реки. По ту сторону бетонного гребня сверкало жидкое серебро водохранилища, вода в нем уже поднялась выше критической отметки. С этой стороны ста двадцатью метрами ниже кипел и пенился поток, вырвавшийся на свободу. Ниже плотины великая Янцзы казалась обобранной и жалкой. Шесть турбин стояли, лопатки их обсохли, как и канал водосброса. Но две турбины должны были работать вплоть до последней секунды, отдавая мегаватты в энергосеть. Человечеству в любой ситуации нужна энергия – даже для уничтожения своей собственной среды обитания.

Осталась минута. Склоны и вершины гор вне границ опасной зоны были черны от людей. Выгнутый в сторону водохранилища полумесяц обреченной плотины, упираясь краями в скалы, стоял нерушимо, но как будто спрашивал: «Что же это вы, люди? За что меня? Я же верно служу, я могу еще служить!»

Растерянное недоумение владело всеми. Смысл приказа тщательно разжевывался, широко пропагандировался и доводился до каждой головы, ответственной и безответственной. Смысл прочно засел в головах, но не переварился в них, а сидел отдельным куском и мешал, как опухоль или инородное тело.

Безжалостно и последовательно уничтожать труд целых поколений? Как так? Для чего? Здравый смысл восставал против холодной логики. Кое-где предпринимались попытки организовать «живые щиты» на намеченных к сносу объектах. Не диво разогнать толпу эксменов, но когда к обреченному сооружению пытаются прорваться люди, худо-бедно владеющие телепортацией, полиции и армии приходится попотеть.

Пятьдесят секунд…

На восьмистах метрах Алият приказала прекратить подъем. Вполне безопасно, если удалиться от плотины километра на два. Оттуда все будет прекрасно видно, хотя зрелище разрушения вряд ли кто назовет прекрасным…

Сорок секунд.

– Зависни здесь и развернись, – скомандовала Алият.

Больше всего на свете она боялась сейчас одного: что плотина начнет разрушаться сама собой, до подрыва зарядов. Правда, расчеты успокаивали, показывая, что предел прочности бетонного чудища пока не превышен, несмотря на переполнение водохранилища и ослабление сечения плотины шпурами для закладки взрывчатки. Но цена расчетам – ноль, если не сбываются прогнозы, сделанные на их основе. Алият собственными глазами видела трещины в бетоне. Да, ее уверяли, что трещины были тут всегда, что это нормальное явление, что новых трещин за последнее время не появлялось, что дефектоскопия не выявила запредельных напряжений, – но кто, кроме духа великой Первоматери, может знать истину? В случае неудачи благополучные расчеты годятся лишь для оправданий перед командованием, да и то не считаются веским аргументом. Почему подменяешь мозги компьютером? Где твое природное чутье?

Нужно им чутье – так и искали бы фокстерьера! Вместо обоняния Алият руководствовалась расчетами. До сих пор они вселяли веру в успех – теперь этой веры оказалось недостаточно. Кусая губы, Алият беззвучно молилась, но не Первоматери. Она, прежде всегда смеявшаяся над суевериями, молила плотину продержаться еще немного, еще каких-нибудь тридцать секунд…

А потом внутри бетонного монстра рванут сотни мелких зарядов, чье назначение – еще больше ослабить сечение плотины путем умножения трещин, а через секунду после них пройдет команда на подрыв основных зарядов, расположенных двумя вертикальными нитками от основания до гребня, одновременно сработают подводные заряды, уложенные у основания плотины, и давление воды вырвет из бетонной дуги кусок пятисотметровой ширины. Главное – разом. Если проран получится черезчур узким, поток все равно размоет его до нужной ширины, но это будет уже не то. Наводнение само по себе не так уж необходимо – необходим мощный водяной вал.

– Человек на плотине, – вдруг сказала пилотесса. – Или эксмен.

«Если эксмен, то окончательно полоумный», – мелькнула у Алият мысль, пока пальцы крутили колесико бинокля. И верно – прямо посередине плотины торчал на гребне отнюдь не эксмен. Женщина. Платье так и полоскалось на ветру.

Убегать – рядом последовательных телепортаций, ибо иначе не успеть – она явно не собиралась. Сумасшедшая, конечно. Или экстремистка, что почти то же самое. Возможно, сектантка, стремящаяся помешать затоплению своей подпольной молельни или каких-нибудь святынь, расположенных ниже по течению. А возможно, и здравомыслящая особа, все обмозговавшая, все рассчитавшая, уставшая выявлять все новые и новые слабые места в плане гражданской обороны и решившая, что жить дальше незачем. Мол, все равно умирать, так лучше уж умереть по своему собственному желанию, чем по прихоти каких-то пришельцев. Мы, мол, не насекомые, мы звучим гордо… А не могла бы она гордо звучать где-нибудь в другом месте, подальше от зоны отвественности Алият?! Надоело жить – ступай в Вязкий мир и надышись там газами, несовместимыми с жизнью, – просто и удобно, тихо и опрятно! И могильщикам работы меньше. Был человек – нет человека. Так ведь нет – всегда найдутся те, кто и из собственной смерти норовит устроить шоу!

Алият чувствовала, как выжидательно смотрит на нее пилотесса – не отложить ли взрыв на четверть часа? Разумеется, нет! Ни в коем случае. Очистишь место от одной ненормальной – тут же на ее место явится другая, а то и несколько. Где много людей, там много и дефективных. Закон больших чисел. Главное, чтобы толпа не дала себя увлечь нескольким оголтелым фанаткам; толпа по определению лишена и разума, и здравого смысла. Толпа – это амеба. Медуза. Но при наличии агитаторов-горланов-главарей она превращается в биологическую бессмыслицу – медузу саблезубую… Алият не была уверена в том, что удержит себя в руках, не отменит команду на подрыв, если на гребне плотины вместо одной психопатки будут торчать сотни людей. А если толпа прямо сейчас ринется топтать оцепление и придется разрешить открыть огонь? Первоматерь, не допусти, дай людям разума еще хотя бы на двадцать секунд…

Им очень нужен разум, холодный рассудок без чрезмерных эмоций. И еще им нужно страстное желание жить, без которого план гражданской обороны не может быть выполнен. Особенно в Восточно-Азиатской Федерации, где на одной седьмой территории суши проживает две пятых населения Земли – четыре миллиарда, в том числе два и три десятых миллиарда полноправных людей!

О том, что происходит сейчас в трех тысячах километров севернее, а именно вдоль всей обширной границы со Славянской Федерацией, Алият не могла думать без бешенства, охватывающего все ее существо. Северная соседка запретила иммиграцию и выставила вдоль границ сильные вооруженные кордоны, имеющие приказ открывать огонь на поражение при малейшей попытке пересечь пограничную линию, еще недавно чисто условную, практически несуществующую… Лиц без славянского гражданства вылавливали и без всякого снисхождения депортировали десятками тысяч. «Азиатскую саранчу» просто-напросто этапировали к границе и приказывали «чесать рысью в свою Узкоглазию» под дулами пулеметов!

Подруги познаются в беде. Славянская Федерация даже не очень скрывала, что намерена попытаться выжить в одиночку, рассредоточив собственное сравнительно немногочисленное население по убежищам в тайге и тундре и предоставив исторически, извечно перенаселенным субъектам Конфедерации выкручиваться как умеют. В ответ на ноты протеста сыпались обвинения в чрезмерной азиатской рождаемости, чудовищные в устах любой женщины. Как видно, женщина-политик – это оксюморон вроде мягкого наждака или свинцового пуха. Алият не раз с отвращением думала, что политик – не профессия, а диагноз опасного и отвратительного заболевания. Увы, совсем не стыдного. Даже наоборот.

Неужели дело дойдет до войны? А что, очень может быть. Хотя до катастрофы осталось всего ничего, меньше двух недель, а уж такой-то срок северные соседки, надо полагать, сумеют выиграть, особенно если додумаются держать эластичную оборону и насытят ее средствами ПВО, оберегая тылы от десантов. Вот тебе и сестры навек, вот тебе и хинди-руси. Отложились, предали, и теперь что – давить их танками? Да и танков почти нет, сто лет не воевали, а проводили одни лишь полицейские операции. Дьявол, да Восточно-Азиатской Федерации за такой срок вряд ли удастся найти и сосредоточить у северных рубежей достаточное количество техники для решительного прорыва!

Можно, конечно, наступать без всякой поддержки, одной живой силой, пустить вперед кое-как вооруженных эксменов, все равно их некуда девать – и переть дуром, лезть вперед через горы тел, уповая на то, что боеприпасы у противника не бесконечны, а стволы пулеметов имеют полезное свойство перегреваться… Видимо, так и будет сделано. Даже ядерный шантаж вряд ли сделает северянок уступчивыми – им прекрасно известно, что все боевые ядерные средства находятся в исключительном ведении Конфедерации и предназначены в первую очередь для космофлота, а возможная заначка в две-три боеголовки ничего по большому счету не решит…

Алият тряхнула головой, гоня прочь несвоевременные мысли. Небольшая черная коробочка с индикатором обратного отсчета и единственной красной кнопкой лежала у нее на коленях, и индикатор показывал, что до подрыва зарядов осталось шестнадцать секунд. Вот уже пятнадцать… четырнадцать…

Тут-то и зазвонил мобильник. Не личный, выключенный, а специальный. Этот номер знали всего человек шесть-семь, не больше.

– Алият Цэрэнкулова слушает.

– Отменить взрыв плотины! – Голос был на грани истерики. Такой визгливый фальцет мог принадлежать только холеной, надменной, облеченной властью даме, впервые в жизни впавшей в беспросветную пучину постыдной паники. – Алият, вы слышите меня? Немедленно отменить взрыв!

– Я слышу, – ответила Алият. Ее палец лег на красную кнопку отмены. – Кто говорит?

– Говорит министр труда. – Голос стал срываться. – Только что… Заседание кабинета… Решение… Именем… Приказываю отменить взрыв!..

Осталось шесть секунд до подрыва. Нет, уже пять.

– Приказывать мне может только штаб гражданской обороны, – оборвала Алият и раздраженно дала отбой. Вот всегда так. Обязательно найдется какая-нибудь истеричка, и надо почитать за счастье, если только одна, а не целое стадо блеющих овец…

Красная кнопка осталась в бездействии, а Алият за две оставшиеся секунды безуспешно попыталась вновь поймать взглядом крошечную одинокую фигурку на гребне плотины. Зачем – она не сумела бы ответить. Разве обреченность прекрасна, чтобы на нее смотреть? Разве смерть не отвратительна?

Через две секунды точно по плану сработали малые заряды, и плотина, беззвучно вздрогнув, начала заволакиваться пылью. Будто ударили палкой по давным-давно не чищенному ковру. Какая длинная секунда… Вот, сейчас…

Столь же беззвучно из тела плотины двумя вертикальными цепочками – сверху донизу – выметнулись фонтаны пламени, пыли и бетонной крошки. Работа придонных зарядов осталась незамеченной, но Алият точно знала, что сработали и они. Иначе просто не могло быть, вероятность отказа – единица после четырех нулей. Центральная пятисотметровая часть плотины не вспучилась и не начала ломаться – к немому удивлению Алият, вода начала выдавливать ее единым куском, толкая перед собой, как поршень. Клубилась пыль, мешая видеть. Вот, наконец, по флангам выдавливаемого фрагмента ударили яростные потоки, и только тогда бетонный монстр начал терять высоту, оседая и заваливаясь. Водяной вал перехлестнул через него. Взрывная волна подбросила вертолет, потрясла, покачала и отпустила. Если бы не поднялись выше ущелья, могло быть хуже. Могло бы достать и брызгами, не то что взрывной волной, а брызги там такие, что вертолет для них – мошка. Слизнет, как жаба языком, и привет. Да и сам вал гонит перед собой по ущелью нехилую воздушную волну – стоит посмотреть, как она гнет деревья за секунду до того, как их сметет коричневая стена воды, а с того вон дома сорвало крышу…

Связавшись со штабом, Алият деревянным голосом доложила об успешном выполнении задания. Взглянув на пока уцелевшие огрызки плотины и на зеркало водохранилища, отметила: уровень воды практически не упал. Ну еще бы – тридцать пять кубокилометров! Надо полагать, бешеный напор начнет ослабевать лишь спустя часы, а окончательно иссякнет лишь через сутки-двое, никак не раньше. Вода схлынет, оставив после себя… да чем меньше она оставит, тем лучше!

– И все-таки это было прекрасно, – прошептала потрясенная Алият.

– Что, прошу прощения? – заинтересованно спросила пилотесса. Кажется, на нее взрыв плотины не произвел особого впечатления. Лишенное воображения существо.

– Ничего. Все идет по плану, говорю. Все прекрасно, все замечательно. Теперь развернись и следуй над валом до Батана. Мы свое дело сделали, теперь поглядим на работу воды…

13

Тугие массирующие струи били из стен тесной кабинки, то обжигая дряблую кожу, то вмиг заставляя ее покрываться мурашками. Душ Шарко сам по себе великая вещь, а если он еще и контрастный, то любую человеческую развалину поставит на ноги, выдержало бы только сердце. О-о-о!.. О-о-о-о!..

Мучение и наслаждение одновременно. Рай и ад. Лед и пламень.

Вот так. Еще. И еще. Пять минут под душем – сутки бодрости. Увядшее тело, в сущности старушечье, иссыхающее… теперь твоя функция только в том, чтобы поддерживать работоспособность головы, а обо всем прочем забудь. И о том, как в молодости купалась в водопаде в канадских Скалистых горах, забудь обязательно. Вода там была куда холоднее, она текла с ледников и била с такой силой, что ты едва удерживалась на ногах. Сорок лет прошло, а будто вчера все было. Сейчас бы нипочем не удержалась, камни там были скользкие, будто намыленные, а тогда ты даже приплясывала и хохотала так, что едва не заглушала грохот воды. И подруга была рядом, тогда казалось – любимая, единственная, а на широком скальном карнизе вдали от водяной пыли пылал костер из пахучих сосновых веток и стояла оранжевая палатка, спасительница от холода и комарья, храм чистой любви, радостной, как луч, искрящийся в капельке росы, как сверкающие на рассвете пики гор и как радуга над водопадом…

Забудь. Что было, то прошло. Тогда твои мозги обслуживали прихоти твого тела, но теперь уже окончательно произошла перемена ролей. Жаль только, что уму не до прихотей – ему дело делать надо. Сегодня надо иметь особенно ясную голову, холодную и ничем не затуманенную. Сегодня день особенный.

Можно было еще минуту-другую сверх лимита постоять под хлещущими струями, главнокомандующей никто слова бы не сказал, но Присцилла О'Нил решительно перекрыла воду. Не на Земле как-никак. Не в Скалистых горах, где купайся – не хочу. Луна. Мертвая серая пустыня с несколькими рукотворными оазисами. В сравнении с ней Сахара просто морской курорт.

Дефицит воды? Да, но не жесткий. При должной дисциплине он может стать невыносимым когда-нибудь потом – если «потом» наступит и на Земле будет принято решение расширять лунные базы, а не сворачивать их. Что вряд ли. Пока что дефицит воды был более чем терпимым. Безвозвратные потери в замкнутой системе водоснабжения удалось свести к трем процентам – остальные девяносто семь, очищенные до питьевых стандартов, возвращались в оборот. Трехпроцентная недостача наполовину покрывалась за счет переработки реголита, наполовину компенсировалась поставками с Земли. Раз в месяц Земля отправляла на главную базу космофлота беспилотную и безвозвратную ракету-танкер. Вместо воды Присцилла предпочла бы ежемесячно получать лишний танкер с топливом, или транспорт с боеприпасами, или еще одну боевую капсулу, даже такую дрянь несусветную, как «Жанна д'Арк». Встретив полное понимание коменданта, главнокомандующая жестоко наказывала персонал за малейшее нарушение технологии и лично вникала в проблемы очистки канализационных стоков. Злобное прозвище «Говнокомандующая» было произнесено, но не прилипло. То ли вследствие уважения, то ли оттого, что кличка получилась обоюдоострая, то ли по обеим причинам сразу, но чрезмерно распущенной на язык подчиненной коллеги устроили «темную». В конце концов, Присцилла командовала не только фекалиями и эксменами. Надо же понимать. Кому охота ощущать себя… этим самым.

Но никто не мог отрицать, что драконовские меры по водосбережению приносили результаты. Пить? Сколько угодно. Умыться? Дважды в сутки. Душ – каждые пять дней. Водяной рай! Те, кто служил на Церере, не верили своим глазам.

А вот ванны на лунной базе не было. Совсем. Ни одной. Даже у главнокомандующей. Злопыхательницы могли болтать что угодно, но ни у одной из них еще не повернулся язык обвинить Несгибаемую Присциллу в сибаритстве. А если язык и повернется, то клеветнице никто не поверит. Всему флоту известно, что Присцилла не какая-нибудь там Марджори Венцель, погоревшая на моральном разложении. Присцилла – ванну?! Гомерический хохот. Надо же выдумать такое. Чтобы Присцилла, всегда бдительно следившая за потоками грузов, идущих с Земли, не вычеркнула из списка ванну, заменив ее на что-нибудь позарез необходимое?! Ой, держите меня, сейчас упаду…

Впрочем, все это мелочи… Растираясь жестким полотенцем до красноты, Присцилла вдруг поняла, что нарочно думает о воде, чтобы не думать о визите на базу высокой гостьи, или, что то же самое, важной шишки – специальной уполномоченной Верховной Ассамблеи, заместительницы премьера, курирующей мероприятия по плану гражданской обороны. Кармен Оливейра – новое имя в правительстве, информации о ней мало, трудно предугадать, на благо ее визит или во вред. Зато очень хорошо известно, чего она будет добиваться от главнокомандующей – окончательного ответа! Да или нет. Как будто кто-нибудь может знать это точно. А ответ нужен позарез. Осталось всего шесть суток, меньше недели. Да или нет?

Из нежданно вернувшегося фигуранта «Эгиды» – то ли героя, то ли преступника – вытрясли все, что можно было вытрясти за несколько дней. Похоже, он ничего и не скрывал, так что дело сводилось к тому, чтобы расшевелить его память.

Вспоминай! Подробнее вспоминай. Желательно по минутам. Что говорил чужак? Попытайся припомнить дословно, а мы тебе поможем. Как ты воспринимал его телепатемы – зрительно или вербально? Ни так, ни этак? Может, осязательно? Почему он не уничтожил тебя сразу? Как выглядел Двускелетный? До какой степени чужак идет навстречу его желаниям? Чем он питается? А чем питался ты? А пил что? Куда девал отходы жизнедеятельности? Почему так мало зарос – чем брился? Ножом срезал? По какой причине чужак поглощал твои отходы, не поглотив тебя самого?

Медицина. Полное обследование, всевозможные анализы. По словам Гаева, чужак вырастил и оставил при себе – точнее, в себе – его двойника. А если он поступил наоборот? Кто он, вернувшийся эксмен, – прежний Тимофей Гаев или орудие чужака, предназначенное для дезинформации, для разведки, а то и для взлома обороны Земли? В какой степени можно ему верить?

Внутри-то чужака он побывал наверняка – надо было быть Иолантой Сивоконь, чтобы усомниться в этом. Как бы иначе он остался жив, проболтавшись в космосе вдесятеро больше срока автономности боевой капсулы? Впал в спячку, как суслик?

Назови ТТХ тактической ракеты «Пилум». Перечисли в алфавитном порядке фамилии пилотов твоей эскадрильи. Какова твоя сопутствующая пороговая масса при телепортации? Двенадцать килограммов? Вот груз массой в десять с половиной ка-гэ, бери и телепортируй… Не выходит? Ослаб, что ли? (На самом деле масса груза превышала тринадцать килограммов.) Сколько секунд в сутках? Отвечай быстро. Национальность единственного бойца в шоу «Смертельная схватка», не имевшего прозвища? Почему он не имел его? Как его звали? (Японец по имени УшИбу Ногами.) Твое первое детское воспоминание? Внезапный слепящий свет в глаза и крик в ухо: «Твое задание, быстро! Нам все известно! Говори!..»

Тысячи вопросов и тысячи ответов. Двухсотстраничный предварительный отчет группы анализа. Трусливо-обтекаемые формулировки. Мало информации, очень мало! Еще и еще допросы. Последний начался нынче утром, длился более девяти часов и лишь недавно кончился…

– Опять? – недовольным голосом осведомился эксмен Гаев, чуть только переступил порог помещения, известного на лунной базе как лаборатория специальных исследований. Был он одет в грубую серую робу и стрижен «под ноль», из-за чего походил на облученного чернорабочего, зато свежевыбрит и не пахуч. Последнее время его допрашивали именно здесь – с детектором лжи и без оного, под гипнозом и под действием препаратов, вызывающих неудержимую болтливость. Пробовали применить и громоздкую ментоскопирующую технику, трое суток провозились с калибровкой (а Гаев ехидничал, пока не получил по шее), лепили датчики на обритый череп, сняли кучу кривых, получили две мутные картинки, после чего ментоскоп задымился, да так, что сработавшая система аварийного пожаротушения заплевала всех пеной, а из-за копоти пришлось менять фильтры в воздуховодах. Нет, Гаев был тут ни при чем – просто негодной технике место не на лунной базе, а на Земле, желательно поближе к местам переработки мусора.

– При обращении следует добавлять «госпожа», – сухо напомнила Присцилла. – Не забывайся, пилот, не вреди сам себе.

– Так вас же двое… госпожа, – немедленно возразил Гаев, покосившись в сторону Иоланты Сивоконь. – Как быть, если я обращаюсь к обеим? Нет такого обращения – «госпожи»…

– Обращайся к старшей по чину, а в отсутствие таковой к старшей по должности, не ошибешься. А еще лучше читай строевой устав. Четвертая эскадра официально не расформирована, и ты пока еще находишься на службе. Есть вопросы?

– Так точно, госпожа. Разрешите задать?

– Успеешь. – Присцилла прищурилась, разглядывая уникума. – А ты недурно выглядишь. Прическа тебе идет. Как здоровье, в норме? В талии пополнел, вижу. Пищей доволен?

– Так точно, госпожа, еда хорошая. Я бы и от плохой не отказался – соскучился по ней очень. И за душ большое спасибо. В моей капсуле на третьи сутки полетела система терморегуляции, чуть не сварился в собственном поту. Пытался наладить – все без толку. Я же не инженер, госпожа, а только техник узкого профиля, я этих систем не знаю. И с каждым часом все жарче. Спасибо, что поймали меня вовремя, а то я уже совсем загибался…

– Ты еще Луне скажи спасибо за малую тяжесть, – хмыкнула Присцилла. – Так ты утверждаешь, что внутри чужака тяжесть тройная?

– Так точно, госпожа, примерно тройная. То есть я, конечно, ее не измерял, нечем было, но по ощущениям – примерно тройной вес. Я там больше лежал, чем двигался.

– Отдыхал, значит, – вмешалась Иоланта Сивоконь. – Напомни мне, был у тебя приказ бездельничать?

Искру ненависти, мелькнувшую было в глазах, Гаев очень умело погасил, но Присцилла успела ее заметить. Вероятно, заметила и Иоланта.

– Я действовал по обстоятельствам, госпожа. У меня был такой приказ: действовать по обстоятельствам.

Естественно, подумала Присцилла. Иного приказа в то время не могло и быть. Гаев должен был действовать по обстоятельствам; его, между прочим, на это натаскивали. Первоматерь знает, какие это могли быть обстоятельства, они не поддавались прогнозу, но эксмен-уникум был обязан извлечь максимум возможного из любой ситуации. Он сам рвался на это дело, мотивы у него были могучие – между прочим, стараниями Иоланты. Программа минимум – разведка. Программа максимум – уничтожение или пленение экипажа, перехват управления и привод корабля на ближайшую базу космофлота (тогда предполагалось, что на Цереру).

Вышло ни то, ни се. Никаких промежуточных вариантов в штабе не просчитывали, прекрасно понимая, насколько маловероятно возвращение Гаева после выполнения хотя бы программы минимум. На программу максимум надеялись, как на чудо, твердо зная, что чудес не бывает. Просто держали ее в уме как некоторую теоретическую абстракцию. В штабах место прагматикам, а прагматики не верят в волшебные сказки.

В самом лучшем случае в штабе Присциллы ожидали, что Гаев перед гибелью успеет передать толику информации о чужаке, прокричав в эфир несколько фраз, – и замолкнет на полуслове, поскольку ни одно облако радиоактивной плазмы еще не научилось внятно разговаривать…

– Ты, кажется, хотел спросить о чем-то?

– Да, госпожа. С вашего позволения, госпожа.

Эксмен вел себя подчеркнуто корректно. Рыкнуть на него – повел бы себя и раболепно, сыграл бы роль без затруднений. Он кое-чему научился, этот Гаев, кое-что осмыслил и понял. Фигура, достойная уважения. Еще восемь месяцев назад был молодым глупым петушком, а и тогда сумел повернуть по-своему, и повисшая на волоске «Эгида» все-таки состоялась, а Иоланта получила плюху. Кажется, уже не первую оскорбительную плюху от этого эксмена. Шепчутся, что… ладно, не будем повторять сплетен, хотя дыма без огня не бывает. А Иоланта права: если с чужаками все обойдется миром, то отпускать Гаева на Землю никак нельзя. Чересчур популярен. Восстание не возглавит, но может сыграть роль знамени. Чуть ли не святая фигура, на уровне Сандры Рамирес и Анастасии Шмалько! Для эксменов, конечно. Герой. Не национальный, а… как сказать-то?.. Половой, что ли?

В некотором смысле да, если вспомнить о его связи с Марджори Венцель. Эксмен, уличенный в сексуальном контакте с человеком, должен уничтожаться без суда – а этот жив-здоров и еще пытается гнуть свою линию. Ну-ну. Гни. А шанс у тебя, дружок, маленький… Если поступить с тобой по уму, то следовало бы, конечно, сохранить тебе жизнь, наградить тебя какой-нибудь специальной побрякушкой, дать денег, назначить командиром особой эксменской эскадры и прокричать о тебе по всем телеканалам планеты. Полагаешь, ты бы сразу понял, что тебя покупают? Подполье поняло бы это куда раньше тебя, и все – ты попался, ты отрезанный ломоть, ты ренегат. Служи за похлебку. И ведь будешь служить, если благополучие твоей матери – допустим, что в лапах Минбеза Конфедерации действительно твоя мать, а не подставка, – зависит от качества твоей службы. Изредка вам даже позволят встречаться – или ее поднимут на орбиту, или тебя ненадолго спустят на Землю. В благодарность за образцовое несение службы.

Так и только так было бы лучше для всех, кроме подполья. Гаеву – потому что жив, при деле и не последняя фигура. Космофлот получил бы инициативного, авторитетного, проверенного в сражении командира среднего звена и эскадру, которой можно затыкать любые дыры. Минбез был бы удовлетворен тем, что держит Гаева на поводке. Лояльные эксмены получили бы путеводную звезду – глядите, чего можно добиться беззаветным служением! Правительство было бы довольно, потому что часть пара из котла ушла бы в свисток. А общество пошумело бы да и успокоилось, примирившись с тем, что не бывает правил без исключений.

Жаль, что так не будет. Иоланта тоже знает, что так было бы лучше всего, но инициатива в этом деле должна исходить от нее, только от нее, а не от главнокомандующей. Присцилла О'Нил еще не впала в старческий маразм, чтобы предлагать такое от своего имени. Сожрут сразу – за ересь, за подкоп под устои. Та же Иоланта и сожрет не без удовольствия. Сама же она ни за что не сыграет на руку главнокомандующей, а значит, дальнейшая судьба эксмена Гаева плачевна. Жаль. Глупо выбрасывать на помойку хороший инструмент только потому, что не умеешь держать его в руках.

Но пока – ни словом, ни жестом…

– Спрашивай.

– Считает ли госпожа, что я выполнил задание?

– Ты уже задавал этот вопрос, – поморщилась Присцилла. – Ответа пока нет. Не стану скрывать, многое говорит в твою пользу, но ты сам знаешь, когда мы будем иметь окончательный ответ. Не раньше. Это все?

– С вашего позволения нет, госпожа. Разрешите задать вопрос генерал-поручику Сивоконь.

– Разрешаю.

Гаев совершил почти четкий полуоборот – как будто в самом деле читал устав да еще упражнялся в выполнении строевых приемов. Пучить глаза на начальство не стал, но сделал их оловянными. Где-то подсмотрел, научился.

– Имеет ли госпожа намерение выполнить наш уговор? Я имею в виду свободу и безопасность для моей матери.

– Госпожа имеет такое намерение. – Чуть брезгливо покривив губы, Иоланта подкрепила слова кивком. – Уговор остается в силе, с чего бы мне нарушать его? Твоя мать жива и здорова. Ей уже сообщили, что ты вернулся невредим.

– Могу ли я поговорить с ней?

– Думаю, сеанс связи можно будет устроить. Но позже.

– Почему позже, госпожа? Я столько времени…

– Сказано – позже. – Иоланта пристукнула ладонью по подлокотнику кресла. – Все доказательства будут предоставлены тебе в свое время, включая не только разговор, но и личную встречу с твоей матерью. Обещаю.

– Я только хотел попросить госпожу…

– Попросить? Позже!

Присцилла едва не усмехнулась – уж очень униженным просителем выглядел сейчас эксмен-уникум. Само смирение. Глаза долу. А какой был наглец редкостный – заглядение! Обтесал его чужак, ничего не скажешь. Научил тактике.

– Всего одна просьба, госпожа…

– Ну?

– Внизу ведь тотальная эвакуация, верно? Так вот, я прошу никуда не эвакуировать мою маму. Всех ведь невозможно спрятать в убежищах, так? Давка будет, беспорядки, стрельба непременно начнется… Пусть лучше она остается там, где жила, это заведомо безопаснее.

– Убежден?

– Всецело, госпожа.

– Подумаем…

И снова начался долгий, то тягучий, как патока, то острый, как стилет, но равно изнурительный для всех допрос с минимумом новых результатов. Одно было ясно Присцилле – Гаев действительно убежден в том, что опасность Земле не угрожает. Убежден искренне, свято, стопроцентно. Бесспорно, и послушное орудие чужака было бы свято убеждено в том же самом, не догадываясь, что им управляют, но… уж больно все это вычурно. Рококо всмятку. До сих пор чужаки всегда перли нахрапом, сокрушая эскадры и базы, зачем же им менять оправдавшую себя тактику? Из-за того, что оборона ближних подступов к Земле гораздо сильнее всего, с чем они сталкивались прежде? Но не проще ли чужаку призвать в таком случае на помощь несколько ближайших собратьев? Недавние штабные игры показали, что силами космофлота можно отбросить или даже уничтожить одного чужака, максимум двух, но навалившись втроем-впятером, они раздавят околоземную оборону, как тиски давят грецкий орех, в этом почти нет сомнений.

Не дождавшись конца допроса, Присцилла ушла, сославшись на занятость. Ей и вправду пора было проверить, как координируется поиск пропавшей цели, накрутить хвосты кому следует, но главное, ей надо было подготовиться к встрече с высокой гостьей, как бишь ее?.. Кармен Оливейра, дьявол ее забери! Политик. Небось такая же холеная бесполезная стерва, как Иоланта, два сапога пара…

В неприязни к политикам Присцилла была не оригинальна и хорошо знала это. Иногда она думала о том, как древние цари, все эти Рамзесы, Киры и Александры, умудрялись совмещать в себе ипостаси политиков и полководцев, часто впадая при этом в паранойю, но никогда – в шизофрению. Она бы так не смогла… Хвала Первоматери, ей никогда не приходило в голову заняться большой политикой! Да и зачем – чтобы попытаться вскарабкаться на самый верх? И положить на это жизнь? Глупо. Нужно уметь годами упорной работы добиваться поставленной перед собой цели, но гораздо важнее уметь правильно наметить саму цель.

Космическая экспансия человечества – вот мечта и цель, а все остальное, включая военную карьеру – лишь средства для ее достижения. Главнокомандующая понимала, что достигла не цели, а лишь своего «потолка» по реальной степени влияния на события – именно сейчас был самый пик, а дальше пойдет только спад. Едва отступит опасность, как правительство тут же вдесятеро сократит расходы на космофлот по причине малой отдачи и разорительности его содержания, тем более что основные средства будут брошены на воссоздание земной материальной базы. Без сомнения, часть военного флота обязательно будет сохранена – мало ли что, – зато о мирном космосе можно забыть на десятилетия. Да и военные надолго сядут на голодный паек.

Есть ли альтернатива? Безусловно. Даже две. Первая – битва с чужаками и поражение в ней, иными словами, окончательный финал. Вторая, маловероятная – битва и победа. Пусть ценой чудовищных потерь. Тогда и только тогда под угрозой повторных атак любимое детище удастся сохранить и обеспечить всем необходимым. Надо готовиться к сражению так, как никогда прежде… пусть вероятность нападения становится с каждым днем все иллюзорнее… плевать!

Да, но какой ответ дать высокой гостье?

За четверть часа до прибытия Кармен главнокомандующая сбежала в душевую кабину – смыть пот, размять тело, очистить от накипи мозги. Вроде стало чуть-чуть легче. Наскоро просушив волосы, Присцилла раздраженно собрала их в пучок на затылке. Пора было идти отвечать на вопросы. В сущности – на один-единственный главный вопрос, от ответа на который зависело все.

Да или нет?

Да или нет?

Прогноз им подавай… Почему бы им самим не погадать на кофейной гуще?

Высокую гостью водили по всей базе, по распоряжению Присциллы показывая ей все – от центра управления до гальюнов, от заглубленного на триста метров в лунный базальт резервного командного пункта, выдерживающего прямое попадание тактической боеголовки, до ремонтных мастерских, от казарм до единственной в мире опытной термоядерной установки, совсем не нужной на Луне, купающейся в солнечной энергии, но из перестраховки и наличия в реголите гелия-3 построенной именно здесь. На случай, если высокой гостье захочется осмотреть наружные постройки, в ангаре в полной готовности стоял личный шестиместный луноход главнокомандующей.

Был приказ ничего не скрывать, показной марафет не наводить, никаких работ не прерывать и «на-караул» не командовать, ограничившись уставным приветствием.

Дальнейшее, по мнению Присциллы, зависело от самой Кармен Оливейра. Если она не напыщенная дура, то поймет и оценит рабочую, а не показушную атмосферу на базе; если нет – наплевать. Хочешь смотреть – смотри. Не стыдишься выставиться незнанием – спрашивай. В каких красках доложить правительству о готовности к отражению агрессии – тебе решать, но делу мешать не моги! Пока еще Присцилла О'Нил здесь единоличный диктатор, и если у тебя нет полномочий отстранить ее от командования… Ну конечно же, нет! Коней на переправе не меняют. После – другое дело. Но о том, что будет после, мы еще успеем подумать… или в этом не будет нужды, если Гаев все-таки ошибается.

Присцилла сделала лишь одну уступку высокой гостье, встретив ее не в своем кабинете, а несколько раньше. Поприветствовав, извинилась: дела, мол. На первый взгляд, Кармен по сравнению с иными визитершами была ничего – не кипятилась, не требовала немедленно изыскать духовой оркестр для исполнения встречного марша и красную ковровую дорожку, не смотрела на персонал базы, как орел на дерьмо, не срывала на адъютантессах главнокомандующей раздражение за собственную потешную неловкость, вызванную непривычкой к меньшей силе тяжести, не зевала напоказ и интересовалась делами космофлота, по всему видно, не из чистой вежливости. Даже извинялась за глупость своих вопросов. «Сколько у вас сейчас боевых подразделений, укомплектованных эксменами? Всего одна усиленная эскадрилья? Мне кажется, их когда-то было больше, или я ошибаюсь? Нет? А почему же пилоты-эксмены летают на новейшей технике, в то время как люди, в том числе опытнейшие пилотессы, вынуждены довольствоваться старой?»

Глупый вопрос, но донельзя уместный. Присцилла отвечала, не стесняясь в выражениях. Пилотессы боятся «Жанны д'Арк. Перечень связанных с ее использованием инцидентов читается как роман ужасов. Мало того, что подразделению, оснащенному капсулами данного типа, практически невозможно ставить реальные боевые задачи, кроме как отвлекать на себя внимание противника, – где же прикажете искать смертников? Ну разумеется, не среди опытных кадров!.. Пилоты? Те тоже боятся, иной раз до поноса, но разве им кто-то предлагал выбор? Никто ведь не принуждает эксменов идти на курсы подготовки – просятся сами, причем в таком количестве, что среди добровольцев можно отбирать самых лучших, одного из десяти. А уж назвался пилотом – полезай в капсулу, какую дадут, и приноси пользу хотя бы в качестве мишени…

Гостья удовлетворенно кивала чернейшей, как сажа, и пышнейшей, как сахарная вата, шевелюрой. Если Кармен доложит, а правительство отдаст под суд тех чинуш, что приняли на вооружение «сырое» изделие, то можно считать, что визит высокой гостьи уже пошел на пользу космофлоту. Быть может, эта оливковая Оливейра доложит и о том, что сплетни о каком-либо благоволении главнокомандующей к эксменам лишены всяких оснований? В этом ей надо помочь. Присцилла подумала, что не мешает сделать вид, будто она боится получить нагоняй за неоправданное расходование эксменского материала. А что, чем не ценный груз? Все, что выводится за пределы земной атмосферы, ценится пусть не на вес золота – так было когда-то давно, до плазменных двигателей, – но на вес серебра, это уж точно. Плюс нарушенное многочисленными стартами экологическое равновесие, гибель природы, климатические сюрпризы…

Нет, главнокомандующей определенно нравилась гостья! В более спокойные времена такую деловую и настырную, конечно, не прислали бы разбираться в проблеме – явилась бы брюзгливая тупоумная мастодонтиха… Карьерные ступени Кармен были видны, как на ладони: активистка детской организации наследниц Сандры Рамирес, секретарь факультетской секции новофеминистской партии где-нибудь в университете Каракаса, административная работа, выдвижение в Ассамблею Латиноамериканской Федерации, работа в комитетах, выдвижение в Верховную Ассамблею, кооптирование в правительство… Без сомнения, Кармен Оливейра в свои сорок лет замахивалась на большее. Глядя на нее, Присцилла О'Нил с удовольствием вспоминала себе сорокалетнюю – такую же энергичную, напористую, готовую расталкивать заплывших жиром мастодонтих, прорываясь мимо них на самый верх…

С годами она стала мудрее. С самого верха непременно свалишься, оттуда всегда падают рано или поздно. Счастье, если успеешь состариться и уйти на покой раньше, чем сорвешься и засквозишь со свистом. Лучше уж засесть чуть ниже, укрепиться и властвовать, как в древние времена властвовали надежные, проверенные сатрапы в своих сатрапиях… Как сейчас-то назвать сатрапа – сатрапка, что ли? Ужасно. Похоже на кличку мелкой собачонки. Сатрапиня? Сатрапесса? Лучше, но все равно не то. Значит, и не надо ничего менять. Сколь в свое время ни тщились всяческие комиссии по языковым реформам привести номенклатуру в соответствие, а многие чины и должности так и остались в мужском роде. Капрал. Майор. Губернатор. Генерал-поручик.

А прав Гаев, нет такого обращения – «госпожи». Для штабных совещаний и прочих мест скопления генералов и офицеров, рекомендовано обращение «коллеги». А как главнокомандующая должна обращаться к младшему министру, члену правительства, но не члену Кабинета? Все-таки «госпожа»? Жирновато. «Сударыня»? Чего доброго, обидится, а обижать ее себе дороже…

– Не будем усложнять, – разрешила затруднение Кармен, мгновенно уловив причину первой же заминки. – Вы Присцилла, я – Кармен. Устраивает?

– Более чем.

– Вот и ладно. – Кармен обаятельно улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами. – Терпеть не могу все эти церемонии. Вы тут, наверное, и не представляете себе, сколько нам приходится тратить времени на политес. А хуже всего то, что он совершенно необходим… ну как вода для рыбы, что ли. Среда обитания. Вам везет, вы командуете, а политик всего лишь влияет. Словечко там, словечко тут, спичи, доклады, меморандумы… Разве дождешься, чтобы кто-нибудь взял под козырек и щелкнул каблуками? – Она заразительно засмеялась.

– Зато вас проверять некому, – натужно пошутила Присцилла. – У вас нынче и пресса под прессом. Чрезвычайное положение, шутка ли!

– Нас – некому? А впрочем, вы правы. Но уж лучше бы душу вымотали проверками, честное слово! Вы не находите, что сечь себя самой – извращение? Пусть лучше секут другие, это как-то естественнее… Послушайте, а куда мы сейчас идем?

– К пусковым шахтам. Я полагала, вам захочется осмотреть всю станцию. Потом легкий обед. Потом, если на то будет ваше желание, допрос Гаева… думаю, удобнее всего это будет устроить в лаборатории специсследований. Гаев – это тот самый эксмен-уникум, что был задействован в «Эгиде» и недавно вернулся…

Вороные, как углем нарисованные, брови Кармен удивленно изломились:

– Послушайте, Присцилла, а на кой дьявол он мне сдался? Меня ведь интересует не его мнение, а ваше. Надеюсь, прогнозы развития событий, отосланные вами в Главный штаб, были основаны не только на словах упомянутого эксмена?

– Нет, разумеется. Половина личного состава флота в настоящий момент занята разведкой, и это не считая почти сотни беспилотных аппаратов. Радарный контакт с чужаками начисто отсутствует. Пресловутый барьер также исчез.

– Ну вот, а вы говорите… Половина личного состава, вы сказали? Ого! Да тут же у вас полно народу! Как же вы размещаетесь, когда все на базе?

– Все новоприбывшие удивляются, – ухмыльнулась главнокомандующая, – хотя всем доводилось открывать банку шпрот.

– Ну и ну. А я-то, глупая, вам сначала позавидовала… Здесь у вас всегда такая духота?

– Бывает хуже. Добро пожаловать на Луну. Если угодно, мы можем спуститься в резервный КП, там гораздо прохладнее. Приятный контраст, но рискуете подхватить бронхит, а то и пневмонию.

– Выбираю пневмонию. Вниз! Вниз!

И скоростной лифт, поддавшись манипуляциям забежавшей вперед адъютантессы, распахнул свой зев, и принял ценный груз, и провалился на стоэтажную глубину. Здесь и впрямь было прохладнее.

– Послушайте, Кармен, разве вы родом не из тропиков?

– Штамп, Присцилла, штамп! Все почему-то думают, что раз Латиноамериканская Конфедерация, так обязательно тропики, да еще влажные. А об Андах вы забыли? А о Фолклендах? А об Огненной Земле? Между нами говоря, снежная она, а никакая не огненная. Я там выросла… Но к делу?

– К делу, – охотно отозвалась Присцилла. Сколь ни приятно было поболтать о пустяках, специальные уполномоченные ради пустяков на Луну не летают. Они возвращаются на Землю с информацией, которую, безусловно, можно было бы получить по радиолучу гораздо проще и быстрее, но главное, они привозят личные впечатления, способные повлиять на важнейшие решения при недостатке информации. И это правильно, подумала Присцилла. Правительства для того и существуют, чтобы иногда принимать волевые решения вопреки логике и осторожности. Если бы это было не так, любую властную структуру вполне мог бы заменить электронный блочок, умещающийся в кармане.

– Я слушаю.

– Правительство поручило мне передать вам свою глубокую озабоченность ходом событий, – сказала Кармен.

– Только озабоченность?

– Да.

– Благодарю, – кивнула Присцилла. – Я озабочена не меньше, но можете передать правительству, что у меня все под полным контролем. План обороны не отменен, повышенная боеготовность сохраняется. В расчетный момент с Луны взлетит все, что летает. Боевое развертывание – строго по плану. Если появится враг, он будет атакован силами, намного превосходящими все, что было до сих пор.

– Вы можете гарантировать, что враг не прорвется к Земле?

Опять двадцать пять… Присцилла вздохнула.

– Ни в коем случае. Я могу только гарантировать, что космофлот сделает все от него зависящее. Возможно, удар, нанесенный по Земле, не будет для нее смертельным. Не исключено, что нам удастся не подпустить противника на дистанцию эффективного поражения. Но уверенности в этом нет никакой.

– Как и в том, что в свете новой информации никакого удара вообще не последует?

– Разумеется.

– У вас есть конкретные предложения?

Ну вот… Опять по кругу. Почему кто-то считает, что главнокомандующая должна нести ответственность за то, что находится вне ее компетенции? С какой стати?

– Простите, Кармен, в мои обязанности входит недопущение прорыва противника к Земле и не более того. Я не могу давать правительству советы о том, что надо делать, если нападения не последует. Лично я считаюсь с такой вероятностью, но, надеясь на лучшее, готовлю космофлот к худшему.

– Правительству трудно последовать вашему примеру, – холодно сказала высокая гостья. – Готовиться к худшему для вас означает одно, а для Земли совсем другое. План гражданской обороны предусматривает полное уничтожение практически всей созданной человечеством инфраструктуры и спасение части – значительной, но все-таки лишь части! – населения в подземных убежищах. Мы спасаем не население, а цивилизацию в закапсулированном виде. Очень многое уже уничтожено. Очень многие объекты пока не удается уничтожить, поскольку они находятся в районах, охваченных гражданскими беспорядками. Если вы полагаете, что бунтуют одни эксмены, то вы глубоко заблуждаетесь. Сегодня мы были вынуждены ввести военное положение, но и среди военнослужащих предостаточно случаев неповиновения. Мы не можем расстреливать всех подряд и швырять ядерные бомбы на неподконтрольные нам объекты, иначе взбунтуются и верные правительству войска. И это только начало, дальше будет хуже. Отказ от плана означает страшную угрозу, но продолжение его выполнения – угроза не менее страшная. В первом случае нас могут очень больно высечь – во втором случае мы высечем себя сами. Уже сейчас человечеству потребуется минимум пятьдесят лет упорной работы, прежде чем оно сумеет худо-бедно восстановить статус-кво. Если план будет выполнен полностью, я не уверена, что на это хватит и двух столетий. Вы представляете себе, в каком положении окажется правительство, когда выяснится, что все это было напрасно?

– Простите, Кармен, не «когда», а «если»…

– Пусть так. Но я хочу знать ваше мнение по данному вопросу. Мы сравняли с землей тысячи городов и я уж не знаю сколько поселков, деревень и хуторов. Промышленности практически больше не существует. Даже космодромов осталось всего лишь два, и то морских, потому что их недолго затопить. Но у нас еще есть около сотни крупнейших городов, уничтожить которые за отпущенный нам остаток времени мы можем лишь с помощью ядерного оружия. Вы понимаете тяжесть последствий? Лекарство горше болезни. Разумеется, будут применены заряды специальной конструкции – максимум энергии взрывной волны и минимум радиоактивного заражения, но и это далеко не панацея. К тому же нет никакой гарантии того, что противник исключит из списка целей озера расплавленного шлака. Замаскировать их мы уже не успеем. Энергия их аннигиляции будет настолько чудовищна, что все уже принятые нами меры, возможно, не достигнут цели. Мой вопрос можно сформулировать так: как поступили бы вы – лично вы – на месте правительства?

«А что я теряю? – с досадой подумала Присцилла. – В случае ошибки не останется даже трупов, кто кому сможет тогда предъявить претензию? Ноль нулю?»

– На месте правительства я бы рискнула прекратить дальнейшее уничтожение наземных объектов, ограничившись, где это возможно, их маскировкой, – твердо сказала она. – Это разумный риск. Но убежища следует задействовать по полной программе. Если все же случится худшее, некоторые из них, возможно, уцелеют.

– То есть вы предлагаете приостановить выполнение плана гражданской обороны? – сейчас же спросила Кармен.

– Я ничего не предлагаю. Я только сказала, как поступила бы я, будучи облеченной законной властью и пользуясь доверием населения.

– Это одно и то же.

Одно мгновение Присцилла колебалась.

– Пусть так, – ответила она. – Я предлагаю приостановить выполнение плана… в деструктивной его части. Это вполне официальное предложение, его можно зафиксировать. Вы хотите, чтобы я сделала это?

– Конечно. Напишите короткую докладную на имя президента Конфедерации.

– На имя верховной главнокомандующей, вы хотите сказать? Хорошо, я напишу…

14

Приданный силам полиции вертолет ВВС идеально зашел на цель, выпустил залпом с консолей все восемь ракет и немедленно отвалил в сторону. Из усадьбы еще огрызались автоматным огнем, но пулеметы на обеих вышках молчали, да и сами вышки после прямых попаданий более всего напоминали клубки скрученного металла. В четырехметровой, обвитой поверху колючей проволокой стене, ограждающей от любопытных взглядов владения некоей Фатимы Али-Джавадовой, саперы проделали широкие проломы для штурмовой техники. Саму усадьбу было приказано по возможности не трогать, и это раздражало. Все равно ведь все ее постройки в конце концов снесут, не оставив и фундаментов…

По мнению Ольги, следовало бы позволить поработать над усадьбой батарее установок залпового огня или попросту сбросить одну тонную бомбу – и конец операции. Ан нет – начальство приказало захватить как можно больше пленных для показательного трибунала и назидательной казни. Группа телевизионщиков уже прибыла, и девчушка-оператор устанавливала на крыше микроавтобуса треногу телекамеры, торопясь успеть заснять штурм. Наверное, в трехминутном сюжете кадры штурма займут всего секунд десять-пятнадцать, ибо кого сейчас удивишь беготней и пальбой? Главный смысл сюжета – участь пленных. Участь сектанток. Участь всех, кто достаточно туп, чтобы противиться властям. Смотрите и делайте выводы.

Относительно засевших в усадьбе зейнабисток – сугубо. Неповиновение должностным лицам, ответственным за претворение в жизнь плана гражданской обороны, – это раз. Наглое вооруженное сопротивление – два. И наконец, так называемые религиозные обряды последовательниц Зейнаб Махди, отринувших культ Первоматери, – это три, четыре, пять и так далее. Хватило бы и одного.

