Маккалоу Колин

Фавориты Фортуны

Колин Маккалоу

«Фавориты Фортуны»

Подполковнику преподобной А. Ребекке Уэст, Femina Optima Maxima, величайшей женщине в мире

[Ссылка на все иллюстрации одним архивом:

http://oldmaglib.com/pictures/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_pics.rar]

[Карта 1 - "Романский Ближний Восток"][1]

[Карта 2 - "Италия: топография и дороги"][2]

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДВУХ ПРЕДЫДУЩИХ КНИГ

Мне хотелось бы, чтобы «Фавориты Фортуны» воспринимались как самостоятельное произведение, вполне законченное и независимое от других романов цикла — «Первый Человек в Риме» и «Битва за Рим» («Венец из трав»). Приведенное ниже краткое содержание этих двух книг даст представление о событиях, предшествующих описанным в данном романе. Надеюсь, это позволит читателю получить больше удовольствия от чтения.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ РОМАНА «ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК В РИМЕ»

Год 110-й до Рождества Христова. Скорее по воле случая, нежели по определенному замыслу Римская республика начала превращаться в империю. Она вступила в период экспансий. Агрессивная внешняя политика Рима все более входила в непримиримое противоречие с древней конституцией, которая изначально была призвана регулировать жизнь небольшого города-государства и защищать интересы господствующего класса, представленные Сенатом.

Истинным призванием римлян всегда была война. Этой профессией римлянин владел великолепно. Рим привык считать войну единственным средством экономического процветания. Он держал в повиновении прочие народы, населявшие полуостров Италия (своих италийских союзников). Италики были лишены прав римского гражданства и по положению считались ниже римлян.

Однако постепенно голос народа начал звучать все громче. Появились такие политики, как братья Гракхи. Они открыто намеревались лишить Сенат его изначальных привилегий, требуя передать власть сословию всадников — римским гражданам, которые занимали более низкую ступень на социальной лестнице по сравнению с сенаторами. Всадники являлись по преимуществу зажиточными торговцами и откупщиками. Требования социальных перемен в древнем мире никогда не выдвигались от имени бедняков; в данном случае эта борьба велась между аристократами-землевладельцами и торговцами-плутократами.

* * *

В 110 году до P. X. сорокасемилетний Гай Марий был относительно неизвестным человеком родом из небольшого латинского городка Арпин. Благодаря выдающемуся полководческому дару он смог подняться до положения второго по значимости лица в правительстве и получить выборную должность претора. Марий сделался очень богат. Однако честолюбивый претор мечтал стать консулом — занять высшую военную должность, хотя и знал, что его незнатное происхождение никогда не позволит ему взлететь столь высоко. Консулами становились только аристократы древнего рода, землевладельцы, которые никогда не пачкали рук, сколачивая себе состояние с помощью торговли.

Знакомство с обедневшим патрицием, сенатором Гаем Юлием Цезарем — дедом великого Цезаря, дало Марию шанс. Марий и Цезарь заключили сделку: богатый Гай Марий финансирует карьеру двух сыновей Цезаря и дает приданое младшей его дочери, а в благодарность за это получает в жены старшую — Юлию. Таким образом, Марий породнился с одной из самых именитых семей Рима, что значительно приблизило его к заветной цели.

В 109 году Гай Марий, супруг Юлии, и его давний друг, любитель писать длинные, подробные письма Публий Рутилий Руф отправились воевать с нумидийским царем Югуртой. В то время Марий еще не был первым консулом и, соответственно, главнокомандующим. На этот пост был избран аристократ Метелл — впоследствии он станет называть себя Метеллом Нумидийским в ознаменование победы над Нумидией; однако Марий именовал его куда менее почетно — Свинка (этим словом римские нянюшки иносказательно обозначали половые органы маленьких девочек). С Метеллом Нумидийским был его двадцатилетний сын, Метелл Пий, по заглазному прозванию Поросенок.

Война в Африке затянулась, поскольку Метелл Нумидийский был не слишком талантливым полководцем. В 108 году Марий обратился с просьбой освободить его от должности старшего легата при Метелле, дабы он мог вернуться в Рим и выдвинуть свою кандидатуру на должность одного из двух консулов, избираемых на 107 год. Метелл отказался отпустить Мария. Тогда Марий посредством переписки с друзьями, оставшимися в Риме, положил начало шумной кампании жалоб и критики в адрес бездарного Метелла. В конце концов эти действия увенчались успехом, и Метелл был вынужден освободить Мария от службы в африканских легионах.

Там же, в Нумидии, сирийская прорицательница Марфа предсказала Марию семикратное консульство — небывалый случай! Согласно словам старухи, Гая Мария назовут «Третьим основателем Рима». Но она также предрекла ему, что племянник его жены, носящий то же имя — Гай, станет величайшим римлянином всех времен. Тогда этот ребенок еще не был рожден. Марий безоговорочно поверил Марфе.

* * *

По возвращении в Рим Марий был избран младшим консулом 107 года. Он тотчас использовал Плебейское собрание, законодательный орган, чтобы провести закон, по которому Метелл Нумидийский Свинка лишается должности главнокомандующего в войне с нумидийским царем Югуртой. Эта должность перешла к Марию.

Главной проблемой оставалась малочисленность римского войска. Те шесть легионов, которыми Метелл командовал в Африке, передали другому консулу. В Италии не осталось людей, которых можно было вербовать в римскую армию: за последние пятнадцать лет слишком многие напрасно погибли в сражениях благодаря нескольким военачальникам с безупречно аристократической родословной, начисто лишенным способности к военному ремеслу. Влиятельные друзья Метелла Нумидийского, в ярости оттого, что Марий «отобрал» у них войну с Югуртой, объединились, чтобы не дать ненавистному италику столь необходимых ему солдат.

Но Марий, бунтарь и мыслитель, нашел еще не использованный источник для нового рекрутского набора — capite censi, класс неимущих, занимающих самую нижнюю ступень социальной лестницы римских граждан. Он решил набрать себе армию из «отребья» — революционная идея!

Предполагалось, что римский легионер должен иметь землю и достаточно средств, чтобы купить для себя экипировку. Веками солдат Риму поставлял класс зажиточных крестьян. Теперь же этих людей почти не осталось. Их небольшие земельные наделы постепенно перешли в собственность сенаторов или богатых всадников. Так возникли обширные поместья, именуемые латифундиями, в которых трудились рабы. Таким образом, свободные люди из простолюдинов были лишены возможности найти работу.

Когда Марий объявил, что собирается набрать войско из неимущих, ярость его противников достигла апогея. Преодолевая на каждом шагу сопротивление сенаторов и всадников, Марий шагал к намеченной цели. Он заручился поддержкой Плебейского собрания, а затем добился, чтобы оно приняло закон, обязывающий казначейство финансировать экипировку его новых солдат.

* * *

В Африку Марий вернулся с шестью полными легионами, набранными из неимущих граждан, которых Сенат не считал способными на героизм и верность долгу. С Марием был также квестор — младший чиновник, ответственный за финансы — по имени Луций Корнелий Сулла. Сулла только что женился на Юлилле, младшей дочери старого Цезаря, и стал свояком Мария.

Сулла представлял собой полную противоположность Гаю Марию. Это был красавец-аристократ из древнего патрицианского рода. Однако доступ в Сенат был ему заказан ввиду его чрезвычайной бедности. Сулла жил в полной нищете до тех пор, пока череда коварных убийств не позволила ему стать наследником имущества двух женщин: его любовницы Никополис и его мачехи Клитумны. Амбициозный и совершенно безжалостный, Сулла, как и Марий, верил в свою счастливую звезду. Первые тридцать три года жизни он провел в постыдном мире театральных подмостков, в результате чего в жизни Суллы появилась тщательно скрываемая им порочная тайна. В Риме существовали строгие законы против гомосексуализма. Когда Сулла начал восхождение по социальной лестнице, ему пришлось расстаться с единственной любовью своей жизни — греком-актером Метробием, в те годы еще подростком.

Марию потребовалось почти три года, чтобы победить Югурту. Пленение царя было осуществлено лично Суллой — одним из легатов Мария, его доверенным лицом и правой рукой. Совершенно различные по натуре и происхождению, эти два человека неплохо ладили между собой. Новая армия Мария, набранная из неимущих, хорошо показала себя в сражениях. Таким образом, Марий сумел заткнуть рот своим противникам-сенаторам.

* * *

Пока Сулла и Марий были заняты войной в Африке, возникла новая угроза Риму. Огромные полчища германцев — кимбры, тевтоны, херуски, маркоманы, тигурины — пришли в римскую провинцию Заальпийская Галлия (современная Франция) и нанесли несколько катастрофических поражений римским армиям, во главе которых стояли некомпетентные в военном отношении аристократы. Лучше всего характеризует этих «полководцев» тот факт, что на поле боя они отказывались общаться с людьми, которых считали ниже себя по положению!

Марий был избран консулом вторично. Избрание произошло в отсутствие кандидата — небывалый случай. Гай Марий возглавил армию в войне против германцев, несмотря на оппозицию в лице Метелла Нумидийского и Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената. Весь Рим верил, что Марий — единственный, кто способен победить страшного врага, и отсюда это удивительное и совершенно непрошеное второе консульство.

В сопровождении Суллы и семнадцатилетнего Квинта Сертория, родственника Мария, в 104 году Гай Марий повел своих «неимущих» — теперь закаленных ветеранов легионов — в Заальпийскую Галлию и там стал ждать германцев.

Однако германцы не пришли. Тогда Марий занял войска общественными работами (в частности, строительством дорог), чтобы армия не разлагалась в бездействии. А Сулла и Серторий, решив выдать себя за галлов, покинули римский лагерь и отправились к варварам, чтобы выведать их планы. В 103 году Мария снова избрали консулом. Благодаря усилиям плебейского трибуна Луция Апулея Сатурнина состоялось и четвертое консульство Мария — в 102 году. Вот тогда-то и нагрянули германцы. Это произошло кстати для карьеры Мария, поскольку враждебно настроенные к нему сенаторы уже готовились избавиться от него навсегда.

Благодаря успешно проведенной разведке Суллы и Сертория Марий был предупрежден о поразительной стратегии германцев. У них был умный вождь по имени Бойорикс. Он разделил колоссальную орду варваров на три части и вошел в Италию «трезубцем». Один «зубец» — тевтоны — должен был двинуться вдоль реки Родан и ворваться в Италию через Западные Альпы; другой — кимбры — под предводительством самого Бойорикса направлялся к высокогорному перевалу Бренна в центральную часть Северной Италии. Третья часть варварской орды, разнородная по составу, должна была перейти Восточные Альпы и дойти до современной Венеции. Затем все три части объединятся, захватят полуостров Италия и свергнут власть Рима.

* * *

В 102 году вторым консулом, помощником Мария, стал один из Цезарей — Квинт Лутаций Катул Цезарь. Это был надменный аристократ, считавший себя превосходным военачальником. Но Марий знал, что в военном деле Катул Цезарь был полным профаном.

Решив остаться на прежнем месте — в районе современного Прованса, чтобы перехватить тевтонов, Марий вынужден был поручить Катулу Цезарю остановить кимбров. Третий отряд германцев, не добравшись до Восточных Альп, принял решение вернуться в Германию. Итак, предоставив Катулу двадцатичетырехтысячную армию, Сенат приказал ему идти на север и встретить кимбров. Марий, не доверяя Катулу, послал к нему Суллу в качестве заместителя главнокомандующего. Сулле было приказано сделать все, что в его силах, чтобы сохранить драгоценные войска вопреки грубейшим ошибкам, которые наверняка наделает Катул Цезарь.

В конце лета 102 года тевтоны в количестве свыше ста тысяч человек приблизились к позициям Мария. Его армия насчитывала около тридцати семи тысяч. В последовавшем сражении Марий уничтожил неорганизованных тевтонов. Уцелевшие разбежались. Угрозы Италии с запада больше не существовало.

Почти в то же самое время Катул Цезарь и Сулла с небольшой армией проникли в альпийскую долину реки Атес. Там они и столкнулись с кимбрами, которые появились с перевала Бренна. Поскольку для маневра в узкой долине не было места, Сулла настаивал на отступлении. Катул Цезарь категорически отказался. Тогда Сулла подговорил офицеров легиона поднять мятеж и таким образом все же отвел армию в долину реки По, расквартировав ее в Плаценции, в то время как десять тысяч кимбров вместе с женщинами, детьми и скотом заняли восточную часть долины По.

Избранный консулом в пятый раз благодаря славной победе над тевтонами, в 101 году Марий привел основные силы в Северную Италию и соединил их с легионами Катула Цезаря. Теперь в римских войсках насчитывалось пятьдесят четыре тысячи солдат. В середине лета произошло решающее сражение с германцами при Верцеллах у подножия Альп. Бойорикс погиб, кимбры были уничтожены. Марий спас Италию и Рим от германцев, которые после этого еще пятьдесят лет не могли собраться с силами.

Метелл Нумидийский, принцепс Сената Скавр, Катул Цезарь и прочие враги Мария стали еще непримиримее, поскольку Марий был провозглашен Третьим основателем Рима и его вполне могли избрать консулом в шестой раз.

В 100 году сражения перенеслись с полей битв на Римский Форум, который стал ареной кровавых разборок и яростных политических споров. Приверженцу Мария Сатурнину удалось пройти в Плебейское собрание вторично. Ради этой цели он и его сообщник Главция прибегли к убийству плебейского трибуна. Собрание, знаменитое своими радикалами и демагогами, провело в жизнь земельный закон для ветеранов армии Мария.

Одно обстояло плохо с этими ветеранами: у них не было никакой собственности, а на военной службе они получали совсем небольшое жалованье. И теперь, когда Рим больше не нуждался в их военных талантах, требовалось чем-то их наградить. Марий обещал им земельные наделы, однако не в пределах самой Италии. Его целью было распространить римскую культуру и римские обычаи по всем провинциям империи, число которых постоянно увеличивалось. На вновь завоеванных территориях имелись обширные участки общественных земель. Вот на этих-то участках, в новых провинциях, Марий и намеревался поселить своих неимущих ветеранов. Горячо обсуждаемый вопрос о предоставлении общественных земель ветеранам из низших классов общества фактически означал прямой путь к падению Римской республики, ибо Сенат, недальновидный и консервативный, упорно отказывался сотрудничать с военачальниками и выделить земли солдатам. Это означало, что по прошествии времени солдаты сочтут уместным в первую очередь хранить верность своим военачальникам — тем, кто обещает им землю и деньги; и только во вторую очередь — Сенату и Риму.

Оппозиция Сената двум законопроектам Сатурнина была ожесточенной, хотя у этого проекта нашлись сторонники и среди высших классов. Первый закон о земле был принят, но второй прошел только после того, как Марий принудил членов Сената дать клятву, что они утвердят этот закон. Метелла Нумидийского так и не удалось убедить дать такую клятву, и он добровольно отправился в ссылку, заплатив к тому же огромный штраф.

Однако принцепс Сената Скавр, хитрый, опытный старый политик, во время дебатов о втором законопроекте обошел неискушенного в подобных интригах Мария. Он заставил Мария признать, что оба законопроекта Сатурнина несостоятельны. И до сего момента преданный Марию Сатурнин теперь отвернулся от своего покровителя. Он замыслил свалить и Мария, и самый Сенат.

К несчастью, именно в это время здоровье Мария резко пошатнулось. Микроинсульт принудил его на несколько месяцев уйти с политической сцены. В этот период и начал новую игру Сатурнин.

Осенью в Рим должно было прибыть зерно нового урожая, но засуха, охватившая все Средиземноморье, стала причиной неурожая. Четвертый год подряд простой народ Рима вынужден был платить за хлеб очень высокую цену, поскольку зерна не хватало. Этим и воспользовался Сатурнин. Он сам решил стать Первым человеком в Риме — не как консул, но как плебейский трибун. Он мог управлять огромными массами народа, которые теперь ежедневно собирались на Римском Форуме, чтобы выразить протест против властей, которые ничего не делают ввиду надвигающегося голода. Зима обещала быть суровой. Когда Сатурнин внес свой законопроект о государственном финансировании зерновых поставок, он постарался расположить к себе отнюдь не самые низшие классы. Фактически он действовал в интересах зерноторговцев и предпринимателей, чьи дела были поставлены под угрозу. Голоса низших классов ничего не значили, но голоса торговцев имели для него большое значение — при их поддержке Сатурнин мог бы свергнуть и Сенат, и Гая Мария.

Оправившись от удара, Марий созвал Сенат в первый день декабря 100 года, чтобы выяснить, как можно остановить Сатурнина. А тот намеревался сделаться плебейским трибуном в третий раз. В то же самое время друг Сатурнина Главция выдвинул свою кандидатуру на должность консула. Ни одна из этих кандидатур не была законной. Они вызывали яростные протесты, ибо представляли собой не что иное, как издевательство над традицией.

Во время консульских выборов, когда Главция убил своего соперника, обстановка накалилась. Марий еще раз созвал Сенат, который провел свой первый дектер (форма военного закона). После этого сенаторы разошлись по домам, чтобы вооружиться. И тогда на Римском Форуме произошло столкновение. Сатурнин и Главция полагали, что при угрозе голода низшие классы поднимут мятеж, но те не пожелали этого делать, а спокойно разошлись по домам. Сулла помог Марию раздавить оставшихся сторонников Сатурнина. Сам Сатурнин укрылся в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, но вынужден был сдаться, когда Сулла перекрыл водное снабжение храма.

Главция покончил с собой, но Сатурнина и остальных его друзей заперли в здании Сената в ожидании суда. Все в Сенате знали, что этот суд сломает и без того уже пошатнувшийся конституционный строй Рима. И Сулла решил проблему по-своему. Он тайно привел небольшую группу преданных ему молодых аристократов, которые поднялись на крышу Сената, сорвали черепицу и забросали арестованных острыми осколками, убив таким образом Сатурнина и его сторонников. Столь же незаметно убийцы скрылись.

Закон Сатурнина о зерне был аннулирован, однако Марий — теперь ему было пятьдесят семь лет — увидел, что его политической карьере настал конец. Шестикратный консул, он уже думал, что предсказание Марфы так никогда и не осуществится. Сулла надеялся через год победить на преторских выборах. Поэтому он решил отойти от Мария, политически одиозной фигуры, чтобы не навредить собственной карьере.

* * *

В течение этих десяти лет личная жизнь и сердечные дела Мария и Суллы развивались совершенно по-разному.

Брак Мария и Юлии оказался счастливым. В 109 году у них родился сын, их единственный ребенок, Марий-младший. Старый Цезарь умер, однако это случилось не раньше, чем он увидел двух своих сыновей твердо стоящими на ногах, достигшими высокого положения. Младший сын старого Цезаря, Гай, женился на богатой и красивой девушке из знаменитой семьи Аврелия Котты, Аврелии, и эта молодая пара поселилась в принадлежавшем Аврелии многоквартирном доме, инсуле, в Субуре — районе Рима, пользующемся дурной репутацией. У Гая Цезаря и Аврелии родились две дочери и наконец в 100 году на свет появился долгожданный сын (будущий великий Цезарь). Этот ребенок и был, как сразу признал Марий, тем самым Гаем, о котором говорила прорицательница, — самым великим римлянином всех времен, значительно более знаменитым, нежели сам Марий. И Марий решил никому не рассказывать об этой части пророчества.

Брак Суллы с младшей дочерью старого Цезаря, Юлиллой, оказался тяжелым. Женщина эта обладала истеричной и чересчур страстной натурой. Она родила двоих детей, сына и дочь. До безумия любившая Суллу, Юлилла была уверена, что не полностью владеет сердцем супруга, хотя понятия не имела о его истинных сексуальных наклонностях. В результате она пристрастилась к выпивке и с течением времени стала законченной алкоголичкой.

Внезапно произошло нечто ужасное. Молодой актер, грек Метробий, пришел навестить Суллу в его доме. При встрече с Метробием Сулла забыл о своем решении навсегда порвать любые отношения с ним. Юлилла оказалась случайной свидетельницей этой любовной сцены. Недолго думая, женщина покончила с собой. Впоследствии Сулла женился на красивой бездетной вдове из хорошей семьи, некоей Элии, чтобы у его малолетних детей была мать.

У Скавра, принцепса Сената, имелся сын. К несчастью, это был трус, опозоривший себя в армии Катула Цезаря в Северной Италии. Испытывая отвращение к поступку сына, Скавр отрекся от него, и юноше оставалось только одно — покончить с собой. После этого Скавр, которому шел шестой десяток, и у которого больше не оставалось наследника, неожиданно женился на невесте покойного сына, семнадцатилетней дочери старшего брата Метелла Нумидийского по имени Далматика. Никого не интересовало мнение девушки об этом союзе.

А молодой Марк Ливий Друз, аристократический сын знаменитого отца, в 105 году организовал двойную свадьбу. Сам он женился на сестре своего лучшего друга, патриция Квинта Сервилия Цепиона, а Цепион, в свою очередь, взял в жены сестру Друза, Ливию Друзу. Брак Друза был бездетным, а Цепион и Ливия родили двух дочерей, старшая из которых, Сервилия, впоследствии станет матерью Брута и любовницей великого Цезаря.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ РОМАНА «БИТВА ЗА РИМ»

Год 98-й до Рождества Христова. Прошло два года после событий, которыми заканчивается роман «Первый Человек в Риме», — два года относительного спокойствия.

Сулла был сыт по горло своей добропорядочной и красивой второй женой, Элией. Теперь он одержим страстью сразу к двоим — к молодому Метробию и девятнадцатилетней супруге Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената, Далматике. Но поскольку амбиции и предчувствие своего высокого предназначения все еще брали верх над низменными страстями Суллы, он упорно отказывался встречаться с Метробием и заводить отношения с Далматикой.

К несчастью, Далматика не обладала такой же силой характера. Она открыто демонстрировала свою безответную любовь к Сулле. Оскорбленный Скавр потребовал, чтобы Сулла покинул Рим, дабы пресечь сплетни. Считая себя ни в чем не виноватым и находя требование Скавра безосновательным, Сулла наотрез отказался. Он намеревался стать претором, а это означало, что на период выборов он непременно должен оставаться в Риме. Сознавая невиновность Суллы, Скавр тем не менее сделал все, чтобы Суллу не избрали на желаемую должность, а Далматике он вообще запретил покидать стены дома.

Потерпев поражение на политической сцене, Сулла принял решение уехать в Ближнюю Испанию в качестве легата ее военного правителя Тита Дидия. Скавр победил. Перед отъездом Сулла неожиданно попытался ухаживать за Аврелией, женой Гая Юлия Цезаря, но был отвергнут. В ярости он отправился в гости к Метеллу Нумидийскому, только что вернувшемуся из ссылки, и отравил его. Вместо того чтобы заподозрить Суллу в убийстве отца, Метелл Пий Поросенок продолжал восхищаться Суллой и полностью доверять ему.

Семья Цезарей процветала. Оба сына старого Цезаря, Секст и Гай, преуспели в карьере, пользуясь покровительством Мария. Однако имелась и оборотная сторона медали: карьерные достижения означали, что Гай большую часть времени проводил вдали от дома и семьи. Его супруга Аврелия умело управляла своим многоквартирным домом и заботливо растила двух дочерей и драгоценного, многообещающего сына, Цезаря-младшего, который с раннего детства демонстрировал поразительные способности. Единственное, что тревожило родственников и друзей Аврелии, — это ее симпатия к Сулле, который навещал ее, поскольку восхищался этой самостоятельной и энергичной женщиной.

* * *

Все еще оставаясь в политическом небытии, Гай Марий уехал отдыхать на Восток. С ним были его жена, Юлия, и сын, Марий-младший.

Прибыв в Тарс, главный город Киликии, Марий узнал, что понтийский царь Митридат вторгся в Каппадокию, убил ее молодого монарха и посадил на трон одного из своих многочисленных сыновей. Оставив жену и сына на попечении дружественных кочевников, Марий — фактически один — направился в столицу Каппадокии, где смело предстал перед Митридатом.

Коварный и ловкий, Митридат представлял собою странное сочетание героя и труса, хвастуна и мыши. Он командовал огромной армией и увеличил свое царство за счет соседей. Последним и самым опасным врагом Митридата оставался Рим. Заключив удачные браки, Митридат пришел к полному согласию с Тиграном, царем Армении. Два царя решили объединиться, покорить Рим и разделить мир между собою.

Все эти тщеславные планы рухнули после встречи с Марием — единственным человеком, который был способен приказать царю Понта покинуть Каппадокию. Хотя Митридат и мог приказать убить Мария, он поджал хвост и увел свою армию обратно в Понт. Марий же присоединился к жене и сыну и преспокойно продолжил паломничество по храмам Востока.

* * *

Тем временем обстановка в Италии накалилась. Рим возглавлял союз различных полунезависимых народов, издавна заселявших полуостров Италия. Италийские союзники, как их называли, с давних времен были неравноправными партнерами Рима. Италики отлично сознавали, что римляне считают их ниже себя. Союзники предоставляли легионам солдат и оплачивали их экипировку и содержание, между тем как Сенат отправлял италиков воевать на чужие земли, за интересы, чуждые Италии. Рим перестал предоставлять союзникам права полного римского гражданства (с правом голосовать), отказался торговать с ними на равных и лишил прочих привилегий. Вожди различных италийских племен теперь с еще большей настойчивостью стали требовать равного статуса с Римом.

У Марка Ливия Друза имелся друг, Квинт Поппедий Силон, знатный италик. Вождь марсов, Силон намеревался сделать своих соплеменников и всех италиков полноправными гражданами. Друз симпатизировал Силону. Влиятельный римский аристократ, очень богатый, обладавший политическим влиянием, Друз был уверен в том, что с его помощью италики законным путем получат долгожданное равноправие.

Но ситуация в собственной семье Друза подорвала его решимость. Сестра Друза Ливия была несчастна: ее супруг, лучший друг Друза Квинт Сервилий Цепион, жестоко избивал ее. А она влюбилась в Марка Порция Катона Салониана и стала его любовницей. После двух дочерей от Цепиона Ливия Друза забеременела от рыжеволосого Катона и произвела на свет сына, также с огненными волосами. Она пыталась убедить Цепиона в том, что это его ребенок. Но старшая дочь, Сервилия, обожавшая отца, обвинила мать в неверности и вызвала кризис в семье. Цепион развелся с Ливией и отказался от всех троих детей. Друз и его жена взяли сторону Ливии. Чуть позже Ливия Друза вышла замуж за Катона и родила еще двоих детей — дочь Порцию и сына Катона-младшего (будущего Катона Утического).

Пока развивались события этой семейной драмы, Друз старался убедить Сенат в справедливости требований италиков предоставить им полные гражданские права. После скандала с Ливией эта задача оказалась осложнена ожесточенной враждебностью Цепиона.

В 96 году умерла жена Друза. В 93 году скончалась Ливия Друза, и пятеро ее детей перешли под опеку Друза. В 92 году умер Катон. Остались лишь двое врагов — Цепион и Друз.

Последний считался уже слишком старым для политической карьеры, однако он пришел к выводу, что единственный способ добиться равенства для италиков законным путем — стать плебейским трибуном и, вопреки упорной оппозиции Сената, уговорить Плебейское собрание предоставить италикам право голосовать.

Удивительно терпеливый и интеллигентный человек, он сумел обеспечить себе поддержку. Но некоторые консервативные сенаторы, включая Катула Цезаря и Цепиона, решили сделать все, чтобы он не достиг цели. Накануне своей победы Друз был убит в атрии собственного дома. Это произошло в конце 91 года.

Пятеро детей Ливии Друзы и приемный сын самого Друза, Нерон, стали свидетелями его мучительной смерти. Теперь у этих молодых людей остался лишь Цепион, который отказался иметь с ними что-либо общее. Поэтому о них стали заботиться мать Друза и его младший брат Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. В 90 году умер и Цепион, а через год ушла к праотцам мать Друза. Когда жена Мамерка отказалась приютить осиротевших, никому не нужных детей, Мамерк вынужден был оставить их в доме Друза на попечении незамужней родственницы и ее матери.

* * *

Сулла возвратился из Ближней Испании как раз ко времени избрания его претором по гражданским делам на 93 год. В 92 году, пока Друз боролся за предоставление права голоса для италиков.

Суллу отправили на восток — управлять Киликией. Там он обнаружил, что Митридат, ободренный пятилетним бездействием Рима, снова вторгся в Каппадокию. Сулла провел два своих легиона из Сицилии в Каппадокию, укрыл их за валом хорошо укрепленного лагеря и окружил Митридата, несмотря на то что царь имел значительное преимущество в живой силе. Митридат вторично вынужден был посмотреть в глаза римлянину и выслушать резкий приказ убираться домой. И во второй раз Митридат трусливо ушел обратно в Понт.

Но зять Митридата, армянский царь Тигран, желал воевать. Сулла со своими легионами явился в Армению. Он стал первым римлянином, перешедшим Евфрат. На Тигре, вблизи Амиды, Сулла отыскал Тиграна и предостерег его от необдуманных поступков. На Евфрате, у Зевгмы, произошла встреча Суллы с Тиграном и послами парфянского царя. Был заключен договор, согласно которому все, что находится к востоку от Евфрата, остается за парфянами, а все, что к западу, отводится под римскую юрисдикцию. Знаменитая халдейская ясновидящая предсказала Сулле, что он станет величайшим человеком между Атлантическим океаном и рекой Инд и умрет на пике своей славы.

Вместе с Суллой находился его сын от умершей Юлиллы. Этот подросток стал светом жизни Суллы. Но после возвращения Суллы в Рим, где Сенат с полным равнодушием отнесся к его подвигам и великолепному договору с парфянами, Сулла-младший внезапно и трагически умер от воспаления лёгких. Потеря мальчика стала ужасным ударом для Суллы. Она оборвала последнюю нить, связывающую его с Цезарями — за исключением периодических визитов к Аврелии.

* * *

Италийская война началась серией сокрушительных поражений Рима. В начале 90 года консул Луций Цезарь был поставлен во главе южного театра военных действий — в Кампании. Сулла находился при нем в качестве старшего легата. Северным театром войны, в Пицене и Этрурии, командовали поочередно несколько человек. Все они оказались совершенно бездарными.

Гай Марий очень хотел взять командование северными армиями на себя, но его противники в Сенате все еще были слишком сильны. Он вынужден был занимать должность простого легата и сносить унижения от своих командиров. Но эти командиры, один за другим, несли потери и терпели поражения. Марий же упорно продолжал обучать неопытных новобранцев и ждать случая. И когда случай предоставился, он немедленно воспользовался им и вместе с Суллой одержал для Рима первую победу в этой войне. На следующий день у Мария случился второй удар, значительно сильнее первого, и он вынужден был покинуть армию. Сулла обрадовался этому обстоятельству, поскольку Марий отказывался воспринимать Суллу всерьез как полководца. Да, Сулла одерживал победы на юге, но он постоянно действовал от лица какого-либо из своих начальников.

В 89 году война приняла благоприятный для Рима оборот, особенно на юге. Под городом Нола легионеры Суллы наградили его высшей воинской наградой — венцом из трав. Большая часть Кампании и Апулии была покорена. Судьбы двух консулов 89 года, Помпея Страбона и Катона, оказались различны. Консул Катон был убит Марием-младшим. Сын Гая Мария сделал это потому, что видел в убийстве неспособного командовать начальника единственный способ избежать поражения. Марий сумел «отмазать» сына, дав взятку его командиру, Луцию Корнелию Цинне. Цинна, уважаемый человек, всю жизнь оставался сторонником Мария — и врагом Суллы.

У старшего консула 89 года, Помпея Страбона, имелся семнадцатилетний сын Помпей, который обожал своего отца и мечтал сражаться рядом с ним. В 90 году они вместе осаждали Аскул, главный город Пицена, где стали свидетелями первых ужасов Италийской войны. Там же находился семнадцатилетний Марк Туллий Цицерон, неумелый, трусливый, не желающий сражаться. Помпей укрывал его от гнева своего отца и презрения товарищей. Впоследствии Цицерон всегда помнил доброту Помпея, что в значительной степени определило его политические симпатии. Когда в 89 году Аскул пал, Помпей Страбон казнил там всех мужчин и изгнал женщин и детей, запретив им брать что-либо с собой.

К 88 году, когда Суллу наконец избрали консулом вместе с Квинтом Помпеем Руфом, война с италийскими союзниками уже подходила к концу. Рим согласился предоставить им, хотя бы формально, право голоса — как гражданам.

Дочь Суллы от Юлиллы, Корнелия Сулла, была влюблена в своего двоюродного брата Мария-младшего, однако Сулла заставил ее выйти замуж за сына своего коллеги-консула. Она родила тому дочь Помпею — впоследствии вторую жену великого Цезаря — и сына.

* * *

Когда Цезарю-младшему исполнилось десять лет, его мать Аврелия направила сына к Марию, чтобы он помогал своему великому дяде оправиться от удара. Мальчик старался как можно больше вызнать у Мария о секретах военного искусства. Помня о предсказании Марфы, во время бесед с умным мальчиком Марий только укрепился в своем тайном намерении не способствовать будущей военной и политической карьере Цезаря.

Придя в ярость от безобидного замечания надоевшей ему жены Элии, Сулла внезапно развелся с ней. Причиной развода он объявил бездетность Элии. Старый Скавр к тому времени умер, и Сулла женился на его вдове Далматике. В Риме осуждали Суллу за его поведение в отношении Элии, но Сулле это было безразлично.

* * *

Зная, что Рим поглощен войной с италиками, понтийский царь Митридат в 88 году вторгся в римскую провинцию Азия и перебил там всех римлян и италиков — мужчин, женщин и детей. Погибло восемьдесят тысяч человек, и с ними — семьдесят тысяч их рабов.

Когда в Риме стало известно об этом массовом убийстве, собрался Сенат — обсудить, кто поведет армию на восток и покарает Митридата. Считая себя полностью оправившимся от удара, Марий кричал в Сенате, что командование должно быть поручено ему, и только ему. Сенат пренебрег этим категоричным требованием, поручив легионы старшему консулу Сулле. Этого оскорбления Марий не простил. Теперь Сулла вошел в число его открытых врагов.

Считая, что сможет разбить Митридата, Сулла с большим удовлетворением принял командование и стал готовиться к отъезду из Италии. Но в казне не оставалось денег, а личные сбережения Суллы были слишком незначительными. Средств не хватало даже после того, как были проданы общественные земли вокруг Римского Форума. В конце концов деньги для финансирования понтийской войны добыли, ограбив храмы Греции и Эпира.

В том же 88 году появился и сразу завоевал широкую популярность плебейский трибун Сульпиций. Будучи консерватором, он стал радикалом после того, как Митридат вырезал население провинции Азия. Сульпиций понял: царь-иностранец не видит разницы между римлянином и италиком. Митридат с одинаковой жестокостью истреблял и тех, и других. Сульпиций обвинил Сенат в безответственном нежелании дать полное гражданство всем италикам. Если для Митридата эта разница отсутствует, значит, ее действительно не существует. Сульпиций принимал в Плебейском собрании закон за законом. Согласно этим законам было изгнано столько сенаторов, что невозможно стало собрать кворум. Сделав Сенат недееспособным, Сульпиций поднял вопрос о политических правах новых граждан-италиков. Все это происходило среди кровавых стычек на Римском Форуме, где был убит молодой муж дочери Суллы.

Добившись успеха, Сульпиций примкнул к партии Мария и заставил собрание провести еще один закон — лишить Суллу права командовать в войне против Митридата и передать легионы Марию. Семидесятилетний, больной, Марий не мог позволить кому-то иному разбить «понтийского разбойника», особенно Сулле.

Сулла находился в Кампании, набирая рекрутов, когда услышал о новом законе. И тут же принял безумное решение: он пойдет с войсками на Рим. Никогда за все шестьсот лет существования Рима ни один римлянин не делал этого. Но Сулла посмел быть первым. Офицеры отказались поддержать его, кроме квестора Луция Лициния Лукулла, но солдаты остались на стороне Суллы.

В Риме никто не верил, что Сулла осмелится напасть на родной город, так что, когда Сулла и его армия появились у стен, возникла паника. За неимением профессиональных солдат Марий и Сульпиций были вынуждены вооружить бывших гладиаторов и рабов. Сулла сломил это разношерстное воинство и захватил Рим. Марий, Сульпиций, Марк Юний Брут и несколько других защитников вынуждены были бежать. Сульпиция захватили еще до того, как тот покинул Италию, и обезглавили. Марию, после тяжелых испытаний, удалось вместе с Марием-младшим и другими своими сторонниками достичь Африки. Там они обрели убежище среди ветеранов, которых сам Марий когда-то поселил на землях острова Церцина.

Став фактическим властелином Рима, Сулла выставил голову Сульпиция на ростре Римского Форума, чтобы устрашить Цинну и заставить его повиноваться. Он аннулировал все законы Сульпиция и установил свои, ультраконсервативные. Законы Суллы имели цель полностью восстановить Сенат и впредь отбить у плебейских трибунов охоту выдвигать радикальные идеи. Удовлетворенный тем, что сделал все возможное для восстановления традиционного республиканского правления, в 87 году Сулла наконец отбыл на восток — на войну с Митридатом. Но перед этим он выдал замуж свою овдовевшую дочь за Мамерка, брата умершего Друза и опекуна его осиротевших детей.

* * *

Ссылка Мария, Мария-младшего, Брута и их единомышленников длилась около года. Сулла принял последние меры, чтобы укрепить свою наспех составленную конституцию, — он попытался сделать преданных ему людей консулами 87 года. Старшим консулом был избран сторонник Суллы Гней Октавий Рузон. Однако разборчивые выборщики вновь выдвинули на пост младшего консула Цинну, который оставался верен Марию. Поэтому Сулла попытался обеспечить верность Цинны новой конституции, заставив его дать священную клятву подчиняться. Для Цинны же эта клятва ничего не значила: он обманул богов, во время присяги держа в кулаке камень.

Как только весной 87 года Сулла уплыл на восток, в Риме начался раздор. Цинна отрекся от своей присяги и открыто выступил против Гнея Октавия и его ультраконсервативных сторонников, таких, как Катул Цезарь, Публий Красс, Луций Цезарь. В результате Цинна был выслан из Рима и объявлен вне закона. Однако в военном отношении консерваторы были не подготовлены. Цинна поднял армию и осадил город. Марий стремительно вернулся из ссылки и высадился в Этрурии, где также взбунтовал войска и маршем двинулся на помощь Цинне и его сторонникам — Квинту Серторию и Гнею Папирию Карбону.

В отчаянии ультраконсерваторы послали сообщение Помпею Страбону в Пицен, умоляя прийти и спасти их, поскольку у него под командованием имелась армия. В сопровождении сына Страбон двинулся к Риму. Но, прибыв туда, Помпей не выступил против Цинны и Мария. Все, что он сделал, — это осел в огромном лагере, раскинутом возле римских ворот. Там царила страшная антисанитария. Помпей загрязнил воду, которой пользовались граждане, жившие на северных холмах, и тем самым вызвал эпидемию брюшного тифа.

Осада Рима длилась некоторое время. В конце концов между Помпеем Страбоном и Серторием произошло сражение. Оно оказалось безрезультатным. Помпей Страбон сам заболел брюшным тифом и вскоре умер. При поддержке своего друга Цицерона молодой Помпей готовился похоронить своего отца, но жители разоренных им холмов выкрали тело, привязали к ослу и с позором протащили по улицам. После отчаянных поисков Помпей и Цицерон нашли труп Страбона. Разъяренный Помпей покинул Рим и вместе с телом отца и армией вернулся в Пицен.

Больше Рим не мог сопротивляться — он сдался Цинне и Марию. Цинна сразу вошел в город, но Марий отказался пересечь городскую черту, ссылаясь на то, что все еще остается вне закона. Ему лучше находиться под защитой лагеря и своих солдат до тех пор, пока Цинна не отменит декрет о ссылке и не добьется избрания Мария консулом — в седьмой раз. Серторий также не стал входить в город, однако по иной причине: родственник Мария понимал, что старик уже не в себе. Его мозг пострадал после второго удара.

Цинна отдавал себе отчет в том, что любой легионер — если он будет поставлен перед выбором, кому служить, Марию или Цинне, — изберет Мария. Поэтому Цинне пришлось настоять на том, чтобы его и Мария «избрали» консулами 86 года. До выборов оставалось несколько дней. И в первый день нового года Марий вошел в Рим — семикратным консулом, как и было предсказано. Пророчество сбылось. С собой он привел пять тысяч бывших рабов, фанатично преданных ему.

Началась кровавая бойня — такого ужаса Рим еще не видел. Лишившись разума, Марий приказал своим людям убить всех его врагов и многих из его друзей. Ростра ощетинилась отрезанными головами, в том числе Катула Цезаря, Луция Цезаря, Цезаря Страбона, Публия Красса и Гнея Октавия Рузона.

Гай Юлий Цезарь, отец Цезаря-младшего, возвратился в Рим в самый разгар этой бойни. Марий захотел увидеться с ним на Римском Форуме. Там Марий сообщил ему, что его сын, тринадцатилетний Гай Цезарь, должен стать фламином Юпитера — специальным жрецом главного римского божества. Так сумасшедший старик нашел наилучший способ помешать молодому Цезарю преуспеть в политической или военной карьере. Теперь Цезарь-младший никогда не превзойдет Мария в анналах истории. Фламину Юпитера запрещается дотрагиваться до железа, ездить на коне, брать в руки оружие, становиться свидетелем смерти. Он не сможет участвовать в сражениях, выдвигать свою кандидатуру на выборах. Поскольку на момент инаугурации и посвящения фламин Юпитера должен быть женат на патрицианке, Марий приказал Цинне отдать свою семилетнюю младшую дочь Цинниллу в жены молодому Цезарю. Детей немедленно поженили, после чего Цезарь был провозглашен фламином Юпитера.

* * *

Прошло всего несколько дней седьмого консульства, и у Мария случился третий, последний удар. Он умер 14 января. Его родственник Серторий перебил огромное количество бывших рабов, составлявших свиту безумного Мария. На этом кровавые расправы в Риме прекратились. Вместо Мария Цинна взял вторым консулом Валерия Флакка. Нужно было умиротворить потрясенный Рим. А молодой Цезарь, фламин Юпитера, женатый мальчик, видел перед собой ужасное будущее — будущее пожизненного слуги Юпитера Наилучшего Величайшего.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ, ПРОИЗОШЕДШИХ МЕЖДУ 86 И 83 ГОДАМИ ДО P. X

Упрочив свое положение, Цинна взял под контроль сильно поредевший Сенат. Одни законы Суллы он аннулировал, другие оставил. Сенат продолжил существовать и официально лишил отсутствующего Суллу права командовать войсками в войне против царя Митридата. Он обязал другого консула, Флакка, повести на восток четыре легиона и сменить Суллу на посту военачальника. Старшим легатом Флакка в этом мероприятии был Фимбрия, жестокий и недисциплинированный человек, пользовавшийся тем не менее популярностью у солдат.

Когда Флакк и Фимбрия добрались до Центральной Македонии, они решили изменить направление. Вместо того чтобы идти на юг, в Грецию, где находился Сулла, они двинулись к Геллеспонту и Малой Азии. Не в состоянии контролировать Фимбрию, Флакк оказался в подчинении у своего же подчиненного. Постоянно ссорясь, недовольные друг другом, они находились в Византии, где произошел окончательный, фатальный разрыв. Флакк был убит, а Фимбрия принял командование. Он вторгся в Малую Азию и начал — довольно успешно — войну против царя Митридата.

* * *

Сулла же застрял в Греции, которая впустила военачальников и войска Митридата и теперь приютила огромные силы понтийцев. Афины переметнулись к врагам Рима, и Сулла осадил город. После отчаянного сопротивления Афины пали. Затем Сулла одержал две решительные победы возле озера Орхомен в Беотии.

Его легат Лукулл собрал флот и также нанес Понту несколько поражений. А Фимбрия загнал Митридата в ловушку в приморском городе Питана и послал сообщение Лукуллу с просьбой помочь ему схватить понтийского царя, заблокировав гавань. Лукулл высокомерно отказался сотрудничать с человеком, самовольно принявшим на себя командование. В результате Митридат спасся бегством через море.

К лету 85 года Сулла изгнал понтийские армии из Европы и вошел в Малую Азию. Пятого августа (секстилия) того же года Митридат согласился на условия договора, названного Дарданским, согласно которому ему надлежало вернуться в границы своего государства и оставаться там навсегда. Сулла решил проблему и с Фимбрией, которого преследовал до тех пор, пока тот в отчаянии не покончил с собой. Запретив войскам Фимбрии когда-либо возвращаться в Италию, Сулла ввел их в состав постоянной армии для использования в провинции Азия и в Киликии.

Обязав Митридата уйти в границы Понта, Сулла отдавал себе полный отчет в том, что царь ни в коей мере не ослаблен. Однако римлянин также знал и другое: если он, Сулла, задержится на востоке еще на какое-то время, то потеряет все шансы сохранить то, что считал своим по закону, — высокое положение в Риме. Его жена Далматика и дочь Корнелия Сулла вынуждены были бежать из Рима в сопровождении Мамерка. Дом Мамерка разграбили и сожгли, его имущество было конфисковано (правда, большую часть состояния Мамерку все же удалось спрятать). Теперь он был объявлен вне закона и лишен прав римского гражданства. Такая же судьба постигла и его сторонников. Многие члены Сената, не желая жить при администрации Цинны, также бежали из Рима, чтобы присоединиться к Сулле. Среди них были Аппий Клавдий Пульхр, Публий Сервилий Ватия и Марк Лициний Красс.

Таким образом, Сулле поневоле пришлось оставить Митридата и вернуться в Рим. Он хотел сделать это еще в 84 году, но серьезная болезнь заставила его задержаться в Греции еще на год. Он беспокоился, поскольку его продолжительное отсутствие давало Цинне время, необходимое для подготовки к войне. А война неизбежна: Италия недостаточно велика для двух партий, столь ожесточенно противостоящих друг другу и не желающих ничего забыть и простить во имя мира.

* * *

Цинна и весь Рим также понимали: война с вернувшимся Суллой неизбежна. Узнав о смерти второго консула, Флакка, Цинна взял себе младшим консулом нового и более сильного человека, Гнея Папирия Карбона. Вместе с уступчивым Сенатом Цинна решил встретить Суллу до того, как он ступит на италийскую почву. Желая остановить Суллу в Западной Македонии, прежде чем он пересечет Адриатическое море, Цинна и Карбон начали вербовать огромную армию, которую доставили морем в Иллирию.

Однако вербовка шла медленно, особенно в Пицене, владениях умершего Помпея Страбона. Считая, что его личное присутствие привлечет больше добровольцев, Цинна лично прибыл в Анкону. Там сын Помпея Страбона, Помпей, нанес Цинне визит, якобы с намерением присоединиться к нему. Однако желаемого воссоединения не последовало, и вскоре после этого Цинна умер в Анконе при загадочных обстоятельствах. Карбон занял Рим и взял Сенат под свой контроль; однако Карбон принял решение все-таки дать Сулле возможность высадиться в Италии. В конце концов, объявил он, воевать с Суллой следует на италийской почве. Войска вернули из Иллирии, и Карбон приступил к осуществлению своего плана. Обеспечив выборы двух послушных ему консулов, Сципиона Азиагена и Гая Норбана, Карбон отправился управлять Италийской Галлией и обосновался со своей армией в портовом городе Аримин.

* * *

Таковы были предшествующие события. А теперь читайте дальше…

ЧАСТЬ I

АПРЕЛЬ 83 г. до Р. X. — ДЕКАБРЬ 82 г. до P. X

Управляющий высоко поднял над ложем лампу, в которой горели пять свечей. Он знал, что этого света недостаточно, чтобы разбудить Помпея. Для такой операции требуется жена Помпея. Она шевельнулась, нахмурилась и отвернулась к стене, пытаясь заснуть снова, но за открытой дверью спальни уже слышались голоса. Управляющий окликнул ее:

— Госпожа! Госпожа!

Застигнутая врасплох — обычно слуги не заходили в спальню, — она все же не забыла о скромности и закуталась в покрывало прежде, чем сесть в постели.

— Что такое?

— Срочное сообщение для господина. Разбуди его и скажи, чтобы он вышел в атрий! — проговорил управляющий довольно грубым тоном.

Пламя лампы колыхнулось и зачадило, когда он резко повернулся и быстро ушел. Комната погрузилась в темноту.

Ох, этот мерзкий человек! Он сделал это нарочно! Антистия, впрочем, помнила, что оставила тунику в ногах ложа. Одевшись, она крикнула, чтобы принесли свет.

Ничто не в силах было пробудить Помпея. Когда доставили горящую лампу и теплую накидку, Антистия разглядела супруга: тот, не чувствуя холода, спал на спине, голый по пояс.

Она уже пыталась при других обстоятельствах — и по другим причинам — разбудить его поцелуем, но ей никогда этого не удавалось. Помпея нужно потрясти или ударить.

— Что? — рявкнул он, вскакивая и ероша пальцами густую светло-рыжую шевелюру. Челка торчала надо лбом острым мысом, голубые глаза глядели тревожно. В этом весь Помпей: спит как убитый, а спустя миг — сна ни в одном глазу. Солдатская привычка. — Что? — повторил он.

— Срочное сообщение для тебя. Ждет в атрии.

Не успела она закончить фразу, как он уже был на ногах. Ноги обуты в сандалии, на веснушчатые плечи небрежно легла туника. И вот его уже нет — только дверь осталась распахнутой.

Несколько секунд Антистия стояла в нерешительности. Муж не взял с собой лампу — он, как кошка, мог видеть в темноте. Поэтому она могла сама воспользоваться светом и последовать за ним. Но она знала, что ему это не понравится. Проклятье! Жены должны знать, что это за новости, из-за которых приходится будить хозяина! И она все же отправилась в атрий. Скудный свет маленькой лампы едва освещал ей путь по длинному коридору, пол и стены которого были выложены каменными блоками. Здесь поворот, там несколько ступеней — и вдруг она вышла из грозной галльской крепости и оказалась в цивилизованной римской вилле, оштукатуренной и красиво покрашенной.

Помещение было ярко освещено, слуги сновали туда-сюда. Тут же стоял Помпей, одетый в одну только тунику, но казавшийся олицетворением Марса. О, он был прекрасен!

Он уже заметил ее присутствие и теперь мог бы рассказать, что случилось. Но в этот момент торопливо вошел Варрон, и Антистия упустила случай узнать, что же вызвало такой переполох.

— Варрон! Варрон! — вскрикнул Помпей.

И вдруг с его уст сорвался страшный, резкий звук, почти нечеловеческий вопль. Должно быть, так звучал боевой клич древних галлов, когда они спускались с альпийских склонов, завоевывая италийские земли, включая и Пицен — вотчину Помпея, дальнего их потомка.

Антистия даже подскочила от неожиданности. Она заметила, что вздрогнул и Варрон.

— Что случилось?

— Сулла высадился в Брундизии!

— В Брундизии? Но как ты узнал?

— Какое это имеет значение? — воскликнул Помпей. Он быстро пересек комнату, подскочил к маленькому Варрону, схватил его за плечи и стал трясти: — Вот оно, Варрон! Приключение началось!

— Приключение! — ахнул Варрон. — О Магн, когда же ты повзрослеешь? Ведь это же не просто приключение, это гражданская война! Новая гражданская война — и опять на италийской земле!

— А мне наплевать! — выкрикнул Помпей. — Для меня это приключение. Если б ты знал, как я ждал этой новости, Варрон! Раз Сулла уехал, значит, Италия сделалась совершенно ручной, точно собачка весталки.

— А как насчет знаменитой осады Рима? — зевнув, спросил Варрон.

Лицо Помпея стало серьезным, руки повисли. Он отступил от Варрона и мрачно посмотрел на него.

— Я предпочел бы забыть об осаде Рима! — резко ответил он. — Чернь протащила нагое тело моего отца, привязанное к ослу, по своим отвратительным улицам! Нет!

Бедный Варрон покраснел так густо, что окрасилась даже лысина.

— О, Магн, прости меня! Я не… я твой гость, пожалуйста, прости меня!

Но настроение уже было не то. Помпей натянуто засмеялся, хлопнул Варрона по спине:

— Ты не виноват, знаю.

В огромной комнате было очень холодно. Стараясь согреться, Варрон охлопывал себя руками.

— Я бы немедленно отправился в Рим.

Помпей посмотрел на него с удивлением:

— В Рим? Ты не поедешь в Рим, ты останешься со мной! Что, по твоему мнению, творится сейчас в Риме? По Форуму бессмысленно кружит стадо блеющих овец, а в Сенате целыми днями бранятся старые бабы. Пойдем лучше со мной, будет веселее!

— И куда же ты собираешься?

— К Сулле, конечно!

— Для того чтобы отправиться к Сулле, я тебе не нужен, Магн. Садись на коня и уезжай. Сулла рад будет подыскать тебе место среди своих младших военных трибунов, я уверен. Ты уже достаточно повоевал.

— О Варрон! — замахал руками Помпей, выдав свое раздражение. — Я не собираюсь присоединяться к Сулле в качестве младшего военного трибуна! Я собираюсь привести к нему три легиона! Я — в прислужниках у Суллы? Никогда! В этой авантюре я буду его равноправным партнером!

Сие поразительное заявление прозвучало, как гром, и для жены Помпея, и для его друга и гостя. Осознав, что стоит с открытым ртом, готовая неосмотрительно вмешаться в разговор мужчин.

Антистия быстро отошла туда, где Помпей не увидит ее. Он совсем забыл о ее присутствии, а она хотела услышать все. Ей необходимо было услышать все — до конца.

* * *

За те два с половиной года, что она была его женой, Помпей только раз оставлял ее больше чем на день. О, что это была за прелесть! Радоваться его ничем не отвлекаемому вниманию! Когда тебя щекочут, тискают, доводят до исступления, сжимают в объятиях, кусают до синяков, набрасываются на тебя… Это как сон. Кто бы мог вообразить? Она, дочь сенатора среднего ранга с весьма скромным состоянием, вдруг оказалась женой Гнея Помпея, который сам называл себя Магн, Великий! Достаточно богатый, чтобы жениться по собственному произволу, хозяин половины Умбрии и Пицена, светловолосый красавец, которого считали возродившимся Александром Великим, — какого мужа нашел для нее отец! И это после нескольких лет отчаяния, когда она уверовала, что никогда не подберет себе подходящего супруга, потому что приданое ее было довольно скудным.

Естественно, она знала, почему Помпей женился на ней. Он нуждался в большой услуге ее отца, который оказался судьей во время разбирательства по делу Помпея. Дело было, конечно, сфабриковано, — все в Риме знали это. Но Цинна чрезвычайно нуждался в огромных суммах, чтобы финансировать вербовку солдат, а состояние Помпея могло выдержать любой штраф. По этой причине молодого Помпея заставили отвечать за деяния его умершего отца, Помпея Страбона. Тот незаконно присвоил часть военной добычи из города Аскул в Пицене. А именно: одну охотничью сеть и несколько корзин книг. Пустяк. Проблема заключалась не в силе оскорбления, а в величине штрафа. Если Помпея осудят, то прихлебалы Цинны, включенные в список присяжных для определения суммы штрафа, могли присудить выплату в размере целого состояния.

Истинный римлянин выдержал бы сражение в суде и, если надо, дал бы взятку присяжным, но Помпей — а черты его лица выдавали в нем галла — предпочел жениться на дочери судьи. Тогда стоял октябрь. В течение двух месяцев, ноября и декабря, отец Антистии возглавлял процесс, мастерски затягивая его. Фактически суд над зятем ничем не закончился. Он все время откладывался: то неблагоприятные знамения, то обвинение присяжных в коррупции, то заседания Сената, то эпидемия лихорадки, а то чума. В результате в январе консул Карбон убедил Цинну поискать денег где-нибудь в другом месте. Состоянию Помпея больше ничто не угрожало.

Восемнадцатилетняя Антистия сопровождала своего ослепительного супруга в его поместья, расположенные на северо-востоке италийского полуострова. И там, в пугающей черной каменной крепости Помпея, она с головой окунулась в наслаждения супружества. К счастью, она была привлекательной — небольшого роста, пухленькая, в ямочках и с формами, совершенно созревшими для брачного ложа, так что довольно длительное время счастье ее было безмятежным. И когда начали появляться первые признаки беспокойства, причиной оказался не ее обожаемый Магн, а его преданные соратники, слуги и мелкие землевладельцы, которые не только не приняли ее, но даже не скрывали этого. Но это ее не сильно огорчало, поскольку Помпей всегда находился неподалеку и к ночи всегда возвращался домой. Но теперь он заговорил о том, что отправится на войну, о том, что поднимет легионы и станет союзником Суллы! О, что же она будет делать без своего обожаемого Магна? Кто защитит ее от неуважения его людей?

* * *

Помпей все еще старался убедить Варрона в том, что единственным правильным для того решением было бы пойти с ним, Помпеем, дабы присоединиться к Сулле, но этот строгий и педантичный карлик — столь мудрый для человека, лишь два года прозаседавшего в Сенате! — продолжал сопротивляться.

— Сколько войска у Суллы? — осведомился Варрон.

— Пять легионов ветеранов, шесть тысяч кавалерии, немного добровольцев из Македонии и Пелопоннеса и пять когорт испанцев, принадлежавших этому грязному жулику, Марку Крассу. Всего — около тридцати девяти тысяч.

Этот ответ заставил Варрона взвиться.

— Я повторяю, Магн, пора повзрослеть! — крикнул он. — Я только что приехал из Аримина, где Карбон сидит с восемью легионами и огромной кавалерией, — и это лишь начало! В одной только Кампании еще шестнадцать легионов! За три года Цинна и Карбон набрали войско — сто пятьдесят тысяч в Италии и Италийской Галлии. Как сможет Сулла справиться с такой силой?

— Сулла пожрет их, — равнодушно ответил Помпей. — Кроме того, я собираюсь предоставить ему еще три легиона закаленных ветеранов моего отца. А солдаты Карбона — рекруты-молокососы.

— Ты действительно хочешь иметь собственную армию?

— Конечно.

— Магн, тебе только двадцать два года! Ты не можешь ожидать, что ветераны отца пойдут за тобой!

— Почему? — искренне озадачился Помпей.

— Во-первых, тебе недостает еще восьми лет, чтобы войти в Сенат. Тебе осталось двадцать лет до консульства. И даже если люди твоего отца пойдут за тобой, просить их об этом абсолютно незаконно. Ты — частное лицо, а частные лица не вербуют себе армии.

— Уже три года правительство в Риме незаконно, — возразил Помпей. — Цинна — четырехкратный консул, Карбон — двукратный, Марк Гратидиан — дважды претор по гражданским делам, почти половина Сената объявлена вне закона, Аппий Клавдий изгнан с сохранением властных полномочий, Фимбрия бегает по Малой Азии, совершая сделки с царем Митридатом, — это же посмешище!

У Варрона был вид надутого мула, что неудивительно для сабинянина, сельского жителя Розеи, где полным-полно мулов.

— В любом случае, все следует делать по конституции, — упрямо сказал он.

Помпей захохотал:

— Ох, Варрон! Ты мне нравишься, но ты безнадежный идеалист! Если бы это можно было решить конституционным путем, почему же тогда в Италии и Италийской Галлии сто пятьдесят тысяч солдат?

Варрон воздел руки в знак того, что сдается:

— Хорошо, хорошо! Я с тобой.

Помпей засиял, обнял Варрона за плечи и повлек его по коридору в свои комнаты.

— Великолепно, великолепно! Ты сможешь написать историю моей первой кампании. У тебя слог куда лучше, чем у твоего друга Сизенны. Я — самый значительный человек нашей эпохи. Я заслуживаю своего историка.

Но последнее слово осталось все же за Варроном:

— Ты просто обязан оказаться значительной личностью! Иначе откуда ты взял нахальство назвать себя Магном? — Он хмыкнул. — «Великий»! Лучшее, что удалось совершить твоему отцу, — это прославить свое косоглазие.

Последний выпад Помпей пропустил мимо ушей, изливая потоки претензий и указаний на головы слуг и ружейного мастера.

И вот наконец ярко раскрашенный, позолоченный атрий опустел. Остались только Помпей и Антистия. Он подошел к ней.

— Глупый котенок, ты ведь простудишься, — выбранил он ее и ласково поцеловал. — Возвращайся в постель, мой сладкий пирожок.

— Помочь тебе собрать вещи? — спросила Антистия несчастным голосом.

— Мои люди сделают это, но ты можешь проследить за ними.

На этот раз путь им освещал слуга с массивным канделябром в руках. Стараясь держаться рядом с Помпеем, Антистия отправилась с ним в комнату, где хранились все его доспехи. Внушительное собрание. Не менее десяти разных кирас свисали с перекладин на шестах — золотые, серебряные, стальные, кожаные, украшенные фалерами. На крючках, вбитых в стену, — мечи и шлемы, а также юбки из кожаных полос и подбитые войлоком подкладки.

— А теперь полезай вот сюда и сиди тихо, как мышка, — велел Помпей и легко, словно перышко, поднял жену и устроил на паре больших сундуков, так что ноги ее болтались, не доставая до пола.

И о ней забыли. Помпей и его слуги осматривали вещь за вещью — будет ли она полезна, стоит ли ее брать с собой? Потом, когда Помпей перебирал сундуки, расставленные по всей кладовой, он бесцеремонно пересадил жену на другой «насест». Отобранные вещи он бросал слугам и разговаривал сам с собой с таким счастливым видом, что у Антистии не осталось никаких иллюзий: этот человек не будет скучать по своей жене, своему дому и цивилизованным условиям жизни. Конечно, она всегда знала, что прежде всего он считал себя солдатом, что он презирает обычные занятия своих сверстников — риторику, законотворчество, управление, собрания, политические интриги и хитрости. Сколько раз слышала она, как он говорил, что заслужит курульное кресло консула своим мечом, а не красивыми словами и пустыми фразами! И вот теперь свое хвастовство он претворяет в жизнь. Солдат-сын солдата-отца отправляется на долгожданную войну.

Как только слуги вышли из комнаты, нагруженные снаряжением, Антистия спрыгнула с сундука и подошла к мужу.

— Прежде чем ты покинешь меня, Магн, я должна поговорить с тобой, — сказала она.

Конечно, он считал это напрасной тратой своего драгоценного времени. Тем не менее он остановился.

— Ну, что такое?

— Как долго тебя не будет?

— Не имею ни малейшего представления, — весело ответил он.

— Месяцы? Год?

— Возможно, месяцы. Говорю тебе, Сулла сожрет Карбона.

— Тогда я бы хотела вернуться в Рим и все время твоего отсутствия жить в доме моего отца.

Но Помпей замотал головой, явно удивленный ее просьбой.

— Ни за что! — отрезал он. — Я не хочу, чтобы моя жена бегала по Карбонову Риму, пока я бок о бок с Суллой воюю с этим же Карбоном. Ты останешься здесь.

— Твои слуги и прочие твои люди меня не любят. Без тебя мне здесь будет трудно.

— Ерунда! — бросил он, поворачиваясь, чтобы уйти.

Но она снова преградила ему дорогу.

— Пожалуйста, супруг мой, удели мне несколько минут твоего времени! Я знаю, оно драгоценно для тебя, но ведь я твоя жена!

Он вздохнул:

— Хорошо, хорошо! Но только быстро, Антистия!

— Я не могу оставаться здесь!

— Можешь и останешься, — и он нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Магн, когда тебя нет, пусть всего несколько часов, твои люди плохо обращаются со мной. Я никогда не жаловалась, потому что ты всегда добр ко мне и всегда был здесь, кроме того случая, когда уезжал в Анкону повидаться с Цинной. Но сейчас… в твоем доме нет ни одной женщины. Я совершенно одна. Право, будет лучше, если я вернусь к отцу, пока не кончится эта война.

— Исключено. Твой отец — человек Карбона.

— Нет, это не так. Он сам по себе.

Никогда прежде не осмеливалась она возражать ему, тем более спорить. Помпей начинал терять терпение.

— Послушай, Антистия, у меня есть более важные дела, чем препираться тут с тобой. Ты — моя жена, а это значит, что ты останешься в моем доме.

— Где твой управляющий ухмыляется мне в лицо и оставляет в темноте. Где у меня нет собственных слуг и никого, кто бы составил мне компанию.

Она старалась казаться спокойной и разумной, однако внутренне начала паниковать.

— Полная ерунда!

— Это не ерунда, Магн. Не ерунда! Я не знаю, почему все смотрят на меня свысока, но они это делают.

— Ну конечно! — подтвердил он, удивленный ее беспросветной глупостью.

От удивления ее глаза расширились.

— Ты находишь естественным, что они смотрят на меня свысока?

Он пожал плечами:

— Моя мать была из рода Луцилиев, как и моя бабушка. А кто ты?

— Хороший вопрос. И кто же я?

Помпей видел, что она сердится, и это разозлило его. Женщины! Ему предстояла его первая большая война, а это ничего не значащее существо намеревается разыграть здесь целую драму! Неужели все женщины такие безмозглые?

— Ты — моя первая жена.

— Первая жена?

— Временная мера.

— О, я понимаю, — с расстановкой сказала она. — Временная мера. Дочь судьи, ты имеешь в виду.

— Ну, ты же всегда это знала.

— Но ведь это было уже давно… Я думала, что все позади, что ты любишь меня. Я — из сенаторской семьи, меня нельзя назвать неподходящей.

— Для обычного человека — да. Но для меня ты недостаточно хороша.

— О Магн, откуда у тебя такое самомнение? Так вот почему ты ни разу не излил в меня свое семя? Потому что я недостаточно хороша, чтобы стать матерью твоих детей?

— Да! — рявкнул он, направляясь к двери.

Она последовала за ним со своей жалкой маленькой лампой.

Теперь Антистия была слишком разгневана для того, чтобы заботиться о том, что ее могут услышать.

— Но я была достаточно хороша для тебя, когда Цинна охотился за твоими деньгами!

— Мы уже покончили с этим, — торопливо отозвался он.

— Как же удобна для тебя смерть Цинны!

— Она удобна для Рима и для всех римлян!

— Ведь это ты приказал убить Цинну!

Слова эхом отскочили от каменной стены коридора, который был так широк, что по нему могла пройти целая армия. Помпей остановился.

— Цинна умер в пьяной драке с ленивыми рекрутами.

— В Анконе, в твоем городе, Магн! В твоем городе! И сразу же после того, как ты уехал туда, чтобы повидаться с ним! — крикнула она.

Она еще сохраняла самообладание — и вдруг оказалась прижатой к стене. Руки Помпея лежали на ее горле. Не сжимали. Просто лежали.

— Никогда больше не говори этого, женщина, — мягко произнес он.

— Так говорит мой отец! — удалось вымолвить ей.

Во рту у нее пересохло. Руки мужа слегка сжали ей горло.

— Твой отец не очень-то любил Цинну. Но он и Карбона не сильно жаловал, вот поэтому для меня было бы большим удовольствием убить его. Но я не получу удовольствия, если убью тебя. Я не убиваю женщин. Держи язык за зубами, Антистия. Смерть Цинны не имеет ко мне никакого отношения. Это был просто несчастный случай.

— Я хочу уехать к родителям в Рим!

Помпей выпустил ее и оттолкнул от себя.

— Ответ — нет. А теперь оставь меня!

Он ушел, кликнув управляющего. Издалека она слышала, как он отдавал распоряжения тому отвратительному человеку: Антистии воспрещается покидать пределы Помпеевой крепости, когда он уедет на свою войну. Дрожа, Антистия медленно возвратилась в спальню, которую делила с Помпеем два с половиной года как его первая жена — как временное средство для достижения цели. Недостаточно хороша, чтобы быть матерью его детей. И как это она не догадалась об этом раньше, когда вновь и вновь удивлялась, почему он всегда в последний момент выскальзывает из нее, оставляя на ее животе слизистую лужу?

Слезы подступили к глазам. Скоро они потекут, а раз они вырвутся на волю, их будет не остановить часами. Разочароваться в возлюбленном, прежде чем уйдет любовь, — ужасно.

Донесся еще один из тех холодивших душу варварских кличей и наконец голос Помпея:

— Я ухожу на войну, я ухожу на войну! Сулла высадился в Италии, и это — война!

* * *

Рассвет едва занялся, когда Помпей в блестящих серебряных доспехах, сопровождаемый своим восемнадцатилетним младшим братом и Варроном, привел небольшую группу чиновников и писцов на рыночную площадь Авксима. Там, в самом центре, он укрепил штандарт своего отца и стал с плохо скрываемым нетерпением ждать, когда за сборными столами рассядутся секретари, разложат листы бумаги, заострят тростниковые перья, разведут чернила в каменных чернильницах.

К тому времени как все было готово, собралась такая большая толпа, что площади не хватило, и люди толпились на ближайших улицах и аллеях. Легкий и гибкий, Помпей вскочил на переносной подиум и встал под штандарт Помпея Страбона с изображением дятла.

— Настала пора! — крикнул он. — Луций Корнелий Сулла высадился в Брундизии, чтобы претендовать на то, что принадлежит ему по праву, — властные полномочия, триумф, привилегию возложить свои лавры к ногам Юпитера Наилучшего Величайшего в Римском Капитолии! В прошлом году, как раз в это время, другой Луций Корнелий, прозванный Цинной, находился недалеко отсюда, пытаясь завербовать для себя ветеранов моего отца. Это ему не удалось. Вместо этого он умер. Сегодня вы видите меня. И сегодня я вижу многих ветеранов моего отца. Я — наследник Страбона! Его люди — это мои люди. Его прошлое — это мое будущее. Я собираюсь в Брундизии драться на стороне Суллы, ибо его дело правое. Кто из вас пойдет со мной?

Коротко и ясно, с восторгом подумал Варрон. Может быть, молодой человек был прав, когда говорил, что мечом, а не словоблудием завоюет консульское кресло. Конечно, в такой толпе он не мог различить ни одного человека, на которого не подействовала бы речь Помпея. Не успел он закончить свое обращение, как женщины стали расходиться, кудахча о скором отъезде своих мужей и сыновей. Одни в отчаянии ломали руки, другие уже прикидывали, что положат в вещевые мешки вместе с запасными туниками и носками. Были и такие, что старательно смотрели в землю, скрывая хитрые улыбочки. Шлепками разгоняя стоявших на пути детей, мужчины бросились к столам. Минуту спустя секретари Помпея уже усердно водили перьями по дощечкам.

С хорошего места, расположенного высоко на ступенях старого храма Пика в Авксиме, Варрон наблюдал за происходящим. «Неужели они с таким же легким сердцем вербовались для кампаний косоглазого Помпея Страбона? — думал он. — Наверное, нет. Тот был повелителем, хозяином, трудным человеком, но замечательным командиром. Они, наверное, служили ему добровольно, но с тяжким сердцем. У сына все явно по-другому. Предо мною — явление, — пришло на ум Варрону. — Радостнее не могли бы идти мирмидоняне за Ахиллом, а македоняне — за Александром Великим. Они любят его! Он — их любимец, их талисман, их дитя и отец».

Что-то крупное опустилось рядом с ним на ступеньку. Варрон повернул голову и увидел красное лицо в обрамлении рыжих волос. Два умных голубых глаза оценивающе смотрели на него, единственного незнакомца в этом месте.

— И кто же ты? — вопросил румяный гигант.

— Меня зовут Марк Теренций Варрон, и я сабинянин.

— Как и мы, да? Во всяком случае, давным-давно. — Грубой рукой он махнул в сторону Помпея. — Ты только посмотри на него! Как мы ждали этого дня, Марк Теренций Варрон, сабинянин! Разве он не сосуд с медом для Богини?

Варрон улыбнулся:

— Не уверен, что это подходящее сравнение, но понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ах, ты не только господин с тремя именами, ты еще и ученый! Может, ты его друг?

— Может быть.

— И чем же ты зарабатываешь на хлеб, а?

— В Риме я — сенатор, а в Реате развожу племенных кобыл.

— Что? Не мулов?

— Лучше разводить кобыл, чем их отпрысков-мулов. Я владею небольшим участком в сельской местности. И еще у меня имеется несколько племенных ослов.

— И сколько же тебе лет?

— Тридцать два, — ответил Варрон, забавляясь разговором.

Но вопросы вдруг иссякли. Собеседник Варрона уселся поудобнее, утвердив локти на ступеньке повыше и раскинув свои геркулесовы лапищи. Маленький Варрон с восхищением смотрел на грязные пальцы его ног, почти такого же размера, как пальцы на руках у самого Варрона.

— А тебя как зовут? — спросил он, легко переходя на местный говор.

— Квинт Скаптий.

— Ты записался?

— Никакие Ганнибаловы слоны не остановили бы меня!

— Наверное, ты ветеран?

— Я служил в армии его отца с семнадцати лет. Это было восемь лет назад. Я участвовал в двенадцати кампаниях, так что могу уже и не участвовать, если только не захочу, — ответил Квинт Скаптий.

— Но ты захотел.

— Слоны Ганнибала, Марк Теренций, слоны Ганнибала!

— Ты центурион?

— В этой кампании мог бы стать и центурионом.

Разговаривая, Варрон и Скаптий не отрывали глаз от Помпея, который стоял перед средним столом, радостно приветствуя того или другого знакомого в толпе.

— Он говорит, что отправится в поход, прежде чем эта луна закончит свой круг, — заметил Варрон. — Но я не понимаю, как он это сделает. Я признаю, что никого из присутствующих здесь людей учить военному делу не требуется, но откуда он возьмет достаточно оружия и доспехов? Или вьючных животных? Или повозок и быков? Провианта? И где он достанет столько денег, чтобы осуществить это великое мероприятие?

Скаптий хрюкнул. Очевидно, это его позабавило.

— Ему можно об этом не беспокоиться! Его отец дал каждому из нас полное вооружение и доспехи еще в начале войны против италиков. Потом, когда отец умер, сын сказал, чтобы мы оставили все себе. Каждый из нас имеет мула, у центурионов есть телеги и волы. Так что к намеченному дню мы будем готовы. Помпеев врасплох не застанешь! В наших амбарах достаточно пшеницы, а на складах полно другой еды. Наши женщины и дети не будут голодать ради того, чтобы мы хорошо питались во время кампании.

— А как насчет денег? — осторожно поинтересовался Варрон.

— Деньги? — презрительно фыркнул Скаптий. — Мы служили его отцу, получая не очень-то много, что правда, то правда. В те дни денег негде было достать. Когда у него будут деньги, он нам заплатит. Не будет денег — обойдемся. Он хороший хозяин.

— Понял.

Замолчав, Варрон с новым интересом стал наблюдать за Помпеем. Все рассказывали о легендарной независимости Помпея Страбона, проявленной тем во время Италийской войны. Вопреки приказу распустить свои легионы, он долгое время держал их при себе, чем изменил ход событий в Риме. После смерти Гая Мария Цинна, устроив аудиторскую проверку бухгалтерских книг Казначейства, не обнаружил там огромных счетов по выплатам. Теперь Варрон знал почему. Помпей Страбон попросту не платил своим войскам. Тогда почему же должен платить сын, когда, по существу, они являются его собственностью?

В этот момент Помпей покинул свой пост и направился к ступеням храма Пика.

— Я ухожу поискать место для лагеря, — сказал он Варрону, потом широко улыбнулся гиганту, сидящему рядом с Варроном. — Я вижу, ты рано пришел, Скаптий.

Скаптий тяжело поднялся на ноги.

— Да, Магн. Лучше пойду-ка я домой и раскопаю свое снаряжение.

Так значит, все называли его Магн! Варрон тоже встал.

— Я с тобой, Магн.

Толпа мужчин расходилась, а женщины стали возвращаться на рыночную площадь. Несколько торговцев, оттесненных прежде, устанавливали свои киоски, рабы торопились их собрать. Груды грязного белья все еще лежали вокруг большого фонтана перед алтарем Ларам. Несколько девушек подоткнули юбки и вошли в воду. «Какой типичный город! — думал Варрон, шагая чуть позади Помпея. — Солнечный свет и пыль, несколько красивых тенистых деревьев, жужжание насекомых, сморщенные зимние яблоки, занятые люди, знающие друг о друге почти все. Здесь, в Авксиме, секретов нет!»

— Это энергичные, сильные люди, — сказал он Помпею, когда они ушли с площади в поисках своих коней.

— Они сабиняне, Варрон, такие же, как и ты, — ответил Помпей, — даже если столетия назад пришли с востока Апеннин.

— Не совсем такие, как я! — Варрон позволил одному из конюхов Помпея подсадить себя в седло. — Я могу быть сабинянином, но ни по природе, ни по навыкам я не солдат.

— Ты получил военную подготовку в Италийской войне.

— Да, конечно. И участвовал в десяти кампаниях. Как быстро они сменяли друг друга в том мировом пожаре! Но как только война заканчивалась, я ни разу не вспоминал ни о мече, ни о кольчуге.

Помпей засмеялся:

— Ты говоришь совсем как мой друг Цицерон.

— Марк Туллий Цицерон? Это юридическое чудо?

— Да, он. Ненавидел войну. Не переносил ее, чего мой отец никак не мог понять. Но все равно он был хорошим человеком. Ему нравилось делать то, что не нравилось мне. Так что вдвоем мы все делали так, чтобы мой отец всегда оставался нами доволен, хотя многого не знал. — Помпей вздохнул. — После падения Аскул а Цицерон настоял на том, чтобы уйти от нас и служить под началом Суллы в Кампании. Я скучал по нему!

* * *

Спустя два перерыва между рыночными днями, в восемь дней каждый, Помпей получил свои три легиона ветеранов-добровольцев, стоявших лагерем внутри хорошо укрепленного крепостного вала, в пяти милях от Авксима на берегу притока реки Эзис. Санитарные условия в лагере были безупречны, за этим строго следили. Помпей Страбон знал лишь один способ справляться с колодцами, помойными ямами, уборными, мусором, дренажем: когда вонь становилась невыносимой, он переводил лагерь в другое место. Вот почему он умер от лихорадки за воротами Рима у Квиринальского холма; вот почему обитатели холмов Квиринал и Виминал так надругались над его телом: их источники воды были отравлены отходами Помпеева лагеря.

Варрон с восхищением наблюдал за тем, как гениально его юный друг создавал свою армию, как организовывал материально-техническое снабжение. Ни одна деталь, как бы ничтожна она ни была, от него не ускользнула. И в то же время масштабные дела делались со скоростью, достигаемой только при великолепном умении и сноровке.

«И я допущен в очень узкий, личный круг этого воистину великого явления, — думал он. — Он изменит наш мир, он изменит восприятие этого мира. В нем нет ни грана страха, он полностью уверен в себе. Однако, — напомнил себе Варрон, — остальные тоже держались хорошо, пока не началась эта катавасия. Как он поведет себя, когда придет в действие военная машина, когда враги окружат его со всех сторон, когда он встретится лицом к лицу — нет, не с Карбоном и не с Серторием — с самим Суллой? Вот это будет настоящим испытанием! Вместе или друг против друга, но отношения между старым буйволом и молодым буйволенком решат судьбу молодого. Согнется ли он? Может ли он вообще согнуться? Что же готовит грядущее для человека столь молодого, столь уверенного в себе? Найдется ли в мире сила или человек, способные сломать его?»

Определенно Помпей считал, что таковых нет. Хотя он не был суеверным, он создал из себя некоего придуманного человека. Человека, обладающего качествами, которые полностью соответствуют представлениям Помпея о его способностях. Например, он знал, что кое-что присвоил себе: непобедимость, неуязвимость, неприкосновенность. Ничем этим он в действительности не обладал. Но поскольку он хотел иметь эти качества, то присвоение их казалось ему таким же правильным, как и обладание. Это как если бы некий божественный ихор влился в его вены и божественные ароматы обволокли его тело. Почти с младенчества он жил в мире, созданном его колоссальными фантазиями. Мысленно он командовал десятками тысяч сражений, ездил на древних триумфальных колесницах в ста триумфах, вновь и вновь стоял, как Юпитер, сошедший на землю, а Рим склонялся, боготворя его, величайшего человека, когда-либо жившего на земле.

Но Помпей-мечтатель отличался от других таких же мечтателей качеством своего контакта с действительностью. Он вполне отчетливо видел реальный мир и никогда не упускал любой возможности или вероятности, присасываясь к ним пиявкой. Он концентрировал свой ум на фактах огромных, как горы, равно как и на обстоятельствах крошечных, точно капля чистейшей воды. Таким образом, его колоссальные фантазии были наковальней, на которой он выковывал форму реальности, он закаливал и обжигал ее, вгоняя в рамки материальной жизни.

Итак, Помпей собрал своих людей в центурии, когорты, легионы. Он тренировал их и проверял их личное снаряжение. Он отбраковывал слишком старых вьючных животных, сильными ударами проверял прочность осей, тряс повозки, спускал их на скорости по каменистому спуску за лагерем. Все будет в отличном состоянии, потому что ничего непредвиденного не должно случиться, все должно быть идеальным, как идеален он сам.

* * *

Через двенадцать дней после того, как Помпей начал набирать войско, пришло сообщение из Брундизия. Сулла двигался по Аппиевой дороге под приветственные крики, доносившиеся из каждой хижины, деревни, города. Но прежде чем отправиться в этот путь, рассказал Помпею гонец, Сулла собрал свою армию и попросил ее дать клятву верности — лично ему, Сулле. Если в Риме и сомневались в намерении Суллы избавиться от любой возможной угрозы преследования за предательство, тот факт, что армия поклялась поддержать его — даже в том случае, если Сулла выступит против правительства Рима, — недвусмысленно дал понять: теперь война неизбежна.

А потом, продолжал гонец, солдаты Суллы пришли к нему и предложили ему все свои деньги, чтобы он смог заплатить за каждое зернышко пшеницы, за каждый лист овощей, за каждый фрукт, пока они будут идти по Калабрии и Апулии. Они ничем не омрачат удачу своего полководца, они не вытопчут полей, не станут убивать пастухов, насиловать женщин, морить голодом детей. Все будет, как хочет Сулла. Он вернет им деньги потом, когда станет хозяином всей Италии, всего Рима.

Весть о том, что южная часть полуострова рада приветствовать Суллу, не слишком понравилась Помпею. А он-то надеялся, что к тому времени, как он явится к Сулле со своими тремя легионами закаленных ветеранов, тот будет отчаянно в них нуждаться. Теперь было ясно, что этого не случится. Помпей пожал плечами и пересмотрел свои планы применительно к обстановке.

— Мы пойдем по нашему берегу до Буки, потом направимся внутрь полуострова, на Беневент, — сказал он своим трем старшим центурионам, которые командовали тремя его легионами.

Согласно закону, эти обязанности должны выполнять высокорожденные военные трибуны, которых Помпей мог бы найти — при желании. Но высокорожденные военные трибуны подвергли бы сомнению право Помпея командовать своей армией, так что Помпей предпочел назначить командиров из числа своих людей. И пусть высокорожденные римляне сожалеют об этом, если проведают.

— Когда отправляемся? — спросил Варрон, поскольку никто другой не осмелился задать этот вопрос.

— За восемь дней до конца апреля, — ответил Помпей.

* * *

Затем на сцене появился Карбон, и Помпей снова был вынужден поменять планы.

От Западных Альп прямая нить Эмилиевой дороги тянулась через Италийскую Галлию вплоть до Адриатического моря у Аримина. Из Аримина другая отличная дорога шла вдоль берега до Фана, прибрежного города в Умбрии, где начиналась Фламиниева дорога до Рима. Это делало Аримин стратегически важным пунктом, равным лишь Арретию, стоявшему на подступах к Риму, к западу от Апеннин.

Поэтому логично, что Гней Папирий Карбон — двукратный римский консул и теперь правитель Италийской Галлии — поставил свои восемь легионов и кавалерию лагерем на окраинах Аримина. С этой базы он мог двигаться в любом из трех направлений: по Эмилиевой дороге через Италийскую Галлию к западным Альпам, по Адриатическому побережью к Брундизию и по Фламиниевой дороге на Рим.

Уже восемнадцать месяцев как он знал, что Сулла придет. И конечно, Сулла явится в Брундизии. Но в Риме пока еще засело слишком много людей, которые, когда придет время, встанут на сторону Суллы, хотя сейчас они и заявляют о своем нейтралитете. И все они намеревались свергнуть нынешнее правительство. Их наличие делало Рим необходимой целью для Карбона. Однако Карбон также знал, что Метелл Пий Поросенок ушел в Лигурию и окопался на границе с Западными Альпами Италийской Галлии. С Метеллом Пием были два добротных легиона, которые он взял с собой из провинции Африка, после того как сторонники Карбона выгнали его оттуда. Карбон был уверен: как только Поросенок прослышит о высадке Суллы, он пойдет на соединение с мятежником и это сделает уязвимой также Италийскую Галлию.

[Карта 3 - "Северная Италия и южная часть Италийской Галлии, часть 1"][3]

Конечно, имелись шестнадцать легионов в Кампании, и они были намного ближе к Брундизию, нежели Карбон в Аримине. Но насколько надежны консулы нынешнего года, Норбан и Сципион Азиаген? Карбон не мог быть полностью в них уверен. Он сам, своей волей, ушел из Рима. В конце прошлого года он был убежден в двух вещах: что Сулла придет весной и что Рим с большей вероятностью выступит против Суллы, если самого Карбона при том не будет в Риме. Так что он обеспечил консульство двух стойких своих сторонников, Норбана и Сципиона Азиагена, а потом сам себя сделал правителем Италийской Галлии, чтобы контролировать происходящее и, при необходимости, быть в состоянии действовать в любой момент. Его выбор консулов был, по крайней мере теоретически, хорош, ибо ни Норбану, ни Сципиону Азиагену не приходилось ждать пощады от Суллы. Норбан был клиентом Гая Мария, а Сципион Азиаген во время Италийской войны переоделся рабом и бежал из Эзернии, — поступок, вызвавший у Суллы презрение. И все же достаточно ли они сильны? Используют ли они свои шестнадцать легионов как истинные полководцы или упустят счастливый случай? Этого Карбон не знал.

Но одного он не учел: что наследник Помпея Страбона, совсем мальчишка, будет иметь наглость набрать три полных легиона из ветеранов своего отца и отправиться на соединение с Суллой! Не то чтобы Карбон всерьез воспринимал молодого человека. Карбона беспокоили три легиона ветеранов. Если они попадут к Сулле, он их использует блестяще.

Это квестор Карбона, Гай Веррес, сообщил Карбону о предполагаемой экспедиции Помпея.

— Мальчишку следует остановить, прежде чем он двинется в путь, — сказал Карбон, нахмурясь. — Какая досада! Мне лишь остается надеяться, что Метелл Пий не уйдет из Лигурии, пока я не расправлюсь с молодым Помпеем, а консулы смогут совладать с Суллой.

— С молодым Помпеем справимся быстро, — уверенно заметил Гай Веррес.

— Согласен, но это не делает его меньшим неудобством, — сказал Карбон. — Пожалуйста, позови моих легатов.

Легатов Карбона было никак не найти. Веррес бегал из одного конца лагеря в другой — слишком долго, Карбону это не понравится. Пока Веррес разыскивал легатов, много мыслей пронеслось у него в голове, но ни одна из них не была о наследнике Помпея Страбона. Нет, все его думы — о Сулле. Хотя они с Суллой никогда не встречались лично (не возникало повода, поскольку его отец был заднескамеечником в Сенате, а сам он служил во время Италийской войны у Гая Мария, а потом у Цинны), Веррес помнил, как выглядел Сулла, когда тот шагал в процессии во время своей инаугурации в должность консула. Сулла произвел на Верреса огромное впечатление. Поскольку по натуре Веррес не был военным, ему и в голову не приходило отправиться с Суллой на восток. К тому же Рим Цинны и Карбона не казался ему невыносимым. Верресу нравилось быть там, где водятся деньги, ибо ему свойственны высокие запросы в области искусства и очень большие амбиции. Но теперь, разыскивая легатов Карбона, он подумал: «А не пора ли сменить лагерь?»

Строго говоря, Гай Веррес являлся скорее проквестором, срок его квесторства истек в конце года. Он до сих пор выполнял обязанности квестора только благодаря Карбону. Тот был настолько доволен работой Верреса — своего личного выдвиженца, что взял его с собой, когда ушел управлять Италийской Галлией. А поскольку в функции квестора входил учет финансов и счетов начальника, Гай Веррес обратился в Казначейство и от имени Карбона получил сумму в 2 миллиона 235 тысяч 417 сестерциев. Это жалованье, упакованное до последнего сестерция, должно было покрыть все расходы Карбона — плату легионам, снабжение их продовольствием, обеспечение надлежащих условий для себя, своих легатов, слуг, квестора, — и оплатить стоимость тысячи других мелочей, не входящих в разряд перечисленных.

Хотя апрель еще не кончился, более полутора миллионов сестерциев уже было потрачено, а это означало, что вскоре Карбон должен будет опять обратиться в Казначейство. Его легаты жили на широкую ногу, а сам Карбон уже давно привык считать общественные ресурсы Рима своими. Не говоря уже о Гае Верресе. Он тоже обмакивал пальцы в горшок с медом, прежде чем глубоко запустить руку в мешок с деньгами. До сих пор ему удавалось удерживать свое казнокрадство в скромных пределах, но, взглянув на свое положение по-новому, он решил: больше нет смысла оставаться скромным! И как только Гай Веррес увидит спину Карбона, уходящего, чтобы расправиться с тремя легионами Помпея, он тоже смоется. Время менять хозяев.

Так он и поступил. Карбон взял с собой только четыре легиона — без кавалерии — и ушел на рассвете, чтобы встретиться с наследником Помпея Страбона. Солнце еще не поднялось высоко, когда Гай Веррес тоже отбыл. Он был совсем один, не считая его личных слуг. И он не последовал за Карбоном на юг. Дорога вела его в Аримин, где в шкафах местного банкира хранились все финансы Карбона. Только два человека обладали полномочиями изъять их: правитель Карбон и его квестор Веррес. Наняв двенадцать мулов, Веррес забрал в общей сложности сорок семь кожаных мешков, по полталанта Карбоновых денег в каждом, и погрузил их на мулов. Ему даже не потребовалось давать никаких объяснений. Известие о высадке Суллы достигло Аримина быстрее летней грозы, и банкир знал, что Карбон был на марше с половиной своей пехоты.

Задолго до полудня Гай Веррес исчез с шестьюстами тысячами сестерциев официального денежного пособия Карбона, направляясь в противоположную сторону: сначала в свои поместья в долине верхнего Тибра, а потом — с двадцатью семью талантами серебряных монет — туда, где он мог найти Суллу.

Не зная, что его квестор покинул лагерь, сам Карбон двигался по побережью Адриатики навстречу Помпею, расположившемуся неподалеку от реки Эзис. Он был настроен настолько оптимистично, что не торопился и не старался предпринимать какие-либо предосторожности, чтобы по возможности скрыть свой приход. Это будет неплохая тренировка для его еще не нюхавших опасности солдат, ничего более. Как бы грозно ни звучали слова «три легиона ветеранов Помпея Страбона», Карбон был достаточно опытен, чтобы понять: ни одна армия не в состоянии совершить большее, чем позволит ей полководец. Этих же ветеранов возглавляет дитя! Поэтому справиться с ними — просто детская игра.

* * *

Когда Помпею сообщили о приближении Карбона, он издал радостный возглас и сразу же собрал своих солдат.

— Ради первого сражения нам даже не понадобилось покидать нашу землю! — кричал он. — Сам Карбон идет к нам из Аримина, и он уже проиграл! Почему? Потому что он знает, что командую вами я! Вас он уважает. Меня — нет. Что, разве он понимает, что сын Мясника знает, как рубить кости и резать мясо? Нет, Карбон — дурак! Он думает, сын Мясника слишком изнежен, чтобы пачкать руки кровью, занимаясь отцовским ремеслом. Он не прав! И вы знаете это, и я знаю это. Так давайте же проучим Карбона!!

И они проучили Карбона. Его четыре легиона подошли к Эзису, сохраняя строй, и ожидали, пока разведчики найдут переправу через реку, вздувшуюся после весеннего таяния снегов в Апеннинах. Карбон считал, что Помпей все еще находится в своем лагере. Таково было его презрение к мальчишке, что ему и в голову не пришло, что Помпей может находиться совсем близко.

Разделив свои силы и послав половину через Эзис задолго до прихода Карбона, Помпей напал в тот момент, когда два из Карбоновых легионов переходили реку, а два уже готовились к переправе. Помпей взял Карбона в клещи и одновременно атаковал с обоих берегов, неожиданно появившись из-за деревьев. Ветераны сражались, чтобы доказать: сын Мясника знает ремесло даже лучше отца. Вынужденный выполнять роль полководца и оставаться на южном берегу реки, Помпей не мог сделать того, чего хотел больше всего, — встретиться с Карбоном лично. Полководцы, говорил ему отец много раз, никогда не должны покидать базовый лагерь — на случай, если сражение пойдет не по намеченному плану и придется срочно отступить. Так что Помпей должен был следить за тем, как Карбон и его легат Луций Квинтий собирают два легиона, оставшихся на их берегу реки Эзис, и стремительно удирают в сторону Аримина. Из тех, кто был на берегу Помпея, не выжил никто. Сын Мясника действительно знал толк в семейном ремесле. Он ликовал.

А теперь настало время идти к Сулле!

* * *

Два дня спустя, сидя на крупном белом коне, о котором он говорил, что это общественная лошадь, — конь так назывался потому, что его дало государство, — Помпей привел свои три легиона в земли, несколько лет назад враждебно настроенные по отношению к Риму. Там жили пицены, вестины, марруцины, френтаны — народы полуострова, которые боролись, чтобы освободить италийских союзников от их долгой зависимости от Рима. В том, что тогда они потерпели поражение, виноват прежде всего человек, к которому сейчас направлялся Помпей, — Луций Корнелий Сулла. Тем не менее никто не пытался препятствовать продвижению армии, наоборот, некоторые выражали желание вступить в армию Помпея. Сообщение о победе над Карбоном опередило Помпея, а италики были военными до мозга костей. Пусть борьба за Италию проиграна, существуют и другие цели. Общее настроение заставляло их быть скорее на стороне Суллы, нежели на стороне Карбона.

У всех было приподнятое состояние духа, когда маленькая армия покидала побережье у Буки и направлялась по очень хорошей дороге на Ларин в Центральной Апулии. Минули две восьмидневки между рыночными днями, когда восемнадцатитысячная армия Помпея подошла к Ларину, небольшому процветающему городку в центре богатой сельскохозяйственной и скотоводческой области. Все сколько-нибудь значимые граждане Ларина присутствовали в делегации, которая приветствовала Помпея. Они постарались устроить так, чтобы он быстрее шел дальше.

Следующее сражение произошло почти за три мили от города. Карбон не терял времени даром и послал предупреждение в Рим о сыне Мясника и его трех легионах. Рим тоже не мешкал, думая, как предотвратить объединение Помпея и Суллы. Два легиона из Кампании под командованием Гая Альбия Каррината были посланы навстречу неожиданному врагу, чтобы заблокировать Помпея. Они встретились, когда обе стороны были на марше. Схватка оказалась яростной и решающей. Карринат дрался, пока не понял, что у него нет шанса победить. Он поспешно дал сигнал к отходу и увел почти не пострадавшие войска. С собой он уносил возросшее уважение к сыну Мясника.

К этому времени солдаты Помпея обрели уверенность в себе и стали настолько выносливы, что их подбитые гвоздями солдатские сапоги на толстой подошве — калиги — отмеривали милю за милей, словно это не стоило им никаких усилий. Они шли уже третью сотню этих миль, пропустив лишь пару глотков кислого слабого вина. Добрались до Сепина, городка поменьше, чем Ларин, и тут Помпей узнал, что теперь Сулла недалеко — стоит лагерем под Беневентом по Аппиевой дороге.

Но сначала предстояло еще одно сражение. Луций Юний Брут Дамасипп, брат старого друга Помпея Страбона и старший легат, попытался поймать молодого Помпея в ловушку в узком месте сильно пересеченной местности между Сепином и Сирпием. Чрезмерная уверенность Помпея в своих способностях оказалась оправданной. Его разведчики обнаружили, где скрывались Брут Дамасипп и его два легиона. И Помпей без предупреждения напал на Брута Дамасиппа. Погибло несколько сотен солдат Брута, прежде чем тому удалось выбраться из трудного положения и отступить в сторону Бовиана.

[Карта 4 - "Центральная Италия"][4]

Ни разу после сражения Помпей не пытался преследовать противника, однако совсем не по тем причинам, которые предполагали люди вроде Варрона и трех старших центурионов. Да, он не знал ландшафта, не мог быть уверен, что отступление врага не есть отвлекающий маневр с целью подвергнуть его нападению куда больших сил. Однако эти обстоятельства даже в голову не приходили Помпею. Ибо все мысли его были направлены только на преодоление любых препятствий, стоящих между ним и Луцием Корнелием Суллой.

Перед его мысленным взором, словно пышная процессия, проплывали видения: два богоподобных человека с рыжими, как пламя, волосами и красивыми лицами, отражающими их внутреннюю силу, спешиваются с грацией и мощью гигантских кошек и медленно, размеренным шагом идут навстречу друг другу посередине пустынной дороги, а по обочинам выстроилось все население местности. За плечами каждого из этих величественных полководцев замерла собственная армия. И все взоры устремлены на них. Зевс идет навстречу Юпитеру. Арес встречает Марса. Геркулес и Милон. Ахилл и Гектор. Да, это будет воспето в веках, и так громко, что посрамятся Эней и Турн! Первая встреча двух колоссов этого мира, двух солнц на одном небе, — и хотя заходящее солнце еще жарко греет, его путь уже близится к закату. Ах! Но восходящее солнце! Оно горячее и мощное, и весь небосвод перед ним для взлета, чтобы стать еще жарче, еще сильнее. Помпей с торжеством думал: «Солнце Суллы склоняется к западу. А мое едва виднеется над восточным горизонтом!»

* * *

Он послал Варрона вперед, чтобы приветствовать Суллу и дать ему отчет о своем пути из Авксима, о количестве убитых, сообщить имена полководцев, которых он победил. И попросить, чтобы Сулла сам встретился с ним на дороге, чтобы все видели, что Помпей явился предложить себя и свои войска величайшему человеку нынешнего столетия. Он не просил Варрона добавить: «И любого другого». Этого он не готов был признать даже в таком витиеватом приветствии.

Каждая деталь встречи была профантазирована тысячу раз, вплоть до того, как Помпей должен быть одет. В первых нескольких сотнях сцен он видел себя с головы до ног облаченным в золотые доспехи. Потом его стало грызть сомнение, и он решил, что золото будет выглядеть слишком хвастливо, что есть полнейшая глупость. Так что в следующих сотнях сцен он зрел свою персону в простой белой тоге, без всяких военных отличий, с узкой пурпурной полосой всадника с правого плеча до низа. Снова сомнения: белая тога будет сливаться с белой мастью коня и получится одно аморфное пятно. В последней сотне сцен встречи он провидел себя в серебряных доспехах, которые его отец подарил ему после осады Аскула в Пицене. Теперь сомнений не оставалось. Он решил, что в этих доспехах будет выглядеть лучше всего.

И все же, когда конюх помогал ему подняться в седло большого белого коня, на Гнее Помпее (Великом) была лишь простая стальная кираса, кожаные полосы его юбки не были украшены ни орнаментом, ни бахромой, и шлем его был совершенно стандартным, какой полагался ему по рангу. Только конь был ярко украшен, ибо Помпей принадлежал к знатному всадническому сословию, и его семья обладала общественным конем на протяжении множества поколений. Поэтому на белом коне Помпея имелись все мыслимые знаки отличия: попона с серебряными бляхами и медальонами, инкрустированная серебром ярко-красная кожаная сбруя, вышитая подкладка под орнаментированным седлом, позвякивающие серебряные подвески. Отправившись в путь посередине пустынной дороги, сопровождаемый своей армией, шагающей строгими рядами, Помпей поздравил себя с тем, что выглядит как настоящий солдат, как серьезный профессионал. Пусть конь возвестит о его славе!

Беневент располагался на дальней стороне реки Калор, на стыке Аппиевой дороги с Минуциевой, ведущей от побережья Апулии и Калабрии. Солнце уже было в зените, когда Помпей и его легионы подошли к подножию небольшого холма. Помпей посмотрел на переправу через реку Калор. И там, на их стороне, сидел в ожидании на невообразимо тощем муле Луций Корнелий Сулла, сопровождаемый одним лишь Варроном. Местное население — где они? Где легаты Суллы, его войска? Где застывшие в восхищении путники?

Какой-то инстинкт заставил Помпея повернуть голову и приказать солдату, несущему штандарт передового легиона, чтобы войско остановилось и оставалось на месте. Затем, также в полном одиночестве, он стал спускаться по склону навстречу Сулле. Лицо его застыло так, словно он окунулся в раствор штукатурки. Когда Помпей приблизился на сотню шагов, Сулла едва не упал с мула, но удержался и спешился, одной рукой схватив животное за шею, а другой — за забрызганное грязью ухо. Выпрямившись, он зашагал посередине пустой дороги вразвалку, как моряк.

Помпей соскочил со своего звенящего бляхами коня, не уверенный в том, удержится ли сам на ногах. «Пусть хоть один из нас сделает это нормально», — подумал он и пошел.

Даже на расстоянии он понял, что этот Сулла никак не похож на того Суллу, которого он помнил. Приблизившись, Помпей разглядел разрушительное действие времени и ужасной болезни. Он почувствовал не симпатию или жалость, а ошеломляющий ужас. Его физическая реакция оказалась настолько сильной, что он даже испугался, что его вырвет.

Во-первых, Сулла был пьян. Это Помпей еще мог бы простить, если бы Сулла оставался тем самым Суллой, которого он запомнил в день его консульской инаугурации. Но от того прекрасного и пленительного человека не осталось ничего, даже величия копны седеющих волос. У этого Суллы имелся парик, скрывающий его голый череп, — ужасные огненно-рыжие крутые завитки, из-под которых над ушами свисали две прямые седые пряди. У него не было зубов, и их отсутствие удлинило острый подбородок, а рот превратило в сморщенную дыру под хорошо знакомым носом с едва заметной складкой на кончике. Кроваво-красная кожа на лице выглядела так, словно была сорвана клочьями, и только несколько пятен сохранили белизну. И хотя Сулла исхудал, точно скелет, наверное, в недалеком прошлом он был очень толстым, потому что лицо его избороздили глубокие складки, а многочисленные, теперь уже полые подбородки превратили шею в пародию на грифа.

«О, как же я сияю на фоне этого покалеченного человеческого обломка!» — мысленно взвыл Помпей, стараясь сдержать жгучие слезы разочарования.

Они чуть не столкнулись. Помпей протянул правую руку — пальцы раздвинуты, ладонь вертикально вверх.

— Победитель! — приветствовал он.

Сулла хихикнул, сделал над собой неимоверное усилие и протянул руку в приветственном жесте.

— Победитель! — выкрикнул он одним духом и упал на Помпея.

Его сырая и грязная кожаная кираса отвратительно воняла перегаром и свежим вином. Варрон тут же оказался возле Суллы. Вместе они помогли Луцию Корнелию Сулле сесть на его бесславного мула и поддерживали, пока он не растянулся на грязной спине животного.

— Он настаивал на том, чтобы встретить тебя лично, как ты и просил, — тихо сказал Варрон. — Я не мог его остановить.

Сев на своего роскошного коня, Помпей повернулся и жестом приказал своим войскам следовать за ним, а потом отправился в Беневент. Сулла на кляче трясся между молодым Помпеем и Варроном.

* * *

— Не могу поверить! — кричал он Варрону, после того как они сдали почти бесчувственного Суллу на руки его слугам.

— Вчера у него была очень тяжелая ночь, — сказал Варрон, не в состоянии понять природу эмоций Помпея, потому что он не был допущен в мир его фантазий.

— Тяжелая ночь? Что ты имеешь в виду?

— Его кожа. Бедняга. Когда он заболел, доктора, боясь за его жизнь, отправили его в Эдепс — курортное местечко с минеральными источниками, недалеко от Халкиды в Эвбее. Говорят, тамошние храмовые врачи — лучшие во всей Греции. И они спасли его, это правда! Но ему нельзя есть спелые фрукты, мед, хлеб, пирожные, нельзя пить вино. А когда они посадили его в ванну с минеральной водой, что-то случилось с кожей его лица. С тех пор у него ужасные приступы зуда, и он расчесывает лицо до крови. Он больше не ест ни спелых фруктов, ни меда, ни хлеба, ни пирожков. Однако вино он пьет, потому что оно притупляет зуд. — Варрон вздохнул. — И пьет слишком много.

— Но почему именно лицо? Почему не руки или ноги? — спросил Помпей, не совсем поверив рассказу.

— Его лицо не переносит загара. Разве ты не помнишь, как он всегда носил широкополую шляпу? Но там устроили местную церемонию, чтобы приветствовать его. Сулла настоял на своем присутствии, несмотря на болезнь. Тщеславие заставило его надеть вместо шляпы шлем. Думаю, его кожа потрескалась из-за солнечных лучей, — сказал Варрон, пораженный всем этим в такой же степени, в какой Помпей был возмущен. — Его голова выглядит как тутовая ягода, посыпанная мукой. Это так необычно!

— Ты изъясняешься, как греческий врач, — сказал Помпей, чувствуя наконец, что лицо его перестает быть застывшей маской. — Где мы разместимся? Это далеко? А как же мои люди?

— Полагаю, Метелл Пий ушел показать твоим людям, где находится лагерь. А для нас найдется чудесный дом неподалеку. Если ты сейчас пойдешь и позавтракаешь, то после этого мы сможем отыскать твоих людей и посмотреть, как они разместились.

Варрон доброжелательно положил ладонь на сильную веснушчатую руку Помпея. Он не мог понять, что же не так. Насколько ему было известно, Помпей вовсе не отличался склонностью кого-либо жалеть. Тогда почему же он горюет?

* * *

В тот вечер Сулла дал обед в своем доме, отмечая приезд двух гостей. Цель обеда — дать им возможность познакомиться с другими легатами. До Беневента долетели слухи о Помпее — о его молодости, красоте, войске, которое обожало его. «А легаты Суллы совсем выдохлись, — весело подумал Варрон, глядя на их лица. — Они все выглядят так, словно няни жестоко вырвали у них изо рта вкусные медовые пряники!» Когда Сулла указал Помпею на свое консульское ложе и никого не посадил между ними, в глазах легатов засверкала дикая злоба. Но Помпею было все равно! Он с явным удовольствием устроился на обеденном ложе и продолжал разговаривать с Суллой, словно в комнате больше никого не было.

Сулла был трезв и, очевидно, не испытывал зуда. За утро лицо его слегка покрылось коркой. Он был спокоен, настроен дружески и совсем очарован Помпеем. «Я не могу ошибаться относительно Помпея, если Сулла чувствует то же», — подумал Варрон.

Полагая, что сначала нужно разглядеть все в непосредственной близости от себя, а потом уж рассматривать по очереди каждого человека в комнате, Варрон улыбнулся своему соседу Аппию Клавдию Пульхру. Этот человек ему нравился, он был о нем высокого мнения.

— Способен ли все еще Сулла вести нас? — спросил он.

— Он все такой же блестящий полководец, как и раньше, — ответил Аппий Клавдий. — Если нам удастся удерживать его в трезвом состоянии, он проглотит Карбона, какое бы войско Карбон ни выставил. — Аппий Клавдий вздрогнул и поморщился. — Ты не чувствуешь присутствия злых сил в этой комнате, Варрон?

— Чувствую, — ответил Варрон, хотя вовсе не думал, что ощущает именно это.

— Я немного изучал это явление, — продолжал объяснять Аппий Клавдий, — в малых храмах и дельфийских культах. Вокруг нас повсюду роятся сверхъестественные силы — невидимые, конечно. Большинство людей не подозревают о них, но такие люди, как ты и я, Варрон, сверхчувствительны к эманациям иных мест.

— Каких иных мест? — с изумлением переспросил Варрон.

— Под нами. Над нами. Вокруг нас, — мрачным голосом пояснил Варрон. — Знаки силы! Не знаю, как еще объяснить, что я имею в виду. Как описать невидимые вещи, которые может почувствовать, прикоснувшись к ним, лишь сверхчувствительный человек? Я говорю не о богах, не об Олимпе и даже не о numina — силе духов…

Однако прочие многочисленные участники пира отвлекли внимание Варрона от бедного Аппия Клавдия, который продолжал самозабвенно рассказывать о «силах», пока Варрон оценивал легатов Суллы.

Филипп и Цетег, великие ренегаты. Всякий раз, когда Фортуна отмечала новую группу людей, Филипп и Цетег выворачивали свои тоги — на левую или на правую сторону, — чтобы с радостью служить новым хозяевам Рима. Каждый из них проделывал это уже в течение тридцати лет. Филипп шел к цели открыто и после нескольких неудачных попыток даже стал консулом, а при Цинне и Карбоне занял должность цензора — зенит политической карьеры. А Цетег — из патрицианского рода Корнелиев, дальний родственник Суллы — оставался на заднем плане, предпочитая властвовать, манипулируя своими коллегами-заднескамеечниками в Сенате. Оба возлежали на обеденном ложе рядом, громко разговаривая и игнорируя присутствующих.

Трое молодых легатов также не обращали ни на кого внимания, — чудесное трио! Веррес, Катилина и Офелла. Варрон был уверен, что все они негодяи. Впрочем, Офелла больше заботился о своем достоинстве, чем о будущих выгодах. В отношении Верреса и Катилины сомнений не было. Их поведение всецело регулировалось надеждами на грядущие объедки с барского стола.

На другом ложе расположились трое уважаемых, честных людей — Мамерк, Метелл Пий и Варрон Лукулл (приемный Варрон, в действительности брат Лукулла, самого преданного человека Суллы). Они упорно не одобряли Помпея и даже не скрывали этого.

Мамерк был зятем Суллы, спокойный и верный человек, который спас состояние Суллы и благополучно доставил его семью в Грецию.

Метелл Пий Поросенок и его квестор Варрон Лукулл приплыли из Лигурии в Путеолы в середине апреля, прошли через Кампанию и соединились с Суллой как раз перед тем, как Сенат Карбона мобилизовал войска, которые могли бы остановить их. Пока не появился Помпей, они грелись в лучах благодарности Суллы, ибо привели ему два легиона закаленных в боях солдат. Однако больше всего они хотели знать, кто такой Помпей. Именно это занимало их, а не его качества или причины, по которым он пришел. Какой-то Помпей из Северного Пицена? Выскочка! Неримлянин! Его отец, прозванный Мясником за способ ведения войн, мог получить и консульство, и большую политическую власть, но ничто не могло примирить его и его близких с Метеллом Пием или с Варроном Лукуллом. Ни один истинный римлянин, будь он в возрасте двадцати двух лет, не возьмет на себя смелость — абсолютно незаконно! — привести великому аристократу-патрицию Луцию Корнелию Сулле легионы и потребовать фактически равного партнерства. Армия, которую Метелл Пий и Варрон Лукулл предоставили Сулле, автоматически стала его армией, с которой он мог делать, что сочтет нужным. Если бы Сулла с благодарностью принял солдат и попросил Метелла Пия и Варрона Лукулла удалиться, они, может быть, и рассердились бы, но сразу бы ушли. «Два педанта», — подумал Варрон. А теперь они возлежат на одном ложе и сердито глазеют на Помпея, потому что тот использовал приведенные Сулле войска, чтобы добиться верховного командования, чего не допускали ни его возраст, ни родословная. Фактически Помпей требовал от Суллы выкупа.

Однако самой интригующей фигурой для Варрона стал Марк Лициний Красс. Осенью прошлого года он прибыл в Грецию, чтобы предложить Сулле две с половиной тысячи превосходных испанских солдат, но встретил довольно холодный прием.

Основной причиной этого был крах системы быстрого обогащения, которую Красс и его друг, молодой Тит Помпоний, изобрели и предложили инвесторам в Риме Цинны. Это случилось в конце первого года консульства Цинны и Карбона, когда деньги стали появляться снова, правда довольно скромно. Рим посетила весть о том, что угрозы со стороны царя Митридата больше не существует, что Сулла заключил с ним договор в Дардане. Воспользовавшись внезапной волной оптимизма, Красс и Тит Помпоний предложили доли в новой азиатской сделке. Крах наступил, когда пришло новое сообщение: Сулла полностью реорганизовал финансы римской провинции Азия, и больше не будет «золотого дна» для сборщиков налогов.

Вместо того чтобы оставаться в Риме и разбираться с ордами разъяренных кредиторов, Красс и Тит Помпоний быстро свернули лагерь. Оставалось только одно место, куда они могли пойти, только один человек, у которого можно было попытаться снискать дружбу, — Сулла. Тит Помпоний осуществил это немедленно. Он отправился в Афины, сохранив свое огромное состояние. Образованный, с изысканными манерами, обаятельный, слегка начитанный и очень интересующийся мальчиками, Тит Помпоний вскоре пришел с Суллой к полному пониманию. Но, придя в восторг от афинской атмосферы и стиля эллинской жизни, он предпочел остаться там, придумав себе прозвище Аттик.

Красс не был так уверен в себе и гораздо позднее, чем Аттик, сообразил, что Сулла — единственная альтернатива. Обстоятельства сложились так, что Марк Лициний Красс остался главой семейства и без средств. Единственные имевшиеся у него деньги принадлежали Аксии, вдове двух его братьев, старшего и среднего. Размер ее приданого был не единственной приманкой — симпатичная, жизнерадостная, добросердечная и любящая женщина, Аксия оставалась привлекательной. Как и мать Красса, Винулея, она была сабинянкой из Реате и к тому же — близкой родственницей Винулеи. Источник ее состояния — плодородная область Розея, лучшие пастбища во всей Италии. Она разводила легендарных племенных ослов, которых продавала по баснословной цене в шестьдесят тысяч сестерциев — обычная цена за такое животное, потенциального «отца» многих сильных, крепких армейских мулов.

Когда мужа Аксии, старшего сына старого Красса, Публия, убили под Грументом, она осталась вдовой и ждала ребенка. В этой тесно связанной и экономной семье мог найтись лишь один выход. После полагающихся десяти месяцев траура Аксия вышла замуж за Луция, второго сына Красса. От того у нее детей не было. Когда Фимбрия убил его на улице возле их дома, она опять оказалась вдовой. Красс-отец, увидев своего сына зарезанным и понимая, какая судьба ожидает его самого, тут же покончил с собой.

В то время Марку, младшему сыну Красса, исполнилось двадцать девять лет. Отец (в свое время консул и цензор) держал его дома, чтобы сохранить имя и родословную. Все имущество Крассов было конфисковано, включая и состояние Винулеи. Но семья Аксии была в отличных отношениях с Цинной, так что ее приданое не тронули. И когда ее второй десятимесячный траур закончился, Марк Лициний Красс женился на ней, усыновив маленького Публия, своего племянника. Трижды вышедшая замуж, причем за троих братьев, Аксия получила прозвище Тертулла — «Троечка». Она сама предложила поменять свое имя: «Аксия» — имя, трудно произносимое для латинян, а «Тертулла» слетало с языка легко.

Потрясающая система, изобретенная Крассом и Аттиком, сулила огромный доход, не сделай Сулла того неожиданного шага в отношении финансов в провинции Азия. Она рухнула как раз тогда, когда Красс начал замечать, что их состояние начинает понемногу расти. Крах заставил его бежать с жалкими грошами в кошельке и погибшими надеждами. Он оставил двух женщин без мужской защиты — свою мать и жену. Через два месяца после его побега Тертулла родила ему сына.

Но куда податься? В Испанию, решил Красс. В Испании находились остатки былого состояния Крассов. За годы до этого отец Красса плавал к Оловянным островам, Касситеридам, и заключил контракт на исключительное право перевозить олово с Касситерид через Северную Испанию к берегам Средиземного моря. Гражданская война в Италии все разрушила, но Красс ничего не потерял. Он бежал в Ближнюю Испанию, где клиент его отца, некий Вибий Пакциан, прятал его в пещере, пока Красс не уверился, что последствия его стремления к наживе не смогут настигнуть его в Испании. Он вновь всплыл на поверхность и принялся восстанавливать свою оловянную монополию, после чего приобрел несколько акций серебряно-свинцовых рудников в Южной Испании.

Однако эта деятельность могла процветать лишь при условии, что финансовые институты и торговые кампании Рима опять будут ему доступны. А это означало, что он нуждается в политическом союзнике, более сильном, чем кто-либо из тех, кого он знал лично. Ему требовался Сулла. Но чтобы заручиться расположением Суллы (поскольку Красс не был ни красивым, ни образованным, чего в избытке имелось у Тита Помпония Аттика), он должен преподнести Сулле подарок. А единственный подарок, который он мог, наверное, преподнести, — это армия. Армию он набрал из клиентов отца. Пять когорт, но хорошо обученных и хорошо вооруженных.

Первым портом захода после Испании стала Утика в провинции Африка, где, как узнал Красс, все еще пытался удержать свое положение правителя Квинт Цецилий Метелл Пий, которого Гай Марий прозвал Поросенком. Красс прибыл в начале лета прошлого года, но Поросенка — столпа римских незыблемых моральных устоев — не заинтересовала его коммерческая деятельность. Предоставив Поросенку самостоятельно устраиваться после окончания срока его правления, Красс отбыл в Грецию, к Сулле, который принял его подарок — пять испанских когорт, но к самому Крассу отнесся прохладно.

И теперь Красс сидел, с болью устремив на Суллу свои маленькие серые глазки и ожидая малейшего знака одобрения. Он был явно разочарован тем, что Суллу интересовал только Помпей. Прозвище «Красс» в знаменитом роде Лициниев существовало уже много поколений, и все эти Крассы соответствовали данному имени, заметил Варрон. Прозвище означало «Жирный» (а может, первого Лициния, которого прозвали Крассом, хотели назвать «Тупицей»?). При своем большом росте Красс был похож на быка. Даже его довольно невыразительное лицо отражало истинно бычье безразличие.

Варрон последний раз окинул взглядом присутствующих и вздохнул. Да, он был прав, посвятив большую часть своих мыслей Крассу. Все здесь амбициозны, большинство, может быть, не без таланта, некоторые — и жестоки, и аморальны, но, кроме Помпея и Суллы, только Марк Красс был человеком с будущим.

Возвращаясь пешком в свой дом рядом с совершенно трезвым Помпеем, Варрон вдруг понял, что хорошо сделал, когда поддался призыву Помпея и принял участие в этой кампании.

— О чем ты говорил с Суллой? — спросил он.

— Ни о чем существенном, — ответил Помпей.

— Вы разговаривали очень тихо.

— Да? Разве? — Варрон скорее почувствовал, чем увидел ухмылку на губах Помпея. — Этот Сулла не дурак, даже если он уже не тот человек, каким был прежде. Если остальные из этого угрюмого сборища не могли слышать, о чем мы говорили, как они могут знать, что мы говорили не о них?

— Сулла согласился быть твоим партнером в этой кампании?

— Я буду сам командовать моими легионами. Это все, чего я хотел. Он знает, что я не отдаю ему войска, даже на время.

— Это обсуждалось открыто?

— Я же сказал тебе, что Сулла не дурак, — лаконично ответил Помпей. — Ничего особенного сказано не было. Между нами нет никакого соглашения, и он ничем не связан.

— И ты согласен с этим?

— Конечно! И он знает, что я ему нужен, — сказал Помпей.

* * *

На следующее утро Сулла встал с рассветом. Час спустя его армия уже шагала в направлении к Капуе. К этому времени им овладел приступ деятельного настроения. Эти перепады совпадали с состоянием его лица, ибо зуд мучил его не непрерывно, а только временами. Только что оправившись от очередного приступа и сопутствующего ему запоя, Сулла знал, что на несколько дней у него будет отдых — при условии, что он ничем не спровоцирует новый приступ. Для этого необходимо строго следить за своими руками. От них требовалось ни под каким видом не касаться лица. Только оказавшись в столь трудном положении, человек начинает осознавать, сколько раз его руки непроизвольно тянутся к лицу. А тут влажные везикулы, твердеющие по мере заживления, и непрерывное щекочущее ощущение, возникающее при малейшем движении кожи лица, — все это входит в процесс заживления. Легче всего в первый день — а это как раз сегодня; но с течением времени он забудет обо всем, рука его потянется к лицу в естественном желании почесать нос или щеку — и все может начаться снова. И начнется. Поэтому Сулла решил строго контролировать себя, чтобы успеть сделать как можно больше, прежде чем появятся расчесы, и он опять примется пить до бесчувствия.

Но это так трудно! Так много надо сделать, а он — лишь тень того, прежнего, человека. Сулла всего достиг, преодолевая огромные препятствия, но как только год назад, в Греции, появилась эта болезнь, он постоянно удивлялся: почему он вообще продолжает бороться? Как правильно заметил Помпей, Сулла был не дурак. Он знал, что жить ему осталось недолго.

В такой день, как сегодня, только что избавившись от зуда, он понимал, почему не оставляет своей затеи: потому что он — величайший человек в мире, не желающий признавать свой конец; Даже боги не могли ввести в заблуждение халдейского прорицателя. Быть выше всех остальных, понял он сегодня, означало и значительно более высокую степень страданий. Сулла попытался не улыбнуться (улыбка могла нарушить процесс заживления), думая о своем вчерашнем соседе на обеде. Вот теперь появился человек, который даже еще не начал понимать природу величия!

Помпей Великий! Сулла уже знал, под каким именем он известен среди своих. Молодой человек, который воображает, что величие не должно завоевываться, что величие дается от рождения, что величия не может не быть. «Всем своим сердцем я хочу, Помпей Магн, — подумал Сулла, — прожить достаточно, чтобы увидеть, кто и что сокрушит тебя!» Однако поразительный человек, определенно чудо своего рода. Не подчинится никому, это уж точно. Нет, Помпей Великий — соперник. И считает себя соперником. Уже. В двадцать два года. Сулла знал, как использовать тех ветеранов, которых мальчишка привел с собой. Но как лучше всего использовать самого Помпея Великого? Конечно, дать ему полную свободу действий. Проследить, чтобы ему не попадались задачи, которые он не сможет выполнить. Льстить ему, прославлять его, никогда не ранить его монументального тщеславия.

Дать ему понять, что он — пользующийся, и никогда не давать ему возможности увидеть, что им пользуются. «Нет, я умру задолго до того, как он с грохотом рухнет, потому что, пока я жив, я сделаю все, чтобы этого не случилось. Он слишком полезен. Слишком… ценный».

Мул, на котором ехал Сулла, пронзительно закричал, качая головой в знак согласия. Но, постоянно помня о своем лице, Сулла не улыбнулся сообразительности мула. Он ждал. Ждал мази и рецепта ее приготовления. Почти десять лет назад он впервые ощутил эту болезнь кожи при возвращении с реки Евфрат. Хорошая была экспедиция!

С ним был его сын, ребенок Юлиллы, который, став юношей, превратился в друга и наперсника Суллы. Раньше у Суллы никогда такого не было. Идеальный партнер идеальных отношений. Как они разговаривали! Обо всем, о любом. Мальчик был способен простить своему отцу так много вещей, которых сам Сулла не мог простить себе сам. Не убийства и другие вынужденные преступления — это были поступки, к которым человека вынуждает сама жизнь, — но эмоциональные ошибки, слабости ума, диктуемые желаниями и наклонностями, о которых разум вопил: «Глупо, бесполезно!» Как серьезно слушал Сулла-младший, как он все понимал, несмотря на молодость! Успокаивал. Придумывал оправдания, которые тогда казались справедливыми. И мир Суллы, довольно бессодержательный, начинал сверкать, расширяться, обещать такую глубину и масштабы, которые мог ему придать только этот любимый сын. А потом, благополучно прибыв домой, Сулла-младший умер. Вот так. Все закончилось в два обыкновенных дня, ничем не примечательных. Ушел друг, ушел наперсник. Ушел любимый сын.

Слезы подступили… Нет! Нет! Он не может плакать, не должен плакать! Если только одна слезинка скатится со щеки, начнется пытка зудом. Мазь. Он должен сосредоточить внимание на мази. Морсим нашел ее в какой-то забытой деревне недалеко от реки Пирам в Киликийской Педии, и эта мазь успокоила, исцелила его.

Шесть месяцев назад он послал человека к Морсиму, теперь этнарху в Тарсе, и просил его найти ту мазь, даже если ему придется обыскать в Киликии каждое поселение. Только бы он отыскал ее! И, что еще важнее, рецепт. Кожа Суллы опять стала бы нормальной. А пока он ждал. Страдал. Величие его даже возросло. Слышишь, Помпей Великий?

Он повернулся в седле и кивком позвал едущих за ним Метелла Пия Поросенка и Марка Красса (Помпей Великий ехал сзади во главе своих легионов).

— У меня проблема, — сказал он, когда Метелл Пий и Красс поравнялись с ним.

— Кто? — грубо спросил Поросенок.

— О, очень хорошо! Наш уважаемый Филипп, — сказал Сулла, и при этом ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ну, даже если с нами нет Аппия Клавдия, Луций Филипп останется проблемой, — сказал Красс, — однако нельзя отрицать, что Аппий Клавдий — худшая проблема. Можно подумать, тот факт, что Аппий Клавдий — дядя Филиппа, помешал бы ему исключить Аппия Клавдия из Сената. Но ведь не помешал.

— Вероятно, потому, что племянник Филипп на несколько лет старше дяди Аппия Клавдия, — подхватил Сулла.

— И как именно ты хочешь решить проблему? — спросил Метелл Пий, стараясь отвлечь своих спутников от сложностей кровных отношений римлян высшего света.

— Я знаю, что бы хотел сделать, но возможно это или нет — решать тебе, Красс, — сказал Сулла.

Красс моргнул.

— Какое отношение это имеет ко мне?

Сдвинув со лба широкополую соломенную шляпу, Сулла посмотрел на своего легата с большей теплотой, чем раньше. И Красс, помимо воли, почувствовал, как в груди его что-то дрогнуло. Сулла считается с его мнением!

— Все это очень хорошо — шагать, покупая зерно и пищу у местных крестьян, — начал Сулла, слова которого теперь звучали невнятно из-за отсутствия зубов, — но к концу лета мы будем нуждаться в урожае, который я могу доставить морем. Урожай не обязательно должен быть размером с сицилийский или африканский, но он должен обеспечить главный продукт питания для моей армии. А я уверен, что моя армия со временем увеличится.

— Но к осени, — осторожно сказал Метелл Пий, — мы, конечно, будем иметь необходимое зерно из Сицилии и Африки. К осени мы захватим Рим.

— Сомневаюсь.

— Но почему? Рим гниет изнутри.

Сулла вздохнул, пошевелил губами.

