Карина Шаинян

Мясо

Макс зло понужает коня, вглядываясь в следы раздвоенных копыт на тропе. «Затихарились, тушенка ходячая», – бормочет он сквозь зубы. Прислушивается, надеясь, что вот-вот впереди звякнет ботало – за кедрачом Ишмёша уже видны светлые пятна полян, торбаки наверняка пасутся там, невидимые в высокой траве. Душная предгрозовая тишина тайги давит на череп, как тяжелый обруч. К лицу липнут паутинки, с низких ветвей за шиворот сыпется мелкий мусор. Конь, утомленный крутым подъемом, спотыкается все чаще, цепляется ногами за корни и камни. Его шкура потемнела и покрылась желтоватыми хлопьями пены.

Наконец конь встает. Выругавшись, Макс хлещет его чумбуром, рвет повод, но Серко в ответ на удары лишь дергает головой. Раздражение становится невыносимым. Макс орет, лупит по ушам – конь не двигается с места. Трясясь от ярости, Макс спешивается и закуривает. Серко безмятежно лупает светлыми ресницами. Осторожно тянется губами к траве, косясь на хозяина, готовый в любой момент шарахнуться в сторону.

– Я тебя на мясо сдам, – устало говорит Макс. – На мясо…

– Давай съедим, – низкий женский голос звучит прямо за плечом, хриплый от сдержанной жадности. Облившись потом, Макс резко оглядывается. Тропа позади пуста, среди красноватых стволов кедров – ни единого движения. Здесь нет никого – и не может быть. Сиверной тропой поднимаются редко и только по крайней необходимости.

Макс заставляет себя докурить до самого фильтра и отбрасывает сигарету, только когда она начинает обжигать дрожащие пальцы. Вскочив в седло, обрушивает чумбур на конский круп. Серко подрывается, поджав зад, делает несколько тактов короткого галопа и переходит на размашистый шаг, – будто и не стоял только что, изображая запаленного. Макс роется в кармане, вытаскивает заначенный на вечер косяк, разжимает пальцы. Папироса падает на тропу и тут же исчезает, вмятая во влажную землю копытом.

С поляны доносится тихий звон, и Макс сворачивает на звук. Из травы навстречу выдвигается глуповатая морда бычка. Макс объезжает поляну, пересчитывая скотину. Свистом и взмахами чумбура сгоняет стадо на тропу.

Пригнув головы, торбаки под звон боталушек несутся вниз, в Сугойну.

– Чтоб я еще с тобой связался, – говорит Макс Серко. Мельком взглянув на небо, вешает промокший потник на коновязь. В животе урчит; Макс проездил чуть ли не шесть часов, и есть хочется невыносимо. Навстречу с мявом вылетает серый котяра, трется об ноги, мечется вокруг, пока хозяин разводит огонь в печи.

– Соскучился, Гоблин? – спрашивает Макс. – Тоже жрать хочешь?

Он плещет немного вчерашнего супа коту и ставит котелок на огонь. Гоблин мгновенно вылизывает миску и с громким мурчанием кружит по избушке. Макс легонько отпихивает его ногой.

– Иди крыс лови, – говорит он. Желудок сводит от голода, и он переливает еле теплый суп в тарелку. Торопливо ест – из-за Серко потратил слишком много времени на поиски бычков, а надо еще успеть собрать меринов до темноты…

Макс озадаченно смотрит в пустую тарелку. Голод не прошел, лишь слегка отступил, готовый наброситься снова. Закурив, Макс пересчитывает консервы, заглядывает в мешок с крупой. Из деревни поднимутся еще не скоро, но до тех пор еды хватит с лихвой. С хлебом, правда, напряг. И ни капли спирта, – но это даже хорошо. Макс открывает тушенку, вываливает на сковородку. Отломив черствую горбушку, макает в сок.