Века полтора назад их было предостаточно – сект на основе старых, отживших верований. Чему удивляться: надави как следует на спелый помидор – обязательно брызнет. Одно лишь давимое христианство выплеснуло из себя не менее трех десятков странных и опасных религиозных вывертов, послуживших идеологической базой для всевозможных сектантских групп. Ислам не отставал. Более того, именно он, динамично приспосабливаясь к новым условиям, породил первую мессию нового времени – Зейнаб Махди. Выплывший откуда-то «неотредактированный» Коран мгновенно дополнился ворохом откровений и туманных пророчеств самой Зейнаб, окончившей свою земную жизнь мученически, как и положено мессии. Кстати сказать, для квалифицированного пророчества о мученичестве Зейнаб не требовалось большой проницательности – достаточно было заглянуть в Уголовное Уложение…

Нет, сам по себе отказ от культа Первоматери еще не преступление (будь хоть атеисткой, изредка встречаются и такие), но создание незаконной религиозной организации – это серьезно. А уж изуверские и отвратительные всякому порядочному человеку обряды – серьезно крайне!

В сущности, о зейнабистках было известно немногое, да они по понятным причинам и не собирались привлекать к себе внимание. Считалось, что они обязаны молиться по семь раз на день, отчего вынуждены в целях конспирации избегать работы в крупных коллективах. Еще считалось, что они крайне привередливы в пище, подразделяя ее на «чистую» и «нечистую» не по данным санэпиднадзора, а по каким-то своим туманным соображениям. Подозревали также, что они крадут эксменов, придирчиво выбирая среди них наиболее здоровых и красивых, и живут с ними то ли в полиандрии, то ли в свальном грехе, если только не изобрели еще какую-нибудь мерзость. Чаще всего разбросанные по всему миру ячейки секты маскировались под уединенные сельскохозяйственные фермы, иногда записанные на имя совершенно постороннего человека. Большинство сектанток и все без исключения гаремные эксмены трудились на этих фермах, никогда не покидая их пределов. Эксмены к тому и не стремились, для них разоблачение означало уничтожение без суда.

Всякому нормальному человеку такая жизнь представлялась не только скотской, но и бессмысленной. Изо дня в день, из года в год работать ради хлеба насущного, молиться, насиловать наложников – это жизнь? Чем она отличается от того несчастного прозябания, что вели прапрабабки до становления человечества на Путь Обновления? Только тем, что теперь не надо угождать образине, именуемой в те времена мужем? Тьфу! Стоило ради одного этого прабабкам городить огород, утверждая превосходство женского начала! Откуда эта мания ничтожности? Да и неизвестно еще, какие у них там отношения на фермах, кто кому на самом деле угождает…

А ведь человек звучит гордо! Эксмен – нет. Ему отказано в праве именоваться человеком. Его господство едва не привело цивилизацию к гибели. Удивительно, сколь недальновидны были люди, доверившие этому ущербному подвиду хомо сапиенсов реальную власть. К сожалению, совсем без ущербного подвида не обойтись, и по законам животной биологии ущербным рождается половина потомства, но это временно. Человек и сам пока еще молод как вид и не вполне совершенен. Но придет время его подлинного взлета, и тогда-то он уж точно научится обходиться без эксменов! Ну и, разумеется, исчезнут без следа все до одной вредоносные секты, в чем им следует помочь решительно и без сантиментов.

Ольге было непонятно только одно: почему гадючьи гнезда зейнабисток не раздавили раньше? Почему приказ о проведении серии операций был отдан только теперь, когда секта открыто отказалась повиноваться? Почему на территории Славянской Федерации за последние лет десять не состоялось ни одного громкого судебного процесса над сектантками? Ведь только дурочка может вообразить, будто о местонахождении штаб-квартир запрещенных сект давным-давно не было прекрасно известно тем, кому по долгу службы надлежит этим интересоваться. Неужели сектанток щадили только потому, что их пропаганда не слишком бросалась в глаза? Так это не ответ. Прополку надо начинать задолго до того, как репьи на грядках вымахают выше головы. Конечно, лучше поздно, чем никогда, но четвертая операция за двое суток – это многовато…

Более всего родной отряд полиции напоминал Ольге листок, подхваченный ураганным ветром. Уже третью неделю она не могла найти время, чтобы заскочить домой. Надеялась успеть повидаться с мамой на эвакопункте перед отправкой – и нате вам, даже это не удалось. Пришлось ограничиться кратким разговором по телефону. Почти на бегу.

Министерство порядка действительно подчинили Департаменту федеральной безопасности, однако серьезные кадровые пертурбации происходили где-то наверху, как погромыхивающая высоко над головой сухая гроза. В сущности, работа осталась прежней, лишь резко возросла нагрузка и необычайно участились спецоперации. Плюнув на контингент, штатные психологи перешли исключительно на работу с личным составом, валящимся без сил и задних ног. Тормошили клюющих носом, чуть ли не силой гнали их к сексаторам – для бодрости. Ольга уже забыла, когда в последний раз спала более трех часов кряду.

Несмотря на призывы телевидения не стервенить полицию, число уличных инцидентов росло лавинообразно. Грабежи и мародерство стали нормой. Редко кого удавалось поймать – неплохо телепортирующие преступницы, как правило, успевали скрыться. Помощницы из добровольческих подразделений по недостатку опыта годились пока только в оцепление, да и то под строгим присмотром – очень были эмоциональны. Объявление военного положения взамен чрезвычайного, свирепые облавы, полученное полицией право уничтожать преступников на месте улучшили положение ненамного и ненадолго. Денежный курс окончательно рухнул. Борьба с черным рынком отмечалась ежедневными победами и общим поражением. В беснующиеся толпы, открыто грабящие магазины, приходилось стрелять отнюдь не пластиковыми пулями. Вроде опыляемой мухами вонючей раффлезии, пышным цветом расцвели всевозможные притоны. Чрезвычайно умножилось поголовье нелицензированных гадалок, сулящих доверчивым гарантированное спасение и прочую чушь несусветную. Многие впали в астроложство, иные брались гадать по пяткам, пупам, порам на носу и экскрементам. Что творилось вокруг эвакопунктов, где по спискам собирали людей для отправки в эваколагеря и далее в убежища, не поддавалось описанию.

Были и такие, кто от большого ума не верил ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай, а уж меньше всего в космическую агрессию. По их мнению, правительство затеяло грандиозную дезинформацию с целью скрыть собственные злоупотребления, из-за которых-де и уровень жизни упал, и экология пострадала, и эксмены распоясались. Прошло несколько митингов и шествий. На них не обращали внимания, пока они не мешали уличному движению, а когда начинали мешать, для их разгона обычно хватало одного водомета – по крайней мере в Москве, где в марте еще довольно прохладно. Как обстоит дело с этими высоколобыми кретинками где-нибудь в жарком Сингапуре, Ольга не интересовалась. Кроме того, в последние дни «партия скептиков» заметно попритихла. Похоже, уличные крикуньи осознали, что тотальное разрушение материальной базы цивилизации – несуразно большая цена за ошибки правительства. Ошибки и злоупотребления, какими бы они ни были, можно прикрыть и проще. Для этого нет нужды взрывать небоскребы, мосты и плотины, топить корабли, прятать в глубоких шахтах культурные ценности и насыпать над египетскими пирамидами холмы песка, имитируя дюны. Из пушки не бьют по воробьям, а уж по комарам тем паче.

Работы у полиции, однако, не убавилось. По мнению Ольги, разделяемому большинством девчонок в отряде, решительные меры сильно запоздали. Теперь делу вряд ли могли помочь показательные расстрелы мародерок и нечистых на руку чиновниц. Вот если бы полгода назад!..

Иные не без резона возражали: если бы завеса секретности с инопланетной угрозы была снята полгода назад, вышло бы еще хуже: чувство обреченности могло бы восторжествовать, начался бы пир во время чумы, да и эксменов не удалось бы столько времени держать в повиновении. Что им терять? Нет, уж лучше внезапный шок…

Отказавшись от предложения полковника Фаустовой, Ольга не нашла в себе решимости попроситься и в спецназ. Наверное, к ее просьбе о переводе отнеслись бы с пониманием – но бросить в такое горячее время отряд, и без того недоукомплектованный? Подруги перестали бы с ней разговаривать. Нет, пойти на такие жертвы она не могла.

Главное – мама была устроена в любом случае. Ольга чувствовала громадное облегчение. Если еще повезет попасть в то же убежище, где мама, то будет совсем чудесно… Вряд ли повезет, конечно. Разве что случится чудо. Но почему бы индейке-судьбе для разнообразия не выкинуть разок счастливый жребий?

…Перед штурмом по усадьбе нанесли еще один удар – ракетами с газовыми и ослепляющими головками. Даже на расстоянии и за каменным забором пришлось зажмуриться. Команда! Пошли!..

Двигаясь прыжками, надолго ныряя в Вязкий мир, Ольга отметила чересчур глубокую дренажную канаву перед оградой. Везде у них так, и это не крепостной никчемный ров, а именно дренажная канава… А центральное строение усадьбы, конечно, стоит на вершине холма, потому что под ним выкопано надежное подземное убежище, где сектантки прячут от посторонних глаз лишнее и лишних, предаются блуду и не приветствуют протечек грунтовых вод… А кстати! Не потому ли власти круто взялись за зейнабисток, что для спасения населения остро не хватает готовых убежищ?

Ну, тем лучше.

В подвал никто не сунулся – туда набросали нервно-паралитических гранат и оставили у его входа подразделение полиции, чтобы часов через восемь, когда у запертых внизу сектанток и эксменов гарантированно сдохнут фильтры противогазов и баллоны дыхательных масок, завершить операцию. Снаружи сопротивление было быстро подавлено – обороняющиеся в большинстве своем имели газовые маски, но, ослепленные, вели пальбу наугад или вовсе валялись в отключке. Приказ уничтожать эксменов на месте был излишен – в слаженной команде такие вещи понимают без приказов.

Пленных людей оказалось пятеро, над ними колдовала врач, приводя их в чувство. Стоило ли?.. Ольга не знала. Она с большей охотой выполнила бы приказ вообще не брать никаких пленных. Враг должен быть уничтожен, это ясно. Зачем же устраивать спектакль из его уничтожения? Стращать обывателей? Оно, конечно, да… хладнокровный расстрел страшнее гибели в горячке боя. Но не поздновато ли уже стращать тех, кто и без того с обреченностью ждет расстрела из космоса, точно зная его время для своего населенного пункта? Тех, кому не досталось места в убежище? Тех, кому рекомендовано спасаться самостоятельно, используя естественные укрытия?

Наверное, есть разница между обреченностью покорной и обреченностью бунтующей. Хотя какой смысл бунтовать? Чистейший шкурный эгоизм тех, кто оказался не так уж нужен для выживания человечества, может лишить шанса тех, кто нужен! И ведь им подробно объяснили это!.. Ольга была рада, что не работает в органах пропаганды. Много ли толку от этой работы?..

И еще она была рада тому, что и на сей раз не попала в расстрельную команду. Безусловно, она выполнила бы приказ. А как же иначе? Когда человек рождается, никто не обещает ему, что работа, которой ему придется заниматься в жизни, всегда будет чистой и приятной. Всякое может случиться. Но до чего все же хорошо, когда грязной работы удается избежать!

Пленных зейнабисток увели. Будь суд полноценным, Ольга не отказалась бы пойти послушать, что скажут обвиняемые. Интересно же узнать, почему иные люди упрямо не желают жить как все. Чего ради рискуют? Что они все сексуально распущенны, это достоверный факт, но в одном ли этом дело? Слишком распущенны, неизлечимо? То есть по сути маньячки? Что-то многовато маньячек пришлось повидать за последние дни… Наверное, отчасти права Галка Васюкевич с ее не то выдуманной, не то вычитанной где-то теорией клинической оппозиции: мол, если правительство издаст закон, предписывающий регулярно принимать пищу, то девяносто девять человек из ста пожмут плечами – сотая же непременно окажется «перпендикулярной» и назло правительству уморит себя голодом. Честное слово, правительству давно следовало бы издать именно такой закон! А еще лучше – закон, категорически запрещающий самоубийства. То-то сразу поубавилось бы «перпендикулярных»!..

– Эй, чемпионка! – крикнула Галка Васюкевич. – Чего ворон считаешь, делом займись!

Ольга не обиделась. Прозвище «чемпионка» прилипло к ней после успеха на состязаниях и лишь поначалу было ироничным. Оказалось достаточно не обращать на него никакого внимания, чтобы вся ирония со временем куда-то испарилось. А если подруги окликают ее по прозвищу без желания задеть, то уже совсем не стоит беспокоиться. Бывают прозвища и похуже.

С блокированным подвалом все было ясно, и чердак уже успели осмотреть – оставались хозяйственные постройки. В коровнике густо мычали пеструшки и буренки, вообразившие, что пришел их смертный час. Не теперь еще, подождите… По команде Галки штурмовая группа рассыпалась по усадьбе, прочесывая сараи, теплицы и отхожие места. В генераторной размеренно стучал дизель, будто ничего и не случилось. Воняло соляром и маслом, дневной свет едва пробивался сквозь пыльное оконце.

Кто-то здесь прятался – Ольга почувствовала это сразу, мысленно поставив себя на место уцелевшей зейнабистки, ополоумевшей от страха. Опытная врагиня, сохранив самообладание, выбрала бы иное место, а здесь грохот дизеля и полутьма давали обманчивую иллюзию надежной норы – если сидеть тихо, никто не увидит, не услышит…

Может быть. Но только в том случае, если бы зачисткой занимались не профессионалки, а какое-нибудь из ныне существующих добровольное общество содействия армии и полиции – бестолковая банда юниц, ничего толком не умеющих.

Прятавшийся был где-то тут. И обнаружить его надо было так, чтобы он не заподозрил, что его обнаружили, – иначе откроет пальбу. И так, чтобы он не совсем потерял голову от страха, не то дело кончится той же пальбой. Ольга двигалась медленно, давая глазам время привыкнуть к полутьме. За дизелем? За баком? За теми вон ящиками? Сверху на стропилах?.. Где??!

Внезапно нырнув в Вязкий мир, она сделала в нем два шага и сейчас же вынырнула, готовая к бою. Сдвоенный хлопок воздуха ударил по ушам прячущегося. Элементарная провокация удалась: кто-то небольшой, выскочив из-за дизеля, с воплем рванул в дверной проем. В первое мгновение Ольга с облегчением поняла, что прятавшийся не был вооружен. В следующее мгновение она удивилась: это был мальчишка, эксмен лет десяти-двенадцати. Выходит, зейнабистки крадут и малолеток?

В третье мгновение Ольга рванула напролом через Вязкий мир, сообразив направление и дальность нырка, оптимального для перехвата. Если позже выяснится, что зейнабистки паче чаяния успели превратить мальчишку не только в раба, но и в наложника – ну что ж… приказ ясен. Но пока эксмена-недоросля надо было брать живьем – и как «языка», и просто потому, что бессмысленное убийство претит всякому человеку.

Расчет оказался верным: вынырнув, Ольга не успела даже осмотреться, как мальчишка налетел прямо на нее, чувствительно угодив ударив головой в солнечное сплетение. Заверещав, брызнул прочь заячьим зигзагом. Стой! Стой, поганец, все равно поймаем!..

– Мама! Ма-а-а-ма! – У мальчишки прорезался голос.

Мама? Какая еще мама? Кинувшейся вдогонку Ольге понадобилась секунда, чтобы понять, а поняв, передернуться от отвращения прямо на бегу. Этот мелкий спринтер был родным сыном одной из здешних сектанток – тайно рожденным ребенком мужского пола, скрытым от общества вопреки закону!

И в эту самую секунду мальчишка, уже почти схваченный поперек туловища, исчез с оглушительным хлопком, заставив Ольгу пробежать сквозь пустое место. Второго хлопка она не услышала.

Потрясение оказалось слишком сильным. Задыхаясь, как после рекорда, хотя пробежала всего ничего, Ольга без сил опустилась на подтаявший унавоженный снег. Весенняя небесная синь ворвалась в глаза. Слепило солнце. Где-то поблизости после малой паузы вновь зачирикали какие-то птахи. У птах были свои дела.

Потом над Ольгой возникло озабоченное толстощекое лицо Галки Васюкевич.

– Ранена? Куда?

Ольга замотала головой, показывая: цела, мол. «Делом займитесь!» – крикнула Галка подбежавшим было рядовым, и те, ограничившись любопытными взглядами, вновь рассыпались по усадьбе.

– Ну? – Галка бесцеремонно встряхнула Ольгу. Заглянула в глаза, присвистнула. – Что случилось?

– Эксмен, – отрывисто доложила Ольга, пытаясь прийти в себя и понимая, что выглядит сейчас, наверное, как сумасшедшая. А может, она и впрямь сошла с ума? – Мальчишка… Прятался в генераторной. Он… Он…

– Дальше! – безжалостно потребовала Галка. – Что он? Удрал? От тебя – и удрал?!!

– Он телепортировал, – решившись, выдохнула Ольга. Сейчас же ей представилась уютная психиатрическая лечебница, процедуры, стены «теплых» тонов, ласковые врачи и суровые бабищи-санитарки, напрактиковавшиеся в усмирении буйных.

– Куда телепортировал? – по-деловому осведомилась Галка.

– Кажется, никуда… – От жалости к себе Ольга всхлипнула.

– Отставить сопли! Второй хлопок был, нет?

– Не было…

– Значит, он либо ушел в подвал к мамаше, либо остался в Вязком мире. В любом случае – труп. Ну и чего ты раскисла? Вставай!

Ольга кое-как поднялась на ноги. Ее бил озноб.

– Ты не поняла. Он…

– Я поняла, – перебила Галка. – Эксмен телепортировал. Дальше что? Бывает. Кричать только об этом не надо направо и налево. Не рекомендуется. Прими к сведению, а лучше всего забудь. На-ка, хлебни глоток.

Жидкость из фляги ободрала горло, как наждак. В пищеводе, казалось, взорвалась напалмовая бомба. Ольга закашлялась и принялась дышать.

– Ром, – с удовольствием пояснила Галка. – Дрянной, зато восьмидесятиградусный. Иногда очень способствует бодрости духа.

– Да… Но…

– Приди в себя, стыдно. И запомни: ты не свихнулась. Легенды о телепортирующем эксмене, в сущности, не легенды. Да, некоторые из них умеют телепортировать. Их очень мало, единицы, а наша забота, чтобы их не было совсем. Усекла?

– Не очень… – Ольгу по-прежнему трясло, но тон подруги-начальницы действовал благотворно. – Как же они с игрек-хромосомой…

– А это вторая легенда, – усмехнулась Галка, несколько понизив голос. – Я имею в виду насчет игрек-хромосомы. Очень полезная легенда, а значит, святая правда. Вход в Вязкий мир запрещен эксменам самой их биологической природой, и они это знают. То есть верят в это, что одно и то же. Если бы не верили – ты представляешь, что было бы? Строго говоря, и нам с тобой знать правду совсем необязательно, не нашего она уровня… Так что считай, что тебе померещилось, и не распространяйся об этом инциденте. Это и в твоих интересах, и в общественных. Договорились?

– Да, – сказала Ольга. – Да. Конечно. Но как же все-таки они?.. Как это у них получается, а? Как??!

– Не ори. Не твоего ума это дело. Да и не моего тоже. Ты что, давала подписку о неразглашении?

– А ты?

– Не городи чепухи. – Взяв Ольгу за лацканы, Галка еще раз тряхнула ее для пущей убедительности. Мотнулась голова. – Если бы такая подписка существовала, то она сама по себе являлась бы совершенно секретной. Забудь. Ничего не было, тебе все померещилось, я понятно говорю?

– Да, но…

– И свое «но» ты тоже забудь. Соберись, сержант, рядовые смотрят.

И Ольга собралась. Несколькими минутами позже она уже могла натужно пошутить над своим испугом. Да, она переутомилась до галлюцинаций, в чем нет ничего удивительного: работы масса, а отдыха не дают, вот воображение и играет с людьми в дурные игры. Ну конечно, того, что она видела в воображении, ни в коем случае не могло быть наяву!..

Лишь наедине с собой, да и то не без усилия, она могла признаться: это неправда. Правда совсем другая.

Безжалостная. Хохочущая в лицо. Осведомляющаяся голосом полковника Фаустовой о пережитом в детстве ужасе – откуда она могла о нем знать??! И вообще с каких пор Департамент интересуют детские кошмары?.. Ответ был на ладони: с тех самых пор, как они случаются в реальности.

И было обидно оттого, что простой и понятный с детства мир оказался сложнее, чем прикидывался. Приподнялась завеса, и за ней не оказалось места ни разуму, ни справедливости. Мир издевался над Ольгой Вострецовой. У него оказались невидимые прежде зубы второго ряда, но пока он не пытался укусить ими. Он их просто скалил.

15

– Э-эй, караульные! Эй! Эй! Оглохли?..

Колочу в дверь. Если таким манером ежедневно упражнять кулак, то через год я научусь разламывать пополам дубовые столы, валить нестарые деревья и нокаутировать быков-рекордсменов. Но эта дверь почище любой дверцы сейфа – тут нужен либо алмазный бур, либо динамит.

– Заснули вы там? Эй, вы! Конец света проспите!

С той стороны никакой реакции. На-до-е-ло! Телепортировать, что ли, сквозь дверь?.. Нет, оставим это нездоровое развлечение на крайний случай. За своеволие, может, и не подстрелят, но изобьют. Не драться же мне с караульными – тогда уж они меня подстрелят наверняка. Не насмерть, а так… продырявят мякоть, чтобы задумался. Хотя еще неясно, какие у них инструкции от Иоланты – может, и насмерть.

Не иметь никакой информации – вот что хуже всего. Информация у меня только одна: до вычисленного момента нападения чужаков на Землю осталось меньше суток. И даже существенно меньше – от силы часов пятнадцать. Я, конечно, понимаю, что главнокомандующей сейчас не до меня, – но генерал-поручик Сивоконь? Ей-то прямой резон продолжить общение со мной, вытряхивая из меня душу допросами и изнуряя медициной. В конце концов, кто в ответе за ту гипотезу, согласно которой я все тот же эксмен Тим Гаев, а не чужое послушное орудие, пятая колонна инопланетных интервентов? С кого в случае ошибки снимут стружку, если не голову?

Само собой, при условии, что будет кому снимать и с кого.

Ба-бах!..

Вместо того чтобы отпереть дверь, одна из караульных попросту телепортирует ко мне в камеру. От неожиданности я шарахаюсь в сторону.

На щекастом лице караульной ни тени презрительной ухмылки – одно раздражение:

– Без глупостей! Почему шумишь?

– Я хочу поговорить с командующей.

– Не приказано.

– Тогда с генерал-поручиком Сивоконь!

– Не приказано. – И караульная явно собирается телепортировать обратно.

– Тогда с комендантом базы. Имею важные сведения. Что, тоже нет? Ну хоть с караульным начальством. Ведь есть у тебя какое-нибудь начальство, да? Что смотришь?

Я знаю, отчего она так смотрит на меня. Решает вопрос: а не съездить ли мне по зубам за наглость? Хуком справа?

Да здравствует выдержка – решение принимается в защиту моих зубов.

– Доложу.

С громким хлопком она исчезает. А я сажусь в уголке прямо на пол и начинаю ждать. Настроение мое, прямо скажем… вот-вот. Оно самое. Очень плохое, если перевести на ту лексику, за которую полицейские не бьют резинкой по голове. Мне надоело одиночество. И предчувствия у меня скверные.

Сказал бы мне кто еще позавчера, что я устану не от допросов, а от ничегонеделанья, – я попросил бы вызвать санитаров такому шизоиду… А как за меня взялись вначале! Рьяно и бестолково, растерянно и яростно, без четкого плана, зато форсированно. Человек или не человек? То бишь, пардон, эксмен или не эксмен? Может, орудие чужаков для вскрытия лунной базы – вроде консервного ножа?

Душу вымотали. Ни поспать вволю, ни поесть всласть – обязательно помешают. Даже успел привыкнуть. И вот на тебе – никто меня не беспокоит уже вторые сутки. Я никому не нужен.

Ну никак они не ожидали заполучить одного меня! Расчет творцов «Эгиды» строился на зыбкой надежде захватить чужой корабль. Изучить технологии. Понять, кто такие чужаки и чего им надобно. Поймать за шкирку хотя бы одного паршивца и подвергнуть чудесам земной науки. Для пользы и в назидание.

Вышло – на кота широко, на собаку узко. Опасности для человечества больше не существует, в чем космофлот скоро убедится, – а дальше что? Никаких инопланетных технологий люди не получили. Даже я сам, с точки зрения земной медицины, каким был, таким и остался. Что ценного привез? Пшик. Чуть-чуть малополезной информации.

А на Земле – разруха и беспорядок. В том, правда, не моя заслуга, но какая разница? Вину полагается на кого-то свалить, а я как раз очень удобный стрелочник. Разумеется, во всем эксмены виноваты! А как же иначе!

Сижу и рычу сквозь зубы. Нарочно злюсь на себя. Очень трудно быть реалистом и не верить в то, что Иоланта Сивоконь выполнит все условия нашего уговора. Я и не верю. Эмоции эмоциями, а элементарная логика против. Логика подсказывает, что выгоднее всего меня по-тихому устранить. Как телепортирующий эксмен я по-прежнему опасен, а главное, уже не нужен.

Меня, конечно, спишут. Вопрос первый: когда? Вопрос второй: как? Вопрос третий: что я могу возразить на это?

Попытаться опереться на Присциллу О'Нил? Но кто я для нее? Не более чем инструмент, при помощи которого сделана некоторая работа. Возможно, она предпочла бы положить инструмент в ящик до следующего случая, она бережно относится к инструменту, но если на нее надавят, она пожертвует мной без больших сожалений. Я не особенно ценный инструмент. Умею телепортировать – подумаешь редкость! При острой необходимости можно найти добровольцев иного пола и как следует их замотивировать. В моменты кризисов человеческая жизнь дешевеет. Почему бы не пожертвовать пятаком вместо гроша. Принципиальна ли разница?

Судьба немногих пилотов-эксменов, оставшихся в живых после Ананке и Цереры, в сущности, та же самая. Довольно опасных экспериментов, гроза миновала, пора вернуться к привычному порядку вещей! Эксмены-строители в космосе – это еще куда ни шло, но эксмены-пилоты? Спасибо, нет. На том стоит и стоять будет Земля, как на спинах мифических слонов. А ты, ущербный, знай свое место!..

Мое место мне покажут очень просто. Войдут и без лишних слов изрешетят меня, как дуршлаг. Одна надежда на то, что главнокомандущая захочет меня видеть. Я должен доказать ей, что еще на что-то гожусь.

Проходит час ожидания – и все зря. Никто не хочет меня выслушать. Красноречивое молчание…

Удрать из своей камеры через Вязкий мир я, конечно, могу, это не проблема. Будь я на Земле – так и поступил бы, не усомнившись ни на минуту. Рванул бы когти. По-простому: нырнуть сквозь дверь и обезвредить охранниц, их там не больше двух. Неужто не справлюсь? Они и оружие навести не успеют, у них же, несмотря на тренажеры, мышечная дистрофия от долгой службы в условиях малой тяжести, а у меня позади как-никак семь месяцев жизни при трех каждодневных «же». Мне же сидеть тошно, по стенам хочется бегать! Справлюсь.

Да, но я почти не знаю топографии базы. База – та же тюрьма, только большая и запутанная. Тьма подлунных ярусов, шахты, лазы, паутина коридоров. Найти путь к стартовым шахтам, прорваться, угнать какую-нибудь посудину, способную к посадке на земную поверхность? Вероятность удачи ноль целых ноль десятых, а сотые мы рассматривать не будем… На самом деле нет и сотых: во-первых, я умею управлять только капсулой, а во-вторых, меня двадцать раз собьют. Нет, это не выход.

Выход из мышеловки там же, где и вход, я это давно понял. Но без содействия Присциллы мне никак не обойтись.

Жду. То ли пули, то ли еще чего. И когда дверной замок громко лязгает, я наготове: могу в долю секунды уйти в Вязкий мир, заставив караульную пустить автоматную очередь в стену. Авось угодит под собственный рикошет.

– Встать. Руки за спину. Пошел.

Ага, значит, расстрел откладывается… А впрочем, меня могут просто-напросто ввести в шлюз, огреть сзади по башке, выйти и обнулить давление. Это самый простой способ, а вообще-то их великое множество. Особенно на Луне. Человек пока еще не продвинутый чужак, чтобы обходиться без атмосферы…

О! Знакомая дорога. Выходит, все-таки к Присцилле?

Так и есть, ее кабинет. И Иоланта тут как тут.

– Эксмен Гаев по вашему приказанию доставлен, мэм.

– Свободна. – Конвойная улетучивается, а Присцилла О'Нил обращает взор на меня. – Ну? Какие такие важные сведения ты имеешь?

Ответ у меня заготовлен заранее:

– Виноват, госпожа, я сказал «соображения», а не «сведения». Вероятно, ваши подчиненные перепутали… – Я без зазрения совести клевещу на моих караульных, ибо ставка в этой игре для меня чересчур высока. – Чужак сказал мне, что я принят в игру. Еще он сказал, что нет нужды привлекать к игре других особей моего вида. Из его слов и еще этих… мыслеобразов я понял, что чужаки намерены оставить Землю в покое… Да что там, я голову ставлю в заклад, что так оно и есть! Но все же, если мне будет позволено высказать свое мнение, я скажу, что определенная страховка не помешает…

– Ты же голову ставишь в заклад! – раздраженно бросает Иоланта.

– Да, госпожа, – отвечаю я смиренно. – Но велика ли цена головы эксмена, госпожа?

На это ей нечего возразить.

– Ну хорошо. Что ты предлагаешь? – Это Присцилла.

Переминаюсь с ноги на ногу и делаю вид, будто страшно испуган за судьбу дела. Это дается непросто – за судьбу Земли я уже отбоялся за десятерых, больше в меня не лезет.

– Прошу разрешения принять участие в поиске цели и вступить с нею в контакт в случае… в случае нештатной ситуации.

Настолько глупо, что даже не смешно. Обнаружение чужака – уже нештатная ситуация!

Но, кажется, начальство улавливает в моих словах резон. Присцилла и Иоланта переглядываются.

– Желаешь еще послужить? Похвально.

Изображаю, будто страшно доволен. Присцилла почему-то избегает смотреть на меня. Ой, не нравится мне это…

– Рад стараться.

– Пойдешь в первой разведывательной группе. Старт через пятьдесят минут. Полетное задание получишь перед стартом. Удачи, пилот!

– Спасибо, госпожа!

Мои караульные остались без дела. Младшая адъютантесса Присциллы, затянутая в портупею, как призовая лошадь в сбрую, ведет меня куда-то, даже не оборачиваясь. Меня больше не опасаются. По крайней мере, демонстрируют, что не опасаются.

Это уже немало. Но такого рода намекам я предпочел бы возвращение на Землю и реальную гарантию безопасности.

Увы, чего нет, того нет. Наоборот. Если мне не изменяет чутье, сейчас я нахожусь в большей опасности, чем во время «Эгиды».

Лифт возносит нас на минус девятый ярус. Тут я еще не был. Ага, это так называемый шахтовая штольня – сюда выходят основания стартовых шахт, и каждая «заряжена» боевой капсулой. Все очень похоже на то, что было на Ананке, почти стандартный проект, только штольня тут подлиннее и наверняка не единственная. Еще бы – главную лунную базу строили основательно и с размахом. Надо думать, тут может укрыться весь космофлот Земли. Сейчас – точно может. Не уверен, что потери у Ананке и Цереры уже восполнены.

Гул и грохот – эксмены в серых робах, очень похожие на цепочку рабочих муравьев, катят по рельсам тележки с топливом и боеприпасами. Подвесные топливные баки столь же острорылы, как и боевые ракеты, хотя космической пустоте нет никакого дела до аэродинамики. Просто дань традиции. Спроси любую госпожу инженера, и она, если снизойдет до ответа, искренне удивится: с какой стати должно что-либо меняться? Разве это хорошо? Спроси офицера, политика, чиновницу, педагогиню, модную писательницу вроде Элеоноры Жаховой – и почти наверняка услышишь то же самое: с какой стати? Разве стабильность – не благо?

Потому-то мы проиграли бы чужакам вчистую, если бы дело дошло до генеральной баталии на ближайших подступах к Земле. Это знает каждый эксмен.

Да, но мы угробили бы свою цивилизацию еще сто лет назад без всякого содействия чужаков, если бы не избавились от неуемной страсти изменять вокруг себя мир быстрее, чем можем приспособиться к изменениям. Это известно каждому человеку.

Возможно, это правда. Камо грядеши, человечество? Постой, не торопись, посиди на скамеечке…

И жди, посиживая, что кто-нибудь, подкравшись, огреет тебя дубиной. Не найдется дубины – ну что ж, банальное вырождение тоже не за горами. Полтора века матриархата – это же так мало, это еще детство! Придет и дряхлая старость. Посиди на скамеечке, человек…

– А где же моя капсула?

– Здесь нет ничего твоего. – Меня сейчас же ставят на место. – Та капсула, на которой ты вернулся, списана по выработке ресурса. Тебя ждет новейшая «Жанна д'Арк».

– Что? Я этой «Жанной» управлять не умею!

– Тот же принцип. Справишься. Ты ведь этого хотел?

Очень хочется облегчить душу ругательством. Но что толку?

– А полетный комбинезон?

– И так хорош. Все равно некогда искать и подгонять – взлет через тридцать минут. Полезай.

Здесь нет папиллярного замка – адъютантесса набирает код на крохотном пульте, и сегмент обшивки шахтового ствола отъезжает в сторону. Вот она, «Жанна д'Арк», боевая капсула нового поколения, о которой мне пока ничего не известно. Ну что ж, за оставшееся время постараюсь разобраться, что к чему…

Беглый наружный осмотр. Размеры капсулы внушительны, но по сути это тот же цилиндр плазменно-двигательной установки, только сверху на него надет не шар, а усеченный конус. Восемь ракет на внешней подвеске. Неплохо!.. Дюзы двигателей ориентации. Еще какие-то дюзы. Что-то новенькое… Ага, это двигатели бокового смещения. Полезная вещь, одобряю. Так… дополнительные топливные баки… а это что? Странные какие-то захваты непонятно для каких целей. Ну ладно, они мне вряд ли пригодятся…

Так, а это что – шлюз? Точно, не просто люк, а настоящий маленький шлюз. Выходит, одна капсула данного типа может состыковаться с другой? Запомним…

Как ни странно, в рубке два ложемента – уступом. Правый выдвинут чуть вперед. Выходит, капсула двухместная? Один – пилот, другой… штурман, что ли? Быть того не может при мощном компьютере. Оружейник? Бортинженер? Или мне досталась учебная «спарка»?

Возможно. Но спросить не у кого – приведшей меня сюда адъютантессы уже и след простыл. Нет, наверное, у меня не «спарка»… Мне почему-то так кажется. Наверное, меня решено выпустить в полет одного… Почему, спрашивается?

А я ведь догадываюсь почему…

Валюсь в ложемент и начинаю тестировать системы. Двигатели – норма. Топливоподача… так… задействована резервная система, а основная остановлена из-за возможной неисправности. Навигация – норма. Вооружение… невозможность пуска первой и четвертой ракет. Вот зараза! Ну и зачем они висят, если их нельзя выпустить?!!

Дальше, дальше… Управление – норма. Радары – норма. Жизнеобеспечение – норма. Связь – норма, но это стоит проверить прямо сейчас.

Дужка с наушниками и зернышком микрофона не претерпела никаких эволюционных изменений. Даже захват для нее в углу приборной панели точно такой же, как в моей старой капсуле. А как включиться в общую трансляцию?.. Ага, вот как.

Шумы, шорохи – и голоса. Грубые, эксменские, родные. Первоматерь моя Люси, сколько же времени я вас не слышал!

– «Жанна-14», отзовись. «Жанна-14», отзовись. «Жанна-14»…

– Швейк вызывает Присыпкина. У меня проблемы с тепловым режимом. В рубке очень жарко.

– Здесь Присыпкин. Сейчас прямо все брошу и побегу к тебе устранять. Потерпишь.

– «Жанна-14», отзовись…

– Ага, тебе бы такое! Тут у меня жара, как в сауне. А компьютер говорит, что все в норме…

– Ну и правильно говорит. Сауна для здоровья полезна. Считаешь, что не вытерпишь – зови техников, а мне не мешай. Надоел.

– «Жанна-14», отзовись. «Жанна-14», отзовись…

Вроде голос какой-то знакомый… Нет, не могу распознать чей.

– Эй, Батлер, слышишь меня? Это Фердыщенко. Твоя колымага в порядке?

– Тьфу-тьфу-тьфу! Даже удивительно.

– Не радуйся, это плохой признак. Будь начеку и чуть что – докладывай.

– Слушаюсь, мэм. Непременно, мэм.

Смешки.

– А в морду за «мэм» не хочешь? Сделай только милость, вернись живым…

– Докладывает Дымов. К старту готов.

– Докладывает Полайтис. К старту готов.

– «Жанна-14», отзовись…

– Докладывает Лажуа. К старту готов.

– Докладывает Магнессон. К старту готов.

– «Жанна-14»…

Ну что там эта «Жанна»? Отозвалась бы уж скорее.

Ох!.. А какой номер моей шахты – уж не четырнадцатый ли?

Лезу на карачках посмотреть – ну точно! «Жанна-14» – это я.

– Докладывает «Жанна-14», – торопливо бросаю я в микрофон. – Здесь Тим Гаев. К старту… еще не готов.

– Тим!.. Повтори! Кто говорит?

– Говорит Тим Гаев, – произношу я в микрофон уже спокойнее. – Готовлюсь к старту, готовность… три минуты.

Даже меньше. Дать команду задраить рубку и изучить расположение основных клавиш, вот и все, что от меня требуется. Эргономика тут немного отличается от той, к которой я привык, и мне понадобится время, чтобы освоиться с управлением до полного автоматизма. Зато все индикаторы выводятся на центральный обзорный экран, как и в моей старой списанной посудине. Уже проще.

– Не имею полетного задания, – добавляю я.

– Успеешь с заданием! Тим, это я, Мустафа! Безухов я! Не узнаешь?..

Мой ведомый? Жив?

Вспышка радости – знаете, что это такое? Как бы объяснить… Примерно так: тебе вручают билет обязательной государственной лотереи для эксменов, удержав его стоимость из жалования, ты делаешь вид, будто ничуть не разозлен, а потом подходит тираж, и на твой номер нежданно выпадает крупный выигрыш в полосатеньких купюрах… Потом можно впасть в любое настроение, но первоначальная вспышка обеспечена.

Можно сравнить и с оргазмом. Немножко не то, но близко.

– Ты меня тоже не узнал, – ворчу я. – А где Хартрайт?

– Ты что, не знаешь? Сгорел Джо возле Цереры. Из стариков тут только я да Шпонька. Был еще Джингль, но у него аппендицит…

Вот как. Джо сгорел. И не он один. Из всей Четвертой эскадры остались жалкие очески – четверо из семидесяти двух. От остальных не осталось даже пепла. Кто-то прикрывал меня, кто-то изображал движущуюся мишень возле Цереры – почти никто не струсил, не повернул. Я знаю: не зря. Мы сами рвались в пилоты, держа в уме более чем вероятную гибель, но все-таки каждый надеялся на лучшее…

– Докладывает Вожеватов. К старту готов.

– Докладывает Пилар. К старту готов.

– Эй, все тихо! Тим, ты-то как жив остался? Что чужак? Ты его уделал, да?

– Нет, я был у него в гостях. Там все не так просто, как нам представлялось. Долго рассказывать. Но атаки на Землю не будет, это чужак твердо обещал…

– А тебя не надули?

Резонный вопрос.

– Вот слетаем и проверим, – отвечаю я. – У нас ведь разведывательный поиск, я прав?

– Более или менее, – кричит мне в ухо Мустафа. – У нас тут насчет чужаков разное говорят… В общем, мы идем впереди флота силами одной эскадрильи. Так сказать, боевое охранение. Короче говоря, в случае чего все неприятности наши.

– А когда было иначе? Ты дело говори.

– Докладывает Кестер. К старту готов…

– Замолкни! Тим, ты идешь в моем звене ведомым. Повторяю: ведомым. Держись за мной. Я командую, ты подчиняешься. Без обид?

– Без обид, – ворчу я, хотя мне все же немного обидно. Но с отвычки и в новой капсуле… Нет, все правильно.

Команда на задраивание. Лязг и шипение. С гулом встает на место сегмент шахтового ствола, со смачным поцелуйным звуком присасывается крышка люка. Снова что-то лязгает. Стихло.

– Докладывает Гаев. К старту готов!

– Погоди, Тим… – В голосе Мустафы я слышу нотку сомнения. – Напомни-ка мне: кем я работал на Земле?

– Кончай свои проверки, дояр! Коров ты доил!

– Извини, Тим…

– Извиняю.

– Понимаешь, не поверил я сразу… Ты бы на моем месте поверил? Мы думали, пропал ты, а оно вон как обернулось…

– Всем молчать, пожалуйста! – перебивает новый голос. У него странный пришепетывающий акцент. – Вниманию вновь прибывшего: говорит Онодэра, командир эскадрильи. Рад приветствовать в составе своего подразделения Тима Гаева. Это честь для меня. Уверен, что каждый из нас исполнит свой долг. Да пребудет с нами великий дух Первоматери Аматэрасу-но микото!

Это что-то новенькое. Хотя я что-то слышал насчет национальных особенностей общемирового культа Первоматери. Если у японцев она не Люси, это только их проблемы.

И сейчас же начинается:

– Безухов, Пилар, Гаев – готовность!

Наше звено стартует первым. Ну что ж, тем лучше.

Текут секунды. Капают, как вода со сталактита. Кап-кап. «В двадцать четыре часа набиралась десертная ложка». Откуда это? Из какой тайно прочитанной книги?

– Присыпкин, Швейк, Полайтис – готовность!

– Говорит Швейк. У меня аварийный останов топливной системы.

– Переключайся на резервную. Не суетись, успеешь.

– Я уже на резервной! Плюс перегрев рубки. Сбрасываю программу… Все, ребята, я вне игры. Удачи!

– Черт с тобой, оставайся. Скажи от меня техникам пару ласковых…

– Фердыщенко, Батлер, Магнессон – готовность! Сорель, Мерроу, Оболт-Оболдуев – готовность! Безухов, Пилар, Гаев – старт!

Глухо лязгают замки, освобождая титановый цилиндр. Луна не Ананке – тут есть сила тяжести, и давления воздуха в шахте не хватает, чтобы вытолкнуть капсулу. В дело вступают твердотопливные разгонники. Выгорев, они отстрелятся, преумножив количество рукотворных предметов на поверхности естественного спутника нашей планеты. Что всегда охотно преумножается, так это мусор.

Перегрузка пока что ничтожна – семь-восемь десятых «же», не больше. Чернота на обзорных экранах. Ан нет – вот он, серп Земли! Повис над головой. А поверхность Луны серо-черная. Ну да, верно, сейчас ночь. Солнца не видно. Правее и левее меня клубится подсвеченная ракетным выхлопом лунная пыль и со дна какого-то из лунных морей растут дымные щупальца – это стартовали капсулы Мустафы Безухова и незнакомого мне Пилара. Нас ведет автоматика. Когда надо будет переключиться на ручное, мне скажут.

Ну здравствуй, чернота! Небось соскучилась без меня? А я без тебя – нет. Совсем. Ты не в претензии?..

Ну и правильно. Ты всегда возьмешь свое. Что тебе сердиться по пустякам. А я бы много отдал, чтобы еще раз увидеть земное небо, и не обязательно даже голубое. Можно серое, низкое, с косым дождем. Хоть с градом, хоть с песчаной бурей. Лишь бы земное.

Гул и вибрация – включаются основные двигатели, а разгонники отстреливаются с ощутимым толчком. Перегрузка мало-помалу растет. До земного неба мне еще далеко, но зато я вижу, как вспыхивает лунный горизонт, как на дно лавового моря ложатся длинные пальцы теней далеких гор, и как над зазубренной горной цепью поднимается ослепительный краешек Солнца…

Неплохое начало. Увертюра, будем считать, сыграна. А какова будет моя роль на этой сцене – статиста или ведущего актера – увидим.

16

Семнадцать капсул. Искорки среди звезд. Гораздо удобнее переключить обзорные экраны на локационный режим и наблюдать за развернувшейся для боя эскадрильей в трехмерной графике, но пока хорошо и так. Слева повис серп Луны, справа серп Земли, а между ними плывут светящиеся пылинки. Одна заметно отстала, и некий Вожеватов ругается в эфире на чем свет стоит. У него проблема с управлением двигательной установкой: включается либо самая малая тяга, либо, наоборот, форсажный режим и никакой золотой середины. Кончив изрыгать проклятия по адресу «Жанны д'Арк», Вожеватов клятвенно обещает вскоре догнать нас. Онодэра, поколебавшись, рекомендует ему перезапустить бортовой компьютер. Вожеватов с ядом в голосе благодарит «уважаемого сэнсэя» за ценный совет, но отказывается ему последовать, мотивируя это тем, что после перезапуска обязательно вылезет еще какая-нибудь гадость, а так можно хотя бы продолжать полет.

Мы идем в строе фронта. Без эшелонирования, если только не считать вторым эшелоном приотставшего Вожеватова. Шестнадцать капсул. Единственная, хотя и сильная, эскадрилья, укомплектованная эксменами. Если мы внезапно натолкнемся на барьер, то сгорим в течение нескольких секунд, успев, быть может, выпустить часть ракет в белый свет как в копеечку.

Для того мы и посланы. Мы даже не первый эшелон в боевом развертывании – мы разведчики. Пробные камешки. В десяти тысячах километров позади нас разворачиваются в боевой ордер основные силы космофлота – пять боевых эскадр. Две в первом эшелоне, две во втором плюс резерв и тыловое охранение. Поднято все, что летает. Сотни капсул. Два крейсера – те еще монстры. Пять корветов, включая «Магдалену». С десяток боевых кораблей поменьше. Дистанционно управляемые платформы с гамма-лазерами. Постановщики активных и пассивных помех. Подняты даже наспех вооруженные транспорты, неповоротливые и громоздкие чудовища, похожие на вымершего ленивца мегатерия, трогательно пытающегося оскалить зубы, – авось и эти гробы не окажутся лишними!

Лишнего быть не может. Если нас начнут жечь, корабли основной волны устелят путь перед собой тысячами ложных целей. При стремлении уничтожать все подряд, присущем чужакам, у космофлота есть реальный шанс на победу. Разумеется, при том условии, что атака чужаков не окажется чересчур массированной.

Еще час назад я был твердо убежден, что никакой атаки не будет, – теперь у меня нет такой уверенности. Достаточно включить задний обзор и поглядеть на то, что творится позади нас. Не шуточки. Мощь. Идет армада. Похоже на то, что после двух сражений Земля успела восполнить потери и, наплевав на экологию, обеспечила не менее десятка космических запусков в сутки. Да и что еще оставалось делать?..

– Гаев, держи строй!

И верно – я отвлекся и несколько вырвался вперед. Понемногу убираю тягу. Сейчас меня догонят.

Догнали. Чуть-чуть прибавляю. Вот так, нормально…

Дежа вю. Точно так же мы развернулись фронтом при Ананке. Точно так же кто-то отстал, кто-то вывалился из-за технических проблем, а остальные держали строй, хотя в глубине души каждому из нас отчаянно хотелось развернуться и дать полный газ. Мне и теперь хочется это сделать. И Мустафе хочется. И любому. Но кому какое дело до того, что нам хочется – важно то, что мы делаем!

– Ребята, не Земля ль за нами? – шутит кто-то.

Не смешно. Хотя по существу и верно – земной серп мало-помалу тончает и перемещается за корму. Зато шутник верно заметил одно из двух отличий данной операции от двух предшествовавших: позади нас не какой-то задрипанный спутник Юпитера, не астероид, а сама Земля. Есть и второе отличие: впереди идет лишь одна эксменская эскадрилья вместо былых шести. То ли Присцилле не разрешили продолжить опыты с обучением эксменов, вспомнив бунт на Ананке, то ли не нашлось достаточного количества добровольцев, то ли еще что… Потом обязательно спрошу Мустафу о причинах – если «потом» для меня состоится.

– Гюнт, уйди с дороги. Займи свое место.

– Баскервиль, это ты, что ли? Сам займи свое. Я на месте.

– Вся рота не в ногу, один ты в ногу. Проверь локатор, прогони тест…

Перебраниваются где-то на фланге, мне не мешают ни их разговоры, ни их маневры. Разгон окончен, и наступает невесомость. Наша скорость относительно Земли немного меньше параболической. Сейчас мы идем к апогею по резко эксцентрической орбите. Если ничего не предпринимать, мы вернемся к Земле недели через три – наверняка в виде синюшных трупов. Не хватит запасов воздуха.

До вычисленного момента контакта с барьером остается сорок одна минута. Скачут на таймере секунды и десятые доли секунд…

Да что я трепыхаюсь, в конце концов! Нет перед нами никакого барьера – лишь чернота да звезды. И несколько десятков запущенных туда беспилотных аппаратов, не нашедших ровным счетом ничего. Космическая армада готовится защищать Землю от пустоты.

Ну и правильно, конечно. На месте главнокомандующей я бы тоже развернул все наличные силы. Доверяй, но проверяй – это аксиома. Чужаков проверяй сугубо.

– Мустафа, это Тим, – подаю я голос. – А где Шпонька? Он что, переквалифицировался в пилота? Что-то я о его старте не слышал…

– Тим, он тут, со мной. – Мустафа явно удивлен. – Тебе от него горячие приветы. Он по-прежнему техник, теперь, правда, не только по системам связи, но и по всему судну. А что?