— Дорогой Поросенок, если я призван помочь Риму исцелиться, то я должен дать Риму шанс решить вопрос в мою пользу мирным путем. А этого к осени не случится. Поэтому я не могу вести себя угрожающе, я не могу быстрым маршем пройти по Латинской дороге и атаковать Рим, как сделали Цинна и Марий после того, как я отправился на восток. Когда я первый раз напал на Рим, на моей стороне была неожиданность. Никто не верил, что я это сделаю. Поэтому никто и не сопротивлялся, кроме нескольких рабов и торгашей, принадлежавших Гаю Марию. Но на этот раз все по-другому. Все ждут, что я пойду на Рим. Если я буду слишком торопиться, то никогда не выиграю. О, Рим падет! Все мятежники, каждая оппозиционная школа будет сопротивляться. Мне понадобится больше времени, чем мне отмерено, чтобы сломить их сопротивление. А у меня нет ни времени, ни сил. Поэтому я буду приближаться к Риму очень медленно.

Метелл Пий усвоил слова Суллы и увидел в них определенный смысл. С радостью, которую он не смог скрыть от бесстрастных глаз в воспаленных глазницах. Мудрость — это качество, которое он не ассоциировал с римским аристократом. Римские аристократы слишком политизированы, чтобы быть мудрыми. Все важно лишь в данный момент, без перспективы. Даже Скавр, принцепс Сената, несмотря на весь свой опыт и свободу суждений, был мудрым не больше, чем отец Поросенка, Метелл Нумидийский. Храбрый, бесстрашный, решительный, не поступается принципами — но не мудрый. Поэтому Поросенок с большим удовольствием осознал: он преодолевает долгий путь до Рима с мудрым человеком. Ибо Поросенок был родом Цецилий Метелл и стоял одной ногой в одном лагере, другой — в другом. Независимо от того личного выбора, который сделал сам Поросенок. Выбора в пользу Суллы. И пусть внутренне он содрогался от этого понимания. Что тут удивительного? Ведь он знал: какие бы личные усилия он ни прилагал, все непременно закончится крушением или многих из рода Цецилиев Метеллов, или его супружеских отношений. Поэтому он оценил мудрость принятого Суллой решения идти на Рим медленно. Некоторые из Цецилиев Метеллов, которые сейчас поддерживают Карбона, могут осознать ошибочность своего выбора. Они могут сменить лагерь прежде, чем станет слишком поздно.

Конечно, Сулла знал, что творилось в голове у Поросенка, и позволил тому мирно закончить свои рассуждения. Сам он, глядя на своего вислоухого мула, думал совсем о другом: «Я опять в Италии, и скоро покажется Кампания, этот рог изобилия всего доброго, что подает земля. Вся в зелени, холмистая, с вкусной водой. И если я не буду думать о Риме, то Рим не будет меня мучить подобно зуду. Рим станет моим. И хотя мои преступления многочисленны, а раскаяния — никакого, мне никогда не была близка идея насилия. Нет, будет намного лучше, если Рим примет меня добровольно. Лучше, чем если бы мне пришлось брать его силой».

— Наверное, ты заметил: после высадки в Брундизии я написал письма всем лидерам прежних италийских союзников, обещая им, что я лично прослежу за тем, чтобы каждый италик сделался гражданином Рима по закону и согласно договорам, заключенным в конце Италийской войны. Я даже прослежу, чтобы их распределили по всем тридцати пяти трибам. Поверь мне, Поросенок, я прогнусь, как паутина под порывом ветра, прежде чем атаковать Рим!

— Какое отношение италики имеют к Риму? — спросил Метелл Пий, который всегда был против того, чтобы италикам предоставили полное гражданство, и в душе аплодировал Филиппу и его коллеге-цензору Перперне как раз за то, что они избегали записывать италиков римскими гражданами.

— Мы прошли по большой территории, враждебной Риму, и не видели здесь ничего, кроме приветствий и, возможно, надежды на то, что я изменю ситуацию с их гражданством. Поддержка италиков поможет мне убедить Рим сдаться мирно.

— Сомневаюсь, — возразил Метелл, — но смею сказать, ты знаешь, что делаешь. Давай вернемся к Филиппу, к твоей проблеме.

— Конечно! — согласился Сулла, и глаза его весело блеснули.

— Филипп? Но при чем здесь я? — спросил Красс, полагая, что пора ему вклиниться в этот дуэт.

— Я должен от него избавиться, Марк Красс. Но как можно безболезненнее, учитывая, что каким-то образом ему удалось стать почитаемым воплощением римлянина.

— Это потому, что он стал для всех идеалом убежденного политического акробата, — ухмыляясь, сказал Поросенок.

— Неплохое описание, — сказал Сулла, кивком заменив улыбку. — А теперь, мой большой и, кажется, мирный друг Марк Красс, я хочу задать тебе вопрос. И требую честного ответа. Ты, с твоей ужасной репутацией, способен дать мне честный ответ?

Это колкое замечание, казалось, совершенно не поколебало бычьего спокойствия Красса.

— Постараюсь, Луций Корнелий.

— Ты очень привязан к своим испанским солдатам?

— Учитывая, что ты все время заставляешь меня находить для них провизию, — нет, — ответил Красс.

— Хорошо! Ты расстался бы с ними?

— Если ты считаешь, что мы можем обойтись без них, то да.

— Хорошо! Тогда с твоего великолепного флегматичного согласия, мой дорогой Марк, одной стрелой я убью много дичи. Я намерен отдать твоих испанцев Филиппу — он сможет занять и удержать для меня Сардинию. Когда хлеб на Сардинии созреет, Филипп доставит мне весь урожай, — сказал Сулла.

Он протянул руку к кожаной бутыли слабого кислого вина, привязанной к рогу седла, взял ее и умело, тонкой струйкой влил вино в беззубый рот. Ни одна капля не упала на кожу лица.

— Филипп откажется ехать, — ровным голосом сказал Метелл.

— Нет, не откажется. Ему понравятся комиссионные, — ответил Сулла, закрывая птичье горло своего бурдюка. — Он будет полным и бесспорным хозяином всего, и сардинские пираты встретят его, как брата. Он заставит всех до последнего выглядеть добродетельными.

Красса стали одолевать сомнения, ему очень хотелось возразить, но он не сказал ни слова.

— Интересно, что ты будешь делать без войска? — продолжал Сулла.

— Что-нибудь, — осторожно ответил Красс.

— Ты мог бы быть мне очень полезен, — небрежно заметил Сулла.

— Каким образом?

— Твои мать и жена — обе из знаменитых сабинянских семей. А как насчет того, чтобы поехать в Реате и начать вербовать солдат для меня? Ты мог бы начать там, а закончить среди марсов. — Сулла протянул руку и сжал запястье Красса. — Поверь мне, Марк Красс, весной будущего года у тебя будет очень много военной работы и хорошие войска, которыми ты будешь командовать.

— Это мне подходит, — молвил Красс. — Согласен.

— О, если бы все можно было решить так быстро и так хорошо! — воскликнул Сулла, опять потянувшись к бурдюку.

Красс и Метелл Пий обменялись взглядами над склоненной головой с глупыми искусственными завитками. Он мог сказать, что пьет, чтобы унять зуд, но правда заключалась в том, что теперь уже Сулла не мог долго обходиться без того, чтобы не смочить горло. В какой-то момент страшных физических пыток он прибегнул к вину — испытанному средству временного облегчения — и с тех пор не в силах с ним расстаться. Но знал ли об этом сам Сулла? Или не знал?

Если бы у них хватило смелости спросить об этом Суллу, он ответил бы им сразу. Да, он отдает себе в этом отчет. И ему все равно, кто еще осведомлен о его слабости, включая и тот факт, что якобы слабое вино в действительности было очень крепким. При запрете на хлеб, мед, фрукты и сдобу ему мало что нравилось в его рационе. Врачи Эдепса были правы, запретив все эти вкусные вещи, в этом он был уверен. Когда Сулла пришел к ним, он знал, что умирает. Во-первых, он не мог обойтись без сладкого и пищи, содержащей крахмал. И поэтому так прибавил в весе, что даже его мул жаловался, вынужденный нести на себе такой груз. Чуть позже у него появилось ощущение онемения и покалывания в стопах. Со временем стали мучить жар и боли, так что, когда он ложился спать, его несносные ноги не давали заснуть. Впоследствии такие же ощущения появились в лодыжках и коленях, и уснуть становилось все труднее. И он попробовал добавить к своей обычной диете очень сладкого и крепкого вина — и привык к тому, что вино помогает ему заснуть. До того дня, когда он вдруг стал потеть, у него появилась одышка и он начал худеть так быстро, словно вот-вот совсем исчезнет. Он выпивал жуткое количество воды, и все равно его мучила жажда. Но что самое ужасное, он стал плохо видеть.

Большая часть симптомов почти исчезла после его поездки в Эдепс. О лице он думать не будет, он, который в юности был так красив, что мужчины дурели в его присутствии, а повзрослев и став еще прекраснее, сводил с ума женщин. Но единственное, что не прошло, — это его пристрастие к вину. Подчинившись неизбежному, жрецы-врачи Эдепса убедили его заменить сладкое крепленое вино на сухое, кислое. И по прошествии месяцев Сулла стал предпочитать такие кислые вина, что лицо его каждый раз искажала гримаса. Когда зуда не было, он еще контролировал количество выпитого, чтобы вино не мешало его мыслительному процессу. Он пил просто для того, чтобы улучшить этот процесс. По крайней мере, он так убеждал себя.

— Я оставлю у себя Офеллу и Катилину, — сказал Сулла Крассу и Метеллу Пию. — Однако Веррес вполне оправдывает свое имя — это ненасытный жадный кабан! Думаю отправить его обратно в Беневент, по крайней мере на время. Он может организовать запасы продовольствия и приглядывать за тем, что делается у нас в тылу.

Поросенок хихикнул:

— Ему это может понравиться, душке.

Эти слова вызвали усмешку у Красса.

— А как насчет Цетега? — спросил он.

Свободно свисавшие без стремян его толстые ноги затекли. Он слегка пошевелился в седле.

— Цетега я пока задержу, — ответил Сулла. Рука его потянулась к вину, но отпрянула. — Он может присмотреть за порядком в Кампании.

* * *

Когда армия готовилась к переправе через реку Вольтурн у города Казилин, Сулла отправил шестерых посланников на переговоры с Гаем Норбаном, менее бездарным из двух ручных консулов Карбона. Норбан взял восемь легионов и подтянул их для защиты Капуи. Когда посланники Суллы появились с флагом перемирия, он арестовал их, даже не выслушав. Затем он вывел восемь легионов на равнину у подножия горы Тифаты. Раздраженный обращением с его послами, Сулла решил преподать Норбану урок, которого тот не забудет. Стремительным фланговым броском с горы Тифаты Сулла напал на Норбана, который ни о чем не подозревал. Потерпевший поражение еще до того, как началась битва, Норбан отступил в Капую, перестроил своих впавших в панику людей, послал два легиона, чтобы удержать порт Неаполь, и приготовился к предстоящей осаде.

Благодаря сообразительности плебейского трибуна Марка Юния Брута Капуе нравилось нынешнее правительство в Риме. В начале года Брут ввел закон, дающий Капуе статус римского города, а это — после многочисленных наказаний от Рима за разные мятежи — пришлось Капуе по душе. Поэтому у Норбана не было причин беспокоиться, что Капуя перестанет быть гостеприимным хозяином для него и его армии. Капуя привыкла принимать у себя римские легионы.

— У нас есть Путеолы, поэтому нам не нужен Неаполь, — сказал Сулла Помпею и Метеллу Пию по дороге в город Теан Сидицин, — и мы можем обойтись без Капуи, потому что у нас есть Беневент. У меня было предчувствие, когда я оставил там Гая Верреса. — Он помолчал, подумал о чем-то и кивнул, словно отвечая своим мыслям. — У Цетега появится новая работа — быть легатом всех моих вспомогательных войск по снабжению. Вот истинное испытание его дипломатических способностей!

— Это очень медленный способ ведения войны, — раздраженно заметил Помпей. — Почему мы не идем прямо на Рим?

Сулла повернулся к нему и придал своему лицу теплое выражение, стараясь при этом сохранить его неподвижным.

— Терпение, Помпей! В военном деле тебя учить не надо, но в политике ты еще ничего не смыслишь. Если оставшееся время этого года больше ничему тебя и не научит, то ты хотя бы получишь урок политической манипуляции. Прежде чем мы решим идти на Рим, мы должны показать Риму, что при его нынешнем правительстве он не может победить. Затем, если у него есть ум, он придет к нам и предложит себя по доброй воле.

— А если не предложит? — спросил Помпей, не зная, что Сулла уже говорил об этом с Метеллом Пием и Крассом.

— Время покажет, — только и ответил Сулла.

Они обошли Капую, словно Норбана в городе и не было, и продолжили путь к армии второго консула Рима, Сципиона Азиагена, и его старшего легата Квинта Сертория. Небольшие процветающие города Кампании не только капитулировали, но и открыто приветствовали Суллу, ибо знали его хорошо. Сулла командовал римскими армиями в этой части Италии почти всю Италийскую войну.

Сципион Азиаген стоял лагерем между городами Теан и Калес, где небольшой приток реки Вольтурн, питаемый родниками, обеспечивал большое количество воды, немного шипучей. Летом, даже тепловатая, она была восхитительна.

— Здесь, — сказал Сулла, — будет отличный зимний лагерь.

И осел с армией на берегу этого притока. Кавалерию он отослал обратно в Беневент под начало Цетега. Сулла лично давал указания новым послам, наставляя их, как вести переговоры о перемирии со Сципионом Азиагеном.

— Он не является давним клиентом Гая Мария, так что с ним будет намного легче, чем с Норбаном, — сказал Сулла Метеллу Пию и Помпею.

Лицо почти не беспокоило его, и вина он пил меньше, чем на пути из Беневента, а это означало, что настроение у него хорошее и ум ясный.

— Может быть, — сказал Поросенок с сомнением. — Если бы дело было только в Сципионе, я бы с легкой душой согласился. Но с ним Квинт Серторий, а ты знаешь, Луций Корнелий, что это значит.

— Неприятности, — равнодушно отозвался Сулла.

— Разве ты не должен продумать, как обезвредить Сертория?

— Мне не надо этого делать, дорогой Поросенок. За меня это сделает Сципион. — Сулла указал палкой на место, где резкий поворот речушки сближал границы его лагеря с границами лагеря Сципиона на другом берегу. — Твои ветераны умеют копать, Гней Помпей?

Помпей моргнул от неожиданного вопроса.

— Еще как!

— Хорошо! В таком случае, пока остальные заканчивают строительство зимних фортификаций, твои люди смогут выкопать ров по ту сторону нашей стены и устроить большой плавательный бассейн, — ласково сказал Сулла.

— Какая потрясающая идея! — воскликнул Помпей с таким же самообладанием и улыбнулся. — Я сейчас же прикажу им приступить к работе. — Он помолчал, взял палку у Суллы и показал ею на противоположный берег. — Если ты согласен, я подрою берег и расширю реку, вместо того чтобы создавать отдельный пруд. Думаю, было бы полезно для наших парней часть речки перекрыть крышей: потом не так холодно будет.

— Хорошо придумал! Так и сделай, — сказал Сулла сердечно.

Он долго глядел, как Помпей решительно шагает прочь.

— О чем он говорил? — спросил Метелл Пий, нахмурившись. Ему очень не нравилось видеть, как Сулла приветлив с этим самодовольным фанфароном.

— Он понял, — загадочно сказал Сулла.

— Но я не понимаю! — раздраженно заметил Поросенок. — Просвети меня.

— Братание, дорогой Поросенок! Ты думаешь, люди Сципиона смогут противостоять зимнему курорту Помпея? Даже летом? В конце концов, наши люди тоже римские солдаты. Чтобы возникла дружба, нет ничего лучше приятного совместного занятия. Как только бассейн Помпея будет готов, наши люди и люди Сципиона начнут радоваться ему. И все они примутся болтать друг с другом — одинаковые шутки, одинаковые жалобы, один и тот же образ жизни. Спорю, что сражение не состоится.

— И он понял это из того немногого, что ты сказал?

— В точности.

— Удивляюсь, что он согласился помочь! Ведь он же за сражение.

— Правильно. Но он согласился с моими доводами, Пий, и знает, что не получит сражения этой весной. В стратегию Помпея не входит досаждать мне, ты же знаешь. Он нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в нем, — сказал Сулла и тихо засмеялся, сохраняя лицо неподвижным.

— Мне кажется, что он — человек, который быстро может решить, что не нуждается в тебе.

— Тогда ты ошибся в нем.

* * *

Три дня спустя Сулла и Сципион Азиаген провели переговоры на дороге между Теаном и Калесом и согласились на перемирие. К этому моменту Помпей закончил свой пруд и — как всегда, методически — после оглашения порядка его использования, который позволял купаться там и посторонним с того берега, объявил его открытым для отдыха солдат. За следующие два дня между двумя лагерями был проложен такой широкий коридор, что…

— Мы можем даже не притворяться, будто мы противники, — сказал Квинт Серторий своему командиру.

Сципион Азиаген удивился.

— И что в этом плохого? — мягко спросил он.

Серторий возвел свой единственный глаз к небу. Крупный человек, физически оформившийся годам к тридцати пяти, с толстой бычьей шеей, внушительный — к сожалению, ибо это придавало Серторию глупый вид, совершенно не соответствующий его силе и качеству его ума. Он был довольно близким родственником Гая Мария и унаследовал больше великолепных личных и военных качеств Мария, чем, к примеру, родной сын Мария. Глаз он потерял в сражении как раз перед осадой Рима. Поскольку глаз был левый, а Серторий был правша, увечье не помешало ему продолжать свое дело. Шрам превратил его некогда приятное лицо в подобие карикатуры: правая сторона оставалась симпатичной, а левая представляла ужасную картину.

Так получилось, что Сципион недооценивал его, не уважал и не понимал. И теперь смотрел на него с удивлением. Серторий попытался возразить:

— Азиаген, подумай! Как ты думаешь, будут наши люди сражаться за нас, если им позволили подружиться с нашим неприятелем?

— Будут, потому что им прикажут.

— Не согласен. Почему, ты думаешь, Сулла построил свою плавательную дыру? Разве не для того, чтобы подкупить наших солдат? Он сделал это не для своих! Это ловушка, и ты в нее угодил!

— У нас заключено перемирие, и другая сторона — тоже римляне, как и мы, — упрямо настаивал Сципион Азиаген.

— Другую сторону возглавляет человек, которого ты должен бояться, словно он и его армия выросли из зубов дракона! Нельзя отдавать ему ни крохотного клочка этой дороги. Если уступишь хоть пядь, он закончит тем, что проглотит все мили, лежащие между этим местом и Римом.

— Ты преувеличиваешь, — упрямо сказал Сципион.

— Ты дурак! — крикнул Серторий, не сдержавшись.

Но на Сципиона этот крик не подействовал. Он зевнул, почесал подбородок, посмотрел на свои ухоженные ногти. Затем поднял взгляд на возвышавшегося над ним Сертория и мило улыбнулся.

— Уйди! — сказал он.

— И уйду! Сейчас же! — огрызнулся Серторий. — Может, Гай Норбан вправит тебе мозги!

— Передай ему привет от меня, — бросил ему вслед Сципион и вновь обратился к своим ногтям.

Квинт Серторий галопом поскакал в Капую и там нашел человека, который был в его вкусе больше, чем Сципион Азиаген. Один из самых преданных людей Мария, Норбан не был столь же фанатически предан Карбону. После смерти Цинны он объявил о своей лояльности Карбону, потому что Суллу он ненавидел больше, чем Карбона.

— Ты хочешь сказать, что слабовольное чудо аристократии фактически заключило перемирие с Суллой? — спросил Норбан, взвизгнув при произнесении ненавистного имени.

— Именно. И он разрешает своим людям брататься с противником, — твердо сказал Серторий.

— Ну почему мне достался в напарники такой кретин, как Азиаген? — взмолился Норбан, но потом пожал плечами. — Что ж, вот к чему привели наш Рим, Квинт Серторий. Я пошлю ему разносное письмо, но он его проигнорирует. А тебе я советую не возвращаться к нему. Мне ненавистна сама мысль, что ты попадешь в плен к Сулле: он найдет способ убить тебя. Подыщи себе какое-нибудь дело, которое будет не по душе Сулле.

— Замечательная мысль, — вздохнул Серторий. — Я буду мутить воду в городах Кампании. Горожане все высказались за Суллу, но найдется немало мужчин, которые не одобряют этого. — Он презрительно хмыкнул. — Женщины, Гай Норбан! Женщины! Лишь заслышав имя Суллы, они прыгают от восторга. Это женщины, а не мужчины решили, какую сторону примут города Кампании.

— Значит, им следует взглянуть на него, — с гримасой фыркнул Норбан. — Думаю, в его внешности не осталось ничего человеческого.

— Хуже, чем я?

— Значительно хуже, как говорят.

Серторий нахмурился:

— Я что-то слышал об этом, но Сципион не взял меня на переговоры, поэтому я Суллу не видел, а Сципион ничего не говорил о его внешности. — Серторий неприятно засмеялся. — О, ручаюсь, это сильно огорчает нашего Суллу, милашку! Он был такой самовлюбленный! Как женщина!

Норбан усмехнулся.

— Женский пол ты не слишком-то уважаешь, да?

— Все они хороши лишь для одного занятия, но не в качестве жены! Моя мать — единственная женщина, которой я вообще согласен уделять внимание. Она — воплощение того, какой должна быть женщина. Она не сует нос в мужские дела, не пытается управлять своим курятником и не пользуется тем, что у нее между ног, как оружием.

Он поднял шлем, нахлобучил его на голову.

— Я пойду, Гай. Счастливо тебе убедить Сципиона в его неправоте. — И выругался: — Verpa!

* * *

Подумав, Серторий решил поехать из Капуи к побережью, где для начала агитации против Суллы как раз мог сгодиться приятный городок Синуесса, расположенный на границе с Кампанией. Дороги в Кампании были достаточно безопасны. Сулла не пытался блокировать их — если не считать осады Неаполя. Несомненно, вскоре он обложит и Капую, чтобы не выпустить оттуда Норбана. Однако когда Серторий был в Капуе, он не видел никаких признаков готовящейся осады. Даже если это так, Серторий чувствовал, что лучше избегать больших дорог. Ему нравилось ощущать себя странствующим путником. Это расширяло пространство реальной жизни и немного напоминало ему дни, когда он выдавал себя за воина-кельтибера из чужого племени, чтобы шпионить среди германцев. Ах, вот это была жизнь! Никаких тебе слабовольных господинчиков из числа римской аристократии, которых требуется ублажать! Ты постоянно в движении. И женщины знают свое место. У него даже имелись германская жена и сын от нее, и ни разу он не почувствовал, что она или мальчик ему мешают. Они жили сейчас в Ближней Испании, в горной крепости Оска, а мальчик теперь — как быстро летит время! — стал совсем взрослым мужчиной. Не то чтобы Квинт Серторий скучал по ним или хотел увидеть своего единственного ребенка. Нет, он тосковал по той жизни, по свободе, единственному совершенству, единственному, чем мужчина оправдывает себя как воина. Да, это были дни…

Он привык путешествовать один, даже без раба. Как и его кузен, дорогой старина Гай Марий, он верил, что солдат должен уметь сам о себе позаботиться. Конечно, его тяжелый вещевой мешок остался в лагере Сципиона Азиагена, но он не вернется за ним… или все же стоит вернуться? Если подумать, там лежит несколько вещей, которых будет ему недоставать. Меч, к которому он привык, кольчуга, которую приобрел в Дальней Галлии, легкая и сделанная столь искусно — ни одному италийскому мастеру такая работа не под силу. Его зимние сапоги из Лигурии. Да, он вернется. До падения Сципиона есть еще несколько дней.

Итак, он повернул коня и направился на северо-восток, намереваясь обойти лагерь Суллы с дальней стороны. И на некотором расстоянии от лагеря увидел небольшую группу людей, бредущих по изрезанной колеей дороге. Четверо мужчин и три женщины. Ох эти женщины! Он почти уже повернул назад, но вдруг решил поехать быстрее и нагнать их. В конце концов, они направлялись к морю, а его путь вел к горам.

Подъехав ближе, он нахмурился. Определенно идущий впереди мужчина был ему знаком. Настоящий гигант, соломенные волосы, массивные мускулы, как у германцев… Бургунд! О боги, это был он, Бургунд! А позади него — Луций Декумий и его два сына!

Бургунд узнал Сертория. Мужчины пришпорили коней и помчались навстречу ему. Маленький Луций Декумий подгонял свое животное, чтобы не отстать. Вероятно, Луций Декумий-младший не хотел упустить ни слова в предстоявшем разговоре.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Серторий, после того как закончились рукопожатия и хлопанье по спинам.

— Мы заблудились, вот что, — сказал Луций Декумий, зло глядя на Бургунда. — Эта куча германского дерьма поклялся, что знает дорогу! Но так ли это? Ничего он не знает!

Бургунд годами выслушивал нескончаемый поток брани и оскорблений из уст Луция Декумия. Это сделало гиганта невосприимчивым к ругательствам, поэтому он, как всегда, терпеливо пропустил их мимо ушей и просто глядел на малорослого римлянина, как бык глядит на комара.

— Мы пытаемся найти земли Квинта Педия, — сказал Бургунд в своей манере медленно тянуть слова на латыни и улыбнулся Серторию. На свете было немного людей, кому он симпатизировал. — Госпожа Аврелия собирается привезти свою дочь в Рим.

И тут показалась она. Она медленно ехала на крепком муле. Спина прямая, прическа безукоризненна, ни пылинки на желтовато-коричневом дорожном платье. С нею была ее огромная служанка Кардикса и еще одна, которую Серторий не знал.

— Квинт Серторий! — воскликнула Аврелия, присоединяясь к ним и незаметно беря инициативу в свои руки.

Вот это женщина! Серторий говорил Норбану, что ценит лишь одного человека из своей родни — свою мать, но он совсем забыл об Аврелии. Как ей удается быть красивой и в то же время благоразумной, он не знал. И все же она оставалась единственной женщиной во всем мире, которая была и умной, и красивой. В дополнение к этому она была благородной, как мужчина, она не лгала, не ныла, не жаловалась, она много работала, она занималась своим делом. Они были почти ровесники — сорок лет — и знали друг друга с тех самых пор, как Аврелия вышла замуж за Гая Юлия Цезаря двадцать лет назад.

— Ты видела мою мать? — спросил Серторий, когда они отъехали чуть в сторону от остальной группы.

— Не видела с прошлогодних ludi Romani. Но ко времени следующих Игр она опять приедет к нам. Это уже вошло в привычку.

— Ужасная старуха, она никогда не будет жить в моем доме, — пожаловался он.

— Она одинока, Квинт Серторий, а твой дом — такое одинокое место. У нас она находится в центре событий, и ей это нравится. Я не говорю, что ей это будет нравиться и после того, как заканчиваются Игры, но раз в году для нее это полезно.

Удовлетворенный сведениями относительно матери, которую он очень любил, Серторий снова вспомнил об их затруднительном положении.

— Вы действительно заблудились? — спросил он.

Аврелия со вздохом кивнула:

— Боюсь, что да. Подожди, когда мой сын услышит об этом! Он никогда мне этого не простит. Но он не мог покинуть Рим, будучи фламином Юпитера, поэтому я вынуждена довериться Бургунду, — печально объяснила она. — Кардикса говорит, что он в состоянии заблудиться между Форумом и Субурой, но я, признаюсь, считала ее слишком пессимистичной. Теперь вижу, что она нисколько не преувеличивала.

— Луций Декумий и его мальчики тоже бесполезны.

— За пределами города — абсолютно. Однако, — добавила она, — я не могла бы найти более заботливого и надежного эскорта, а теперь, когда мы встретили тебя, уверена, мы скоро прибудем к Квинту Педию.

— Не так уж и скоро, но определенно я могу указать вам верную дорогу. — Серторий внимательно оглядел ее одним глазом. — Приехала, чтобы забрать своего птенчика домой, Аврелия?

Она покраснела:

— Не совсем так. Квинт Педий написал мне и попросил меня приехать. Очевидно, и Сципион, и Сулла стоят лагерем на границах его земель, и он чувствует, что Лия будет в безопасности в другом месте. Но она отказывается уезжать!

— Типичный Цезарь, — улыбаясь, сказал Серторий. — Такая же упрямая.

— Как ты прав! Действительно, нужно было приехать ее брату. Когда он приказывает им сделать то или это, обе его сестры бросаются выполнять! Но Квинт Педий, кажется, считает, что меня будет на сей раз достаточно. Моя задача — не забрать моего цыпленка домой, а уговорить моего цыпленка поехать домой.

— Тебе это удастся. Цезари умеют быть упрямыми, но умение повелевать твой сын унаследовал не от них. Это — от тебя, Аврелия, — сказал Серторий и вдруг оживился. — Ты поймешь меня, если я скажу, что тороплюсь. Я проеду с вами немного, но проводить вас до порога дома Квинта Педия, к сожалению, не смогу. За этим вы должны обратиться к Сулле. Его лагерь как раз между тем местом, где мы сейчас находимся, и домом Квинта Педия.

— А ты едешь к Сципиону, — заметила она, кивнув.

— Я не собирался возвращаться туда, — честно признался он, — но понял, что в лагере осталось слишком многое, с чем я не хотел бы расстаться.

Большие фиолетовые глаза Аврелии спокойно смотрели на него.

— О, я понимаю! Сципион не выдержал испытания.

— А ты думаешь, он мог бы?

— Никогда.

Они помолчали. Теперь они двигались вместе в обратном направлении. Остальные молча следовали за ними.

— Что ты будешь делать, Квинт Серторий?

— Доставлять Сулле как можно больше неприятностей. Думаю, начну с Синуессы. Но только после того, как возьму свои вещи из лагеря Сципиона. — Он прокашлялся. — Я могу проводить тебя до Суллы. Он не посмеет задержать меня, если я приеду лишь с целью показать тебе дорогу.

— Не нужно, просто доведи нас до такого места, откуда мы сможем найти его лагерь, не заблудившись. — Аврелия вздохнула. — Как хорошо будет снова увидеть Луция Корнелия! Прошло четыре года с тех пор, когда он последний раз был в Риме. Он всегда навещал меня по прибытии и перед отъездом. Это стало своего рода традицией. А теперь мне придется нарушить эту традицию. И все из-за упрямства дочери. Но это неважно. Важно то, что мы с Луцием Корнелием снова увидимся. Я ужасно скучала по его визитам.

Серторий открыл было рот, чтобы предупредить ее, но передумал. То, что он слышал о состоянии Суллы, могло оказаться просто слухами, а то, что он знал об Аврелии, — факт: она, несомненно, предпочтет убедиться во всем сама.

Итак, когда на горизонте показались земляные валы лагеря Суллы, Квинт Серторий с грустью попрощался со своей свояченицей, пришпорил коня — и уехал.

Новая дорога вела через поля к крепостным валам, уже истертым подковами, сапогами, многочисленными повозками с фуражом и провиантом. Теперь заблудиться было невозможно.

— Мы, наверное, уже проходили мимо него, — буркнул Луций Декумий. — Эти валы загородила твоя задница, Бургунд!

— Ну, ну, — спокойно молвила Аврелия. — Перестаньте же ссориться!

На этом разговор и закончился. Через час маленькая кавалькада остановилась перед воротами. Луций Декумий выразил желание увидеть военачальника, и они вошли в мир, очень странный и новый для Аврелии, которой никогда раньше не случалось даже близко находиться от военного лагеря. Она вызвала всеобщий интерес. Многие провожали взглядами эту женщину, пока они ехали по широкой улице, прямой, как древко копья, ведущей к другим, маленьким воротам, видневшимся вдалеке. Аврелия была поражена, осознав, что расстояние между двумя воротами составляет не менее трех миль.

На полпути они увидели явно искусственно нарытое возвышение, на котором стоял большой каменный дом. Огромный красный стяг полководца возвышался над домом в знак того, что тот сейчас находится в доме. Рыжеволосый дежурный офицер, сидевший за столом под навесом, неуклюже поднялся, увидев, что посетитель — женщина. Луций Декумий, его сыновья, Бургунд, Кардикса и вторая служанка остались возле коней, а Аврелия спокойно направилась к дежурному офицеру, рядом с которым стояли часовые.

Поскольку она была полностью закутана в огромную желтовато-коричневую накидку из тонкой шерсти, молодой Марк Валерий Мессала Руф, дежурный офицер, мог видеть лишь ее лицо. Но и этого было вполне достаточно. У него перехватило дыхание. Стоявшая перед ним женщина приходилась ровесницей его матери — но то была самая прекрасная женщина в мире! Троянская Елена тоже не была молодой. Годы не погасили волшебства Аврелии. До сих пор, стоило ей выйти из своей квартиры, как все головы поворачивались в ее сторону.

— Прошу тебя, я бы хотела увидеть Луция Корнелия Суллу.

Мессала Руф не спросил ее имени, он даже не подумал предупредить Суллу о посетителе. Он просто поклонился и жестом показал на открытую дверь. Аврелия вошла, с улыбкой поблагодарив офицера. Хотя ставни были широко раскрыты, чтобы впустить воздух в помещение, в комнате оставалось темно, особенно в дальнем углу, где, склонившись над столом, сидел человек и с занятым видом что-то писал при свете большой лампы.

Раздавшийся в полумраке голос не мог принадлежать никому другому:

— Луций Корнелий?

Что-то случилось. Склоненные плечи напряглись и поднялись, словно желая защититься от страшного удара, а стилос и дощечки отлетели к краю стола. Он повернулся к ней спиной и замер.

Она сделала несколько шагов вперед.

— Луций Корнелий?

Молчание. Но глаза ее уже стали привыкать к мраку. Она разглядела шапку волос, явно не принадлежавших Луцию Корнелию Сулле. Маленькие ярко-рыжие завитушки, довольно смешные.

Он конвульсивно содрогнулся и повернулся к ней. Она сразу поняла, что это был Луций Корнелий Сулла, но только потому, что незнакомый человек смотрел на нее глазами Луция Корнелия Суллы. Ошибиться она не могла.

«Боги, как же могла я так поступить с ним? Но я не знала! Если бы я знала, никакие силы не могли бы затащить меня сюда. Какое у меня сейчас лицо? Что он видит на моем лице?»

— О Луций Корнелий, как я рада тебя видеть! — воскликнула Аврелия вполне естественным тоном.

Она быстро подошла к столу и поцеловала обе щеки, покрытые шрамами. Потом села рядом с ним на складной стул, сжала коленями свои ладошки, заглянула ему в глаза и стала ждать.

— Я не предполагал когда-нибудь снова увидеть тебя, Аврелия, — сказал Сулла, не отводя от нее взгляда. — Ты не могла подождать, пока я приду в Рим? Ты нарушила наш обычный ритуал. Не ожидал этого.

— Кажется, путь до Рима непрост для тебя. Тебя сдерживает армия. А возможно, я почувствовала, что впервые ты не придешь навестить меня. Но нет, дорогой Луций Корнелий, я здесь не поэтому. Я здесь потому, что просто заблудилась.

— Заблудилась?

— Да. Я ищу Квинта Педия. Моя глупая дочь не хочет ехать в Рим, а Квинт Педий — ее второй муж, которого ты не знаешь, — не желает, чтобы она находилась между двумя укрепленными лагерями.

«Получилось очень непринужденно и убедительно, — подумала она. — Он должен поверить».

Но это же был Сулла! Поэтому он сказал:

— А ты шокирована, да?

Она не пыталась уйти от ответа:

— В некотором смысле, да. В основном волосы. Я так думаю, что свои ты потерял.

— Вместе с зубами, — он показал свои десны, оскалившись, как обезьяна.

— Ну что ж, все мы их теряем, если живем достаточно долго.

— Сейчас ты не захотела бы, чтобы я тебя поцеловал так, как поцеловал несколько лет назад, да?

Аврелия склонила голову набок и улыбнулась:

— Я даже тогда не хотела, чтобы ты меня поцеловал, хотя мне это и понравилось. Слишком сильное ощущение для моего спокойствия. Как же ты меня возненавидел!

— А чего ты ждала? Ты отвергла меня. А я не люблю, когда женщины меня отвергают.

— Я помню об этом!

— Я помню тот виноград.

— Я тоже.

Сулла глубоко вздохнул, крепко зажмурился.

— Если бы я мог плакать!

— Я рада, что ты не можешь, дорогой друг, — мягко проговорила она.

— Тогда ты плакала обо мне.

— Да. Но сейчас не буду. Это было бы трауром по исчезнувшему отражению, уплывшему по течению реки. А ты — здесь. И я рада этому.

Наконец он встал, старый, уставший человек.

— Вина?

— Да, пожалуйста.

Он налил вино, как заметила Аврелия, из двух разных бутылок.

— Тебе не понравится та моча, которую мне приходится пить в эти дни. Такую же сухую и кислую, как я сам.

— Я и сама совершенно сухая и кислая, но не буду настаивать на том, чтобы попробовать твое пойло, если ты не рекомендуешь. — Она взяла протянутую ей простую чашу и с благодарностью отхлебнула. — Благодарю, вкусное. Мы провели целый день в поисках Квинта Педия.

— О чем думает твой муж, заставляя тебя выполнять его работу? Он опять в отъезде? — осведомился Сулла, опустившись на стул с заметным облегчением.

Блестящие глаза Аврелии вдруг стали стеклянными.

— Я уже два года как вдова, Луций Корнелий.

Он удивился:

— Гай Юлий мертв? Он же был совершенно здоров. И к тому же молод! Убит в сражении?

— Нет. Он просто умер — внезапно.

— А я вот на тысячу лет старше Гая Юлия, но все еще цепляюсь за жизнь, — с горечью произнес Сулла.

— Ты — призовой конь, а он — простой солдат. Хороший человек. Мне нравилось быть его женой. Я никогда не считала его человеком, которому следует цепляться за жизнь, — сказала Аврелия.

— Наверное, он и не цеплялся. При моей власти в Риме ему было бы трудно. Я думаю, он последовал бы за Карбоном.

— Он был сторонником Цинны ради Гая Мария. Но Карбон? Не знаю. — Аврелия сменила тему. Она уже привыкла к его новому облику, сменившему прекрасный лик Аполлона. — Твоя жена здорова, Луций Корнелий?

— Была здорова, когда я последний раз слышал о ней. Она все еще в Афинах. В прошлом году родила мне двойняшек, мальчика и девочку. — Сулла хихикнул. — Она боится, что они вырастут похожими на их дядю Свинку.

— О бедняжки! Хорошо иметь детей. Ты когда-нибудь вспоминаешь о других своих двойняшках — о тех мальчиках, которых тебе родила твоя германская жена? Теперь они совсем взрослые.

— Молодые херуски! Добывают скальпы и заживо сжигают римлян в плетеных клетках.

Все будет хорошо. Он успокоился. Казалось, его уже не мучило ее присутствие. Из всех судеб, которые Аврелия придумывала для Луция Корнелия Суллы, в ее фантазиях никогда не возникало потери его особой, неповторимой привлекательности. И все же это тот же Сулла. «Его жена, — подумала Аврелия, — наверное, любила его, как никого на свете, когда он выглядел Аполлоном».

Они поговорили еще какое-то время о минувшем, обмениваясь новостями о том о сем. Ему, как она заметила, нравилось говорить о своем выдвиженце Лукулле, а ей, по его наблюдениям, нравилось говорить о своем единственном сыне, которого теперь называли Цезарем.

— Насколько я помню, молодой Цезарь был весьма эрудированным юношей. Должность фламина Юпитера должна подходить ему, — сказал Сулла.

Аврелия колебалась. Казалось, она хотела что-то сказать, но произнесла явно совсем другое:

— Ему пришлось очень постараться, чтобы стать хорошим жрецом, Луций Корнелий.

Нахмурясь, Сулла посмотрел в окно.

— Вижу, солнце склоняется к западу. Вот почему здесь темно. Тебе время отправляться. Тебя проводят мои новобранцы. Квинт Педий живет недалеко от моего лагеря. Ты можешь сказать своей дочери, что если она останется, то она — дура. Мои солдаты — не кровожадные звери, но если она истинная Юлия, то сделается для них искушением, а войскам нельзя запретить пить вино, когда они безвылазно торчат в лагере в Кампании. Немедленно увози ее в Рим. Послезавтра я дам тебе сопровождающих до Ферентина. Это позволит вам избежать когтей обеих армий, запертых здесь в лагерях.

Она поднялась:

— Со мной Бургунд и Луций Декумий с сыновьями. Но если ты можешь выделить людей, то благодарю тебя за эскорт. Разве между тобой и Сципионом не будет сражения?

О, как печально никогда больше не видеть чудесной улыбки Суллы! Лучшее, что он мог теперь сделать, — это, промычать, что позволяло сохранить неподвижными струпы и шрамы на лице.

— С этим идиотом? Нет, не думаю, что сражение будет, — ответил Сулла, стоя уже на пороге и слегка подталкивая ее. — А теперь ступай, Аврелия. И не жди меня в Риме. Я не приду.

Она ушла, чтобы присоединиться к ожидавшей ее свите, а Сулла принялся инструктировать Мессалу Руфа. Вскоре Аврелия и ее сопровождающие уже ехали по главной улице, направляясь к воротам огромного лагеря Суллы.

Один взгляд на лицо Аврелии отбивал у ее спутников охоту заговорить с ней. Поэтому все молчали. Аврелия погрузилась в свои мысли:

«Он всегда нравился мне, пусть даже стал нашим врагом. Пусть даже его нельзя назвать хорошим человеком. Мой муж был глубоко порядочен, и я любила его и была верна ему и душой, и телом. И все же — теперь я это знаю, хотя до сих пор не сознавала — какая-то крохотная частица меня всегда принадлежала Луцию Корнелию Сулле. Та частица, которой мой муж не желал, с которой он не знал, что делать. Мы поцеловались с Луцием Корнелием лишь раз. Но это было и блаженство, и ад. Неистовая страсть и засасывающая трясина. Я не сдалась. Но, боги, как я хотела этого! В некотором смысле я одержала победу. Но не проиграла ли я войну?

Всякий раз, когда он вторгался в мой уютный мирок, с ним врывался ураган. Он был Аполлоном, но он был и Эолом. Он управлял вихрями моей души, так что сокрытая во мне лира начинала играть такую мелодию, которой мой муж никогда, никогда не слышал… О, это хуже, чем испытывать горе смерти и разлуки навсегда! Сегодня я смотрела на крах моей мечты, нашей общей мечты, и он знает это, бедный Луций Корнелий. Но какая выдержка! Более слабый человек покончил бы с собой. Его боль, его боль! Почему я это чувствую? Я — деловая, практичная, прозаичная женщина. Жизнь моя налажена, я ею довольна. Но теперь я понимаю, какая именно часть меня всегда принадлежала ему. Она похожа на птицу, которая могла взметнуться вверх и парить, выводя трели, — и гори огнем под тобой земля, которая ничего не значит! Нет, я не жалею, что крепко стояла на земле, что никогда не взмывала ввысь. Уж такая я есть. У нас с ним никогда не было бы ни минуты покоя. О, у меня сердце обливается кровью при мысли о нем! И слезы мои — о нем!»

Поскольку Аврелия ехала впереди своей маленькой свиты, но позади сопровождающих их офицеров, никто не мог видеть ее слез, как не видели они Луция Корнелия Суллы, крушения ее мечты.

* * *

Гневное письмо Гая Норбана, посланное Сципиону Азиагену, не помогло избежать поражения, которое он навлек на себя сам. Больше всего был поражен Сципион Азиаген, когда, решив наконец дать сражение, обнаружил, что войско не хочет сражаться на его стороне. Вместо этого его восемь легионов перешли к Сулле.

И даже когда Сулла лишил его консульских полномочий и отправил собирать пожитки в сопровождении эскадрона кавалерии, Сципион Азиаген так и не понял, что Рим находится в трудном положении. Совершенно спокойно и в хорошем настроении он отправился в Этрурию и начал вербовать себе другую армию среди многочисленных клиентов Гая Мария, которые там жили. Гай Марий мог быть мертв, но память о нем будет жить вечно. В то время как Сципион Азиаген — всего лишь преходящее настоящее.

— Он даже не понимает, что прервал торжественно заключенное перемирие, — сказал Сулла с удивлением. — Я знал, что все Сципионы недоумки, но этот! Он недостоин имени Корнелия Сципиона. Если я возьму Рим, я казню его.

— Ты должен был убить его, когда он был у тебя в руках, — раздраженно сказал Поросенок. — Он еще доставит нам неприятностей.

— Нет, он — припарка, которую я прикладываю к нарыву Этрурии, — сказал Сулла. — Удаляй яд, Пий, пока имеешь дело с одной головкой. Не жди, пока назреет карбункул.

Это, конечно, было еще одним проявлением мудрости.

— Чудесная метафора, — усмехнулся Метелл Пий.

* * *

Хотя стоял июль и до конца лета было еще далеко, в тот год Сулла нисколько не продвинулся к Риму. С отъездом Сципиона оба лагеря объединились, и седовласые центурионы Суллы принялись работать с молодыми и неопытными солдатами, принадлежавшими Риму Карбона. Страх перед ветеранами Суллы действовал на них сильнее, чем дружеское братание. Всего несколько дней показали им, каким должен быть истинный римский солдат, — несгибаемым, закаленным, стопроцентным профессионалом. Ни один рекрут, встретившись с таким на поле сражения, не устоит, лучше и не пытаться. Это более, чем иное, убедило перебежчиков в правильности их поступка.

Отступничество Синуессы под влиянием Квинта Сертория оказалось не сильнее булавочного укола. Сулла обложил город, но не для того, чтобы взять его измором или атаковать неприступные крепостные валы, а лишь для того, чтобы использовать осаду в качестве учебного упражнения для армии новобранцев Сципиона. В том году Сулла не был заинтересован в каком-либо мероприятии, которое привело бы к массовым убийствам. Наибольшая польза от осады Синуессы заключалась в том, что там оказался заперт умный, талантливый и энергичный Квинт Серторий. Находясь в кольце осады, он был бесполезен для Карбона, который в любом другом случае мог бы использовать его с лучшим результатом.

Из Сардинии сообщили, что Филипп и его испанские когорты легко захватили власть. Следовательно, Филипп сможет послать Сулле весь собранный там урожай. И корабли с зерном своевременно прибыли в Путеолы. Там они и разгрузились, не встретив на своем пути ни военных галер, ни пиратов.

Настала ранняя и довольно суровая зима. Чтобы разделить свою армию, увеличившуюся более чем в два раза, Сулла отправил несколько когорт осадить Капую, Синуессу и Неаполь, принудив таким образом прочие регионы Кампании кормить его солдат. Веррес и Цетег оказались неплохими поставщиками, они далее посоветовали хранить рыбу, пойманную в Адриатике, в ямах, набитых снегом. Любители рыбы, которым никогда не удавалось вдоволь поесть свежей рыбы, солдаты Суллы наслаждались этим неожиданным угощением, а армейские хирурги то и дело вынимали у солдат застрявшие в горле рыбьи кости.

Все это не имело для Суллы никакого значения. Он проколол несколько струпов на своем заживающем лице и тем самым вызвал зуд. Все, кто общался с ним, просили, чтобы он дал возможность струпам отвалиться самим, но беспокойный темперамент Суллы не мог ждать. Когда струпы начинали свисать, он их прокалывал.

Вспышка болезни была очень сильной (может быть, из-за холода, предположил Варрон, вынужденный ухаживать за Суллой, потому что в нем проснулся научный интерес) и длилась без передышки три полных месяца. Три месяца — пьяный, полубезумный Сулла, который стонет, чешется, кричит и пьет. Один раз Варрон даже привязал его руки к бокам, чтобы он не мог дотянуться до лица. И хотя он очень хотел подчиниться этому вынужденному ограничению — как Улисс, привязанный к мачте, когда пели сирены, — но все-таки умолял освободить его. И конечно, в конце концов ему удалось освободиться. Чтобы снова чесаться.

Перед новым годом, отчаявшись, Варрон пошел к Метеллу Пию и Помпею — предупредить, что Сулла вряд ли поправится к весне.

— Ему письмо из Тарса, — сказал Метелл Пий, которому было поручено составить компанию Помпею этой зимой: Красс находился среди марсов, а Аппий Клавдий и Мамерк где-то что-то осаждали.

Варрон насторожился:

— Из Тарса?

— Да. От этнарха Морсима.

— С кувшином?

— Нет, только письмо. Он сможет прочитать его?

— Конечно, нет.

— Тогда лучше ты сам прочти его, Варрон, — сказал Помпей.

— Ты что, Помпей? — возмутился Метелл Пий.

— Ах, Поросенок, не будь ханжой! — устало возразил Помпей. — Мы знаем, что он надеется на какую-то волшебную мазь, и мы знаем, что он поручил Морсиму найти ее. Теперь пришло какое-то известие, но он не в состоянии разбирать буквы. Разве будет дурно — ради него, если не ради кого-то другого — посмотреть, что хочет сообщить Морсим?

Итак, Варрону разрешили узнать, о чем пишет Морсим.

Вот рецепт — и это все, что я могу для тебя сделать, дорогой Луций Корнелий, друг мой и хозяин. Мазь должна быть свежей, ее следует приготовлять часто, а путь от Пирама до Рима длинный. Поэтому тебе придется самому найти ингредиенты и изготовить мазь. К счастью, ингредиенты не экзотические, отыскать их легко, но вот способ приготовления трудоемкий.

Итак, излечивает овца. Надо взять свежее руно и поручить кому-нибудь скоблить шерсть инструментом, достаточно острым, чтобы давить волокна, но недостаточно острым, чтобы их порезать. Ты увидишь, что на острие твоего инструмента скапливается вещество, довольно маслянистое, но имеющее консистенцию сычужной закваски. Скреби шерсть до тех пор, пока этого вещества не наберется достаточно много. Как мне сказали, овечьей шерсти потребуется немало. Затем залей это вещество теплой водой — теплой, а не горячей! — но не слишком прохладной. Сунь в воду палец — она должна быть такой, чтобы казалось горячо, но выносимо. Вещество немного растворится в воде, образовав слой, который всплывет на поверхность. Этот слой и есть то средство, которое тебе потребно. Необходим целый кубок его.

Затем возьми руно, удостоверься, что на коже остался жир (используй только что освежеванное животное), и прокипяти его. Полученный жир протопи дважды. Натопи целый кубок.

К жиру овцы добавь специальный нутряной жир, ибо овечий жир очень плотный, не тает даже в теплой комнате. Мой источник информации — самая вонючая и мерзкая старуха, не говоря уже о том, что и самая жадная из всех! — сказала, что этот нутряной жир следует собрать с самого плотного жира на почках овцы и размять. Затем распустить в теплой воде. Снять слой с поверхности воды в количестве двух третей кубка. К этому добавить треть кубка желчи, взятой из желчного пузыря только что зарезанной овцы.

После этого, не торопясь, тщательно смешай все ингредиенты. Мазь довольно плотная, но не такая твердая, как сам по себе жир. Смазывай лицо не меньше четырех раз в день. Предупреждаю, дорогой Луций Корнелий, что воняет это ужасно. Но старуха настаивает, что ни в коем случае нельзя добавлять в мазь ни духов, ни специй, ни пахучих смол.

Пожалуйста, сообщи мне, если мазь подействует! Гнусная старуха клянется, что это она приготовила ту мазь, которая тебе помогла в первый раз, хотя я несколько сомневаюсь. Vale.

Морсим.

Варрон немедленно призвал небольшую армию рабов и отправил их искать отару овец. После этого в маленьком домике рядом с тем, в котором жил Сулла, он нетерпеливо бегал от котлов к трудившимся рабам, лично проверяя каждую тушу, каждую почку, настаивая на том, чтобы лично проверять температуру воды, скрупулезно измерял количество ингредиентов и своей суетливостью, кудахтаньем и понуканиями довел слуг до озлобления. За час до того как фабрика по приготовлению мази начала работать, он уже волновался по поводу точного размера кубка. По истечении часа он вдруг все понял и потом смеялся до слез. Если все его кубки одного размера, то какое это имеет значение?

Зарезали сотню овец (желчь и жир были получены от двух животных, а остальные девяносто восемь были заколоты из-за маленького кусочка жира с поверхности почек и вещества, которое предстояло наскрести с шерсти). В конце концов Варрон получил достаточно большой порфировый кувшин мази. А что касается уставших рабов, они получили сотню почти нетронутых туш очень вкусной баранины и поняли, что стоило потрудиться, чтобы иметь возможность набить живот жареным мясом.

Час был поздний, и Сулла, как прошептал его слуга, спал на ложе в столовой.

— Пьяный, — кивнул Варрон.

— Да, Марк Теренций.

— Ну что ж, думаю, это даже хорошо.

Он на цыпочках вошел в комнату и на миг остановился, глядя на бедное измученное существо, в которое превратился прекрасный Сулла. Парик упал с головы и лежал, демонстрируя марлевую подкладку. Много тысяч волосинок пошли на его изготовление. Каждую следовало закрепить на подкладке. Подумать только, на это требуется куда больше времени, чем на приготовление мази! Варрон вздохнул и покачал головой. Потом очень осторожно приложил свои смазанные мазью пальцы к кровавому месиву на лице Суллы.

Тот вдруг открыл глаза, в затуманенном вином взгляде застыли боль и ужас. Рот открыт, губы растянуты, обнажив десны и язык. Но он не издал ни звука.

— Это мазь, Луций Корнелий, — прошептал Варрон. — Я приготовил ее по тому рецепту. Ты выдержишь, если я попытаюсь нанести ее тебе на лицо?

Слезы скопились в глазницах, потому что Сулла лежал на спине. Прежде чем они вылились из уголков глаз на кожу лица, Варрон промокнул их кусочком очень мягкой ткани. Но слезы не убывали. А Варрон все промокал их.

— Ты не должен плакать, Луций Корнелий. Мазь необходимо накладывать на сухую кожу. А теперь лежи спокойно и закрой глаза.

Сулла лежал спокойно, глаза его были закрыты. После нескольких непроизвольных рывков при прикосновениях к его лицу он уже не протестовал, и постепенно напряжение покинуло его.

Варрон закончил процедуру, взял пятисвечовую лампу и высоко поднял ее, чтобы посмотреть на результат своего труда. Чистая водянистая жидкость горошинами выступила там, где кожа потрескалась, но слой мази, казалось, остановил кровотечение.

— Ты должен постараться не расчесывать. Чешется? — спросил Варрон.

— Да, чешется, — ответил Сулла, не открывая глаз. — Но бывало и хуже. Привяжи мне руки.

Варрон выполнил просьбу.

— Я вернусь к рассвету и повторю еще. Кто знает, Луций Корнелий? Может быть, к рассвету зуд пройдет.

И он тихо вышел из комнаты.

К рассвету зуд не прошел, но беспристрастный взгляд Варрона зафиксировал, что кожа Суллы выглядела — как бы это выразиться? — спокойнее. Варрон снова наложил мазь. Сулла попросил не развязывать ему руки. Но в полночь, после троекратного наложения мази, он объявил, что, как ему кажется, он сможет сдержаться, если Варрон освободит его. А через четыре дня он сказал Варрону, что зуд прошел.

— Мазь подействовала! — сообщил Варрон Помпею и Поросенку, испытывая удовлетворение врача, хотя врачом он вовсе не был и быть не хотел.

— Он сможет весной командовать армией? — осведомился Помпей.

— При условии, что мазь будет эффективной, сможет еще до наступления весны, — ответил Варрон и поспешил наружу с кувшином мази, чтобы зарыть его в снег. В холоде она дольше не испортится, хотя руки Варрона уже воняли тухлятиной. — Воистину он felix, счастливчик! — вслух подумал Варрон.

* * *

Когда ранняя и морозная зима покрыла Рим снегом, многие из его жителей увидели в этом плохой знак. Ни Норбан, ни Сципион Азиаген не возвратились после своих поражений. Не приходило никаких хороших вестей об их последующих действиях. Норбан теперь находился в осажденной Капуе, а Сципион бродил по Этрурии, вербуя солдат.

К концу года Сенат задумал провести дебаты о том, что ждет впереди и Сенат, и Рим. Число сторонников Суллы снизилось на треть. Часть ушли к Сулле в Грецию раньше, а часть соединились с Суллой, когда он вернулся в Италию. Ибо, несмотря на протесты группы сенаторов, называвших себя нейтралами, все в Риме, от высших до низших, очень хорошо знали, что подведена роковая черта. Вся Италия и Италийская Галлия не были достаточно просторными для мирного сосуществования Суллы и Карбона. У них были прямо противоположные цели, разные взгляды на систему правления, разные идеи относительно того, по какому пути должен идти Рим. Сулла стоял за mos maiorum, вековые обычаи и традиции, которые воплощали собой аристократы-землевладельцы — главные действующие лица и на войне, и во время мира. Карбон же ратовал за лидерство коммерсантов — за сословие всадников и tribuni aerarii. Поскольку ни одна группа не соглашалась на равные права, то кто-то должен был победить, получить преимущество, развязав еще одну гражданскую воину.

Узаконив статус римского города за Капуей, плебейский трибун Марк Юний Брут вызвал из Аримина Карбона. Именно возвращение Карбона из Италийской Галлии и навело Сенат на мысль собраться и обсудить положение.

Карбон и Брут встретились в доме Брута на Палатине, хорошо знакомом Гнею Помпею Карбону. Уже много лет Карбон и Брут оставались друзьями. Кроме того, крайне неосмотрительно было бы сходиться для серьезного разговора в доме самого Карбона, где (судя по слухам) даже мальчик, приставленный к ночным горшкам, брал взятки у любого, кого интересовали планы Карбона.

То, что в доме Брута не водилось слуг-взяточников, являлось исключительно заслугой жены Брута, Сервилии, которая управляла хозяйством строже, чем Сципион Азиаген своей армией. Она не допускала проступков. Казалось, глаз у нее, как у стоокого великана Аргуса, и ушей, как у целой колонии летучих мышей. Слуги, который мог бы перехитрить ее, просто не существовало. А слуга, который ее не боялся, покидал ее дом уже через несколько дней.

Поэтому-то Брут и Карбон могли приступить к конфиденциальной беседе, полагая себя в полной безопасности. Если не считать, конечно, саму Сервилию. Ничто не происходило и не говорилось в ее доме такого, что минуло бы ее чуткий слух. И этот очень личный разговор тоже не прошел мимо ее ушей, уж она постаралась об этом. Мужчины сидели в кабинете Брута, за закрытой дверью, а Сервилия устроилась у колоннады под открытым окном. Холодное место для подслушивания, но Сервилия считала, что бытовые неудобства — ничто по сравнению с тем, что может прозвучать в той уютной комнате.

Разговор начался с обычных вежливых фраз.

— Как мой отец? — спросил Брут.

— У него все хорошо. Посылает тебе привет.

— Удивляюсь, как ты можешь его терпеть! — взорвался вдруг Брут и замолчал, видимо сам шокированный тем, что только что сказал. — Извини. Я не хотел сердиться. Я действительно не сержусь.

— Ты просто слегка удивлен, что я в состоянии его выносить?

— Да.

— Он твой отец, — спокойно ответил Карбон, — и он старый человек. Я понимаю, почему ты считаешь его источником неприятностей. Однако я его таковым не считаю. После того как Веррес сбежал с тем, что оставалось от моего губернаторского содержания, мне пришлось подыскать себе другого квестора. Твой отец и я были друзьями с тех самых пор, как он с Марием вернулся из ссылки.

Карбон помолчал — очевидно, похлопал Брута по руке, подумала Сервилия. Она знала, как Карбон обращался с ее мужем.

Затем Карбон продолжал:

— Когда ты женился, он купил тебе этот дом, чтобы самому не путаться у вас под ногами. Но чего он не предвидел, так это одиночества — как он будет жить один после стольких лет, проведенных бок о бок с тобой. Два неразлучных холостяка! Могу представить, как он надоедал тебе и твоей жене. Так что когда я написал и попросил его быть моим проквестором, он с готовностью согласился. Не понимаю, почему ты должен чувствовать себя виноватым, Брут. Он счастлив на своем месте.

— Спасибо, — вздохнул Брут.

— А теперь — к делу. Что такого случилось? Почему я должен был явиться сюда?

— Выборы. С дезертирством всеобщего друга Филиппа моральный дух в Риме упал. Никто не поведет их за собой, ни у кого не хватит смелости стать лидером. Вот почему я подумал, что ты должен возвратиться в Рим, по крайней мере до конца выборов. Я не нахожу никого достаточно квалифицированного, кто захотел бы стать консулом. Фактически никто не хочет занимать никакого важного поста, — нервно заключил Брут; он вообще был беспокойным человеком.

— А как же Серторий?

— Ты ведь знаешь, он наш противник. Я написал ему в Синуессу и просил выставить свою кандидатуру в консулы, но он отказался. По двум причинам, хотя я ожидал лишь одной: он все еще претор и должен ждать обычных два года, прежде чем баллотироваться в консулы. Я надеялся уговорить его. И сумел бы, будь то единственная причина. Вторую же я считаю невозможной.

— И какая же вторая причина?

— Он сказал, что с Римом покончено, что он отказывается быть консулом в городе, полном трусов и оппортунистов.

— Изящно сформулировано.

— Он заявил, что станет губернатором Ближней Испании и уедет немедленно.

— Fellator! — прорычал Карбон.

Брут, не переносивший сквернословия, промолчал. Очевидно, ему больше нечего было сказать. Некоторое время они молчали.

Выведенная из себя Сервилия приложила глаз к затейливой решетке ставни и увидела Карбона и своего мужа сидящими за столом друг против друга. Она подумала, что они могли бы быть братьями: оба темноволосые, у обоих простые черты лица, оба невысокого роста, и у обоих фигуры не идеальные.

Сервилия часто спрашивала себя, почему Фортуна не наградила ее мужем с более выразительной внешностью, мужем, относительно которого она могла бы быть уверена, что он засияет на политической арене. Она давно уже отказалась от мысли о военной карьере для Брута. Значит, это должна быть политика. Но лучшее, на что Брут оказался способен, — это дать Капуе статус римского города. Неплохая идея — определенно она спасла его трибунат от банальности! — но о Бруте никогда не будут помнить как об одном из великих плебейских трибунов, как о его дяде Друзе.

* * *

Брута для Сервилии выбрал дядя Мамерк, хотя сам дядя Мамерк был душой и телом предан Сулле и находился в Греции с Суллой, когда назрела необходимость найти мужа для старшей из шести его подопечных, Сервилии. Они все еще жили в Риме под присмотром бедной родственницы, Гнеи, и ее матери Порции Лицинианы — ужасной женщины! Любой опекун, неважно насколько он удален от своих подопечных, не должен беспокоиться о достоинствах и моральном состоянии ребенка, воспитывающегося под рукой Порции Лицинианы! Даже ее дочь Гнея с течением лет стала еще некрасивее и еще более похожей на старую деву.

Таким образом, именно Порция Лициниана нашла претендентов на руку Сервилии, когда той стукнуло восемнадцать. Порция Лициниана послала соответствующую информацию дяде Мамерку на восток. Она сообщила о достоинствах, моральном состоянии, скромности, трезвости и прочих качествах, которые она сама хотела бы видеть в супруге. И хотя Порция Лициниана ни разу не совершила ошибки, открыто выразив предпочтение одного жениха другим, ее замечания засели в голове дяди Мамерка. В конце концов, у Сервилии было огромное приданое и она имела счастье носить имя великолепного старинного патрицианского рода, да и сама, по уверению Порции Лицинианы, была недурна собой.

И дядя Мамерк пошел по пути наименьшего сопротивления. Он выбрал человека, на которого сильнее всего намекала Порция Лициниана. Марк Юний Брут. Поскольку он был сенатором тридцати с небольшим лет, то считалось, что он уже миновал трудный период юношеских глупостей и неблагоразумных поступков. Он будет главой семейства, когда старый Брут умрет (что уже не за горами, как намекала Порция Лициниана). Брут богат, с безупречной (пусть даже плебейской) родословной.

Сама Сервилия не была знакома с суженым. И даже после того, как Порция Лициниана сообщила ей о предстоящем браке, до свадьбы ей не разрешили встретиться с Брутом. В том, что этот древний обычай применили к Сервилии, страшная Порция Лициниана была не виновата. Скорее, это стало прямым следствием детского наказания. Поскольку в доме ее дяди Друза еще ребенком Сервилия являлась шпионом своего отца, живущего отдельно от детей, дядя Друз приговорил ее к домашнему аресту. Сервилии запрещалось иметь свою комнату, она должна была всегда находиться на виду у всех, ей не дозволялось покидать дом без сопровождения верных людей, которые следили за каждым ее шагом, даже за выражением лица. И все это продолжалось годы, пока она не достигла того возраста, когда можно было выходить замуж. К тому времени все взрослые в ее семье умерли — мать, отец, тетя, дядя, бабушка, отчим. Но наказание все еще оставалось в силе.

Поэтому не будет преувеличением сказать: Сервилия так стремилась выйти замуж и уйти из дома дяди Друза, что ее едва ли интересовало, кто станет ее мужем. Для нее супруг означал освобождение от ненавистного режима. И тем не менее, узнав его имя, она закрыла глаза, ощутив огромное облегчение. Человек ее класса и происхождения, а не какой-то мелкий сельский землевладелец, которого она ожидала, — дядя Друз все грозил дать ей в мужья арендатора средней руки, когда она вырастет. К счастью, дядя Мамерк не видел никакого преимущества в том, чтобы его племянница вышла замуж за человека ниже ее по происхождению. Такого же мнения держалась и Порция Лициниана.

И Сервилия ушла в дом Марка Юния Брута, молодая и очень благодарная жена, а с нею и ее огромное приданое в двести талантов — пять миллионов сестерциев. Более того, приданое должно было остаться за ней. Дядя Мамерк достаточно хорошо инвестировал ее деньги, обеспечив ей приличный доход. Он распорядился, чтобы после ее смерти деньги перешли ее дочерям. Поскольку ее муж имел достаточно своих денег, то Брут согласился с условиями брачного договора. А это означало, что он приобрел жену из высшего общества аристократов-патрициев, которая всегда сможет оплатить собственное содержание, будь то рабы, одежда, драгоценности, дома или другие траты. Она должна будет платить за все сама. Его деньги — это его деньги.

Сервилия обрела свободу ходить туда, куда захочет, и видеть тех, кого захочет. Во всем остальном брак Сервилии оказался безрадостным. Ее муж слишком долго был холостяком. Не было в его доме ни матери, ни какой-то другой женщины. Уклад его жизни был давно определен, жене там места не было. Он ничего с ней не делил — даже своего тела, как она чувствовала. Если он звал друзей на обед, ей говорили, чтобы она не входила в столовую. Его кабинет был всегда закрыт для нее. Брут никогда не искал ее, чтобы что-нибудь обсудить. Он никогда не показывал ей покупок. Он никогда не брал ее с собой, уезжая на одну из своих сельских вилл. Что касается его тела, это было нечто, что иногда посещало ее комнату, но совсем не возбуждало. Сервилия вдруг поняла, что сейчас у нее намного больше уединения, чем в те долгие годы, когда ей не позволяли побыть одной. И теперь чужое общество показалось ей желанным. Так как Брут предпочитал спать один, в ее маленькой спальне не было никого, и тишина приводила ее в ужас.

Получилось, что брак превратился в простую вариацию на тему, которая преследовала ее с раннего детства: всем она была безразлична, ни для кого не имела никакого значения. Единственный способ, которым ей удавалось обратить на себя внимание, — это быть злобной, злопамятной, жестокой. И эту ее сторону каждый слуга испытал на себе. Но мужу она никогда не демонстрировала подобные качества, ибо знала: он ее не любит и поэтому в любую минуту может поднять вопрос о разводе. С Брутом Сервилия была всегда мила. Со слугами — сурова.

Однако Брут выполнил свой супружеский долг. После двух лет замужества Сервилия наконец забеременела. Как и ее мать, она хорошо перенесла беременность. Даже роды не стали тем кошмаром, о котором ей все твердили. Она родила сына холодной мартовской ночью, роды длились семь часов. Когда младенца помыли и принесли Сервилии, она могла полюбоваться им, таким милым и хорошим.

И ничего удивительного, что Брут-младший заполонил всю жизнь матери, лишенной любви. Ни одной женщине она не позволяла давать ему молока, сама ухаживала за ним, поставила его кроватку в свою спальню, и со дня его появления на свет для нее существовал только он.

* * *

Почему же Сервилия подслушивала у кабинета в тот холодный ноябрьский день в том году, когда Сулла высадился в Италии? Конечно, не политические занятия мужа интересовали ее. Она слушала, потому что он был отцом ее ненаглядного сыночка, а она поклялась, что будет охранять его наследство, репутацию, будущее благополучие. Это значило, что она должна знать обо всем. Ничто не должно пройти мимо ее ушей, и особенно политическая деятельность ее мужа!

Карбон Сервилию не интересовал, хотя она признавала, что он — серьезная фигура. Но она правильно оценила его как человека, который будет думать сначала о своих собственных интересах, а уж потом об интересах Рима. И она не была уверена, что Брут обладает трезвомыслием в достаточной мере, чтобы видеть недостатки Карбона. Присутствие Суллы в Италии очень ее тревожило, ибо у нее был истинно политический склад ума. Сервилия умела провидеть будущие события яснее, чем большинство мужчин, которые полжизни провели в Сенате. В одном она была уверена: у Карбона недостаточно сил, чтобы сплотить Рим. Государство треснет в зубах такого человека, как Сулла.

Все, что надо, она увидела, теперь требовалось послушать. Она опустилась на колени на твердый холодный пол и приложила ухо к решетке. Опять пошел снег — благо! Белая пелена скрывала ее от дальнего конца сада в перистиле, где помещались кухни и сновали слуги. Ее беспокоило не то, что ее могут увидеть подслушивающей. Домашние Брута никогда не посмеют сомневаться в ее праве находиться там, где она хочет, и принимать любую позу. Дело в том, что ей очень нравилось появляться перед домашними как высшее существо, а высшие существа не стоят на коленях, подслушивая под окном кабинета мужа.

Вдруг она вся напряглась и ближе поднесла ухо к решетке. Карбон и ее муж снова о чем-то заговорили!

— Среди имеющих право быть выбранными имеются хорошие кандидатуры на пост претора, — сказал Брут, — например, Карринат и Дамасипп, оба способные и популярные.

Карбон хмыкнул:

— Как и я, они позволят безбородому юнцу побить их в сражении, но в отличие от меня они, по крайней мере, предупреждены, что Помпей так же жесток, как и его отец, и в десять раз одареннее Мясника. Если Помпей выдвинет свою кандидатуру на претора, он получит больше голосов, чем Карринат и Дамасипп, вместе взятые.

— Это ветераны Помпея одержали победу, — логично заметил Брут. — А не юнец.

— Может быть. Но если так, то Помпей предоставит им полную свободу действий. — Карбону явно не терпелось заглянуть в будущее, и он сменил тему. — Не преторы беспокоят меня, Брут. Я беспокоюсь о консулах — из-за твоих мрачных предсказаний! Если необходимо, я сам буду баллотироваться. Но кого мне взять в коллеги? Кто в этом жалком городе способен поддержать меня, кто не постарается свалить? Весной начнется война, я больше чем уверен. Сулла болен, но моя разведка сообщает, что к следующей кампании он будет в прекрасной форме.

— Болезнь — не единственная причина, по которой он воздержался от военных действий в прошедшем году, — сказал Брут. — Ходят слухи, что этим он давал шанс Риму капитулировать без боя.

— Тогда он это сделал напрасно! — в ярости воскликнул Карбон. — Ну, хватит рассуждений! Кого я могу взять вторым консулом?

— Разве у тебя нет идей на этот счет? — спросил Брут.

— Ни одной. Мне нужен человек, способный поднимать дух людей, кто-то, кто заставит молодежь записываться в армию, а стариков — сожалеть, что их не записали. Такой человек, как Серторий. Но ты же прямо сказал, что он не согласится.

— А если Марк Марий Гратидиан?

— Он — Марий не по родству, а это нехорошо. Я хотел бы Сертория, потому что он — Марий по крови.

Молчание. Но не потому, что им нечего было сказать. Услышав, как ее муж набрал в легкие воздуха, словно решался произнести что-то важное, жена замерла под окном с намерением не пропустить ни единого слова.

— Если ты хочешь именно Мария, — медленно проговорил Брут, — тогда почему не Мария-младшего?

Опять молчание, но уже от неожиданности услышанного. Затем голос Карбона:

— Невозможно! Edepol, Брут, ему ведь совсем недавно исполнилось двадцать лет!

— Двадцать шесть, если точнее.

— Ему недостает еще четырех лет, чтобы войти в Сенат!

— Конституция не устанавливает возрастного ценза, несмотря на lex Villia annalis. Это просто традиция. Поэтому я советую тебе добиться, чтобы Перперна немедленно ввел его в Сенат.

— Да он не стоит ремня от сандалии своего отца! — в сердцах воскликнул Карбон.

— Какое это имеет значение? А? Гней Папирий, действительно! Я признаю, что в Сертории ты нашел бы идеального члена семьи Мариев: никто в Риме не командует солдатами лучше, в армии никого не уважают так, как его. Но он не согласился. Так кто же еще, кроме Мария-младшего?

— К нему, конечно, валом повалят записываться, — тихо проговорил Карбон.

— И будут драться за него, как спартанцы за Леонида.

— Ты думаешь, он справится?

— Думаю, он захочет попытаться.

— Ты хочешь сказать, что он уже выражал желание быть консулом?

— Нет, Карбон, конечно, нет! Хотя он и тщеславен, но не слишком амбициозен. Я просто хочу сказать, что если ты предложишь ему этот шанс, он ухватится за него. До сих пор ничто в его жизни не давало ему возможности последовать примеру своего отца. И по крайней мере в одном отношении это даст ему возможность превзойти отца. Гай Марий приступил к выполнению служебных обязанностей уже в довольно зрелом возрасте. Марий-младший станет консулом даже будучи моложе Сципиона Африканского. Неважно, как у него пойдут дела, но для него уже это — определенная слава.

— Если он хотя бы вполовину окажется равен Сципиону Африканскому, то Сулла Риму не страшен.

— Не надейся обрести Сципиона Африканского в Марии-младшем, — предупредил Брут. — Единственный способ, которым тот уберег консула Катона от поражения, — всадил ему нож в спину.

Карбон засмеялся — он был смешливым человеком.

— По крайней мере, для Цинны это была удача! Старый Марий заплатил ему целое состояние за то, чтобы не возбуждать дело об убийстве.

— Да, — согласился Брут, оставаясь серьезным, — но тот эпизод должен показать тебе, с какими трудностями ты встретишься, если Марий-младший будет у тебя вторым консулом.

— Не поворачиваться к нему спиной?

— Не отдавай ему свои лучшие войска сразу. Пусть он докажет сначала, что он может командовать солдатами.

Послышался скрип отодвигаемых кресел. Сервилия поднялась с колен и скрылась в своей рабочей комнате, где молодая девушка, которая отвечала за чистые пеленки малыша, пользовалась редким случаем подержать на руках маленького Брута.

Дикая ревность вспыхнула в Сервилии. Прежде чем она успела овладеть своей яростью, рука ее взметнулась и с таким треском хлестнула девушку по щеке, что та упала на кроватку, выронив при этом ребенка. Но малыш не долетел до пола — мать рванулась к нему и поймала. Потом, крепко прижав его к груди, Сервилия пинками вытолкала служанку из комнаты.

— Завтра же ты будешь продана! — дико заорала она на всю колоннаду, опоясывающую сад перистиля. Затем позвала: — Дит! Дит!

Управляющий, чье имя на самом деле было Эпафродит, вбежал в комнату.

— Да, госпожа?

— Эта девчонка, та, что из Галлии, которую ты дал мне, чтобы стирала пеленки ребенка, — высеки ее и продай как никуда не годную рабыню.

Управляющий так и ахнул:

— Но, госпожа, она отличная служанка! Она не только хорошо стирает, она полностью предана ребенку!

Сервилия наградила управляющего такой же звонкой пощечиной, как и рабыню, а затем продемонстрировала свое умение пользоваться грязными ругательствами.

— Теперь слушай меня, изнеженный, разжиревший греческий fellator! Когда я приказываю тебе, ты должен подчиняться молча, без возражений. Мне наплевать, чья ты собственность, поэтому не беги жаловаться хозяину, или пожалеешь об этом! Уведи девку к себе и подожди меня. Она тебе нравится, поэтому ты не станешь пороть ее так, как надо, если я не буду присутствовать при этом.

Ладонь хозяйки отпечаталась на щеке управляющего, но пощечина не привела его в такой ужас, как слова. Эпафродит бросился вон.

Сервилия не стала звать другую служанку. Она сама завернула маленького Брута в тонкую шерстяную шаль и пошла с ним в комнаты управляющего. Девушку привязали, и плачущий Эпафродит вынужден был под гипнотическим взглядом госпожи сечь ее до тех пор, пока ее спина не превратилась в ярко-красную массу. Куски мяса разлетались во все стороны. Непрерывные крики вырывались из комнаты на морозный воздух. Падающий снег не мог заглушить воплей. Но хозяин не появился потребовать объяснений, что происходит, потому что, как догадывалась Сервилия, ушел с Карбоном к Марию-младшему.

Наконец Сервилия кивнула. Рука управляющего устало опустилась. Хозяйка подошла поближе, чтобы проверить качество работы, и была удовлетворена.

— Хорошо! У нее на спине никогда больше не вырастет новая кожа. Нет смысла выставлять ее на продажу, за нее не дадут ни сестерция. Распни ее. Там, в перистиле. Она послужит предупреждением для вас всех. И не ломай ей ноги! Пусть она умрет медленно.

Сервилия вернулась в свою комнату. Там она развернула сына, поменяла пеленки, а затем усадила ребенка к себе на колени, придерживая вытянутыми руками, и стала любоваться им, иногда наклоняясь, чтобы нежно поцеловать и поговорить с ним тихим, немного ворчливым голосом.

Вместе они представляли довольно приятную картину: маленький смуглый малыш на коленях у своей маленькой смуглой матери. Сервилия была привлекательной женщиной с пышной фигурой. У нее было маленькое лицо с заостренными чертами, которое хранило немало секретов за плотно сжатым ртом и прикрытыми припухшими веками. Но ребенок был красив исключительно младенческой невинностью, потому что на самом деле он был неказистый и довольно вялый — в народе таких называют «хороший ребенок», в том смысле, что он почти никогда не плакал и не капризничал.

Так Брут и застал их, когда вернулся из дома Мария-младшего. Он равнодушно, без комментариев выслушал рассказанную историю о нерадивой служанке и ее наказании. Поскольку Брут не смел вмешиваться в то, как его жена ведет хозяйство (его дом раньше никогда не был в таком порядке), он не изменил приговора Сервилии, и когда позже управляющий пришел к нему по его вызову, Брут ничего не сказал по поводу занесенной снегом фигуры, свисающей с креста в саду.

* * *

— Цезарь! Где ты, Цезарь?

Цезарь неторопливо вышел из бывшего кабинета своего отца, босиком, одетый лишь в тонкую тунику — в одной руке перо, в другой рулон папируса. Молодой человек хмурился, потому что голос матери прервал ход его мыслей.

Аврелия, закутанная в изумительно тонкую домотканую шерстяную материю, раздраженно спросила, больше заботясь о благополучии его тела, чем о результате его мыслительного процесса:

— Почему ты так ходишь в мороз? Да еще босиком! Цезарь, твой гороскоп предрекает, что ты заболеешь ужасной болезнью как раз сейчас, в это время, и ты знаешь об этом. Почему ты искушаешь госпожу Фортуну тронуть эту нить твоей судьбы? Гороскопы составляют при рождении, чтобы можно было избежать возможного риска. Ну, будь же хорошим!

Ее волнение было совершенно искренним, он понимал это. Поэтому он улыбнулся ей своей знаменитой улыбкой — в знак молчаливого извинения, которое не затрагивало его гордости.

— В чем дело? — спросил он, став покорным, как только взглянул на нее и понял, что его работе придется подождать: мать была одета для выхода.

— За нами пришли от твоей тети Юлии.

— В это время? В такую погоду?

— Рада, что ты заметил, какая стоит погода. Но это не заставило тебя одеться надлежащим образом, — проговорила Аврелия.

— В моей комнате стоит жаровня, мама. Даже две.

— Тогда иди к себе и переоденься, — сказала она. — Здесь страшный холод, ветер свистит в световом колодце.

Прежде чем он повернулся, чтобы уйти, она добавила:

— И найди Луция Декумия. Нас всех зовут.

Это означало — обеих его сестер. Цезарь удивился: должно быть, очень важное семейное совещание! Он открыл было рот, чтобы уверить мать, что ему не нужен Луций Декумий, что сотня женщин будет в безопасности под его защитой, но промолчал. Все равно последнее слово будет за ней. Зачем пытаться? Аврелия всегда знала, чего хочет.

Когда Цезарь вновь появился из своих комнат, на нем были пышные одежды фламина Юпитера, хотя в такую погоду под этим одеянием скрывались еще три туники, шерстяные штаны ниже колен, на ногах — толстые чулки и широкие сапоги без ремней или шнурков. Вместо обычной мужской тоги — laena, верхнее теплое платье жреца. Это неуклюжее двухслойное одеяние было скроено из полного круга с дыркой в середине для головы. Оно было богато украшено широкими полосами, попеременно ярко-красными и пурпурными. Платье доходило ему до колен и полностью скрывало руки, что означало, к сожалению, что ему не нужны варежки в эту ледяную погоду (он все пытался найти какое-то достоинство в этом противном одеянии). На голову нахлобучен apex — плотный шлем из слоновой кости, заканчивающийся острым шипом, на который насажен толстый диск из шерстяного войлока.

Официально достигший мужского возраста, Цезарь должен был придерживаться разных запретов, ограждающих фигуру фламина Юпитера. Ему запрещалось проходить военную подготовку на Марсовом поле, никакое железо не должно было касаться его персоны, в его одежде не было никаких узлов или застежек, он не должен был обращаться с ласковым словом к собаке, ему приходилось носить обувь, сшитую из кожи животного, убитого случайно, и есть только ту пищу, которую позволяло его положение. Отсутствие бороды объяснялось тем, что он брился бронзовой бритвой. То, что он носил сапоги, поскольку его сандалии на деревянной подошве, положенные жрецу, были непрактичны, объяснялось тем, что он сам лично придумал себе фасон. По крайней мере, эту обувь не надо привязывать к лодыжке ремнями.

Даже мать его не знала, как ненавидел Цезарь свой пожизненный приговор быть жрецом Юпитера. В пятнадцать лет Цезарь принял бессмысленные тайные знаки своего жречества без ропота, даже не взглянув на них. И Аврелия облегченно вздохнула. Чего она не могла знать, так это истинной причины, почему он подчинился. Молодой Цезарь был римлянином до мозга костей, что означало: он целиком и полностью предан обычаям своей страны. Кроме того, он был чрезвычайно суеверен. Ему надлежало подчиниться! Если он не подчинится, то Фортуна никогда не будет к нему милостива. Она не улыбнется ни ему, ни его делам, у него не будет удачи. Ибо несмотря на этот страшный пожизненный приговор, он все еще верил, что Фортуна отыщет для него выход, если он, Цезарь, как следует постарается служить Юпитеру Наилучшему Величайшему.

Таким образом, подчинение не означало примирения, как думала Аврелия. Подчинение только означало, что с каждым днем он все больше ненавидел быть фламином Юпитера. И больше всего ненавидел потому, что по закону избежать этого было нельзя. Старому Гаю Марию удалось сковать его навсегда. Только Фортуна может освободить его.

Цезарю исполнилось семнадцать лет. До восемнадцати осталось семь месяцев. Но выглядел он старше и держался как консул, который побывал также и цензором. Высокий рост и стройная мускулистая фигура весьма способствовали этому. Прошло уже два с половиной года с тех пор, как умер его отец, а это означало, что Цезарь очень рано стал главой семьи, pater families, и теперь он к этому относился совершенно естественно. Юношеская красота не исчезла, она стала более мужественной. Его нос — хвала всем богам! — удлинился и приобрел форму настоящего, крупного римского носа. Этот носище спас Цезаря от той сладенькой миловидности, которая была бы большим бременем для человека, страстно желавшего стать настоящим мужчиной, римлянином — солдатом, государственным деятелем, любимцем женщин, которого нельзя даже заподозрить в пристрастии к существам своего же пола.

Члены его семьи собрались в приемной комнате, одетые для долгой прогулки на холоде. Все, кроме его жены Цинниллы. Одиннадцатилетняя, она не считалась достаточно взрослой, чтобы посещать редкие собрания всего рода. Однако она пришла — маленькая смуглянка. Когда вошел Цезарь, ее темно-лиловые глазки, как всегда, устремились к нему. Он обожал ее. Цезарь подошел, поднял ее на руки, поцеловал мягкие розовые щечки, зажмурив глаза, чтобы вдохнуть благоухающий запах ребенка, которого мать содержит в чистоте и умасливает благовониями.

— Тебя бросают дома? — спросил он, снова целуя ее в щеку.

— Придет день — и я буду большая, — сказала она, показывая ямочки в обворожительной улыбке.

— Конечно, ты вырастешь! И тогда ты будешь более важной, чем мама, потому что сделаешься хозяйкой дома.

Цезарь опустил ее на пол, погладил по густым, вьющимся черным волосам и подмигнул Аврелии.

— Я не буду хозяйкой этого дома, — с серьезным видом возразила Циннилла. — Я буду фламиникой и хозяйкой Государственного дома.

— И правда, — не задумываясь, согласился Цезарь. — И как это я забыл?

Он вышел на улицу, в снег, прошел мимо магазинов, расположенных внизу многоквартирного дома Аврелии, к закругленному углу этого большого треугольного здания. Здесь находилось что-то вроде таверны, но это была не таверна. Здесь собиралось братство перекрестка, нечто среднее между религиозным братством и бандитской шайкой вымогателей. Официальным их занятием было наблюдать за состоянием похожего на башню алтаря Ларам и большого фонтана, который сейчас лениво струился среди нагромождения прозрачных голубых сосулек — такая холодная стояла зима.

Луций Декумий, глава братства, находился в своей резиденции и сидел за столом в темном левом углу огромной чистой комнаты. Уже поседевший, но с лицом по-прежнему гладким, он недавно принял в братство обоих своих сыновей и теперь знакомил их с разнообразной деятельностью братства. Сыновья сидели по обе стороны от отца, как два льва, которые всегда стоят по бокам Великой Матери, — серьезные, смуглые, с густыми шевелюрами и светло-карими глазами. Луций Декумий отнюдь не был похож на Великую Мать — маленький, худощавый, незаметный. Его сыновья, напротив, удались в мать, крупную кельтскую женщину. Если не знать Луция Декумия, по одной его внешности ни за что не определить, что это храбрый, болезненно утонченный, аморальный и очень умный человек.

Трое Декумиев обрадовались, когда вошел Цезарь, но поднялся только один Луций Декумий. Пробираясь между столами и скамейками, он приблизился к Цезарю, поднялся на цыпочки и поцеловал молодого человека в губы с большим чувством, чем целовал сыновей. Это был отцовский поцелуй, хотя втайне он предназначался кому-то другому.

— Мальчик мой! — радостно воскликнул он, взяв Цезаря за руку.

— Здравствуй, отец, — с улыбкой ответил тот, поднял руку Луция Декумия и приложил его ладонь к своей холодной щеке.

— Посещал дом умершего? — спросил Луций Декумий, показывая на жреческое одеяние Цезаря. — Противная погода для смерти! Выпьешь вина, чтобы согреться?

Цезарь поморщился. Ему не нравилось вино, как ни старался Луций Декумий со своими братьями приучить его.

— Времени нет, отец. Я здесь, чтобы взять у тебя пару братьев. Мне нужно проводить мать и сестер в дом Гая Мария, а она, конечно, не доверяет мне сделать это самому.

— Умная женщина, твоя мать, — с озорным блеском в глазах сказал Луций Декумий. Он кивнул своим сыновьям, которые сразу поднялись и подошли к нему. — Одевайтесь, ребята! Мы будем сопровождать дам в дом Гая Мария.

— Не ходи, отец, — сказал Цезарь. — Останься, на улице холодно.

Но это не устраивало Луция Декумия, который позволил сыновьям одеть его, как заботливая мать облачает своего отпрыска, идущего гулять.

— Где этот неотесанный болван Бургунд? — спросил Луций Декумий, когда они вышли на улицу, в снежную метель.

Цезарь хмыкнул:

— В данный момент он никому не может помочь! Мать отправила его в Бовиллы с Кардиксой, которая, может, и поздно начала рожать детей, но с тех пор, как впервые увидела Бургунда, каждый год производит на свет по гиганту. Это будет уже четвертый, как тебе известно.

— Когда ты сделаешься консулом, недостатка в телохранителях у тебя не будет.

Цезарь вздрогнул, но не от холода.

— Я никогда не буду консулом, — резко ответил он, затем пожал плечами и постарался быть вежливым. — Моя мать говорит, это как кормить целое племя титанов. О боги, они не дураки пожрать!

— Однако хорошие ребята.

— Да, хорошие, — согласился Цезарь.

К этому времени они уже подошли к входной двери квартиры Аврелии и позвали женщин. Другие аристократки предпочли бы ехать в носилках, особенно в такую погоду, но только не женщины Юлиев. Они пошли пешком. Путь их по Большой Субуре облегчали сыновья Декумия, которые шагали впереди и прокладывали в снегу дорогу.

Римский Форум стоял пустынный и выглядел странно — с занесенными снегом цветными колоннами, стенами, крышами и статуями. Все было мраморно-белым и казалось погруженным в глубокий сон без сновидений. И у внушительной статуи Гая Мария возле ростры лежал на густых бровях снег, смягчая обычно жесткий взгляд.

Они поднялись по кливусу Банкиров, прошли через широкие ворота Фонтиналис и приблизились к дому Гая Мария. Так как сад перистиля был расположен за домом, они очутились прямо в вестибюле и там сняли верхние одежды (все, кроме Цезаря, обреченного носить свои регалии). Управляющий Строфант увел Луция Декумия и его сыновей, чтобы угостить их отличной едой и вином, а Цезарь и женщины вошли в атрий.

Если бы погода не была так необычно сурова, они могли бы остаться там, поскольку обеденное время уже давно миновало. Но открытый комплювий в крыше действовал как вихревое устройство, и бассейн внизу представлял собой мерцающую массу быстро таявших снежинок.

Марий-младший поспешно вышел к гостям, чтобы приветствовать их и проводить в столовую, где было гораздо теплее. Он выглядел, как заметил Цезарь, счастливым, и это красило его. Такой же высокий, как Цезарь, Марий был более крупного телосложения, светловолосый, сероглазый, внушительный, физически значительно более привлекательный, чем его отец. Но в нем отсутствовало что-то крайне важное, нечто такое, что сделало Гая Мария одним из римских бессмертных. Сменится немало поколений, подумал Цезарь, прежде чем школьники перестанут затверживать подвиги Гая Мария. Не такой будет участь его сына, Мария-младшего.

Цезарь очень не любил посещать этот дом. Слишком много произошло с ним здесь. Пока другие мальчики его возраста беззаботно играли на Марсовом поле, от него требовали, чтобы он ежедневно служил нянькой-компаньоном для стареющего и мстительного Гая Мария. И хотя он, как полагалось фламину Юпитера, после смерти Гая Мария тщательно омел священной метлой помещение, мстительное присутствие страшного старика все еще чувствовалось. А может быть, так казалось только Цезарю. Когда-то он восхищался Гаем Марием и любил его. Но потом Гай Марий сделал его жрецом и одним этим ударом перечеркнул всю грядущую карьеру Цезаря. Никогда юноша Цезарь не сможет соперничать с Гаем Марием в глазах потомков. Ни железа, ни оружия, ни картин смерти — никакой военной карьеры для фламина Юпитера! Членство в Сенате без права баллотироваться в магистраты — никакой политической карьеры для фламина Юпитера! Судьба Цезаря определена: ему будут оказывать почести, причитающиеся ему по сану, но никогда не позволят по-настоящему заслужить уважение людей. Фламин Юпитера — существо, принадлежащее государству. Он должен жить в Общественном доме, ему платит государство, его кормит государство, он — узник mos maiorum, установившихся обычаев и традиций.

Но чувство отвращения, конечно, сразу же исчезло, как только Цезарь увидел свою тетю Юлию. Сестру его отца, вдову Гая Мария. И — человека, которого Цезарь любил больше всех на свете. Да, он любил Юлию больше своей матери Аврелии, если любовь можно определить просто как взрыв эмоций. Мать неразрывно связана с интеллектуальной стороной его жизни, потому что Аврелия — соперник, сторонник, критик, компаньон, равная. А тетя Юлия обнимала его и целовала в губы, глядя на него сияющими серыми глазами, в которых не было и тени осуждения. Жизнь для Цезаря представлялась немыслимой без одной из этих женщин.

Юлия и Аврелия уселись рядышком на одном ложе, чувствуя себя неловко, потому что они были женщинами, а женщинам не полагалось возлежать на ложах. Они должны были сидеть на высоких стульях, чтобы ноги не доставали до пола, а спины ничем не поддерживались.

— Не можешь ли ты дать женщинам стулья? — спросил Цезарь Мария-младшего, подкладывая валики под спины матери и тети.

— Спасибо, племянник, но теперь, когда ты помог нам, стало удобно, — сказала Юлия, как всегда старавшаяся всех примирить. — Не думаю, что в доме хватит стульев для всех, ведь это совещание женщин.

Истинная правда, с сожалением подумал Цезарь. Мужская часть семьи была представлена лишь двумя: Марием-младшим и Цезарем. И оба — лишь сыновья умерших отцов.

Женщин больше. Если бы Рим мог видеть Юлию и Аврелию, сидящих рядом, он был бы очарован их красотой. Обе — высокого роста, стройные. Юлия унаследовала врожденную грацию Цезарей, а у Аврелии движения были резкими, ничего лишнего, все по-деловому. У Юлии — слегка вьющиеся светлые волосы, большие серые глаза. Она могла бы служить моделью для статуи Клелии, что стоит в верхней части Римского Форума. У Аврелии — блестящие каштановые волосы. В дни ее молодости внешность Аврелии заставляла людей сравнивать ее с Еленой Троянской: темные брови и ресницы, глубоко посаженные глаза. Многие мужчины, претендовавшие на ее руку, находили, что глаза у нее фиолетовые, а профиль — греческой богини.

Юлии теперь было сорок пять лет. Аврелии — сорок. Обе стали вдовами при печальных, но очень разных обстоятельствах.

Гай Марий скончался от третьего, самого сильного удара. Однако он умер только после осуществленной оргии убийств, которой никто не в силах забыть. Все враги Мария умерли, равно как погибли и некоторые его друзья. Ростра была усеяна головами, словно булавками в подушке. С этим горем Юлия и жила.

Муж Аврелии, после смерти Мария лояльный к Цинне, — как полагалось человеку, чей сын женат на младшей дочери Цинны, — уехал в Этрурию вербовать солдат. Однажды летним утром в Пизах он наклонился, чтобы завязать ремень на сандалии, и умер от кровоизлияния в мозг — так было написано в свидетельстве о смерти. Он был сожжен на погребальном костре в отсутствие всех родных. Прах его доставили жене, которая, принимая от посланца Цинны урну, еще не знала, что муж ее умер. Что чувствовала в тот момент Аврелия, о чем думала, осталось тайной. Даже для ее сына, который стал главой семьи за месяц до своего пятнадцатого дня рождения. Никто не видел слезинки в ее глазах, и взгляд ее не изменился. Ибо она оставалась все той же Аврелией, замкнутой и закрытой, явно более расположенной к обязанностям хозяйки инсулы, чем к любому человеческому существу. Кроме, конечно, сына.

У Мария-младшего не было сестер, а у Цезаря имелись две старшие. Обе они были похожи на свою тетю Юлию. Цезарь унаследовал внешность от матери, а в сестрах ничего от Аврелии не было.

Юлии-старшей, которую все звали Лия, исполнился двадцать один год, и выражение ее лица свидетельствовало о том, что она измучена заботами. И не без причины. Своего первого мужа, нищего патриция по имени Луций Пинарий, она любила всем сердцем, поэтому, хотя и неохотно, ей разрешили выйти за него замуж. Меньше чем через год она родила ему сына, а вскоре после этого счастливого события (что, вопреки надеждам, не возымело отрезвляющего эффекта ни на поведение, ни на нрав ее мужа) Луций Пинарий умер при таинственных обстоятельствах. Высказывались мнения о возможности убийства, но доказательств не нашлось. Так Лия в возрасте девятнадцати лет оказалась вдовой в столь плачевном состоянии, что вынуждена была возвратиться в дом матери. Но за период между ее кратким браком и вдовством глава семьи, pater families, поменялся, и Лия обнаружила, что младший брат оказался далеко не таким мягкосердечным и уступчивым, как отец. Цезарь объявил, что она должна снова выйти замуж, однако за человека, которого он выберет для нее сам.

— Для меня очевидно, — ровным голосом сказал он, — что если предоставить тебе право выбора, ты опять выберешь идиота.

Как и где Цезарь нашел Квинта Педия, никто не знал (хотя некоторые подозревали, что помог Луций Декумий, который мог быть бедным маленьким человеком четвертого класса, но имел замечательные связи). Однажды Цезарь явился в дом с Квинтом Педием и обручил свою старшую овдовевшую сестру с этим флегматичным, добропорядочным всадником из Кампании. Квинт Педий принадлежал к хорошему, но не знатному роду. Он не был красивым и не любил порисоваться. Ему было сорок. Он обладал колоссальным богатством и выказывал трогательную благодарность за возможность жениться на изящной молодой женщине самого знатного патрицианского рода. Лия сдержала первые эмоции, посмотрела на своего пятнадцатилетнего брата и милостиво дала согласие. Даже в столь юном возрасте Цезарь мог взглянуть на человека с таким выражением лица, что убивал любой протест в зародыше.

К счастью, второй брак Лии оказался удачным. Луций Пинарий мог быть и красивым, и блестящим, и молодым, но в качестве мужа — разочаровывал. Теперь Лия обнаружила немало преимуществ в том, чтобы быть любимой мужчиной вдвое старше себя. Со временем ей очень понравился ее скучный второй муж. Она родила ему сына и была так довольна жизнью в роскоши поместий неподалеку от Теана в Северной Кампании, что, когда Сципион Азиаген, а затем Сулла устроили по соседству лагеря, наотрез отказалась ехать в дом матери. Лия знала, что мать примется решать, чем ей заниматься и что есть; что Аврелия начнет управлять ее сыновьями и ее жизнью, устраивая все согласно своим жестким представлениям о «правильном». Конечно, Аврелия объявилась сама (кажется, после неожиданной встречи с Суллой — встречи, о которой она лишь упомянула), и Лия вынуждена была быстро собраться и уехать в Рим. Увы, без сыновей. Квинт Педий предпочел остаться с ними в Теане.

Юлия-младшая, которую все звали Ю-ю, только что вышла замуж, едва ей исполнилось восемнадцать лет. У нее не было ни единого шанса выбрать для себя кого-то неподходящего! Этот выбор осуществил Цезарь, хотя Ю-ю и восставала против его своевольства. Она чувствовала в себе силы выдержать все. Но, конечно, брат победил. Домой молодой Цезарь привел еще одного колоссально богатого претендента на руку сестры, на сей раз из старинного сенаторского рода — заднескамеечник, смирившийся с тем, что в Сенате застрял в задних рядах. Он был родом из Ариции, что по Аппиевой дороге, из земель Цезарей в Бовиллах, и это обстоятельство делало его латинянином — немного лучше, чем просто быть родом из Кампании. Посмотрев на Марка Атия Бальба, Ю-ю вышла за него без возражений. По сравнению с Квинтом Педием он был вполне сносен, ему было только тридцать семь, и он еще не утратил привлекательности.

Итак, Марк Атий Бальб был сенатором. У него имелся дом в Риме и огромные поместья в Ариции, так что Ю-ю могла поздравить себя еще с одним преимуществом над старшей сестрой. Она, по крайней мере, жила в Риме более-менее постоянно! В тот поздний вечер, когда вся семья собралась в дом Гая Мария, Ю-ю была беременна, и ей тяжело было ходить. Но беременность дочери не остановила Аврелию, которая велела ей явиться.

— Беременные женщины не должны себя баловать, — сказала Аврелия. — Поэтому многие и умирают при родах.

— А я думала, ты говорила, что они умирают, потому что ничего не ели, кроме бобов, — возразила Ю-ю, с тоской глядя на носилки, в которых она проделала путь от дома ее мужа в Каринах до дома матери в Субуре.

— И это тоже. Пифагорейские врачи — опасные люди.

Присутствовала еще одна женщина, хотя она не приходилась никому кровной родней. Это была Муция Терция, жена Мария-младшего. Единственная дочь Сцеволы, великого понтифика. Ее именовали Муцией Терцией, чтобы отличать от ее знаменитых кузин, дочерей Сцеволы Авгура.

Не будучи красавицей в классическом понимании этого слова, Муция Терция многих мужчин лишала сна. Ее серо-зеленые глаза были расставлены необычно широко, густые черные ресницы были длиннее у внешних уголков глаз и подчеркивали это расстояние. Муция Терция никому не рассказывала, что намеренно подрезала ресницы во внутренних уголках миниатюрными ножницами из слоновой кости, привезенными из Старого Египта. Эта женщина хорошо знала природу своей необычной привлекательности. Даже длинный прямой нос каким-то образом не стал ее недостатком. Пусть борцы за чистоту римской породы и считают, что нос должен слегка утолщаться книзу либо обладать горбинкой. Форма ее большого рта тоже далека от римского идеала. Когда Муция Терция улыбалась, казалось, у нее во рту не меньше сотни зубов. Но губы были полными и чувственными, а бархатистая кремовая кожа хорошо сочеталась с темно-рыжими волосами.

Цезарь нашел ее соблазнительной. В семнадцать с половиной лет у него уже был очень богатый опыт. Каждая женщина в Субуре была не прочь помочь такому милому юноше развить свои эротические способности. И мало кого отпугивало то обстоятельство, что Цезарь требовал от своих партнерш прежде всего тщательно искупаться. Очень быстро разнесся слух о том, что молодой Цезарь наделен могучим орудием и знает, как им пользоваться.

Муция Терция заинтересовала Цезаря прежде всего своей загадочностью. Как он ни пытался, он не мог ее понять. Она легко улыбалась, демонстрируя сотню идеальных зубов, но необычные глаза ее оставались при этом серьезными. И никогда ни жестом, ни выражением лица она не выдавала своих мыслей.

Брак ее с молодым Марием длился уже четыре года, явно безразличный как для нее, так и для Мария-младшего. Они вежливо разговаривали друг с другом, но — формально. Они никогда не обменивались теми взглядами тайного понимания, которыми глядят любящие супруги. Им не хотелось протянуть руку, чтобы дотронуться до любимого человека, даже если рядом нет никого из посторонних. У них не рождалось детей. Если их союз действительно лишен всякого чувства, то уж Марий-младший от этого не страдал. Его похождения были общеизвестны. Но что же Муция Терция? Ни слова не слышно было о ее нескромности, не говоря уж о неверности! Была ли счастлива Муция Терция? Любила ли она Мария-младшего? Или ненавидела его? Невозможно сказать. И все же… и все же инстинкт Цезаря подсказывал ему, что она крайне несчастна.

Родственники наконец расселись, и все взоры устремились к Марию-младшему, который предпочел, из духа противоречия, занять стул. Не желая уступать, Цезарь тоже уселся на стул, но подальше от того места, где устроился Марий-младший в углублении, образованном тремя обеденными ложами в форме буквы U. Он примостился за плечом своей матери, с внешней стороны буквы U, откуда не мог видеть лиц своих самых любимых женщин. Для него было значительно важнее смотреть на Мария-младшего, Муцию Терцию и управляющего Строфанта, которого пригласили присутствовать при совете и который замер у порога, отказавшись от приглашения Мария-младшего сесть.

Облизав губы (необычный признак нервозности!), Марий-младший заговорил:

— Сегодня днем меня посетили Гней Папирий Карбон и Марк Юний Брут.

— Странный союз, — заметил Цезарь.

Он не хотел, чтобы его двоюродный брат получил возможность говорить свободно, никем не прерываемый. Он желал заставить Мария-младшего немного понервничать.

Марий-младший сердито взглянул на него. Но недостаточно сердито, чтобы сбиться с мысли, ведь он только начал. Цезарь понял, что уловка не удалась. Марий-младший продолжил:

— Они пришли просить меня выдвинуть свою кандидатуру на должность консула в паре с Гнеем Карбоном. И я согласился.

Все задвигались. Цезарь увидел удивление на лицах своих сестер, спина его тети внезапно выпрямилась, странное, необъяснимое выражение мелькнуло в удивительных глазах Муции Терции.

— Сын мой, ведь ты даже не член Сената, — сказала Юлия.

— Завтра я буду сенатором, Перперна внесет меня в списки.

— Ты не был квестором, не говоря уже о преторской должности.

— Сенат откажется от обычных требований.

— У тебя нет ни опыта, ни знаний, — настаивала Юлия с отчаянием в голосе.

— Мой отец был консулом семь раз. Я вырос в окружении консулов. Кроме того, Карбона нельзя назвать неопытным.

— Но зачем здесь мы? — спросила Аврелия.

Марий-младший серьезно и умоляюще посмотрел сначала на мать, потом на тетку.

— Конечно, для того, чтобы обсудить этот вопрос между нами, — сказал он немного беспомощно.

— Ерунда! — резко возразила Аврелия. — Ты не только сам принял решение, но уже сообщил Карбону, что будешь избираться вторым консулом. Мне кажется, ты вытащил нас из теплого дома только для того, чтобы сообщить новость, которую городские слухи донесут до нас уже завтра утром.

— Это не так, тетя Аврелия!

— Конечно, так! — отрезала Аврелия.

Залившись краской, Марий-младший повернулся к матери и протянул к ней руку, как бы прося поддержать его.

— Мама, это не так! Да, я сказал Карбону, что выдвину свою кандидатуру. Но все равно я хотел выслушать, что скажет моя семья, правда! Я могу передумать!

— Ха! Ты не передумаешь, — фыркнула Аврелия.

Пальцы Юлии сжали запястье Аврелии:

— Успокойся, Аврелия. Я не хочу, чтобы в этой комнате сердились.

— Ты права, тетя Юлия. Гнев — это последнее, что нам нужно, — согласился Цезарь, вставая между матерью и тетей, и с этого нового места пристально посмотрел на двоюродного брата. — Почему ты сказал «да» Карбону? — спросил он.

Вопрос, который ни на секунду не обманул Мария-младшего.

— О, Цезарь, думай обо мне немного лучше! — презрительно сказал он. — Я сказал «да» по той же причине, по которой и ты сказал бы «да», если бы на тебе не было laene и apex.

— Я понимаю, почему ты думаешь, что я сказал бы «да». Но на самом деле я бы этого не сказал. Лучший путь — это in suo anno, в свое время.

— Это противозаконно, — неожиданно подала голос Муция Терция.

— Нет, — возразил Цезарь, прежде чем Марий-младший мог отреагировать. — Это против установившейся традиции и даже против lex Villia annalis, но не противозаконно. Такое решение могло бы стать незаконным на государственном уровне, если бы твой муж занял положение против воли сенаторов и народа. Однако Сенат и народ Рима всегда могут ликвидировать lex Villia. А именно это и произойдет. Сенат и народ Рима обеспечат необходимую законность подобных выборов. А это означает, что единственный человек, который объявит консульство Мария незаконным, будет Сулла.

Наступила тишина.

— Вот что хуже всего, — сказала Юлия дрогнувшим голосом. — Ты выступишь против Суллы.

— Я все равно был бы противником Суллы, мама, — сказал Марий-младший.

— Но не как официально введенный в должность представитель Сената и народа. Быть консулом — значит принять на себя максимальную ответственность. Ты возглавишь и поведешь за собой армии Рима. — Слеза скатилась со щеки Юлии. — Ты окажешься в центре пристального внимания Суллы, а он самый страшный человек на свете! Я знаю его не так хорошо, как твоя тетя Аврелия, Гай, но — достаточно хорошо. Мне он даже нравился в те дни, когда заботился о твоем отце, а он действительно заботился о нем, ты знаешь. Бывало, он сглаживал те маленькие неловкости, которые всегда возникали у твоего отца. Сулла — более терпеливый и проницательный человек, чем твой отец. И в каком-то смысле он человек чести. Но твой отец и Луций Корнелий имели одно важное общее качество: когда все рушилось, от конституции до народной поддержки, они были способны пойти на все, чтобы достигнуть своей цели. Вот почему оба они в прошлом двинули армии на Рим. И вот почему Луций Корнелий снова пойдет на Рим, если Рим выберет тебя консулом. Сам Рим намерен драться с ним до конца, мирного решения проблемы не будет. — Она вздохнула. — Из-за Суллы я хочу, чтобы ты передумал, дорогой Гай. Обладай ты его возрастом и опытом, ты еще мог бы выиграть. Но ты не такой. Ты не можешь победить Суллу. И я потеряю своего единственного ребенка.

Это была мольба любящего стареющего человека. А Марий-младший был ни то, ни другое. Он выслушал прочувствованную речь матери с застывшим лицом. Губы его раскрылись, как будто он хотел что-то сказать.

— А ты, мама, — опять вмешался Цезарь, — как говорит тетя Юлия, ты знаешь Суллу лучше, чем кто-либо из нас. Что ты думаешь по этому поводу?

Взволнованная Аврелия вовсе не собиралась в подробностях рассказывать о своей последней ужасной, трагической встрече с Суллой в его лагере.

— Правда, я хорошо знаю Суллу. Как вам известно, я виделась с ним совсем недавно. Когда-то я всегда была последним человеком, которого он навещал перед очередным отъездом из Рима, и первым человеком, которого он встречал по возвращении. А между его отъездами и приездами я практически не наблюдала его. Это типично для Суллы. В душе он — актер. Он не может жить без драмы. Он всегда знает, как придать важное значение вполне безобидной ситуации. Вот почему он посещал меня в моменты, которые считал переломными. Эти встречи в моем доме каким-то образом скрашивали его жизнь, придавали ей значимость. Вместо простого визита к родственнице, с которой можно поболтать о незначительных вещах, каждый визит становился или прощанием, или встречей. Он дарил мне чудо — думаю, что так будет справедливо сказать.

Цезарь улыбнулся ей.

— Ты не ответила на мой вопрос, мама, — мягко напомнил он.

— Да, не ответила, — отозвалась эта необыкновенная женщина без всякого смущения или чувства вины. — Сейчас отвечу.

Она в упор посмотрела на Мария-младшего.

— Вот что тебе следует знать. Если ты встретишься с Суллой как официально избранный представитель Сената и народа Рима, то есть как консул, ты встретишься с чудом. Твой возраст и имя твоего отца Сулла использует для того, чтобы придать своей борьбе за власть в Риме особенную драматичность. И все это будет малым утешением для твоей матери, племянник. Ради нее откажись от своей затеи! Встречайся с Суллой лицом к лицу на поле сражения просто как еще один военный трибун.

— А ты что скажешь? — осведомился у Цезаря Марий-младший.

— Я говорю — поступай, как хочешь, кузен. Сделайся консулом раньше срока.

— Лия?

Она встревоженно взглянула на тетю Юлию и сказала:

— Пожалуйста, брат, не делай этого!

— Ю-ю?

— Я согласна с сестрой.

— Жена?

— Ты должен следовать своей судьбе.

— Строфант?

— Господин, не делай этого, — вздохнул старик управляющий.

Кивая головой, отчего его торс слегка покачивался, Марий-младший опустился на стул, положив руку на его высокую спинку. Сложил губы трубочкой, выдохнул через нос.

— Что ж, в любом случае ничего удивительного, — вымолвил он. — Мои родственницы и управляющий хором призывают меня не выскакивать вперед возраста и статуса и не подвергать свою жизнь опасности. Вероятно, тетя пытается сказать, что я подвергаю опасности также мою репутацию. Жена моя все отдает в руки Фортуны — пусть Фортуна покажет, стал ли я ее любимцем. А мой двоюродный брат говорит, что я должен попытаться.

Марий встал и принял внушительную позу.

— Я не возьму назад слово, данное Гнею Папирию Карбону и Марку Юнию Бруту. Если Марк Перперна согласится внести меня в списки сенаторов, а Сенат согласится узаконить это, я внесу свою кандидатуру в списки баллотирующихся на должность консула.

— Ты так и не сказал нам, почему ты это делаешь, — напомнила Аврелия.

— Я думал, это очевидно. Рим в безвыходном положении. Карбон не может найти подходящего второго консула. И к кому он обратился? К сыну Гая Мария! Рим любит меня! Рим нуждается во мне! Вот почему, — объяснил молодой человек.

Только у самого старого и самого преданного из присутствующих нашлось мужество сказать правду. И управляющий Строфант высказался не только за потрясенную мать молодого Гая Мария, но и за его давно умершего отца:

— Это твоего отца любит Рим, господин. Рим обращается к тебе из-за твоего отца. О тебе Рим не знает ничего, кроме одного: ты — сын человека, который спас его от германцев, который одержал первые победы в войне против италиков, который становился консулом семь раз. Если ты сделаешься консулом, то лишь потому, что ты — сын своего отца, а не потому что ты — это ты.

Марий-младший любил Строфанта, и управляющий хорошо знал об этом. Учитывая скрытый смысл его слов, Марий-младший выслушал его спокойно. Он только крепко стиснул губы. Когда Строфант замолчал, сын Гая Мария просто сказал:

— Знаю. И я должен показать Риму, что Марий-младший равен своему любимому отцу.

Цезарь опустил голову, глядя в пол, и промолчал. «Почему, — задавал он себе вопрос, — почему этот сумасшедший старик не отдал кому-нибудь другому laena и apex главного жреца Юпитера, flamen Dialis? Я мог бы справиться. Я бы справился. Но Марий-младший — никогда».

* * *

Итак, к концу декабря выборщики в своих центуриях встретились на Марсовом поле на Септе — в месте, прозванном «овчарней», — и проголосовали за Мария-младшего как за первого консула. Гнея Папирия Карбона они выбрали вторым консулом. Сам тот факт, что Марий-младший стал старшим консулом, мог служить показателем отчаяния Рима, его страха и его сомнений. Однако многие голосовавшие искренне чувствовали: нечто от Гая Мария не могло не передаться его сыну. Под командованием Мария-младшего вполне можно победить даже Суллу.

В одном отношении результаты выборов имели положительные последствия: вербовка, особенно в Этрурии и Умбрии, ускорилась. Сыновья и внуки клиентов Гая Мария толпами шли записываться в легионы его сына. Они приходили с легким сердцем, полные новой уверенности. И когда Марий-младший посетил огромные поместья своего отца, его встречали как обожаемого спасителя и устраивали праздники в его честь.

Когда римляне увидели новых консулов в первый день января, у них появилось праздничное настроение. И они не были разочарованы: Марий-младший во время церемоний выглядел откровенно счастливым, что тронуло сердца всех присутствующих. Он смотрел величественно, он улыбался, он махал рукой, он громко приветствовал знакомых в толпе. И поскольку все знали, где стояла его мать (возле ростры, у подножия суровой статуи своего покойного мужа), все видели также, как новый старший консул покинул свое место в процессии, чтобы поцеловать ее руки и губы. И вскинуть кулак, отдавая честь великому отцу.

«Вероятно, — не без цинизма подумал Карбон, — люди Рима нуждаются в том, чтобы в этот критический момент молодость взяла власть в свои руки». Конечно, много лет прошло с тех пор, как толпа громко приветствовала его, Карбона, в первый день его консульства. Впрочем, сегодня она тоже приветствовала его. «Клянусь всеми богами, — подумал Карбон, — надеюсь, что Рим не пожалеет об этой сделке!» Ибо до сих пор Марий-младший вел себя бесцеремонно. Казалось, он принял все происходящее за нечто само собой разумеющееся. Как будто почести так и должны падать ему в руки, словно манна с небес. Можно подумать, ему не предстоит хорошенько потрудиться. Можно подумать, все будущие сражения уже благополучно завершены.

Знамения были не очень благоприятными, хотя ничего несчастливого новые консулы не увидели в ночь бдения на Капитолийском холме. Что послужило плохим предзнаменованием, так это одно обстоятельство, на которое никто так и не смог закрыть глаза. Там, где в течение пятисот лет на самом верху Капитолийского холма стоял огромный храм Юпитера Наилучшего Величайшего, теперь чернели развалины. В шестой день июля прошлого года в доме Великого Бога возник пожар. Он продолжался семь дней. Не уцелело ничего. Ничего. Потому что храм был настолько древним, что каменным был только фундамент. Массивные цилиндрические секции его простых дорических колонн были деревянные, равно как и стены, и балки, и внутренняя обшивка. Лишь огромный размер и массивность, редкая и дорогостоящая покраска, великолепные настенные росписи и обильная позолота делали его надлежащим жилищем для Юпитера Наилучшего Величайшего, который обитал только в этом месте.

Когда пепел остыл достаточно, чтобы жрецы смогли осмотреть место, всех охватило отчаяние. От гигантской терракотовой статуи бога, сделанной этрусским скульптором Вулкой еще в те времена, когда царем Рима был старый Тарквиний, не осталось и следа. Статуи богинь из слоновой кости — супруги Юпитера Юноны и его дочери Минервы — тоже исчезли. И незаконно находившиеся там мрачные статуи Термина, римского бога границ и межей, и Ювенты, богини юности, которые отказались выехать, когда царь Тарквиний начал возводить храм Юпитера Наилучшего Величайшего, — все они погибли. Скрылись в пламени бесценные восковые дощечки с записанными на них древними, исконными законами, а также Книги Сивиллы и много других пророческих документов, с помощью которых Рим во времена кризисов отыскивал пути снискать милость богов. Бесчисленные сокровища, изготовленные из золота и серебра, расплавились. Даже статуя Победы из цельного золота в честь Героя Сиракуз и другая массивная статуя Победы из позолоченной бронзы в колеснице, запряженной парой коней, — их больше не было. Бесформенные комки сплавов, найденных среди развалин, были собраны и отданы кузнецам для переплавки и очистки. Но слитки, которые выплавили кузнецы (и которые отправились в казну, расположенную под храмом Сатурна, до того времени, когда их снова отдадут художникам), не могли заменить бессмертных работ первых скульпторов — греческого ваятеля Праксителя, скульптора-литейщика Мирона, Стронгилиона, Поликтета, Скопаса и Лисиппа. Искусство и история исчезли в одном пламени с земным домом Юпитера Наилучшего Величайшего.

Соседние храмы тоже пострадали, особенно храм Опы, богини плодородия и урожая, которая была таинственным хранителем здоровья римлян. У этой богини не было ни лица, ни фигуры. Храм надлежало восстановить и вновь провести освящение, настолько он пострадал. Храм Фидес тоже сильно пострадал. Жар от близкого огня обуглил все договоры, зафиксированные на его внутренних стенах, а также матерчатую повязку на правой руке статуи, которую считали — только считали! — воплощением государственной гарантии безопасности. Другое здание, подвергшееся нападению пожара, было новым, из мрамора, и поэтому предстояло лишь заново покрасить его. Это был храм Чести и Доблести, воздвигнутый Гаем Марием. Туда он поместил свои военные трофеи, награды и подношения Риму. Каждого римлянина тревожил сокровенный для Рима смысл каждого ущерба. Юпитер Величайший был руководящим духом Рима; Опа представляла собой воплощение общественного благополучия; Фидес — дух истинной веры римлян в своих богов; а Честь и Доблесть — две главные черты воинской славы Рима. Таким образом, всякий римлянин спрашивал себя: был ли пожар знаком того, что дни господства Рима сочтены? Был ли пожар знаком того, что с Римом покончено?

И так получилось, что в первый день этого года консулы впервые вступили в должность не под покровом Юпитера Наилучшего и Величайшего. Временный алтарь был возведен под навесом у подножия почерневшего каменного подиума, на котором раньше высился храм. Здесь новые консулы сделали свои подношения и дали необходимую в таких случаях клятву.

Светлые волосы спрятаны под плотно облегающим голову шлемом из слоновой кости, тело скрыто удушающими складками церемониальных одежд — Цезарь, фламин Юпитера, присутствовал при ритуале как должностное лицо, хотя в этой церемонии ему ничего не нужно было делать. Церемонию проводил главный жрец Республики, великий понтифик Квинт Луций Сцевола, отец жены Мария-младшего.

Цезарь испытывал двойственное чувство: разрушение большого храма сделало жреца Юпитера в религиозном отношении бездомным — такова была одна его боль, а другая возникла оттого, что он сам никогда не будет стоять здесь в тоге с пурпурной полосой, готовясь стать консулом. Но он знал, как справиться с болью, и во время ритуала заставлял себя держаться прямо, с каменным лицом.

Заседание Сената и последующее угощение было перенесено в курию, дом Сената, и надлежащим образом открытый храм. Хотя по возрасту Цезарю было запрещено находиться в курии, но как фламин Юпитера он автоматически превратился в члена Сената, поэтому никто не пытался остановить его, и он поприсутствовал также на короткой официальной церемонии, которую Марий, новоиспеченный старший консул, провел вполне достойно. Обязанности губернаторов на следующие двенадцать месяцев были распределены жребием по нынешним преторам и обоим консулам; назначена дата праздника Юпитера — покровителя латинского языка на горе Альбан, а также другие дни общественных и религиозных праздников.

Поскольку фламин Юпитера немногое мог вкушать из обильного и дорогого угощения, предложенного после заседания, Цезарь нашел неприметное место и стал слушать разговоры проходящих мимо людей, пока те искали подходящее для себя обеденное ложе. Место должно соответствовать рангу магистратов, жрецов, авгуров. Но большинство сенаторов имели право свободно разместиться среди своих друзей и наслаждаться яствами, которые мог позволить бездонный кошелек Мария-младшего.

Народу собралось не очень много, не больше сотни, потому что немалое число сенаторов переметнулись к Сулле, а те, которые присутствовали на инаугурации, ни в коем случае не являлись сторонниками консулов и не были причастны к их планам. Квинт Лутаций Катул, правда, находился там, но не как сторонник Карбона. Его отец Катул Цезарь (который погиб во время кровавой бойни, устроенной Марием) был ярым противником Мария. Сын Катула Цезаря — плоть от плоти своего отца, хотя не так одарен и образован. Это, отметил Цезарь, потому, что кровь Юлиев со стороны его отца разбавлена материнской кровью Домициев, из семьи Домициев Агенобарбов — знаменитого рода, где никто никогда не блистал умом. Цезарю, обращавшему внимание на внешность, Катул не нравился. Он был хилый, маленького роста, у него, как у его матери Домиции, были рыжие волосы и веснушки. Он женился на сестре человека, сидевшего рядом с ним на одном ложе, Квинта Гортензия, а Квинт Гортензий (еще один оставшийся в Риме нейтрал) — супруг сестры Катула, Лутаций. В возрасте тридцати с небольшим лет Квинт Гортензий стал ведущим адвокатом Рима при правлении Цинны и Карбона. Некоторые считали его лучшим юристом Рима. Он выглядел симпатичным, правда, чувственная нижняя губа выдавала его пристрастие к некоторым излишествам, а выражение глаз, устремленных на Цезаря, выдавало склонность к красивым мальчикам. Знающий толк в подобных взглядах, Цезарь в корне пресек любые идеи, какие могли возникнуть у Гортензия, смешно втянув губы и скосив глаза. Гортензий покраснел, сразу отвернулся и уставился на Катула.

В этот момент вошел слуга и прошептал Цезарю, что его кузен просит его занять место в дальнем конце комнаты. Поднявшись с нижней ступени, где он удобно устроился, наблюдая за людьми, Цезарь прошлепал в своих деревянных сандалиях без задников туда, где возлежали Марий-младший и Карбон. Он поцеловал кузена в щеку и устроился на краю курульного подиума позади ложа.

— Ничего не ешь? — спросил Марий-младший.

— Здесь почти нет ничего из того, что мне дозволяется.

— Ах да, я забыл, — невнятно проговорил Марий-младший с набитым рыбой ртом. Он показал на огромное блюдо перед своим ложем. — Но ты же можешь взять что-то отсюда.

Цезарь равнодушно оглядел наполовину объеденный скелет. Это был окунь из Тибра.

— Спасибо, — поблагодарил он, — но я никогда не находил удовольствия в поедании дерьма.

Его слова заставили Мария-младшего захихикать, но не лишили аппетита. Рыба из Тибра питалась экскрементами, вытекающими из сточных канав Рима. Карбон, как с удовольствием заметил Цезарь, не обладал подобной же невосприимчивостью, ибо его рука, протянутая, чтобы оторвать кусок рыбы, вдруг вместо этого схватила жареного цыпленка.

Конечно, рядом с консулом Цезарь был более заметен, но это давало и некоторое преимущество. Он мог видеть больше лиц. Пока он обменивался шутливыми замечаниями с Марием-младшим, его глаза скользили от одного лица к другому. Рим, думал он, может быть доволен выбором двадцатишестилетнего первого консула. Но некоторые присутствующие на этом угощении совсем недовольны. Особенно фавориты Карбона — Брут Дамасипп, Карринат, Марк Фанний, Цензорин, Публий Бурриен, Публий Альбинован из Лукании… Конечно, имелись и те, кто очень обрадовался, — Марк Марий Гратидиан и Сцевола, великий понтифик. Но они оба были свойственниками Мария-младшего и, так сказать, имели свой интерес в том, чтобы новый старший консул справился со своими обязанностями.

За спиной Карбона появился Марк Юний Брут. Цезарь заметил, что его встретили с чрезмерным энтузиазмом — обычно Карбон не снисходил до восторженных приветствий. Видя это, Марий-младший отправился искать более веселую компанию, уступив Бруту свое место. Проходя мимо Цезаря, Брут кивнул ему, не выказав никакого интереса. Именно в этом заключалось лучшее преимущество фламина Юпитера. Он никого не интересовал, потому что политически ничего не значил. Карбон и Брут продолжали громко разговаривать.

— Думаю, мы можем поздравить себя с отличным тактическим ходом, — сказал Брут, погружая пальцы в остатки рыбы.

— Хм.

Цыпленок с отвращением был отброшен. Карбон взял хлеб.

— Ну, хватит же! Ты должен быть доволен.

— Чем? Им? Брут, ведь он пуст, как выеденное яйцо. Я достаточно насмотрелся на него за этот месяц, чтобы знать, что говорю. Уверяю тебя. В январе он может носить фасции, но всю работу все равно придется делать мне.

— Ведь ты и не ожидал, что будет по-другому?

Карбон пожал плечами, отбросил хлеб. После слов Цезаря о поедании дерьма у него пропал аппетит.

— Не знаю. Может быть, я надеялся, что он немного поумнеет. В конце концов, он сын Мария, а его мать — из Юлиев. Ведь должно же это хоть что-то да значить!

— Я считаю, что это ничего не значит.

— Как использованный носовой платок твоей бабушки. Самое большее, что я могу сказать о нем, это что он — полезный орнамент. Он способствует тому, что мы очень хорошо выглядим. К тому же он притягивает рекрутов, как магнит.

— Он мог бы хорошо командовать войсками, — заметил Брут, вытирая жирные руки салфеткой, которую подал ему раб.

— Мог бы. Но я думаю, что не сможет. Я намерен последовать твоему совету.

— Какому совету?