Он ест, примостившись боком у стола и поглядывая в окно – Серко у коновязи вяло потряхивает головой, отгоняя слепней. «Вот пропастина, – почти добродушно бормочет Макс, машинально отправляя в рот очередной кусок, – и зачем ты мне сдался?». К отдаленному звону боталушек и шуму реки примешивается чавканье и жадное урчание. Макс перестает жевать и откладывает вилку. Настороженно прислушивается – но отвратительные звуки уже стихли.

Макс оглядывает стол, закапанный застывающим жиром. Брезгливо утирает подбородок – к щетине прилипли мясные волокна. Он барабанит пальцами по столу, фальшиво насвистывает несколько тактов «Чунга-Чанги». Поднимает голову и вздрагивает, наткнувшись взглядом на желтые глаза Гоблина. Кот умостился на полке, сжался в комок; серая шерсть стоит дыбом. Несколько мгновений они смотрят друг другу в глаза.

– Сдуреешь здесь с тобой, – говорит наконец Макс.

Голос глохнет в вязкой тишине избушки. Кот беззвучно разевает пасть, спрыгивает на пол и, гордо задрав хвост, идет к дверям.

Посидев еще с минуту, Макс выходит следом, седлает Серко и едет на турбазу в Каралок.

– Не дам, бляха-муха! – кричит Лена. – Споишь мне Мишку, а ему туристов завтра вести…

– Ленка, да один фунфурик!

Они с Мишей начинают пить в доме, но скоро выходят покурить, прихватив спирт с собой. Под навесом у костра хихикает компания туристок. Увидев инструктора, они оживляются. Миша еще достаточно трезв, чтобы быть обаятельным – на свой, слегка разбойничий лад. Его теребят, расспрашивают о каких-то подробностях, и Макс начинает скучать. Отвлеченно рассматривает туристок. В темноте у костра толком не разобрать, но вроде бы симпатичные. Самой старшей – лет двадцать, не больше…

Одна из девушек нагибается к Максу, опасливо косясь на близкий огонь.

– А вы коней сами объезжаете? – низкий и хриплый голос продирает Макса по ребрам. По лицу девушки пробегает секундная растерянность, и она откашливается, смущенно смеется: – Дымно… Сами? – повторяет она чистым сопрано.

Глаза ошалевшие и восторженные. Хорошая девочка. Макс, прихватив стакан, присаживается рядом.

– Выпьешь?

– Это спирт?

Макс ухмыляется. Туристка, заранее скривившись, пьет. Хорошая девочка. И, похоже, приехала одна.

– Ты здесь первый раз?

Она кивает, спрашивает о чем-то. Дребезжит расстроенная гитара, заглушая голос, и Макс придвигается поближе. Пушистые после бани волосы щекочут щеку.

– Как тебя зовут-то? – шепчет он, – Катя? Нравится у нас? – Макс осторожно опирается за ее спиной о лавку, и Катя с улыбкой поправляет челку. Ее голос то и дело оборачивается низким контральто. Лицо девушки становится жадным и испуганным одновременно, и незначительные слова отдаются в Максе горячими толчками. «Дым», – говорит он, и Катя облегченно смеется.

Появляется Лена, гремит крышкой котла, висящего чуть в стороне от огня.

– Ваши все ужинали? – спрашивает туристов. Девушки кивают, только что вышедший из бани парень, смущенно улыбаясь, берется за половник.

– Вы бы тоже покушали, – Лена, не спрашивая, наливает тарелку, сует в руки Максу. Он механически ест, не разбирая вкуса, чувствуя лишь, как горячая жидкость заполняет желудок. Лена шурует в костре, пламя становится ярче.

В борще плавают серые, ноздреватые комки соевой тушенки. Макс откладывает ложку, встает, с сожалением смотрит на захмелевшую девочку.

– Поеду на соль.

Миша с Леной его не слышат, Катя – не понимает, лишь удивленно задирает брови. Макс отходит от костра, в холодную ясную ночь. Его охватывает озноб, в животе снова урчит, будто и не ел только что. Серко дремлет у березы; он едва не падает, когда Макс с размаху затягивает подпругу.