– Так, – говорю я, косясь на пустой ложемент слева от меня. – Ничего особенного. Ты хоть с напарником, а мне одному скучновато…

– Одному?.. – Мустафа замолкает.

– Ты не ослышался.

И сейчас же врывается раздраженный женский голос:

– Приказываю не забивать эфир посторонней болтовней!

– Тим, я тебя не слышу! – Мустафа вдруг начинает кричать. – Помехи на частоте. Повторяю: сильные помехи!

– Мустафа, плохо тебя слышу – помехи, – вторю я, сообразив, чего он хочет. – Плохо слышу тебя, сигнал уходит…

В наушниках и впрямь раздается шум да еще какое-то курлыканье. Очень правдоподобно. Любопытно знать: Шпонька сам смастерил генератор или умудряется извлекать помехи из штатной аппаратуры? Не зря его базовая специальность – техник корабельных систем связи.

– Тим! – Мустафа издает смешок, едва слышимый сквозь шум. – Помнишь Ананке? Сколько виндклозетов в нашем сортире было неисправно? Стой, не отвечай! Возведи это число в куб, вычти из него э… количество бородавок на носу Шпоньки, раздели пополам и переключись ниже на столько же мегагерц.

– Приказываю оставаться на частоте! – взвизгивает сквозь помехи раздраженный голос, и больше я его не слышу. Переключился. Если я ничего не забыл, то на момент прибытия Мустафы на Ананке в нашем сортире не действовала лишь одна клоака, вторая справа, а на носу у Шпоньки не было никаких бородавок… Может, теперь появились? Нет, Мустафа должен это учитывать. Один в кубе минус ноль будет один. Пополам – одна вторая. Пятьсот килогерц. Проще не придумаешь, но нас еще поищут по диапазону! Безухов отнюдь не глуп: сообразил указать именно те числительные, на которые ни одна женщина не обратит ни малейшего внимания. Ну какое, скажите, ей дело до носа Шпоньки? А до эксменского сортира на дальней базе?! Нашу частоту можно найти простым перебором, но искать нас будут прежде всего на разницах частот, кратных мегагерцу, а не его половине. Самые простые хитрости – самые действенные.

Теперь мы можем спокойно поговорить какое-то время. Хитрец Мустафа сразу переходит с интерлинга на русский. Если нас и отследят, то еще не факт, что сразу разберут, о чем мы беседуем. Я ощущаю мимолетное сожаление о том, что мы с Мустафой не принадлежим к какому-нибудь забытому Первоматерью национальному реликту, чей язык в лучшем случае известен двум-трем академикам от лингвистики. Русский все-таки достаточно распространен.

– Тим, тебя выпустили в полет без техника?

– Совершенно верно. А на что он мне сдался?

Готос Мустафы очень серьезен:

– Тим, не нравится мне это… Ты уже летал на «Жанне»?

– Когда бы я успел? – фыркаю я в ответ. – Первый полет.

– Тем хуже. Понимаешь, «Жанна» – это гроб. Катафалк. В эти капсулы сажают только эксменов. Пилотессы боятся их до визга… Были случаи неповиновения. Тим, это металлолом! Вся надежда на дублирующие цепи, потому что не одно, так другое откажет обязательно. Чего только в «Жанне» нет, кроме одного – надежности… Тим, у меня полголовы поседело, и это не после Ананке и Цереры – это после первого полета на «Жанне»! Хорошо, рубка просторная, есть куда посадить техника. Так и летаем: один рулит, другой чинит…

Кошу глазом на пустой ложемент слева от меня. М-да… Стоит возникнуть подозрению, как оно только радо окрепнуть.

– Спасибо за информацию. Так ты думаешь, что…

– Тим, шанс у тебя есть. Будь очень осторожен. Управляй нежно, «Жанна» ковбоев не любит. Ничего не дергай, не форсируй, не включай ничего лишнего…

Бодро и деловито, явно стараясь не позволить мне впасть в панику, Мустафа рассказывает о том, чего я не должен делать ни при каких обстоятельствах, если хочу сохранить телесную целостность, и о том, что я могу себе позволить лишь в самом крайнем случае, а также о том, какие действия пилота считаются относительно безвредными, то есть пока еще не приводили к фатальным последствиям.

В первую очередь нельзя регулировать систему жизнеобеспечения. Если ты поджариваешься или замерзаешь, если тебе дышится, как на вершине восьмитысячника, если замкнутая система водоснабжения не желает очищать мочу – терпи. Терпеливых в раю любят. Во-вторых, надо очень плавно менять режим работы двигателей, в противном случае возможен не только аварийный останов, но и колоссальный взрыв как финальный аккорд работы вразнос. Был уже не один случай. В-третьих, нельзя полностью доверять автоматике снижения и посадки, надо быть готовым мгновенно перейти на ручное управление, для чего надлежит предпринять такие-то и сякие-то действия, не забывая при этом о том-то и сем-то, и молиться, чтобы ручное управление тоже не отказало. Что совсем не исключено.

В-четвертых…

В-пятых…

В-десятых… Кончится когда-нибудь эта дефектная ведомость?..

Сравнительно надежна связь да еще радары. Более-менее приемлема автоматика пуска ракет, хотя все же был случай, когда ракета не вышла из захватов и закрутила капсулу волчком, – чудо, что все обошлось. Остальное, если верить Мустафе, собрано на живую нитку ради того, чтобы отрапортовать о выполнении оборонного задания, а на остальное – плевать. Редкостно «сырое» изделие. Макет.

Хотя, по словам Мустафы, задумана «Жанна» хорошо – вроде той каши, которую маслом не испортишь. И боевая мощь, и защита, и энерговооруженность у нее значительно лучше, чем у старых капсул типа «Валькирия». На этапе перевооружения ее можно было бы использовать в боях как капсулу-лидер, возглавляющую атаку на цель. Или как командирскую. Или даже как спасательную, поскольку она теоретически может сесть на земную поверхность, даже не обгорев в атмосфере. Но все это в том, конечно, случае, если бы тот, кто в ней сидит, не дрожал от страха в отсутствие видимого противника.

Зато эксмену-пилоту дрожать как бы и не положено. Он при всех своих примитивных инстинктах вознесен необычайно высоко и допущен до настоящего дела. Цена за это известна: рискуй там, где не согласится рисковать полноценный человек. И все по-честному. Разве кто-нибудь жалуется? Мы все добровольцы, прошедшие отбор. А могли бы остаться просто грязными животными – спасибо Присцилле за дальновидный хозяйский подход!

Мустафа заканчивает торопливой скороговоркой и начинает тяжело дышать. А я глубоко задумываюсь над вопросом: был ли мне в капсулу подсунут «сюрприз» – или Иоланта рассчитала, что в отсутствие техника да на незнакомой капсуле мои шансы вернуться на базу и без того близки к нулю?

Глупец я, вот что. Сидел взаперти и думал, что меня прямо в камере и шлепнут. Теперь ясно как день: я должен погибнуть от нелепой случайности, в которой никто не виноват. Мало того, что Иоланта не собирается выполнять свое обещание, – я ей вообще больше не нужен. Пристрелить меня, однако, нельзя – слишком популярен. Разговоры пойдут, возможен и бунт эксменов, заранее обреченный на неудачу, но все равно нежелательный. Присцилла этого не допустит, да и Иоланта должна помнить, что бунт на Ананке оставил не только эксменские трупы…

Все-таки интересно: если бы я сам не напросился принять участие в поиске цели, мне было бы предложено «еще послужить»?

Три против одного, что да. Я просто облегчил им задачу по собственному устранению. Наверняка на всякий пожарный случай существует подстраховка – документальная запись того, как я едва ли не умолял главнокомандующую выпустить меня в полет. Для отказа нет серьезных причин. Что ей, в самом деле, на короткой цепи меня держать в самое горячее время? В сейфе хранить? К себе привязывать?!!

Шанс у меня есть, тут Безухов прав. Не знает он только того, насколько он мал, мой шанс. Но сейчас поймет:

– Мустафа, мне хватит топлива, чтобы совершить посадку на Землю?

– Что?

– Ты слышал. Я напросился в этот полет только для того, чтобы смыться. Другой возможности не было.

– А операция?

– Какая, твою Первомать, операция! – ору я. – Нет больше чужаков, ушли они! Открыли в барьере форточку и пропустят сквозь нее Землю. Им больше дела нет до человечества!

– Да, но… нам говорили, что вероятность пятьдесят на пятьдесят…

– А вам не говорили, что вы недостойны называться людьми?!

– Понял… – отвечает Мустафа после секундной паузы. – При взлете у тебя была полная заправка?

– Не знаю. И не знаю, как проверить.

– Я знаю, но долго объяснять. Допустим, полная. Сколько внешних топливных баков – четыре? Значит, комплект. Жди, сейчас посчитаю…

Я жду. В последнее время я только и делаю, что жду. Даже сейчас.

Наконец снова прорывается голос Мустафы:

– Мне очень жаль, Тим… но нет. Я считал по себе, а ты потратил примерно столько же горючки, сколько и я. Если идти к Земле по наивыгоднейшей траектории, если по максимуму использовать торможение о воздух, чтобы только не сгореть, если садиться на экваторе, где ускорение силы тяжести все же чуть-чуть меньше, то… Тим, у тебя примерно восемьдесят девять процентов от полной заправки, а тебе нужно девяносто семь. С высоты в двадцать – двадцать пять километров ты будешь падать камнем.

Не буду. Если я пойду по наивыгоднейшей с точки зрения экономии топлива траектории, меня сожгут, не дав даже приблизиться к Земле. Позади идет армада – тот еще заградотряд.

Сглатываю комок в горле.

– Спасибо, Мустафа…

– Понимаешь, Тим, отстреленная рубка капсулы в принципе может опуститься на парашюте, но в наших «Жаннах» парашютов нет, сняли их…

Этого он мог бы и не говорить – и так ясно. Зачем эксмену парашют? Не вводи кого-то там в соблазн – это мы слышали. Старо, но мудро. Зачем же давать пилоту иллюзию того, что, дезертировав, он может спастись на Земле? Единственный его шанс на спасение – свирепо драться, атаковать противника там, где его увидел, и ни в коем случае не вываливаться из боя. В сущности, это шанс гладиатора.

Можно подумать, что я напросился в полет, чтобы продолжать играть в эти игры! Но что я могу поделать?

– Тим, ты уверен, что чужаки не нападут? – снова пробивается ко мне голос Мустафы Безухова, на сей раз очень неуверенный. – Не ругайся, просто скажи еще раз.

– Да. Сколько на твоем таймере осталось времени до встречи с барьером? На моем девять минут с секундами. Кто-нибудь докладывал, что видит цель? Уже пора бы.

За что я сразу полюбил конструкторов «Жанны д'Арк», так это за мощный радиолокатор дальнего действия. Пусть «Жанна» – рухлядь и катафалк, зато с хорошим обзором.

– Понял… Тим, возвращайся на прежнюю частоту. Доложишь о неисправности в топливной системе. Этот канал тоже оставь, но не пользуйся им до тех пор, пока я тебя не вызову. Разберешься, это просто. Больше ничего не делай. Поскучай немного и старайся казаться испуганным. Лады?

– Лады… Ты что задумал?

Нет ответа. Я занят – соображаю, как мне задействовать оба частотных канала. А, вот как… Действительно просто.

На прежней частоте сквозь шорох и курлыканье помех Онодэра отдает команды приготовиться к возможному огневому контакту, не зевать, не плошать и так далее. Помехи мало-помалу исчезают – не иначе Шпонька осторожно подкручивает какой-нибудь верньер. Жаль, что я не могу сейчас видеть его хитрую и несомненно очень довольную собой физиономию.

На меня орут в два горла, но Онодэра вскоре затыкается, то ли опасаясь окрика, вредного для авторитета комэска, то ли попросту не желая подгавкивать начальству. В ответ я напряженным голосом докладываю о неисправности в системе топливоподачи – и ведь даже не очень вру: я действительно лечу на резерве.

На Мустафу тоже орут, а он бодро оправдывается в том смысле, что его действия были продиктованы необходимостью и он все подробно доложит по возвращении с задания. Орел. Я прямо горжусь, что когда-то имел его в своем подчинении. Орлята учатся летать – и ведь не без пользы!

– Безухов, держи строй.

Что такое?

– Сбой в системе управления, – докладывает Мустафа. – Пытаюсь исправить.

В наушниках слышно, как он вполголоса костерит Шпоньку, мешая унылые интерлинговские ругательства с сочными русскими оборотами.

Простым глазом ничего не видно. А трехмерная картинка, рисуемая компьютером по радиолокационным данным, показывает, что красивый рисунок из точек, сидящих в вершинах равносторонних треугольников сбился: одна из точек быстро дрейфует в мою сторону.

Мустафа что-то задумал, это ясно. Надеюсь, бывший дояр знает, что делает. По-моему, он готовит какую-то авантюру, красивую и рисковую. Это в его духе. На Ананке только авантюрист согласился бы пойти ко мне в ведомые.

Ха, можно подумать, будто я сам не авантюрист! Еще какой. Подполье, костоломное шоу Мамы Клавы, бегство от спецназа, наглая торговля с Департаментом, безумная атака чужака с долгим пленом внутри последнего, наконец, добровольное участие в этом полете, из которого мне вряд ли позволят вернуться живым, – если это не авантюры, то я сторож при храме Первоматери. Тот факт, что я пока еще жив и даже невредим, противоречит и логике, и теории вероятностей.

Нельзя сказать, что такое противоречие меня не устраивает. Но в полосе везения самое обидное то, что она рано или поздно кончается, сменяясь – чем?.. Ну правильно. Своей противоположностью. Полосу невезения мне не одолеть – слишком высоки ставки.

– Безухов, вернись на место!

– Я пытаюсь! – В крике Мустафы смешались раздражение и паника. – Не могу управляться. Прошу помощи!

Не верю ушам. Чего он просит? За шесть минут до контакта с барьером? С ума сошел или просто запаниковал?

Объявить, что иду на помощь?.. А не расстреляют ли меня, заподозрив подвох?

– Мустафа, это Гаев. – У меня очень недовольный тон. – Ты режешь мне курс. Возможно столкновение.

– Так подвинься!.. – истерически взвизгивает дояр.

Он хорошо играет. Забыл отпустить кнопку, так что мне прекрасно слышно, как он орет на Шпоньку и как Шпонька огрызается в ответ. На миг меня охватывает сомнение: а вдруг у них и вправду полетело управление?

Чуть-чуть трогаю сенсоры управления в подлокотниках.

– Я ушел с твоей дороги?

– Вроде да. Спасибо.

– Удачи тебе.

Мустафа только сопит в ответ. Я уже вижу его простым глазом, переключив экраны на иллюминаторный режим. Мне бы нервничать, а я только диву даюсь: ну и дура же эта наплывающая на меня «Жанна»! В стартовой шахте я неверно оценил ее размеры.

– Тим! Гаев!

– Слушаю.

– Я пройду довольно близко от тебя. Ты все-таки посматривай, неровен час столкнемся…

Столкнуться мы, конечно, никак не можем: ясно видно, что капсула Мустафы пройдет метрах в ста пятидесяти за моей кормой. Реплика предназначена не столько мне, сколько тем, кто нас слушает и для кого радарные отметки от наших капсул уже фактически слились в одну, называемую групповой целью.

Неожиданно секунды на полторы-две капсула Мустафы украшается узким конусом слабо светящегося газа – сработал один из двигателей бокового смещения. Сейчас же от капсулы отделяются четыре продолговатых предмета, в коих я узнаю топливные баки, и, кувыркаясь, проплывают в полутора сотнях метров за моей кормой, уносясь прочь, в то время как капсула Мустафы уравнивает наши скорости. Нет, не совсем уравнивает… Она медленно-медленно догоняет меня и, похоже, собирается пройти впритирку.

Он что, предлагает мне телепортировать к нему на борт? Очень любезно с его стороны, но это не решение задачи. А до гипотетического контакта с барьером остается уже менее двух минут. Как только командованию станет ясно, что никакого контакта с барьером за неимением последнего не состоится, оно запросто отправит на тот свет не только меня, но и тех, кто окажется поблизости.

Ракетой или подрывом заложенного в мою капсулу заряда взрывчатки? Гм. Я бы на их месте выбрал второе – надежнее. Любопытно знать, чем управляется взрыватель – радиосигналом или таймером?

Что этот дояр, столкнуться со мной хочет?..

Нервы! Самое главное сейчас – не притрагиваться к управлению. Я не знаю, что задумал Мустафа, и не намерен ему мешать, пытаясь помочь. Когда двое пытаются пропустить друг друга в открытую дверь, они, случается, сталкиваются лбами.

Он радом и все приближается! Я едва успеваю заметить краем глаза выдвигающийся манипулятор с захватом, как следует грубый толчок. Это не стыковка шлюзами, а только наружное сцепление. И нас сейчас же начинает вращать. Кружится на экранах звездная метель, ослепительным клубком проносится Солнце, похожее на шаровую молнию, появляется и исчезает удивленный серп Земли.

Еще толчки. Лязг и визгливый скрежет, словно по моей обшивке протащили длинную ржавую трубу…

– …аев! Доложить обстановку! – Я узнаю голос Присциллы, как обычно, бодрый и строгий. – Гаев, почему молчишь? Немедленно доложи обста…

Две сцепившиеся между собой капсулы вращаются, и мои приемные антенны временами попадают в радиотень. Передающие, кстати, тоже, поэтому я повторяю несколько раз:

– Докладывает Гаев. Противник не обнаружен. Продолжаю выполнение задания. Докладывает…

– Гаев, где Безухов? Га… немедленно ответь, где Безухххх…

– Докладывает Гаев. Безухов в тысяче метрах позади меня. Потерял управление, кувыркается. Прошу разрешения оказать ему помощь.

Кто-то хрюкает в микрофон. Это не Присцилла, это кто-то из наших. Им-то видно, что в километре позади меня никого нет. Кого-то это, наверное, злит, но кого-то и забавляет. Донесут, не донесут – не так уж это важно, в любом случае я вру только для того, чтобы выиграть время. Хотя бы несколько секунд.

– Гаев, приказываю отвернуть курсом семьдесят шесть – четырнадцать – сто три. Повторяю: приказываю немедленно отвернуть курсом…

– Прошу повторить, не понял.

– …казываю немедленно…

– У меня проблемы со связью. Прошу повторить.

Сердится Присцилла, нервничает. Ее легко понять. В другой обстановке я, может, даже посочувствовал бы ей, но только не теперь. Ловлю себя на том, что злорадно ухмыляюсь. Что, съела мышку, кошка? Я с тобой еще поиграю! Нет для такой мышки, как я, большего наслаждения, чем оставить кошку в дурах.

– Тим, пора! – кричит Мустафа – Мы ужались!

Он не смеет прямо крикнуть мне «телепортируй», надеясь, что моя соображалка еще при мне. Постараюсь его не разочаровать. Направление… Расстояние… Пошел!

Лиловый кисель Вязкого мира. Лиловая мгла. Лиловая смерть и лиловое спасение.

Удивительно, но я выныриваю с первой же попытки в тесной рубке, где Безухов и Шпонька вжались в ложементы так, словно собрались по ним растечься, и только мычат от удара воздуха по барабанным перепонкам. В тесном помещении это всегда довольно болезненно.

Переживут! Тем более что сами напросились. А теперь ходу, братцы, ходу! Потом поздороваемся!

Всклокоченный Шпонька на меня не смотрит – он сильно занят, управляя внешним манипулятором, язык высунул и дышать забыл. Мустафа кивает на занятые ложементы:

– Без плацкарты. Потерпишь?

– А то! Возьмешь на колени, дяденька?

– Вон Федька пусть тебя берет. А лучше ложись на пол.

– Я-то лягу… А вот ты уверен, что действуешь правильно?

– Если нет, то я уже совершил эту ошибку, – обрывает Мустафа. – На пол, кому сказано!

Приказ разумный, и я следую ему без пререканий. Правда, чтобы разместиться на полу, приходится извиваться, изображая собой червяка, издыхающего в страшных конвульсиях, но кто сказал, что достижение возможно без преодоления? Иного способа жить еще не придумано. Родился – терпи и выкручивайся. Родился эксменом – терпи сугубо.

– Ты когда в последний раз носки менял? – интересуюсь я, морща нос.

Как ни странно, Мустафа обижается. Мне приходится произнести несколько примирительных слов.

– Ты лучше скажи: в настройку системы топливоподачи влезал?

– Нет, – признаюсь я. – У меня и времени-то не было. Да и зачем?

– Твое счастье. Система настроена так, что по умолчанию топливо сначала расходуется из основного бака, а потом уже из подвесных. По-моему, это глупо, но тот, кто спроектировал эту глупость, возможно, тебя спас. Если у тебя внешние баки полны, то у нас есть топливо для посадки на Землю. Впритык, но есть. Сто три процента, если идти по оптимальной траектории. Федька, ты скоро?

– Готово! – выдыхает Шпонька. – Последний бак прицеплен… Ходу!

Мирок капсулы встает дыбом и летит куда-то кувырком – это резкий разворот. Мгновенно наваливается перегрузка, вдавливая меня в мелко вибрирующий рифленый пол в неудобной позе, мешая дышать, и сердце гулко и протестующе бьется в ребра, как птица в прутья клетки. Отпустите, мол, на волю.

– Поехали! – рычит Мустафа.

Помчались как ошпаренные – так будет точнее.

Полминуты.

Минута.

Не знаю, куда мы рванули, но очевидно одно: наши действия вошли в резкое противоречие с планами командования, и командованию уже все предельно ясно. Не знаю, успеют ли нас перехватить (и не хочу гадать – пусть будет что будет), но уж во всяком случае на оптимальную в смысле расхода топлива траекторию можно не рассчитывать. Не дадут.

Спасибо чужакам, спасибо барьеру, которого больше не существует! Благодаря ему у нас есть надежда. Пока Присцилла не убедится, что глобальная опасность благополучно миновала, она не рискнет отрядить на перехват сколько-нибудь значительные силы космофлота. Максимум – одно-два звена. И есть надежда, что одноразовые платформы с гамма-лазерами она побережет для чужаков…

Две минуты. Перегрузка примерно пятикратная, и терпеть ее несладко. Когда она вдруг резко падает до двух «же», я чувствую себя так, будто заново родился, причем с крыльями за спиной. Расправить бы их и вспорхнуть на насест.

– Ого! – вдруг произносит Мустафа со странной смесью удивления и удовлетворения. – Как ее раскидало – красота!..

– Кого? – сиплю я из-под его ног.

– Твою капсулу. Эх, жаль тебе не видно! В клочья, в брызги! Роскошное зрелище, фейерверк.

Значит, не ядерная ракета. Я оказался прав: в моей капсуле был заряд химической взрывчатки. Почему-то мне досадно, что я, по всей видимости, так никогда и не узнаю, каким способом он был приведен в действие – таймером или запоздавшей радиокомандой? И я делюсь с Мустафой своей досадой.

– Ну и дурак. – Вот и все его резюме.

– Как сказать. У тебя есть занятие, а у меня? Вот исчезнут глупые мысли – начну дрожать от страха.

– Начинай дрожать прямо сейчас, заодно ноги мне помассируешь. Затекли.

– Перебьешься.

– А ты и не сможешь. У нас эскорт. Приготовься, сейчас будет шесть «же».

По-моему, он нагло врет – врубил движок на все восемь…

17

В кромешной гулкой тьме слышались шорохи, дыхание, сопение. Иногда подобно взрыву петарды оглушительно бухал кашель, метался беспорядочным эхом, дробясь и отражаясь от стен штольни, и, наткнувшись вдали на преграду, возвращался не то медвежьим ревом, не то дьявольским хохотом.

Где-то внизу журчал ручей. Промерзлые стены штольни, потея, сочились непригодной для питья водой. Бугристые, как жабья кожа, малахитоподобные натеки жирно блестели в красноватых отблесках едва тлеющего костерка. Давно подошли к концу взятые сверху дрова, а едва оттаявшие стены и своды все еще не поддавались морозу, особенно здесь, вдали от центрального ствола. Эта штольня была пробита ниже уровня вечной мерзлоты.

Несколько человек дремали, закутавшись в шкуры. Прочим давно надоело это занятие.

– Третьи сутки пошли, – напомнил Гриша Малинин гундосым от насморка голосом, – и ничего.

– Вторые, – сейчас же поправил Гойко. – Часов двадцать пять – двадцать шесть, не больше.

– С чего ты взял? – строптиво оспорил Гриша. – Может, у тебя и часы есть?

– Есть. Внутри. И если они говорят мне, что с момента «ноль» прошло чуть больше суток, значит, чуть больше суток, и точка.

– А я не о том говорю, – сказал Гриша и шумно высморкался. – Пусть с момента «ноль» прошли сутки, мне-то что. Я о том, что мы тут сидим уже двое суток с лишним, а наверху хоть бы хны. Дядя Лева, а может такое быть, что наверху уже шарахнуло, а мы тут ничего не заметили, а?

– Может в одном случае: если нас уже нет, – сказал дядя Лева. – Ты еще есть или только нам кажешься?

Приняв шутку, Гриша дурашливо ощупал себя.

– Вроде есть. Наличествую.

– Тогда делай вывод: наверху тихо. За всю Землю не скажу, но над нами точно штиль. Даже удивительно.

На какое-то время наступила тишина. Стало слышно, как в затопленный шурф откуда-то сверху с методичностью метронома падают тяжелые капли. Кто-то сейчас же закряхтел и шумно задвигался, заглушая надоевшую капель. Кап-кап. Пусть не по обритой макушке, но все равно пытка.

– Дядя Лева, а в календаре мы не сбились?

Задвигались, заворочались сразу все, даже те, кто дремал. Тема была изжеванная вдоль и поперек, но все еще благодатная. Часов, само собой, ни у кого не было – на что они каторжникам? Естественно, дядя Лева считал дни, отмечая каждый прошедший зарубкой на палке. Правда, та палка по недосмотру пошла в костер, и хотя Лев Лашезин, задав взбучку виновному, сейчас же восстановил хронологию по памяти, но чем дальше, тем больше он мучился сомнениями – точен ли его счет? Мнительность отравляла жизнь.

Существовала и еще одна причина для сомнений: в последних числах декабря, когда в полдень небо на юге лишь светлело на полчаса-час, а солнце так и не показывалось, стояла редкостно ненастная погода. Долго ли сбиться в счете дней тому, кто целыми сутками храпит в землянке под вой пурги, как барсук в норе? Раз плюнуть.

Кто-то – кажется, Перепреев – хотел было изложить свои взгляды на хронологию и даже набрал в грудь воздуху, но сейчас же начал шумно чесаться, постанывая и тихонько подвывая от наслаждения…

– Больше чем на сутки мы сбиться не могли, – авторитетно заявил Лев Лашезин, отбросив сомнения. – Прошли все вероятные сроки.

– Ну и что дальше? – прогнусавил Малинин и безуспешно попытался прочистить носоглотку. – Э! А может, все уже началось, только до нас еще не докатилось?

– Это еще когда считали, – возразил Лашезин. – Земля должна была натолкнуться на барьер точкой, лежащей в Тихом океане немного севернее Гавайских островов. Ну а дальше дело понятное: уничтожение всего и вся по окружности расширяющейся сферы. От начала и до конца процесса – примерно одиннадцать минут. – Он вздохнул. – Темный ты, Гриша…

– Тогда какого мы тут сидим в сырости? Я скоро квакать начну.

– Хочешь слазать наверх? Пожалуйста. Разведаешь обстановку и вернешься. Ну?

– Я, собственно…

– Что, страшно? Иди, иди. Ты самый молодой, тебе и лезть. Одна нога здесь, другая там. Пошел.

– Дядь Лев, ты серьезно?

– Да! – рявкнул Лашезин. – Ты еще здесь?

Гриша тяжело вздохнул. Поднявшись на ноги, пробормотал: «Ну ладно…» и нехотя двинулся вдоль штольни. Какое-то время его сутулая спина еще маячила, медленно растворяясь во мраке, затем она растворилась окончательно, а вскоре не стало слышно и его шагов. И снова омерзительным метрономом зазвучала сводящая с ума капель. Кап. Кап. Дядя Лева сдержанно зарычал. Гойко Кирибеевич натужно закашлялся, перебивая акустическую пытку. Прон Халтюпкин молча подбросил в костерок щепку и, пристроившись на корточках, стал греть руки.

Ждали долго. Не скоро ведь выберешься наружу – глубоко забрались, чуть выше воды, затопившей нижние штольни. Будь шахта действующей, сохранись в исправности подъемник, не было бы проблем – а так только в кромешной тьме по скобам аварийного лаза. Семьдесят сантиметров диаметр. Если лезешь с мешком или каким иным грузом, приходится подвязывать его снизу, и он мотается, как маятник. Зато не так просто разбиться в лепешку, если вывернется шаткая скоба, – тому, кто настороже, даже и не альпинисту, заклиниться в лазе ничего не стоит.

А когда Гриша все-таки вернулся – запыхавшийся, глаза шалые, – сразу ртов шесть выдохнули слаженным хором:

– Ну?..

Пламя в костерке уже совсем погасло, тускло рдели угли, подергиваясь пеплом. Молча присев на корточки, Гриша дунул в костровище и поместил над ним мокрые черные ладони – не иначе здорово зазяб, хватаясь за промерзшие скобы. А еще совершенно явно хотел чуть-чуть поторжествовать. В кои-то веки выпадает такое счастье самому младшему!

– А по шее? – спросил, придвигаясь, Гойко.

– Успеешь, – остановил его дядя Лева. – Гриша, ты отогрелся? Ну, Гришенька? Ты молодец, мы все у тебя в долгу и о том не забудем. Если, конечно, ты не будешь изображать, что у тебя и язык примерз… Ну?

– Ну чего тут ну? – пробубнил Гриша и попытался сурово насупиться, но предательская улыбка сейчас же полезла ему на лицо. – Хорошо там. Прямо весна. Солнышко светит, снег сверкает. Птичка какая-то чирикала. И никакой аннигиляции…

Кто-то неуверенно взгоготнул. Прочие шумно задвигались, и даже те, кто, убивая время, пытался дремать, бросили это занятие.

– Уверен? Ты до верха-то долез?

– Обижаешь, начальница…

– А какого, спрашивается, мы тут сидим?.. Что высидим?

– Ха! Так что, вылезаем, что ли?

– А то! Самое время, пока никого радикулитом не скрючило…

– А мясо? Копчушки наши как же? Бросим, что ли?

– Я тебе брошу! Умный больно. Наверх подымем. Частями.

– Сам умный. Я к тому говорю, что часть мяса можно пока и тут оставить. Естественный холодильник, и зверья никакого нет, даже мышей…

– Разве что Хозяйка Медной Ямы, – хихикнул начитанный Гриша.

Никто даже не спросил, что он имел в виду. Толкаясь, торопливо разобрали наполненные копченым мясом мешки из шкур. Наверх! Неуверенная, но уже шалая радость владела всеми. Так бывает, когда приговоренный видит с эшафота скачущего во весь опор гонца – не везет ли тот положительный ответ на прошение о помиловании? Ведь бывает же такое! Да, да! Чудеса и впрямь иногда случаются.

Яростно сопя, карабкались по скобам вверх, словно на телебашню. Ругались. Злобно пихали уставших, вздумавших передохнуть. Выбравшись – повалились на наст, задохнувшись от свежего воздуха и зажмурившись от искристого сияния снега. Теплый шарик солнца висел над мохнатыми елями в пронзительной синеве. Осели сугробы, затвердел наст. К Полярному кругу подкрадывалась весна. Самая обыкновенная, естественная. Не пылали леса, не горело адским огнем небо, да и земля не тряслась под ногами. И ведь не врали уши: в лесу в самом деле щебетала какая-то птаха!

– Значит, отбились бабы, – хрипло констатировал Гойко. Он отдышался первым, но все еще не торопился подняться на ноги – так и сидел на снегу, очумело крутя головой и оглядывая пейзаж с незнакомым прежде умилением во взоре. – Ну и ну. Не ожидал…

С ним согласились, но больше кивками и междометиями – разговаривать еще не могли. Дышали, стонали, исходили слюной, мычали и отплевывались. Гриша Малинин, выкарабкавшийся на поверхность второй раз подряд, лежал ничком и алчно грыз снег.

И прошло немало времени, прежде чем возник и был высказан естественный вопрос:

– А дальше… что?

– Это ты насчет чего? – спросил дядя Лева.

– Насчет всего.

– Дальше мы, по-моему, жить будем, есть такое мнение. Тебе этого мало? Мне пока в самый раз. Остальное – мелочи.

– А я как раз о мелочах… В лагерь вернемся, или как? Дальше-то что? Решать надо! Так, что ли, и останемся здесь жить? Помрем ведь. Весну и лето еще продержимся, а потом – привет… Патроны кончатся, и околевай после с голоду, да? Ничего себе мелочи!..

– Есть предложения? – с любопытством спросил Лашезин.

– Пока нет. То есть только одно предложение: подумать и решить. Оставаться жить в этих краях нельзя. Кто как, а я пас. Уходить надо.

– Куда это уходить? – осведомился Гойко. – В цивилизацию? К бабам? Мы вне закона, забыл? Каяться приползешь? Давай, они примут. Авось и до ближайшей стенки помогут дойти.

Кто-то поддакнул. На периферии лежбища словесно оскорбили Первоматерь. Гриша Малинин, уже давно перевернувшийся с живота на спину и сладко жмурящийся от солнца, как переживший зиму драный кот, подал голос в том смысле, что добровольно сдавшихся могут и помиловать. Не амнистировать, нет, но хотя бы не взять сразу к ногтю. Очень вероятно, что рабочая сила поднимется в цене. Если договориться меж собой и на допросах дружно валить убийство лагерных охранниц на умерших, то…

– Я в лагерь больше не сяду, – отрезал Гойко.

– Таки совсем плохо было? – спросил простуженным дискантом молчавший прежде Абрам Вайсброт. – Разве ж ты там работал больше, чем здесь?

– Допустим, нет! Я и обедал там каждый день, и ужинал, ну и что? Сказано, не вернусь! Лучше сдохну.

– Прямо здесь?

– Что?.. А, нет. Это верно, что выбираться надо. Поближе к людям, подальше от медведей. Если уж жить в лесу, то гораздо южнее… А можно и не в лесу. Мало ли всяких бродит…

– Так то нелегалы, – возразил кто-то, не подумав. – Их ловят.

– А мы, выходит, легалы? Поймают – шлепнут за милую душу. Значит, надо, чтобы не поймали, вот и все.

– В городе?!

Гойко помедлил, шевеля губами.

– Можно и в городе, – сказал он наконец, – только это не лучший вариант. Это жить, вроде как крыса. Дождемся либо дуста, либо фокстерьера. Как насчет гор где-нибудь на юге? Кавказ или Алтай, а?.. Оборудуем в горах базу, и не одну, и будем, когда надо, спускаться на равнину…

– Набеги, что ли устраивать?

– Почему нет? Достанем настоящее оружие и не будем очень уж наглеть. Проживем!

– Ты до Алтая таки доберись сначала, – посоветовал Вайсброт. – Ты сначала отсюда выберись…

– А по реке, когда вскроется? – подал голос Гриша и сам же немедленно отверг идею: – Нет, не то… Против течения, да там еще пороги… Пупки надорвем, а не выгребем.

– Пешком по тайге, – высказался Прон Халтюпкин. – И уходить надо чем скорей, тем лучше, пока наст держит. Завтра, а то и прямо сегодня. Мясо – на волокуши. Растает снег – не пройдем ни в какую. Тогда уж придется лета ждать, да и летом, наверное, в болотах потопнем. Места тут неприветливые… Хорошо пойдем, так авось до снеготаяния одолеем верст пятьсот. Дальше легче будет. Может, поселок какой встретим, транспортом разживемся… Или лесника. В такой глухомани все лесники – эксмены. Неужто заложит, а?..

– Ты еще сомневаешься? Ясно, заложит. Шлепнуть его сразу…

– Ну так шлепнем, если понадобится! А уходить – надо. Хрена ли мы тут высидим?

В диспут вступали новые голоса. Лашезин отмалчивался, но внимательно слушал. Насчет дальней перспективы каждый имел свое собственное суждение, а некоторые и по два, но по крайней мере большинство высказывалось за исход из этих мест. Уже хорошо… Значит, можно не делить еду, снаряжение и оружие, а просто поставить несогласных перед фактом: либо иди со всеми, подчиняясь большинству, либо оставайся голым, и долой компромиссы.

– А ты, дядя Лева, что скажешь? – спросил Гриша, когда все немного утомились.

С точки зрения Льва Лашезина, вопрос прозвучал рановато. Вожак не по силе, не по избранию, а просто потому, что не нашлось иных явных претендентов, предпочел бы оставить за собой последнее слово.

– Уходить, – сказал он, как гвоздь вбил. – Сегодня же. И налегке.

– Без волокуш? – встрепенулся Халтюпкин, явив обликом сильно озадаченного гнома. – А мясо, что накоптили, куда?..

– Бросить.

Кто-то досадливо крякнул. Кто-то, скинув меховой колпак, шумно чесал в затылке.

– Дядя Лева, я не понял, – качая головой, сознался Гриша. – Объяснил бы ты, а?

– Пожалуйста. Шахту видишь? Здесь велась добыча руды. Как, по-твоему, руду отсюда вывозили?

– По реке.

– Ты видел на берегу что-нибудь хоть отдаленно напоминающие причальные сооружения?

– Тогда по дороге. Вон по той, что заросла.

Лашезин поощрил Гришу кивком и улыбкой.

– Хорошо мыслишь, валяй дальше. По дороге, ведущей куда? В пределах тысячи километров тут нет ни одной железнодорожной ветки. Такое расстояние для рудовозов да по грунтовке – это несерьезно.

– Значит, к другой реке.

– А смысл?

– Может, наша река в низовьях непроходима для барж. Перекаты какие-нибудь…

– В голове у тебя перекаты. Еще варианты есть?

– Отвали!

– Ну извини, извини… Нет, я серьезно. Дана задача: заброшенный в приполярной тайге медный рудник. Есть законный вопрос: как отсюда вывозили руду?

– Ну и как, по-твоему? – петушино воскликнул Гриша.

– По дороге. Но только не до железнодорожной ветки, а до обогатительного комбината. Всего несколько километров. Есть такие мини-комбинаты, они перебрасываются по воздуху и монтируются на месте. Они же обогащают руду до такой кондиции, что ее становится рентабельно перевозить воздушным транспортом. Грузовыми дирижаблями. Выработанная жилка была дохленькая, поэтому здесь не было нужды строить что-то фундаментальное. Забросили несколькими рейсами оборудование и рабочую силу, развернулись, за несколько лет сняли пенки – и эвакуировались. Давно проверенная и довольно выгодная технология, если учесть мировые цены на медь. По всему миру крупных месторождений не осталось ни одного, в ход идет всякая мелочь, которой сто лет назад еще брезговали…

Несколько секунд все молчали – усваивали информацию. Затем насупились, и кое-кто грозно заворочался.

– Это надо понимать так, что поблизости от нас полно всякой техногенной дряни? – хрипло и мрачно вопросил Гойко. – А ты знал и молчал?

– Не передергивай, – осадил дядя Дева. – Я только предполагал. Улавливаешь разницу между знанием и предположением?

– Показать тебе разницу между побоями и оскорблением действием?

– Отложи до лучших времен.

Только олимпийское спокойствие дяди Левы уберегло его от расправы. Поворочались, покряхтели, покрутили головами – мол, вот ведь змей какой! – и никто не решился первым поднять кулак. Гойко только свирепо сплюнул на снег.

– Я рассказал только о том, что я предполагал, – степенно и как бы не без сдержанного удовольствия продолжал Лашезин. – Ты еще не знаешь, на что я надеялся.

– На авось, как всегда?

– Не совсем. Я надеялся на то, что комбинат давно снят и место подчищено, так что аннигилировать могли разве что какие-нибудь остатки свай. А теперь я надеюсь совсем на другое – на то, что комбинат еще на месте!

Гойко фыркнул.

– Какой смысл оставлять его, если шахта заброшена?

– А если шахта не одна? Если поблизости имеются еще несколько, причем некоторые из них еще действуют? Такое тебе в голову не приходило?

– Ты знаешь что-то или просто гадаешь?

– Скажем так: предполагаю. Разве мы разведали, куда ведет грунтовка? Прошли по ней километра полтора и вернулись, потому что начался снегопад. Что там дальше, мы не знаем. А должны знать!

– Ну так сбегай да и узнай!

– Идти должны все и сейчас же, – тихо сказал Лашезин.

– Чего-о?! Сам иди!..

– Если комбинат существует, мы угоним грузовой дирижабль, – продолжал дядя Лева, как бы не слыша. – Я понятия не имею, каков там был план эвакуации, но убежден в одном: комбинат сейчас пуст. Насчет эксменов не знаю, но баб там точно нет – они в каком-нибудь убежище, Первоматерь знает где. Вывезены. По-моему, ждать, когда они вернутся, нет никакого смысла, верно?

– Верно! – крикнул Гриша. До него дошло первым, и он глядел на дядю Леву влюбленными глазами. Дядя Лева – это о-о-о! Голова. Мыслитель. Недаром он знавал самого Тима Молнию и даже, как он утверждает, был его прямым начальником… врет, наверное, но ведь почти во всяком вранье содержится доля правды, подобно тому как в местной руде содержится какое-то количество меди. В руде, которую вывозили отсюда на большом дирижабле…

В мгновенном видении-мечте сроду прежде не летавший по воздуху Гриша вдруг увидел себя вознесшимся высоко-высоко над тайгой, и выше его была лишь пухлая серебристая туша, нависшая над прочной и легкой гондолой, и на ее боку сверкало солнце, а внизу по сопкам и болотинам ползла колоссальная тень воздушного левиафана… Гриша даже зажмурился. Захватило дух. Вот это замахнулся дядя Лева!..

А ведь так и надо, мелькнула мысль. Только так. Судьба, говорят, любит дерзких. Ну, положим, это спорный постулат, зато доподлинно известно, что робких она точно не любит… Да и есть ли за что их любить?

…Двое суток спустя, уже привычно наблюдая из иллюминатора гондолы важно ползущую по тайге колоссальную тень угнанного без особого труда дирижабля, Гриша пришел к выводу: не за что. А впрочем, робкий не побежал бы из лагеря и, вполне возможно, был бы сейчас жив, вылечен, вымыт и даже накормлен чем-нибудь поаппетитнее надоевшего до рвотных позывов копченого мяса…

Или наоборот: мертв за ненадобностью. И даже захоронен, а то и кремирован как элемент цивилизации и потенциальный аннигиляционный материал.

18

Как только перегрузка исчезла, сменившись блаженством невесомости, тело, лежащее у Мустафы в ногах, издало вздох облегчения, затем застонало, зашевелилось, пытаясь принять позу поудобнее, и нездоровым голосом задало насущный вопрос:

– Все еще гонятся?

Кормовой локатор показывал, что да. Три точки, оставшиеся было далеко позади, теперь начали мало-помалу приближаться, нипочем не желая прекращать погоню. Сидели на хвосте, как приклеенные. Еще дальше и чуть в стороне экран пестрел многочисленными отметками целей – там шла как минимум эскадрилья полного состава, брошенная на поддержку преследующего звена. Хорошо, что главнокомандующая не сразу решилась разрушить боевой ордер, бросив все быстроходные корабли на перехват беглой капсулы. Подарила фору.

– Не надейся, не отстанут, – проинформировал Мустафа. – Но пока мы вне пределов дальности действия их ракет. Надеюсь, Присцилла не оставила боевых кораблей на низких околоземных орбитах. В любом случае учти: мы должны приземлиться на первом витке – на втором мы уже мишень.

– Горючки хватит?

– Возможно.

– Что значит возможно?

– То, что если бы мы шли оптимально, нас бы уже догнали. Пришлось пойти на небольшой перерасход топлива. Твои баки уже пусты, я их сбросил…

– Шансы есть?

– Шансы всегда есть…

Про себя Мустафа отметил, что его ответ прозвучал, пожалуй, излишне самоуверенно и даже с ноткой бравады, а вот Тим заметно нервничает… Укатали Сивку крутые горки. Орел ведь был! Эксмен-легенда. Боец. Гладиатор. Без жалости и к себе, и к противнику. Согнул всех. Заставил саму Иоланту Сивоконь принять его условия. Сыграл решающую роль в подавлении бунта на Ананке. Лично ликвидировал поганца Илью Лучкина. Спас уцелевших бунтарей от кары и тем самым спас «Эгиду». Не дрогнув в бою, подобрался к чужаку вплотную и осуществил абордаж. Выжил у чужих, договорился там о чем-то… Защитил Землю, наконец! И этот спаситель Земли и землян явным образом вибрирует…

Быть может, это только потому, что он вынужден в данный момент играть роль статиста? Хотелось бы верить…

Ничего, решил Мустафа. Оклемается. Ему надо только дать на это время. Ведь не стал же он сидеть сиднем на базе, дожидаясь смерти и исходя жалостью к себе, любимому? Сам напросился в полет, чтобы еще раз попытаться поймать за хвост свою удачу! Значит, еще не все потеряно.

А хоть бы и сломался Тим – беда не столь велика. Свою роль живого знамени эксменов он сыграет и сломанный, невелика премудрость… Мустафа злорадно ухмыльнулся. Что, съели? Решили, что раз беда отступила, значит, впредь будет все по-старому? Эксменов опять загнать в резервации и использовать на черных работах, пилотов и прочих претендентов на извечно человеческие специальности загнать подальше во Внеземелье, чтобы не маячили, вводя себе подобных в соблазн, а то и попросту шлепнуть у стенки, крутыми мерами подавить беспорядки… А вот вам! Не выйдет. Даже лучшие из вас, вроде Присциллы, забыли главное: эксмены не просто хотят жить – они требуют большего. Они еще попросят вас подвинуться, и если просьба окажется невежливой, то в этом никто не будет виноват, кроме вас самих! Котел давно перегрет, и пар уже поздно выпускать хоть в цилиндр, хоть в свисток. Котел вот-вот гавкнет таким взрывом, что мало не будет. Быть может, уже гавкнул…

– Забыл спросить, – донеслось из-под ног. – У тебя боекомплект в порядке? Я что-то не разглядел.

– В полном ажуре, – признался Мустафа. – Нет никакого боекомплекта. Ракеты я тоже сбросил, еще до того как тебя подобрал…

– Что-о?

– Все равно они учебные. Лишний груз. У всей нашей эскадрильи были пустые болванки, это мне один техник из стартовой команды шепнул, он маркировку видел. Нам больше не доверяют, понял? Случись драка, пожгли бы нас задарма…

– Интересное кино… А отбиваться чем?

– Нам не надо отбиваться, нам надо уносить ноги, – терпеливо-снисходительно пояснил Мустафа. – Между прочим, не сбрось я ракеты и баки, нас уже догнали бы. Да и на посадку не хватило бы топлива.

– Куда будем садиться?

Мустафа почесал в затылке.

– Куда придется, – сознался он. – Не все ли равно? Сейчас Федька считает, куда выгоднее. Главное, чтобы на материк, а не в океан, и чтобы материк не назывался Антарктидой…

Наступило молчание – Тим размышлял. По идее это был хороший знак. А может, и наоборот, внезапно подумал Мустафа. Первоматерь его знает, до чего он там додумается. Мысли пилота в ложементе это одно, а мысли таракана в щели – другое…

– Тебя прилично кормили? – спросил он первое, что пришло в голову в рамках трепотерапии. Пусть лучше Гаев болтает, чем паникует молча.

– На базе? Да. От пуза. Но в последний раз шестнадцать часов назад.

– Я не о том. Тот корабль, или чужак, уж не знаю, как его и назвать… он тебя кормил?

– Естественно, – фыркнуло из-под ног. – Разве я похож на скелет? Семь месяцев без еды – это было бы слишком.

– Хм. А чем он тебя кормил? И как?

Тяжелый вздох Тима заставил Мустафу улыбнуться. Дело шло на лад.

– Когда как. Чаще всего выращивал прямо на стенках наросты, вроде грибов-паразитов. Они потом сами отваливались, подбирай да ешь. Оболочка жесткая, а внутри они вроде творога пополам с сочными фруктами – сразу и еда, и питье… Слушай, отвяжись, а? Я бы сейчас лучше в сортир сходил, чем о питье рассуждать… И потом, мне этими вопросами уже всю душу вымотали.

– Иоланта? – понимающе спросил Мустафа.

– Плюс ее подручные. Целая бригада. С вагоном всякой аппаратуры…

– Ладно, – легко согласился Мустафа. – Потом расскажешь, если захочешь. А насчет всего прочего – терпи. Федя, ты посчитал?

Всклокоченный Шпонька отмахнулся ладонью – отвяжись, мол, – но все же подал голос:

– Не я считаю, а компьютер. Дай ему еще десять секунд… А, нет, вот оно! Погоди, сейчас выведу картинку…

Центральный экран заняла физическая карта Восточного полушария Земли. По коричневым горам и зеленым равнинам протянулись жирные пунктиры федеральных границ и тонкие паутинки границ административных. Длиннейший заштрихованный эллипс начинался в неспокойных весной водах Норвежского моря, наискось с северо-запада на юго-восток пересекал Скандинавию, Балтику, решительно перечеркивал западную часть Славянской Федерации и кончался в горячих песках восточнее Каспия. Внутри этого эллипса таился другой, тоже вытянутый, но существенно меньшей площади – этот покрывал расстояние от Рижского залива до излучины Дона.

– Оптимистический и пессимистический варианты, – с видимым облегчением прокомментировал Шпонька. – Ты гляди-ка, возможности маневра еще не исчерпаны… – В его голосе прозвучало удивление. – Ну и ну, даже не ожидал… До принятия решения о точке посадки… м-м… шестнадцать минут десять секунд. Доверим сажать автопилоту?