— Проследить, чтобы ему не дали лучших солдат.

Брут подкинул вверх салфетку, даже не посмотрев, поймал ли ее молчаливый слуга, стоявший около Цезаря.

— Квинта Сертория сегодня здесь нет. Я вообще-то надеялся, что он приедет в Рим по такому случаю. В конце концов, Марий-младший — его кузен.

Карбон засмеялся, но как-то невесело:

— Дорогой мой Брут, Серторий стал нашим противником. Он оставил Синуессу на произвол судьбы, удрал к Теламону, набрал легион этрусских клиентов Гая Мария и отплыл зимой в Тарракон. Другими словами, он стал правителем Ближней Испании раньше срока. Нет сомнения, он надеется, что к тому времени, как окончится его срок, в Италии примут решение.

— Он трус! — возмущенно воскликнул Брут.

Карбон издал неприличный звук.

— Только не он! Я бы скорее назвал его странным. У него нет друзей, разве ты этого не заметил? Нет жены. Но он лишен амбиций Гая Мария, за что мы должны благодарить наши счастливые звезды. Если бы у него были амбиции, он был бы сейчас старшим консулом.

— Жаль, что он оставил нас в трудную минуту. Его присутствие на поле сражения изменило бы ситуацию. Помимо всего прочего, он знает тактику Суллы.

Карбон рыгнул, держась за живот.

— Думаю, мне пора уйти и принять рвотное. Необыкновенный ассортимент угощений этого молокососа слишком жирен для моего желудка.

Брут помог младшему консулу подняться с ложа и отвел его в отгороженный угол зала позади подиума, где несколько слуг предоставляли ночные горшки и тазы тем, кто в них нуждался.

Бросив вслед Карбону презрительный взгляд, Цезарь решил, что услышал самый важный разговор, который только мог иметь место на этом пиршестве. Он скинул сандалии, подобрал их и тихо удалился.

Луций Декумий, притаившийся в углу вестибюля, появился возле Цезаря, едва тот возник на пороге. В руках он держал более полезную одежду — удобные сапоги, плащ с капюшоном, шерстяные штаны. Прочь регалии! За спиной Луция Декумия маячил жуткий персонаж, который принял все эти apex, laena и деревянные сандалии и сунул их в кожаный мешок, стянутый ремнем.

— Что, вернулся из Бовилл, Бургунд? — спросил Цезарь, ахнув от холода.

— Да, Цезарь.

— И как дела? У Кардиксы все в порядке?

— У меня еще один сын.

Луций Декумий хихикнул:

— Я говорил тебе! К тому времени, как ты станешь консулом, он снабдит тебя телохранителями!

— Я никогда не буду консулом, — отозвался Цезарь и посмотрел в окутанный тьмой конец Эмилиевой базилики, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок.

— Ерунда! Конечно, будешь! — сказал Луций Декумий и протянул свои одетые в рукавицы руки, сжав лицо Цезаря. — А теперь бросай унылую компанию! В мире нет ничего, что остановит тебя, если ты что-то замыслил, слышишь? — Он нетерпеливо накинулся на Бургунда: — Давай, германская глыба! Расчищай дорогу для хозяина!

* * *

Зима стояла суровая, и казалось, ей не предвидится конца. После нескольких лет пребывания Сцеволы великим понтификом сезоны строго соответствовали календарю. Он, как и Метелл Далматик, считал, что даты и сезоны должны совпадать, хотя великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, который занимал эту должность в период между ними, позволял календарю опережать праздники — календарь был на десять дней короче солнечного года, — потому что понтифик, по его словам, презирал эллинские привычки к мелочной точности.

Но в марте снег все-таки стал таять, и Италия начала верить, что тепло вновь вернется на сельские поля и в дома. С октября находясь в бездействии, легионы наконец зашевелились. В начале марта, преодолевая глубокие снежные заносы, Гай Норбан вышел из Капуи с шестью из восьми легионов и направился на соединение с Карбоном, вернувшимся в Аримин. Он миновал лагерь Суллы, который его проигнорировал. По Латинской, а потом по Фламиниевой дороге Норбан мог двигаться невзирая на снег, и вскоре он достиг Аримина. Объединенные силы Норбана и Карбона достигли тридцати легионов и нескольких тысяч кавалерии — тяжелое бремя для Рима и Галлии, вынужденных кормить их всех.

Но прежде чем отправиться в Аримин, Карбон решил свою самую неотложную проблему: где взять денег для всей этой армии? Вероятно, выплавленное золото и серебро из сгоревшего храма Юпитера Величайшего, хранимое в слитках в казне, подсказало ему идею, ибо он начал с того, что забрал эти слитки, оставив вместо них расписку, что Рим должен своему Великому Богу столько-то талантов золота и столько-то талантов серебра. Большое количество римских храмов были богаты, и поскольку религия являлась частью государственной политики и управлялась государством, Карбон и Марий-младший взяли на себя смелость одолжить деньги, хранимые в храмах Рима. Теоретически это не был неконституционный акт, но на практике выглядело чудовищно. Финансовые кризисы никогда не решались таким способом. А вот теперь из храмовых хранилищ выносили монеты — ящик за ящиком. При рождении каждого римского гражданина, безразлично мужского или женского пола, Юноне Луцине жертвовали один сестерций; один денарий — Ювенте, когда римский гражданин-юноша достигал зрелого возраста; много-много денариев дарили Меркурию, после того как удачливый торговец опускал в священный фонтан свою лавровую ветвь; один сестерций приносили Венере Либитине, когда римский гражданин умирал. Сестерции отдавали Венере Эруцине процветающие куртизанки. Все эти деньги были призваны теперь запустить военную машину Карбона. Слитки золота были изъяты. Любое золото или серебро в храме, утратившее художественное значение, переплавляли на слитки.

Заике-претору Квинту Антонию Бальбе — не из знатных Антониев — поручили чеканить новые монеты и сортировать старые. Многие могли посчитать это кощунственным, но ценность добычи ошеломляла. Карбон теперь мог оставить Мария-младшего ответственным за Рим и кампанию на юге, а сам с легким сердцем отправиться в Аримин.

Ни Сулла, ни Карбон никогда не согласились бы признать, что между ними есть нечто общее. Однако оба, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же решению: нынешняя гражданская война не должна погубить Италию. Весь провиант, весь фураж, все затраты на войну должны быть оплачены наличными. Не будет пахотных земель, порушенных сражениями и маневрами. Страна просто не может себе позволить вторую разрушительную войну на собственной территории, особенно почти сразу после предыдущей. Это знали и Сулла, и Карбон.

Знали они и другое. В глазах простых людей война между ними не обладала ни благородной целью, ни веской причиной — в отличие от Италийской войны. Та представляла собою борьбу между италийскими племенами, которые не хотели больше зависеть от Рима, и Римом, который желал сохранить господство над полуостровом. Но в чем заключался конфликт на этот раз? Просто в том, какая политическая партия захватит власть над Римом, кто в конце концов сделается хозяином Рима. Это была борьба за власть между двумя людьми, Суллой и Карбоном, и никакая пропаганда не могла скрыть столь простого факта. Не обмануло это и население Рима и Италии. Поэтому страну нельзя подвергать экстремальной опасности, нельзя снижать уровень благосостояния римских и италийских сообществ.

Сулла занимал деньги у своих солдат, а Карбон мог занять только у богов. И в подсознании каждого маячил ужасный вопрос: когда все закончится, как выплатить долг?

Но все это никоим образом не занимало мысли Мария-младшего, сына баснословно богатого человека, не привыкшего заботиться о деньгах, будь то деньги, которые приходилось заплатить за какую-нибудь личную безделушку, или жалованье легионам. Если старый Гай Марий и рассказывал кому-либо о финансовой стороне войны, то это был Цезарь в те месяцы, когда юный родственник помогал великому полководцу оправиться после второго удара. Со своим сыном Гай Марий практически не говорил на эту тему, потому что к тому времени, когда он стал нуждаться в своем сыне, Марий-младший был уже в том возрасте, когда его больше интересовали соблазны Рима, чем собственный отец. Поэтому именно Цезарю, бывшему на девять лет младше своего кузена, выпала доля стать слушателем воспоминаний Гая Мария. И Цезарь жадно впитывал то, что впоследствии, когда он стал жрецом, оказалось даже хуже, чем бесполезным.

Когда в конце марта сошли снега, Марий-младший и его легаты двинулись из Рима в лагерь возле небольшого города Ад Пиктас по Лабиканской дороге, которая, обогнув гору Альбан, сливалась с Латинской дорогой в месте под названием Сакрипорт. Здесь, на плоской наносной равнине, с ранней зимы стояли лагерем восемь легионов добровольцев из Этрурии и Умбрии, проходя строгую и интенсивную военную подготовку — насколько позволял холод. Их центурионами были ветераны Мария — хорошие наставники. Но когда в конце марта прибыл Марий-младший, войска были еще совсем зелеными. Впрочем, Мария-младшего это не беспокоило. Он искренне верил, что самый неопытный рекрут будет драться за него так, как закаленные солдаты сражались за его отца. Он не сомневался, что остановит Суллу.

В его лагере имелись люди, которые намного лучше, чем Марий-младший, понимали чудовищность всей этой затеи. Однако никто из них не пытался открыть глаза своему консулу-командиру. Если бы их спросили, в чем причина такого молчания, каждый, вероятно, ответил бы, что при всем своем хвастовстве Марий-младший не обладает внутренней силой, чтобы понять и принять такую истину. Как лицо, являющееся лишь номинальной фигурой, чем-то вроде украшения на носу корабля, Мария-младшего надлежит холить, защищать, не огорчать.

Когда разведка донесла ему, что Сулла готовится покинуть лагерь, Марий-младший очень обрадовался. Одиннадцать из своих восемнадцати легионов почти со всей кавалерией, кроме нескольких эскадронов, Сулла послал под командованием Метелла Пия Поросенка на Адриатическое побережье в Аримин, навстречу Карбону. У Суллы осталось семь легионов, значительно меньше, чем у Мария-младшего.

— Я смогу его побить! — объявил он своему старшему легату Гнею Домицию Агенобарбу.

Женатый на старшей дочери Цинны, Агенобарб стоял за Карбона, несмотря на естественное желание взять сторону Суллы. Он очень любил свою красивую рыжеволосую жену, фактически находился у нее под каблуком и делал то, что захочет она. То обстоятельство, что большинство его близких родственников сохраняли строгий нейтралитет или ушли с Суллой, он ухитрился проигнорировать.

Теперь он слушал воодушевленного Мария-младшего и чувствовал себя неловко. Вероятно, ему следовало продумать, как и куда бежать, если Марий-младший не выполнит своих хвастливых обещаний и не побьет эту старую рыжую лису Суллу.

В первый день апреля Марий-младший в прекрасном настроении вывел армию из лагеря и через древние пилоны Сакрипорта вышел на Латинскую дорогу, направляясь на юго-восток, в Кампанию, к Сулле. Он не тратил времени даром, ибо предстояло пройти два моста, удаленных на расстояние пяти миль друг от друга, а он хотел миновать их до встречи с противником. Никто не предложил ему совета относительно того, благоразумно ли будет двигаться навстречу Сулле и не лучше ли остаться на прежнем месте. И хотя Марий-младший десятки раз ходил по Латинской дороге, он не обладал определенным складом ума, позволяющим ему запоминать местность, не говоря уже о том, чтобы оценивать ее с военной точки зрения.

На первом мосту через реку Верег он шел позади войск и вдруг понял, что лучше сражаться у пилонов Сакрипорта, чем там, куда они шли. Но он не остановился. На втором мосту — через более широкую и бурную реку Толер — он наконец осознал, что упорно движется туда, где его легионам будет трудно маневрировать. Разведчики донесли ему, что Сулла уже в десяти милях по дороге и быстро обходит город Ферентин. После этого Марий-младший запаниковал.

— Думаю, нам лучше вернуться в Сакрипорт, — сказал он Агенобарбу. — Вероятно, я не смогу развернуть войско на этой местности так, как хочу. Я не могу миновать Суллу, чтобы выйти на более открытую местность. Поэтому мы встретимся с ним в Сакрипорте. Ты согласен, что так будет лучше всего?

— Если ты так думаешь, — отозвался Агенобарб, который очень хорошо понимал, какое впечатление произведет на неопытных солдат приказ сначала идти вперед, потом идти назад. — Я дам команду. Возвращаемся в Сакрипорт.

— Бегом! — крикнул Марий-младший.

Его уверенность таяла с каждой минутой, а паника возрастала.

Агенобарб посмотрел на него удивленно, но снова предпочел промолчать. Если Марий-младший хотел обессилить свою армию, заставив ее несколько миль то бежать, то идти мелким шагом, то шагать, отступая, почему он, Агенобарб, должен возражать? Все равно им не победить.

Так что в Сакрипорт восемь легионов почти бежали. Тысячи молодых солдат даже не скрыли недоумения, когда центурионы приказали им взять ноги в руки и — бежать! Марий-младший заразился этой отчаянной спешкой и ехал среди рядов, понукая солдат поторопиться. И ни разу ему не пришло в голову сказать им, что они вовсе не отступают, а просто меняют дислокацию, чтобы выйти на позиции, где будет удобнее сражаться. В результате и войска, и командир прибыли на эту лучшую позицию в таком психическом и физическом состоянии, что ни на что уже не годились.

Как и всех его сверстников, Мария-младшего учили сражаться, но до сих пор он считал, что острота ума и мастерство отца автоматически перейдут к нему по наследству. В Сакрипорте, когда легаты и военные трибуны окружили его в ожидании приказов, у него в голове не появилось ни одной мысли, он не мог найти ни йоты от остроты ума и мастерства своего отца.

— Ну, — сказал он наконец, — расставьте легионы клетками восемь на восемь человек, а два легиона оставьте сзади для подкрепления.

Это был плохой приказ, но никто не попытался заставить его подумать о лучшем, более эффективном. Марий-младший не обратился с краткой речью к своим мучимым жаждой, задыхающимся солдатам. Вместо того чтобы попытаться поговорить с ними, он отъехал на другую сторону поля и сидел на своем коне, ссутулясь, глубоко погруженный в решение непростой задачи.

Рассмотрев с вершины хребта между рекой Толер и Сакрипортом неразумный план сражения Мария-младшего, Сулла вздохнул, пожал плечами и послал пять легионов ветеранов под командованием старшего Долабеллы и Сервилия Ватия. Два лучших легиона из старой армии Сципиона Азиагена он оставил в резерве под командованием Луция Манлия Торквата, а сам остался с эскадроном кавалерии. Конники помогут быстро доставить на поле сражения новые распоряжения командующего, если потребуется срочно менять тактику боя. С Суллой был только старый Луций Валерий Флакк, принцепс Сената. В самый разгар зимы, в середине февраля, Флакк решился и, оставив Рим, ушел к Сулле.

* * *

Когда Марий-младший увидел приближавшуюся армию Суллы, спокойствие вернулось к нему. Он принял на себя командование левым флангом, не имея ни малейшего представления о том, что он делает или что должен делать. Две армии встретились после полудня, и прежде, чем закончился первый час сражения, сельские ребята из Этрурии и Умбрии, которые с таким энтузиазмом записывались в армию Мария-младшего, начали удирать во всех направлениях с поля боя от ветеранов Суллы, которые кромсали их без всяких усилий. Один из двух легионов, которые Марий-младший держал в резерве, в полном составе перешел к Сервилию Ватию и стоял спокойно, пока совсем рядом убивали их товарищей.

Последней каплей для Мария-младшего стало зрелище этого предавшего его легиона. Вспомнив, что грозный крепостной город Пренесте недалеко, восточнее Сакрипорта, он приказал отступать в Пренесте. Имея теперь перед собой какую-то реальную цель, он почувствовал себя лучше, и ему удалось увести свой левый фланг в относительном порядке. Командуя правым флангом Суллы, Офелла стал преследовать Мария-младшего с такой быстротой и напором, что Сулла, видя это с высоты своих позиций, аплодировал ему. На протяжении десяти миль Офелла наскакивал на солдат противника и изматывал их, отрезал отставших и убивал их, пока Марий-младший старался спасти как можно больше солдат. Но когда наконец огромные ворота Пренесте закрылись за Марием, у того осталось только семь тысяч солдат.

Центральный фронт Мария-младшего был уничтожен почти до последнего солдата. Правый фланг, ведомый Агенобарбом, остановил сражение и ушел в Норбу. Эта древняя крепость вольсков, фанатично преданных Карбону, располагалась на вершине горы в двадцати милях к юго-западу. Она радостно открыла ворота в своих неприступных стенах, чтобы впустить десять тысяч солдат Агенобарба. Но только не самого Агенобарба! Пожелав своим обессиленным солдатам лучшей доли в будущем, Агенобарб продолжил путь к побережью у Таррацины и оттуда отплыл в Африку, самое удаленное от Италии место, где он мог спокойно все обдумать.

Не зная, что его старший легат сбежал, Марий-младший был доволен своим убежищем. Из этого города Сулле будет очень трудно — если не невозможно — заставить его уйти. Пренесте раскинулся на высоких отрогах Апеннин. В прошлом, на протяжении уже нескольких столетий, это давало городу возможность выдержать многочисленные атаки на его стены. Ни одна армия не могла взять его с тылу, где обнаженная порода, на которой стояла крепость, соединялась с более высокими, отвесными горами. И все же с этого направления крепость можно было снабжать продовольствием, что исключало для осаждающих возможность выманить людей голодом. В самой цитадели имелось множество родников, а в обширных пустотах под величественным алтарем Фортуны Первородной, которым и славился Пренесте, хранилось множество медимнов пшеницы, масла, вина и другой непортящейся провизии, например твердые сыры и изюм, а также яблоки и груши прошлогоднего урожая.

Хотя корни города и были латинскими, а диалектом жители гордились, считая его древнейшим и самым чистым, Пренесте никогда не был союзником Рима. Он боролся на стороне италийских союзников во время Италийской войны. До сих пор город дерзко считал свое гражданство выше римского — ведь Рим был выскочкой! Поэтому горячая поддержка Мария-младшего была со стороны Пренесте вполне логичной. Марий казался народу Пренесте побитой собакой перед карающей мощью Суллы. Сына великого отца приняли очень тепло. В качестве благодарности он распределил своих солдат по группам и разослал их по серпантину, вьющемуся позади цитадели, чтобы достать по возможности больше еды. У Пренесте теперь появилось много лишних ртов.

— К лету Сулла пойдет дальше, просто в силу необходимости, и тогда ты сможешь уйти отсюда, — сказал главный магистрат города.

Предсказанию не суждено было сбыться. После сражения при Сакрипорте прошло совсем немного дней, и Марий-младший и жители Пренесте стали свидетелями такой основательной подготовки к осаде, которая могла объясняться только железной решимостью добиться падения Пренесте. Притоки, которые стекали с отрога в направлении к Риму, все впадали в реку Анио, а те, что стекали с отрога с противоположной стороны, все впадали в реку Толер: Пренесте был водоразделом. И теперь со скоростью, которую запертые в городе наблюдатели сочли невероятной, началось сооружение огромной стены со рвом от отрога со стороны Анио вокруг города и до реки Толер. Когда эти осадные работы были закончены, единственным входом и выходом в Пренесте оставался серпантин по горам позади крепости. То есть при условии, что он не будет охраняться.

* * *

Новость о Сакрипорте тайно полетела в Рим прежде, чем солнце село в тот роковой день. Чуть позже слухи разнесут эту информацию по всему Риму. Весть от самого Мария-младшего была послана им лично, ибо как только он оказался за стенами Пренесте, он продиктовал поспешное письмо претору Рима Луцию Юнию Бруту Дамасиппу. В письме говорилось:

В южном направлении от Рима — полное поражение. Нам остается надеяться, что Карбону в Аримине удастся дать Сулле сражение, с которым тот не сможет справиться, хотя бы потому, что там у него значительно меньше войска. Войска Карбона намного опытнее, чем были мои. Отсутствие у меня надлежащей подготовки и опыта деморализовало их до такой степени, что они не могли и часа продержаться против старых ветеранов Суллы.

Предлагаю тебе попытаться подготовить Рим к осаде, хотя это может оказаться невозможным для такого огромного города, где далеко не все преданы нынешнему правительству. Если ты считаешь, что Рим откажется быть в осаде, тогда ты должен ожидать Суллу в пределах следующего интервала между базарными днями, ибо нет войска, которое могло бы задержать его между Пренесте и Римом. Не знаю, намерен ли Сулла занять Рим. Я только надеюсь, что он хочет обойти его, чтобы атаковать Карбона. Из того, что я слышал о Сулле от моего отца, в его привычках использование тактики клещей. И он попытается раздавить Карбона, используя Метелла Пия как свою вторую челюсть. Если бы я знал! Но я не знаю. Для Суллы сейчас преждевременно занимать Рим, а я не могу поверить, что Сулла сделает такую ошибку.

Вряд ли я скоро смогу покинуть Пренесте, который с большим радушием принял меня — его жители очень любили Гая Мария и не отказали в поддержке его сыну. Будь уверен, что, как только Сулла двинется навстречу Карбону, я прорвусь и приду на помощь Риму. Может быть, если я сам буду в Риме, его население и согласится выдержать осаду.

Далее, мне представляется, что пришло время разорить все гадючьи гнезда сторонников Суллы в нашем любимом городе. Убей их всех, Дамасипп! Не позволяй, чтобы чувствительность смягчила твою решимость. Те, кто захочет поддержать Суллу, сделают для Рима сопротивление невозможным. Но если те влиятельные лица, которые могут доставить нам такую не приятность, будут к приходу Суллы мертвы, тогда пешки подчинятся нам без возражения. Каждый, кто в военном отношении мог бы быть полезен Карбону, должен покинуть сейчас Рим. Включая и тебя, Дамасипп.

Вот небольшой список имен сторонников Суллы, которые я сейчас могу вспомнить. Знаю, десятки имен я забыл, так что подумай сам о них! Наш великий понтифик. Старший Луций Домиций Агенобарб. Карбон Арвина. Публий Антистий Вет.

Брут Дамасипп выполнил приказ.

Когда Гай Марий незадолго до своей смерти осуществлял кратковременную, но насыщенную кампанию убийств, Квинт Луций Сцевола, великий понтифик, был заколот, и никто не понимал почему. Его предполагаемый убийца (тот самый Фимбрия, консул, выбранный взамен выбывшего, который ушел с Флакком, чтобы освободить Суллу от командования против царя Митридата, а затем убил Флакка) не мог придумать в то время лучшего извинения, чем, смеясь, объявить, что Сцевола заслуживал смерти. Но Сцевола не умер, хотя рана была серьезная. Крепкий и бесстрашный, великий понтифик поднялся и еще два месяца выполнял свои обязанности. Теперь, однако, спасения ему не было. Хотя он и являлся тестем Мария-младшего, его попросту зарезали, когда он пытался найти убежище в храме Весты. Он так и не узнал о предательстве Мария-младшего.

Старый Луций Домиций Агенобарб, консул, погиб вскоре после того, как в своем доме был убит его брат. И нет сомнения, Помпей Великий был бы очень доволен, если бы узнал, что теперь ему не нужно пачкать руки кровью своего тестя. Публий Антистий тоже пал жертвой, а его жена, потерявшая рассудок от горя, покончила с собой. К тому времени как Брут Дамасипп разобрался с теми, кого он считал опасными для Карбона, не менее тридцати голов украшали ростру на Нижнем Римском Форуме. Люди, называвшие себя нейтралами (такие, как Катул, Лепид и Гортензий), заперли двери и отказывались выходить, опасаясь, что кто-нибудь из прихвостней Брута Дамасиппа решит, что они тоже должны быть убиты.

Выполнив грязную работу, Брут Дамасипп ушел из Рима, равно как и его коллега претор Гай Альбин Карринат. Оба присоединились к Карбону. Ответственный за чеканку монет претор Квинт Антоний Бальб тоже в это же время покинул Рим, но во главе легиона. Его задачей было отправиться в Сардинию и отнять этот остров у Филиппа.

Однако самым странным отступничеством стало отступничество трибуна Квинта Валерия Сорана. Большой ученый и известный гуманист, он оказался неспособным простить массовое убийство людей, чья возможная связь с Суллой даже не была доказана. Но как выразить общественный протест, который произвел бы впечатление на целый город? И как одному человеку разрушить огромный Рим? Квинт Валерий Соран пришел к выводу, что мир станет лучше, если Рим вообще перестанет существовать. Поразмыслив, он пришел к следующему решению. Он явился к ростре, поднялся на нее и там, окруженный кровоточащими трофеями Брута Дамасиппа, громко выкрикнул тайное имя Рима:

«AMOR!» — кричал он снова и снова.

Те, кто слышал это и понимал значение происходящего, разбегались, закрыв уши руками. Тайное имя Рима никогда не должно произноситься вслух! Рим и все, что он символизирует, рухнет, как ветхое здание при землетрясении. Квинт Валерий Соран сам верил этому безоговорочно. Поэтому, громко сообщив небесам, птицам, объятым ужасом людям тайное имя Рима, Соран удрал в Остию, удивляясь тому, что Рим все еще стоит на своих семи холмах. Из Остии он, человек, известный обеим враждующим сторонам, отплыл на Сицилию.

Оставшийся без правительства город не рухнул и не распался. Люди продолжали заниматься своими обычными делами. Нейтральная знать повысовывала головы из своих забаррикадированных домов, понюхала воздух, вышла и ничего не сказала. Рим ждал, как поступит Сулла.

* * *

Сулла вошел в Рим, но спокойно, без армии за плечами для защиты.

Не существовало веской причины, которая помешала бы ему войти в Рим. И в то же время имелось очень много веских причин, почему он должен это сделать. Такие детали, как его империй — и должен ли он отказаться от него в тот момент, когда пересекает померий, священную границу города, — мало волновали его. Кто в этом обезглавленном Риме посмеет возражать или обвинять его в беззаконии, кто решится оспаривать его право с религиозной точки зрения? Если Сулла вернулся в Рим, то это возвращение завоевателя Рима, его властелина. Итак, Сулла без всяких сомнений перешел померий и вернул городу некое подобие правительства.

Самым старшим магистратом, оставшимся в Риме, был один из двух братьев Магиев из Эклана, претор. Ему Сулла поручил гражданское управление городом, придав ему в помощь эдилов Публия Фурия Красиппа и Марка Помпония. Когда Сулла услышал о том, что Соран выкрикнул тайное имя Рима, он зловеще нахмурился и содрогнулся, хотя до этого хладнокровно созерцал забор из насаженных на пики голов вокруг ростры. Сулла никак не выразил эмоций по поводу массовой расправы и только приказал, чтобы головы сняли и соответствующим образом совершили над ними погребальный обряд. Он не обратился с речью к народу, не созвал собрание Сената. Меньше чем через день Сулла уже снова покинул Рим, чтобы вернуться к Пренесте. Вместо себя он оставил два эскадрона кавалерии под командованием Торквата — чтобы помогать магистратам поддерживать порядок, сказал он вежливо.

Он не попытался увидеть Аврелию, которая удивилась этому. Когда она услышала, что Сулла снова удалился из города, ее семья ничего не заметила по ее лицу, даже Цезарь, который знал, что встречи матери с Суллой имели для нее очень большое значение. Цезарь также знал, что Аврелия не собирается ничего ему говорить.

* * *

Легатом, ответственным за осаду Пренесте, был дезертир Квинт Лукреций Офелла, который выполнял приказ, данный самим Суллой.

— Я хочу, чтобы Марий-младший был заперт в Пренесте до конца своих дней, — сказал Сулла Офелле. — Построй стену в тридцать футов высотой вокруг всего города, от гор со стороны Анио к горам со стороны Толера. В стене через каждые двести шагов возведи шестидесятифутовые укрепленные башни. Между стеной и городом вырой траншею глубиной двадцать футов и шириной двадцать футов, в дно вбей колья, густо, как тростник в мелких водах Фуцинского озера. Когда закончишь работу, устрой лагерь для солдат, которые будут охранять любую тропинку, ведущую из Пренесте через Апеннины. Никто не войдет в город, и никто не выйдет из него. Я хочу, чтобы этот самонадеянный щенок понял, что теперь Пренесте — его дом до конца его дней.

Мрачная улыбка искривила рот Суллы, улыбка, которая обнажала жуткие длинные клыки в те дни, когда у него были зубы. Но и сейчас это было не очень приятно видеть.

— Я также хочу, чтобы народ Пренесте знал: они заполучили Мария-младшего до конца его жизни. Поэтому ты назначишь глашатаев, чтобы они сообщали народу об этом по шесть раз в день. Одно дело — оказать помощь симпатичному молодому человеку со знаменитым именем, но совсем другое — понять, что симпатичный молодой человек со знаменитым именем принес с собой в Пренесте смерть и страдание.

Когда Сулла пошел дальше, к Вейям, к северу от Рима, он оставил у Пренесте Офеллу с двумя легионами. И они выполнили поручение. По счастливой случайности горная порода вокруг города была вулканическим туфом, который резался легко, как сыр, но на воздухе становился твердым. С таким материалом стена росла, как грибы, а траншея между стеной и Пренесте с каждым днем становилась все глубже. Земля из траншеи образовала вторую стену, а на широкой нейтральной полосе в пределах этих осадных работ не оставлено было ни одного дерева или объекта, достаточно высокого, чтобы они могли послужить тараном. На горах позади Пренесте между городскими стенами и лагерем солдат все деревья были срублены. Легионеры теперь охраняли серпантины и не позволяли жителям Пренесте добывать продовольствие.

Офелла оказался суровым надсмотрщиком. Он должен был доказать свою верность Сулле. И это был его шанс. Поэтому никто не останавливался, чтобы передохнуть, ни у кого даже времени не находилось, чтобы пожаловаться на больную спину или растянутые мышцы. Причем не только командир, но и его солдаты обязаны были доказать, что не предадут Суллу, потому что один легион из осаждавших дезертировал от Мария-младшего в Сакрипорте, а другой раньше принадлежал Сципиону Азиагену. Их преданность новому хозяину еще оставалась под вопросом, так что добросовестно построенная стена и хорошо вырытая траншея должны были показать Сулле, что они достойны доверия. А единственные их инструменты — рабочие руки и небольшие лопатки. Центурионы научили их сноровке при строительстве осадных сооружений. Организовать выполнение такой монументальной задачи было нетрудно для Офеллы, типичного римлянина, когда дело касалось только методичного выполнения.

Через два месяца стена и траншея были готовы. Они получились длиной восемь миль и в двух местах перегораживали Пренестинскую и Лабиканскую дороги, тем самым перекрывая движение и делая бесполезными обе эти дороги дальше Тускула и Болы. Римские всадники и сенаторы, чьи поместья оказались отрезаны этими фортификациями, не могли ничего поделать — им оставалось только угрюмо ждать, когда осада закончится, и проклинать Мария-младшего. Зато малоимущие здешнего региона радовались, глядя на блоки туфа. Когда осада закончится, стена рухнет и у них появится огромный запас материала, чтобы огородить поля, построить дома, амбары, коровники.

В Норбе происходило то же самое, хотя для Норбы не требовалось таких масштабных работ. Мамерк был отправлен туда с легионом рекрутов (присланных от сабинян Марком Крассом), чтобы проследить за работой. Он приступил к выполнению задания строго, но не слишком торопясь, с той сдержанной эффективностью, которая помогала ему выходить невредимым из многих рискованных ситуаций.

Что касается Суллы, в Вейях он разделил пять легионов между собой и Публием Сервилием Ватией. Ватия должен был взять два легиона и идти маршем в прибрежную Этрурию. Тем временем Сулла и старший Долабелла отправились с тремя легионами по Кассиевой дороге к Клузию, вглубь материка. Стояло начало мая, и Сулла был очень доволен достигнутым. Если Метелл Пий и его часть армии покажут себя так же хорошо, к осени у Суллы появится отличный шанс захватить всю Италию и всю Италийскую Галлию.

А как шли дела у Метелла Пия и его армии? Отправляясь по Кассиевой дороге к Клузию, Сулла мало слышал об их успехах, но он очень верил в этого самого преданного из своих приверженцев. Ему также было любопытно, как поживает Помпей Великий. Он намеренно дал Метеллу Пию большую часть армии и велел, чтобы Метелл предоставил Помпею Великому право самостоятельно командовать пятью тысячами кавалерии, которая самому Сулле будет не нужна в его маневрах на гористой местности.

* * *

Метелл Пий шел маршем к побережью Адриатики со своими двумя легионами (под командованием легата Варрона Лукулла), шестью легионами, которые раньше принадлежали Сципиону, тремя легионами, принадлежавшими Помпею, и теми пятью тысячами кавалерии, которые Сулла отдал Помпею.

Конечно, сабинянин Варрон находился при Помпее, всегда готовый выслушать (не говоря уже о готовности записать) мысли Помпея.

— Я должен наладить отношения с Крассом, — объявил Помпей, когда они шли через Пицен. — Метелл Пий и Варрон Лукулл — с ними проще. К тому же они мне нравятся. Но Красс — грубое животное, он намного страшнее. Мне нужно, чтобы он был на моей стороне.

Сидя верхом на пони, Варрон глядел на Помпея, восседавшего на своем белом коне.

— Я смотрю, за эту зиму, проведенную с Суллой, ты кое-чему научился! — искренне пораженный, сказал он. — Никогда не думал, что услышу, как ты говоришь о налаживании отношений с кем-либо, за исключением Суллы, естественно.

— Да, я научился, — великодушно признал Помпей. Его красивые белые зубы блеснули в улыбке. — Успокойся, Варрон! Я уверен, что скоро стану самым ценным помощником Суллы, но также могу понять, что Сулле нужны и другие люди, кроме меня! Хотя ты, может быть, и прав, — добавил он задумчиво. — Впервые в жизни я имел дело с кем-то из главнокомандующих, помимо отца. Полагаю, мой отец был великим солдатом. Но его ничто не интересовало, кроме своих земель. Сулла — другой.

— В каком отношении? — полюбопытствовал Варрон.

— Его не занимает почти ничего, включая всех нас, кого он называет своими легатами, или коллегами, или любым другим словом, которое посчитает уместным в данный момент. Я не знаю, волнует ли его даже самый Рим. Если и существует что-то, что его интересует, то это, во всяком случае, нечто нематериальное. Деньги, земли, даже степень его auctoritas, авторитета, или качество его общественной репутации — нет, они ничего не значат для Суллы.

— Тогда что? — спросил Варрон, пораженный этим новым Помпеем, который умел видеть дальше собственного носа.

— Вероятно, только его dignitas, — ответил Помпей.

Варрон принялся тщательно обдумывать эти слова. Может быть, Помпей прав? Dignitas! Самое неосязаемое из всего, чем владеет знатный римлянин, — это dignitas. Auctoritas — мера его общественного влияния, его способность отвлечь общественное мнение и общественные органы от Сената на жрецов и казну.

Dignitas — нечто совсем другое. Это качество было персональным и очень личным, и все же оно охватывало все сферы общественной жизни человека. Так трудно определить, что это такое! Наверное, потому и существовал определенный термин. Dignitas — это… степень впечатления от личности человека… его славы? Dignitas заключает в себе все, что представляет собой человек, и как личность, и как лидер своего общества. Это сумма его гордости, его целостности, его слов, ума, деяний, способностей, знаний, его положения, его ценности как человека. Dignitas остается жить, когда человек умирает. Это единственный способ, которым человек может восторжествовать над своей смертью. Да, вот лучшее определение. Dignitas — это триумф человека над прекращением его физического бытия. И если посмотреть с этой точки зрения, Помпей был абсолютно прав. Если что и имело значение для Суллы, так это его dignitas. Он говорил, что побьет Митридата. Он говорил, что вернется в Италию и реабилитирует себя. Он говорил, что восстановит Республику в ее древней, традиционной форме. И, сказав это, он так и сделает. Если он не выполнит обещанного, его dignitas будет уничтожено. У объявленного вне закона и официально преданного позору не может быть dignitas. Сулла найдет в себе силы сдержать слово. И когда он сдержит слово, только тогда он будет удовлетворен. А до этого Сулла не может отдыхать. И не будет.

— Сказав так, — произнес Варрон вслух, — ты наградил Суллу максимальной акколадой.

Ясные голубые глаза вдруг стали словно слепыми.

— Что?

— Я хочу сказать, — терпеливо пояснил Варрон, — что ты продемонстрировал мне, что Сулла не может проиграть. Он борется за что-то, чего не понимает даже Карбон.

— О да! Да, определенно! — радостно воскликнул Помпей.

Они почти подошли к реке Эзис, к сердцу собственных владений Помпея. Порывистый юноша, каким был Помпей еще в прошлом году, не исчез, но теперь он приобрел новый опыт. Другими словами, Помпей вырос. Он вырастал понемногу каждый день. То, что Сулла дал ему возможность командовать кавалерией, вызвало в нем интерес к этому роду войск, к которому раньше он не относился серьезно. И это, конечно, было чисто по-римски. Римляне верили в пехотинца, а конного солдата считали скорее декоративным элементом армии, нежели полезным, скорее помехой, чем благом. Варрон был убежден: единственной причиной, по которой римляне начали использовать кавалерию, было то обстоятельство, что ее использовал противник.

Когда-то, когда Римом правили цари, и потом, в первые годы Республики, конные солдаты образовывали военную элиту, они были головным отрядом римской армии. Из этого выросло сословие всадников, как назвал его Гай Гракх. Лошади были очень дорогими. Они слишком много стоили, чтобы многие могли приобрести себе личного коня. Поэтому возник обычай дарить всаднику общественного коня — коня, которого покупал Сенат.

Теперь, по прошествии многих лет, римский воин-всадник перестал существовать. Остался только социальный и экономический термин. Всадник — обычно торговец или землевладелец, член центурий первого класса — след древней римской конницы. И все же вплоть до сегодняшнего дня государство покупает коней для тысячи восьмисот самых высокопоставленных всадников.

Склонный блуждать в мыслях, Варрон понял, что ушел далеко в сторону, и заставил себя вернуться к первоначальной теме размышлений. Помпей и его интерес к кавалерии. Кавалеристы не были римлянами. Эту кавалерию Сулла привел с собой из Греции, и поэтому в ней не было галлов. Если бы их набирали в Италии, почти все они были бы галлами, обитателями холмистых пастбищ с дальней стороны Пада или из большой долины Родана в Заальпийской Галлии. Люди Суллы были большей частью фракийцы, с несколькими сотнями галатов. Хорошие борцы. Верны настолько, насколько можно ждать от неримлян. В римской армии у них статус ауксилариев. Некоторых из них могли наградить в конце трудной победной кампании, сделав полноправными гражданами Рима или наделив землей.

Весь путь от Теана Сидицина Помпей ехал среди этих людей в кожаных штанах и коротких кожаных куртках, с маленькими круглыми щитами и длинными пиками. Их длинные мечи были удобны для конной атаки.

«По крайней мере, Помпей способен размышлять», — сказал себе Варрон, когда они ехали по направлению к реке Эзис. Помпей узнавал качества конных солдат и обдумывал возможности лучшего их использования. Он составлял план. Прикидывал, можно ли улучшить эффективность конников и их оснащение. Кавалеристы были сформированы в отряды по пять тысяч человек, каждый отряд состоял из десяти эскадронов по пятьдесят человек каждый, у них имелись свои офицеры. Единственный римлянин, который командовал ими, был военачальник. В данном случае — Помпей. Очень увлеченный, очень возбужденный — и твердо решивший командовать ими, проявляя способности и компетенцию, не всегда свойственные римлянину. Если Варрон и полагал, что часть интереса Помпея к кавалерии объяснялась солидной порцией галльской крови в его жилах, то он был достаточно умен, чтобы никогда не говорить Помпею об этом.

Как удивительно! Вот они пришли сюда, где уже видна река Эзис и старый лагерь Помпея. Вернулись, откуда начали свой путь, словно все пройденные мили ничего не значили. Путешествие, проделанное для того, чтобы увидеть старика без зубов, без волос, отличившегося лишь парой малозначительных побед и огромным количеством пеших переходов.

— Интересно, — размышлял вслух Варрон, — спросят ли наши люди когда-нибудь, а в чем, собственно говоря, дело?

Помпей заморгал и отвернулся в сторону:

— Какой странный вопрос! Почему они должны задавать себе какие-либо вопросы? Все делается для них. Я лично делаю все ради них! Все, что им нужно, — это выполнять приказы.

И он скривился при столь революционной мысли о том, что хотя бы один из ветеранов Помпея Страбона вообще в состоянии думать.

Но Варрона нельзя было просто так сбить с толку.

— Да будет тебе, Магн! Ведь они — люди, такие же, как мы, хотя бы в каком-то отношении. И, будучи людьми, они наделены способностью мыслить. Пусть многие из них не умеют ни читать, ни писать. Одно дело — никогда не оспаривать приказы, и совсем другое — не спрашивать, зачем все это.

— Я не понимаю, — вполне искренне сказал Помпей.

— Магн, я говорю о таком общепризнанном явлении, как человеческое любопытство! Это заложено в природе человека — задавать вопрос «зачем?». Даже если он рядовой солдат из Пицена, который никогда не был в Риме и не понимает разницы между Римом и Италией. Мы только побывали в Теане и вернулись. Вон там наш старый лагерь. Ты не думаешь, что хотя бы некоторые из них должны спросить себя, зачем мы ходили в Теан и почему меньше чем через год мы вернулись?

— Ну, это-то они знают! — нетерпеливо воскликнул Помпей. — Кроме того, они ветераны. Если бы они получали по тысяче сестерциев за каждую пройденную в последние десять лет милю, они смогли бы жить на Палатине и разводить вкусную рыбу. Даже если бы они мочились в фонтан и гадили на грядки повара с его травами! Варрон, ты такой оригинал! Ты никогда не перестанешь меня удивлять. Какие мысли тебя занимают!

Помпей ударил коня по ребрам и галопом помчался по склону. Вдруг он захохотал, замахал руками. Хорошо было слышно, как он прокричал:

— Кто отстал, тот слабак!

«Ох, сущий ребенок! — подумал Варрон. — Что я здесь делаю? Какая может быть от меня польза? Это же все игра, большое и великолепное приключение».

* * *

Может быть и так, но в тот же день поздно вечером Метелл Пий созвал совещание со своими тремя легатами. Варрон, как всегда, сопровождал Помпея. Все были возбуждены: пришли новости.

— Карбон недалеко, — сказал Поросенок. Он помолчал, подумал над тем, что сказал, и поправился: — По крайней мере, Карринат близко, а Цензорин быстро его догоняет. Очевидно, Карбон подумал, что восьми легионов будет достаточно, чтобы остановить нас, но потом он узнал о численности нашей армии и послал Цензорина и еще четыре легиона. Они подойдут к реке Эзис раньше нас, и там мы должны их встретить.

— А где сам Карбон? — спросил Марк Красс.

— Все еще в Аримине. Думаю, ждет, что предпримет Сулла.

— И как поступит Марий-младший, — добавил Помпей.

— Правильно, — согласился Поросенок, удивленно подняв брови. — Однако не наше дело беспокоиться об этом. Наша задача — заставить Карбона удирать. Помпей, это твои владения. Что лучше: выманить Каррината и заставить перейти через реку или подержать его на той стороне?

— На самом деле это не имеет значения, — спокойно сказал Помпей. — Берега одинаковые. Много места, чтобы развернуться, есть деревья, хорошая, ровная земля для решительного сражения, если мы навяжем его. — Он принял ангельский вид и мягким голосом добавил: — Тебе решать, Пий. Я только твой легат.

— Ну, поскольку мы пытаемся попасть в Аримин, разумнее перевести наших людей на ту сторону, — тоже совершенно спокойно сказал Метелл Пий. — Если мы заставим Каррината отступить, нам не нужно будет переходить Эзис и преследовать его. Разведка говорит, что у нас огромное преимущество в кавалерии. Если земля и река позволят это, я бы хотел, чтобы ты, Помпей, с головным отрядом перешел реку и держал там твою кавалерию между противником и нашей пехотой. Затем я переведу нашу пехоту на тот берег, ты убираешь с дороги свою кавалерию, и мы атакуем. Нам не удастся их перехитрить. Это будет честный бой. Однако если ты сможешь завести свою кавалерию им в тыл после того, как я нападу на них, мы разгромим и Каррината, и Цензорина.

Никто не возразил против этой стратегии, которая ясно показывала, что у Метелла Пия имелись некоторые способности. На предложение отдать три легиона ветеранов Помпея Варрону Лукуллу, а Помпею оставить кавалерию Помпей спокойно согласился.

— Я поведу центр, — в заключение сказал Метелл Пий. — Красс возглавит правый фланг, а Варрон Лукулл — левый.

[Карта 5 - "Северная Италия и южная часть Италийской Галлии, часть 2"][5]

Поскольку день стоял теплый и земля была не слишком сырой, все шло так, как планировал Метелл Пий. Помпей легко переправился через реку, а пехота, шедшая следом, продемонстрировала большое преимущество ветеранов, что всегда приятно полководцу. Хотя легионы Сципиона были недостаточно опытны, Варрон Лукулл и Красс прекрасно перевели пять легионов ветеранов, уверенность которых хорошо подействовала на людей Сципиона. У Каррината и Цензорина не было ветеранов, поэтому они не нанесли большого урона Метеллу Пию. В конце концов Помпею удалось бы выйти в тыл врага, но когда он объезжал поле боя, то столкнулся с новым обстоятельством: прибыл Карбон с шестью легионами и тремя тысячами кавалерии, которые помешали продвижению Помпея.

Карринату и Цензорину удалось отступить, потеряв не более трех-четырех тысяч человек, а потом разбить лагерь рядом с Карбоном на расстоянии меньше мили от поля боя. Продвижение Метелла Пия и его легионов было остановлено.

— Вернемся в твой первый лагерь к югу от реки, — решительно сказал Метелл Пий. — Пусть они думают, что мы слишком осторожны, чтобы идти дальше. И еще я считаю, что нам надо держаться от них на приличном расстоянии.

Несмотря на разочаровывающий результат боя, у всех было приподнятое настроение. С наступлением темноты Помпей, Красс и Варрон Лукулл, очень веселые, собрались в палатке военачальника. Стол был покрыт картами, легкий беспорядок означал, что Поросенок сосредоточенно работал.

— Так, — начал он, стоя у стола, — я хочу, чтобы вы посмотрели на это и подумали, как нам лучше обойти Карбона с фланга.

Они обступили стол, Варрон Лукулл держал лампу над тщательно расчерченной чернилами овечьей кожей. Карта изображала побережье Адриатического моря между Анконой и Равенной вместе с частью территории материка, простирающейся за гребень Апеннин.

— Мы — здесь, — сказал Поросенок, ткнув пальцем ниже реки Эзис. — Следующая большая река — Метавр, которую трудно перейти. Вся эта земля — земля галлов, и Аримин на ее юго-западном конце. Здесь несколько рек, но все их легко перейти вброд. Пока мы не придем сюда, между Аримином и Равенной, видите? Это Рубикон, наша природная граница с Италийской Галлией.

Все эти детали были слегка подчеркнуты: Метелл Пий отличался методичностью.

— Вполне очевидно, почему Карбон остановился в Аримине. Он может двинуться вверх по Эмилиевой дороге в саму Италийскую Галлию. Он может идти по дороге вдоль реки Сапис к Кассиевой дороге в Арретий и угрожать Риму из верхней долины Тибра. Этим путем он может добраться до Фламиниевой дороги и Рима. И еще он может пройти по берегу Адриатики в Пицен и, если необходимо, в Кампанию через Апулию и Самний.

— Тогда нам нужно заставить его уйти, — сказал Красс, который высказал очевидное. — Это вполне возможно.

— Но есть препятствие, — нахмурился Метелл Пий. — Кажется, Карбон не полностью ограничен Аримином. Он сделал кое-что очень хитрое, послав восемь легионов с Гаем Норбаном по Эмилиевой дороге к городу Форум Корнелия — видите, за Фавенцией? Это недалеко от Аримина, может быть, миль сорок.

— И значит, он может привести те восемь легионов обратно в Аримин за один день марша, если понадобится, — заметил Помпей.

— Да. Или за два-три дня увести их в Арретий или Плаценцию, — сказал Варрон Лукулл, который умел видеть картину в целом. — Сам Карбон сидит на другом берегу Эзиса с Карринатом и Цензорином — и восемнадцать легионов плюс три тысячи кавалерии с ними. И еще восемь легионов в Форуме Корнелия с Норбаном и четыре гарнизонных легиона в Аримине в компании с несколькими тысячами кавалерии.

— Я хочу выработать общую стратегию, прежде чем продвинусь хоть на дюйм, — заявил Метелл Пий, глядя на своих легатов.

— Общая стратегия проста, — сказал Красс. — Нам нужно помешать Карбону соединиться с Норбаном, отделить Карбона от Каррината и Цензорина, а затем Каррината от Цензорина. Помешать каждому из них соединиться с кем-либо. Сделать так, как сказал Сулла. Разделить их.

— Одному из нас, может быть мне, предстоит доставить пять легионов в дальний конец Аримина, потом отрезать Норбана и попытаться занять Италийскую Галлию, — хмуро сказал Метелл Пий. — А это непросто.

— Очень даже просто, — нетерпеливо возразил Помпей. — Посмотрите: вот Анкона, вторая по значению гавань на Адриатике. В это время много кораблей находятся там в ожидании западного ветра, чтобы плыть на восток для летней торговли. Если ты, Пий, возьмешь пять легионов в Анкону, ты мог бы погрузить их на те корабли и отплыть в Равенну. Это будет приятное путешествие, земля останется в пределах видимости, никакого шторма. Всего сотня миль. Потребуется восемь-девять дней, даже если придется грести. А если будет попутный ветер, что возможно в это время года, вам понадобится только четыре дня. — Он хлопнул по карте. — Быстрый марш от Равенны в Фавенцию — и ты совсем отрежешь Норбана от Аримина.

— Это надо будет сделать тайно, — с сияющими глазами сказал Поросенок. — О да, Помпей, это сработает! Они не ожидают движения наших войск между этим местом и Анконой — их разведчики все будут севернее Эзиса. Помпей, Красс, вы останетесь здесь, где мы сейчас находимся, делая вид, что у вас на пять легионов больше, пока Варрон Лукулл и я не отплывем из Анконы. Тогда двинетесь и вы. Попытайтесь добраться до Каррината и притворитесь, будто у вас серьезные намерения. Если возможно, свяжите его действия — и Цензорина тоже. Карбон сначала будет с ними, а потом, когда услышит, что я высадился в Равенне, отправится туда, чтобы выручить Норбана. Хотя вряд ли. Карбону нужно, чтобы его войско было в центре.

— О, это будет интересная забава! — воскликнул Помпей.

И все в палатке были так довольны, что никто не нашел его заявление легкомысленным. Даже Марк Теренций Варрон, тихо сидевший в углу, делая записи.

* * *

Стратегия сработала. Пока Метелл Пий торопился с Варроном Лукуллом и пятью легионами в Анкону, другие шесть легионов плюс кавалерия усердно изображали, что их одиннадцать. Затем Помпей и Красс вышли из лагеря и беспрепятственно форсировали Эзис. Казалось, Карбон решил заманить их в Аримин, несомненно планируя решительное сражение на более знакомой ему территории.

Помпей вел свою кавалерию по пятам Карбона, следом за конниками, которыми командовал Цензорин, и регулярно покусывал его за пятки. Эта тактика раздражала Цензорина, который и так не отличался терпением. Возле галльского городка Сена он не выдержал, развернулся и ввязался в бой — кавалерия против кавалерии. Помпей победил. У него проявился талант командовать кавалерией. В Сену побежденный Цензорин отступил с пехотой и с кавалерией вместе — но остановился ненадолго. Помпей разгромил его слабые фортификации.

Затем Цензорин сделал одну разумную вещь. Он принес в жертву своего коня, ушел через задние ворота Сены с восемью легионами пехоты и направился к Фламиниевой дороге.

К этому времени Карбон узнал о неприятном присутствии Поросенка и его армии в Фавенции. Теперь Норбан был отрезан от Аримина. Тогда Карбон пошел на Фавенцию, оставив Каррината следовать за ним еще с восемью легионами. Цензорин, решил он, пусть сам выкручивается.

Но тут появился Брут Дамасипп. Он нашел Карбона на марше и сообщил ему новость о том, что Сулла разбил армию Мария-младшего у Сакрипорта. Сулла теперь направлялся по Кассиевой дороге к границе Италийской Галлии у Арретия, хотя у него было всего три легиона. В ту же секунду Карбон изменил свои планы. Норбан должен будет самостоятельно удерживать Италийскую Галлию от Метелла Пия. Карбон и его легаты должны остановить Суллу у Арретия, что будет сделать нетрудно, если у Суллы всего три легиона.

* * *

Помпей и Красс узнали о победе Суллы над Марием-младшим почти одновременно с Карбоном и очень этому обрадовались. Они повернули на запад, чтобы преследовать Каррината и Цензорина, которые теперь вели по восемь легионов каждый к Карбону в Арретий на Кассиевой дороге. Помпей и Красс очень торопились, упорно преследуя их. И эта кампания не для кавалерии, как решил Помпей, направляясь с Крассом к Фламиниевой дороге. Они поднимались в горы. Помпей отправил свою кавалерию обратно к реке Эзис и взял под свое командование ветеранов своего отца. Красс, как он понял, был согласен передать ему власть, поскольку то, что предлагал Помпей, совпадало с тем, что созрело в уме практичного Красса.

И опять все решило присутствие большого количества ветеранов. Помпей и Красс догнали Цензорина на ответвлении Фламиниевой дороги между Фульгинием и Сполетием. Сражения даже не понадобилось. Измученные, голодные, напуганные войска Цензорина разбежались. Все, что удалось сохранить Цензорину, были три из восьми легионов, и этих драгоценных солдат он намеревался спасти во что бы то ни стало. Он увел их с дороги и срезал путь через поля к Карбону в Арретий. Люди его других пяти легионов рассеялись так, что никого из них потом невозможно было собрать.

Три дня спустя Помпей и Красс задержали Каррината у большого и хорошо укрепленного города Сполетий. На этот раз сражение произошло, но Карринат действовал так плохо, что вынужден был запереться в Сполетии с тремя из своих восьми легионов. Три легиона отступили в Тудер и укрылись там. Остальные два просто исчезли — навсегда.

— Прекрасно! — радостно крикнул Помпей Варрону. — Теперь я знаю, как сказать «прощай!» этому флегматичному старику Крассу!

И он сделал это — намекнул Крассу, что тот должен взять свои три легиона в Тудер и осадить его, а он, Помпей, поведет свои легионы на Сполетий. Красс отправился на Тудер, счастливый при мысли о том, что возглавит собственную кампанию. А Помпей в прекрасном настроении устроился у Сполетия, зная, что ему достанется большая часть славы, потому что именно в Сполетии укрылся Карринат. Увы, но все обернулось не так, как рассчитывал Помпей! Хитрый и смелый Карринат выскользнул из Сполетия во время ночной грозы и соединился с Карбоном, сохранив все свои три легиона.

Помпей очень переживал неудачу. Варрон с удивлением узнал, каким бывает Помпей в минуты крайнего раздражения: льет слезы, кусает костяшки пальцев, рвет на себе волосы, топает ногами, бьет чашки и тарелки, рубит мебель. Но потом гнев Помпея прошел, словно ночная гроза, так благоприятствовавшая Карринату.

— Отправляемся к Сулле в Клузий, — объявил Помпей. — Вставай, Варрон! Не будем терять времени!

Покачав головой, Варрон постарался не терять времени.

* * *

Было начало июня, когда Помпей и его ветераны добрались до лагеря Суллы у реки Кланис, где обнаружили командующего немного раздраженным и потрепанным. Дела пошли для него не так хорошо, когда Карбон из Арретия подошел к Клузию, ибо Карбон чуть не победил благодаря фактору внезапности. Сражение нельзя было спланировать заранее. Только решение Суллы прервать военные действия и скрыться в хорошо укрепленном лагере спасло положение.

— Это не имеет большого значения, — весело объявил Сулла. — Теперь ты здесь, Помпей, и Красс недалеко. С вами обоими все может измениться. С Карбоном будет покончено.

— А как дела у Метелла Пия? — спросил Помпей, недовольный тем, что услышал имя Красса вместе со своим.

— Он защищает Италийскую Галлию. Заставил Норбана сражаться у Фавенции, а Варрон Лукулл — ему пришлось отправиться в Плаценцию, чтобы найти убежище, — сразился с Луцием Квинтием и Публием Альбинованом около Фиденции. Все прошло великолепно, враг рассеян или убит.

— А сам Норбан?

Сулла пожал плечами. Он никогда не интересовался, что произошло с неприятелем после поражения. А Норбан не был его личным врагом.

— Думаю, ушел в Аримин, — сказал он и отвернулся, чтобы отдать распоряжения по поводу лагеря Помпея.

На следующий день из Тудера прибыл Красс во главе трех легионов довольно угрюмых и недовольных солдат. Среди них пронесся слух, что после падения Тудера Красс нашел золото и все заграбастал себе.

— Это правда? — строго спросил Сулла.

Глубокие морщины на его лице стали еще глубже, рот сжался так, что губ не видно. Но ничто не могло поколебать бычьего самообладания Красса. Спокойные серые глаза расширились, он казался озадаченным, но не смущенным.

— Нет.

— Ты уверен?

— В Тудере нечего было брать, кроме нескольких старух, но ни одна мне не понравилась.

Сулла взглянул на него с подозрением, не зная, намеренная ли это дерзость или простодушное откровение.

— Ты непостижимый и хитрый, Марк Красс, — сказал он наконец. — Я приму во внимание положение твоей семьи и поверю тебе. Но учти! Если когда-нибудь я узнаю, что ты наживаешься за счет государства, пользуясь мною, не попадайся мне на глаза!

— Вполне справедливо, — кивнул Красс и неторопливо вышел.

Публий Сервилий Ватия слушал этот разговор и теперь улыбнулся Сулле.

— Он никому не нравится, — сказал он.

— И очень мало людей нравятся ему, — сказал Сулла, обнимая Ватию за плечи. — Счастливчик ты, Ватия!

— Почему?

— Потому что ты нравишься мне. Ты хороший парень: никогда не превышаешь своих полномочий, никогда со мной не споришь. Что бы я ни попросил тебя сделать, ты делаешь. — Он зевнул, да так, что выступили слезы. — Пить хочется. Кубок вина мне сейчас не помешает!

Стройный и привлекательный, со смуглой кожей, Ватия происходил не из патрицианского рода Сервилиев. Но его род был достаточно древним, чтобы пройти самую строгую социальную проверку. А его мать была одной из самых достойных Цецилиев Метеллов — дочь Метелла Македонского, что означало, что Ватия приходился родственником всем, кто что-либо значил. Включая, по браку, и Суллу. Поэтому ему было приятно чувствовать на своих плечах эту тяжелую руку. Он повернулся, не снимая руки Суллы, и пошел рядом с ним в палатку командира. В тот день Сулла много пил и нуждался в поддержке.

— Что мы сделаем со всеми этими людьми, когда Рим станет моим? — спросил Сулла, когда Ватия подал ему полный кубок его специального вина.

Себе Ватия налил из другого кувшина и хорошо разбавил водой.

— С какими людьми? Ты хочешь сказать, с Крассом?

— Да, с Крассом. И с Помпеем Магном. — Сулла скривил губы, обнажив десны. — С ума сойти, Ватия! Магн! Это в его-то возрасте!

Ватия улыбнулся и сел на складной стул.

— Если он слишком молод, то я слишком стар. Я мог бы стать консулом шесть лет назад. Теперь уж, наверное, никогда не буду.

— Если я одержу победу, ты будешь консулом. Не сомневайся. Я — плохой противник, Ватия, но надежный друг.

— Знаю, Луций Корнелий, — нежно ответил Ватия.

— Так что мне с ними делать? — снова спросил Сулла.

— С Помпеем? Могу понять, в чем для тебя трудность. Трудно представить его успокоившимся, вернувшимся домой, после того как все закончится. И как ты сможешь удержать его от желания прежде времени получить какую-нибудь должность?

Сулла засмеялся:

— Да он и не стремится получить должность! Он жаждет военной славы. И я постараюсь, чтобы он ее получил. Он может оказаться довольно умелым. — Сулла протянул пустой кубок, чтобы его снова наполнили. — А Красс? Что мне делать с Крассом?

— О, он сам за собой приглядит, — откликнулся Ватия, наливая вино. — И деньги раздобудет. Я его вполне понимаю. Когда его отец и его брат Луций умерли, он, наверное, унаследовал куда больше, чем любая богатая вдова. Состояние Лициния Красса было триста талантов. Но, конечно, оно было конфисковано. Цинна постарался! Он присваивал все. А у бедного Красса не осталось ничего.

Сулла фыркнул:

— Вот уж в самом деле бедный Красс! Он, разумеется, спер то золото из Тудера. Я знаю, что спер.

— Может, и так, — спокойно сказал Ватия. — Однако в данный момент ты не должен заниматься этой кражей. Этот человек тебе нужен! И он знает, что нужен тебе. Мы все участвуем в отчаянном предприятии.

* * *

О прибытии Помпея и Красса, чтобы пополнить армию Суллы, сразу же стало известно Карбону. Его легаты ничего не заметили по его лицу, которое осталось спокойным. Он также не сказал ничего относительно передислокации войск. И сам он никуда не собирался уходить. Численность его войска все еще значительно превышала численность войска Суллы, а значит, Сулла не намерен покинуть пределы своего лагеря и навязать сражение. И пока Карбон ждал, чтобы развитие событий подсказало ему, что делать, пришло первое известие из Италийской Галлии: Норбан и его легаты Квинтий и Альбинован побиты, а Метелл Пий и Варрон Лукулл удерживают Италийскую Галлию для Суллы. Вторая новость оказалась еще хуже: луканский легат Публий Альбинован выманил Норбана и его старших офицеров на совещание в Аримин и там всех их убил, кроме самого Норбана, а потом сдал Аримин Метеллу Пию в обмен на помилование. Поскольку Норбан выразил желание жить в ссылке где-нибудь на востоке, ему разрешили сесть на корабль. Единственный спасшийся легат был Луций Квинтий, который находился под охраной Варрона Лукулла, когда происходило убийство.

Лагерь Карбона охватило уныние. Беспокойные люди, вроде Цензорина, места себе не находили — возмущались. Но Сулла все не предлагал сражения. В отчаянии Карбон дал Цензорину задание кое-что сделать. Он должен был взять восемь легионов в Пренесте и снять осаду Мария-младшего. Спустя десять дней после отъезда Цензорин вернулся. «Мария-младшего невозможно освободить, — сообщил он. — Фортификации, которые построил Офелла, непреодолимы». Карбон послал в Пренесте вторую экспедицию, но только потерял две тысячи хороших солдат, которых Сулла заманил в западню. Третий раз направили войско с Брутом Дамасиппом, чтобы найти дорогу в горах и пробраться в Пренесте по серпантину позади города. Это тоже не удалось. Брут Дамасипп осмотрел местность, понял, что все бесполезно, и возвратился в Клузий к Карбону.

Даже новость о том, что парализованный самнитский лидер Гай Папий Мутил собрал в Эзернии сорок тысяч солдат и собирается с их помощью освободить Пренесте, не помогла поднять настроение Карбону. Его депрессия усиливалась с каждым днем. Ничего не изменилось и тогда, когда Мутил прислал ему письмо, в котором сообщал, что у него будет семьдесят тысяч солдат, а не сорок, так как Лукания и Марк Лампоний посылают ему дополнительные двадцать тысяч, а Капуя и Тиберий Гутта — еще десять тысяч.

Был лишь один человек, которому Карбон доверял, — старый Марк Юний Брут, проквестор. И когда настал июль, а у Карбона еще не было никакого решения, он пошел к старому Бруту.

— Если Альбинован опустился до того, чтобы убивать людей, с которыми месяцами веселился и делил трапезу, как я могу быть уверен в любом из моих легатов? — спросил он.

Они медленно шли по трехмильному отрезку главной дороги, одной из двух улиц на территории лагеря, достаточно широкой, чтобы их не подслушивали.

Жмуря глаза от яркого солнца, старик с синими губами не торопился отвечать. Он долго думал над вопросом, и, когда наконец заговорил, ответ прозвучал очень серьезно:

— Не думаю, что ты можешь быть в них уверен, Гней Папирий.

Карбон втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— О боги, Марк, и что же мне делать?

— На данный момент — ничего. Но я думаю, ты должен покинуть это печальное предприятие, прежде чем убийство станет желаемой альтернативой для одного или нескольких твоих легатов.

— Покинуть?

— Да, покинуть, — решительно сказал старый Брут.

— Но ведь они не дадут мне уехать! — воскликнул Карбон, охваченный дрожью.

— Скорее всего не дадут. Но им не нужно об этом знать. Я начну готовиться, а ты делай вид, словно единственное, что тебя беспокоит, — это судьба самнитской армии. — Старый Брут похлопал Карбона по руке. — Не отчаивайся. В конце концов все образуется.

В середине июля старый Брут закончил приготовления. В середине ночи он и Карбон очень тихо вышли из лагеря — без вещей, без сопровождения. С ними был мул, нагруженный золотыми слитками, обернутыми в свинцовые листы, и большим мешком денариев, необходимых для путешествия. Они выглядели как пара уставших торговцев. Беглецы направились на побережье Этрурии и там сели на корабль, отправлявшийся в Африку. Никто не приставал к ним, никого не интересовал трудяга мул и содержимое его корзин. «Фортуна оказалась милостива», — подумал Карбон, когда корабль поднял якорь.

* * *

Самния, Лукания и Капуя поставили Гаю Папию Мутилу войско. Сам он, естественно, не мог возглавить его, поскольку вся нижняя часть его тела была парализована. Тем не менее он с самнитами прошел от их тренировочного лагеря в Эзернии до Теана Сидицина. Там солдаты заняли старые лагеря Суллы и Сципиона, а Мутил остановился в собственном доме.

Со времен Италийской войны состояние Мутила умножилось. Теперь он владел пятью виллами в Самнии и Кампании. Мутил стал богаче, чем когда бы то ни было. «Хоть какая-то компенсация, — думал он порой, — за потерю чувствительности ниже пояса».

Эзерния и Бовиан были два его любимых города. Однако жена Мутила, Бастия, предпочитала жить в Теане — она была оттуда родом. Из-за своего недуга Мутил не возражал против почти постоянного отсутствия жены. От такого мужа мало толку. И если по вполне понятным причинам его жене требуется физическое утешение, то лучше пусть она найдет это утешение там, где мужа нет. Но никаких скандальных пикантностей о ее поведении к нему в Эзернию не доходило, что могло означать одно из двух: либо она добровольно остается целомудренной, в то время как его целомудрие вызвано недугом, либо же ее осторожность может служить примером всем прочим женам. И когда Мутил прибыл домой в Теан, он с нетерпением предвкушал встречу с Бастией.

— Я не ожидала увидеть тебя, — сказала она совершенно спокойно.

— Не знаю, почему ты должна была бы ожидать меня, ведь я не писал, что приеду, — согласился он. — Ты хорошо выглядишь.

— Я хорошо себя чувствую.

— Если учесть некоторую ограниченность моей жизни, то я тоже довольно прилично себя чувствую, — продолжал он, чувствуя, что их встреча произошла совсем не так, как он надеялся: Бастия держалась отчужденно, слишком учтиво.

— Что привело тебя в Теан? — спросила она.

— Моя армия стоит у города. Мы собираемся воевать с Суллой. Или, по крайней мере, моя армия. А я останусь здесь, с тобой.

— И как долго? — вежливо поинтересовалась она.

— Пока все не кончится так или иначе.

— Понимаю.

Она откинулась в кресле, великолепная женщина тридцати лет, и посмотрела на него спокойно, без тени того жгучего желания, которое он, бывало, видел в ее глазах, когда они только что поженились и он еще был мужчиной.

— Что я должна сделать, чтобы твое пребывание здесь было удобным для тебя, муж мой? Есть ли что-то особенное, в чем ты нуждаешься?

— У меня есть специальный слуга. Он знает, что делать.

Красиво распределив облако дорогого газа вокруг своего изумительного тела, она продолжала смотреть на него огромными темными глазами, за которые ее прозывали «волоокой».

— Обедать будешь ты один? — спросила она.

— Нет, еще трое. Мои легаты. Тебя это затруднит?

— Конечно, нет. Обед в твоем доме сделает тебе честь, Гай Папий.

Действительно, обед оказался превосходным. Бастия была отличной хозяйкой. Она знала двоих из трех гостей, которые пришли отобедать со своим больным командиром, — Понтия Телезина и Марка Лампония. Телезин был самнит из очень древнего рода, слишком молодой, чтобы числиться среди самнитов, отличившихся в Италийской войне. Теперь ему было тридцать два года, он был красив и осмелел настолько, что позволил себе окинуть хозяйку оценивающим взглядом, который заметила только она одна. И хорошо, что она проигнорировала этот взгляд. Телезин был самнитом, а это означало, что он ненавидит римлян больше, чем восхищается женщинами.

Марк Лампоний, вождь луканского племени, был ярым врагом Рима во время Италийской войны. Теперь, в возрасте пятидесяти с лишним лет, он все еще был настроен воинственно и жаждал пролить римскую кровь. «Они никогда не изменятся, эти италики, — подумала Бастия. — Разрушить Рим значит для них больше, чем жизнь, процветание или покой. Даже больше, чем дети».

Третьего гостя Бастия никогда раньше не видела. Он был, как и она, родом из Кампании, известный человек в Капуе. Звали его Тиберий Гутта. Он был толстый, звероподобный, с большим самомнением и, как и прочие, фанатично жаждал крови римлян.

Бастия покинула столовую, как только муж позволил ей удалиться. Ее душил гнев, который она изо всех сил старалась скрыть. Это несправедливо! Все только-только стало приходить в норму. Люди уже решили, что другой Италийской войны не будет. И вот оно! Все начинается заново. Ей хотелось громко крикнуть, что ничего не изменится, что Рим опять сотрет их всех в порошок. Но она сдержалась. Даже если бы они и поверили ей, патриотизм и гордость не позволили бы им пойти на попятный.

Но гнев не покидал Бастию. Она ходила взад-вперед по мраморному полу своей гостиной, сгорая от желания наброситься с кулаками на этих тупоголовых дураков. Особенно бесил ее собственный муж, лидер своего народа, тот, на кого самниты смотрят как на вождя. И куда же он ведет их? На войну с Римом. На верную смерть. Подумал ли он о том, что, когда падет он, все, кто был с ним, тоже погибнут? Конечно, нет! Он ведь мужчина со всеми мужскими идиотскими понятиями о национальной идее, о мщении. Воплощение мужчины, хотя лишь наполовину. И оставшаяся половина Мутила для нее была бесполезна. Эта половина не могла служить ни для воспроизведения потомства, ни для удовольствия.

Бастия остановилась, чувствуя, как ей стало жарко от этого гнева, как все в ней вскипело. Она кусала губы, чувствуя вкус крови на губах. Она вся пылала.

Был один раб… Один из тех греков из Самофракии с волосами такими черными, что на свету они отливали синевой, с бровями, сросшимися на переносице в бесстыдном изобилии, и с глазами цвета горного озера. А кожа у него такая гладкая, что хотелось целовать ее… Бастия хлопнула в ладоши.

Когда вошел управляющий, она посмотрела на него, вскинув подбородок, с покусанными губами, распухшими и красными, как клубника.

— Господа в столовой удовлетворены? — спросила Бастия.

— Да, госпожа.

— Хорошо. Продолжай прислуживать им, пожалуйста. И пришли ко мне сюда Ипполита. Я думаю, он может кое-что сделать для меня, — велела она.

Лицо управляющего осталось неподвижным. Поскольку его хозяин Мутил не пожелал жить в Теане, где обитала его хозяйка Бастия, следовательно, хозяйка для него значила больше. Она должна быть счастлива. Он поклонился.

— Я сейчас же отправлю к тебе Ипполита, госпожа, — сказал он и вышел из комнаты, продолжая кланяться.

В триклинии о Бастии забыли, как только она ушла на свою половину.

— Карбон уверяет меня, что связал силы Суллы в Клузии, — сказал Мутил своим легатам.

— Ты этому веришь? — спросил Лампоний.

Мутил нахмурился:

— У меня нет оснований не верить ему, но я, конечно, не могу быть полностью в этом уверен. А у тебя есть основания думать иначе?

— Нет, кроме того, что Карбон — римлянин.

— Правильно, правильно! — воскликнул Понтий Телезин.

— Фортуна изменчива, — молвил Тиберий Гутта из Капуи. Лицо его лоснилось от жира жареного каплуна с хрустящей масляной корочкой, начиненного каштанами. — На данный момент мы сражаемся на стороне Карбона. После того как побьем Суллу, можем напасть на Карбона и римлян и содрать с них шкуру.

— Точно, — улыбаясь, согласился Мутил.

— Мы должны сейчас же идти на Пренесте, — сказал Лампоний.

— Завтра, — быстро добавил Телезин.

Но Мутил энергично замотал головой:

— Нет. Пусть люди отдохнут здесь еще дней пять. У них был трудный переход, и им еще предстоит преодолеть Латинскую дорогу. Когда они подойдут к фортификациям Офеллы, у них должны быть силы.

Итак, вопрос обсудили с перспективой относительного безделья в следующие пять дней. Обед закончился значительно раньше, чем предполагал управляющий. Занятый на кухне со слугами, он ничего не видел, ничего не слышал. И его не оказалось там, когда хозяин дома приказал своему огромному слуге-германцу отнести его в комнату хозяйки.

Бастия голая стояла на коленях на подушках своего ложа, с широко раздвинутыми ногами, а между ее блестящих бедер виднелась мужская голова с сине-черной гривой волос. Плотное, мускулистое тело мужчины распростерлось на ложе так непринужденно, словно принадлежало спящей кошке. Бастия откинулась назад, поддерживая себя руками, ее пальцы впились в подушки.

Дверь тихо отворилась. Слуга-германец застыл с хозяином на руках, словно переносил молодую жену через порог ее нового дома. Он ждал дальнейших приказаний с молчаливой выносливостью человека, находящегося вдали от родного дома, не знающего ни латыни, ни греческого, постоянно терзаемого болью потерь и не способного выразить эту боль словами.

Глаза мужа и жены встретились. В ее взгляде блеснуло торжество, ликование. В его взгляде — изумление без отупляющего, болеутоляющего шока. Невольно его глаза скользнули по ее потрясающей груди, по глянцу ее живота, и вдруг все заволокло слезами.

Молодой грек, поглощенный своим занятием, уловил какую-то перемену, напряжение в женщине, не связанное с его действиями, и приподнял голову. Ее руки, как две змеи в мгновенном броске, обхватили его голову и прижали к себе, не отпуская.

— Не останавливайся! — крикнула она.

Не в состоянии отвести глаз, Мутил смотрел на взбухшие соски, готовые лопнуть. Бедра ее двигались, мужская голова, засунутая между ними, двигалась в такт. А потом на глазах своего мужа Бастия вскрикнула и отчаянно застонала. Мутилу казалось, что это длилось вечно.

Потом она отпустила голову и столкнула молодого грека, который скатился с ложа и остался лежать на спине. Его охватил такой ужас, что он почти перестал дышать.

— Ты ничего не можешь сделать вот этим, — сказала мужу Бастия, показывая на опадающую эрекцию раба, — но язык у тебя здоров, Мутил.

— Ты права, язык здоров, — согласился он, осушив слезы. — Он чувствует вкус. Но его не интересует мерзость.

Германец унес его из комнаты Бастии в его собственную спальню и осторожно уложил на кровать. Потом, закончив все необходимые дела, оставил Гая Папия Мутила одного. Без соболезнования, без всяких заверений. «И это проявление самого большого милосердия», — подумал Мутил, зарывшись в подушку. Перед его глазами все еще стояло тело жены, ее груди с набухшими сосками, и эта голова — эта голова! Эта голова… Ниже пояса ничто не шевельнулось. Там никогда больше не могло шевельнуться. Но остальная часть его тела знала, что такое пытки и мечты, и жаждала любого проявления любви. Любого проявления!

— Ведь я не умер, — прошептал он в подушку, почувствовав подступившие слезы. — Я не умер! Но, клянусь всеми богами, лучше бы я умер!

* * *

В конце июня Сулла покинул Клузий. С собой он взял свои пять легионов и три легиона Сципиона. Помпея он назначил командовать оставшимся войском. Это решение было не слишком благосклонно воспринято другими его легатами. Но поскольку Сулла был Суллой и никто активно с ним не спорил, старшим остался Помпей.

— Покончи с ними, — сказал он Помпею. — У них людей больше, чем у тебя, но они деморализованы. Однако когда они обнаружат, что я ушел совсем, они нападут. Следи за Дамасиппом, он самый умный среди них. Красс справится с Марком Цензорином, а Торкват должен разобраться с Карринатом.

— А Карбон? — спросил Помпей.

— Карбон — пустое место. Он заставляет своих легатов командовать за него. Но не радуйся, Помпей. У меня для тебя другая работа.

Неудивительно, что Сулла взял с собой легатов старше Помпея. Ни Ватия, ни старший Долабелла не перенесли бы такого унижения — исполнять приказы двадцатитрехлетнего юнца. Уход Суллы последовал сразу же после получения сообщения о самнитах, что потребовало его немедленного прибытия к Пренесте, чтобы успеть расположить войско до того, как подойдут самниты.

Тщательно разведав обстановку во всем регионе со стороны Рима, Сулла точно знал, что делать. Пренестинская и Лабиканская дороги были теперь перекрыты стеной и траншеей, построенными Офеллой. А Латинская и Аппиева дороги оставались открытыми. Они все еще соединяли Рим и север с Кампанией и югом. Если Сулла победит в этой войне, жизненно важно, чтобы сообщение между Римом и югом находилось под его контролем. Этрурия истощена, но в Самнии и Лукании еще достаточно и людей, и продовольствия.

Сельская местность между Римом и Кампанией была сложной. Со стороны побережья тянулись Помптинские болота, через которые из Кампании пролегала прямая Аппиева дорога, кишащая комарами. Вблизи Рима она наконец поднималась и шла отрогами Альбанских холмов. Вообще-то это были не холмы, а настоящие грозные, труднопроходимые горы, подножиями которых служили продукты извержения древнего вулкана. Собственно гора Альбан высилась между Аппиевой дорогой и другой, материковой, Латинской. К югу от Альбанских холмов другой горный хребет отделял Аппиеву дорогу от Латинской, таким образом не позволяя соединиться этим двум главным артериям на всем пути от Кампании почти до самого Рима. Для военных маршей всегда предпочитали Латинскую дорогу. Люди заболевали, если подолгу шли по Аппиевой дороге.

[Карта 6 - "Победа Офеллы при Пренесте и занятие Суллой Латинской дороги"][6]

Поэтому Сулле лучше было остановиться на Латинской дороге, но в месте, откуда, если возникнет необходимость, он сможет быстро перебросить войска на Аппиеву. Обе дороги тянулись по внешним склонам Альбанских гор, но Латинская дорога проходила через ущелье на восточном откосе горного кряжа и дальше, до самого Рима, пролегала по более ровному месту между этой возвышенностью и горой Альбан. В месте, где ущелье выходило на гору Альбан, короткая побочная дорога огибала с запада эту центральную вершину и вливалась в Аппиеву дорогу совсем близко от священного Немейского озера и храмовой территории.

Здесь, в ущелье, Сулла расположился и стал строить огромные фортификационные стены из туфовых блоков с каждого конца ущелья, закрывая побочную дорогу, которая вела к Немейскому озеру и Аппиевой дороге. Здесь все движение можно было остановить в обоих направлениях. В короткое время завершив работы, Сулла расставил несколько дозоров на Аппиевой дороге, чтобы быть уверенным, что противник не попытается обойти его с флангов. Все продовольствие доставляли с Аппиевой дороги по боковой дороге.

* * *

К тому времени как самнито-лукано-капуанское войско достигло Сакрипорта, все уже называли эту армию «самнитами», несмотря на ее сложный состав (увеличенный за счет остатков легионов, рассеянных Помпеем и Крассом и приставших к этому сильному, хорошо управляемому войску). В Сакрипорте войско «самнитов» выбрало Лабиканскую дорогу, но обнаружило, что Офелла находится за второй осадной линией и оттуда его нельзя выманить. Сиявший с высот мириадами красок Пренесте был от них далек, как сад Гесперид. Проехав вдоль всей стены Офеллы, Понтий Телезин, Марк Лампоний и Тиберий Гутта не нашли ни одного слабого места, а марш семидесяти тысяч человек по пересеченной местности в неизвестном направлении был невозможен. Военный совет изменил стратегию: единственный способ выманить Офеллу — это атаковать Рим. Поэтому самнитская армия направится к Риму по Латинской дороге.

Они возвратились в Сакрипорт и повернули на Латинскую дорогу. Но там за огромными крепостными валами сидел Сулла, полностью контролируя дорогу. Напасть на его позиции казалось намного легче, чем на стены Офеллы, поэтому самниты атаковали Суллу. Когда первая попытка провалилась, они повторили ее. И снова, и снова. Но они слышали только громкий смех Суллы.

Затем поступили новости, как хорошие, так и плохие. Войска, оставленные в Клузии, совершили вылазку и вступили в бой с Помпеем. То, что они потерпели полное поражение, было, конечно, плохо, но это казалось не таким важным по сравнению с сообщением о том, что приблизительно двадцать тысяч уцелевших солдат идут на юг с Цензорином, Карринатом и Брутом Дамасиппом. Сам Карбон исчез, но «борьба, — клялся Брут Дамасипп в своем письме Понтию Телезину, — будет продолжена. Если напасть на позиции Суллы с обеих сторон сразу, одновременно, он не выдержит. Должен не выдержать!»

— Ерунда, конечно, — сказал Сулла Помпею, которого вызвал в свое ущелье для совещания, как только узнал о победе Помпея в Клузии. — Они могут, если захотят, взгромоздить гору Пелион на гору Осса, но им не удастся меня выманить. Это место готовилось для обороны! Неуязвимой и неприступной.

— Если ты так уверен, для чего тебе я? — спросил молодой человек, чувствуя, как испаряется гордость, вызванная тем, что его позвали.

Кампания в Клузии была короткой, беспощадной, решительной. Много противников убито, много взято в плен, а те, кому удалось скрыться, принадлежали к числу людей, которые вообще всегда заранее планируют свое отступление. В рядах сдавшихся не оказалось старших легатов, что послужило большим разочарованием. Об измене самого Карбона Помпей не знал, пока не кончилось сражение, — только тогда историю о его ночном побеге со слезами на глазах рассказали Помпею трибуны, центурионы и солдаты. Великое предательство!

Сразу же после этого пришел вызов от Суллы, что доставило Помпею огромную радость. От него требовалось привести шесть легионов и две тысячи кавалерии. То, что Варрон последует за Помпеем, само собой разумелось. В то же время Красс и Торкват также оставались в Клузии. Но для чего Сулле потребовалось так много войска в лагере, и без того трещавшем по швам? И действительно, армия Помпея была направлена в лагерь на берегу Немейского озера.

— Здесь ты мне не нужен, — объяснил Сулла, облокотись на парапет наблюдательной башни на стене и тщетно вглядываясь в направлении Рима. Его зрение сильно ухудшилось с тех пор, как он заболел, хотя признаваться в этом ему не хотелось. — Я все ближе, Помпей! Все ближе и ближе.

Обычно не робкий, Помпей не мог высказать вопрос, который так и вертелся у него на языке: что будет делать Сулла, когда война закончится? Как он собирается восстанавливать свою репутацию, как защитит себя от будущих репрессий? Он же не сможет все время держать при себе армию. А как только Сулла распустит ее, он впадет в зависимость от милости любого, кто обладает достаточными силой и авторитетом, дабы призвать его к ответу. И может так случиться, что этим человеком окажется кто-то, кто в данный момент называет себя сторонником Суллы, преданным ему до самой смерти. Кто знает, о чем на самом деле думают такие люди, как Ватия и старший Долабелла? Оба достигли консульского возраста. Как сможет Сулла отгородиться от всех своих врагов? Враги великого человека — как Гидра. Не имеет значения, сколько голов ему удастся срубить, они всегда будут отрастать снова, и зубы у них каждый раз будут страшнее и острее.

— Если здесь я тебе не нужен, Сулла, то где я нужен тебе? — с недоумением спросил Помпей.

— Сейчас начало секстилия, — сказал Сулла, повернулся и стал спускаться по ступенькам.

Больше ничего не было сказано, пока они не дошли до дна ущелья под стенами, где люди носили камни и масло, чтобы бросать зажженные факелы на непокрытые головы тех, кто попытается взобраться на стены, а также снаряды для катапульт, уже ощетинившихся на стенах. Солдаты складывали пики, стрелы и щиты.

— Сейчас начало секстилия, — напомнил Помпей, когда они с Суллой остались одни и пошли по боковой дороге к Немейскому озеру.

— Ну разумеется! — с удивлением сказал Сулла и засмеялся, увидев выражение лица Помпея.

Очевидно, от Помпея ждали, что он тоже засмеется. Помпей засмеялся.

— Да, точно, — сказал он и добавил: — Начало секстилия.

С трудом обуздав себя, Сулла решил, что повеселился достаточно. Лучше над этим будущим Александром больше не смеяться и сказать ему все.

— У меня для тебя, Помпей, особое поручение, — отрывисто проговорил Сулла. — Остальные тоже узнают об этом, но не сейчас. Я хочу, чтобы ты был уже далеко, прежде чем поднимется буря протеста, — ибо будут протестовать! Видишь ли, я хочу попросить тебя об одной вещи, которую не должен поручать никому, кто не был хотя бы претором.

Заинтригованный, Помпей остановился, взял Суллу за руку и повернул лицом к себе — темно-голубые глаза заглянули в светло-голубые. Они стояли в лощине на обочине открытой дороги, и шум работ, ведущихся впереди и позади, заглушался густыми зарослями куманики, роз и черники.

— Тогда почему ты выбрал меня, Луций Корнелий? — спросил Помпей удивленно. — У тебя много легатов, которые отвечают этим требованиям: Ватия, Аппий Клавдий, Долабелла. Даже Мамерк и Красс кажутся более подходящими. Так почему же я?

— Не умри от любопытства, Помпей, я все объясню. Но сначала я должен сообщить тебе, что именно я хочу, чтобы ты сделал.

— Слушаю, — сказал Помпей, успокаиваясь.

— Я уже приказал тебе, чтобы ты привел шесть легионов и две тысячи кавалерии. Это внушительная армия. Ты возьмешь ее на Сицилию и обеспечишь для меня сохранность нового урожая. Сейчас начало секстилия, и очень скоро урожай созреет. В гавани Путеол находится большая часть флота для перевозки зерна. Сотни и сотни пустых судов. Готовый транспорт, Помпей! Завтра ты выйдешь на Аппиеву дорогу и направишься в Путеолы, пока зерновой флот не отплыл. У тебя будет мандат от меня и достаточно денег, чтобы заплатить за найм кораблей. У тебя будут полномочия пропретора. Отправь кавалерию в Остию, там флот поменьше. Я уже послал гонцов в порты Таррацина и Антий и приказал всем мелким судовладельцам собраться в Путеолах, если они хотят получить деньги за то, что в противном случае, при обычных обстоятельствах, будет пустым рейсом. У тебя будет кораблей более чем достаточно, я это гарантирую.

Не мечтал ли Помпей однажды о своей встрече с человеком, равным ему по богоподобности, с человеком по имени Луций Корнелий Сулла? И не был ли он повергнут в прах, узрев перед собою сатира, а не бога? Но что значит внешность, если этот сатир обеими руками держит все его мечты? Обезображенный рубцами пьяный старик, чьи глаза даже не могли различить видневшийся вдалеке Рим, предлагал ему вести свою войну! Войну, в которую больше никто не будет вмешиваться, войну против врага, который будет только его врагом… Помпей ахнул, протянул веснушчатую руку с короткими, немного крючковатыми пальцами и схватил красивую руку Суллы.

— Луций Корнелий, это замечательно! Замечательно! О, ты можешь на меня рассчитывать! Я выгоню Перперну Вейентона из Сицилии и доставлю тебе пшеницы больше, чем смогут съесть десять армий!

— Мне и понадобится больше пшеницы, чем смогут съесть десять армий, — сказал Сулла, высвобождая свою руку. Несмотря на юность и бесспорную привлекательность, Помпей не принадлежал к тому типу, который мог нравиться Сулле физически. — К концу этого года Рим будет моим. И если я хочу, чтобы Рим мне подчинился, я должен быть уверен, что он не будет голодать. Это означает сицилийское зерно, сардинское зерно и, если возможно, зерно Африки. Так что когда ты закончишь дела на Сицилии, отправляйся в провинцию Африка и там сделай все, что сможешь. Ты не сумеешь перехватить нагруженный зерном флот из Утики и Гадрумета. Думаю, ты проведешь на Сицилии не один месяц, прежде чем у тебя появится возможность отправиться в Африку. Но Африку следует подчинить до твоего возвращения в Италию. Я слышал, что Фабия Адриана сожгли в губернаторском дворце во время восстания в Утике, но что Гней Домиций Агенобарб — бежав из Сакрипорта! — занял его место и сделал Африку нашим врагом. Если ты будешь в Западной Сицилии, оттуда недалеко от Лилибея до Утики морем. Ты обязан прибрать Африку к рукам. Во всяком случае, ты не похож на неудачника.

Помпей буквально дрожал от возбуждения. Он улыбался, ему было трудно дышать.

— Я не подведу тебя, Луций Корнелий! Клянусь, я никогда тебя не подведу!

— Я верю тебе, Помпей. — Сулла сел на бревно, облизнул губы. — Что мы здесь делаем? Я хочу вина!

— Здесь хорошее место, нас никто не увидит, никто не услышит, — успокаивающе произнес Помпей. — Подожди, Луций Корнелий, я принесу тебе вина. Сиди здесь и жди.

Поскольку место находилось в тени, Сулла подчинился, улыбаясь какой-то тайной шутке. О, какой чудесный день!

Помпей прибежал обратно, даже не запыхавшись. Сулла схватил бурдюк с вином, умело направил струю в рот, ухитряясь одновременно и глотать, и дышать. Прошло некоторое время, пока он напился и отложил бурдюк.

— Ох, теперь лучше. На чем я остановился?

— Ты можешь обмануть многих, Луций Корнелий, но не меня. Ты точно знаешь, на чем ты остановился, — холодно сказал Помпей и сел на траву напротив Суллы.

— Очень хорошо! Помпей, люди, подобные тебе, такая же редкость, как океанский жемчуг размером с голубиное яйцо. И могу сказать, что я очень рад, что умру задолго до того, как ты станешь головной болью Рима.

Он снова поднял бурдюк с вином, опять отпил.

— Я никогда не буду головной болью Рима, — с невинным видом отозвался Помпей. — Я просто буду Первым Человеком в Риме — и отнюдь не благодаря той претенциозной чепухе, которую принято говорить на Форуме и в Сенате.

— Тогда как, мальчик, если не благодаря волнующим речам?

— Сделав то, на что ты меня посылаешь. Победив противников Рима в сражениях.

— Способ не новый, — сказал Сулла. — Таким способом воспользовался и я. И этот же способ применял Гай Марий.

— Да, но я не собираюсь бросаться своими комиссионными, — молвил Помпей. — Рим отдаст мне все, до последнего сестерция, приползет на коленях!

Сулла мог понять это утверждение как укор или даже как открытую критику. Но он знал Помпея и понимал: большая часть из того, что говорил молодой человек, продиктована самовлюбленностью. Помпей еще не осознавал, как трудно будет воплотить в жизнь эти слова. Поэтому Сулла только вздохнул:

— Строго говоря, я не могу дать тебе никаких полномочий. Я не консул, и у меня за спиной нет ни Сената, ни народа Рима, которые помогли бы мне проводить мои законы. Ты просто должен понять: я даю тебе возможность по возвращении получить должность претора.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ты вообще в чем-нибудь сомневаешься?

— Нет, если это касается лично меня. Я могу влиять на события.

— Желаю тебе никогда не меняться! — Сулла подался вперед, стиснул коленями руки. — Хорошо, Помпей, с комплиментами покончим. Слушай меня очень внимательно. Я должен сказать тебе еще две вещи. Первая касается Карбона.

— Слушаю, — сказал Помпей.

— Он отплыл из Теламона со старым Брутом. Теперь, возможно, он направляется в Испанию или даже в Массилию. Но в это время года, скорее всего, его конечной целью является Сицилия или Африка. Пока он на свободе, он — консул. Избранный консул. Это значит, что его полномочия выше губернаторских. И он может взять на себя командование солдатами или ополчением, собрать все вспомогательные силы и вообще превратиться для всех нас в источник постоянных неприятностей, пока не кончится срок его консульства. А консулом он останется еще несколько месяцев. Я не собираюсь говорить тебе, что именно я буду делать, когда Рим будет моим, но вот что я тебе скажу: для меня жизненно важно, чтобы Карбон был мертв до того, как кончится срок его полномочий. И я обязательно должен знать, что Карбон мертв! Твоя задача — выследить Карбона и убить его. Очень тихо и не вызывая подозрений. Я бы хотел, чтобы его смерть выглядела несчастным случаем. Ты возьмешься за это?

— Да, — не колеблясь, ответил Помпей.

— Хорошо! Хорошо! — Сулла стал рассматривать свои руки, вертя их, словно они принадлежали кому-то другому. — Теперь вторая вещь. Вот причина, по которой я доверяю эту заморскую кампанию тебе, а не любому из моих старших легатов. — Он пристально посмотрел на молодого человека. — Ты можешь сам понять почему, Помпей?

Помпей подумал, пожал плечами.

— У меня есть некоторые соображения, но, не зная твоих дальнейших планов относительно Рима — когда он станет твоим, — все они, вероятно, ошибочные. Скажи мне.

— Помпей, ты — единственный, кому я могу доверить это задание! Если я дам шесть легионов и две тысячи кавалерии такому человеку, как Ватия или Долабелла, и пошлю этого человека в Сицилию и Африку, что ему помешает по возвращении попытаться занять мое место? Ему только потребуется держаться подальше от меня достаточно долго, пока я не буду вынужден распустить армию, а потом он возвратится и сместит меня. Сицилия и Африка — это кампания, которую вряд ли можно завершить за полгода, так что вполне вероятно, что я вынужден буду распустить свою армию, прежде чем любой, кого я отправлю за зерном, вернется домой. Я не могу держать в Италии постоянную армию. Для нее нет ни денег, ни места. К тому же Сенат и народ никогда на это не согласятся. Поэтому мне приходится постоянно следить за каждым, кто занимает достаточно высокий пост, чтобы стать моим соперником. Поэтому я и посылаю тебя обеспечить мне урожай и дать мне возможность кормить неблагодарный Рим.

Помпей сделал глубокий вдох, обхватил руками колени и в упор посмотрел на Суллу.

— А что остановит меня от предательства, Луций Корнелий? Если я смогу успешно завершить кампанию, разве я не могу подумать о том, чтобы сместить тебя?

Сулла даже не вздрогнул. Он только искренне засмеялся:

— Ох, Помпей, да думай об этом, сколько хочешь! Но Рим никогда тебе не подчинится! Ни на мгновение! Он подчинится Ватии или Долабелле. Они старше тебя, у них есть родственники, предки, влияние, клиенты. Но двадцатитрехлетний юнец из Пицена, которого Рим не знает? Никакого шанса!

И на этом тема была закрыта. Они разошлись в разные стороны. Когда Помпей встретил Варрона, то лишь сообщил этому неутомимому наблюдателю жизни и природы, что он должен поехать в Сицилию и обеспечить урожай для Суллы. О полномочиях, о тех, кто старше его, о порученном ему убийстве Карбона и о многом другом он вообще не упомянул. Помпей только попросил Суллу оказать ему одну услугу — чтобы тот разрешил ему взять с собой своего зятя, Гая Меммия, в качестве старшего легата. Меммий, на несколько лет старше Помпея, но еще не квестор, служил в легионах Суллы.

— Ты абсолютно прав, Помпей, — сказал с улыбкой Сулла. — Отличный выбор! Пусть это будет семейным мероприятием.

* * *

Одновременная атака на фортификации Суллы с севера и с юга началась через два дня после ухода Помпея с армией на Путеолы за зерновым флотом. Атака велась на обе стены, но захлебнулась, не причинив осаждаемым вреда. Сулла все еще держал Латинскую дорогу, и атакующие с севера и с юга не могли соединиться. На рассвете второго дня дозорные на башнях обеих стен не увидели уже никого. Ночью неприятель собрался и тихо ушел. Весь день поступали сообщения о том, что двадцать тысяч, принадлежавших Цензорину, Карринату и Бруту Дамасиппу, идут по Аппиевой дороге в Кампанию и что самниты двигаются по Латинской дороге в том же направлении.

— Пусть топают, — равнодушно отреагировал Сулла. — В конце концов, я думаю, они вернутся — вместе. И когда они вернутся, они придут по Аппиевой дороге. И там я буду их ждать.

К концу секстилия самниты и остатки армии Карбона соединились во Фрегеллах. Там они сошли с Латинской дороги и зашагали на восток через ущелье Мельфа.

— Их путь — в Эзернию, там они будут обдумывать, что им делать дальше, — сказал Сулла, но не приказал преследовать их. — Достаточно выставить дозорных на Латинской дороге в Ферентине и на Аппиевой дороге в местечке Три Харчевни. Мне будет довольно получить от них сигнал, я не собираюсь зря посылать своих разведчиков, чтобы они шныряли вокруг самнитов в Эзернии.

* * *

Военные действия внезапно начались в Пренесте, где неугомонный Марий-младший, становившийся все более и более непопулярным, вышел из ворот города и вторгся на ничейную полосу. В самой западной точке хребта, где водораздел отделял воды Толера от вод Анио, он стал строить огромную осадную башню, рассудив, что в этой точке стена Офеллы слабее всего. На полосе не росло ни единого деревца. Только дома и храмы могли дать для строительства лес, гвозди, болты, панели и черепицу.

Самой опасной была работа по устройству гладкой дороги, чтобы башню можно было продвинуть от места, где она строилась, до края траншеи Офеллы, ибо работники находились на виду у метких стрелков, стоявших на стенах Офеллы. Марий-младший отобрал для работы самых молодых и расторопных среди своих помощников и сделал для них временный навес, под которым они могли укрыться. Недалеко от них, на безопасном расстоянии, трудилась другая команда — с мелкими кусками дерева, которые нельзя использовать в строительстве башни. Они сооружали мост из деревянных пластин, чтобы перекинуть его через траншею, когда настанет время перемещать башню на стену Офеллы. Поскольку работа двигалась достаточно быстро, строители вскоре находились внутри самой башни, и казалось, что она растет сама по себе, становясь все выше и выше.

Через месяц она была готова. Осажденные завершили и мост, по которому тысяча пар рук будут толкать башню вперед. Но Офелла тоже подготовился, у него имелась для этого масса времени. Мост был перекинут через траншею в самое темное время суток, башня катилась, постанывая на слипе, смазанном овечьим жиром и маслом. На рассвете башня, которая была на двадцать футов выше стены, достигла нужного места. Внизу, внутри нее, висел на веревках, для прочности обмазанных смолой, мощный таран, сделанный из цельной балки, которая раньше перекрывала свод святилища Богини в храме Фортуны Первородной, первой дочери Юпитера, талисмана удачи всякого италика.

Много лет должно пройти, прежде чем туф затвердеет так, что начнет крошиться. Поэтому таран, громивший стену Офеллы, ничего не добился. Упругие блоки туфа дрожали и вибрировали, но выдержали удар. А потом катапульты Офеллы стали метать горящие снаряды, которые подожгли башню. Солдаты отогнали атакующих, бросая со стены пики и стрелы, обмотанные горящей шерстью. К ночи башня превратилась в руины, рассыпанные на дне траншеи. А те, кто пытался прорваться, или погибли, или вернулись в Пренесте.

Несколько раз за октябрь Марий-младший пытался использовать мост через траншею, наполненную обломками своей башни. Он навел крышу на секцию между стеной Офеллы и траншеей, чтобы обезопасить своих людей, и попытался сделать подкоп. Потом он хотел проделать дыру в стене и наконец решил перелезть через стену. Ничто не сработало. Вот-вот должна была наступить зима, похоже, такая же суровая. В Пренесте кончалось продовольствие, и город проклинал тот день, когда он открыл ворота сыну Гая Мария.

* * *

Самнитская армия вообще не пошла на Эзернию. Силой в девяносто тысяч она осела в горах к югу от Фуцинского озера и провела почти два месяца в учении. Понтий Телезин и Брут Дамасипп отправились на встречу с Мутилом в Теане и уехали от него с планом взять Рим врасплох — так, чтобы Сулла не знал об этом. Мутил сказал, что Мария-младшего следует предоставить самому себе. Единственный шанс, оставшийся для всех здравомыслящих людей, — захватить Рим, а Суллу и Офеллу вовлечь в длительную осаду, полную ужасных сомнений: присоединятся ли к самнитам те, кто будет в Риме?

Между ущельем Мельфа и Валериевой дорогой имелась скорее горная тропа, чем настоящая дорога. Она пересекала горную цепь между Атиной позади ущелья Мельфа — в дикой местности; шла до города Сора, расположенного на изгибе реки Лирис, затем к Требе, к городу Сублаквей и наконец выходила на Валериеву дорогу, почти на милю восточнее местечка Вария, у маленькой деревушки под названием Мандела. Тропа немощеная, за ней даже никто не следил, но она существовала там столетия. По этому пути горные пастухи каждое лето перегоняли свои стада с пастбища на пастбище. Это был тот путь, по которому вели стада на продажу или на бойню на Овечье поле и в Долину Камены, нимфы-прорицательницы.

Если бы Сулла вспомнил то время, когда он шел маршем из Фрегелл к Фуцинскому озеру, чтобы помочь Гаю Марию победить Силона и марсов, он вспомнил бы и этот пастуший путь, потому что тогда он прошел часть дороги от Соры до Требы и не нашел ее непроходимой. Но в Требе он сошел с тропы и не подумал выяснить, куда она ведет севернее Требы. Так что один шанс, который имелся у Суллы, чтобы перехитрить Мутила, он проглядел. Полагая, что единственная открытая дорога к самнитам, если те решат атаковать Рим, была Аппиева, Сулла оставался в своем ущелье на Латинской дороге и следил, уверенный, что врасплох его не застанут.

И пока он сидел в своем ущелье, самниты и их союзники с трудом продвигались по горной тропе, проторенной пастухами и скотом. Их путь пролегал через местность, чьи жители не любили Рим. Самниты думали, что недосягаемы для самых передовых дозоров Суллы. Позади остались Сора, Треба, Сублаквей, и наконец самниты вышли на Валериеву дорогу у Манделы. Теперь они находились на расстоянии одного дня пути от Рима. Тридцать миль по превосходной дороге. Валериева дорога спускалась вниз, шла через Тибур и долину реки Анио и заканчивалась на Эсквилинском холме ниже большого двойного вала в Риме.

Но это было не лучшее место, откуда начинать атаку Рима, поэтому, когда большая армия приблизилась к городу, Понтий Телезин и Брут Дамасипп избрали обходной путь, который привел их на Номентанскую дорогу к воротам Рима возле Квиринальского холма. И там, у этих ворот, их ждал прочный лагерь, который построил для себя Помпей Страбон во время осады Рима Цинной и Гаем Марием. К ночи последнего дня октября Понтий Телезин, Брут Дамасипп, Марк Лампоний, Тиберий Гутта, Цензорин и Карринат удобно укрылись в этом лагере. Утром они атакуют.

* * *

[Карта 7 - "Путь самнитов к Коллинским воротам Рима"][7]

Известие, что армия в девяносто тысяч заняла старый лагерь Помпея Страбона за Квиринальскими воротами, пришло Сулле той же ночью последнего дня октября. Он был немного нетрезв, но еще не спал. Немедленно затрубили рога, забили барабаны, люди соскакивали с постелей, везде горели факелы. Абсолютно трезвый, Сулла созвал легатов.

— Они нас опередили, — сказал он сквозь сжатые губы. — Как они это сделали, я не знаю, но самниты сейчас у Квиринальских ворот и готовы атаковать Рим. К рассвету мы выходим. Нам нужно пройти двадцать миль, часть пути по горам, но мы должны явиться к Квиринальским воротам утром, к сражению. — Сулла повернулся к командующему кавалерией Октавию Бальбу. — Сколько лошадей у тебя возле Немейского озера, Бальб?

— Семьсот, — ответил Бальб.

— Тогда выступай сейчас же. Выйди на Аппиеву дорогу и лети, как ветер. Ты подойдешь к Квиринальским воротам за несколько часов до того, как я, надеюсь, приведу туда пехоту, поэтому тебе придется удерживать их. Не знаю, что ты будешь делать, как ты это сделаешь! Просто приди туда и удерживай их до моего появления.

Октавий Бальб не тратил времени на разговоры. Он вышел от Суллы, кликнул коня и улетел, прежде чем Сулла заговорил с другими легатами.

Их было четверо — Красс, Ватия, Долабелла и Торкват. Потрясенные, но не потерявшие способность соображать.

— У нас здесь восемь легионов, и их должно быть достаточно, — сказал Сулла. — Это значит, что у противника в два раза больше. Я сейчас набросаю план, потому что, когда придем на место, времени для совещаний не будет.

Он замолчал, испытующе глядя на своих людей. Кто из них лучше? Кто способен повести солдат за собой в предстоящем отчаянном столкновении? По праву это должны быть Ватия и Долабелла, но лучшие ли они? Его взгляд остановился на Марке Лицинии Крассе, огромном, как скала, непробиваемом, всегда спокойном. Снедаемый алчностью, вор и мошенник, беспринципный, безнравственный и аморальный. И все же из всех четверых ему было что терять в этой войне. Больше, чем всем остальным. Ватия и Долабелла выживут, у них есть влияние. Торкват хороший человек, но не лидер. Сулла решился.

— Я пойду двумя отрядами по четыре легиона каждый, — сказал он, хлопнув себя по бедрам. — Верховное командование оставляю за собой, но не буду командовать ни одним отрядом. За неимением лучшего способа различать отряды я назову их левый и правый, и если по прибытии я не изменю решения, они так и будут сражаться — на левом фланге и на правом. Без центра. У меня недостаточно людей. Ватия, ты командуешь левым отрядом, Долабелла будет твоим помощником. Красс, ты поведешь правый отряд, Торкват — твой помощник.

Говоря это, Сулла посмотрел на Долабеллу и увидел гнев и возмущение. Не было нужды смотреть на Марка Красса. По его лицу ничего не узнаешь.

— Вот чего я хочу, — хрипло сказал он, выплевывая слова, потому что из-за отсутствия зубов не мог четко выговаривать их. — У меня нет времени на пререкания. Вы все связали свою судьбу со мной, вы дали мне право принимать окончательное решение. Теперь вы будете выполнять то, что вам говорят. Я хочу от вас одного: сражайтесь так, как я приказал.

Долабелла стоял у двери, пропуская вперед остальных. Затем он вернулся.

— Одно слово наедине, Луций Корнелий.

— Только быстро.

Долабелла был один из Корнелиев и дальний родственник Суллы, однако он происходил не от славной ветви Корнелиев Сципионов и не от рода Суллы. Если он и имел что-то общее с большинством из Корнелиев, то слишком простую внешность: пухлые щеки, хмурое лицо, близко поставленные глаза. Долабелла и его двоюродный брат, младший Долабелла, — оба амбициозные, с репутацией порочных людей — намеревались добиться большой славы для своей семьи.

— Я мог бы сломать тебя, Сулла, — сказал Долабелла. — Все, что мне нужно для этого, — сделать для тебя невозможной ту победу в утреннем сражении. Думаю, ты понимаешь, что я могу перейти на другую сторону так быстро, что противник решит, будто я все время был с ним.

— Продолжай! — сказал Сулла самым дружелюбным тоном, когда Долабелла замолчал, чтобы посмотреть, как собеседник воспримет его слова.

— Однако я подчинюсь твоему решению выдвинуть Красса через мою голову. На одном условии.

— Каком?

— В следующем году я буду консулом.

— Согласен! — воскликнул Сулла, не раздумывая.

Долабелла остолбенел.

— И ты так спокоен?

— Ничто больше не сможет выбить меня из колеи, мой дорогой Долабелла, — сказал Сулла, провожая своего легата к двери. — В данный момент меня не слишком волнует, кто станет консулом на будущий год. Что сейчас главное, так это кто будет командовать на завтрашнем поле боя. И я вижу, что был прав, когда предпочел Марка Красса. Спокойной ночи!

* * *

Семьсот всадников Октавия Бальбы прибыли к лагерю Помпея Страбона утром первого дня ноября. И если бы в тот момент возникла опасная для него ситуация, Бальб оказался бы бессилен что-либо предпринять. Его лошади были так измотаны, что стояли, понурив головы, бока их вздымались, как мехи, все белые от пота, а с губ срывалась пена. Люди тщетно пытались успокоить животных, тихо разговаривая с ними и ослабив подпруги. По этой причине Бальб не стал подходить к противнику близко: пусть там думают, что его армия готова к бою! Он расставил всадников так, что казалось, будто они намереваются напасть. Заставил их размахивать копьями и делать вид, что передают распоряжения невидимой пехоте, стоявшей за кавалерией.

Было очевидно, что штурм Рима еще не начался. Величественные Квиринальские ворота стояли закрытые, решетка опущена, двойные дубовые двери затворены. Из-за парапетов двух башен по бокам ворот высовывались головы римлян, а на стенах, отходящих в обе стороны от ворот, собралось очень много народа. Прибытие Бальба спровоцировало внезапную активность во вражеском лагере. Солдаты стали выходить из юго-восточных ворот и строиться, чтобы отразить нападение кавалерии. Конницы противника не было видно, и Бальб мог лишь надеяться, что ее не прятали.

Каждый всадник на марше нес кожаное ведро, привязанное к заднему левому рогу седла, чтобы поить лошадь. Пока передний ряд делал вид, что готовится к атаке, а пехота стоит за ней, другие всадники бегали с ведрами к фонтанам, имевшимся поблизости. Как только лошадей напоили, Октавий Бальб был готов выполнить поставленную перед ним задачу.

Спектакль под названием «Сейчас нападем!» оказался настолько успешен, что ничего не происходило до самого прихода Суллы с пехотой четыре часа спустя. Легионеры Суллы были почти в таком же состоянии, как лошади Бальба: измотанные, ноги дрожат от многочасового забега на двадцать миль по неровной местности.

— Ну что ж, вероятно, сегодня мы атаковать не сможем, — сказал Ватия после того, как он и Сулла с другими легатами объехали местность и поняли, какая предстоит битва.

— Почему? — спросил Сулла.

Ватия удивленно посмотрел на него.

— Потому что они слишком устали, чтобы сражаться!

— Пусть устают сколько им угодно, но они будут сражаться, — сказал Сулла.

— Ты не можешь так говорить, Луций Корнелий! Ты проиграешь!

— Я могу так говорить, и я не проиграю, — безжалостно возразил Сулла. — Послушай, Ватия, мы должны сразиться сегодня! Эта война закончится здесь и сейчас. Самниты знают, как тяжело дался нам этот переход, самниты знают, что сегодня их шансы больше, чем в любой другой день. Если мы не навяжем им бой именно сегодня, когда они верят в возможность победить, кто знает, что случится завтра? Что помешает самнитам собраться ночью и исчезнуть, чтобы выбрать другое место встречи? Исчезнуть, может быть, на месяцы? До весны или даже до следующего лета, следующей осени? Нет, Ватия, мы будем драться сегодня. Потому что именно сегодня самниты мечтают увидеть нас мертвыми на поле у Квиринальских ворот.

Пока его солдаты отдыхали, ели, пили, Сулла ходил среди них, чтобы поговорить с каждым лично вместо обычной речи с ростры. Сулла хотел убедить их как-нибудь найти в себе силы, чтобы драться. Если они будут ждать, пока наберутся сил, война затянется бесконечно. Большинство из них находились с ним уже несколько лет и, можно с уверенностью сказать, любили его. И даже легионы, раньше принадлежавшие Сципиону Азиагену, достаточно почувствовали на себе руку Суллы, чтобы считаться его людьми. Конечно, Луций Корнелий Сулла уже не выглядел тем прекрасным, богоподобным существом, которому они предложили венец из трав у города Нола несколько кампаний назад, но он все же был их человек. И разве сами они тоже не поседели с тех пор, не сморщились, не стали скрипеть костями? Поэтому, когда Сулла ходил среди них и просил их сразиться, они просто поднимали руки и отвечали: пусть он не беспокоится, они расправятся с самнитами.

Сражение началось за два часа до наступления темноты. Три легиона, которые принадлежали Сципиону Азиагену, составляли основную часть левого отряда Суллы, и хотя он не командовал левым крылом, но все-таки решил во время боя находиться в его расположении. Вместо своего обычного мула он выбрал себе белого коня и сказал об этом своим людям. Так они будут знать, где он находится, увидят его, если он появится среди них во время боя. Выбрав холм, с которого хорошо просматривалось все поле, Сулла сидел на белом коне и наблюдал за тем, как развиваются события. Он заметил, что жители Рима подняли решетку Квиринальских ворот, хотя никто не вышел, чтобы принять участие в сражении.

Вражеский отряд напротив его левого фланга был более грозным, потому что целиком состоял из самнитов и командовал им Понтий Телезин. Однако он был меньше численностью. «Что-то вроде компенсации», — подумал Сулла, тронув ногой конюха — сигнал для того вести его коня под уздцы. Не будучи хорошим наездником, он не доверял этой белой силе природы и предпочитал, чтобы коня вели. Да, левый фланг отступал, и полководец должен направиться туда. Находясь в низине, Ватия, вероятно, не видел, что одна из его главных проблем — это открытые ворота в город. Когда самниты наседали, рубя своими короткими мечами, некоторые люди Ватии проскальзывали в ворота, вместо того чтобы противостоять врагу.

Но прежде чем вступить в рукопашную схватку, он услышал громкий шлепок конюха по крупу лошади — та бросилась галопом. Сулла сообразил наклониться вперед, обеими руками схватился за гриву. Оглянувшись, он понял причину такого поступка: два копьеносца-самнита метнули в него копья одновременно, и Сулла рухнул бы с коня. То, что этого не случилось, было заслугой конюха, который заставил коня рвануться с места. Затем конюх догнал его и повис на хвосте животного. Сулла остановился, невредимый и все еще в седле.

Улыбка благодарности — и Сулла ринулся в гущу сражения с мечом в руке и небольшим щитом, достаточным для того, чтобы защитить левый бок. Он увидел несколько знакомых ему людей и приказал им опустить решетку в воротах, что они и сделали, как он с изумлением заметил, не обратив даже внимания на тех, кто оказался в воротах в момент падения решетки. Не имея теперь возможности отступить, легионы Сципиона сдерживали натиск, пока легион ветеранов не начал медленно и упорно отбрасывать неприятеля.

Как обстояли дела у Красса и правого крыла, Сулла не имел понятия. Они были слишком далеко от него. Даже с холма он не мог ничего увидеть, но знал: если кто и сумеет справиться, то только Красс и четыре легиона ветеранов под его началом. И еще он знал, что с самого начала левый фланг был его слабым местом.

Настала ночь, но битва продолжалась при свете тысяч факелов, зажженных на стенах Рима. И, словно второе дыхание, к левому флангу Суллы вернулось мужество. Сам он все еще находился здесь, подбадривая испуганных людей Сципиона и участвуя в рукопашной схватке, потому что его конюх, замечательный парень, никогда не позволял лошади быть помехой.

Вероятно, часа два спустя самниты, дравшиеся с левым флангом Суллы, дрогнули и отступили в лагерь Помпея Страбона. Они были слишком измотаны, поэтому Сулла беспрепятственно вошел следом за ними в лагерь. Охрипшие от крика Сулла, Ватия и Долабелла быстро закончили дело. Их солдаты изрубили на куски самнитов, укрывшихся в лагере. Понтий Телезин пал с разрубленным пополам лицом, и его люди запаниковали.

— Никаких пленных, — велел Сулла. — Убейте всех стрелами, если они захотят сдаться.

На этой стадии жестокого сражения было бы трудно убедить солдат пощадить врагов, поэтому все самниты погибли.

Только после разгрома Сулла, теперь верхом на надежном муле, нашел время поинтересоваться судьбой Красса. Правого фланга не было видно. Не видно было и неприятеля. Красс и его противники исчезли.

Около полуночи явился гонец. Сулла бродил по старому лагерю Помпея Страбона, удостоверяясь в том, что разбросанные повсюду неподвижные тела действительно мертвы. Он остановился, увидев нового человека.

— Тебя послал Марк Красс? — спросил Сулла гонца.

— Да, — ответил гонец.

— Где же Марк Красс?

— В Антемне.

— В Антемне?

— Враг дрогнул и отступил туда еще до наступления ночи. Другая битва произошла в Антемне. Мы победили! Марк Красс послал меня спросить еды и вина для его людей.

Широко улыбнувшись, Сулла крикнул, чтобы отыскали все требуемое, а потом, верхом на своем муле, сопроводил караван вьючных животных по Соляной дороге до Антемны, в нескольких милях от места боя. Там Сулла и Ватия увидели город, невольно ставший ареной сражения и в результате разрушенный. Дома горели ярким пламенем, жители старались не дать пожару распространиться. И повсюду лежали мертвые тела, затоптанные охваченными паникой жителями, старавшимися спасти свои жизни и имущество.

Красс ждал в дальнем конце Антемны, где он собрал уцелевших противников.

— Около шести тысяч, — сказал он Сулле. — Ватия взял самнитов, я унаследовал луканцев, капуанцев и остатки людей Карбона. Тиберий Гутта убит, Марк Лампоний, я думаю, сбежал, у меня среди пленных Брут Дамасипп, Карринат и Цензорин.

— Хорошо поработали! — Сулла широко улыбнулся, демонстрируя десны. — Долабелле это не понравится, а я вынужден был обещать ему консульство на следующий год, чтобы он согласился оставаться на моей стороне. Но я знал, что выбрал правильного человека, назначив тебя, Марк Красс!

Ватия рывком повернул голову и посмотрел на Суллу, изумленный.

— Что? Долабелла потребовал такого? Cunnus! Mentula! Verpa! Fellator!

— Не обращай внимания, Ватия, ты тоже будешь консулом, — успокоил его Сулла, не переставая улыбаться. — Долабелле ничего это не даст. Он зайдет слишком далеко, когда поедет управлять своей провинцией, и проведет остаток своих дней в ссылке в Массилии вместе с прочими дураками, злоупотребляющими своим положением. — Он махнул рукой в сторону вьючных животных. — Где ты хочешь перекусить, Марк Красс?

— Если я смогу найти другое место для моих пленных, то, думаю, здесь, — отозвался флегматичный Красс, по которому совершенно не видно было, что он только что одержал важную победу.

— Я привел с собой кавалерию Бальба, чтобы сопровождать пленных на сборный пункт, — сказал Сулла. — К тому времени, как они отправятся, уже рассветет.

Пока Октавий Бальб объезжал пленников Антемны, Сулла вызвал к себе Цензорина, Каррината и Брута Дамасиппа. Хотя они и потерпели поражение, побитыми они не выглядели.

— Ага! Думаю, собираетесь сразиться со мной еще когда-нибудь? — спросил Сулла, опять улыбаясь, но уже грустно. — Ну, мои римские друзья, не будет этого. Понтий Телезин мертв, а остальных самнитов я приказал убить стрелами. Поскольку вы связались с самнитами и луканцами, я не считаю вас римлянами. Поэтому вас не будут судить за предательство. Вас казнят. Сейчас.

Таким образом, трое самых непримиримых врагов в этой войне были без суда обезглавлены прямо на поле под Антемной. Тела их были брошены в огромную общую могилу, вырытую для всех мертвых врагов. Но головы Сулла положил в мешок.

— Катилина, друг мой, — обратился Сулла к Луцию Сергию Катилине, который приехал вместе с ним и Ватией, — возьми их, найди голову Тиберия Гутты, присовокупи голову Понтия Телезина, когда вернешься к Квиринальским воротам, а потом поезжай с ними к Офелле. Скажи ему, чтобы он зарядил этими головами свои орудия и по одной выстрелил на территорию Пренесте.

Мрачное красивое лицо Катилины прояснилось, он оживился.

— С радостью, Луций Корнелий. Могу я попросить оказать мне одну услугу?

— Проси, но не обещаю.

— Позволь мне пойти в Рим и найти Марка Мария Гратидиана! Я хочу его голову. Если Марий-младший ее увидит, он будет знать, что Рим — твой и его карьера закончилась.

Сулла медленно покачал головой, но это был не отказ.

— Ох, Катилина, ты — одно из моих самых драгоценных приобретений! Как же я тебя люблю! Ведь Гратидиан — твой шурин.

— Был моим шурином, — тихо сказал Катилина и добавил: — Моя жена умерла незадолго до того, как я присоединился к тебе.

Он не сказал, что Гратидиан подозревал его в убийстве: Катилина избавился от жены, чтобы заключить более выгодный брак.

— Ну что ж, Гратидиан все равно когда-нибудь умрет, — сказал Сулла и отвернулся, пожав плечами. — Добавь его голову к твоей коллекции, если думаешь, что это произведет впечатление на Мария-младшего.

Методично завершив все свои дела, Сулла, Ватия и сопровождающие их легаты устроили веселую пирушку с Крассом, Торкватом и людьми правого фланга, пока Антемна горела, а Луций Сергий Катилина с радостью вернулся в Рим осуществлять свое страшное намерение.

После пирушки бессонный Сулла отправился в сторону Рима, но в город не вошел. Его гонец, посланный заранее, созвал Сенат в храме Беллоны на Марсовом поле. По дороге к Беллоне Сулла остановился, чтобы удостовериться в том, что шесть тысяч пленных собраны рядом с храмом, и отдал необходимые распоряжения. После этого он слез с мула на довольно запущенном пустыре, который издавна называли Вражеской землей.

Конечно, когда звал Сулла, никто не посмел не явиться, поэтому в храме уже ждали около сотни человек. Они все стояли. Было бы неправильным ждать Суллу, сидя на складных стульях. Несколько человек держались спокойно, невозмутимо — Катул, Гортензий, Лепид. Некоторые были напуганы — Флакк, Фимбрия, младший Карбон. Но большинство были похожи на овец, с пустым взглядом, но норовистые.

В доспехах, без шлема, Сулла прошел сквозь их ряды, словно этих людей не существовало, и поднялся на подиум статуи Беллоны, которая появилась здесь только после того, как стало модным наделять человеческими чертами даже древних, безличных римских богов. Поскольку статуя богини войны тоже была облачена в доспехи, она выглядела под стать Сулле — вплоть до агрессивного взгляда на слишком уж греческом лице. Но она обладала хоть какой-то красотой, в то время как о Сулле сказать такого было нельзя. Для большинства присутствующих его внешность явилась шоком, хотя никто не посмел даже шевельнуться. Парик оранжевых кудрей слегка сбился на сторону, алая туника вся в грязи, красные пятна на лице ярко выделялись среди остатков белой, как у альбиноса, кожи, словно озера крови на снегу. Многие из собравшихся были опечалены, но по разным причинам: кто — потому что знал его хорошо и любил, а кто — потому что ожидал, что новый властелин Рима будет, по крайней мере, похож на настоящего властелина. А этот человек выглядел скорее как пародия на него.

Когда Сулла заговорил, шлепая губами, его речь трудно было разобрать. Однако инстинкт самосохранения заставил их понимать каждое произнесенное им слово.

— Я вижу, что вернулся как раз вовремя, — сказал он. — Вражеская земля заросла сорняками. Все надо хорошо вымыть и заново покрасить. Камни основания дороги торчат сквозь дорожное покрытие. Прачки на территории сборного пункта на Марсовом поле развешивают белье. Славно вы трудились на благо Рима! Дураки! Подлецы! Ослиные задницы!

Его обращение, вероятно, продолжалось бы в том же духе — едкое, саркастичное, злое. Но после того как он выкрикнул «Ослиные задницы!», слова его потонули в страшной какофонии шума, донесшегося со стороны Villa Publica, — крики, вой, визг. Сначала все делали вид, что все еще слышат речь победителя, но потом шум стал слишком тревожным, слишком жутким. Сенаторы задвигались, раздалось бормотание, все принялись беспокойно переглядываться.

Все стихло так же внезапно, как и началось.

— Что, овечки, испугались? — съязвил Сулла. — Ведь нет причины бояться! Просто мои люди наказали пару преступников.

После этого он спустился со своего насеста между ступнями Беллоны и вышел вон, казалось, ни на кого не глядя.

— Боги! Он действительно в плохом настроении! — сказал Катул своему зятю Гортензию.

— Похоже на то, и я не удивляюсь, — ответил Гортензий.

— Он вытащил нас сюда только для того, чтобы мы послушали это, — заметил Лепид. — И кого же он наказывал, ты знаешь?

— Своих пленных, — объяснил Катул.

Так оно и было. Пока Сулла обращался к Сенату, его люди казнили мечами и стрелами шесть тысяч пленных на сборном пункте Марсова поля.

— Я буду вести себя очень хорошо при любых обстоятельствах, — признался Катул Гортензию.

— И почему же? — полюбопытствовал Гортензий, намного более заносчивый и уверенный в себе.

— Потому что Лепид был прав. Сулла позвал нас сюда только для того, чтобы мы послушали крики умирающих людей, которые посмели противостоять Сулле. То, что он говорит, не имеет никакого значения. Но вот что он делает, имеет огромное значение — для каждого из нас, кто хочет жить. Мы должны вести себя очень хорошо и попытаться не раздражать его.

Гортензий пожал плечами:

— Полагаю, ты слишком уж остро реагируешь, дорогой мой Квинт Лутаций. Через несколько недель он сойдет на нет. Он заставит Сенат и собрания легализовать его подвиги и вернуть ему полномочия, потом засядет в Сенате среди консулов в переднем ряду, и Рим заживет своей обычной жизнью.

— Ты действительно так считаешь? — Катул поежился. — Как он это сделает, понятия не имею, но я считаю, что мы будем жить под неусыпным пристальным взглядом Суллы, который надолго займет высшую ступень власти.

* * *

Сулла прибыл в Пренесте на следующий день, в третий день ноября. Офелла радостно приветствовал Суллу, жестом показав на двух печальных солдат, стоявших под стражей неподалеку.

— Знаешь их? — спросил он.

— Возможно, но не припомню имен.

— Два младших трибуна из легионов Сципиона. Они примчались, как пара греческих мошенников, утром после твоего сражения у Квиринальских ворот и пытались убедить меня, что сражение проиграно и ты убит.

— Неужто, Офелла? Ты ведь не поверил?

Офелла весело рассмеялся:

— Я хорошо знаю тебя, Луций Корнелий! Чтобы убить тебя, понадобится нечто большее, чем кучка самнитов.

И жестом фокусника, вынимающего кролика из горшка, Офелла вытащил откуда-то из-за спины голову Мария-младшего.