Макс возвращается в избушку только для того, чтобы достать из-под нар увесистый сверток. Под старой байковой рубашкой угадывается железо. Макс оборачивает его плащом, привязывает к седлу и вновь едет в сторону Каралока, однако вскоре сворачивает в неприметный лог, густо заросшем черемухой и пихтой.

Через полчаса он останавливается на краю небольшой поляны, у вытоптанного в пыль клочка земли. Серко опускает голову, и Макс, шепотом ругнувшись, одергивает его поводом. В дырявой пластиковой бутыли, подвешенной на вытянутой над пятачком ветке, соли осталось на самом донышке. Макс, не спешиваясь, опорожняет туда прихваченную из дома пачку и переезжает поляну. Поставив Серко в черемухе, отвязывает сверток. Разворачивает рубашку, стараясь не звякнуть металлом. Собирает карабин и, вернувшись к границе кустарника, усаживается поудобнее, готовый ждать.

Постепенно он задремывает. За спиной раздается легкий шелест, и на плечи ложатся нежные женские руки. Макс пытается обернуться, чтобы разглядеть девушку, но она только крепче прижимается теплой грудью к его спине. Горячие губы щекочут ухо. «Мясо», – шепчет она; Макс улыбается, успокаивающе похлопывает ее по руке. «Мясо», – она уже не просит, она требует. Макс перестает улыбаться. Его охватывает смесь стыда и злости; он скидывает руку с плеча и пытается повернуться, но девушка с силой вцепляется в него. Даже сквозь куртку чувствуется, какие острые у нее ноготки.

– Мммяяяясо!

Макс просыпается, отмахивается от ветки, царапающей шею, и замирает. На светлеющей в рассветных сумерках поляне виднеется смутная тень. Туман оседающей росы искажает размеры, и Макс даже не может разобрать, косуля это или марал. Не медведь – слышны глухие удары, когда зверь роет просоленную землю копытом. Макс, не дыша, поднимает карабин и прицеливается в серый силуэт.

Грохот выстрела сменяют истошные вопли кедровок. Зверь дергается и слепо бросается к зарослям, – теперь видно, что это молодой марал. Через несколько прыжков он заваливается на бок; Макс выскакивает из укрытия, на бегу вытаскивая нож. Зайдя со спины, запрокидывает тяжелую звериную голову. Олень дергается, пытаясь встать, и Макс торопливо перерезает ему горло. От горячего запаха крови кружится голова.

Макс волоком затаскивает в комнату арчимаки – по дощатому полу тянется липкий коричневатый след.

– Мясо тут… в холодильник тебе положу, хорошо? Ну и сама бери…

– Какой ты молодец, – говорит Лена. – Туристы как раз вчера спрашивали…

Макс вяло кивает, валится на диван перед телевизором. Какой-то боевик: кассета старая и затертая, и приходится внимательно всматриваться в дрожащее изображение, чтобы разобрать хоть что-нибудь. Женщина с роскошным телом ловко орудует ножом и вилкой. «Красивая баба», – комментирует Макс в пространство. Женщина на экране сменяет вилку на автомат. Белоснежные рубашки злодеев взрываются кровавыми фонтанчиками, и женщина улыбается.

– Маралятина от уксуса задубеет! – Лена сует в руки туристу трехлитровую банку. – Это простокваша, ею маринуйте… Макс, иди займись уже, чего сидишь!

Он привстает, кидает прощальный взгляд на экран. В разгаре очередное рубилово, и Макс ненадолго подвисает, зачаровано следя за дракой, но, вспомнив о Кате, выходит.

Она сидит у костра, на коленках – обломок доски с кое-как накромсанным луком. Услышав шаги Макса, поднимает заплаканное и счастливое лицо. Улыбка ничего не обещает, но при мысли об уже близкой ночи Максу становится тепло. Катя шмыгает носом, тянется утереть слезы, но останавливается.

– Нож-то тупой, – говорит Макс, расстегивая ножны – На, мой возьми… не порежься только.

Катя осторожно берет нож обеими руками, проводит пальцем по гладкому лезвию.