– Рядом с тобой пилот сидит, – отозвался Мустафа. – Не хочешь дать ему потренироваться в посадке на Землю? Когда еще выпадет такой случай? Никогда.

– Один, который «авто», может отказать, второй наверняка ошибется, – возразил Шпонька. – Выбираю автопилот. А место приземления выбирай ты.

– Спасибо, тронут. Как насчет донских степей? Место ровное, удобное…

– Годится.

– Нет, – донеслось снизу, и Гаев активно зашевелился. – Совсем свихнулись? Спецы! Эксмены, Первомать вашу!..

– В чем дело, Тим?

– Если вам надоело жить, то это ваше личное дело. Но, хоть вы и забыли спросить меня, я отвечу: лично мне жить не надоело. У меня на Земле еще есть дела.

Отлегло от души. Кажется, Гаев все-таки не паниковал, а просто сердился. Сарказм обычно предполагает сохранение способности соображать.

– Не понял, поясни, – потребовал Мустафа.

– Однобоко мыслишь. Нам придется исчезнуть сразу после приземления. Мы можем это сделать лишь в том случае, если используем краткий период хаоса и суматохи, находясь не где-то посреди степи, а в самой человеческой гуще. Ты что, не понимаешь, что не успеем мы сесть, как все небо будет в вертолетах?

В наступившем молчании текли секунды.

– А ведь Тим прав, – сказал наконец Шпонька. – Перестреляют нас на открытом месте, как зайцев ушастых… И в лесу перестреляют, только погоняют сначала… Город нужен…

– Не просто город, а очень большой город! Как насчет столицы Славянской Федерации?

Несколько мгновений Мустафа убеждал себя, что Тим Гаев не свихнулся от страха, а просто сглупил, что с каждым может случиться. Садиться прямо на город? На здания, далеко не каждое из которых немедленно развалится карточным домиком под выхлопом из дюз? Это не лучше, чем посадка в горах, и вероятность удачи, мягко говоря, маловата… Хотя, конечно, по окраинам Москвы тянутся парки и зоны отдыха, можно нацелить автопилот и туда, а еще лучше за городскую черту, но впритирку к городу… Да ведь автопилот приземлит капсулу в заданном месте с погрешностью километров в десять!

Оно так. Но зато если повезет не угробиться при посадке, выгоды такой авантюры несомненны. По всей видимости, силовые структуры только-только начинают выползать из убежищ; в городах же – анархия, пир во время чумы! Тут и глупый сообразит: чем больше город, тем труднее взять его под контроль. И если поселок в данном отношении немногим превосходит хутор, то мегаполис – это уже совсем другое качество. Можно затеряться.

– Надо рискнуть, – негромко проговорил Шпонька и шумно сглотнул.

– Москва вне эллипса, – бросил Мустафа.

– Еще есть время пересчитать. Сейчас я… Сейчас…

– Ну?

– Погоди, не мешай. Сейчас… Ага, вот! – ликующе выкрикнул Шпонька. – Получается! На пределе, но получается! Ты глянь! Теперь до времени принятия решения… одна минута сорок секунд.

Внешний эллипс на карте съежился примерно втрое и изогнулся, как банан. Внутренний превратился просто в точку.

Мустафа заскрипел зубами. На пределе! Во всем предел. В том, что придется тратить топливо на незапланированный маневр, и черт его знает на самом деле, хватит ли его на посадку. В том, что для экономии топлива программа спуска составлена с учетом частичного торможения об атмосферу, и пусть эта часть невелика, обойтись без нее никак нельзя, а подвергать перегреву обшивку такого гроба, как «Жанна д'Арк» значит испытывать судьбу. В том, наконец, что еще перед вхождением в атмосферу преследователи приблизятся настолько, что могут решиться дать ракетный залп с предельной дистанции…

Но Тим прав, и Мустафа молча признал это. Тим вовсе не запаниковал. Он подсказал рискованное, но, кажется, единственно верное решение. А ведь он, Мустафа Безухов, опытный пилот и бывший командир звена, действительно выбрал бы точкой посадки степь поровнее и, вероятно, слишком поздно осознал бы свою ошибку…

– Ладно, – сказал он. – До сих пор нам везло. Злоупотребим своим везением? Федя ты ввел новые данные?.. Молоток. Десять секунд тому, кто хочет возразить. Нет желающих? Пять секунд? Тоже нет? Две. Одна. Запускаю программу.

Сделав это, Мустафа немедленно вспотел. Собрался, озлился на себя: чего уж теперь потеть… Теперь надо ждать, просто ждать, надеясь на лучшее. Можно еще помолиться – хоть Первоматери, хоть любому из запретных богов, – да только поможет ли молитва? Кто знает. Мати наша Люси, иже еси на небеси… Да, только так. Ждать, творя безгласную молитву, все-таки легче, чем просто ждать…

Коротко зашипело – сработал один из малых двигателей системы ориентации. Капсулу повело вбок и начало запрокидывать. Мустафа проверил ремни – норма. Дотянувшись, переключил экраны на видеообзор. Что сделано, то сделано, теперь уже ничего не поправишь. Успеют ли преследователи подобраться на дистанцию гарантированного поражения, не успеют ли – о том лучше не знать.

Земной шар, повернутый к капсуле белым сиянием заснеженного Канадского архипелага, качнулся и уплыл вниз. На несколько секунд Мустафу вжало в завибрировавший ложемент и отпустило – прошел первый импульс торможения. Мерзко заныла какая-то плохо закрепленная деталь. Скорчившийся в ногах Тим прошипел краткое ругательство.

– Прищемил что-нибудь?

– Пока нет.

– А что тогда?

– Сил нет терпеть…

– Могу предложить свой шланг.

– Короткий, не дотянусь…

– Тогда ничем не могу помочь: либо терпи, либо мочись в штаны. Полчаса вытерпишь?

– Постараюсь… Что у нас с топливом?

– Должно хватить на пределе. Если нет, то падать будем недолго – может, с тысячи метров, может, с двух…

Тим даже не огрызнулся. Мустафа подумал, что это, наверное, плохой признак, но пусть уж лучше Гаев молчит. Толку от него все равно никакого – тонких особенностей «Жанны» он не знает даже по тренажеру. Он не пилот, а ценный груз. Самое полезное свойство груза – молчаливость.

А падать камнем что с тычячи метров, что со ста – итог один.

– Федька! – подал голос Мустафа. – Что у нас не работает?

Из краткого доклада Шпоньки следовало, что барахлит система термостатирования и сдох один из поглотителей углекислоты. Больше ничего. Мустафа даже хмыкнул от удивления.

– Не такое уж дерьмо эта «Жанна», как ты думаешь?

Шпонька сказал, что он думает.

– Не ругайся, а то она обидится… Лучше проверь программу.

– Пока все в норме, – отозвался техник. – Через десять секунд второй импульс торможения.

И верно: спустя десять секунд навалилась перегрузка, что-то пугающе задребезжало, заныло, и щекотно завибрировал ложемент. Отпустило. Мустафа с ужасом представил себе спуск в атмосфере на четырех-пяти «же» с непрерывно работающим двигателем. Да капсула же развалится к Первоматери!

Краем глаза он видел на боковом экране дымчатый ореол атмосферы, как наползающий туман. Мало-помалу тускнели звезды. Капсула начинала падение по баллистической траектории на дно воздушного океана.

– Высота?

– Сто сорок километров. Скорость семь и три десятых. Сейчас начнется…

Радужное сияние заволокло экраны. Имея в своем активе десятки успешных посадок на Луну, Цереру и Ананке, Мустафа Безухов никогда не садился на Землю, но знал: через несколько секунд это нежное свечение ионизованных молекул пока еще разреженного воздуха обернется морем разъяренной горячей плазмы, ревущим огненным зверем, катающим капсулу в жаркой глотке, как тающий леденец. Самое печальное – тающий в буквальном смысле.

Горит металл. Воздушный поток гложет обшивку, как рашпиль, сдирая с нее атомы. Хитроумные сплавы продержатся какое-то время, но ведь обшивка-то тонкая… Если не отстреливать рубку, то капсула может приземлиться лишь на собственных двигателях – в сущности, этот процесс эквивалентен старту с Земли, пущенному задом наперед. При одном условии: достаточном количестве топлива. Плазменные двигатели эффективны, но и их надо кормить.

– Ну, «Жанна»… – шептал Мустафа. – Ну, рухлядь чертова… Не подведи, вынеси…

Затрясло. Вдавило в ложемент. На экранах ничего не стало видно, кроме огня. Желтые, рыжие, белые, синеватые языки… С коротким жирным шкворчанием, какое бывает, если плюнуть на раскаленную плиту, отгорели внешние антенны. Погас правый обзорный экран. Левый работал еще секунды три, затем погас и он. Передний продержался секунд на десять дольше.

«Может, и сгорим, – подумал Мустафа, – но уже не в ядерной плазме, а в обыкновенной». Перехват цели в атмосфере был уже практически нереален. Да и кто позволит взрывать над Землей ядерные заряды теперь, когда перспектива тотального уничтожения обернулась пшиком и когда в одночасье настала пора не ломать, а отстраивать?

Скорость падала. На шести километрах в секунду заработали двигатели, и Мустафу начало размазывать по ложементу. Как-то там Гаев, жив?.. Мустафа не мог ни поднять голову, ни нащупать ногой лежащее на полу тело. Авось выдержит, парень-то здоровый, тренированный…

А потом, если честно, ему стало не до Гаева.

19

Свою кубатуру в убежище Ольга делила с Галкой Васюкевич. Размерами и обстановкой комнатушка явственно напоминала вагонное купе второго класса: две жесткие откидные койки одна над другой, крошечный откидной столик, узкий стенной шкаф со сдвижной дверцей. Даже светильники и вентиляционные решетки были в точности такими же. Как видно, архитекторы, не мудрствуя лукаво, содрали дизайн комнатушки с известного всем прототипа. Разница заключалась в наличии табурета и отсутствии вагонного окна. Ну и, естественно, не было ни тряски, ни раскачивания. Словно поезд застрял на узловой станции, загнанный в тупик и всеми забытый.

Ольга знала, что сослуживицы ей завидуют. Рядовой состав поселили почти в таких же клетушках, разве что чуть-чуть пошире, но не по двое, а по четверо – ни пройти, ни повернуться. В свою очередь, и она, и Галка завистливо мечтали об офицерских апартаментах. Некоторые из них были даже оборудованы санузлом!

Увы, младшему командному составу приходилось пользоваться элементарными удобствами на общих основаниях, с десятиминутным лимитом времени в сутки. Дождалась своей очереди, вставила в прорезь личную карточку, защелкнула за собой дверь – все, отсчет пошел. Как хочешь, так и выкручивайся. На ежемесячные проблемы скидок нет. Если умываться и чистить зубы раз в день, то с грехом пополам еще можно уложиться в лимит, но запорами и диареей страдать не рекомендуется.

Все равно у кабинок выстраивались очереди. То ли в убежище впихнули больше народу, чем планировалось, то ли оказался мал десятиминутный лимит. Тем, кто в него не укладывался, начальство в лице коменданта грозило переселением в боксы, рассчитанные на десятерых и больше, где, по слухам, не хватало коек и приходилось спать посменно. Пока дело ограничивалось угрозами и предупреждениями. Всего лишь вторые сутки полной автономности убежища – это ведь так мало… Пройдет еще несколько дней, и большинство, привыкнув, начнет успевать, а растяпистое и несознательное меньшинство можно будет приструнить, примерно наказав самых злостных. Нельзя карать всех чохом, как нельзя и не карать вообще никого, это азбука науки управления людьми.

Многие, особенно гражданские и особенно с детьми, жили здесь уже трое-четверо суток, отказываясь от возможности взять увольнительный документ и прогуляться по поверхности из опасения, что кто-то захватит их законное место. На взгляд Ольги, эти опасения были лишены оснований – порядок в целом поддерживался. Разумеется, как всегда в таких случаях, хватало и плачущих детей, потерявшихся в неразберихе, и ополоумевших от горя матерей, выкрикивающих имена своих чад, и напыщенных матрон, требующих для себя каких-то особых условий, и кто-то пытался устроиться в убежище, не имея к тому никаких оснований, а специальная служба проверки разоблачала мошенниц, проникших под землю по краденым или поддельным документам. Этих собирали в группы, сковывая наручниками по двое, чтобы не гоняться за телепортирующими, и, не слушая ни посулов, ни причитаний, куда-то увозили – вероятно, попросту подальше от убежища, где и отпускали восвояси, разъяснив, что о гарантированном уничтожении не может быть и речи, что космофлот выполнит свою задачу и вообще следует надеяться на лучшее. Помогало слабо. Вой стоял такой, что затыкай уши. Деньги и драгоценности, предлагаемые горемыками в качестве взяток, не действовали: какие, к Первоматери, деньги, когда единственная на сегодняшний день ценность – это шанс выжить, укрывшись глубоко под землей?!

Эксменов попросту отгоняли выстрелами. Боялись штурма убежища толпами отчаявшихся людей, в каковом случае пришлось бы пустить в дело пулеметы и газ, – но обошлось. У толпы не нашлось лидеров. Не решившись на приступ, горемыки мало-помалу расточились кто куда…

Сводный отряд полиции, включающий в себя и бывший Мытищинский отряд, разместился в убежище одним из последних. На глазах Ольги с важным гулом поползли и, громыхнув, сдвинулись броневые плиты, отрезав подземные полости от внешнего мира. И еще плиты. И еще. Заглубленное на полкилометра, крепко вмурованное в толщу прочнейших мезозойских доломитов, убежище не было переоборудовано из бывшей шахты – оно было построено специально задолго до того, как мир начал отсчет времени до Армагеддона. Убежище имело лишь один, но крупный недостаток: относительную близость к столице. Москва не Можайск, не Рязань и не Калуга – чудовищный мегаполис даже не пытались стереть с лица Земли, а оставили нетронутым, эвакуировав кого можно. Теперь оставалось гадать, выдержат ли своды убежища колоссальнейший удар из космоса. Если разом аннигилируют все миллионы тонн камня, бетона, асфальта, металла и прочей присущей мегаполису техногенной всячины – ежику понятно, что не выдержат. Однако расчеты, исходящие из более разумных предпосылок, были утешительными.

От мамы Ольга не получала никаких известий, да и странно было бы, если бы связь по-прежнему работала исправно, как в мирные времена. Были обещания в ближайшие дни после удара установить постоянную связь с другими убежищами, составить общий реестр выживших – сугубо предварительный, разумеется, – и наладить работу бюро информации, а там, глядишь, дело дойдет и до обмена частными посланиями… Сейчас, понятно, было не до того.

По местной трансляции передавались не столько новости, сколько правительственные воззвания, перемежаемые повторяемыми в сотый раз правилами внутреннего распорядка. Как обычно, дефицит информации о том, что делается в наружном мире, компенсировался слухами и сплетнями, часто дикими и оттого, как ни странно, более правдоподобными, нежели бодрые официальные сводки об успехах мероприятий по плану гражданской обороны. В столовой, в коридорах, в очередях открыто обсуждали агрессию со стороны Восточно-Азиатской Федерации, сопровождавшуюся якобы массированным вторжением с применением тактического ядерного оружия. Послушать очевидиц, так они вместе с сибирячками чуть ли не сами отбивали атаки «широкоформатных и узкопленочных», норовящих завалить своими телами амбразуры дотов, и не раз поднимались в отчаянные контратаки…

Рассказывали также об особом убежище, предназначенном для членов правительства, высших чиновников, их детей и роты обслуги и построенном на дне океана вне материковых шельфов, глубоководных желобов и рифтовых зон, а конкретно на глубине трех тысяч метров, куда спасаемые доставлялись особыми батискафами. Альтернативная байка помещала правительственное убежище в глубине антарктических ледников, где удаленность от испорченных цивилизацией зон даже выше, а защита от жесткого излучения в сущности та же. О том, где на самом деле спасается правительство, официальные сводки новостей умалчивали.

Спальные места в комнатушке без спора распределили по старшинству: Ольге досталась верхняя полка, Галке Васюкевич – нижняя. Поначалу кубатура показалась блаженным местом. Повалившись без задних ног, первым делом всласть выспались – работа последних дней не оставляла времени даже на краткий отдых. Ухитрились даже помыться, все же выйдя за лимит времени и схлопотав строгое внушение. А потом началась скука. Не прошло и нескольких часов, как Ольга поругалась с Галкой, затем помирилась, попыталась убить время в пустопорожних разговорах, навестила соседей по клетушкам и очень скоро обратилась к помощнице коменданта: не могла бы она, сержант полиции, быть чем-нибудь полезной? Скажем, следить за порядком, и вообще… Согласна на любую работу, хоть мыть посуду, только не сидеть сиднем, мелко и мерзко дрожа в ожидании момента «ноль»! Что может быть хуже?

Оказалось, что тут она была не первая. Помощница коменданта обещала передать просьбу «наверх», но рекомендовала особенно не надеяться – штаты, мол, заполнены и даже сверх меры.

В это было легко поверить. Мало ли желающих попасть в убежище хоть судомойкой, хоть ассенизатором. Чистить подземную канализацию, имея шанс уцелеть, или почти гарантированно сгореть наверху в чистенькой квартире – если вопрос ставится так, то для большинства ответ ясен.

Слоняться по коридорам быстро надоело – повсюду в небывалом изобилии и небывалой тесноте сновали люди, люди, люди…

Гомон. Детский плач. Толкотня. Запах человеческого тела. Категорический запрет на телепортацию – под страхом изгнания. Скудный рацион в столовке и посменная кормежка. Истерика, приключившаяся с какой-то неврастеничкой…

С грохотом задвинув за собой дверь клетушки, Ольга решила сидеть сиднем, никуда не выходя без необходимости. А вдруг вакансия все же сыщется и будет отдана другой соискательнице, когда Ольгу не найдут на месте?

Время наступления момента «ноль» было известно с точностью до минуты – почему-то не точнее. Можно было бы и до секунды… хотя зачем? Вяло переговариваясь, они с Галкой обсудили это и пришли к выводу, что большинству лучше бы вообще оставаться в неведении точного времени катастрофы. Нет ничего хуже, чем ждать. Недостаточно тренированная психика может просто не выдержать, а у многих ли она достаточно тренирована? Ну три процента, ну в лучшем случае пять… Несколько поколений мира и безопасности превратили основную человеческую массу в скопище беспомощно блеющих овец, не способных даже самостоятельно справиться со своими страхами!

Наверное, в последние часы ожидания кто-то и впрямь успел сойти с ума – о том Ольга никогда не узнала, да и не интересовалась. Если кто-то и рехнулся, то по крайней мере сделал это тихо и культурно, уважая спокойствие окружающих. Кроме того, в пределах того яруса, где разместили сводный отряд полиции, обитало не так уж много нервных штатских…

И все-таки ожидание оказалось пыткой даже для Ольги Вострецовой. И Галка внизу ворочалась и скрипела зубами. А когда момент «ноль» наступил и прошел, ничем не выделившись среди множества других моментов, когда вышли все сроки, Ольга ощутила даже нечто вроде досады: ведь обещали же! Как же так? Значит, ничего не будет?.. Значит, весь титанический план гражданской обороны оказался никому не нужен?.. И жуткое – врагине не пожелаешь – перенапряжение последних дней – тоже?.. Хуже того: выходит, что грандиозные мероприятия по разрушению того, что называют материальной базой цивилизации, то есть городов, предприятий, дорог и еще много чего – тоже зазря?!!

Но уже в следующую минуту Ольге хотелось скакать и смеяться, как голопятой девчонке: ВСЕ КОНЧИЛОСЬ! Опасности больше нет! Живы и будем жить! А материальную базу – создадим, разрушенное – отстроим! Было бы кому отстраивать, а с этим как раз все в порядке!..

А еще спустя полчаса Галку куда-то вызвали. Назад она вернулась не шагом – вихрем. Рванула сдвижную дверь так, что та едва не выскочила из направляющих.

– Собирайся.

– Есть работа? – В первый момент Ольга не поверила такому счастью. – Уже?

– Уже. Живо.

– Бегу. А что стряслось?

Задыхающаяся после бега Галка с трудом сумела понизить голос:

– Ты ведь уже видела телепортирующего эксмена? – Ольга кивнула. – Сама понимаешь, я была вынуждена об этом доложить, и ты, надо думать, попала в особый список… Улавливаешь?

– Какой еще особый список?

– Список тех, кто видел то, чего не бывает, а значит, не обалдеет, увидев еще раз. Привычка! Быстро собирайся, пошли. Оружие выдадут в вертолете.

Собирать Ольге было в сущности нечего. Оглянулась по сторонам, встряхнула головой – готова!

– Еще один… телепортирующий?

– Угадала.

– Будем брать или…

– Или. Живым – не обязательно.

Вот и весь разговор на бегу к выходу. Броневые плиты были уже раздвинуты, и на поляне перед холмом, скрывавшим под собой вход в убежище, надтреснуто рокотал, раскручивая винт, малый десантный вертолет. Всего-навсего на одно отделение. Впрочем, Ольга успела заметить в небе два точно таких же. Опустив носы, как гончие собаки, они прошли на предельной скорости куда-то на северо-запад – надо думать, к столице.

– Тим, очнись! Тим!..

Это они кому? Ничего не понимаю. Кто должен очнуться? Главное, зачем?..

– Тим, ты живой?

Ага, трясут не кого-то, а меня. И хлопают по щекам так, что голова мотается туда-сюда, вроде метронома. Ну что они пристали ко мне? Какого лешего им надо? Неужели не видят, что с ними мне плохо, а без них хорошо? Оставьте меня в покое, уйдите как можно дальше. За горизонт.

– Ти-и-им!..

Нет, от меня так просто не отвяжутся. Хлопанье по мордасам продолжается, и вдобавок в предплечье с отчетливым деревянным хрустом входит игла. Не больно, но, ей же ей, никому не нужно. Глупая и бессмысленная процедура. Вроде попытки поставить клизму манекену. Если проявить изобретательность и очень постараться, можно добиться своего, но манекену-то ведь все равно! Он и с клистиром все равно манекен.

– Тим, нельзя здесь оставаться! Уходить надо…

Понял. Я – Тим. Приятно познакомиться. Кое-что все-таки начинает проясняться. Мироздание уже не столь туманно, коли я начал обретать в нем свое место, разрешив для начала проблему самоидентификации.

Сверху греет солнышко, а снизу от земли холодит. Я лежу на скудной подстилке из сухой прошлогодней травы, мне жестко и неудобно, надо бы сменить позу, а сил на это нет. Просыпается боль, причем не локальная, а по всему телу. По-моему, меня долго и усердно крутили в какой-то бетономешалке – спасибо, что не в мясорубке… На фарш я пока не похож, и это нисколько не радует, а лишь немного удивляет…

Боль по всему телу усиливается, однако сквозь нее уголок сознания отмечает: я мокрый с ног до головы. Понятно, что опорожнился мочевой пузырь, но он же у меня не слоновий!.. Ничего не понимаю: купали меня, что ли?

– Федя, еще укол ему! Вот это красное – стимулятор?

Голос вроде знакомый. Э, да он принадлежит Мустафе Безухову! Он-то откуда тут взялся? А Федя кто? Шпонька, что ли? Ну точно – он… Как же мы, расставшись при Ананке, снова оказались вместе?

– А если помрет? Почему я должен делать уколы? Я же не врач!

– Ты техник, а значит, понимаешь в сложных системах. Вот и поставь эту систему на ноги. Да поживее, нельзя нам тут долго оставаться…

Тьфу! Вспомнил! Они же подобрали меня в космосе, и мне не хватило ложемента, за что, по всей видимости, я сейчас и расплачиваюсь. Полет к Земле – помню. Вхождение в атмосферу – тоже помню. Всеми ребрами. Еще пламя снаружи ревело сердитым зверем, просилось внутрь… А дальше – темнота…

Понятно, что я выключился. Не очень понятно, почему я выжил. Совсем непонятно, куда нас занесло.

– О, гля! Шевелится. Тим, ты меня слышишь?

Я не только слышу – я чувствую очередную иглу, протыкающую мои мышцы. Боль, как ни странно, отходит на мягких лапах, но явно не собирается покинуть меня совсем. Кажется, в первый раз мне вкололи антишоковое с обезболивающим.

А откуда у них аптечка? Выходит, пилотам-эксменам она теперь положена? Раньше было не так. Или они ее где-нибудь сперли?

Снова вспомнил! Интересная подробность: мы садились на Москву, и я чуть ли не сам на этом настоял… Забыл только зачем.

Шевелю непослушными губами:

– Где… мы?..

– Тим! Живой?.. Тим, ты можешь двигаться?

Интересный вопрос. Каверзный, он требует времени для обдумывания ответа. Пытаюсь шевелиться. Получается не очень, словно я отсидел себе все тело. Долго, видать, сидел, со вкусом… Пробую напрягать и расслаблять различные мышцы.

Нет, кажется, у меня ничего не сломано. Надо же, выходит, я выдержал посадку вне ложемента! Крепкий я малый: и в шоу Мамы Клавы был не последним, и капсулу водил, и почти приспособился к трем «же» внутри чужака… А на лунной базе пробыл всего ничего, не успел отвыкнуть, вот и жив…

Да могу я двигаться, могу! Вон как шевелюсь и ворочаюсь, просто заглядение. Ходить, правда, не сумею, но ведь меня не об этом спрашивали, верно?

– Встать можешь?

Вряд ли. Но попробую. Для этого сначала надо сесть, потом встать на четвереньки, а потом уже подняться на ноги, желательно с каким-нибудь упором. И пусть упор никуда не убегает после того, как я встану, иначе свалюсь кулем и все придется начинать заново…

Вот так… Сел. А что организм пытается развалиться на запчасти, то это ничего, этого мы ему не позволим. Сейчас он поймет, что ему волей-неволей придется еще потрудиться, и он смирится с этой перспективой, а там, глядишь, и начнет сотрудничать. Главное, не торопиться, дать ему время осознать неизбежное…

– Тим, да вставай же! Уходить надо. Десять к одному, что нас засекли…

Не дадут мне времени. Палачи. Инквизиторы. Пиявки приставучие, кровопийцы.

Однако я начинаю кое-что видеть вокруг себя, вот что дивно!.. Расплывчатый мир фокусируется в травянистый склон, поросший поверху леском, причем некоторые деревья почему-то свежевыворочены с корнем, внизу помещается грязный пруд с клубами пара над остатками воды, берега густо облиты вонючим илом и усеяны дохлой рыбой, а над моей головой в развилке ветки застрял поблескивающий чешуей карась. Ближе к тому берегу, где мы находимся, утонув посадочными опорами в горячей грязи испоганенного водоема, кривляется в испарениях покрытая черной коркой «Жанна д'Арк», все-таки ухитрившаяся доставить нас на Землю. Вот тебе и ненадежная рухлядь! А может, помогли обращенные к Первоматери молитвы? В таком случае я согласен молиться Люси и впредь, хоть она и австралопитечка…

Но какова мощь плазменных двигателей! Впрочем, и пруд велик: будь он поменьше, огненный хвост вылизал бы его до донышка, не оставив ни воды, ни жидкой грязи, ни карасей. Да и лесок, наверное, с готовностью вспыхнул бы, чуть только иссякла бы бьющая гейзером стена пара… Удачно сели. Пока не знаю, где именно, но, кажется, различаю поодаль какие-то постройки. Столица, не столица – после разберем, но хотя бы неразрушенный город! Подарок судьбы. Нет более удобного места, чтобы затеряться, затаившись на время. По данному параметру с городом не сравнятся ни тайга, ни даже горы. Из любой норы крысу можно выгнать водой из шланга, но стократ труднее добраться до крысы на большой помойке… Что такое свобода? Это возможность выбирать один из минимум двух путей, а не мчаться сломя голову по единственному, подозревая, кстати, что он оставлен только для того, чтобы ловчее загнать тебя туда, где тебе и одного-то пути не оставят…

Бормоча свирепую нецензурщину, Безухов хватает меня за шиворот и одним мощным рывком пытается поставить на ноги; тут же суетится и Шпонька, пытаясь внести свою лепту. Ничего у них не выйдет – после Луны у обоих мышцы не те. Вот приду в себя и предложу бывшему дояру продолжить состязание, кто кому пережмет руку. Десять против одного, что моя возьмет.

Первоматерь моя Люси, они воздвигли-таки меня торчком! Хочу сказать им, изуверам, чтобы они уносили скорее ноги, оставив меня в покое, – и вдруг проваливаюсь в лиловую мглу, влипнув в клейстер наподобие мухи. Ничего не понимаю, но, кажется, я ненароком угодил в Вязкий мир. А главное, кто-то цепляется за меня, ворочается и дергается рядом, поддавая мне то локтем, то коленом…

Ну точно – Вязкий мир! Как я сюда попал – неужто бессознательно? Для прохождения через незримый барьер, отделяющий наш мир от того, всегда приходится напрягаться так, что на висках вздуваются жилы, – а тут что? Главное, почему я не один?.. Нет, это не главное, а главное сейчас немедленно выйти обратно… На грязный родной бережок.

Ура, получилось! Мы втроем валимся на землю, причем Безухов ругается, а Шпонька просто дышит со свистом и всхлипываниями…

А в следующую секунду они забывают даже о том, что нам надо уносить отсюда ноги как можно скорее:

– Тим, что это было??!

– Вязкий мир, – произношу я как можно спокойнее, что дается непросто: мне вообще трудно шевелить языком-саботажником, а тут еще надо не напугать моих коллег.

– Ты… ты что, телепортировал? С нами?

– Никуда я не телепортировал, – отвечаю сердито. – Я просто вошел в Вязкий мир и вышел, вот и все. Допекли вы меня…

– А говорил о двенадцати килограммах этой… – Шпонька морщится, пытаясь вспомнить термин, – пороговой массы!

Я тоже морщусь, хотя мне следовало бы и покивать, и развести руками: да, мол, говорил, ну так что же с того? Сам не понимаю, как это получилось.

– Какую гадость вы в меня вкололи?

– Думаешь, в медикаментах дело? – торопится сообразить Мустафа. – Слушай, у нас еще есть, так что в случае чего… Еще раз сможешь такое устроить?

Вот странность: мозги у меня по-прежнему ватные, как и мышцы, однако я прекрасно понимаю, куда клонит Безухов. Он надеется на то, что при появлении здесь спецназа я схвачу обоих в охапку и телепортирую с ними за пределы кольца облавы… Ну допустим. Предположим, что чудо может повториться. А он пробовал когда-нибудь продираться Вязким миром, таща под мышками двух взрослых эксменов? Дилетант. Никто и никогда этого не пробовал, потому что двое взрослых не могут весить тридцать килограммов, а это рекорд сопутствующей массы. Лучшие рекорсменки не проникали в Вязкий мир с подобным грузом!

А если бы проникли, их сил хватило бы шагов на десять…

– Ничего не выйдет.

– Уверен?

Мне удается усмехнуться в ответ. Нет, уходить от места посадки нам придется на своих двоих и как можно скорее. Мы и так уже торчим здесь непозволительно долго. В лесок?.. Ну нет, его обязательно прочешут. Значит, вон к тем строениям?.. Да, к ним. Далековато, а иного выхода нет. Если глаза мне не врут, ближе всего к нам расположена станция надземки, а дальше маячат кубы и параллелепипеды «спального» района, кажется, человеческого, а не эксменского…

– Надо идти, – констатирую я истину, вызывающую у меня глубокое отвращение.

– Сможешь?

– Попробую. За чье тут плечо подержаться?

…Ох, как медленно мы движемся! А надо еще обойти пруд, иначе мы просто завязнем в горячей грязи, потом шагов двести до станции – полноценных шагов, не моих, – а после еще сколько-то до жилых кварталов, наверняка покинутых населением, и только там мы сможем затаиться, затеряться, отсидеться в логове…

И в это время ухо улавливает далекий-далекий надтреснутый гул вертолета. Спутать его невозможно ни с чем. Именно такой звук должна сейчас издавать костлявая с косой.

– …!..! – кричит Мустафа и скрежещет зубами в злобе и отчаянии.

Его можно понять. Мы потеряли время и в итоге проиграли. Расчет спасти меня был неверен с самого начала, ибо исходил из множества произвольных допущений. Безухову и Шпоньке следовало спасать только самих себя. У них получилось бы…

Не ори, парень, не мечись, глупое это дело. Проиграл – умирай как волк, а не затравленный заяц. Заставь убийц уважать себя и гордиться охотничьей удачей.

А впрочем, решай сам, бравый дояр-пилот. Им нужен я, а не ты и не Шпонька. Я отпустил твое плечо, ты волен бежать. Может, еще успеешь нырнуть в нору. Торопись!

Зрение чудесным образом проясняется, и я уже вижу вдали черную точку. Она заметно приближается. Ого, да их там несколько!..

Бах-бабах!.. Оглушительный сдвоенный хлопок раздается совсем рядом, и эксмен Мустафа Безухов нелепо падает с небольшой высоты на забрызганную илом пожухлую траву. Вид у него обалделый, как у вовремя извлеченного из воды утопающего. Машет руками, дышит. Здесь он отсутствовал миллисекунду – а сколько времени провел там?.. Струйки пота промывают русла по корке грязи на лице.

Впрочем, у Шпоньки вид не менее обалделый, чем у Безухова. Он еще ничего не понял.

– Теперь ты, Федя, – говорю я ему как можно спокойнее.

– Что – я??! – полушепот-полувзвизг.

– Ныряй в Вязкий мир. Только гляди вынырнуть не забудь. Возьми чуть-чуть вверх, а то уйдешь под землю. И дышать там не вздумай. Ну, давай.

Мотает головой, а на лице уже не безумие, а тихий ужас. Нет! Нет-нет, не могу!..

– Ныряй, Федя, – увещеваю я. – Это только поначалу страшно, ты мне поверь. Надо лишь очень захотеть и не терять головы, тогда все получится. У нас одна минута на тренировку и шанс еще пожить. На счет три: раз, два… три! Ну!..

Пятится и мотает головой. Дрянной из меня инструктор по телепортации. Уволить без выходного пособия и не подпускать к начинающим на пушечный выстрел… И все ближе рокочут роторы, распарывающие небо. Кажется, нас уже заметили.

Вдвоем с Мустафой мы еще можем попытаться поводить облаву за нос, но инертный Шпонька для нас вроде гири на ноге. Но ведь он может, теперь я это точно знаю! Он умеет телепортировать, как и я. Как же я раньше не догадался о причинах своей уникакльности! Мнимая это уникальность…

– Федя, ну постарайся! – молю я. – Феденька!.. Надо напрячь не мышцы, а волю, одну только волю… Ныряй, Федя!

– Марш! – оглушительно гаркает над ухом Шпоньки подкравшийся сзади Мустафа…

Бах! Бабах!

Сильно опустив нос, вертолет шел невысоко, держа предельную, по-видимому, скорость. Мелькали поля, перелески, речки, кое-где на лесных полянах лежал нестаявший снег, изредка можно было заметить свежие кучи грунта на месте разрушенных селений и поверх покрытия дорог. Иногда удавалось заметить пятнистые маскировочные сети, натянутые поверх каких-то, по-видимому, очень важных объектов, не подлежащих разрушению…

Наивность маскировки вызывала иронические улыбки. По общему мнению, власти, правильно оценив сокрушительную боевую мощь космических агрессоров, все же недооценивали их способность к распознаванию целей.

Как бы там ни было, теперь это не имело значения. Ольга не знала, удалось ли космофлоту отбить атаки врага в жестокой битве или события пошли по какому-нибудь из запасных сценариев, – теперь это было не так уж важно. Подробности – потом. Надо уметь обуздывать праздное любопытство. Важно то, что люди победили или, по меньшей мере, не проиграли. Остальное куда менее существенно.

А как же иначе?

Сердце радостно пело: конец унылой и тупой отсидке в убежище! Наконец-то нашлась настоящая работа! Только так и надо. Клинок нельзя долго держать в ножнах – обязательно заржавеет. Глупы те власть имущие, кто не понимает этой простой истины. Сталь должна резать, а не ржаветь!

Несмотря на радость, оставалось и недоумение: чего ради затеяна операция? Только ли для уничтожения еще одного телепортирующего эксмена? Что-то тут не то… Во-первых, странно, что его обнаружили именно сейчас, когда кругом несомненно творится жуткая катавасия. Во-вторых, только последняя дурочка с деревянными мозгами, видя разоренные селения и бесчинство банд – не может же его не быть! – могла не понимать, что в данный момент больному обществу показаны крутые макрооперации по наведению элементарного порядка, а не булавочные уколы… Бросить бы на столицу хар-р-роший массированный десант и быстренько взять бандитов к ногтю, а от этой «печки» уже можно было бы плясать далее. Разобравшись с массой, всегда доберешься и до индивидов. А тут почему-то все наоборот. Да чем же он страшен, этот телепортирующий эксмен, если он не более чем редкое отклонение от биологической природы, этакий носитель атавизма наподобие хвостатости?..

Об этом Ольга прямо спросила Галку Васюкевич, оказавшуюся плотно притиснутой к ней в тесном чреве вертолета. Ответ был сердит и по-строевому прост: не нашего с тобой ума это дело, сиди и не суйся.

И опять-таки осталось впечатление, что Галка больше знает, чем говорит. Что там она опрометчиво сболтнула в прошлый раз насчет игрек-хромосомы? М-м… Кажется, что-то о том, что не в хромосоме дело. А в чем же тогда? Почему подавляющее большинство людей способно к телепортации, а практически все эксмены – нет? И чем отличаются те единицы из них, кто все-таки способен?..

Ответа не было. Были догадки, и одна их них оказалась настолько страшна и вместе с тем логична, что Ольга сейчас же выбросила ее из головы, запретив себе даже думать об этом. Тем более что вертолет уже подлетал к окраинам столицы. Внизу среди срытых и замаскированных объектов начали попадаться несрытые и вызывающе незамаскированные. От иных пригородных поселков не осталось ничего, кроме развороченной земли; иные же уцелели, четко, словно на макете, выставив себя напоказ. То тут, то там, выстелив по ветру длиннейшие дымные хвосты, пылали дома, подожженные, несомненно, мародерами. Ольга видела, как при приближении вертолета внизу стремительно разбегались черные точки.

Рука крепче сжала рукоять «Аспида». Вот бы сейчас пройтись низко над крышами и площадями, придавив огнем все, что шевелится, а потом выбросить десант и зачистить местность!

Жаль, не та задача. Но можно надеяться, что позади идут те, кому уже отдан соответствующий приказ. Пусть обнаглевшие хамы побегают еще немного, порезвятся. Зря они вообразили себе невесть что. Как было, так и будет, дайте срок. Те, у кого развит инстинкт самосохранения, наверное, уже это поняли. А те, чье разыгравшееся воображение превышает скудные способности умишка, кончат плохо и очень скоро.

Сполна упиться предвкушением заслуженной мести не удалось – внизу кончились пригороды и началась собственно столица. Под брюхом вертолета быстро проскочили жилые коробки обширного жилого района – судя по унылой архитектуре, эксменского. Потянулся лесок, засверкала впереди гладь цепочки прудов. Над одним почему-то клубился пар, как над башней-градирней. Прозвучала команда приготовиться.

Лишь углядев сверху псевдоготические постройки из темного кирпича, Ольга сообразила, что работать предстоит в Царицыно. А вон и памятник Екатерине Великой, поставленный лет десять назад стараниями неугомонной Валентины Шмалько, возглавившей тогда целое общественное движение за реабилитацию той, кто и под фаворитом умудрялась остаться Великой… Да и дворцовые постройки подновили примерно в то же время, открыли музейный комплекс. Надо же, не разграблен еще, не подожжен… Просто удивительно.

Честно говоря, Ольга была солидарна с мнением императрицы: «Сие тюрьма, а не дворец». Известное дело, проектировал мужик. Под себя. Под свои привычки и потребности, а до потребностей настоящего человека не возвысился, что и понятно. Заставь дворника сконструировать пассажирский авиалайнер, так он к любимой метле присобачит двигатель, а до иного не додумается. Изумится даже, когда его ткнут носом: вот тут, мол, и вот тут все должно быть радикально иначе. «Как так иначе?» – захлопает глупыми глазами. Разжуешь подробно – раззявит варежку и сочтет причудой. В лучшем случае, услышав что-то о мягких креслах, приколотит к черенку метлы табуретку, а если услышит о туалете, так табуретку с дыркой…

Вертолет уверенно мчал к облаку пара над прудом. Две машины уже были там – ходили низко, то и дело закладывая крутые виражи, и вроде кого-то гоняли, а кого – пока не разобрать. Видимость была дрянь. Когда нырнули под облако, Ольга не поверила своим глазам: пруд стал грязной лужей, частью расплескавшись, а частью испарившись. Стаи ворон слетались на вареную рыбу, обращая мало внимания на ревущие боевые машины. А посередине лужи, чуть накренившись, торчало черным обелиском нечто небывалое, размерами превышающее вертолет и – с первого взгляда ясно! – намного более умное. А главное, смутно знакомое… Подлюка-память подсказывала Ольге: нечто подобное ей уже приходилось видеть, но где, когда? Вроде бы не «живьем». Не в выпусках ли теленовостей?

– «Жанна д'Арк»! – крикнула Галка Васюкевич прямо в ухо.

Ну точно! Теперь Ольга вспомнила. Недели три назад по ящику много жужжали о боевой капсуле нового поколения, поставленной на конвейер и, вероятно, способной дать отпор любому внешнему врагу. Показывали и каждодневно содрогающиеся от ревущего пламени стартовые столы – этих самых «Жанн» и еще многое другое забрасывали в космос прямо с конвейера, перекрывая проектную пропускную способность космодромов и окончательно наплевав на экологические последствия… А что было делать?!

О разрушительных последствиях заговорят потом, и те, кто смирненько сидит сейчас в убежищах, тише воды, ниже травы, обязательно выльют на людей действия немало грязи. Задним умом все сильны. А ведь реальные действия исходят из реальных предпосылок, как правило, очень далеких от розовых грез… Экология порушена не фатально, авось восстановится. Может, враг и отступил-то только потому, что не пожелал связываться с боевыми армадами космофлота, усиленными эскадрильями новейших капсул?

Вот только что одна из них делает посреди пруда?!

– Вот они! – крикнула Галка.

Да кто они-то? Галке уже все понятно, а тут сиди и мучайся неизвестностью – на кого идет охота? На пилотов капсулы, что ли? Да разве эксменов берут в пилоты? Оно, конечно, время такое, что удивляться некогда да и вредно, но все-таки удивительно…

Стенка завалилась, пол встал дыбом – вертолет с резким креном начал заход на цель. Коротко прорычали оба скорострельных пулемета и тут же смолкли как бы в большом недоумении. Машина пошла вверх, еще круче заваливаясь на бок. Новый заход. Короткая очередь. Да что же это такое – снова мимо!..

Третий заход – и тот же странный результат. Впрочем, не очень-то странный, когда речь идет об отстреле тех, кто уверенно телепортирует… «Приготовиться к десантированию!» – прокричала старшая по сводной команде. Вертолет проворно развернулся на месте и завис метрах в пяти над землей.

– Пошли!

Значит, через Вязкий мир, поняла Ольга, сейчас же пожалев об отсутствии дыхательного аппарата. Непростительная ошибка тех, кто планировал эту операцию! Если ее вообще кто-то планировал! Черт знает что, опять все наспех! Ну ладно, возьмем числом…

Она попыталась телепортировать первой, и все-таки хлопок ударил по ушам – кто-то успел уйти в Вязкий мир раньше. Путь вниз Ольга прошла, как по ступенькам невидимой лестницы. Мышцы справлялись сами. Отсчитав двадцать две ступеньки, она вынырнула в полуметре над асфальтовой дорожкой и мягко приземлилась. Поток воздуха от ротора толкал в спину и гнал прочь.

С резкими хлопками выныривали из Вязкого мира десантницы. Одна из двух машин, прилетевших ранее, продолжала выделывать в воздухе немыслимые пируэты, время от времени стрекоча пулеметами; вторая снизилась и тоже высаживала десант.

Все это Ольга зафиксировала взглядом в одно мгновение. Кто не способен быстро ориентироваться, не получает призов на состязаниях да и не служит в полиции… А в следующее мгновение она увидела преследуемых.

Их было трое, все в незнакомой и очень грязной униформе. По фигурам и повадкам – бесспорные эксмены, но они то и дело телепортировали, казалось бы, из-под верной смерти, заставляя промахиваться стрелков воздушных и стрелков наземных. Прицелившись на пробу, Ольга не сумела удержать палец, рефлекторно и напрасно вдавивший спусковой крючок.

«Аспид» послал короткую очередь в пустое место – цель успела исчезнуть с линии огня. Нет, они не паниковали, они уходили грамотно, рыская в Вязком мире хаотичными зигзагами, так что невозможно было предугадать, где появится цель, и не позволяли себе выныривать более чем на один-два быстрых глотка воздуха. Они ухитрились вырваться из главной западни – узкой дамбы между двумя прудами – и короткими, но частыми нырками уходили с открытого места в сторону линии надземки и белеющих за нею жилых кварталов, недвусмысленно намереваясь найти там укрытие.

Отстреливаться они даже не пытались – либо по неимению оружия, либо сознавая, что оно сейчас не поможет. Противник был достойный. Такого, пожалуй, следовало уважать и выполнить приказ с особым тщанием. Кто бы мог подумать – сразу три аномальных эксмена!..

Но разве Ольге не приходилось ловить и задерживать преступниц, пытающихся скрыться от патруля Вязким миром? Не одной, понятно, в одиночку такое не сладить, но в паре – доводилось не раз. И разве не она, а другая всего-то месяц назад набрала наивысшую сумму очков в «скакалке», которая не упражнение даже, а изощренное издевательство над организмом?..

А организм у нее хорошо отлаженный, всегда настроенный на работу, он и не такое может вытерпеть… Усмехнувшись, Ольга почувствовала гончую злость и прилив сил. Что они там пытаются сделать? Того и гляди начнут сыпать пули наугад, надеясь на случайное попадание. Дурочки. Через минуту останутся без боеприпасов и с невыполненным приказом. Надо показать им, как это делается… Задача-то проста: не захватить – уничтожить! Кому и на кой ляд эти эксмены нужны живые? Каленым железом!.. А вдруг их умение телепортировать передается от одного к другому вроде инфекции?

В иное время от такой гипотезы мурашки побежали бы по спине, но теперь было не до того. Ольга еще раз попыталась поймать одну из фигурок в прицел и на этот раз удержала себя от напрасной очереди. Нет, надо иначе.

Вдохнув поглубже, она нырнула в Вязкий мир. Два десятка шагов в лиловом киселе, не больше. Направление – параллельно преследуемым, дабы свои же случайно не угостили пулей. Вынырнула. Два глубоких вдоха. Еще нырок.

Ей не надо было финтить, поминутно уходя с линии огня. Она была призеркой региональных состязаний, а они нет. Она успела оценить телепортационные способности беглецов и нашла их невысокими. Теперь надо было лишь сблизиться с ними на десяток-другой шагов и предугадать, где с громким хлопком на секунду-другую появится цель.

Да, есть техника телепортирования, и ее надо неустанно оттачивать под руководством опытных наставниц, но есть и тактика… Да, и по тактическому мастерству проводятся занятия, все верно, но тактика такая штука, что либо к ней есть врожденный талант, либо его нет. И если нет, то не помогут никакие упражнения…

Выдох. Вдох. Нырок. И еще раз, и еще. Наверное, ей кричали вслед, пробовали остановить. Наплевать. Победителей не судят. Ольга рвалась вдогон за преследуемыми, успевая отмечать и то, что коллеги по-прежнему ведут бестолковый огонь, и то, что один вертолет потянул к линии надземки, намереваясь отрезать преследуемых от станционных построек, и то, что он вряд ли успеет… Ну так и есть – не успел. Прямо перед ней вдруг возник зев пешеходного туннеля. Взвизгнула на рикошете пуля, уколов мраморной крошкой. Тотчас шагах в десяти впереди с гулким, отраженным сводами туннеля хлопком возник один из преследуемых – запомнились безумные глаза, алчно дышащий рот. Секунда – и он исчез.

Ольга немедленно нырнула в Вязкий мир. Оставаться перед входом в туннель было бы чистым безумием. Но главным было то, что теперь она знала, куда рванет беглец. Вверх, ну конечно же, вверх! Туннель – западня… Иных вариантов у беглецов попросту не было.

А там, по ту сторону линии надземки, почти вплотную к станции примыкали жилые дома. Там начинался густо застроенный «спальный» район, пусть не фешенебельный, но и не эксменский, а значит, эвакуированный, пустой… Либо, что вероятнее, разоряемый в настоящую минуту одичавшими бандами. Преследуемые хорошо знали, куда надо уходить, и понимали звериным чутьем, как надо уходить. Конечно, не через туннель, который ничего не стоит залить градом пуль, а по путям, по пассажирским платформам… Там и надо их перехватить.

Ох, и трудно после десятка стремительных нырков совершать одиннадцатый… Стиснув зубы, Ольга раздвигала собой вязкое желе, поднимаясь вверх по воображаемым, но таким вещественным, осязаемым ступеням. Ноги начали тяжелеть, в висках стучали настойчивые молоточки. Мучительно хотелось дышать, дышать, дышать!

Пора?.. Еще нет, еще три ступени… А вот теперь – пора!

Столь удачным телепортационным броском практически по вертикали, с минимальным запасом по высоте, могли похвастать редкие профессионалки. Задыхаясь, Ольга немедленно почувствовала под ногами шершавый асфальт пассажирской платформы. А в двух шагах стоял шатким столбом, пялил глаза и шумно дышал телепортировавший сюда же полсекунды назад эксмен-беглец в незнакомой выпачканной униформе.