— А-а! — воскликнул Сулла, рассматривая голову. — Симпатичный был мальчик, правда? Лицом похож на мать, конечно. Не знаю, в кого он пошел умом, но уж определенно не в отца. — Удовлетворенный, он отбросил голову. — Сохрани ее некоторое время. Значит, Пренесте сдался?

— Почти сразу же. Как только я выстрелил головами, которые принес мне Катилина. Ворота сразу распахнулись, и они хлынули из города, размахивая белыми флагами и колотя себя в грудь.

— И Марий-младший с ними? — удивился Сулла.

— О нет! Он кинулся к сточным канавам, пытаясь сбежать. Но я еще за несколько месяцев до этого приказал перегородить все стоки. Мы нашли его около одной из таких перегородок с мечом в животе. Его слуга-грек плакал рядом, — рассказал Офелла.

— Ну, что ж, он — последний, — удовлетворенно молвил Сулла.

Офелла пристально посмотрел на него. Не похоже было, чтобы Луций Корнелий что-то забывал.

— Один еще на свободе, — быстро заметил Офелла и тотчас прикусил себе язык: этому человеку не требовалось напоминать, что и у него есть недостатки!

Но Сулла остался спокоен. Он только широко улыбнулся:

— Ты имеешь в виду Карбона?

— Да, Карбона.

— Карбон тоже мертв, дорогой мой Офелла. Молодой Помпей захватил его в плен и казнил за измену на рыночной площади в Лилибее в конце сентября. Замечательный парень этот Помпей! Я-то думал, что у него займет несколько месяцев организовать дела на Сицилии и покончить с Карбоном. Но он все провернул за один месяц. И еще нашел время, чтобы отослать мне голову Карбона со специальным гонцом! В горшке с уксусом! Это точно голова Карбона, — хихикнул Сулла.

— А старый Брут?

— Предпочел покончить с собой, лишь бы не выдать Помпею, куда ушел Карбон. Но это не имело значения. Команда его корабля — он пытался поднять флот на защиту Карбона — поведала Помпею, конечно, все. И мой поразительно эффективный молодой легат послал своего зятя на остров Коссира, куда сбежал Карбон, и привез его в цепях в Лилибей. Но от Помпея я получил три головы, а не две. Карбона, старого Брута и Сорана.

— Сорана? Ты имеешь в виду Квинта Валерия Сорана, ученого, который был плебейским трибуном?

— Именно его.

— Но почему? Он-то в чем провинился? — в изумлении спросил Офелла.

— Он громко выкрикнул тайное имя Рима с ростры, — сказал Сулла.

Офелла открыл рот и задрожал:

— Юпитер!

— К счастью, — солгал спокойно Сулла, — Великий Бог заткнул уши присутствовавшим на Форуме, и вышло так, что Соран кричал глухим. Все хорошо, мой дорогой Офелла. Рим выживет.

— О, какое облегчение! — воскликнул Офелла, вытирая пот со лба. — Я слышал о всяких странных поступках, но сказать вслух тайное имя Рима — это уму непостижимо! — Он еще о чем-то подумал и не мог не спросить: — А что Помпей делал на Сицилии, Луций Корнелий?

— Обеспечивал для меня урожай зерна.

— Я что-то слышал об этом, но, признаюсь, не верил. Он же ребенок.

— Ммм, — задумчиво протянул Сулла. — Однако то, чего Марий-младший не унаследовал от своего отца, молодой Помпей определенно и в полной мере взял от Помпея Страбона! И еще многое, кроме этого.

— Значит, ребенок скоро вернется домой, — сказал Офелла, будучи не в восторге от этой новой звезды в созвездии Суллы. Он-то думал, что на этом небосводе у него нет соперника!

— Нет еще, — ответил Сулла, не моргнув глазом. — Я послал его в Африку — удержать для меня эту провинцию. Думаю, что в данный момент именно это он и делает. — Он показал на ничейную землю, где большая толпа людей униженно ежилась под негреющим солнцем. — Это те, кто сдались с оружием?

— Да. Двенадцать тысяч. Смешанный состав, — сказал Офелла, радуясь другой теме разговора. — Несколько римлян, которые принадлежали Марию-младшему, очень много пренестинцев, достаточное количество самнитов. Хочешь посмотреть на них ближе?

Сулла хотел. Но недолго. Он помиловал римлян, потом приказал казнить на месте пренестинцев и самнитов. После чего он заставил прочих граждан Пренесте — стариков, женщин, детей — закопать тела на ничейной земле. Он объехал город, в котором раньше никогда не бывал, и очень прогневался, когда увидел то, во что превратила храм Фортуны Первородной потребность Мария-младшего в древесине, когда тот вздумал строить свою башню.

— Я — любимец Фортуны, — объявил Сулла тем членам городского совета, которые не умерли на ничейной земле, — и лично прослежу за тем, чтобы внутренняя территория храма вашей Фортуны Первородной стала самой красивой во всей Италии. Но за счет Пренесте.

На четвертый день ноября Сулла поехал в Норбу, хотя он уже знал судьбу этого города.

— Они согласились сдаться, — сказал Мамерк, сжав губы от гнева, — а потом подожгли город, прежде убив всех до последнего. Кого убили воины, кто покончил с собой. Женщины, дети, солдаты Агенобарба, все мужчины-горожане предпочли умереть, но не сдаться. Прости, Луций Корнелий. От Норбы не будет ни добычи, ни пленных.

— Ничего, — равнодушно произнес Сулла. — Пренесте принес достаточно трофеев. Сомневаюсь, чтобы Норба могла дать что-нибудь стоящее и полезное.

И в пятый день ноября, когда взошедшее солнце отразилось от позолоченных статуй на крышах храмов и этот праздничный свет позволил городу выглядеть не таким обшарпанным, Луций Корнелий Сулла торжественно въехал в Рим через Капенские ворота. Его конюх вел под уздцы белого коня, который пронес Суллу невредимым сквозь сражение у Квиринальских ворот. Сулла облачился в свои лучшие доспехи. На его серебряной кирасе был изображен момент, когда армия преподносит ему венец из трав у стен Нолы. В паре с Суллой, одетый в тогу с пурпурной полосой, ехал Луций Валерий Флакк, принцепс Сената. Позади него парами следовали его легаты, среди них — Метелл Пий и Варрон Лукулл, который был вызван из Италийской Галлии за четыре дня до этого и очень спешил, чтобы успеть к столь важному событию. Из всех, кто впоследствии будут что-либо значить, отсутствовали только Помпей и сабинянин Варрон.

Единственным военным эскортом Суллы были семьсот кавалеристов, которые спасли его, обманув самнитов ложными маневрами. Армия вернулась в ущелье, чтобы разрыть крепостные валы и восстановить движение по Латинской дороге. После этого предстояло еще разобрать стену Офеллы и разнести на поля большое количество строительного материала. Немало блоков туфа оказались расколотыми при разборке, но Сулла знал, что ему делать со всем этим. Все это будет использовано при строительстве нового храма Фортуны Первородной в Пренесте. Не должно остаться ни одного следа военных действий.

Народ выглядывал из дверей, чтобы посмотреть, как Луций Корнелий Сулла входит в город. Хотя это могло оказаться опасным, ни один римлянин не мог устоять перед зрелищем момента, который принадлежал истории. Многие из тех, кто видел процессию Суллы, искренне верили, что являются свидетелями агонии Республики. Ходил упорный слух, что Сулла намерен провозгласить себя царем Рима. Как еще мог он удержать власть? Разве рискнет он уступить власть после того, что сделал? И скоро заметили специальный эскадрон кавалерии, что ехал за последней парой легатов, держа копья вертикально вверх. На эти копья были насажены головы Карбона и Мария-младшего, Каррината и Цензорина, старого Брута и Мария Гратидиана, Брута Дамасиппа и Понтия Телезина, Гутты из Капуи и Сорана, а также Гая Папия Мутила из Самнии.

* * *

Мутил узнал о сражении у Квиринальских ворот на следующий же день и так громко рыдал, что Бастия вошла посмотреть, что случилось.

— Пропало, все пропало! — кричал он ей, забыв о том, как она оскорбляла и мучила его, и видя в ней только единственного оставшегося у него человека, женщину, с которой он был связан многолетними семейными узами. — У меня больше нет армии! Сулла победил! Сулла будет царем Рима, и Самний перестанет существовать!

Бастия смотрела на поверженного человека, лежавшего на своем ложе. Недолго. Не дольше, чем потребовалось на то, чтобы зажечь все свечи в канделябре. Она не двинулась с места, чтобы утешить его, не сказала ни одного доброго слова, а только стояла тихо, широко раскрыв глаза. А потом в ее глазах блеснула решимость, живое лицо стало холодным, каменным. Она хлопнула в ладоши.

— Да, госпожа? — спросил управляющий с порога, в испуге глядя на своего рыдающего хозяина.

— Найди его германца и приготовь его носилки, — приказала Бастия.

— Госпожа? — переспросил управляющий изумленно.

— Не стой здесь, делай, что говорю! Немедленно!

Управляющий сглотнул и тут же исчез.

Слезы высохли. Мутил в недоумении посмотрел на жену:

— Что это значит?

— Я хочу, чтобы ты уехал отсюда, — ответила она сквозь стиснутые зубы. — Я не желаю быть причастной к этому поражению. Мне нужно сохранить мой дом, мои деньги, мою жизнь! Поэтому уезжай, Гай Папий! Возвращайся в Эзернию, или в Бовиан, или куда-нибудь еще, где у тебя есть дом! Будь где угодно, но только не здесь! Я не собираюсь тонуть с тобой.

— Не верю! — ахнул он.

— Тебе лучше поверить! Убирайся!

— Но я парализован, Бастия! Я твой муж, и я парализован! Неужели в тебе нет хотя бы жалости, если не любви?

— Ни любви, ни жалости к тебе у меня нет, — жестко сказала она. — Это все твои дурацкие, напрасные планы. Борьба с Римом забрала силу у твоих ног, сделала тебя бесполезным для меня, отняла детей, которые у меня могли родиться, погубила наслаждение быть частью твоей жизни. Почти семь лет я жила здесь одна, пока ты плел свои интриги в Эзернии. И когда ты снизошел до посещения моего дома, от тебя воняло дерьмом и мочой. И ты помыкал мной… О нет, Гай Папий Мутил, я сыта тобой по горло! Убирайся!

И так как ум еще не мог охватить всю глубину постигшего его краха, Мутил даже не протестовал, когда слуга-германец поднял его с постели и вынес через входную дверь туда, где у лестницы стояли его носилки. Бастия шла следом, как воплощение Горгоны, прекрасной дьяволицы с глазами, могущими превратить человека в камень, и змеями вместо волос. Она так быстро захлопнула дверь, что зажала край плаща германца, и тот резко остановился. Держа своего хозяина на одной руке, другой он принялся дергать плащ, чтобы освободиться.

На поясе Гай Папий Мутил носил военный кинжал, немое напоминание о днях, когда он был воином. Он схватил кинжал, прижал затылок к двери и быстро перерезал себе горло. Кровь брызнула во все стороны, запачкала дверь, полилась по ступеням, запятнала вопящего германца, чьи крики созвали людей. По узкой улице к ним неслись со всех сторон. Последнее, что увидел Гай Папий Мутил, была его жена-Горгона. Бастия открыла дверь — и последний всплеск его крови залил ее.

— Будь ты проклята, женщина! — пытался он крикнуть.

Но она не услышала. Она даже не поразилась, не испугалась, не удивилась. Вместо этого она широко открыла дверь и дала звонкую пощечину плачущему германцу.

— Вноси его!

Внутри, когда тело ее мужа положили на пол, она распорядилась:

— Отрежь его голову. Я отошлю ее Сулле в подарок.

И Бастия сдержала слово. Она послала голову мужа Сулле с поздравлениями. Но рассказ, услышанный Суллой от несчастного управляющего, которому хозяйка приказала доставить свой дар, был не в пользу Бастии. Сулла передал голову своего старинного врага одному из военных трибунов и прибавил равнодушно:

— Убей ту женщину, которая прислала мне это. Я хочу, чтобы она умерла.

* * *

Итак, счет был почти закрыт. За исключением Марка Лампония из Лукании, все остальные сильные враги, которые противились возвращению Суллы в Италию, были мертвы. Если бы Сулла захотел, он действительно мог бы провозгласить себя царем Рима, и никто не посмел бы оспаривать это.

Но Сулла нашел решение, более подходящее человеку, который твердо верил во все традиции республиканского mos maiorum. И поэтому он ехал по Большому цирку, совершенно не думая о такой возможности.

Он стар и болен и все свои пятьдесят восемь лет вынужден был бороться с бессмысленными обстоятельствами и событиями, которые следовали друг за другом, лишая его справедливого вознаграждения, законного места, которое он должен был занять по праву рождения и способностей. Ему не предлагали выбора, не давали никакой возможности подняться по cursus honorum законным путем, с честью. На каждом повороте дороги кто-то или что-то преграждало путь и делало невозможным следовать прямо. И вот он едет по пустому Большому цирку, сорокавосьмилетний инвалид, терзаемый двойственным чувством — торжества и потери. Властелин Рима. Первый Человек в Риме. Наконец он оправдан и реабилитирован. И все же разочарование — из-за возраста, уродства, скорого приближения к последней черте — отравляло его радость, разрушало удовольствие, причиняло острую боль. Как поздно пришла эта горькая победа, как изувечена она…

Сулла не думал о Риме, который находился сейчас у него в руках, с любовью или с идеализмом. Цена заплачена слишком высокая. Его не прельщала работа, которой, как он знал, ему придется заняться. Больше всего он нуждался в мире и покое, в исполнении тысячи сексуальных фантазий, в головокружительных пьяных кутежах, в полной свободе от забот и ответственности. Так почему же он не должен иметь всего этого? Из-за Рима, из-за долга. Невыносима сама мысль о том, что он должен прекратить работу, когда так много еще не сделано. Единственная причина, по которой он ехал по пустому Большому цирку, заключалась в том, что он знал: предстоит гора разных дел. И он должен переворотить эту гору. Ведь никто больше не мог этого сделать.

Он решил собрать вместе Сенат и народ на Нижнем Римском Форуме и обратиться к ним с ростры. Всей правды он, конечно, не скажет — кажется, Скавр называл его равнодушным к политике? Сулла не помнил. Нет, в нем слишком много от политика, чтобы быть совершенно правдивым. Поэтому Сулла умно проигнорировал тот факт, что это он прикрепил первую голову к ростре — голову Сульпиция, чтобы напугать Цинну.

— Эта отвратительная практика, которая появилась совсем недавно! Рим еще не знал ее в те дни, когда я был претором по гражданским делам. — И Сулла повернулся, показав на ряд насаженных голов. — Но она не прекратится, если должные традиции mos maiorum не будут полностью восстановлены и старая любимая Республика вновь не поднимется из руин, в которые ее превратили. Я слышал, как говорили, будто я намерен провозгласить себя царем Рима. Нет, квириты, не намерен! Чтобы приговорить себя на те годы, что мне остались, к интригам и заговорам, мятежам и ответным ударам? Нет! Этому не бывать! Я долго и много трудился на службе у Рима и заработал награду. Я желаю провести последние дни свободным от забот, свободным от ответственности — свободным от Рима! Так что одно я вам могу обещать, и Сенату, и народу: я не буду царем Рима. Меня не радует ни единая лишняя минута, проведенная у власти, — у власти, которую я вынужден не выпускать из рук до тех пор, пока моя работа не будет завершена.

Вероятно, никто в действительности не ожидал этого, даже те, кто были так близки Сулле, как Ватия и Метелл Пий. Но когда Сулла продолжил, некоторые начали понимать, что Сулла поделился секретами с другим человеком, принцепсом Сената Луцием Валерием Флакком, который стоял на ростре рядом с ним и не выглядел удивленным.

— Консулы мертвы, — продолжал Сулла, рукой показывая на головы Карбона и Мария-младшего, — и фасции должны вернуться к Отцам, их надо положить на место в храме Венеры Либитины, пока не будут выбраны новые консулы. Рим должен иметь интеррекса. На это существует специальный закон. Наш принцепс Сената Луций Валерий Флакк — старший патриций Сената, своей декурии, своего рода. — Сулла повернулся к Флакку, принцепсу Сената. — Ты будешь интеррексом. Пожалуйста, прими эту должность со всеми ее обязанностями на пять дней.

— Пока все хорошо, — прошептал Гортензий Катулу. — Он сделал именно то, что должен был сделать, — назначить интеррекса.

— Помолчи! — буркнул Катул, которому трудно было разбирать невнятную речь Суллы.

— Прежде чем наш лидер Палаты возьмет в свои руки ведение этого собрания, — медленно и тщательно подбирая выражения, проговорил Сулла, — несколько слов еще хотел бы сказать я. Я приложу все силы к тому, чтобы Рим оставался в безопасности, чтобы никто не пострадал. Закон будет для всех. Республика вернет себе славу. Но это все должно явиться результатом решений нашего интеррекса, поэтому я больше не буду говорить об этом. А вот о чем я действительно хочу поговорить с вами, так это о том, что рядом со мною служили замечательные люди и настало время поблагодарить их. Я начну с тех, кого сегодня здесь нет. Гней Помпей, который обеспечил урожай зерна с Сицилии и тем самым гарантировал, что Рим не будет голодать этой зимой. Луций Марк Филипп, который в прошлом году обеспечивал урожай с Сардинии, а в этом году вынужден был сражаться с человеком, которого послали против него, Квинтом Антонием Бальбом. Он принял вызов Антония — и тот мертв. Сардиния в безопасности. В Азии я оставил троих великолепных воинов, чтобы они позаботились о самой богатой, самой драгоценной провинции Рима, — Луция Лициния Мурену, Луция Лициния Лукулла и Гая Скрибония Куриона. А здесь со мной стоят мои самые преданные сторонники, не покинувшие меня в трудные дни, в дни отчаяния: Квинт Цецилий Метелл Пий и его легат Марк Теренций Варрон, Публий Сервилий Ватия, старший Гней Корнелий Долабелла, Марк Лициний Красс…

— О боги, списку нет конца! — проворчал Гортензий, который любил слушать только себя и особенно ненавидел слушать тех, чьи ораторские способности были столь ужасны, как у Суллы.

— Он закончил, он закончил! — нетерпеливо прервал его Катул. — Пошли, Квинт, он зовет Сенат в Курию. Больше сладких песен на Форуме не будет. Пошли быстрее!

Курульное кресло занял Луций Валерий Флакк, принцепс Сената, в окружении поредевшего состава магистратов, которые еще остались в Риме и не погибли. Сулла уселся справа от курульного подиума, вероятно, там, где и намеревался сидеть впредь — в переднем ряду консулов, экс-цензоров, экс-преторов. Однако он не снял доспехов, а этот факт говорил сенаторам о том, что Сулла ни в коем случае не отказался от полного контроля над происходящим.

— В календы ноября, — начал Флакк своим хриплым голосом, — мы чуть не потеряли Рим. Если бы не мужество и стремительность Луция Корнелия Суллы, его легатов и его армии, Рим находился бы сегодня во власти Самния, а мы проходили бы под ярмом, как делали после проигранной битвы у Кавдинского ущелья. Но не буду больше об этом! Самний побежден, Луций Корнелий победил, и Рим в безопасности.

— Продолжай же! — прошептал Гортензий. — Боги, он с каждым днем все больше дряхлеет.

И Флакк продолжал, ерзая на стуле, потому что ему было неудобно.

— Однако даже если война и окончилась, у Рима много других неприятностей, которые не дают ему покоя. Казна пуста. Храмы ограблены. Улицы словно вымерли. В Сенате не хватает людей. Консулы мертвы, и только один претор остался из шести, которых избрали в начале этого года. — Он помолчал, глубоко вздохнул и, собравшись с духом, произнес то, что велел ему сказать Сулла: — Фактически, почтенные отцы, Рим уже переступил ту черту, за которой возможно обычное управление. Римом должна управлять твердая рука. Единственная, способная поставить Рим на ноги. Мой срок интеррекса — пять дней. Я не могу провести выборы. За мной последует второй интеррекс, тоже только на пять дней. Предполагается, что он проведет выборы. Может так получиться, что он не сможет провести эти выборы. В этом случае попытку предпримет третий. И так далее, и так далее. Но этого, назначенного наспех, управления недостаточно. Время не терпит. Я вижу лишь одного человека, способного принять необходимые меры. Но он не сможет сделать всего, будучи только консулом. Поэтому предлагаю другое решение. Я попрошу народ принять его в своих центуриях, имеющих преимущество при голосовании. Я попрошу народ Рима подготовить и провести lex rogata, согласно которому Луций Корнелий Сулла будет назначен диктатором Рима.

Сенаторы зашевелились, переглядываясь в недоумении.

— Должность диктатора — древняя, — продолжал Флакк, — и обычно она ограничивалась периодом ведения войны. В прошлом обязанностью диктатора было вести войну, когда консулы не справлялись. Более ста лет прошло со времени последнего диктатора. Но сегодняшнее положение Рима таково, какого еще никогда не было. Война закончена, а критическое положение осталось. Я говорю вам, отцы сенаторы, что избранные консулы не смогут поставить Рим на ноги. Лекарства, потребные для исцеления нашей хворобы, не будут сладкими. Да, они вызовут возмущение. В конце срока полномочий от консула могут потребовать отчитаться в своих действиях перед Трибутным или Плебейским собраниями. Его могут обвинить в измене. Если все обернется против него, его могут выслать, а имущество конфисковать. Заранее зная о своей уязвимости и о возможности подобных обвинений, ни один человек не посмеет проявить всю силу и решимость, в которых Рим нуждается в данный момент. Но диктатор не страшится никакого собрания. Суть его должности гарантирует диктатору защиту от любых грядущих репрессий. Действия диктатора санкционированы на все время. Его нельзя судить ни по какому обвинению. Зная, что обладает неприкосновенностью, что на его решения не распространяется вето плебейских трибунов, что он не может быть осужден ни одним собранием, диктатор в состоянии использовать всю свою силу и решимость, чтобы навести порядок. Только диктатор сумеет поставить на ноги наш любимый Рим.

— Звучит замечательно, принцепс Сената! — громко выкрикнул Гортензий. — Но сто двадцать лет, которые минули со времен последнего диктатора, несколько ухудшили твою память. Диктатора выдвигает Сенат, но назначают его консулы. У нас же консулов сейчас нет. Фасции отослали в храм Венеры Либитины. Диктатора нельзя назначить.

Флакк вздохнул:

— Ты, наверное, невнимательно меня слушал, Квинт Гортензий. Я сказал вам, как это можно сделать. С помощью lex rogata, принятого центуриями. Когда нет консулов, которые действуют как исполнительная власть, народ в своих центуриях является исполнительной властью. Единственный администратор — интеррекс — должен обратиться к ним с просьбой выполнить свою единственную функцию: организовать и провести курульные выборы. Народные трибы — не административный орган. Только центурии.

— Хорошо, очко в твою пользу, — дерзко ответил Гортензий. — Продолжай, принцепс Сената.

— Я намерен созвать центуриатные комиции завтра на рассвете. Я попрошу собрание сформулировать закон, согласно которому Луций Корнелий Сулла будет назначен диктатором. Закон не должен быть очень сложным — напротив, чем проще, тем лучше. Как только диктатор будет на законном основании назначен центуриями, все другие законы сможет издавать он. А я попрошу центурии, чтобы они официально назначили Луция Корнелия Суллу диктатором на такой срок, какой ему понадобится, чтобы осуществить все его планы; чтобы они одобрили все его предыдущие действия; чтобы они сняли с него официальный позор в форме объявления вне закона; чтобы они гарантировали ему освобождение от наказания за любые его действия в должности диктатора; чтобы они защитили его от вето трибуната. Чтобы ни собрания, ни Сенат, ни народ не могли отклонить ни одного его решения в любой форме — прибегнув к помощи любого магистрата или обратись к любому собранию.

— Да это получше, чем быть царем Рима! — крикнул Лепид.

— Нет, это просто другое, — упрямо сказал Флакк. Ему понадобилось некоторое время, чтобы правильно понять то, чего добивался от него Сулла. Но теперь его уже нельзя было сбить с толку. — Диктатор не может быть наказан за свои действия, но он правит не один. У него есть Сенат и все комиции, народные собрания — в качестве совещательных органов; он может назначить столько магистратов, сколько захочет. Принято, что консулы подчиняются диктатору, например.

— Диктатор назначается только на шесть месяцев, — громко сказал Лепид. — Если я правильно тебя расслышал, ты предлагаешь просить центурии, чтобы они назначили диктатора бессрочно. Это не по конституции, принцепс Сената! Я не против того, чтобы Луция Корнелия Суллу назначили диктатором, но я против того, чтобы он хоть на миг превысил шестимесячный срок.

— За шесть месяцев я даже не смогу начать что-то, — сказал Сулла, не поднимаясь со своего стула. — Верь мне, Лепид, я ни одного лишнего дня не желаю заниматься этой неприятной работой, не говоря уже о том, чтобы посвятить ей всю мою жизнь! Когда я посчитаю, что она закончена, я обязательно уйду. Но шесть месяцев? Невозможно.

— Тогда сколько? — спросил Лепид.

— Во-первых, — ответил Сулла, — финансы Рима в плачевном состоянии. Чтобы выправить их, понадобится год, может быть, два. Придется распустить двадцать семь легионов, найти для них землю, заплатить им. Людей, которые поддерживали незаконные режимы Мария, Цинны и Карбона, нужно разыскать и показать им, что они не могут избежать справедливого наказания. Законы Рима устарели, особенно в части судопроизводства и губернаторского управления провинциями. Гражданские служащие дезорганизованы, бездеятельны и алчны. Из наших храмов украдено столько сокровищ, денег и слитков, что даже после огромных затрат этого года в казне все еще остались двести восемьдесят талантов золота и сто двадцать талантов серебра. Храм Юпитера Наилучшего Величайшего превратился в кучку углей. — Он громко вздохнул. — Мне продолжать, Лепид?

— Хорошо, я понял, что выполнение твоей задачи потребует больше шести месяцев. Но что помешает тебе переназначаться каждые шесть месяцев столько раз, сколько понадобится? — спросил Лепид.

Беззубая усмешка Суллы была отвратительна, хоть у него уже не оставалось его знаменитых длинных клыков.

— О да, Лепид! — воскликнул он. — Теперь мне все понятно! Половину каждого шестимесячного периода нужно будет потратить на то, чтобы расположить к себе центурии! Умолять, объяснять, извиняться, рисовать радужные картины, сыпать в кошелек каждого всадника, превращать себя в старую, отвратительную проститутку! — Сулла поднялся со стула и потряс сжатыми кулаками в сторону Марка Эмилия Лепида с такой злобой на лице, какой присутствующие не видели с тех пор, как Сулла уехал из Рима воевать с царем Митридатом. — Да, уютный домосед Лепид, женатый на дочери изменника, который пытался провозгласить себя царем Рима! Или будет так, как хочу я, или вообще мне ничего не надо! Вы слышите меня, вы, несчастное сборище лицемерных дураков и трусов? Хотите, чтобы Рим вновь поднялся на заслуженную высоту? Но вместе с тем вы жаждете получить незаслуженное право сделать несчастной, беспокойной и зависимой жизнь того человека, который берется за это дело! Ну что ж, почтенные отцы, вы должны решить этот вопрос здесь и сейчас. Луций Корнелий Сулла вернулся в Рим, и если он вздумает, он может трясти этот город до тех пор, пока он не рухнет! В Латинской местности у меня осталась армия, которую я мог бы привести в Рим и натравить на ваши жалкие шкуры, как волков на ягнят. Я этого не сделал. С моего первого появления в Сенате я действовал в ваших интересах. И сейчас я все еще действую в ваших интересах. Мирно. Деликатно. Но вы испытываете мое терпение, я вас по-честному предупреждаю. Я буду диктатором так долго, как сам посчитаю нужным. Понятно? Понятно тебе, Лепид?

Долго все молчали. Даже Ватия и Метелл Пий сидели с бледными лицами и, дрожа, глядели на это внезапно появившееся когтистое чудовище, которому впору выть на луну. О, как могли они забыть, кого таил в себе Сулла?

Лепид тоже был бледен и дрожал, но причиной его ужаса был вовсе не монстр, прятавшийся в Сулле. Он думал о своей любимой Апулее, на которой был женат уже много лет, которая была отрадой его сердца, матерью его сыновей. Она была дочерью Сатурнина — человека, который действительно хотел сделать себя царем Рима. Почему Сулла упомянул о ней в этой ужасной вспышке гнева? Что он сделает, когда станет диктатором?

* * *

Уставшее до смерти от гражданских войн, экономической депрессии, от многочисленных легионов, без конца марширующих взад-вперед по всей Италии, Центуриатное собрание проголосовало за закон, согласно которому Луций Корнелий Сулла назначался диктатором на неопределенный срок. Записанный на табличку на общем собрании комиций, contio, в шестой день ноября, lex Valeria dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae был утвержден как закон в двадцать третий день ноября. Срок в нем не указывался. Поскольку он фактически предоставлял Сулле неограниченную власть, а также санкционировал его неприкосновенность, никаких особых уточнений не потребовалось. Что бы Сулла ни захотел постановить или сделать, он мог все.

Многие в городе ожидали, что он разовьет бурную деятельность, как только его назначение диктатором будет зафиксировано на табличке. Но Сулла не предпринимал ничего, пока назначение не было утверждено спустя семнадцать дней, в соответствии с lex Caecilia Didia.

Остановившись в доме, принадлежавшем Гнею Домицию Агенобарбу, бежавшему в Африку, Сулла, казалось, погрузился в безделье. Он только все время бродил по городу. Его собственный дом был сожжен после того, как Гай Марий и Цинна захватили Рим. Он ходил через Гермал, северо-западный склон Палатинского холма, на участок своего дома, медленно ворошил палкой кучи камней, смотрел поверх Большого цирка на восхитительные очертания Авентинского холма. В любое время дня, от рассвета до сумерек, его можно было увидеть стоящим одиноко на Римском Форуме, смотрящим на Капитолий, или на статую Гая Мария в полный рост возле ростры, или на какую-нибудь другую среди многочисленных статуй Гая Мария меньших размеров, или на здание Сената, или на храм Сатурна. Сулла гулял по берегу Тибра от большого торгового рынка в порту Рима до Тригария — ристалища. Он доходил от Римского Форума до каждого из шестнадцати ворот Рима. Он поднимался по одной улице и спускался по другой.

Ни разу он не продемонстрировал страха за свою жизнь, ни разу не попросил друга сопровождать его, не говоря уже о том, чтобы взять с собой телохранителя. Иногда на нем была тога, но большей частью он просто кутался в просторный удобный плащ: зима началась рано и обещала быть холодной, как и в прошлом году. А один раз, в жаркий не по сезону день, Сулла брел по Риму, одетый лишь в тунику, и можно было видеть, какой же он маленький, хотя люди помнили, что прежде Луций Корнелий был среднего роста и хорошего телосложения. Но он усох, ссутулился и шаркал ногами, как восьмидесятилетний старик. Дурацкий парик был всегда на нем. И теперь, когда он следил за состоянием своего лица, он снова начал красить сурьмой белесые брови и ресницы.

А ко времени, как прошли первые восемь дней ожидания ратификации назначения диктатора, свидетели его гневного выпада в Сенате начали чувствовать себя получше и уже отзывались об этом гуляющем старике с некоторым презрением — так коротка память…

— Он — пародия! — фыркнув, сказал Гортензий Катулу.

— Кто-нибудь убьет его, — сказал Катул, которому все надоело.

Гортензий хихикнул:

— Или он сам свалится на улице от апоплексического удара! — Он схватил руку зятя, придерживавшую тогу. — Ты знаешь, не могу понять, почему я так испугался тогда! Он здесь, но его здесь нет. В результате, как ни странно, у Рима так-таки и нет хозяина! Он ненормальный, Квинт. У него старческое слабоумие!

Это мнение широко распространилось среди жителей Рима, каждый день видевших, как жалкая фигура ковыляет по городу в косо нахлобученном парике и с обильно наложенной краской. Может быть, эта пудра скрывала багровые шрамы? Вот он что-то шепчет. Качает головой. Вдруг на кого-то кричит, а на кого — не видно. Ненормальный. Дряхлый.

Требовалось большое мужество для такого тщеславного человека, чтобы выставить свое старческое безобразие на всеобщее обозрение. Только Сулла знал, как ненавидит он эту болезнь, которая сотворила с ним такое. Только Сулла знал, как он хотел снова стать тем великолепным мужчиной, каким он был, когда уходил на войну с царем Митридатом. Но, сказал он себе, избегая смотреться в зеркало, чем скорее он наберется сил показать Риму, во что превратился, тем скорее научится забывать, что показало бы ему зеркало, если бы он посмотрелся в него. И это произошло. Главным образом потому, что его прогулки не были бесцельны, они вовсе не были причудой дряхлого старика. Сулла гулял, чтобы посмотреть, каким стал Рим, в чем Рим нуждался, что он сам должен сделать. И чем больше он ходил, тем больше он сердился — и приходил в возбуждение, потому что в его власти было взять в свои руки этот обветшалый город и сделать прекрасным, как прежде.

Еще Сулла ждал прибытия некоторых лиц, которые много значили для него, хотя он вряд ли любил их или в них нуждался: его жена, его близнецы, его взрослая дочь, его внуки… а также Птолемей Александр, наследник египетского трона. Они терпеливо ждали несколько месяцев под присмотром Хрисогона, вольноотпущенника и приближенного Суллы, сначала в Греции, потом в Брундизии, но к концу декабря они будут в Риме. Некоторое время Далматике придется жить в доме Агенобарба, но собственную резиденцию Суллы недавно начали отстраивать. Филипп, загорелый, красивый, прибыл с Сардинии, неофициально созвал Сенат и угрозами заставил этот запуганный орган проголосовать за то, чтобы из общественных фондов вернуть Сулле некогда конфискованное государством имущество. Спасибо, Филипп!

На двадцать третий день ноября диктаторство Суллы было официально утверждено и проведено законом. И в тот же самый день Рим проснулся и не увидел ни одной статуи Гая Мария — ни на Римском Форуме, ни на Бычьем и Овощном рынках, ни на перекрестках и площадях — нигде. Исчезли трофеи, развешанные в его Храме Чести и Доблести на Капитолии, пострадавшем от огня, но все еще хранившем вражеские доспехи, флаги, штандарты, все личные награды Мария за мужество, кирасы, которые он носил в Африке, при Аквах Секстиевых, в Верцеллах, в Альбе Фуценции. Статуи других людей тоже исчезли — Цинны, Карбона, старого Брута, Норбана, Сципиона Азиагена. Вероятно, потому, что их было значительно меньше, на их исчезновение отреагировали не так остро, как на исчезновение памяти Гая Мария. Сулла пробил огромную брешь, он оставил за собой целую аллею пустых цоколей, с которых было стерто имя ненавистного Мария, словно гермы с отбитыми гениталиями.

И в то же время пополз шепоток о других, более серьезных исчезновениях. Исчезали люди! Люди влиятельные, открыто поддерживавшие Мария, Цинну, Карбона или всех троих. В основном это были всадники, достигшие успеха в торговых и финансовых операциях, когда так трудно было это сделать. Всадники, которые получали от государства прибыльные контракты, или ссужали деньги своим сторонникам, или же обогащались другими путями благодаря присоединению к Марию, Цинне, Карбону или ко всем троим. Правда, ни один сенатор не пропал, и все же количество исчезнувших людей было настолько велико, что не заметить этого было невозможно. Несколько здоровых парней, числом десять-пятнадцать, стучали в дверь дома какого-нибудь всадника, их впускали, а через несколько минут они появлялись снова вместе с хозяином дома и уводили его — никто не знал куда!

Рим волновался. Рим стал понимать, что странствования его высохшего властелина представляли собою нечто большее, нежели обыкновенная прогулка. То, что являлось для них развлечением, пусть не всегда веселым, теперь напялило зловещую маску, и невинная эксцентричность вчерашнего дня обернулась подозрительностью сегодня и ужасом завтра. Сулла никогда ни с кем не разговаривал! Он разговаривал только с собой! Он стоял на одном месте очень подолгу, глядя — куда, неизвестно! Раз или два он кричал! Что же на самом деле он делал? И почему он это делал?

На фоне этих растущих опасений странная деятельность безобидно выглядевших групп частных лиц, которые стучали в двери домов, принадлежавших всадникам, сделалась более демонстративной. Их видели то тут, то там. Они что-то записывали или следовали, как тени, за каким-нибудь богатым банкиром Карбона или процветающим брокером Мария. Все чаще и чаще пропадали люди. А однажды неизвестные постучали в дверь одного сенатора-заднескамеечника, который всегда голосовал за Мария, за Цинну, за Карбона. Но сенатора не увели, как других. Когда он появился на улице, взметнулся меч — и его голова упала на землю с глухим стуком и откатилась в сторону. Тело так и осталось лежать, истекая кровью, но голова исчезла.

Люди начали искать предлог, чтобы пройти мимо ростры и пересчитать головы: Карбон, Марий-младший, Карринат, Цензорин, Сципион Азиаген, старый Брут, Марий Гратидиан, Понтий Телезин, Брут Дамасипп, Тиберий Гутта из Капуи, Соран, Мутил… Больше никого! Головы сенатора-заднескамеечника там не оказалось. Как и голов других исчезнувших людей. А Сулла продолжал гулять в своем идиотском парике, всегда криво сидящем на голове, с подкрашенными бровями и ресницами. Но если раньше люди останавливались и улыбались при встрече с ним — хотя в этих улыбках сквозила жалость, — то теперь они чувствовали неприятный холодок и старались свернуть куда-нибудь в сторону, только бы не встретиться с ним. Или со всего духу убегали, едва завидев диктатора. Теперь там, где был Сулла, больше никого не было. Никто не наблюдал за ним. Никто не улыбался, даже с жалостью. Никто не заговаривал с ним. Никто не приставал к нему. Он вызывал у всех холодный пот, как привидение.

Никогда прежде не появлялась в Риме общественная фигура, которая была бы окутана столь непонятной тайной. Поведение Суллы выходило за рамки нормы. Он должен был подняться на ростру на Форуме и красиво поведать всем о своих планах или пустить риторическую пыль в глаза Сената. Намерения, жалобы, цветистые фразы — он должен был высказать это! Кому-нибудь, если не всем. Римляне не склонны держать язык за зубами. Они всегда и все обсуждали. Римом правили слухи. Но от Суллы — ничего. Только одинокие бесцельные прогулки без сопровождения. И все же это исходило от него — отрубленные головы, исчезнувшие люди! Этот молчаливый и необщительный человек был властелином Рима.

* * *

В календы декабря Сулла созвал собрание Сената, первое со времени выступления Флакка. О, как сенаторы торопились в курию Гостилия! Дрожа больше от страха, чем от холода, с бешеным сердцебиением, задыхаясь, с расширенными зрачками, чувствуя тошноту. Они буквально попадали на свои стулья, словно чайки, побитые бурей, стараясь не смотреть вверх — из страха, что сейчас с крыши на них посыплются обломки черепицы, как на Сатурнина и его сторонников.

Все были объяты безымянным ужасом, даже Флакк, принцепс Сената, даже Метелл Пий, даже военные любимцы вроде Офеллы и сообщники вроде Филиппа и Цетега. И все же, когда Сулла вошел, он выглядел таким безобидным! Трогательная фигура! Его сопровождало беспрецедентное количество ликторов — двадцать четыре! Вдвое больше, чем полагалось консулу, и вдвое больше, чем у любого предыдущего диктатора.

— Настало время познакомить вас с моими намерениями, — сказал Сулла, не поднимаясь со своего курульного кресла. Слова вылетали вместе со струйками белого пара, так холодно было в помещении. — Я — законный диктатор, а Луций Валерий, принцепс Сената, — мой глашатай. Согласно закону Центуриата, который дал мне эту должность, я не обязан избирать других магистратов, если не захочу. Однако Рим всегда считал годы по именам ежегодных консулов, и я не стану нарушать традицию. Я не хочу, чтобы люди называли наступающий год «годом диктаторства Луция Корнелия Суллы». Поэтому я хочу, чтобы были выбраны два консула, восемь преторов, два курульных и два плебейских эдила, десять плебейских трибунов и двенадцать квесторов. А чтобы предоставить опыт управления молодым людям, которым впоследствии предстоит войти в Сенат, необходимо будет выбрать двадцать четыре военных трибуна. И я назначу трех человек чеканщиками и трех человек, которые будут следить за хранилищами.

Катула и Гортензия обуял такой ужас, что оба сидели, силясь не обгадиться и спрятав руки, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Не веря своим ушам, они слушали, как диктатор объявляет, что будет проводить выборы во все магистратуры! Они ожидали, что в них начнут швырять острую черепицу, или выстроят и обезглавят, или сошлют в ссылку, а имущество конфискуют. Они ожидали чего угодно, но это… Он что, блаженный? Разве он не знает, что творится в Риме? И если не знает, кто же тогда отвечает за те исчезновения и убийства?

— Конечно, — продолжал диктатор с раздражающей неотчетливой дикцией, — вы понимаете, что, когда я говорю «выборы», я не имею в виду выдвижение кандидатов и предвыборную кампанию. Я назову имена тех, кого вы должны будете выбрать. Свобода выбора сейчас невозможна. Мне нужны помощники в моей работе. Следовательно, это должны быть те люди, которые мне полезны, а не те, кого навяжут мне выборщики. Поэтому я хочу сообщить вам, кто будет кем в следующем году. Писарь, мой список!

Сулла взял листок бумаги у служащего Сената, чья единственная обязанность была хранить документы. Секретарь, записывавший на восковых табличках все, что произносил Сулла, оторвался от своего занятия.

— Итак, консулы. Старший — Марк Туллий Декула. Младший — Гней Корнелий Долабелла.

Вдруг раздался чей-то голос. Фигура в тоге вскочила со стула — Квинт Лукреций Офелла.

— Нет! Нет, я говорю! Ты отдаешь консульство Декуле? Нет! Кто такой Декула? Ничтожество, которое торчало здесь в полной безопасности, в Риме, пока лучшие люди Рима боролись за тебя, Сулла! Чем таким отличился Декула? Почему он? У него не достанет сил даже подтереть твою задницу своей тогой, Сулла! Это непростительный, злобный, несправедливый обман! Долабеллу я могу понять — все твои легаты знают о сделке, которую ты с ним заключил, Сулла! Но кто такой этот Декула? Что такого сделал этот Декула, чтобы стать старшим консулом? Я говорю — нет! Нет, нет, нет!

Офелла остановился, чтобы перевести дух. Заговорил Сулла:

— Мой выбор — старшим консулом будет Марк Туллий Декула. Вопрос закрыт.

— Тогда надо запретить тебе делать выбор, Сулла! У нас будут кандидаты и обычные выборы, и я выдвину свою кандидатуру!

— Не выдвинешь, — тихо сказал Сулла.

— Попробуй остановить меня! — крикнул Офелла и выбежал из помещения.

Снаружи роилась толпа, жаждавшая услышать результаты этого собрания Сената, первого с тех пор, как Сулла был утвержден диктатором. В толпе не оказалось людей, которые считали, что должны бояться Суллы, — те остались дома. Небольшая толпа, но тем не менее толпа. Расталкивая собравшихся, не обращая внимания на чины и звания тех, кто оказался у него на пути, Офелла кинулся вниз по ступеням Сената, по мостовой, к колодцу комиции и — прямо к ростре, встроенной в его стену.

— Римляне! — крикнул он. — Подойдите сюда, послушайте, что я хочу сказать об этом неконституционном монархе, которого мы добровольно назначили править нами! Он говорит, что необходимо выбрать консулов. Но кандидатов не будет — просто два человека по его выбору. Два никудышных, некомпетентных идиота, и один из них — Марк Туллий Декула, он даже не из знатного рода! Первый из его семьи сенатор-заднескамеечник, который пробрался в преторы при предательском режиме Цинны и Карбона! И все же он будет старшим консулом, в то время как такие люди, как я, остаются без награды!

Сулла поднялся и медленно прошел по мозаичному полу курии к портику, где постоял, жмурясь от яркого света и делая вид, что равнодушен к происходящему. На самом деле он зорко смотрел, как Офелла кричит с ростры. Не привлекая к себе внимания, примерно пятнадцать человек стали собираться у подножия сенатской лестницы.

Медленно, крадучись, сенаторы вышли из курии посмотреть и послушать, пораженные спокойствием Суллы. Они приободрились, глядя на него: Сулла вовсе не выглядел монстром, как они стали думать. Этот худой, жалкий человек просто не мог быть чудовищем!

— Вот, римляне, — продолжал Офелла громогласно, входя в раж. — Я не тот, кто может спокойно стерпеть подобные оскорбления! Я больше достоин быть консулом, чем такое ничтожество, как Декула! И я считаю, что выборщики Рима, если им позволят выбирать, выберут меня, а не подлых ставленников Суллы! В былые времена, когда люди были не согласны с предложенными кандидатами, они выступали перед народом и выдвигали свои кандидатуры!

Взгляды Суллы и вожака небольшой группы, стоявшей как раз под ним, встретились. Сулла кивнул, вздохнул и прислонил свое уставшее тело к колонне.

Ничем не примечательные люди тихо прошли сквозь небольшую толпу, приблизились к ростре, взошли на нее и взяли Офеллу. Мягкость их движений была кажущейся. Офелла яростно отбивался, но безуспешно. Они безжалостно сгибали его, пока он не упал на колени. Потом один из них взял Офеллу за волосы и откинул его голову назад, оголив шею. Взвился клинок. Когда голова отделилась от тела, человек, державший голову за волосы, покачнулся, потом высоко поднял голову, чтобы все могли видеть. В считанные мгновения Форум опустел, остались лишь ошеломленные отцы Сената.

— Положите голову на ростру, — сказал Сулла, выпрямился и вошел в помещение.

Двигаясь, как неживые, сенаторы последовали за ним.

— Итак, на чем я остановился? — спросил Сулла секретаря, который подался вперед и тихо что-то проговорил. — О да, понял! Спасибо! Я остановился на консулах. Далее я собирался говорить о преторах. Список! — Сулла протянул руку. — Спасибо. Итак, продолжаю… Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. Марк Эмилий Лепид. Гай Клавдий Нерон. Гней Корнелий Долабелла-младший. Луций Фуфидий. Квинт Лутаций Катул. Марк Минуций Терм. Секст Ноний Суфен. Гай Папирий Карбон. Я назначаю младшего Долабеллу городским претором, а Мамерка — преторам по делам иностранцев.

Поистине удивительный список! Ясно, что ни Лепида, ни Катула, которые при обычных выборах могли бы рассчитывать на первые места в списках голосования, не предпочли двум лицам, которые активно сражались за Суллу. И вот они — преторы, когда сторонниками Суллы сенаторского статуса и необходимого возраста пренебрегли! Фуфидий был вообще никто. А Ноний Суфен — младший сын сестры Суллы. Нерон — некий второстепенный Клавдий, не имеющий никакого значения. Терм — хороший солдат, но оратор никудышный, над ним всегда смеялись на Форуме. И словно чтобы досадить всем знатным римским родам, последним в списке преторов назван член семьи Карбона, который был сторонником Суллы, но ничем себя не проявил.

— Ты в списке, — шепнул Гортензий Катулу. — Они все еще покажут себя. Сулла не дурак, чтобы дать не ту работу не тому человеку. Меня интересует Декула. Настоящий бюрократ! Вот почему Сулла выбрал его: он должен был его выбрать, если учесть, что Долабелла получил консульство шантажом! Политика нашего диктатора будет скрупулезно выполняться, и Декула будет радоваться каждой казни.

Собрание продолжалось. Одно за другим звучали имена магистратов, и никто больше не возражал. Закончив, Сулла отдал список хранителю и опустил руки на колени.

— Я сказал все, что хотел сказать в данное время, кроме того, что я отметил нехватку в Риме жрецов и авгуров и скоро издам закон, чтобы поправить эту ситуацию. А сейчас послушайте вот что! — вдруг заорал он, заставив всех вскочить с мест. — Жрецов больше выбирать не будут! Это верх нечестивости — бросать бюллетени, чтобы определить, кто будет служить богам! Это торжественное и государственное событие превращено политический цирк, и в результате жреческие должности занимают люди, у которых нет ни традиций, ни уважения к обязанностям жреца. Если богам Рима не служить надлежащим образом, Рим не сможет процветать.

Сулла поднялся на ноги. Послышался чей-то голос. Удивленный, Сулла опять опустился в свое курульное кресло.

— Ты хочешь что-то сказать, дорогой Поросенок? — осведомился он, обратившись к Метеллу Пию старым прозвищем, которое тот унаследовал от своего отца.

Метелл Пий покраснел, но с решительным видом встал. Со времени его прибытия в Рим на пятый день ноября его заикание, почти исчезнувшее за последнее время, заметно усилилось. Он знал почему. Все дело в Сулле, которого он любил, но боялся. Однако Метелл Пий все же оставался сыном своего отца, а Метелл Нумидийский Свинка дважды терпел ужасные побои на Форуме во имя своих принципов и один раз даже уехал в ссылку, но принципом все равно не поступился. Поэтому сыну надлежало идти по стопам отца и поддержать честь семьи. И свое собственное dignitas.

— Лу-лу-ций Корнелий, т-т-ты ответишь н-н-на один вопрос?

— Ты заикаешься! — воскликнул Сулла почти нараспев.

— Д-д-да. Из-з-вини. Я постараюсь, — сказал Метелл Пий сквозь стиснутые зубы. — Известно ли тебе, Лу-лу-ций Корнелий, что людей убивают, а их имущество конфискуют п-п-по всей Италии и в Риме?

Сенат слушал, затаив дыхание, что ответит Сулла: знал ли он? По его ли приказу это делалось?

— Да, я знаю об этом, — сказал Сулла.

Коллективный вздох, общая дрожь, и всех словно вдавило в стулья. Сенат услышал самое худшее. Метелл Пий упрямо продолжал:

— Я п-п-понимаю, что необходимо наказывать виновных, но ни один человек не был судим. Не мог бы ты объяснить м-м-мне ситуацию? Например, с-с-сказать мне, когда ты намерен подвести черту? И вообще, сохранится ли у нас правосудие? И кто сказал, что эти люди совершили предательство, если их дело не рассматривалось в суде?

— Это по моему приказу они умерли, дорогой Поросенок, — строго ответствовал диктатор. — Я не намерен зря тратить деньги и время Сената на суды для людей, которые явно виноваты.

Поросенок не сдавался:

— Тогда м-м-можешь ли ты мне сказать, от кого ты намерен еще избавиться?

— Боюсь, что не могу, — ответил диктатор.

— Тогда, если ты н-н-не знаешь, от кого будешь избавляться, то хотя бы кого ты намерен наказать?

— Да, дорогой Поросенок, это я могу сделать для тебя.

— В таком случае, Лу-лу-ций Корнелий, пожалуйста, поделись этим с нами, — закончил Метелл Пий с явным облегчением.

— Не сегодня, — сказал Сулла. — Мы снова соберемся завтра.

На следующий день рано утром, с рассветом, все вернулись в курию Гостилия, но мало кто казался выспавшимся.

Сулла уже ждал их в помещении Сената, восседая в своем курульном кресле. Один писарь сидел со стилом и восковыми табличками, другой держал в руках рулон папируса. Как только жертвоприношение и авгурии показали, что знамения благоприятствуют проведению собрания, Сулла протянул руку к рулону. Он посмотрел на бедного Метелла Пия, измученного беспокойством.

— Вот, — сказал Сулла, — список людей, которые или уже умерли как предатели, или скоро умрут как предатели. Их имущество теперь принадлежит государству и будет продано на аукционе. Любой мужчина или женщина, которые увидят человека, чье имя оглашено в этом списке, будут застрахованы от возмездия, если он или она станут палачами.

Сулла передал список старшему ликтору.

— Прикрепи это на стену ростры, — велел он. — Пусть все граждане Рима узнают то, о чем один только мой дорогой Поросенок имел смелость спросить.

— Значит, если я увижу кого-то в твоем списке, я могу его убить? — нетерпеливо поинтересовался Катилина, которого Сулла попросил посещать собрания Сената, хотя он еще не стал сенатором.

— Да, это так, ты можешь убить любого из этого списка, мой маленький лизоблюд! И кстати, заработаешь на этом два таланта серебром, — объявил Сулла. — Конечно, я узаконю наказания. Я не сделаю ничего, что не будет иметь силу закона! Вознаграждение будет также узаконено, и все выплаты зарегистрируются, так что последующие поколения не забудут о тех, кто извлек для себя выгоду в эти дни.

Все прошло спокойно, но некоторые, например Метелл Пий, легко различили злой умысел Суллы. А таким, как Луций Сергий Катилина, явно было все равно.

* * *

Первый список содержал сорок имен сенаторов и шестьдесят пять — всадников. Его возглавляли имена Гая Норбана и Сципиона Азиагена, далее шли Карбон и Марий-младший, Карринат, Цензорин и Брут Дамасипп. Старого Брута не было. Большинство сенаторов, поименованных в списке, были уже мертвы. Однако списки в основном предназначались для того, чтобы информировать Рим о том, чьи поместья конфискованы. Они не сообщали, кто уже мертв, а кто еще жив. Второй список появился на ростре на следующий день: двести всадников. И третий список: двести пятьдесят всадников. Сулла, очевидно, покончил с Сенатом. Его настоящей целью было сословие всадников.

Leges Corneliae, законы Корнелия, узаконивающие эти оглашения имен и последующие действия, были исчерпывающими. Но основная их масса появилась в течение двух дней в начале декабря, а к середине декабря все уже находилось во власти бюрократа Декулы, как и предсказывал Катул. Любая случайность была учтена. Все имущество семьи человека, оглашенного в списке, стало собственностью государства и не могло быть переписано на имя наследника, не виновного ни в каком проступке. Никакое завещание осужденного не действовало. Ни один наследник, упомянутый в завещании, не мог ничего наследовать. Поименованный преступник мог законно быть казнен любым мужчиной или женщиной, будь он или она свободные, вольноотпущенные или рабы. Награда за убийство или за задержание осужденного составляла два таланта серебром, которые выдавались казной из конфискованного имущества и регистрировались в общественных бухгалтерских книгах. Раб, претендующий на награду, должен быть освобожден, вольноотпущенный переведен в сельскую трибу. Все мужчины, гражданские или военные, которые после того, как Сципион Азиаген нарушил перемирие, перешли на сторону Карбона или Мария-младшего, объявлялись врагами общества. Любой человек, предлагавший помощь или дружбу осужденному, объявлялся врагом общества. Сыновьям и внукам такового запрещалось занимать курульные должности и перекупать конфискованные имения или вступать во владение ими любыми другими способами. На сыновей и внуков уже умерших закон распространялся так же, как на сыновей и внуков еще живых. Последний закон этого пакета, обнародованного пятого декабря, гласил, что полностью процесс оглашения имен завершится в первый день июня следующего года. Еще целых полгода.

Таким образом, Сулла вступил в права диктатора, демонстрируя, что он не только властелин Рима, но также и владыка ужаса и тревожного ожидания. Не все минувшие дни мучительного зуда были проведены в пьяном ступоре. Сулла думал не только об этом, но и о многих других вещах. О том, как ему достичь господства над Римом. Что он будет делать, когда станет хозяином Рима. Как вызвать к себе такое отношение каждого мужчины, женщины, ребенка, которое позволит ему сделать все, что он задумал, не встретив сопротивления. Не солдаты, патрулирующие на улицах, но неизвестность, страх, ведущие и к надежде, и к отчаянию. Его фаворитами станут анонимные люди, которые могут быть соседями или друзьями тех, кого они выследили и убрали. Сулла намеревался создать климат, а не погоду. Люди в состоянии справиться с погодой. Но климат? О, климат может оказаться невыносимым.

И он думал, думал, думал, пока расчесывался до кровавых клочьев. Старый, безобразный, разочарованный человек, которому дали для игры самую чудесную игрушку на свете — Рим, его мужчин и женщин, собак и кошек, рабов и вольноотпущенников, низшее сословие, всадников и знать. С затаенной злобой, холодным и мрачным недовольством он тщательно разрабатывал план, терзаемый болью. Когда он наконец составил подробный план, ему стало легче.

Настало время диктатора.

Диктатор радостно взял в руки свою новую игрушку.

ЧАСТЬ II

ДЕКАБРЬ 82 г. до P. X. — МАЙ 81 г. до Р. Х

Пока все идет очень хорошо, решил Луций Корнелий Сулла в начале декабря. Многие все еще не решались убить кого-либо оглашенного в списке, но некоторые, например Катилина, показывали пример, и количество денег и имущества, конфискованных у поименованных преступников, увеличивалось. Конечно, Сулла шел по этому пути лишь ради денег. Откуда-то должны были поступать огромные суммы, в которых нуждался Рим, чтобы стать платежеспособным. При обычных обстоятельствах деньги пришли бы из сундуков провинций, но из-за действий Митридата на востоке и неприятностей, доставляемых Квинтом Серторием в обеих Испаниях, из провинций некоторое время будет не выжать дополнительных доходов. Поэтому отдать деньги должны Рим и Италия. И все же этот груз нельзя взвалить ни на плечи простых людей, ни на тех, кто Убедительно продемонстрировал свою лояльность делу Суллы.

Сулла никогда не любил Ordo Equester — девяносто одну центурию первого класса, в которые входили всадники-коммерсанты, и особенно восемнадцать центурий старших всадников, которые владели общественным конем. Среди них было много таких, кто разжирел при администрации Мария, Цинны, Карбона. Эти-то люди, решил Сулла, и заплатят по счету — ради экономического выздоровления Рима. Диктатор с радостным удовлетворением Думал, что нашел идеальное решение: не только казна наполнится, но он еще и уничтожит всех своих врагов.

К тому же он нашел время разобраться с другой своей антипатией — Самнием, причем самым жестким образом, послав в злополучную область двух худших, по его мнению, командиров — Цетега и Верреса. И четыре легиона хороших солдат.

— Не оставляйте ничего, — распорядился Сулла. — Я хочу превратить Самний в такое место, чтобы ни один человек не захотел жить там снова, даже старейший и самый патриотичный самнит. Срубите деревья, уничтожьте посевы на полях, сотрите с лица земли города и сады, — он улыбнулся своей ужасной улыбкой, — и снесите головы всем «шишкам».

Вот! Это научит самнитов. И избавит его от двух очень вредных человек на будущий год. Они не будут спешить с возвращением! Слишком много денег предстоит добыть сверх того, что они пришлют в казну.

Вероятно, для других частей Италии было хорошо, что семья Суллы прибыла в Рим именно в этот момент, чтобы внести в его жизнь какую-то видимость порядка, в котором он нуждался и по которому скучал, сам того не сознавая. Во-первых, он не знал, что вид Далматики окажется для него ударом. Колени его подогнулись, и он почти упал на стул, глядя на нее, как зеленый юнец пялится на неожиданный приход недосягаемой женщины.

Очень красивая — но это он всегда знал. Со смуглой кожей одного цвета с волосами. И этот взгляд любви, который, казалось, никогда не исчезал, никогда не менялся, неважно насколько стар и безобразен становился Сулла. И вот она сидит у него на коленях, обвив его тощую шею руками, прижав его лицо к груди, лаская его покрытую струпьями голову, целуя ее, словно это по-прежнему та великолепная голова с волосами оттенка красного золота, которыми он щеголял. Его парик — где его парик? А потом она рывком подняла его голову — и он почувствовал прелесть ее рта, захватившего его сморщенные губы и не отпускавшего их, пока они снова не ожили… К нему стали возвращаться силы. Он поднялся со стула, держа ее на руках, и, словно празднуя триумф, пошел в их комнату и там занялся с женой чем-то большим, чем просто триумф.

«Вероятно, — думал он, утопая в ней, — все же я способен любить».

— Как же я скучал по тебе! — сказал Сулла.

— Как же я тебя люблю! — ответила Далматика.

— Два года… Прошло два года.

— Словно две тысячи лет.

Когда первый пыл воссоединения прошел, она превратилась в разумную жену и с удовольствием, тщательно всего его осмотрела.

— Кожа твоя стала намного лучше!

— Я получил мазь от Морсима.

— Зуд прекратился?

— Да.

После этого она стала матерью и отказалась отдыхать, пока он не прошел с нею в детскую, чтобы поздороваться с маленькими Фавстом и Фавстой.

— Они ненамного старше нашей разлуки, — сказал он и вздохнул. — Они похожи на Метелла Нумидийского.

Далматика еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

— Я знаю… Бедняжки.

И этим закончился один из самых счастливых дней в жизни Суллы. Она смеялась вместе с ним!

Не зная, почему мама и смешной старик радостно обнимаются, двойняшки нерешительно улыбались, пока желание присоединиться к этому веселью не оказалось сильнее их. Может быть, в разгар этого веселья Сулла и не вполне полюбил их, но, во всяком случае, он нашел, что они довольно приятные малыши, даже если они и похожи на своего двоюродного дедушку Квинта Цецилия Метелла Нумидийского по прозванию Свинка. «Которого их отец убил — какая ирония судьбы! — подумал их отец. — Может быть, это возмездие мне от богов? Но чтобы поверить такому, надо быть греком, а я — римлянин. Кроме того, я буду уже давно мертв к тому времени, как эта парочка вырастет достаточно, чтобы сделаться божьим наказанием для кого-то другого».

* * *

Остальные вновь прибывшие домочадцы Суллы тоже чувствовали себя хорошо, включая старшую дочь Суллы Корнелию Суллу и ее двоих детей от умершего первого мужа. Маленькой Помпее было уже восемь лет. Она знала, что красива, и была полностью поглощена своей красотой. Шестилетний Квинт Помпей Руф полностью соответствовал своему последнему имени, так как был рыжеволосым, румяным, с розоватыми белками глаз и вспыльчивым характером.

— А как поживает мой гость, который не может пересечь померий, чтобы попасть в Рим? — поинтересовался Сулла у своего управляющего Хрисогона, чьей обязанностью было присматривать за семьей.

Немного похудевший (нелегко ухаживать за таким количеством людей с разными характерами, подумал Сулла), управляющий воздел глаза к потолку и пожал плечами.

— Боюсь, Луций Корнелий, что он не согласится оставаться за пределами померия, если ты лично не посетишь его и не объяснишь, почему так надо. Я пытался! Правда, я пытался! Но он считает меня мелкой сошкой, недостойной даже презрения, не говоря уж о доверии.

«Типично для Птолемея Александра», — подумал Сулла, выходя из города и направляясь к гостинице на Аппиевой дороге около первой вехи, где Хрисогон разместил кичливого, излишне чувствительного египетского царевича, который, хоть и находился под опекой Суллы уже три года, только теперь начал становиться обузой.

Утверждая, что он убежал от двора в Понте, Птолемей Александр появился в Пергаме, умоляя Суллу предоставить ему убежище. Сулла пришел в восхищение. Ведь это был не кто иной, как Птолемей Александр-младший, единственный законный сын фараона, который умер, пытаясь вернуть себе трон, в тот год, когда Митридат пленил его сына, жившего на острове Кос со своими двумя двоюродными незаконнорожденными братьями. Все три царевича были отправлены в Понт, а Египтом завладел старший брат умершего фараона Птолемей Сотер по прозвищу Латир (что означает «нут»), который провозгласил себя фараоном.

Как только Сулла увидел Птолемея Александра-младшего, он понял, почему Египет предпочел старого Латира. Птолемей Александр-младший был до такой степени женоподобен, что одевался, как возрожденная Изида, в развевающиеся драпировки, завязанные узлом и обернутые вокруг тела на манер эллинизированной богини Египта, носил золотую корону на златокудром парике и тщательно разрисовывал лицо. Он жеманничал, строил глазки, говорил с улыбочкой, шепелявил, быстро и суетливо двигался. И все же проницательный Сулла видел, что за этим женоподобным фасадом скрывается нечто стальное.

Птолемей Александр-младший рассказал Сулле о трех отвратительных годах, проведенных узником при дворе человека, который был самым агрессивным гетеросексуалом. Митридат искренне верил, что женоподобных мужчин можно «вылечить». Он подвергал молодого Птолемея Александра бесконечным унижениям, доводил до полного изнеможения с целью освободить беднягу от его наклонностей. Но это не помогало. Когда его заставляли ложиться в постель с понтийскими куртизанками и даже с простыми шлюхами, все заканчивалось одинаково: Птолемей Александр свешивал голову с кровати, и его рвало. Когда его заставляли надевать доспехи и маршировать с сотней насмехавшихся над ним солдат, он плакал и валился с ног от усталости. Когда его били кулаками, а потом стегали, он невольно выдавал себя — такое обращение только стимулировало его. Когда его вывели на суд на рыночную площадь в Амисе в его любимой одежде и в раскрашенном виде, в него полетели гнилые фрукты, яйца, овощи и даже камни. Он покорно все вынес, но не раскаялся.

У него появился шанс, когда во время успешной войны Суллы с Римом позиции Митридата зашатались и двор распался. Молодой Помпей Александр сбежал.

— Мои двоюродные братья-ублюдки предпочли, конечно, остаться в Амисе, — прошепелявил он Сулле. — Им-то отлично подходила атмосфера этого гнусного двора! Оба они охотно женились на дочерях Митридата от его жены Антиохи. Да пусть они забирают и Понт, и всех царских дочерей! Я ненавижу это место!

— И чего же ты хочешь от меня? — спросил тогда Сулла.

— Убежища. Приюта в Риме, когда ты вернешься туда. А когда Латир умрет — египетский трон. У него есть дочь, Береника, которая правит с ним как его царица. Но он не может жениться на ней, конечно. Он может жениться только на тетке, кузине или сестре, а таковых у него нет. Естественно, царица Береника переживет своего отца. Египетский трон наследуется по женской линии, что означает, что царь становится царем через брак с царицей или старшей царевной. Я — единственный законный Птолемей, который еще остался. Александрийцы имеют в этом деле решающее слово с тех пор, как македонские Птолемеи отказались сделать своей столицей Мемфис. И они захотят, чтобы я наследовал Латиру, и согласятся на мой брак с царицей Береникой. Когда Латир умрет, отправь меня в Александрию, чтобы я предъявил права на трон — с благословения Рима.

Некоторое время Сулла размышлял, весело глядя на Птолемея Александра. Потом сказал:

— Ты можешь жениться на царице, но сможешь ли ты иметь от нее детей?

— Наверное, нет, — спокойно ответил царевич.

— Тогда какой резон жениться? — ухмыльнулся Сулла.

Птолемей Александр явно не понял смысла сказанного.

— Я хочу быть фараоном Египта, Луций Корнелий, — торжественно возгласил он. — Трон принадлежит мне по праву. А что с ним случится после моей смерти, мне все равно.

— А кто после тебя еще может претендовать на трон?

— Только мои два ублюдочных кузена, которые сейчас ходят в любимчиках у Митридата и Тиграна. Я смог убежать, когда от Митридата прибыл гонец с приказом отослать нас троих на юг к Тиграну, который расширял свое царство в Сирии. Думаю, цель этого переезда — оградить нас от римского плена, если Понт падет.

— В таком случае твоих двоюродных братьев может не быть в Амисе.

— Они были там, когда я сбежал. Что случилось после моего побега — не знаю.

Сулла отложил перо и посмотрел глазами старого развратника на строптивого, вырядившегося юношу.

— Очень хорошо, царевич Александр, я предоставлю тебе убежище. Когда я вернусь в Рим, ты будешь сопровождать меня. Что касается получения тобой двойной короны Египта, наверное, лучше обсудить это, когда придет время.

Но время еще не пришло, когда Сулла медленно шел по Аппиевой дороге, направляясь к гостинице у первой вехи. И сейчас он мог предвидеть определенные трудности, связанные с Птолемеем Александром-младшим. Конечно, в голове у Суллы уже созрел план. Если бы эта идея не возникла у него при первой встрече с Птолемеем Александром, он просто отослал бы молодого человека к его дяде Латиру в Александрию и умыл бы руки. Но у него составилась некая схема, и теперь он мог только надеяться, что проживет достаточно, чтобы увидеть плоды своей затеи. Латир был значительно старше его, но явно пребывал в добром здравии. Говорят, в Александрии благоприятный климат.

— Однако, царевич Александр, — заговорил Сулла, когда его провели в лучшую комнату гостиницы, — я не могу содержать тебя за счет Рима все те годы, пока твой дядя не умрет. Даже в таком месте, как это.

Темные глаза гневно блеснули. Птолемей Александр взметнулся, как готовая ужалить змея.

— В таком месте, как это? Да я скорее вернусь в Амис, чем останусь в таком месте, как это!

— В Афинах, — холодно продолжал Сулла, — ты жил по-царски за счет афинян просто благодаря подаркам твоего дяди этому городу. Твой дядя одарил Афины после того, как я был вынужден пограбить их немножко. То была привилегия Афин. Мне ты ничего не стоил. Здесь же ты обходишься слишком дорого. Рим не в состоянии выкладывать на тебя такие суммы. Поэтому я предлагаю тебе на выбор два варианта. Ты можешь сесть на корабль — за счет Рима, отплыть в Александрию и помириться с твоим дядей Латиром. Или ты можешь сделать заем у одного из банкиров этого города, арендовать дом и слуг на Пинции или в любом другом приемлемом месте за пределами померия и оставаться там, пока не умрет твой дядя.

Трудно сказать, побледнел ли Птолемей Александр, так густо был наложен грим, но Сулле хотелось думать, что царевич все-таки побледнел. Конечно, он сразу поостыл.

— Я не могу поехать в Александрию, мой дядя прикажет меня убить!

— Тогда бери заем.

— Хорошо, возьму. Только скажи мне как.

— Я пошлю к тебе Хрисогона, и он тебя просветит. Он знает все. — Сулла не садился и теперь сразу направился к двери. — Кстати, Александр, ни при каких обстоятельствах ты не можешь пересечь священную границу Рима и войти в город.

— Но я умру от тоски!

Последовала знаменитая усмешка Суллы.

— Сомневаюсь, если станет известно, что у тебя водятся деньги и есть красивый дом. Александрия очень далеко от Рима, и должен признать, что ты превратишься в законного царя сразу же, как только Латир умрет. Чего ни я, ни ты не сможем узнать, пока новость не достигнет Рима. Поскольку Рим не потерпит правящего суверена в своих границах, ты должен держаться вне границ города. Я говорю серьезно. Не советую тебе пренебречь моим советом, иначе тебе уже не понадобится плыть в Александрию, чтобы преждевременно умереть.

Птолемей Александр разрыдался:

— Ты отвратительный, страшный человек!

Сулла вышел и направился к Капенским воротам, временами разражаясь смехом, похожим на ржание. Какой отвратительный, страшный человек этот Птолемей Александр! Но каким полезным он может оказаться, если у Латира хватит такта и здравого смысла умереть, пока Сулла еще будет диктатором! Он даже подпрыгнул от удовольствия при мысли о том, что же он сделает, когда услышит, что трон Египта опустел.

Сулла совершенно не думал о том, что его смех и подскок и эта зигзагообразная походка стали предвестником ужаса для каждого, кто случайно видел диктатора. А его мысли уже блуждали по легендарной Александрии.

* * *

Однако главное место в мыслях Суллы занимала религия. Как и большинство римлян, он не стал называть про себя имя бога, а закрыл глаза и представил себе, как он выглядит, причем у него непременно должен быть вид эллина. В эти дни считалось признаком изысканности показывать Беллону как вооруженную женщину, Цереру — как красивую матрону, несущую сноп пшеницы, Меркурия — в крылатой шапочке и в сандалиях с крылышками, потому что эллинизированное общество стояло выше римского, потому что эллинизированное общество презирало мистических богов как примитивных, недостойных поклонения со стороны интеллектуалов. Для греков их боги являлись, по существу, такими же людьми, только обладавшими сверхъестественными силами. Греки не могли вместить в свой рассудок некое существо, более сложное, чем человек. Поэтому Зевс, который был главой их пантеона, действовал как римский цензор, обладающий властью, но не всемогущий, и раздавал работу другим богам, которым нравилось его дурачить, шантажировать — словом, вести себя как плебейские трибуны.

Но римлянин Сулла знал, что латинские боги намного менее материальны, чем боги эллинов. Они не были человекоподобны, у них не было глаз, они не разговаривали, не обладали склонностью к анализу и мыслительным процессом, свойственным человеку. Римлянин Сулла знал, что боги — это специфические силы, которые управляют явлениями и контролируют другие силы, подвластные им. Боги питаются жизненными соками, поэтому им необходимы приносимые им жертвы. Они нуждаются в том, чтобы в мире живых царили порядок и система — равно как в их таинственном мире, потому что порядок в живом мире помогает поддерживать правильный ход вещей в мире сил.

Существуют силы, которые охраняют чуланы и амбары, силосные ямы и погреба, следят за тем, чтобы закрома всегда оставались полными, — они называются пенатами. Есть силы, которые охраняют корабли в плавании, перекрестки улиц и все неодушевленные предметы, — они называются ларами. Имеются и иные силы — они покровительствуют деревьям, чтобы те были высокими, чтобы у них хорошо росли ветви и листья, а корни проникали глубоко в землю. И силы, чья работа — чтобы вода была вкусной, а реки, стекая с гор, впадали в моря. В мире действует могущественная сила, которая некоторым людям дарует удачу и хорошее состояние, большинству — всего этого, но поменьше, а некоторым — вообще ничего. Эта сила называется Фортуной. А сила, которая именуется Юпитером Наилучшим Величайшим, — это сумма всех других сил, соединительная ткань, которая связывает их всех воедино неким способом, естественным для сил, но таинственным для людей.

Сулле было ясно, что Рим теряет связь со своими богами, со своими силами. Иначе почему тогда сгорел Большой Храм? Почему драгоценные записи ушли в небеса вместе с дымом? Почему погибли книги предсказаний? Люди забыли о тайнах, о строгих догматах и принципах, посредством которых действуют божественные силы. Выборы жрецов и авгуров расстраивают, разлаживают истинное соотношение сил в жреческих школах, мешают деликатно улаживать все вопросы. Именно это и происходит сейчас. Одни и те же семьи занимают определенные религиозные посты — с незапамятных времен и навсегда.

Поэтому прежде чем обратить свою могучую энергию на выправление скрипучих институтов и законов Рима, сначала Сулла должен очистить божественный эфир Рима, стабилизировать его божественные силы, чтобы они могли проявляться свободно. Как мог Рим ожидать чего-то хорошего, когда человек, утративший ценностные ориентиры, дошел до того, чтобы встать и выкрикнуть тайное имя Рима? Как мог Рим процветать, когда люди грабят свои храмы и убивают своих жрецов? Конечно, Сулла не помнил, что и сам однажды хотел ограбить римские храмы. Он только помнил, что этого не сделал. Он также не помнил, что именно сам он думал о богах, пока болезнь и вино не превратили его жизнь в кошмар.

В пожаре Большого Храма заключалось некое послание, Сулла чувствовал это нутром. И его миссия — остановить хаос, выправить смещение таинственных сил, которые сейчас движутся в сторону полного беспорядка. Если он этого не сделает, то двери, которые следует держать тщательно закрытыми, будут распахнуты настежь, а те двери, которые надлежит отворить, напротив, захлопнутся.

Сулла собрал жрецов и авгуров в старейшем храме Рима, храме Юпитера Феретрия (дарующего победу) на Капитолии. Храм был таким древним, что считалось, будто его построил сам Ромул — из цельных туфовых блоков, без штукатурки и отделки. Только две колонны поддерживали строгий портик. В этом храме не имелось никаких изображений. На простом квадратном пьедестале покоился прямой янтарный стержень длиной в локоть и кремниевый камень, черный и блестящий. Свет поступал в помещение только через дверь, и здесь пахло невероятной древностью — мышиным пометом, плесенью, сыростью, пылью. Единственный зал был площадью всего десять на семь футов, поэтому Сулла был благодарен тому обстоятельству, что состав Коллегии понтификов и Коллегии авгуров далеко не полон, иначе все не поместились бы.

Сам Сулла был авгуром. Авгурами были также Марк Антоний, младший Долабелла и Катилина. Из жрецов — Гай Аврелий Котта числился в коллегии дольше всех; за ним следовали Метелл Пий и Флакк, принцепс Сената, который являлся также flamen Martiales, верховным жрецом Марса. Далее Катул, Мамерк, Rex Sacrorum Луций Клавдий, родом из той единственной ветви Клавдиев, где давали имя Луций. И еще очень непростой человек — понтифик Брут, сын старого Брута, который все время гадал, огласят ли его имя в списках и если да, то когда.

— У нас нет великого понтифика, — начал Сулла, — и вообще нас очень мало. Я мог бы найти и более удобное место для встречи, но, думаю, небольшой дискомфорт не может рассердить наших богов. Мы уже давно привыкли заботиться сначала о себе, а уж потом о наших богах. И наши боги несчастны. Открытый в том же году, когда была образована наша Республика, наш храм Юпитера Величайшего сгорел не случайно. Я уверен, это произошло потому, что Юпитер Наилучший Величайший чувствует: Сенат и народ Рима не желают воздавать ему должное. Мы не так неопытны и легковерны, чтобы согласиться с варварскими верованиями в гнев богов — удары молнии, которые могут нас убить, или падающие колонны, которые могут нас раздавить. Все названное — лишь природные явления, и говорят они только об одном: данному человеку просто не повезло. А вот предзнаменования бывают очень плохие. Пожар нашего Большого Храма — ужасное предзнаменование. Если бы у нас все еще оставались пророческие книги, мы могли бы больше узнать об этом. Но они сгорели вместе с консульскими фасциями, изначальными Двенадцатью таблицами и многим другим.

Присутствовали пятнадцать человек. Места не хватало, чтобы отделить оратора от аудитории. Поэтому Сулла просто стоял в середине и говорил негромким голосом:

— Задача диктатора — вернуть религию Рима в ее древнюю, изначальную форму и заставить вас всех работать на эту цель. Теперь я имею право издавать законы, но ваша задача — выполнять их. В одном я уверен, ибо у меня были сны. Я авгур и знаю: я — прав. Поэтому я отменяю lex Domitia de sacerdotiis, который несколько лет назад навязал нам наш великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, доставив себе большое удовольствие. Почему он это сделал? Потому что он чувствовал: его семья оскорблена, а его самого игнорируют. Вот причины издания этого закона, в основе которого лежала человеческая гордыня, но не истинно религиозный дух. Я считаю, что Агенобарб, великий понтифик, огорчил богов, особенно Юпитера Наилучшего Величайшего. Поэтому больше не будут проводиться выборы служителей богов, даже великого понтифика.

— Но великий понтифик всегда избирался! — удивленно воскликнул Луций Клавдий, Rex Sacrorum. — Он — верховный жрец Республики! Его назначение должно быть демократичным!

— А я говорю — нет. Отныне он тоже будет выдвигаться своими коллегами в Коллегии понтификов, — сказал Сулла тоном, который пресек все возражения. — В этом я прав.

— Я не знаю… — начал Флакк и замолчал, встретившись взглядом с Суллой.

— А я знаю, так что покончим с этим! — Глаза Суллы скользнули по лицам присутствующих и погасили любые возможные протесты. — Я также думаю, что нашим богам не нравится, что нас так мало, поэтому я принял еще одно решение. В каждой жреческой коллегии, как низшей, так и высшей, будет по пятнадцать членов вместо десяти или двенадцати. Один жрец больше не будет совмещать по две обязанности. Кроме того, пятнадцать — счастливое число, центр, вокруг которого так и вьются несчастливые числа тринадцать и семнадцать. Магия чисел очень важна. Магия создает пути, по которым распространяются божественные силы. Я считаю, что числа обладают великой магией. Поэтому мы заставим магию работать на Рим, на его выгоду, и это будет нашим священным долгом.

— Вероятно, — осмелился Метелл Пий, — м-м-мы можем назначить т-т-только одного к-к-кандидата на ве-великого понтифика? В таком случае мы можем, по крайней мере, провести выборы.

— Выборов не будет! — рявкнул Сулла.

Наступила тишина. Никто не посмел даже шевельнуться. Помолчав некоторое время, Сулла заговорил снова:

— Есть один жрец, который по ряду достаточных причин вызывает у меня беспокойство. Это наш flamen Dialis, фламин Юпитера, молодой человек по имени Гай Юлий Цезарь. После смерти Луция Корнелия Мерулы Гай Марий и его подкупленный и оплачиваемый фаворит Цинна сделали этого юношу специальным жрецом Юпитера. Люди, назначившие Цезаря, сами по себе были зловещими фигурами. Они нарушили существующий порядок выборов, который должен включать все коллегии. Другая причина моего беспокойства касается моих предков, ибо первый Корнелий, прозванный Суллой, был именно фламином Юпитера. Но то, что сгорел Большой Храм, — знак намного более страшный. Поэтому я стал наводить справки об этом молодом человеке и узнал, что он наотрез отказывался соблюдать правила, положенные фламину, пока не получил toga virilis. С тех пор, насколько мне удалось выяснить, его поведение стало ортодоксальным. Все это могло быть лишь симптомом его юности. Но мое мнение в данном случае не имеет значения. Что думает по этому поводу Юпитер Величайший? Вот что важно. Ибо, мои коллеги жрецы и авгуры, я узнал, что храм Юпитера загорелся за два дня до июльских ид, то есть тринадцатого июля. Именно в этот день родился нынешний фламин Юпитера. Знак!

— Это мог быть и хороший знак, — сказал Котта, которого беспокоила судьба именно этого фламина Юпитера.

— Да, мог, — согласился Сулла, — но не мне это решать. Как диктатор, я могу определить способ, как назначать наших жрецов и авгуров. Я могу отменить всеобщие выборы. Но случай с фламином Юпитера — особый. Вы все должны решать его судьбу. Все вы! Фециалы, понтифики, авгуры, жрецы священных книг, даже салии. Котта, я назначаю тебя ответственным за расследование, поскольку ты дольше всех служишь понтификом. До декабрьских ид, когда мы снова встретимся в этом храме, чтобы обсудить религиозные взгляды нашего фламина Юпитера. — Сулла пристально посмотрел на Котту. — Пусть все останется в тайне. Ни одного слова не должно выйти за пределы этого храма. Особенно ничего не должен знать сам молодой Цезарь.

Сулла шел домой, посмеиваясь и потирая от удовольствия руки. Он придумал самую замечательную шутку! Шутку, которую Юпитер Величайший сочтет потрясающей поддержкой для себя. Принесение жертвы! Живая жертва за Рим — за Республику, чьим верховным жрецом он был! Его придумали, чтобы заменить Rex Sacrorum и царя. «О, идеальная шутка! — воскликнул Сулла про себя, смеясь до слез. — Я принесу Великому Богу жертву, которая охотно пойдет на заклание и будет продолжать приносить себя в жертву до самой смерти! Я подарю Республике и Великому Богу лучшую долю жизни человека — я предложу его страдания, его печаль, его боль. И все с его согласия. Потому что он никогда не откажется принести себя в жертву!»

На следующий день Сулла опубликовал первые свои законы, целью которых было привести в порядок государственную религию, развесив их на ростре и на стене Регии. Присутствующие у ростры вообразили, что это новый список осужденных изменников, поэтому те, кто жаждал получить награду, устремились к листкам, но скоро отошли, разочарованные: это оказался список лиц, которые теперь являлись членами различных коллегий жрецов — низших и высших. В каждой по пятнадцать человек, патрициев и плебеев (плебеев больше), отлично распределенных между знаменитыми семьями. Ни одного недостойного имени! Никаких Помпеев, или Туллиев, или Дидиев! Только Юлии, Сервилии, Юнии, Эмилии, Корнелии, Клавдии, Сульпиции, Валерии, Домиции, Муции, Лицинии, Антонии, Манлии, Цецилии, Теренции. Замечено было также, что Сулла стал еще и жрецом в дополнение к своему авгурству и что он был единственным, кто совмещал две должности.

«Я должен быть в обоих лагерях, — сказал он себе, размышляя над списком. — Я — диктатор».

Через день он опубликовал дополнение к списку, содержащее только одно имя. Имя нового великого понтифика — Квинта Цецилия Метелла Пия Поросенка. Заика в роли жреца!

Римляне были вне себя от ужаса, когда увидели это вселяющее страх имя на ростре. Новый великий понтифик — Метелл Пий? Как это может быть? Что случилось с Суллой? Он что, совсем рехнулся?

Дрожавшая от страха депутация явилась к нему в дом Агенобарба. Это были жрецы и авгуры, включая и самого Метелла Пия. По понятным причинам он не был спикером депутации. В эти дни он так заикался, что ни у кого не хватало терпения стоять в ожидании, переминаясь с ноги на ногу, пока Поросенок облечет свои пляшущие мысли в слова. От лица всех заговорил Катул.

— Луций Корнелий, почему? — простонал он. — Неужели мы не можем сказать «нет»?

— Я н-н-не хочу эт-т-той раб-б-боты! — жутко заикаясь, проговорил Поросенок, вращая глазами и размахивая руками.

— Луций Корнелий, ты не можешь! — воскликнул Ватия.

— Это немыслимо! — воскликнул Мамерк.

Сулла дал им время выпустить пар. При этом ни один мускул не дрогнул на его лице, в глазах не мелькнуло ни искры эмоций. Сулла не должен показывать им, что это шутка. Они всегда должны видеть его серьезным. Ибо он на самом деле был серьезен. Да! Юпитер пришел к нему во сне прошлой ночью и сказал, что ему очень понравилась эта замечательная, идеальная шутка.

Наконец они успокоились. Наступило тревожное молчание. Слышно было только, как тихо плачет Поросенок.

— Фактически, — спокойно заговорил Луций Корнелий Сулла, — как диктатор я могу делать все, что сочту правильным. Но дело не в этом. Дело в том, что во сне ко мне пришел Юпитер Величайший и специально попросил назначить Квинта Цецилия своим великим понтификом. Когда я проснулся, то посмотрел на знаки, и они были очень благоприятны. По пути на Форум, куда я шел, чтобы прикрепить два листа на ростру и на Регию, я увидел пятнадцать орлов, летящих слева направо. И ни один филин не прокричал, ни одна молния не сверкнула.

Депутаты глянули в лицо Суллы, потом уставились в пол. Сулла был крайне серьезен. Кажется, Юпитер Величайший тоже был серьезен.

— Но ни один ритуал, проводимый великим понтификом, не может содержать ошибку! — воскликнул наконец Ватия. — Ни один жест, ни одно действие, ни одно слово не может быть неправильным! Как только будет допущена ошибка, всю церемонию придется начинать сначала!

— Я знаю об этом, — тихо сказал Сулла.

— Луций Корнелий, ты же должен понять! — воскликнул Катул. — Пий заикается почти на каждом слове! И когда он начнет ритуал в качестве великого понтифика, нам придется торчать здесь целую вечность!

— Я все прекрасно понимаю, — очень серьезно сказал Сулла. — Помните, что и я тоже буду с вами. — Он пожал плечами. — Что мне сказать? Вероятно, это какая-то особая жертва, которой требует от нас Великий Бог, потому что в делах, касающихся наших богов, мы ведем себя не так, как должно? — Он повернулся к Метеллу Пию, взял его трясущуюся руку. — Конечно, дорогой Поросенок, ты можешь отказаться. В наших законах о религии не сказано, что ты не можешь отказаться.

Поросенок схватил край тоги свободной рукой, чтобы вытереть глаза и нос. Он глубоко вдохнул:

— Я сделаю это, Луций Корнелий, если Великий Бог требует этого от м-м-меня.

— Ну вот видишь? — обрадовался Сулла, похлопывая его по руке. — Ты почти преодолел это! Практика, дорогой Поросенок! Практика!

Первый пароксизм смеха грозил перейти в обвал. Сулла поспешно отпустил депутацию и кинулся в свой кабинет, где и закрылся. Он бросился на ложе, обхватил себя руками и захохотал. Он ржал до слез. Когда у него перехватило дыхание, он скатился на пол и лежал там, крича и дрыгая ногами, до спазмов в животе, таких болезненных, что он едва не умер. Но он продолжал смеяться, уверенный в том, что знаки действительно были благоприятные. И весь день, как только перед его мысленным взором вставал Поросенок с выражением благородного самопожертвования на лице, он сгибался пополам от смеха. Он хохотал каждый раз, когда вспоминал выражение лиц Катула, Ватия и своего зятя Мамерка. Превосходно, превосходно! Идеальная справедливость, эта шутка Юпитера. Все получили по заслугам. Включая и Луция Корнелия Суллу.

* * *

В декабрьские иды около шестидесяти человек — членов низших и высших жреческих коллегий — пытались втиснуться в храм Юпитера Феретрия.

— Мы засвидетельствовали богу свое уважение, — сказал Сулла. — Не думаю, что он будет против, если мы выйдем на воздух.

Он уселся на низкую стенку, отгораживающую старое Убежище от сада, поднимающегося вверх по обеим сторонам холма к двойной вершине Капитолия и Акрополя, и жестом пригласил остальных опуститься на траву.

«Вот одна из странностей Суллы, — думал несчастный Поросенок. — Он умеет каждую мелочь преподнести с огромным величием и — как сейчас — какое-нибудь очень важное событие свести до обыденности. Для праздных посетителей Капитолия, которые, задыхаясь, дошли до верхних ступеней лестницы Убежища, срезая путь между Римским Форумом и Марсовым полем, собравшиеся жрецы должны сейчас выглядеть как странствующий философ с учениками или как сельский старый папочка со всеми своими братьями, племянниками, сыновьями и кузенами».

— О чем ты хочешь сообщить, Гай Аврелий? — спросил Сулла Котту, который сидел в середине переднего ряда.

— Во-первых, это задание было очень трудным для меня, Луций Корнелий, — ответил Котта. — Я думаю, ты знаешь, что молодой Цезарь — мой племянник?

— Как и то, что он и мой племянник, хотя по браку, а не по крови, — жестко ответил диктатор.

— Тогда я должен задать тебе еще один вопрос. Намерен ли ты наказать Цезарей, занеся их в свои списки?

Сулла невольно подумал об Аврелии и энергично замотал головой:

— Нет, Котта, не намерен. Цезари, которые были моими шуринами много лет назад, все уже мертвы. Они никогда не совершали никаких преступлений против государства, хотя все они были людьми Мария. Для этого имелись веские причины. Марий помогал семье деньгами, и в основе их лояльности лежала обычная благодарность. Вдова старого Гая Мария — кровная тетя мальчика, а ее сестра была моей первой женой.

— Но ты внес в списки семьи Мария и Цинны?

— Да.

— Благодарю, — сказал Котта, довольный. Он прокашлялся. — Молодому Цезарю было всего тринадцать лет, когда его торжественно и надлежащим образом посвятили в сан жреца Юпитера Величайшего. Он отвечал всем требованиям, кроме одного. Он был патрицием, оба родителя которого были живы, однако еще не вступил в брак. Гай Марий обошел это препятствие, подобрав ему невесту, на которой Цезарь и женился еще до церемонии инаугурации и посвящения. Жена — младшая дочь Цинны.

— Сколько лет ей было? — спросил Сулла, щелкнув пальцами слуге, и тот быстро передал диктатору широкополую шляпу крестьянина, надев которую Сулла хитро взглянул из-под полей — точно как сельский папочка.

— Ей было семь лет.

— Понимаю. Следовательно, брак детей. Тьфу! Наверняка Цинна был голоден, да?

— Именно, — отозвался Котта, чувствуя себя неловко. — Во всяком случае, мальчик не горел желанием стать жрецом. Он настоял на том, что, пока не наденет тогу мужчины, он будет вести образ жизни знатного римского юноши. Молодой Цезарь ходил на Марсово поле, где фехтовал, стрелял из лука, метал копья, — и чем бы он ни занимался, во всем проявлял талант. Мне сказали, что он совершал уж совсем невероятное: брал самого быстрого коня и скакал без седла галопом, держа руки за спиной. Старики на Марсовом поле очень хорошо помнят его и считают это жречество досадным недоразумением, ввиду явной склонности мальчика к военной службе. Что касается его поведения в другом, источник — его мать, моя сводная сестра Аврелия — сообщает, что он не придерживался положенного ему рациона, обрезал ногти железным ножом, стриг волосы железной бритвой, завязывал одежду узлом и носил пряжки.

— Что произошло после того, как он надел тогу мужчины?

— Он радикально изменился, — сказал Котта, и в голосе его прозвучало удивление. — Бунт — если это был бунт — прекратился. Цезарь всегда скрупулезно выполняет свои жреческие обязанности, непременно надевает apex и laena и соблюдает все запреты. Его мать говорит, что ему так и не пришлась по душе его роль, но он с нею смирился.

— Понимаю. — Сулла ударил пятками в стену, потом сказал: — Картина проясняется, Котта. И к какому же выводу ты пришел относительно молодого Цезаря и его жречества?

Котта нахмурился:

— Есть одна трудность. Если бы у нас имелись все пророческие книги, мы смогли бы окончательно прояснить вопрос. Но у нас их нет. Поэтому окончательное мнение мы сформулировать не можем. Не вызывает сомнений, что по закону мальчик — фламин Юпитера, но с религиозной точки зрения мы в этом не уверены.

— Почему?

— Все это зависит от гражданского статуса жены Цезаря. Ее зовут Циннилла. Сейчас ей двенадцать лет. В одном мы абсолютно уверены: жречество Юпитера — это двойное служение, включающее и жену, и мужа. Супруга носит титул фламиники, на нее распространяются те же запреты, у нее имеются свои обязанности. Если она не отвечает надлежащим критериям, тогда жречество ее мужа остается под вопросом. И мы пришли к выводу, что Циннилла не отвечает всем религиозным критериям, Луций Корнелий.

— Действительно? И как же ты пришел к такому заключению, Котта? — Сулла с силой двинул по стене и о чем-то подумал. — Брачные отношения были осуществлены?

— Нет. Не были. Циннилла — совсем ребенок, она живет у моей сестры с тех пор, как вышла замуж за молодого Цезаря. А моя сестра — настоящая римлянка, аристократка, — сказал Котта.

Сулла чуть улыбнулся:

— Я знаю, что она настоящая.

— Да…

Котта беспокойно поерзал, вспомнив спор, который разгорелся среди домашних Котты о природе дружбы между Аврелией и Суллой. Он также знал, что должен критиковать один из новых законов Суллы о проскрипциях. Но храбро решил все-таки сказать и покончить с этим.

— Мы думаем, что Цезарь — фламин Юпитера, но что его жена — не фламиника. По крайней мере, именно так мы поняли твои законы о проскрипциях, которые в вопросе о несовершеннолетних детях осужденных не объясняют, распространяется ли на этих детей закон lex Minicia. Сын Цинны был совершеннолетним, когда его отца объявили вне закона, поэтому гражданство младшего Цинны не вызывало сомнений. А как быть с гражданским статусом несовершеннолетних детей, особенно девочек? Распространяется ли потеря гражданства отцом несовершеннолетней девочки только на него? Вот что мы должны решить. И, учитывая строгость твоих законов о проскрипциях в отношении прав детей и других наследников, мы пришли к заключению, что здесь можно применить lex Minicia de liberis.

— Дорогой Поросенок, а ты что хочешь сказать? — спросил диктатор сдержанно, совершенно пропустив мимо ушей замечание о юридической неточности его закона. — Не торопись, не торопись! У меня сегодня больше никаких дел нет.

Метелл Пий покраснел:

— Как говорит Гай Котта, здесь можно применить закон о статусе гражданства для ребенка осужденного. Когда один родитель не гражданин Рима, ребенок не может быть гражданином Рима. Следовательно, жена Цезаря — не гражданка Рима и поэтому по закону о религии не может быть фламиникой.

— Блестяще, блестяще! Ты все сказал без единой ошибки, Поросенок! — Сулла постучал пятками по стене. — Значит, во всем виноват я, да? Я издал закон, который требует дополнительных разъяснений. Так?

Котта глубоко вдохнул.

— Да, — смело подтвердил он.

— Все это правильно, Луций Корнелий, — вмешался Ватия, решив, что пора внести и свою лепту. — Но мы очень хорошо знаем, что наше толкование закона может оказаться неправильным. Мы со всем почтением просим объяснить нам.

— Ну что же, — сказал Сулла, съезжая со стены, — мне кажется, самый лучший выход из этой ситуации — чтобы Цезарь нашел новую фламинику. Хотя он может быть женат браком confarreatio, с точки зрения и гражданского, и религиозного законов развод в данном случае возможен. Мое мнение таково: Цезарь должен развестись с дочерью Цинны, которая неприемлема для Великого Бога в качестве фламиники.

— Конечно, аннулирование брака, — сказал Котта.

— Развод, — твердо повторил Сулла. — Хотя все без исключения клянутся, что брачных отношений не было, мы можем попросить весталок проверить девственную плеву девушки, ведь мы имеем дело с Юпитером Наилучшим Величайшим. Ты указал мне, что мои законы допускают различное толкование. Фактически ты осмелился истолковать их сам, не придя ко мне проконсультироваться, прежде чем выносить решение. В этом твоя ошибка. Ты должен был посоветоваться со мной. Но поскольку ты этого не сделал, теперь ты должен смириться с последствиями. Развод diffarreatio.

Котта поморщился:

— Diffarreatio — это же ужасная процедура.

— Меня до слез трогает твоя боль, Котта.

— Я должен передать это мальчику, — с окаменевшим лицом сказал Котта.

Сулла протянул ему руку.

— Нет! — резко возразил он. — Ничего не говори мальчику, вообще ничего! Только скажи ему, чтобы он пришел ко мне домой завтра до обеда. Я предпочитаю сообщить ему сам. Ясно?

* * *

— Итак, — сказал Котта Цезарю и Аврелии вскоре после этого, — ты должен увидеться с Суллой, племянник.

Цезарь и его мать были встревожены. Они молча проводили гостя до дверей. После ухода брата Аврелия прошла с сыном в кабинет.

— Сядь, мама, — ласково попросил он.

Аврелия присела на краешек стула.

— Мне это не нравится, — сказала она. — Почему он хочет, чтобы ты пришел к нему?

— Ты слышала дядю Гая. Он начинает реформировать религию и хочет увидеть меня в качестве фламина Юпитера.

— Я не верю этому, — упрямо повторила Аврелия.

Встревоженный, Цезарь подпер рукой подбородок и пытливо посмотрел на свою мать. Он думал не о себе. Он мог справиться с чем угодно, что бы ни случилось, и знал это. Нет, он волновался за нее и за других женщин своей семьи.

Беды неумолимо преследовали их со времени совещания, которое созвал Марий-младший, чтобы обсудить свое возможное консульство. Весь сезон искусственной радости и уверенности, всю ужасную зиму — к зияющей яме, поражению при Сакрипорте. О Марии-младшем они практически ничего не знали с тех самых пор, как он стал консулом. Даже его мать и жена. Была еще любовница, красивая римлянка всаднического сословия, по имени Преция. Именно она занимала каждый свободный миг в жизни Мария-младшего. Довольно богатая, чтобы быть независимой, она залучила в свои сети Мария-младшего, когда ей было уже тридцать семь лет. И замуж она не собиралась. В восемнадцать лет она уже выходила замуж, но только подчиняясь отцу, который умер вскоре после этого. Преция быстро завела несколько любовников, и ее муж развелся с ней. Это ее очень устраивало. Она стала вести образ жизни, который нравился ей больше всего. Она держала собственный салон и сделалась любовницей интересного аристократа, который приводил к ней своих друзей, приносил политические интриги на ее обеденное ложе и в постель. И таким образом давал ей возможность соединять политику со страстью — неотразимое сочетание для Преции.

Марий-младший был ее самым крупным уловом. Со временем он ей даже стал нравиться. Ее забавляло его юношеское позерство. Ее притягивала магия имени Гая Мария. И еще ей льстил тот факт, что молодой старший консул предпочитал ее своей матери Юлии и жене Муции. Так что она предоставила свой большой и со вкусом обставленный дом всем друзьям Мария-младшего, а свою кровать — небольшой, избранной группе политиков, которая являлась узким кругом друзей Мария-младшего. Когда Карбон (презираемый ею) уехал в Аримин, Преция сделалась главным советником своего любовника во всем и считала, что это она, а вовсе не Марий-младший правит Римом.

Поэтому когда пришло известие, что Сулла собирается покинуть Теан Сидицин, и Марий-младший объявил, что уже давно пора ему присоединиться к своей армии, у Преции появилась идея сопровождать молодого старшего консула на войну. Но этого не получилось. Марий-младший нашел типичное решение проблемы (а Преция тем временем уже становилась для него проблемой): он покинет Рим, когда стемнеет, ничего ей не сказав. Что ж! Преция пожала плечами и постаралась найти себе другую забаву.

Все это означало, что ни его мать, ни его жена не смогли с ним проститься, пожелать удачи, которая ему безусловно могла понадобиться. И Марий-младший ушел. Чтобы никогда больше не вернуться. Новость о Сакрипорте добралась до Рима после того, как Брут Дамасипп (слишком преданный Карбону, чтобы уважать Прецию) начал бойню. Среди тех, кто умер, был Квинт Муций Сцевола, великий понтифик, отец жены Мария-младшего и хороший друг матери Мария-младшего.

— Это сделал мой сын, — сказала Юлия Аврелии, когда та пришла предложить свою помощь.

— Ерунда! — успокаивающе возразила Аврелия. — Это был Брут Дамасипп, и больше никто.

— Я видела письмо, которое мой сын написал собственной рукой и прислал из Сакрипорте, — сказала Юлия, втянув в себя воздух, словно ей трудно было дышать. — Он не мог смириться с поражением, не попытавшись отомстить. И как могу я ожидать, что моя невестка захочет со мной разговаривать?

Цезарь тихо сидел в дальнем углу комнаты и пристально наблюдал за лицами женщин. Как мог Марий-младший причинить такую боль тете Юлии? Особенно после того, что натворил в конце своей жизни его сумасшедший старик отец! Юлия завязла в своем огромном горе, как муха в куске янтаря. Она стала еще красивее, потому что застыла. Боль таилась внутри, никто ее не видел. Даже глаза не выдавали ее.

Вошла Муция. Юлия отпрянула, отвела взгляд.

Аврелия сидела прямо, черты лица заострились, лицо каменное.

— Муция Терция, ты винишь Юлию за убийство твоего отца? — строго спросила она.

— Конечно нет, — ответила жена Мария-младшего, пододвинула стул к Юлии, села и взяла ее руки в свои. — Пожалуйста, Юлия, посмотри на меня.

— Не могу.

— Посмотри! Я не намерена возвращаться в дом моего отца и жить там с мачехой. Я также не хочу переезжать в дом моей матери с ее отвратительными мальчишками. Я хочу остаться здесь, с моей дорогой и доброй свекровью.

Значит, с этой стороны все обстояло хорошо. Казалось, жизнь продолжалась — для Юлии и Муции Терции, хотя они ничего не слышали о том, что Марий-младший заперт в Пренесте. Сообщения с разных полей сражений были в пользу Суллы. «Если бы Марий-младший был сыном Аврелии, — размышлял сын Аврелии, — его мало утешили бы мысли о матери, пока тянутся бесконечные дни в Пренесте». Аврелия — не такая мягкосердечная, не такая любящая, не такая всепрощающая, как Юлия. Если бы она была такой, он мог бы стать похожим на Мария-младшего! Цезарь унаследовал от своей матери отчужденность. И ее жесткость.

Плохие новости громоздились одна на другую. Карбон сбежал ночью. Сулла заставил отступить самнитов. Помпей и Красс разбили армию, которую Карбон бросил в Клузии. Поросенок и Варрон Лукулл контролировали Италийскую Галлию. Сулла вошел в Рим только на несколько часов, чтобы назначить временное правительство, — и оставил вместо себя Торквата с фракийской кавалерией, чтобы быть уверенным, что временное правительство будет функционировать успешно.

Сулла не пришел навестить Аврелию, что очень удивило ее сына. Удивило до такой степени, что он попробовал кое-что разузнать. О той неожиданной встрече недалеко от Теана Сидицина Аврелия почти ничего не рассказывала. И теперь она сидела невозмутимая. Цезарь решил нарушить это спокойствие.

— Он должен был прийти к тебе! — сказал Цезарь.

— Он больше никогда ко мне не придет, — ответила Аврелия.

— Почему?

— Те посещения остались в прошлом.

— В том прошлом, когда он был достаточно красив, чтобы нравиться? — фыркнул ее сын, внезапно проявив так сурово подавляемый характер.

Аврелия застыла и уничтожающе посмотрела на Цезаря.

— Ты глуп и оскорбляешь меня. Уйди! — приказала она.

Он ушел. И никогда больше не затрагивал эту тему. Что бы Сулла ни значил для Аврелии, это ее дело.

Они слышали об осадной башне, которую соорудил Марий-младший, и о ее бесславном конце; о других его попытках прорваться сквозь стену Офеллы. А потом, в последний день октября, пришло ужасное известие о том, что девяносто тысяч самнитов стоят в лагере Помпея Страбона у Квиринальских ворот.

Следующие два дня были худшими в жизни Цезаря. Задыхаясь в своем жреческом наряде, с запретом дотрагиваться до меча и смотреть на умирающих, он закрылся в кабинете и приступил к работе над новой эпической поэмой — на латыни, не на греческом, — выбрав дактилический гекзаметр, чтобы сочинять было труднее. Шум сражения звенел в его ушах, но он постарался отвлечься от него и все продолжал плести этот сводящий с ума спондей и громоздить пустые фразы. Ему до боли хотелось быть там. Он признавался себе, что ему все равно, на чьей стороне драться, лишь бы драться…

И когда ночью звуки замерли, он быстро вышел из кабинета, нашел мать, склонившуюся над счетами, и встал в дверях, трясясь от гнева.

— Как я могу написать что-то, если ничего не знаю? — выкрикнул он. — О чем творили создатели великой литературы, если не о войне и о воинах? Разве Гомер зря растратил жизнь на трескучие фразы? Разве Фукидид считал искусство пчеловодства подходящей темой для своего пера?

Аврелия знала, как осадить Цезаря, и произнесла холодным тоном:

— Вероятно, нет, — и возобновила свою работу.

В ту ночь миру пришел конец. Сын Юлии был мертв, все они были мертвы, и Рим принадлежал Сулле, который не пришел к Аврелии и не прислал никакого сообщения.

То, что Сенат и Центуриатное собрание проголосовали за то, чтобы он был диктатором, знали все и без конца об этом говорили. Луций Декумий рассказал Цезарю и молодому Гаю Матию, который жил в другой квартире на первом этаже их дома, о таинственном исчезновении всадников.

— Пропадают все, кто разбогател при Марии, Цинне или Карбоне. И это не несчастные случаи. Тебе повезло, что твой папа уже давно мертв, Прыщик, — сказал Луций Декумий Гаю Матию, который получил это неблагозвучное прозвище, как только научился ходить. — И твой папа тоже, наверное, молодой Павлин, — сказал он Цезарю.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Матий, нахмурившись.

— Я имею в виду вот что. Несколько с виду неприметных человек ходят по городу и «крадут» богатых всадников, — сказал смотритель общины перекрестков. — Большей частью вольноотпущенники. Но это не обычные болтливые греки-гомики. Их всех так или иначе зовут Луций Корнелий. Мои братья по общине и я называем их приспешниками Суллы. Потому что они все принадлежат ему. Попомните мои слова, это не сулит ничего хорошего. И я могу предсказать, что они еще много повыщипывают богатых всадников.

— Сулла не может этого сделать! — сказал Матий, сжав зубы.

— Сулла может сделать все, что захочет, — возразил Цезарь. — Его назначили диктатором. Это даже лучше, чем царь. Его эдикты имеют силу законов. Он не ограничен законом lex Caecilia Didia, по которому следует, что должно пройти семнадцать дней между провозглашением закона и его утверждением. Он даже не обязан обсуждать свои законы в Сенате или в собраниях. И его нельзя привлечь к суду ни за какие действия, даже за совершенные в прошлом. Однако, — добавил Цезарь задумчиво, — думаю, что если Рим не взять в жесткие руки, он погибнет. Поэтому я надеюсь, что для Суллы все сложится удачно. И надеюсь, у него достаточно ума, способности к предвидению и смелости сделать то, что должно.

— У этого человека, — сказал Луций Декумий, — достаточно наглости для всего.

Живя в самом центре Субуры — беднейшего и самого разноязыкого района Рима, они понимали, что проскрипции Суллы не влияют на их жизнь так, как на жизнь тех, кто обитает в Каринах, на Эсквилине, Палатине, верхнем Квиринале и Виминальском холме. Хотя некоторые всадники первого класса были намного беднее, чем иные субуранцы, немногие из обитающих в Субуре обладали статусом выше казначея и почти никто не имел политических контактов, грозящих им теперь, когда Сулла встал у власти.

Когда Юлия и Муция Терция увидели, что имя Мария-младшего стоит вторым сверху в первом списке, они пришли к Аврелии. Поскольку обычно Аврелия приходила к ним, их визит оказался сюрпризом. Они принесли весть о списке, которая еще не дошла до Субуры. Сулла постарался, чтобы Юлия долго не томилась ожиданием решения своей судьбы.

— Я получила уведомление, его принес мне претор по гражданским делам, молодой Долабелла. — Юлия поежилась. — Неприятный человек! Имение моего бедного сына конфисковано. Ничего нельзя спасти.

— И твой дом тоже? — побелев, спросила Аврелия.

— Все. У него имелся подробный список имущества. Все акции рудников в Испании, земли в Этрурии, наша вилла в Кумах, дом здесь, в Риме, еще земли, которые Гай Марий приобрел в Лукании и Умбрии, посевы пшеницы на реке Баграде в провинции Африка, красильни для шерсти в Иераполе, стеклодувные мастерские в Сидоне. Даже ферма в Арпине. Все это принадлежит теперь Риму, и мне сказали, что все будет выставлено на аукцион.

— О, Юлия!

Но Юлия была из рода Юлиев. Она улыбнулась. Ей даже удалось донести эту улыбку до глаз.

— Не все так плохо! Я получила личное письмо от Суллы, в котором он говорит, что я получу сто талантов серебром от продажи. В такую сумму он оценивает мое приданое. Боги свидетели, я ведь выходила замуж без единого сестерция! Но я буду иметь сто талантов, потому что, как говорит Сулла, я — сестра Юлиллы. Ради нее, поскольку она была его женой, он не хочет, чтобы я нуждалась. Письмо довольно вежливое.

— Вообще-то это немало, но после того, что ты имела, это ничто, — со вздохом сказала Аврелия.

— Я смогу купить неплохой домик на Длинной улице, и у меня еще будет достаточный доход. Конечно, рабов продадут на аукционе вместе с домом, но Сулла позволил мне оставить Строфанта. Я так рада этому! Бедный старик чуть с ума не сошел от горя. — Юлия замолчала, ее серые глаза наполнились слезами. — Во всяком случае, я смогу устроиться довольно прилично. Это больше, чем могут сказать жены или матери других поименованных в списке. У них не осталось ничего.

— А как же ты, Муция Терция? — спросил Цезарь. — Ты записана как жена Мария или как дочь Муция?

По ней не было заметно, чтобы она горевала по мужу. Вот тетя Юлия — та горевала, хотя по ней и не видно. Но Муция Терция?

— Я записана как жена Мария, — ответила она, — поэтому я теряю свое приданое. Имение моего отца сильно обременено долгами. В его завещании мне ничего не выделено. Если что-то и было, все равно моя мачеха постаралась бы, чтобы мне ничего не досталось. Моя мать в безопасности: Метелл Непот — сторонник Суллы. Но их два сына должны идти в завещании впереди меня. По пути сюда мы с Юлией обсудили этот вопрос. Я останусь с ней. Сулла запретил мне снова выходить замуж, поскольку я была женой Мария. Да в общем-то, я и не хочу другого мужа.

— Это кошмар! — воскликнула Аврелия. Она взглянула на свои запачканные чернилами пальцы с припухшими суставами. — Может получиться так, что мы тоже окажемся в списке. Мой муж до конца оставался человеком Гая Мария. А после его смерти — человеком Цинны.

— Но этот дом записан на твое имя, мама. Поскольку все Котты — за Суллу, он должен остаться твоим, — сказал Цезарь. — Я могу потерять свою землю. Но по крайней мере, так как я — flamen Dialis, государство будет платить мне жалованье, а на Форуме у меня Государственный дом. Я думаю, Циннилла потеряет свое приданое.

— А родственники Цинны потеряют все, — сказала Юлия и вздохнула. — Сулла хочет покончить с оппозицией.

— А что с Аннией? И старшей дочерью, Корнелией Цинной? — спросила Аврелия. — Мне никогда не нравилась Анния. Она была плохой матерью для моей маленькой Цинниллы. Она неприлично быстро снова вышла замуж после смерти Цинны. Поэтому, смею сказать, она не пропадет.

— Ты права. Она достаточно давно жена Пупия Пизона Фругия, чтобы считаться женой именно Пупия, а не Цинны, — сказала Юлия. — Я многое узнала от Долабеллы, он с удовольствием рассказал мне, кто еще пострадает. Бедная Корнелия Цинна считается принадлежавшей к семье Гнея Агенобарба. Конечно, она потеряла свой дом, а Анния отказалась принять ее. Вероятно, она живет со старой теткой-весталкой на Задней улице.

— Как же я рада, что обе мои девочки замужем за нейтралами! — воскликнула Аврелия.

— У меня тоже есть новости, — заговорил Цезарь, чтобы отвлечь внимание женщин от их невзгод.

— Какие?

— Наверное, Лепид это предчувствовал. Вчера он развелся со своей женой, дочерью Сатурнина, Апулеей.

— О, это ужасно! — воскликнула Юлия. — Я еще могу понять, почему те, кто выступал против Суллы, должны быть теперь наказаны, но для чего должны страдать их дети и дети их детей? Вся эта суматоха с Сатурнином случилась так давно! Сулле наплевать на Сатурнина. Напрасно Лепид так поступил с ней. Она ведь родила ему троих замечательных сыновей!

— Больше она никого не родит, — сказал Цезарь. — Она легла в горячую ванну и перерезала себе вены. Так что теперь Лепид бегает по городу и проливает потоки слез от горя. Тьфу!

— Но ведь он всегда был таким, — презрительно фыркнула Аврелия. — Не отрицаю, в мире должно найтись место и для слабых людей, но беда Марка Эмилия Лепида в том, что он искренне считает себя настоящим мужчиной.

— Бедный Лепид! — вздохнула Юлия.

— Бедная Апулея, — довольно сухо промолвила Муция Терция.

* * *

Теперь, после того, что рассказал им Котта, появилось нечто вроде уверенности в том, что Цезари не будут поименованы в списках. При шестистах югерах земли в Бовиллах у Цезаря останется сенаторский ценз. «Нет, меня не беспокоит ценз сенатора», — думал он, с кривой улыбкой наблюдая, как сыплется сухим водопадом снег из светового колодца. Flamen Dialis автоматически становился членом Сената.

Пока он любовался внезапным приходом зимы, его мать следила за ним.

«Такой славный человек, — думала она, — и это — мое произведение, больше ничье. И хотя у него много превосходных качеств, он далеко не идеален. Не такой сочувствующий, не такой ласковый, как его отец, несмотря на то что очень похож на отца. Но и на меня тоже. Он так разносторонне талантлив. Пошли его куда угодно в этом доме, он может сразу определить, что где не в порядке: трубы, черепица, штукатурка, ставни, водостоки, окраска, дерево. А как он усовершенствовал тормоза и краны для нашего старого изобретателя! Он ведь умеет писать и на иудейском, и на медийском! Он говорит на десяти языках благодаря нашим разноязычным жильцам. Прежде чем он стал мужчиной, он уже превратился в легенду на Марсовом поле. В этом клянется мне Луций Декумий. Он плавает, ездит верхом, бегает, как ветер. Он пишет поэмы и пьесы — не хуже, чем Плавт и Энний. Впрочем, я его мать и не должна так говорить. А его риторика, как говорил мне Марк Антоний Гнифон, не знает себе равных. Как это выразился Гнифон? Мой сын может заставить плакать камни и неистовствовать горы. Он изучил законодательство, он мгновенно прочитывает любой текст, как бы плох ни был почерк. Во всем Риме никто больше не может этого сделать, даже это чудо по имени Марк Туллий Цицерон. А что касается женщин, — как они преследуют его! По всей Субуре. Конечно, он воображает, будто я не знаю. Он думает, что я считаю его девственником, ожидающим свою маленькую женушку. Ну что ж, так даже лучше. Мужчины — странные создания, когда дело доходит до той части их бытия, которая делает их мужчинами. Да, мой сын не идеален. Он просто потрясающе одарен. У него вспыльчивый характер, хотя он старается держать себя в руках. Он в чем-то эгоист и не всегда внимателен к чувствам и нуждам других. А что касается его помешательства на чистоте, — мне, конечно, нравится видеть его таким разборчивым, но чтобы до такой степени! Это уж точно не от меня. Он даже не посмотрит на женщину, пока она не выйдет прямо из ванны. И я подозреваю, что он сначала осмотрит ее с головы до ног, вплоть до состояния кожи между пальцами ног. Это в Субуре-то! Однако он прямо нарасхват. Поэтому местные женщины сделались поразительными чистюлями — как раз с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать. Рано созрел! Я надеялась, что мой муж пользовался местными женщинами в те долгие годы, что он проводил вдали от дома, но он всегда говорил мне, что этого не было, что он ждал меня. Если мне что-то в нем и не нравилось, так именно это. Такой груз вины и ответственности он переложил на меня! Мой сын никогда не сделает такого со своей женой. Я надеюсь, она оценит свою удачу. Сулла. Его вызвали к Сулле. Хотела бы я знать зачем. Хотела бы я…»

Внезапно Аврелия очнулась от своих мыслей, увидев, что Цезарь перегнулся через стол и со смехом щелкает пальцами перед ее лицом.

— Где ты была? — спросил он.

— Здесь — и везде, — ответила Аврелия. Встав, она почувствовала, что замерзла. — Я велю Бургунду принести тебе жаровню, Цезарь. В этой комнате очень холодно.

— Беспокойная натура, — любовно промолвил ей вслед Цезарь.

— Я не хочу, чтобы ты предстал перед Суллой, гнусавя и непрерывно чихая, — отозвалась мать.

Но тем утром он не чихал и не гнусавил. Молодой человек появился в доме Гнея Агенобарба за час до назначенного времени, готовый мерзнуть в атрии, но не рисковать опозданием. Действительно, управляющий, чрезвычайно угодливый грек с масленым взглядом, сообщил посетителю, что он пришел слишком рано, так не угодно ли ему подождать? Чувствуя, как мурашки бегают по коже, Цезарь кивнул и отвернулся от человека, который скоро будет знаменитым, — весь Рим будет знать Хрисогона.

Но Хрисогон не ушел — ему явно приглянулся привлекательный юноша, и у Цезаря хватило ума не сделать того, что так хотелось, — вбить зубы этого парня ему в горло. Вдруг его осенило. Он быстро вышел на лоджию, а управляющий слишком не любил холод, чтобы последовать за ним.

В этом доме имелись две лоджии, и та, на которой стоял Цезарь, рисуя на снегу полумесяцы носком своей сандалии на деревянной подошве, выходила не на Римский Форум, а на Палатинский утес, в направлении кливуса Победы. Прямо над ним находилась лоджия другого дома, которая буквально нависала над домом Агенобарба.

Цезарь наморщил лоб, вспоминая былых обитателей этого здания. Марк Ливий Друз, убитый в атрии своего дома десять лет назад. Так вот где все эти дети-сироты обитали под строгим надзором… Кого? Правильно, дочери этого Сервилия Цепиона, который утонул, возвращаясь из своей провинции! Гнея? Да, Гнея. И ее ужасной матери Порции Лицинианы! Уйма маленьких Сервилиев Цепионов и Порциев Катонов. Порциев Катонов салонианской ветви, потомков раба. Теперь из них остался один. Вон он стоит, облокотившись на мраморную балюстраду, болезненно худенький мальчик с длинной шеей, что делало его похожим на аиста, и крупным носом, заметным даже на таком расстоянии. Грива прямых рыжих волос. Без сомнения, этот из рода Катона-цензора!

Все эти мысли указывали на одну черту Цезаря, которую при перечислении качеств сына не указала его мать: молодой Цезарь обожал сплетни и ничего не забывал.

— Почтенный жрец, мой хозяин готов увидеться с тобой.

Цезарь с усмешкой повернулся и весело помахал рукой мальчику, стоящему на балконе Друза. Его очень позабавило то, что мальчик не отреагировал. Маленький Катон, наверное, был слишком изумлен, чтобы махнуть в ответ. Во временном жилище Суллы не было никого, кто бы нашел время подружиться с бедным парнем, похожим на страуса, потомком землевладельца из Тускула и кельтиберского раба.

* * *

Хотя Цезарь был подготовлен к виду диктатора Суллы, он все-таки испытал потрясение. Неудивительно, что Сулла не стал навещать Аврелию! «На его месте я тоже не пришел бы», — подумал Цезарь и, ступая как можно тише, вошел в комнату.

Первая реакция Суллы: он посмотрел на молодого Цезаря как на незнакомого человека. Но это из-за безобразного красно-пурпурного жреческого плаща и странного шлема из слоновой кости, создававшего впечатление лысины.

— Сними все это, — приказал Сулла и снова обратился к документам, разложенным на столе.

Когда Сулла снова поднял голову, жречонок исчез. Перед Луцием Корнелием Суллой стоял его давно умерший сын. Волосы у Суллы поднялись дыбом на руках и на затылке. Из его горла вырвался сдавленный звук, и он с трудом поднялся на ноги. Золотистые волосы, большие голубые глаза, удлиненное лицо Цезарей, этот рост… Но потом затуманенное слезами зрение Суллы начало улавливать отличия. Высокие острые скулы Аврелии, впалые щеки, изящный рот со складками в уголках. Юноша старше, чем был Сулла-младший, когда умер. «Ох, Луций Корнелий, сын мой, почему ты умер?»

Диктатор смахнул слезы.

— На миг мне показалось, что передо мной стоит сын, — хрипло признался он и вздрогнул.

— Он был моим двоюродным братом.

— Помню, ты говорил, что он тебе нравится.

— Да.

— Больше, чем Марий-младший, так ты говорил.

— Да.

— И ты написал поэму на его смерть, но сказал, что она недостаточно хороша, и не показал мне.

— Да, это правда.

Сулла снова опустился в кресло, руки его дрожали.

— Садись, мальчик. Вот сюда, здесь света побольше, и я могу тебя видеть. Глаза мои уже не те, что раньше.

Нужно внимательно слушать его! Он послан Великим Богом, чьим жрецом является.

— Что тебе сказал твой дядя Гай Котта?

— Только то, что я должен с тобой увидеться, Луций Корнелий.

— Зови меня Сулла, так все меня зовут.

— А меня все зовут Цезарь, даже моя мать.

— Ты — фламин Юпитера.

Что-то мелькнуло в тревожно знакомых глазах. Почему они такие знакомые, если глаза его сына были голубее и веселее? В этих глазах — гнев. Или боль? Нет, не боль. Гнев.

— Да, я — фламин Юпитера, — отозвался Цезарь.

— Люди, которые назначили тебя на эту должность, были врагами Рима.

— В то время, когда меня назначали, они не были врагами Рима.

— Это справедливо. — Сулла взял свое камышовое перо в золотой оправе, снова положил. — У тебя есть жена.

— Да.

— Она дочь Цинны.

— Да.

— Ты осуществил брачные отношения?

— Нет.

Встав из-за стола, Сулла подошел к окну, раскрытому настежь, несмотря на жуткий холод. Цезарь улыбнулся про себя, подумав, что бы сказала на это его мать: вот еще один человек, которому наплевать на стихии.

— Я приступил к восстановлению Республики, — заговорил Сулла, глядя из окна на статую Сципиона Африканского, водруженную на высокую колонну. Сейчас он и старый коротконогий толстый Сципион Африканский находились на одном уровне. — По причинам, полагаю, тебе понятным, я решил начать с религии.

Мы растеряли старые ценности и должны их вернуть. Я отменил всеобщие выборы жрецов и авгуров, включая великого понтифика. Политика и религия в Риме переплетены очень сложно, но я не хочу, чтобы религия оставалась служанкой политики, когда должно быть наоборот.

— Понимаю, — сказал Цезарь, не вставая с кресла. — Однако я считаю, что великого понтифика следует выбирать всеобщим голосованием.

— Что ты там считаешь, мальчик, меня не интересует.

— Тогда зачем я здесь?

— Да уж конечно не затем, чтобы делать мне умные замечания.

— Прости.

Сулла резко обернулся, зло посмотрел на жреца Юпитера.

— Ты нисколько меня не боишься, мальчик, да?

Цезарь улыбнулся — такой похожей улыбкой! — улыбкой, которой радуются и сердце, и ум.

— Я, бывало, прятался в фальшивом потолке над нашей столовой и подглядывал, как ты разговариваешь с моей матерью. Времена изменились, изменились и обстоятельства. Но трудно бояться того, кого ты внезапно полюбил, когда узнал, что он не любовник твоей матери.

Эти слова вызвали такой взрыв хохота, что у Суллы снова появились слезы в глазах.

— Вот уж правда! Не был. Однажды я попытался, но она оказалась мудрее меня. У твоей матери мужской ум. Я не приношу счастья женщинам. Никогда не приносил. — Блеклые беспокойные глаза смотрели на Цезаря сверху вниз. — Ты тоже не принесешь счастья женщинам, хотя их будет очень много.

— Почему ты позвал меня, если не нуждаешься в моих советах?

— Это связано с аннулированием противозаконных положений в религии. Говорят, ты родился в тот же самый день, когда сгорел храм Юпитера.

— Да.

— И как ты это понимаешь?

— Как хороший знак.

— К сожалению, Коллегия понтификов и Коллегия авгуров не согласны с тобой, молодой Цезарь. Недавно они обсуждали тебя и твой фламинат и пришли к выводу, что существует некое нарушение правил в твоем жречестве, которое и стало ответственно за разрушение храма Великого Бога.

Радость озарила лицо Цезаря:

— О, как я рад услышать то, что ты только что сказал!

— А что я сказал?

— Что я больше не фламин Юпитера.

— Я не говорил этого.

— Ты сказал! Ты сказал!

— Ты меня не так понял, мальчик. Ты определенно фламин Юпитера. Пятнадцать жрецов и пятнадцать авгуров пришли к такому выводу без тени сомнений.

Радость померкла.

— Лучше бы я был солдатом, — угрюмо проговорил Цезарь. — Я больше подхожу для этого.

— Чем бы ты хотел быть, не имеет значения. Значение имеет то, чем ты являешься сейчас. И чем является твоя жена.

Цезарь нахмурился, пытливо посмотрел на Суллу:

— Ты уже второй раз упомянул мою жену.

— Ты должен развестись с ней, — прямо сказал Сулла.

— Развестись с ней? Не могу!

— Почему?

— Мы поженились по обряду confarreatio.

— Существует такая вещь, как diffarreatio.

— Но почему я должен с ней разводиться?

— Потому что она — дочь Цинны. Оказывается, мои законы относительно оглашенных в списках людей и их семей содержат небольшую неточность в отношении гражданского статуса несовершеннолетних детей. Жрецы и авгуры решили, что здесь действует закон lex Minicia. Это означает, что твоя жена — не римлянка и не патрицианка. Поэтому она не может быть фламиникой. Поскольку твой фламинат предусматривает служение божеству обоих супругов, законность ее положения так же важна, как и твоего. Ты обязан с ней развестись.