– Смотри не порежься, – повторяет Макс. – Жрать охота, – он заглядывает под крышку кастрюли – первая порция уже замаринована. В нос бьет запах мяса, пересыпанного луком и залитого простоквашей. Макс пальцами вытаскивает кусок, отправляет в рот. Еще один протягивает Кате:

– Попробуй!

– Фе, – она морщит носик. – Лучше нормальных шашлыков подожду.

– Ну как хочешь, – Макс запрокидывает голову, ловит ошметки мяса широко раскрытом ртом. – Эх, не то, – говорит он с набитым ртом. – Вот когда совсем свежее, горячее еще, с кровью… Ты его кусаешь, а она по подбородку течет…

По лицу девушки пробегает тоскливо-мечтательная гримаска и тут же сменяется испуганным недоумением.

– Ты шутишь? – Катя хмурится и отдвигается, тревожно глядя на жующего Макса.

– Мы здесь совсем дикие, не знала? – Макс подмигивает, и она улыбается, но в глазах еще тлеет смятение. Несколько туристов вслед за Максом берут по сырому куску из ведра, и Катя не может понять, кому из них и правда нравится едва замариновавшееся мясо, а кто просто выпендривается.

Угли становятся ярче, голоса – громче. Миша, не замолкая ни на минуту, наполняет водкой эмалированную кружку, запускает по кругу. Макс молча ухмыляется, передает шампуры, истекающие соком. Катя зубами срывает кусок маралятины с шампура.

– Мммяяааасо, – низким голосом тянет она, дурашливо закатывая глаза. Макс вздрагивает, но только крепче прижимает ее к себе. Катя широко улыбается, показывая белые, крепкие зубы. – Здорово так, – она проводит ноготком по его шее, слегка отворачивается, кося из-под челки. Вокруг костра сгущается темнота, превращая людей в неважные, дрожащие тени. Остается лишь отблески огня на бледном Катином лице, теплое присутствие, жар у щеки, мягкий изгиб под рукой. Макс целует лоснящиеся от маральего жира губы.

Жалобно ржет Серко.

– Приехал кто? – настораживается Миша. Макс прислушивается, качает головой, и инструктор вновь поворачивается к туристам. – Еще вопросы есть? – с деланной строгостью спрашивает он.

Одна из девушек со смущенной улыбкой подается вперед.

– Скажите, а здесь есть какие-нибудь… – она шевелит пальцами, – местные легенды? Или случаи какие-нибудь…

– Что, попугать вас? – усмехается Миша.

Макс с усталым стоном закатывает глаза.

– Нет здесь ничего, – говорит он громко, – сплошное вранье!

– Ну интересно же! – говорит Катя и выскальзывает из-под руки Макса. Присаживается на корточки у костра, преданно заглядывая в лицо инструктору. Миша задумывается, потом округляет глаза:

– Вот был случай, как один табунщик в тайге жену нашел…

– Слышь, Миха, – инструктор не реагирует, и Макс зло дергает его за рукав. – Миха, ты задрал уже своими байками!

– Кого шумишь? – отмахивается Миша, – лучше налей!

– Да задрал ты уже!

Миша наконец оборачивается и пристально глядит Максу в глаза; губы подрагивают, рука сжимается в кулак.

– Ты меня не озадачивай, понял? – раздельно выговаривает он и отворачивается к туристкам.

Макс, махнув рукой, отходит к столу. Наливает себе полный стакан, накидывает в чью-то испачканную плошку маринованного мяса и уходит к коновязи. Присев на корточки и прислонившись к ограде, он ест и поглядывает на Серко. Конь фыркает, приседает, натягивая чумбур – но, услышав строгий окрик, замирает на месте и лишь косит вишневым испуганным глазом. «Не тебя, бля, ем», – невнятно говорит Макс, жуя, и покрепче прижимается спиной к столбу.

– Приезжает вниз, – доносится Мишин голос. – Ну, запил, конечно, с испугу. Этот… стресс у него, во! А у него невеста была, хорошая невеста, скромная… И вот встречает она его, не поздоровалась даже, сразу говорит: «Есть хочу». Он глядь – у девки глаза будто не ее… Тут мужик, конечно…

Тихий шорох травы под легкими ногами заставляет Макса поднять голову.