Мерзкий запах ударил в нос, заставив собрать последние силы. С похожим на стон рычанием Ольга прыгнула вперед. Она знала, что только такое решение будет сейчас правильным. Вонючий телепортирующий негодяй успел бы унырнуть прежде, чем она навела на него оружие. Оставалось одно: обездвижить противника и вцепиться в него мертвой хваткой, лишив способности к телепортации…

Удивительно, но удар пропал зря – эксмен сумел грамотно поставить блок. Шипя разъяренной кошкой, Ольга повисла на нем и висела, казалось, вечность. Может быть, целую секунду. До тех пор, пока от удара в темя мир не поплыл, заваливаясь куда-то набок, а потом померк и пропал вовсе вместе с покинувшим Ольгу сознанием.

20

Мы идем, стараясь держаться переулков. Если нужно перейти широкую улицу, я делаю это первым, за мною быстро перебегают Безухов и Шпонька. Движемся треугольником – впереди я, на флангах мои товарищи. Настоящее оружие пока только у меня. В одной из покинутых и еще не разгромленных квартир Мустафа успел разжиться охотничьей одностволкой с единственным зарядом мелкой дроби, предназначенной для дичи размером от колибри до бекаса, а Федька внушительно сжимает в руке арматурный прут и, кажется, чувствует себя в большей безопасности. Он прав.

Погоня давно отстала. Спецназовки еще пытались блокировать нас в первом жилом корпусе, куда мы вломились на последнем издыхании после дикого спринта Вязким миром, и вертолет сверлил воздух, настырно кружа вокруг, но когда по нему ударили с соседней крыши, облаве стало как-то не до нас. Пока вокруг разгорался настоящий уличный бой, мы сумели отдышаться и телепортировать в соседнее здание, оказавшееся, к счастью, в пределах одного прямого нырка, а потом в следующее… Мы были уже далеко, а ожесточенная пальба позади нас еще продолжалась. А значит, продолжалась и полоса наших удач. Да, я с самого начала надеялся навести облаву, наступающую нам на пятки, на вооруженную банду мародеров, но не мог даже предположить, что это случится сразу, чуть только мы вступим в «человеческие» жилые кварталы. Думал, придется еще пофинтить, поиграть с погоней…

Сил на это, откровенно говоря, уже не было.

Их и теперь не чересчур много. После двух с лишним часов пешего движения мы едва не валимся с ног. Не будь нашей космической эпопеи, такая прогулка по столице воспринималась бы, пожалуй, как удовольствие… Естественно, в предположении, что кто-то позволил бы нам гулять по районам, запретным для праздных эксменов.

Шпонька и Безухов в столице впервые. Обоих она удручает своими размерами. Я хорошо их понимаю…

Навстречу нам из переулка выходит с десяток вооруженных эксменов. Нет, «вооруженных» – это сильно сказано. У вожака есть пистолет, и он демонстративно им помахивает, руки остальных заняты ножами и арматурными прутьями, как у Шпоньки, а один худосочный очкарик водрузил на тощее плечо здоровенный топор, каким разделывают мясо, пытается выпятить впалую грудь и глядит орлом. Н-да, грозная рать… Секунд на пятнадцать работы для одной спецназовки.

Несколько секунд мы настороженно изучаем друг друга, не двигаясь с места. Автомат, отнятый мною у той дикой кошки, и бекасник Мустафы производят на встреченную нами артель самое благоприятное впечатление. Вожак молча делает знак: пошли, мол, с нами, не пожалеете… Отрицательно мотаю головой в ответ, и интерес к нам сразу пропадает. Вся компания втягивается в противоположный переулок.

Это далеко не первая встреча. Брошенные «человеческие» кварталы наводнены бандами. Резервации эксменов, наверное, совершенно опустели – все, кому не лень, пасутся здесь. Встречаются и мародеры-одиночки, но больше банд. Несколько одиночек пытались увязаться за нами и отставали, поняв, что у нас есть какая-то цель помимо грабежа. Дважды в нас стреляли из окон. Один раз мне пришлось дать короткую очередь в ответ. Не знаю, попал ли. Если да, то случайно, а скорее всего, просто образумил, показав, что худо-бедно умею не только нажимать на спуск, но и целиться. Что, кстати, эксмену совсем не полагается, поэтому никто из нас троих даже не задет…

Но чаще встречи оканчиваются миром. Идут куда-то трое странных, ну и пусть себе идут, раз никому не мешают. Добычи и развлечений в бабских запретных кварталах хватит на всех. Во как они, стервы, жили, во как! Нам бы так. Ничо, теперь и мы поживем как люди, жаль только, что один лишь день. Зато это наш день!

Пир во время чумы. И что-то мне это сильно напоминает, только масштаб не тот. Уж не Ананке ли?..

Мы вынуждены заложить большой крюк, обходя пожар. Опять горит целый жилой квартал. Длиннейшие, закрученные в тугие спирали языки пламени алчно облизывают стены многоэтажек. Ревет огонь, на верхних этажах воют мародеры, отрезанные пламенем. На асфальте труп старухи с разможженной головой. Рядом труп девочки лет восьми. Не хочется и смотреть. Почему они не эвакуировались? Отказались, не поверив в страшное? Не досталось места в убежище? Ловлю себя на мысли: старухе повезло, она умерла быстро…

Стелющийся удушливый дым. Догорающие или только разгорающиеся здания. Островы сгоревших автомобилей. Бей, круши, однова гуляем! Единственный и последний разочек! Эх, и гульнем же, смертнички!..

Есть такие, кто, согнувшись, тащит барахло в сумках и наволочках, но их мало. Большая часть громил просто громит. Акт мести, так сказать. Они очень торопятся, боясь не успеть разгромить все до основания, не оставив и следа от атрибутов запретной для них и потому жгуче ненавидимой чужой жизни. Они знают, что ответное возмездие не заставит себя долго ждать.

Хотя, конечно, знают не все. Многие вдрызг пьяны и слезливо счастливы, иные допились до отключки, а этот вот, ахнув бутылку о стену, со всхлипами и собачьим подвыванием полосует себя осколками вдоль и поперек. Ему очень жалко себя, но разве не он теперь хозяин своей жизни, а? И жизни, и смерти, вот как! Попробуй только отобрать у него стекло – не сметь! Прочь, дети грязи! Я сам! Я все могу! И так могу, и этак могу-у-у…

С диким криком, кувыркаясь в свободном полете, скользит вдоль стены еще не дымящегося здания нелепое тело и звучно впечатывается в мостовую. Эксмен, однако. Пьяный самоубийца? Выброшен подельниками? Осознал ближайшую свою перспективу? Кто его знает, теперь не спросишь…

А кое-где над городом уже кружат вертолеты. Не те, что нас гоняли, другие. Очень скоро к столице подтянутся покинувшие убежища войска, в ключевых местах будут выброшены десанты и спустя малое время наступит логический финал. Между прочим, я совсем не уверен, что будут пощажены те робкие, кто поостерегся покидать городские эксменские резервации. Скорее уж в живых будут оставлены те, кто еще уцелеет к тому моменту, когда мстительницы утомятся мстить, а начальство прикрикнет на них в том смысле, что надо же кого-то и оставить, как можно скорее употребив для насущных работ…

Но кружащие без ясной цели вертолеты мне уже очень не нравятся. С часу на час начнется. Я надеялся, что нам будет отпущено больше времени.

– Тим! – раздраженным голосом зовет Шпонька.

– Ну? – Я оборачиваюсь.

– Куда мы идем?

– Прочь из города, куда же еще. Он нам помог, а теперь мешает.

Ответ удовлетворяет Шпоньку только на минуту.

– Ти-и-им!

– Чего тебе?

– Нам не туда. – Он уверенно тычет своей арматуриной в боковой переулок. – Вот так будет гораздо ближе.

– С чего ты это взял, раз в Москве впервые?

– По солнцу определился.

Надо же. Следопыт какой. И солнца-то почти не видно – в городе его то дом застит, то дым…

– Пожалуй, ты прав, – признаю я.

– Ну?..

– Знаешь, ты иди, если хочешь. Я не держу. А у меня тут еще есть одно дело. Нет, даже два…

– Какие у тебя могут быть дела?

Шпонька обижен, как ребенок. Он устал, он готов расхныкаться, и арматурину ему нарочно подсунули чересчур тяжелую. А тут еще взрослый умный дядя не желает посвящать его в свои взрослые мысли и планы… Обидно!

– Дело второе – найти транспорт, – терпеливо объясняю я ему. – Пешком уходить рискованно – далеко…

– А первое дело?

– Найти роддом или больницу с родильным отделением. Хочу проверить одну любопытную гипотезу.

– Другого времени ты не нашел? – теперь уже не выдерживает Мустафа. Мои товарищи переглядываются: не спятил ли я ненароком?

– Только сейчас и можно ее проверить. Другого времени не будет.

– Хм, – в сильном сомнении качает головой Безухов. – Ладно, веди. Вон там впереди – не больничные ли корпуса?

– А я, по-твоему, куда иду?!

Вблизи корпуса и впрямь оказываются больницей, причем пока еще не разграбленной и не подожженной. Это ей только предстоит. Когда безумные толпы громил обнаружат, что все спиртное в магазинах и квартирах уже разграблено, они непременно вломятся сюда за очищенным этанолом. Пока что больницу спасает высокая ограда, запертые калитки и стальные ворота. Высадить их нечем, а карабкаться через забор – лень. Поблизости полно более доступной добычи.

Мне тоже лень карабкаться, и я без слов преодолеваю забор нырком через Вязкий мир. Мустафа и Федор телепортируют следом за мной столь уверенно, будто занимались этим с пеленок.

Вот насчет пеленок мы сейчас и проверим…

Больничная территория пуста, как после чумы. Где тут родильное отделение? Ага, вот указатель…

– Ищите, – бросаю я, потирая ушибленное плечо. Вздумал ломать входную дверь, а она не заперта.

– Что искать?

– Звукоизолированное помещение, вернее всего, подземное…

– Почему звукоизолированное? – недоуменно поднимает брови Шпонька, но я отмахиваюсь от него, как от мухи. Нет времени разжевывать и в рот класть. Пусть мыслит сам, и если сумеет меня опровергнуть, может быть, сэкономит нам время…

Мечемся по лестницам вверх-вниз. Где?! На глаза не попадается ничего необыкновенного: палаты для рожениц, приемное отделение, предродильное отделение, кухня, операционная, ординаторская, кабинет главврача… Ничего кроме.

Все пусто. Без сомнения, эвакуация прошла в образцовом порядке. Везде прибрано, аккуратно и пусто особенной, гулкой пустотой. Часть медицинской аппаратуры вывезена – видно, где она стояла.

Моргаю в растерянности. Где искать? Может, надежнее поискать доказательства в архиве, в особой его части?.. Да, но где он, этот архив? Он запросто может храниться в другом здании. Он вообще может быть вывезен.

Что я упустил? Что???

А не олух ли я? Думай! Как бы спроектировал сам на их месте? Где бы оборудовал искомое? Ну конечно, близ помещения для новорожденных! Третий этаж, направо.

– За мной, уникумы!

Тут, конечно, две палаты: для девочек и для эксменов. Так и написано на табличках. Вторая палата нам не нужна, а первая… о, тут хитро устроено! Узкий обходной коридор соединяется с задним выходом из палаты для новорожденных девочек; каким путем ни иди, а выходишь в другой, совсем короткий коридор, где невозможно не заметить надпись: «Зона ОИ. Приготовь пропуск!» На двери направо табличка «Комната отдыха оператора ОИ».

Коридор упирается в обыкновенные створки лифта. Дальше пути нет. Напрасно я тычу в кнопку вызова – электричества нет во всем городе, нет его и в больнице.

– Где-то должна быть лестница вниз…

Ищем долго и без всякого результата. Запертые дверные замки Шпонька, злобно ругаясь, крушит арматуриной. Мог бы легко телепортировать сквозь дверь – не хочет. Осатанел.

Нет никакой лестницы. А должна быть. Хотя бы из противопожарных соображений. Я бы наверняка предусмотрел бы здесь лесенку в подземный ярус, пусть узкую, пусть винтовую… Вероятно, она есть, но идет не отсюда, а из какого-то другого места, которое нам нет времени искать.

Да нет и смысла… В комнате отдыха для таинственного оператора ОИ валяется прозрачный ящичек, очень похожий на тот, который предназначен для транспортировки кошек и иного мелкого домашнего зверья, только не сетчатый, а цельный, с герметически закрывающейся крышкой из помутневшего плексигласа. Понятно, отчего он помутнел… И что такое ОИ, я тоже догадываюсь. Не особая ли инициация?

– Хватит, – произношу я вслух. – Нет смысла идти дальше. Я знаю, что там внизу.

– Ну?..

– То самое звукоизолированное помещение. Можно попытаться туда телепортировать, но там наверняка нет света, так что ничего мы там не увидим. И не надо.

– То тебе надо, то не надо, – бурчит очень недовольный Шпонька. – Ты бы уж выбрал что-нибудь одно…

– Ладно. Это что? – тычу я пальцем в ящичек. – Это для чего?

– Точно не скажу, – чешет в затылке Мустафа. – Похоже на стерильный бокс для недоношенных…

– Герметичный? Без доступа воздуха?

– Может, снаружи прикручивался какой-нибудь баллончик…

Держите меня, сейчас упаду.

– Где он прикручивался, где? Покажи место, резьбу. Где выпускной клапан? Для чего вот эта ручка?

– Для переноски.

– Умница. Как догадался? – язвлю я. Не надо бы так с Мустафой, но меня с некоторых пор раздражает непонятливость окружающих. Типичные ограниченные эксмены. – Это и есть герметичный бокс для новорожденных, только не для переноски, а для инициации. А воздух не нужен, потому что долго ли длится инициация? Секунды три. В звукоизолированной комнате операторша закупоривает ящичек, ныряет в Вязкий мир и, не сходя с места, выныривает обратно, вот и вся процедура. Потом она открывает бокс, поднимается на лифте, проходит через охрану зоны ОИ и возвращает младенца в палату. Теперь поняли?

По глазам вижу – они поняли. Еще не слишком верят услышанному, но поверят, никуда не денутся. Все до тошноты логично, все сходится один к одному.

– Теперь вам понятно, почему вы телепортируете? – спешу добить я. – Потому что я вас инициировал! Точно так же, как когда-то моя мать инициировала меня!..

Стоят, рты разинули. Только у Шпоньки вдруг начинает часто-часто вздрагивать челюсть. Истерики не миновать, и я, торопясь, выплевываю слова, как пулемет:

– Никто не рождается со способностью к телепортации, понятно? У Сандры Рамирес была редчайшая аномалия, Сандра сумела каким-то образом проникнуть в Вязкий мир… не спрашивайте меня как, не знаю! Наверное, абсолютных правил не существует нигде, ведь и я давеча намного перекрыл свою предельную пороговую массу… Ну вот, а дальше пошло-поехало: сначала Сандра инициировала детишек, исключительно девочек, а работала она, между прочим, детской няней и слыла ультрафеминисткой, обрабатывала своих воспитанниц в духе женского превосходства. Потом началась цепная реакция и была выдумана липовая теория насчет игрек-хромосомы…

Они уже почти не слушают, потому что оба в истерике. Она у них проявляется по-разному: если Шпонька сполз по стене, скулит и слезливо грозит кому-то, то Безухов отбил кулак о стену и изрыгает черные проклятия. Оба мечтают кого-то убить – к счастью, не меня. Для роли их жертвы я полом не вышел. Хромосомный набор не тот.

А я, как заведенный, все говорю и говорю о том, что полуторавековое сохранение тайны возможно, если тайна имеет государственный и даже надгосударственный масштаб, если в нее посвящены очень и очень немногие… Даже тут комната отдыха одного оператора, а не нескольких. Одна операторша ОИ на большую больницу, а больше и не надо… Наверняка она проверенная сотрудница Департамента и скорее откусит себе язык, нежели проболтается. Не исключено, что она выполняет работу, даже не понимая ее смысла. Разве так трудно обучить умственно отсталую? Говорят, дауны легко обучаются несложной работе и очень старательны. Сколько баб во всем мире посвящено в тайну? Очень мало, одна из миллиона. Остальные искренне считают, что им от природы повезло родиться людьми первого сорта…

Вот на чем основан весь Путь Обновления, коим человечество уверенно шагало до контакта с чужаками и коим оно, по-видимому, намерено шагать в дальнейшем, наведя порядок и мало-помалу ликвидировав жуткую разруху. Что может помешать этому? И надо ли мешать? Чужаки воспринимают земную цивилизацию как бабочку-однодневку и дают ей плохой прогноз на будущее. Но ведь трудно не согласиться с тем, в чем убеждал меня некогда старый привратник Вокульский: Путь Обновления вывел цивилизацию из кризиса, заменил хищничество разумным сбережением, уничтожил войны и даже не отменил прогресс, правда, медленный, как рост мамонтова дерева. Так а куда торопиться-то, если все накормлены?.. С фактами не поспоришь: Путь Обновления действительно неплохая альтернатива гибели биосферы, войнам и всеобщему одичанию. Да, Путь основан на тотальной лжи, но ведь и на разуме тоже. Кто скажет, что это не так? Как иначе обуздать инстинкты толпы, почему-то всегда с легкостью побеждающие здравый смысл?..

– Сволочи… – хрипит Мустафа. До него не доходят мои адвокатские аргументы, да я и сам привожу их только для того, чтобы не скрежетать зубами.

Всякому обидно оказаться крайним. Но сознавать, что твоя ущербность вызвана не дурной случайностью, а чьей-то холодной волей – вдесятеро обиднее. Кому-то до слез, а большинству до желания наносить окружающим тяжкие телесные увечья. Обиду сразу хочется на ком-нибудь выместить.

– Ну чего вы развопились, как бабуины? – сердито говорю я, выждав минут пять. – Банан у вас отобрали? Наоборот, дали, так жуйте его! Вы уже не эксмены.

– А кто мы? – со злобой вопрошает Мустафа. – За бабуинов знаешь что бывает…

– Насчет приматов беру слова обратно. Дело обстоит гораздо хуже: мы тигры-людоеды. Подлежим уничтожению любым способом и без срока давности. Масса свидетелей может подтвердить под присягой, что вы телепортировали. Осознали? Соображайте живее, у нас мало времени…

– Чего ты хочешь?

– Плана действий. У нас его нет, если не считать намерения покинуть город. На территории больницы стоит поискать машину. Допустим, мы выберемся и затеряемся, а что дальше? Жить, скрываться и дрожать?

Мустафа первым берет себя в руки:

– Что ты предлагаешь?

– Нас должно стать больше. Будем инициировать всех подряд до тех пор, пока нас не станет так много, что бороться с нами станет бесполезно…

– А сопутствующая пороговая масса?

– Ну у меня же получилось! – горячо втолковываю я. – До сих пор я мог пронести в Вязкий мир двенадцать килограммов, а теперь? Не знаю, что случилось, может, это оттого, что я побывал в чужаке…

– Уверен?

– Нет. Но если не это, то что?!

– Хочешь проделать эксперимент? Попробуй еще раз уйти в Вязкий мир с нами обоими. Нет, для начала только со мной…

Я пробую. Схватив Мустафу поперек туловища, тужусь до синевы. Без толку.

– Вот видишь… – говорит Мустафа. – Один раз вышло от отчаяния, а ты уже замахнулся на большее? Решил, что чужаки поднесли тебе подарок? Все понятно? Радуйся, что ноги унес. Тоже мне, суперэксмен, уникум, первый из могикан!..

– За эксмена, даже супера, знаешь что бывает…

– Выброси «экс». Спрашиваю еще раз: что ты предлагаешь? Проникать в интернаты для эксменов-малолеток и инициировать их? Детей тебе не жалко? Сообрази, что с ними сделают. По-твоему, двухлетний ребенок сумеет сохранить тайну ради собственного спасения?

Мустафа прав. Если даже окажется, у него или Шпоньки сопутствующая пороговая масса больше моей, это все равно не меняет суть дела.

– Мы будем красть детей, – объявляю я. – Красть, инициировать и воспитывать людьми, а не рабами. Это программа на годы.

– Кормить, – иронически подхватывает Мустафа, – вытирать соплякам носы, высаживать на горшок…

– Вот именно, высаживать! И кормить! И лечить, и учить. Каждый из них, войдя в возраст, сможет инициировать других. Как только начнется цепная реакция, матриархату конец.

– Ну да, лет через сто!

– Тьфу! Ну предложи, как это можно сделать завтра… Не можешь? Тогда пошли. Мобиль поищем.

Брошенный санитарный микроавтобус застыл между хирургическим и инфекционным корпусами. Почти полбака метанола, и ключ на месте.

– Федька, давай за руль. Заводи.

– Почему я? – жалобно протестует Шпонька.

– Ты же все-таки техник…

Как ни странно, этот аргумент действует. Впрочем, другого у меня все равно нет. Мы умеем пилотировать космические корабли, а дояр Мустафа когда-то участвовал в родео, лихо джигитуя на рогатых и безрогих скотах, но никто из нас никогда не управлял обыкновенным мобилем. Такого водилу, как Шпонька, дорожная полиция остановила бы на первом же перекрестке, если предположить, что он каким-нибудь чудом не врезался бы раньше в столб или другой мобиль…

Но где она, дорожная полиция? Мобилей на улицах тоже нет, за исключением горелых. Раздолье! Полигон для первоначального обучения. А если кто вздумает мешать, то в моем автомате магазин еще не пуст.

– О, да здесь автоматическая коробка! – ликует Шпонька и не желает объяснить, что это значит. Ему некогда. Микроавтобус стремглав срывается с места и мчится назад, с отчаянным визгом тормозя в сантиметре от столетнего вяза; вторая попытка швыряет нас вперед, но при этом выбрасывает с асфальтированной дорожки на раскисший газон, мотор глохнет, Мустафа набивает шишку о ветровое стекло, и далеко впереди нас кувыркается, подпрыгивая, сбитая жестяная урна. Шпонька сияет. Он проехал целых полсотни метров, и он – глядите-ка! – еще жив. Ну, теперь он уверен в себе и твердо знает, что способен укротить любой самобеглый механизм. Дайте ему только потренироваться минут пять-десять, и можно ехать.

– Да, а как же ворота? – спохватывается Безухов.

– Высадим! – кричит Шпонька, и море ему по колено. – Задом высадим. Я видел, там прямая дорожка, есть где разогнаться.

Лучше ему не мешать. Сейчас его время, его звездный час. Я снова груз, и лучшее, что я могу сделать, это распереться руками и ногами, страхуя себя от телесных повреждений при таране ворот. Мустафа следует моему примеру. Пожалуй, разумнее было бы лечь на место, предназначенное для носилок с транспортируемой больной, но, кажется, на это уже нет времени…

Разгон, удар – и мы на свободе. Хм… на вид петли на воротах казались более прочными.

– Куда ехать? – интересуется Шпонька тоном бывалого шофера. Мол, только скажи и домчу с ветерком.

– Прямо и направо. Выедешь на проспект Фурцевой, дальше я покажу.

Вон из города! Скоро в нем станет очень неуютно тем, кто сейчас чувствует себя его хозяевами. Весьма скоро. Но мы, надо надеяться, будем уже далеко. Мы не можем положиться на автоматику, потому что единая транспортная система не действует из-за отсутствия энергии, зато нас не останавливают светофоры. Мы-то, пожалуй, успеем…

Кричать всем встреченным болванам, чтобы спасались, пока не поздно? Нет, не стану. Я хорошо понимаю их – мародеров, насильников, убийц, калифов на час, – и все-таки они мне противны. Небольшое стадо изрядно поднабравшихся эксменов с тупым удивлением провожает взглядами наш микроавтобус. Демонстрирую им автомат, и встреча оканчивается лишь брошенной в нашу сторону пустой бутылкой. Между прочим, и без нее на асфальте полно битого стекла, как бы не пропороть шину…

Шпонька и сам это понимает – то и дело крутит руль, швыряя микроавтобус от бордюра к бордюру. Дымящийся, испоганенный, обглоданный город-призрак мало-помалу остается позади. Дзень! – одно из боковых стекол внезапно осыпается мелкими осколками. Вероятно, в нас выпалили крупной дробью, но откуда стреляли – не заметил. Наверное, из какого-нибудь окна. Знакомиться со стрелком нам некогда. Вперед!

– Куда едем? – интересуется Шпонька за городской чертой.

– Прямо. Я скажу, где остановить.

– А что там?

– Есть тут одно место, – туманно говорю я. – Один коттедж, принадлежащий Департаменту…

– Кому-у?

– Департаменту федеральной безопасности. Чего уставились? У меня там есть одно дело. Светиться не будем, я выйду заранее. Хотите – ждите меня, хотите – езжайте, я не буду в претензии. Дело касается только меня одного, так что просить вас, ребята, помочь мне я не могу, справлюсь сам…

– Какое дело? – агрессивно осведомляется Мустафа. Весь подобрался, вот-вот бросится. Тигр.

– Там живет моя мать, вот какое! – срываюсь я на крик. – Понятно? Секунды две требуется Мустафе Безухову, чтобы вспомнить то, что я когда-то говорил ему на Ананке. Тогда он восхищался мною… но тогда – не сейчас.

– Под надзором?

– Наверняка.

– И не эвакуирована?

– Думаю, нет. Я просил об этом.

– Иоланту?..

Я не успеваю ответить. С воплем: «Федька, газуй!» Мустафа прыгает на меня, и мы валимся в узкий проход между сиденьями аккурат на место для носилок, причем я внизу, а бывший дояр навалился сверху и стиснул мои запястья словно в тисках – хватка у него по-прежнему могучая. Драться в таком положении я не могу, телепортировать тоже, а если бы и смог, то наверняка расшибся бы насмерть – Шпонька давит на газ, микроавтобус не едет, а летит…

– Пусти!

– Нет.

– Пусти, гад, убью!..

– Ты умный человек, Тим, но ты дурак, – говорит Мустафа, наклонившись к моему лицу. – Включи мозги. Твоя мать тебя инициировала. Почему? Нет, я не спрашиваю о ее мотивах, они мне неинтересны… Я спрашиваю, почему она, родив мальчика, умудрилась оставить его при себе, не сдав государству? Допустим, она жила замкнуто и, вернее всего, в сельской местности, где-нибудь на уединенном хуторе или в одинокой избушке посреди леса… Возможно, она была старшей лесничихой, или егермейстером, или что-нибудь в этом роде. Она тайно родила и тайно воспитывала тебя. Естественно, рано или поздно за ней все равно должны были прийти. И пришли. Она пыталась уберечь тебя, телепортировав с тобой на руках… Я спрашиваю: почему в таком случае тебя, инициированного, оставили в живых, отняв у матери?.. А?.. Думай!

– Не знаю, – хриплю я после неудачной попытки ударить его головой в лицо. Мустафа начеку.

– Это не ответ. Да хватит тебе елозить, полежи смирно! Ты все знаешь, только не хочешь задуматься, потому что боишься собственных мыслей. А ответ-то ясен, лежит на поверхности…

– Ничего не ясен! – ору я. – Какой ответ? Она жива, она ждет меня! Я же говорил с нею, а потом еще видел фото. Она жива, и я жив! Бывают всякие случайности, может, путаница в документах или уж не знаю что еще…

Сопящий от натуги Мустафа умудряется печально покачать головой:

– Знаешь. Только не желаешь об этом говорить, ну так я тебе сам скажу. Твоя мать убила тех, кто пришел за нею, и была убита сама. Других вариантов просто нет… Тебя, карапуза, нашли подле мертвых тел и отправили в интернат, вместо того чтобы уничтожить… Разве кому-нибудь из них нужен телепортирующий эксмен? Те, кто подобрал тебя, не могли предположить, что ты инициированный… Как ты сказал – путаница в бумагах? Не смеши. В ТАКИХ бумагах путаницы не бывает, иначе человечество уже давно перестало бы делиться на людей и эксменов. Тут чересчур высоки ставки…

И мне нечего возразить. Я могу кричать о своем несогласии с безупречными силлогизмами Безухова, я могу протестовать против хищной логики этого мира, и я кричу. Я протестую. Равнодушному мирозданию моя ругань безразлична, а Мустафа явно огорчен, но так надо мне. Если не действовать, то хотя бы выкрикнуть все, что я думаю о мире, в котором живу, и отдельно о той его части, которая зовется Мустафой Безуховым, моим непрошенным спасителем…

– Это ловушка для дураков, Тим. Один раз ты уже пошел на приманку и в результате выжил только чудом. Хочешь сунуться в ловушку еще раз? А приманка-то – пустая блесна. Прости, Тим, но твоей матери нет среди живых, и я не позволю тебе угробить себя за так, я слишком многим тебе обязан…

– И я, – лаконично встревает Шпонька, крутя баранку.

Часть третья

Свободные

21

Вот уж выпало времечко родиться и жить!

Время перемен – этим все сказано. А что меняется и для чего меняется – о том известно немногим, да и те предпочитают помалкивать о главном, хотя вообще-то говорят много и охотно. Можно верить, можно не верить – в сущности, разница невелика. Пока есть что намазать на хлеб, так и вообще нет никакой разницы. Мир куда-то движется, временами ложась в дрейф, а чаще рыская противолодочным зигзагом, мелькают какие-то вехи, реперы, створные знаки и придорожные указатели, тут же рядом с табличкой «Разминировано» валяется чья-то нога без туловища и повсюду щелкают капканы – когда вхолостую, а когда и нет. Держи путь туда же, куда и все, не ошибешься. Делай то, что предписано, ведь сверху виднее. А если кто-нибудь скажет, что не предписано ничего, пошли подальше такую фантастку. Что было, то и будет. В общих чертах, конечно. И с поправкой на временные трудности.

Перемены? Ладно. Большинство людей, поворчав, соглашается. К лучшему или к худшему эти перемены – потом разберемся. Лишь бы сохранялся какой-никакой закон, лишь бы центральная власть была крепка и не кидала подлянок, лишь бы были известны правила игры. Можешь вступить в игру, можешь держаться от нее подальше – твое дело.

Хуже, когда нет ни того, ни другого, ни третьего. Когда то, что намазано на хлеб, отнимают вместе с хлебом, а иногда и с жизнью. Когда даже самые умудренные перестают понимать, куда катится мир. В яму – это бесспорно. Но в какую из многих?.. И какова ее глубина?.. И удастся ли когда-нибудь выползти обратно?..

Даже немногочисленные и, по общему мнению, не очень-то умные люди авантюрного склада, кажется, начали тосковать по более спокойным временам. Авантюра хороша тогда, когда она тщательно продумана и обеспечена. И пусть буквоеды ехидно твердят, что в таком случае она не называется авантюрой, – дело не в терминах. Дело в пропасти между желаниями и возможностями.

Благо тем, у кого уцелела хотя бы крыша над головой. Прочие, едва дождавшись разрешения покинуть убежища, очень скоро начинали проситься в них обратно. Где жить? Как быть? Ну ладно крупные города – те почти все уцелели. Зато от сотен тысяч малых городов, поселков и деревень остались лишь присыпанные грунтом развалины, а от многих не осталось и того… Э-хе-хе… Начинать все заново, с нуля, с голого места?.. Опускались руки. Тоска стыла в глазах.

Ничего, однако, не оставалось делать, кроме как продолжать жить, каждодневно стараясь преодолеть не то, так это. Ступор первых дней проходил, сменяясь более живыми эмоциями.

Болтали многое. Народная молва, имеющая мистическое свойство распространяться со скоростью степного пожара, приносила сведения столь дикие и страшные, что в их ужасающие подробности отказывались верить даже те, кто своими глазами видел кровавую вакханалию в неразрушенных мегаполисах.

Ольга – видела. Часть Мытищинского отряда была брошена на восстановление правопорядка в центре столицы. Три звена работали в зоопарке. У Ольги сжимались кулаки при воспоминании о трупах ни в чем не повинных животных и нескольких замученных работницах тамошнего персонала, самоотверженно отказавшихся эвакуироваться. Конечно, за них отомстили стократно, но разве этого достаточно?!

И разве это уже конец потрясениям?

Информированные или выдающие себя за таковых открыто говорили о многих тысячах эксменских банд в глубинке, о нападениях на временные лагеря и хранилища продовольствия, о неизбежном голоде в самом близком будущем и – громче прежнего – о телепортирующих эксменах. Полиция вылавливала наиболее зловредных кликуш, однако до сих пор не удалось ни дознаться, от кого они получили эти сведения, ни пресечь их распространение.

Информационные каналы, понятное дело, все больше сообщали об успехах в восстановлении порушенной материальной базы, с фальшивой бодростью напирая не столько на конкретные успехи, сколько на массовый трудовой энтузиазм, нередко возвышавшийся до героизма. Радостно возвещали о результатах, но все больше о каких-то мелких: там пустили ткацкий комбинат (надо думать, не взорванный), тут восстановили хлебопекарню… Что совсем уже удивительно, похваливали даже эксменов, добросовестно трудившихся на расчистке завалов и строительстве, вместо того чтобы поддаться на подрывную агитацию бандитов и мародеров. Некоего Феофана Макропулоса наградили почетным жестяным знаком «За трудовую доблесть» и должностью десятника. Об уравнении в правах с людьми речь, естественно, не шла, да счастливчик Феофан, не будучи кретином, о том и не заикался…

Совсем уж неожиданно была амнистирована банда мародеров, сдавшаяся властям и покаявшаяся. Виновные в многочисленных самосудах преследовались и получали сроки. На словах эксменское сопротивление шло на убыль. Часто сообщали о поимке или уничтожении очередного агитатора-горлана-главаря, но почему-то без плохо скрытого торжества или злорадства, а едва ли не со вздохом сожаления – вот, мол, до чего доводит некоторых эксменов левая резьба в голове… И не хочется, мол, поступать с ними круто, а ничего не попишешь – надо. Суровые времена требуют суровых решений, но все еще наладится, все восстановится, включая и общественный порядок, дайте только срок решить все по уму и по возможности миром…

Рядовые обывательницы, лишившиеся в недавнем лиходневье кто крова, кто всего имущества, а кто и родных, слушали этот бред с зубовным скрежетом. Миром, да?.. Миром?! Мир с эксменами, возвращение старых порядков? Мир с умственно поврежденными посредством искаженной хромосомы? Мир с социально опасными? С убийцами, насильниками, мародерами и вандалами??! Да ни за что! Да никогда! Давить их надо, как клопов поганых, а не мириться с ними, играя в либерализм! Перестрелять их всех, оставить только племенное стадо… Ну что опять «рабочая сила»? Некому, что ли, работать? Найдутся нормальные человеческие ресурсы и для черной работы, было бы желание их поискать! Верно сказано: сколь эксмена не корми, а плетью обуха не перешибешь. Зачем воспитывать тех, кто наглядно показал всему миру свою неисправимость? К ногтю!.. В пыль!.. В ничто!..

Но правительство Конфедерации, то ли вынырнувшее со дна моря, то ли выкарабкавшееся из мерзлого убежища в толще антарктических льдов, явно настроилось стоять волнорезом против течения и гнуло свое. Да, неохотно соглашались пресс-секретари, эксмены в основной своей массе не выдержали экзамен на принадлежность к человечеству, но разве кто-то от них этого ждал? Смешно, леди. Конечно, очень плохо, что многие из них провалили также экзамен на принадлежность к цивилизации, но давайте подумаем: а нет ли в этом доли и нашей вины?..

Между делом сообщалось о резком сокращении ассигнований на космофлот, «уже выполнивший свою историческую миссию», об уменьшении численности последнего и о сведении к минимуму количества космических запусков во имя восстановления порушенной экологии. Промелькнуло сообщение об увольнении на давно заслуженную пенсию госпожи Присциллы О'Нил, еще недавно командовавшей эскадрами космических жестянок, – промелькнуло, никого не взволновало и забылось.

Больше кнутом, нежели пряником правительство гасило разгорающиеся конфликты между Федерациями, совсем недавно рассчитывавшими на помощь соседей, и Федерациями, помощи не оказавшими. Правительство Славянской Федерации, виновное в махровом сепаратизме, получило предупреждение о возможном введении торговых санкций. Правительство Восточно-Азиатской Федерации призывалось к сдержанности и взвешенному подходу. На население обрушилась кампания «конструктивной пропаганды». Забудем былые обиды! Встанем! Плечом к плечу! Смело глядя вперед, а не назад! И таки обопремся на плечи эксменов за неимением более удобной подпорки…

Не того ждали. Перед телеэкранами в уцелевших квартирах, перед репродукторами, подвешенными на столбах во временных палаточных лагерях, перед радиоприемниками, перед расклеенными на стенах правительственными воззваниями выли и бесновались. В ораторов на митингах летели тухлые яйца, гнилые помидоры и прочая испорченная снедь, а нередко и камни. Посреди священного города Найроби в настоятельницу храма Первоматери, пытавшуюся обратиться к пастве с увещеваниями, швырнули живую полутораметровую мамбу – к счастью, не очень метко и не без пользы для дела, потому что разъяренная ядовитая гадина, проигнорировав почтенную мать Соломонию, поползла, шипя, прямо на толпу, заставив ее с воплями рассеяться…

В Славянской Федерации больше всего повезло тем эксменам, которые остались в немногих неразрушенных городах и уцелели в армейско-полицейских операциях по восстановлению порядка. Выжили вовремя одумавшиеся и те робкие души, что вообще не покинули эксменских кварталов, не поддавшись соблазну хоть на сутки ощутить себя господами положения. Приструнить их не составило труда, и первые дни после зачистки они занимались тушением пожаров и санитарными проблемами городов, то есть вывозом и захоронением многочисленных трупов. Вскоре дело дошло до расчистки развалин, а несколько позже и до восстановления порушенного. Сотни рабочих бригад вывозились в провинцию, где волей-неволей приходилось начинать все с нуля.

Эксмены работали под охраной – не потому, что могли сбежать, а потому, что после нескольких печальных инцидентов полиция получила приказ охранять рабочую силу от самосуда толпы. Рабочая сила, пусть и неквалифицированная, как-то вдруг приобрела неожиданно высокую ценность.

Военное положение сохранялось, и никто пока не думал о восстановлении прежней структуры Министерства порядка, но кое-какие сдвиги были видны всем. Уже в апреле мытищинский отряд полиции перестали перебрасывать с места на место, как теннисный мячик, и заняли службой в родном пригороде, частично снесенном с лица Земли, а частично уцелевшем и превращенном в свалку того, что не успели уничтожить, а смогли только свезти в одно место и бросить. Не меньше половины дежурной смены были задействованы на охране рабочих бригад, расчищавших гомерические завалы всевозможного мусора и целые улицы, битком забитые брошенными механизмами всевозможного назначения – от легковых мобилей до экскаваторов и смятых гармошкой вагонов надземки, спикировавших с эстакады…

Дому, где жила Ольга, не повезло: он не уцелел, попав в черту сплошных плановых разрушений. Зато уцелел родной полицейский участок, где некоторые кабинеты, комната психологической разгрузки и даже отгороженная половина «обезьянника» были отданы под временное общежитие для бездомного личного состава. Хватало времени и на сон, и на спокойный прием пищи, и на недолгую болтовню с подругами, а больше ничего и не хотелось. Еду исправно привозили в полевой кухне – однообразную, но сытную.

Больше всего Ольге хотелось бы забыть свое фиаско с попыткой задержания одного из телепортирующих эксменов. «Дура ты, дура, – внушала Галка Васюкевич. – Скажи спасибо, что на пулю не нарвалась. Куда полезла без приказа, зачем?..»

Правда, Галка не бралась утверждать, будто Ольга сорвала операцию ненужным своеволием, и вообще никто не попытался повесить на нее вину за провал, но с того было не легче. За плохое планирование операции приходится отдуваться не одному лишь начальству – исполнителей тоже не гладят по головке. Оглядываясь назад, Ольга понимала, что эксмены-уникумы имели реальный шанс уйти, чем и воспользовались. Галка шепнула, будто бы весь план исходил из неверной предпосылки о том, что среди троих беглецов телепортирующий только один…

Да, противник был недооценен. Да, рискованный бросок Ольги ничего не дал, если не считать унизительного удара кулаком по темени. Удар – чепуха: отлежалась чуток и вскоре уже принимала участие в масштабной операции по зачистке города. Головная боль к вечеру прошла, остались недоумение и жгучая обида. Получить по голове от какого-то возомнившего о себе эксмена! Удар не по темени – по самолюбию!

«Ты их боишься, – говорила еще Галка, и Ольга не решалась строптиво переспрашивать, кого это «их». – Помнишь, после операции по зейнабисткам ты рассказывала мне, как тебя в детстве напугал телепортацией мальчишка-эксмен? Мне бы раньше сообразить, что у тебя комплекс и что ты с ним борешься! Не спорь, я вижу. Тебе не терпится доказать самой себе, что все это пустые страхи, что ты все равно сильнее врага, ловчее, умнее… Вот и рванула – доказывать! И много ли доказала? Радуйся, что на тебя не повесили всех чертей…»

Галка была права. Больше всего на свете Ольга желала бы встретиться с тем эксменом еще раз.

Лицом к лицу. Можно без оружия. Но и без правил.

Мечты тем и отличаются от реальности, что пока еще реальностью не стали. Мало-помалу служба входила в привычную колею. Смена – двенадцать часов, и далеко не каждую ночь весь отряд поднимался по тревоге. В отряде поговаривали о восстановлении выходных дней, пока что по одному в две недели, и слухи эти не казались беспочвенными.

Прошел апрель, наступил май. Из сводок следовало, что почти двадцать процентов населения уже вернулось в свои дома. Восемьдесят процентов бездомных по-прежнему ютились в подземных убежищах и палаточных лагерях. Многих временно селили в унылых эксменских кварталах, ныне чересчур просторных для поредевшего поголовья второсортных двуногих.

От мамы по-прежнему не было никаких известий; не поступало пока и ответов на запросы. Ольга ругала себя за то, что своевременно не выяснила, в какое убежище определили маму. Правда, в те безумные дни – не дай Первоматерь еще раз пережить такие! – не было ни единой свободной секунды, и будь в сутках сто часов, все равно оставалась бы досада: почему не двести? Теперь оставалось ждать, обоснованно надеясь на скорый конец неразберихи с учетом и связью.

Успокаивало и то, что почти все девчонки в отряде до сих пор не имели сведений о своих родных. А что Галка Васюкевич исключение, так ведь у нее мать – генерал полиции. Невместно отсиживаться в убежищах тем, у кого сейчас самая работа.

…Там, где у границы пригорода эстакада надземки, плавно понижаясь, вдруг резко обрывалась, доисторическим животным взревывал экскаватор, восстанавливающий железнодорожную насыпь, старательно уничтоженную шесть недель назад. Пахло выхлопом и потревоженным сырым грунтом. Ждал своей очереди на разгрузку грузовик со щебенкой. С полсотни эксменов под руководством седого дорожника в нарукавной повязке десятника вручную укладывали шпалы. Поезда-рельсоукладчика не наблюдалось – Ольге приходило в голову, что, возможно, и эта техника была списана в колоссальный расход во имя плана гражданской обороны. Ветхий маневровый тепловозик, пища сигналами, толкал платформу с рыжими от ржавчины рельсами. Черт знает откуда брались эти рельсы при неработающих металлургических комбинатах. То ли из старых запасов, то ли в неразберихе последних дней перед моментом «ноль» чья-то гениальная голова догадалась сохранить рельсы с порушенной дороги, вместо того чтобы попросту бросить их, слегка прикопав…

На сей раз никто из посторонних не мешал работе. Задействованный на охране усиленный патруль полиции маялся без дела. А ведь всего несколько дней назад приходилось рассеивать мстительно настроенные толпы местных жительниц, воочию узревших результаты хозяйничания эксменских банд в их домах. В их городе. На их планете. Приходилось стрелять поверх голов, вызывать на подмогу пожарных с брандспойтами, вылавливать и увещевать дубинками самых исступленных, норовящих телепортировать за кордон и добраться до обидчиков. А робкие обидчики, работающие по пятнадцать часов в сутки не за совесть, а за страх, были рады-радешеньки, что их оставили жить, что их кормят и даже охраняют от самосуда. Что им позволили искупить вину. Какое счастье, что людям более, чем прежде нужна рабочая сила! Саботажников не находилось; лодырей и симулянтов сами эксмены избивали до полного вразумления – пусть непрофессионально, зато от души.

По оценкам компетентных правительственных органов, доводимым до сведения личного состава в качестве служебной информации, спустя месяц после пика всемирного кризиса удалось собрать и привлечь к труду три миллиарда эксменов – семьдесят пять процентов их докризисной численности. Остальные либо были уничтожены, либо по сию пору пребывали в бегах. Пожалуй, можно было надеяться отловить по всему миру еще миллионов сто пар рабочих рук, вряд ли больше. Зато потери среди настоящих людей, по предварительным сведениям, не превышали четырех-пяти процентов. Демографический корабль дал тревожащий крен: на двух человек отныне приходился лишь один эксмен. Понятно, что власти настаивали на сбережении рабочей силы, позволяя наказывать смертью лишь открытое и наглое неповиновение!

К счастью, справедливая ярость населения понемногу утихала, растворяясь в бездне повседневных неотложных забот. По слухам, кое-где дело уже доходило до формирования женских строительных бригад из представительниц временно невостребованных профессий и, что дивно, в желающих недостатка не испытывалось. Пропаганда тоже делала свое дело: надо – значит надо. Особенно за награду в виде первоочередного обеспечения жильем.

На взгляд Ольги, охрану уже можно было бы уменьшить, если не отменить вовсе. Патрулировать улицы и то приятнее, чем скучать без дела, тупо глазея на суетящихся рабочих, да размякать, греясь на майском солнышке.

Припекало. Старые тополя на близлежащей аллее выбросили клейкие пахучие листья. Серая ворона усердно трудилась, обламывая сухую веточку, – собиралась строить гнездо. Пролетел по своим делам шмель, гудя, как трансформатор. Выводил рулады пестрый скворец – зазывал в скворечник подругу. Природе не было дела до людских проблем.

Не выходила из головы мама, да еще болезненной занозой сидел в памяти тот телепортирующий эксмен, который все-таки ушел. Встретиться бы с ним еще разок…

Клонило в дрему. С утра Ольга уже дважды наведалась в Вязкий мир – без всякого дела, просто чтобы держать себя в тонусе. Лучше любой гимнастики. Каждый раз рабочие на насыпи боязливо вздрагивали, и это служило единственным развлечением. Ску-у-учно… А терпи. Служба. Монотонные дни, и когда еще случится что-нибудь из ряда вон? После того, что пришлось пережить, обычная полицейская служба пресна, как пшенная каша. Может, подать рапорт о переводе в спецназ? Нет, наверное, поздно. И уже неловко. Надо полагать, лихие бойцы были там нужны до, а не после…

После полудня, как всегда, прикатил обшарпанный «ворон» – толстая повариха Жанна привезла обед в судках-термосах. Эксмены на насыпи сразу оживились: вскоре и для них должно было наступить время кормежки.

– Вострецова, тебе почта!

Уже потом Ольга догадалась, почему Жанна не потребовала сплясать. И дело тут было вовсе не в уставном требовании строго блюсти достоинство полицейского, особенно на глазах эксменов – дело было в официальном штампе на конверте.

Торопясь, но не забыв метнуть настороженный взгляд на бригаду на насыпи, чтобы убедиться, что там все в порядке, Ольга вскрыла конверт.

Официальный штамп снаружи – и официальный бланк внутри. Ровные типографские строки: «С глубоким прискорбием сообщаем о смерти… наступившей… в результате…» Пропуски были заполнены от руки: «Вострецовой Алины Натальевны… 24 марта сего года… внезапного сердечного приступа». Ниже – абзац с соболезнованиями. Адрес из одних цифр – для запроса о месте захоронения. По поручению регионального отделения штаба гражданской обороны – подпись неразборчива…

Это было как нырок в Вязкий мир. Внезапно исчезли звуки, замедлился бег времени, нырнул в серую вату яркий майский день. Реальный мир существовал где-то на обочине восприятия, но мамы в нем больше не было. Она умерла за сутки до момента «ноль» – наверное, в переполненном душном убежище среди жалоб и причитаний спасаемого на полукилометровой глубине контингента, в страхе, как все, ожидая испепеляющего удара по Земле, которого так и не последовало…

Когда Ольга участвовала в разгроме усадьбы зейнабисток, мама была еще жива. А когда Ольга осваивалась в подземном убежище и получала втык за перерасход времени на туалет и душ, мама была уже мертва. «Мама» и «мертва» – как могут сочетаться эти два слова? Как могут они стоять рядом?

И никто не виноват. Виновато изношенное сердце.

Но Ольга чувствовала виноватой себя. Одну себя. Только себя. Правда, злость все равно хотелось сорвать на ком-нибудь другом.

22

– А я тебе говорю, что это Тимофеева работа, – убежденно втолковывал дядя Лева Гойко Кирибеевичу по прозвищу Молотилка. – Ты его знал только по вашему костоломному шоу, а я с ним как-никак сколько времени в одной лаборатории работал, и уж ты мне поверь… Если все идет не так, как планировалось и Гаев где-то неподалеку, дело ясное: он вмешался. Он вообще мастер влезать во всякую запутанную чепуху и делать ее еще чепуховее. Это в его манере. Почему, я спрашиваю, чужаки не нанесли удар по Земле? Что могло им помешать? Космофлот, что ли? Воевали мышки с кошкой…

– Это все гадание на воде, – гудел Гойко, пытаясь встрять в паузу. – Мы ничего не знаем.

– Мы знаем то, что Тиму удалось вступить с одним из чужаков в контакт, что Тим не был сразу убит и даже сумел передать Вокульскому немаленькое послание. Из него нам кое-что известно о чужаках. Мы знаем ужасно много, а об остальном можем и догадаться. Случилось то, чего никто не ждал, а значит, Тим приложил к этому руку, вот как я понимаю ситуацию.