— Я не сделаю этого, — сказал Цезарь, вдруг нашедший выход из ненавистного жречества.

— Ты сделаешь все, что я тебе прикажу, мальчик.

— Я не сделаю ничего, чего не должен делать.

Сморщенные губы медленно втянулись.

— Я — диктатор, — ровным голосом сказал Сулла. — Ты разведешься с женой.

— Я отказываюсь, — ответил Цезарь.

— Я могу заставить тебя сделать это, если потребуется.

— Как? — презрительно спросил Цезарь. — Ритуал diffarreatio требует моего полного согласия и сотрудничества.

Пора сломать хребет этому несносному ребенку! Сулла показал Цезарю когтистое чудовище, которое жило в нем и которому впору выть на луну. Но даже при внезапном проявлении этого чудовища Сулла понял, почему глаза Цезаря так знакомы ему. Они были похожи на его собственные! Глядят на него равнодушно-холодным, пристальным взглядом змеи. И чудовище уползло внутрь. Впервые в жизни Сулла не нашел способа подчинить своей воле другого человека. Гнев, который должен был бы овладеть им, не приходил. Вынужденный смотреть на самого себя в лице кого-то другого, Луций Корнелий Сулла оказался бессилен.

Здесь можно использовать только слова.

— Я поклялся восстановить надлежащие этические нормы mos maiorum в религии, — сказал Сулла. — Рим будет чтить своих богов и заботиться о них так, как он это делал на заре Республики. Юпитер Наилучший Величайший недоволен. Тобой или, точнее, твоей женой. Ты — его специальный жрец, и твоя жена — неотделимая часть твоего служения. Ты должен отделаться от этой неприемлемой жены, взять другую. Ты должен развестись с дочерью Цинны, неримлянкой.

— Нет, — сказал Цезарь.

— Тогда мне придется найти другое решение.

— Могу предложить одно, — тут же сказал Цезарь. — Пусть Юпитер Величайший сам разведется со мной. Аннулируй мой фламинат.

— Я мог бы это сделать как диктатор, если бы не вовлек жрецов в это дело. Я связан их решением.

— В таком случае получается, — спокойно сказал Цезарь, — что мы зашли в тупик, да?

— Нет. Есть еще один выход.

— Убить меня.

— Именно.

— И кровь фламина Юпитера будет на твоих руках, Сулла.

— Нет, если тебя убьет кто-то другой. Я не согласен с греческой метафорой, Гай Юлий Цезарь. И наши римские боги тоже. Вину нельзя переложить на другого.

Цезарь обдумал его слова.

— Похоже, ты прав. Если ты прикажешь убить меня кому-то другому, вина падет на того человека. — Он поднялся с кресла, сразу став выше Суллы. — Тогда наш разговор окончен.

— Окончен. Если ты не передумаешь.

— Я не разведусь с женой.

— Тогда я прикажу убить тебя.

— Если сможешь, — сказал Цезарь и вышел.

— Ты забыл свои laena и apex, жрец! — крикнул ему вслед Сулла.

— Сохрани их для следующего фламина Юпитера.

* * *

Цезарь заставил себя идти домой медленно, гадая, как скоро Сулла придет в себя. То, что диктатор выбит из колеи, он увидел сразу. Очевидно, немногие осмеливались бросить вызов Луцию Корнелию Сулле.

Воздух был морозный, было очень холодно, хотя и выпал снег. А детский жест — швырнуть плащ — лишил Цезаря последней защиты от холода. А-а, неважно. Не умрет же он, пока идет от Палатина до Субуры. Намного важнее, как поступить дальше. Ибо Сулла прикажет его убить, в этом Цезарь нисколько не сомневался. Он вздохнул. Можно было бы сбежать. Хотя молодой Цезарь знал, что может постоять за себя, он не строил иллюзий относительно того, кто из них победит, если он останется в Риме. Победит, конечно, Сулла. Однако в распоряжении Цезаря был по меньшей мере один день. Диктатор, как и любой другой человек, находился во власти медленно работающей бюрократической машины. Он еще должен переговорить с одной из тех групп ничем не приметных людей, а для этого ему придется выкроить время в своем загруженном графике. Его вестибюль, как успел заметить Цезарь, полон клиентов, а не оплачиваемых убийц. Жизнь в Риме совсем не похожа на греческую трагедию: никаких пылких речей не произносят перед людьми, рвущимися вперед, точно свора собак на поводке. Когда Сулла найдет время, он отдаст приказ. Но не сейчас.

Когда Цезарь вошел в квартиру матери, он весь посинел от холода.

— Где твоя одежда? — ахнула Аврелия.

— У Суллы, — еле выговорил он онемевшими губами. — Я оставил ее для следующего фламина Юпитера. Мама, он сам показал мне, как можно избавиться от этого!

— Расскажи, — попросила она, усаживая сына возле жаровни.

Он рассказал.

— О Цезарь, почему? — воскликнула Аврелия, когда он закончил свой рассказ.

— Да ладно, мама, ты же сама знаешь почему. Я люблю свою жену. Это прежде всего. Все эти годы она жила с нами и смотрела на меня в ожидании внимания, какого не пожелали ей уделить ни отец, ни мать. Она всегда считала меня самым чудесным, что было в ее маленькой жизни. Как я могу отказаться от нее? Ведь она же дочь Цинны! Нищая! И даже больше не римлянка! Мама, я не хочу умирать. Лучше уж быть фламином Юпитера. Но есть вещи, за которые стоит умереть. Принципы. Обязанности римлянина-аристократа, которые ты прививала мне с такой бескомпромиссной настойчивостью. Я отвечаю за Цинниллу. Я не могу бросить ее! — Цезарь пожал плечами, повеселел. — Кроме того, это для меня выход. Раз я отказываюсь развестись с Цинниллой, следовательно, я неугоден Великому Богу в качестве его жреца. Поэтому я должен продолжать стоять на своем.

— До тех пор, пока Сулла не прикажет тебя убить.

— Это в руках Великого Бога, мама, ты знаешь. Я верю, что Фортуна дала мне случай и что я должен воспользоваться им. Мне только нужно дожить до того дня, когда Сулла умрет. Как только он умрет, ни у кого не хватит смелости убить фламина Юпитера. И Коллегия будет вынуждена снять с меня эти жреческие оковы. Мама, я не верю, будто Юпитер Величайший хочет, чтобы я оставался его специальным жрецом. Я верю, что у него для меня найдется другая работа, которая принесет Риму больше пользы.

Аврелия больше не спорила.

— Деньги. Тебе нужны будут деньги, Цезарь. — Она провела рукой по волосам, как всегда делала, когда пыталась разобраться в финансах. — Тебе потребуется более двух талантов серебром, потому что такова цена оглашенного человека. Если тебя найдут там, где ты спрячешься, ты должен будешь заплатить значительно больше двух талантов, чтобы информатор отпустил тебя. Трех талантов хватит, чтобы откупиться, и еще останется на что жить. Теперь другой вопрос: смогу ли я найти три таланта, не обращаясь к банкирам? Семьдесят пять тысяч сестерциев… Десять тысяч есть у меня в комнате. Сейчас наступил срок уплаты ренты, и я смогу собрать ее. Когда жильцы узнают, зачем мне срочно понадобились деньги, они уплатят. Они любят тебя, хотя почему они должны тебя любить, не знаю. Ты очень трудный ребенок и упрямый! Гай Матий может знать, где достать еще. И думаю, Луций Декумий держит у себя под кроватью горшок со своей неправедной добычей….

И Аврелия ушла, продолжая что-то говорить на ходу. Цезарь вздохнул, встал с кресла. Пора готовиться к побегу. А до этого нужно еще поговорить с Цинниллой, объяснить ей.

Он послал управляющего Евтихия за Луцием Декумием и позвал Бургунда.

Старый Гай Марий завещал Бургунда Цезарю. В то время Цезарь сильно подозревал, что он сделал это, вбив последнее звено в цепях фламината, которыми он связал Цезаря по рукам и ногам. Если каким-либо образом Цезарь перестанет быть специальным жрецом Юпитера, Бургунд должен убить его. Но конечно, Цезарь, обладавший неотразимым обаянием, вскоре сделал Бургунда своим человеком. В этом ему крайне помогло то обстоятельство, что рослая служанка матери из племени арвернов, Кардикса, вцепилась в Бургунда просто мертвой хваткой. Этот германец из племени кимбров в возрасте восемнадцати лет попал в плен после сражения при Верцеллах. Теперь ему было тридцать семь, Кардиксе — сорок пять. Сколько еще она сможет приносить по сыну ежегодно? Это стало семейной шуткой. На данный момент сыновей родилось уже пятеро. Оба, и Бургунд, и Кардикса, были отпущены на волю, когда Цезарь надел тогу мужчины. Но этот акт освобождения ничего не изменил, кроме гражданского статуса супругов, который теперь стал римским (они были занесены в списки городской трибы Субуры, но их голоса практически не имели никакой цены). Аврелия, которая всегда была экономной и скрупулезно справедливой, постоянно выплачивала Кардиксе разумное жалованье и считала, что Бургунду тоже полагается хорошее вознаграждение за труды. Все думали, что супруги копят эти деньги для своих сыновей, поскольку еда и жилье были им обеспечены.

— Цезарь, ты должен взять наши сбережения, — сказал Бургунд на своей латыни с сильным акцентом. — Они тебе понадобятся.

Его хозяин был высокого роста для римлянина, шесть футов и два дюйма. Но Бургунд был на четыре дюйма выше и в два раза шире. Его честное лицо, по римским понятиям считавшееся некрасивым из-за слишком короткого и прямого носа и чересчур большого рта, хранило серьезное, даже торжественное выражение, когда он произносил это, но голубые глаза выдавали его любовь и уважение к мальчику.

Цезарь улыбнулся Бургунду и покачал головой:

— Спасибо за предложение, но моя мать справится. Если нет — ну что ж, тогда я приму твои деньги и верну их с процентами.

Вошел Луций Декумий, в открытую дверь следом за ним ворвался снежный вихрь. Цезарь поспешил закончить разговор с Бургундом.

— Уложи вещи для нас обоих, Бургунд. Теплые вещи. Можешь взять дубинку. Я возьму отцовский меч.

О, как приятно иметь возможность сказать это! «Я возьму отцовский меч!» Есть вещи похуже, чем быть беглецом.

— Я знал, что этот человек таит зло против нас! — решительно сказал Луций Декумий, не упоминая, однако, о том времени, когда Сулла так напугал его взглядом, что он чуть с ума не сошел. — Я послал своих мальчиков за деньгами, так что у тебя будет достаточно средств. — Он впился взглядом в спину уходящего Бургунда. — Послушай, Цезарь, ты не можешь уйти в такую погоду только с этим болваном! Мы с мальчиками тоже с тобой.

Ожидавший этого Цезарь посмотрел на Луция Декумия так, что пресек всякий протест.

— Нет, папочка, я не могу этого позволить. Чем больше нас будет, тем сильнее я стану привлекать внимание.

— Привлекать внимание? — ахнул Луций Декумий. — Как ты можешь не привлечь внимание с этим огромным дурнем? Оставь его дома, возьми меня вместо него, а? Никто не увидит старого Луция Декумия, он — кусок штукатурки.

— В пределах Рима — да, — сказал Цезарь, с любовью улыбнувшись Декумию, — но среди сабинян, папочка, ты будешь торчать, как собачьи яйца. Мы с Бургундом справимся. И если я буду знать, что ты здесь присматриваешь за женщинами, я буду меньше беспокоиться.

Поскольку это было справедливо, Луций Декумий, ворча, подчинился.

— С этими списками стало еще важнее, чтобы кто-то находился здесь и охранял женщин. У тети Юлии и Муции Терции нет никого, кроме нас. Я не думаю, будто что-то будет им угрожать там, на Квиринале. Все в Риме любят тетю Юлию. Но Сулла ее не любит, поэтому следите и за ними. Моя мать, — тут Цезарь пожал плечами, — моя мать постоит за себя сама, и это и хорошо, и плохо, когда дело касается Суллы. Если обстоятельства изменятся, если, например, Сулла решит занести меня в списки, а из-за меня и мою мать, — тогда поручаю тебе спрятать моих домашних, — Цезарь усмехнулся. — Мы вложили слишком много денег в мальчиков Кардиксы, чтобы смотреть, как государство Суллы будет наживаться на них.

— С ними ничего не случится, Павлинчик.

— Спасибо, папочка. — Цезарь уже думал о другом. — Я должен попросить тебя нанять пару мулов и взять лошадей из конюшни.

Это был секрет Цезаря, часть его жизни, о которой знали только Бургунд и Луций Декумий. Фламину Юпитера запрещалось касаться лошади, но с того времени, как старый Гай Марий научил его ездить верхом, Цезарь просто влюбился в ощущение скорости. Ему нравилось чувствовать под собой мощное тело коня. Хотя он не был богат, имея лишь землю, но определенная сумма денег ему принадлежала — сумма, которую мать не трогала ни при каких обстоятельствах. Деньги перешли к нему по завещанию отца. Эти средства позволяли Цезарю, не обращаясь к Аврелии, покупать все, что требовалось. И Цезарь приобрел себе коня. Совсем особого коня.

Цезарь нашел в себе силы подчиниться диктату жречества во всем, кроме одного. Поскольку он был безразличен к тому, что ел, однообразная пища не вызывала у него страданий, и хотя ему не раз хотелось вынуть отцовский меч из сундука, где он хранился, и помахать им над головой, он сдерживал себя. Единственное, от чего он не смог отказаться, была его любовь к лошадям и верховой езде. Почему? Да потому что существует связь между двумя живыми существами и совершенством результата. Итак, Цезарь купил красивого гнедого мерина, быстрого, как северный ветер Борей, и назвал его Буцефал, в память о легендарном коне Александра Великого. Это животное стало самой большой радостью в его жизни. Всякий раз, когда Цезарю удавалось улизнуть из дома, он шел к Капенским воротам, за которыми Бургунд или Луций Декумий ждали его с Буцефалом. И он мчался вдоль бечевника по берегу Тибра, не думая, что может разбиться или сломать себе что-нибудь, объезжая волов, которые тянули баржи вверх по реке. А потом, когда это переставало быть интересным, он, слившись со своим любимым Буцефалом, летел, сломя голову, через поля, одним махом преодолевая каменные ограды. Многие знали о существовании коня, но никто не знал всадника, потому что на нем были штаны, как у сумасшедшего из Галатии, а голова и лицо были замотаны мидийским шарфом.

Тайные скачки вносили в жизнь элемент риска, в котором Цезарь нуждался, сам того не сознавая. Он просто думал, что очень здорово дурачить Рим и подвергать опасности свой фламинат. Почитая и уважая Великого Бога, Цезарь также знал, что у него сложились собственные, особенные отношения с Юпитером Наилучшим Величайшим. Его предок Эней был дитя любви богини любви Венеры, а отцом Венеры был Юпитер Величайший. Поэтому Юпитер понимал, Юпитер разрешал, Юпитер знал, что у его земного слуги была капля священного ихора в венах. Во всем другом Цезарь подчинялся догматам своего фламината, и как можно строже. А платой за это стал Буцефал, общность с другим живым существом, намного более ценным для молодого Цезаря, чем все женщины Субуры.

* * *

С наступлением ночи он был готов ехать. Луций Декумий и его сыновья привезли к Квиринальским воротам в ручной тачке семьдесят шесть тысяч сестерциев, которые удалось собрать Аврелии. Два других преданных брата из Коллегии общин отправились в конюшни на Септе, где Цезарь держал своих лошадей, и окольными путями вывели их за Сервиеву стену.

— Мне бы очень хотелось, — сказала Аврелия, не показывая своего беспокойства, — чтобы ты ехал на менее заметном животном, чем тот гнедой, на котором ты носишься по всему Лацию.

Цезарь разинул рот от изумления, икнул и захохотал. Отсмеявшись, он сказал, вытирая выступившие слезы:

— Не верю! Мама, как давно ты знаешь о Буцефале?

— Значит, так ты его зовешь? — фыркнула она. — Сын мой, твоя мания величия не соответствует профессии жреца. — Глаза ее блеснули. — Я всегда знала. Я даже знаю ту неприлично высокую цену, которую ты заплатит за него, — пятьдесят тысяч сестерциев! Ты неисправимый транжира, Цезарь, и я не понимаю, где ты взял деньги. Определенно не у меня.

Он обнял ее, поцеловал ее широкий, гладкий лоб.

— Хорошо, мама, обещаю, что отныне только ты будешь следить за моими счетами. Но мне все-таки интересно, откуда ты узнала о Буцефале.

— У меня много источников информации, — ответила Аврелия, улыбаясь. — Когда проживешь двадцать три года в Субуре, это понятно. — Став серьезной, она внимательно посмотрела на него. — Ты все еще не повидался с малышкой Цинниллой, и она волнуется. Она знает, что что-то происходит, хотя я отослала ее в ее комнату.

Вздох, хмурое лицо, во взгляде — мольба о помощи.

— Что я скажу ей, мама?

— Скажи ей правду, Цезарь. Ее уже двенадцать лет.

Циннилла занимала прежнюю комнату Кардиксы, под лестницей, которая вела на верхние этажи, выходящие на улицу Патрициев. Кардикса теперь жила с Бургундом и сыновьями в отдельных апартаментах, которые Цезарь с удовольствием спроектировал и собственноручно построил над комнатами слуг.

Когда Цезарь вошел, его жена сидела у ткацкого станка и прилежно ткала тускло-коричневую мохнатую ткань для своего облачения фламиники, и почему-то при виде этого непривлекательного куска ткани сердце Цезаря сжалось.

— О, как это несправедливо! — воскликнул он, схватил девочку со стула и, найдя единственное место — маленькую кровать, сел, усадив ее к себе на колени.

Цезарь считал Цинниллу утонченно красивой, хотя сам он был слишком молод, чтобы находить эту распускавшуюся женственность притягательной. Ему нравились женщины намного старше себя. Но для того, кто всю жизнь был окружен высокими, стройными, красивыми людьми, чуть полноватая смуглая крошка обладает неотразимым обаянием. Цезарь не мог понять своих чувств к ней. Она жила в доме уже пять лет как его сестра. Но он всегда знал, что она его жена и что, когда Аврелия ей разрешит, он заберет ее из этой комнаты в свою постель. Мораль тут ни при чем. Это — логика. Вот она его сестра, а через минуту будет его женой. Конечно, все восточные цари так поступают — женятся на своих сестрах. Но Цезарь слышал, что семейные очаги Птолемеев и Митридатов постоянно оглашаются криками борьбы, что братья враждуют с сестрами, как дикие звери. А Цезарь никогда не дрался с Цинниллой. Не больше, чем со своими родными сестрами. Аврелия никогда не допустила бы такого отношения.

— Ты уезжаешь, Цезарь? — спросила Циннилла.

Прядь волос спустилась на ей лоб. Цезарь откинул ее и продолжал гладить жену по голове, словно она была любимым домашним животным. Его движения были ритмичными, успокаивающими, чувственными. Девочка закрыла глаза и удобно устроилась на его согнутой руке.

— Ну-ну, не спи! — резко воскликнул он, встряхнув ее. — Я знаю, что тебе давно пора спать, но я должен поговорить с тобой. Да, это правда, я уезжаю.

— Что происходит все эти дни? Это связано с теми списками? Аврелия говорит, что мой брат сбежал в Испанию.

— Да, это отчасти связано с проскрипциями, Циннилла, но только потому, что они тоже связаны с Суллой. Я должен уехать, потому что Сулла говорит: есть сомнения относительно моего жречества.

Она улыбнулась, при этом пухлая верхняя губа поднялась, обнажив складочку на ее внутренней поверхности. Многие, кто знал Цинниллу, находили это очаровательным.

— Ты, наверное, счастлив. Ведь ты же не хочешь быть фламином Юпитера.

— Но я все еще фламин Юпитера, — вздохнул Цезарь. — Жрецы утверждают, что проблема в тебе.

Он отодвинул ее от себя и усадил прямо, чтобы видеть лицо.

— Ты знаешь о сегодняшнем положении твоей семьи. Есть одна вещь, которой ты можешь не понять: когда твой отец был объявлен вне закона, он перестал быть римским гражданином.

— Да, я понимаю, почему Сулла может отнять все наше имущество. Но мой отец умер задолго до того, как вернулся Сулла, — сказала Циннилла, которая не отличалась острым умом. — Как же он мог потерять гражданство?

— Законы Суллы о проскрипциях автоматически отнимают гражданство у осужденных, хотя некоторые из них были уже давно мертвы, когда Сулла вносил в списки их имена: Марий-младший, твой отец, преторы Карринат и Дамасипп — и множество других. Этот факт никак не повлиял на потерю ими гражданства.

— Не думаю, что это справедливо.

— Я согласен, Циннилла. — Цезарь продолжал говорить, надеясь, что ему удастся доступно объяснить ей происходящее. — Твой брат был уже совершеннолетним, когда твоего отца осудили, поэтому он сохраняет статус римского гражданина. Просто он не имеет права наследовать ни денег, ни семейного имущества, не может избираться курульным магистратом. Однако с тобой дело обстоит иначе.

— Почему? Потому что я девочка?

— Нет, потому что ты несовершеннолетняя. Твой пол не имеет значения. Закон lex Minicia de liberis гласит, что дети родителей, один из которых неримлянин, должны принять гражданство родителя-неримлянина. Это значит, по крайней мере согласно жрецам, что теперь у тебя статус иностранки.

Девочка задрожала, но не заплакала, ее огромные темные глаза смотрели в лицо Цезаря с болезненным предчувствием.

— Ой! И это значит, что я больше не жена тебе?

— Нет, Циннилла, конечно, нет. Ты — моя жена, пока кто-нибудь из нас не умрет, потому что нас поженили по старинному обряду. Никакой закон не запрещает римлянину жениться на неримлянке, поэтому наш брак не подвергается сомнению. Что вызывает сомнения, это твой гражданский статус. Это тебе ясно?

— Думаю, ясно. — Лицо ее оставалось сосредоточенным. — Значит ли это, что, если у нас с тобой будут дети, они не будут римскими гражданами?

— Согласно lex Minicia, да.

— О Цезарь, это ужасно!

— Да.

— Но ведь я — патрицианка!

— Больше нет, Циннилла.

— Что же мне делать?

— На данный момент — ничего. Но Сулла знает, что должен уточнить свои законы в этой части, поэтому нам остается лишь надеяться, что он сделает это таким образом, что наши дети будут римлянами. Даже если ты не римлянка. — Он чуть прижал ее к себе. — Сегодня Сулла приказал мне развестись с тобой.

Вот теперь хлынули слезы, молчаливые, трагические. Даже в восемнадцать лет Цезарь считал женские слезы досадной неизбежностью, когда он уставал от очередной подруги или она вдруг обнаруживала, что он завел интрижку на стороне. Такие слезы злили его, испытывали его вспыльчивый характер. Хотя он и научился контролировать свой нрав, но раздражение всегда вырывалось наружу, когда женщины принимались плакать. И результат был оглушительным — для плачущей. Но слезы Цинниллы были вызваны настоящим горем, и злость Цезаря была направлена только против Суллы, который заставлял Цинниллу плакать.

— Все хорошо, моя любимая малышка, — сказал он, прижав ее к груди, — я не разведусь с тобой, даже если Юпитер Величайший явится лично и прикажет мне это сделать! Даже если я проживу тысячу лет, я не разведусь с тобой!

Она засопела и позволила ему вытереть ей лицо своим носовым платком.

— Сморкайся! — приказал Цезарь.

Она высморкалась.

— Вот теперь хорошо. Нет нужды плакать. Ты моя жена и останешься моей женой, что бы ни произошло.

Теплая детская рука обвилась вокруг его шеи. Циннилла прижалась лицом к его плечу и вздохнула, счастливая.

— О Цезарь, я люблю тебя, правда! Так тяжело ждать, когда я вырасту.

Это потрясло его. И еще его поразило ощущение прикосновения ее маленьких грудей, потому что на нем была лишь тонкая туника. Он коснулся щекой ее волос, а затем осторожно отстранился, не желая начать то, что не позволяла честь.

— У Юпитера Величайшего нет тела, в котором он может явиться к нам, — сказала Циннилла, добропорядочный римский ребенок, знавший теологию. — Он везде в Риме, поэтому и Рим — Наилучший и Величайший.

— Какая хорошая фламиника получилась бы из тебя!

— Я постаралась бы. Ради тебя. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Если Сулла приказал тебе развестись со мной, а ты отказался, значит ли это, что он постарается убить тебя? Поэтому ты уезжаешь, Цезарь?

— Конечно, он постарается меня убить, и поэтому я уезжаю. Если бы я остался в Риме, он мог бы легко меня убить. У него слишком много слепых исполнителей, и никто не знает ни их имен, ни их лиц. Но где-нибудь в другом месте у меня будет шанс остаться живым. — Цезарь несколько раз подбросил ее на коленях, как это делал еще в те дни, когда она только пришла жить к ним. — Ты не должна беспокоиться обо мне, Циннилла. Нить моей жизни слишком прочна для ножниц Суллы, ручаюсь! Твоя задача — сделать так, чтобы мама не беспокоилась.

— Я постараюсь, — сказала она и поцеловала его в щеку, слишком неуверенная в себе, чтобы сделать то, что ей хотелось сделать, — поцеловать его в губы и сказать, что она уже достаточно взрослая.

— Хорошо! — Он снял ее с колен и встал. — Я вернусь, когда умрет Сулла.

* * *

Когда Цезарь пришел к Квиринальским воротам, там его ждали Луций Декумий с сыновьями. Два мула несли на себе корзины с деньгами, разделенными между ними поровну. Это означало, что никто из них не нес весь груз. Не было и обычных кожаных мешков для денег. Вместо этого Луций Декумий разложил монеты в скрытые отделения внутри корзин для книг. Сами корзины были наполнены свитками.

— За несколько часов перед нашим отъездом ты не успел бы сделать эти тайники, — усмехнулся Цезарь. — Значит, вот как ты перевозишь свою добычу?

— Ступай поговори со своей лошадью, но сначала одно слово для тебя. Пусть эти деньги носит Бургунд, — стал наставлять молодого друга Луций Декумий. Он повернулся к германцу и так посмотрел на него, что тот невольно попятился. — А теперь послушай, деревенщина: когда ты будешь брать в руки эти ведра, делай это так, словно они легче перышка. Слышишь меня?

Бургунд кивнул:

— Я слышу, Луций Декумий. Перышки.

— Положи вещи сверху, на эти книги. Если мальчик полетит, как ветер, ты ни при каких обстоятельствах не отойдешь от этих мулов!

Цезарь стоял у своего коня, прижавшись щекой к его щеке и шепча ему что-то ласковое. Только потом, когда багаж был привязан к мулам, он отошел, позволив Бургунду подсадить себя в седло.

— Будь осторожен, Павлин! — крикнул Луций Декумий, стараясь перекричать ветер.

В глазах его стояли слезы. Он протянул Цезарю свою грязную руку, и Цезарь, помешанный на чистоте, взял эту руку и поцеловал.

— Да, отец.

И они скрылись за пеленой снега.

Конь Бургунда принадлежал семье Цезаря. Он стоил почти столько же, сколько Буцефал. Мидийский чистокровный конь несейской породы, он был намного крупнее тех лошадей, которые водились по берегам Средиземного моря. Такие кони редко встречались в Италии. Они годились только для того, чтобы нести на себе очень тяжелых всадников. Многие землевладельцы и торговцы выискивали их, чтобы использовать для перевозки грузов или впрягать в неподъемные повозки и плуги, потому что несейцы обладали быстрым ходом и были намного умнее волов. Но, увы, когда на них надевали ярмо, они задыхались. При движении вперед упряжь сдавливала им трахеи. Как вьючные животные несейцы тоже были бесполезны. Они слишком много ели. Но обычная лошадь не выдержала бы веса Бургунда. Такое было под силу разве что хорошему мулу, но при езде на муле ноги Бургунда бороздили бы землю.

Цезарь направился в сторону города Крустумерий, сгорбившись и прячась от ветра за гриву Буцефала. Зима стояла лютая!

Они ехали всю ночь, чтобы к утру как можно большее расстояние отделяло их от Рима, и остановились только с наступлением второй ночи. К тому времени они достигли города Требула, недалеко от гребня первой горной цепи. Город был небольшой, но гордился своей гостиницей, которая также служила местной таверной, и поэтому там было шумно. Повсюду толпился народ, и было очень жарко. Общая атмосфера грязи и запустения не привела Цезаря в восторг.

— Все же будет крыша над головой и постель, — сказал он Бургунду после того, как осмотрел комнату наверху, где им предстояло спать вместе с несколькими пастушьими собаками и шестью курами.

Конечно, приезжие привлекли к себе внимание посетителей, которые все были местными и собрались выпить вина. Большинство из них потом доберется по снегу домой, но найдутся, конечно, и такие (как признался хозяин), которые проведут ночь в таверне, прямо там, где упадут.

— Есть колбаски и хлеб, — сказал хозяин.

— Давай и то, и другое.

— Вина?

— Воды, — твердо ответил Цезарь.

— Молод еще пить? — недовольно осведомился хозяин, основной доход которого составляла торговля вином.

— Моя мать убьет меня, если я выпью хоть глоток.

— А твой друг? Он-то достаточно взрослый.

— Да, но он умственно отсталый, и тебе не понравится, если он хлебнет хоть немного. Он голыми руками разрывает гирканских медведей и запросто убил львов, которых хотел показать на Играх один претор в Риме, — отозвался Цезарь с очень серьезным лицом.

Бургунд выглядел безучастным ко всему.

— О-о-о! — воскликнул хозяин и поскорее отошел.

Больше никто не пытался побеспокоить Цезаря, раз с ним был Бургунд. Поэтому они смогли посидеть в самом тихом месте этой шумной комнаты и понаблюдать за любимым занятием местных, которое заключалось главным образом в том, чтобы усиленно угощать вином какого-нибудь уже очень пьяного юношу и гадать, сколько тот продержится, прежде чем его вырвет.

— Сельская жизнь! — сказал Цезарь, хлопнув Бургунда по голой руке. — Никогда не подумаешь, что Рим достаточно близко, чтобы эти деревенщины могли голосовать каждый год, да? А их голоса имеют значение, потому что они принадлежат к сельским трибам, в то время как умные люди, ловкие на всякие политические трюки, крайне несчастны, ибо родились в Риме и их голоса ничего не значат. Неправильно!

— Они даже читать не могут, — сказал Бургунд, который читать умел, потому что Цезарь и Гнифон научили его. На его лице стала медленно проявляться улыбка. — Это к лучшему, Цезарь. Наши книги в безопасности!

— Конечно. — Цезарь снова хлопнул его по руке. — Здесь полно комаров, проклятое отродье!

— Зимой они переселяются сюда, — пояснил Бургунд. — Здесь так жарко, что можно яйца варить.

Конечно, это было преувеличением, но в комнате действительно стояла невыносимая жара. Жар исходил от распаренных тел, набившихся в ограниченное пространство, и от огромного очага, разожженного в каменном ящике с толстыми стенами. Ящик был открыт сверху, чтобы дым тянулся вверх. Никакой холод не мог бы потягаться с пылающими в очаге бревнами, толстыми, как человеческое туловище. Очевидно, что обитатели Требулы не любят мерзнуть, раз сжигают целые стволы.

Если темные углы комнаты кишели комарами, то кровати были полны блох и клопов. Цезарь провел ночь в жестком кресле и на рассвете с удовольствием тронулся в путь. После его отъезда люди долго гадали, почему этот юноша и его гигант-слуга путешествуют в такую погоду и к какому классу он принадлежит.

— Очень высокомерный, — сказал хозяин.

— Проскрипции, — предположила жена хозяина.

— Слишком молод, — заметил городского вида человек, который прибыл как раз в тот момент, когда Цезарь и Бургунд уезжали. — Кроме того, если бы Сулла гнался за ними, они выглядели бы очень испуганными!

— Возможно, он отправился кого-нибудь навестить, — сказала жена хозяина.

— Похоже, — отозвался незнакомец, вдруг засомневавшийся. — Интересно бы узнать. Заметная пара, правда? Ахилл и Аякс, — продемонстрировал он свое образование. — Меня поразили их лошади. Стоят целое состояние! Значит, у них есть деньги.

— А возможно, и земля в Реате, — добавил хозяин. — Ручаюсь, лошади оттуда.

— От него так и несет Палатином, — сказал пришелец, которого все больше и больше охватывала подозрительность. — Кто-то из известных семей. Да, у него водятся деньги.

— Если и водятся, то не с ним, — сказал хозяин раздраженно. — Знаешь, что у них на тех мулах? Книги! Десять больших корзин книг! Говорю тебе — сплошь книги!

* * *

Выдержав сражение с ухудшившейся погодой, когда они поднимались на отроги Фисцелльских гор, Цезарь и Бургунд наконец прибыли в Нерсы.

Мать Квинта Сертория была вдовой уже больше тридцати лет и выглядела так, словно у нее никогда и не было мужа. Она всегда напоминала Цезарю покойного, много оплакиваемого Скавра, принцепса Сената: небольшого роста, вся в морщинах, с очень поредевшими волосами, что странно для женщины. Но у нее были очень красивые зеленые глаза, не замутненные старостью. Трудно представить себе, что такая кроха сумела родить такого большого человека, как Квинт Серторий.

— У него все хорошо, — сказала она Цезарю, выставляя на старый, но очень чистый стол продукты своей коптильни и запасы из кладовой.

Здесь вели деревенский образ жизни. Обедали все за общим столом, сидя на стульях.

— Ему легко удалось стать губернатором Ближней Испании, но теперь, когда Сулла заделался диктатором, он ждет больших неприятностей. — Она весело засмеялась. — Ничего, ничего, Квинт Серторий еще сделает жизнь Суллы потяжелее, чем жизнь бедного мальчика Мария! Он был воспитан слишком мягкотелым. Чудесная женщина Юлия. Но слишком мягкая. А Марий был слишком далеко, когда мальчик рос. У тебя та же история, Цезарь: отец был далеко. Но зато твою мать не назовешь мягкой, правда?

— Правда, Рия, — улыбнулся Цезарь.

— Во всяком случае, Квинту Серторию нравилась Испания. Всегда нравилась. Они с Суллой были там, когда много лет назад шпионили среди германцев. У него германская жена и сын в Оске, как он мне сказал. Я рада. Иначе у него не было бы никого.

— Он должен жениться на римлянке, — строго сказал Цезарь.

Рия надтреснуто засмеялась:

— Только не он! Не мой Квинт Серторий! Не любит женщин! Германка получила его, потому что он должен был жениться, чтобы иметь возможность жить в том племени. Нет, он не любит женщин, — она сложила губы трубочкой и покачала головой, — да и мужчин не любит.

Некоторое время разговор крутился вокруг Квинта Сертория и его подвигов, но в конце концов Рия выговорилась на эту тему и перешла к тому, что предстояло Цезарю.

— Я бы с радостью оставила тебя у себя, но слишком хорошо известна наша связь, и ты не первый беглец: мой кузен Марий в свое время прислал ко мне царя вольков-тектосагов, ни больше, ни меньше. Его звали Копилла. Очень приятный человек! Довольно цивилизованный для дикаря. Конечно, его повесили в темнице, после того как мой кузен Марий одержал победу. Я смогла скопить кое-какие сбережения, пока несколько лет заботилась о нем для моего кузена Мария. Кажется, четыре года… Он всегда был щедрым, мой кузен Марий. Заплатил мне целое состояние за ту работу. Да я сделала бы это и даром. Копилла составлял мне компанию… Квинт Серторий не был домоседом. Ему нравится война. — Она пожала плечами, хлопнула себя по коленям и перешла к делу. — Знаю я одну пару, которая живет в горах, на полпути между этим местом и Амитерном. Они будут рады лишним деньгам, и ты сможешь им довериться. Я дам тебе письмо для них и, когда будешь уходить от меня, скажу, как их найти.

— Завтра, — сказал Цезарь.

Но она покачала головой:

— Не завтра! И не послезавтра. Будет сильная метель, и ты не найдешь дорогу. Ты не сможешь даже понять, где находишься. Германец окажется подо льдом прежде, чем сообразит, что там вообще есть река! Ты останешься у меня, пока зима не установится.

— Установится?

— Пока не закончатся метели и не наступит настоящий мороз. Тогда можно будет идти без боязни. Лед будет толстым. Трудно на лошадях, но ты доберешься. Пусть германец идет впереди. Копыта его лошади достаточно широки, животное не будет скользить, и твой изящный конь сможет спокойно пройти следом по шершавому льду. Подумать только, привести такого коня сюда, да еще зимой! Ты с ума сошел, Цезарь.

— Моя мать тоже это говорила, — печально сказал Цезарь.

— Она-то умная. Сельские сабиняне — лошадники. Поэтому твое красивое животное заметят. А там, куда вы пойдете, никто не обратит на него внимания. — Рия ухмыльнулась, показав несколько черных зубов. — Но тебе только восемнадцать, в конце концов. Ты еще научишься.

Следующий день доказал, что Рия была права, говоря о погоде. Снег продолжал сыпать, навалив огромные сугробы. Если бы Цезарь и Бургунд не расчистили снег, уютный каменный дом Рии вскоре был бы совсем занесен, и даже Бургунд не смог бы открыть дверь. Снегопад продолжался еще четыре дня, затем местами стало появляться голубое небо, а воздух значительно похолодал.

— Я люблю, когда приходит зима, — сказала Рия, помогая им утеплять соломой конюшню. — В Риме холодная зима — несчастье, а в эту декаду у нас очень холодные зимы. Но здесь, по крайней мере, она чистая и сухая, как бы холодно ни было.

— Мне надо скорее уйти, — сказал Цезарь, орудуя сеном.

— Учитывая, сколько лопают твой германец и его коняга, я буду только рада, когда вы уйдете, — сказала мать Сертория, посмеиваясь. — Но не завтра. Может быть, послезавтра. Если станет возможно проехать между Римом и Нерсами, здесь тебе будет небезопасно. Когда Сулла вспомнит меня — а он должен вспомнить, он очень хорошо знал моего сына, — он первым делом пришлет сюда своих наемников.

Но гостям Рии не суждено было уйти. В ночь, когда они планировали отъезд, Цезарь захворал. Хотя на улице трещал жуткий мороз, дом был хорошо прогрет, как это принято в деревне: жаровни стояли вдоль каменных стен и добротные ставни не пропускали ветер. Но Цезаря бил озноб, и ему становилось все хуже.

— Мне это не нравится, — объявила Рия. — Я даже слышу, как стучат твои зубы. Но это длится слишком долго, чтобы быть простой лихорадкой. — Она положила ему руку на лоб и поморщилась. — Ты горишь! У тебя голова болит?

— Очень, — пробормотал он.

— Завтра ты никуда не поедешь. Иди сюда, германская глыба! Положи твоего хозяина в постель.

Цезарь оставался в постели, его трясла лихорадка, мучил кашель, не переставала болеть голова, его рвало.

— Caelum grave et pestilens — малярия, — сообщила знахарка, пришедшая к больному.

— Это не типичная малярия, — упрямо сказала Рия. — Это не четырехдневная и не трехдневная малярия. И он не потеет.

— Это малярия, Рия. Только необычная.

— Он умрет!

— Он сильный, — сказала знахарка. — Заставляй его пить. Лучшего совета я тебе дать не могу. Воду, смешанную со снегом.

* * *

Сулла готовился прочитать письмо от Помпея из Африки, когда в комнату вошел взволнованный управляющий Хрисогон.

— В чем дело? Я занят, хочу прочитать вот это!

— Господин, знатная женщина хочет видеть тебя.

— Скажи ей, пусть проваливает.

— Господин, я не могу!

Сулла оторвался от письма и удивленно посмотрел на Хрисогона.

— А я и не думал, что существует кто-то в мире живых, перед кем ты можешь спасовать, — молвил Сулла, забавляясь. — Ты дрожишь, Хрисогон. Она тебя укусила?

— Нет, господин, — сказал управляющий, который был начисто лишен чувства юмора. — Но я думал, что она убьет меня.

О, полагаю, я просто обязан увидеть эту женщину. Она назвала свое имя? Она смертная?

— Она назвала свое имя — Аврелия.

Сулла протянул руку, посмотрел на нее.

— Нет, я еще не превратился в прах.

— Впустить ее?

— Нет. Скажи ей, что я больше никогда не хочу ее видеть, — сказал Сулла.

Но он не вернулся к письму Помпея. Письмо его больше не интересовало.

— Господин, она отказывается уйти, пока не увидит тебя.

— Тогда пусть слуги вынесут ее.

— Я пытался, господин. Они боятся дотронуться до нее.

— Да, правильно! — Раздраженный, Сулла закрыл глаза. — Хорошо, Хрисогон, впусти ее.

И когда Аврелия решительно вошла в комнату, он сказал:

— Садись.

Она села. Яркий зимний свет осветил ее всю, вновь демонстрируя, что может сотворить время с когда-то идеальными чертами. В палатке командующего в Теане свет сочился так скудно, что Сулла и не разглядел Аврелию толком, но теперь он видел ее отчетливо. Слишком худая — это должно было сделать ее менее красивой. Но получалось наоборот. Густой румянец, который раньше заливал ее щеки и красил губы, исчез, сделав кожу мраморной. Волосы не поседели. Не поддалась она и желанию выглядеть моложе, изменив стиль прически. Она продолжала зачесывать волосы назад и собирать их в пучок на затылке. Глаза Аврелии остались прекрасными, обрамленные густыми черными ресницами под черными бровями в разлет. Эти глаза в упор смотрели на Суллу.

— Пришла по поводу своего мальчика, конечно, — начал Сулла, откидываясь в кресле.

— Да.

— Тогда говори, я слушаю.

— Ты сделал это потому, что он так похож на твоего сына?

Потрясенный, Сулла не мог больше выдерживать ее упорный взгляд и уткнулся в письмо Помпея, пока боль от вонзенного жала не утихла.

— Да, я был потрясен, когда увидел его, но нет, не поэтому.

И Сулла вновь устремил на нее холодный злой взгляд.

— Мне нравился твой сын, Луций Корнелий.

— Это не способ получить то, что ты хочешь, Аврелия. Мой мальчик умер слишком давно. Я научился жить с моей болью, даже когда такие люди, как ты, пытаются выгадать для себя на этом.

— Значит, ты знаешь, чего я хочу.

— Разумеется. — Он немного отодвинул кресло назад, не привыкнув еще к вогнутым, внутрь ножкам устойчивой конструкции романского стиля. — Ты хочешь, чтобы я сохранил тебе сына. Хотя своего сына я не сберег.

— Ты не можешь винить в этом ни меня, ни моего сына.

— Я могу обвинить любого, кого захочу. Я — диктатор! — крикнул он с пеной в уголках губ.

— Чепуха, Сулла! Ты сам не веришь в это! Я пришла просить тебя пожалеть моего сына, который заслуживает, смерти не больше, чем заслуживал участи быть фламином Юпитера.

— Согласен, он не подходит для своей должности. Но он получил ее. Наверное, ты хотела этого.

— Ни я, ни мой муж. Нам приказали. Сам Марий, в промежутке между своими зверствами, — сказала Аврелия, презрительно вздернув верхнюю губу. — Марий же велел Цинне отдать моему сыну дочь. Цинна тоже не хотел, чтобы его дочь стала фламиникой!

Сулла сменил тему.

— Ты перестала носить одежды тех красивых цветов, которые раньше любила, — сказал он. — Это кружево тебе совершенно не идет.

— Опять ерунду говоришь! — не выдержала она. — Я здесь не для того, чтобы ласкать твой взор. Я здесь, чтобы просить за сына!

— Мне доставит большое удовольствие пожалеть твоего сына. Он знает, что ему нужно сделать. Развестись с отродьем Цинны.

— Он не разведется с ней!

— Почему? — воскликнул Сулла, вскочив. — Почему?

Легкий румянец покрыл ее щеки, окрасил ее губы.

— Потому, дурак, что ты сам показал ему, что она — его единственный способ избавиться от должности, которую он ненавидит всем сердцем! Развестись с ней, остаться фламином до конца своих дней? Да он лучше умрет!

Сулла так и разинул рот.

— Что?

— Ты дурак, Сулла! Дурак! Он никогда с ней не разведется!

— Не критикуй меня!

— Я буду говорить тебе все, что хочу, ты, злой старикашка!

Наступило странное молчание. Гнев Суллы улегся так же быстро, как вспыхнул у Аврелии. Он отвернулся от окна и посмотрел на нее, словно на тяжкое испытание, которым она стала для него. Сейчас диктатор испытывал нечто большее, чем просто гнев.

— Давай сначала, — проговорил он. — Скажи мне, почему Марий сделал твоего сына фламином Юпитера, если никто из вас не хотел этого.

— Это связано с пророчеством, — пояснила она.

— Я слыхал об этом. Семикратный консул, Третий основатель Рима — он об этом всем уши прожужжал.

— Да, он рассказывал о пророчестве, однако далеко не все. Имелось еще одно предсказание, о котором он никому не говорил ни слова, пока не тронулся умом. Тогда он поведал Марию-младшему, который открыл все Юлии, а Юлия — мне.

Сулла опять сел, нахмурился и коротко бросил:

— Продолжай.

— Вторая часть предсказания касалась моего сына, Цезаря. Старая Марфа Сириянка предрекла, что он станет величайшим римлянином всех времен. И Гай Марий поверил ей и в этом. Он заставил Цезаря надеть одежды фламина, чтобы не дать ему сделаться воином или добиться успеха в политической карьере, — вымолвила Аврелия, побледнев.

— Потому что человек, который не может пойти на войну и не станет консулом, никогда не прославится, — кивнул Сулла и присвистнул: — Умница Марий! Блестяще! Сделай своего соперника фламином Юпитера — и ты победил. Не думал, что старик был так коварен.

— О, он был коварен!

— Интересная история, — заметил Сулла и снова взял письмо Помпея. — Ты можешь идти. Я тебя выслушал.

— Пожалей моего сына!

— Нет, пока он не разведется с дочерью Цинны.

— Он никогда этого не сделает.

— Тогда больше не о чем говорить. Уходи, Аврелия.

Еще одна попытка. Еще одна попытка ради Цезаря.

— Однажды я плакала по тебе. Тебе это понравилось. Сейчас я хотела бы заплакать снова. Но тебе не понравятся эти слезы. Они будут трауром по умершему великому человеку. Ибо сейчас я вижу человека, который стал таким маленьким, таким мелочным, что дошел до охоты на детей. Дочери Цинны всего двенадцать лет. Моему сыну восемнадцать. Они дети! А вдова Цинны бесстыдно гуляет по всему Риму, потому что она выскочила замуж за кого-то. И этот кто-то принадлежит тебе. Сына Цинны ты сделал нищим, ему осталось только покинуть страну. Еще один ребенок. А вдова Цинны процветает. Она-то не ребенок. — Аврелия насмешливо улыбнулась. — Анния рыжеволосая. Это ее волосы на твоей лысой старой башке?

После этого саркастического замечания она резко повернулась и вышла. Сразу же ворвался Хрисогон.

— Я хочу, чтобы кое-кого нашли, — сказал Сулла, выглядевший отвратительно. — Найди одного человека, Хрисогон. Он не внесен в списки и не убит.

До смерти желавший узнать, что же произошло между хозяином и той необычной женщиной, — конечно же, между ними что-то было в прошлом! — управляющий вздохнул про себя: никогда ему этого не узнать. И он ответил очень спокойно:

— Личное дело, да?

— Можно сказать и так! Да, личное дело. Два таланта награды тому, кто отыщет Гая Юлия Цезаря, фламина Юпитера. Его следует доставить ко мне. И при этом ни один волос не должен упасть с его головы! Проследи, чтобы все они знали об этом, Хрисогон. Никто не убьет фламина Юпитера. Я просто хочу, чтобы он был здесь. Понял?

— Конечно, господин.

Но управляющий все не уходил. Он тихо кашлянул. Сулла уже вернулся к письму Помпея, однако, услышав кашель, поднял голову:

— Да?

— Я подготовил план, который ты поручил мне составить, господин, — когда я попросил тебя назначить меня ответственным за реализацию проскрипций. Я также нашел второго управляющего. Ты можешь с ним поговорить, если сочтешь нужным дать мне дополнительное поручение.

Последовала улыбка не из приятных:

— Ты действительно уверен, что справишься с двумя работами сразу, когда я найду тебе помощника?

— Будет лучше, если я начну совмещать обе работы, господин. Прочти мой план. Ты убедишься, что я разбираюсь именно в этой области. Зачем поручать проскрипции какому-нибудь профессионалу казначейства? Он побоится обращаться к тебе лично за разъяснением и будет использовать методы, принятые в казначействе, вместо более эффективных.

— Я подумаю и дам тебе знать, — сказал Сулла, снова беря злополучное письмо Помпея.

Он равнодушно смотрел, как управляющий выходит из комнаты, пятясь и кланяясь, потом кисло улыбнулся. Отвратительное существо! Жаба! Но именно такой человек и нужен, чтобы следить за выполнением проскрипций. Гнусная тварь. Но надежная. Если администратором станет Хрисогон, Сулла мог быть уверен, что никаких привилегий не будет. Без сомнения, Хрисогон найдет, как извлечь для себя выгоду, но никто лучше Хрисогона не знал, что ему будет очень-очень плохо, если его выгода каким-либо образом отразится лично на Сулле. Конечную стадию проскрипций следовало провести с соблюдением должных приличий: продажа имущества, опись финансов, драгоценностей, мебели, предметов искусства, акций и долей. Сулла, конечно, не мог справиться со всем этим сам, следовательно, делать это должен кто-то другой. Хрисогон прав. Лучше он, чем чиновник казначейства! Поставь на эту работу кого-нибудь оттуда — и ничего не будет сделано. Все надлежит проделать быстро. Но так, чтобы ни у кого не было повода сплетничать, будто Сулла нажился за счет государства. Хотя Хрисогон был теперь вольноотпущенником, он оставался человеком Суллы. И Хрисогон знал, что, если он ошибется, хозяин тут же убьет его.

Довольный тем, что он решил главную проблему с проскрипциями, Сулла наконец обратился к письму Помпея.

Обстановка в провинции Африка и в Нумидии мирная и спокойная. Мне понадобилось всего сорок дней, чтобы выполнить твое задание. Я уехал из Лилибея в конце октября с шестью легионами и двумя тысячами кавалерии, оставив на Сицилии Гая Меммия. Я посчитал ненужным оставлять на Сицилии гарнизон. Я сразу начал набирать корабли, когда приехал на Сицилию, и к концу октября имел уже восемьсот кораблей. Я люблю четкую организацию труда, это экономит массу времени. Как раз перед моим отплытием я послал гонца к мавретанскому царю Богуду, который сейчас держит войска в Иоле. Богуд сейчас правит из Иола, а в Тингисе он посадил младшего царя, Аскала. Все эти изменения произошли из-за раздора в Нумидии, где принц Иарб узурпировал трон царя Гиемпсала. Мой гонец велел царю Богуду немедленно войти в Нумидию с запада, не задерживаясь ни под каким предлогом. Моя стратегия заключалась в том, чтобы заставить царя Богуда гнать Иарба на восток, пока он не наткнется на меня, и тогда я смог бы его атаковать.

Я высадился двумя отрядами, один — в Старом Карфагене, другой — в Утике. Вторым отрядом командовал я сам. Как только я высадился на берег, мне сдались семь тысяч людей Гнея Агенобарба, что я посчитал хорошим знаком. Агенобарб решил сразу дать бой. Он боялся, что, если сражения сейчас не будет, ко мне перейдет еще больше его людей. Он расположил армию на дальней стороне лощины, думая заманить меня в ловушку, когда я буду проходить через нее. Но я поднялся на высокую скалу и увидел его армию. Поэтому я не попал в западню. Начался дождь (в провинции Африка зима — это сезон дождей), и я воспользовался тем, что дождь бил в лицо солдатам Агенобарба. Я одержал большую победу, и мои солдаты на поле сражения провозгласили меня императором. Но Агенобарбу и еще трем тысячам его людей удалось бежать. Солдаты все еще продолжали приветствовать меня на поле боя, но я остановил их, сказав, что они могут это сделать потом. Легионеры хорошо поняли меня и перестали провозглашать меня императором. Мы все бросились к лагерю Агенобарба и убили его и всех его людей. После этого я позволил своим солдатам провозгласить меня императором на поле сражения.

Затем я направился в Нумидию. Провинция Африка сдалась, но все мятежники оставались еще на свободе. Я казнил их в Утике. Узурпатор Иарб укрылся в Булла-Регии — городе в верховьях реки Баграды — как только услышал, что я иду с востока, а Богуд — с запада. Конечно, я пришел в Булла-Регию раньше Богуда. Булла-Регия открыла ворота, как только я подошел, и выдала мне Иарба. Я сразу казнил Иарба и еще одного аристократа по имени Масинисса. Я снова посадил на трон в Цирте царя Гиемпсала. Сам я нашел время поохотиться на диких животных. Эта страна кишит дичью всякого рода, от слонов до очень больших зверей, похожих на коров. Пишу это письмо из лагеря на Нумидийской равнине.

Я намерен скоро возвратиться в Утику, подчинив за сорок дней всю Северную Африку, как я уже сказал. Там не обязательно оставлять войска. Ты можешь, не сомневаясь, посылать туда своего правителя. Я собираюсь посадить на свои корабли мои шесть легионов и две тысячи кавалерии. Затем я вернусь в Рим по Аппиевой дороге, где хотел бы отметить триумф. Мои люди провозгласили меня императором, военачальником-победителем на поле боя, поэтому я имею право на триумф. Я усмирил Сицилию и Африку за сто дней и казнил всех твоих врагов. У меня также много трофеев, которые я могу продемонстрировать.

Разобрав послание Помпея, Сулла смеялся до слез, не зная, что больше его забавляет: заносчивость Магна или важное сообщение о том, что зима в Африке — это сезон дождей, а Булла-Регия находится в верховьях реки Баграды. Конечно, Помпей знал, что Сулла провел в Африке годы и самолично пленил царя Югурту. К концу своего сорокадневного пребывания в Африке Помпей знал уже все. А сколько раз ему удалось повторить, что войска провозгласили его императором на иоле сражения? Тьфу!

Сулла взял лист и написал Помпею ответ. Такое письмо он не хотел диктовать секретарю.

Каким удовольствием стало для меня получить от тебя письмо! Благодарю за интересные сведения, которые ты поведал мне об Африке. Я должен постараться как-нибудь съездить туда — хотя бы для того, чтобы увидеть эти существа, похожие на коров. Как и ты, я тоже узнаю слона, когда его увижу.

Поздравляю. Какой ты шустрый парень! Сорок дней. Это, я думаю, тот отрезок времени, за который Месопотамия была затоплена тысячу лет назад.

Я знаю, что могу верить тебе в том, что ни в Африке, ни на Сицилии не обязательно оставлять войска, но, дорогой мой Помпей, следует соблюдать осторожность. Поэтому я приказываю тебе оставить пять твоих легионов в Утике и вернуться домой только с одним легионом. Мне все равно с каким, если у тебя среди них имеется любимый. Кстати о любимых. Определенно ты сам один из любимцев Фортуны!

К сожалению, я не могу разрешить тебе отметить триумф, хоть твои солдаты и много раз провозглашали тебя императором на поле сражения. На триумф имеют право только члены Сената, которые получили статус претора. Ты еще одержишь много побед, Помпей. Рано или поздно, но ты будешь праздновать свой триумф.

Я должен поблагодарить тебя за очень быструю доставку той части Карбона, которой он ел, видел, слышал и которая ужасно воняла. Нет ничего лучше головы, чтобы убедить в том, что некто повержен в прах, говоря словами Гомера. Мои слова о том, что Карбон мертв и в Риме нет консулов, получили убедительное подтверждение. Как умно ты поступил, поместив голову в уксус! Спасибо тебе и за Сорана, и за старого Брута.

Есть еще одна мелочь, мой дорогой Помпей. Я бы все-таки предпочел, чтобы ты выбрал менее демонстративный способ избавиться от Карбона. Я начинаю верить тому, что говорят люди. Каждый человек из Пицена в глубине души — галл. Когда ты плюхнулся в курульное кресло судьи в toga praetexta и окружил себя ликторами, ты предстал перед всеми олицетворением Рима. Но повел ты себя вовсе не как римлянин. Промучив бедного Карбона несколько часов на палящем солнце, потом ты вдруг объявляешь барственным тоном, что он-де не заслуживает суда и должен быть казнен на месте. Поскольку в течение нескольких дней до этого мучительного публичного процесса ты содержал его в дрянном помещении и кормил отвратительно, Карбон был болен. Но когда он умолял тебя позволить ему удалиться, чтобы перед смертью без свидетелей освободить кишечник, ты отказал ему! Он умер, как мне сказали, весь в дерьме, но достойно.

Как я узнал все это? У меня есть свои источники. Если бы я не знал всего, сомневаюсь, что сейчас был бы диктатором Рима. Ты очень молод и ошибся, посчитав, что, если я поручил тебе отправить Карбона к праотцам, значит, у меня для него нет времени. Это правда, но только отчасти. У меня очень много времени для консульства в Риме. И никуда не исчезло то обстоятельство, что в момент смерти Карбон был законно избранным консулом. Ты хорошо сделаешь, молодой Помпей, если запомнишь на будущее, что консулу полагается оказывать честь, даже если его зовут Гней Папирий Карбон.

А теперь об именах. Я тут слышу, что этот варварский эпизод на рыночной площади в Лилибее стал поводом наградить тебя еще одним именем. Большое благо для одного из тех несчастных, не имеющих третьего имени, добавить себе немного блеска, а, Помпей Без Третьего Имени? Adulescentulus carnifex — Крошка Мясничок. Думаю, это замечательное третье имя для тебя. Крошка Мясничок! Как и твой отец, ты — мясник.

Повторяю: пять легионов оставь в Утике, пусть ждут нового губернатора. Я пришлю его, когда сочту нужным. Ты сам можешь вернуться домой, когда захочешь. Жду тебя с нетерпением. Поболтаем о слонах, и ты можешь просветить меня, рассказав про Африку и про всякие африканские штучки.

Я должен передать тебе мои соболезнования по поводу смерти Публия Антистия Бета и его жены, твоих тестя и тещи. Неизвестно, почему Брут Дамасипп включил их в число своих жертв. Но конечно, Брут Дамасипп тоже мертв. Я его казнил. Но тихо, Помпей Крошка Мясничок. Тихо.

«Это письмо, — подумал Сулла, закончив писать, — я действительно сочинял с удовольствием». Но потом он нахмурился, стал серьезным и некоторое время размышлял над тем, как ему поступить с Крошкой Мясничком. Этот молодой человек так запросто не отдаст того, на что положил глаз, как в случае с триумфом. И любой, кто мог усесться в курульное кресло на общественной площади не римского города в окружении ликторов, как олицетворение римского государства, а потом повести себя настоящим дикарем, не сочтет нужным обращать внимание на тонкости триумфального протокола. Вероятно, подсознательно Сулла знал, что Крошка Мясничок достаточно ловок, чтобы добиваться триумфа такими средствами, что отказать ему будет трудно. И Сулла принялся думать. Потом он опять заулыбался. Секретарь, входя к диктатору, невольно вздохнул с облегчением: Сулла в хорошем настроении!

— Ах, Флоскул! Ты как раз вовремя. Садись и возьми свои дощечки. Я настроен вести себя чрезвычайно великодушно по отношению к людям, включая этого великолепного человека Луция Лициния Мурену, моего губернатора провинции Азия. Да, я решил простить ему все его выходки против царя Митридата и его проступки против меня. Думаю, мне может понадобиться этот бесполезный Мурена, поэтому напиши ему и скажи, что он должен как можно скорее вернуться домой, чтобы отпраздновать свой триумф. Ты также напиши любому Флакку, какой сыщется в Заальпийской Галлии, и также прикажи ему прибыть домой, чтобы тоже отметить свой триумф. Обязательно укажи им, чтобы они имели при себе хотя бы по два легиона…

Сулла с головой ушел в работу. Его секретарь трудился усердно, чтобы не отстать. Воспоминания об Аврелии и том неприятном разговоре улетучились. Сулла даже не вспомнил, что у Рима был непокорный фламин Юпитера. Имелся другой, намного более опасный молодой человек, с которым предстояло обойтись нежно. Ибо Крошка Мясничок был очень умен, когда дело касалось его самого.

* * *

Как и предсказывала Рия, непогода в Нерсах стихла и установилась настоящая зима. Однако Соляная дорога, ведущая в Рим, все еще оставалась проходимой, равно как и дорога от Реате до Нерс, а также путь через горы в долину реки Атерн.

Но для Цезаря это не имело значения, потому что с каждым днем его состояние медленно ухудшалось. На ранней, более легкой стадии болезни он пытался вставать, чтобы уйти, но, как только он поднимался на ноги, голова его кружилась и он казался ребенком, который учится ходить. На седьмой день его стало клонить в сон, который постепенно перешел в легкую кому.

А потом у двери дома Рии остановился Луций Корнелий Фагит в сопровождении незнакомца, который видел Цезаря и Бургунда в таверне в Требуле. Оказавшись без Бургунда, которого Рия сама отправила рубить дрова, женщина была бессильна — и чужаки вошли в дом.

— Ты — мать Квинта Сертория, а этот человек, спящий на кровати, — Гай Юлий Цезарь, фламин Юпитера, — произнес Фагит, очень довольный.

— Он не спит. Его нельзя разбудить, — сказала Рия.

— Он спит.

— Это не сон. Разбудить его не могу ни я, ни кто другой. У него неизвестная форма лихорадки, а это значит, что он умрет.

Плохая новость для Фагита, который понимал, что не получит плату за голову Цезаря, если эта голова не останется на плечах живого хозяина.

Как и остальные приспешники Суллы, которые являлись его вольноотпущенниками, Луций Корнелий Фагит не обладал ни сомнениями, ни понятиями о нравственности. Стройный грек сорока с небольшим лет, один из тех, кто сам продался в рабство, считая это лучшей участью, нежели перебиваться кое-как на своей разоренной родине, Фагит присосался к Сулле, как пиявка, и за это получил награду — был назначен главой одной из проскрипционных банд. В то время, когда он прибыл, чтобы взять Цезаря, он уже имел четырнадцать талантов за убийство людей из списков. Доставка очередного человека к Сулле живым принесет ему еще два таланта, а грек не любил чувствовать себя обманутым.

Однако он не посвятил Рию в подробности своего поручения. Он заплатил информатору, стоя у постели Цезаря, потом убедился, что человек из Требула ушел. Смерть Цезаря не сулила Фагиту прибыли в Риме, но, вероятно, у мальчишки имелись с собой деньги. «Если поступить умно, — подумал Фагит, — то можно выудить эти деньги у старухи, рассказав ей сказку».

— Ну ладно, — сказал он, вынимая огромный нож, — я могу отрезать ему голову в любом случае. И получу свои два таланта.

— Лучше поберегись, citocacia! — пронзительно крикнула Рия, подскочив к нему и свирепо глядя ему в глаза. — Скоро придет человек, который тут же убьет тебя, если ты только дотронешься до его хозяина!

— А-а, германская громадина? Тогда я вот что скажу тебе, женщина: приведи его. А я здесь посижу на краешке кровати и составлю компанию молодому хозяину.

И он сел возле неподвижной фигуры, прижав нож к беззащитному горлу Цезаря.

Как только Рия опрометью выбежала на ледяной холод, громко зовя Бургунда, Фагит подошел к двери и открыл ее. На улице, недалеко от дома, ждали его помощники, десять человек.

— Германский гигант здесь. Если понадобится, мы убьем его, но предупреждаю: прежде чем мы сделаем это, у нескольких из нас будут поломаны кости, так что без надобности в драку не вступать. Мальчишка умирает, для нас он бесполезен, — объяснил Фагит. — Я попытаюсь выманить сколько-нибудь денег у старухи. Но как только я это сделаю, защитите меня от германца. Понятно?

Фагит вернулся в дом и занял прежнее положение — на краю кровати, с ножом, приставленным к горлу Цезаря. Рия скоро вернулась с Бургундом. Из груди Бургунда вырвался рык, но он не сделал ни шага вперед, а остался в дверях, сжимая и разжимая свои огромные кулаки.

— Хорошо, — как можно дружелюбнее сказал Фагит без всякого страха. — Теперь вот что, старуха. Если ты достанешь достаточно денег, я оставлю этого молодого человека здесь, с головой на плечах. За дверью меня ждут девять помощников, поэтому я могу резануть по милой молодой шейке и выйти с его головой на улицу быстрее, чем твой германец успеет добежать до кровати. Ясно?

— Ясно, но не германцу, если ты пытался сказать все это ему. Он ни слова не понимает по-гречески.

— Что за животное! Тогда я буду говорить с ним через тебя, мать, если ты согласна. Деньги есть?

Она стояла некоторое время молча, закрыв глаза и думая, как лучше поступить. Будучи практичной, как и ее сын, она решила сначала поторговаться с Фагитом, а потом отделаться от него. Цезарь умрет, прежде чем Бургунд добежит до кровати, а потом умрет Бургунд, и она тоже умрет. Рия открыла глаза и указала на корзины с книгами:

— Там. Три таланта.

Фагит перевел глаза на корзины и свистнул:

— Три таланта! О, очень неплохо!

— Возьми их и уходи. Дай мальчику умереть спокойно.

— О, дам, мать, конечно, дам!

Фагит сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Его люди вломились в дом с мечами наголо, готовые убить Бургунда. Но в комнате было тихо.

— О боги, какие они тяжелые! — воскликнул Фагит, когда оказалось, что корзины с книгами не поднять. — Он очень умен, этот молодой человек, наш фламин Юпитера.

За три раза все корзины были унесены. В третий заход, когда наемники вошли в комнату, Фагит поднялся с кровати и быстро встал между ними.

— Пока! — сказал он и исчез.

Послышался шум возни на дворе, затем стук подков по булыжникам и — тишина.

— Ты должна была позволить мне убить их, — сказал Бургунд.

— Тогда твой хозяин умер бы первым, — вздохнула старуха. — Они не вернутся, пока не потратят все деньги. Ты перевезешь Цезаря через горы.

— Он умрет, — заплакал Бургунд.

— Может быть. Но если он останется здесь, то умрет обязательно.

Коматозное состояние Цезаря было спокойным, он не бредил, не метался. Он выглядел очень худым и изнуренным, лихорадка обметала губы. Но даже в этом странном состоянии он мог пить, когда ему предлагали. Он пролежал неподвижно еще не так долго, чтобы из его груди начали вырываться звуки, свидетельствующие о том, что ему трудно дышать.

— Жаль, что пришлось отдать все деньги, потому что у меня нет саней, а ты сможешь его везти только так. Я знаю человека, который продаст мне сани, да вот купить не на что, потому что Квинт Серторий занесен в списки. У меня даже не осталось бы этого дома, если бы он не был моим приданым.

Бургунд безучастно выслушал ее, потом объявил, что ему надо подумать.

— Продай его коня, — сказал он и зарыдал. — Это разобьет его сердце! Но другого решения нет.

— Молодец, Бургунд! — живо отреагировала Рия. — Мы легко сможем продать лошадь. Конечно, не за настоящую ее цену, но достаточную, чтобы купить сани, несколько волов и заплатить за ваше проживание Приску и Гратидии. Даже при том количестве еды, которое ты способен поглотить.

Все было проделано быстро. Буцефала увел его новый хозяин, очень довольный покупкой. Он не мог поверить в свою удачу: получил такое животное всего за девять тысяч сестерциев! Покупатель поскорее ушел, боясь, что старая Рия передумает.

Сани, которые на самом деле представляли собой повозку на колесах, к которым были прикреплены полированные планки с загнутыми вверх концами, стоили четыре тысячи сестерциев, и два вола к ним по тысяче каждый. Хозяин намекнул, что не прочь выкупить летом все обратно — за четыре тысячи сестерциев, оставив себе две тысячи «за износ».

— Ты можешь получить их раньше, — с презрением сказала Рия.

Она и Бургунд постарались как можно удобнее уложить Цезаря в сани, хорошенько его закутав.

— Не забудь почаще переворачивать его! Иначе кости прорвут ему кожу. Он так похудел, бедняга. В такую погоду ваша еда долго не испортится, это хорошо. Ты должен давать ему молоко от моей овцы и воду, — наставляла она. — Хотела бы я пойти с вами! Но я слишком стара для этого.

Рия все глядела на белый холмистый луг, раскинувшийся позади ее дома, пока Бургунд и сани наконец не скрылись из виду. Овцу она дала им в надежде, что у Цезаря достанет сил выжить. Потом, когда беглецы уже совсем исчезли, Рия вошла в дом и приготовилась принести в жертву одного из своих голубей семейной богине Венере и десяток яиц богине Теллус и богу Индигету, которые были матерью и отцом всего сущего в Италии.

* * *

Путешествие к Приску и Гратидии, двоюродной сестре Рии, заняло восемь дней. Волы передвигались очень медленно. Это пошло на пользу Цезарю, которого почти не беспокоило неспешное передвижение по ровному снежному насту. Плавному ходу саней способствовало то обстоятельство, что полозья повозки были обильно смазаны пчелиным воском. Путники выехали из долины реки Гимеллы, на которой располагался город Нерсы, и двинулись по тропе, которая вилась по крутому подъему, на каждом повороте забираясь все выше, а потом спустились по другому склону холма и оказались в долине реки Атерн.

Странно, но Цезарю стало лучше почти сразу же, как только его тело стало слегка охлаждаться после теплого помещения. Он пил понемногу молоко (руки у Бургунда были такие большие, что для него стало истинным мучением доить овцу, к счастью, старое и терпеливое животное). Бургунд не забывал переворачивать больного хозяина. Цезарь даже смог медленно сжевать кусочек сыра, который германец давал ему пососать. Но слабость не отпускала, и говорить Цезарь еще не мог. Они никого не встретили на пути, поэтому на ночь им негде было укрыться. А мороз не стихал. Днем — безоблачное небо, а ночью — звезды, кажущиеся белыми сквозь сеть облаков.

К Цезарю вернулось сонное состояние, а постепенно стало проходить и это. «В какой-то мере, — рассуждал медленно соображавший Бургунд, — это улучшение». Казалось, какое-то ужасное существо из подземного мира высосало из Цезаря всю кровь. Он почти не мог пошевелить рукой. Однажды, заметив ужасную пропажу, он заговорил.

— Где Буцефал? — спросил он. — Я не вижу Буцефала!

— Мы были вынуждены оставить Буцефала в Нерсах, Цезарь. Сам видишь, какая дорога. Буцефалу было бы не справиться. Но ты не должен беспокоиться. У Рии он в безопасности.

Вот так. Бургунду казалось, что это лучше, чем сказать правду, особенно когда он увидел, что Цезарь поверил ему.

Приск и Гратидия жили на небольшой ферме в нескольких милях от Амитерна. Они были одного возраста с Рией и бедствовали. Оба их сына, которые могли бы сейчас очень помочь родителям, погибли во время Италийской войны, дочерей у них не было. Поэтому, прочитав письмо Рии и получив от Бургунда три тысячи сестерциев — все, что у него осталось, они с радостью приняли беглецов.

— Если лихорадка усилится, я буду выносить его на улицу, — предупредил Бургунд, — потому что, как только он покинул дом Рии и немного поостыл, ему стало лучше. — Он показал на сани и волов. — Это вы тоже можете взять себе. Если Цезарь выживет, они ему будут не нужны.

Выживет ли Цезарь? Трое ухаживавших за ним не имели об этом ни малейшего представления. Дни проходили за днями, а изменений почти не наблюдалось. Иногда дул ветер, и казалось, снегопад не прекратится никогда. Потом погода менялась, и опять наступали морозы. Но Цезарь этого не замечал. Лихорадка утихла, он вышел из комы, но заметного улучшения так и не наступило. Он по-прежнему был очень бледен.

К концу апреля стало таять, запахло весной. Жители этой части Италии говорили, что нынешняя зима на их памяти — самая суровая. А для Цезаря она оказалась самой тяжелой в его жизни.

— Думаю, — сказала Гратидия, кузина Рии, — что Цезарь в конце концов умрет, если его не перевезти в Рим, где есть врачи, лекарства и хорошее питание, чего у нас в горах не сыщешь. В мальчике совсем не осталось живой крови. Поэтому он и не поправляется. Я не знаю, как его лечить, а ты запрещаешь мне позвать кого-нибудь из Амитерна, чтобы осмотреть его. Поэтому пора, Бургунд, тебе отправляться в Рим и рассказать о случившемся его матери.

Не сказав ни слова, Бургунд вышел из дома и стал седлать своего коня. Гратидия едва успела сунуть ему пакет с припасами — и он умчался.

* * *

— А я-то удивлялась, почему от вас ничего не слышно, — побледнев, сказала Аврелия. Она сильно прикусила верхнюю губу, словно ощущение боли помогало ей думать. — Я так тебе благодарна, Бургунд! Без тебя мой сын конечно бы умер. И прежде чем он действительно умрет, мы должны перевезти его в Рим. А теперь ступай к Кардиксе. Она и мальчики очень скучали по тебе.

Идти к Сулле бесполезно, это она знала. Если этот способ не подействовал перед Новым годом, то теперь, когда прошло уже четыре месяца нового года, не подействует и подавно. Репрессии продолжались, но, казалось, в эти дни не так интенсивно. Появились новые законы, хорошие или ужасные — в зависимости от того, чьим мнением интересовались. Сулла был весь в делах.

Через несколько дней после разговора с Аврелией Сулла послал за Марком Пупием Пизоном Фругием и приказал тому развестись с Аннией, потому что она была вдовой Цинны. Когда Аврелия услышала об этом, у нее появилась слабая надежда в отношении Цезаря. Но хотя Пизон Фругий подчинился и поспешно развелся с Аннией, больше ничего не произошло. Рия писала Аврелии, что деньги проглотил тот, кого прозвали по размеру куска, который он в состоянии затолкать в свою пасть, и что Цезарь и Бургунд уехали. Но Рия ничего не писала о болезни Цезаря, и Аврелия полагала, что, раз известий больше нет, дела обстоят неплохо.

— Я пойду к Далматике, — решила она. — Может быть, одна женщина подскажет другой, какие подходы можно найти к Сулле.

Жена Суллы, которая приехала из Брундизия в декабре прошлого года, очень редко показывалась на улицах Рима. Некоторые шептали, что она больна; другие — что у Суллы нет времени на личную жизнь, поэтому он не обращает на нее внимания. Но никто не шептал о том, что Сулла заменил ее кем-то другим. Аврелия написала Далматике коротенькую записку, прося о встрече — желательно, когда Суллы не будет дома. Эта последняя просьба, постаралась она объяснить, вызвана лишь тем, что она, Аврелия, не хочет раздражать диктатора. Она также спрашивала супругу Суллы, нельзя ли устроить так, чтобы при разговоре присутствовала Корнелия Сулла. Аврелия хотела бы засвидетельствовать почтение той, которую некогда хорошо знала. Вероятно, Корнелия Сулла сможет ей что-то посоветовать в ее беде, ибо, заключала Аврелия, то, что она хотела бы обсудить, было бедой.

Сулла теперь жил в своем отстроенном доме с видом на Большой цирк. Гостью ввели в помещение, пахнувшее свежей штукатуркой и красками. Все здесь имело вульгарный вид, который может стереть только время. Аврелию проводили через просторный атрий в еще более просторный сад перистиля и наконец в апартаменты Далматики, которые были размером со всю квартиру Аврелии. Обе женщины встречались и раньше, но подругами не были. Аврелия не вращалась среди семей, живших на Палатине, поскольку была домовладелицей — имела инсулу в Субуре — и не любила сплетничать за бокалом разбавленного водой сладкого вина с маленькими пирожными.

Сказать правду, Далматика тоже не принадлежала к этому кругу. Много лет она провела взаперти по распоряжению ее первого мужа — Скавра, принцепса Сената, и, как следствие, давно утратила девичий интерес к милой болтовне за бокалом разбавленного водой сладкого вина с маленькими пирожными. Потом последовали ссылка в Грецию, идиллия с Суллой в Эфесе, Смирне и Пергаме, рождение близнецов — и ужасная болезнь Суллы. Слишком много беспокойства, несчастий, тоски по родине, боли. С тех самых пор Цецилию Метеллу Далматику совершенно не занимали магазины, комедийные актеры, мелкие ссоры, скандалы и безделье. Кроме того, ее возвращение в Рим было для нее вроде триумфа: она увидела, что Сулла скучал без нее и, оказывается, любит ее больше, чем когда-либо.

Но Сулла не посвящал Далматику в свои дела, поэтому она ничего не знала о судьбе фламина Юпитера. Она не знала даже того, что Аврелия была матерью фламина Юпитера. А для Корнелии Суллы Аврелия — лишь часть ее детства, ниточка к далеким воспоминаниям о матери, которая слишком много пила, прежде чем убить себя, и к живым воспоминаниям о любимой мачехе Элии. Ее первый брак с сыном коллеги Суллы по консульству закончился трагически: ее муж погиб во время бунта на Форуме в период плебейского трибуната Сульпиция. Своим вторым браком с младшим братом Друза Мамерком Корнелия была очень довольна.

Женщины остались удовлетворены внешностью друг друга. Каждую из них считали в Риме красавицей. И все три почувствовали, что время подействовало на них гораздо больше, чем все остальное. Старшей, Аврелии, было сорок два, Далматике — тридцать семь, Корнелии Сулле — двадцать шесть.

— Сейчас ты больше похожа на своего отца, — сказала Аврелия Корнелии Сулле.

Глаза, слишком голубые и искрящиеся, чтобы быть похожими на глаза Суллы, блеснули весельем, и их обладательница засмеялась:

— О, не говори так, Аврелия! Моя кожа идеальна, и я не ношу парика!

— Бедняга, — отозвалась Аврелия. — Это очень тяжело для него.

— Да, — согласилась Далматика, чья смуглая красота смягчилась с тех пор, как Аврелия видела ее последний раз, а глаза стали гораздо печальнее.

Разговор ненадолго перешел на светские слухи. Далматика осторожно уводила его от неприятных тем, которые могла выбрать ее падчерица. Молчаливая Аврелия иногда вставляла слово-другое.

Далматика, у которой остались сын и дочь от первого мужа, Марка Эмилия Скавра, и еще были близнецы, с удовольствием говорила о своей старшей, Эмилии Скавре.

— Очень интересная девочка! — тепло произнесла она со счастливым видом. — Мы думаем, она беременна, хотя еще рано говорить об этом с уверенностью.

— А кто ее муж? — спросила Аврелия, которая никогда не следила, кто за кого вышел замуж.

— Маний Ацилий Глабрион. Они много лет были помолвлены, на этом настоял Скавр. Традиционные связи между семьями.

— Глабрион приятный человек, — заметила Аврелия, стараясь быть нейтральной.

На самом деле она считала его самодовольным, тщеславным крикуном, сыном отца, который был намного лучше его.

— Он — тщеславный крикун, — спокойно возразила Корнелия Сулла.

— Ну, тебе он не подошел бы, зато подходит Эмилии Скавре, — сказала Далматика.

— А как поживает малышка Помпея? — быстро спросила Аврелия.

Корнелия Сулла вся засветилась:

— Очаровательна! Ей сейчас восемь, ходит в школу.

Поскольку Корнелия была дочерью Суллы и переняла от него некоторые свойства его противоречивого характера, то продолжала так:

— Конечно, она ужасно глупая! Я буду считать себя счастливой, если она достаточно выучит латынь, чтобы написать благодарственную записку. И уж конечно она никогда не будет знать греческого! Поэтому я очень рада, что она красива. Для девушки лучше быть красивой, чем умной.

— Конечно, когда дело касается поиска мужа. Но приличное приданое тоже помогает, — сухо проговорила Аврелия.

— О, у нее приличное приданое! — сказала мать Помпеи. — Папа стал очень богатым, и она унаследует кое-что от него да еще от Помпеев Руфов, которые совершенно переменились с тех пор, как я стала вдовой, живущей в их доме! Когда-то они сделали мою жизнь несчастной, но теперь я греюсь в лучах папиной славы. Кроме того, они боятся, что он может внести их в списки.

— Тогда нам нужно надеяться, что Помпея найдет себе очень приличного мужа, — сказала Далматика и, став серьезной, посмотрела на Аврелию. — Я очень рада видеть тебя. Надеюсь, я теперь могу рассчитывать на тебя как на подругу, которой у меня нет. Однако ты пришла не просто для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Ты слишком известна как разумная женщина, занимающаяся собственным доходным делом. В чем твое затруднение, Аврелия? Чем я могу помочь тебе?

Последовала история, рассказанная просто и неприкрашенно, как это было свойственно Аврелии. Ее выслушали в полной тишине.

— Мы должны что-то предпринять, — сказала Далматика, когда Аврелия закончила свой рассказ, и вздохнула: — Луций Корнелий слишком занят, и я боюсь, что он не очень отзывчив. — Она поменяла положение на стуле, чувствуя себя неловко, и смущенно промолвила: — Ты много лет была его другом. Думаю, что если уж ты не сумела повлиять на него, то у меня почти совсем нет шансов.

— Полагаю, что это не так, — высокомерно прервала ее Аврелия. — Да, действительно, он навещал меня время от времени, но уверяю тебя, между нами не было ничего предосудительного. Не моя так называемая красота привлекала его. Хотя и неромантически это может прозвучать, но его привлекал мой здравый смысл.

— Я верю тебе, — улыбаясь, сказала Далматика.

Инициативу проявила Корнелия Сулла.

— Ну, это давно уже утекло, — поспешно заговорила она, — и это не может повлиять на сегодняшние наши проблемы. Ты совершенно права, Аврелия, не желая и пытаться опять пойти к папе одна. Но ты должна постараться снова увидеть его, и чем скорее, тем лучше. Сейчас он как раз работает над законами. Это должна быть официальная делегация. Жрецы, родственники-мужчины, весталки, ты. Мамерк поможет, я поговорю с ним. Кто ближайшие родственники Цезаря?

— Котты — три моих сводных брата.

— Хорошо, они все украсят делегацию! Гай Котта — понтифик, а Луций Котта — авгур, что хорошо и с точки зрения религии. Я знаю, Мамерк за тебя замолвит слово. И нам понадобятся четыре весталки. Фонтея — старшая весталка. Лициния. И дочь Цезаря Страбона, Юлия из семьи Цезарей. Ты знаешь кого-нибудь из весталок?

— Даже Юлию Страбону не знаю, — призналась Аврелия.

— Неважно, я знаю их всех. Предоставь это мне.

— А чем я могу помочь? — робея, спросила Далматика.

— Твоя задача — назначить время для делегации и проследить, чтобы папа завтра днем принял нас, — сказала Корнелия Сулла.

— Это легче сказать, чем сделать. Он так занят!

— Чепуха! Ты слишком робкая, Далматика. Папа сделает для тебя все, что попросишь. Трудность в том, что ты почти никогда его ни о чем не просишь, поэтому ты не имеешь представления, как ему нравится что-то делать для тебя. Заговори с ним за обедом и не бойся. Аврелия, я всех соберу здесь пораньше. Ты можешь сначала поговорить с ними, прежде чем пойти к папе.

— А что мне надеть? — спросила Аврелия, готовая уйти.

Корнелия Сулла удивились. Далматика тоже.

— Я только спрашиваю, — как бы извиняясь, сказала Аврелия, — потому что последний раз он раскритиковал мою одежду. Она ему не понравилась.

— Почему? — строго спросила Корнелия Сулла.

— Посчитал ее слишком, скучной.

— Тогда надень что-нибудь в цветочек.

Придя домой, Аврелия вынула из сундука все платья, которые сложила туда много лет назад как слишком игривые для римской матроны-аристократки. Голубое? Зеленое? Красное? Розовое? Лиловое? Желтое? В конце концов она решила, что наденет розовое на темной подкладке, а сверху бледно-розовый газ.

Кардикса покачала головой:

— Сногсшибательно! Ты выглядишь как в тот день, когда отец Цезаря пришел на обед в дом твоего дяди Рутилия Руфа. Ни на один день старше!

— Говоришь, сногсшибательно, Кардикса?

— Ты знаешь, как одна из тех общественных лошадок на параде.

— Я лучше переоденусь.

— Нет, не надо! У тебя нет времени. Иди. Луций Декумий проводит тебя, — решительно сказала Кардикса, выпроваживая хозяйку на улицу, где Луций Декумий уже ждал ее со своими сыновьями.

У Луция Декумия хватило ума придержать язык по поводу вида Аврелии, а его сыновья вообще молчали всю дорогу до Палатина. Каждую секунду Аврелия ждала сообщения от Приска и Гратидии, что уже поздно, что Цезарь умер, и каждая секунда, пока этого сообщения не приходило, была благословением.

Каким-то образом вся инсула узнала, что Цезарь на смертном одре. Приносили маленькие подарки — от букетов цветов до специальных амулетов от ликийцев с пятого этажа. Неслись печальные звуки молитв с этажа, где обитали евреи. Большинство жильцов Аврелии были с ней уже много лет и знали Цезаря с пеленок. Понятливый, ненасытно любопытный, говорливый ребенок, он ходил с этажа на этаж, пленяя всех своим очарованием (качество, которое мать считала довольно сомнительным, но которым он обладал в изобилии). Много женщин нянчили его, кормили его своими национальными блюдами, пели ему песни на родных языках, пока он не выучил их все и потом пел эти песни вместе с ними. Он был очень музыкальным ребенком. Он научился играть на струнных инструментах и дуть во все виды дудок и флейт. Когда он подрос, то с лучшим другом Гаем Матием из другой квартиры на первом этаже распространил свои контакты за пределы инсулы, а потом и по всей Субуре. И теперь весть о его болезни разнеслась по Субуре и со всех концов Субуры стали приносить для него скромные подарки.

«Как я объясню Сулле, что Цезарь представляется каждому человеку по-иному? Что он стопроцентный римлянин и в то же время в нем скрыты десятки других национальностей? Для меня не столько важно его жречество, сколько то, что он сам значит для тех, кого он знает. Цезарь принадлежит Риму. Но не тому Риму, который обитает на Палатине. Цезарь принадлежит Риму Субуры и Эсквилина, и когда он станет великим, его дела приобретут такой размах, какого не было ни у кого, — просто ввиду его богатого жизненного опыта. Один Юпитер знает, сколько девочек — даже женщин моего возраста! — побывало в его постели, сколько набегов совершил он с Луцием Декумием и теми хулиганами из таверны на перекрестке, сколько жизней он затронул, потому что никогда не оставался равнодушным и всегда находил время, чтобы выслушать тебя. Моему сыну только восемнадцать лет. Но я тоже верю в предсказания, Гай Марий! В сорок лет мой сын будет грозным. И клянусь всем богам, какие есть, что если потребуется спуститься в подземное царство, чтобы привести оттуда трехглавого пса Гадеса, я сделаю это, лишь бы мой сын жил».

Но конечно, когда Аврелия пришла в дом Суллы и ее проводили в комнату, полную важных людей, все ее красноречие иссякло, лицо окаменело, она стала строгой, даже суровой. Укрощенной.

Как и обещала Корнелия Сулла, присутствовали четыре весталки, все моложе ее. Вступив в коллегию в возрасте семи или восьми лет, весталка выходила из нее после тридцати лет служения. Никто из них, включая старшую весталку, еще не минул этот рубеж. На них были надеты белые платья с длинными гофрированными рукавами, а поверх этого — еще несколько слоев белых одежд. На груди каждой весталки висела цепь с медалью, а голову венчала семиярусная корона из витой шерсти, на которую накидывалась тончайшая белая вуаль. Жизнь, к которой допускались лишь девственницы, хотя и не требовала уединения, наделяла даже самую молодую весталку огромной мистической силой. Они очень хорошо знали, что их целомудрие — залог судьбы Рима, его успеха, и поэтому отлично сознавали свой особый статус. Некоторые из них втайне подумывали о том, чтобы нарушить клятвы, но большинство входили в роль с самого раннего возраста и очень гордились своим положением.

Мужчины были в тогах? Мамерк — в тоге с пурпурной полосой, которая теперь полагалась ему благодаря его должности претора по делам иностранцев, а все трое Котты, еще слишком молодые для тоги с пурпурной полосой, — в белых. Вышло так, что Аврелия в своем розовом наряде была самой яркой из них! Подавленная, она словно окаменела. Она знала, что у нее ничего не получится.

— Выглядишь великолепно! — шепнула Корнелия Сулла. — Я совсем забыла, какая ты красивая, когда решаешься показать свою красоту. Да, да, это так. Ты скрываешь свою красоту, словно ее совсем не существует, и вдруг — вот она!

— А другие понимают, в чем дело? Они согласны со мной? — прошептала Аврелия в ответ, отчаянно желая, чтобы она была одета не в розовое, а во что-нибудь другое, поскромнее.

— Конечно, понимают. Во-первых, он — фламин Юпитера. И они считают, что он отчаянно храбр, если посмел противиться диктатору. Никто другой не осмелится на такое. Даже Мамерк. Иногда на это способна я. Ты знаешь, это ему нравится. Папе, я имею в виду. Большинству тиранов это нравится. Они презирают слабых, хотя и окружают себя слабыми людьми. Ты будешь возглавлять делегацию. Не уступай ему.

— И никогда не уступала, — ответила мать Цезаря.

Хрисогон тоже присутствовал, отмеривая определенную дозу лести каждому члену делегации. Он начинал завоевывать репутацию одного из главных спекулянтов на проскрипциях и нажил себе огромное состояние. Вошел слуга, что-то прошептал ему на ухо. Хрисогон направился к большой двойной двери, ведущей в атрий Суллы. И отступил в сторону, приглашая собравшихся войти.

* * *

Сулла ждал их. У него было плохое настроение. Он понимал, что его перехитрила кучка женщин, и сердился, потому что не знал, сможет ли противостоять им. Это несправедливо! Жена и дочь умоляли, уговаривали, были недовольны, давали ему понять, что если он выполнит эту их маленькую просьбу, они будут в вечном долгу перед ним, а если откажет — очень рассердятся. Далматика вела себя не столь решительно. Нет сомнения, Скавр недурно вышколил ее за годы затворничества. Но Корнелия Сулла — его кровь, и это было заметно. Фурия! И как Мамерк справляется с ней, да еще умудряется выглядеть таким счастливым? Вероятно, потому, что он никогда ей не перечит. Умница. «Что мы только не делаем, лишь бы сохранить гармонию в семье! — подумал Сулла. — Да и я сам чего бы не сделал для этого!»

Однако, по крайней мере, происходящее внесло хоть какое-то разнообразие в длинную и безотрадную череду обязанностей диктатора. О, как ему все надоело! Надоело, надоело, надоело… В Риме ему всегда было скучно. Выслушивать льстивые речи, вызывать в воображении картины вечеринок, которые он не мог посетить, общество, в которое он не мог войти… Метробий. Всегда, всегда все его мысли заканчивались воспоминанием о Метробий. Они не виделись вот уже… сколько же? Кажется, последний раз Сулла видел его в толпе во время своего триумфа? Во время консульской инаугурации? Неужели он забыл?

Но зато Сулла очень хорошо помнил, когда увидел юного грека впервые. На той вечеринке, когда сам Сулла был одет Медузой Горгоной с венком из живых змей. Как все визжали! Но только не Метробий. Восхитительный Купидончик с шафрановой краской, стекавшей с внутренней стороны его бедер, и попкой, самой сладкой в мире…

Делегация вошла в комнату. С того места, где стоял Сулла, — а стоял он за огромным аквамариновым прямоугольным бассейном, — он мог хорошо разглядеть всех присутствующих. Вероятно, потому, что ум его был занят театром, картина, представшая перед Суллой, показалось ему не официальной делегацией римлян, а яркой карнавальной группой во главе с великолепной женщиной в розовом, его любимом цвете. И как умно с ее стороны окружить себя людьми в белом с небольшой примесью пурпура!

Мир обязанностей диктатора исчез, а с ним и плохое настроение Суллы. Лицо его посветлело, он издал радостный возглас:

— Чудесно! Даже лучше, чем пьеса или игры! Нет, нет, ближе не подходите! Стойте на той стороне бассейна! Аврелия, выйди вперед. Я хочу, чтобы ты была как высокая, стройная роза. Весталки пусть встанут справа. А самая молодая — позади Аврелии. Я хочу, чтобы Аврелия была на белом фоне. Да, правильно, хорошо! А теперь вы, ребята, давайте налево. Молодой Луций Котта — тоже за спину Аврелии. Он самый младший, и я не думаю, что ему предстоит что-то говорить. Мне нравится пурпур на ваших тогах, но ты, Мамерк, портишь эффект. Тебе надо было отказаться от toga praetexta, а то многовато пурпура. Поэтому ты встань слева позади всех. — Диктатор потрогал рукой подбородок и стал пристально рассматривать всех, потом кивнул: — Хорошо! Мне нравится! Однако мне тоже требуется романтический ореол, не правда ли? А то я тут совсем один, выгляжу как Мамерк в своей praetexta, и такой же мрачный!

Он хлопнул в ладоши. Из-за задних рядов делегации вынырнул Хрисогон, отвешивая поклоны.

— Хрисогон, приведи сюда моих ликторов — в малиновых туниках, а не в скучных старых белых тогах! И тащи египетское кресло. То, с крокодилами вместо подлокотников и со змеями вместо спинки. И невысокий подиум. Да, у меня должен быть небольшой подиум! Покрой его пурпуром, да настоящим, а не твоей подделкой. Поторопись!

Делегация, стоявшая молча, уже смирилась с тем, что придется долго ждать, пока все приказания не будут исполнены. Но Хрисогон не зря был главным администратором проскрипций и управляющим диктатора. В комнату быстро вошли двадцать четыре ликтора в малиновых туниках с топориками в фасциях. Их лица были заученно безучастны. За ними следом четверо здоровых рабов внесли небольшой подиум, водрузили его точно в центр позади бассейна, аккуратно накрыли пурпурной тканью, такой темной, что она казалась почти черной. Потом появилось кресло — великолепная вещь из полированного эбонита с позолотой. В глаза кобр с раздутыми капюшонами были вставлены рубины, а глаза крокодилов сияли изумрудами. В центре спинки переливался великолепный многоцветный скарабей.

Когда сцена была готова, Сулла обратился к ликторам:

— Мне нравятся топорики в пучках прутьев. Я рад тому, что я — диктатор и обладаю властью отправлять правосудие в пределах моих владений! Ну что ж, посмотрим… Двенадцать слева от меня и двенадцать — справа. В линию, мальчики, поближе друг к другу. Встаньте так, чтобы получилась выгнутая дуга… Хорошо, хорошо! — Он повернулся к делегации, посмотрел на нее, нахмурился. — Нет, что-то не так! А, вот оно! Я не вижу ног Аврелии. Хрисогон! Принеси ту золотую скамеечку, которую я стащил у Митридата. Я хочу, чтобы Аврелия стояла на ней. Иди. Живо!

И вот наконец все завершено и диктатор удовлетворен. Сулла опустился в кресло с крокодилами и змеями на невысоком подиуме, накрытом туринским пурпуром, очевидно не сознавая того, что ему подобало бы сидеть в простом курульном кресле из слоновой кости. Не то чтобы кто-либо из присутствующих испытывал желание покритиковать. Важно было то, что сам диктатор очень радовался. А это означало возможность благоприятного исхода.

— Говорите! — приказал он звучным голосом.

— Луций Корнелий, мой сын умирает…

— Громче, Аврелия! Играй так, чтобы слышно было на галерке!

— Луций Корнелий, мой сын умирает! Я пришла с моими друзьями умолять тебя простить его!

— Твои друзья? Все эти люди — твои друзья? — спросил он, удивляясь слегка наигранно.

— Они все — мои друзья. Они присоединяются ко мне и тоже просят, чтобы ты позволил моему сыну вернуться домой, пока он не умер. — Аврелия произнесла эти слова отчетливо, так, чтобы ее слышали на задних рядах воображаемой галерки. Она снова стала собой. Если Сулла хочет греческую комедию, он ее получит! Она простерла к нему руки, розовая ткань соскользнула и оголила матовую кожу. — Луций Корнелий, моему сыну только восемнадцать лет! Он мой единственный сын!

В ее голосе послышались рыдания. Они дойдут до галерки, если именно этого хотел Сулла!

— Ты же видел моего сына. Бог! Римский бог! Потомок Венеры, достойный богини! И такой смелый! Разве он не доказал свою смелость, бросив вызов тебе, величайшему человеку в мире? Испугался ли он? Нет!

— О, это великолепно! — воскликнул Сулла. — Я и не знал, что у тебя такой талант, Аврелия! Продолжай так же, продолжай!

— Луций Корнелий, умоляю тебя! Спаси моего сына! — Ей удалось повернуться на крохотной скамеечке, она протянула руки к Фонтейе, взглядом умоляя эту женщину понять ее игру. — Молю Фонтейю, старшую весталку Рима, чтобы она также попросила за моего сына!

К счастью, к этому моменту прочие участники сцены начали выходить из состояния оцепенения и вновь обрели дар речи. Фонтейя воздела руки, постаралась придать лицу соответствующее выражение — она забыла, как это делается, уже в четырехлетнем возрасте.

— Спаси его, Луций Корнелий! — воскликнула она. — Спаси его!

— Спаси его! — прошептала Фабия.

— Спаси его! — крикнула Лициния.

Семнадцатилетняя Юлия Страбона переиграла всех, залившись слезами.

— Ради Рима, Луций Корнелий! Спаси его ради Рима! — раздался громогласный голос Гая Котты, — голос, которым был знаменит его отец. — Мы просим тебя, спаси его!

— Для Рима, Луций Корнелий! — крикнул Марк Котта.

— Для Рима, Луций Корнелий! — рявкнул Луций Котта.

Последним оказался Мамерк, который проблеял:

— Спаси его!

Молчание. Одна сторона смотрела на другую. Сулла сидел в своем кресле прямо, правая нога выставлена чуть перед левой — классическая поза великого римлянина. Подбородок поджат, брови насуплены. Он ждал. И вдруг: «Нет!»

Все действо опять повторилось.

И снова: «Нет!»

Чувствуя себя выжатой, как стираная тряпка, но стараясь играть еще лучше, Аврелия в третий раз принялась умолять диктатора спасти жизнь ее сыну. Голос ее раздирал душу, руки дрожали. Юлия Страбона ревела во весь голос, Лициния выглядела так, словно сейчас присоединится к Юлии. Хор просящих звучал все громче и затих после третьего блеяния Мамерка.

Молчание. Сулла ждал, приняв позу, которую он явно считал позой Зевса, — грозную, царственную, напыщенную. Наконец он встал, ступил на край подиума, где и остался, величественный, зловеще хмурясь.

Потом он вздохнул, но так, что этот вздох был бы услышан в самом заднем ряду галерки, и поднял сжатые кулаки к потолку, усеянному великолепными звездами.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему! — воскликнул он. — Я спасу его! Но предупреждаю! В этом молодом человеке я вижу много Мариев!

После чего он, качнувшись, словно молодой козлик, соскочил с подиума и радостно запрыгал вдоль бассейна.

— О, мне это было необходимо! Замечательно, замечательно! Я не испытывал такого удовольствия с тех самых пор, как спал между моей мачехой и любовницей! Быть диктатором — это не жизнь! У меня даже нет времени посетить театр! Но это лучше любой пьесы, и я был режиссером! Вы все очень хорошо играли. Кроме тебя, Мамерк. Сначала ты все испортил своей praetexta, а потом стал издавать такие странные звуки. Ты зажат, дружище, слишком зажат! Ты должен постараться вести себя естественно!

Подойдя к Аврелии, Сулла помог ей сойти со скамеечки из цельного золота, после чего крепко обнял.

— Чудесно, чудесно! Ты выглядела как Ифигения в Авлиде, моя дорогая.

— А чувствовала себя торговкой в миме.

Диктатор совсем забыл про ликторов, которые с деревянными лицами стояли по обе стороны пустого кресла с крокодилами. Ничто в их работе больше не удивит этих людей!

— А теперь — в триклиний, и устроим вечеринку! — сказал диктатор, испугав всех стоявших перед ним. Одной рукой он обнял пришедшую в ужас Юлию Страбону. — Не плачь, глупенькая, все хорошо! Я просто немного пошутил.

Он выразительно посмотрел на Мамерка и подтолкнул к нему Юлию Страбону.

— Мамерк, возьми свой носовой платок и вытри ей лицо.

Затем Сулла вновь обнял Аврелию.

— Великолепно! Действительно, великолепно! Знаешь, ты должна носить только розовое.

Ослабевшая до того, что у нее дрожали ноги, Аврелия нахмурилась и сказала, глядя в пол:

— «Я вижу в нем много Мариев!» Лучше бы сказал: «Я вижу в нем много Сулл!» Было бы ближе к истине. Он совсем не похож на Мария, но иногда бывает очень похож на тебя.

Далматика и Корнелия Сулла ожидали снаружи, совершенно ошарашенные. Когда ушли ликторы, они не слишком удивились, но потом они видели, как уносят подиум и пурпурное покрывало, египетское кресло и наконец золотую скамейку. Теперь все смеялись — почему плакала Юлия Страбона? — и Сулла обнимал за плечи Аврелию, которая не переставала улыбаться.

— Вечеринка! — крикнул Сулла, кинулся к жене, взял в руки ее лицо и поцеловал. — У нас будет вечеринка, и я собираюсь напиться!

Только спустя некоторое время Аврелия поняла, что ни один из «актеров», разыгравших ту невероятную сцену, не нашел ничего унизительного в сочиненной Суллой драме и не посчитал, что Сулла умалил свое достоинство, поставив эту сцену. Как бы то ни было, эффект оказался противоположный. Разве можно не бояться человека, которому безразлично, как он выглядит?

Никто из участников спектакля никому не рассказал эту историю, не нажил на ней капитала, не поведал и о вечеринке у Суллы, не обсуждал пикантные подробности над бокалом разбавленного водой вина с маленькими пирожными. И не из страха за свою жизнь, а большей частью потому, что Рим вряд ли когда-нибудь поверит такому.

* * *

Когда Цезарь вернулся домой, то сразу же ощутил на себе последствия одноактной пьесы, разыгранной его матерью. Сулла прислал своего личного врача Луция Тукция посмотреть больного.

— Честно говоря, я не считаю рекомендацию Суллы достаточной, — сказала Аврелия Луцию Декумию. — Мне остается только надеяться, что без Луция Тукция состояние Суллы было бы гораздо хуже.

— Он — римлянин, — ответил Луций Декумий, — а это уже кое-что. Грекам я не доверяю.

— Греческие врачи очень умные.

— По части теории и этики. Они лечат своих пациентов новыми идеями, а не старыми, проверенными средствами. Старые средства самые лучшие. Я вот, например, когда угодно готов принять толченых сырых пауков с порошком снотворного!

— Что ж, Луций Декумий, как ты сказал, этот врач — римлянин.

Поскольку в этот момент у комнаты Цезаря появился врач, разговор прекратился. Тукций был небольшого роста, кругленький, гладенький, чистенький. Он был главным хирургом в армии Суллы, и именно он направил Суллу в Эдепс, когда тот заболел в Греции.

— Полагаю, неглупая женщина в Нерсах оказалась права: твой сын действительно страдал неизвестной формой малярии, — поведал он оживленно. — Ему повезло. Немногие выздоравливают после нее.

— А он выздоровеет? — нетерпеливо спросила Аврелия.

— Да, конечно. Кризис давно миновал. Но болезнь ослабила ток его крови. Поэтому он такой бледный и слабый.

— И что же нам делать? — сварливо спросил Луций Декумий.

— Вообще-то у людей, потерявших много крови от ран, такие же симптомы, как у Цезаря, — беззаботно проговорил Тукций. — В подобных случаях если они не умирают сразу, то постепенно выздоравливают сами по себе. Но я считаю полезным кормить их раз в день печенью овцы. Чем моложе овца, тем быстрее идет выздоровление. Я рекомендую Цезарю употреблять печень ягненка и пить каждый день по три яйца в козьем молоке.

— И никакого лекарства? — подозрительно спросил Луций Декумий.

— Лекарство не вылечит болезнь Цезаря. Как и греческие врачи из Эдепса, я верю, что в большинстве случаев питание полезнее лекарств, — твердо ответил Луций Тукций.

— Видишь? Все-таки он грек! — воскликнул Луций Декумий, когда врач ушел.

— Мне все равно, — живо отреагировала Аврелия. — Я буду следовать его рекомендациям, хотя бы на период между рыночными днями. Потом посмотрим. Но мне этот совет кажется дельным.

— Я лучше пойду на овечий рынок, — сказал этот коротышка, который любил Цезаря больше, чем своих сыновей. — Куплю ягненка и прослежу, чтобы его зарезали при мне.

Но настоящим препятствием явился сам пациент, который наотрез отказался есть сырую печень ягненка, а смесь яйца с козьим молоком выпил с таким отвращением, что его вырвало.

Слуги устроили совещание с Аврелией.

— Печень обязательно должна быть сырой? — осведомился повар Мург.

Аврелия растерялась:

— Не знаю. Я просто подумала, что она должна быть сырой.

— Тогда, может быть, послать за Луцием Тукцием и спросить его? — предложил управляющий Евтих. — Цезарь не очень-то хороший едок — я имею в виду, что вкус пищи не приводит его в экстаз. Он консервативен, но не привередлив. Однако я заметил вот что: он не любит пищу с сильным запахом. Например, яйца. Что же касается сырой печени, фу! Она воняет!

— Позволь мне сварить печень, а в молочную смесь с яйцом добавить сладкого вина, — попросил Мург.

— А как ты приготовишь печень? — спросила Аврелия.

— Я ее порежу на тонкие ломтики, каждый ломтик посолю, обваляю в муке и слегка поджарю на большом огне.

— Хорошо, Мург, я отправлю кого-нибудь к врачу рассказать ему, как ты намерен поступить, — решила мать больного.

Пришел ответ: «Добавьте, что хотите, в смесь и, конечно, поджарьте печень!»

После этого пациент стал соблюдать положенную диету, но без малейшего удовольствия.

— Что бы ты ни говорил об усиленном питании, Цезарь, я думаю, что оно действует, — был вердикт его матери.

— Я знаю, что оно эффективно! Как ты думаешь, почему я ем эту гадость? — раздраженно ответил больной.

Как только рассвело, Аврелия села возле ложа сына с упрямым выражением на лице, говорившим о том, что она не сдвинется с места, пока не получит ответы на некоторые вопросы.

— Ну хорошо. Что все-таки случилось? — спросила она.

Сжав губы, Цезарь смотрел через открытое окно в гостиной матери в сад Гая Матия, который тот развел на дне светового колодца.

— Моя первая самостоятельная авантюра закончилась полным крахом, — сказал он наконец. — Пока все остальные вели себя с поразительной храбростью, я валялся, как бревно, безмолвный, неподвижный. Героем был Бургунд, а героинями — ты, мама, и Рия.

Аврелия спрятала улыбку.

— Вероятно, это урок тебе, Цезарь. Великий Бог, которому ты по-прежнему служишь, почувствовал, что тебе пора преподать урок, — урок, которого ты никогда не желал учить: человек не в состоянии сражаться с богами. Греки были правы, говоря о гордыне. Человек, обуреваемый гордыней, отвратителен.

— Неужели мне настолько свойствен этот порок? Ты и вправду думаешь, что это уже гордыня? — удивился Цезарь.

— О да. В тебе уйма ложной гордости.

— Не вижу абсолютно никакой связи между гордыней и тем, что произошло в Нерсах, — упрямо сказал Цезарь.

— Греки назвали бы это гипотетической связью.

— Ты наверно хотела сказать, философской.

Поскольку с образованием у Аврелии все было в порядке, она пропустила его замечание мимо ушей.

— Тот факт, что ты обладаешь чрезмерной гордостью, всерьез искушает богов. Гордыня предполагает желание человека направлять волю богов. Она нашептывает тебе, что мужчина — высший статус человека. Мы, римляне, знаем: боги не прибегают к личному вмешательству, чтобы показать человеку, что он не выше их. Юпитер Величайший не говорит с людьми человеческим голосом, и меня никто не убедит, что Юпитер Величайший, который является людям в снах, — нечто большее, нежели сонные фантазии. Нет, боги вмешиваются в человеческую жизнь вполне естественным путем. Они наказывают гордецов обыденными вещами. И тебя тоже покарали вполне естественным путем: ты заболел. И я верю, что серьезность твоей болезни — прямой знак непомерности твоей гордыни. Лихорадка чуть не убила тебя!

— Ты приписываешь божественный промысел столь отвратительному событию! Я считаю, что переносчиком инфекции было земное существо. И ни один из нас не может доказать, кто прав. Так в чем же дело? А дело в том, что я потерпел неудачу в моей первой попытке самостоятельно управлять своей жизнью. Я был пассивным объектом приложения героических усилий, в которых не принимал ровным счетом никакого участия.

— О, Цезарь, неужели ты никогда не научишься?

Засияла красивая улыбка.

— Наверное, никогда, мама.

— Сулла хочет тебя видеть.

— Когда?

— Как только ты достаточно окрепнешь. Я пошлю к нему человека, чтобы он назначил день.

— Тогда завтра.

— Нет, после следующего рыночного дня.

— Завтра.

Аврелия вздохнула:

— Ну хорошо. Завтра.

Цезарь настаивал на том, чтобы идти к Сулле одному, без сопровождения, и когда он обнаружил, что на некотором расстоянии от него все-таки идет Луций Декумий, стараясь не попадаться ему на глаза, он отослал его домой таким тоном, что Луций Декумий не посмел ослушаться.

— Я устал быть под вечным присмотром, когда надо мной кудахтают! — кричал он, распугивая прохожих. — Оставьте меня в покое!

Дорога была трудная, но к дому Суллы Цезарь подошел еще полный сил. Теперь он быстро шел на поправку.

— Я вижу, ты в тоге, — сказал Сулла, сидевший за столом. Он показал на laena и apex, аккуратно разложенные на кушетке. — Я сохранил их для тебя. У тебя нет запасных?

— Во всяком случае, второго apex у меня нет. Это был подарок моего замечательного благодетеля Гая Мария.

— A apex Мерулы не подходил?

— У меня большая голова, — очень спокойно ответил Цезарь.

Сулла хихикнул.

— Верю!

Он посылал человека к Аврелии выведать, знал ли Цезарь о второй части предсказания, и, получив отрицательный ответ, решил, что лично от него, Суллы, Цезарь этого не услышит. Но он решил поговорить о Марии. Сулла изменил свое решение по двум причинам. Первая — ставшие ему известными обстоятельства фламината Цезаря, вторая — одноактная пьеса (и последующая вечеринка), которые сильно его порадовали. Это настолько взбодрило Суллу, что даже месяц спустя после этого события он все еще вспоминал отдельные, самые интересные моменты. После этого он смог с новой энергией взяться за исполнение своих обязанностей.

Да, в тот момент, когда великолепная делегация вошла в его атрий столь торжественно и театрально, Сулла словно выпрыгнул из самого себя, из своей страшной скорлупы, из безрадостной, тяжелой жизни. На какое-то время реальность исчезла, и он окунулся в сияющую и потрясающую живую картину. И с того дня у него снова появилась надежда. Он знал, что это закончится. Он знал, что волен сделать то, что ему очень хотелось: скрыть себя и свое безобразие в мире бурного веселья, волшебства, праздности, искусственности, развлечений, гротеска и бурлеска. Он избавится от этой однообразной, скучной работы и погрузится в совсем другое, бесконечно более желанное будущее.

— Ты наворотил тысячу ошибок, когда сбежал, Цезарь, — заговорил Сулла довольно дружеским тоном.

— Нет нужды напоминать мне об этом. Я и сам это понимаю.

— Ты слишком привлекателен, чтобы быть незаметным, к тому же твоя натура склонна к театральности, — принялся перечислять Сулла, загибая пальцы. — Гигант Бургунд, твой великолепный конь, твое симпатичное лицо, твое природное высокомерие — мне продолжать?

— Нет, — с печальным видом ответил Цезарь. — Я уже слышал об этом от матери и от других.

— Хорошо. Однако готов поспорить, они не дали тебе того совета, который намерен дать тебе я. Этот совет, Цезарь, — принять свою судьбу. Если ты человек выдающийся, если не можешь слиться с окружением, то не ввязывайся в необдуманные путешествия, которые потребуют от тебя, чтобы ты стал незаметным. Впрочем, ты, конечно, можешь замаскироваться в страшного галла, как сделал однажды я. Я вернулся с ожерельем на шее и считал это великой удачей для себя. Но Гай Марий был прав. Эта вещь обращала на себя внимание, а я этого не хотел. Поэтому я перестал носить ожерелье. Я был римлянином, а не галлом. И Фортуна благоволила ко мне, а не к этому бездушному куску золота, каким бы красивым он ни был. Куда бы ты ни отправился, тебя заметят. Как и меня. Поэтому учись действовать в рамках своей натуры и внешности. — Сулла хмыкнул, слегка удивленный. — Какой я благонамеренный! Я же почти никогда не даю хороших советов!

— Благодарю за совет, — искренне отозвался Цезарь.

Диктатор отмахнулся.

— Я хочу знать, почему ты думаешь, что это Гаю Марию вздумалось сделать тебя flamen Dialis?

Цезарь помолчал, подбирая слова. Он понимал, что его ответ должен быть логичным и беспристрастным.

— Гай Марий имел возможность достаточно хорошо узнать меня за те месяцы, что я был с ним после его второго удара, — начал он.

Сулла сразу прервал рассказ:

— Сколько лет тебе было тогда?

— Десять, когда я впервые пришел к нему, и двенадцать, когда все закончилось.

— Продолжай.

— Меня интересовало все, что он мог рассказать о солдатской службе. Я слушал его очень внимательно. Он научил меня ездить верхом, фехтовать, метать копье, плавать. — Цезарь криво улыбнулся. — В те дни у меня были большие амбиции относительно военной службы.

— Поэтому ты и слушал очень внимательно?

— Да, конечно. И я думаю, у Гая Мария сложилось впечатление, что я хочу превзойти его.

— А почему он так подумал?

Другой покаянный взгляд:

— Потому что я сам сказал ему об этом!

— Хорошо. Перейдем к фламинату. Объясни подробно.

— Я не могу дать тебе логичного ответа, правда. Я считаю, что он превратил меня во фламина Юпитера, чтобы помешать мне сделать военную или политическую карьеру, — произнес Цезарь, чувствуя себя неловко. — Такой ответ не совсем продиктован моим тщеславием. У Гая Мария тогда не все в порядке было с головой. Может быть, он просто вообразил это.

— Ну что же, — сказал Сулла с непроницаемым лицом. — Поскольку он мертв, мы никогда не узнаем истинной причины, не так ли? Однако твоя теория имеет под собой разумные основания. Гай Марий всегда боялся, что его затмит кто-нибудь, кто может это сделать по праву рождения. Старинные и великие имена. А его имя было новым, и он чувствовал себя несправедливо ущемленным. Потому что он был «новым человеком». Возьмем, к примеру, пленение мною царя Югурты. Ты знаешь, он присвоил себе всю заслугу! Это была моя работа, мое умение! Если бы я не захватил тогда Югурту, война в Африке никогда не закончилась бы так быстро. Кузен твоего отца, Катул Цезарь, пытался воздать мне должное в своих мемуарах, и его ошикали.

Даже если бы от этого зависела жизнь Цезаря, он ни словом, ни взглядом не выдал бы своего мнения по поводу этой удивительной версии пленения царя Югурты. Сулла был тогда всего лишь легатом Мария! Какой бы блестящей ни была финальная операция, пленение царя Югурты было заслугой Мария! Именно Марий послал Суллу на задание, именно Марий был главнокомандующим в той войне. Естественно, главнокомандующий не в состоянии делать все сам — для этого у него имеются легаты. Цезарь понимал, что слышит сейчас одну из самых ранних версий того, что станет впоследствии официальной историей: Марий проиграл, Сулла победил. По одной-единственной причине. Потому что Сулла пережил Мария.

— Ясно, — промолвил Цезарь и замолчал.

Помедлив немного, Сулла встал с кресла и прошел к кушетке, где лежало одеяние flamen Dialis. Он поднял шлем из слоновой кости, украшенный острым зубцом и диском из шерсти, и стал перекидывать его с руки на руку.

— Ты сделал в шлеме хорошую подкладку, — заметил он.

— В нем очень жарко, Луций Корнелий, а я не люблю потеть, — объяснил Цезарь.

— И часто меняешь подкладку? — спросил Сулла, поднеся шлем к носу и нюхая его. — Пахнет приятно. О боги, как может вонять военный шлем! Я видел, как кони воротили морды, когда им предлагали напиться из шлема.

Еле заметная гримаса промелькнула на лице Цезаря, но он пожал плечами и постарался превратить все в шутку.

— Издержки войны, — заметил он беспечно.

Сулла ухмыльнулся:

— Интересно будет посмотреть, как ты справишься с такими издержками, мальчик! Ведь ты немного педант, не так ли?

— В некоторых случаях — возможно, — ровным голосом ответил Цезарь.

Apex вернулся на кушетку.

— Значит, ты ненавидишь свою жреческую должность, а? — спросил Сулла.

— Я ее ненавижу.

— И все же Гай Марий настолько боялся мальчика, что связал его этой должностью.

— Могло показаться и так.

— Помню, в семье говорили, будто ты был очень умный и мог свободно читать, разбираясь в любом почерке. Можешь?

— Да.

Подойдя к столу, Сулла порылся в документах и письмах, отыскал нужный и протянул Цезарю:

— Читай.

Взглянув на написанное, Цезарь понял, почему Сулла выбрал для испытания именно это письмо. Написано было отвратительно: буквы налезали одна на другую, знаки препинания отсутствовали, так что текст представлял собой сплошные бессмысленные каракули:

Ты меня не знаешь Сулла но я хочу тебе кое-что сказать и это то что есть один человек из Лукании по имени Марк Апоний у которого есть в Риме богатое имущество и я просто хочу чтобы ты знал что Марк Красс включил этого человека Апония в список чтобы захапать его имущество по дешевке на аукционе и это он сделал ради двух тысяч сестерциев,

Друг

Цезарь закончил читать и посмотрел на Суллу. Глаза его весело блестели.

Сулла, откинув голову, расхохотался.

— Я так и думал! И мой секретарь тоже предполагал нечто подобное. Спасибо, Цезарь. Ты ведь раньше не видел этого письма и не мог подготовиться?

— Совершенно верно.

— Ужасно, когда не можешь все делать сам, — сдержанно заметил Сулла. — Это самое плохое, что есть в должности диктатора. Я вынужден использовать агентов — задача слишком трудная. Человеку, упомянутому в письме, я доверял. Я знал, что он жаден, но не подозревал, что жадность его до такой степени вопиющая.

— В Субуре все знают Марка Лициния Красса.

— В связи с его поджогами — горящими инсулами?

— Да. Его пожарные команды прибывают не прежде, чем он дешево купит имущество погорельцев, и только после этого гасят огонь. Красс становится самым богатым домовладельцем в Субуре. И самым непопулярным. Но на инсулу моей матери он рук не наложит! — поклялся Цезарь.

— На имуществе внесенных в списки он тоже больше не разживется, — резко проговорил Сулла. — Он порочит мое имя. Я предупреждал его! Он не послушал. Я больше не хочу его видеть. Пусть хоть сдохнет.

Неловко было выслушивать все это. Какое дело Цезарю до неприятностей диктатора, связанных с его агентами? У Рима больше никогда не будет диктатора! Но Цезарь все ждал, надеясь, что рано или поздно Сулла перейдет к делу. Он чувствовал, что все эти посторонние разговоры были просто способом испытать его терпение, а возможно, и помучить.

— Твоя мать не знает этого и ты тоже, но я не приказывал убивать тебя, — заговорил диктатор.

Цезарь удивленно посмотрел на Суллу:

— Не приказывал? Но некий Луций Корнелий Фагит говорил Рии совсем другое! Он ушел с тремя талантами из денег моей матери — якобы за то, что пощадил меня, когда я был болен. Ты только что говорил мне, как ужасно быть вынужденным прибегать к услугам агентов, потому что они становятся жадными. Что ж, как вверху, так и внизу.

— Я запомню имя агента, и твоей матери вернут эти деньги, — сказал Сулла, явно рассерженный, — но дело не в этом. Дело в том, что я вообще не приказывал тебя убивать! Я приказал доставить тебя ко мне живым, чтобы задать те вопросы, которые я сейчас задавал.

— А после этого убить меня.

— Сначала я так и собирался.

— Но теперь ты дал слово, что не убьешь меня.

— Не думаю, что ты изменил свое решение относительно развода с дочерью Цинны.

— Нет. Я никогда не разведусь с ней.

— Это ставит Рим перед трудной проблемой. Я не могу приказать убить тебя, ты не хочешь быть фламином Юпитера, ты не разведешься с дочерью Цинны, потому что она — способ избавиться от жреческих обязанностей. И не трудись пускаться в высокопарные рассуждения о чести, этике, принципах!

И вдруг его изрытое болезнью лицо стало таким невероятно старым… Губы втянулись внутрь беззубого рта, потом зашлепали, словно что-то обсуждали сами с собою. Сулла был похож на Сатурна, размышлявшего, проглотить ли целиком очередного ребенка.

— Твоя мать рассказала тебе о том, что здесь произошло?

— Только то, что ты пощадил меня. Ты же ее знаешь.

— Аврелия — необыкновенная личность. Ей нужно было родиться мужчиной.

Самая обаятельная в мире улыбка озарила лицо Цезаря.

— Ты все время это говоришь! Должен признаться, я рад, что она — женщина.

— Я тоже, я тоже! Если бы она была мужчиной, мне пришлось бы приглядывать за своими лаврами. — Сулла хлопнул себя по бедрам и наклонился вперед. — Итак, мой дорогой Цезарь, ты продолжаешь оставаться проблемой для всех жреческих коллегий. Что нам с тобой делать?

— Освободи меня от фламината, Луций Корнелий. Больше ты ничего не сможешь для меня сделать, разве что убить меня, а это будет означать нарушение данного тобою слова. Я не верю, что ты нарушишь его.

— Почему ты так уверен, что я сдержу обещание?

Цезарь удивленно поднял брови:

— Я — патриций, как и ты! Но что еще важнее, я — из Юлиев. Ты никогда не нарушишь слова, данного такому высокорожденному патрицию, как я.

— Да, это верно. — Диктатор откинулся в кресле. — Члены коллегии жрецов постановили, Гай Юлий Цезарь, освободить тебя от фламината, как ты и предполагал. Я не могу говорить за других, но в состоянии сообщить тебе, почему лично я принял это решение. Я думаю, что Юпитер Величайший не хочет, чтобы ты был его специальным жрецом. Возможно, у него в отношении тебя другие планы. Не исключено, что вся эта история с пожаром храма — его способ освободить тебя. В точности я этого не знаю. Я лишь ощущаю — нутром. Гай Марий был самым длинным испытанием в моей жизни — словно греческая Немезида. Так или иначе, ему удалось испортить мои самые лучшие дни. И по причинам, в которые я не хочу вдаваться, Гай Марий приложил огромные усилия, чтобы посадить на цепь тебя. Я вот что скажу тебе, Цезарь. Если он хотел посадить тебя на цепь, то я намерен тебя освободить. Я настаиваю на том, чтобы посмеяться последним. И ты — моя возможность посмеяться над старым Гаем Марием.

Никогда Цезарь не ожидал спасения от жрецов. Гай Марий приковал его, а Сулла освободит. Пристально глядя на Суллу, Цезарь твердо убедился в том, что его отпускают только по этой самой причине: Сулла хотел посмеяться последним. Итак, в конце концов, Гай Марий сам оказался виновником своего поражения.

— Я и мои коллеги-жрецы — мы находим, что в ритуалах твоего посвящения во фламины Юпитера могли быть упущения. Некоторые из нас присутствовали на этой церемонии, и никто из этих очевидцев сейчас не может быть абсолютно уверен в том, что не было ни одной ошибки. Достаточно лишь сомнения, если принять во внимание кровавый ужас тех дней. Поэтому мы согласились в том, что тебя следует освободить. Однако пока ты жив, мы не можем назначить другого фламина Юпитера, просто из опасения, чтобы не было ни одной ошибки. — Сулла положил ладони на стол. — Лучше всего использовать оговорку, избавляющую от ответственности. Существовать без фламина Юпитера — серьезное неудобство, но Юпитер Наилучший Величайший — это Рим, а ему нравится, чтобы все было по закону. Поэтому, пока ты жив, Гай Юлий Цезарь, другие жрецы будут исполнять твой долг, служа Юпитеру.

Теперь Цезарь должен был что-то сказать. Он облизал губы.

— Это кажется справедливым и разумным выходом, — произнес он.

— Мы тоже так думаем. Однако это значит, что твое членство в Сенате прекращается с того момента, когда Великий Бог даст свое согласие. Чтобы получить его согласие, ты должен отдать Юпитеру Величайшему свое собственное животное, белого вола. Если жертвоприношение пройдет удачно, твой фламинат завершится. Если что-то пойдет не так, будем снова думать. Великий понтифик и Rex Sacrorum будут председательствовать на церемонии. — В блеклых холодных глазах Суллы почему-то мелькнула и пропала веселая искорка. — Но приносить жертву ты должен сам. Потом ты устроишь для всех жрецов угощение в храме Юпитера Останавливающего на Верхнем Римском Форуме. Эта жертва и угощение явятся искуплением твоей вины за те неудобства, которые Великий Бог вынужден будет терпеть из-за того, что лишится своего специального жреца.

— Я буду счастлив подчиниться, — произнес официальную фразу Цезарь.

— Если все пройдет хорошо, ты свободен. Ты можешь быть женат, на ком хочешь, даже на дочери Цинны.

— Я так понимаю, что никаких изменений в гражданском статусе Цинниллы не произошло? — холодно спросил Цезарь.

— Конечно, нет! Если бы это произошло, ты носил бы laena и apex до конца своих дней! Я даже не ожидал от тебя, мальчик, что ты можешь задать такой вопрос.

— Я спросил, Луций Корнелий, потому что lex Minicia автоматически распространится и на наших с ней детей. А это совершенно неприемлемо. Я не был внесен в списки. Почему должны страдать мои дети?

— Да, понимаю, — сказал диктатор, ничуть не задетый таким выпадом. — По этой причине я внесу изменения в свой закон, чтобы защитить таких людей, как ты. Lex Minicia de liberis будет применяться только к детям поименованных в проскрипционных списках. Если один из супругов — римлянин, тогда их совместные дети останутся римлянами. — Он нахмурился. — Следовало это предусмотреть. Но этого не было сделано. Вот что бывает, когда законы издаются в спешке. Но то, каким образом мое внимание было привлечено к этому, публично поставило меня в смешное положение. И все по твоей вине, мальчик. И по вине твоего глупого дяди Котты. Толкование жрецами моих законов, в отличие от других законов Рима, уже записанных на табличках, должно быть в пользу детей тех, кто занесен в списки.