– Чего приперлась? – спрашивает он. Глаза Кати расширяются, и она отшатывается, прикусив губу. – Я тебя не люблю, – тяжело говорит Макс, заставляет себя отвернуться, стискивает кулаки. За спиной раздается полувздох-полувсхлип, быстрые удаляющиеся шаги. Макс склоняет голову набок, прислушиваясь. «Мясо», – еле различимо шепчут ему, и от неуловимого дыхания шевелятся волоски на загривке.

Он дожевывает последний кусок мяса и громко рыгает. Настороженно прислушивается к давящей тяжести в желудке. Допивает остатки спирта и, покачиваясь, идет к дому, оставляя в серебристой от росы траве темную полосу.

Хлебное тепло комнаты ударяет в голову.

– Ленка, я мясо возьму да поеду… – он спотыкается об ножку стола и тяжело обрушивается на пол.

– Ложись уже здесь, блин! – кричит Лена. – Куда ты в таком виде поедешь?

– Коней посмотреть…

– Кого смотреть, с утра соберешь. Совсем сдурел… Вроде немного выпили-то! Ты бы конопли меньше курил!

Макс до хруста сжимает зубы и тяжело отталкивается от стола.

– Поеду, – повторяет он, обвисая на дверце холодильника и слепо шаря по полкам.

Подковы звенят по гальке, по колее вьется чистый ручей, копыта разбрызгивают воду. Туристы уже почти полчаса идут по разбитой дороге – здесь явно частенько ездят на грузовиках. Кусты смородины и ивы подступают к самой обочине. Первый восторг от выхода на маршрут прошел, и Катя успевает почувствовать разочарование, – неужели весь поход так? – когда дорога выводит на небольшую поляну и исчезает, разделившись на две тропы. Одна идет к броду через шумную Сугойну, вторая – уходит вверх по узкой долине, по лугу с короткой, объеденной скотом травой. Там виднеются какие-то постройки, часть склона огорожена и вытоптана в пыль; чуть выше пасутся пятнистые бычки. Катя, привстав на стременах, всматривается в скрытую деревьями избушку.

– Макс здесь живет, – понимающе кивает Миша.

– Один?

– Сейчас – один, остальные только послезавтра поднимутся, – отвечает Миша. – Понужай его, понужай! – кричит он отставшему туристу. Кони приостанавливаются перед бродом, группа сбивается в кучу. Катя жмется к краю тропы, пропуская остальных, и постепенно оказывается последней.

– Я вас догоню, – тихо говорит она в спины и пытается заставить своего жеребчика свернуть в сторону. Закусив губу, изо всех сил тянет повод и бьет пятками по бокам, но конь упирается, нагибает голову и вертится на месте, пытаясь пойти следом за остальными лошадьми. После короткой борьбы Кате все-таки удается вывернуть на тропинку, ведущую к избушке. Руки дрожат от напряжения и страха, на лбу проступили капельки пота, но конь, кажется, уже смирился.

У самой избушки Катя натягивает повод, оглядывается на уходящую группу. Наклоняется, стучит в окошко – тишина. Катя тихонько окликает Макса, потом спешивается, заглядывает в открытую настежь дверь. В нос бьет запах несвежей еды, пота и еще какой-то непонятный, скользкий запашок, от которого Катя краснеет. Она стоит на пороге, не решаясь зайти. Комната пуста, лишь над столом жужжат тучи мух – груда грязных тарелок и пустых банок из-под тушенки облеплена черной копошащейся массой. С нар свешивается почти вывернутый наизнанку спальник; еще один сбит в ком, изорван, из-под ткани торчат клочья ватина. Что-то шевелится там, и Катя прижимает ладонь ко рту, готовая закричать, но из развороченной постели вылезает всего лишь крупный серый кот. Он глядит на гостью со спокойным недоброжелательством, поворачивается спиной и принимается умываться.