– Мы ничего не знаем…

– Это ты ничего не знаешь.

Сопя, помолчали. Где-то в кедраче крикнула птица. Волосатый шмель с солидным гудением покружился вокруг зонтика спутниковой антенны и низко потянул вдоль опушки. Медленно вечерело. Донимали слепни. Перистое облако, похожее на рыбий скелет, зависло в жарком мареве – к перемене погоды, к свежести, к грибным дождям.

Красота…

Лежать бы в такую погоду на пляже возле отведенного эксменам для купания городского пруда – нарочито мелкого, чтобы не потонули, но чистого, проточного, не загрязненного никакими зловредными стоками… Всюду ведь жизнь, и в скучных эксменских районах тоже. Терлецкое пруды, например. Посидеть на свежей травке, а то и забросить удочку в надежде вытащить если не карасика, то хотя бы ротана, а в ожидании поклевки неторопливо распить дозволенную бутылочку пива – м-м-м…

Дядя Лева хлопнул слепня на шее и сразу озлился. Да, была красота. Не чета, конечно, этой – эрзац был, огороженный вольер вместо свободы, и в любую погоду было душно, и давили серые бетонные коробки, а вне вольера было еще хуже, там простиралась чужая чистенькая территория, и, даже имея пропуск в нее, был ты там никем и даже хуже, чем никем… Да, страшным грузом давило, расплющивало по земле твердое знание: ты не человек, у тебя неправильная хромосома и потенциально опасная психика, ты умнее и способнее многих так называемых «настоящих», но они сильнее тебя, их превосходство держится на проклятой способности телепортировать, чего ты лишен от рождения и чего никогда не приобретешь… Да, тебя возмущала теория, будто ты ущербен во многом другом, что делает двуногое существо человеком, ты давным-давно понял тщетность попыток удержать мировой порядок без идеологических подпорок, и тебя, что бы ты ни делал, душила невозможность доказать лживость в общем-то примитивной государственной идеологии. Все это было.

Но была и безопасность. Была возможность удить в выходной день рыбку в городском пруду, неспешно тянуть пивко и не заботиться о сбережении собственной шкуры – ее берегли законы и их служители! Ты был нужен, и тобою зря не бросались. Ну разве что перед угрозой тотального уничтожения, когда стало ясно, что укрыть от опасности всех и вся ни за что не удастся, что в первую очередь надо спасать тех, кто ценнее…

А разве ты на их месте поступил бы не так же?

Ну то-то.

– Если ты можешь обо всем догадаться, тогда зачем тебе Вокульский? – спросил Гойко после паузы.

– Чтобы дополнительно уточнить кое-что, – отозвался дядя Лева. – Так, самую малость.

– Например?

– Как быть дальше.

– Хороша малость… Не знаю, как для тебя, а для меня это существенно.

– Ты не философ, – важно объявил дядя Лева. – Не мозг. Ты бицепс. Изволь слушаться. Да не дергайся ты, шучу я, шучу…

– Шутить иногда вредно, – буркнул Гойко.

– Хочешь правду? Ты очень хороший бицепс.

– Польщен, что не прямая кишка. А ты кто?

– Я? Наверное, поджилки, которые трясутся…

Гойко посмотрел с сомнением: нечасто дядя Лева предавался самоуничижению, вдобавок при свидетелях. Но вслух ничего не сказал.

Молчал на стреме и Гриша Малинин, стерегущий в лесу старую полузаросшую просеку – единственный удобный подход с тыла. То ли в самом деле караулил, то ли спал – идти проверять не хотелось. Да и вряд ли у баб когда-нибудь дойдут руки до сплошного прочесывания бесконечной тайги. И силенок не хватит, и результат не гарантирован. Воздушное патрулирование – другое дело. Но рокот вертушки слышен издалека.

Нельзя все время бояться и не впасть в помешательство. Психика не выдерживает. Дядей Левой давно был разработан психологический рецепт под названием «Ну что, смертнички?», непременным атрибутом включающий в себя шуточки над собственной обреченностью. Он нисколько не удивился бы, узнав, что Тим Гаев начал пользоваться этим рецептом раньше своего наставника. В схожем положении вырабатываются схожие способы жить.

«Как дела, висельники?»

К середине мая из десяти «висельников» лишь трое продолжали держаться вместе. Двоих убило при падении дирижабля. Руслан Хабибуллин, он же Тамерлан, умер еще в воздухе, и было странно, что из дырявящих гондолу пуль ему досталось не меньше трех, и никто, кроме него, не был даже задет…

Сами виноваты – привыкли к улыбкам госпожи Удачи. Слишком часто им везло, расслабились. Обрадовались, ну как же – во временном поселке никого не встретили, без потерь угнали дирижабль из неохраняемого ангара! Кому, когда удавалось угнать дирижабль? Чуть не лопнули от гордости, когда, вместо того чтобы разбиться о ближайшую сопку, худо-бедно научились управлять колоссальной надутой дурой и спокойненько, как так и надо, потянули к югу навстречу косякам перелетных птиц. Ура, мол! Даешь! Банзай, твою такую-растакую Первомать!..

Без всяких оснований поверили, что все теперь по плечу.

И гелий был в достатке, и ветер попутный, и топлива хватило бы до Бенгальского залива. И пуст был грузовой трюм – лети налегке да посвистывай!

Вот и летели. Почти двое суток. И даже не заметили вертолет – просто дирижабль ни с того ни с сего клюнул носом и заскользил к верхушкам деревьев, а в гондоле завыл ветер, врывающийся сквозь пулевые прострелы, и из груди и шеи Руслана вдруг выплеснулись фонтанчики крови…

Когда оболочка серебристой приплюснутой сигары смахивает на дуршлаг, дирижабль не удержат в воздухе никакие автоматизированные системы подачи гелия из резервных баллонов, никакие воздушные винты и никакие рули. Но все же вместо падения камнем получилось какое-никакое приземление, пусть жесткое. Дирижабль лег на тайгу, как старый ленивый палтус ложится на донный водорослевый ковер. Запомнился треск ломаемых елей и хруст сминаемых стенок гондолы. Тут потеряли Жигина и Квасцова. Да еще пропал неизвестно куда Абрам Вайсброт – вроде видели, как он выбирался из покореженной гондолы, но больше его никто не видел. Если не попал под пулю, то, наверное, побежал очертя голову куда глаза глядят. Жив ли теперь, нет ли – никто не скажет…

Остальных выручила тайга. Вертушка настырно кружила над тушей пригнувшего лес исполина, наудачу стрекоча пулеметами, но не могла ни сесть, ни засечь беглецов и в конце концов отбыла восвояси.

Жить разбоем, временами спускаясь с гор, о чем совсем недавно мечтали, не получилось – вокруг не оказалось ни гор, ни беззащитных селений. Защищенных селений, впрочем, тоже не было. Дирижабль упал где-то между Обью и Енисеем – какие уж тут горы. И какие селения? Та же заснеженная таежная глушь, что и на старом месте, разве что чуть теплее…

Шли к югу. Мерзли. Подъедали последнее. Голодали. Дичь слонялась неведомо где, только не в поле зрения. Железобетонно-твердый наст выдержал бы и диплодока, не то что лося или кабана. Ни одного следа, что было и понятно. Ни одной кучки помета, что было и непонятно, и неприятно, как подлый обман. Ни одной берлоги. О встрече со злющим шатуном мечтали, как о манне небесной. Прон Халтюпкин выследил и застрелил тощую рысь – неожиданно оказалось съедобно. Без жилистого мяса лесной кошки, наверное, протянули бы ноги…

Уже зрелой весной наткнулись на избушку законопослушного лесника-эксмена и в праведном гневе ограбили его подчистую, а заодно выяснили свое местоположение и разузнали новости. Лесник дрожал, падал в ноги, обещал молить Первоматерь за благодетелей и отвечал на вопросы подробно и не раздумывая. Правильно делал.

Самое главное – всласть попарились в баньке, смыв коросту и подлечив струпья от укусов мороза. Уходя, старательно разбили рацию, а лесника не тронули – пусть живет, гнида. Все равно донесет нескоро. Да и не такая уж это сенсация – сообщение о шестерых бродягах дикого облика и крутого нрава. Мало ли их теперь! Великое множество банд, мелких групп и одиночек будут бродить и пакостить до следующей зимы, а зимой их выведут. Зимой в тайге не выжить без огня, а костер, даже очень хорошо укрытый – яркий инфракрасный источник, элементарно простая мишень… Или вымерзай, как таракан в нетопленном жилище, или жди на свою голову кассетную боеголовку.

Пробираясь к бывшему Томску, наткнулись на банду эксменов из пятидесяти, гордо именовавших себя Армией Свободы. Те звали к себе, суля вольную жизнь и богатую добычу. Дядя Лева предпочел уклониться. Не внушал доверия вожак, алчный и глупый, не понравилось и общее залихватское настроение при полном отсутствии планов на завтрашний день. Таких прихлопнут очень скоро; какая там зима – им бы дожить до лета…

Но Перепреев и Халтюпкин остались, соблазнившись вольной и сытной жизнью. Дядя Лева зря потратил время на уговоры.

Четверо ушли выбирать себе базу в тайге не очень далеко от центров возроджающейся цивилизации, но как можно дальше от ареала «Армии Свободы» и подобных ей банд, отрядов и повстанческих бригад. До мая прожили ни шатко, ни валко. Когда подводило животы, выходили на расчищенное от элементов маскировки шоссе караулить одиночную фуру. Эксменов-шоферов, не оказавших сопротивления, как правило, отпускали.

Но ради компа со спутниковым выходом в Сеть пришлось устроить настоящий набег на контору в поселке строителей – вдалеке от базы, естественно. Еле унесли ноги, зато унесли и добычу…

Случилось это уже после того, как умер Ваня Динамит. Майские алчные клещи кусали всех, но энцефалитный достался ему одному. Через несколько дней Ваня начал жаловаться на озноб, головную боль, ломоту во всем теле, вскоре речь его стала невнятной, начался сильный жар. Богатырь, умевший выкорчевать голыми руками двадцатилетнее дерево, не боявшийся выйти с одним коротким ножом против медведя, угасал от укуса ничтожнейшей твари, подточенный изнутри, бредящий, наполовину парализованный. Предпоследний боец из шоу «Смертельный удар» умер раньше, чем распознавший недуг дядя Лева решился совершить налет на ближайшую больницу.

И Ваню зарыли меж сосен на крутом берегу быстрой речки с неизвестным названием. А трое остались жить.

– Глупо получилось, – пробормотал дядя Лева. – Ох, как глупо…

– Что? – Гойко, внимательно исследовавший сорванную травинку, оторвался от своего занятия.

– Нет, ничего.

Вспомнилось: во время первой вылазки на шоссе первая же остановленная фура оказалась доверху набита не вожделенными мясными консервами, а коробками с пятидесятилетним коньяком «Марфа-посадница». Сгоряча шоферу надавали зуботычин, но десяток коробок прихватили с собой – тоже ведь добыча.

Янтарная, поначалу подозрительная, никем прежде не питая жидкость пришлась по вкусу. Налакавшись, Гойко приходил в неистовство: то кричал о своих извращенно-интимных отношениях с Первоматерью, то слезливо проповедовал милосердие и всепрощение во имя мировой гармонии, а то принимался грозить кулаком звездам и стрелял в Луну, но ни разу не попал.

Его даже не пытались утихомирить. Кричи. Проповедуй. Безумствуй. Не держи в себе, облегчи душу. Выплесни и забудь хоть на время то, что гнетет.

Нереальность, невсмаделишность, призрачность существования.

Ненужность.

Чужаки… Сколько воробьев настреляли они из своей пушки!

Лев Лашезин неслышно отпустил скверное ругательство. Явились! Ждали их тут! Двускелетные! Одного, видите ли, скелета им мало. Да еще и внутриутробно пестуемые дебилы вдобавок…

А что, разве было бы лучше, если бы чужаки ударили?..

Вот уж нет. Как ни крути, а глупая ситуация лучше, чем никакая. Чем отсутствие самой ситуации по причине отсутствия тех, кто может ее оценить: глупая она там, не глупая… Кто виноват – вопрос праздный. Гораздо важнее другой: что делать дальше?

– Аккумулятор скоро сядет, – произнес Гойко после долгого молчания. – Где заряжать будем?

Лашезин искоса взглянул на Молотилку. Ишь ты, навострился. Насчет аккумуляторов понимает. Давно ли орудовал инструментом не сложнее кувалды?

Но вслух он сказал только:

– На час-полтора должно хватить. Еще есть надежда.

А почему ты вызвал не Веронику?

– Вокульский теперь не Вероника, а Вирджиния, – пояснил Лашезин. – Одно из запасных имен. Не забывай, что о Веронике почти наверняка известно в Департаменте, и наш виртуал это знает…

– А если он сменил и это имя?

– Тогда он Венди или Валерия. Полагаю, он выбрал неславянское имя. Венди я тоже вызываю.

– А если его уже вычистили из Сети?

– А если ты помолчишь немного? – не вытерпел дядя Лева. – Правда, правда, не дави на нервы. Надоело ждать – пойди погуляй…

Смешной мультяшный зайчик скакал по экрану. Наткнувшись на край, садился на куцый хвостик, озадаченно вертел головой и комично почесывался, прежде чем поскакать в обратном направлении. Раз-два-три-четыре-пять… ты в своем уме ли, зайчик? Уверен, что здесь можно гулять?

– Кто звал меня? – серебряным колокольчиком прозвенело нежнейшее сопрано.

Гойко подпрыгнул, принимая боевую стойку. Дядя Лева ограничился тем, что вздрогнул от неожиданности.

– Лев Лашезин. Это ты, Ярослав? То есть Войцех?

– Покажись мне, – потребовало сопрано после небольшой паузы. Сигналу требовалось время, чтобы дважды достичь спутника и вернуться.

Дядя Лева заторопился. Изгнать с экрана надоевшего зайца… Задействовать видеосканер… Он инстинктивно поискал глазами, чем бы протереть крошечный заляпанный объективчик – жуткие неряхи владели компом! – но не нашел ничего подходящего.

– Так лучше?

– Не совсем. Повернись к свету. Так. Теперь профилем… Н-да, действительно Лашезин. Рад, что ты жив, Левушка, хоть это и странно. А твоему виду не рад… Бороду небось не бреешь, а ножом кромсаешь? Сильно досталось?

– Порядочно.

– Кто это с тобой?

– Свой человек. Войцех, нам нужна твоя помощь…

На экране наконец-то возникло изображение. Залысый лоб, жесткие морщины, вечная ирония в глазах. Подпольщик-виртуал Ярослав Вокульский, он же Войцех, Вероника, Вирджиния, Валерия и Венди.

– Извини, я тут должен проверить кое-что. – Контраст между серебряным сопрано и грубоватым баритоном был разительным. Прошло несколько секунд, прежде чем застывшее неподвижнолй маской лицо вновь дрогнуло. – Так, теперь все в порядке. Понаставили тут капканов…

– Войцех, – позвал Лашезин.

– Что, Левушка? Можешь не продолжать. Конечно, тебе понадобилась помощь виртуала. Зачем бы ты меня тогда вызвал? Потрепаться?

– Нет.

– То-то, что нет. Дождешься от вас, пожалуй. И Гаев точно такой же.

– Тим? – крикнул Лашезин. – Ты что-то знаешь о нем?

Лицо на экране поморщилось:

– Не ори, голос сядет. Ну, допустим, знаю. На Земле он. Вероятно, прячется где-то на территории Славянской Федерации. Таково и мое мнение, и Департамента, тут у нас трогательное единство во взглядах. Объявлен во всемирный розыск по категории «экстра». Знаешь, что это такое?.. Не знаешь ведь. Это значит, что недонесение о нем или отказ в сотрудничестве при выслеживании и поимке грозят каждому… и каждой крупными неприятностями. Учитывая военное положение – вплоть до высшей меры. И наоборот, обеспечена крупная награда за сведения, способствующие задержанию или уничтожению разыскиваемого. Что еще можно придумать для розыска? Тиму придется несладко. Кстати, в одном списке с ним идут Безухов и Шпонька, пилоты… Интересно, почему?

– Не знаю, – покачал головой Лашезин. – Скажи, в том, что чужаки не достигли своей цели – заслуга Тима?

– Да. – Вокульский странно улыбнулся. – Но кто тебе сказал, что чужаки не достигли своей цели? По-моему, они ее достигли, причем самым экономичным и безопасным для себя способом – руками землян. Ведь есть же предел могуществу и неуязвимости чужаков. Человек легко может раздавить шершня, но скорее предпочтет с ним не связываться. Так зачем же чужакам путать цель со средствами и лезть в свалку, когда проще напрячь нас на ту же работу? Я думаю, их дебильные подопечные были очень довольны…

– Ты ошибаешься, – хрипло сказал дядя Лева. – Все эти дома, дороги и прочая база цивилизации… все это будет восстановлено. Бабы уже вовсю восстанавливают, и не только руками рабов. Дай им время… А нам дай связь с подпольем…

– Подполье разрушено, – отозвался Вокульский. – Подполья больше нет. Многие наши сподвижники решили, что настало время активных действий – и ошиблись. Теперь кто в земле, кто в бегах, кто в недобитых повстанческих формированиях, и все вне закона, вроде вас. На восстановление прежней структуры уйдут годы. Если, конечно, вообще будет смысл ее восстанавливать…

– Поему нет?

Вокульский вздохнул.

– Потому что беспорядки только начинаются.

За спиной дяди Левы громко фыркнул Гойко.

– Ты не ошибаешься? По-моему, все как раз наоборот…

– Так пока думают и власти, – спокойно пояснил виртуал. – Но в колоде есть неучтенные карты. Поверь, масштабного восстания эксменов еще не было. Прошли и были подавлены стихийные бунты, не более того. Они как первый дымок на вершине вулкана. Взрыв будет чуть позже, и вот он-то как раз способен доделать то, что не доделали чужаки. Понимаешь?

– Пока нет.

Еще один вздох виртуала.

– Зря. А почему ты не спросил, как идут дела у господствующего пола? Я бы ответил. Я бы сказал тебе, что там совсем не тишь да гладь. Многие озверели. Некоторые попытались начать думать, а с непривычки это до добра не доведет. Большинство же мечтает, чтобы все было по-старому, как будто это возможно. И все без исключения не могут понять, для чего их заставили пойти на такие жертвы. Вовсю болтают о чудовищной провокации, только пока не могут решить, кому она выгодна. Будто бы никакой космической агрессии не было вообще – бытует и такое мнение. А ты говоришь – подполье… Не та идет игра, и ставки в ней не те. Теперь понимаешь?

– Нет.

– Поймешь. Сейчас убеждать тебя – только воздух сотрясать. Поживи, понаблюдай…

Теперь вздохнул дядя Лева:

– Насчет пожить – это ты хорошо сказал, Войцех. Пожить мы не против… Вопрос: как? Помоги советом.

– Ты имеешь в виду – куда податься?

– Для начала да.

– А потом?

– Надоело просто пытаться выжить. Я хочу быть с теми, кто продолжает борьбу, но не по-глупому. Бандюков не предлагать.

Вокульский засмеялся:

– Организованное и умное сопротивление, да? Мечтаешь о нем? Медленное подтачивание основ? Извини, но ты поглупел, Левушка. Ты тоже мечтаешь о том, чтобы все было как раньше…

– Ты можешь ответить? – Лашезин кусал губы.

– Указать место, где ты мог бы всласть заниматься своим любимым делом, исходя из твоего неверного понимания текущей ситуации? Я правильно тебя понял?

За спиной дяди Левы послышалось сдавленное рычание Гойко. Похоже, бывший боец костоломного шоу был готов немедленно открутить кому-нибудь голову, и не понарошку, а всерьез.

– Ты правильно меня понял, – холодно сказал дядя Лева.

– Если не предлагать бандюков, то не предлагать никого.

И ни малейшего сочувствия в голосе виртуала. Лашезин медленно сосчитал про себя до десяти, стараясь успокоиться. Все верно. Что Войцеху, давно уже не человеку, мелкие человеческие проблемы? Вероятно, человечество его интересует постольку, поскольку оно поддерживает работу Сети…

– Еще один вопрос… Где Тим?

– В розыске, как я уже сказал, – немедленно отозвался Вокульский. – А территориально – не знаю. Полагаю, все еще в Европейской части Федерации. С транспортом сейчас не очень… Последний раз его засекли в столице и, кажется, даже гоняли, но он опять ушел. Шустрый. И с ним еще двое.

– Все трое в розыске категории «экстра»? – спросил Лашезин, чувствуя, что начинает нащупывать главное.

– То-то и удивительно, что все трое. Есть тут у меня несколько гипотез из разряда безумных…

Застучало в висках, отдалось в затылке. Сердце давно уже стучало не по-возрасту торопливо. Лев Лашезин утер пот со лба:

– Например?.. Стой, сам скажу! Прямой информации у тебя нет, она за семью печатями. Допустим, ты ее просто не нашел или не сумел взломать защиту… Но виртуалки, с которыми ты общаешься под женской личиной и которые бродят по всей Сети, тоже не в курсе дела, иначе ты знал бы хоть что-нибудь. Что из этого следует? Государственный секрет? Быть может, даже надгосударственный? Важнейшая тайна, краеугольный камень. Так? Что это может быть – тайна телепортации?..

– Это одна из гипотез, – согласился Вокульский.

– Трое! – вне себя закричал Лашезин. – Слышишь, Гойко! Трое проникли в тайну телепортации!

– Проникли или могли проникнуть, – меланхолично прокомментировал Вокульский. – Если такая тайна действительно существует. А если она существует, то архинадежно охраняется. А если она архинадежно охраняется, значит, рецепт телепортации таков, что его способен освоить любой. Подчеркиваю: любой, а не только любая. Вот власти и дергаются. И повторяю: это только гипотеза.

– Мы должны знать это!

– К закрытой информации мне не пробиться, – последовал быстрый ответ. – К закрытой по-настоящему. Мне даже не удастся к ней приблизиться.

– Попытайся!

Вокульский медленно покачал головой:

– Я еще не готов умирать…

– Ты боишься, что тебя найдут?

– Вряд ли им это удастся. Хотя ищут. Надо сказать, их ловушки довольно примитивны. Но в самом крайнем варианте они могут пойти на радикальное решение – уберут из Сети базовые программы, позволяющие существовать виртуальным личностям. Уничтожат кучу заслуженных виртуальных баб, но доберутся и до меня. К счастью, Департамент не сможет пойти на радикальные меры без санкции Верховной Ассамблеи. Но есть и обходные пути…

– Создать и запустить в Сеть специфический вирус? – спросил Лашезин.

– Одно из решений. – Вокульский поморщился. – Прости, мне неприятно даже слышать об этом. Я сильно рискнул, приняв от Тима его… манускрипт. Я больше не хочу.

– Значит, на тебя не рассчитывать? – против воли в голосе прозвучала горечь.

– В этом – нет. И позволь тебе еще раз заметить: ты не тем занимаешься. Неверный путь.

Умолять?.. Упасть перед монитором на колени?.. Пристыдить?.. Напомнить о годах борьбы?.. Дядя Лева выдавил из себя улыбку – не умоляющую и не презрительную. Грустную.

– Ты забыл себя, Войцех. Ты забыл самого себя.

На экране медленно растворялось лицо старого друга. Подергивалось рябью, будто уходило все глубже и глубже под воду. Виртуал был выше желания оставить за собой последнее слово.

Пискнуло. Ярким угольком зардел индикатор разрядки. Лашезин щелкнул выключаталем, и экран погас.

– Ну и зачем тебе это было надо? – разочарованно пробубнил Гойко. – Тим Гаев, Тим Гаев!.. Где он, а где мы? До Европы нам сейчас никак не добраться. Да еще поди поищи его там…

– Искать не надо, – отозвался дядя Лева. – Не сам Гаев нам нужен, а только связь с ним. – Неожиданно он подмигнул Гойко: – Приятно знать, что задача чуточку облегчилась, а?

23

– Тим, это тебе.

Рукоять десантного ножа удобно ложится в ладонь. Внушительное оружие, но тяжеловатое. И совершенно не сбалансированное. Драться им можно, но метать не стоит.

Впрочем, я и не специалист по метанию, а так, любитель. Благодаря игре с Двускелетным…

– Подарок, – торопливо поясняет Шурка Воробьянинов, преданно глядя на меня. – Специально для вас… для тебя добыл.

И сейчас же пугается своей оплошности. «Для вас»! Знает же, что подобного обращения я не терплю, а все равно сбивается. И не он один. Почти все юнцы глядят на меня с обожанием. Что я им, идол?

– Спасибо, но…

– Он выкидной, – торопится сказать Шурка. – И магазинный, на три лезвия.

– Это как?

– Можно показать? – Показать ему явно не терпится. Он в восторге от того, что может меня чему-то научить.

Остынь, парень. Я такой же, как и ты, и даже разница в возрасте между нами не слишком существенна. Не бог я, не царь и не герой. Чего же ты ждешь от меня? Избавления?

Я всего лишь соломинка, за которую ты ухватился, не желая тонуть. Разве я виноват, что поблизости не оказалось надежного спасательного круга?

Нисколько. Я не обнадеживал тебя, но стоит тебе понять, что я не в силах оправдать твои надежды, как ты проклянешь меня и оплюешь, если не сумеешь забросать камнями… Вот то-то и оно.

У завладевшего ножом Шурки горят глаза – сейчас он покажет!.. Фьють! Шуркину руку сносит назад отдачей, а в ствол ближайшей осины с отчетливым тупым звуком втыкается выброшенное лезвие. Щелк! – новое лезвие, поданное пружиной из рукоятки-магазина уже стоит на месте, готовое к бою. Техника.

Раскачав и выдрав из ствола глубоко засевший боеприпас, Шурка прячет в рукоятку все лезвия, по очереди упирая их в крошащуюся известняковую глыбу, каких немало валяется в окрестностях катакомб. Нарочно кряхтит, демонстрируя мощь пружины. Во, мол, какая штука! Дарю от всей души.

– Спасибо.

Не уходит, переминается с ноги на ногу и прямо-таки излучает разочарование. Опять я не оправдал надежд.

– Тут еще фонарик в рукоятке…

– Спасибо, – говорю. – Тронут. Только это лишнее, оставь себе.

– Я себе еще достану.

– Хорошо. – Я кладу оружие в карман. – Хочешь что-нибудь сказать?

Шурка тушуется и отходит со вздохом. Все, что мог, он уже сказал и не раз повторил. А я ответил. Ну не в состоянии я инициировать его, как инициировал Безухова и Шпоньку! Один раз у меня получился безумный рекордный рывок, и то под страхом неминуемой смерти. С двумя крепкими парнями под мышкой меня швырнули в Вязкий мир инстинкты, а не воля.

Один-единственный раз мои железы выбросили в кровь такое количество стрессовых гормонов, от которого либо помирают, либо совершают чудо. Все порядочные железы так устроены, что не умеют отзываться на приказы сознания, и наплевать им на мое «хочу» или «не хочу»…

Но поди объясни это настырной молодежи. Все мечтают уподобиться. Как они завидуют пятерым карапузам, выкраденным нами из интерната для эксменов и инициированным Мустафой! Карапузы с увлечением осваивают телепортацию и взахлеб делятся впечатлениями, а у взрослых бойцов глаза завидущие и слюнки текут. У иных прямо-таки руки чешутся. И Мустафа, и я пообещали ликвидировать каждого, кто посмеет сорвать злость на малыше.

Насчет ликвидации – никаких шуток. Это всерьез. Двоих уже пришлось ликвидировать за буйство и неумение подчиняться. Просто выгнать провинившегося из отряда означает подвергнуть нашу штаб-квартиру опасности обнаружения. Отряд не может позволить себе ни расхлябанности, ни либерализма. Тем и живем.

Я сказал «отряд»? Не уверен. Но если мы банда или шайка, то довольно крепкая, со строгой дисциплиной. И даже со слабенькой верой в будущее, чего лишены многие другие группы, шайки, банды и отряды, рассеянные по всему миру. Отказавшиеся сдаться на милость хозяев и вновь подставить шею под ярмо.

У нас есть будущее: телепортирующие сопливые карапузы Андрей, Геннадий, Илья, Матвей и Глеб. Со временем их станет больше.

Вдобавок у многих в отряде еще сохраняется надежда на то, что я как-нибудь соберусь с духом, поднатужусь и с риском развязать пупок инициирую взрослых. Давайте, мол, ребята, становитесь в очередь. В ход идут и уговоры, и подхалимаж. Тут вне конкуренции Шурка Воробьянинов…

Надоел он мне. Репей приставучий. Прилипала.

Гаснет понемногу закат. Тишь, ни ветерка. В высоких травяных берегах лениво течет, чуть пованивая мазутом, подмосковная речка Пахра, и трепещут над водой неугомонные стрекозы. Редко-редко плеснет рыба, еще реже проплывет важным дредноутом раздутый труп всплывшего утопленника. Звенит и кусается комарье. Внизу в прибрежных кувшинках выводят рулады лягушачьи хоры. С луга доносится стрекот цикад. Укрывшись в рощице, кукушка врет кому-то про долгую жизнь.

Идиллия.

Если хорошенько приглядеться к ближайшей купе колючих кустов неизвестной мне породы, то в самой гуще колючек можно заметить дыру в земле. Поблизости несколько входов в катакомбы, и ни один из них не бросается в глаза. Под обрывом километры узких извилистых коридоров, тесные – только проползти – лазы, редкие «комнаты». Во время недавнего ожидания катаклизма здесь даже не пытались оборудовать убежище – катакомбы слишком малы, неглубоки и близки к столице. Во времена царя Гороха в них ломали известняк и были озабочены тем, чтобы потолок не упал на маковку, поэтому долбили узкие штольни, не нуждавшиеся в крепеже. Все же за минувшие столетия кое-где произошли обвалы, и мы их потихоньку разбираем, стараясь увеличить наши подземные владения и обеспечить себя запасными выходами на всякий случай…

Только поздним вечером можно безбоязненно выйти из катакомб. А с началом ночи группы по пять-десять бойцов отправляются на дело, чтобы непременно успеть вернуться затемно. Ходят далеко, как осторожные хищники, боящиеся выдать логово. Меняют маршруты, путают следы. Ночные призраки.

Грабят, само собой, а еще больше вымогают. Есть у кого. С каждой неделей в ближайшей округе появляется все больше строителей с техникой. Восстанавливают дороги, мосты, тянут провода, бетонируют опоры монорельсового пути, а на высоком берегу километрах в десяти ниже по течению вот-вот завертятся стометровые лопасти ветряков на восстановленных мачтах. Дело у строителей спорится.

Но уж коли у тебя робкая душа, коли ты вернулся, покаялся и впрягся в ярмо, спасая свою драгоценную шкуру, то пищи не пищи, а пайкой с вольными нелегалами поделись. По-хорошему, если не хочешь по-плохому. Тут есть своя логика. Выбрав верный кус хлеба, всегда будь готов отдать полкуса, не то рискуешь лишиться всего.

В том числе и головы. Припугнуть рабов наглядными примерами, конечно же, пришлось. Некоторые из них наивно воображали, что если служишь не за страх, а за совесть, то уже и защищен от всего, кроме произвола начальства, – иллюзия вредная, но одноразовая, вроде детской болезни. Лечится страхом.

Ни Безухов, ни Шпонька за данью не ходят, для них это мелко. Вооруженный налет на продовольственный или вещевой склад – иное дело. Тут они в своей стихии, особенно Мустафа. Авторитет. Любит снимать сторожей и даже огорчается, если их нет…

Реальный вожак. На меня молятся, но за ним пойдут охотнее. А меня, наверное, при необходимости понесут впереди, вроде иконы. Взденут на шест и протестов не примут.

Это я-то думал, что вырос из эксмена в человека? Трижды ха-ха. Не человеком я стал, а символом! Когда сдохну, из меня набьют чучело и станут ему молиться…

Гаснет заря. Понемногу наползает туман, и с реки тянет прохладной сыростью. Стрекозы куда-то делись, замолкли цикады, и рассыпался лягушачий хор, лишь одиноко надрывается какой-то особенно настырный пучеглазый солист. Даже комарье атакует уже не так свирепо. Издалека долетает печальный крик некоей неопознанной птицы, и все смолкает.

Тишина и пустота. И я под стать природе тих и пуст – сморщенная шкурка, а внутри почти ничего. Выложился без остатка, когда инициировал Федьку с Мустафой, и, похоже, надорвался. Восстанавливаюсь медленно. Мои нынешние пять килограммов пороговой сопутствующей массы – это же курам на смех! Ну одежда, ну обувь, ну легкое оружие… И все. У Федьки и то восемь с половиной килограммов. А Мустафа и вовсе оказался чемпионом – у него зашкаливает за двадцать пять. Наших малышей инициировал он. Такие показатели характерны для лучших десантниц.

Есть причина задрать нос!

А в перспективе и потерять осторожность. Хотя надо признать, что у Мустафы пока хватает благоразумия не разбойничать в дневное время и поблизости от катакомб. Как раз недалеко отсюда, близ места, где некогда умер вождь какого-то не очень понятного мирового пролетариата, трудится на восстановлении шоссейного моста бригада рабочих, там же светятся огоньки их палаточного лагеря. Совсем рядом. Туда за данью еще не наведывались, оставили на самый крайний случай.

Дисциплина дисциплиной, а пьянствуют, если дорвутся до спиртного. Девок тащат в катакомбы на насилие и растерзание. Ни у кого терпежу нет, и Мустафа общему настроению противится не всегда. Понимает, что такое перегретый котел, и позволяет выпустить пар…

– Тим, это ты?

Легок на помине.

– Нет, не я, – отвечаю я сердито, но тихо. Ночью звук над рекой разносится далеко, несмотря на туман.

Пучок колючих веток отодвинут в сторону, и Мустафа Безухов, юля ужом, выползает из норы. Зацепившись курткой за колючую ветку, он самым аккуратным образом отцепляет ее, не сломав. Ему жаль, что не умея летать и не смея телепортировать в ночной тиши, он вынужден топтать траву. Стараясь ступать там, где еще никто не ходил, чтобы примятые травинки поднялись, как только обсохнет роса, он выписывает не то траекторию пьяного, не то противолодочный зигзаг.

– Тим, надо поговорить.

Надо, но не о том, о чем он хочет, и поэтому я спрашиваю:

– Ты уверен?

– Не дури. – Он садится рядом со мной на верхушку глубоко ушедшей в землю глыбы известняка, затянутой коркой лишайника. – Ты последнее время какой-то не такой… не в своей тарелке.

Ценное замечание. Что дальше?

Мустафа долго молчит.

– Плохая ночь, – изрекает он наконец. – Тихо как… И светло… Луны нет, а все равно светло.

– В июне ночи еще светлее будут, – в тон ему сообщаю я потрясающую новость. – Летнее солнцестояние. А луна сейчас в последней четверти, взойдет под утро.

– А, – говорит Мустафа.

Снова молчание.

– Слышишь что-нибудь? – спрашивает он.

– Слышу.

– Что?

– Группа на дело пошла, – определяю я натренированным слухом. – Человек семь. Двое вышли из Нижнего выхода, остальные из Кривого колодца.

Мустафа крякает и ерзает.

– Почти правильно, – сознается он. – Только не семь человек, а восемь. Федька повел.

– Ясно, что Федька. Ты-то здесь.

– И ты здесь, – мгновенно реагирует Мустафа. – Хотя мог бы…

– Что мог бы? Ну?

Он вздыхает.

– Тим, пойми меня правильно. Мне очень неприятно об этом говорить, но… ты не приносишь пользы.

Глаза давно привыкли к темноте, и я вижу, что Мустафа смотрит прямо на меня. Говорит мерзкую правду и не стесняется.

– Да ну? – картинно изумляюсь я. – Так-таки и не приношу? А кто с мальцами занимается телепортацией?

– Тим, ты погоди…

– А кто пашет, не покладая рук, на обустройстве нашей берлоги? Кто пробил ход в нижнюю штольню? Кто очаг сложил?..

– На это и другие способны, – спокойно возражает Мустафа. – Кстати, я предпочитаю называть нашу резиденцию штаб-квартирой, а не берлогой, и группы ходят на операции, а не на дела. Но это так, к слову. Почему ты с ними не ходишь?

– А надо? – нахально интересуюсь я.

– Сам подумай. Ты сыт и одет, а добыли все это другие. Мишку Рощина и Ефима Дубровского еще помнишь? Вижу, что помнишь. За что они умерли – за то, чтобы ты сидел сиднем и приходил в себя? Допустим. Но кончиться-то это когда-нибудь должно или нет?

Теперь молчу я. Рощин и Дубровский погибли в нелепой ночной перестрелке с полицией, причем раненого Рощина пришлось дострелить нам же, чтобы полицейским не достался «язык». И каждый идущий на операцию знает, что так могут поступить и с ним. Жестокая необходимость.

Мустафа прав, вот что обиднее всего. Прав самой примитивной, кондовой правдой. Или ты с нами, или ты против нас, выбирай. Но если ты против нас, то ты уже сделал ошибку, и уйти с миром тебе не дадут, будь ты хоть трижды символом и иконой. Без сомнения, рано или поздно штаб-квартиру придется переносить в более безопасное место, но и там никто из посторонних не должен знать о ее местонахождении…

– Сегодня еще одна группа пойдет, – продолжает Мустафа. – Поведешь ее?

– Куда?

– На тот берег и часа два в одну сторону. Ходят слухи, что эксменов с полтысячи согнали на восстановление аэропорта. Надо бы их проведать.

– И обложить данью? А если заартачатся, то ухлопать одного-двух?

– Это надо понимать так, что ты не пойдешь?

– Не пойду, – подтверждаю я его догадку. – И вообще не понимаю, зачем все эти еженощные рейды. Только для того, чтобы наши люди не заскучали? У нас провизии на месяц, а ты мечтаешь набрать на год? Да нас раньше отсюда сгонят, и все придется бросить…

– Верно, – неожиданно легко соглашается Мустафа. – Но ты не зришь в корень, Тим. Посылать людей на операции, чтобы они тут не поросли мохом – это четверть дела. Да нет, какая там четверть – один процент! Остальные девяносто девять – это не давать покоя тем, кто чуть-чуть пошумел и покорился. Пусть убедятся в своей ошибке. Ты не знаешь, что делается на стройплощадках. Рабочие падают, а их лупят… Смены по шестнадцать часов… Никаких выходных… Бабы озверели, как будто не они, а мы приказали все порушить. Как будто не тебе, не мужику они обязаны тем, что вообще живы. Ну и как ты думаешь, долго ли рабочие вытерпят такую жизнь?

– И ты мечтаешь ускорить взрыв?

– Конечно. Наши экспроприации помогут рабам быстрее принять правильное решение. Думаешь, я не понимаю, что мы тут долго не продержимся? Нас выследят и выкурят. У нас только один шанс: поднять рабов на восстание раньше, чем это случится.

– То есть спасти себя, подставив других?

– Дурак! – озлобляется Мустафа. – Взрыв все равно неизбежен. Овцы станут тиграми. Мы начнем, а другие поддержат. И не только у нас, но и по всему миру, потому что по всему миру творится то же самое…

– Чем это кончится – догадываешься? Смотрел «Сердце Анастасии»?

– Да! Да! Будет кровавая баня. Ну и что! Ты не хочешь умереть стоя? Если каждый из нас будет драться до последнего, если не только верховная власть, но и каждая баба поймет, что мы скорее трижды сдохнем, чем покоримся, тогда… – Мустафа делает сложные движения руками, ему не хватает слов.

– Часть перебьют, а остальные снова покорятся, – возражаю я. – Это так просто. Не всем нечего терять. Есть одна вещь, которую терять никому не хочется: жизнь. Любая. Хоть тяжелая, хоть рабская, хоть унизительная, но жизнь. Мы зальем мир кровью, но по преимуществу своей. Потом уцелевшие овцы вспомнят, что они все-таки не тигры, а власти снова сгонят их в эксменские кварталы и даже примут законы о каких-нибудь послаблениях… Так было всегда, так будет и на этот раз. Мы с тобой этого уже не увидим, да, по правде говоря, не больно-то и хотелось… А может случиться еще хуже, если восставшие доберутся где-нибудь до ядерных материалов и вирусных штаммов. Ты понимаешь, чем хочешь рискнуть? Не жизнями людей – жизнью цивилизации!

– Плевать! – шипит Мустафа. – Игра стоит свеч. А что предлагаешь ты?

– Ждать. Нас трое: ты, Федька, я, и у нас уже пятеро мальчишек, умеющих телепортировать. Когда их станет больше, когда они подрастут, цепную реакцию инициаций уже никому не удастся остановить. Мы постепенно подточим систему изнутри, и она рухнет без всяких кровавых бань. Разве не об этом мы договаривались?

– Я с тобой ни о чем не договаривался, – холодно и внушительно произносит Мустафа. – Ты сказал, я выслушал, вот и все. Мы не хотим ждать. Рабы скоро не смогут ждать. Восстание все равно неизбежно, и я хочу знать, с кем ты: с нами или с бабами?

– Я не с ними, но и не с вами. Я – между.

Мустафа громко фыркает. Если кто-то вдали прислушивается к ночным звукам, то ему, наверное, кажется, что в реке завелся гиппопотам.

– Тем хуже для тебя. Получишь с обеих сторон. Хорошо, я подожду еще немного, а ты подумай… Так не хочешь возглавить группу?

– Нет.

– Тогда я пойду. – Мустафа легко встает на ноги и первым делом вертит головой в поисках возможной опасности. Рефлекс. – К утру вернемся, жди.

– Ладно.

Внезапный крик козодоя волей-неволей заставляет вздрогнуть. Очень похоже на настоящую птицу, пронесшуюся над рекой с полным зобом комаров. Значит, группа готова к выходу, ждет Мустафу…

Или меня.

– Знаешь, когда ты испортился, Тим? – На несколько секунд Мустафа оборачивается, прежде чем исчезнуть в тумане. – Когда ты хотел залезть в ловушку, а мы с Федькой тебя не пустили. Наверное, это у тебя болезнь такая. Мой тебе совет: выздоравливай скорее.

Я молчу. А Мустафа как будто что-то чувствует.

Но зря он это сказал.

24

«…уже в июле обеспечит не менее двадцати процентов потребности в электроэнергии. Ожидается, что к концу года с вводом в строй новых объектов энергетики этот показатель удастся поднять до сорока пяти – пятидесяти процентов по сравнению с докризисным уровнем…»

Тим Гаев слушал новости.

Приемник в одном из набегов подцепил все тот же Шурка Воробьянинов. Он же добыл моток проволоки для наружной антенны. У парня был талант мгновенно выбирать самое ценное из того, что плохо лежит. Попросив приемник послушать, Тим едва отбился от предложения принять его в подарок. Жмотом Шурка не был – пожалуй, был расчетливо-щедр и, помня выгоду, не скупился на расходы. В патриархальные времена быть бы ему удачливым коммерсантом с широкой натурой, пионером новых начинаний и меценатом. Не прогорел бы.

«Сегодня Ассамблея одобрила список льгот, предоставляемых участницам добровольческих строительных, санитарных и правоохранительных отрядов, – вещала далее дикторша. – Эпидемия холеры в Екатеринославе локализована, однако город пока остается закрытым. Недавнее сообщение об эпидемии чумы в Астрахани не нашло подтверждения. Выявлены и госпитализированы лишь отдельные заболевшие. Из Тюмени и Нижневартовска сообщают о новых успехах в борьбе с тифом…»

Тим хмыкнул. Чего же они ждали после того, как скучили одних в подземных убежищах, а других выпустили из-под контроля? Конечно, будут эпидемии. Если какая-нибудь гадость может произойти, она происходит обязательно…

«Новости Конфедерации. Начаты работы по восстановлению Батанской плотины на реке Янцзы… Силами спецподразделений окончательно подавлены беспорядки в Тунисе и Триполи… Со дна Северного моря подняты еще два затопленных сухогруза… В Мексике землетрясение силой до семи баллов прервало восстановительные работы в районе Тихуаны… Верховная Ассамблея в Лиме большинством голосов отклонила законопроект о предоставлении ограниченных прав гражданства особо отличившимся эксменам, сочтя его противоречащим букве и духу законов Конфедерации. Национально-территориальным Ассамблеям предложено воздержаться от принятия законов, нарушающих исторически сложившийся статус-кво в отношениях с эксменами. От имени правительства на заседании выступила госпожа Кармен Оливейра, заявившая о неминуемости тяжких последствий всякого иного подхода к проблеме…»

Не было ни удивления, ни злости. Да, этого и следовало от них ожидать! Похоже на то, что они знают о назревающем взрыве, и готовятся к нему, и провоцируют его, намереваясь угостить бунтовщиков почище, чем при Анастасии, и угомонить эксменское стадо еще лет на сто… Разве очень трудно истребить полмиллиарда эксменов? Конечно, уменьшится число рабочих рук, причем именно тогда, когда они позарез нужны, зато это будут послушные руки, хорошо усвоившие урок. Наученное горьким опытом стадо само начнет выявлять и выдавать властям неблагонадежных…

Неужели Мустафа этого не понимает?

Выходит, что нет.

Новостей спорта и культуры в выпуске не было вовсе. Прогноз погоды сулил для Москвы прохождение фронта средиземноморского циклона, временами дожди и грозы с порывами штормового ветра при дневной температуре двадцать шесть – двадцать восемь.

Тим вздохнул и выключил приемник.

В «малой спальне», или «детской», догорала лучина, вставленная в трещину известняковой стены. Тим Гаев зажег от нее другую. Еле заметно тянул ветерок, унося углекислоту, а копоть на стене оставалась. Кто-то из детей нацарапал на ней смешных человечков. Высоковато. Наверное, один подсаживал другого.

Дети спали. Андрюшка, Генка, Илья, Матвей и Глеб, все под одним большим одеялом, пятеро инициированных «первенцев», сопящее во сне и чмокающее губами будущее нового мира. Зародыши, семена будущего. Генка самый старший, ему шесть лет, но он худ и мал для своего возраста. Матвей – младший, ему только три с половиной, зато он не боится темноты. А Генка и Глеб до сих пор боятся, для них-то и горит лучина…

Пусть горит. Не надо, чтобы кто-нибудь из мальцов проснулся и захныкал от страха. Пусть привыкают постепенно. Все страхи нашего мира надо мало-помалу перебарывать, а не загонять их вглубь. Всему свое время.

Когда-нибудь оно наступит – ИХ время.

Тим смотрел на спящих детей. Им должно очень повезти в жизни, чтобы они дожили до своего времени, чтобы они приблизили его и вошли в него так же естественно, как сейчас могут войти в «спальню» из «гостиной». Ему хотелось надеяться, что так и будет. Мешал рассудок, твердящий, что шанс дожить у них мал, очень мал.

Вправе ли он был похищать их ради инициации и долгой-долгой жизни на правах преследуемого зверя? Их наверняка уничтожат, если поймают. Они – зараза для мирового порядка, вирусы, к которому у мира нет и не может быть иммунитета.

Всю или почти всю жизнь им придется таиться, скрывать свои способности, у них нет другого рецепта уцелеть, но как же им будет хотеться поделиться тайной, рассказать, похвастаться!.. Тим пытался внушить им понятие об осторожности. У мальчишек горели глаза, мальчишки с восторгом приняли новую увлекательную игру. Им даже нравится жить в катакомбах – это так здорово! Есть, пить, спать, учиться, играть в прятки, осваивать Вязкий мир, заставляя громкое эхо прокатываться по длинным кишкам штолен, – все под землей! Просто удивительно, что ни у одного из них еще нет бронхита, а о ревматизме они пока не задумываются. Редко-редко, и то через скандал с Мустафой, их удается ненадолго вывести на солнце.

Пройдет время, прежде чем они поймут, что жизнь совсем не игра. Станут ли они тогда гордиться своей уникальностью – или проклянут тех, кто обдуманно и расчетливо обрек их на роль дичи с круглогодичным сезоном охоты на нее?..

Трудно сказать. Но у них не будет иного выхода, кроме борьбы со своей уникальностью путем растворения себя в массе себе подобных. Каждый из них станет центром новых инициаций, подобно тому как каждая точка фронта волны есть центр новых волн. И волна инициаций не остановится, пока будет кого инициировать.

Ради этого пришлось отказать им в праве самим решать свою судьбу. Пусть и в очень ограниченном праве.

В «гостиной», в дневное время служившей также спальней для половины взрослых, было почти пусто. По-видимому, Мустафа повел к аэропорту внушительный отряд, чтобы у тамошних рабочих не возникало вредных иллюзий, будто можно не платить дань.

Очень хорошо, что в штаб-квартире в эту ночь остались немногие. Совсем удачно, что нет ни Мустафы, ни Федьки…

Сейчас в «гостиной» находились лишь четверо. Двое спали, закутавшись в тряпье; третий, эксмен средних лет по прозвищу Шаляй де-Воляй, чесался обеими руками, тихонько подвывая от наслаждения. Четвертый, оказавшийся Шуркой Воробьяниновым, с треском ломал о колено сосновые ветки и подбрасывал их в хорошо разгоревшийся огонь в очаге. Едкий дым копился над головой, мало-помалу его вытягивало наружу через узкую щель в потолке.

Холодно, сыро. Только ночью можно погреться у камелька в свое удовольствие, меланхолически глядя на рдеющие угли, но за час до рассвета огонь должен быть погашен. Сочащийся из трещины в земле дым – не то зрелище, которое можно показывать кому попало вне районов активного вулканизма…

– Твой приемник я там оставил, – сказал Тим, мотнув головой в сторону «малой гостиной», и подсел на корточки к огню. Повернулся к чешущемуся де-Воляю: – Ты бы сходил искупался, что ли. Вода теплая. Глиной потрись, песочком…

Не переставая чесаться, страдалец покачал головой:

– Не поможет. Мне бы мазь какую…

– Мустафе сказал?