— Я рад этому, — усмехнулся Цезарь. — Теперь я вырвался из лап Гая Мария.

— Да, это так.

Сулла вдруг принял деловой вид и поменял тему.

— Митилена отказывается платить римлянам дань. В данный момент там правит мой проквестор Лукулл, но я назначил Терма претором провинции Азия. Его первым заданием будет подавить бунт в Митилене. Ты сказал, что предпочитаешь военную службу, поэтому я посылаю тебя в Пергам послужить у Терма. Надеюсь, ты проявишь себя, Цезарь, — сказал Сулла официальным тоном. — От того, насколько успешно ты выполнишь обязанности младшего военного трибуна, зависит окончательное решение по твоему делу. Никто в истории Рима не пользуется таким почетом, как военный герой. Я намерен возвеличивать всех подобных людей. Они получат привилегии и почести, каких не будет у других. Если ты заслужишь акколады за подвиги на поле боя, я и тебя возвеличу. Но если ты не справишься, я зарою тебя по уши в землю — так, как Гаю Марию и не снилось.

— Это справедливо, — сказал Цезарь, довольный решением.

— И еще одно, — лукаво взглянув на Цезаря, добавил Сулла. — Твой конь. Животное, на котором ты, будучи фламином Юпитера, повсюду разъезжал вопреки всем законам Великого Бога.

Цезарь весь напрягся.

— Да?

— Я слышал, ты намерен выкупить коня. Ты этого не сделаешь. Я приказываю тебе ездить на муле. Мул всегда был достаточно хорош для меня. Он должен быть хорош и для тебя.

В голубых глазах, так похожих на глаза диктатора, вспыхнуло желание убить Суллу на месте. Но…

«О нет! — сказал себе Цезарь. — Ты не поймаешь меня на этом, Сулла!»

— Ты воображаешь, Луций Корнелий, что я считаю ниже моего достоинства ездить на муле? — громко спросил он.

— Не имею ни малейшего понятия, что ты считаешь для себя ниже твоего достоинства.

— Я — лучший наездник из возможных, — спокойно сказал Цезарь, — а ты, как я слышал, худший. Но если мул хорош для тебя, то для меня он даже более чем хорош. Искренне благодарю тебя за понимание. И за твою проницательность.

— Теперь можешь идти, — сказал Сулла, никак не отреагировав на выпад Цезаря. — Когда будешь уходить, пожалуйста, пошли ко мне моего секретаря.

Эта легкая вспышка раздражения слегка приуменьшила благодарность Цезаря за предоставленную ему свободу. «Не было ли это заранее обдуманным шагом? Кажется, Сулла с самого начала планировал закончить беседу этим гнусным условием про мула, — с удивлением соображал Цезарь. — Сулла не хочет, чтобы я был ему благодарен. Ему не нужно, чтобы сын Аврелии попал в какую-то зависимость от него. Один из Юлиев обязан одному из Корнелиев? Насмешка над патрициатом!» И, поняв это, Цезарь стал куда лучше думать о Луций Корнелии Сулле: «Он действительно меня освободил! Он дал мне жизнь, с которой я волен делать все, что захочу — или смогу. Он никогда мне не понравится. Но ведь было время, когда я чувствовал, что смог бы полюбить его».

Потом Цезарь подумал о Буцефале и заплакал.

— Сулла мудр, Цезарь, — сказала Аврелия, полностью одобрив решение диктатора. — Тебе предстоят большие траты. Ты должен купить белого вола, безукоризненного, без единого изъяна. А за такого придется заплатить не меньше пятидесяти тысяч. Угощение для всех жрецов и авгуров встанет тебе вдвое дороже. Потом — приобрести снаряжение для Азии. Да еще поддерживать свой статус среди довольно дорогостоящего окружения. Я помню, как твой отец говорил, что младшие военные трибуны презирают тех, кто не может позволить себе роскошь и экстравагантность. Ты не богат. Доход от твоей земли накапливался со времени смерти твоего отца. У тебя не было нужды тратить его. Теперь все изменится. Выкуп Буцефала повлечет за собой лишние расходы. В конце концов, тебя не будет здесь, чтобы носиться на нем. Тебе надлежит ездить на муле, пока Сулла не отменит приказа. И ты можешь подобрать великолепного мула не дороже десяти тысяч.

Взгляд, брошенный на мать, отнюдь не говорил о послушании, но Цезарь не промолвил ни слова, и если он и мечтал о своем коне и скучал по нему, то держал это в себе.

* * *

Несколько дней спустя состоялось искупительное жертвоприношение. К этому времени Цезарь уже подготовился двинуться в путь, чтобы приступить к выполнению обязанностей младшего военного трибуна под командованием Марка Минуция Терма, губернатора провинции Азия. Угощение должно было состояться в храме Юпитера Статора (Останавливающего), а ритуал искупления — перед алтарем, воздвигнутым у подножия лестницы, ведущей в храм Юпитера Величайшего на Капитолии.

Одетый в тогу (его laena и apex были отданы жрецам на хранение до тех пор, пока не будет построен новый храм Юпитера, куда они будут помещены), Цезарь сам вывел белоснежного вола из своего дома, провел по Большой Субуре и Аргилету. Хотя можно было обойтись лентами, обвив ими великолепные рога, Цезарь продемонстрировал презрение к экономии: рога животного он покрыл золоченой фольгой. На шее вола висела гирлянда из самых экзотических и дорогих цветов, между рогами лежал венок из белых роз. Копыта вола тоже были позолочены, хвост обвит золотыми лентами, перевитыми цветами. Цезаря сопровождали его гости: Котты, Гай Матий, Луций Декумий с сыновьями и большая часть братьев из таверны на перекрестке — все в тогах. Аврелии не было. Женщинам запрещалось присутствовать при любом жертвоприношении Юпитеру Величайшему, который был богом римлян-мужчин.

Представители разных жреческих коллегий собрались возле алтаря. Помощники жрецов при жертвоприношении, которые должны были зарезать вола, ждали рядом — popa, cultarius, рабы. Хотя в обычае было заранее усыплять жертвенное животное, Цезарь отказался сделать это: Юпитеру следует предоставлять любую возможность продемонстрировать свое удовлетворение или недовольство. Этот факт немедленно стал известен всем. А белый вол, без единого пятнышка или изъяна, зорким взглядом смотрел на всех и шел твердым шагом, важно размахивая хвостом, — очевидно, ему нравилось быть в центре внимания.

— Ты с ума сошел, мальчик! — прошептал Гай Аврелий Котта, когда ожидающая толпа стала расти, покрыв крутой Капитолийский холм. — Все будут видеть это животное, а ты его не усыпил! Что ты будешь делать, если вол взбунтуется?

— Он будет вести себя хорошо, — спокойно ответил Цезарь. — Он знает, что в нем моя судьба. Все должны стать свидетелями тому, что я безропотно подчиняюсь воле Великого Бога. — Цезарь чуть слышно хихикнул. — Кроме того, я — один из фаворитов Фортуны, мне сопутствует удача!

Цезаря окружили. Он отошел в сторону, к бронзовой треноге, на которой был приготовлен таз с водой, и вымыл руки. То же проделали великий понтифик (Метелл Пий Поросенок), Rex Sacrorum, царь священнодействий (Луций Клавдий) и еще двое главных жрецов: фламин Марса (принцепс Сената Луций Валерий Флакк) и фламин Квирина (недавно назначенный Мамерк). Теперь, когда тело и одежда были церемониально чисты, жрецы подняли складки своих тог, лежащие на плечах, и покрыли ими головы. Как только они это сделали, их примеру последовали остальные.

Великий понтифик подошел к алтарю.

— О могущественный Юпитер Наилучший Величайший! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет — назову любым другим именем, какое ты захочешь! Прими жертву от твоего слуги Гая Юлия Цезаря, от того, кто был твоим фламином, а теперь желает искупить вину за свое неправильное назначение, которое досталось ему не по доброй воле. Он желает, чтобы ты знал об этом!

Поросенок выговорил все это громко, без единой запинки, и отступил назад, бросив яростный взгляд на Суллу, которому удалось сохранить строгое выражение лица. Эта безупречная речь стоила Поросенку нескольких дней жестокой тренировки, более изнурительной, чем военная муштра.

Младшие жрецы сняли с вола цветы, золотую фольгу, которую тщательно скатали в плотный шар. Они работали, не обращая внимания на Цезаря, который выступил вперед и положил руку на влажный розовый нос своей жертвы. Темно-рубиновые глаза под сенью длинных густых ресниц, бесцветных как кристалл, смотрели на Цезаря, и Цезарь не почувствовал дрожи недовольства при прикосновении.

Он стал молиться. Голос его звучал намного выше его природного тона, так что каждое слово доходило до самых дальних рядов присутствующих.

— О могущественный Юпитер Наилучший Величайший! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет — назову любым другим именем, какое ты захочешь! О великий бог или богиня — какой пол пожелаешь ты избрать, о ты, являющийся духом Рима! Прими, молю тебя, в дар это священное животное, которое я приношу тебе в знак искупления за мое неправомерное назначение твоим фламином. Молю тебя освободить меня от моих клятв и дать мне возможность служить тебе на другом поприще. Я подчинюсь твоей воле, но предлагаю тебе это самое лучшее, самое большое и самое сильное живое существо, надеясь, что ты удовлетворишь мою просьбу.

Он улыбнулся, глядя на вола, как казалось, с пониманием. Младшие жрецы выступили вперед. Цезарь и великий понтифик повернулись, каждый взял с треноги по золоченой чаше, а Rex Sacrorum — золоченый таз с пшеницей.

— Призываю к тишине! — громовым голосом крикнул Цезарь.

Наступила тишина — такая, что теплый и мягкий ветерок донес деловой шум от аркад, расположенных близ Форума. Флейтист поднес к губам инструмент, сделанный из берцовой кости врага, и стал наигрывать печальную мелодию, чтобы заглушить посторонние звуки.

Как только зазвучала флейта, Rex Sacrorum осыпал пшеницей голову животного. Вол высунул розовый язык и слизал с носа налипшие гранулы крупчатки. Помощник жреца, popa, встал перед жертвой, держа в руке молот, чтобы оглушить ее.

— Пора? Могу я ударить? — громко спросил он Цезаря.

— Ударь! — крикнул в ответ Цезарь.

Молот взметнулся вверх и опустился точно между глаз ничего не подозревающего животного. Вол тяжело упал на передние ноги, вытянув вперед голову. Задняя часть туловища медленно завалилась на правую сторону. Хороший знак.

Как и popa, оголенный по пояс, cultarius взял в руки рога и поднял вверх безжизненную голову вола. Мускулы его рук напряглись, так как голова оказалась очень тяжелой — она весила более двадцати килограммов. Затем он стал опускать ее, пока нос животного не коснулся булыжников.

— Жертва согласна, — объявил он Цезарю.

— Тогда совершай жертвоприношение! — крикнул Цезарь.

Cultarius выхватил из ножен большой, острый как бритва нож и, когда popa снова поднял голову вола, одним взмахом перерезал волу шею. Кровь хлынула, но не брызнула: служитель знал свое дело. Ни на кого, даже на него, не попало ни капли. Popa аккуратно положил голову вола, повернув ее направо, Цезарь протянул cultarius свой кубок, и тот так ловко подставил сосуд под струю, что ни одна капля не запачкала его стенок. Затем протянул свой кубок и Метелл Пий.

Стараясь не наступить на обильную струю крови, стекавшую вниз по холму, Цезарь и великий понтифик направились к голому алтарному камню. Там Цезарь медленно вылил на камень кровь из своего кубка и сказал:

— О могущественный Юпитер Наилучший Величайший! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет — назову любым другим именем, какое ты захочешь! О великий бог или богиня — какой пол пожелаешь ты избрать, о ты, являющийся духом Рима! Прими, молю тебя, эту жертву как искупление! Прими также золото с рогов и копыт твоей жертвы и сохрани его для украшения твоего нового храма.

Затем и Метелл Пий опорожнил свой кубок:

— О могущественный Юпитер Наилучший Величайший! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет — назову любым другим именем, какое ты захочешь! Прошу тебя принять искупительную жертву Гая Юлия Цезаря, который был твоим фламином и остается твоим слугой.

Как только Метелл Пий четко произнес последнее слово своей молитвы, раздался коллективный вздох облегчения, достаточно громкий, чтобы его можно было слышать на фоне печальной мелодии флейтиста.

Последним был Rex Sacrorum. Он рассыпал из чаши оставшееся зерно на брызги крови, разлившейся звездами по камню.

— О могущественный Юпитер Наилучший Величайший! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет — назову любым другим именем, какое ты захочешь! Я свидетельствую, что тебе принесли жизненную силу этой лучшей, наибольшей и сильнейшей жертвы и что все свершилось в соответствии с предписанным ритуалом, без единой ошибки. По условиям нашего договора с тобой я заключаю, что ты очень доволен как принесенной жертвой, так и самим жертвователем Гаем Юлием Цезарем. Более того, Гай Юлий Цезарь желает сжечь свое приношение целиком ради твоего удовольствия и не хочет ни куска взять для себя. И пусть процветает Рим и все, кто живет в нем.

Вот и все. Закончилось без единой ошибки. Пока жрецы и авгуры снимали с голов покровы и спускались с Капитолийского холма по направлению к Форуму, младшие жрецы, которые были профессиональными исполнителями ритуала жертвоприношения, начали приводить все в порядок. С помощью лебедки и люльки они подняли с земли огромную тушу и водрузили ее на погребальный костер, затем поднесли факел, сопровождая все это песнопениями. Рабы носили ведра с водой, чтобы смыть с земли последние следы крови. Уже разносился чудесный аромат — жареное мясо и дорогие благовония, которые Цезарь купил и разложил среди бревен костра. Кровь на алтаре будет оставлена до тех пор, пока туша вола не превратится в золу, а потом смоют и ее. А шар золота был уже на пути в казну, где он будет помечен именем дарителя с указанием причины и даты события.

Угощение, устроенное потом в храме Юпитера Статора на высоте Велия на вершине Римского Форума, прошло так же безупречно, как и жертвоприношение. Пока Цезарь ходил среди гостей, призывая их отведать угощения и обмениваясь любезностями, множество глаз оценивающе смотрели на него. Эти глаза раньше просто не замечали молодого Цезаря. Теперь он по положению и по рождению стал их соперником на политической арене, а его манеры, его стать, выражение его красивого лица — все говорило о том, что он пристально наблюдал за всеми.

— Он напоминает твоего отца, — сказал Метелл Пий Катулу, упоенный своим успехом, ведь ему удалось провести церемонию четко, не заикаясь.

— В этом нет ничего удивительного, — ответил Катул, рассматривая Цезаря с инстинктивной неприязнью. — Мой отец был из Цезарей. Он симпатичный. Это я еще мог бы вынести. Но я не уверен, что смогу выдерживать его ужасное самомнение. Только посмотри на него! Намного моложе Помпея! А вышагивает так, словно владеет всем миром.

Поросенок постарался найти оправдание:

— Ну а как бы ты чувствовал себя на его месте? Он освободился от этого ужасного фламината.

— Может статься, что мы будем проклинать тот день, когда позволили Сулле убедить нас освободить его, — сказал Катул. — Видишь его там, с Суллой? Два сапога — пара.

Пораженный Поросенок в упор смотрел на Катула. Катул готов был откусить себе язык. На какой-то момент он забыл, что перед ним не Квинт Гортензий. Он уже привык к тому, что его шурин всегда рядом, готовый выслушать его. Но Гортензия не было, потому что, когда Сулла проинформировал жреческие коллегии о том, кто войдет в них, имени Квинта Гортензия не прозвучало. И Катул посчитал решение Суллы непростительным. Такого же мнения держался и сам Квинт Гортензий.

Не ведая о том, что оскорбил Катула, Сулла тем временем беседовал с Цезарем, стараясь получить от него интересующие его сведения.

— Ты не усыпил свою жертву. Колоссальный риск, — заметил он.

— Я любимец Фортуны, — ответил Цезарь.

— Почему ты так думаешь?

— Ты только посмотри! Меня освободили от фламината. Я выжил после болезни, от которой обычно умирают. Ты не убил меня. И я с заметным успехом обучаю своего мула подражать аристократическому коню.

— У твоего мула есть имя? — усмехнулся Сулла.

— Конечно. Я назвал его Вислоухий.

— А как ты называл своего очень аристократичного коня?

— Буцефал.

Сулла затрясся от хохота, но ничего не сказал. Он оглядел присутствующих, а после молвил, протянув руку:

— Для восемнадцатилетнего юноши ты все замечательно устроил.

— Я следую твоему совету, — сказал Цезарь. — Поскольку я не способен смешиваться с толпой, я решил, что даже этот мой первый прием должен быть достойным моего имени.

— О да, ты заносчив. Не переживай, Цезарь. Это незабываемое угощение. Устрицы, кефаль, тибрская рыба, перепела — такой пир стоил тебе состояния.

— Конечно, больше, чем я могу позволить себе, — спокойно ответил Цезарь.

— Тогда ты расточитель, — только и сказал Сулла.

Цезарь пожал плечами:

— Деньги — это инструмент, Луций Корнелий. Мне все равно, есть они у меня или нет. Возможно, ты находишь, что деньги существуют для того, чтобы их копить. Я считаю, что деньги должны находиться в постоянном движении. Иначе они застаиваются. Так же и экономика. Отныне все деньги, которые встретятся на моем пути, я буду тратить на мою карьеру.

— Это прямой путь к банкротству.

— Я всегда справлюсь, — спокойно ответил Цезарь.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я — любимец Фортуны. Мне сопутствует удача.

Сулла вздрогнул:

— Это я — любимец Фортуны! Это мне сопутствует удача! Но помни: за удачу приходится платить. Фортуна — ревнивая и требовательная любовница.

— Но зато самая лучшая! — воскликнул Цезарь и засмеялся так заразительно, что все замолчали.

Многие из присутствующих надолго запомнят этот смех Цезаря и часто будут потом вспоминать — не потому, что у них возникли какие-то предчувствия, а потому, что он обладал двумя особенностями, которых они не имели: он был молод и красив Конечно, он не мог уйти, пока прием не покинет последний гость, а разошлись все много часов спустя. К тому времени Цезарь успел составить свое мнение о каждом из присутствующих. Таков уж был склад его ума — всегда откладывать в памяти все с чем сталкивался. Да, интересная компания — таков был его вердикт.

— Но я не увидел никого, с кем захотел бы подружиться, — сказал он Гаю Матию на рассвете следующего дня. — Ты не захочешь пойти со мной? Ведь ты должен отслужить свои десять кампаний.

— Нет, спасибо. Не хочу уходить так далеко от Рима. Я подожду назначения. Надеюсь, это будет Италийская Галлия.

Прощание оказалось долгим. В душе желая как можно скорее с ним покончить, тем не менее Цезарь вынес все с терпением, на какое был только способен. Самое худшее во всем этом оказалось желание многих пойти с ним, хотя он наотрез отказался взять с собой кого-либо, кроме Бургунда. Его двое личных слуг были только что куплены — прекрасное начало с людьми, не знающими его матери.

Наконец он простился с Луцием Декумием и его сыновьями, братьями из таверны перекрестка, Гаем Матием, слугами матери, Кардиксой и ее сыновьями, сестрой Ю-ю, женой, матерью. Затем Цезарь оседлал своего ничем не примечательного мула и уехал.

ЧАСТЬ III

ЯНВАРЬ 81 г. до P. X. — АВГУСТ 80 г. до Р. X.

Не прошло и двух месяцев, как Сулла решил, что Рим привык к присутствию проскрипционных списков. Массовое убийство осужденных оказалось чуть более утонченным, чем резня, устроенная Марием в течение нескольких дней его седьмого консульства. Улицы Рима не были залиты кровью, не громоздились груды тел на Нижнем Римском Форуме. Тела осужденных (Сулла запретил хоронить жертвы и совершать над ними погребальные ритуалы) тащили мясными крюками, зацепив за грудину, к Тибру и бросали в его воды. Только головы складывали на Нижнем Римском Форуме по периметру общественного фонтана, известного под названием Сервилиева бассейна.

Когда набралось достаточное количество имущества, конфискованного для государства администратором Хрисогоном, появились несколько новых законов: вдова поименованного в списке не могла вступить во вторичный брак; восковые маски Гая Мария и младшего Мария, Цинны или его предков нельзя демонстрировать на семейных похоронах.

Дом Гая Мария продали на аукционе Сексту Перквитину, внуку человека, создавшего состояние этой семьи, и соседа Мария. Теперь там размещались произведения искусства, принадлежавшие Перквитину.

Сначала на аукционы, проводимые Хрисогоном, выставлялись поместья внесенных в списки. Зажиточные покупатели платили за эти земли высокую цену, но постепенно денег для покупки делалось все меньше, так что к десятому аукциону цены быстро упали. Именно тогда Марк Красс стал набавлять цену. Действовал он хитро. Вместо того чтобы биться за лучший лот аукциона, он выбирал наименее желаемые поместья и покупал их по очень низкой цене. Луций Сергий Катилина действовал более грубо.

Он информировал Хрисогона о подслушанных предательских разговорах или действиях, и таким образом ему удалось включить в списки сначала своего старшего брата Квинта, а затем и своего зятя Цецилия. Брат был отправлен в ссылку, а зять умер. Катилина обратился к Сулле, чтобы тот издал специальный закон о наследовании, аргументируя тем, что ни в одном случае он не упомянут в завещании и не являлся прямым наследником осужденных — у обоих остались сыновья. Когда Сулла удовлетворил его просьбу, Катилина стал богатым, не потратив на аукционах ни сестерция.

Поэтому когда Сулла отмечал свой триумф в последний день января, не только погода стояла холодная. В Риме было прохладно еще и в переносном смысле. Простой люд вышел на улицы, чтобы оказать честь диктатору, но всадники остались дома, очевидно полагая, что, если Сулла или Хрисогон увидят выражения их лиц, они окажутся в следующем же проскрипционном списке. Диктатор продемонстрировал трофеи и дань от Азии и царя Митридата, стараясь при этом скрыть тот факт, что окончание войны было как поспешным, так и преждевременным. Поэтому, учитывая богатства неприятеля, трофеи разочаровывали.

На следующий день Сулла устроил выставку, показав то, что захватил у молодого Мария и Карбона. Он не забыл сообщить зрителям, что эти вещи следует вернуть в храм и людям, у которых все это было отобрано. В этот день возвращенные ссыльные — Аппий Клавдий Пульхр, Метелл Пий, Варрон Лукулл и Марк Красс — шли не как сенаторы Рима, а именно как возвращенные ссыльные, хотя Сулла тактично отнесся к их чувству собственного достоинства, разрешив им надеть фригийские колпаки, которые обычно носили вольноотпущенники.

* * *

Оказалось, что укротить Помпея гораздо труднее, чем примирить Рим с проскрипциями, как понял Сулла за день до своего триумфа. Помпей проигнорировал инструкции диктатора и плыл со всей своей армией из Африки в Италию. Из Тарента он послал Сулле письмо, в котором сообщал, что армия отказалась отпустить его одного, без преданных ему солдат, и он был бессилен остановить эту массовую погрузку (не объяснив при этом, как получилось, что ему удалось набрать так много кораблей для пяти легионов и двух тысяч коней). В конце своего послания он вновь просил разрешения отметить триумф.

Диктатор немедленно отправил с курьером письмо в Тарент, в котором вторично отказывал Помпею в триумфе. А у того просто слюни текли от желания триумфально прошествовать по всему Риму. Тот же курьер доставил ответное письмо, в котором Помпей извинялся за непокорное поведение его армии, которое, как он вновь объяснил, он не мог контролировать. Эти непослушные солдаты упрямо настаивают на том, чтобы их любимому военачальнику позволили отметить заслуженный триумф! Если диктатор откажет опять, то Помпей очень боится, что его непослушные солдаты возьмут решение этого вопроса в свои руки и маршем отправятся в Рим. Сам он — конечно! — сделает все, что в его силах, чтобы не допустить этого.

Курьер отправился по Аппиевой дороге в Тарент со вторым письмом от Суллы, в котором содержался третий отказ: «Никакого триумфа». Третий отказ — это уж слишком. Шесть легионов Помпея и две тысячи кавалеристов действительно отправились маршем на Рим. Их дорогой военачальник шагал рядом с ними, сообщив Сулле в очередном письме, что он делает это только для того, чтобы не дать своим людям совершить такое, о чем они могут потом пожалеть.

Сенат знал об этой эпистолярной дуэли и пришел в ужас от наглости двадцатичетырехлетнего всадника. Он издал senatus consultum в поддержку всех приказов и отказов Суллы. Но когда Сулла и Сенат узнали, что Помпей и его армия добрались до Капуи, они решили положить этому конец. Наступил уже конец февраля, начались зимние вьюги, Марсово поле было переполнено, потому что там расположились другие армии: два легиона Луция Лициния Мурены, экс-правителя провинции Азия и Галиции, и два легиона Гая Валерия Флакка, экс-правителя Заальпийской Галлии. Оба готовились отметить триумф.

Вслед за отправленным письмом, приказывающим Помпею оставаться в Капуе (попутно Помпею сообщалось, что Марсово поле уже занято четырьмя легионами закаленных в боях солдат), диктатор сам покинул Рим и двинулся в Капую в сопровождении консулов Декулы и старшего Долабеллы, великого понтифика Метелла Пия, принцепса Сената Флакка и эскорта ликторов. С ним не было ни одного солдата для защиты.

Письмо Помпей получил, будучи еще в Капуе. Новость о том, что четыре легиона закаленных в боях солдат стоят лагерем под Римом, привела его в шок и заставила оставаться на месте. В планы Помпея не входило воевать с Суллой. Этот марш был просто блефом с целью получить разрешение на триумф. И выяснить, что у диктатора под рукой четыре опытных легиона, было для Помпея как ушат холодной воды на голову. Сам-то он знал, что только блефовал. Но знал ли об этом Сулла? Конечно, нет! Откуда бы? Для Суллы этот марш выглядел как повторение его собственного похода из Капуи. Помпей перепугался.

Поэтому когда стало известно, что Сулла собственной персоной выехал в Капую без армии для поддержки, Помпей поспешил из лагеря по Аппиевой дороге — тоже без армии. Обстоятельства этой встречи напоминали их первое свидание у брода через реку Калор. Но сегодня Сулла был трезв и твердо восседал на своем неизменном муле. На нем была toga praetexta с пурпурной полосой, его сопровождали двадцать четыре ликтора, дрожавшие от холода в своих малиновых туниках, подпоясанных черными кожаными ремнями с медными шишками. В пучках прутьев торчали грозные топоры. За Суллой следовали еще тридцать ликторов: двенадцать принадлежали Декуле, двенадцать — старшему Долабелле и шесть — принцепсу Сената, который находился в ранге претора. Поэтому зрелище было куда более достойным и впечатляющим, чем тогда, у брода. Более соответствовало первоначальным фантазиям бедного Помпея.

Сулла заметил, что за двадцать два месяца со времени их первой встречи Помпей возмужал. Он провел одну кампанию вместе с Метеллом Пием и Крассом, другую — в Клузии с Суллой и Крассом и третью — самостоятельно за границей. Так что теперь он надел свои лучшие золотые доспехи и блестел не хуже своей превосходной лошади. Сулла и сопровождавшие шли пешком. Не желая выглядеть слишком воинственным, Помпей спешился.

На Сулле был венец из трав, как напоминание о том, что Помпею еще не удалось завоевать. Дурацкий парик, лицо в шрамах — но каждой клеточкой своего тела он был ДИКТАТОР. Помпей сразу отметил это. Ликторы встали по сторонам дороги, по двенадцать человек с каждой стороны, чтобы загорелый молодой человек в золотых доспехах мог подойти к Сулле. Диктатор остановился на дороге, расставив сопровождавших с таким расчетом, что сам он находился немного впереди всех, но не был от них изолирован.

— Ave, Помпей Магн! — крикнул Сулла, вскинув правую руку.

— Ave, диктатор Рима! — крикнул Помпей, вне себя от радости.

Сулла при всех назвал его третьим именем, которое он сам себе придумал, и теперь он официально мог быть Помпеем Великим!

Они поцеловались в губы — ни один при этом не испытал удовольствия. И, как всегда предшествуемые ликторами, они медленно пошли в направлении лагеря Помпея. Остальные последовали за ними.

— Ты готов признать меня Великим! — не выдержал счастливый Помпей.

— Это только прозвище, как и Крошка Мясничок, — ответил Сулла.

— Моя армия настроена на мой триумф, Луций Корнелий.

— Твоя армия не имеет абсолютно никакого права решать этот вопрос, Гней Помпей Магн.

Помпей развел руками.

— Что же я могу сделать? — воскликнул он. — Они не слушаются меня!

— Чепуха! — резко прервал его Сулла. — Конечно, ты понимаешь, Магн, что во всех четырех письмах — если считать и первое, которое ты получил в Утике, — ты продемонстрировал свою некомпетентность и неспособность управлять войском?

Помпей покраснел, его маленький рот стал еще меньше.

— Это несправедливая критика!

— Самая справедливая. Ты сам признал это аж в трех письмах.

— Ты нарочно не хочешь понять! — крикнул Помпей с пылающим лицом. — Они ведут себя так, потому что любят меня!

— Любят они тебя или ненавидят, непослушание есть непослушание. Будь это мои солдаты, я бы казнил каждого десятого.

— От такого непослушания никому нет вреда, — неуклюже попытался протестовать Помпей.

— Ты прекрасно знаешь, что безвредно только полное послушание. А ты угрожаешь законно назначенному диктатору Рима.

— Это не поход на Рим, Луций Корнелий, это поход к Риму, — мучительно оправдывался Помпей. — Есть же разница! Мои люди просто хотят увидеть, как я получу то, что мне полагается.

— Тебе полагается то, что я решу дать тебе как диктатор Рима. Тебе двадцать четыре года. Ты не сенатор. Я согласился назвать тебя замечательным именем, которое можно улучшить только одним способом — употребив в превосходной степени: Magnus Maximus, Величайший. И больше никак. Разве что изменить в сторону уменьшения: Parvus — «Маленький», или Minutus — «Незначительный», или даже Pusillus — «Крохотный», — сказал Сулла.

Помпей резко остановился посреди дороги и повернулся к собеседнику. Сопровождавшие не успели застыть на месте и продолжали идти, пока не подошли на расстояние, позволившее им слышать разговор.

— Я хочу триумфа! — громко сказал Помпей, топнув ногой.

— А я говорю, что ты не можешь получить триумф! — так же громко отозвался Сулла.

Широкое красное лицо Помпея помрачнело, тонкие губы растянулись, обнажив мелкие белые зубы.

— Постарайся запомнить, Луций Корнелий, диктатор Рима, что большинство людей поклоняются восходящему солнцу, а не заходящему!

Непонятно почему, но Сулла вдруг захохотал. Он смеялся до слез, хлопая себя по бедрам. Складки тоги, удерживаемые левой рукой, распустились и упали на землю.

— Ладно! — проорал он, когда смог заговорить. — Отмечай свой триумф! — А затем, между новыми взрывами хохота, прибавил: — Не стой же столбом, Магн, олух великий! Помоги мне собрать складки тоги!

* * *

— Ты полный дурак, Магн, — сказал Метелл Пий Помпею, когда у них появилась возможность остаться наедине.

— А я думаю, что я весьма неглуп, — самодовольно ответил Помпей.

Так до сих пор и не ставший консулом, хотя ему шло уже к пятидесяти, Поросенок старился красиво. Его вьющиеся каштановые волосы покрылись инеем на висках, но лицо оставалось гладким, лишь в уголках карих глаз собрались симпатичные морщинки. Однако рядом с Помпеем он проигрывал. И знал это. Но он не завидовал, просто отмечал это обстоятельство с легкой печалью.

— Вот уж нет. Ты — все, что угодно, только не умник, — сказал Поросенок, с удовольствием видя, как недоверчиво расширяются блестящие голубые глаза. — Я знаю нашего хозяина намного лучше, чем ты, и могу сказать тебе одно: он умнее нас обоих. Если у него и есть недостаток, так это темперамент, но не характер! И этот недостаток ни на йоту не влияет на остроту его ума. Не влияет он и на виртуозную ловкость его действий — как частного человека и как диктатора.

— О, Пий, в том, что ты говоришь, нет смысла! Недостаток? Какой недостаток Суллы ты имеешь в виду? — насмешливо спросил Помпей.

— Конечно, его чувство смешного. Скорее это можно на-на-назвать именно так, чем на-на-назвать это чувством юмора. — Поросенок смутился, вспомнив собственный недостаток, и помолчал немного, чтобы призвать свой язык к порядку. — Я имею в виду такие вещи, как назначение меня великим понтификом, при том, что я заикаюсь. Он не удержался, чтобы не подшутить.

Помпей сделал вид, что ему надоело слушать.

— Не понимаю, куда ты клонишь, Пий, и какое отношение это имеет ко мне?

— Магн, Магн! Он же все время смеялся над тобой! Вот какое отношение это имеет к тебе. Он всегда считал, что тебе следует отметить триумф. Ему наплевать на твой возраст и на твой всаднический статус. Ты — герой войны, а он таких людей всегда поднимает на достойную высоту! Но он хотел посмотреть, насколько это важно для тебя и как далеко ты можешь зайти, чтобы заполучить желаемое. Ты никогда не должен попадаться ему на удочку. Теперь он правильно оценил тебя и определил тебе место в своей аналитической системе. Он выяснил, что твоя храбрость почти равна твоему самомнению, не говоря уж о твоих амбициях. Почти. Но не совсем. Он знает теперь, что в последний момент, Магн, ты сойдешь с курса.

— Что ты имеешь в виду — сойду с курса?

— Ты сам отлично знаешь, что я имею в виду.

— Я шел на Рим!

— Ерунда! — улыбнулся Поросенок. — Ты шел к Риму. Ты же сам сказал это. И я поверил тебе. И Сулла поверил.

Смущенный, Помпей смотрел на своего критика, не зная, что сказать.

— Но я получил мой триумф.

— Да, ты его получил. Но он заставил тебя заплатить за это. А платы можно было избежать, если бы ты вел себя правильно.

— Плата? Плата? — Помпей замотал головой, как большое и сердитое животное, которого дразнят. — Сегодня, Пий, ты намерен говорить загадками!

— Поймешь потом, — сказал Поросенок по-прежнему загадочно.

* * *

И Помпей понял, но не раньше самого дня триумфа. А ведь ключи к разгадке имелись. Возбуждение затмило его проницательность. Что-то с самого начала происходило не так. Триумф был назначен на двенадцатый день марта. В шестой день марта Гай Флакк, экс-правитель Заальпийской Галлии, отметил свой триумф за победы над восставшими галльскими племенами. В девятый день марта Мурена, экс-правитель провинции Азия, праздновал триумф за победы в Каппадокии и Понте. Поэтому к тому времени, когда настал день триумфа Помпея, Рим уже устал от победных парадов. Большой толпы не собралось. Вышли на улицы несколько человек. После пышной двухдневной буффонады Суллы Флакк еще вызывал интерес, Мурена уже был встречен с меньшим любопытством, а Помпей почти ни у кого эмоций не вызвал. Ибо имя его было никому не известно, никто не ведал ни о его молодости, ни о его красоте, и всем было наплевать. «Еще триумф? Ну уж нет, хватит», — сказал Рим.

Однако Помпей не особенно беспокоился, отправляясь в путь от Villa Publica. Люди еще набегут отовсюду, как только прослышат, с каким шиком устроен этот особый триумф! К тому времени как Помпей обогнет угол Большого цирка и выйдет на улицу Триумфаторов, весь Рим будет уже там. Почти во всех отношениях его процессия была обычной: сначала шли магистраты и сенаторы, затем музыканты и танцоры, тянулись повозки с разложенными на них трофеями, платформы, где разыгрывались различные эпизоды кампании, жрецы и белые жертвенные животные мужского пола, пленные и заложники, и после них ехал полководец на колеснице в сопровождении своей армии.

Даже одеяние Помпея соответствовало моде: пурпурная тога, богато расшитая золотом, лавровый венок на голове, туника триумфатора с вышитыми на ней пальмовыми ветвями и широкой красной каймой. Но когда настал момент покрыть его лицо красной краской — киноварью, он этого не разрешил. Для него было очень важно, чтобы Рим увидел, какой он молодой и красивый. Чтобы все оценили его сходство с Александром Великим. Если его лицо будет для зрителей красным, как кирпич, пятном, он предстанет перед Римом обычной безликой фигурой без возраста. Поэтому — никакой краски!

Чистое лицо было не главным, чем Помпей отличался от любого другого полководца-триумфатора. Разница заключалась в животных, тащивших древнюю четырехколесную триумфальную колесницу, в которой ехал Помпей. Вместо обычных белых коней в квадригу были впряжены четыре огромных африканских слона, которых Помпей лично поймал в Нумидии. С тех пор четверо погонщиков ежедневно работали — в Утике и Таренте, на Аппиевой дороге, в Капуе — чтобы укротить непокорных толстокожих и убедить их вести себя как тягловые животные. Было нелегко, но погонщики справились. Таким образом, Помпей смог выступить в колеснице, запряженной четырьмя слонами. Его возница не правил, а лишь держал в руках вожжи, прикрепленные к блестящим украшениям на головах этих сказочных существ. Слонами управляли погонщики, восседающие на массивных, морщинистых серых плечах слонов. Они покачивались на высоте более десяти футов над землей. Как только слух о слонах разлетится по Риму — а это произойдет непременно и очень скоро! — толпы выстроятся по всему пути парадного шествия, чтобы посмотреть на удивительное зрелище. Новый Александр, которого везут те самые животные, каковых Рим считает самыми священными. Слоны! Гигантские слоны с ушами как паруса и бивнями длиной в несколько футов!

Триумфальный путь вел от Villa Publica на Марсовом поле до узкой дороги, вдоль которой стояли виллы и многоквартирные дома, — дороги, огибающей Капитолийский холм и подходившей к Сервиевой стене под отвесными скалами с западной стороны холма. Здесь находились Триумфальные ворота. Поскольку триумф Помпея был уже третьим за шесть дней, сенаторы и магистраты были сыты этой процедурой по горло. Поэтому их собралось немного, и всяк торопился скорее все закончить. Поняв намек, музыканты, танцоры, повозки, платформы, жрецы, жертвенные животные, пленные тоже шли быстро. Но четыре слона, запряженные по двое, лениво плыли по дороге, и вскоре Помпей отстал.

Наконец колесница прибыла к Триумфальным воротам и остановилась. Армия — без мечей и пик, но с длинными палками, обвитыми лавром, — тоже остановилась. Поскольку триумфальная колесница была очень древней, еще со времен этрусков, и с самого начала предназначалась для церемоний, она была намного ближе к земле, чем классическая двухколесная боевая бига, все еще используемая некоторыми заморскими галльскими племенами. И Помпей не видел происходящего — из-за огромных крестцов двух слонов, качавшихся перед его глазами. Сначала он только немного повозмущался, а потом, когда остановка затянулась, послал возницу узнать, в чем дело.

Возница вернулся с выражением ужаса на лице:

— Триумфатор, слоны слишком велики и не проходят в ворота!

У Помпея отвисла челюсть. Он почувствовал, как мурашки побежали по коже, капли пота выступили на лбу.

— Не может быть! — только и выговорил он.

— Правда, триумфатор, правда! Слоны очень большие. Не пролезают, — повторил возница.

Помпей в триумфальном наряде спрыгнул с колесницы и побежал к воротам, волоча по земле пурпурные с золотом одежды. Погонщики первой пары толстокожих стояли, не в силах что-либо сделать. Увидев Помпея, они с надеждой повернулись к нему.

— Отверстие слишком мало, — объяснил один.

По пути к воротам Помпей мысленно уже распряг животных и провел их через ворота по одному, но теперь он заметил то, чего не мог видеть с колесницы. Проблема была не в ширине ворот, а в их высоте. Эти ворота — единственные, через которые разрешалось пройти триумфальному параду, — были достаточно широки, чтобы пропустить армию по восемь человек в ряд и даже колесницу, запряженную четверкой лошадей, или огромную платформу. Но мощный клыкастый африканец там застрянет, поскольку верхняя перекладина, встроенная в утес Капитолийского холма, находилась как раз на высоте плеч слонов.

— Ладно, — уверенно сказал Помпей, — распрягите их и проведите в ворота по одному. Заставьте их опустить головы.

— Их не учили так делать, — возразил ошеломленный погонщик.

— Мне все равно, учили ли их срать через игольное ушко! — взорвался Помпей. Лицо его сделалось красным, словно вымазанное киноварью. — Просто сделайте это!

Первый слон отказался наклонить голову.

— Надавите на голову и заставьте его! — приказал Помпей.

Но ни давление, ни сидение на его бивнях не убедило животное пригнуться. Вместо этого слои разозлился. Его состояние передалось остальным слонам, двое из которых все еще были впряжены в колесницу. Они попятились назад, и колесница грозила наехать на одетых в львиные шкуры знаменосцев Помпея.

Пока погонщики продолжали выполнять приказание Помпея, тот стоял, изрыгая проклятия и такие угрозы, от которых глаза погонщиков в ужасе стекленели. Но все напрасно. Слоны не желали проходить в ворота.

Прошел час. В воротах показался Варрон. Он явился узнать, что случилось. Он шел с другими сенаторами в первых рядах процессии.

Одного взгляда оказалось достаточно. Варрону вдруг захотелось пасть на дорогу и покатиться со смеху. Но этого он сделать не мог: взгляд Помпея посоветовал ему воздержаться от неуместного веселья, если ему не надоело жить.

— Отправь Скаптия и нескольких его людей в конюшни за лошадьми, — твердо распорядился Варрон. — Хватит, Магн, перестань беситься и подумай! Остальные участники парада уже дошли до Форума, и никто не знает, почему ты не следуешь за ними. Сулла сидит на подиуме храма Кастора и все больше волнуется, а поставщики для угощения в храме Юпитера Статора рвут на себе волосы!

Помпей сел на грязный булыжник мостовой в своем триумфальном наряде и разрыдался. Поэтому Варрон сам послал людей за лошадьми и проследил, чтобы слонов отцепили от колесницы. К этому времени сцена усложнилась прибытием нескольких огородников с Задней улицы, вооруженных лопатами и тачками. Они намеревались собрать то, что считалось лучшим удобрением в мире. Беззаботно заняв позицию между огромных ног толстокожих гигантов, они деловито выгребали навозные лепешки размером с круг арпинского сыра. Только срочность и чувство сострадания не позволяли Варрону расхохотаться, когда он кричал и понукал всех. Наконец погонщики повели своих подопечных к Овощному рынку — никто не мог заставить их вернуться по пути, которым они пришли.

Тем временем первая половина процессии остановилась на Римском Форуме напротив внушительного ионического фасада храма Кастора и Поллукса, на котором, высоко над всеми, сидел Сулла с принцепсом Сената, двумя консулами, некоторыми членами своей семьи и друзьями. Вежливость и обычай требовали, чтобы триумфатор был самым важным человеком при праздновании своего триумфа и во время пира, поэтому сии достойные люди не участвовали в процессии и на угощении они тоже присутствовать не будут.

Все беспокоились. Все замерзли. День был ясный, но дул обжигающий северный ветер, и низкое солнце не могло растопить сосульки, свисающие с карнизов храма. Наконец Варрон возвратился, бегом поднялся, прыгая через две ступени подиума, и что-то прошептал Сулле на ухо. Взрыв почти непристойного хохота диктатора вызвал сильное любопытство у присутствующих. Все еще смеясь, Сулла поднялся и прошел на край подиума, чтобы обратиться к толпе.

— Подождите еще немного! — крикнул он. — Наш триумфатор на подходе! Он решил усилить зрелищность своего парада и запряг в квадригу слонов вместо лошадей! Но слоны застряли в Триумфальных воротах, поэтому он послал за лошадьми! — Пауза, потом громким шепотом: — О, как бы я хотел быть там, чтобы увидеть это собственными глазами!

Это замечание вызвало приглушенный хохот. И только те, кто знал Помпея, — Метелл Пий, Варрон Лукулл, Красс — засмеялись громко.

— Знаете, не умно оскорблять Суллу, — сказал Метелл Пий стоявшим вокруг него. — Я не раз замечал это. Он имеет в некотором роде исключительное притязание на любовь Фортуны, поэтому даже не старается понять человека, которого унижает. Богиня это делает за него. Сулла — ее любимец.

— Чего я не могу понять, — нахмурился Варрон Лукулл, — так это почему Помпей не измерил высоту ворот заранее. Следует отдать ему должное, обычно он соображает.

— До тех пор, пока его фантазии не одерживают верх над здравым смыслом, — сказал запыхавшийся Варрон. Он бежал всю дорогу от ворот и даже вверх по ступеням храма Кастора. — Слоны были его идеей фикс, но ему и в голову не приходило, что что-нибудь может пойти не так. Бедный Магн, какой удар для него!

— Мне его жаль, клянусь, — сказал Варрон Лукулл.

— Мне тоже. Теперь он поймет, что я имел в виду, — сказал Метелл Пий и пристально посмотрел на покрасневшего Варрона. — И как он отнесся к этому?

— С ним будет все в порядке, когда он появится на Форуме, — сказал Варрон, слишком преданный другу, чтобы рассказать о его слезах.

Действительно, Помпей провел оставшуюся часть триумфа с достоинством и тактом, хотя даже он не мог отрицать, что двухчасовой перерыв как раз в середине торжественного парада низвел его до совсем уж прозаического уровня. И на дороге не было толпы народа, сбежавшейся, чтобы посмотреть на Помпея. Что такое лошади по сравнению с могучими слонами, особенно эти с трудом бредущие клячи, которых отыскал Скаптий?

И только когда триумфатор вошел в храм Юпитера Статора, в котором приготовлено было угощение, он ясно понял, каким смешным для важных людей казалось его фиаско со слонами. Но самое тяжелое испытание началось во время его возвращения с Капитолия после окончания триумфа. Он увидел группу людей, собравшихся вокруг колонны, на которой была установлена статуя Сципиона Африканского. Они покатывались со смеху. Но как только Помпей Магн подошел ближе, все расступились, чтобы он мог увидеть, что какой-то острослов написал мелом на цоколе крупными буквами:

У Африканца наверху столпа

Слоны достойны преклонения.

У Мясника — сплошной навоз,

Слоны размером оплошали!

В храме Юпитера Статора было еще хуже. Некоторые гости слишком уж настойчиво подчеркивали имя «Магн», обращаясь к триумфатору, а другие нарочно произносили его неправильно, и получалось «Маг» — фокусник у персов. А иные не без удовольствия каламбурили и называли его «Ман» — «рука», а это уже могло означать что угодно. Например, готовность обладателя руки обслужить себя в случае сексуальной надобности или, скажем, посредством той же руки доставить то же удовольствие Сулле. И очень немногие остались вежливыми — такие, как Метелл Пий и Варрон Лукулл. Несколько человек из приглашенных являлись друзьями и родственниками Помпея. Но они еще больше усугубили ситуацию, возмущаясь остротами и задирая насмешников. А иные, например Катул и Гортензий, вообще отсутствовали, что также было всеми отмечено.

Однако у Помпея появился новый друг, причем не кто иной, как давно исчезнувший племянник диктатора, Публий Корнелий Сулла, с которым познакомил его Катилина.

— А я и не знал, что у Суллы есть племянник, — сказал Помпей.

— И он не знал, — весело ответил Публий Сулла и добавил: — Кстати, до недавнего времени я тоже не знал.

Катилина засмеялся.

— Это правда, — сказал он Помпею, явно смущенному.

— Ты уж просвети меня, — сказал Помпей, с радостью услышав смех, которому не он послужил причиной.

— Я вырос, считая себя сыном Секста Перквитина, — объяснил Публий Сулла. — Всю жизнь я жил в доме рядом с домом Гая Мария! Когда мой дед умер и отец наследовал ему, никто из нас даже не подозревал о правде. Но мой отец дружил с Цинной, так что после появления проскрипционных списков на ростре он ожидал увидеть свое имя в первых строчках каждого нового списка. Он каждый раз так переживал, что в конце концов умер.

Это было сказано с таким безразличием, что Помпей сделал правильный вывод: отец и сын не питали теплых чувств друг к другу. Что не удивительно, учитывая, что старого Секста Перквитина большинство в Риме не выносили.

— Я поражен, — сказал Помпей.

— Я узнал, кто я есть, когда перебирал старые записи, принадлежавшие моему деду, — продолжал Публий Сулла. — И обнаружил документы об усыновлении! Оказалось, что мой отец был усыновлен дедом еще до того, как родился мой дядя диктатор. Сулла никогда не знал, что у него был старший брат. Во всяком случае, я подумал, что лучше отнести эти документы дяде Луцию диктатору прежде, чем кто-то внесет мое имя в проскрипционный список!

— А ты и внешне похож на Суллу, — улыбаясь, заметил Помпей, — так что, думаю, трудностей не будет.

— Какие еще трудности? Разве это не самая замечательная удача? — воскликнул счастливый Публий. — Теперь я получил все состояние Перквитина, меня минует проскрипция, и я, вероятно, еще унаследую долю миллионов дяди Луция диктатора.

— Ты рассчитываешь на то, что он будет считать тебя своим преемником?

Этот вопрос развеселил Публия, уже отведавшего напитков.

— Я? Преемник Суллы? Боги, нет! У меня, мой дорогой Магн, совсем нет политических амбиций!

— Разве ты уже не в Сенате?

Катилина поспешил разрядить обстановку:

— Нам обоим Сулла поручил присутствовать на заседаниях Сената, хотя официально еще не сделал нас сенаторами. Мы с Публием Суллой подумали, что сегодня ты можешь нуждаться в присутствии молодых дружеских лиц, поэтому и пришли, чтобы попробовать угощения и подбодрить тебя.

— Я очень рад, что вы пришли, — с благодарностью сказал Помпей.

— Не позволяй этим высокомерным приверженцам mos maiorum стереть тебя в порошок, — сказал Катилина, хлопнув Помпея по спине. — Некоторым из нас действительно понравился триумф молодого человека. Ты очень скоро будешь в Сенате, обещаю. Сулла намерен наполнить его новыми людьми, которые придутся не по нраву старикам!

И вдруг Помпей покраснел.

— Что касается меня, — сказал он сквозь зубы, — Сенат может идти в задницу! Я сам знаю, что мне делать со своей жизнью, и в нее не входит членство в Сенате! Прежде чем я покончу с этим органом — или вступлю в него! — я намерен доказать ему, что он не может запретить выдающемуся человеку занять любую гражданскую или военную должность, какую он сочтет нужным, — будучи всего лишь всадником, а не сенатором!

Тонкая темная бровь Катилины взметнулась вверх, но Публий Сулла, казалось, не понял значения этой тирады.

Помпей оглядел комнату, лицо его прояснилось, вспышка гнева прошла.

— А, вот он! Сидит один на своем ложе! Пойдем, отведаем чего-нибудь со мной и моим шурином Меммием! Он — лучший из хороших парней!

— Тебе придется пировать с этими приверженцами старины, которые разогнули свои скрипучие спины и пришли сегодня, — сказал Катилина. — Знаешь, мы поймем, если ты присоединишься к Метеллу Пию и его друзьям. А нас оставь с Гаем Меммием, и мы будем счастливы, как два старых последователя Аристотеля, споривших о функции мужского пупка.

— Это мой триумфальный пир, и я буду есть, с кем хочу! — сказал Помпей.

* * *

В начале апреля Сулла вывесил список двухсот новых членов Сената, обещая, что в следующие месяцы перечень пополнится. Список возглавлял Гней Помпей Магн, который немедленно явился к Сулле.

— Я не войду в Сенат! — сердито заявил он.

Сулла изумленно посмотрел на посетителя:

— Почему? Я думал, что ты стремишься попасть туда, даже рискуя сломать себе шею!

Гнев улегся. Инстинкт самосохранения возобладал. Помпей понял, как Сулла может воспринять это странное отклонение от того образа, который у него сложился. А Помпей очень старался создать определенный образ «Помпея Великого» для Суллы. «Остынь, Магн! Успокойся и обдумай все. Найди причину, которой Сулла поверит, потому что она будет соответствовать его представлению о тебе. Нет! Нет! Скажи ему причину, которая будет соответствовать его представлению о самом себе!»

— Это связано, — серьезно начал молодой человек, глядя на Суллу широко открытыми глазами, — с уроком, который ты преподал мне с этим несчастным триумфом. — Он вдохнул всей грудью и продолжил: — Я хорошо подумал, Луций Корнелий. И я понимаю, что еще слишком молод, недостаточно образован. Пожалуйста, Луций Корнелий, позволь мне самому, самостоятельно найти дорогу в Сенат. Пусть это произойдет в свое время. Если я войду в Сенат сейчас, надо мной еще много лет будут смеяться.

«И это, — подумал Помпей, — истинная правда! Я не присоединюсь к тем людям, которые каждый раз, как увидят меня, будут ухмыляться. Я войду в Сенат, когда при виде меня у них будут дрожать колени».

Успокоенный, Сулла пожал плечами:

— Ну, как знаешь, Магн.

— Спасибо, я действительно предпочел бы свой путь. Я подожду, пока совершу что-нибудь, что заставит их забыть о слонах. Например, заслужу скромную должность добросовестного квестора, когда мне будет тридцать.

Тут он хватил немного слишком. Блеклые глаза Суллы теперь явно смеялись, словно диктатор проник в мысли Помпея глубже, чем тому хотелось. Но Сулла только сказал:

— Очень хорошая идея! Я вычеркну твое имя, прежде чем пошлю список в Народное собрание для утверждения. Я хочу, чтобы мои главные законы утверждал народ. Но все равно завтра будь в Палате. Необходимо, чтобы все мои военные легаты услышали начало. Поэтому приходи обязательно.

И Помпей пришел.

— Я начну, — громко проговорил диктатор, — с обсуждения вопроса об Италии и италиках. Согласно моим обещаниям италийским вождям, я прослежу, чтобы все италики до последнего были записаны гражданами Рима, как полагается, с равным распределением по всем тридцати пяти трибам. Больше не будет попыток обмануть италийский народ при голосовании, учитывая их голоса только в нескольких трибах. Я дал слово, и я сдержу его.

Сидевшие рядом на среднем ярусе Гортензий и Катул многозначительно переглянулись. Ни тому, ни другому не нравилась эта массовая уступка народу, который значил для римлянина меньше, чем ремень от сандалии.

Сулла чуть поменял положение в своем курульном кресле.

— К сожалению, я считаю невозможным исполнить свое обещание распределить римских вольноотпущенников по тридцати пяти трибам. Им придется остаться приписанными к Эсквилину или Субуре. Я делаю это по одной лишь причине: чтобы быть уверенным в том, что у человека, который имеет тысячи рабов, не появилось вдруг желания освободить большое количество их и таким образом перегрузить свою собственную сельскую трибу клиентами-вольноотпущенниками.

— Умный старый Сулла, — заметил Катул.

— Он все замечает, ничто не скроется от него, — прошептал в ответ Гортензий. — Такое впечатление, будто он узнал, что у Марка Красса перебор рабов, правда?

Между тем Сулла перешел к городам и землям.

— Брундизий, город, который отнесся ко мне и моим людям по достоинству, будет награжден. Он освобождается от всех таможенных обложений и акцизных сборов.

— Фью! — отреагировал Катул. — Этот маленький декрет сделает Брундизий самым популярным портом в Италии!

Диктатор похвалил несколько округов, но многие и покарал, хотя и в разной степени. Больше всех пострадал, наверное, Пренесте. А маленький город Сульмон было приказано сровнять с землей. Капуе был возвращен ее прежний статус. Она потеряла все югеры своих земель, которые стали ager publicus — общественными землями Рима.

Впоследствии, когда Сулла стал зачитывать бесконечный список городов, Катул слушал уже вполуха, но Гортензий вернул его к действительности, грубо толкнув в бок.

— Квинт, он говорит о тебе! — прошептал он.

— …Квинту Лутацию Катулу, моему верному стороннику, я поручаю восстановить храм Юпитера Величайшего на Капитолии. — Сморщенные губы Суллы растянулись, обнажив десны, глаза насмешливо и злорадно блеснули. — Большую часть денег составят доходы от новых римских ager publicus, но я также надеюсь, что ты, мой дорогой Квинт Лутаций, увеличишь этот источник из твоего личного кошелька.

Катул сидел, разинув рот, ледяной ужас сковал все его тело. Он понял, что Сулла нашел способ наказать его за то, что все эти годы он спокойно сидел в Риме под крылом Цинны.

— Наш великий понтифик Квинт Цецилий Метелл Пий должен будет восстановить храм Опы, богини плодородия, — спокойно продолжал Сулла. — Но этот проект будет полностью профинансирован из общественных средств, поскольку Опа — олицетворение народного благосостояния Рима. Однако я требую, чтобы наш великий понтифик сам освятил этот храм, когда он будет восстановлен.

— Вот будет забава с заиканием! — сказал Гортензий.

— Я опубликовал список имен двухсот человек, которых я возвысил до звания сенаторов, — продолжал Сулла, — но Гней Помпей Магн сообщил мне, что в настоящее время он не хочет быть членом Сената. Его имя я вычеркнул.

Это сообщение привело в движение всю Палату. Все повернулись в сторону Помпея, который сидел один возле дверей, сдержанно улыбаясь.

— Я намерен в будущем добавить приблизительно еще сто человек, что составит в целом около четырехсот сенаторов. Слишком много сенаторов мы потеряли за последние десять лёт.

— И ведь не подумаешь, что кого-то из них убил он сам, правда? — резко спросил у Гортензия Катул, которого неотступно грызла мысль о том, где же он найдет огромную сумму, потребную для восстановления Большого храма?

Диктатор продолжал:

— Я попытался подобрать новых членов Сената из сенаторских семей, но также включил и всадников, учитывая, что их происхождение сделает Сенату честь. В моем списке вы не найдете выскочек. Но в одном случае я пренебрег всеми квалификациями, от ценза в один миллион сестерциев до подходящего происхождения. Я имею в виду солдат исключительной доблести. Я считаю, что Рим должен оказывать честь таким людям, как это было во времена Марка Фабия Бута. Несколько поколений мы полностью игнорировали героев войны. Я положу этому конец! Если человек заслуживает corona graminea или corona civica, неважно кто его предки и чем они занимались, он автоматически становится членом Сената. Таким образом, вливание небольшого количества свежей крови добавит Сенату храбрости! И я надеюсь, что среди заслуживших наши главные награды мы увидим старинные имена: они не должны доставаться лишь новичкам, как самым храбрым людям!

Гортензий хрюкнул:

— Это очень популярный эдикт.

Но Катул уже не мог думать ни о чем, кроме того финансового груза, который Сулла взвалил на его плечи, и только смотрел печально на своего шурина.

— Еще одно, и я распущу собрание, — сказал Сулла. — Каждый человек в моем списке новых сенаторов будет представлен трибутному собранию, как патриции, так и плебеи. И я требую, чтобы собрание утвердило всех. — Он поднялся с кресла. — Я закончил.

— Где я найду такие деньги? — пожаловался Катул Гортензию, когда они выходили из курии Гостилия.

— Не ищи, — холодно сказал Гортензий.

— Но я вынужден!

— Он же скоро умрет, Квинт. Пока он жив, тяни это дело. А когда его не станет, всем будет безразлично. Пусть государство ищет необходимые сестерции.

— Это все из-за фламина Юпитера! — гневно крикнул Катул. — Он вызвал огонь — пусть он и платит за новый Большой храм!

Тонкий юридический ум Гортензия был не согласен с этим. Гортензий нахмурился:

— Лучше, чтобы никто тебя не слышал! Фламин Юпитера не может нести ответственность за пожар, если не обвинен официально в суде, как любой другой жрец. Сулла не объяснил, почему молодой человек так явно убежал из Рима, но в проскрипционный список он его не внес. И обвинения против него выдвинуто не было.

— Он племянник Суллы по браку!

— Вот именно, мой дорогой Квинт.

— О, шурин, какое нам дело до всего этого? Бывают моменты, когда я хочу собрать все свои деньги, продать поместья и уехать в Киренаику.

— Нам есть до этого дело по праву рождения, — возразил Гортензий.

* * *

Два дня спустя новые и прежние сенаторы собрались, чтобы послушать Суллу, который объявил, что намерен отменить выборы цензоров, по крайней мере на некоторое время. Способ, которым он намерен реорганизовать государственную финансовую систему, объяснил Сулла, сделает необязательным заключение контрактов, и имущественный ценз не будет иметь значения как минимум еще декаду.

— С этой точки зрения вы можете пересмотреть вопрос о цензорах, — важно сказал диктатор. — Я не собираюсь ликвидировать институт цензоров вообще.

Но он собирался сделать что-нибудь особенное для своего сословия — патрициев.

— За века, прошедшие со времен первого восстания плебеев, — сказал Сулла, — класс патрициев стал очень мало значить. Единственное преимущество у патриция над плебеем в эти дни заключается в том, что он может занимать определенные религиозные должности, а плебеи не могут. Я считаю это недостойным mos maiorum. Человек, рожденный патрицием, ведет свой род с доцарского периода истории Рима. Его семья служила Риму более пятисот лет. В свете этого я считаю справедливым, что каждый патриций должен иметь какую-нибудь особую привилегию — может быть, небольшую, но исключительно свою. Поэтому я собираюсь разрешить патрициям занимать курульные должности — претора и консула — на два года раньше плебеев.

— Это, конечно, означает, что Сулла печется о своем собственном сословии, — сказал плебей Марк Юний Брут своей жене Сервилии, патрицианке.

В эти опасные дни муж Сервилии стал немного более разговорчивым. С тех пор как пришла весть, что ее тесть умер, покинув Лилибей в результате военных действий Помпея, любимчика Суллы, Брут жил в постоянном страхе. Будет ли внесен в список его отец? Будет ли он сам осужден? Как сын осужденного, он не имел права ничего наследовать, но мог потерять все. А попади он в список, он потеряет жизнь. Но имени старого Брута не было среди сорока осужденных сенаторов. И после того первого списка ни одного сенатора не оказалось в последующих. Брут надеялся, что опасность миновала, но он не был в этом твердо уверен. Никто ни в чем не был уверен! Сулла изъяснялся намеками.

То, что теперь Брут меньше сторонился Сервилии, объяснялось тем, что он вдруг понял: вероятно, его женитьба на ней спасла его от проскрипций Суллы. Новая привилегия, которую Сулла предоставил патрициям, была просто еще одним способом сказать, что патриций — особый человек, достойный больших привилегий, чем самый богатый и самый влиятельный плебей из консульской семьи. А какое имя было более влиятельным среди патрициев, нежели имя Сервилия Цепиона?

— Жаль, — сказала Сервилия, — что наш сын не может получить статус патриция.

— Мое имя достаточно древнее и уважаемое даже для нашего сына, — жестко возразил Брут. — Мы, Юнии Бруты, происходим от основателя Республики.

— Я всегда находила это странным, — холодно сказала Сервилия. — Если это действительно так, то почему сегодняшние Юнии Бруты не патриции? Ибо основатель Республики определенно был патрицием. Ты всегда говоришь о выгодах принадлежности к плебейской семье, но плебейская фамилия Юний Брут наверняка ведет происхождение от раба или крестьянина, принадлежавшего семье патриция.

Эта речь, которую Брут вынужден был проглотить, послужила еще одним доказательством тому, что Сервилия больше не была молчаливой и податливой женой. Ее страх перед разводом уменьшился, а властность соответственно возросла. Двухлетний ребенок в детской был для нее всем. А отец ребенка — никем. Только ради сына она хотела сохранить брак. Но это не значило, что она будет пресмыкаться перед Брутом, как делала прежде, чем предательство старика поставило все под угрозу.

— Твоя младшая сестра поступит идеально, — сказал Брут с легким оттенком злобы. — Патрицианка выйдет замуж за патриция! Она и Друз Нерон не могут совершить ошибки.

— Друз Нерон — плебей, — надменно сказала Сервилия. — Он, может, и один из Клавдиев, но мой дядя Друз усыновил его. Он — из Ливиев, сословия не выше твоего.

— Все равно он многого добьется, попомни мои слова.

— Друзу Нерону двадцать лет, а он дурак дураком. Наш сын в два года умнее его! — едко заметила Сервилия.

Брут тайком посмотрел на нее. Он понимал, что привязанность его жены к маленькому Бруту феноменальна. И это еще мягко сказано. Львица!

— Во всяком случае, — миролюбиво проговорил Брут, — послезавтра Сулла скажет нам, что он собирается делать.

— Есть у тебя какие-нибудь соображения на сей счет?

— Послезавтра появятся.

Послезавтра Сулла принялся за выборы и выборные должности с таким выражением лица, которое пресекло все возражения.

— Я устал от непродуманной предвыборной возни, — заявил он, — и узаконю надлежащую процедуру. В будущем все выборы будут проводиться в квинктилии, за пять-шесть месяцев до вступления в должность избранного человека. В этот период курульные магистраты приобретут новое значение в Палате. Вновь выбранным консулам будут давать слово сразу же после выступления действующих консулов. Вновь выбранным преторам — сразу же после выступления действующих преторов. Отныне принцепсам Сената, экс-цензорам и консулам не будут давать слова, пока не выступит последний вновь избранный претор. Палата тратит время впустую, слушая людей, которые уже не занимают должностей, но выступают прежде тех, кто занимает их или скоро займет.

Все повернулись к Флакку, принцепсу Сената, резко униженному этим эдиктом. Но тот спокойно сидел, помаргивая. Сулла продолжал:

— Сначала будут проводиться курульные выборы в Центуриатное собрание за день до ид квинктилия. Выборы квесторов, курульных эдилов, военных трибунов и других второстепенных должностей в Трибутное собрание — за десять дней до календ секстилия. И наконец плебейские выборы в Плебейское собрание будут проводиться между вторым и шестым днями до календ секстилия.

— Неплохо, — сказал Гортензий Катулу. — Мы все будем знать свою судьбу задолго до конца года.

— И радоваться своему видному положению, — добавил довольный Катул.

— Теперь о самих должностях, — продолжал Сулла. — Когда я закончу вносить имена новых сенаторов в это достойное учреждение, я намерен закрыть дверь. После этого единственный вход в Сенат будет через должность квестора, на которую человек может претендовать, достигнув тридцати лет, не раньше. Каждый год будут выбирать двадцать квесторов — достаточное количество, чтобы компенсировать уход сенаторов в мир иной и поддерживать полный состав Сената. Есть два небольших исключения, которые не повлияют на общее количество: человек, избранный плебейским трибуном, если он еще не является сенатором, будет в силу своей должности присутствовать на заседаниях Палаты. А человек, награжденный corona graminea или corona civica, зачисляется сенатором автоматически.

Сулла пошевелился в кресле, посмотрел на свое молчаливое стадо.

— Я прослежу, чтобы каждый год выбирали восемь преторов. Плебей не сможет быть выбран претором до тридцати девяти лет, но патриций имеет право избираться на два года раньше, как я уже говорил. Будет сохраняться двухгодичный интервал между правом на преторство и правом на консульство. Никто не имеет права выставлять свою кандидатуру на консульскую должность, пока он не побывает претором. И я восстановлю lex Genucia в самой жесткой форме, сделав невозможным для кого-либо — безразлично, патриция или плебея! — баллотироваться на пост консула вторично, пока не пройдет полных десять лет. Я не потерплю больше гаев мариев!

«И это замечательно!» — подумали все.

* * *

Но когда Сулла ввел закон, упраздняющий власть плебейских трибунов, одобрение уже не было таким единодушным. За столетия существования Республики плебейские трибуны постепенно все более и более прибирали к рукам законотворческие функции и превратили Плебейское собрание в самое влиятельное из законодательных учреждений. Зачастую главной целью плебейских трибунов было оспорить полномочия Сената — большей частью неписаные — и урезать власть консулов.

— С этим теперь покончено, — удовлетворенно объявил Сулла. — В будущем плебейские трибуны сохранят за собой только право осуществлять ius auxilii ferendi.

Присутствующие зашевелились. Палата пришла в движение, послышался ропот, затем все замолчали и помрачнели.

— Сенат будет верховным органом! — загремел Сулла. — Для этого я должен обессилить плебейский трибунат — и я сделаю это! В соответствии с моими новыми законами ни один человек, побывавший плебейским трибуном, не может после этого служить в магистратуре. Не сможет он стать и эдилом, или претором, или консулом, или цензором! Не сможет стать и плебейским трибуном второй раз, пока не пройдут десять лет. Плебейский трибун имеет право осуществлять ius auxilii ferendi только в его первоначальном смысле — защищать отдельного плебея в суде. Ни один плебейский трибун не имеет права считать, будто закон угрожает всем плебеям, или отзывать должным образом созванный суд.

Странно, но взгляд Суллы многозначительно остановился на двух сенаторах, которые никак не могли занимать должность плебейских трибунов, поскольку были патрициями, — Катилине и Лепиде.

— Право плебейского трибуна на вето, — продолжал диктатор, — будет строго ограничено. Он не сможет наложить вето на сенаторские декреты, на законы, одобренные сенаторами, на право Сената назначать правителей провинций или военачальников, на право Сената вести дела с другими странами. Плебейскому трибуну запрещается публиковать закон в Плебейском собрании, пока он не будет сначала утвержден Сенатом с вынесением постановления, senatus consultum. Плебейский трибун лишается власти созывать собрание Сената.

Сенаторы сидели угрюмые. Лица некоторых были даже сердитыми. Сулла выдержал театральную паузу, чтобы посмотреть, посмеет ли кто протестовать. Но все молчали. Он прочистил горло:

— Что ты хочешь сказать, Квинт Гортензий?

Гортензий сглотнул:

— Я согласен, Луций Корнелий.

— А кто-нибудь не согласен?

Молчание.

— Хорошо! — бодро сказал Сулла. — Тогда этот lex Cornelia вступает в силу немедленно!

— Это ужасно, — сказал потом Лепид Гаю Котте.

— Я больше не могу соглашаться.

— Тогда почему ты так безропотно согласился? — спросил Катул. — Почему мы позволили ему ввести этот закон? Как может Республика быть истинной Республикой без активного и надлежащим образом подобранного плебейского трибуната?

— А почему, — свирепо спросил Гортензий, приняв сказанное на свой счет, — ты сам ничего не сказал?!

— Потому что, — откровенно ответил Катул, — мне нравится моя голова на положенном ей месте — крепко сидящей на плечах.

— И этим все сказано, — подвел итог Лепид.

— Я усматриваю в этом определенную логику, — сказал Метелл Пий, присоединяясь к группе беседующих. — Какой же он умный! Менее умный человек просто упразднил бы должность, но только не он! Он не затронул ius auxilii ferendi. Он просто урезал власть, распухшую за последнее время. Поэтому он может с успехом возразить, что хорошо поработал в рамках mos maiorum. И это звучало во всем, что он говорил. Учти, я не думаю, что это может сработать. Плебейский трибунат значит слишком много для слишком многих.

— Это будет держаться, пока он жив, — жестко сказал Котта.

После этих слов собеседники разошлись. У всех было плохое настроение. Но никто не хотел выдавать свои тайные мысли и чувства другому. Слишком опасно!

«Что сейчас и проявилось, — думал Метелл Пий, направляясь домой в одиночестве. — Как и замыслил Сулла, теперь все живут в атмосфере ужаса».

* * *

К тому времени как подошло время Аполлоновых игр в начале квинктилия, к этим первым законам добавились еще два: lex Cornelia sumptuaria и lex Cornelia frumentaria. Первый закон, регулирующий расходы населения в интересах государства, был очень строг. Он заходил так далеко, что определял потолок в тридцать сестерциев на человека за обычную еду и триста сестерциев на человека на пирах. Предметы роскоши — благовония, заморские вина, специи, драгоценности — облагались большим налогом. Стоимость похорон и склепов была ограничена. За тирский пурпур взималась огромная пошлина. Второй закон, о зерне, был в высшей степени реакционным. Он отменял продажу государством дешевого зерна, хотя Сулла, конечно, был слишком проницательным, чтобы вообще запретить государству продавать зерно. Его закон просто говорил о том, что государство не имеет права подрывать частную торговлю зерном.

Мрачная программа законотворчества диктатора еще не была исчерпана. Вероятно потому, что тяжелая работа по подготовке всех этих законов выполнялась без перерыва, сразу же после триумфа диктатор вдруг принял решение отдохнуть несколько дней и посетить ludi Appolinares, проводимые в начале квинктилия. Конечно, он хотел посмотреть не те события, что происходили в Большом цирке. Он собирался посмотреть пьесы, из которых десять или одиннадцать должны были показать во временном деревянном театре, построенном на территории Фламиниева цирка на Марсовом поле, — преимущественно комедии. Были хорошо представлены Плавт, Теренций и Невий. В афише было объявлено еще несколько мимов — самые любимые пьесы Суллы. Настоящая комедия — это авторский текст, написанные раз и навсегда строчки, которые нельзя выбросить или заменить. А мим — всего лишь шаблонная ситуация, на которую актеры и режиссер нанизывают свои собственные мысли и которую играют без масок.

Вероятно, то коротенькое представление с делегацией Аврелии послужило причиной непреодолимого желания Суллы посмотреть пьесы, которые будут показывать во время ludi Appolinares. А может быть, к решению показаться в театре привел его тот факт, что один из предков Корнелия Суллы некогда основал Аполлоновы игры. И не исключено, что сыграла определенную роль настоятельная потребность увидеть актера Метробия. Тридцать лет! Неужели так много? Метробий был подростком, когда Сулла праздновал его тринадцатилетие с чувством горькой безысходности. После того как три года спустя Сулла стал сенатором, они очень мало встречались. И это была пытка.

Решение Суллы покончить с тайной стороной его натуры было обдуманным, упрямым, жестко основанным на логике. Людей, занимающих общественное положение, которые признавались во влечении к представителям своего пола, подвергали гонениям. Не существовало закона, который бы заставлял их уйти в отставку, хотя и имелось несколько законов на табличках, включая lex Scantinia, требовавший смертной казни за гомосексуализм. Но по большей части к этим законам не прибегали, в обществе была принята определенная терпимость к подобному прегрешению. В действительности такой человек даже мог сделаться популярным. Он проводил время в развлечениях и демонстрации презрения ко всему, мог сыпать остротами, каламбурить, быть саркастическим. Но это значительно снижало его dignitas. Люди, хоть чего-либо достигшие в обществе, неизменно считали такого человека ниже себя. А для Суллы это было неприемлемо, как бы сильно он ни хотел этого, — а он очень хотел. Все свои надежды он возлагал на то время, когда выйдет в отставку. После этого, сказал он себе, ему будет наплевать, что начнут говорить о нем люди. Он станет самим собой, он вознаградит себя за все. Успехи Суллы при отставке будут столь ощутимы и огромны, а dignitas — настолько прочным, что его нельзя будет умалить даже последним сексуальным разгулом старика.

Но как он хотел Метробия! Впрочем, тому, наверное, уже не интересен уродливый старик. Это тоже побудило Суллу сходить посмотреть пьесы. Лучше выяснить это сейчас, чем потом, когда придет долгожданное время отставки. Лучше напитать свое ухудшающееся зрение видом любимого объекта, пока он еще в силах его видеть.

В спектаклях принимали участие несколько трупп, включая новую, которую возглавлял Метробий. Лет десять назад он перешел из трагедии в комедию. Его труппа будет играть в третий день ludi Appolinares, не раньше. Но Сулла находился там и в первый и во второй дни, посвященные мимам, и наслаждался безмерно.

С ним была Далматика, хотя она не имела права сидеть с мужчинами, как это разрешается в цирке. В театре установлена более строгая иерархия. В римском обществе не очень одобряли пьесы. Считалось, что женщины могут стать порочными, если будут сидеть рядом с мужчинами, лицезрея на сцене безнравственность и наготу. Первые два ряда сидений в полукруглой ярусной cavea предназначались для членов Сената. Следующие четырнадцать рядов — для всадников, владеющих общественной лошадью. Эту привилегию предоставил им Гай Гракх. А Сулла с огромным удовольствием отменил ее. Таким образом, всем всадникам, независимо от класса, приходилось теперь отстаивать свои места среди низших по положению. Здесь действовало право «кто пришел первым». Несколько женщин сидели на самом верхнем ряду cavea. Им было достаточно хорошо слышно, но плохо видно то, что могло их возбудить. В авторской комедии (где играл и Метробий) женщины не выступали и актеры надевали маски, но в мимах из Ателлы женские роли исполняли женщины, и никто не был в маске. Довольно часто все выходили вообще голые.

На третий день давали Плавта, и среди прочего самую любимую — «Хвастливый солдат». Главного героя играл Метробий — как глупо! Сулла мог видеть лишь гротескную маску с огромным нарисованным ртом, растянутым в нелепой улыбке. Но руки актера и стройное мускулистое тело были великолепны в греческих доспехах. Конечно, в конце пьесы исполнители кланялись, сняв маски. Сулла наконец-то смог увидеть, что годы сделали с Метробием. Очень мало, хотя кудрявые черные волосы были обильно тронуты сединой и по обеим сторонам прямого с горбинкой греческого носа пролегли глубокие складки.

Сулла не мог плакать. Не здесь, в самой середине первого ряда, на деревянном сиденье с мягкой подушкой. Но слезы неудержимо подступали, и ему приходилось сдерживать их силой. Лицо Метробия находилось далеко от него, отделенное от Суллы пустым полумесяцем орхестры, и диктатор не мог видеть глаз. Только два черных омута. Но что в них, на дне? Сулла даже не понимал, смотрит ли Метробий на него или выискивает взглядом какого-нибудь сегодняшнего любовника, сидящего в третьем ряду за спиной Суллы. С Суллой был Мамерк. Он повернулся к своему зятю и тихо сказал:

— Попроси, пожалуйста, актера, который играл хвастливого воина, подойти сюда. Мне кажется, я знал его, но не уверен. Во всяком случае, я хочу поздравить его лично.

Зрители расходились. Присутствующие женщины, если они были уважаемыми матронами, направлялись к своим мужьям. Куртизанки подхватывали партнеров. В сопровождении Хрисогона, избегаемые теми, кто узнавал его, Далматика и Корнелия Сулла присоединились к диктатору и Мамерку как раз в тот момент, когда Метробий, еще не снявший греческих доспехов, наконец предстал перед Суллой.

— Ты очень хорошо играл, актер, — молвил диктатор.

Метробий улыбнулся, демонстрируя прекрасные зубы:

— Я был рад увидеть тебя среди зрителей, Луций Корнелии.

— Ведь ты когда-то был моим клиентом, так, кажется?

— Да, действительно. Ты освободил меня от моих обязанностей, когда отправился на войну с Митридатом, — отозвался актер, спокойно глядя на Суллу.

— Я помню это. Ты предупреждал, что некий Цензорин попытается выдвинуть обвинение против меня. Как раз перед смертью моего сына. — Страшное лицо Суллы сморщилось, а потом с трудом приняло прежнее выражение. — Еще до моего консульства.

— Как удачно, что я смог тебя предупредить, — сказал Метробий.

— Мне повезло.

— Ты всегда был одним из любимцев Фортуны.

Театр почти опустел. Устав от бесконечных банальностей, Сулла резко повернулся к женщинам и Мамерку.

— Идите домой, — вдруг сказал он. — Я хочу немного поговорить со своим старым клиентом.

В последнее время Далматика плохо выглядела. Сейчас она стояла, как будто очарованная греческим комиком, и не отрывала глаз от его лица. Вдруг перед нею, заслонив собой Метробия, возник Хрисогон. Она вздрогнула от неожиданности, повернулась и последовала за парой германских гигантов-рабов, чьей обязанностью было расчищать дорогу для супруги диктатора, куда бы она ни пошла.

Сулла и Метробий, оставшись наедине, медленно двинулись вслед, сильно отстав от прочих. При обычных обстоятельствах к диктатору поспешили бы клиенты и просители, но, к счастью, в этот раз никто не подошел.

— Только пройдемся немного, — сказал Сулла. — Я больше ничего не прошу.

— Проси, чего хочешь, — ответил Метробий.

— Встань передо мной, Метробий, и посмотри, что сделали со мной время и болезнь. Положение не изменилось. Но если бы и изменилось, я уже бесполезен и для тебя, и для любого другого, кроме разве что этих бедных глупых женщин, которые продолжают жалеть меня. Не думаю, что это может быть любовь.

— Конечно, это любовь!

Метробий стоял совсем близко, и Сулла теперь видел, что в его глазах до сих пор светится любовь. Они все еще с нежностью смотрели на него. И с большим интересом, без примеси презрения или отвращения. Взгляд Метробия был более мягким, более интимным, нежели взгляд Аврелии, когда она встретила его в Теане Сидицине.

— Сулла! Тот, кто однажды подпал под твое обаяние, никогда не сможет освободиться от тебя! Женщины или мужчины, не имеет значения. Ты неповторим. После тебя все другие бледнеют. Дело не в нравственности или великодушии. — Метробий улыбнулся. — У тебя нет ни того ни другого. Может быть, ни один великий человек не является высоконравственным. Или великодушным. Вероятно, человек, одаренный этими качествами, по определению не может стать великим. Я перезабыл всего Платона, поэтому не могу сейчас привести по этому поводу цитату из него или Сократа.

Боковым зрением Сулла заметил, что Далматика обернулась и смотрит в их сторону, но на таком расстоянии он не видел выражения ее лица. Затем она завернула за угол и исчезла.

— Означают ли твои слова, — спросил диктатор, — что, если мне позволят снять с себя сегодняшний груз обязанностей, ты сможешь жить со мной, пока я не умру? Мне недолго осталось, но надеюсь, хотя бы некоторое время будет принадлежать только мне, без всякого отношения к Риму. Если ты пойдешь со мной в отставку, обещаю тебе, ты никак не пострадаешь, по крайней мере в финансовом отношении.

Метробий засмеялся, покачал кудрявой черноволосой головой:

— О Сулла! Как ты можешь купить то, что принадлежит тебе уже тридцать лет?

Слезы подступили, но удержались.

— Значит, когда я уйду в отставку, ты пойдешь со мной?

— Пойду.

— Когда придет время, я пошлю за тобой.

— Завтра? На будущий год?

— Скоро. Может быть, года через два. Ты подождешь?

— Подожду.

Сулла глубоко вздохнул, он был почти счастлив: слишком короткое счастье, слишком короткое! Ибо он помнил, что каждый раз, когда в последнее время он виделся с Метробием, умирал кто-нибудь из тех, кого он любил. Юлилла. Его сын. Кто будет на этот раз? «Но мне все равно, — подумал он. — Потому что Метробий значит больше. Кроме, конечно, моего сына. Но мальчика уже нет. Пусть это будет Корнелия Сулла. Или близнецы. Но только не Далматика!» Сулла коротко кивнул Метробию, словно это была самая обычная встреча, и пошел прочь.

Метробий стоял, глядя в спину уходящего Суллы, счастливый. Значит, маленькие местные божки в его полузабытом доме в Аркадии говорили правду: если человек чего-то очень-очень хочет, в конце концов он это получит. И чем дороже цена, тем больше награда. Только когда Сулла исчез из виду, он отправился в комнату для переодевания.

Сулла шел медленно, в полном одиночестве. Это была редкая для него роскошь. Как он найдет в себе силы ждать Метробия? Уже больше не мальчика — но всегда его мальчика.

Он услышал вдалеке голоса и пошел еще медленнее, не желая, чтобы кто-нибудь увидел его лицо. Ибо хотя в его сердце радостно теплилась надежда, Сулла гневался из-за этой безрадостной миссии, которую он должен завершить. И еще — боялся, что умереть может Далматика.

Один голос был высоким, другой низким. Сулла узнал их. Странно, как все-таки различаются мужские голоса! Нет двух похожих при кажущейся одинаковости высоты тона и акцента. Говоривший мог быть только Манием Ацилием Глабрионом, мужем его падчерицы Эмилии Скавры.

— На самом деле он собрал недостаточно, — рассуждал Глабрион своим неповторимым голосом, сильным и в то же время аристократически томным. — Тринадцать тысяч талантов его проскрипции положили в казну, и он еще хвастается! По правде говоря, ему стоило бы прятать голову от стыда! Сумма должна была быть в десять раз больше! Имущество стоимостью в миллионы пошло за несколько тысяч, его собственная жена — владелица пятидесяти миллионов в больших поместьях, купленных за пятьдесят тысяч, — позор!

— Я слышал, ты и сам хорошо, нажился, Глабрион, — отозвался другой знакомый голос, Катилины.

— А-а, пустяки. Не больше, чем мне положено по праву. Страшный старый негодяй! Как у него хватило наглости объявить, что проскрипции закончатся в календы следующего месяца, когда имена все еще продолжают появляться на ростре каждый раз, когда кто-нибудь из его прихлебал или родственников приглядит лакомый кусочек где-нибудь в Кампании или на побережье! Ты заметил, как он остался поболтать с актером, который играл хвастливого солдата? Он не может устоять перед сценой — или перед каким-нибудь подонком, который вышагивает на ней с важным видом! Это еще с юности, конечно, когда он сам был не лучше самой вульгарной шлюхи, которая когда-либо раздвигала ноги перед праздником Венеры Эруцины! Я думаю, над ним потешаются гомики, когда собираются обсудить, кто кого подцепил. Ты когда-нибудь видел гирлянду из педерастов? Сулла-то навидался их предостаточно!

— Думай, что говоришь, Глабрион, — сказал Катилина, смутившись. — Ты тоже можешь попасть в проскрипции.

Но Глабрион от души рассмеялся.

— Только не я! — весело крикнул он. — Я — член семьи, я — зять Далматики! Даже Сулла не сможет внести в проскрипции члена семьи, ты же знаешь.

Голоса затихли вдали, но Сулла застыл на месте — за углом. Казалось, жизнь остановилась в нем, ледяные глаза мрачно сверкнули. Значит, вот что они говорят за его спиной? И после всех этих лет… Конечно, Глабриону известно многое из того, чего не ведает Рим. Но ясно, что Рим скоро пронюхает обо всем, что Глабрион знает или придумает. Сколько было досужих сплетен? Сколько раз Глабриону удавалось сунуть нос в документы, которые накапливались в кабинете Суллы год за годом? Сулла собирал все письменные свидетельства ко дню отставки, ибо намеревался издать мемуары, как сделал десять лет назад Катул Цезарь. В рабочей комнате вечно разбросано множество табличек с заметками, поэтому несложно познакомиться с их содержанием. Глабрион! Почему он не подумал о Глабрионе, вечно снующем из дома в дом? В привилегированный круг посетителей диктатора входили не только Корнелия Сулла или Мамерк. Глабрион! А кто еще?

Тлеющий гнев оттого, что он, Сулла, вынужден держать Метробия на расстоянии, вновь разгорелся мрачным неумолимым огнем. Он зашагал к дому. «Значит, — думал он, — я не могу внести в списки члена моей собственной семьи? Да, не могу, в этом он прав. И все же — разве обязательно это должна быть проскрипция? Можно ли найти лучший способ?»

Он обогнул угол и наткнулся на Помпея. Оба, покачнувшись от неожиданности, отступили назад.

— Что, Магн, гуляешь один? — спросил Сулла.

— Иногда хорошо побыть одному, — ответил Помпей, пристраиваясь к шагу диктатора.

— Согласен. Но не говори, что устаешь от Варрона!

— Варрон может быть занозой в заднице, особенно когда начинает разглагольствовать о Катоне Цензоре и старых временах, когда деньги имели реальную цену. Хотя пусть лучше рассуждает об этом, чем о невидимых силах, — усмехнулся Помпей.

— Правда, я и забыл, что он был другом бедного старого Аппия Клавдия, — сказал Сулла, радуясь тому, что если ему и пришлось столкнуться с кем-то, будучи в подобном настроении, то это оказался Помпей. — Интересно, почему мы все считаем Аппия Клавдия таким старым?

Помпей хихикнул:

— Потому что он родился старым! Но ты не в курсе, Сулла. Аппий Клавдий совсем ушел в тень в эти дни. В городе появился новый человек по имени Публий Нигидий Фигул. Настоящий софист. Или пифагореец? — Он небрежно пожал плечами. — Неважно, я никогда не мог отличить философа одного направления от всех прочих.

— Публий Нигидий Фигул! Это старое и почитаемое имя, но я не слышал, что он появился в Риме. Может, он буколический господин?

— Нет, он не деревенщина, если ты об этом. Скорее тыква, наполненная горохом: трещит, трещит… Он большой специалист по этрусским предсказаниям, от молнии до печени. Знает больше долей печени, чем я — риторических фигур.

— А сколько риторических фигур ты знаешь, Магн? — спросил Сулла, с удовольствием отвлекаясь.

— Думаю, две. Или их три?

— Назови.

— Приукрашивание и точное описание.

— Две.

— Две.

Они немного прошли молча, улыбаясь, но думая при этом каждый о своем.

— Ну, и каково это — быть всадником, у которого больше нет своего специального места в театре? — поинтересовался Сулла.

— Я не жалуюсь, — беспечно ответил Помпей. — Я никогда не хожу в театр.

— О-о. Тогда где же ты сегодня был?

— Ходил на Заднюю улицу. Просто прогуляться, знаешь. Рим меня удручает. Не люблю я его.

— Ты здесь один?

— Более-менее. Жену оставил в Пицене, — поморщился Помпей.

— Не твоего вкуса, Магн?

— Сойдет, пока не подвернется что-нибудь получше. Обожает меня! Просто недостаточно хороша для меня, вот и все.

— Ну, ну! Она же из семьи эдила.

— А я — из консульской семьи. Такой же должна быть и моя жена.

— Так разведись с ней и найди себе консульскую жену.

— Ненавижу пустые светские разговоры с женщинами или их отцами.

Именно в этот момент Суллу и осенило. Он встал, как вкопанный, посреди дороги, ведущей от Велабра к Тусканской улице, как раз у подошвы Палатина.

— Боги! — ахнул он. — Боги!

Помпей тоже остановился.

— Да? — вежливо поинтересовался он.

— Дорогой мой маленький всадничек, у меня появилась блестящая идея!

— Замечательно.

— Оставь эти банальности! Я думаю!

Помпей послушно молчал, пока Сулла шевелил губами беззубого рта, похожими на мантию плавающей медузы. Вдруг Сулла схватил Помпея за руку.

— Магн, приходи ко мне завтра утром, в третьем часу, — сказал он, радостно подпрыгнул и побежал прочь.

Помпей остался на месте, хмуря лоб. Затем он зашагал, но не к Палатину, а к Форуму. Дом его находился в Каринах, самом богатом районе у Эсквилинского холма.

Сулла спешил домой, словно преследуемый фуриями. Его ждало дело, которое он сделает с радостью!

— Хрисогон, Хрисогон! — гаркнул он с порога, сбросив тогу на пол.

Появился управляющий, взволнованный — состояние, в котором он часто пребывал последнее время, как мог бы заметить Сулла. Но он этого не замечал.

— Хрисогон, возьми письмо и беги в дом Глабриона. Я хочу, чтобы ко мне немедленно пришла Эмилия Скавра.

— Луций Корнелий, ты вернулся домой без ликторов!

— Я их отпустил еще до начала пьесы. Иногда они надоедают, — нетерпеливо объяснил Сулла. — Теперь ступай и приведи мне падчерицу!

— Эмилию? Для чего она тебе? — спросила Далматика, входя в комнату.

— Потом узнаешь, — усмехнулся Сулла.

Жена смотрела на него с любопытством.

— Ты знаешь, Луций Корнелий, со времени твоей последней беседы с Аврелией и ее делегацией ты изменился.

— Каким образом?

На это она не могла ответить. Вероятно, потому, что не хотела провоцировать его неудовольствие. Наконец она выговорила:

— Думаю, изменилось твое настроение.

— В лучшую или худшую сторону, Далматика?

— В лучшую. Ты счастлив.

— Да, я счастлив, — весело подтвердил он. — Я не знал, что меня ждет впереди, но она мне подсказала. Боже, как я буду проводить время после отставки!

— Сегодняшний актер, Метробий. Он — твой друг.

Что-то во взгляде Далматики остановило Суллу. Его беззаботное настроение мгновенно исчезло, и образ Юлиллы с клинком в животе вдруг встал перед его мысленным взором. Еще одна жена, которая ни за что не согласится делить его с кем-либо! Как она прознала? Что она подозревает? Неужели они это чуют?

— Я знавал Метробия еще мальчиком, — сказал он отрывисто, тоном, не располагающим к дальнейшим вопросам.

— Тогда почему ты сделал вид, что с ним незнаком, пока он не спустился со сцены? — спросила она, хмурясь.

— На нем была маска до самого конца пьесы! — огрызнулся он. — Прошло очень много лет. Я не был уверен.

Роковая ошибка! Она заставила его защищаться, а это ему не нравилось.

— Да, конечно, — медленно произнесла она. — Да, конечно.

— Уйди, Далматика, пожалуйста! Я и так уже потратил слишком много времени с тех пор, как начались эти игры. Меня ждет работа.

Она повернулась, чтобы уйти, на вид успокоенная.

— Подожди! — крикнул он ей в спину.

— Да?

— Ты мне будешь нужна, когда придет твоя дочь, так что будь дома и не делай так, чтобы тебя было не найти.

«Какой он странный последнее время! — думала Далматика, шагая по просторному атрию к саду перистиля, в свои комнаты. — То раздраженный, то счастливый, настроение какое-то неустойчивое. Сейчас он один — и вдруг совсем другой. Словно принял какое-то решение, но не может осуществить его сразу. Это он-то, который презирает промедление! И этот красивый актер… Какое место занимал он в жизни Суллы?» Актер имел большое значение, хотя какое именно, Далматика не знала. Если бы имелось хоть какое-то внешнее сходство, она могла бы заключить, что Метробий — сын Суллы. Таковы были эмоции, которые она ощущала в муже. Она достаточно хорошо его знала.

Об этом и размышляла Далматика, когда Хрисогон явился сообщить ей, что Эмилия Скавра пришла. Далматика забыла даже подумать о том, зачем Сулла позвал ее дочь.

Эмилия Скавра была на четвертом месяце беременности. Прекрасная кожа, ясные глаза — некоторым женщинам удается сохранить хорошую внешность — и никаких приступов тошноты! Немного жаль, что она похожа на отца — небольшого роста, коренастая. Но спасало ее то, что лицом она напоминала мать, а от отца ей достались красивые ярко-зеленые глаза.

Эмилия не отличалась сообразительностью. Ей никогда не удавалось примириться с тем, что ее мать вышла замуж за Суллу, который ей не нравился и внушал страх. В первые годы редкие встречи Эмилии Скавры с отчимом показали ей, что он довольно привлекателен, — это позволяло ей понять чувства матери к нему. Но после того как болезнь так изменила его к худшему, она не могла взять в толк, почему чувства Далматики к Сулле остались прежними. Как вообще женщина может любить такого безобразного, ужасного старика? Эмилия, конечно, помнила своего отца. Он тоже был старый и некрасивый. Но не до такой степени, как Сулла, гнивший изнутри. Впрочем, у Эмилии не хватало ума, чтобы облечь свои чувства в слова.

А теперь ее призвали к нему, и в такой спешке, что она едва успела оставить записку для Глабриона. Отчим приветствовал ее, похлопав по руке и заботливо посадив в удобное кресло, — это заставило ее сжать зубы и в страхе приготовиться к дальнейшему. Чего он хочет? Сулла был в веселом настроении и так же полон дурных намерений, как она полна ребенком.

Когда вошла мать, в точности повторилась процедура с похлопыванием по руке и заботливым усаживанием. Молодой женщине показалось, что Сулла просто тянет время, чтобы привести их в надлежащее настроение. Вызвать у них предчувствия, чтобы все, что он намерен был сделать, доставило ему больше радости. Ибо это немаловажно.

— Как чувствует себя маленький Глабрион? — достаточно вежливо спросил Сулла свою падчерицу.

— Очень хорошо, Луций Корнелий.

— И когда же наступит сие знаменательное событие?

— К концу года, Луций Корнелий.

— Хм! Ужасно! Еще так долго!

— Да, Луций Корнелий, еще долго.

Он сел, забарабанил пальцами по цельной дубовой спинке своего кресла, губы сложены в трубочку, взгляд устремлен вдаль. Затем взгляд, которого она так боялась, остановился на ней. Эмилия Скавра вся затрепетала.

— Ты счастлива с Глабрионом? — вдруг спросил Сулла.

Она вскочила.

— Да, Луций Корнелий.

— Правду, девочка! Я хочу правду!

— Я счастлива, Луций Корнелий, я действительно счастлива!

— Ты выбрала бы кого-то другого, будь твоя воля?

Она вдруг покраснела, опустила глаза.

— Мне никто другой не нравился, Луций Корнелий, если ты это имеешь в виду. Маний Ацилий мне приятен.

— Все еще приятен?

— Да, да! — в отчаянии воскликнула она. — Почему ты продолжаешь спрашивать? Я счастлива! Я счастлива!

— Жаль, — сказал Луций Корнелий Сулла.

Далматика выпрямилась в кресле.

— Муж, что все это значит? — строго заговорила она. — К чему все эти вопросы?

— Я хочу сказать, жена, что мне не нравится союз твоей дочери и Мания Ацилия Глабриона. Он считает безопасным для себя критиковать меня, потому что он член моей семьи, — гневно объяснил Сулла. — Поэтому я не могу позволить ему оставаться членом моей семьи. Я развожу его с твоей дочерью. Немедленно.

Обе женщины ахнули. На глазах Эмилии Скавры выступили слезы.

— Луций Корнелий, я жду ребенка от него! Я не могу с ним развестись!

— Ты знаешь, что можешь, — спокойно сказал диктатор. — Ты сможешь сделать все, что я тебе скажу. И я говорю тебе, что ты разведешься с Глабрионом немедленно.

Он хлопнул в ладоши. Появился секретарь по имени Флоскул с документом в руке. Сулла взял документ, кивком отпустил секретаря.

— Подойди сюда, девочка. Подпиши это.

Эмилия Скавра опять вскочила:

— Нет!

Далматика тоже встала.

— Сулла, ты несправедлив! — сказала она решительно. — Моя дочь не хочет разводиться с мужем.

И тут проявился монстр.

— Мне наплевать, чего хочет твоя дочь. Иди сюда, девочка! И подпиши.

— Нет! Я не подпишу, не подпишу!

Он покинул свое кресло так быстро, что женщины даже не успели заметить этого. Пальцы его правой руки клещами обхватили ее губы и буквально вздернули ее на ноги. Эмилия закричала от боли и заплакала навзрыд.

— Остановись, остановись! — кричала Далматика, стараясь оторвать его от дочери. — Пожалуйста, я прошу тебя! Отпусти ее! Она же беременна! Ты не можешь причинять ей боль!

Но пальцы сжимались сильнее и сильнее.

— Подпиши, — повторил он.

Эмилия не могла ответить, и ее мать тоже не в силах была проронить ни слова.

— Подпиши, — проговорил мягко Сулла. — Подпиши, или я убью тебя, девочка, убью без сожаления, как убивал легатов Карбона. Какое мне дело до того, что ты набита глабрионовым отродьем? Для меня было бы лучше, если бы ты его потеряла! Подпиши развод, Эмилия, или я отрежу твои груди и вырву из тебя матку!

Она подписала, продолжая кричать. Сулла отбросил ее от себя с презрением.

— Ну вот, так-то лучше, — заметил он, вытирая с руки ее слюну. — Впредь никогда меня не зли, Эмилия. Это неумно. А теперь ступайте обе.

Далматика прижала дочь к груди и впервые посмотрела на Суллу с ненавистью и отвращением. Он увидел этот взгляд, но, казалось, остался равнодушным и повернулся к ним спиной.

На своей половине Далматика осталась наедине с дочерью, впавшей в истерику. В груди ее бушевал гнев, с которым нужно было справиться. Понадобилось время, чтобы обе успокоились.

— Я слышала, что он может быть таким, но никогда не видела этого, — сказала Далматика, когда немного пришла в себя. — Ох, Эмилия, мне так жаль! Я попытаюсь отговорить его, как только смогу посмотреть на него без желания выцарапать ему глаза.

Но молодая женщина замахала рукой:

— Нет! Нет, мама, нет. Ты только сделаешь хуже.

— Что же мог натворить Глабрион, чтобы спровоцировать такое?

— Наверное, ляпнул что-то, чего не должен был говорить. Ты же знаешь, он не любит Суллу. Он все намекает мне, что Сулле слишком уж нравятся мужчины.

Далматика побледнела:

— Но это же полная чушь! О, Эмилия, как может Глабрион быть таким дураком? Ты знаешь, каковы мужчины! Если они не заслуживают обвинения в таком пороке, они могут повести себя, как сумасшедшие!

— Я не уверена, что обвинение незаслуженно, — возразила Эмилия Скавра, прикладывая к лицу холодное мокрое полотенце. Следы от пальцев отчима из пурпурно-красных сделались пурпурно-черными. — Я всегда думала, что в нем таится женщина.

— Дорогая моя девочка, я уже девять лет как замужем за Луцием Корнелием, — сказала Далматика, — и могу свидетельствовать, что подобное предположение — подлость.

— Хорошо, хорошо, думай, как хочешь! Мне все равно, кто он! Я просто его ненавижу. Отвратительный зверь!

— Я попытаюсь, когда успокоюсь. Я обещаю.

— Избавь себя от проявления его неудовольствия, мама. Он не передумает, — сказала Эмилия Скавра. — Я только беспокоюсь о ребенке. Для меня имеет значение только ребенок.

Далматика с болью в сердце посмотрела на дочь.

— Я могу сказать о себе то же самое.

Холодное мокрое полотенце упало на колени Эмилии Скавры.

— Мама! Ты тоже беременна?

— Да. Я долго не знала, но теперь уверена.

— Что ты будешь делать? Он знает?

— Не знает. И я не сделаю ничего, что спровоцирует его желание развестись со мной.

— Ты ведь слышала историю Элии.

— Кто же не слышал?

— Мама, это все меняет! Я буду вести себя хорошо, я буду вести себя хорошо! У него не должно быть никакого повода для развода с тобой!

— Тогда мы должны надеяться, — устало сказала Далматика, — что он поступит с твоим мужем менее сурово, чем с тобой.

— Он еще и не так поступит.

— Необязательно, — возразила жена, которая знала своего мужа. — Ты просто первая попала под руку. Очень часто он удовлетворяется первой жертвой. К тому времени, как Глабрион узнает, в чем дело, он может успокоиться достаточно, чтобы быть милосердным.

Если Сулла и недостаточно успокоился для милосердия, то, по крайней мере, уже выпустил самый страшный гнев на Глабриона за его неосторожные слова. А Глабрион оказался достаточно проницателен, чтобы понять: открытый бунт сделает ситуацию еще более опасной.

— В этом нет необходимости, Луций Корнелий, — сказал он. — Если я оскорбил тебя, я приложу все усилия, чтобы ликвидировать причину этого оскорбления. Уверяю, я ни за что не подверг бы опасности положение моей жены.

— Твоя бывшая жена вне опасности, — сказал Сулла, грустно улыбаясь. — Эмилия Скавра — она-то является членом моей семьи! — в полной безопасности. Но она не может оставаться женой человека, который критикует ее отчима и распространяет о нем лживые сплетни.

Глабрион облизал губы:

— Язык мой опережает разум.

— Он частенько это делает, как я слышал. Конечно, это касается только тебя. Но в будущем тебе уже не придется в подобных случаях считать себя особенным, поскольку ты-де принадлежишь к моей семье. Распуская язык, ты будешь отвечать за это наравне с другими. Я не осудил ни одного сенатора после первого списка. Но меня ничто не остановит вернуться к былым временам. Я оказал тебе честь, сделав тебя сенатором, хотя тебе не было еще тридцати лет. Я сделал это для многих молодых людей из высокородных семей с прославленными предками. На данный момент я оставлю тебя в Сенате и не вывешу твое имя на ростре. Буду ли я и впредь таким милосердным, зависит от тебя, Глабрион. Твой ребенок растет в животе сводной сестры моих детей, и это — единственная твоя защита. Когда он родится, я отошлю его тебе. А теперь, пожалуйста, уходи.

Глабрион молча вышел. Он не рассказал никому из своих близких друзей об истинной причине внезапного развода. Не объяснил он и причин, почему вдруг срочно покидает Рим и едет в свои поместья. Его брак с Эмилией Скаврой не имел для него большого значения, если говорить о чувствах. Она удовлетворяла его, не более: высокое рождение, приданое, все, что положено. С годами между ними могли бы возникнуть чувства. Теперь же этого не случится. Время от времени в нем мелькало сожаление, когда он думал о ней, — большей частью потому, что его ребенок никогда не узнает своей матери.

Дальнейшее не помогло залечить брешь, возникшую между Суллой и Далматикой. Помпей пришел к диктатору на следующее утро, как ему и было велено.

— У меня есть для тебя подходящая жена, Магн, — сразу же объявил Сулла.

Помпей стал похож на спящего льва — он делался таким всегда, когда случалось нечто, о чем требовалось хорошенько подумать, прежде чем действовать или говорить. Поэтому он молчал, переваривая эту информацию со спокойным выражением лица. Что скрывалось за маской спокойствия, он не выдал. «Наверное, — подумал Сулла, пристально следя за ним, — сейчас он повернулся на другой бок под лучами какого-то метафорического солнца, облизываясь, чтобы удалить прилипший кусочек пищи со своих усов. Медлительный, но опасный. Да, лучше привязать его к семье, — это не Глабрион».

— Какой ты заботливый, диктатор! — наконец сказал Помпей. — И кто же это может быть?

— Моя падчерица, Эмилия Скавра, патрицианка. Из семьи, лучше которой ты не нашел бы, хоть век ищи. Приданое двести талантов. Доказала, что может рожать. Она беременна от Глабриона. Вчера они развелись. Я понимаю, что тебя немного не устраивает приобрести жену, которая уже ждет ребенка от другого мужчины, но зачатие было добродетельным. Она хорошая девочка.

То, что Помпея ошарашила эта новость, было очевидно. Он глупо засиял.

— Луций Корнелий, дорогой Луций Корнелий! Я в восторге!

— Хорошо, — кратко отреагировал Сулла.

— Можно мне увидеть ее? Не думаю, чтобы я когда-либо встречался с ней.

Слабая усмешка промелькнула на лице диктатора, когда он подумал о синяках на лице Эмилии Скавры. Он покачал головой:

— Пусть пройдут два-три рыночных интервала, Магн, а потом приходи, и я женю тебя на ней. Тем временем я прослежу, чтобы ее приданое, все до единого сестерция, было возвращено. Она будет здесь, со мной.

— Чудесно! — воскликнул Помпей, вне себя от восторга. — Она знает?

— Еще нет, но это ей очень понравится. Она тайно влюблена в тебя с тех пор, как увидела твой триумф, — легко солгал Сулла.

Этот выстрел пробил шкуру льва! Помпей чуть не лопнул от удовольствия.

— О, великолепно! — возопил он и ушел с видом хорошо накормленного животного из семейства кошачьих.

Теперь Сулла должен был сообщить новость жене и ее дочери. Это он выполнит с удовольствием. Когда после девяти лет спокойной жизни все случившееся свалилось на Далматику, как гром с ясного неба, она посмотрела на Суллу совсем по-другому. И ему это не понравилось. В результате у него появилось желание причинить ей боль.

Обе женщины сидели в гостиной Далматики. Они буквально застыли на месте, когда Сулла вошел к ним без предупреждения. Первое, что он сделал, — посмотрел на лицо Эмилии Скавры, которое было все в синяках и сильно распухло под носом. И только потом он взглянул на Далматику. Ни гнева, ни отвращения в это утро он не увидел на ее лице, хотя в ее взгляде, довольно холодном, оставалась неприязнь к нему. «Она кажется больной, — подумал он. — Женщины часто заболевают, когда они не в духе».

— Хорошие новости! — объявил он радостно, на что жена никак не отреагировала. — Я нашел тебе нового мужа, Эмилия.

Та подняла голову и тупо посмотрела на него красными от слез глазами.

— Кого? — еле слышно спросила она.

— Гнея Помпея Магна.

— О Сулла, не может быть! — взорвалась Далматика. — Я отказываюсь верить, что ты говоришь серьезно! Выдать замуж дочь Скавра за этого дурачка из Пицена? Мою дочь, из рода Цецилиев Метеллов? Я не согласна!

— В данном случае у тебя нет влияния.

— Тогда я хотела бы, чтобы Скавр был жив! Уж у него-то было влияние!

Сулла засмеялся:

— Да, у него было! Но все равно это ничего бы не изменило. Мне нужно привязать Магна к себе чем-то более надежным, чем благодарность, — благодарность ему не свойственна. А ты, падчерица, — единственная женщина в семье, которая у меня есть в данный момент.

Лицо Далматики еще больше посерело.

— Пожалуйста, не делай этого, Луций Корнелий! Пожалуйста! — Я же ношу ребенка Глабриона, — прошептала Эмилия Скавра. — Конечно, Помпей не захочет меня.

— Кто? Магн? Магну все равно, даже если бы у тебя было шестнадцать мужей и шестнадцать детей в детской, — сказал Сулла. — Он умеет оценить выгодную сделку, а ты — выгодная сделка для него при любой цене. Я даю тебе двадцать дней, чтобы вылечить лицо, а потом ты выйдешь за него замуж. После того как родится ребенок, я отошлю его Глабриону.

Рыдания возобновились.

— Пожалуйста, Луций Корнелий, не делай этого со мной! Оставь мне моего ребенка!

— У тебя будут еще дети от Магна. А теперь перестань вести себя, как дурочка, и смирись с фактами. — Сулла перевел взгляд на Далматику. — Это тебя тоже касается, жена.

Он вышел, оставив Далматику утешать свою дочь.

Через два дня Помпей сообщил ему письмом, что развелся со своей женой и хотел бы узнать дату свадьбы.

«Я планирую уехать из города и вернуться к нонам секстилия, — ответил Сулла, — так что, думаю, через два дня после моего возвращения. Ты можешь показаться в моем доме в это время, не раньше».

* * *

Геркулес Непобедимый был богом победителя-триумфатора и всецело властвовал над большим открытым пространством перед Большим цирком — Бычьим форумом, где располагались различные мясные лавки. Там стояли его Великий алтарь, его храм и его статуя, нагая — за исключением тех дней, когда какой-нибудь полководец отмечал свой триумф. Тогда статую облачали в триумфальные одежды. Прочие храмы, посвященные другим аспектам Геркулеса, тоже находились здесь, ибо сей чтимый сын Юпитера являлся также Оливарием — богом-покровителем оливковых деревьев, богатых торговцев и торговых судов.

В честь праздника Геркулеса Непобедимого, как Сулла объявил городу, диктатор пожертвует десятую часть своего личного состояния этому богу в благодарность за покровительство во всех его военных мероприятиях. Волна предвкушения удовольствий всколыхнула все население Рима. Поскольку Геркулес Непобедимый не имел храмовых фондов и не мог хранить пожертвованные деньги, все средства тратили — от имени бога и полководца-триумфатора — на общественный пир для всех свободных мужчин. За день до ид секстилия пять тысяч столов будут накрыты едой, причем каждый стол сможет накормить более сотни голодных граждан (это не говорило о том, что в Риме имелось полмиллиона свободных мужчин — это свидетельствовало лишь о том, что устроитель праздника понимал: трудно исключить из числа пирующих проворных старух, решительных жен и бесцеремонных детей). Список расположения этих пяти тысяч столов был приложен к объявлению. Сказался огромный опыт Суллы в вопросах материально-технического обеспечения больших масс людей. Пиршество было тщательно спланировано и осуществлено так, чтобы участники оставались в пределах своих округов, не запруживали улиц, не переходили в другие районы, чтобы вызвать драки и общественные беспорядки.

Запустив в действие эту машину, Сулла уехал на свою виллу в Мизене с женой, дочерью, близнецами, внуками, падчерицей и Мамерком. Далматика избегала его с тех пор, как он расторг брак Эмилии Скавры с Глабрионом. Когда супруга проходила мимо диктатора, он замечал, что она выглядит больной. Отдых у моря явно был ей необходим. В окружение Суллы входили также консул Декула, который готовил все законы, и вездесущий Хрисогон.

Прошло несколько дней после того, как они переселились на побережье, прежде чем Сулла выкроил свободное время, чтобы побыть немного с женой, все еще избегавшей его.

— Бесполезно злиться на меня из-за Эмилии, — заговорил он вполне любезным, но не извиняющимся тоном. — Я всегда буду делать то, что должен. Тебе уже давно пора знать это, Далматика.

Они сидели в уединенном углу лоджии с видом на море. Дул прохладный легкий ветер, красиво расположенный ряд кипарисов отбрасывал приятную тень. В мягком свете было заметно, что несколько дней пребывания на свежем воздухе не слишком помогли недомоганию Далматики. Она выглядела осунувшейся и серой, гораздо старше своих тридцати семи лет.

— Я знаю, — сказала она в ответ на предложение примирения со стороны мужа. — Я бы хотела смириться! Но когда ты втягиваешь в свои дела моих собственных детей — это нечто совсем другое.

— Глабрион должен был уйти. Имелся только один способ добиться этого — вырвать его из моей семьи. Эмилия молода. Она переживет удар. Помпей не такой плохой человек.

— Он ниже ее по рождению.

— Согласен. Тем не менее я должен привязать его к себе. Новый брак Эмилии убедит Глабриона в том, что он не смеет больше выступать против меня, когда я обладаю властью отдать дочь Скавра за такого человека, как Помпей из Пицена. — Сулла нахмурился. — Хватит, Далматика! У тебя нет сил противостоять мне.

— Знаю, — тихо повторила она.

— Ты плохо выглядишь. Я начинаю думать, что это не имеет никакого отношения к Эмилии, — проговорил он добрее. — В чем дело?

— Я думаю… мне кажется…

— Скажи!

— У меня будет еще ребенок.

— Юпитер!

Сулла разинул рот от изумления, потом пришел в себя, посуровел.

— Я согласна, это не то, что нам сейчас нужно, — устало сказала она. — Боюсь, я старовата для этого.

— А я вот слишком стар. — Сулла пожал плечами и повеселел. — Ну что ж, дело сделано, мы оба виноваты. Я так понял, что ты не собираешься избавляться от ребенка?

— Я слишком долго откладывала, Луций Корнелий. При сроке в пять месяцев аборт для меня небезопасен. Я не заметила сразу. Правда, я не заметила.

— Ты виделась с доктором или повитухой?

— Нет еще.

Он поднялся.

— Я сейчас же пришлю к тебе Луция Тукция.

Далматика вздрогнула:

— О Сулла, пожалуйста, не надо! Он — бывший армейский хирург, он ничего не знает о женщинах!

— Все равно он лучше, чем все твои никудышные греки!

— Мужчины-врачи — я согласна. Но я бы предпочла женщину-врача из Неаполя или Путеол.

Сулла не стал спорить.

— Приглашай, кого хочешь, — отрывисто бросил он и ушел с лоджии.

У Далматики побывало несколько женщин-врачей и повитух. Все они соглашались, что она ослабла, потом говорили, что со временем, когда ребенок примет устойчивое положение, она будет чувствовать себя лучше.

Итак, в ноны секстилия (5 августа) рабы закрыли виллу, и кавалькада отправилась в Рим. Сулла ехал верхом впереди, потому что был слишком нетерпелив и не мог передвигаться черепашьим шагом, вровень с носилками, где несли женщин. В результате он появился в Риме на два дня раньше прочих домочадцев и занялся последними деталями предстоящего праздника.

— Все пекари в Риме пекут хлеб и пирожные. Корабли с мукой уже прибыли, — самодовольно сообщил Хрисогон, который прискакал в Рим еще раньше Суллы.

— А рыба будет свежая? Уж больно жаркая погода.

— Уверяю тебя, Луций Корнелий, обо всем уже позаботились. Я распорядился, чтобы отгородили сетями часть реки выше ристалища, и рыба к нужному дню приплывет туда. Тысяча рабов будет потрошить ее и готовить утром в день праздника.

— А мясо?

— Гильдия поставщиков обещала нежное жареное мясо. Молочные поросята, цыплята, барашки. Из Италийской Галлии пришло известие, что ранние яблоки и груши привезут вовремя, — пятьсот повозок в сопровождении двух эскадронов кавалерии сейчас катятся по Фламиниевой дороге. В Альба Фуценции сейчас собирают землянику и укладывают на лед. Она прибудет в Рим в канун праздника — тоже с военным эскортом.

— Жаль, что люди становятся ворами, когда дело касается еды, — сказал диктатор, который в юные годы изведал бедность и голод и поэтому понимал такие вещи, как бы ни старался делать вид, будто это ему чуждо.

— Имей мы дело просто с хлебом, Луций Корнелий, повода беспокоиться не возникло бы, — объяснил Хрисогон. — В большинстве случаев они крадут редкие лакомства, которых еще не пробовали, либо то, для чего не настал сезон.

— Ты уверен, что у нас достаточно вина?

— Вина больше, чем достаточно, господин.

— Надеюсь, никакой кислятины?

— Только отличного качества. Те продавцы, которые могли бы всучить несколько амфор с прокисшим вином, слишком хорошо знают, кто покупатель. — Хрисогон улыбнулся, что-то вспомнив. — Я объявил, что, если мы обнаружим хоть одну амфору с прокисшим вином, их всех распнут, будь они гражданами Рима или нет.

— Я не хочу накладок, Хрисогон. Никаких помех!

Но помеха, которая все же имела место, была вовсе не связана с народным праздником. Это касалось Далматики. Супруга диктатора приехала в Рим, сопровождаемая множеством знахарок — всеми, каких только сумела собрать Корнелия Сулла в городах по Аппиевой дороге, мимо которых они проезжали.

— У нее кровотечение, — сообщила дочь Суллы отцу.

На лице его явно было написано облегчение.

— Она потеряет ребенка? — быстро спросил он.

— Мы думаем, что может.

— Было бы очень хорошо.

— Согласна, что не будет трагедии, если она потеряет ребенка, — отозвалась Корнелия Сулла, которая не тратила эмоций ни на раздражение, ни на возмущение, ибо она слишком хорошо знала своего отца. — Беспокойство вызывает сама Далматика, папа.

— Что ты имеешь в виду?

— Она может умереть.

Что-то ужасное мелькнуло в его глазах — дочь не могла понять, что это было. Сулла в отчаянии затряс головой и закричал:

— Он — предвестник смерти! И цена всегда оказывается наибольшей! Но мне наплевать, мне все равно! — Увидев удивление на лице Корнелии Суллы, он пришел в себя и фыркнул: — Далматика сильная женщина, она не умрет.

— Надеюсь.

Сулла поднялся.

— Раньше она не соглашалась увидеть его, но теперь ей придется позволить ему осмотреть себя. Хочет она этого или нет.

— Увидеть кого?

— Луция Тукция.

Когда несколько часов спустя бывший военный хирург ступил в кабинет Суллы, вид у него был мрачный. И Сулла, который прождал несколько часов в одиночестве, прошел за это время через все муки ада. Его свидания с Метробием всегда заканчивались каким-нибудь ужасным происшествием в семье. Это страшило Луция Корнелия, вызывало в нем чувство вины и покорности судьбе. Появление врача — одного, без Далматики — диктатор воспринял едва ли не с облегчением. Он не был уверен в том, что готов встретиться с женой лицом к лицу.

— У тебя плохие вести, Тукций.

— Да, Луций Корнелий.

— В чем именно дело? — спросил Сулла, кусая губу.

— Общее впечатление таково, что госпожа Далматика беременна, по крайней мере она так думает, — сказал Луций Тукций. — Но я сомневаюсь, что она носит ребенка.

Рубцы на лице Суллы стали ярко-красными.

— Тогда что же там?

— Женщины говорят о кровотечении, но кровотечением в собственном смысле слова это назвать нельзя, — хмуро пояснил доктор. — Немного крови есть, но она смешана с дурнопахнущим веществом, которое я назвал бы гноем, будь это раненый солдат. Полагаю, у нее своего рода внутреннее нагноение, но, с твоего разрешения, Луций Корнелий, я бы хотел узнать мнение других врачей.

— Делай, что хочешь, — резко сказал Сулла. — Завтра можешь приводить и уводить, кого сочтешь нужным. Я сейчас занят устройством свадьбы падчерицы. Вероятно, моя жена не сможет быть на этой свадьбе?

— Определенно нет, Луций Корнелий.

Таким образом, получилось, что Эмилия Скавра, будучи на пятом месяце беременности от первого мужа, вышла замуж за Гнея Помпея Магна в доме Суллы. С ней рядом не было никого, кто ее любил. Под покрывалом невесты она горько плакала, но, как только церемония закончилась, Помпей стал утешать ее, стараясь во всем угодить новобрачной, и преуспел так, что, когда настало время уходить, она уже улыбалась.

Сулла должен был сообщить Далматике о совершившемся. Однако он продолжал находить оправдание за оправданием, чтобы только не входить в комнату жены.

— Я думаю, — сказала Корнелия Сулла, которая одна поддерживала с ней связь, — что он не в силах видеть тебя такой больной. Ты же знаешь его. Если болен кто-то, на кого ему наплевать, он сохраняет полное безразличие. Но если хворает любимый, Сулла опрометью бежит от несчастья.

В большой, просторной комнате, где лежала Далматика, чувствовался запах гниения, который усиливался при приближении к постели. Корнелия Сулла знала, что Далматика умирает. Луций Тукций оказался прав: не было никакого ребенка. Никто не знал, почему ее живот растет, как у беременной. Не знали ничего, кроме того, что причина этого роста — ужасная, смертельная. Гнилостные выделения неумолимо продолжались. Больная горела так, что никакие лекарства и заботы не могли уменьшить жар. Но она еще оставалась в сознании. Ее глаза, пылающие как два факела, с болью смотрели на падчерицу.

— Не стоит говорить обо мне, — сказала она, повернув голову на пропитанной потом подушке. — Я хочу знать, как моя бедная Эмилия перенесла все случившееся. Было очень плохо?

— На самом деле все прошло нормально, — с удивлением сказала Корнелия Сулла. — Можешь верить или не верить, дорогая мачеха, но, когда она уходила в свой новый дом, она была вполне счастлива. Этот Помпей — удивительный человек. До сегодняшнего дня если я и видела его, то только издали. И у меня, как и у Эмилии, было предубеждение против него. Но он очень симпатичный — намного привлекательнее, чем этот дурак Глабрион! — и обладает огромным обаянием. Так что все началось слезами, но после того, как Помпей убедил ее, насколько она симпатична и как сильно он уже ее любит, Эмилия совсем перестала унывать. Я скажу тебе, Далматика, он намного лучше, чем я ожидала. Он умеет делать женщин счастливыми.

Далматика, казалось, поверила.

— О нем говорят всякое. Несколько лет назад, когда он был почти ребенком, у него была связь с Флорой — ты знаешь, о ком я говорю?

— Знаменитая куртизанка?

— Да. Сейчас она уже далеко не та, но, по слухам, все еще тоскует о Помпее, который не уходил от нее, не оставив следов своих зубов по всему ее телу. Не могу представить себе, почему это доставляло ей удовольствие! В конце концов Помпей устал от нее и передал ее одному из своих друзей, и это разбило ей сердце. Бедная глупышка! Куртизанка влюбилась, как деревенская девчонка.

— Тогда вполне может быть, что Эмилия Скавра в конце концов начнет благодарить папу за то, что он освободил ее от Глабриона.

— Я хочу, чтобы он пришел ко мне.

* * *

Наступил канун ид секстилия (12 августа). Сулла возложил на голову венец из трав и облачился в триумфальные одежды. Таков был обычай, когда прославленный полководец приносит жертву у Великого алтаря Бычьего форума. Предшествуемый своими ликторами и возглавляя процессию сенаторов, диктатор прошел относительно короткий путь от своего дома до лестницы Кака, потом вниз по ступеням до пустой площади, где в обычные дни располагались мясные лотки. Проходя мимо статуи бога, сегодня также облаченного в триумфальные регалии, Сулла остановился, чтобы отдать ему честь и помолиться. Затем прошел к Великому алтарю, позади которого стоял небольшой круглый храм Геркулеса Непобедимого, старинное дорическое здание, пользовавшееся довольно широкой известностью, потому что внутри него имелось несколько фресок, выполненных знаменитым поэтом-трагиком Марком Пакувием.

Жертва, откормленный теленок красивой кремовой окраски, ждал под присмотром помощников жрецов — popa и cultarius, — жуя свою жвачку, пропитанную наркотиками, и глядя кроткими карими глазами на суетливо снующих по рыночной площади людей, занятых приготовлениями к пиру. Все присутствующие украсили себя лавровыми венками, но когда младший Долабелла (который был городским претором и поэтому отвечал за церемонии сегодняшнего дня) начал молиться Геркулесу Непобедимому, участники жертвоприношения стояли обнажив головы. Геркулесу, иноземцу на священной римской территории, молились по-гречески, с непокрытой головой.

Все шло идеально. Как пожертвовавший теленка и устроитель народного праздника, Сулла наклонился, чтобы наполнить кровью скифос — специальный сосуд, принадлежавший Геркулесу. Но когда он присел и наполнил чашу, что-то низкое и черное прокралось, словно тень, между великим понтификом и помощником жреца, погрузило морду в озеро крови, разлившееся по булыжнику, и принялось шумно лакать.

Крик ужаса сорвался с губ Суллы, он отскочил назад, выпрямился. Скифос выскользнул из онемевшей руки, венец из засохших трав упал с головы диктатора прямо в лужу крови. Охватившая людей паника распространилась быстрее, чем рябь на поверхности кровавой лужи, которую продолжала лакать голодная черная собака. Люди с криками стали разбегаться в разные стороны, срывая с себя лавровые венки вместе с прядями волос. Никто не знал, что делать, как положить конец этому кошмару.

Метелл Пий, великий понтифик, взял молот у онемевшего от ужаса помощника и со всей силой обрушил его на голову собаки. Дворняга взвизгнула и закружилась на месте, щелкая зубами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем собака рухнула в конвульсиях и медленно затихла. Из пасти ее выступила кровавая пена.

Побледнев сильнее Суллы, великий понтифик уронил молот на землю.

— Ритуал был осквернен! — крикнул он как мог громче. — Praetor urbanus, мы должны начать снова! Почтенные отцы, успокойтесь! Где рабы Геркулеса, которые должны следить, чтобы здесь не было ничего нечистого?

Помощники жрецов собрали храмовых рабов, которые ушли еще до начала церемонии — посмотреть, какие яства расставляют на столы. Сулла, в съехавшем набок парике, обрел наконец силы, наклонился и поднял свой запачканный кровью венец из трав.

— Я должен пойти домой и вымыться, — сказал он Метеллу Пию. — Я нечист. Все мы осквернены и должны вымыться. Через час соберемся снова.

Младшему Долабелле он сказал куда строже:

— После того как здесь наведут порядок и бросят в реку теленка и эту ужасную собаку, проследи, чтобы viri capitales заперли где-нибудь рабов до завтра. Потом их следует распять, и не надо им ломать ноги. Пусть помучаются несколько дней. Здесь, на Бычьем форуме, перед самим богом Геркулесом. Они ему не нужны. Они допустили, чтобы приносимая ему жертва была осквернена собакой.