Катя выходит из пустого дома и медленно залезает на коня; на ее губах – растерянная улыбка человека, неожиданно отпущенного на волю. Она успевает отъехать от избушки на несколько метров, когда до нее доносится короткий конский визг; жеребчик шарахается, и Катя едва не вылетает из седла. За рекой еще мелькают яркие куртки туристов – группа втягивается в лес, никто не заметил ее исчезновения, но она сможет их догнать, если прямо сейчас перейдет через брод.

Стихший визг сменяет утробное ворчание. Катя поворачивает коня и едет на звук. Через десяток метров тропинка приводит к небольшому загону, скрытому зарослями боярышника. На вытоптанной земле вытянулся на боку Серко. Конь хрипит и судорожно бьет ногами, разбрызгивая розовую пену с темных замшевых губ, пытается закинуть голову, но Макс крепко прижимает его перепачканную алым шею коленом. Катя видит лишь белое чистое пятно лба – остальное лицо темное и блестящее, не различить ни черт, ни выражения. Знакомый нож, блеснув, вонзается в круп, поворачивается – в руке остается кусок дымящегося мяса. Макс медленно проводит языком по губам. Серко последний раз дергает ногами и замирает.

Катя чувствует, как рот наполняется кислой слюной.

– Ты больной?! – кричит она.

– Это плохой конь, – раздельно произносит Макс. Отшвыривает окровавленный кусок и медленно встает.

– Чего надо? – спрашивает он, перешагивая через тушу. Жеребчик пятится, шумно раздувая ноздри. Катя, не в силах пошевелиться, смотрит, как Макс делает еще один шаг.

– Чего уставилась? – шипит он. Рука тянется к поводу – Катя видит багрово-черную кайму под ногтями, рыжеватые волоски на запястье, уже задубевший от крови край рукава. Конь, вздрогнув, закидывает голову, разворачивается. Паралич проходит, Катя хватается за гриву – только бы удержаться – и неловко размахивает чумбуром, но жеребчика уже не нужно подгонять – он, прижав уши и вытянув шею, несется к броду.

– Мяяяясо! – хриплый крик бьется в голове, и затылок сводит от ужаса.

Падает отвязавшаяся от луки палатка – жеребчик в панике вскидывает задом, Катя заваливается, обдирая лицо об жесткую гриву, но чудом выправляется. Они влетают в реку, ледяная вода хлещет в сапоги, течение слишком сильное, надо было чуть выше; конь рвется вперед резкими прыжками, оскальзывается на камнях, едва не падая. За шумом реки не слышно, что творится за спиной, Катя пытается оглянуться, но конь снова дергается, и она пытается удержаться за повод, раздирая запрокинувшему голову жеребчику рот. Грохот воды становится оглушительным, брызги и пена порога слепят, леденеет между лопатками.

Вода в Сугойне красная.

Жеребчик встряхивается, жалобно ржет, и, припадая на изрезанную о камни ногу, неловко рысит, догоняя группу. Катя цепляется за луку, ее болтает, вытряхивает из седла, но тут из-за деревьев доносится ответное ржание, и конь переходит на шаг. Она выезжает на поляну – группа сбилась в кучу, Миша снует между конями, подтягивая перед подъемом подпруги. Он матерится, увидев раненую ногу жеребчика; Катя покорно кивает и начинает раздавать консервные банки, чтобы разгрузить арчимаки.

– Есть хочу, – тянет один из туристов ужасающим басом, и группа взрывается хохотом.

Кате не смешно. Она хочет есть. Она хочет… Нет – что-то в Кате хочет есть, хочет впиваться зубами в живую плоть, хочет быть смятым грубыми руками. Ее светлая кожа – прозрачная оболочка горячей жадной крови. Ее здравые мысли – хрупкая скорлупа вокруг живой багровой тьмы. Катя двигается механически и все посматривает на тропу, уходящую вверх, в Ишмёша, в густую таежную чащу, домой. Домой?… Катя не знает, есть ли туда обходной путь; почему-то ей кажется, что есть. Макс не станет догонять. Он будет покорно ждать наверху.

Content

Карина Шаинян
Мясо