– И ему, и Федору. Вот жду, может, принесут. Сам бы пошел, да они мне говорят: скребешься, мол, громко, демаскируешь…

– Ну жди. На часах сегодня кто?

– До полуночи Звонарев, а потом Варенуха.

– У главного лаза?

– Ну да. Лучшая точка обзора.

Тим раздумчиво пожевал губами. Сказал как бы между прочим:

– Дальний лаз в туман не просматривается…

– Да брось, Тим. Место неудобное, кто туда ночью сунется… Сиди спокойно.

Тим выждал еще минут пять, делая вид, что просто греется. Потом нехотя поднялся на ноги.

– А я все-таки схожу проверю…

Никто не возразил, лишь Шаляй де-Воляй, не переставая скрестись, пожал плечами – делать, мол, тебе нечего, – да Шурка в тысячный раз искал встретиться взглядом. Тим едва заметно кивнул ему: помню наш уговор, и если смогу, тебя инициирую первым, ты свое место в очереди застолбил, не беспокойся…

Фонарик тускло светил – садились батареи. Не напасешься. Штольня-кишка выписывала меандры, как речка. Кое-где под ногами хлюпало, кое-где с потолка капало за шиворот, а в двух местах пришлось ползти на четвереньках. Тим знал путь наизусть и не заблудился бы в полной темноте, но фонарик мог пригодиться впоследствии. Фонарик и дареный нож. Огнестрельного оружия он решил не брать – все равно оно не поможет.

Близ лаза контрастно с затхлой промозглостью катакомб повеяло ночной свежестью и чистой прохладой. Несколько мелких камешков с шуршанием ссыпались вниз, когда Тим протискивался в лаз ощупью, выключив фонарик. Это ничего, не нашуметь бы всерьез… Подняв голову и плечи над слоем тумана, он сейчас же пригнулся. Лес был рядом. Если идти строго на север, через полкилометра будет просека, там надо свернуть направо… А дальше – как повезет.

Внезапно захотелось вернуться. Столь же сильно, как и уйти. Тим стоял, замерев в тумане, до тех пор, пока это чувство не стало ослабевать. Тогда он вдохнул сырой воздух, сделал первый шаг и нырнул в ночь.

Луна еще не взошла, когда он вышел к шоссе. Когда-то оно было шестирядным, но пока действовали лишь две полосы посередине – на остальной части дорожного полотна еще громоздились нерасчищенные кучи маскировочного грунта. Кое-где в эти кучи были вкривь и вкось воткнуты пожухлые елочки.

Наивно до слез… Неужели чужаки не обратили бы внимания на все равно выделяющуюся тонкую линию, перечеркивающую лесной массив? Неужели они приписали бы ее возникновение естественной причине – скажем, приняли бы ее за тропу, протоптанную некими колоссальными животными по дороге на водопой? А какими? Мелковаты тут будут и слоны, и диплодоки…

Какой-то зверь, явно не слон и не диплодок, фыркал и хрустел валежником в лесу. Человек тоже не стал бы так шуметь. Наверное, поблизости слонялся лось, а может, и благородный олень, поднятый с нагретой ночной лежки опасным двуногим существом, пробиравшимся полузаросшей просекой, как будто мало на свете удобных дорог.

Хорошо, что у тебя хватает ума держаться от нас подальше, подумал Тим. Свежая дичина вместо просроченных консервов с ограбленных складов и реквизированных сухпайков – это же песня! Кто устоял бы? Чтобы беречь охраняемую законом природу, надо как минимум быть охраняемым законами самому…

Ночного движения на шоссе почти не было. Укрывшись за кучами грунта на повороте, где водители притормаживали, Тим пропустил два мобиля и, решительно подняв руку, вышел на асфальт перед медленно ползущим контейнеровозом.

Заскрипели тормоза. Шофер, конечно, видел, что его останавливает не патруль, но все же грузовик встал, а дверца кабины распахнулась. Все было правильно. Решающее значение имеет не та рука, которой голосуют, а другая, многозначительно спрятанная за пазухой куртки. Лучше не рисковать, авось пронесет.

– Подвезти, что ли? – преувеличенно дружелюбным голосом осведомился труженик баранки. – Садись. Ты один?

Тим кивнул, залезая в кабину. Хлопнула дверца, старый грузовик зарычал, задребезжал и неохотно тронулся.

– Тебе докуда? Учти, перед въездом в Москву пост. Шмонают.

– Сильно?

– Порядочно. И еще нюхают одежду, не брезгуют, представь себе…

– Вот за километр до поста и высадишь.

– Понимаю. – Шофер принужденно хохотнул. – Самоволка, что ли? За самогонкой послали?

– Точно.

Легенда была обговорена. Шофер повел носом, показывая, что учуял запах дыма, но ничего не сказал. Нет, он вовсе не помогал «лесному брату», он просто подвез мелкого правонарушителя. Так он и скажет, если его заставят признаться. И будет честно хлопать наивными глазами… Дымом?.. Клянусь Первоматерью, не пахло! Да у меня вообще насморк! А что у того типа грязь и борода, то какой эксмен нынче не грязен и не бородат? Когда им мыться и бриться-то? Отпахал смену – пожрал через силу – упал…

Древний грузовик наконец-то набрал скорость. Больше сорока километров в час он не давал, но Тим и не желал ехать быстрее. Всегда надо оставлять лазейку, и если вдруг придется телепортировать из кабины на обочину, вовсе незачем ломать кости.

Страховка на самый крайний случай. Телепортировать без веской причины, раскрываясь перед первым встречным, да еще законопослушным трудягой, Тим не собирался.

Выйти перед постом? Пожалуйста. Но пробраться в Москву все равно надо. Сначала – в Москву. До скромного пригородного коттеджа, принадлежащего Департаменту федеральной безопасности, доведет только зрительная память. Она напомнит, как тогда… с Иолантой… Она подскажет путь.

Будет досадно, если не удастся вернуться в штаб-квартиру этой же ночью… а скорее всего не удастся! Ночь коротка. Тогда – если все обойдется – придется отлежаться днем в какой-нибудь норе, а то и просто в лесу…

Еще смотря как повернется дело. А если Безухов и Шпонька все же ошибаются, если в том коттежде действительно ждет мама? До сих пор ждет?

Скрипнули зубы. Не будет покоя, пока не проверю… Пусть там ловушка, пусть. Обману. Прорвусь. Проползу.

– Иона, – представился шофер. – Иона Бонд. Тебя, понятно, о фамилии не спрашиваю.

Тим пожал плечами:

– Аноним Фигаро. Устраивает?

– Звучит, – одобрил шофер. – А главное, коротко. У нас в гараже есть один механик, так его зовут Елпидифор Сквозник-Дмухановский. Каково, а? – Он захохотал.

– Бонд – это из какой же книги? – поинтересовался Тим.

– А я разве знаю? – удивился шофер. – Да и на хрена мне? Мое дело карту читать да дорожные знаки, а не книги какие-то. Что я, умнее других?

– Меньше знаешь – крепче спишь? – поддел Тим.

– А то! Я баранку кручу и не в свое дело не лезу, вот и живу, а остальные только существуют. Те, кто на земляных и бетонных работах, еще хуже тебя выглядят. Это – жизнь? Вот увидишь, скоро опять буза начнется, только мое дело сторона. Мне еще пожить хочется, и меня в эти игры не втянешь, вот так-то… А убивать меня не за что ни бабам, ни тебе…

– Кого не за что, тех как раз больше всего и убивают…

– Дудки! Кому это надо, если не за что?

– А если найдется за что? – сквозь зубы осведомился Тим.

– То есть?.. Э, ты что? Ты всерьез? Я же пошутил, пошутил я!..

Тим ограничился тяжелым взглядом. Больше они не разговаривали. Когда пришло время, Тим вылез, и грузовик, обдав его выхлопом, сразу же развил максимальную для своего возраста прыть.

Впереди из тумана проступали огни. Наверное, там был пост, но если даже шофер наврал, все равно идти дальше по дороге было нельзя. Тим поднял воротник и зашагал через поле.

25

Работа полиции постепенно входила в прежнюю колею.

Правда, Министерство порядка еще продолжало находиться в подчинении Департамента федеральной безопасности, но никто не сомневался в том, что мера эта временная и недолговечная. Начитанные заявляли, что так бывало и в археологическую дообновленческую эпоху: в годы войн, гражданских беспорядков и масштабных эпидемий полиция всегда отодвигалась на третий план, уступая место армии и спецслужбам. В мирное время такой порядок становился опасным, и правительство, заботясь о поддержании должного баланса, всегда восстанавливало статус-кво.

До этого, правда, было еще далеко. На инструктажах более, чем обычно, обращалось внимание на сугубую бдительность. Начальство прямым текстом давало понять, что еще ничего не кончено и что настоящие испытания еще впереди.

Да, жизнь понемногу входила в нормальную колею, однако складывалось впечатление, что от той, прежней жизни новая сумела унаследовать лишь одно плохое, как ребенок иногда наследует самые отрицательные гены матери и неизвестного отца-спермодонора. Вновь стали дерзки эксмены, забыв о том, что их недано помиловали, позволив примерным трудом искупить вину. Ну, положим, эксмен вообще неблагодарная скотина, по своей биологической природе способная на любую подлость, тут-то удивляться нечему. Но люди?! Но хулиганствующие и мародерствующие молодежные банды?! Беспрестанные магазинные и квартирные кражи?! Перед каждой дверью не поставишь полицейский наряд, да еще поди задержи хорошо телепортирующую преступницу! В принцпе, задержать можно, и этому учат, но на практике запотеешь ловить.

Чего-то ждали. Вероятнее всего – последнего масштабного бунта, чтобы окончательно отучить эксменов слушаться не тех, кого надо, вычесав из их массы реальных и потенциальных главарей, как из собаки вычесывают блох. Не беда, если пропадет немного шерсти. И Ольга Вострецова ждала того же. Конечно, крутые меры необходимы! Дело не доведено до конца, порядка нет, состояние какое-то половинчатое, ни туда, ни сюда… Власти решили пока выжидать, предоставив эксменам самим сунуть голову в петлю? Пожалуйста! Ольга считала это тактической ошибкой, но признавала, что стратегическй курс выбран верно: додавить рабов! Чтобы после преподанного урока никто из них еще сто лет не вздумал пикнуть!

На конвоирование и охрану рабочих бригад полицию теперь посылали редко – эту роль взяли на себя девчонки из добровольческих формирований, отличавшиеся куда меньшей выдержкой, так что любо-дорого было посмотреть, как эксмены по-рачьи едят глазами начальство, одновременно втягивая головы в плечи. В-основном служба заключалась в патрулировании улиц – все как прежде, только не по восемь часов, а по двенадцать.

Сюрпризы – ежедневно. И все-таки рутина.

Ольга по-прежнему отсыпалась в участке. Один из кабинетов, ныне превращенный в комнату общежития, давал приют ей и еще трем временно бездомным девчонкам. Раскладушки, тумбочки, вешалка, большое зеркало, общая косметика и индивидуальные сексаторы. Стопка старых журналов. Волосатый кактус на подоконнике. Выцветшие занавесочки. Пыль, которую некогда стереть.

И странное словосочетание: очередь на предоставление жилища. Зачем? Чтобы приходить со службы в пустую квартиру, не согретую кем-то, кто дорог и необходим?

Как пусто… Как странно и пусто!

Мир обманул: казался солнечным, многообразным, пронизанным мириадами тончайших взаимосвязей, таинственно-непостижимым, а на поверку оказался шокирующе примитивным, грубым, плоским. Прежде Ольга боялась выглянуть за пределы своего служебного мирка, намеренно сводя безумную сложность окружающего мира к упрощенной модели, не нарушающей душевного комфорта, и мама ворчала, не желая, чтобы дочь добровольно зашоривалась и закукливалась в самодельный кокон. Мама от души хохотала, когда Ольгу не взяли в секцию гимнастики из-за недостатка какой-то там выворотности, и требовала повторить на бис это замечательное словечко, и по-доброму утешала, собирая поцелуями детские слезы, и подсовывала интересные книжки. И всерьез расстраивалась, видя, что стезя дочери не слишком-то интеллектуальная. Бывало, мама дразнила ее Пустоглазкой, на что Ольга очень сердилась. Мама была не права: глаза дочери и тогда видели то, что делается вне кокона.

Но то была аберрация зрения. Теперь это выяснилось совершенно точно. Пугающая сложность оказалась иллюзией. На самом деле мир прост, груб, убог и сер даже при ярком солнце. Он управляется примитивными законами, а жизнь скучна и бессмысленна. Не будь страха смерти, она прекратилась бы сама собой.

Учеба могла бы отвлечь, но возобновить занятия на заочном отделении обещали не ранее октября. Ничего выдающегося не происходило. Соревнования по десятиборью?.. Да какие теперь, к Первоматери, соревнования!..

«Роди ребенка, – посоветовала Ольге психолог отряда, по своему почину затащившая ее к себе в каморку. – Сейчас постарайся продержаться сама или заведи себе интимную подругу, а как жизнь станет немного поспокойнее, так и выбирай семя от любого производителя, благо Банк уцелел. Поверь, смысл жизни в том, чтобы заботиться о ком-то…»

Хорошенькое дело! А если родится младенец-эксмен – о нем тоже заботиться? Во-первых, не позволят, а во-вторых, это, наверное, противно… Тошно нянчить и больно отдавать. Вот если бы Ассамблея приняла закон о коррекции пола первого же ребенка, а не четвертого, зачатого после рождения трех эксменов, – тогда другое дело!..

Маме повезло: Ольга была у нее первой и единственной, а потом врачи запретили ей рожать. Совсем редкий случай. Счастье, можно сказать. Тяжело ведь вынашивать ребенка, уже зная, что зачат мальчик и что его-таки сначала придется родить, прежде чем повторить попытку. Даже не испытав такой судьбы, все равно понимаешь: тяжело.

Ноша. Плата. Верига. Без такой тяжести не было бы скандальных преступлений, связанных с сокрытием от государства младенцев-эксменов, и соответствующей уголовной статьи.

Но это путь настоящего человека. Никто ведь не обещал, что он будет легким. Это плата за настоящее и будущее, за вечность человечества на Земле!

«Мы, люди, повышенно социальны, куда до нас эксменам, – внушала психолог доверительным тоном. – С древнейших времен это наше качество служило инструментом самой разнузданной эксплуатации женщин самцами. Хотим мы того или нет, в нашей биологической природе заложено стремление свить теплое гнездышко и доминировать в нем, что в качестве отдушины нам зачастую и позволялось так называемым сильным полом… Наши прародительницы боялись взять на себя ответственность за то, что делается вне стен их гнездышка… Ошибка!.. Мы сумели подняться на ступень выше, мы отвечаем за все и вся, но наше могущество не отменяет нашей потребности в домашнем уюте. Как только мы забываем об этом, сразу же начинаются проблемы. Когда подойдет твоя очередь на жилье – в следующем декабре?.. Я попробую поговорить, чтобы тебя передвинули пораньше, а пока заведи себе хотя бы котенка, его можно будет держать и тут…»

Ольга безразлично кивала, со всем соглашаясь. Ненужный разговор. Интим-подруга? Домашняя зверушка? Все это эрзацы уюта, как и одобренные начальством ритуалы вечернего чаепития с обязательными шутками и натужно-веселыми розыгрышами. Видимость жизни.

– Вострецова? Сей минут на инструктаж к Сцилле Харибдовне!

Зычный голос Галки Васюкевич разносился по всему зданию, и уж конечно долетал до кабинета Стеллы Харитовны. Чепуха. Можно подумать, начальница отряда не знает своего прозвища.

По случаю жаркой погоды и неработающего кондиционера форменный китель Сциллы Харибдовны аккуратно висел на спинке стула. Белая рубашка промокла от пота. На красном мясистом лице воображение любого посетителя сейчас же готово было нарисовать глубоко посаженные крохотные глазки и нос картошкой. Ничего похожего – глаза были как глаза, а длинный крючковатый нос резко и неприятно диссонировал с толстыми щеками и двойным подбородком.

Сцилла Харибдовна пребывала в обычном состоянии брюзгливого недовольства.

– Вострецова? – осведомилась она, как будто видела Ольгу впервые и была неприятно удивлена ее посещением. – Собирайся. Спецоперация. Не наша. – Слова с ее толстых губ срывались отрывистые и увесистые, как камни с ковша древней катапульты. – Разнарядка. Требуют трех человек в обеспечение. Кто в твоем звене?

– Рядовые Мурашова и Калашникова, мэм.

– Не ударят в грязь лицом?

– Не должны, мэм.

– Ну смотри. Ты отвечаешь. Твое звено на сутки поступает в распоряжение майора Селиверстовой, она и объяснит задачу. Транспортом обеспечит Департамент. Жду от тебя и твоих подчиненных образцового выполнения задания. Сбор внизу через пять минут. Что-нибудь неясно?

– Все ясно, мэм.

В прежние времена Ольга, вероятно, не утерпела бы задать ряд уточняющих вопросов, чем вызвала бы неудовольствие Сциллы Харибдовны; теперь же она была уверена, что знает достаточно. А что не совсем понятно, то благополучно разъяснится в свое время. Какова бы ни была спецоперация Департамента, требующая полицейского обеспечения по разнарядке, для Ольги рутина оставалась рутиной.

Так оно и оказалось. Их долго куда-то везли на плохих рессорах по отвратительной дороге, и девчонки жизнерадостно хохотали, подлетая, как на батуте, после каждой солидной колдобины. Ольга попыталась было уснуть, но быстро отказалась от своего намерения.

А потом был краткий инструктаж, на который майор Селиверстова, немолодая толстеющая женщина – по всему видно, старательная, но не очень успешная служака – вызвала только Ольгу, но не рядовых, а после инструктажа грузовичок-фургончик, очень похожий на тот, что некогда вез Ольгу к высотному на Котельнической драться с бунтовщиками, только на облупленном борту было написано не «Доставка мебели», а «Пейте газированные напитки на основе натуральных компонентов», и нарисована мультяшная облизывающаяся рожица. Грузовичок был помятым и очень пыльным, с битыми фарами, с густой сеткой трещин на лобовом стекле; из-за спущенных правых скатов его накренило вправо. Возле колес пышно разрослась трава. Подъездной колеи видно не было.

Одним словом – обыкновенная колымага, брошенная в кризисные дни между чьим-то обитаемым коттеджем в чудом уцелевшем пригородном поселке и реденьким соснячком, никому не нужная и до сих пор не отправленная в ремонт или, скорее, под пресс. Примета времени. До всего сразу руки ведь не доходят.

Зато внутри фургончик был оборудован строго функционально и даже с некоторой претензией на вкус. Звукопоглощающий материал – и тот разнообразных цветовых тонов. Всего в достатке, но и ничего лишнего. Освещение скудное, однако приятного спектра. Холодильник с запасом провизии и напитков, микроволновка, кофеварка. Маленький бесшумный кондиционер. Вместо стола – неширокая откидная полка. Жесткие табуреты. Визиры незаметных снаружи приборов панорамного наблюдения. Один из них был дальновидно расположен рядом с тумбой биотуалета, чтобы наблюдательница не отрывалась от дела даже ради насущнейших потребностей.

– Сутки можно и потерпеть, – подытожила жизнерадостная Лидка Калашникова, попрыгав на вертящемся табурете. – Они тут кого-то ждут, а объект не идет. Ха-ха. Будем глазеть, дадим отдых конечностям… Вот только сиденья жесткие.

– Антигеморройные, – мрачно сказала Анка Мурашова.

– Ага. И еще антиспальные. Хотя тут можно пристроиться и на полу…

– Не советую, – сказала Ольга. – Вызовами замучают, а отключишь связь… в общем, лучше не отключать. Слыхала, что говорили девчонки из предыдущей смены? Тут строго.

– Ладно, – легко согласилась Лидка. – Перебьемся и так. А когда надо начинать наблюдение?

– Уже. – Ольга прилипла к наглазнику. Н-да. Хороший обзор, прекрасная оптика. Видна каждая былинка, каждая чешуйка на сосне. Надо полагать, и приставки ночного видения в полном порядке. Если объект вообще появится, то вероятнее всего ночью…

– Оль, а Оль! – позвала Лидка.

– Ну?

– Я вот чего никак не пойму: зачем тут этот наблюдательный пункт? Трудно было, что ли, развесить по всему периметру скрытые телекамеры и наблюдать прямо из коттеджа? И проще, и уютнее…

– Ты уверена, что телекамер нет?

– Если они есть, тогда зачем здесь мы?

Ольга помедлила с ответом, взвешивая слова.

– Мы не только внешние наблюдатели. Мы еще и засада на вероятном пути отхода.

– А… – начала Лидка.

– Отставить разговоры!

Ну как объяснить лопоухой рядовой, что Департамент, не теряя надежды, изо дня в день, из ночи в ночь караулит здесь не совсем обычную дичь?.. Лидка знать не знает, что дичь с такими особенностями вообще существует на свете…

И не узнает, если дичь не появится в ближайшие сутки.

26

Коттедж явно был обитаем. В отличие от соседних строений, вытянувшихся в одну нитку вдоль автострады. Те были заброшенные, пустые, с мертвыми окнами, с холодным запустением вокруг. Незачем было и заглядывать внутрь, чтобы понять: нежилые. Пусть даже и временно. Вообще-то по нынешним временам картина совсем непривычная…

А может, Департаменту принадлежит не один коттедж, а все?

Последние полчаса Тим кружил вокруг да около. То прячась в сосняке, то ползая вдоль живой изгороди, то пугая лягушек в в придорожном кювете, то неслышно перебегая от укрытия к укрытию, он замкнул большой круг вокруг знакомого коттеджа. Окна были темны, лишь из спальни сквозь решетку ставен просачивался слабый свет ночника да с другой стороны под резным навесом крыльца неярко светил фонарик. Тихо, сонно вокруг.

Это-то и настораживало.

От сосняка веяло сухой прохладой. Смолкнув, попрятались ненасытные комары. Убывающая луна уже взошла, посеребрив сосновые кроны, и не имела значения. Если нет наружного наблюдения, то и лунный свет не помеха, а если оно есть… то он уже обнаружен.

Со стороны шоссе произошли заметные изменения: исчез оплетенный декоративным виноградом забор, памятный по прошлому визиту. Часть забора улетучилась неведомо куда, часть валялась на развороченной и вздыбленной земле, некогда бывшей аккуратно подстриженным газоном. Наверняка здесь порезвилась гусеничная техника. Как сломанная кость, одиноко и жалко торчал расщепленный пенек бывшего деревца. Из цветочных клумб уцелела – или была разбита заново – только одна, самая маленькая и очень ухоженная.

Воображение сразу же рисовало единственную обитательницу коттеджа, понемногу восстанавливающую порушенный дизайн в терпеливом ожидании общей перемены к лучшему. Уравновешенной женщине средних лет некуда спешить, словно вечно торопящейся юнице, – опыт жизни подсказывает ей, что не надо надрываться, пытаясь побороть хаос за неделю. Помаленьку, потихоньку – оно вернее. Надо только помнить, что когда-нибудь все обязательно вернется на круги своя. А пока кругом царит разруха, можно даже прямо на крыльце натянуть веревки и вывесить на просушку белье, не стыдясь соседей, потому что кто же сейчас возьмется ремонтировать бытовую технику? Всем понятно, и никакой пищи для злословия.

И никакой бросающейся в глаза охраны – вот что было хуже всего. Одно из двух: либо Иоланта Сивоконь распорядилась прекратить операцию, передав коттедж для других нужд, либо здесь действительно хорошо оборудованная ловушка. В обоих случаях вопрос о маме открыт, что бы ни твердили Безухов со Шпонькой. Самое вероятное не есть однозначно доказанное. Вероятностью сыт не будешь…

И подите вы все к Первоматери со своими рациональными подходами!

Тихо как… Собак, по-видимому, нет, и это прекрасно. Даже на шоссе почему-то нет движения. Кстати, почему на нем нет движения?.. Тим не успел насторожиться, как вдали послышалось урчание мощных моторов – шла колонна грузовиков. С десяток армейских машин впереди, а за ними несколько пристроившихся гражданских колымаг и даже два легковых мобиля. Стало понятно. Вот они как… Наверное, полагают эту дорогу небезопасной, раз сбиваются в караваны…

Кювет в этом месте был сухим, и Тим прополз по нему до границы участка, примыкающего к следующему коттеджу. Крабом перебежал к кустам смородины. Он решил сделать еще один круг, но более узкий, а потом попытаться проникнуть в дом. Не через крыльцо, нет. И ни в коем случае не через Вязкий мир, нарушая тишину ночи. Вероятно, придется сорвать ставень…

Прокравшись вдоль смородины, Тим прилип к сосновому стволу, вдохнул запах смолы и хвои. По-прежнему вокруг было тихо. Немного смущал грузовичок – старая развалина, невесть зачем заехавшая на границу между участками и здесь брошенная. Оно, конечно, сейчас такие времена, что отсутствие порядка никого не удивляет, но тем не менее…

Есть ловушка или нет?..

Способ выяснить это – рискованный и не слишком надежный – все же существовал.

Ольгу трясло. Очень уж знакомым показался силуэт, волчьей рысцой перебегавший от ствола к стволу. Не та одежда, но фигура и повадки – те. Вовек не забыть позора в Царицыно…

Сменив предыдущую команду наблюдателей – а те были рады-радешеньки отбыть восвояси, – Ольга с Лидкой и Анкой целый день зевали, не отрываясь от смотровых приборов. Впустую. Тени укоротились, затем начали удлиняться. Еле слышно бормотал кондиционер, с грехом пополам сбрасывающий температуру внутри фургончика с печной до приемлемой. Текли часы.

Наружные шумы фиксировались на ленту. Им никак нельзя было присвоить почетное название информационного шума – то был просто шум знойного майского дня. Жужжали пчелы и мухи, шелестели, подвывая, проносящиеся по шоссе мобили, покрикивали птицы, сонно шептали кроны деревьев, отзываясь на слабый ветерок. Сонный покой… Медленно ползли тени. На крыльцо коттеджа вышла немолодая полная женщина, развесила на веревках мокрое белье и ушла в дом. Пешим ходом явился откуда-то драный петух, заведомый беглец с птицефермы и правонарушитель, неведомо как уцелевший в бегах, и принялся как ни в чем не бывало расхаживать по двору, что-то клюя, квохча и с оттяжкой разбрасывая грунт тощими лапами. Потом поднатужился, тряхнул гребнем и сипло заорал – видно, ждал наивно, что на его зов сбегутся куры.

«В суп тебя», – подумала Ольга.

А враждебный петух меж тем продолжал насыщать утробу, держась, что характерно, на почтительном расстоянии как от коттеджа, так и от фургончика. Не иначе чуял что-то неладное, подлец. Внимательный сторонний наблюдатель, глядя на него, мог бы, пожалуй, насторожиться. Словить или хотя бы шугануть пернатого негодяя, не демаскировавшись при этом, было невозможно. Пришлось ждать, когда он уберется сам, продолжив свой противоправный поход к закономерной кастрюле в финале…

Длинно, как резина, тянущийся день мало-помалу кончился, легли сумерки, и наступила ночь. Наблюдательницы устали. От напряжения болели глаза, ныли одеревеневшие мышцы, вконец одолела зевота. Не служба – каторга. Хуже нет, когда вроде бы ничего не делаешь, а на самом деле делаешь неизвестно что неизвестно зачем. Пытка бессмысленностью. Стала понятна идея разнарядки: нацбезовское начальство было вынуждено менять приданный контингент, дабы не раздражать полицию…

Прошла половина ночи, прежде чем Ольге почудилось движение в сосняке. И прошло еще не менее пяти долгих-долгих, наполненных учащенным сердцебиением минут, прежде чем стало ясно, что это не ошибка и не галлюцинация. Уже не зловредный петух, но тоже нечто двуногое и куда более крупное, пригибаясь, перебежало от ствола к стволу.

– Объект обнаружен, – вполголоса доложила Ольга микрофону. – Ведем наблюдение.

– Мы его тоже засекли, – донесся в ответ из горошины наушника голос майора Селиверстовой. – Объект один?

– Так точно, один.

– Продолжайте наблюдение. Никаких активных действий без команды. Как поняли?

– Поняла. Никаких активных действий без команды, – деревянным голосом подтвердила Ольга. И решилась: – Докладываю: объект мне знаком. И его свойства… тоже.

На том конце линии связи произошло секундное замешательство.

– Знакомство… э-э… личное?

– Так точно.

– Твоя фамилия Вострецова?

– Так точно. – Ольга понимала, что в данную минуту ее досье уже получено, распотрошено и проверяется.

– Да, верно, – сообщил голос майора. – Что ж, может быть, это даже к лучшему. Бывают и полезные случайности. Буду иметь тебя в виду. Рядовым – ни полслова. Запрещаю им покидать фургон. А ты – без моей команды ни шагу. Ясно?

– Слушаюсь.

Внезапно мучительно захотелось послать майора Селиверстову подальше. Кому-то предстоял отлов или отстрел серьезной дичи, но скорее всего не Ольге, хотя как раз для нее успех охоты был делом чести. «Без команды ни шагу…» По всему видно, ее загнали в резерв и не намерены использовать без крайней необходимости…

Умом понимая правоту майора, Ольга скрипела зубами. Обидно…

В фальшивом зеленом свете инфракрасного зрения меж темных свечек сосновых стволов снова мелькнула ярко-изумрудная фигура. Бесшумно перебежала и замерла, прижавшись к стволу. Очень близко от фургончика. Ольга могла даже разглядеть черты лица объекта.

Да, тот самый… Он. Вовек не забыть. Телепортирующий эксмен, отключивший ее вульгарным ударом кулака по темени. Дикарь. Не богатырь, но сильный… зверь. И движения у него, как у осторожного зверя… Интересно бы узнать, что его манит в этот коттедж? Какая вкусная коврижка туда подложена?

– Я могу снять его прямо сейчас, – шепотом сообщила Ольга в микрофон. Задвижка амбразуры была под рукой. Тихо щелкнул предохранитель автомата. С двадцати шагов «Аспид» в полторы секунды превратит объект в дуршлаг.

– Отставить! – зло зашипела в ответ майор Селиверстова. – Он, возможно, не один.

Ольга кусала губы. В словах начальства был определенный резон: в Царицыно неудачно охотились не за одним объектом, а за тремя… Что если этот лишь разведчик, а двое, дожидаясь условного сигнала, прячутся неподалеку в лесу и пока не попали в поле зрения?

Маловероятно. Но возможно.

Начальственная логика была ясна: этот-то уже никуда не денется, можно позволить себе не торопиться с ним… А вдруг задание удастся выполнить полностью, а не частично? Да еще после того как ответственные за операцию высокие чины наверняка изверились в действенности ловушки и сохранили ее до сего времени больше ради очистки совести, поручив контроль над ней не самому успешному офицеру, подключив к дохлой операции полицию, чтобы частично высвободить опытные кадры для тысячи более насущных дел… Какой шанс для майора Селиверстовой!..

Но и риск тоже. Ольга вовсе не была уверена в том, что объект уже завяз в западне. Очень уж увертлив. Прекрасно физически подготовлен – ловок, быстр, силен. Не новичок в Вязком мире. Достаточно дерзок, чтобы быть потрясателем основ, стало быть, дерзок невероятно. Уверен в себе. Столько слагаемых, а сумма одна – удачливость.

Но прямой запрет есть прямой запрет. Ничего не попишешь.

– Видите его? – спросила Ольга.

– Я вижу, – отозвалась Лидка. – К сосне прилип.

– Не упускай его, я ненадолго отвлекусь…

Ольга повела замаскированным объективом вправо, внимательно рассматривая деревья, кусты живой изгороди, несколько живых и несколько поломанных плодовых и декоративных деревьев, соседний пустующий коттедж, дорожку к гаражу, автотрассу… Никого. Никаких признаков присутствия сообщников потрясателя основ поблизости не наблюдалось.

– Что он там делает? – осведомилась она, изучая особенно густой куст.

– Стоит неподвижно, – доложила Лидка. – Ой!.. Бежит сюда…

– Тихо! – шикнула Ольга. – Не шуметь, ни двигаться.

Она и сама успела заметить бесшумно метнувшуюся тень. Объект решил использовать фургончик как укрытие.

Какое счастье, что догадались отключить кондиционер сразу, как обнаружили объект! Полная тишина… Ни звука, ни шороха. Стоит себе брошенный грузовичок на спущенных шинах, никого не трогает…

– Что он теперь делает? – Несмотря на толстый слой звукоизоляции, Ольга перешла на шепот.

– Опять стоит… Зевает!

– Это нервы, – тихонько пояснила начитанная Анка Мурашова. – Реакция организма на стресс.

– Тихо вы!..

Оглянувшись на рядовых, Ольга с выразительной мимикой приложила палец к губам, чтобы подчиненные нишкнули и дышали через раз. Пусть зверь успокоится… Нет в фургончике никого и давно не было. Просто-напросто брошенная четырехколесная рухлядь…

Окуляр демонстрировал зеленую размазанную физиономию – приблизившись вплотную, объект не фокусировался. Связь, хвала Первоматери, молчала – несомненно укрывшиеся в коттедже наблюдатели не хуже Ольги отслеживали эволюции объекта.

К ее ужасу, преступный эксмен осторожно, но настойчиво подергал ручку дверцы кузова. То ли хотел укрыться внутри, то ли проверял, все ли здесь так спокойно, как кажется на первый взгляд. Второе предположение казалось ближе к истине.

Разумеется, запертая дверца не поддалась, но Ольга почувствовала, как часто и мощно колотится ее сердце. Она поймала себя на том, что не удивилась бы, если бы дверца по чьему-то вопиющему недосмотру оказалась не запертой. Там, где появляется этот тип, обязательно происходят странные явления…

Понял ли он, что с дверной ручки ежедневными касаниями стерта пыль? Как все, кто учился в полицейской школе, Ольга знала хрестоматийные примеры блестяще задуманных операций, позорно провалившихся из-за какой-нибудь неучтенной мелочи… Мелочей не бывает!

Она перевела дух только тогда, когда объект перебежал к следующей сосне. Больше для того, чтобы успокоить себя, нежели по необходимости, вышла на связь:

– Объект пошел по второму кругу. Другие объекты не обнаружены. Продолжаю наблюдение.

– Поняла, – коротко бросили ей в ответ.

Похоже, поведение потрясателя основ озадачивало и основную группу. Ольга терялась в догадках: неужели майор Селиверстова, поставив предварительную задачу на уничтожение, в последний момент решила переиграть, попытавшись взять преступника живьем? Ох, не перемудрила бы она со своей игрой…

Вдали на шоссе натужно загудело, фургончик чуть заметно завибрировал – со стороны города приближался новый караван грузовиков. Наверное, порожняком. За новым грузом пищи, товаров, стройматериалов… Туда-сюда. Столица, даже почти неразрушенная, глотает все, что ни дай, и в любом количестве, а срытые до основания провинциальные города, не говоря уже о селах, отстроятся заново не раньше, чем через несколько лет…

Объект снова поменял позицию. Все-таки его траекторией была не окружность, а, скорее, сжимающаяся спираль – он понемногу приближался к цели.

«Давай же, давай! – неслышно шептала Ольга. Ее трясло от возбуждения и предчувствия удачи. – Ну что же ты? Все вокруг мирно, все спокойно… Иди же!»

Огромные грузовики с открытыми платформами и крытые фуры длинной гусеницей текли по шоссе. Первый грузовик медленно взял подъем, мазнул по крыльцу коттеджа светом фар, выдохнул клуб сизого дыма, взревел и начал прибавлять ход.

Уже не таясь, ровным шагом, а не перебежками, преступник направился прямиком к коттеджу. Он не дошел до него каких-нибудь пятнадцати-двадцати шагов.

Замер. Очень неосторожно замер – в боковом отсвете фар рычащих на шоссе грузовиков.

И вдруг – опрометью бросился бежать… Не к лесу. К автостраде.

27

Ветер ударил в лицо, завыл в ушах.

Когда-то Тим пробегал стометровку за одиннадцать с половиной секунд. Бегать быстрее мешал торс никак не спринтера, но борца – килограммов десять лишнего веса. Тем не менее в шоу Мамы Клавы требовался боец особого амплуа – уступающий мускульной мощью признанным силачам-тяжеловесам, зато намного более быстрый, способный ускользать от смертельных захватов неповоротливых богатырей. Боец-молния. И потому на тренировках его, Тимофея Гаева, Тима Молнию, нередко заставляли потеть не в тренажерном зале, а на беговой дорожке…

Пригодилось.

Сейчас ему казалось, что он легко мог бы побить собственный рекорд на стометровке, пусть даже под ногами черт-те что, а не тартан…

Нет, чепуха. Если подозрения верны, то не будет никаких ста метров. Одна, две, много три секунды – и все. Больше не надо.

И все станет ясно.

А если там все же ловушка, остается еще надежда на то, что она не успеет захлопнуться.

И на то, что первая пуля редко попадает в цель…

Казалось, преступник не имел ни одного шанса уйти живым. И тем не менее Ольга ясно видела: у него есть свое мнение на этот счет. Если расклад таков, что шанса нет, надо его создать. Сделать то, чего противник не ждет. Спровоцировать его на опрометчивые действия.

– Идиотки! – простонала она, когда, окончательно уничтожив ночную тишину, вслед бегущему загрохотали пулеметы. – Клюнули! Купились! Департамент называется!..

В грохоте выстрелов потонул хлопок телепортации – преступный эксмен, рассудив, что ему не нужны лишние дырки для вентиляции, разумеется, моментально юркнул в Вязкий мир. Дурак он, что ли? Умные провокаторы дураками не бывают…

Еще секунду-другую работали пулеметы, напрасно хлеща свинцовым градом по шоссе, и один тяжелый грузовик уже вильнул, медленно заваливаясь в кювет, и с пулеметным же грохотом рвались в сосновых кронах петарды, дождем сыпалась хвоя, отрезая объекту выход из Вязкого мира. Рвались и специальные заряды, с той же целью рассеивая в воздухе пухлые облака мельчайших, долго не оседающих конфетти… Кто-то, перенервничав, привел в действие все, что можно и – таки да! – отрезал объекту путь отступления в лес, где по ночному времени он мог бы и затеряться, пока не подоспели проводницы со служебными собаками… Вряд ли кто-нибудь мог предположить, что преступник изберет для отхода не лес, а шоссе.

Хитрый дьявол…

У самой обочины он вынырнул на четверть секунды и сейчас же телепортировал вновь. Возможно, он был задет одной из пуль – Ольге показалось, будто его чуть крутнуло, и ей очень хотелось верить в попадание, – но между «задет» и «убит» разница огромная. Если уж он сумел пойти на новый телепортационный прыжок, вместо того чтобы свалиться от болевого шока, значит, даже не ранен сколь-нибудь серьезно…

Мучительно хотелось рвануться следом. Напролом через Вязкий мир.

Ольга удержала себя в руках. Рявкнула на Лидку, вознамерившуюся было дать ненужную очередь сквозь амбразуру. Цыкнула на Анку – сидеть, мол. Не наше, мол, дело лезть поперед Департамента, нам даже не выданы «скользящие» костюмы и «дыхалки», наше дело скрупулезно точно выполнять приказ – сидеть. Нацбезовки не получат никаких оснований обвинить полицию в неподчинении и самоуправстве. Пусть поищут стрелочников в своей среде. Сидеть!

Пулеметы уже молчали, а из коттеджа начали телепортировать фигуры – темные силуэты в свете фар и зеленые привидения в инфракрасных лучах. На долю секунды замирали у обочины, где наконец-то завалился колесами в кювет и, тяжко крякнув, лег набок грузовик, и, мгновенно сориентировавшись, телепортировали дальше. Кажется, среди них была и майор Селиверстова. Где-то по ту сторону шоссе коротко и словно бы недоуменно простучала автоматная очередь.

Движение на шоссе окончательно сбилось. Голова колонны из четырех-пяти грузовиков успела проскочить, остальные визжали тормозами, бестолково скучиваясь. Две или три машины столкнулись. Ольга выцедила сквозь зубы грубое ругательство. Как глупо!.. На месте того эксмена она бы скорее всего ушла. Вполне реально без членовредительства телепортировать с обочины шоссе прямо в кузов неспешно разгоняющегося после подъема грузовика, проехать секунд десять, больше не надо, и исчезнуть в лесу. Ищи-свищи, вызывай собак, поднимай вертолеты с термолокаторами! Глупого подстрелят, но умный таки уйдет.

Не приходилось сомневаться, что этот эксмен умен. Не по-человечески – такую мысль Ольга и близко бы к себе не подпустила. По-волчьи. Опытный волчара. Умеет перепрыгивать через флажки.

Адская досада вырвала из груди стон. Эх, распутать бы извилины тем, кто планировал операцию! Хирургическим путем. У них в черепушках сплошные завороты. Трепан им! Высокомудрые, надутые, самовлюбленные идиотки, им не вколотить ума и розгами!..

– Сидеть, – повторила Ольга приказ. – Продолжаем наблюдение. Не шумим. Нет нас тут.

– Да, но… – рискнула Анка указать на очевидное. Больше она ничего не сказала, но ее жестикуляция говорила: очнись, сержант, здесь нам уже нечего делать, наше место там…

– Обойдемся без «но», – отрезала Ольга. – Разве нам ставили новое задание? Ну то-то. – Она немного помолчала и добавила уже ради чистого самоуспокоения: – Может оказаться, что здесь еще ничего не кончено…

Лидка и Анка переглянулись – Ольга не смотрела на них. Прошло еще несколько секунд, наполненных борьбой с тяжелым дыханием и колотящимся сердцем, прежде чем она поняла, что изрекла, быть может, отнюдь не благоглупость. Определенный смысл тут был. Извращенный, но смысл.

Чистейшее безумие – с нормальной человеческой точки зрения.

А с волчьей?

Ольга была недалека от истины. С одной поправкой: Тим покинул разгоняющуюся фуру уже на четвертой секунде, успев, однако, не только сориентироваться, но и вдохнуть спертый воздух, неожиданно оказавшийся насыщенным миазмами свиного помета. Худо вычищенная фура возвращалась из столицы, сдав на убой полсотни хрюшек. О том, для кого предназначались свиные эскалопы в то время, когда, сберегая племенное поголовье, девять десятых человечества жило на докризисных запасах концентратов, Тим думать не стал.

Счет шел на мгновения.

Нырнуть вперед, в кузов впередиидущего грузовика? А затем в кабину, приставить к горлу шофера нож и велеть гнать что есть в моторе лошадиных сил?.. Не видя цели, можно промахнуться. Тим представил себе, как, промахнувшись, телепортирует прямо под колеса большегрузного монстра и грязное рубчатое колесо подпрыгивает на том, что не сумело расплющить в блин… Нет уж… Кроме того, шоферам-эксменам наверняка страстно хочется удрать от всей этой катавасии поскорее и подальше, поэтому проскочившие бедлам грузовики нешуточно набирают скорость… Вот и хорошо. Вот и прикрытие. За теми, кто удирает, обязательно погонятся…

Нырнуть назад?

Еще хуже. Кто-то погонится, но кто-то останется на месте и тщательно проверит все грузовики. Найдут в несколько секунд.

Вбок?

В заросли слева? Очень приятно впечататься в дерево или, самонадевшись на острый сук, повиснуть на нем, вроде как коллекционное насекомое на булавке…

В кювет справа?

Войдя в Вязкий мир, Тим сделал шесть шагов вправо и спустился на восемь «ступенек» вниз. Сгруппировался. Ну!..

Нет выхода. Наверное, взял слишком низко. Две ступеньки вверх и еще одна попытка…

Его швырнуло вперед, потащило юзом по грязи. По счастью, фура еще не успела набрать скорость. В зарослях лопуха, кой-где заполонивших кювет, торможение закончилось.

Лежать…

На шоссе стадом потревоженных бегемотов фыркали грузовики и тараканами бегали люди. Крики команд перебивались резкими, как выстрелы, хлопками телепортаций. Кто-то вопил, кто-то палил из автомата по придорожным зарослям. Кто-то, сильно топая, пробежал по обочине в трех шагах от недвижно замершего беглеца, на миг осветив лопухи лучом фонарика. Воняло выхлопными газами – очевидно, вопреки строгим природоохранным правилам, в дефицитный пока метанол был добавлен бензин из стратегических запасов, а двигатели отрегулированы на непривычную смесь…

Уступка необходимости. Наследие кризиса.

Лежать смирненько…

Он лежал, удивляясь своим посторонним мыслям, до тех пор, пока не восстановилось дыхание. Сильно саднило под мышкой и, если осторожно пошевелить правой рукой, хлюпало. Стараясь не шелохнуть лопухи, Тим достал до подмышки левой рукой, лизнул пальцы, ощутив сладко-солоноватый вкус. Вот дьявол, все-таки зацепило! Вроде удачно, поверхностно, крупные сосуды не задеты, но и от таких ранок можно истечь кровью… если валяться, ничего не делая.

А тем временем поднятые по тревоги спецназовки Департамента оцепляют весь прилегающий район… Вертолеты. Посты. Специально натасканные на эксменов собаки. Спецсредства. И руководство операцией принимает на себя Евгенияа Фаустова, если не кто-нибудь повыше, и Иоланта Сивоконь берет операцию под личный контроль…

Наверняка она. И ставки высоки, и дело чести. Никогда ей не забыть, как однажды эксмен водил ее в сортир на поводке. Такое не забывается.

Что было, то было: оскорбил, но и удивил. Заставил уважать в Тимофее Гаеве сильного противника…

Ой ли?

Уважать? Эксмена?

Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Ни внешне, ни в глубине души Иоланта никогда не признается в том, что эксмен может оказаться действительно сильным противником. Такое могла бы признать Сандра Рамирес. Эту противоестественную мысль, сделав над собой усилие, могла бы еще допустить Анастасия Шмалько. И это абсолютно невозможно для Иоланты Сивоконь. Полтора века господства одного пола над другим, полтора века пропаганды, освященная опытом поколений традиция воспитания девочек в духе абсолютного превосходства над второсортными двуногими… нет, Иоланта никогда не опустится до такого позора!

Ни ей, ни Евгении Фаустовой просто не придет в голову идея, безумная даже для игрока, уважающего противника: он, Тим Гаев, пришел сюда вовсе не для того, чтобы убегать, как заяц…

Совсем для другого.

Пусть думают, что, заметив или только заподозрив неладное, он очертя голову бросился наутек. Пусть ловят его по всему району. Пожалуйста! И чем дольше, тем лучше. Побегайте. Кроссы полезны для здоровья. Прочешите лесной массив, подышите воздухом.

– Прошу прощения, – прошептал Тим, – но я с вами бегать не буду, у меня тут дела…

Пластаясь по земле, он выполз из лопухов, пропресмыкался на животе до широкой промоины и, укрывшись в ней, высунул голову из кювета. Расстояние до коттеджа он оценил метров в пятьдесят пять – шестьдесят. Многовато… И все-таки дистанцию надо было преодолеть за один нырок.

С дыхательной гимнастикой пришлось поторопиться. Еще один, последний взгляд в сторону финишной точки нырка – запомнить, мысленно пересчитать реальное расстояние в шаги в клейком лиловом киселе… Нет, не пересчитать – прочувствовать! Нет места формальной логике, иначе телепортация была бы наукой, а не искусством…

Пошел!

– Слыхала? – спросила Ольга, повернув голову на звук.

Лидка пожала плечами:

– Еще кто-то телепортировал из коттеджа…

– А не в коттедж? – Глядя на растерянных девчонок, Ольга рассмеялась торжествующе и зло. – То-то! Он умный. Он всех провел. Да ведь и я тоже ученая…

И, вспомнив о горьком «учении», она быстро и деловито проверила не только то, готов ли к бою автомат, но и легко ли вынимаются метательные звездочки из специально нашитых кармашков в рукавах.

По отработанной до рефлекса еще в полицейской школе привычке в любой обстановке первым делом намечать три-четыре маршрута телепортации она еще при свете дня оценила дистанцию нырка до коттеджа – тридцать три метра плюс-минус один. Чепуха. Она могла бы пройти эту дистанцию на одном вдохе после трех дальних нырков подряд.

– Схожу проверю. Вам оставаться здесь, продолжать наблюдение, активных действий без меня не предпринимать. Ясно?

– А… – начала было Лидка.

– Повторите!

– Без тебя ничего не предпринимать, – покорно отозвались обе. Лидка, правда, демонстративно развела руками: вижу, мол, что с нашим сержантом творится что-то недадное, и крайне жаль, что ничего не могу поделать… Придется впоследствии поставить Лидке на вид попытку обсуждения приказа. Распустилась.

Три глубоких вдоха-выдоха. Достаточно.

Пошла!

28

Когда ты накрепко зажат в цепких объятиях Вязкого мира, когда твоя кровь несет по клеткам что угодно, но только не кислород, когда легкие начинают пылать огнем – только тогда ты начинаешь хорошо понимать ныряльщиков, ушедших под воду слишком глубоко, чтобы вынырнуть, альпинистов и лыжников, зацементированных в сорвавшейся лавине, шахтеров, живьем похороненных в засыпанных обвалом штреках…

И тогда тебе начинает казаться, что стоит лишь совершить самое малое, но обязательно правильное телодвижение, как снова можно будет вдохнуть полной грудью сладкий воздух, а потом снова и снова, чтобы, отдышавшись, фыркнуть и немного сконфуженно посмеяться над своими страхами.

Не верь иллюзии. В Вязком мире мозг рождает опасные фантазии. Отринь их. Терпи и двигайся. Не верь капризному серому веществу – верь мозжечку и спинному мозгу. Они не фантазеры, а работяги, и только они способны вывести тебя на воздух. А уж если не смогут они, тогда не сможет никто.