«Нечистый, нечистый, нечистый!» Сулла снова и снова повторял это слово, торопясь домой, чтобы принять ванну и переодеться в toga praetexta — никому не полагалось иметь более одного комплекта триумфальных регалий. Собственными руками Сулла вымыл венец из трав, заливаясь слезами, потому что даже при малейшем прикосновении хрупкая реликвия рассыпалась. Когда Сулла положил венец сушиться на толстую подушку из белой ткани, от него оставалось лишь несколько увядших бесформенных фрагментов.

«У меня больше нет моей corona graminea, — думал Сулла. — Я проклят. Удача покинула меня. Моя удача! Как я буду жить без моей удачи? Кто послал его, это черное чудовище из преисподней? Кто испортил этот день — теперь, когда Гай Марий уже не в состоянии этого сделать? Неужели это Метробий? Я теряю Далматику из-за него! Нет, это не Метробий…»

И Сулла возвратился к Великому алтарю Геркулеса Непобедимого — теперь в лавровом венке, как и прочие. Его перепуганные ликторы безжалостно расчищали дорогу через толпу, собравшуюся, чтобы наброситься на еду, коль скоро ее уже разложили по столам. Несколько повозок с провизией, запряженных волами, направлялись к месту пиршества, что вызывало дополнительный беспорядок. Когда возницы увидели приближающуюся процессию жрецов, они поторопились отвести своих животных в сторону. Если какой-нибудь вол вдруг уронит кучу на пути священнослужителей, те будут осквернены, а владельца вола приговорят к порке и большому штрафу.

Хрисогон получил второго теленка, такого же красивого, как первый. Теленок уже ослабел от наркотиков, которые управляющий Суллы буквально запихнул ему в горло. Процедуру повторили с самого начала, и на этот раз все прошло благополучно. Каждый из трехсот присутствовавших сенаторов больше был занят тем, чтобы не пропустить ни одной собаки, чем собственно ритуалом.

Жертву, принесенную Геркулесу Непобедимому, нельзя было снять с жертвенного костра, который разложили рядом с Великим алтарем бога. Как и белый буйвол Цезаря на Капитолии, этот теленок был оставлен догорать, а те, кто стал свидетелями утреннего ужасного события, поспешили домой, как только им дозволили это сделать. Кроме Суллы, который продолжал следовать изначальному плану. Он должен был пройти по городу, чтобы показать, что желает поделиться своей удачей со всем празднующим народом. Только чем мог поделиться с Римом диктатор Сулла, если благосклонность Фортуны отобрало у него черное чудовище?

Пять тысяч столов, сколоченных из досок и поставленных на козлы, ломились от еды; вино лилось быстрее и обильнее, чем кровь на поле сражения. Не ведавшие о случившемся у Великого алтаря, более полумиллиона мужчин и женщин жадно поглощали рыбу, фрукты, медовые пирожные и набивали принесенные с собой мешки, чтобы те, кто остался дома, включая и рабов, могли впоследствии причаститься пиршества. Они приветствовали Суллу криками и призывами к богам и обещали ему, что до самой смерти будут поминать его в своих молитвах.

Была уже ночь, когда Сулла наконец вернулся в свой дом на Палатине. Там он отпустил ликторов, поблагодарив их и сообщив, что для них будет приготовлено угощение завтра за зданием таверны, где они живут, на углу кливуса Орбия.

Корнелия Сулла ждала его в атрии.

— Отец, Далматика зовет тебя, — сказала она.

— Я очень устал! — огрызнулся он, зная, что никогда больше не сможет взглянуть на жену, которую так любил… правда, любил недостаточно.

— Пожалуйста, отец, пойди к ней! Пока она тебя не увидит, она не выбросит из головы эту идиотскую мысль, которую заронило в ней твое поведение.

— Какую идиотскую мысль?

Он перешагнул через сброшенную тогу и направился к алтарю лар и пенатов у дальней стены. Там он склонил голову, добавил свежую порцию фимиама и положил на мраморную полку свой лавровый венок.

Дочь терпеливо ждала, пока эта церемония закончится и отец опять повернется к ней.

— Какую идиотскую мысль? — снова спросил он.

— Что она нечиста. Она все время твердит, что она нечиста.

Сулла словно окаменел. Ужас сковал его тело. Он чувствовал себя так, словно целая армия червей проползала сквозь его тело, обволакивая его снаружи и вызывая отвратительные ощущения, которые он не мог ни контролировать, ни выносить. Внезапно Сулла содрогнулся, вскинул руки, будто бы ограждаясь от убийц, и уставился на дочь таким сумасшедшим взглядом, какого она не видела у него за всю свою жизнь.

— Нечистая! — пронзительно взвизгнул Сулла. — Нечистая!

И бегом рванулся прочь из дома.

Где он провел эту ночь, никто не знал, и люди с факелами, разосланные Корнелией Суллой, тщетно искали диктатора среди тех пяти тысяч столов, которые стояли уже опустевшие. Но с рассветом Сулла появился в атрии, одетый в одну тунику. Дочь все еще ждала его. Хрисогон, остававшийся с Корнелией Суллой всю ночь, потому что ему тоже было чего бояться, неуверенно подошел к хозяину.

— Хорошо, что ты здесь, — коротко сказал ему Сулла. — Разошли людей ко всем жрецам — младшим и старшим. Пусть через час ждут меня на Форуме у храма Кастора.

— Отец! — воскликнула пораженная Корнелия Сулла.

— Сегодня я с женщинами не общаюсь, — только и ответил он, направляясь в свои комнаты.

Он тщательно вымылся, отклонил три тоги с пурпурной полосой, прежде чем выбрал ту, которую посчитал идеально чистой. После этого в сопровождении ликторов (четверым из которых было приказано переодеться в чистые тоги) Сулла направился к храму Кастора и Поллукса, где в страхе ждали его жрецы.

— Вчера, — начал диктатор без всяких предисловий, — я предложил десятую часть всего, что имею, Геркулесу, который является богом мужчин, и только мужчин. Ни одной женщине не дозволено подходить к Великому алтарю. В память о путешествии Геркулеса в Подземный мир ни одной собаке также не разрешается находиться в пределах его храма, ибо собаки — существа хтонические, черные твари из преисподней. Геркулесу служат двадцать рабов, чьей главной обязанностью является следить за тем, чтобы ни одна женщина, ни одна собака или какое-либо иное черное существо не осквернили священной территории. Но вчера черная собака пробралась сюда и лакала кровь первой жертвы, которую я предложил Геркулесу. Ужасное оскорбление для бога — и для меня. Я задавался вопросом: что я такого сделал, чтобы навлечь на себя подобное несчастье? В доброй вере пришел я, чтобы предложить богу щедрый дар вместе с жертвенным животным — именно таким, какое требуется. В доброй вере я ждал, что Геркулес Непобедимый примет мой дар и мою жертву. А вместо этого черная собака выпила кровь теленка прямо у подножия Великого алтаря. И мой венец из трав был осквернен, когда упал в кровь.

Девяносто человек, которым приказано было явиться, неподвижно стояли, покрывшись мурашками при одной мысли об этом осквернении. Каждый из присутствующих в храме Кастора был вчера на церемонии, в ужасе отшатнулся от алтаря и потом весь остаток дня и всю ночь ломал себе голову: что же такого произошло, почему бог оказался так неблагосклонен к диктатору Рима?

— Священных книг у нас больше нет, и мы не можем обратиться к ним за советом, — продолжал Сулла, точно зная, что сейчас творится в умах его слушателей. — Но моей дочери выпала честь стать вестницей самого бога. Она выполнила все необходимые для этого требования: она говорила, не понимая, что говорит, она говорила, не зная о событиях, происшедших у Великого алтаря Геркулеса Непобедимого.

Сулла замолчал, вглядываясь в передние ряды жрецов и не находя того, кого искал.

— Великий понтифик, выйди, встань передо мной! — приказал он.

Ряды задвигались, расступились, и вперед выбрался Метелл Пий.

— Я здесь, Луций Корнелий.

— Квинт Цецилий, это касается тебя. Я хочу, чтобы ты встал впереди всех, потому что никто не должен видеть твоего лица. Хотел бы я тоже иметь такую привилегию, но я обязан оставаться на виду. Моя жена Цецилия Метелла Далматика, дочь одного из великих понтификов и двоюродная сестра нашего сегодняшнего великого понтифика… — Сулла глубоко вдохнул, — нечиста. В тот момент, когда моя дочь произнесла это, я понял, что это правда. Моя жена — нечистая. Ее матка гниет. Я знал об этом уже некоторое время. Но я не догадывался, что тяжелая болезнь бедной женщины оскорбляет богов мужчин. Не догадывался, пока моя дочь не открыла мне глаза. Геркулес Непобедимый — бог мужчин. Таким же богом является и Юпитер Величайший. Мне, мужчине, доверили заботиться о Риме. Мне, мужчине, было поручено помочь Риму оправиться после многолетних войн и злоключений. И поэтому чрезвычайно большое значение имеет, кто я и что из себя представляю. И ничто в моей жизни не должно быть нечистым. Даже моя жена. Во всяком случае, сегодня я думаю так. Прав ли я в моих рассуждениях, Квинт Цецилий, великий понтифик?

«Как же возмужал Поросенок! — подумал Сулла, единственный, кто видел при этом его лицо. — Вчера именно он положил конец кошмару, решительно убив собаку, а сегодня он — единственный, кто все понимает».

— Да, Луций Корнелий, — ответил Метелл Пий ровным, спокойным голосом.

— Сегодня я собрал всех вас, чтобы вы посмотрели предзнаменования и вынесли окончательный вердикт. Что следует нам предпринять? — продолжал Сулла. — Я очертил вам ситуацию и сообщил свое мнение. Но по законам, которые я сам издал, я не могу принять решение, не посоветовавшись с вами. Ситуация усугубляется еще и тем, что дело касается моей жены. Конечно, я не потерплю, если кто-то сочтет, будто я пользуюсь этой ситуацией, чтобы избавиться от жены. Я не хочу избавляться от жены. Я требую, чтобы все это поняли! Все вы, а через вас и весь Рим. При всем том я считаю, что моя жена нечиста и боги мужчин оскорблены этим. Великий понтифик, глава римской религии, что скажешь ты?

— Скажу, что боги мужчин воистину оскорблены. Скажу, что ты обязан отослать от себя жену, что ты никогда больше не смеешь видеть ее. Ты не должен позволять ей осквернять твое жилище или законно возложенные на тебя обязанности.

На лице Суллы отразилось страдание. Все это видели.

— Я люблю мою жену, — хрипло проговорил он. — Она была верна и предана мне. Она родила мне детей. До меня она оставалась верной и преданной женой Марка Эмилия Скавра и также родила ему детей. Я не знаю, почему боги мужчин требуют от меня этого и чем моя жена не угодила им.

— Твои чувства к жене не вызывают сомнений, — сказал великий понтифик, ее двоюродный брат. — Никто из вас не оскорблял богов, ни богов мужчин, ни богов женщин. Вернее будет предположить, что ее присутствие в твоем доме и твое присутствие в ее жизни каким-то неизвестным образом пересекли пути, по которым нисходят в Рим священная благодать и высшее покровительство. От имени моих коллег-жрецов я объявляю: никто из вас не виноват. Мы не находим вины ни с твоей стороны, Луций Корнелий, ни со стороны твоей жены. Что есть, то есть. Больше сказать нечего.

Метелл Пий резко обернулся, встав лицом к собравшимся, и произнес громким, суровым голосом, не заикаясь:

— Я ваш великий понтифик! Тот факт, что сейчас я говорю, не заикаясь, — яркое свидетельство того, что Юпитер Величайший использует меня как свой сосуд и что я одарен его языком. Я объявляю жену этого человека нечистой. Ее присутствие в его жизни и в доме — оскорбление нашим богам. Эту женщину надлежит немедленно убрать из жизни этого мужчины и из его дома. Я не требую голосования. Если кто-то из присутствующих не согласен со мной, пусть скажет это сейчас.

Тишина стояла такая, словно в храме не было ни одного человека. Метелл Пий повернулся к диктатору:

— Мы приказываем тебе, Луций Корнелий Сулла, чтобы ты повелел своим слугам вынести твою жену Цецилию Метеллу Далматику из твоего дома и перенести ее в храм Юноны Соспиты — Спасительницы, где она должна оставаться до конца своих дней. Ни под каким видом ты не должен ее видеть. А после того как ее унесут, я велю царю священнодействий и фламинам Марса совокупно с фламинами Юпитера провести очистительный ритуал в доме Луция Корнелия.

Он накрыл голову краем тоги.

— О Небесные Близнецы, имя которым Кастор и Поллукс, или Диоскуры, или Боги-хранители домашнего очага, я назову вас любым именем, которое вы предпочитаете, — вы, что можете быть богами или богинями или вообще лишенными пола! Мы собрались в вашем храме, потому что нуждаемся в вашем посредничестве между могучим Юпитером Наилучшим Величайшим, отцом вашим, и триумфатором Геркулесом Непобедимым. Молим вас, станьте нашими свидетелями перед всеми богами: мы чисты и стремимся исправить то, в чем допустили ошибку. В соответствии с договором, который был заключен во времена битвы при озере Регилл, мы обещаем принести вам двух белых близнецов-жеребят, как только найдем такую редкую жертву. Будьте же милостивы к нам, как всегда.

Предзнаменования были благоприятными, и решение великого понтифика получило одобрение. Свет раннего утра заливал внутреннее помещение храма, проникая туда через открытые двери. Но когда солнце поднялось, в храме вдруг стало темно и чуть слышно просвистело холодное дыхание какого-то странного ветра.

— И последнее, прежде чем мы разойдемся, — сказал Сулла.

Все замерли.

— Мы должны восстановить Книги Сивиллы-прорицательницы. Хотя у нас еще осталась Книга Вега и Тагета, сохранившаяся в храме Аполлона, она бесполезна, когда дело касается чужеземных богов, каковым является Геркулес Непобедимый. В мире имеется множество прорицателей. Найдутся и те, кто тесно связан с предсказательницей из города Кумы, которая написала свои пророческие стихи на пальмовых листьях и отдала их царю Тарквинию Приску. Великий понтифик, я хочу, чтобы ты организовал поиск по миру тех стихов, которые содержались в наших Сивиллиных книгах.

— Ты прав, Луций Корнелий, это надо сделать. Я подберу подходящего человека.

В дом Суллы диктатор и Метелл Пий вернулись вместе.

— Моей дочери это не понравится, — предупредил диктатор, — но если она услышит о решении от тебя, может быть, она не будет во всем винить меня.

— Мне очень жаль, что все так получилось.

— Мне тоже! — грустно отозвался Сулла.

Корнелия Сулла поверила своему отцу — факт, который удивил ее не меньше, чем отца.

— Думаю, отец, что ты ее любишь, насколько вообще способен любить. Я не так дурно отношусь к тебе, чтобы предполагать, будто ты хочешь попросту от нее отделаться.

— Она действительно умирает? — спросил Метелл Пий, терзаясь сомнениями, потому что это была его идея — поместить Далматику в храм Юноны Спасительницы до конца ее дней.

— Теперь очень скоро, как говорит Луций Тукций. Опухоль в последней стадии развития.

— Тогда давайте покончим с этим как можно быстрее.

Восемь здоровенных носильщиков подняли Далматику с постели. Но это было сделано не в торжественной тишине. Выдержка, с которой жена Суллы прожила свою жизнь до сегодняшнего дня, покинула ее, как только она услышала решение жрецов и поняла, что больше никогда не увидит Суллу. Пока ее уносили, она кричала, плакала, снова и снова выкрикивая его имя, а Сулла сидел в своем кабинете, зажав уши, и слезы катились по щекам. Еще одна цена, которую он должен заплатить. Но обязан ли он был платить эту цену ради Фортуны — или даже ради Метробия?

Четыре храма стояли рядом за пределами Сервиевой стены на территории овощных рынков: храм Милосердия, храм Януса, храм Надежды и храм Юноны Спасительницы. Забота о беременных женщинах была не единственной и даже не главной функцией этой богини. Она одновременно являлась воинственным образом Великой Матери Пессинунтской, Юноной Змей из Ланувия, Царицей Небес и Спасительницей женщин. Вероятно, из-за этого последнего ее качества уже давно стало обычаем для женщин, разрешившихся от бремени мертвым ребенком, приносить его Юноне Спасительнице и оставлять в храме как приношение.

Во время Италийской войны, когда не хватало ни денег, ни храмовых рабов, Метелле Балеарике, благочестивой супруге Аппия Клавдия Пульхра, приснился сон, будто явилась к ней Юнона Соспита, горько жалуясь на судьбу: ее храм так грязен, что богиня не может больше в нем жить. И Балеарика пошла к консулу Луцию Цезарю и потребовала, чтобы он помог ей вычистить храм. Они обнаружили там горы сгнивших плацент. Весь пол был покрыт заплесневевшими, прогнившими останками умерших рожениц, собак, младенцев, крыс. Будучи сама в то время беременной, матрона Балеарика занималась этой вызывающей тошноту уборкой вместе с консулом Луцием Цезарем. Цецилия Метелла Балеарика умерла спустя два месяца после рождения своего шестого ребенка, Публия Клодия.

Но с тех пор храм неизменно содержали в идеальной чистоте. Мертвых детей клали в плотные корзины и регулярно уносили, чтобы сжечь в соответствии с ритуалом. Этот обряд производился самой flaminica Dialis (или ее назначенной заместительницей). Ни в одном храме пол не был чище, а воздух приятнее. Корнелия Сулла приготовила место для кровати Далматики, на которую переложили ее носильщики. Эти слуги тряслись от ужаса: они, мужчины, находятся на территории богини женщин! Далматика все звала Суллу, но уже совсем тихо, и, казалось, не узнавала свое окружение.

Раскрашенная статуя богини стояла на цоколе. Она была в туфлях с загнутыми вверх носами, с занесенным над головой копьем, перед ней на хвосте стояла змея. Но самым поразительным в ее образе была настоящая козлиная шкура, накинутая на плечи и подпоясанная у талии. Голова с рогами покрывала темно-каштановые волосы богини, как шлем. Там, у ног этого диковинного существа, сидели Корнелия Сулла и Метелл Пий. Они держали Далматику за руки, чтобы помочь ей превозмочь смертельные барьеры боли и потерь. Ожидание длилось всего несколько часов, и мучения были скорее душевные, чем физические. Бедная женщина испустила дух у ног богини, не переставая звать Суллу и явно не слыша того, что говорили ей Корнелия Сулла и Метелл Пий.

Когда она скончалась, Великий Понтифик велел служащим похоронного бюро поставить lectus funebris в храм, так как умершую нельзя было отнести домой для торжественного прощания. И показывать ее нельзя было никому. Далматику посадили как положено, с головой накрыли черной тканью, отороченной золотом. Вокруг lectus funebris на коленях стояли профессиональные плакальщицы. Покойница сидела на фоне этой странной богини в козлиной шкуре, с копьем, перед стоящей на хвосте змеей.

— Тот, кто писал закон, регулирующий расходы населения в интересах государства, может позволить себе проигнорировать его, — заявил потом Сулла.

В результате похороны Цецилии Метеллы Далматики обошлись в сто талантов. Более двадцати актеров ехали в колесницах с восковыми масками предков Цецилиев Метеллов и двух патрицианских семей — Эмилия Скавра и Корнелия Суллы. Но толпа, наводнившая Фламиниев цирк (было решено, что вносить тело в черту померия было бы неблагоразумно, учитывая статус нечистой), отнеслась к такой роскоши значительно прохладнее, чем к виду трехлетних близнецов Далматики, Фавста и Фавсты, одетых в черное и сидящих на руках у огромной женщины родом из Дальней Галлии, в черных траурных украшениях.

* * *

В сентябрьские календы пошел поток новых законов, и так стремительно, что Сенат дрогнул.

— Сегодняшние суды неуклюжи, требуют много времени и не соответствуют действительности, — сказал Сулла со своего курульного кресла. — Народные собрания не должны слушать гражданские или уголовные дела: процедуры слишком длинные, слишком подвержены политическим манипуляциям и находятся под чрезмерным влиянием славы или популярности обвиняемого, не говоря уже о его адвокатах. А жюри, количество членов которого может достигать несколько тысяч выборщиков, громоздко и неразумно.

Лишив таким образом народные собрания права участвовать в судебных процессах, Сулла продолжал:

— Я дам Риму семь постоянных судов, которые будут рассматривать дела об измене, вымогательстве, растрате, взяточничестве, поджоге, насилии и убийстве. Все эти дела, кроме последнего типа, некоторым образом затрагивают государство или казну. Суд будет проводиться под председательством одного из шести младших преторов, назначенного по жребию. Суд по делам об убийстве будет рассматривать все дела об убийствах, поджогах, колдовстве, отравлении, лжесвидетельстве и о новом преступлении, которое я назову «юридическое убийство», то есть незаконная ссылка лица по решению суда. Я думаю, что суд по делам убийств будет самым загруженным, хотя и самым простым. И я прослежу, чтобы председателем такого суда стал человек, который уже занимал должность эдила, хотя и не был еще претором. Его будут назначать консулы.

Гортензий слушал в ужасе, ибо свои самые громкие победы он одерживал на народных собраниях, где стиль его выступлений и способность управлять большими массами сделали из него легенду. Жюри, сведенное до размера суда, было слишком однородно по составу и не подходило ему.

— Истинная защита отомрет! — крикнул он.

— Какое это имеет значение? — с удивленным видом осведомился Сулла. — Намного важнее юридический процесс, и я намерен отобрать его у народных собраний, Квинт Гортензий, запомни это! А от Трибутного собрания я добьюсь закона, санкционирующего созданные мною постоянные суды, и согласно этому закону все три народных собрания официально передадут свои юридические обязанности моим постоянным судам.

— Отлично! — воскликнул историк Луций Корнелий Сизенна. — Каждый человек, судимый таким судом, будет тем самым осужден с согласия народных собраний! Это значит, что человек не сможет апеллировать к собранию после вынесения приговора.

— Вот именно, Сизенна! Этим аннулируется процесс апелляции. Народные собрания лишаются права судить людей.

— Это возмутительно! — крикнул Катул. — Не только возмутительно, но и неконституционно! Каждый римский гражданин имеет право на апелляцию!

— Апелляция и суд — одно и то же, Квинт Лутаций, — отозвался Сулла, — и это является частью новой конституции Рима.

— Старая конституция была достаточно хороша для таких дел!

— В таких делах история ясно показала нам одно: положения старой конституции привели к тому, что многие из тех, кто должен был быть осужден, получил оправдание, потому что какое-нибудь народное собрание методом хитрой риторики убеждали отменить законное решение суда. Политический капитал, нажитый такими апелляциями и судами народных собраний, был одиозен, Квинт Лутаций. Сегодняшний Рим слишком велик, чтобы следовать обычаям и процедурам, придуманным в те времена, когда он был не больше обычной деревни. Я никого не лишаю права на справедливый суд. Фактически я сделал суд справедливее, а процедуру упростил.

— А жюри? — спросил Сизенна.

— Жюри будет состоять только из сенаторов — еще одна причина, почему мне потребовалось иметь в Сенате хотя бы четыреста человек. Обязанность быть членом жюри — тяжелая нагрузка. И будет тяжелой нагрузкой, когда придется укомплектовывать семь судов. Но я намерен уменьшить состав жюри. Старый, из пятидесяти одного человека, будет сохранен только при рассмотрении тягчайших преступлений против государства. В будущем состав жюри будет зависеть от количества людей, имеющихся в наличии. И если по какой-то причине окажется четное количество членов жюри и голоса разделятся поровну, тогда в итоге приговор суда будет оправдательным. Сенат уже разделен на декурии по десять человек, во главе каждой декурии стоит сенатор-патриций. Я предполагаю считать эти декурии основой жюри, хотя ни одна декурия не будет постоянно приписана к определенному суду. Жюри для каждого отдельного слушания в любом суде будет назначаться по жребию, после того как объявят день слушания.

— Мне это нравится, — сказал младший Долабелла.

— А мне ненавистно! — опять выкрикнул Гортензий. — Что делать, если моя декурия будет выполнять обязанности жюри, когда я сам буду занят в качестве защитника на другом слушании?

— Ну, тогда ты должен будешь научиться успевать и там, и там, — невесело улыбаясь, ответствовал Сулла. — Шлюхи это умеют! И ты должен научиться!

— Слушай, Квинт, заткнись! — прошипел Катул.

— А кто будет решать, сколько человек войдет в жюри для определенного слушания? — спросил младший Долабелла.

— Председатель суда, — объяснил Сулла. — Но следует установить максимальный предел состава жюри. Каждый раз это будет зависеть от количества декурии, имеющихся в наличии. Я считаю, оптимальное количество присяжных должно колебаться между двадцатью пятью и тридцатью пятью человеками.

— Шесть младших преторов будут по жребию председательствовать в судах, — заметил Метелл Пий. — Значит ли это, что при назначении преторов по делам римлян и преторов по делам иностранцев все еще будет преобладать прежняя система?

— Нет. Я отменю обычай назначать претором по делам римлян человека, получившего наибольшее количество голосов, и претором по делам иностранцев — человека, занявшего второе место. В будущем все восемь должностей будут раздаваться по жребию.

Но Лепида не интересовало, какому претору что достанется. Он задал вопрос, ответ на который уже знал. Просто он хотел, чтобы Сулла ответил сам.

— Получается, что ты намерен полностью лишить всадников права участвовать в работе судов?

— Совершенно верно. Поясню кратко. Контроль за составом жюри Рима находился в руках всадников со времен Гая Гракха. Этого больше не будет! Гай Гракх не включил в свой закон пункт, который позволял бы судить коррумпированного всадника-присяжного. Сенаторы соблюдают законы, и я строго буду следить за этим!

— Так что же остается делать обоим преторам? — спросил Метелл Пий.

— Они будут отвечать за судебный процесс в целом. А также, в случае претора по делам иностранцев, — за судебные процессы по уголовным делам между неримлянами. Но я лишаю обоих преторов права выносить судебное решение самостоятельно. Вместо этого они будут передавать дело судье, определенному по жребию из списка сенаторов и всадников, и этот человек будет действовать как iudex. Его решение будет обязательным для всех сторон дела, хотя и тот и другой преторы могут наблюдать за процедурой суда.

Теперь заговорил Катул, потому что Гортензий, все еще с красным лицом, в ярости от насмешки Суллы, молчал.

— Согласно конституции на данный момент, Луций Корнелий, только законно созванное народное собрание может выносить смертный приговор. Если ты намерен лишить народные собрания права участвовать в слушаниях, значит ли это, что ты наделишь свои суды правом исполнять смертные приговоры?

— Нет, Квинт Лутаций. Это значит прямо противоположное. Смертных приговоров больше не будет вообще. В будущем приговоры будут ограничены ссылкой, штрафами или конфискацией части либо всего имущества осужденного. Мои новые законы будут также регулировать деятельность комиссии по определению ущерба. Она будет состоять из двух-пяти присяжных заседателей, назначенных по жребию, и председателя суда.

— Ты назвал семь судов, — сказал Мамерк, — которые будут рассматривать дела об измене, вымогательстве, растрате, взяточничестве, поджоге, насилии и убийстве. Но уже сейчас существует постоянный суд для рассмотрения дел об общественном насилии в соответствии с lex Plautia. У меня два вопроса. Первый: что будет с этим судом? И второй: как будут рассматриваться случаи святотатства?

— В lex Plautia больше нет необходимости.

Сулла откинулся на спинку кресла, явно довольный. Кажется, Палате понравилась идея изъять криминальные дела из компетенции комиций.

— Дела о насилии будут слушаться в суде по делам о насилии или в суде по делам измены, если тяжесть преступления значительна. Что касается святотатства, то преступления такого рода столь редки, что нет необходимости учреждать отдельный суд. При необходимости будет назначаться специальный суд, председателем которого будет экс-эдил. Но осуществляться он будет, как постоянные суды, — и никакого права апелляции к народным собраниям. Если дело касается нецеломудренного поведения весталки, приговор о погребении заживо остается в силе. Но ее любовник или любовники будут судимы отдельным судом и не будут приговариваться к смерти.

Он прокашлялся и продолжал:

— На сегодня я почти закончил. Во-первых, одно слово о консулах. Нехорошо для Рима видеть консулов вовлеченными в иноземные войны. Эти два человека за время нахождения в должности в течение года должны непосредственно отвечать за общественное благоденствие и материальное благополучие Рима и Италии. И ничего больше. Теперь, когда плебейские трибуны поставлены на положенное им место, я надеюсь увидеть консулов более активными в продвижении законов. Во-вторых, в будущем любой сенатор может встать и что-то сказать, если пожелает, но ему больше не разрешается ходить взад-вперед, как это обычно делается. Он должен выступать с того места, которое ему отведено, сидя или стоя. И никакого шума при этом. Никаких аплодисментов, топанья ногами, никаких выкриков. Консулы будут взимать штраф в одну тысячу денариев с любого человека, который нарушит мои нормы поведения в Палате.

Небольшая группа сенаторов собралась внизу у лестницы курии Гостилия после того, как Сулла распустил собрание. Некоторые из них, такие как Мамерк и Метелл Пий, поддерживали Суллу во всем. Другие, например Лепид и Катул, полагали, что Сулла был в лучшем случае дьявольской неизбежностью.

— Нет сомнения, — сказал Поросенок, — что эти новые суды снимут огромный груз с законодательных органов. Больше никакой возни с попытками заставить Плебейское собрание создавать специальный суд, чтобы кого-то судить. Больше не надо беспокоиться о каком-то незнакомом всаднике, берущем взятки. Да, это хорошие реформы!

— Да перестань, Пий, ты уже достаточно пожил и помнишь, как было в те два года, когда консул Цепион вернул суды в компетенцию Сената! — воскликнул Филипп. — Я то и дело становился членом того или иного жюри, даже летом! — Он повернулся к Марку Перперне, своему коллеге-цензору. — А ты помнишь, конечно?

— Очень хорошо помню, — горячо подтвердил Перперна.

— Вас обоих беспокоит одно, — сказал Катул. — Вы хотите, чтобы Сенат контролировал присяжных заседателей, но жалуетесь, когда наступает ваша очередь служить. Если мы, сенаторы, хотим управлять судебным процессом, тогда мы должны быть готовы вместе с удовольствием претерпевать и трудности.

— Сейчас это будет не так трудно, как тогда, — добавил Мамерк примирительно. — Теперь нас гораздо больше.

— Говори, говори. Ты — зять Великого Человека, он дергает тебя за ниточки, и ты лаешь, как собака, или блеешь овцой, — огрызнулся Филипп. — Нас не может быть достаточно! А с постоянными судами проволочек не будет, по крайней мере до тех пор, пока мы сможем держать все в своих руках, заставляя народные собрания поволноваться несколько перерывов между рыночными днями, пока мы отдыхаем. Теперь председателю суда остается лишь одна забота: составлять списки присяжных заседателей! И мы даже знать не будем заранее, включены мы или нет, поэтому не сможем заранее планировать собственную жизнь. Сулла говорит, что жребии не будут тащить до тех пор, пока не станет известен день суда. Теперь я все понимаю! Два дня чудесного отдыха летом у моря — и обратно в Рим, заседать в проклятом жюри!

— Обязанности жюри следует распределить, — сказал Лепид. — Сохранить важные суды для Сената, ну, знаете, измена и вымогательство. Суд по делам убийств отлично проходит и при присяжных-всадниках. Такой суд будет правильно функционировать, даже если его жюри наберут из простолюдинов!

— Ты хочешь сказать, — ледяным тоном проговорил Мамерк, — что присяжные заседатели, судившие сенаторов, должны быть сами сенаторами, а судить всех остальных по таким делам, как колдовство или отравление, — ниже нашего достоинства?

— Что-то вроде этого, — с улыбкой согласился Лепид.

— Что бы я хотел знать, — сказал Поросенок, желая немного изменить тему разговора, — это что еще он собирается узаконить.

— Готов поспорить, что это будет не в нашу пользу! — сказал Гортензий.

— Ерунда! — возразил Мамерк, нисколько не обидевшись на то, что его назвали марионеткой Суллы. — Все, что он делал до сих пор, усиливало влияние Сената. Он пытается вернуть Рим к старым ценностям и старым обычаям.

— Может так получиться, — задумчиво произнес Перперна, — что уже слишком поздно возвращаться на старые пути и к старым обычаям. Многим из того, что он отменил или изменил, мы пользуемся слишком давно, и это тоже успело сделаться mos maiorum. В наши дни Плебейское собрание похоже на клуб для игры в бабки или в кости. Так больше не будет, потому что так не может долго продолжаться. Плебейские трибуны в течение столетий были главными законодателями Рима.

— Да, то, что он сделал с плебейскими трибунами, совсем непопулярно, — сказал Лепид. — Ты прав. Новые порядки в Плебейском собрании не приживутся.

* * *

Первого октября диктатор огласил еще несколько шокирующих решений. Он отодвинул священную границу Рима на сто футов вблизи Бычьего форума и таким образом немного увеличил территорию Рима. Со времен царей Рима никто не трогал померий. Сделать такое мог только царь. Это был нереспубликанский акт. Но остановило ли это обстоятельство Суллу? Ни в малейшей степени. Он объявил, что все равно отодвинул бы границы померия, потому что теперь он объявляет реку Рубикон официальной границей между Италией и Италийской Галлией. Эту реку считали таковой уже давно, но последняя, официальная граница все же проходила у реки Метавр. Поэтому, вкрадчиво объяснил Сулла, можно по справедливости сказать, что он увеличил территорию Рима и Италии, и в честь этого события он передвинет померий Рима на какую-то сотню футов.

— Что касается меня, — шепнул Помпей своей новой (и очень беременной) жене, — я нахожу это замечательным!

Эмилия Скавра удивилась:

— Почему?

Она все время повторяла свои «почему» и могла бы этим вывести из себя менее самовлюбленного человека, но Помпей обожал, когда его спрашивали «почему?».

— Потому, моя дорогая малышка, которая выглядит так, словно целиком проглотила гигантский арбуз, — Помпей слегка ткнул ее в животик и хитро подмигнул, — что я владею большей частью галльских земель к югу от Аримина, а теперь эта земля официально входит в Умбрию. И значит, я — один из самых богатых землевладельцев во всей Италии, если не самый богатый. Я не уверен. Есть люди, у которых земли больше благодаря владениям в Италийской Галлии, например семьи Эмилия Скавра — твоего отца, мой сладенький маленький пирожок, — и Домиция Агенобарба, но я наследовал большую часть поместий Луцилия в Лукании. Южная половина галльской территории в добавление к моим землям в Умбрии, а также Северный Пицен… Нет, сомневаюсь, чтобы у меня нашелся достойный соперник в Италии! Многие не одобряют действий диктатора, но от меня он критики не услышит.

— Не могу дождаться, когда увижу твои земли, — с сожалением сказала Эмилия, положив руку на свой огромный живот. — Как только я смогу путешествовать, Магн, ты обещал.

Они сидели рядом на кушетке. Он повернулся к ней, легким Движением опрокинул ее, сжал пальцами ее губы и стал покрывать поцелуями ее лицо.

— Еще! — попросила она, когда он перестал целовать.

Его невероятно голубые глаза насмешливо смотрели на нее.

— И кто тут у нас жадный маленький поросенок? — спросил он. — Жадный маленький поросенок должен понимать, правда?

Она захихикала, и он стал ее слегка щекотать. Но вскоре он так захотел ее, что вынужден был подняться с кушетки и отойти.

— Как надоел этот проклятый ребенок! — зло крикнула она.

— Скоро, мой обожаемый котенок, — весело проговорил он. — Давай сначала отделаемся от ребенка Глабриона, а потом постараемся сделать своего собственного.

И действительно, Помпей вел себя целомудренно, чтобы никто, тем более родственники Эмилии Скавры, эти чопорные, надменные Цецилии Метеллы, не могли сказать, что он не самый внимательный и добрый муж. Помпею очень хотелось стать членом этого семейства.

Узнав, что у младшего Мария любовницей была Преция, Помпей начал посещать ее роскошный дом, ведь он не считал падением попробовать чьих-то объедков, при условии, что этот кто-то был знаменит, богат или ужасно знатен. Кроме того, Преция, несомненно, могла доставить ему значительно более разнообразное сексуальное удовольствие, чего, как он хорошо знал, от Эмилии Скавры ему не дождаться, когда придет ее очередь. Жены существуют для более серьезной цели — рожать детей. Хотя бедная Антистия была лишена даже этой радости.

Если Помпею нравилось быть женатым — а ему это действительно нравилось, — так это потому, что он обладал счастливым даром знать, как вскружить супруге голову. Он в изобилии делал ей комплименты. Его не волновало, насколько глупо звучит то, что он произносит. Что подумал бы великий понтифик Метелл Пий, если бы до его ушей донеслись все эти благоглупости! (Помпей тщательно следил за тем, чтобы великий понтифик никогда этого не услышал.) Помпей сохранял веселое, добродушное отношение, которое заставляло Эмилию любить его. И все же — умный Помпей! — он позволял ей смены настроения, поплакать, немного поворчать, даже наказывать его. И если ни Антистия, ни Эмилия Скавра не знали, что он манипулировал ими, пока они воображали, будто это они манипулируют им, то оно и к лучшему. Все стороны удовлетворены, и никаких ссор.

Благодарность Помпея Сулле за то, что тот подарил ему дочь самого Скавра, принцепса Сената, не имела границ. Он-то понимал, что был более чем хорош для дочери Скавра, но мысль о том, что такой человек, как Сулла, посчитал его, Помпея, достаточно хорошим для дочери Скавра, повышала его самооценку. Конечно, Помпей вполне сознавал, что Сулла хотел привязать его к себе посредством этого брака, и это тоже льстило ему. Римских аристократов вроде Глабриона можно отбросить по прихоти диктатора, но диктатор достаточно заинтересован в Гнее Помпее Магне, чтобы отдать ему то, что он отнял у Глабриона. Сулла мог бы, к примеру, преподнести дочь Скавра своему племяннику Публию Сулле или своему любимчику Лукуллу.

Помпей решил не быть членом Сената, но в его планы не входило избегать окружения диктатора. Наоборот, его мечты приняли другое направление, и теперь он видел себя единственным военным героем в истории Республики, который получил полномочия проконсула, даже не став сенатором. Ему говорят, что это невозможно, над ним потешаются, его осмеивают. Но смеяться очень и очень опасно, когда объект насмешек Гней Помпей Магн! Пройдут годы — и он заставит насмешников страдать, всех до последнего. Он не станет убивать их, как делал Марий, не внесет в проскрипционные списки, как делал Сулла. Он заставит их страдать, вынудив прийти к нему на поклонение и поставив в такое ненавистное положение, что боль унижения убьет в них даже признание его заслуг. И это будет Помпею значительно приятнее, нежели видеть их мертвыми!

Таким образом, Помпею удавалось сдерживать свое желание овладеть этим восхитительным отпрыском Эмилия Скавра, довольствуясь частыми визитами к Преции и утешая себя зрелищем живота Эмилии Скавры, который впредь будет наполняться только его чадами.

Она должна была родить в начале декабря, но в конце октября у нее вдруг начались сильные схватки. До сих пор беременность проходила гладко, без осложнений, поэтому поздний выкидыш оказался для всех шоком, включая и врачей. Тощенький мальчик, столь преждевременно явившийся на свет, умер через день. Вскоре за ним последовала и Эмилия Скавра, которая, истекая кровью, отошла в мир вечного забвения.

Ее смерть опустошила Помпея. Он искренне любил ее — любил, как собственник обожает прекрасную инвестицию в свое блестящее будущее. Если бы Сулла по всему Риму искал подходящую невесту для Помпея, чтобы доставить ему удовольствие, он не мог бы найти никого лучше, чем смешливая, глуповатая, совершенно бесхитростная Эмилия Скавра. Сын человека по прозвищу Мясник и сам получивший кличку Крошка Мясничок, Помпей всю жизнь видел рядом с собой смерть, и это не вызывало у него ни сострадания, ни милосердия. Человек жил, человек умер. Женщина жила, женщина умерла. Ничто в жизни не вечно. Когда умерла его мать, Помпей немного поплакал. До смерти Эмилии Скавры только смерть отца сильно поразила его.

Кончина супруги сразила Помпея. У него даже появилось желание присоединиться к ней на погребальном костре. Варрон и Сулла так и не поняли потом, было ли искренним желание Помпея прыгнуть в огонь. На похоронах он действительно выглядел обезумевшим и убитым горем. Помпей и сам этого не понял. Он только знал, что Фортуна благоволила к нему, преподнеся ему бесценный подарок в лице дочери Скавра, а потом вдруг взяла и отняла этот подарок, которому он даже порадоваться не успел.

Все еще неутешно рыдая, молодой человек покинул Рим через Коллинские ворота, второй раз из-за внезапной смерти. Сначала отец, теперь Эмилия Скавра. Для Помпея из северного Пицена оставалось только одно — вернуться домой.

* * *

— Рим имеет сейчас десять провинций, — объявил Сулла в Палате на следующий день после похорон своей падчерицы.

На нем была траурная одежда сенатора, которая состояла из простой белой тоги и туники с узкой пурпурной всаднической полоской вместо широкой пурпурной каймы сенатора. Если бы Эмилия Скавра была его родной дочерью, он не смог бы выполнять общественные обязанности в течение десяти дней, но в силу отсутствия близкой кровной связи такая необходимость отпала. Это было хорошо. У Суллы был составлен плотный график дел.

— Позвольте мне перечислить их, почтенные отцы: это Дальняя Испания, Ближняя Испания, Заальпийская Галлия, Италийская Галлия, Македония вместе с Грецией, Азия, Киликия, Африка вместе с Киренаикой, Сицилия и Сардиния вместе с Корсикой. Десять провинций для десяти губернаторов. Если никто не будет оставаться в своей провинции больше чем на год, мы получим десять новых губернаторов для десяти провинций в начале каждого года — два консула и восемь преторов, как раз заканчивающих срок своей службы.

Взгляд Суллы почему-то с теплотой остановился на Лепиде, к которому он, казалось, будет обращать свои дальнейшие замечания. Возможно, то был просто случайно выбранный объект.

— Каждый губернатор будет теперь иметь квестора. Кроме губернатора Сицилии — ему полагаются два квестора, один для Сиракуз, другой для Лилибея. Это составит девять квесторов для Италии и Рима из имевшихся двадцати. Достаточно. Каждому губернатору будет придан полный штат общественных слуг, от ликторов и глашатаев до писарей и счетоводов. Сенат обязывается — по совету казначейства — предоставить каждому губернатору определенную сумму, назовем ее «стипендией». Эта стипендия ни под каким видом в течение года увеличиваться не будет. Она будет считаться жалованьем губернатора, выплаченным авансом. Из этой суммы губернатор должен платить жалованье своему штату и содержать дом. В конце года своего губернаторства ему надлежит представить полный и правдивый отчет. Не потраченные деньги можно оставить себе. Деньги принадлежат губернатору с момента получения, и как он с ними поступит — его дело. Если он пожелает положить их в банк в Риме на свое имя до отъезда в свою провинцию, он вправе это сделать. Однако ему необходимо осознавать, что больше денег он не получит! И еще следует предупредить вот о чем. Как только стипендия становится личной собственностью губернатора, она может быть законно удержана с него в уплату долга, если новый губернатор таковой имеет. Поэтому предупреждаю всех потенциальных губернаторов, что их общественная карьера под угрозой, если у них есть долги. Безденежному губернатору будут грозить серьезные криминальные обвинения по возвращении домой!

Гневный взгляд на собравшихся — и Сулла вернулся к делу:

— Я лишаю народные собрания права высказывать свое мнение по вопросам войн, провинций и других иностранных дел. Отныне народным собраниям запрещено даже обсуждать войны, провинции и всякие дела с иностранцами. Эти вопросы становятся исключительной прерогативой Сената! — Еще один гневный взгляд. — Отныне народные собрания принимают законы и проводят выборы. Ничего больше. Они не будут оказывать влияния на суды, на дела с иностранцами или в любом военном вопросе.

Тихий ропот прошел по Палате, когда до всех дошел смысл сказанного. Традиция была на стороне Суллы, но со времен братьев Гракхов народные собрания все больше и больше использовались для того, чтобы получить военные должности и провинции или, напротив, лишить людей, назначенных Сенатом, этих военных должностей или провинций. Так случилось с отцом Поросенка, когда Марий отнял у него командование Африкой. Так случилось с Суллой, когда Марий отнял у него командование в войне против Митридата. Поэтому этот новый закон был встречен с одобрением.

Сулла перевел взгляд на Катула:

— Обоих консулов надлежит отправлять в те две провинции, которые считаются наиболее непрочными или опасными. Провинции для консулов и преторов будут назначаться по жребию. Если Рим хочет сохранить доброе имя за границей, то следует соблюдать определенные конвенции. Если на корабли набираются команды из провинций или государств-клиентов, стоимость этих команд должна вычитаться из годовой дани. Такой же закон будет применяться при наборе солдат или военных поставках.

Марк Юний Брут, долго сидевший тихо, как мышь, наконец набрался сил:

— Если губернатор втянут в серьезный военный конфликт в своей провинции, должен ли он оставить провинцию в конце года?

— Нет, — ответил Сулла. Он немного помолчал, раздумывая, потом продолжил: — Может случиться даже так, что у Сената не будет другого выбора, как послать действующих консулов на войну за рубеж. Если Рим открыт для нападения со всех сторон, трудно придумать, как можно избежать этого. Я только прошу Сенат очень внимательно рассматривать альтернативы, прежде чем посылать консулов за границу или продлевать срок службы губернатора.

Когда Мамерк поднял руку, прося слова, сенаторы насторожились. К этому времени его уже очень хорошо знали как марионетку Суллы. Он всегда задавал вопросы в угоду диктатору. И все знали, что то, о чем он собирался спросить, представляло собою очередное сообщение Суллы, преподанное в виде ответа на вопрос.

— Можно я предложу гипотетическую ситуацию? — спросил Мамерк.

— Конечно! — добродушно разрешил Сулла.

Мамерк поднялся с места. Так как он был действующим претором по делам иностранцев, то сидел на подиуме в дальнем углу зала, где помещались все курульные магистраты. Поэтому, когда он встал, его увидели все. Новое правило Суллы, запрещавшее покидать место во время выступления, делало сенаторов, занимающих места на курульном подиуме, единственными, кого могли видеть все присутствующие.

— Предположим, наступает год, — осторожно начал Мамерк, — когда Риму действительно угрожают со всех сторон. Консулы и все преторы, которые были в наличии, уехали сражаться. Или, скажем, действующие консулы в военном отношении не слишком сильны, чтобы их можно было послать на войну. Предположим, губернаторов недостаточно — может быть, один или два убиты варварами или умерли по другим причинам. Предположим, в Сенате нельзя найти людей опытных или способных, кто хочет или может принять на себя командование или стать губернатором. Если ты лишил народные собрания права обсуждать дела и выносить решения и отдал эти права Сенату, то что должен делать в этом случае Сенат?

— О, какой великолепный вопрос, Мамерк! — воскликнул Сулла, словно вовсе не он заранее сформулировал все это. Он стал перечислять пункты по пальцам. — Рим осажден со всех сторон. Нет ни одного курульного магистрата. Нет ни консулов, ни экс-преторов. Нет сенатора с достаточным опытом или способностями. Но Риму нужен другой полководец или губернатор. Правильно? Я правильно понял?

— Правильно, Луций Корнелий, — с серьезным видом подтвердил Мамерк.

— Тогда, — медленно проговорил Сулла, — Сенат должен поискать нужного человека вне стен Сената, разве не так? Ситуация, о которой ты говоришь, обычными путями неразрешима. В данном случае решать проблему следует необычным способом. Другими словами, обязанность Сената — найти для Рима человека, известного исключительными способностями и обладающего опытом, и дать этому человеку все полномочия, необходимые для принятия на себя командования или обязанностей губернатора.

— Даже если он вольноотпущенник? — спросил Мамерк, пораженный.

— Даже если он вольноотпущенник. Хотя я бы сказал, было бы лучше, если бы он был всадником или центурионом. Я знал одного центуриона, который взял на себя командование рискованным отступлением, был награжден венцом из трав, а потом получил тогу с пурпурной каймой курульного магистрата. Его звали Марк Петрей. Без него много было бы потерь и армия не смогла бы продолжать сражаться. Он стал сенатором и пал с честью во время Италийской войны. Его сын сейчас среди моих новых сенаторов.

— Но Сенат не может законным образом дать человеку не из своих рядов полномочия полководца или губернатора! — возразил Мамерк.

— По моим новым законам Сенат будет обладать таким правом. И я называю такое губернаторство или командование «специальным поручением». Я даю Сенату необходимые полномочия наделять такими поручениями — с любой степенью власти, которая окажется необходима! — любого гражданина Рима, даже вольноотпущенника.

— К чему он клонит? — прошептал Филипп Флакку, принцепсу Сената. — Я никогда подобного не слышал!

— Хотел бы я знать, но не знаю, — еле слышно ответил Флакк.

* * *

Но Сулла знал, и Мамерк догадывался об этом. Это был еще один способ связать Гнея Помпея Магна, который отказывался становиться сенатором, но благодаря всем ветеранам своего отца представлял собой военную силу, с которой приходилось считаться. Сулла не мог допустить, чтобы какой-либо полководец был в состоянии повести армию на Рим. Он, Сулла, останется последним, так он решил. Поэтому если времена изменятся и Помпей превратится в угрозу, то нужно, чтобы законный орган — Сенат — дал Помпею возможность законно проявить свой недюжинный талант. Сулла намеревался узаконить то, что имело здравый смысл.

— Мне остается определить, что такое измена, — объявил Сулла несколько дней спустя. — Пока мои новые законы не вошли в силу, некоторое время назад существовало несколько разных видов измены, от perduellio до maiestas minuta — от «большой измены» до «малой измены» и различные градации измены между ними. И все эти измены не имели точного определения. В будущем все дела об измене будут слушаться в quaestio de maiestate, в моем постоянном суде по делам измены. Обвинения в измене, как вы вскоре поймете, будут предъявляться в основном губернаторам провинций или полководцам, участвующим в войнах. Если римский гражданин совершает измену на территории Рима или Италии, то он становится объектом единственного судебного процесса, который я разрешу осуществлять народному собранию. Этого человека будут судить за «большую измену» в Центуриатном собрании, и, следовательно, наказание останется прежним — смерть на кресте, подвешенном к «несчастливому» дереву, не дающему плодов.

Он помолчал, чтобы дать время усвоить сказанное, потом продолжал.

— Нарушение любого из перечисленных пунктов будет считаться изменой:

• Губернатору провинции запрещается покидать свою провинцию.

• Губернатору провинции запрещается разрешать своей армии выступать за пределы провинции.

• Губернатору провинции запрещается начинать войну по своей инициативе.

• Губернатору провинции запрещается вторгаться на территорию царя-клиента без официального разрешения Сената.

• Губернатору провинции запрещается вступать в сговор с царем-клиентом или любым иностранным лицом с целью изменить статус-кво любого иностранного государства.

• Губернатору провинции запрещается набирать дополнительные войска без согласия Сената.

• Губернатору провинции запрещается принимать решения или издавать указы, которые изменят статус его провинции, без официального согласия Сената.

• Губернатору провинции запрещается оставаться в провинции более тридцати дней после прибытия в эту провинцию его преемника, назначенного Сенатом.

— Это все, — улыбнулся Сулла. — Положительная сторона всего этого в том, что человек, обладающий властью, сохраняет эту власть до тех пор, пока не пересечет священной границы Рима. Так было всегда. И я это подтверждаю.

— Я не понимаю, — сердито сказал Лепид, — к чему все эти специальные правила и инструкции?

— Послушай, Лепид, — устало сказал Сулла, — ты сидишь здесь, глядя прямо на меня. Меня! Человека, который делал почти все из запрещенного в моем списке! Я имел для этого основания! Я был незаконно лишен власти и командования. Но теперь я здесь принимаю законы, которые сделают невозможным для любого человека лишить другого его власти и командования! Ситуация, в которой оказался я, не должна повториться. Поэтому тот, кто нарушает что-либо из моих запретов, будет виновен в измене. Никому не дозволено даже думать о том, чтобы выступить на Рим или вывести свою армию из своей провинции в направлении Рима. Те дни закончились. И я сижу здесь, чтобы доказать это.

* * *

В двадцать шестой день октября племянник Суллы Секст Ноний Суфен (младший сын сестры Суллы) участвовал в первом представлении того, что должно будет стать ежегодными Победными играми — ludi Victoria. Игры закончились в Большом цирке в первый день ноября, в годовщину битвы у Коллинских ворот. Это были хорошие Игры, но большого впечатления они не произвели, разве что впервые за сто лет проводились Троянские игры. Толпе они понравились из-за новизны — сложной серии трюков, показанных всадниками, юношами непременно знатного происхождения. Греция, однако, не пришла от этого в восторг. Суфен прочесал всю Грецию в поисках атлетов, танцоров, музыкантов и затейников, так что Олимпийские игры, проводимые в то же время года в Олимпии, стали абсолютным провалом. И — потрясающий скандал! — младший сын Антония Оратора, Гай Антоний Гибрида, покрыл себя позором, сам управляя колесницей в одном из заездов. Если для знатного человека участие в Троянских играх было просто стремлением отличиться в обществе, то управлять колесницей для знатного человека — верх неприличия.

В декабрьские календы Сулла объявил имена магистратов на предстоящий год. Сам он будет старшим консулом, Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок — младшим консулом. Наконец-то преданность была вознаграждена. Старший Долабелла получил Македонию, а младший Долабелла — Киликию. Хотя по жребию ему полагался квестор Гай Публиций Маллеол, младший Долабелла настоял на том, чтобы его старшим легатом был не кто другой, как Гай Веррес. Лукулл остался на востоке служить под началом Терма, губернатора Азии, а Гай Скрибоний Курион вернулся домой и сделался претором.

Теперь настало время для Суллы приступить к самому массовому мероприятию — награждению землей своих ветеранов. В течение последующих лет диктатор намеревался демобилизовать сто двадцать тысяч ветеранов из двадцати трех легионов. Во время своего первого консульства в конце Италийской войны он передал мятежные земли Помпей, Фезул, Адрии, Телесии, Грумента и Бовиана ветеранам Италийской войны, но то сделать было легко, не в пример сегодняшней задаче.

Программа была разработана тщательно: вводилась градация наград в соответствии с продолжительностью службы, ранга, личной храбрости. Каждому центуриону primus pilus из Митридатовых легионов (они все получили много наград в придачу) выделили пятьсот югеров лучшей земли, а простые солдаты из легионов Карбона, которые перешли на сторону Суллы, получили только по десять югеров, и земля была похуже.

Начал Сулла с конфискованных земель Этрурии на территориях, принадлежавших городам-крепостям Волатерры и Фезулы. Поскольку Этрурия к этому времени находилась уже в традиционной оппозиции к Сулле, он не стал концентрировать своих ветеранов в замкнутых сообществах. Вместо этого он расселил их повсюду, предполагая тем самым сдержать будущие мятежи. И это оказалось ошибкой. Волатерры восстали почти сразу же, убили многих ветеранов Суллы и заперли ворота, готовясь выдержать осаду. Поскольку город располагался в глубокой лощине, но на очень высоком холме с плоской вершиной, торчащем прямо посреди этой лощины, Волатерры рассчитывали долго сопротивляться. Сулла явился туда лично, чтобы организовать блокаду, оставался там три месяца, а потом, когда понял, насколько длительной и изнуряющей будет попытка подавить эту крепость, вернулся в Рим.

Но он усвоил урок и понял, каким образом следует размещать ветеранов на их землях. Его более поздние поселения представляли собою колонии бывших солдат, способных сплотиться перед лицом местной оппозиции. Один его заморский эксперимент был проведен на Корсике, где Сулла организовал две отдельные солдатские колонии, думая сделать это место цивилизованным и ликвидировать корсиканское проклятие — пиратов. Напрасная надежда.

* * *

Новые суды хорошо прижились, явившись идеальной ареной для новой юридической звезды, молодого человека Марка Туллия Цицерона. Квинт Гортензий (преуспевавший в судебной атмосфере народных собраний) вынужден был свести свою адвокатскую деятельность до малых размеров суда на открытом воздухе. Но Цицерон нашел эту форму идеальной. В конце прошедшего года Цицерон явился в предварительном слушании перед младшим Долабеллой, который был городским претором. Цель слушания — решить, следует ли сумму денег, известных как sponsio, вносить до слушания или слушание можно проводить без этой суммы. Адвокаты-оппоненты Цицерона были серьезные — Гортензий и Филипп. Но Цицерон победил, а Гортензий и Филипп проиграли. И Цицерон начал свою судейскую карьеру, равной которой уже не будет.

Это случилось в июне того года, когда Сулла был старшим консулом с Метеллом Пием в качестве младшего. Двадцатишестилетний аристократ из патрицианской семьи, Марк Валерий Мессала Нигер, обратился к своему хорошему другу, двадцатишестилетнему Марку Туллию Цицерону, с просьбой защищать одного человека, который был другом Нигера и его клиентом.

— Это Секст Росций-младший из Америи, — объяснил Мессала Нигер. — Его обвиняют в убийстве своего отца.

— О-о! — удивленно воскликнул Цицерон. — Но ты и сам хороший адвокат, дорогой мой Нигер. Почему бы тебе самому не защищать его? Убийство — громкое дело, но очень простое для защиты, ты же знаешь. Никакой политической подоплеки.

— Это ты так думаешь, — серьезно возразил Мессала Нигер. — В этом деле больше политических ловушек, чем в траншее острых бревен! Имеется только один человек, у которого есть шанс выиграть процесс, и этот человек — ты, Марк Туллий. Гортензий в ужасе отказался.

Цицерон выпрямил спину, в его карих глазах мелькнул интерес. Он использовал один из своих любимых приемов, наклонив голову и бросив на Мессалу Нигера косой взгляд из-под бровей.

— Дело об убийстве — и такое сложное? Каким образом?

— Тот, кто возьмется защищать Росция из Америи, затронет всю систему проскрипций Суллы, — сказал Мессала Нигер. — Чтобы оправдать Росция, нужно будет доказать, что Сулла и его проскрипции абсолютно коррумпированы.

Большой рот с пухлой нижней губой сложился в трубочку, словно для свистка.

— О боги!

— Да, действительно. Заинтересовался?

— Не уверен…

Цицерон нахмурился, не зная, что предпринять. Конечно, ему хотелось сохранить свою шкуру. Но в то же время такое трудное дело, возможно, принесет Цицерону законные лавры, каких никакое другое не могло бы ему доставить.

— Расскажи мне об этом, Нигер. Потом я приму решение.

И Нигер стал рассказывать, и рассказывал он достаточно искусно, чтобы вызвать у слушателя интерес.

— Секст Росций — мой ровесник, мы с ним учились в одной школе. Оба мы прослужили шесть кампаний под командованием Луция Цезаря, а потом Суллы в Кампании. Отец Росция владел большей частью Америи, включая не менее тринадцати прибрежных поместий вдоль реки Тибр. Он сказочно богат! Росций — его единственный сын. Но есть еще два кузена, сыновья его брата, которые все и заварили. Старый Росций поехал в Рим в гости в начале года и в Риме был убит. Я не знаю, кузены ли это сделали, и Росций тоже не знает. — Мессала Нигер поморщился. — Весть об убийстве отца принес в Америю агент двоюродных братьев. И этот агент ничего не сообщил бедняге Росцию! Вместо этого он передал всю информацию кузенам, которые сговорились отобрать имущество у моего друга Росция.

— Думаю, я начинаю понимать, — сказал Цицерон, ум которого был остер, как бритва, когда дело касалось человеческого вероломства.

— Волатерры тогда только что восстали, и Сулла находился там, руководя началом осады. Хрисогон был с ним.

Нет нужды растолковывать Цицерону, кто таков этот Хрисогон. Весь Рим знал печально знаменитого бюрократа, отвечавшего за списки, бухгалтерию и всю информацию относительно проскрипций Суллы.

— Кузены поехали в Волатерры, где имели беседу с Хрисогоном, который заключил с ними сделку. За огромную сумму он согласился внести имя уже умершего отца Росция в один из старых проскрипционных списков. Затем Хрисогон якобы случайно Увидит обычный отчет об убийстве и сделает вид, будто припоминает, что это имя когда-то было в числе проскрибированных. И вот что произошло. Имущество отца Росция стоимостью в шесть миллионов было немедленно выставлено на аукцион Хрисогоном, который и приобрел его сам за две тысячи. Как тебе это нравится?

— Мне нравится этот негодяй! — воскликнул Цицерон с видом охотничьей собаки, сделавшей стойку.

— А мне нет! Я презираю этого человека! — возразил Мессала Нигер.

— Да, да, он отвратителен. Но что было дальше?

— Все это случилось еще до того, как Росций узнал, что его отец мертв. Первый намек он получил, когда появился кузен номер два, который доставил проскрипционный ордер Хрисогона, лишавший Росция отцовского имущества. Хрисогон прибрал себе десять из тринадцати поместий, устроил кузена номер два своим управляющим и агентом, поселил у себя в доме. Другие три поместья Хрисогон отдал кузену номер один — в качестве платы. Удар для бедного Росция оказался двойным: он узнал не только то, что его отец был проскрибирован несколько месяцев назад, но и то, что он убит!

— И Росций поверил всей этой лжи? — удивился Цицерон.

— Абсолютно. А почему он не должен был верить? Каждый, у кого в кармане болталась хотя бы пара сестерциев, мог оказаться в проскрипционном списке, живи он в Риме или в Америи. Росций поверил! И выехал!

— Кто почуял неладное?

— Старшие жители города, — сказал Мессала Нигер. — Сын никогда не знает отца так, как знают его друзья. Это только логично. Друзья воспринимают человека таким, каков он есть, к их отношению не примешиваются эмоции, присущие его сыну.

— Правда, — согласился Цицерон, который не ладил со своим собственным отцом.

— Они посовещались между собой и пришли к единому мнению: в теле старика не было ни косточки ни от Мария, ни от Цинны, ни от Карбона. Они решили поехать в Волатерры и добиваться аудиенции с самим Суллой, просить его отозвать проскрипцию и позволить Росцию наследовать имущество отца. Они собрали массу показаний и отправились немедленно.

— В сопровождении которого из кузенов? — спросил проницательный Цицерон.

— Ты прав, — улыбнулся Мессала Нигер. — Их сопровождал кузен номер один, который взял на себя главную роль в миссии! А тем временем кузен номер два галопом поскакал в Волатерры предупредить Хрисогона. Все сложилось таким образом, что депутация так и не увидела Суллу. Все подступы к диктатору были заблокированы Хрисогоном, который принял у них собранные материалы и показания и обещал им, что он убедит диктатора отозвать проскрипцию. «Не беспокойтесь! — сказал он. — Все сложится наилучшим образом, и Росций будет наследовать отцовское достояние».

— И никто не заподозрил, что беседует с истинным хозяином десяти из тринадцати поместий? — недоверчиво спросил Цицерон.

— Ни один человек, Марк Туллий!

— Примета времени, не так ли?

— Боюсь, что так.

— Продолжай, пожалуйста.

— Прошло два месяца. В конце концов друзья старого Росция сообразили, что их попросту надули, ибо никакого приказа об отмене проскрипции не появилось, а оба кузена теперь жили на средства конфискованного имущества, словно хозяева. Небольшое расследование показало, что кузен номер один является хозяином трех поместий, а Хрисогон — остальных десяти. Старики пришли в ужас, когда предположили, что Сулла замешан в этом преступлении.

— А ты веришь в его участие? — спросил Цицерон.

Мессала Нигер долго думал и наконец покачал головой:

— Нет, Цицерон, я сомневаюсь.

— Почему? — спросил прирожденный юрист.

— Сулла — суровый человек. Честно говоря, он ужасает меня. Говорят, что в юности он убил несколько женщин из-за их денег, что он попал в Сенат через их трупы. Я немного узнал его, когда был в армии. Я был слишком молод, чтобы подружиться с ним. Он всегда был рядом, всегда занят, всегда держал все под контролем. А еще он потряс меня своей аристократической скрупулезностью. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?

Цицерон почувствовал, как легкий румянец заливает его кожу, но сделал вид, что спокоен. Знал ли он, что имеет в виду аристократ-патриций Марк Валерий Мессала Нигер, рассуждая об аристократической скрупулезности? О да! Никто не понимал этого лучше, чем Цицерон, который был «новым человеком» и невероятно завидовал патрициям — таким, как Мессала Нигер и Луций Корнелий Сулла.

— Думаю, что знаю, — выговорил он хладнокровно.

— У Суллы есть темная сторона. Он убьет меня или тебя, не колеблясь, если ему потребуется. Однако на то должны быть причины, достойные патриция. Он не сделает этого ради тринадцати роскошных поместий на берегах Тибра. Если он захочет пойти на аукцион имущества проскрибированных, где сможет выбрать несколько дешевых поместий, то он, конечно, пойдет туда. Я не утверждаю, что он этого не сделает. Но тайком обогатиться самому или обогатить своего вольноотпущенника нечестным путем, когда на карту поставлена его карьера? Нет. Не думаю. Для него честь имеет очень большое значение. Я вижу это по его законам, которые считаю честными законами. Я могу не согласиться с ним в том, что плебейских трибунов следует лишить их власти, но он сделал это законно и открыто. Он — римский патриций.

— Значит, Сулла ничего не знает, — задумчиво подытожил Цицерон.

— Я считаю, что это так.

— Прошу, продолжай, Марк Валерий.

— Почти в то же самое время, когда старики Америи стали предполагать, что Сулла принимал участие в преступлении, мой друг Росций заговорил. Знаешь, бедняга действительно несколько месяцев был страшно подавлен. Прошло много времени, пока он сказал хоть что-то, но как только он заговорил, произошло несколько покушений на его жизнь. Поэтому два месяца назад он бежал в Рим и укрылся у старого друга своего отца, бывшей весталки Метеллы Балеарики. Ты знаешь, сестры Метелла Непота. Его другая сестра была женой Клавдия Пульхра — та, что умерла, выродив это страшное чудовище Публия Клодия.

— Продолжай, Нигер, — тихо повторил Цицерон.

— Тот факт, что Росций знал таких влиятельных людей, как Метелл Непот и бывшая весталка из рода Цецилиев Метеллов, стоило обоим кузенам нескольких бессонных ночей. Они стали опасаться, что Росций сможет сам увидеться с Суллой. Но они не посмели убить Росция, не рискуя при этом быть разоблаченными, если Цецилии Метеллы начнут настаивать на расследовании. Поэтому они решили, что лучше испортить репутацию Росция, сфабриковав показания, будто бы он сам убил своего отца. Ты знаешь человека по имени Эруций?

Цицерон презрительно поморщился:

— Кто его не знает? Это профессиональный обвинитель.

— Вот он и обвинил Росция в убийстве собственного отца. Свидетелями смерти старого Росция были его рабы, и, конечно, они были проданы вместе с поместьями Хрисогону. Поэтому очевидно, что правды они не скажут. И Эруций убежден, что никакой адвокат не сможет взяться за защиту Росция, потому что любой адвокат будет испытывать слишком большой страх перед Суллой, чтобы посметь сказать что-либо плохое о проскрипционном процессе.

— Тогда пусть Эруций получше присматривает за своими лаврами, — быстро сказал Цицерон. — Я с удовольствием буду защищать твоего друга Росция, Нигер!

— А тебя не беспокоит, что ты оскорбишь Суллу?

— Фу! Ерунда! Чепуха! Я точно знаю, как это сделать, и я это сделаю! Попомни мое слово, Сулла еще поблагодарит меня! — беспечно воскликнул Цицерон.

* * *

Хотя в новом суде по делам измены уже производились дела, слушания по делу Секста Росция из Америи вызвали огромную волну интереса. По закону Суллы, председателем суда должен был назначаться экс-эдил, но в тот год суд проходил под председательством претора Марка Фанния. Цицерон бесстрашно рассказал историю Росция в своем вступительном слове, так что ни один присяжный заседатель, ни один зритель не сомневались: темой его главной защитительной речи будет коррупция, процветающая под прикрытием проскрипций Суллы.

И вот наступил последний день суда, когда Цицерон должен был обратиться к жюри. И там, в своем курульном кресле, рядом с председателем, сидел Луций Корнелий Сулла.

Присутствие диктатора нисколько не смутило Цицерона. Наоборот, это вдохновило его, подняло его речь на невообразимые высоты красноречия.

— В этом отвратительном деле имеются три преступника, — начал Цицерон, обращаясь не к членам жюри, а непосредственно к Сулле. — Кузены Тит Росций Капит и Тит Росций Магн — это явные преступники, но второстепенные. Свое преступление они не смогли бы осуществить, не будь проскрипций. Не будь рядом Луция Корнелия… Хрисогона.

Цицерон выдержал такую паузу между вторым и третьим именами, что даже Мессала Нигер подумал: «Сейчас он скажет — Сулла».

Цицерон продолжал:

— Кто же этот «золотой ребенок»? Этот Хрисогон? Я скажу вам! Он грек. Но в этом нет позора. Он бывший раб. В этом тоже нет позора. Он вольноотпущенник. И в этом нет позора. Он клиент Луция Корнелия Суллы. Это не позорно. Он богат. Это не позор. Он администратор проскрипций. В этом позора тоже нет — тихо! Тихо, тихо! Умоляю вас простить меня, почтенные отцы! Вы видите, что получается, когда так долго идешь по риторической колее? Меня занесло! Я мог бы часами говорить о том, в чем нет позора! И какой риторический овраг я выкопал бы для себя!

Удачно начав, Цицерон сделал паузу, чтобы сознательно насладиться тем, что он делал.

— Позвольте мне повторить. Он — администратор проскрипций. И в этом скрывается монументальный, гигантский, олимпийский позор! Вы все видите этого превосходного человека в курульном кресле — этот образец римской нравственности, этого несравненного полководца. Этого законодателя, который раздвинул границы Рима, эту яркую драгоценность в короне блистательного рода Корнелиев. Вы все его видите? Он сидит спокойный, как Зевс в своей отрешенности! Все ли вы его видите? Тогда хорошо смотрите на него!

Теперь Цицерон отвернулся от Суллы и исподлобья глянул на жюри. Фигура его была похожа на палку, таким тонким он был даже в тоге. Но, несмотря на это, казалось, он возвышался над всеми, кто обладал и мускулами Геркулеса, и величием Аполлона.

— Несколько лет назад сей блестящий человек купил себе раба, чтобы тот был его управляющим. И сей раб оказался отличным управляющим. Когда жена этого превосходного человека вынуждена была бежать из Рима в Грецию, его управляющий уже находился там, чтобы помогать и утешать. Его управляющий отвечал за людей, зависимых от этого великолепного человека: жену, детей, внуков, слуг, — пока наш великий Луций Корнелий Сулла, как титан, шагал по всему Италийскому полуострову. Управляющему он доверял, и управляющий оправдал его доверие. Поэтому он был отпущен на волю и взял себе две первые части могущественного имени — «Луций Корнелий». По существующему обычаю иметь третье имя он сохранил свое первоначальное прозвание — Хрисогон. «Золотой ребенок». На чью голову теперь посыпались почести, блага и ответственность. Теперь он не просто управляющий-вольноотпущенник большой семьи, хозяйства, но и исполнитель гигантского процесса, который преследовал две цели. Во-первых, проследить, чтобы все те предатели, кто следовал за Марием, Цинной и даже таким ничтожным насекомым, как Карбон, были справедливо и законно наказаны. И во-вторых, использовать имущество и поместья предателей как средство, которое поможет обедневшему Риму вновь стать процветающим городом.

Цицерон расхаживал взад-вперед по открытому пространству перед местом судьи Марка Фанния. Левой рукой он придерживал тогу на левом плече, правая была опущена вниз. Никто не шевелился. Взоры всех были устремлены на оратора. Слушатели, казалось, не дышали.

— И что же он делает, этот Хрисогон? Не переставая сладенько улыбаться своему нанимателю, своему патрону, он уже думает о том, как отомстит этому человеку за годы унижения, пока он был рабом. В самые темные ночные часы он усиленно работает пером фальсификатора, пользуясь доверием патрона, чтобы вписать то или иное имя в проскрипции. Задним числом он проскрибирует состоятельных людей, о чьем имуществе он мечтал. Он входит в сговор с червями и паразитами, чтобы обогатиться за счет своего патрона, за счет Рима. Члены жюри, он был хитер! Он интриговал, разрабатывал способ замести следы. Как он подлизывался к своему патрону, как манипулировал целой армией подлецов и пособников, как усиленно трудился, чтобы быть уверенным, что его знатный и блистательный патрон не догадывается о происходящем! Все именно так и получилось. Пользуясь доверием и властью, он злоупотреблял ими самым подлым, самым презренным образом.

Брызнули слезы, Цицерон громко зарыдал, ломая руки и сгибаясь в пароксизме боли.

— О, я не могу смотреть на тебя, Луций Корнелий Сулла! И это приходится делать мне, слабому, простому жителю латинского предместья — провинциалу, деревенщине, сельскому стряпчему! Это я — тот человек, который вынужден снять пелену с твоих глаз, который должен открыть их тебе на… Какое определение подобрать, чтобы достойно описать уровень предательства твоего самого уважаемого клиента, Луция Корнелия Хрисогона? Подлое предательство! Омерзительное предательство! Презренное предательство! Но ни одно из этих определений не отражает глубины падения этого предателя!

Легкие слезы были вытерты.

— Почему этим человеком должен стать я? Пусть бы это был кто-то другой! Пусть бы это был твой великий понтифик или твой председатель палаты — оба большие люди, удостоенные всяческих почестей! Но вместо этого жребий пал на меня. Я этого не хотел, однако я вынужден исполнить эту обязанность. Уважаемые члены жюри, вы думали, что же я сделаю? Избавлю великого Луция Корнелия Суллу от этих мучений, ничего не сказав о предательстве Хрисогона, или начну бороться за жизнь человека, обвиненного в убийстве собственного отца, а в действительности не сделавшего ничего, что послужило бы поводом для обвинения? Да, вы правы! Это ужасное публичное унижение достойного и уважаемого человека, потому что нельзя допустить, чтобы был осужден невиновный. — Он выпрямился. — Члены жюри, теперь я закончил.

Конечно, приговор был неизбежен: ABSOLVO. Сулла поднялся с кресла и направился к Цицерону. Собравшаяся вокруг адвоката толпа быстро разошлась.

— Отличная работа, мой худенький молодой друг, — похвалил диктатор, протягивая руку. — Какой хороший актер получился бы из тебя!

Воодушевленный настолько, что ему казалось, будто он парит в воздухе, Цицерон засмеялся и горячо пожал протянутую руку.

— Ты хочешь сказать, какой из меня получился хороший актер. Ибо что такое превосходная защита, как не игра словами?

— Тогда ты в конце концов станешь Феспидом постоянных судов Суллы.

— Раз ты прощаешь меня за допущенные в этом деле вольности, Луций Корнелий, я буду всем, чем ты хочешь, даже этим поэтом-трагиком.

— О, я прощаю тебя! — весело сказал Сулла. — Думаю, я мог бы простить почти все, если мне при этом предстоит посмотреть хорошее представление. И, за одним-единственным исключением, я никогда не видел лучшего любительского спектакля, мой дорогой Цицерон. Кроме того, последнее время я думал, как бы отделаться от Хрисогона. Я же не полный дурак, ты знаешь. Но это было трудно. — Диктатор огляделся. — Где Секст Росций?

К нему подвели Секста Росция.

— Секст Росций, получи обратно свои земли. Репутация, твоя и твоего покойного отца, восстановлена, — сказал Сулла. — Мне очень жаль, что коррупция и продажность человека, которому я доверял, причинили тебе столько боли. Но он ответит за это.

— Благодаря блестящей защите моего адвоката, Луций Корнелий, все кончилось хорошо, — с дрожью в голосе сказал Секст Росций.

— Предстоит еще сыграть эпилог, — сказал диктатор, кивком головы подозвал ликторов и направился к лестнице, ведущей на Палатин.

На следующий день Луций Корнелий Хрисогон, римский гражданин трибы Корнелиев, был сброшен с Тарпейской скалы.

— Считай, что тебе повезло, — сказал ему перед этим Сулла. — Я мог бы лишить тебя гражданства, выпороть и распять. А ты умрешь смертью римлянина, потому что хорошо заботился о моих женщинах в тяжелое время. Больше я ничего не могу для тебя сделать. Когда я нанимал тебя, я знал, что ты жаба. Однако я не предполагал, что буду настолько занят и не смогу присматривать за тобой. Но рано или поздно все открывается. Прощай, Хрисогон.

А два кузена Росция — Капит и Магн — исчезли из Америи. Их так и не поймали и, следовательно, не судили. Больше их никто не видел. Что касается Цицерона, его имя вдруг сделалось знаменитым и он стал героем. Никто другой из тех, кто брались защищать проскрибированных, не выигрывал дела.

* * *

Освобожденный от фламината и получивший приказ служить под началом губернатора провинции Азия Марка Минуция Терма, Гай Юлий Цезарь уехал на восток за месяц до своего девятнадцатого дня рождения, в сопровождении двух новых слуг и своего германца-вольноотпущенника Гая Юлия Бургунда. Хотя большинство направлявшихся в Азию предпочитали переправляться морем, Цезарь решил добираться по суше. Ему предстояло пройти восемьсот миль по Эгнациевой дороге из Аполлонии в Западной Македонии до Каллиполя на Геллеспонте. Так как по календарю стояло лето, путешествие было приятным, хотя таверны и постоялые дворы встречались редко, не в пример Италии. Поэтому те, кто путешествовал по суше, по дороге разбивали лагерь.

Поскольку для фламина Юпитера путешествия находились под запретом, все предыдущие годы Цезарь был вынужден странствовать мысленно, по книгам, описывающим заморские земли, и воображать, каким может оказаться внешний мир. Вскоре он узнал, что мир вовсе не таков, каким он его себе представлял. Реальность была значительно лучше! Что касается самого путешествия, то даже Цезарь, такой красноречивый, не в силах был найти слова, чтобы описать его. Ибо в нем скрывался прирожденный путешественник, любящий приключения, любознательный, с ненасытным желанием испробовать все. По пути Цезарь разговаривал с любыми встречными, от пастухов до матросов, от наемников, ищущих работу, до местных вождей племен. Его греческий был классическим, превосходным. Пригодились и другие языки, которые он впитывал в себя с младенчества. Многоязыкая инсула его матери сейчас как бы предстала перед ним вживую. Не потому даже, что он так удачлив и всегда находил людей, которые говорили на знакомых ему языках. Его ум был настроен на звучание незнакомых слов, поэтому он умел расслышать греческий в некоторых странных местных говорах и различать иностранные слова в аттическом диалекте. Ему легко бродилось по свету, потому что он не испытывал затруднений в общении.

Конечно, было бы замечательно ехать на Буцефале. Но молодой и надежный мул Вислоухий в своем роде был таким же боевым конем, разве что выглядел по-другому. Бывали времена, когда Цезарю казалось, что у его мула мягкие лапы, а не копыта, так уверенно он шагал по неровной земле. Бургунд ехал на своем гиганте несейской породы, а двое слуг — на очень хороших лошадях. Если Цезарь дал слово не ездить ни на ком, кроме Вислоухого, тогда пусть мир принимает это как эксцентричность при виде слуг на столь превосходных скакунах. Пусть посторонние наблюдатели поймут, что Цезарь запросто мог бы позволить себе перемещаться на животном получше простого мула. Насколько проницателен Сулла! Он ударил по самому больному месту: Цезарь любил хорошо выглядеть и поражать этим всех, с кем приходилось встречаться. Трудновато это сделать, сидя на муле!

Первая часть Эгнациевой дороги оказалась самой дикой и негостеприимной, потому что дорога, не мощенная, но содержавшаяся в порядке, шла вверх по холмам Кандавии, высоким горам, которые, вероятно, не сильно изменились со времен Александра Великого. Попадались отары овец, а однажды вдалеке путники увидели воинов-всадников — наверное, скордисков. После македонской Эдессы, где плодородные долины рек и равнины радовали глаз, людей встречалось больше, поселения стали обширнее и расположены ближе друг к другу. В Фессалониках Цезарю предложили остановиться во дворце губернатора, — удобный случай вымыться в горячей воде. С тех пор как он покинул Аполлонию, купаться приходилось только в водах рек и озер, холодных даже летом. Хотя ему предлагали погостить подольше, Цезарь задержался лишь на день, а потом продолжил свой путь.

Филиппы — сцена нескольких славных сражений, недавно занятая одним из сыновей царя Митридата, — были ему любопытны историей и стратегическим положением по сторонам горы Пангей. Еще более интересной представлялась дорога к востоку от нее. Глядя на нее с точки зрения солдата, Цезарь видел, какие возможности скрывают эти узкие проходы, после которых сельская местность становится немного ровнее, а земля — мягче. Потом перед ним открылся залив Мелан, окруженный плодородными холмами. За ним высился горный кряж, — и вот показался Геллеспонт. Здесь Гелла упала со спины золотого овна, давая название водам. Это был участок Грохочущих Скал, которые чуть не утопили корабль «Арго». Это было место, где армии азиатских царей, от Ксеркса до Митридата, тысячами переправлялись из Азии во Фракию. Геллеспонт был настоящим перекрестком востока и запада.

В Каллиполе Цезарь наконец сел на корабль, чтобы оставшуюся часть пути проплыть на судне. Там нашлось место для лошадей, мула и вьючных животных. Корабль направлялся в Пергам. До Цезаря дошли слухи о восстании в Митилене и об осаде, но ему было приказано прибыть в Пергам, и он мог только надеяться, что его пошлют в зону военных действий.

Но у губернатора Марка Минуция Терма нашлись другие задания для Цезаря.

— Необходимо подавить этот мятеж, — сказал он новому младшему военному трибуну, — потому что он вызван новой системой налогообложения, которую диктатор ввел в провинции Азия. Островным государствам, таким как Лесбос и Хиос, неплохо жилось при Митридате, и они мечтают узреть падение Рима. Некоторые города на материке настроены так же. Если Митилене удастся продержаться год, появятся и другие охотники поднять восстание. Одна из трудностей заключается в том, что у Митилены двойная гавань, а у нас нет подходящего флота. Поэтому ты, Гай Юлий, поедешь к царю Никомеду в Вифинию и наймешь флот у него. Когда ты соберешь корабли, я хочу, чтобы ты привел их к Лесбосу и отдал под начало моего легата Лукулла, который отвечает за финансы.

— Прошу простить мое невежество, Марк Минуций, — сказал Цезарь, — но сколько времени ты мне дашь на то, чтобы собрать флот, и сколько и каких кораблей ты хочешь?

— Не знаю, сколько времени уйдет на это. Знаю, что много, — устало ответил Терм. — Просто возьми то, что наскребет царь. Или, точнее будет сказать, сколько кораблей тебе удастся у него урвать. Никомед ничем не отличается от других восточных монархов.

Девятнадцатилетний юноша нахмурился, ответ ему не понравился. И он продемонстрировал Терму, что обладает огромной природной — хотя и привлекательной — самонадеянностью.

— Этого недостаточно, — сказал он. — Рим должен иметь то, что необходимо Риму.

Терм не мог удержаться от смеха.

— О, тебе еще многому предстоит научиться, молодой Цезарь! — сказал он.

Не следовало так говорить. Цезарь сжал губы и стал очень похож на свою мать (которую Терм не знал, иначе он лучше понял бы Цезаря).

— Тогда, Марк Минуций, почему бы тебе просто не сказать, какого числа я должен прибыть с кораблями и каков идеальный состав флота? — спросил Цезарь высокомерно. — Тогда я возьму на себя обязанность доставить флот в нужном количестве в назначенный тобой день.

Терм разинул рот. Какое-то время он не знал, что и сказать. Эта великолепная самоуверенность не пробудила в нем гнева — вот что его удивляло. И на сей раз надменность молодого человека не вызвала у него смеха. Губернатор провинции Азия, к своему удивлению, поверил Цезарю: тот и вправду думает, что сумеет выполнить обещанное. Время и царь Никомед исправят ошибку. И все же Цезарь действительно любопытный субъект — учитывая письмо от Суллы, которое Цезарь вручил Терму.

Этот молодой человек имеет некоторое отношение ко мне через мой первый брак, в результате чего он оказался моим племянником. Но я хочу, чтобы ты уяснил себе: ни в коем случае не следует ставить его в привилегированное положение. Не надо покровительствовать ему! Я хочу, чтобы ты давал ему трудные задания и трудные должности. У него поразительный ум в соединении с большим мужеством, и вполне вероятно, что он сделает большие успехи.

Если отбросить поведение Цезаря во время его двух бесед со мной, его жизнь была скучной из-за обязанностей фламина Юпитера. Теперь он законно освобожден от этого. Как следствие, он не проходил военную службу, поэтому его героизм может быть лишь на словах.

Испытай его, Марк Минуций, и попроси моего дорогого Лукулла сделать то же самое. Если он сломается, разрешаю быть с ним беспощадным и наказать его так, как ты посчитаешь нужным. Если он выдержит, я надеюсь, что ты воздашь ему должное.

И последняя, может быть странная, просьба. Если когда-нибудь ты узнаешь, что Цезарь ездит на каком-либо другом животном, нежели мул, немедленно отошли его с позором домой.

Вспомнив об этом письме, Терм пришел в себя и спокойно сказал:

— Хорошо, Гай Юлий, я назову тебе дату и состав. Доставь флот в лагерь Лукулла на Анатолийском берегу, к северу от города, к ноябрьским календам. У тебя нет шанса реквизировать у старика Никомеда ни одного корабля к этому сроку, но ты сам просил назначить день, а ноябрьские календы — идеальный срок. Мы сможем отрезать обе гавани до зимы. Теперь о составе флота: сорок кораблей, по крайней мере половина из которых должны быть палубные триремы или крупнее. И опять же тебе повезет, если удастся добыть тридцать кораблей, и из них хотя бы пять палубных трирем. — Терм посуровел. — Но, молодой Цезарь, поскольку уж ты открыл свой рот, считаю своим долгом предупредить: если ты опоздаешь или если флот будет не идеального состава, я отправлю рапорт о тебе в Рим.

— Справедливо, — спокойно согласился Цезарь.

— Здесь, во дворце, можешь на некоторое время занять любые комнаты, — любезно предложил Терм.

Несмотря на предупреждение Суллы, в планы Терма не входило враждовать с родственником диктатора.

— Нет, я сегодня же отбываю в Вифинию, — ответил Цезарь, направляясь к двери.

— Нет необходимости так усердствовать, Гай Юлий.

— Может быть, и нет. Но есть необходимость немедленно отправиться в путь, — возразил Цезарь и уехал.

Прошло некоторое время, прежде чем Терм вернулся к бесконечной канцелярской работе. Какой необычный человек! Великолепные манеры и в такой неподражаемой форме! Этим свойством обладают только патриции великих фамилий. Молодой человек ясно дал понять, что не чувствует себя лучше кого-либо из них, простых смертных, но в то же время отлично осознает, что все-таки он — выше всех. Кроме разве Фабия Максима. Невозможно определить, но таковы уж они были, патриции великих фамилий, особенно из рода Юлиев и Фабиев. И такой симпатичный! Не питая влечения к мужчинам, Терм подумал о Цезаре и в этом отношении. Такая внешность, как у Цезаря, часто вызывала сексуальное влечение мужчин. И все же, решил Терм, Цезарь вел себя ни в коем случае не манерно.

Работа молча напоминала о себе, и Терм вернулся к ней. Через несколько мгновений он забыл и о Цезаре, и об этом невозможном флоте.

* * *

Цезарь выступил по суше из Пергама, не дав своим немногочисленным сопровождавшим даже ночь отдохнуть на постоялом дворе. Он шел вдоль реки Каик до ее истока, потом пересек высокий кряж и спустился в долину реки Макест, ближе к морю известную под названием Риндак. Судя по разговорам с местными, ему не нужно было идти к морю. Поэтому он повернул от Риндака и пошел параллельно побережью Пропонтиды к городу Пруса. Как ему сказали, там, в своем втором по величине городе, мог находиться царь Никомед. Положение Прусы по обеим сторонам величественного, покрытого снегом горного массива очень понравилось Цезарю, но царя там не оказалось. Цезарь продолжил путь к реке Сангарий и после короткого пути на восток от нее подошел к главной царской резиденции — Никомедии, расположенной в укрытой бухте.

Как здесь все отличалось от Италии! В Вифинии, обнаружил Цезарь, климат скорее мягкий, чем жаркий. Земля здесь поразительно плодородная благодаря нескольким рекам, течение которых в это время года значительно стремительнее, чем водных потоков Италии. Очевидно, что царь Никомед правил процветающей страной, и его народ больше ничего не интересовало. В Прусе не было бедных. Выяснилось, что и в Никомедии их тоже нет.

Дворец стоял на холме, над городом, окруженный грозными стенами. Первое впечатление Цезаря — греческая чистота линий, греческие цвета, греческая архитектура и богатство. Даже несмотря на то, что несколько лет, пока царь Вифинии скрывался в Риме, здесь правил Митридат. Цезарь не помнил, чтобы когда-нибудь видел Никомеда в Риме, но это было неудивительно. Рим не позволял ни одному правящему царю пересекать померий, поэтому Никомед арендовал исключительно дорогую виллу на холме Пинций и проводил все свои переговоры с Сенатом оттуда.

У входа во дворец Цезаря встретил поразительно женоподобный мужчина неопределенного возраста, оглядевший его с головы до ног с почти рабским обожанием. Он послал другого женоподобного человека со слугами Цезаря, чтобы поставить в конюшню лошадей и мула, и провел Цезаря в вестибюль, где тот должен был ждать, пока сообщат царю и примут решение, где разместить гостя. Получит ли Цезарь аудиенцию у царя немедленно, управляющий сказать не мог.

Небольшое помещение, где ждал Цезарь, было прохладным и очень красивым. На стенах не было фресок — они были разделены на несколько оштукатуренных жемчужно-розовых панелей. Карнизы позолочены в тон бордюрам и пилястрам. Простенок между панелями — темный, пурпурно-красный. Пол из мраморной смеси пурпурного и розового цвета. Окна, выходящие на царский сад, снаружи закрывались ставнями. Из них были видны изящные террасы, фонтаны, цветущие кусты. Таким буйным было их цветение, что аромат проникал в комнату. Цезарь стоял у окна и вдыхал приятный запах, закрыв глаза.

Вдруг из полуоткрытой двери до него донеслись громкие голоса: мужской — высокий и шепелявый, и женский — низкий и глубокий.

— Прыгай! — говорила женщина. — Оп!

— Не надо! — сказал мужчина. — Ты унижаешь его!

Женщина захохотала.

— Уходи! — голос мужчины.

— У-тю-тю-тю! — голос женщины, не перестававшей смеяться.

Вероятно, подглядывать — признак плохих манер, но Цезарю было наплевать. Он подошел к двери, откуда мог видеть то, что уже слышали его уши. Сцена в соседней комнате, вероятно личной гостиной, открылась потрясающая. Он увидел глубокого старика, крупную женщину лет на десять моложе его и маленькую собачку низенькой породы, неизвестной Цезарю. Собачка выполняла различные трюки: стояла на задних лапах, ложилась, переворачивалась, притворялась мертвой, лежа на спине и задрав все четыре лапы вверх. Выполняя весь этот репертуар, она, не отрываясь, смотрела на женщину, очевидно хозяйку. Старик был в ярости.

— Уходи, уходи, уходи! — кричал он.

Поскольку он носил белую диадему вокруг головы, Цезарь решил, что это и есть царь Никомед.

Женщина (царица, так как на ней тоже была диадема) наклонилась, чтобы взять собачку, Но та быстро вскочила, забежала за спину царицы и укусила ее за широкий, пышный зад. Царь засмеялся, собачка вновь притворилась мертвой, а женщина начала поглаживать ягодицу, не зная, сердиться ей или смеяться. Затем собачка получила точный удар ногой между анусом и яичками, взвизгнула и убежала, а царица, смеясь, побежала ее догонять.

Оставшись один (очевидно, он не подозревал о том, что в соседней комнате кто-то есть, следовательно, никто еще не сообщил ему о прибытии Цезаря), царь постепенно перестал смеяться. Он сел в кресло и вздохнул, удовлетворенный.

Некогда Марий и Юлия испытали шок при виде отца этого царя. А теперь Цезарь, в свою очередь, смотрел на царя Никомеда III с изумлением. Высокий, худой и гибкий, он был одет в длинное, до пола, платье из тирского пурпура, отделанное золотом и жемчугом; на ногах — тонкие золотые сандалии, инкрустированные жемчугом, из которых выглядывали позолоченные ногти. Хотя у царя остались свои волосы, очень коротко остриженные и седые, лицо его было покрыто белоснежным кремом и пудрой. Черные, как сажа, брови были тщательно подведены. Ресницы тоже были накрашены черным. На щеки наведен румянец, сморщенный старческий рот пунцовел.

— Думаю, что ее величество получила по заслугам, — заметил Цезарь, входя в комнату.

Царь Вифинии вытаращил глаза. Перед ним стоял молодой римлянин, одетый, как путник, в простую кожаную кирасу, очень высокий, широкоплечий и стройный. Икры его ног были хорошо развиты, лодыжки, очерченные солдатскими сапогами, — красивой формы. Волосы цвета бледного золота на крупной круглой голове; лицо — удлиненное и заостренное. И какое лицо! Костлявое — видна каждая кость — но такие великолепные кости! Гладкая бледная кожа, большие, широко расставленные глаза, глубоко сидящие в глазницах. Изящные тонкие брови, густые и длинные ресницы. Но прежде всего обращали на себя внимание глаза римлянина. Как подозревал царь, эти глаза могли сильно волновать человеческое сердце. Их голубая радужная оболочка была по краям такой густо-синей, что казалась черной. Зрачки придавали взгляду пронзительность. Впрочем, сейчас римлянин глядел весело.

На вкус царя, лучше всего был все-таки полногубый рот молодого человека с углубленными уголками, которые хотелось поцеловать.

— Ну, привет! — сказал царь, быстро выпрямив спину и приняв сдержанно-обольстительную позу.

— О, перестань! — молвил Цезарь, садясь в кресло напротив царя.

— Ты слишком красив, чтобы не любить мужчин, — проговорил царь и с тоской добавил: — Будь я хоть на десять лет моложе!

— А сколько тебе лет? — поинтересовался Цезарь, показывая в улыбке белые ровные зубы.

— Слишком стар, чтобы дать тебе то, что хотел бы!

— Будь точнее.

— Мне восемьдесят лет.

— Говорят, что мужчина никогда не бывает слишком старым.

— На вид — да. На деле — нет.

— Считай, тебе повезло, что ты уже не годишься, — сказал Цезарь, все еще улыбаясь. — Если бы ты хоть что-то мог, мне пришлось бы тебя поколотить, а это вызвало бы дипломатический скандал.

— Ерунда! — усмехнулся царь. — Ты слишком красив, чтобы быть мужчиной для женщин.

— В Вифинии — вероятно. В Риме — определенно нет.

— И у тебя даже искушения не было попробовать?

— Не было.

— Какая напрасная трата времени!

— Я знаю много женщин, которые так не считают.

— Готов поспорить, ты не любил ни одну из них.

— Я люблю свою жену, — объявил Цезарь.

Царь совсем сник.

— Никогда я не пойму римлян! — воскликнул он. — Вы называете всех остальных варварами, а на самом деле это вы — нецивилизованный народ.

Перекинув ногу через ручку кресла, Цезарь принялся покачивать ею.

— Я знаю Гомера и Гесиода, — молвил он.

— Это и птица узнает, если ее научить.

— Я не птица, царь Никомед.

— Лучше бы ты ею был! Тогда я держал бы тебя в золотой клетке — просто чтобы любоваться на тебя.

— Еще один домашний любимец? А я бы мог тебя укусить.

— Давай! — сказал царь, оголив свою тощую шею.

— Нет, благодарю.

— Это никуда нас не приведет, — раздраженно сказал царь.

— Значит, ты усвоил урок.

— Кто ты на самом деле?

— Меня зовут Гай Юлий Цезарь. Я младший военный трибун в штате Марка Минуция Терма, губернатора провинции Азия.

— Ты здесь как официальное лицо?

— Конечно.

— Почему Терм меня не уведомил?

— Потому что я путешествую быстрее курьеров. А вот почему твой собственный управляющий не доложил обо мне, я не знаю, — сказал Цезарь, продолжая покачивать ногой.

В этом момент в комнату вошел управляющий и в изумлении остановился, увидев посетителя, сидящего напротив царя.

— Думал, что ты войдешь первым, да? — спросил царь. — Ну, Сарпедон, оставь все надежды! Мужчины ему не нравятся. — Он повернул голову к Цезарю, в глазах его мелькнуло любопытство. — Юлий. Патриций?

— Да.

— Ты родственник консула, которого убил Гай Марий? Луция Юлия Цезаря?

— Он и мой отец были двоюродными братьями.

— Тогда ты — flamen Dialis!

— Был им. А ты некоторое время провел в Риме.

— Слишком долго.

Внезапно вспомнив о том, что управляющий все еще находится в комнате, царь нахмурился:

— Ты разместил нашего уважаемого гостя, Сарпедон?

— Да, государь.

— Тогда подожди за дверью.

Поклонившись несколько раз, управляющий задом вышел из комнаты.

— Для чего ты здесь? — спросил царь Цезаря.

Нога коснулась пола. Цезарь выпрямился в кресле.

— Я здесь, чтобы получить флот.

Царь ничем не выдал своих мыслей.

— Хм! Флот, да? И сколько же кораблей тебе надо? И каких?

— Ты забыл спросить, к какому сроку! — сказал этот трудный посетитель.

— Добавляю: к какому сроку?

— Я хочу сорок кораблей, половина из них — палубные триремы или крупнее. Все они должны быть собраны в порту по твоему выбору к середине октября, — сказал Цезарь.

— Через два с половиной месяца? Почему бы сразу не отрезать мне обе ноги? — пронзительно крикнул Никомед, вскочив с кресла.

— Если я не получу то, что я хочу, я это сделаю.

Царь снова сел, растерянно озираясь по сторонам.

— Я только напоминаю тебе, Гай Юлий, что это мое государство, а не провинция Рима, — сказал он. Его смешно накрашенный рот был не способен выразить душивший его гнев. — Я дам тебе все, что смогу и когда смогу! Но проси! Не требуй!

— Мой дорогой царь Никомед, — дружески произнес Цезарь. — Ты — мышь, оказавшаяся на середине дороги, по которой идут навстречу друг другу два слона — Рим и Понт.

Его глаза перестали улыбаться, и Никомед вдруг вспомнил о Сулле.

— Твой отец умер в возрасте слишком преклонном, чтобы позволить тебе занять этот трон прежде, чем ты сам состаришься. Годы сидения на престоле показали тебе, насколько слабо твое положение. Много лет ты провел в изгнании — столько же, сколько в этом дворце. И ты сейчас здесь, потому что Рим в лице Гая Скрибона Куриона вернул тебя сюда. Если Рим, который намного дальше от Понта, чем ты, хорошо знает, что с царем Митридатом еще далеко не покончено и он еще вовсе не стар, тогда и ты должен знать это. Вифиния носит звание «друг и союзник римского народа» с дней Прусия Второго, и ты сам неразрывно связал себя с Римом. Очевидно, ты лучше чувствуешь себя в роли царя, нежели в ссылке. Это означает, что ты должен сотрудничать с Римом и выполнять просьбы Рима. Иначе Митридат Понтийский притопает к Риму, а Рим выйдет ему навстречу — и ты, бедная мышка, неизбежно будешь раздавлен ногой одного из слонов.

Царь сидел, не находя слов: накрашенный рот раззявлен, глаза навыкате. После долгой паузы, во время которой он, казалось, не дышал, царь рывком набрал воздуха в грудь, в глазах его появились слезы.

— Это несправедливо! — воскликнул он и совсем скис.

Выведенный из себя, Цезарь встал, рукой пошарил в пройме кирасы в поисках платка, подошел к царю и бросил платок ему.

— Ради положения, которое ты занимаешь, соберись! Хотя наша встреча и началась неофициально, все же это аудиенция царя Вифинии официальному представителю Рима. А ты сидишь здесь, размалеванный, как saltatrix tonsa, и распускаешь сопли, едва заслышав неприкрытую правду! Меня воспитывали не для того, чтобы наказывать почтенных старцев, которые к тому же являются царями-клиентами Рима, но ты сам добиваешься этого! Ступай и умой лицо, царь Никомед, а потом мы начнем аудиенцию сначала.

Покорный, как ребенок, царь Вифинии поднялся с кресла и вышел из комнаты.

Очень быстро он вернулся, освеженный. Его сопровождали несколько слуг, которые несли подносы с легкими закусками.

— Хиосское вино, — объявил царь, садясь и приветливо улыбаясь Цезарю, вроде бы без всякой обиды. — Двадцатилетней выдержки!

— Благодарю тебя, но я предпочел бы воды.

— Воды?

Глаза Цезаря снова заулыбались:

— Боюсь, что так. Я не люблю вина.

— Тогда получается, что вода Вифинии знаменита, — сказал царь. — Что ты будешь есть?

Цезарь равнодушно пожал плечами:

— Мне все равно.

Царь Никомед теперь смотрел на своего гостя по-другому, пытливо, без примеси удовольствия при виде мужской красоты. Он заглядывал гораздо дальше того, что сперва восхитило его в Цезаре. Значительно глубже.

— Сколько тебе лет, Гай Юлий?

— Я предпочел бы, чтобы ты называл меня Цезарем.

— Пока ты не начал терять свои чудесные волосы, — сказал царь, выдавая то обстоятельство, что пробыл в Риме достаточно долго, чтобы хоть немного выучить латынь.

Цезарь засмеялся:

— Согласен, трудно носить третье имя, означающее «кудрявый, длинноволосый». Остается надеяться, что я, как все Цезари, сохраню их до старости, не в пример лысеющим Аврелиям. — Он немного помолчал и добавил: — Мне только что исполнилось девятнадцать.

— Моложе моего вина! — воскликнул царь удивленно. — Так в тебе течет кровь Аврелиев? Орестов или Коттов?

— Моя мать — Аврелия из Коттов.

— И ты похож на нее? Я не вижу большого сходства между тобой и Луцием Цезарем или Цезарем Страбоном.

— Некоторые черты характера у меня от нее, а некоторые — от отца. Если ты хочешь найти во мне Цезаря, думай не о младшем брате Луция Цезаря, а о его старшем брате Катуле Цезаре. Все трое умерли, когда Гай Марий вернулся, если ты помнишь.

— Да. — Никомед задумчиво отпил хиосского вина, потом сказал: — Обычно самодержавие производит сильное впечатление на римлян. Выглядит так, будто они предпочитают философию республиканцев, но на самом деле крайне чувствительны к реалиям царской власти. А ты абсолютно к ним равнодушен.

— Если бы у Рима был царь, я был бы им, — просто отозвался Цезарь.

— Потому что ты патриций?

— Патриций? — скептически переспросил Цезарь. — О боги, нет! Я из Юлиев! Это значит, я веду происхождение от Энея, чьим отцом был смертный человек, а матерью — Венера-Афродита.

— Ты — потомок сына Энея, Аскания?

— Мы называем Аскания именем Юл, — сказал Цезарь.

— Сын Энея и Креусы?

— Некоторые говорят так. Креуса погибла в пламени Трои, но ее сын спасся вместе с Энеем и Анхизом, отцом Энея. Они пришли в Лаций. Но у Энея был еще сын от Лавинии, дочери царя Латина. Его тоже звали Асканий, или Юл.

— Так который же сын Энея твой предок?

— Оба, — серьезно ответил Цезарь. — Видишь ли, я считаю, что имелся только один сын. Загадка в том, кем была его мать, поскольку все знают, что отцом его был Эней. Романтичнее считать, что Юл являлся сыном Креусы, но вероятнее всего, как я думаю, он был сыном Лавинии. После смерти Энея Юл, став взрослым, основал город Альба Лонга у подножия горы Альбан. Там он и скончался, оставив семью Юлов — Юлиев — править. Мы были царями Альбы Лонги. Но после того как город захватил римский царь Сервий Туллий, нас перевезли в Рим как его самых главных граждан, превосходящих других. И мы так и считаемся первыми гражданами Рима, о чем говорит хотя бы тот факт, что мы являемся потомственными жрецами Юпитера Латийского, который намного старше Юпитера Величайшего.

— Я думал, что те, древние, обряды отправляли консулы, — сказал царь Никомед, демонстрируя свое знание обычаев Рима.

— Это делается только раз в году, в день его праздника, как уступка Риму.

— В таком случае, если Юлии такие знатные, почему за несколько столетий существования Республики они не стали более могущественными?

— Деньги, — кратко ответил Цезарь.

— О, деньги! — воскликнул царь, хорошо осведомленный в данном вопросе. — Ужасная проблема, Цезарь! Для меня тоже. У меня как раз нет денег, чтобы дать тебе флот. Вифиния разорена.

— Вифиния не разорена, и ты дашь мне мой флот, мышиный царь! Иначе — плюх! — ты хрустнешь, как вафля.

— У меня нет кораблей!

— Тогда зачем мы сидим здесь, напрасно теряя время? — Цезарь вскочил. — Поставь свою чашу, царь Никомед, и — за дело! — Он взял царя под руку. — Давай! Мы сейчас же отправимся в гавань и посмотрим, что у нас есть.

Вне себя от гнева, Никомед вырвал руку:

— Перестань говорить мне, что я должен делать!

— Перестану, когда ты сделаешь это.

— Я сделаю, сделаю!

— Сейчас же. Времени нет.

— Завтра.

— Завтра из-за горы может появиться Митридат.

— Завтра Митридат не появится! Он в Колхиде, а две трети его солдат мертвы.

Цезарь сел, заинтересованный услышанным.

— Расскажи-ка мне поподробнее.

— Он взял четверть миллиона солдат, чтобы наказать кавказских дикарей за разбой в Колхиде. Типично для Митридата! Трудно понять, как он умудрился потерять в бою столько людей. Но, оказывается, дикарям даже не потребовалось для этого драться. Холод в высоких горах сделал дело за них. Две трети понтийских солдат погибли от холода, — объяснил Никомед.

— Рим об этом не знает, — нахмурился Цезарь. — Почему ты не сообщил об этом консулам?

— Потому что это случилось только что. И, во всяком случае, я не обязан сообщать обо всем Риму!

— Пока ты — друг и союзник, ты обязан это делать. Последнее, что мы слышали о Митридате, — что он в Киммерии, восстанавливает свои владения на севере Эвксинского моря.

— Он сделал это, как только Сулла приказал Мурене оставить Понт, — кивнул Никомед. — Но Колхида оставалась непокорной и не хотела платить дань, поэтому он решил сделать в пути остановку и решить вопрос с Колхидой, но тут узнал о набегах дикарей.

— Очень интересно.

— Так что, как ты сам видишь, слона нет.

Глаза Цезаря блеснули:

— И все-таки слон есть! И даже еще больших размеров. Его зовут Рим.

Царь Вифинии не мог сдержаться. Он согнулся пополам от смеха.

— Сдаюсь, сдаюсь! Ты получишь свой флот!

Вошла царица Орадалтис, следом за ней бежала собачка. Царица с удивлением увидела, что ее древний супруг смыл с лица косметику и смеется до слез. К тому же скромно, на расстоянии нескольких футов от молодого римлянина, похожего на тех парней, которые были не прочь сесть к царю Никомеду поближе.

— Дорогая моя, это Гай Юлий Цезарь, — представил царь, отдышавшись немного. — Потомок богини Афродиты, намного знатнее нас. Он только что вынудил меня дать ему огромный флот.

Царица (у которой не было иллюзий относительно Никомеда) царственным кивком приветствовала Цезаря.

— Удивляюсь, что ты не отдал ему все царство, — проговорила она и, прежде чем сесть, налила себе бокал вина и взяла пирожное.

Собачка медленно приблизилась к Цезарю и легла у его ног, глядя на него с восхищением. Когда Цезарь наклонился, чтобы погладить ее, она перевернулась на спину, предлагая почесать ее упитанный животик.

— Как его зовут? — спросил Цезарь, любивший собак.

— Сулла, — ответила царица.

Цезарь вспомнил, как она недавно пнула ногой по яйцам Суллы. Теперь настала очередь ему хохотать.

За обедом он узнал о судьбе Низы, их единственного ребенка и наследницы трона Вифинии.

— Ей пятьдесят лет, и у нее нет детей, — печально сказала Орадалтис. — Конечно, мы не позволили Митридату жениться на ней, и он сделал так, что мы больше нигде не можем найти для нее мужа. Это трагедия.

— Я могу надеяться, что увижу ее перед отъездом? — спросил Цезарь.

— Это не в наших силах, — вздохнул Никомед. — Когда Митридат вторгся в Вифинию и я убегал в Рим в последний раз, я оставил Низу и Орадалтис в Никомедии. И Митридат взял нашу девочку заложницей. Она все еще у него.

— И он женился на ней?

— Думаем, нет. Она никогда не была красавицей и даже в то время была уже слишком стара, чтобы иметь детей. Если она открыто отказала ему, он мог ее убить. Впрочем, последнее, что мы слышали, — она жива и находится в Кабейре, где он содержит женщин, например дочерей и сестер, которым не разрешает выходить замуж, — сказала царица.

— Тогда будем надеяться, царь Никомед, что, когда следующий раз два слона столкнутся на дороге, римский слон победит. Если я не буду участвовать в войне лично, то позабочусь о том, чтобы командующий узнал, где находится царевна Низа.

— К тому времени я, наверное, уже умру, — серьезно сказал царь.

— Ты не можешь умереть, прежде чем вернется твоя дочь!

— Если ей суждено когда-нибудь вернуться, это уже будет понтийская марионетка. В этом все дело, — с горечью отозвался Никомед.

— Тогда тебе лучше завещать Вифинию Риму.

— Как Аттал Третий поступил с Азией, а Птолемей Апион — с Киреной? Никогда! — решительно возразил царь Вифинии.

— Тогда она достанется Понту. А Понт — Риму, и это означает, что в конце концов Вифиния все равно будет римской.

— Не будет, если я смогу помешать этому.

— Ты не сможешь этому помешать, — серьезно сказал Цезарь.

* * *

На следующий день царь сопроводил Цезаря в гавань, где усердно пытался доказать, что присутствующие там корабли не годятся для военных действий.

— Ты же не стал бы держать здесь военный флот, — сказал Цезарь, не поддаваясь на хитрость царя. — Давай проедем в Халкедон.

— Завтра, — молвил царь, все более подпадая под обаяние своего трудного гостя.

— Мы выступим сегодня, — твердо возразил Цезарь. — Как далеко отсюда до Халкедона? Сорок миль? В один день мы не одолеем такое расстояние.

— Мы поплывем на корабле, — сказал царь, ненавидевший путешествовать по суше.

— Нет, мы поедем по суше. Мне нравится чувствовать под ногами землю. Гай Марий, который по браку был моим дядей, говорил мне, что я всегда должен путешествовать по суше. Тогда, если в будущем мне придется участвовать в кампании на этой земле, я буду знать характер местности. Очень полезно.

— Значит, и Марий, и Сулла — оба твои дядья?

— У меня исключительные родственные связи, — торжественно произнес Цезарь.

— Думаю, у тебя есть все, Цезарь! Влиятельные родственники, высокое рождение, тонкий ум, изящное тело и красота. Я очень рад тому, что я — не ты.

— Почему?

— У тебя всегда будут враги. Ревность. Или зависть, если ты предпочитаешь это слово, чтобы описать страстное желание достигнуть чего-то, помимо любви. Они будут идти за тобой по пятам подобно тому, как фурии преследовали бедного Ореста. Кто-то будет завидовать твоей красоте, кто-то — твоему телу, кто-то — твоему происхождению, а найдутся и такие, кто вздумает завидовать твоему уму. Но большинство будут завидовать всему вместе. И чем выше ты поднимешься, тем больше будет зависти. У тебя везде найдутся враги, а друзей у тебя не появится. Ты не сможешь доверять ни мужчине, не женщине.

Цезарь выслушал это спокойно.

— Да, полагаю, это справедливое замечание, — сказал он неторопливо. — И что же ты посоветуешь?

— Однажды, во времена царей, жил один римлянин. Звали его Брут, — начал царь, снова обнаруживая знание Рима. — Брут был очень умный. Но он скрывал это под маской тупоумия, отсюда и его прозвище. И когда царь Тарквиний Гордый убивал людей направо и налево, ему и в голову не пришло уничтожить Брута, который и сверг его и стал первым консулом новой Республики.

— И казнил своих собственных сыновей, когда те попытались вернуть из ссылки царя Тарквиния Гордого и восстановить монархию в Риме, — сказал Цезарь. — Брр! Я никогда не восхищался Брутом. И никогда не стану подражать ему, прикидываясь дурачком.

— Тогда придется принимать все, что тебе выпадет.

— Поверь мне, я приму все, что мне выпадет!

— Уже слишком поздно, чтобы выезжать в Халкедон сегодня, — хитро проговорил царь. — Я бы предпочел ранний ужин, а потом мы еще раз насладимся столь замечательной беседой. На рассвете выедем.

— Хорошо, на рассвете, — бодро согласился Цезарь, — но не отсюда. Я через час отправляюсь в Халкедон. Если ты хочешь со мной, поторопись.

И Никомед поторопился — по двум причинам. Во-первых, он отлично знал, что должен строго следить за своевольным Цезарем. И во-вторых, он был по уши влюблен в молодого человека, который продолжал заявлять, будто не испытывает слабости к мужчинам.

Царь увидел, как Цезарь седлает мула.

— Мул?

— Мул, — высокомерно ответил Цезарь.

— Почему?

— Это идиосинкразия, особенность стиля.

— Ты — на муле, а твой вольноотпущенник на несейском коне?

— Ты же сам видишь.

Вздохнув, царь с помощью слуг уселся в двухколесный экипаж и последовал за Цезарем и Бургундом. Но когда они остановились на ночь под крышей одного землевладельца, такого старого, что он уже и не ожидал снова увидеть своего хозяина, Цезарь извинился перед Никомедом:

— Прости меня. Моя мать сказала бы, что я не дал себе труда немного подумать. Ты очень устал. Тебе нужно было плыть на корабле.

— Мое тело изнемогло, это правда, — с улыбкой отозвался Никомед. — Но твое присутствие делает меня снова молодым.

И действительно, когда он присоединился к Цезарю за завтраком в Халкедоне, где располагалась царская резиденция, он был бодр, говорлив и казался хорошо отдохнувшим.

— Как ты понимаешь, — сказал он, стоя на широком молу, опоясывавшем гавань в Халкедоне, — у меня имеется небольшой военный флот. Двенадцать трирем, семь галер с пятью рядами гребцов каждая и четырнадцать беспалубных кораблей. Это здесь. И еще есть в Хрисополе и в Даскилии.

— Разве Византии не имеет своей доли в пошлине с Боспора?

— Не сейчас. Раньше византийцы действительно брали пошлину. Они были очень сильны, у них был флот, почти равный родосскому. Но после падения Греции, а потом и Македонии им пришлось держать большую сухопутную армию, чтобы сдерживать фракийских варваров, которые все еще нападают на них. Византии просто не мог себе позволить содержать и флот, и армию одновременно. Поэтому теперь пошлину собирает Вифиния.

— Вот почему у тебя несколько скромных маленьких флотов.

— И вот почему я должен сохранить мои скромные маленькие флоты! Я могу отдать Риму десять трирем и пять галер. И еще десять беспалубных кораблей. Остальные предстоит нанять.

— Нанять? — рассеянно переспросил Цезарь.

— Конечно. Как же, ты думаешь, мы набираем флоты?

— Как и мы! Мы строим корабли.

— Расточительно. Но ведь это вы, римляне! — сказал царь. — Держать на плаву собственные корабли, когда они не нужны, стоит больших денег. Поэтому у нас, эллинов Азии и Эгейского моря, флоты минимальные. Если вдруг нам нужны дополнительные корабли, мы нанимаем их.

— Нанимать корабли? Но где? — с изумлением спросил Цезарь. — Если бы корабли можно было взять в Эгейском море, Терм уже давно командовал бы ими.

— Конечно, не в Эгейском море! — с презрением фыркнул Никомед, радуясь тому, что может что-то преподать этому страшно умному юноше. — Я найму их в Пафлагонии и Понте.

— Ты хочешь сказать, что Митридат одолжит корабли своему врагу?

— А почему бы нет? Сейчас они болтаются без дела, и это стоит ему денег. У него не хватает солдат, чтобы укомплектовать команды. Не думаю, что он планирует вторжение в Вифинию и в римскую провинцию Азия в нынешнем или будущем году.

— Значит, мы заблокируем Митилену кораблями, принадлежавшими царству, с которым Митилена так хочет союзничать! — сказал Цезарь, качая головой. — Удивительно.

— Нормально, — быстро возразил Никомед.

— И как же ты собираешься нанимать?

— Через агента. Самый надежный человек сейчас здесь, в Халкедоне.

Цезарь подумал о том, что, вероятно, если корабли будут наняты царем Вифинии для Рима, то Рим должен будет за них заплатить. Но поскольку Никомед, казалось, считал данную ситуацию обычной, Цезарь умно попридержал язык. Во-первых, у него не было денег, а во-вторых, у него не было полномочий на добывание денег. Следовательно, лучше всего принять обстоятельства так, как есть. Но он начал понимать, почему у Рима возникали проблемы в его провинциях и с клиентами-царями. Из разговора с Термом он заключил, что Вифинии заплатят за этот флот — когда-нибудь в будущем. Теперь же он понял, сколько лет Вифинии придется ждать этого.

— Ну вот, обо всем договорились, — сказал царь шесть дней спустя. — Твой флот будет ждать тебя в гавани Абидоса. Можешь забрать его в пятнадцатый день вашего октября. Это почти через два месяца. И конечно, ты проведешь это время со мной.

— Я должен сам следить за тем, как собирают корабли, — возразил Цезарь, не потому, что он так уж хотел избавиться от царя, а потому, что считал контроль необходимым.

— Ты не можешь следить за этим, — сказал Никомед.

— Почему?

— Так не делается.

Они вернулись к Никомеду. Цезарь теперь не чувствовал неприязни к нему. Чем дольше он общался со стариком, тем больше тот ему нравился. И его жена. И ее собачка.

* * *

Поскольку требовалось чем-то занять предстоявшие два месяца, Цезарь наметил путешествия в Пессинунт, Византии и Трою. К сожалению, царь настоял на том, чтобы сопровождать его в Византии, к тому же морем, поэтому Цезарь так и не попал ни в Пессинунт, ни в Трою. Дорога, которая заняла бы два-три дня по суше, растянулась почти на месяц при плавании на корабле. Путешествие с царем оказалось утомительно медленным, поскольку царь останавливался в каждой рыбачьей деревушке и позволял ее обитателям лицезреть свое величество в полном блеске — хотя, из уважения к Цезарю, без толстого слоя косметики.

Греческий по природе и населению, Византии существовал шестьсот лет на мысу гористого полуострова на Боспоре, со стороны Фракии, и имел одну гавань в форме рога с северной стороны и другую, более открытую, с южной. Высокие стены города были мощно укреплены, а о его богатстве свидетельствовали размеры и красота зданий, как частных, так и общественных.

«Фракийский Боспор красивее Геллеспонта и более величествен», — подумал Цезарь, которому случалось плыть по Геллеспонту. Царь Никомед был сюзереном города — это стало ясно с того момента, как королевская баржа вошла в гавань. Все важные лица города появились там, чтобы приветствовать его. Однако от Цезаря не ускользнуло, что некоторые смотрят на него не слишком дружелюбно. Возможно, не всем понравилось, что царь Вифинии в таких добрых отношениях с римлянином. А это вело к другой дилемме. До сих пор общение Цезаря с царем Никомедом имело место в пределах Вифинии, где жители хорошо знали своего правителя, любили и понимали его. В Византии все обстояло не так. Вскоре стало очевидно, что здесь Цезаря принимают за любовника царя Вифинии.

Было бы очень легко опровергнуть это предположение: несколько слов здесь, несколько слов там о старых дураках, которые выставляют себя старыми дураками, и какая досада ради флота возиться со старым дураком. Но дело в том, что Цезарь не мог так поступить. Он полюбил Никомеда — во всех отношениях, кроме того, в чем его подозревали. И он не мог обидеть бедного старика, нанося ему удар в то самое место, которое и для него самого было наиболее чувствительным. Цезарь не смел задеть его гордость. Однако имелись убедительные причины прояснить ситуацию, главным образом потому, что было затронуто будущее самого Цезаря.

Он всегда знал, куда он шел, — все время вверх, только к вершине. Плохо осуществлять такое восхождение, скрывая от всех истинную свою натуру. Но еще хуже пытаться это делать, зная, что выводы о тебе делаются неправильные. Будь царь моложе, Цезарь мог бы решиться на прямое обращение к нему, ибо, хотя Никомед и осуждал нетерпимое отношение римлян к гомосексуализму как неэллинское и даже варварское, он постарался бы сам рассеять неблагоприятную для Цезаря иллюзию — в силу своей природной теплоты и благодушия. Но преклонный возраст царя останавливал Цезаря. Он не мог быть уверен в том, что рана, которую он нанесет при таком обращении, не окажется слишком тяжелой. После юности, проведенной в жестких рамках самоограничения, Цезарь открыл для себя одну истину. Жизнь постоянно преподносит головоломки, которые очень трудно разгадать.

Возмущение Византия римлянами было вызвано, конечно, захватом города Фимбрией и Флакком четыре года назад, когда они — назначенные правительством Цинны — решили, что лучше идти в Азию и воевать с Митридатом, нежели отправляться в Грецию и воевать с Суллой. Для Византия не имел значения тот факт, что Фимбрия убил Флакка, а Сулла уничтожил Фимбрию. Важно было лишь то, что город страдал. А здесь их сюзерен ласкается к римлянину.

Итак, приняв решение, Цезарь поставил перед собой цель произвести на византийцев хорошее впечатление и по возможности спасти свое достоинство. В этом ему могли помочь его ум и образованность. Кроме того, он прибег к услугам еще одного своего качества, о котором так сожалела его мать, — обаяния. Благодаря этому знатнейшие граждане города несколько смягчили свое отношение к римлянину, видя, насколько он отличается от исключительно невоспитанных и тупых Флакка и Фимбрии. Но в конце концов Цезарь вынужден был признать: все это, вкупе с его внешностью, укрепило их убеждение относительно его подлинных сексуальных наклонностей. Понятие «мужчина-самец» не предполагает наличия обаяния.

Тогда Цезарь пошел в лобовую атаку. Первая фаза этой атаки состояла в том, что он стал грубо пресекать все попытки сближения со стороны мужчин. Вторая — в том, чтобы выяснить имя самой знаменитой куртизанки Византия и заняться с ней любовью. Ублажать ее до тех пор, пока она не запросит пощады.

— У него пенис, как у осла, и он настоящий развратник, — с утомленным видом сообщила она всем своим друзьям и любовникам, потом улыбнулась, вздохнула и чувственно раскинула руки. — О, как он великолепен! У меня уже столько лет не было такого мальчика!

И это сработало, не обидев царя Никомеда. Теперь его преданность римскому юноше виделась в истинном свете — как безнадежная страсть.

А теперь — обратно в Никомедию, к царице Орадалтис, к собачке Сулле, в этот сумасшедший дворец с его множеством мальчиков и его пререкающимися и интригующими слугами.

— Мне жаль, но я вынужден ехать, — объявил Цезарь царю и царице за их последним совместным ужином.

— Нам не менее жаль отпускать тебя, — хмуро отозвалась царица Орадалтис, подталкивая ногой собачку.

— Ты вернешься, после того как вы усмирите Митилену? — спросил царь. — Нам бы очень этого хотелось.

— Вернусь. Даю вам слово, — ответил Цезарь.

— Хорошо! — Никомед был доволен. — А теперь, пожалуйста, объясни мне одну латинскую загадку, которую я никак не могу разгадать. Почему cunnus — мужского рода, а mentula — женского?

Цезарь растерялся:

— Не знаю.

— Ведь должна же быть причина.

— Честное слово, я никогда не думал об этом. Но теперь, когда ты обратил мое внимание на данную проблему, я тоже заинтересовался.

— Cunnus должно быть cunna. Это ведь женские гениталии, в конце концов! A mentula должен быть mentulus, коль скоро это пенис. Вы, римляне, так гордитесь свои мужским достоинством, а на самом деле ваши женщины — мужчины, а мужчины — женщины!

И царь откинулся на спинку кресла, весь сияя.

— Ты выбрал не слишком вежливые слова для обозначения наших интимных органов, — серьезно отозвался Цезарь. — Cunnus и mentula — ругательства. Ответ очевиден, я думаю. Род слова обозначает пол, который должен найти себе пару. Пенис предназначен для женского органа, а судьба вагины — приветствовать приход пениса.

— Ерунда! — воскликнул царь.

— Софистика! — молвила царица, пожав плечами.

— А ты что скажешь об этом, Сулла? — спросил Никомед у собаки, к которой он стал относиться намного лучше после приезда Цезаря, может быть потому, что Орадалтис больше не использовала пса, чтобы так безжалостно дразнить старика.

Цезарь расхохотался:

— Когда я вернусь домой, я обязательно спрошу его об этом!

После отъезда Цезаря дворец опустел. Два престарелых обитателя бродили по дворцу, сбитые с толку, и даже собака была печальна.

— Он стал нам сыном, которого у нас никогда не было, — сказал Никомед.

— Нет! — решительно возразила Орадалтис. — Он — сын, которого у нас никогда не могло быть. Никогда.

— Из-за моей наследственной предрасположенности?

— Конечно, нет! Потому что мы не римляне. А он — римлянин.

— Может быть, вернее сказать: он — это он.

— Никомед, как ты думаешь, он вернется?

Этот вопрос, казалось, взбодрил царя.

— Да, я верю, что он вернется, — очень твердо ответил он.

* * *

Когда Цезарь прибыл в Абидос в октябрьские иды, он увидел обещанный флот, стоявший на якоре: два огромных понтийских боевых корабля, восемь квинкверем, десять трирем и двадцать добротно построенных, но не слишком приспособленных к военным действиям галер.

В письме царя Цезарю говорилось:

Поскольку корабли нужны для блокады, а не для преследования в море, я достал тебе вспомогательные суда, широкие, с палубами. Это бывшие торговые корабли. Они послужат тебе вместо двадцати беспалубных боевых галер, которые ты просил. Если ты хочешь, чтобы жители Митилены зимой не имели доступа к гавани, тебе потребуются более остойчивые суда, а не легкие галеры, которые приходится вытаскивать на берег при приближении шторма. Купцы смогут выдержать шторм, при котором ни одно другое судно не осмелится оставаться в открытом море. Два понтийских корабля тоже, думаю, будут полезны, хотя бы своим грозным видом. Они в состоянии пробить любое заграждение, поэтому пригодятся при атаке. Капитан порта в Синопе был готов отдать их даром, только за питание и жалованье командам (по пятьсот человек на судне). Как он говорит, у царя Понта нет для них работы в данный момент. С этим письмом я посылаю счет.