«Пора! Пора! – кричит каждая извилина, норовя подсунуть тебе искаженную картину реальности. У нее голод, она делает вид, что не может ждать ни секунды, хотя на самом деле просто не желает потерпеть еще немного. – Пора! Ты уже дошел! Выныривай!»

Ложь. Не слушай этих воплей, слушайся инстинкта расстояния, доверься мышечной памяти. Переподчинил себя разуму – пропал.

Потому что он не разум. Он знать не желает то, что тебе на самом деле нужно, – он лишь назойливо напоминает тебе о том, чего тебе хочется. Чаще вкрадчиво шепчет, иногда говорит с подкупающей прямотой, а, бывает, и вопит…

Вот только к фундаменту подлинного разума – здравому смыслу и инстинкту самосохранения – его вопли не имеет никакого отношения. А без фундамента завалятся стены.

«Пора! Ну что же ты? Решил проскочить мимо, перестраховщик? Выныривай!»

Нет.

«Немедленно выныривай – и спасешься! Это – жизнь!»

Нет.

Если я с громким хлопком выйду из Вязкого мира на лужайке перед коттеджем, моя жизнь не продлится и нескольких секунд. Но если я добреду в липком киселе до коттеджа и вынырну внутри него – я, возможно, проживу дольше. Минуту или даже несколько. За это время я обязан разобраться в игре Департамента со мною. Может быть – прийти на помощь той, кто нуждается в моей помощи, ждет меня… Каждый день ждет. А потом… не знаю, что будет потом. Попробую вывернуться и на этот раз. Мы вместе попробуем…

Сколько еще идти?.. Пожалуй, шагов пять-семь. В лиловом желе шаги медленные, почти как у водолаза в неподъемном скафандре. Пять шагов – это секунд десять. Нечеловечески много.

«Выныривай или дыши!»

Мозг уже не уговаривает – он паникует. Он дико боится умереть, забыв о том, что он лишь часть меня. Еще немного, и он прикажет мне дышать ядовитым коллоидом. У тех, кто не вышел из Вязкого мира, одна судьба с утопленниками – разница лишь в том, что утоплое тело можно найти, обшарив дно.

Но нет дна в Вязком мире, как нет в нем верха и низа. Слишком многое говорит за то, что вне человека Вязкий мир не существует вообще. И тем не менее он до дрожи реален.

Я вижу его. Или это всего лишь лиловая мгла у меня в глазах?.. Наверное, мгла, потому что я вижу странные, похожие на полярное сияние, сполохи и чувствую, что мои веки плотно закрыты…

Пора выныривать? Нет, сделаю еще один шаг… потерплю. Теперь – пора!

Не выпускает лиловая тьма.

Еще шаг вперед, и еще попытка…

Нет.

И вопль, рвущийся изнутри: «Дыши! Дыши!»

И теплые, мягкие, ласковые руки, баюкающие меня под немудреную колыбельную… Что это? Я начал вспоминать свою жизнь? Ясный симптом… Ну нет, не дождетесь!

Еще один шаг вперед – и вверх!

Опять мимо.

«А если они и в коттедже взорвали антителепортационную петарду с дурацкими конфетти?!»

Тогда конец.

Еще вверх! Ну…

Я рушусь спиной на что-то твердое, но, к счастью, не угловатое. Да это же пол! Просто-напросто пол, вдобавок покрытый тонкой ковровой дорожкой… Наплевать на ушибы – я прошел дистанцию, и я дышу! Я могу дышать!

И в течение нескольких секунд не могу заниматься ничем другим, беззащитный, как младенец. Приходи и бери меня… Почему никто не приходит?

Потому что никого нет. Большая неосвещенная комната совершенно пуста. Свет фар с шоссе пробивается сквозь ставни. Стол, шкаф, диван, у дивана притулился маленький журнальный столик, рядом кресло. На журнальном столике пепельница с окурками, сильно пахнет табачным дымом. Никого…

Ну да, тут они ждали в засаде… в неуюте очень большой комнаты с минимумом мебели. Экая здоровенная комната, наверное, во весь коттедж… А где же спальня? Должна ведь быть. Я же ясно видел: свет просачивался сквозь единственный ставень, а соседнее окно было темным, как уголь.

Да ведь я же помню по прошлому визиту: была спальня, и кабинет был. Уборная была. Не похоже, чтобы коттедж недавно перестраивали изнутри…

А это что – ведущая вниз винтовая лестница? Тогда понятно… Я целился на первый этаж, а вывалился из Вязкого мира на втором. В учебниках по телепортации описана эта классическая ошибка некоторых новичков, вызванная подсознательным отождествлением Вязкого мира с топким болотом: при каждом шаге новичок инстинктивно поднимает ногу выше, чем следует, как бы выдирая ее из топи, а в результате траектория движения загибается вверх…

Давно я не телепортировал, раз уж начал совершать такие ошибки слепой навигации! Взмыл бы еще немного – покатился бы кубарем по скату крыши. С грохотом.

Со стороны шоссе доносятся крики, телепортационные хлопки, гул моторов на холостых оборотах, а здесь неожиданно тихо. Бесспорно, от меня никто не ожидал такой наглости, но все же тишина подозрительна… Неужто все кинулись меня ловить? Кто же в лавке остался?!!

Не понять мне их логики. А им – моей.

Потому что ни то, ни другое – не логика. Психолог набормотал бы что-нибудь о поведенческих стереотипах, вытекающих из гендерных различий, а я скажу проще: всяк охотится как умеет. Не всегда уместно ставить себя на место дичи в намерении предугадать ее действия. Иногда надо действовать в точности наоборот.

Так полезнее для здоровья.

Мы не только ошибаемся – мы настаиваем на своих ошибках, и только это делает нас людьми. Что с того, что женщины тяготеют к одним ошибкам, а мужчины к другим? Гениальные ошибки все еще позволяют шахматистам… то есть шахматисткам иногда обыгрывать суперкомпьютеры с умными программами.

Если бы меня ловил суперкомпьютер, то уже, наверное, поймал бы… в том случае, если бы я сам был компьютером.

Кажется, суетящиеся снаружи спецназовки не услышали ничего подозрительного или не обратили внимания на донесшийся из коттеджа хлопок. Почему бы нет? В-первых, кто-то из них мог вернуться в коттедж, мало ли зачем. В темноте и суете за всеми не уследишь. В-вторых, им не до того – они осматривают кузова остановленной автоколонны, преследуют ушедшие вперед грузовики и гоняют меня по лесу. Полезное занятие, но долго оно не продлится…

Сейчас я спущусь вниз и встречу – кого? Маму? Ту женщину, что родила меня и пыталась укрыть от загребущей лапы властей, избавить от участи раба? Или доморощенную актрису из Департамента федеральной безопасности? Или никого?

Нельзя терять времени, а решиться страшно. Будто прыгнуть ласточкой с обрыва, не видя, что внизу – река или камни.

Сейчас я спущусь вниз…

Это уже заклинание. Формула самовнушения.

И, неожиданно решившись, я ссыпаюсь с лестницы – дикое бородатое пугало, только что вывалянное в грязной канаве, благоухающее свиным навозом, волглой сыростью катакомб, пОтом, дымом костра…

– Мама!

Немолодая полноватая женщина с усталым лицом. Застиранный домашний халатик. Женщина насторожена – она слышала хлопок и знает, что в доме есть кто-то еще. Кресло покинуто, вязанье отложено. Она??!

– Сынок…

У нее дрожат губы. Рукой она опирается на стол, чтобы не упасть. Бегом к ней – бережно усадить хотя бы вот на этот табурет, а потом уже упасть перед ней на колени и прижаться. Чтобы погладила по головке. Как в раннем детстве, которого я не помню, но знаю, что так было.

Погладь меня по голове, мама. Мне всю жизнь не хватало ласки, я вырос грубый и злой. Погладь меня. Измени меня к лучшему. Пусть придет белая кошка – где она, кстати? – и, обнюхав меня, потребует ласки, а я почешу ее за ухом заскорузлыми пальцами, и тогда она, может быть, заурчит от удовольствия и лизнет мою ладонь наждачным языком. Каждой твари на Земле надо, чтобы ее любили. Хоть кто-то. Хоть иногда.

Я не супер со стальными нервами и ледяными эмоциями. Я только человек. И мне изредка хочется побыть маленьким и слабым.

– Прости, мама, я не мог прийти раньше…

– Что ты, милый! Все хорошо. Я так рада! Ты знаешь, они мне все время говорили, что ты погиб, но я никогда им не верила. Никогда! Я знала, что рано или поздно ты придешь…

– Конечно, мама. Они знали точно, что я жив. Они потому и держали тебя здесь, что надеялись заполучить меня…

Она гладит мои волосы. Я не вижу ее лица, но знаю, что сейчас она улыбается. Как я. Хотя одновременно мне хочется разреветься.

– Нет, не то… Я бы наверняка почувствовала, если бы ты погиб. Я бы знала. Матери всегда знают. Ты просто не мог прийти, но ты не забыл и все-таки пришел… Спасибо, сын.

– Что ты, мама!..

– Побудь со мною. Бедный мой мальчик, как же тебе досталось…

Она гладит, гладит мои волосы, и рука ее чуть заметно дрожит. Что-то не так. Еще не знаю, в чем дело, но чувствую какую-то неправильность.

– Ты не ранен?

– Ну что ты, нет, – отвечаю я, подняв голову и глядя ей в лицо. – Так, ссадины, царапины, полпуда грязи… Дело житейское.

– А это? Это что?

– Чепуха. Чуть-чуть зацепило. Я же говорю – царапина.

– Надо тебя перевязать. Бедный мой…

– Я теперь богатый, мама. Я нашел тебя.

Как-то само собой выговорилось. Но почему я не верю себе?

– А я тебя. Нам с тобой надо столько рассказать друг другу…

Почему я не верю ей?!

Не потому ли, что моя мама – настоящая, не эта – первым делом крикнула бы: «Беги, сынок! Беги! Спасайся!»?

Не потому ли, что Мустафа оказался прав?

– Теперь мы вместе, и у нас с тобой все будет хорошо…

Бабах! Я не успеваю ответить на заведомую ложь, потому что в этот момент новый, совсем близкий хлопок оглушительно бьет по барабанным перепонкам. Я успеваю лишь крутнутся волчком и вскочить на ноги.

Вот оно как – оказывается, мое проникновение в коттедж не осталось незамеченным. Но почему тогда спецназовки не сыплются сюда горохом?

Противница одна, почему-то в полицейской форме. Лицо ее кажется мне смутно знакомым. Впрочем, какое мне дело до ее формы и до ее лица – для меня куда актуальнее ее автомат!

Прыжок. Рефлексы работают – спасибо «Смертельному удару». Цепкие пальцы пытаются поймать меня сзади за куртку, но соскальзывают. Знаю, чьи это пальцы. Знаю, чей глуховатый вскрик досады догоняет меня. В каком ты чине, лже-мама? Или ты профессиональная актриса, мобилизованная в помощь компетентным органам?..

Талантливая актриса, но бездарный сценарий.

Кто она, я разберусь позже. У меня в запасе менее секунды – за это время вынырнувшая из Вязкого мира особа сориентируется и, распознав цель, применит на практике навыки огневой подготовки.

Удивительно: вместо того чтобы схватиться за автомат, она делает короткий взмах рукой – и я скорее инстинктивно, чем сознательно ныряю в Вязкий мир…

Два шага вперед. Выход.

Что за дьявол – не получается!

Полшага вверх. Выход.

Никак!

Да что же это такое…

До меня все-таки доходит очевидное: место занято. Нет, не вломившейся некстати гостьей, я не дошел до нее добрых четыре шага. В той точке, где я хочу покинуть Вязкий мир, застыл в полете некий метательный предмет, вряд ли полезный для моего здоровья – нож или какая-нибудь экзотика. Говорят, циркачки умеют хватать ножи в полете, внезапно выныривая из Вязкого мира…

Я не циркач. Я делаю пять шагов вперед, заведомо больше, чем надо. Поворачиваюсь.

Выхожу из Вязкого мира.

Несильно – в затылок. Только чтобы отключить ненадолго. Завладеваю автоматом. А «мама» верещит по-поросячьи и дергается, по ее лбу медленно чертит путь тоненькая струйка крови, в глазах – липкий ужас. Предназначенная мне метательная звездочка задела ее скальп, намертво пригвоздив волосы к стене. Попалась, теперь не удерешь в Вязкий мир…

– Молчать! – командую я. – Не двигаться. Руки на колени. Нет, подсунь их под зад и там держи. Попытаешься выдернуть звездочку – застрелю.

– Сынок… – Губы у нее дрожат очень натурально.

– Заткнись.

Я смотрю на нее и не понимаю себя. Затмение нашло, точно. Вот эта толстая лицедейка – моя мать? Да я с куда бОльшим удовольствием записал бы в матери Присциллу О'Нил, а в сестры – так уж и быть – Иоланту Сивоконь! По крайней мере такая родня не вызывала бы во мне чувство мучительного стыда.

– Сынок… – Голос у тетки уже не очень уверенный.

– Молчи! Где твои сыновья, если они у тебя есть? Сданы государству?

Кажется, я попал в цель – она каменеет лицом и разом вываливается из образа:

– Ты не станешь стрелять. У «Аспида» очень громкий бой, глухая услышит. Ну же, попробуй выстрелить! Это твоя смерть.

– Да? – Пошарив в кармане, я достаю подаренный Шуркой Воробьяниновым нож. – А кто мешает мне расправиться с тобой без выстрела? Знаешь, что это за штука?

Она знает.

– Рыпнись только – и я прибью к стенке твои уши.

Как ни странно, эта угроза действует сильнее, чем естественный страх смерти. Надо думать, у тетки хорошо развито воображение. Она представила.

– Теперь отвечай: где моя мать?

– Не знаю.

– Подумай хорошенько.

Отдача у спецножа действительно могучая. Короткий свист, тупой удар – и вылетевшее лезвие застревает в стене десятью сантиметрами выше головы тетки. Новое лезвие с щелчком встает на место выброшенного, и я беру прицел чуть ниже.

– Ну?

– Не знаю! Не знаю! Не знаю! Говорили только, что…

– Что?

– Умерла она в ссылке, вот что! Уже лет десять как. Понятно?

– Кто говорил?

– Начальство. Я случайно услышала.

Что ж, я был готов к этому. Жаль только, что купился на фарс, на минуту позволив себе расслабиться. Но это исправимая ошибка, от нее останется лишь неприятное воспоминание, полное горечи, обиды и боли.

Они убили ее. Вернее, позволили угаснуть где-нибудь в поселке Сугроб, что на берегу моря Сестер Лаптевых, где даже полярным летом небо черно от гнуса, где даже не лишившиеся надежды люди стареют вдвое быстрее, чем везде, а те, кому надеяться не на что – впятеро. Разве у нее была надежда? Она ведь не знала, что нечаянно инициировала меня, пытаясь спасти. Она была уверена, что из ее сына сделают обычного эксмена.

Не надо мне было возвращаться в прошлое – на той дороге сгорели мосты.

Что мне предпринять сейчас – вот вопрос. Драпать?

Не хочу. Слишком часто мне приходилось уносить ноги, надоело. Пора становиться гордым.

Найден ответ не на тот вопрос. Я ведь не спрашивал, каким мне быть…

Удрать – удеру, наверное… А дальше? Посвятить жизнь возмездию? Старательно и планомерно уничтожать личных недругов а-ля граф Монте-Кристо, мститель и наркоман?

Даже не смешно. Нет у меня зла к отдельным людям. Разве что схватиться с тысячеголовой гидрой государственной системы?

Того от меня и ждут Шурка Воробьянинов, Шаляй де-Воляй и все лесные и катакомбные «братья». Мустафа готов подвинуться, он еще не устал надеяться, что когда-нибудь я стану вождем, а не иконой. Они ждут. Они готовы, только что не бьют себя в грудь, как гориллы. Веди нас! Наставь нас! Будь первым среди нас, а уж мы не подведем!..

Не уверен. Откуда я могу знать, кто на что годен, заранее, еще до того как дойдет до драки? Да и драка, если уж разобраться, еще не рентген, чтобы все насквозь высвечивать. Один, может, классный боец, в штурмовой группе ему цены нет, и товарищ он хороший, потому что никогда не сделает гадость из-за мелкой выгоды, и душа компании, а потом вдруг с неприятным удивлением начинаешь осознавать, что все его распрекрасные качества есть лишь инструмент для достижения главной цели – дорваться пограбить после успешного боя. Или поизмываться над пленными. Он и дружит со всеми из расчета: ты – мне, я – тебе. В разведку с ним сходить можно, а стоять бок о бок под расстрелом – испортить себе последние секунды… Другой – трус, за товарищей прячется, а сам душа тонкая, недурные стихи пишет и все про себя распрекрасно понимает, и тошно ему, волком готов завыть, потому что другим он не судья, а себе прокурор. Не вылечится, так застрелится… А третий противен, животное, лопает втихую краденую пайку, пакость сделает не сморгнув, и если пропустит тебя вперед, то только в крематорий или, допустим, для того, чтобы дать сзади пинка, и до чего же странно, что как дойдет до серьезного дела – он ничего, и есть для него, оказывается, поступки запредельные, непозволительные…

Иди поищи ангелов и дьяволов – долго искать придется. Никто не светел, никто не темен, все мы либо пятнистые, либо полосатые. С монохромностью у человеков вообще туго. Потому-то не верится ни в рай, ни ад христианских сектантов, что критерий оценки всегда зависит от конкретной ситуации. Швырни человека в одни условия – там он хорош; вылови его за шкирку, швырни в другое – окажется хуже некуда. Нет, рай и ад – понятия не дискретные, а непрерывные, и нет между ними никакого забора с вратами и привратником, потому что большинство людей по справедливости должно попадать не на шипящую сковородку, и не под пальмовую широколиственную сень, а где-то между…

А примитивные простейшие вроде подвезшего меня шофера, точно знающие, с какой стороны булка намазана маслом, тупые и невероятно самодовольные, ничего не желающие и ни за что не держащиеся, кроме своего уютного шестка до тех пор, пока он уютен? Таких помимо воли приходится называть эксменами – людьми им не стать. Но ведь их большинство! Их всегда было большинство! Если они будут очень недовольны, их можно даже повести за собой, и очень скоро так и будет сделано. Они найдут достойных себя лидеров. Сгоряча они даже будут умирать за них, особенно поначалу, а уж молиться на новых идолов – обязательно!

Но разве мне хочется, чтобы на меня молились? И Шпоньке этого не хочется, и даже Мустафе Безухову, хотя он-то, рассудив логически, смирится с поклонением. Для пользы дела. Удовольствие видеть толпы у своих ног придет потом…

Нет, вряд ли. Отчаявшиеся эксмены скоро попытаются взять свое единственным доступным им способом, но еще скорее им устроят кровавую баню, так что вряд ли удовольствие будет полным и длительным. А уцелевшие в бойне получат-таки статус привилегированных рабов – просто потому, что их ценность возрастет. Не ценится только то, чего избыточно много, а уцелевших эксменов много не будет…

Нет, заведомо обреченное на неуспех восстание – вовсе не то, чего я хочу…

Тогда чего же?

Мировой гармонии, очевидно. Вроде той извечной мечты крепостного мужика о крестьянском рае, о которой я когда-то с удивлением узнал из подпольных книг, подсунутых мне дядей Левой. Должно быть, и африканская полосатая лошадь точно так же мечтает о саванне без львов и гиен, о неизменно сочной траве, о просторных водопоях на берегах никогда не пересыхающей чистой реки, начисто лишенной крокодилов…

Мечтай, мечтай наивный Тим Гаев вместе с глупой зеброй! В свободное от спасания шкуры время.

Нет рая на этом свете. Быть может, следует стремиться лишь к тому, чтобы не было и ада, всякий раз выбирая наименьшее зло?

Почему бы нет.

29

Сколько времени я торчу здесь – минуту, две? А кажется, прошла вечность. Тот, кто сказал, будто время течет вне зависимости от человеческого восприятия, ляпнул глупость.

Из доносящихся снаружи звуков явствует, что около шоссе еще продолжается суматоха – нацбезовки ни в какую не желают признать, что я опять ушел, и пытаются прочесать прилегающую местность. Ну-ну, поищите черную кошку в темной комнате, да глядите не перестреляйте друг друга!

«Выключенная» мною девушка меж тем издает стон и начинает шевелиться. Рывком поднимаю ее на ноги и крепко держу, на всякий случай заломив ей руку за спину, – теперь не ушмыгнет.

– Сволочь… – выцеживает она, не тратя сил на напрасные попытки вырваться. – Ну бей, ударь еще раз, животное…

– Зачем?

– А что ты умеешь, кроме этого?

О, она еще дерзит! Бойкая. Примотать ее на всякий случай к тетке, что ли?

Так и сделаю. Чуть позже.

– Что умею? Пилотировать капсулу. Телепортировать в космосе. Вести переговоры. Играть в ножички с тварью, у которой два скелета, и этим дурацким занятием спасать Землю. Плюс еще кое-что по мелочи. Достаточно?

– Бить по голове, – добавляет она с мстительным удовольствием.

– Адекватно оценивать противника, я это так называю. В результате не ты взяла верх, а я. Э, погоди, погоди… – Повернув ее к себе ровно настолько, чтобы не позволить ей плюнуть мне в глаза, я вглядываюсь в ее лицо. – Ну точно! Второй раз уже. В Царицыно была ты, нет?..

Молчит. Значит, она. Тесен мир…

– Была и не сделала никаких выводов…

В последних своих словах я ощущаю некоторую натяжку. Если бы она не сделала никаких выводов, то вряд ли сейчас находилась бы здесь. Остальное – везение, оказавшееся в данном случае на моей стороне. Простая случайность, что я был вынужден уйти с завода космической техники и сделаться бойцом в шоу Мамы Клавы, отчего стал сильнее и быстрее большинства спецназовок, не говоря уже о полиции. Шпонька на моем месте уже лежал бы навзничь со звездочкой во лбу. Безухов… не знаю. Все-таки он был не только дояром, но и участвовал в родео, скакал на парно– и непарнокопытных скотах на потеху почтеннейшей публики. Может, и успел бы среагировать вовремя…

– Так у тебя ко мне есть личные счеты? – интересуюсь я.

Короткий злой смешок.

– Счеты? Много чести, питекантроп! Мне нужно это для себя, только для себя!

– Потому что я стукнул тебя в Царицыно?

– Не только. Вспомни детство, интернат, девочку, собирающую грибы. Ведь это ты телепортировал сквозь ограду?

Ну и ну. Оказывается, мир еще теснее, чем я думал. Насмерть перепуганная сопливая девчонка выросла в крепенького полицейского сержанта, все это время мечтая только об одном: найти некоего эксмена и если не уничтожить, то хотя бы посрамить и жить дальше без комплексов…

– Ну и что ты пытаешься доказать самой себе? Что ты человек, а я шутка природы, телепортирующий питекантроп?

– Это в доказательствах не нуждается!

Так. Я зря теряю время. Пора уходить, здесь мне больше нечего делать…

А что дальше? Допустим, мне снова подвезет, и я опять сумею ускользнуть. Возвращаться в катакомбы, пока встревоженный моим отсутствием Мустафа не приказал отряду перебазироваться на новое место? Смириться, ходить в ночные вылазки, мстить и грабить, собирать дань с бедолаг-рабочих и ждать скорого взрыва эксменского гнева, робко надеясь на то, что ростки будущего в виде инициированных нами мальчишек когда-нибудь дадут всходы?..

Чудеса случаются слишком редко, чтобы строить на них расчет. Более чем вероятно, что мальчишки не переживут того бессмысленного и беспощадного кошмара, что вскоре разразится повсеместно. Разве Шурка Воробьянинов или, скажем, Шаляй де-Воляй станут их спасать, крепко рискуя собой? Да никогда! Для чего им будущее, которого они не увидят, не ощупают и не попробуют на зуб? Не та среда. Идеализм не роза, он плохо приживается на навозе.

С неотвратимостью падающего ножа гильотины мир рухнет в безумие.

Да, скорее всего лишь на какое-то время с последующим медленным возрождением. Если, конечно, среди хаоса не рванет ненароком реактор «чистой» ядерной энергостанции и из какой-нибудь разгромленной лаборатории не вырвется в биосферу штамм вируса, от которого еще нет защиты.

Как отменить неизбежное? Вопрос без ответа. Но если это вообще возможно, то я хочу знать – как? В катакомбах я не найду решения.

– Сейчас я привяжу тебя… – Толкнув девчонку в полицейской форме, киваю в сторону тетки. – Вон к ней и привяжу. Если не будешь сопротивляться, больно не сделаю.

– А что потом? – спрашивает она и с настороженностью, и с издевкой, и с надеждой.

Она закусила удила не намертво. Где-то глубоко внутри нее шевелится извечная человеческая надежда на то, что все окончится хорошо. И это меня радует.

– Потом я уйду. Попытаюсь уйти.

Дьявол, она улыбается:

– Попытайся.

– В крайнем случае прикроюсь тобой, – грожу я ей, чтобы не очень веселилась.

– Думаешь, это поможет? – Все еще улыбаясь, она качает головой.

– Попробовать-то стоит, нет?..

Нет, конечно. Бессмысленно. Но пусть изложит ситуацию, как она ей видится. Может, будет польза.

– Я сержант полиции. Всего лишь сержант. А ты – телепортирующий эксмен. От вредных аномалий надо избавляться любой ценой. Одна человеческая жизнь в обмен на тебя – цена приемлемая.

– А с твоей личной точки зрения?

– Еще бы. Да я сама крикну: «Огонь!» Ты сомневаешься?

Нет, я не сомневаюсь. Эта – крикнет, несмотря на всю надежду на лучшее. Просто потому что так надо, а иначе – невозможно. Она накрепко задолбила, как надо. Впрочем, ее вместе со мной изрешетят, пожалуй, еще до крика.

Потому что все они знают, как надо.

Против воли змеиная улыбка ползет мне на лицо:

– Ну хорошо. Выявить, выследить и истребить, пусть ценой потерь, пять-десять, или сколько их там всего, телепортирующих эксменов, в принципе можно, задача решаемая. Десяток аномальных эксменов мир не перевернут, даже если очень этого захотят, ну да ладно… Во избежание подкопа под идеологию – истребить и забыть! Одного ты не учитываешь: можно очистить Землю от эксменов-уникумов – нельзя вновь засекретить рассекреченное! Если уж рецепт телепортации пошел гулять по свету, то… Джинна не загонишь обратно в бутылку.

– Какого еще джинна? Какой рецепт?

– Телепортации. Знаешь, почему ты умеешь телепортировать? Потому что тебя инициировали в младенчестве. А знаешь, почему телепортирую я, несмотря на игрек-хромосому? Меня тоже инициировали, вот я и вхож в Вязкий мир. С неправильной хромосомой в каждой клетке! Вязкому миру на хромосомы наплевать!..

То ли соображает она туговато, то ли все поняла, но не хочет принять очевидное, но обидное объяснение. Протест встает волной: как может статься, что весь мировой порядок оказался построен на заведомой лжи? Не может быть. Не может!

Ложь не тот фундамент, чтобы строить на нем вечное. А вот я – лгу, разумеется! Нашла кого слушать – эксмена!..

– Это вранье! Насквозь лживая враждебная пропаганда!

– Враждебная – может быть. А что до лживости – зайди как-нибудь в родильный дом. Близ палаты для новорожденных девочек существует так называемая зона ОИ. Она не так велика, в ней только и есть, что тщательно звукоизолированное помещение для телепортаций, комната отдыха операторов ОИ да пост охраны, который тебя не пропустит. Тебе разрешат войти куда угодно, но только не в святая святых. Ни в коем случае. Почему?

– Да откуда мне знать почему! – кричит она. – Я не медик, не акушерка!

– Тебе даже не дадут взглянуть на контейнер для пребывания в Вязком мире новорожденных! Вы все слепые! – Я тоже начинаю орать. – Полтора века слепые дуры идут гуськом за зрячими стервами…

Я замолкаю на полуслове. Что-то было сказано мною сгоряча, что-то крайне важное. Иногда ведь по счастливой случайности можно не подумавши ляпнуть и не глупость…

Да вот же он ответ – на блюдечке! Джинна, высунувшего башку из бутылки, уже не загонишь назад и не закупоришь пробкой. Тайна телепортации известна мне, Безухову, Шпоньке и всему отряду. Вероятно, она уже известна многим эксменам, с которыми во время вылазок контактировали наши. Ширится шепот, джинн медленно, но неостановимо ползет из бутылки… Слухи – самый трудноконтролируемый источник информации.

Вот и рецепт – помочь джинну ползти быстрее! Самое лучшее – организовать подпольную телестанцию или прорваться в уже существующий телецентр и выйти в эфир хотя бы на минуту. Можно еще печатать листовки. Можно попытаться воспользоваться уцелевшими обрывками связей старого подполья. Да, есть еще Сеть! Вокульского надо подключить обязательно – жаль, нет времени сделать это прямо сейчас… Главное, чтобы информация в короткий срок дошла до значительного числа эксменов.

И не только до эксменов…

Я близок к тому, чтобы истерически расхохотаться. Какой же я лопоухий осел! Как я не сообразил сразу: крамольная информация оберегается властями как величайший секрет не только от эксменов, но и от так называемых настоящих людей. Допущенных к ней – проверенных, перепроверенных и наверняка постоянно контролируемых – ничтожное меньшинство. Значит, все равно среди кого распространять информацию – главное чтобы она была распространена!

Спасибо тебе, Марджори! Без тебя я бы не до конца понял, что это такое – горе матери, потерявшей свое дитя не из-за болезни, не по трагической случайности, а просто по закону. За все надо платить, и за неестественное главенство одного пола над другим расплачиваются не только эксмены. Вы забыли об этом там, наверху? А вы, внизу, забыли, что всякая власть, даже самая уважаемая и незыблемая, держится за счет преступления и чем сильнее пытается не совершать никаких преступлений, тем больше их совершает? Нет, я не осуждаю, анархия еще хуже, но надо же знать меру! Очень легко обеспечивать благоденствие меньшинства за счет большинства. Гораздо труднее сделать наоборот, но и это осуществимо. Но никаким способом нельзя удержать власть, базирующуюся на совершении преступления против ВСЕХ!

Ну, практически всех. Поистине удивительно, что новый матриархат, быть может, спасительный для земной цивилизации, но искусственный и уродливый, умудрился просуществовать более полутора веков – ведь для его размывания и падения достаточно одной вовремя не локализованной утечки информации!

Есть Безухов. Есть Шпонька. Есть люди из катакомб. Теперь лже-мама и эта упрямая девушка, полицейский сержант. Я их пальцем не трону уже за то, что они расширяют утечку. Уже сейчас ее непросто законопатить.

Достаточно повсюду начать кричать о тайне телепортации, кака тысячи матерей, родивших не мышонка, не лягушку, а эксмена, предпочтут прятать и тайно инициировать своих сыновей, вместо того чтобы расставаться с ними навсегда, изо всех сил стараясь забыть о неудачной попытке…

И мир неслышно дрогнет, начиная медленный – на десятилетия, – но неостановимый переворот с головы на ноги. Очень может быть, что дело обойдется сравнительно малой кровью, а когда переворот совершится, маятник качнется в обратную сторону несильно и ненадолго. Ведь не патриархат же мне нужен, тем более что сейчас он непременно был бы необузданно жестоким и попросту свинским…

Обойдемся без патриархата.

Ох, сколь многие возненавидят меня за это!

Плевать. Субъекты, жаждущие кровавого возмездия мне неинтересны, как неинтересны эмоции самца-бабуина. Ради бабуинов не стоило заваривать всю эту кашу.

Бабах!.. От близкого телепортационного хлопка у меня закладывает уши. И сейчас же – бах-бабах! – еще два хлопка. Совсем рядом. Бах – на втором этаже.

Дождался… А ведь мог уйти тихо.

Нырок!

Лиловая тьма Вязкого мира неохотно расступается, киселем обволакивая тело. Куда я иду? Без предварительной, хотя бы и короткой, вентиляции легких, на худой конец без полноценного вдоха далеко мне не уйти – вынырну опять на лужайке, которую немедленно зальют шквалом свинца…

В ближайший лес? Только это и остается. Вместе с надеждой на то, что облака мельчайших, долго не оседающих конфетти уже успели рассеяться. Вряд ли, конечно. И что мешает спецназовкам набросать новых петард?

Обнаглел? Плати.

Почему так тяжело идти? Тьфу, черт, да ведь я не один! Новая напасть на мою голову: оказывается, я телепортировал вместе с девушкой-сержантом, в которую нечувствительно вцепился мертвой хваткой, все еще держа ей руку на залом. Почему-то меня совсем не радует ни внезапное – от стресса, надо думать – возвращение моих феноменальных способностей, ни участие в уникальном, никогда не бывалом конвоировании в условиях Вязкого мира…

Бросить девчонку? А выйдет ли она самостоятельно из Вязкого мира – ведь это МОЙ Вязкий мир…

Выйду на мгновение в нормальный мир – там и брошу. Незачем ей подыхать вместе со мной.

А пока иди, девочка. Топай ножками и не вырывайся. Мне совсем не нужен твой труп. Мне больше не нужны ничьи трупы, даже Иоланты Сивоконь и Евгении Фаустовой, хотя они и сделали мне очень больно. Зато результат того стоил, и победа в конце концов достанется не им. Наверняка – если я переживу эту ночь. Вероятно – если на этот раз везение даст осечку.

Иди, девочка, иди… Шагай ровно. Продавливай сволочной ядовитый коллоид. Через несколько секунд ты будешь на свободе.

А я, наверное, снова надорвусь, моя сопутствующая пороговая масса катастрофически упадет, и, возможно, мне придется бросить автомат. В худшем случае она упадет до нуля или даже до отрицательной величины, и тогда в последний миг я признаю, что операция Департамента завершилась частичным успехом. Но будем рассчитывать на лучшее…

А не надорвался ли я уже? Иду, тащусь через мерзкое желе, думаю обо всех сразу, как будто имею на это право, строю планы на будущее… а сумею ли покинуть Вязкий мир? Вот будет номер, если нет. В назидание последователям.

Ну же… выход!

Не получается. Тычок пленнице под ребра, шаги вверх по невидимым ступеням. Еще попытка…

Нет. И снова вверх. В худшем случае свалюсь с высоты нескольких метров, но хотя бы отделаюсь от конвоируемой. Одному не в пример легче.

Не выходит. И уже нет воздуха. Полжизни за один вдох… Пусть воздух будет насыщен какими угодно миазмами – лишь бы вдохнуть!

Мне не выйти из Вязкого мира. Не позже, чем через десять секунд удушье возьмет свое, оно дожмет меня, и я глотну отравленного лилового желе. Уж лучше бы меня изорвали в клочья пули на лужайке перед коттеджем…

Попытка! Попытка! Попытка!

Ну же… Рывок вверх – и вон отсюда!

Вверх!

Нет лилового желе. Сумрак. Просто сумрак с узкой светлой полосой приближающегося рассвета. А над головой – половинка убывающей луны!

Я дышу! Я снова могу дышать! Сладость чистого ночного воздуха не сравнима ни с чем, куда до нее вкусу изысканных кушаний, наркотической эйфории, оргазму! Сравниться с нею может лишь отсутствие боли после долгих мучений. И пленница тоже дышит вовсю. Дыши, дыши… Жаль только, что после двух-трех вдохов блаженство начинает таять, а после десятка вообще сходит на нет.

Куда это меня выбросило? Где деревья, коттедж, разъяренные спецназовки?..

Ничего нет. Глубоко подо мной лежит чернота, вся в оспинах редких огоньков, а вот та цепочка огней – наверное, машины на шоссе, а вон то обширное мерцание – ночные огни столицы, скупые по причине энергетического голода.

Я падаю?

Нет. Мертвой хваткой вцепившись в мою ненужную пленницу, я неподвижно завис где-то между небом и землей. Не знаю, как я сюда попал. Да, рвался вверх, все правильно… Но не настолько же вверх!

Хотел выйти из Вязкого мира? Что ж, вышел. Но куда?

А может, я уже умер и теперь обозреваю свысока земную суету?..

Интересная мысль. Обдумаю после.

Туда! К городу!

Картина внизу меняется. В хаосе огней угадывается паутина проспектов, площадей, прямых улиц и кривых улочек… вон и набережная, извилистая, как ползущая змея. Пусть себе ползет куда хочет, а у меня свой путь.

Евгения Фаустова!

Я мчусь на небольшой высоте, а подо мной на бешеной скорости мчится машина. Скорее! Скорее! Быть может, еще не поздно взять полупроваленную операцию в свои руки и прихлопнуть-таки зловредного эксмена Гаева! Оргвыводы будем делать после, сейчас Гаев – это главное. Скорее…

Спеши. Суетись. Карай и милуй. Играй в свои игры.

Присцилла О'Нил!

О, да она стала совсем старушкой! Седенькая, сгорбленная… Кончается ночь, а она все не спит. Шторы в комнате плотно занавешены. Что с тобой, умная и справедливая командующая? Тебя вышвырнули в отставку, и теперь тебе больно видеть звездное небо? Погоди сдаваться. Взбодрись, найди в себе силы жить, и ты увидишь еще много удивительного, я обещаю…

Марджори!

Не знаю, какой это город и какой материк. Знаю только, что она недавно родила девочку и счастлива и вся принадлежит ей. Я ей не нужен. Дочь не отберут. Властям сейчас вообще не до Марджори…

Мне тоже. Я лишь позволяю себе украдкой поглядеть на мою дочь и умилиться, жалея все же, что не родился сын.

Я бы его инициировал. Научил бы тому, чему только что научился сам. Он бы у меня вообще не знал лиловых кошмаров Вязкого мира.

А вслед за ним я инициировал бы какую-нибудь девчонку, чтобы счет был равный. Не злитесь на меня, мужские шовинисты – я не хочу, чтобы маятник качнулся в обратную сторону. Пусть скользнет к нижней точке и замрет навсегда. Такие подарки надо делать всем или не делать никому.

Вот она – настоящая телепортация, та, о которой мы мечтали, продираясь вслепую сквозь клейкий коллоид!.. Мгновенное перемещение на любое расстояние. С точным адресом. С возможностью сначала увидеть то, что ТАМ, а потом уже решить, стоит ли перетаскивать туда все тело…

Что же – это следующий уровень? Это то, что настолько же выше привычной натужной телепортации на несколько десятков шагов, насколько она выше полного неумения телепортировать? И я – от отчаяния, наверное, – еще раз совершил невозможное?

Похоже, да. Иного объяснения я пока не вижу.

Катакомбы!

Там тревога. Вернулись обе группы, Мустафа рвет и мечет. Удвоено наблюдение, на случай штурма готовятся ловушки, для экстренной эвакуации расчищаются резервные лазы. Разбуженные мальчишки испуганы, Матвейка тихонько хнычет… Если я не вернусь до вечера, отряду придется перебазироваться неведомо куда.

Но я вернусь, конечно…

Чужак!

Россыпь колючих звезд. Темное тело на мгновение заслоняет пылающий клубок Солнца. Да нет же, мне не сюда. Внутрь!

Живая плоть живого корабля. Очень серьезно, словно выполняя не слишком любимую, но крайне ответственную работу, мой двойник по-прежнему играет в ножички с Двускелетным…

Ф-фу… Прочь отсюда! Дядя Лева!

Над столицей только-только разгорается заря, а здесь, на берегу неведомой мне таежной речки, уже откричали свое птицы, поприветствовав утро. Трое бородатых бродяг, один – постарше, седой и сутулый, другой – рослый, покрепче и помоложе, третий – совсем юнец, собираются завтракать. Под закопченной кастрюлей, пристроенной над сложенным из угловатых камней очагом, потрескивают в огне сухие и не слишком смолистые ветки. Партизанские костры не дают дыма. Тормози, водитель, моя остановка.

Вернее, наша. Выходим, леди.

Все трое отшатываются, разинув рты. Падает кастрюля, выливая в огонь недоваренную ушицу, шипят уголья, из очага вздымается немаленькое облако пара с пеплом. Плевать.

– Ну здравствуй, дядя Лева, – говорю я фальшиво-спокойным голосом, словно мы расстались только вчера. – Привет, Гойко… А это кто с вами?

30

– Значит, ты и меня можешь… как это… инициировать? – с робкой надеждой в голосе спросил Гойко.

Тим пожал плечами:

– Вероятно, да. Надо попробовать. Только чуть позже, ладно? Устал.

– Ты не уверен, что справишься? – встревожился дядя Лева и даже перестал снимать пену с новой ухи. Сейчас же из кастрюли шустро побежало через край, в костре снова зашипело.

– Не в том дело. Я думаю, можно ли сразу тащить инициируемого на второй уровень или сначала надо дать ему освоиться в Вязком мире. Кто знает, какие могут быть последствия, если форсировать инициацию…

– А ты попробуй, – предложил Гойко. – Доброволец есть.

– Почему это ты? – возроптал Гриша Малинин. – Я доброволец.

– С какой стати ты?

– С такой, что ты тяжеловес. Тим надорвется.

– Это я когда-то был тяжеловесом, а теперь…

– Доброволец есть, а инструктору нечего есть, – отшутился Тим, гася спор в зародыше. – Дядя Лева, уха скоро будет?

– Скоро, скоро. Ты такой ушицы сроду не пробовал. Никакого частика, только хариус и ленок. Язык проглотишь. Мы недавно тремя гранатами разжились, так одну на рыбу потратили…

– Расточители, – хмыкнул Тим, – и браконьеры.

– Угу. Сам бы пожил на подножном корме… Запах-то вкусный?

– Вкусный.

– Во-от! Тебе вкусный. А мы эту уху уже ни видеть, ни нюхать не можем, только глотать, зажмурившись, и то колом в горле стоит…

Нашлась мятая жестяная миска, и ложка нашлась. Покрытый коркой грязи, дурно пахнущий эксмен Тим Гаев хлебал уху шумно и жадно, закатывая глаза и покрякивая от удовольствия, проливая жижицу на клочковатую бороду. Не ел, а жрал. Ольга отвернулась. Ей тоже предложили ухи – она отвергла ее жестом. Омерзительно грязные полуживотные, по-видимому, совсем ее не боялись и даже не предприняли никаких мер против ее бегства. То ли воображали, будто она чересчур напугана и подавлена для бегства, то ли просто не придавали значения ее присутствию. Не стали даже обыскивать, а зря… Удивились поначалу, схватились за оружие, но не убили. Какую роль они уготовили пленнице? Роль сообщницы? И, вероятно, наложницы одного из них, а то и всех?..

Тоже зря.

– Поешь, – вполне дружелюбно предложил Ольге старший из бунтовщиков, протягивая на сей раз явно краденую галету. Ольга взяла. Не следовало лишний раз дразнить опасных зверей. Она даже заставила себя съесть галету, хотя та побывала в пальцах эксмена, и пальцы были грязны. А Гаев, дохлебав ушицу, продолжил свой рассказ. Почему-то его сильно волновала информация, полученная от чужаков, едва не спаливших Землю… Ольга слушала вполуха, думая о своем.

– По их прогнозам, нашей цивилизации осталось жить примерно две тысячи лет, – озабоченно вещал Гаев, не забывая отмахиваться от комаров, – но крупных неприятностей следует ждать раньше. Кстати, они считают, что, по всей вероятности, человечество выродится или самоистребится задолго до взрыва Сириуса. А мы до сих пор знаем о мотивах чужаков только с их слов… Тут поневоле задумаешься, почему они меня отпустили. Потому что я нашел новую игру для двускелетного дурачка? Или потому что, овладев телепортацией, мы справимся с задачей самоуничтожения в ударные сроки и без помощи со стороны?

Тот, кого называли дядей Левой, задвигался, закряхтел в бороду и решил возразить:

– Разве космофлот им помеха?

– Представь себе, да, – живо отреагировал Тим. – То есть я хочу сказать, что они справились бы с нами, наверняка справились бы… Раздавили бы, как насекомых. В том-то и дело: человек, конечно, гораздо сильнее колонии насекомых, но полезет ли он давить их, если у него есть верный способ заставить их перекусать друг друга?

Дядя Лева долго молчал.

– Вокульский утверждал примерно то же самое, – сказал он наконец. – Ты сам-то веришь тому, что говоришь?

– Нет. Не очень.

– Ну то-то же.

– Я обязан был сказать, – пояснил Тим. – Вообще-то я думаю, что мы справимся…

– И я так думаю, – кивнул Лев Лашезин. – Сравняемся с ними, – он облизал ложку и указал ею на Ольгу, – и мир не перевернется. Он станет лучше и прочнее, честное слово. Уж об этом-то мы позаботимся. Прочность не в простоте и не в мертвой статике – скалы рушатся, а трава растет…

Тим молча кивнул в ответ. Мудрый дядя Лева был прав: можно и нужно идти этим путем. И девчонка пойдет. Должна же она в конце концов понять, чего была лишена. Когда-нибудь все люди сумеют понять, что их непохожесть на других – не проклятие, а преимущество, делающее мир богаче, и спокойно примирятся с нею, не скатываясь в рабы и не метя в боги, и тогда уже ни сила приказа, ни капризное веление моды, ни врожденная тяга к стадности не сумеют собрать людей в ровные прямоугольники однообразного цвета, с восторгом марширующие в указанном направлении.

Когда-нибудь это случится.

Вероятно, нескоро. Даже очень нескоро. Но неизбежно, потому что у мира просто нет иного выбора.

Нет, человек и тогда еще не произойдет от обезьяны. Слишком рано.

Но уже ступит на этот путь.

Свет ждет его впереди. Медленное трудное восхождение – и Свет. Ярчайшая, обжигающая вспышка Света!

И чернота…

Тим Гаев уронил голову. Тяжелая метательная звездочка ушла в его правый висок до половины. Улучив момент, Ольга взмахнула левой рукой, посылая звездочку точно в цель, и спустя мгновение телепортировала прочь.

Она не видела, как медленно, точно раздумывая, стоит ли падать, завалилось набок тело. Это было не так уж интересно. Она не попыталась ни убить преступных сообщников Гаева, ни хотя бы лишить их выхода в Сеть, уничтожив ударом ноги ворованный комп. К чему? Знание великой тайны ничем им не поможет. Они не более опасны, чем множество других бунтовщиков, и их очередь придет в свое время с той же неизбежностью, с какой день сменяет ночь.

А как же иначе?

Ольга отмахнулась от само собой разумеющегося. Она упивалась открывшимися ей ныне безграничными возможностями. Можно забыть о том, что они подарены ей эксменом. Еще неизвестно, как там на самом деле было с Сандрой Рамирес – сама ли она вошла в Вязкий мир или ее тоже кто-то инициировал?.. Теперь это не выяснишь, да и не нужно. Важен ведь итог, а какой путь приведет к нему – дело десятое…

Пусть, пусть эксмены учатся черепашьей телепортации в лиловом коллоиде! Пусть научатся хоть поголовно. В их судьбе, как и во всем мировом порядке, это ровным счетом ничего не изменит. Кто умеет больше, тот и наверху, а кому большее недоступно – тот смирись. Не хочет – заставим. Это будет нетрудно…

Место последней операции!

Невидимая, Ольга насладилась разносом, устроенным полковником Фаустовой майору Селиверстовой в присутствии подчиненных. Зрелище было жалкое, у майора размылась тушь, спецназовки отворачивались. Тут же на заднем плане маячили без дела Лидка с Анкой – обе дурищи не очень скрывали свое удовольствие от посрамления Департамента. Зря. Дело общее. И сейчас, и потом придется работать совместно…

– Не все так плохо, полковник, – сказала Ольга, внезапно появляясь перед Фаустовой. – Поверьте, не все так плохо…

Засмеявшись, покинула это место, оставив очевидиц в потешном остолбенении. Позже, позже! Ждите, обсуждайте небывалое чудо и верьте, что вы все станете такими же благодаря скромному сержанту полиции, чья слава скоро превзойдет немеркнущую славу Сандры Рамирес. Готовьтесь к инициации, а заодно подбирайте большую каменюку для прижизненного памятника полицейскому сержанту!

Шучу, шучу…

Участок!

Сцилла Харибдовна… Галка Васюкевич… В комнате психологической разгрузки четверо дрыхнут без задних ног, пахнет нестиранными колготками… Наряд полиции вышел конвоировать к месту работы поднятую с утра пораньше бригаду угрюмых эксменов… Рутина.

Вязкий мир!

Вот куда не догадался заглянуть покойный эксмен-уникум. Рябило в глазах. Со своих высот Ольга видела всех, кто в данный момент телепортирует – если это называется телепортацией! – сквозь лиловый клейстер. Она могла вытянуть руку и дотронуться до каждой. Какие возможности… какие сказочные возможности! Страшно подумать – они могли достаться эксмену!..

Могила мамы!

На холмике близ дороги ни знака, ни таблички с именами. Холмик невысок, но широк, а значит, могила общая, сестринская. Умерших беженок хоронили в спешке, закапывали яму бульдозером, хорошо еще, что вообще похоронили… Кой-где проросла сорная трава. Уколов пальцы, Ольга выдернула с корнем нахальный репей.

Я пришла, мама. Если ты слышишь меня – прости бестолковую дочь. Я все-таки не оправдала твоих надежд, не стала юристом и уже, наверное, не стану. Я стала чем-то бОльшим… но хотела ли ты этого? И хотела ли я?.. Не знаю. Наверное, да, потому что я счастлива. Ты слышишь? Ты ведь мечтала о счастье для дочери, и не твоя вина, что ее счастье не могло быть мирным и тихим…

Время такое.

Но настанут и другие времена – спокойные, размеренные, созидательные, полные смысла и порядка. Правда, старый порядок восстановится уже на новом витке, ну так что ж с того? Важно то, что он естественный, вот потому-то никому и никогда не удастся сломать его…

А как же иначе?

2003 г.

Content

Александр Громов
Первый из могикан

Часть первая Приговоренные

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая Амнистированные

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья Свободные

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30