Расстояние от Абидоса на Геллеспонте до Анатолийского побережья острова Лесбос севернее Митилены составляло около сотни миль, на что, как сказал старший лоцман, понадобится от пяти до десяти дней, если погода удержится и все корабли будут в хорошем состоянии.

— Тогда нам лучше удостовериться, что сейчас все они в хорошем состоянии, — сказал Цезарь.

Не привыкший к работе с навархом (ибо, как полагал Цезарь, таков его теперешний статус, пока он не прибудет на Лесбос), который настаивал, что его корабли следует тщательно проверить перед отплытием, старший лоцман собрал троих корабельных плотников из Абидоса и тщательно осмотрел каждое судно. При этом Цезарь неотступно следовал за ними, заглядывая через плечо и задавая бесчисленные вопросы.

— Ты не страдаешь морской болезнью? — с надеждой спросил старший лоцман.

— Нет, насколько я знаю, — ответил Цезарь, весело блеснув глазами.

За десять дней до ноябрьских календ флот составом в сорок кораблей вышел в Геллеспонт, где течение — из Эвксинского в Эгейское море — несло их к южному устью пролива у мыса Мастусия на фракийской стороне и дельте реки Скамандр на азиатской стороне. Недалеко от этого места, вниз по течению реки Скамандр, лежала Троя — легендарный Илион, с пепелища которого бежал его предок Эней, спасаясь от Агамемнона. «Жаль, что нет возможности посетить это внушающее страх место», — подумал Цезарь. Потом пожал плечами: что ж, будут и другие случаи побывать здесь.

Погода держалась. В результате флот — все еще в хорошем состоянии — прибыл к правой стороне северного мыса Лесбоса на шесть дней раньше срока. Поскольку Цезарь хотел явиться к месту назначения именно первого ноября, он снова проконсультировался у старшего лоцмана и разместил флот в бухте, расположенной в широком углублении береговой линии Кидонийского полуострова, где со стороны Лесбоса его не было видно. Противник на Лесбосе не волновал Цезаря: он хотел удивить осаждавшую Митилену римскую армию. И натянуть нос Терму.

— Тебе исключительно везет, — сказал старший лоцман, когда флот снова снялся с якоря накануне ноябрьских календ.

— Каким образом?

— Мне никогда не случалось плавать в таких хороших условиях в это время года — вот уже несколько дней стоит хорошая погода.

— Тогда с наступлением ночи мы войдем в любое укрытое место, какое сможем найти на Лесбосе. Завтра на рассвете я возьму самый быстроходный лихтер и поищу нашу армию, — сказал Цезарь. — Нет смысла снимать с якоря весь флот, пока я не узнаю, где именно военачальник намерен его разместить.

* * *

На следующий день с восходом солнца Цезарь нашел римскую армию, сошел на берег, чтобы отыскать Терма или Лукулла — любого, кто командует в данный момент. Оказалось, это Лукулл. Терм все еще находился в Пергаме.

Они встретились у того места, где Лукулл наблюдал за постройкой стены и рва через узкую, гористую полоску земли, на которой стоял город Митилена.

[Карта 8 - "Геллеспонт, Пропонтида, Фракийский Боспор, Вифиния, Мизия, провинция Азия и Лесбос"][8]

Цезаря, конечно, разбирало любопытство. А Лукулл был раздражен, ему сообщили только, что какой-то незнакомый трибун хочет его видеть. Лукулл считал всех незнакомых младших офицеров занудами. Его влияние в Риме возросло с тех пор, как он явил себя преданным квестором Суллы. Лукулл оказался единственным легатом, который согласился идти на Рим в тот первый раз, когда Сулла был консулом. И с тех пор он оставался человеком Суллы — до такой степени, что Сулла доверял ему дела, которые обычно поручались чиновникам, занимавшим прежде преторские должности. Он вел военные действия против Митридата и остался в провинции Азия после ухода Суллы. Он удерживал Азию для Суллы, пока губернатор Мурена занимался неправомочной войной с Митридатом на земле Каппадокии.

Цезарь увидел стройного симпатичного человека чуть выше среднего роста. Он шел немного напряженной походкой. Причиной тому было не физическое недомогание — просто Лукулл о чем-то глубоко задумался. Его нельзя было назвать красивым, но определенно интересным: удлиненное бледное лицо, обрамленное копной жестких вьющихся волос того неопределенного цвета, который называется мышиным. Когда он подошел ближе, Цезарь увидел его глаза — ясные, светлые, холодного серого цвета.

Брови командующего сошлись на переносице.

— Слушаю тебя.

— Я Гай Юлий Цезарь, младший военный трибун.

— Посланец губернатора, я полагаю?

— Да.

— Ну и что? Зачем было звать меня? Я занят.

— У меня для тебя флот, Луций Лициний.

— Флот для меня?

— Тот, который губернатор велел мне взять в Вифинии.

Холодный взгляд остановился на Цезаре.

— О боги!

Цезарь молча ожидал.

— Вот это хорошие новости! Я и не знал, что Терм посылал двух трибунов в Вифинию, — сказал Лукулл. — Когда он направил тебя? В апреле?

— Насколько мне известно, я — единственный, кого он посылал.

— Цезарь… Цезарь… Ты же не можешь быть тем, кому он дал приказ в конце квинктилия?

— Да, это я.

— И у тебя уже есть флот?

— Да.

— Тогда ты должен будешь возвратиться, трибун. Царь Никомед сбыл тебе хлам.

— В этом флоте хлама нет. У меня сорок кораблей, которые я лично проверил на плавучесть. Два больших корабля, восемь квинкверем, десять трирем и двадцать бывших торговых судов, которые, по словам царя, лучше подойдут для зимней блокады, чем легкие беспалубные боевые галеры, — сказал Цезарь, так усердно скрывая при этом свое удовольствие, что Лукулл ничего не заметил.

— О боги! — Лукулл стал внимательно разглядывать молодого трибуна, словно тот был уродцем в цирковой интермедии. Левый угол его рта приподнялся, взгляд немного потеплел. — Как тебе это удалось?

— Я умею убеждать.

— Хотел бы я знать, что именно ты ему говорил! Ведь Никомед — скряга. Он как бедняк, который боится потерять свой последний сестерций.

— Не беспокойся, Луций Лициний, у меня его счет.

— Зови меня Лукулл. Здесь не меньше шести Луциев Лициниев. — Военачальник направился к берегу. — Представляю, какой это счет! И сколько же он требует за два больших корабля?

— Только еду и жалованье командам.

— О боги! — в третий раз вымолвил Лукулл. — Где же этот волшебный флот?

— Около мили вверх по берегу к Геллеспонту. Стоит на якоре. Я подумал, что лучше сначала приехать самому, чтобы узнать, хочешь ли ты разместить флот здесь или он должен сразу же блокировать бухты Митилены.

Лукулл немного расслабился.

— Думаю, трибун, мы сразу же поставим его там, где надо. — Он потер руки. — Какой шок для Митилены! Там, в городе, думают, что у них в распоряжении вся зима, чтобы запастись провизией.

Когда они дошли до лихтера и Лукулл проворно поднялся на палубу, Цезарь отстал.

— Ну, трибун? Разве ты не едешь?

— Если хочешь. Я незнаком с военным этикетом, поэтому не хочу делать ошибок, — откровенно сказал Цезарь.

— Давай, поднимайся!

Лукулл заговорил снова только после того, как двадцать гребцов, по десять с каждого борта, вывели лихтер из гавани.

— Не знаешь военного этикета? Тебе же уже больше семнадцати, трибун, ведь так? Ты не говорил, что ты контубернал.

Подавив вздох (Цезарь понимал, что устанет объяснять, пока Лукулл все поймет), молодой человек сказал как бы между прочим:

— Мне девятнадцать, но это моя первая кампания. До июня я был фламином Юпитера.

Но Лукуллу и не требовалось знать детали. Он был слишком занят и слишком умен. Поэтому он кивнул, приняв на веру все, что большинство людей хотели бы услышать в подробностях.

— Цезарь… Твоя тетя была первой женой Суллы?

— Да.

— Значит, он покровительствует тебе.

— В данный момент.

— Хороший ответ! Я его преданнейший сторонник, трибун, и должен тебя предупредить, учитывая ваши родственные связи: я никому не позволю критиковать диктатора.

— От меня, Лукулл, ты критики не услышишь.

— Хорошо.

Замолчали. Тишину нарушало только равномерное дыхание двадцати гребцов, одновременно погружавших весла в воду. Затем Лукулл снова заговорил, повеселев:

— И все же я хотел бы знать, как тебе удалось реквизировать флот у царя Никомеда.

И тут скрываемое до сих пор удовлетворение вдруг всплыло на поверхность, причем таким способом, который Цезарь еще не научился контролировать. Он сболтнул лишнее человеку, которого не знал:

— Достаточно сказать, что губернатор рассердил меня. Он отказался поверить, что я смогу доставить сорок кораблей к ноябрьским календам. Моя гордость была задета, и я решил, что доставлю ему необходимые корабли. И я доставил их! Потому что губернатор не верил в мою способность сдержать слово.

Такой ответ очень не понравился Лукуллу. Он презирал самоуверенных людей в своей армии на любом уровне и посчитал эту тираду омерзительно высокомерной. Поэтому решил поставить самоуверенного юнца на место.

— Я очень хорошо знаю размалеванную старую проститутку, — проговорил Лукулл ледяным тоном. — Конечно, ты очень симпатичный, а он действительно пользуется очень дурной славой. Ты ему понравился? — Поскольку Лукулл не хотел слышать ответ Цезаря, он сразу продолжил: — Да, конечно, он влюбился в тебя! О, ты хорошо поработал, Цезарь! Не у каждого римлянина хватит благородства поставить интересы Рима выше собственного целомудрия. Думаю, нам надлежит именовать тебя «лицом, которое заработало сорок кораблей». Или это была задница?

Цезаря охватила такая ярость, что он с силой вонзил ногти в ладони, чтобы не распустить руки. За всю свою жизнь ему никогда не приходилось так бороться с собой. Но он сдержался. Сдержался ценой, о которой никогда не забудет. Его широко открытый, немигающий взгляд остановился на Лукулле. И Лукулл, который до этого много раз видел такие же гневные глаза, побледнел. Будь на лодке место, куда он мог бы отойти, он отступил бы, чтобы до него нельзя было дотянуться. Но он не пошевелился. Не без усилия.

— Свою первую женщину я имел, когда мне, было около четырнадцати лет. Это значит, что я очень хорошо знаю женщин. И то, в чем ты сейчас обвинил меня, Лукулл, — это своего рода подлость, которая присуща только женщинам. У женщин, Луций Лициний Лукулл, нет другого оружия, кроме того, что они прячут между ног. День, когда мне придется прибегнуть к сексуальной хитрости, Луций Лициний Лукулл, будет тем самым днем, когда я проткну мечом свой живот. У тебя гордое имя, но по сравнению с моим оно ничтожнее пыли. Ты запятнал мое dignitas. И я не успокоюсь, пока не смою это пятно. Как я получил этот флот, тебя не касается. И Терма тоже! Но ты можешь быть уверен: он был получен честным путем, без необходимости лечь в постель с царем или царицей. Я не добиваюсь своего подобным способом. У меня есть ум — дар, которым, мне кажется, обладают лишь немногие. Поэтому я достигну большего и пойду дальше. Вероятно, значительно дальше, чем ты.

Закончив, Цезарь отвернулся и посмотрел на удалявшуюся панораму — строительство осадных сооружений, из-за которых окраины Митилены превратились в руины. А Лукулл, задохнувшийся от гнева, мог только радоваться тому, что словесный поединок проходил на латыни, иначе гребцы разнесли бы по всему свету содержание разговора. «О, благодарю тебя, Сулла! Какую осу ты послал, чтобы оживить нашу спокойную осаду! С ним будет больше неприятностей, чем с тысячью Митилен».

Остальная часть пути была проделана в полном молчании. Цезарь замкнулся в себе, а Лукулл ломал голову над тем, как найти способ, чтобы восстановить положение, не принося в жертву хорошее мнение о себе самом. Было немыслимо, чтобы он, командующий, мог опуститься до извинений перед младшим военным трибуном. И поскольку он никак не мог найти подходящего решения, то в конце короткого пути быстро поднялся на палубу ближайшего корабля, сделав вид, словно Цезаря не существует.

Твердо стоя на палубе, Лукулл протянул правую руку ладонью вниз, тем самым не позволяя Цезарю подняться по трапу.

— Не беспокойся, трибун, — холодно проговорил он. — Возвращайся в мой лагерь и найди, где остановиться. Я не хочу тебя видеть.

— Я могу поискать моих слуг и лошадей?

— Конечно.

* * *

Если Бургунд, хорошо знавший своего хозяина, и был уверен, что случилось что-то очень нехорошее, пока Цезарь отсутствовал, то он оказался достаточно умен, чтобы промолчать и ничего не сказать об измученном, тусклом выражении его лица, когда они отправились по суше к лагерю Лукулла.

Сам Цезарь не помнил расположения лагеря. Часовой показал вниз по via principalis и сказал младшему военному трибуну, что тот найдет свое жилье во втором кирпичном здании справа. Полдень еще не наступил, но было такое чувство, что утро уже тянулось тысячу часов. Усталость, которую чувствовал Цезарь, была совершенно новой — мрачной, страшной, слепой.

Поскольку это был постоянный лагерь, который должен простоять до весны, его обитатели обосновались с комфортом. Для рядовых построили бесконечные ряды приземистых деревянных бараков. В каждом бараке жило по восемь солдат. Нестроевики разместились в домах больших размеров, в каждом — по восемьдесят человек. Для полководца возвели из кирпича-сырца дом, который можно было смело назвать особняком. У старших легатов — дома подобного же рода. Для офицеров среднего ранга предназначалось здание в четыре этажа, а для младших военных трибунов — такое же, только поменьше.

Открыв дверь, Цезарь остановился на пороге. Услышав голоса, он не решался войти. Его слуги и животные ожидали на дороге.

Сначала он ничего не мог разглядеть, но глаза очень быстро привыкли к освещению, и Цезарь успел разглядеть помещение, прежде чем кто-либо его заметил. Посередине комнаты находился большой деревянный стол, вокруг которого, положив ноги на столешницу, сидели семеро молодых людей. Цезарь не знал никого. Вот кара за то, что он был фламином Юпитера. Человек с приятным лицом, крепкого телосложения, сидящий в дальнем конце стола, посмотрел на дверь и первым увидел Цезаря.

— Привет! — бодро сказал он. — Входи, кто бы ты ни был.

Цезарь вошел, всем своим видом демонстрируя уверенность, которой не чувствовал. Лицо его все еще горело после обвинения Лукулла. Семеро присутствующих увидели Аполлона — смертного, а не мифического. Все медленно сняли ноги со стола. После того первого приветствия никто не сказал ни слова. Все просто смотрели на него широко открытыми глазами.

Затем человек с приятным лицом встал и протянул руку.

— Авл Габиний, — представился он и засмеялся. — Не смотри так надменно, кто бы ты ни был! Мы уже сыты такими.

Цезарь взял протянутую руку, крепко пожал.

— Гай Юлий Цезарь, — ответил он, но улыбнуться в ответ не смог. — Думаю, меня расквартировали здесь. Младший военный трибун.

— Мы знали, что восьмого где-нибудь найдут, — сказал Габиний, повернувшись к остальным. — Теперь полный состав — младшие военные трибуны — самое дно общества и шип в боку нашего полководца. Время от времени мы выполняем работу. Но поскольку нам не платят, Лукулл не может настаивать на этом. Мы только что пообедали. Что-то еще осталось. Но сначала познакомься с твоими товарищами-страдальцами.

Остальные уже были на ногах.

— Гай Октавий.

Невысокого роста мускулистый молодой человек, Гай Октавий был хорош греческой красотой. Каштановые волосы и карие глаза. Только уши торчат, как ручки у глиняной кружки. Его рукопожатие было приятно крепким.

— Публий Корнелий Лентул, просто Лентул.

Заносчивый — очевидно. И типичный Корнелий — смуглая кожа, простое лицо. Он выглядел так, словно ему трудно держаться, однако он старался, неуверенный, но упрямый.

— Лентул-модник — Луций Корнелий Лентул Нигер. Конечно, мы зовем его Нигер.

Еще один заносчивый, еще один типичный Корнелий, еще более надменный, чем просто Лентул.

— Луций Марсий Филипп-младший. Мы зовем его Липп. Он лентяй.

Прозвище было недобрым, потому что глаза у Липпа совсем не были гнойные. Они были очень большие, темные, мечтательные. И лицо значительно более приятное, чем у его отца, — конечно, наследство бабушки из рода Клавдиев, на которую он похож. Он производил впечатление добродушной безмятежности. Рукопожатие его оказалось мягким, но не вялым.

— Марк Валерий Мессала Руф. Известный как Рыжий Руф.

Не самонадеян, хотя патрицианское имя прозвучало довольно надменно. Рыжий Руф был действительно рыжим — рыжие волосы, рыжие глаза. Но нрава, казалось, спокойного.

— И последний, как всегда, потому что мы обычно смотрим поверх его головы, — Марк Кальпурний Бибул.

Бибул был самым надменным из всех. Вероятно, потому что он был маленький, тщедушный человечек. Черты его лица сами сложились в естественное выражение превосходства. Острые скулы, горбатый римский нос, рот всегда словно чем-то недоволен, совершенно прямые брови над слегка выпученными бледно-серыми глазами. Волосы и брови очень светлые, почти белесые, без золотистого оттенка, что делало его старше своих двадцати одного года.

Очень редко у двух человек с первого взгляда возникает обоюдная неприязнь, которую ни фактами, ни логикой объяснить невозможно. Она инстинктивна и неискоренима. Такова была неприязнь, которая мгновенно вспыхнула между Гаем Юлием Цезарем и Марком Кальпурнием Бибулом. Царь Никомед говорил о врагах. Так вот, это был враг, Цезарь не сомневался.

Габиний отодвинул от стены восьмой стул и поставил его к столу между своим собственным и стулом Октавия.

— Сядь и поешь, — предложил он Цезарю.

— Я с удовольствием сяду, но извините меня, если я есть не буду.

— Вина, ты выпьешь немного вина!

— Я никогда его не пью.

Октавий захихикал.

— О, тебе понравится здесь жить! — воскликнул он. — Обычно здесь напиваются так, что весь пол в блевотине.

— Ты — фламин Юпитера! — воскликнул сын Филиппа.

— Был им, — поправил Цезарь, не желая больше ничего говорить. Но потом передумал и продолжил: — Лучше я расскажу вам сейчас, чтобы больше мне не задавали вопросов.

Он рассказал свою историю спокойно, твердым голосом, настолько тщательно подбирая слова, что все они вскоре поняли, что новый трибун — интеллектуал, если не ученый.

— Ну и история, — молвил Габиний, когда рассказ был окончен.

— Значит, ты все еще женат на дочери Цинны? — сказал Бибул.

— Да.

— И теперь, — засмеялся Октавий, — у нас уже нет никакой надежды прекратить эту древнюю вражду, Габиний! С Цезарем у нас четыре патриция! Война на смерть!

Остальные бросили на него испепеляющие взгляды, и он затих.

— Приехал прямо из Рима, да? — спросил Руф.

— Нет, из Вифинии.

— А что ты делал в Вифинии? — простодушно спросил Лентул.

— Собирал флот для осады Митилены.

— Спорю, что старый женоподобный Никомед в тебя влюбился, — ухмыльнулся Бибул.

Он знал, что проявляет невоспитанность, рассчитанную на то, чтобы оскорбить присутствующих. Возможно, он не хотел говорить этого. Но его язык не сдержался.

— Да, представь себе, — холодно сказал Цезарь.

— И ты получил свой флот? — продолжал Бибул.

— Естественно, — ответил Цезарь с надменным видом.

Бибул колюче засмеялся:

— Естественно? Ты хочешь сказать — неестественно?

Никто не успел заметить, как все произошло. Цезарь молниеносно облетел стол. Шесть пар глаз увидели только, что он держит Бибула на весу одной рукой. Выглядело это странно, даже комично. Бибул размахивал руками перед улыбающимся лицом Цезаря, но его руки были слишком коротки, чтобы дотянуться, — сцена из мима.

— Если бы ты не был блохой, — сказал Цезарь, — я бы сейчас зарыл твою морду в булыжник на улице. К сожалению, Блоха, это было бы равносильно убийству. Ты слишком ничтожен, чтобы делать из тебя месиво. Поэтому не попадайся мне на пути!

Все еще держа Бибула на весу, он обвел взглядом комнату в поисках чего-нибудь подходящего и увидел шкаф высотой футов в шесть. Без большого усилия Цезарь посадил Бибула на шкаф, ловко избежав удара сапогом.

— Подергай там немного ногами, Блоха.

И вышел на улицу.

— А прозвище Блоха тебе подходит, Бибул! — смеясь, сказал Октавий. — Теперь я буду звать тебя Блохой. Ты этого заслуживаешь. А ты как думаешь, Габиний? Будешь звать его Блохой?

— Я скорее буду звать его Задницей, — раздраженно ответил Габиний, красный от гнева. — Что заставило тебя так сказать, Бибул? Для этого не было никакого повода. Твоя грубость бросает тень на всех нас! — Он посмотрел на остальных. — Мне все равно, что вы будете делать, но я пойду помогу Цезарю разгружать вещи.

— Снимите меня! — крикнул Бибул со шкафа.

— Только не я! — с презрением отозвался Габиний.

В результате никто не захотел помочь ему. Бибулу пришлось соскочить на пол, потому что легкий шкаф был очень неустойчив и, спускаясь на руках, Бибул рисковал опрокинуть его на себя. В разгаре своего гнева он почувствовал замешательство и стыд: Габиний прав, что на него нашло? Все, чего он добился этим, — показал себя грубияном, выставил себя на посмешище, потерял уважение товарищей. Он даже не мог успокоить себя тем, что одержал верх, ибо этого не произошло. Цезарь легко победил — победил с честью, не ударив человека, который меньше его, но лишь выставив напоказ его ничтожность. Естественно, что Бибула раздражали рост и мускулы других, поскольку сам он статью не обладал. Он хорошо знал, что мир принадлежит крупным, внушительным людям. Просто одного взгляда на Цезаря было достаточно, чтобы отвергнуть его, Бибула, — его некрасивое лицо, жалкое тело, ничтожный рост. А потом, в дополнение к своим превосходным физическим качествам, новичок выдал целый поток беглой речи, красиво выбранных слов. Несправедливо!

Бибул не знал, кого ненавидит больше — себя или Гая Юлия Цезаря, человека, обладающего всем.

С улицы доносились взрывы хохота, слишком интригующие, чтобы Бибул мог противостоять искушению. Он тихо прокрался к двери, встал сбоку и украдкой выглянул. Там стояли шестеро его товарищей трибунов, держась за животы от смеха, а человек, у которого было все, садился верхом на мула! Что он говорил при этом, Бибул не слышал. Но он знал, что слова были остроумные, смешные, очаровательные, неотразимые, обворожительные, интересные, идеально подобранные, способные воздействовать на слушателей.

— Ну, — сказал он себе, тихонько направляясь в свою комнату, — от этой блохи он никогда, никогда, никогда не избавится!

* * *

С приходом зимы в осаде Митилены наступила та фаза, когда осаждающие просто сидят и ждут, когда осажденные начнут голодать. А Луций Лициний Лукулл нашел наконец время написать письмо своему обожаемому Сулле.

Надеюсь, все это кончится весной благодаря крайне удивительному обстоятельству, о котором я напишу ниже. Во-первых, я бы хотел, чтобы ты оказал мне любезность. Если мне удастся закончить дела весной, можно ли мне вернуться домой? Прошло уже очень много времени, дорогой Луций Корнелий, и мне очень хочется снова увидеть Рим, не говоря уж о тебе. Мой брат Варрон Лукулл теперь достиг нужного возраста и набрался опыта, чтобы стать курульным эдилом, и я хотел бы разделить с ним эту должность. Больше нет должности, которую могут делить два брата. Подумай об играх, которые мы будем устраивать! Не говоря уже об удовольствии совместной работы плечом к плечу. Мне тридцать восемь, моему брату тридцать шесть — преторский возраст, но мы еще не были эдилами. Наше имя требует, чтобы мы стали эдилами. Пожалуйста, предоставь нам эту должность, а потом разреши мне при первой возможности стать претором. Но если ты считаешь, что моя просьба неблагоразумна или я этого не заслуживаю, я, конечно, пойму.

Терм, кажется, справляется в провинции Азия, поручив мне осаду Митилены, чтобы чем-то меня занять и чтобы я ему не мешал. Неплохой человек. Местные его любят, потому что у него хватает терпения слушать их байки о том, почему они не могут заплатить дань. Но, терпеливо выслушав их, он все же велит им заплатить эту дань.

Те два легиона, которые у меня здесь, состоят из грубых, неотесанных солдат. Они были с Муреной в Каппадокии и Понте, и до этого — у Флакка. Они держат себя независимо, чего я не люблю и стараюсь выбить из них. Конечно, они возмущаются твоим указом, запрещающим им когда-либо вернуться в Италию, потому что они простили Фимбрии убийство Флакка, и регулярно посылают ко мне депутации, спрашивая, не отменен ли еще указ. И уходят ни с чем. Теперь они изучили меня достаточно, чтобы понять: я казню каждого десятого, будь у меня хоть малейший повод. Они солдаты Рима и должны делать то, что им приказывают. Меня очень раздражает, когда рядовые солдаты и младшие трибуны считают, будто у них есть право высказывать свое мнение — а иногда и более того.

Мне кажется сейчас, что к весне Митилена дойдет до такого состояния, когда я смогу начать фронтальное наступление. Я построю несколько осадных башен — и, надеюсь, наступление будет успешным. Если я смогу добиться сдачи города к лету, остальная часть провинции Азия ляжет к нашим ногам укрощенной.

Главная причина, почему я так уверен, заключается в том, что у меня сейчас есть великолепный флот от — никогда не догадаешься! — от Никомеда! В конце квинктилия Терм послал к Никомеду твоего племянника, Гая Юлия Цезаря, чтобы получить флот из Вифинии. Он написал мне об этом, хотя никто из нас не ожидал увидеть корабли до марта или даже апреля следующего года. Но, вероятно, представь себе, Терм имел дерзость посмеяться над самоуверенностью юного Цезаря. Поэтому Цезарь взбрыкнул и дерзко потребовал от Терма назвать количество необходимых кораблей и дату. Сорок кораблей, половина из них палубные квинкверемы и триремы, к первому ноября — таков был приказ Терма этому своенравному молодому человеку.

Но поверишь ли, Цезарь появился в моем лагере в ноябрьских календы с превосходным флотом! Намного лучшим, нежели мы могли ожидать от такого скряги, как Никомед. Он привел еще два больших корабля, за которые не нужно платить — только провиант и жалованье командам. Увидев счет, я был поражен: Вифиния еще получит свою прибыль! Конечно, не очень большую. Что обязывает меня вернуть флот, как только Митилена падет. И заплатить. Я надеюсь выделить средства из трофеев, конечно, но если трофеи окажутся не такими внушительными, как я ожидаю, есть ли способ убедить казну финансировать часть расходов?

Должен добавить, что молодой Цезарь вел себя высокомерно и дерзко, когда передавал мне флот. Я был вынужден несколько укротить его. Естественно, существует лишь один способ получить от старой проститутки Никомеда такой великолепный флот за столь короткое время — переспать с ним. И это я ему сказал, чтобы поставить его на место. Но сомневаюсь, что существует на свете какой-либо способ действительно поставить его на место! Он набросился на меня, как очковая змея, и сказал мне, что ему не надо прибегать к женским хитростям, чтобы получить что-либо, и что в тот день, когда ему придется это сделать, он проткнет себе живот. И я теперь не знаю, что с ним делать, как научить его дисциплине, — проблема, которой у меня не бывает, как ты знаешь. Я подумал: может быть, его товарищи, младшие военные трибуны, смогут это сделать за меня. Ты помнишь их — ты должен был видеть их в Риме. Габиний, два Лентула, Октавий, Мессала Руф, Бибул и сын Филиппа.

Думаю, малыш Бибул пытался это сделать. И в результате оказался на высоком шкафу. С тех пор лагерь младших военных трибунов разделился. На сторону Цезаря встали Габиний, Октавий и сын Филиппа. Руф — нейтрал. А два Лентула и Бибул ненавидят его. Во время осад среди молодых людей всегда возникают неприятности, конечно из-за скуки. Трудно заставить молодых злодеев работать. Даже для меня. Но от Цезаря неприятностей сверх меры. Я не люблю заниматься людьми такого низкого уровня, но в нескольких случаях у меня не было выбора. Цезарь — это наказание. Слишком смазливый, слишком самоуверенный и, увы, знает, что он очень умен.

Однако следует отдать Цезарю должное, он работяга. Он не отдыхает. Я не совсем знаю, каким образом, но почти каждый солдат в лагере, кажется, знает его и любит. И еще, к сожалению, он берет на себя контроль. Мои легаты стали избегать его, потому что он не принимает приказов по работе, если не одобряет способа выполнения. И к несчастью, его способ всегда лучший! Он — из тех, кто все прорабатывает в уме, прежде чем нанести первый удар или дать распоряжение подчиненному. И в результате очень часто мои легаты ходят с багровыми лицами.

Единственный способ, которым мне удается уколоть его самолюбие, — спрашивать его, как он получил такой чудесный флот от Никомеда за такую ничтожную цену. И это действует. Он приходит в ярость. Но сделает ли он то, чего я жду от него, — ударит ли он меня? Получу ли я повод привлечь его к военно-полевому суду? Нет! Он чересчур умен и слишком хорошо держит себя в руках. Конечно, он мне не нравится. А тебе? У него хватило наглости сказать мне, что мое происхождение по сравнению с его — это даже меньше, чем пыль!

Хватит о младших трибунах. Нужно бы что-нибудь сказать о более важных людях, например, о старших легатах. Но боюсь, что о них я ничего не могу придумать.

Я слышал, ты занялся брачными делами и нашел Помпею жену более знатного происхождения, чем он. Если у тебя есть время, может быть, подберешь невесту и мне. С тех пор как мне исполнилось тридцать, я все время в отъезде. Теперь я достиг почти уже возраста претора, а у меня до сих пор нет жены, не говоря уж о сыне, который продолжит мой род. Беда в том, что я предпочитаю хорошее вино, хорошую еду, хорошую компанию тому сорту женщин, на которых должен жениться Лициний Лукулл. К тому же я люблю очень молоденьких, а где найти такого отца, который отдаст за меня тринадцатилетнюю? Мой брат отказывается быть свахой, поэтому можешь вообразить, как я был счастлив узнать, что ты занялся этим делом.

Я люблю тебя и скучаю по тебе, дорогой Луций Корнелий.

В конце марта Марк Минуций Терм прибыл из Пергама. Он поддержал Лукулла в его желании атаковать. Когда он услышал подробности о вифинском флоте Цезаря, то расхохотался, хотя Лукулл не мог понять, что же здесь смешного. Его жизнь отравляли жалобы высшему начальству о непокорных, действующих ему на нервы младших военных трибунах.

Однако существовал очень древний и неписаный армейский закон: если человек является постоянным источником неприятностей, поставь его в бою на такое место, где его определенно убьют к концу боя. И, планируя нападение на Митилену, Лукулл решил последовать этому старому армейскому правилу. Цезарь должен погибнуть. Лукулл будет командовать предстоящим боем. Терм останется только наблюдателем.

Для военачальника не было чрезвычайным событием созвать всех своих офицеров на последний военный совет перед боем. Но в данном случае это вызвало комментарии. Кто-то посчитал странным увидеть на совещании младших военных трибунов. Они причиняли особенное беспокойство, и было ясно, что военачальник не доверял им. Обычно они в основном служили курьерами под командованием старших трибунов, и таковыми Лукулл и назначил их в конце совещания. Кроме Цезаря, которому он холодно сказал:

— Ты — шило в заднице, но я заметил, что ты любишь много работать. Поэтому я решил назначить тебя командиром специальной когорты, составленной из самых худших элементов бывшей армии Фимбрии. Эту когорту я буду держать в резерве, пока не увижу, где сопротивление противника самое яростное. И тогда я пошлю эту когорту именно туда. Твоя задача как командира — переломить ситуацию.

— Ты — покойник, — сказал Цезарю Бибул с самодовольным видом, когда они сидели у себя после совета.

— Не я! — бодро ответил Цезарь, разрезая волос мечом, потом кинжалом.

Габиний, который симпатизировал Цезарю, беспокоился.

— Хотел бы я, чтобы ты не был таким торчащим mentula, — сказал он. — Если бы ты сбавил тон и держался незаметно, тебя бы не назначили. Он дал тебе поручение, которое не должен выполнять младший военный трибун, особенно тот, кто ни разу не участвовал в кампаниях. Все его войска — это бывшая армия Фимбрии, приговоренная к вечной ссылке. Он собрал самых отъявленных мерзавцев, которые не хотят драться, и тебя поставил во главе их. Если он собирался дать тебе настоящую когорту, она должна была бы состоять из солдат легионов Терма.

— Я все это знаю, — терпеливо ответил Цезарь. — И ничего не могу поделать, раз уж я такой торчащий mentula, — спроси любую из лагерных женщин.

Это вызвало смешки у некоторых и мрачные взгляды — у других. Те, кто ненавидел Цезаря, могли бы простить его, если бы за прошедшую зиму он не заработал себе завидную репутацию среди женщин лагеря, которые стали намного свежее и куда привлекательнее благодаря тому, что Цезарь настаивал, чтобы выбранная им женщина сияла чистотой.

— Разве тебя это совсем не беспокоит? — спросил Рыжий Руф.

— Нет, — ответил Цезарь. — На моей стороне удача и талант. Подождите — и увидите.

Он осторожно вложил в ножны меч и кинжал и направился с ними в свою комнату. Остановившись около Бибула, Цезарь пощекотал его под подбородком.

— Не бойся, Блошка, — сказал он. — Ты такой маленький, что враг тебя не заметит.

— Если бы он не был таким самоуверенным, я бы мог его терпеть, — заметил Лентул Лентулу Нигеру, когда они поднимались к себе по лестнице.

— Что-нибудь его укротит, — сказал Нигер.

— Тогда надеюсь, что буду в том месте, чтобы увидеть это. — Лентул вздрогнул. — Завтра отвратительный день, Нигер.

— Больше всего для Цезаря, — сказал Нигер и мрачно улыбнулся. — Лукулл бросает его на стрелы.

Шесть осадных башен подкатили к самым стенам Митилены. Каждая башня была такой большой, что сотни солдат могли быстро подняться по ней и перелезть через стены, сбросив оттуда защитников. К сожалению для Лукулла, осажденные слишком хорошо знали, что их шансы противостоять такой атаке гораздо меньше шансов победить в большом сражении за пределами стен.

В середине ночи Лукулла разбудили, сообщив, что ворота города открыты и шестьдесят тысяч жителей выходят, чтобы занять позиции между стенами Митилены, рвом и осадной стеной, которую возвел Лукулл.

Затрубили сигнальные трубы, забили барабаны, заиграли горны. Лукулл призвал своих солдат к оружию, и римский лагерь превратился в муравейник. Теперь он располагал всеми четырьмя азиатскими легионами, так как Терм привел с собой еще два. Они не были частью армии Фимбрии, и поэтому им было разрешено возвратиться в Рим с Термом после окончания срока его службы. Таким образом, их присутствие в осадном лагере в Митилене лишний раз напомнило фимбрийцам об их вечной ссылке и вызвало новую волну недовольства. Теперь, когда генеральное сражение неминуемо, Лукулл боялся, что фимбрийцы не захотят сражаться до конца. И стало более чем когда-либо необходимо, чтобы когорта Цезаря, составленная из наиболее агрессивных мятежников, была отделена от остальной армии.

У Лукулла имелось двадцать четыре тысячи солдат против шестидесяти тысяч митиленцев. Но среди защитников Митилены много стариков и мальчиков — как случается всегда, когда осажденный город призывает своих жителей к оружию.

— Я дурак! Я должен был подумать об этом! — в гневе сказал Лукулл Терму.

— Кстати, как они узнали, что мы атакуем сегодня? — спросил Терм.

— Шпионы, наверное, среди лагерных женщин, — ответил Лукулл. — Потом я прикажу убить их всех. Хуже всего то, что сейчас еще слишком темно, чтобы можно было разглядеть, как они расположились. Я должен держать их на расстоянии, пока не выработаю план.

— Ты отличный тактик, Лукулл. Все будет хорошо, несмотря ни на что, — заверил Терм.

На рассвете Лукулл поднялся на одну из башен, выстроенных вдоль стен римского лагеря, чтобы осмотреть вражеские позиции. Его войска находились уже на нейтральной территории, сосредоточившись перед рвом, со дна которого были спешно удалены сотни тысяч острых кольев. Лукулл не хотел, чтобы римские солдаты падали на колья, если его армия вынуждена будет отступить. Одно хорошо: это будет битва на смерть. Стена Лукулла не даст легионерам убежать с поля боя. Не то чтобы он заранее предусматривал подобный поворот событий. Бывшие солдаты Фимбрии, когда у них есть настроение драться, так же хороши, как любая армия, которой ему приходилось командовать.

Еще до восхода солнца Лукулл лично появился на нейтральной полосе со своими подчиненными, обступившими его в ожидании приказаний.

— Я не могу обратиться к армии, они все равно меня не услышат, — проговорил он сквозь зубы. — Поэтому все зависит от того, насколько хорошо сейчас услышите меня вы, и от вашего повиновения. В качестве ориентира вам будут служить большие северные ворота Митилены, поскольку они как раз в центре нашей позиции. Армию я построю в форме вогнутого полумесяца. Но в середине углубления, точно напротив ворот, я хочу образовать острый клин. Этот клин выступит прежде всех остальных. Его цель — ворота. Моя тактика — использовать этот клин, чтобы разделить армию противника на две части, и каждую часть потом окружить крыльями полумесяца. Это значит, что людям придется жестко держать строй, а концы крыльев должны все время находиться на одной линии с вершиной клина. У меня нет кавалерии, поэтому я должен просить тех, кто будет стоять на концах полумесяца, действовать по-кавалерийски — быстро и с натиском.

Около семидесяти человек толкались вокруг Лукулла, забравшегося на небольшой ящик, чтобы видеть всех. Присутствовали центурионы когорт и все офицеры. Хмурый взгляд командующего остановился на Цезаре и на центурионе, командовавшем той когортой мятежников, которую Лукулл с самого начала намеревался подставить под стрелы. Командующий хорошо помнил имя этого центуриона — Марк Силий, агрессивный, скверно воспитанный выскочка, который всегда был главарем депутаций фимбрийцев, регулярно приходивших к нему с петициями. Сейчас не время для мести. Единственное, что ему сейчас нужно, — принять решение, основанное на здравом смысле. А решить он должен был вот что: нужно ли именно эту когорту ставить на острие клина, где она наверняка погибнет до последнего человека, или разместить ее позади одного из двух изгибов полумесяца, где она может послужить лишь подкреплением.

И он решил:

— Цезарь и Силий, ваше место — в «голове» клина. Атакуете ворота. Достигнув ворот, удерживайте позицию, что бы они на вас ни кидали.

И продолжил инструктировать остальных.

— Да помогут мне боги, эта cunnus Лукулл дал мне в начальники смазливого ребенка, — проворчал Силий, скривив рот, пока они ждали, когда Лукулл закончит.

Это еле слышное высказывание центуриона Цезарь воспринял без малейшего раздражения. Наоборот, он рассмеялся:

— А что бы ты предпочел: чтобы тебя повел в бой смазливый ребенок, который два года просидел на коленях Гая Мария, слушая, как надо сражаться, или какой-нибудь «многоопытный» легат, который не может отличить центр от фланга?

Гай Марий! Это имя радостным звоном отзывалось в сердце каждого римского солдата. Взгляд, которым Марк Силий окинул своего командира, был пристальным, почти ласковым.

— И кем же ты приходишься Гаю Марию? — спросил он.

— Он был моим дядей. И верил в меня, — ответил Цезарь.

— Но это твоя первая кампания, твое первое сражение! — возразил Силий.

— Ты все про меня знаешь, Силий, не так ли? Тогда тебе следует узнать еще кое-что. Я не подведу ни тебя, ни твоих людей, но, если вы меня подведете, я прикажу всех вас выпороть, — сказал Цезарь.

— Договорились, — быстро ответил Силий и исчез, чтобы сообщить своим младшим центурионам, что предстоит делать.

Лукулл был не из тех военачальников, которые попусту тратят время. Как только его офицеры узнали, что от них требуется, и построили своих солдат, он дал сигнал к атаке. Ему было ясно, что у противника нет никакого плана сражения. Митиленцы просто ждали огромной массой у своих стен и, когда римская армия двинулась с места, не пытались выступить против нее. Они примут атаку римлян на щиты и только потом будут драться. Они были уверены, что одолеют численностью.

Столь же проницательный, сколь свирепый, Силий пустил слух среди всех своих шестисот солдат: их командир — смазливый ребенок, который был учеником Гая Мария. А Гай Марий верил в него.

Цезарь один вышел вперед и встал перед штандартом. Большой прямоугольный щит — на левой руке, меч — в металлических ножнах. Некогда Марий говорил ему, что меч нельзя вынимать из ножен до самого последнего момента, до того крайнего мига, когда враг уже перед тобой и надо его опередить, потому что: «Ты не можешь позволить себе смотреть под ноги, идешь ты или бежишь, — с трудом выговаривал старик, шевеля не парализованным уголком рта. — Если у тебя в правой руке обнаженный меч, а ты нечаянно попадешь ногой в ямку или споткнешься о камень, ты поранишь самого себя».

Цезарь не боялся даже в самом глубоком уголке души. Ему и в голову не приходило, что его, избранника Фортуны, могут убить. И вдруг он услышал, что его люди поют:

Мы — солдаты Фимбрии!

Бойтесь солдат Фимбрии!

Мы заманили в ловушку царя Понта!

Мы — лучше всех!

Как зачарованный, смотрел Цезарь на митиленцев, приближаясь к ним с каждым шагом. Прошло уже, наверное, четыре года с тех пор, как Фимбрия умер. Четыре года. За это время его солдаты служили при двух Лициниях — Мурене, а потом Лукулле. Фимбрия был жестокий человек. Но они до сих пор считали себя его людьми. «Они — не люди Лициния и, я подозреваю, никогда не будут его людьми. Не знаю, как они относились к Мурене. Но Лукулла они ненавидят! А кто не ненавидит его? Он такой чопорный аристократ. И он не считает полезным для дела, чтобы солдаты любили его. Как он ошибается!»

Точно в нужный момент Цезарь велел горнисту проиграть сигнал «метнуть пики» и постарался не присесть, когда свыше тысячи пик просвистели у него над головой в два залпа, приведя в смятение митиленцев. А теперь в атаку!

Он выхватил меч и вскинул его вверх. За спиной Цезарь услышал характерный скрежет шестисот мечей, вынимаемых из ножен, и пошел на врага — спокойно, как сенатор в толпу на Форуме, держа щит перед собой и совершенно не думая о том, что происходит вокруг. Короткий, обоюдоострый, как бритва, меч не годился для рубящего удара, наносимого сверху. Цезарь держал меч на уровне бедра, чуть подняв острие. Выпад — укол.

Неприятелю не нравится, когда меч врага нацелен на его гениталии. А когорта фимбриевых смутьянов продолжала идти, тесня митиленцев, лишая их свободного пространства, чтобы они не могли свободно размахивать своими длинными мечами. Шок заставил их отступить, натиск римлян оказался стремителен, и клин целиком вошел в ряды осажденных.

Но вот первое смятение прошло, митиленцы осмелели и решили сражаться до конца. Все, кто ненавидел Рим, решили умереть, прежде чем их любимые Митилены опять попадут в руки Рима.

Битва началась. Цезарь вскоре обнаружил, что, когда враг приближается, нельзя ни убегать, ни обнаруживать страха. Если ты отреагируешь подобным образом, ты мысленно уже проиграешь и шансы погибнуть увеличатся. Атаковать, атаковать, всегда атаковать. Надо выглядеть непобедимым, и тогда побегут солдаты противника. Цезарь упивался боем, обладая от природы чуткими рефлексами и феноменально острым зрением. И он сражался, сражался, не останавливаясь, чтобы вспомнить о том, что делается у него за спиной.

И вдруг он сообразил, что даже в самый разгар любой схватки нельзя терять голову. Необходимо думать, постоянно думать. Ведь он — командир когорты, а он совсем забыл о ее существовании. Но как обернуться и посмотреть, что происходит, не рискуя при этом быть убитым? Как найти место, с которого он мог бы оценить ситуацию? Его рука немного устала, хотя низкое положение меча и его небольшой вес значительно облегчали римлянину задачу — не в пример тяжелому длинному оружию, которым пользовались противники. Их взмахи становились все беспорядочнее, а удары менее энергичными.

Груда мертвых тел громоздилась там, где он стоял, теснимый теми, кто еще жил и боролся. Цезарь вложил все свои силы и злость в прыжок — и вскочил на гору убитых. Теперь его ноги стали уязвимы, зато он стоял на самой высокой точке над полем боя и мог поворачиваться во все стороны.

Увидев своего юного командира, бывшие солдаты Фимбрии приветственно закричали, и это обрадовало его. Но тут же он увидел, что его когорта отрезана. Голова клина сделала свое дело, однако ее никто не поддерживал. «Мы — остров, окруженный врагами, — подумал Цезарь. — Это все из-за Лукулла. Но мы выстоим, мы не умрем!» Огромными прыжками, приводя в замешательство врага, Цезарь добежал до Марка Силия, который продолжал отбиваться от неприятеля.

— Мы отрезаны. Просигналь «построиться в каре»! — крикнул он сигнальщику когорты, который бился рядом со знаменосцем.

Построились точно и быстро — о, это хорошие воины! Цезарь и Силий пробились к каре и обошли его по периметру, подбадривая людей и следя за тем, чтобы слабые места были укреплены.

— Будь у меня мой мул, я мог бы знать, что происходит на всем поле, — сказал Цезарь Силию, — но младшие военные трибуны, командующие только когортами, не имеют права ездить верхом. И это ошибка.

— Ее легко исправить! — отозвался Силий, который теперь смотрел на Цезаря с большим уважением. Он свистом подозвал дюжину резервистов, стоявших неподалеку. — Мы построим для тебя пирамиду из людей и щитов.

Спустя некоторое время Цезарь уже стоял в полный рост на четырех щитах, которые держали над головами солдаты. Он забрался туда по живой лестнице.

— Берегись пик! — крикнул ему Силий.

Теперь Цезарю стало очевидно, что исход сражения до сих пор неясен, но тактика Лукулла в основном себя оправдала. Похоже, враг почувствовал, что вот-вот окажется в кольце римлян.

— Дай мне наш штандарт! — крикнул Цезарь, поймал брошенный ему знаменосцем штандарт и стал размахивать им в сторону Лукулла, который был виден издалека — восседающий на белом коне.

— Ну вот, это, по крайней мере, даст знать командующему, что мы живы и удерживаем позиции, как нам и приказано, — сказал Цезарь, соскакивая вниз и показав при этом двум копьеносцам неприличный жест. — Спасибо за пирамиду. Пока трудно сказать, кто победит.

Вскоре после этого митиленцы предприняли общее наступление на каре Цезаря.

— Нам не удержаться, — предупредил Силий.

— Удержимся, Силий! Сожми строй, как куриную гузку! Давай, Силий, быстрее!

Цезарь пробрался туда, куда был направлен главный удар. Силий находился с ним. Они стали крушить врага направо и налево, чувствуя отчаянное сопротивление. Эта поставленная в безвыходное положение когорта римлян должна была умереть, как пример для остальных. Кто-то мелькнул рядом, Цезарь услышал, как ахнул Силий, и увидел опускающийся меч. Как ему удалось отогнать щитом нападавшего и отклонить удар, который расколол бы голову Силия, Цезарь потом так и не смог понять. Он знал лишь, что сделал это, а потом убил врага кинжалом, хотя та же рука держала щит.

Этот инцидент стал чем-то вроде переломного момента в бою. Натиск врага начал ослабевать, и через некоторое время когорта смогла перейти в наступление. Дошли до запертых ворот. Под их укрытием фимбрийцы повернулись лицом к отдаленной стене римлян. Они торжествовали: теперь ничто не выбьет их с позиций!

Так и произошло. Примерно за час до заката Митилена прекратила борьбу, оставив тридцать тысяч убитых на поле боя, в большинстве стариков и детей. Безжалостно верный слову, Лукулл казнил всех женщин с Лесбоса, что околачивались в римском лагере. Но в то же время он позволил женщинам Митилены забрать с поля боя своих мертвых, чтобы похоронить их, как положено.

* * *

Цезарь потом узнал, что понадобился целый месяц, чтобы ликвидировать последствия сражения, и это оказалось труднее, чем подготовиться к самому сражению. Его когорта, с которой он теперь не расставался, решила, что молодой Цезарь проявил себя достойным учеником Гая Мария. Конечно, Цезарь не собирался рассказывать им о том, что покровительство Гая Мария в конце концов проявилось в форме навязанного юноше фламината. Фимбрийцы сходились на том, что командовать ими должен Цезарь. За несколько дней до церемонии, на которой Лукулл и губернатор Терм должны были награждать тех, кто отличился в бою, центурион Марк Силий пришел к Лукуллу и Терму и официально заявил, что Цезарь лично спас ему жизнь в бою, а потом удерживал позицию до конца сражения. Он также поклялся, что именно Цезарь спас когорту от неминуемой гибели.

— Будь это полный легион, ты получил бы венец из трав, — сказал Терм, надевая венок из дубовых листьев на крупную златокудрую голову Цезаря, раздвинув для этого концы венка. — Но поскольку это была лишь когорта, самое большее, что Рим может сделать, это дать тебе corona civica.

Помолчав немного, он продолжил:

— Ты понимаешь, Гай Юлий, что по новым законам Республики награждение гражданским венком автоматически вводит тебя в Сенат и дает тебе право на другие отличия. Определенно можно подумать, это Юпитер Наилучший Величайший решил, что ты необходим ему в Сенате! Место, которое ты потерял, перестав быть фламином Юпитера, теперь возвращено тебе.

Цезарь оказался единственным участником битвы при Митилене, которого отличили таким образом, а его когорте дали фалеры, чтобы украсить ими знамя когорты. Марк Силий был награжден полным набором из девяти золотых фалер, которые он с гордостью прикрепил на грудь своей кожаной кирасы. У него уже имелось девять серебряных фалер (теперь они сияли на спине его кирасы), пять широких серебряных armillae — браслета, и два золотых ожерелья, свисавших на грудь с плеча.

— Я отдаю должное Сулле, — сказал Силий Цезарю, когда они стояли рядом на трибуне среди других награжденных солдат, пока армия салютовала им. — Он может отказать нам в праве вернуться домой, но он поступил справедливо и не отнял у нас наград. — Он с восхищением посмотрел на венок Цезаря. — А ты настоящий солдат, смазливый ребенок, — добавил он. — Я никогда не видел лучшего.

И это, сказал себе Цезарь потом, значительно более ценная похвала, нежели все те банальности и поздравления, которые Лукулл, Терм и легаты обрушили на него во время пиршества, данного в его честь. Габиний, Октавий, Липп и Руф очень радовались за него; оба Лентула отнеслись к случившемуся спокойно. А вот Бибул, который вообще-то не был трусом, но не заслужил ничего, потому что в течение всего боя выполнял обычную работу курьера, сдержаться не мог.

— Я так и знал, — с горечью проговорил он. — Ты не сделал ничего такого, чего не сделал бы каждый из нас, если бы нам посчастливилось попасть в такую ситуацию. Но тебе, Цезарь, выпала удача. Во всем, во всем тебе везет.

Цезарь весело рассмеялся, потрепав Бибула по подбородку. Это вошло у него в привычку. Но Габиний возразил:

— Это значит отрицать доблесть, проявленную в бою. Цезарь пристыдил всех нас уже тем, что столько сделал за минувшую зиму. Да, он пристыдил каждого из нас на поле битвы, сражаясь лучше нас! Удача? Ты, узколобый, завистливый дурак, удача ничего общего с этим не имеет!

— Габиний, ты не должен поддаваться ему, — сказал Цезарь, который мог позволить себе быть снисходительным. Он знал, что это доведет Бибула до слез. — Элемент удачи всегда присутствует. Особой удачи! Это знак благосклонности Фортуны, поэтому такая удача сопутствует людям, чьи качества превосходят качества других. Например, Сулле. Он первый имеет право сказать так о себе. Но подождите и увидите! Удача Цезаря еще войдет в поговорку.

— А удачи Бибула не будет, — сказал Габиний спокойнее.

— Может быть, — сказал Цезарь.

Тон его говорил о том, что это его не интересует. Он не собирался продолжать разговор о каком-то Бибуле.

* * *

Терм, Лукулл, их легаты, офицеры и трибуны возвратились в Рим в конце июня. Новый губернатор провинции Азия Гай Клавдий Нерон прибыл в Пергам и вступил в должность. Сулла разрешил Лукуллу возвратиться домой, сообщив ему, что он и его брат Варрон Лукулл в будущем году станут курульными эдилами. В конце письма Сулла писал:

Ко времени твоего возвращения домой выборы тебя курульным эдилом уже закончатся. Пожалуйста, освободи меня от роли свахи — мне кажется, в данном деле мне не сопутствует удача. Ты уже, наверное, слышал, что новая жена Помпея умер да. К тому же если ты предпочитаешь молоденьких девочек, мой дорогой Лукулл, тебе лучше самому выполнить эту грязную работу. Рано или поздно ты найдешь какого-нибудь обедневшего аристократа, который пожелает продать тебе свою малолетнюю дочь. Но что будет, когда она немного подрастет? Ведь они все взрослеют!

Возвратясь в Рим, Марк Валерий Мессала Руф стал свидетелем подготовки к свадьбе. С его сестрой, которую он очень любил, развелся ее муж, как он знал из ее залитых слезами писем. Хотя она продолжала клятвенно заверять, что она его очень любит, развод ясно показал, что он вообще не любил ее. Почему — никто не понимал. Валерия Мессала была красива, умна, хорошо образованна. Никто не мог бы назвать ее скучной. Она не любила сплетничать и транжирить деньги, не строила глазки другим мужчинам.

В конце июня умер один из богатейших римлян, и его двое сыновей устроили на Римском Форуме великолепные погребальные игры в его память. Двадцать пар гладиаторов, одетых в серебряные доспехи, украшенные орнаментом, должны были дать бой. То были не поочередные парные поединки, а два сражения по десять пар в каждом — фракиец против галла. Слова «фракиец» и «галл» обозначали не национальности сражающихся, а стили их боя и форму доспехов — единственные два стиля, которые использовались в то время. Были наняты бойцы из лучших гладиаторских школ в Капуе. Желая хоть немного отвлечься, Сулла захотел пойти на эти игры, поэтому братья, скорбевшие о своем умершем отце, отгородили место в середине первого ряда, обращенного на север, где диктатор мог расположиться с удобствами.

В mos maiorum не говорилось о том, что женщинам запрещается посещать такие мероприятия. Им даже можно было сидеть с мужчинами. Погребальные игры — это не театральное представление. И кузен Валерии, Марк Валерий Мессала Нигер, только что одержавший победу в суде, где нанял Цицерона защищать Росция из Америи, решил, что гладиаторские игры немного развеселят бедняжку Валерию Мессалу.

Сулла уже сидел на почетном месте, когда они прибыли, и почти все места были уже заняты. Первые десять пар гладиаторов находились на арене, густо посыпанной древесными опилками. Они разминались и делали упражнения. Все ожидали, когда братья дадут сигнал начать игры — с молитвы и принесения жертвы, тщательно выбранной, дабы угодить умершему.

В таких случаях очень полезно иметь высокорожденных друзей и особенно тетю — дочь Метеллы Балеарики, бывшую весталку. Сидя рядом с братом, Метеллом Непотом, его женой Лицинией и их кузеном Метеллом Пием Поросенком (который в тот год был консулом и имел очень важный вид), бывшая весталка Цецилия Метелла Балеарика заняла для Валерия и его сестры еще два места, на которые никто не осмеливался сесть.

Чтобы добраться до этих мест, Мессала Нигер и Валерия Мессала должны были пройти мимо сидящих во втором ряду и пробирались непосредственно позади диктатора. Все заметили, что он выглядит отдохнувшим — вероятно потому, что такт и умение Цицерона дали ему возможность погасить долго томившее его чувство по поводу проскрипций и ликвидировать неприятную проблему, сбросив Хрисогона с Тарпейской скалы. Весь Форум был забит, простые люди расселись на крышах, на ступенях лестниц, а те, кто имел хоть какое-то влияние, устроились на деревянных местах вокруг арены — отделенного веревками квадрата со стороной около сорока футов.

Рим не был бы Римом, если бы опоздавших не честили на все корки за то, что они лезут между рядами, задевая тех, кто уже удобно устроился. Мессалу Нигеру было на это наплевать, но бедная Валерия постоянно извинялась. И вот ей предстояло пройти за спиной диктатора Рима. В ужасе от одной мысли о том, что она может толкнуть его, Валерия уставилась на его затылок и плечи. На Сулле был дурацкий парик и toga praetexta с пурпурной каймой. Двадцать четыре ликтора уселись на земле перед первым рядом. И вот, протискиваясь мимо, Валерия заметила клочок пурпурной шерсти, прилипшей к белым складкам тоги на левом плече Суллы. Не думая ни о чем, она машинально сняла нитки.

Сулла никогда не выказывал страха, находясь в толпе. Он всегда выглядел выше этого, он не думал об опасности. Но когда он почувствовал легкое прикосновение, то вздрогнул, вскочил с кресла и обернулся так стремительно, что Валерия, отступив назад, наступила кому-то на ноги. Чувствуя, как страх отпускает его, он увидел перед собой сильно испугавшуюся женщину, рыжеволосую, голубоглазую и по-молодому красивую.

— Прости, Луций Корнелий, — с трудом смогла вымолвить она, облизав губы и ища объяснение своему поведению. Пытаясь выглядеть бодрой, она протянула ему комок шерстяных ниток. — Видишь? Вот что было на твоем плече. Я подумала, что, если я сниму это, ко мне может перейти частичка твоей удачи. — В глазах ее показались слезы, она смахнула их, хорошенький рот задрожал. — Мне так нужно немного удачи!

Сулла улыбнулся ей, не разжимая губ, взял ее протянутую руку в свою и прикрыл ее пальцами невинную причину такого большого страха.

— Сохрани это, госпожа, и пусть это действительно принесет тебе удачу, — сказал он, повернулся и снова сел.

Но на протяжении всех гладиаторских игр Сулла все время оборачивался, чтобы посмотреть туда, где сидела Валерия с Мессалом Нигером, Метеллом Пием и остальными. А она, чувствуя на себе этот ищущий взгляд, улыбнулась ему нервно, покраснела и отвела взгляд.

— Кто она? — спросил Сулла Поросенка, когда толпа, довольная великолепным представлением, стала медленно расходиться.

Конечно, все родственники Валерии уже все заметили (впрочем, как и многие другие), поэтому Метелл Пий не стал ничего скрывать:

— Это Валерия Мессала. Кузина Нигера и сестра Руфа, который сейчас возвращается после осады Митилены.

— А-а, — кивнул Сулла. — И хорошего происхождения, и красива. Недавно развелась, да?

— Совершенно неожиданно и без всяких причин. Она очень страдает.

— Бесплодна? — спросил человек, который уже разводился однажды по этой причине.

— Сомневаюсь, Луций Корнелий. Скорее всего, была лишена внимания.

— Хм! — Сулла замолчал, думая о чем-то, потом оживленно сказал: — Завтра она должна быть на обеде. Пригласи Нигера и Метелла Непота тоже. Ну, и ты, конечно. И никаких других женщин.

Так получилось, что, когда младший военный трибун Марк Валерий Мессала Руф прибыл в Рим, он оказался приглашенным на аудиенцию к диктатору, который заговорил прямо, без обиняков. Он влюбился в сестру Руфа, сказал он, и хочет жениться на ней.

— Что я мог сказать? — спросил Руф своего кузена Нигера.

— Надеюсь, ты сказал, что очень рад этому, — сухо ответил Нигер.

— Я и сказал, что рад.

— Хорошо!

— Но что чувствует бедняжка Валерия? Он же такой старый и безобразный! У меня даже не было возможности спросить ее, Нигер!

— Она будет достаточно счастлива, Руф. Я знаю, смотреть не на что, но Сулла — некоронованный царь Рима и богат, как Крез! Если даже она больше ничего не получит от этого брака, это будет бальзам на рану от незаслуженного развода, — убежденно произнес Нигер. — Не говоря уж о том, как выиграем мы все! Я думаю, меня он сделает понтификом, а тебя — авгуром. Просто держи язык за зубами и будь благодарен.

Руф последовал хорошему совету кузена, выяснив, что его сестра искренне находит Суллу привлекательным и желанным и действительно хочет выйти за него замуж.

Приглашенный на свадьбу, Помпей улучил момент поговорить с диктатором по личному вопросу.

— Поделись твоей удачей, — угрюмо сказал молодой человек.

— Да, тебе не слишком везет с женами, не так ли? — спросил Сулла, очень довольный свадебным пиром и чувствующий расположение почти ко всем.

— Валерия очень приятная женщина, — снисходительно заметил Помпей.

Глаза Суллы смеялись.

— Упустил, Помпей?

— Клянусь Юпитером, да!

— Рим полон красивых знатных женщин. Почему не выбрать какую-нибудь и не попросить у папочки ее руки?

— Я не силен в таких делах.

— Ерунда! Ты молод, богат, красив и знаменит, — быстро возразил Сулла. — Попроси, Магн! Только попроси! Дурак будет тот отец, который откажет тебе.

— Я не силен в таких делах, — повторил Помпей.

Глаза, которые до этого смеялись, теперь внимательно смотрели на молодого человека. Сулла очень хорошо знал, почему Помпей не будет просить. Он невероятно боялся услышать, что его происхождение недостаточно высоко для той или иной молодой женщины. Его амбиции требовали только самого лучшего. Но вдруг эти надменные аристократы посчитают какого-то Помпея из Пицена недостаточно хорошим? Сомнения каждый раз удерживали его от решительных действий. Короче говоря, Помпей хотел, чтобы чей-нибудь папа сам попросил Помпея жениться на его дочке. А ничей папа ни о чем Помпея не просил.

Вдруг одна мысль пришла в голову Сулле — вроде той, которая заставила его одарить Рим великим понтификом-заикой.

— А ты не возражал бы против вдовы? — спросил Сулла, и его глаза опять засмеялись.

— Нет, если только она не ровесница Республики.

— Думаю, ей лет двадцать пять.

— Приемлемо. Столько же, сколько и мне.

— Но она без приданого.

— Для меня важнее ее происхождение, а не состояние.

— Ее происхождение, — радостно сказал Сулла, — блестящее с обеих сторон. Плебейка, но великолепна!

— Кто? — быстро спросил Помпей, подавшись вперед. — Кто?

Захмелевший Сулла поднялся с ложа, глядя на Помпея пьяными глазами.

— Подожди конца моей свадьбы, Магн. Потом придешь и спросишь меня снова.

* * *

Для Гая Юлия Цезаря его возвращение стало чем-то вроде триумфа. Он думал, что такое может уже никогда не повториться. Он был не только свободен, но и реабилитирован. Он завоевал corona civica.

Сулла сразу же послал за ним. Цезарь обнаружил, что диктатор в добродушном расположении духа. Беседа проходила как раз перед его свадьбой, о которой говорил весь Рим. Официального объявления еще не было, поэтому Цезарь, которого пригласили сесть, ничего не сказал об этом.

— Ну, мальчик, ты превзошел себя.

Что сказать? Никакой откровенности после Лукулла!

— Надеюсь, что нет, Луций Корнелий. Я просто старался. Но я способен на большее.

— Я не сомневаюсь в этом, на тебе это написано, — Сулла лукаво посмотрел на племянника. — Я слышал, что тебе удалось собрать отличный флот в Вифинии.

Цезарь невольно покраснел.

— Я сделал то, что мне было приказано. В точности, — сквозь зубы проговорил он.

— Страдаешь из-за этого, да?

— Обвинение в том, что я получил этот флот, работая проституткой, неоправданно.

— Я тебе вот что скажу, Цезарь, — сказал диктатор, чье морщинистое, обвислое лицо казалось мягче и моложе, чем год назад, когда Цезарь видел его последний раз. — Мы оба были жертвами Гая Мария, но ты, по крайней мере, полностью освободился от него. В каком возрасте это случилось? В двадцать лет?

— Двадцать мне только что исполнилось, — сказал Цезарь.

— А я вынужден был терпеть его, пока мне не стукнуло пятьдесят, так что считай, что тебе повезло. И если это послужит тебе утешением, мне наплевать, с кем спит мужчина, если он хорошо служит Риму.

— Нет, это не утешение! — резко ответил Цезарь. — Ни ради Рима, ни ради тебя, ни ради Гая Мария я не продам свою честь.

— Даже ради Рима?

— Рим не должен требовать этого от меня, если Рим — то, чем я его считаю.

— Да, это хороший ответ, — кивнул Сулла. — Жаль, что не всегда так получается. Рим, как ты вскоре узнаешь, может быть такой же проституткой, как любой другой человек. Жизнь твоя не была легкой, хотя оказалась и не такой тяжелой, как моя. Но ты похож на меня, Цезарь. Я это вижу! И мать твоя тоже это видит. Клевета появилась, и тебе предстоит жить с этим. И чем громче будет твоя слава, тем громче станет клевета. Например, они до сих пор шепчут о том, что я убил двух женщин, чтобы с помощью их денег войти в Сенат. Разница между нами — не в природе нашей, а в амбициях. Я лишь хотел стать консулом, потом консуляром, а может быть, цензором. Это причиталось мне по праву рождения. Остальное мне навязывали. И в основном — Гай Марий.

— Я тоже только этого и хочу, — удивленно сказал Цезарь.

— Ты не так меня понял. Я говорю не о должностях, а об амбициях. Ты, Цезарь, желаешь быть идеальным во всем. Не должно происходить ничего, что принизило бы тебя. Тебя беспокоит не несправедливость этого пятна — тебя мучает то, что это умаляет твое совершенство. Идеальная честь, идеальная карьера, идеальный послужной список, идеальная репутация. In suo anno, всегда и любым способом. А поскольку ты требуешь этого от себя, ты будешь требовать этого от остальных. И когда они окажутся несовершенными, ты будешь избавляться от них. Совершенство — это твоя идея фикс, как моей идеей фикс было получить то, что полагается мне по праву рождения.

— Я не считаю себя совершенным.

— А я и не говорил этого. Послушай меня! Я сказал, ты жаждешь быть совершенным. До самых мелочей. Это не изменится. Ты не изменишься. Но когда тебя вынудят измениться, ты сделаешь все, что должен будешь сделать. И каждый раз, когда твое совершенство будет терпеть неудачу, ты станешь презирать и эту неудачу, и себя. — Сулла взял в руки лист бумаги. — Вот указ, который я вывешу завтра на ростру. Ты завоевал corona civica. Согласно моим законам, это дает тебе право на присутствие в Сенате, на специальное место в театре и в цирке. Каждый раз, когда ты будешь появляться на публике в этом венке, тебя должны приветствовать стоя, овациями. Ты должен будешь надевать его, отправляясь в Сенат, в театр или в цирк. Следующее заседание Сената — через две недели. Надеюсь увидеть тебя в курии.

Аудиенция закончилась. Но когда Цезарь пришел домой, он увидел очень красивого длинноногого гнедого жеребца с запиской, прикрепленной к гриве. В записке говорилось: «Цезарь, больше нет необходимости кататься на муле. Я разрешаю тебе ездить на этом животном. Но он не вполне идеален. Посмотри на его копыта».

Когда Цезарь посмотрел, он рассмеялся. Копыта жеребца были раздвоенными, немного похожими на коровьи. Луций Декумий поежился:

— Избавься от него. Я не хочу его видеть.

— Наоборот, — возразил Цезарь, вытирая выступившие от смеха слезы, — я не смогу много ездить на нем, его нельзя подковать. Но этот Двупалый будет носить меня на полях сражений, которые мне предстоят! А между этими приключениями он будет покрывать моих кобыл в Бовиллах. Луций Декумий, это же удача! У меня всегда должен быть Двупалый. Тогда я не проиграю ни одной битвы.

Мать сразу же заметила в нем перемену и удивлялась, почему он печален. Ведь все сложилось для него так удачно! Он вернулся с гражданским венком, в сообщениях его очень хвалили. Он даже смог порадовать ее — вопреки ее опасениям, кошелек его не опустел. Царь Никомед дал ему золото, и его доля в трофеях после битвы при Митилене была увеличена благодаря гражданскому венку.

— Я не понимаю, — сказал Гай Матий, сидевший в саду на дне светового колодца, обхватив руками колени и глядя на Цезаря, устроившегося рядом с ним на земле. — Ты говоришь, что твоя честь подверглась сомнению, а между тем ты возвращаешься от старика царя с мешком золота. Как это понять?

От кого-либо другого Цезарь не потерпел бы такого вопроса. Но Гай Матий был друг с младенчества. Цезарь сидел грустный.

— Если обвинение касается вифинского золота, то оно несправедливо. На самом деле, когда бедный старик давал мне золото, это был просто подарок гостю. То, что царь-клиент обязан вручить официальному посланнику своего патрона, Рима. Подношение посланнику Рима, добровольное и чистое. — Цезарь пожал плечами. — Я взял его с благодарностью. Жизнь в лагере дорогая. Мои-то вкусы непритязательные, но приходилось принимать участие в общих пирушках и вообще соответствовать той роскоши, которую требуют другие. Вина должны быть высшего качества, еда — изысканной. И не имеет никакого значения, что я люблю простую пищу и вообще не пью вина. Поэтому это золото меня очень выручило. После того, что мне сказал Лукулл, я хотел отослать золото обратно в Вифинию. А потом я понял, что если я так сделаю, то обижу царя. Не мог же я передать старику то, что говорили Лукулл и Бибул.

— Да, понимаю, — вздохнул Гай Матий. — Ты знаешь, Павлин, я рад, что мне не надо быть сенатором или магистратом. Намного лучше быть обычным всадником tribuni aerarii.

Но этого Цезарь даже не постарался понять, так что ничего не ответил. Вместо этого он вернулся мыслью к Никомеду:

— Я дал слово приехать к нему снова, а это только подогреет сплетни. Когда я был фламином Юпитера, я думал, что никого не интересует, чем занимаются такие люди, как младший военный трибун. Но это не так. Все только и заняты тем, что сплетничают! Одним богам известно, скольким людям Бибул успел уже поведать о моей любовной связи с царем Никомедом. Да и Лукулл, наверное. И Лентулы, кстати. Сулла определенно узнал уже все пикантные подробности.

— А он хорошо к тебе отнесся, — задумчиво заметил Матий.

— Да. Хотя я не могу понять почему.

— Если ты не знаешь, то у меня вообще нет никакого шанса! — Заядлый садовник, Матий заметил два маленьких листочка только что проклюнувшегося сорняка и принялся старательно выкапывать его из травы. — Во всяком случае, Цезарь, мне кажется, все просто. Ты должен самим образом своей жизни заставить людей забыть эту историю. Со временем она умрет. Такова судьба всех историй.

— Сулла говорит, что она не умрет.

Матий фыркнул:

— Потому что не умерли истории о нем? Ну что ты, Цезарь! Он плохой человек. А ты — нет.

— Я же способен убить, Пустула. Все мужчины способны на это.

— Я не говорил, что ты неспособен, Павлин. Разница в том, что Сулла — плохой человек, а ты — нет.

И в этом разубедить Гая Матия было невозможно.

* * *

Свадьба Суллы прогремела и миновала, новобрачные покинули Рим, чтобы отдохнуть на вилле в Мизенах. Но к следующему заседанию Сената, на котором должен был присутствовать Цезарь, диктатор вернулся. Теперь, в возрасте двадцати лет, Цезарь был одним из новых сенаторов Суллы. В двадцать лет — сенатор во второй раз!

Этот день должен был стать самым чудесным в его жизни: он входит в переполненный Сенат в венке из дубовых листьев — и вся Палата встает и его приветствуют овацией такие уважаемые люди, как Флакк, принцепс Сената, и Марк Перперна. Единственный случай нарушения введенных Суллой новых правил поведения в Сенате.

А вместо этого Цезарь переводил взгляд с одного лица на другое, ожидая увидеть выражение тайной радости или презрения и втайне гадая, насколько распространилась клевета и кто презирает его. Пока он шел к своему месту, он был словно в агонии. Его никто не поддержал, когда он поднимался к заднему Ряду, где заседали pedarii — заднескамеечники и где, как считал молодой Цезарь, должен сидеть он. Но Сулла крикнул ему, чтобы он располагался в среднем ярусе, среди героев войн. Конечно, некоторые посмеивались, но то был добрый смех, который был призван ободрить его. Однако он принял это за издевательство. Юному сенатору хотелось как можно незаметнее прокрасться в самый дальний, темный угол. Но он не проронил ни единой слезинки.

Когда после собрания — довольно скучного — Цезарь вернулся домой, он увидел мать, ждущую его в атрии. Это на нее не похоже. Она всегда занята и редко покидает свой кабинет надолго в течение дня. Но сегодня Аврелия терпеливо ждала своего сына, не имея представления о том, с чего начать разговор о предмете, который она совсем не хотела обсуждать. Конечно, будь Аврелия болтушкой, ей было бы легче. Но она не могла выговорить ни слова, позволив сыну в молчании снять тогу. Потом, когда он хотел пройти к себе, она поняла, что должна сказать хоть что-то, иначе он уйдет и этот досадный разговор так и не состоится.

— Цезарь, — окликнула мать и снова замолчала.

С тех пор как он надел тогу мужчины, она взяла за правило обращаться к нему по когномену, в основном потому, что Гаем Юлием она звала своего покойного мужа — другого Гая Юлия для Аврелии не существовало. К тому же она совсем не знала своего сына — кара за все те годы, когда Аврелия держала маленького Цезаря на расстоянии, потому что боялась избаловать одаренного и обаятельного ребенка, всеобщего любимца, и не могла позволить себе быть с ним доброй и ласковой.

Цезарь остановился, удивленно подняв брови.

— Да, мама?

— Сядь. Я хочу поговорить с тобой.

Он сел, удивленно глядя на нее, словно заранее знал, что ничего важного она сказать не может.

— Цезарь, что произошло на востоке? — смело спросила она.

Любопытство сменилось изумлением.

— Я исполнил свой долг, завоевал гражданский венок и угодил Сулле, — сказал он.

Ее красивый рот вытянулся в тонкую линию.

— Не увиливай, тебе это не идет.

— Я не увиливаю.

— Но и не говоришь того, что я хотела знать!

Он отдалился, взгляд стал холодным.

— Я не могу сказать тебе того, чего не знаю.

— Ты можешь сказать мне больше, чем сказал.

— О чем?

— О неприятности.

— О какой неприятности?

— Неприятности, которую я вижу в каждом твоем движении, в каждом взгляде, в каждой твоей отговорке.

— Нет никакой неприятности.

— Я этому не верю.

Он поднялся, чтобы уйти, хлопнув себя по бедрам:

— Я не могу помочь тебе верить, мама. Никакой неприятности нет.

— Сядь!

Он снова сел, тихо вздохнув.

— Цезарь, я все равно узнаю. Но мне хотелось бы, чтобы я узнала об этом от тебя, а не от других.

Он склонил голову на плечо, длинные пальцы рук переплелись, веки опустились. Цезарь пожал плечами:

— Я получил великолепную эскадру от Никомеда, царя Вифинии. Конечно, это уникальное достижение. И про меня сразу стали говорить, будто мне удалось это лишь потому, что я стал любовником царя. В результате я вернулся в Рим не с репутацией храброго, талантливого и даже ловкого офицера. Я теперь известен как человек, продавший свое тело ради достижения великой цели, — проговорил он, не открывая глаз.

Аврелия не смягчилась от жалости, не вскрикнула от ужаса, не возмутилась. Она просто сидела молча, пока сын не открыл глаза, чтобы увидеть реакцию собеседницы. Их взгляды встретились — два трудных человека, причиняющие друг другу скорее боль, чем утешение, но готовые к разговору.

— Неприятность большая, — сказала она.

— Незаслуженное пятно.

— Конечно.

— Я не могу с этим бороться, мама.

— Должен, сын мой.

— Скажи мне как!

— Ты знаешь как, Цезарь.

— Честное слово, я не знаю, — спокойно сказал он, лицо его Ничего не выражало. — Я пытался не обращать внимания. Но это очень трудно, когда я знаю, о чем каждый думает.

— И кто же источник?

— Лукулл.

— О, понимаю… Ему поверят.

— Ему верят.

Она долго сидела молча, задумчиво глядя перед собой. Ее сын, глядя на нее, удивлялся ее самообладанию, ее способности отстраниться отличных переживаний. Наконец Аврелия заговорила очень медленно, тщательно подбирая выражения и взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его:

— Во-первых, ты не должен обращать на это внимания. Если ты с кем-то говоришь об этом, ты невольно ставишь себя в положение защищающегося. И показываешь, как много это для тебя значит. Подумай, Цезарь. Ты знаешь, насколько это серьезно в свете твоей будущей политической карьеры. Но ты не можешь никому позволить увидеть, насколько это для тебя важно! Поэтому до конца своих дней ты должен игнорировать это. Очень хорошо, что это случилось сейчас, а не через десять лет. В тридцать лет значительно труднее бороться с таким обвинением, чем в двадцать. За эти десять лет много чего произойдет. Но пусть никогда больше не будет повода для нового обвинения. Сын мой, тебе придется немало потрудиться, чтобы смыть это пятно. — Тень улыбки мелькнула в ее великолепных глазах. — До сих пор твои похождения ограничивались простыми женщинами Субуры. Я советую тебе, Цезарь, обратить свой взор на женщин более высокого статуса. Не знаю почему, но ты пользуешься у женщин сумасшедшим успехом. Поэтому отныне твое окружение должно знать о твоих успехах все. Займись женщинами более значимыми, которых хорошо знают. Не такими куртизанками, как Преция, а знатными римлянками.

— Ты хочешь сказать, мне предстоит лишать девственности дочерей Домициев и Лициниев? — спросил Цезарь, широко улыбнувшись.

— Нет! — резко возразила мать. — Только не незамужних девушек! Никогда, никогда! Я имею в виду жен важных лиц.

— Edepol! — воскликнул сын.

— Клин клином, Цезарь. Другого способа нет. Если твои любовные похождения с женщинами не получат огласки, все так и будут воображать, будто ты и вправду предпочитаешь мужчин. Поэтому эти романы должны стать как можно скандальнее. Завоюй репутацию самого знаменитого в Риме бабника. Но жертву выбирай очень осторожно. — Она с удивлением покачала головой. — Сулла мог влюбить в себя любую женщину, так что та теряла голову. И только однажды он заплатил за это большую цену — когда Далматика стала женой Скавра. Он тщательно избегал встреч с нею, но Скавр все равно наказал его, не дав ему избраться претором. Из-за Скавра Сулле пришлось ждать избрания шесть лет.

— То, что ты мне советуешь, приведет к тому, что я наживу себе врагов.

— Разве? — Аврелия помолчала. — Нет, я хочу сказать, что неприятности Суллы возникли именно из-за того, что он не сделал Скавра рогоносцем. Если бы он переспал с Далматикой, Скавру было бы гораздо труднее отомстить. Невозможно восхищаться человеком, который стал посмешищем. Жалеть — да. Скавр выиграл, потому что Сулла позволил ему выглядеть благородным, — великодушный супруг, все еще способный высоко держать голову. Поэтому если ты выбрал женщину, ты должен быть уверен, что в дураках окажется муж. Не бери женщину, которая может послать тебя прыгнуть в Тибр. И никогда не клади глаз на ту, которая окажется достаточно умна, чтобы долго водить тебя за нос, а потом при всех послать тебя прыгнуть в Тибр.

Цезарь смотрел на свою мать с огромным уважением, что было совершенно новым для него.

— Мама, ты самая потрясающая женщина на свете! Откуда ты все это знаешь? Ты, всегда такая справедливая и добродетельная, словно Корнелия, мать Гракхов! И вот ты даешь своему собственному сыну такой ужасный совет!

— Я долго прожила в Субуре, — отозвалась Аврелия с довольным видом. — Кроме того, дело вот в чем. Ты — мой сын, и тебя оклеветали. То, что я сделала бы для тебя, я не сделала бы ни для кого другого, даже для моих дочерей. Если потребуется, я убью ради тебя. Но это не решит нашей проблемы. Поэтому я буду счастлива, если прикончу несколько репутаций. Отплатить им той же монетой!

Он едва не схватил ее в объятия, но многолетние привычки оказались сильнее, поэтому он просто взял ее руку и поцеловал.

— Спасибо, мама. За тебя я готов убить с той же легкостью и удовольствием. — Вдруг одна мысль пришла ему в голову, он даже задрожал от радости. — О, не могу дождаться, когда Лукулл женится! И это дерьмо Бибул!

* * *

На следующий день в жизни Цезаря опять появились женщины.

— Нас зовет Юлия, — сообщила Аврелия, когда сын собирался пойти посмотреть, что делается на Римском Форуме.

Раскаиваясь в том, что он до сих пор не нашел времени навестить любимую тетку, Цезарь не возражал.

День выдался чудесный, жаркий. В этот ранний час прогулка от Субуры до Квиринала была приятной. Цезарь и Аврелия вышли на спуск к гранатовым садам, ведущий к храму Квирина на улице Альта Семита. Там, на территории храма Квирина, росли гранатовые деревья, посаженные самим Сципионом Африканским после его победы над Карфагеном. В том же храмовом саду находились два очень древних миртовых дерева: одно — предназначенное для патрициев, другое — для плебеев. Но в том хаосе, который последовал за Италийской войной, патрицианский мирт начал увядать. Теперь он стоял засохший, а плебейский мирт продолжал цвести. Считали, что это предвещало конец патрицианства, поэтому вид его сухих ветвей не понравился Цезарю. Почему кто-нибудь не посадит новое миртовое дерево для патрициев?

Сто талантов, которые Сулла разрешил Юлии оставить себе, позволили ей вести вполне приятную жизнь в удобном доме у аллеи, пролегающей между улицей Альта Семита и Сервиевой стеной. Дом был довольно большим. Его построили совсем недавно. Доход Юлии позволял ей держать рабов, чтобы вести хозяйство. Она даже помогала своей невестке Муции Терции, которая пока оставалась у нее. Небольшое утешение для Цезаря и Аврелии, которые с печалью вспоминали, в каких условиях жила Юлия раньше.

Юлии было около пятидесяти, но сама она, казалось, ничуть не изменилась. Переехав на Квиринал, она не взялась за ткачество или прядение шерсти. Она занялась настоящим делом. Хотя район был не бедным и даже не густо населенным, она все-таки нашла семьи, которые нуждались в помощи. Причины бедствий — самые разные, от пьянства до болезней. От более высокомерной, бестактной женщины помощи не приняли бы, но Юлия умела находить подход к людям. Весь Квиринал знал, куда идти, если что-нибудь случается.

Но сегодня никаких благотворительных дел не намечалось. Юлия и Муция Терция ждали гостей с нетерпением.

— Я получила письмо от Суллы, — сообщила Муция Терция. — Он утверждает, что я снова должна выйти замуж.

— Но это противоречит его же законам относительно жен проскрибированных! — решительно возразила Аврелия.

— Тому, кто сочиняет законы, мама, нетрудно их обойти, — отозвался Цезарь. — Специальный указ, якобы по серьезной причине, — и дело сделано.

— И за кого же ты должна выйти замуж? — спросила Аврелия.

— В этом-то все и дело, — хмуро проговорила Юлия. — Он не сказал ей, бедняжке. Из его письма мы даже не можем понять, имеет ли он кого-либо на примете или же просто хочет, чтобы Муция сама нашла себе мужа.

— Дайте-ка письмо мне, — сказал Цезарь, протягивая руку. Он быстро пробежал глазами написанное. — Больше ничего, да? Просто приказывает тебе снова выйти замуж?

— Я не хочу снова выходить замуж! — воскликнула Муция Терция.

Наступило молчание, которое прервал Цезарь:

— Напиши Сулле и сообщи ему об этом. Напиши очень вежливо, но твердо. Посмотрим, что он сделает. И тогда ты узнаешь больше.

Муция задрожала:

— Я не могу этого сделать!

— Можешь. Сулле нравится, когда ему возражают.

— Мужчины — может быть. Но не вдова младшего Мария.

— Как мне поступить? — спросил Цезарь Юлию. — Чего ты хочешь от меня?

— Не имею понятия, — призналась Юлия. — Просто ты — единственный мужчина, оставшийся в нашей семье, поэтому я решила, что ты должен знать об этом.

— А ты действительно не хочешь снова выходить замуж? — спросил он Муцию.

— Поверь мне, Цезарь, не хочу.

— Тогда, поскольку я — pater familias, я сам напишу Сулле.

В этот момент, шаркая, вошел старый управляющий Строфант.

— Госпожа, к тебе посетитель, — обратился он к Юлии.

— О, как некстати! — воскликнула она. — Скажи, что меня нет Дома, Строфант.

— Он просит разрешения увидеть госпожу Муцию.

— Кто просит? — строго спросил Цезарь.

— Гней Помпей Магн.

Цезарь помрачнел:

— Думаю, это твой будущий муж.

— Но я ни разу не видела Помпея! — воскликнула Муция Терция.

— Я тоже, — сказал Цезарь.

Юлия повернулась к нему:

— Что нам делать?

— Посмотрим на него, тетя Юлия. — Цезарь кивнул старику: — Приведи его.

Управляющий вернулся в атрий, где посетитель терял терпение, благоухая розовым маслом.

— Следуй, за мной, Гней Помпей, — проговорил Строфант, с трудом дыша.

* * *

Со дня свадьбы Суллы Помпей ждал известий об этой таинственной невесте, которую диктатор подобрал для него. Когда он услышал, что Сулла наконец вернулся в Рим, он полагал, что его сразу же позовут, но нет, его не звали. Не в силах больше терпеть, он сам прибежал к Сулле и потребовал объяснений, что произошло и чем все кончилось.

— Ты о чем? — с невинным видом поинтересовался Сулла.

— Ты очень хорошо знаешь! — огрызнулся Помпей. — Ты говорил, что у тебя есть на примете кто-то, на ком я могу жениться.

— Ах да! — весело захихикал Сулла. — Ну и ну! Какая молодежь нетерпеливая!

— Скажешь ты мне наконец, ты, злой старый мучитель?

— Выбирай выражения, Магн! Не оскорбляй диктатора!

— Кто она?

Сулла сдался:

— Молодая вдова младшего Мария, Муция Терция. Дочь Сцеволы, великого понтифика, и сестры Красса Оратора — Лициний. В ней больше от Муция Сцеволы, чем от Лициния Красса, потому что ее дед по матери был в действительности братом ее деда по отцу. И конечно, близкая родственница других дочерей Сцеволы Авгура, Муции Примы и Муции Секунды. Поэтому-то ее и назвали Муцией Терцией, хотя между нею и теми двумя Муциями пятьдесят лет разницы. Конечно, мать Муции Терции еще жива. Сцевола развелся с ней, потому что она изменила ему с Метеллом Непотом, за которого она потом вышла замуж. В результате у Муции Терции есть два сводных брата Цецилии Метеллы — Непот-младший и Келер. У нее очень хорошие родственные связи, согласен? Слишком хорошие, чтобы оставаться вдовой осужденного до конца своих дней! Мой дорогой Поросенок, ее кузен, все приставал ко мне по этому поводу. — Сулла откинулся на спинку кресла. — Ну, Магн, подойдет она тебе?

— Подойдет? Конечно! — воскликнул пораженный Помпей.

— Вот и замечательно.

Казалось, груда документов на столе диктатора звала его. Сулла склонил голову, просматривая их. Через некоторое время он поднял взгляд и в изумлении посмотрел на своего посетителя.

— Я написал ей и сообщил, что она должна снова выйти замуж, Магн, так что нет никаких препятствий. А теперь оставь меня, пожалуйста. Постарайся, чтобы я получил приглашение на свадьбу.

Помпей помчался домой принять ванну и переодеться, а в это время слуги в панике бросились узнавать, где сейчас живет Муция Терция. И вот Помпей ринулся в дом Юлии, ослепляя встречных белизной своей тоги и оставляя за собой шлейф сильного аромата розового масла. Дочь Сцеволы! Племянница Красса Оратора! Родственница большинства Цецилиев Метеллов! Это значит, что сыновья, которых она ему родит, будут родня по крови всем! О, ему все равно, что она вдова младшего Мария! Ему даже будет все равно, если она окажется уродливой, как Кумекая сивилла!

Уродлива? Она совсем не уродлива! Очень необычная и очень красивая. Рыжеволосая, зеленоглазая, а кожа — белая, безупречная. А глаза! Ни у кого больше нет таких! О, она красотка! Помпей с первого взгляда без памяти влюбился, не успев еще произнести ни слова.

Неудивительно поэтому, что он не замечал других присутствующих в комнате, даже после того как ему их представили. Он подвинул стул к стулу Муции Терции и взял ее вялую руку в свои.

— Сулла говорит, что ты должна выйти за меня замуж, — заявил он, сверкая ей голубыми глазами и белыми зубами.

— Это единственное, что я знаю, — отозвалась она, чувствуя, как антипатия к нему по неизвестной причине куда-то исчезает: он выглядел откровенно счастливым и действительно крайне привлекательным.

— Это Сулла о тебе позаботился, — сказал он, затаив дыхание от радости. — Ты должна признать, что он заботится о личных интересах других людей.

— Естественно, что ты так думаешь, — холодно проговорила Юлия.

— На что ты жалуешься? Он поступил с тобой не слишком плохо по сравнению с другими вдовами проскрибированных, — бестактно удивился влюбленный, не отрывая взгляда от своей будущей жены.

Юлия хотела было сказать, что Сулла повинен в смерти ее единственного ребенка, но передумала. Было известно, что этот довольно глупый человек целиком принадлежит Сулле. Вряд ли у него может быть другая точка зрения.

А Цезарь, сидевший в углу, незаметно разглядывал Гнея Помпея Магна. На вид не настоящий римлянин, это точно. Галл из Пицен: нос курносый, лицо широкое, смуглая кожа. Да и слова он произносит не как римлянин. Это точно. Полное отсутствие утонченности поражало. Крошка Мясничок. Очень подходящее прозвище.

— Что ты о нем думаешь? — спросила Аврелия Цезаря, когда они возвращались в Субуру по полуденной жаре.

— Уместнее спросить, что думает о нем Муция.

— Ей-то он понравился. Намного больше, чем нравился младший Марий.

— Тогда это будет нетрудно, мама.

— Да.

— Тете Юлии станет одиноко без нее.

— Она найдет себе занятие.

— Жаль, что у нее нет внуков.

— В этом виноват младший Марий! — резко отреагировала Аврелия.

Они почти дошли до улицы Патрициев, когда Цезарь заговорил снова.

— Мама, я должен вернуться в Вифинию.

— В Вифинию? Сын мой, это неразумно!

— Знаю. Но я дал слово царю.

— Разве, согласно новому правилу Суллы для Сената, любой сенатор не обязан просить разрешения покинуть Италию?

— Да, это так.

— Тогда сделаем так, — сказала Аврелия с довольным видом. — Ты должен быть предельно откровенным и сообщить всему Сенату, куда ты едешь. Возьми с собой Евтиха и Бургунда.

— Евтиха? — Цезарь даже остановился, изумленно глядя на мать. — Но он же твой управляющий! Тебе будет нелегко без него. И почему?

— Я обойдусь без него. Он родом из Вифинии, сын мой. Ты должен сказать Сенату, что твой вольноотпущенник, который все еще остается твоим управляющим, должен отправиться в Вифинию по своим делам и что ты, как патрон, должен его сопровождать.

Цезарь расхохотался:

— Сулла абсолютно прав! Ты должна была родиться мужчиной. Это так по-римски, утонченно! Открыто объявить им всем, куда я еду, вместо того чтобы наплести, будто я собираюсь в Грецию, чтобы потом меня обнаружили в Вифинии! Ложь всегда всплывает. — Он о чем-то подумал немного и добавил: — Кстати, об утонченности. Вот чего нет у Помпея, так это утонченности, правда? Мне хотелось его ударить, когда он брякнул бедной тете Юлии… О боги, как же он любит хвастаться!

— Думаю, он это делает постоянно, — сказала Аврелия.

— Я рад, что познакомился с ним, — серьезно сказал сын. — Он показал мне, почему пятно на моей репутации может оказаться к добру.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничто пока не может помочь ему занять желаемое место. У него есть определенное положение, но оно не так высоко и не столь нерушимо, как он считает. Обстоятельства сложились так, что он вынужден невообразимо раздуть самомнение. До сих пор он всегда получал все, что хотел. Даже жену, намного превосходящую его. И он привык считать, что так будет всегда. Но конечно, так всегда не будет. Когда-нибудь все обернется против него. Урок окажется для него невыносимым. А я, по крайней мере, уже получил урок.

— Ты действительно думаешь, что Муция лучше его?

— А ты разве так не думаешь? — удивился Цезарь.

— Нет. Ее происхождение не имеет такого уж большого значения. Она была женой младшего Мария, потому что ее отец намеренно отдал Муцию сыну «нового человека». Сулла не забывает таких вещей. И не прощает. Он ослепил этого легковерного молодого человека, бедняжку Помпея, родственными связями Муции Терции. Но утаил причины, по которым отдает ее человеку ниже ее по происхождению.

— Хитрец!

— Сулла — лиса, как все рыжие со времен Улисса.

— Тогда очень хорошо, что я хочу уехать из Рима.

— Пока Сулла не уйдет со сцены?

— Пока Сулла не уйдет со сцены. Он говорит, что это произойдет после того, как он проведет выборы — через год после назначения следующих консулов. Может быть, через одиннадцать месяцев, если так называемые выборы пройдут в квинктилии. Консулами на следующий год станут Сервилий Ватия и Аппий Клавдий. Но кто будет через год, я не знаю. Наверное, Катул.

— Останется ли Сулла в безопасности после того, как перестанет быть диктатором?

— Без сомнения, — ответил Цезарь.

ЧАСТЬ IV

ОКТЯБРЬ 80 г. до P. X. — МАЙ 79 г. до P. X

— Ты должен поехать в Испанию, — сказал Сулла Метеллу Пию. — Квинт Серторий быстро занимает всю территорию этой провинции. Метелл Пий посмотрел на своего начальника немного осуждающе.

— Да нет же! — рассудительным тоном возразил он. — У него д-д-друзья среди лузитан, и он очень силен западнее реки Бетис. Н-н-но у тебя хорошие губернаторы в обеих испанских провинциях.

— Ты так думаешь? — спросил Сулла, уголки его губ опустились. — Уже нет! Мне как раз сообщили, что Серторий нанес поражение Луцию Фуфидию, после того как этот дурак навязал ему бой. Четыре легиона! Фуфидий не смог побить Сертория, у которого было всего семь тысяч солдат, только треть которых — римляне!

— Он п-п-привез римлян с собой из Мавретании прошлой весной, конечно, — сказал Метелл Пий. — Остальные — лузитане?

— Дикари, дорогой Поросенок! Не стоят гвоздя на подошве римского сапога! Но оказались способными разбить Фуфидия!

— О… Edepol!

По какой-то причине, которой Поросенок не понял, это вполне пристойное ругательство заставило Суллу громко рассмеяться. Прошло какое-то время, прежде чем диктатор сумел овладеть собой и снова заговорил о Квинте Серторий:

— Послушай, Поросенок, я давно знаю Квинта Сертория. И ты тоже. Если бы Карбон удержал его в Италии, я мог бы и не победить у Квиринальских ворот, потому что еще задолго до этого потерпел бы поражение. Серторий по меньшей мере равен Гаю Марию, а Испания — его старое излюбленное место. Когда Луск выгнал его из Испании в прошлом году, я надеялся увидеть этого никудышного человека мавретанским наемником, чтобы он не досаждал нам больше. Но мне стоило знать лучше. Сначала он отобрал Тингис у царя Аскала, потом убил Пакциана и украл его римских солдат. Теперь он вернулся в Дальнюю Испанию и занимается тем, что разбавляет лузитанами великолепные римские войска. Необходимо, чтобы ты поехал управлять Дальней Испанией — прямо с начала нового года, а не весной. — Сулла взял лист и весело помахал им в сторону Метелла Пия. — У тебя будут восемь легионов! По крайней мере, для восьми легионов мне не придется искать земли. И если ты уедешь в конце декабря, можешь отправиться морем прямо в Гадес.

— Большая команда, — сказал великий понтифик, искренне довольный.

Он был совсем не против уехать из Рима, чтобы принять участие в длительной кампании, даже если это означало, что ему предстоит сразиться с Серторием. Никаких религиозных церемоний, никаких бессонных ночей, полных тревоги: вдруг язык подведет его. Он знал, что, как только уедет из Рима, его заикание исчезнет — так всегда случалось.

— А кого ты пошлешь управлять Ближней Испанией? — поинтересовался Метелл Пий.

— Думаю, Марка Домиция Кальвина.

— Не Куриона? Он х-х-хороший военачальник.

— Куриона я предполагаю послать в Африку. Кальвин лучше поддержит тебя в главной кампании, дорогой Поросенок. Курион слишком независим в своих решениях.

— Понимаю, что ты имеешь в виду.

— Кальвину можно дать еще шесть легионов. Всего — четырнадцать. Достаточно, чтобы укротить Сертория!

— Никаких сомнений! — тепло сказал Поросенок. — Н-н-не бойся, Луций Корнелий! Испания в б-б-безопасности!

Сулла снова засмеялся:

— Почему меня это беспокоит? Право, не знаю. Я уже буду мертв, когда ты вернешься.

Метелл Пий вскинул руки в протестующем жесте:

— Нет! Ерунда! Ты же еще не так стар!

— Мне было предсказано, что я умру в зените славы и власти, — произнес Сулла без страха и сожаления. — В следующем квинктилии я уже не буду диктатором, Пий, и удалюсь в Мизены, чтобы провести там последние, славные, разгульные дни. Это продлится недолго, но я буду радоваться каждому моменту оставшейся мне жизни!

— Пророки не римляне, — сурово возразил Метелл Пий. — Мы оба знаем, что большей частью пророчества их не оправдываются.

— Но только не в этом случае, — твердо сказал Сулла. — Тот прорицатель — халдей, предсказатель парфянского царя.

Считая это более разумным, Метелл Пий переключился с разговора о предсказаниях на обсуждение предстоящей кампании.

* * *

Если говорить правду, Сулла выполнял свои обязанности уже по инерции. Законодательный поток иссяк, новая конституция казалась прочной, способной выстоять даже после его ухода. Распределение земель ветеранам дошло до такой стадии, когда сам Сулла мог отстраниться от этого дела, и город-крепость Волатерры наконец-то пал. Только Нола — старейший и самый непримиримый враг среди городов Италии — все еще выступала против Рима.

Сулла сделал все, что мог, и пропустил очень мало. Сенат был покорен, народные собрания фактически бессильны, плебейские трибуны превратились в фигуры чисто номинальные, его суды оказались популярны и доказали свою эффективность, а будущим губернаторам крылья подрезаны. Казна полна, ее чиновники под страхом наказания обязаны отчитываться в тратах финансов. Если сословие всадников не посчитало достаточным уроком потерю тысячи шестисот человек, павших жертвами проскрипций, Сулла растолковал им свою позицию дополнительно, лишив всадников, владевших общественной лошадью, всех их социальных привилегий. А потом распорядился, чтобы все, кто был отправлен в ссылку по решению суда, состоявшего из всадников, вернулись домой.

Конечно, у Суллы имелись и капризы. Например, женщины снова пострадали, когда он запретил вторичный брак тем, кто изменил мужу. Азартные игры всех видов (он их ненавидел) были запрещены, кроме борьбы и состязаний в ходьбе, которые не привлекали много зрителей, как хорошо было известно Сулле. Но его главным капризом оказались чиновники, которых он презирал как недисциплинированных, неряшливых, ленивых и продажных. Поэтому диктатор отрегулировал все аспекты работы секретарей, писарей, бухгалтеров, глашатаев, ликторов, курьеров, обслуживающий персонал жрецов, номенклаторов — людей, которые напоминали другим людям забытые имена, а также чиновников, обязанности которых не были строго определены, кроме того, что они были аппариторами — низшими техническими служащими, состоящими при государственных чиновниках. Никто из этих людей не должен знать заранее, кому они будут служить, когда новые магистраты вступят в должность. Ни один судья не имел права просить себе в штат определенных чиновников. За три года до выборов вопрос будет решаться жребием, и ни одна группа аппариторов не может постоянно служить одному и тому же магистрату.

Сулла нашел новые способы досадить Сенату. Он уже запретил сенаторам шумную демонстрацию протеста или одобрения и изменил порядок выступления. Теперь Сулла записал на табличке закон, который серьезно влиял на доходы «определенных нуждающихся сенаторов», ограничив сумму, которую провинциальные делегации могли тратить, когда приезжали в Рим, чтобы петь дифирамбы экс-губернатору. Это означало, что означенные делегации не смели больше давать взятки «определенным нуждающимся сенаторам».

Это была полная программа законов, которые касались каждого аспекта общественной жизни Рима, а также личной жизни римлян. Каждый римлянин знал, сколько ему разрешено потратить, сколько получить, сколько заплатить в казну, на ком жениться, где его будут судить и за что. Огромная работа, но выполнена, казалось, легко. Всадников принижали, а героев войн поднимали все выше и выше. Плебейское собрание и его трибуны тоже были лишены прежних прав, но Сенат набирал силу. Близкие родственники проскрибированных были лишены прав, но таких людей, как Помпей Магн, активно выдвигали. Адвокаты, которые пользовались успехом в народных собраниях (например, Квинт Гортензий), уже не так были популярны, а те, кто защищал обвиняемых в новых судах (такие, как Цицерон), пользовались большим успехом.

— Неудивительно, что Рим бурлит, хотя я не слышу ни одного голоса против Суллы, — сказал новый консул Аппий Клавдий Пульхр своему коллеге, младшему консулу Публию Сервилию Ватии.

— Одна из причин этого, — ответил Ватия, — заключается в здравом смысле большинства его законов. Удивительный человек!

Аппий Клавдий кивнул без особого энтузиазма, но Ватия правильно понял его апатию. Его коллега был нездоров и болел с тех пор, как вернулся после осады Нолы, которой периодически руководил в течение последних десяти лет. Кроме того, он был вдовец с шестью детьми на руках, с которыми ему трудно было справляться. Они не слушались. Внушала беспокойство их склонность участвовать в жестоких драках, привлекающих всеобщее внимание.

Жалея коллегу, Ватия похлопал его по спине:

— Успокойся, Аппий Клавдий, смотри на свое будущее веселее! Да, тебе пришлось тяжело, ты долго отсутствовал, но ведь ты наконец вернулся!

— Я не возвращался, пока не восстановил состояние своей семьи, — угрюмо отозвался Аппий Клавдий. — Этот подлый, гнусный Филипп отобрал все, что у меня было, и отдал Цинне и Карбону. А Сулла не вернул.

— Тебе нужно было напомнить ему, — здраво рассудил Ватия. — Знаешь, он очень занят. А почему ты не скупил все во время проскрипций?

— Если ты помнишь, я находился в Ноле.

— В будущем году тебя пошлют управлять провинцией, и это все поправит.

— Если позволит мое здоровье.

— О, Аппий Клавдий, перестань! Ты выздоровеешь!

— Я не могу быть в этом уверен. При моей-то удаче меня отправят в Дальнюю Испанию заменить Пия.

— Нет, обещаю тебе, — успокоил его Ватия. — Если ты не попросишь Луция Корнелия сам, то попрошу я! Пусть тебя назначат в Македонию. Там всегда можно набить мешки золотом и заключить много важных местных контрактов. Не говоря уже о продаже прав гражданства богатым грекам.

— Я и не знал, что они там есть.

— Богатые люди есть везде, даже в беднейших странах. В природе некоторых людей делать деньги. Даже грекам, со всем их политическим идеализмом, не удалось изжить из себя богатого человека. Он все равно вынырнет, даже в Республике Платона, уверяю тебя!

— Как Красс, ты имеешь в виду?

— Отличный пример! Любой другой канул бы в безвестность, но только не наш Красс!

Они находились в курии Гостилия, где проводилось новогоднее инаугурационное собрание, потому что не было больше храма Юпитера Величайшего, а состав Сената значительно вырос и такие храмы, как Юпитера Статора и Кастора, не могли вместить такое количество людей. К тому же за собранием должен был последовать пир.

— Тихо! — прошептал Аппий Клавдий. — Сулла будет говорить.

— Итак, почтенные отцы, — бодро начал диктатор, — в основном все необходимое сделано. Я давал клятву снова поставить Рим на ноги и дать ему законы, которые отвечали бы требованиям mos maiorum. Я выполнил обещание. Я останусь диктатором до квинктилия нынешнего года, когда сам проведу выборы магистратов на следующий год. Это вы уже знаете. Некоторые из вас отказываются верить, что человек, наделенный такой властью, проявит глупость и добровольно уйдет с поста. Поэтому я повторяю: я сниму с себя диктаторские полномочия после выборов в квинктилии. Это значит, что магистраты будущего года станут последними, кого я назначу лично. Впоследствии все выборы будут свободными, и любое количество претендентов сможет выставлять кандидатуры. Имеются те, кто постоянно недоволен тем, что диктатор выбирает своих магистратов лично, что количество кандидатов равно количеству должностей. Но — как я всегда говорил! — диктатор работает только с теми, кто готов поддержать его во всем. Нельзя надеяться на то, что электорат найдет лучших, что электорат остановит свое внимание на тех, кому должность действительно подходит по рангу и опыту. Поэтому в качестве диктатора я всегда был уверен, что со мной плечом к плечу трудятся люди, с которыми я на самом деле хочу работать и которым их должность подходит во всех отношениях, в том числе и в этических. С такими, как мой дорогой отсутствующий великий понтифик Квинт Цецилий Метелл Пий. Он продолжает оставаться достойным моего покровительства, ибо он уже на пути в Дальнюю Испанию, чтобы сразиться с этим изгоем-преступником Квинтом Серторием.

— Он немного разбрасывается, — определил Катул.

— Потому что ему нечего сказать, — пояснил Гортензий.

— Кроме того, что он уйдет в квинктилии.

— И я действительно начинаю этому верить.

К сожалению, первый день нового года, начавшийся так благоприятно, закончился плохими новостями из Александрии, доставленными с большим опозданием.

В начале прошлого года наконец-то настало время для Птолемея Александра-младшего. Это был второй год правления Суллы. Сообщение пришло из Александрии. Царь Птолемей Сотер умер, и его дочь, царица Береника, теперь правит одна. Хотя по египетским законам трон переходил к ней, она не могла занимать его без царя. Посольство из Александрии робко спросило, не может ли Сулла дать Египту нового царя в лице Птолемея Александра-младшего?

— А что будет, если я откажу? — полюбопытствовал Сулла.

— Тогда царь Митридат и царь Тигран завоюют Египет, — ответил глава делегации. — Трон должен занимать кто-нибудь из династии Птолемеев. Если Птолемей Александр не сделается царем, тогда мы вынуждены будем послать к Митридату и Тиграну за старшим из двух незаконнорожденных царевичей, Птолемеем Филадельфом, которого прозвали Авлетом (Флейтистом) из-за его писклявого голоса.

— Я правильно понял: ублюдок может не просто присвоить себе титул царя, но и стать законным правителем? — уточнил Сулла.

— Если бы он был сыном простой женщины — конечно, нет. Но Авлет и его младший брат — сыновья Птолемея Сотера и принцессы Арсинои, царской наложницы, которая была старшей законной дочерью царя Набатеи. Уже давно существует обычай у всех малых династий Аравии и Палестины присылать своих старших дочерей фараону Египта в качестве наложниц, ибо это более достойная и уважаемая судьба, нежели брак с представителями других малых династий. К тому же это безопаснее для их отцов, которые все нуждаются в сотрудничестве с Египтом, чтобы сохранить торговые пути до Аравийского полуострова и через пустыни.

— Значит, Александрия и Египет примут одного из незаконнорожденных Птолемеев, потому что его мать была царской крови?

— В том случае, если мы не сможем получить Птолемея Александра, это неизбежно, Луций Корнелий.

— А эти царевичи — марионетки Митридата и Тиграна, — задумчиво промолвил Сулла.

— Поскольку их жены — дочери Митридата, это тоже неизбежно. Тигран теперь слишком близок к египетской границе. Мы не можем настаивать на том, чтобы царевичи развелись с женами. От имени Митридата Тигран вторгнется к нам. И Египет падет. Мы недостаточно сильны в военном отношении, чтобы выиграть войну такого масштаба. Кроме того, в жилах их жен течет достаточно крови Птолемеев, чтобы сидеть на троне. В случае, — вкрадчиво добавил глава делегации, — если дочь Птолемея Сотера и его наложницы, дочери царя Идумеи, умрет в раннем возрасте и Авлет не получит жену с половиной крови Птолемеев.

Сулла вдруг принял деловой вид.

— Предоставьте это мне, я помогу уладить этот вопрос. Мы не можем разрешить Армении и Понту контролировать Египет!

Сам-то он давно уже все решил, поэтому, не откладывая, отправился на виллу на Пинции, чтобы поговорить с Птолемеем Александром.

— Твой день настал, — объявил диктатор своему заложнику, уже немолодому человеку: ему исполнилось тридцать пять.

— Сотер умер?

— Умер и похоронен. Царица Береника правит одна.

— Я должен ехать! — пронзительно крикнул возбужденный Птолемей Александр. — Я должен ехать! Нельзя терять время!

— Ты поедешь тогда, когда я разрешу тебе, и ни секундой раньше, — резко прервал его Сулла. — Сядь и послушай меня.

Его величество плюхнулся на сиденье, как проткнутый гриб-дождевик. Он странно красил глаза, проводя сурьмой две прямые линии по краям верхнего и нижнего век и доводя эти линии до висков. Так в древние времена выглядело египетское Око, уаджет. Столь же густо были намазаны черным широкие брови, а кожа между бровями и верхним веком была, напротив, выбелена. Поэтому Сулла никак не мог разглядеть, какие глаза у Птолемея Сотера на самом деле. Общее впечатление мрачное — вероятно, так и было задумано.

— Ты не можешь разговаривать с царем как с человеком, стоящим ниже тебя по положению, — высокомерно сказал его величество.

— Нет такого царя во всем мире, который не был бы ниже меня по положению, — презрительно ответил Сулла. — Я правлю Римом! Это делает меня самым могущественным человеком между реками Океан и Инд. Поэтому ты выслушаешь меня, царь, и не посмеешь прерывать! Можешь поехать в Александрию и занять трон. Но только на определенных условиях. Это понятно?

— Каких условиях?

— Ты напишешь завещание и поместишь его у весталок здесь, в Риме. Это должно быть короткое завещание. В том случае, если ты умрешь без законного наследника, ты завещаешь Египет Риму.

Птолемей Александр ахнул:

— Я не могу этого сделать!

— Ты сможешь сделать все, что я тебе прикажу, — если хочешь править в Александрии. Это моя цена. Если ты умрешь без законного наследника, Египет должен принадлежать Риму.

Беспокойные глаза, заключенные в ритуальную рамку, забегали. Густо размалеванный кармином рот с толстыми, капризными губами подергивался. Это напомнило Сулле Филиппа.

— Хорошо, я согласен. — Птолемей пожал плечами. — Я не разделяю старинной религии Египта, и все, что случится после моей смерти, не имеет для меня большого значения.

— Отличная логика! — горячо одобрил Сулла. — Я привез с собой своего секретаря, так что можешь составить этот документ здесь и сейчас. Конечно, со всеми царскими печатями и твоим личным картушем. Я не хочу после твоей смерти никаких возражений от александрийцев.

Он хлопнул в ладоши, призывая слугу Птолемея, и приказал позвать его секретаря. Пока они ждали, Сулла, как бы между прочим, сказал:

— Есть на самом деле еще одно условие.

— Какое? — устало спросил Птолемей Александр.

— Я уверен, что в банке в Тире у тебя есть две тысячи талантов золотом, положенные туда твоей бабкой, третьей царицей Клеопатрой. Митридат забрал то, что она оставила на острове Кос, но не тронул деньги, которые она сохранила в Тире. А царю Тиграну еще не удалось подчинить Финикию. Он слишком занят евреями. Ты оставишь Риму еще эти две тысячи талантов золотом.

Один взгляд на лицо Суллы посоветовал его величеству не возражать. Он снова пожал плечами и кивнул.

Вошел секретарь Флоскул. Птолемей Александр послал одного из рабов за своими печатями и картушем, и вскоре завещание было составлено и подписано в присутствии свидетелей.

— Я за тебя отдам его весталкам, — сказал Сулла, вставая, — поскольку ты не можешь пересекать померия.

Через два дня Птолемей Александр-младший выехал из Рима вместе с делегацией александрийцев и сел на корабль в Путеолах, чтобы отправиться в Африку. В этом месте можно было сравнительно легко пересечь Средиземное море, потом, придерживаясь африканского побережья, доплыть до Киренаики, а из Киренаики попасть в Александрию. Кроме того, новый царь Египта не хотел приближаться к владениям Митридата или Тиграна. Он не доверял своей удаче.

Весной из Александрии пришло новое срочное известие. Агент Рима (римлянин, якобы занимавшийся торговлей) писал, что с царем Птолемеем Александром Вторым случилось несчастье. Благополучно прибыв на родину после длительного путешествия, он немедленно женился на своей сводной сестре царице Беренике. Он правил как царь Египта девятнадцать дней, в течение которых ему удавалось скрывать растущую ненависть к своей жене. Но на девятнадцатый день правления, очевидно считая свою сорокалетнюю жену-сестру-царицу ничтожеством, он убил эту женщину. Но она довольно долго правила перед тем вместе со своим отцом. Граждане Александрии обожали ее. Они ворвались во дворец, похитили царя Птолемея Александра Второго и буквально разорвали его на куски — своего рода бесплатное представление на рыночной площади. Таким образом, в Египте не стало ни царя, ни царицы. Страна пребывает в состоянии хаоса.

— Великолепно! — воскликнул Сулла, прочитав письмо своего агента, и направил посольство из римских сенаторов во главе с бывшим консулом и экс-цензором Марком Перперной в Александрию с последней волей царя Птолемея Александра Второго и распоряжением на случай его смерти. Посланникам Суллы было также приказано по пути домой заехать в Тир, чтобы забрать оттуда золото.

С того времени до новогоднего дня третьего года правления Суллы никаких известий не поступало.

— Наше путешествие преследовала неудача, — рассказал Марк Перперна. — Корабль потерпел крушение у Крита, нас взяли в плен пираты. Потребовалось два месяца, чтобы найти деньги для выкупа, а потом пришлось плыть до Кирены и, держась ближе к Ливийскому побережью, добираться до Александрии.

— На пиратском судне? — уточнил Сулла.

Он сознавал всю серьезность новости, однако с трудом сдерживал смех. Перперна выглядел таким старым и сморщенным… таким испуганным!

— Как ты проницательно заметил, — да, на пиратском судне.

— И что случилось, когда вы приехали в Александрию?

— Ничего хорошего, Луций Корнелий. Ничего хорошего! — Перперна глубоко вздохнул. — Александрийцы действовали быстро и эффективно. Они точно знали, куда надо послать людей после убийства царя Птолемея Александра.

— Для чего послать, Перперна?

— Послать за двумя побочными сыновьями Птолемея Сотера, Луций Корнелий. Они обратились к царю Тиграну в Сирию с просьбой отдать им обоих молодых людей: старшего, чтобы править Египтом, и младшего, чтобы править Кипром.

— Умно, но не неожиданно, — заметил Сулла. — Продолжай.

— К тому времени как мы достигли Александрии, царь Птолемей Авлет уже сидел на троне вместе со своей женой, дочерью царя Митридата. Ее называют теперь царица Клеопатра Трифена. Его младшего брата, которого александрийцы решили именовать Птолемеем Кипрским, послали на Кипр. Его жена, другая дочь Митридата, поехала с ним.

— И как ее зовут?

— Митридатида Нисса.

— Все это незаконно, — нахмурился Сулла.

— Александрийцы так не думают.

— Продолжай, Перперна, продолжай! Скажи мне худшее.

— Ну, конечно, мы предъявили завещание и сообщили александрийцам, что пришли официально аннексировать Египет, как провинцию империи Рима.

— И что они на это сказали, Перперна?

— Они посмеялись над нами, Луций Корнелий. Их адвокаты принялись разными способами доказывать, что завещание не имеет силы. Потом они показали нам царя и царицу и объявили, что уже нашли законных наследников.

— Но они вовсе не законные!

— Только согласно римскому праву, говорят они. А к Египту оно неприменимо. Согласно египетскому праву, которое выглядит так, словно состоит большей частью из правил, сочиненных экспромтом, лишь бы поддерживать все, что считают нужным александрийцы, их новые царь и царица совершенно законны.

— Так что же ты сделал, Перперна?

— А что я мог сделать, Луций Корнелий? Александрия кишит солдатами! Мы возблагодарили наших римских богов за то, что нам удалось выбраться из Египта живыми и невредимыми.

— Ну и правильно, — сказал Сулла, не желая срывать злобу на недостойном этого объекте. — Но факт остается фактом. Завещание имеет силу. — Он побарабанил пальцами по столу. — Египет принадлежит Риму. К сожалению, в настоящее время Рим немногое может сделать. Мне пришлось послать четырнадцать легионов в Испанию, чтобы справиться с Квинтом Серторием, и я не хочу добавлять расходы казне, развязывая еще одну кампанию на другом конце света. Только не с Тиграном, который тиранит большую часть Сирии и сейчас, когда парфянские наследники вовлечены в гражданскую войну, находится вблизи Египта. Завещание у тебя?

— О да, Луций Корнелий.

— Тогда завтра я сообщу Сенату обо всем, что случилось, и верну завещание весталкам. Пусть лежит у них до того дня, когда Рим сможет позволить себе аннексировать Египет силой — это единственный способ, которым мы можем вступить в права наследства, я думаю.

— Египет сказочно богат.

— Это для меня не новость, Перперна! Птолемеи сидят на величайшем сокровище мира, в одной из богатейших стран Ойкумены. — По выражению лица Суллы было видно, что он закончил беседу, но, как бы между прочим, он добавил: — Полагаю также, это значит, что вы не получили двух тысяч талантов золотом в Тире?

— О, это мы взяли без всякого труда, Луций Корнелий! — воскликнул Перперна, сделав вид, что потрясен сомнениями Суллы. — Банкиры отдали нам золото, как только мы показали завещание. Как ты и приказал, по пути домой.

Сулла расхохотался:

— Молодец, Перперна! Я почти в состоянии простить тебе александрийскую катастрофу! — Он встал, потирая руки от удовольствия. — Очень хорошее пополнение казны. Сенат это оценит так же, я уверен. По крайней мере, Риму не придется платить за посольство, не получив адекватного финансового возмещения.

* * *

Все восточные цари причиняли беспокойство — одно из наказаний, которое вынужден был терпеть Рим, потому что его внутренние разногласия делали невозможным для Суллы оставаться долго на востоке, чтобы сдерживать Митридата и Тиграна. Как только Сулла отплыл домой, Митридат вновь принялся интриговать, чтобы захватить Каппадокию, и Луций Лициний Мурена (в то время губернатор провинций Азия и Сицилия) немедленно отправился воевать с ним, не известив Суллу и не испросив его разрешения. И к тому же в нарушение Дарданского соглашения. Некоторое время Мурена одерживал верх, пока самонадеянность не привела его к целому ряду катастрофических встреч с Митридатом на земле Понта. Сулла был вынужден послать старшего Авла Габиния приказать Мурене вернуться в свои провинции. Сулла намеревался наказать Мурену за своевольное поведение, но это как раз было время его конфронтации с Помпеем, поэтому он вынужден был разрешить Мурене возвратиться и отметить триумф, чтобы поставить Помпея на место.

А тем временем Тигран использовал минувшие шесть лет для того, чтобы расширить территории Армении к югу и западу за счет земель, принадлежавших царю парфян, и быстро распадавшегося царства Сирии. Он увидел свой шанс, когда узнал, что старый Митридат, царь парфян, слишком болен, чтобы осуществить запланированное вторжение в Сирию и чтобы предотвратить захват варварами-массагетами его земель к северу и востоку от самой Парфии. Не в силах он был и помешать одному из своих сыновей, Готарзесу, узурпировать Вавилонию.

Как Тигран когда-то и предсказывал, смерть парфянского царя Митридата спровоцировала войну наследников, осложненную тем, что у старика имелись три официальные царицы: две его сводные сестры по линии Отца и третья — дочь самого Тиграна по имени Автома. Пока сыновья от разных матерей сражались между собой за то, что осталось, от державы отделилась еще одна важная сатрапия — сказочно богатая Элимаида, орошаемая восточными притоками Тигра, реками Хоасп и Паситигрида. Незаиленные гавани к востоку от дельты Тигра-Евфрата были потеряны, равно как и город Сузы, одна из резиденций парфянских царей. Не обращая на это внимания, сыновья старого Митридата продолжали грызню.

Вот что сделал Тигран. Сначала он (в тот год, когда умер Гай Марий) вторгся последовательно в малые царства Софена, Гордиена, Адиабена и Осроэна. Покорив эти четыре небольших государства, Тигран завладел всеми землями по восточному берегу Евфрата — от Томисы до Европа. Большие города Амида, Эдесса и Нисибис теперь тоже принадлежали ему. Он собирал пошлины вдоль всей великой реки. Но вместо того чтобы доверить коммерческие дела своим армянам, Тигран добился покорения скенитских арабов, которые контролировали засушливые районы между Евфратом и Тигром южнее Осроэны и брали мзду с каждого каравана, который проходил по их территории. Хотя скенитские арабы были кочевниками-бедуинами, Тигран переселил их в Одессу и Карры и назначил сборщиками пошлин с Евфрата у городов Самосата и Зевгма. Их царь, называвшийся «абгар», считался теперь клиентом Тиграна, а грекоговорящее население всех городов, которые покорил царь Армении, было вынуждено эмигрировать в те части Армении, где греческий язык оставался доселе неизвестным. Тигран отчаянно хотел сделаться цивилизованным правителем эллинизированного царства — а какой лучший способ эллинизации можно изобрести, как не устроить колонии греков по всей территории страны?

Еще ребенком Тигран был заложником у парфянского царя и жил в Селевкии-на-Тигре, далеко от Армении. Когда его отец умер, он оказался единственным сыном, оставшимся в живых, но царь парфян потребовал огромный выкуп за то, что он отпустит молодого Тиграна, — семьдесят долин в богатейшей части Армении, которая называлась Мидийская Атропатена. Теперь Тигран направился в Мидийскую Атропатену и вернул те семьдесят долин, богатых золотом, ляпис-лазурью, бирюзой и плодородными пастбищами.

Однако он обнаружил, что у него недостаточно несейских коней для растущего количества катафрактов. Эти странные кавалеристы с полным вооружением были закованы с головы до ног в стальные латы, равно как и их лошади, которые должны быть очень сильными и крупными, чтобы выдерживать такой вес. Поэтому на следующий год Тигран вторгся в саму Мидию, родину несейских лошадей, и присоединил ее к Армении. Экбатаны, летняя резиденция царей Мидии и Персии, была сожжена дотла, а ее величественный дворец разграблен.

[Карта 9 - "Восток и завоевания Тиграна"][9]

Прошло три года. Пока Сулла медленно продвигался вверх по Италийскому полуострову, Тигран обратил внимание на запад, пересек Евфрат и вторгся в Коммагену. Не встретив сопротивления, он занял все земли северной Сирии между горными хребтами Аман и Ливан, включая могущественную Антиохию и нижнюю часть долины реки Оронт. Даже часть Киликии Педии, вокруг восточного берега Исской бухты, отошла к нему.

Сирия была настоящей эллинизированной территорией, ее население говорило по-гречески и соблюдало греческие обычаи. Как только Тигран установил свою власть в Сирии, он поднял все сообщества этих несчастных грекоговорящих людей и переселил их вместе с семьями в только что построенную столицу Тигранокерт. Более всего ценились ремесленники. Ни одному ремесленнику не разрешено было остаться в Сирии. Однако царь понимал необходимость защищать своих греков от мидийцев, которые под страхом смерти должны были обращаться с новыми поселенцами по-доброму и заботиться о них.

И пока Сулла занимался законотворчеством, добиваясь, чтобы его объявили диктатором Рима, Тигран официально присвоил титул, которого он жаждал всю жизнь, — Царь царей. Сирийскую царицу Клеопатру Селену, младшую сестру Птолемея Сотера, которой удавалось править Сирией много лет, меняя мужей из династии Селевкидов, вывезли из Антиохии и заставили жить в очень скромных условиях в маленькой деревушке на Евфрате. Ее место в антиохийском дворце занял сатрап Магадат, которому предстояло отныне править Сирией от имени Тиграна, Царя царей.

«Царь царей, — цинично думал Сулла. — Все эти восточные монархи считают себя царями царей. Даже оба незаконнорожденных сына Птолемея Сотера, которые теперь правят в Египте и на Кипре купно с их женами Митридатидами. Но завещание покойного Птолемея Александра Второго не утратило силы».

Никто не знал этого лучше, чем Сулла, ибо он являлся свидетелем. Рано или поздно Египет будет принадлежать Риму. А пока следует разрешить Птолемею Авлету править в Александрии. Но, поклялся Сулла, этой марионетке Митридата и Тиграна покоя не будет! Сенат Рима будет регулярно посылать в Александрию требования, чтобы Птолемей Авлет отрекся в пользу Рима, настоящего хозяина Египта.

А что касается понтийского царя Митридата — интересно, что он потерял двести тысяч солдат, замерзших на Кавказе! — он уже не в силах будет снова пытаться захватить Каппадокию. Жалуясь в письме Сулле на то, что Мурена разорил и сжег четыреста деревень вдоль реки Галис, Митридат продолжал отбирать каппадокийский берег реки Галис у бедной Каппадокии. Чтобы придать этой хитрости законный вид, он дал каппадокийскому царю Ариобарзану новую жену, одну из своих дочерей. Когда Сулла узнал, что девочке всего четыре года, он послал еще одного гонца, чтобы тот увиделся с царем Митридатом и от имени Рима приказал ему отказаться от Каппадокии, невзирая на этот «брак». Гонец очень быстро возвратился с письмом от Митридата, где царь обещал сделать, как ему велено. Гонец также сообщил Сулле, что царь Понта собирается направить посольство в Рим, чтобы ратифицировать Дарданское соглашение как неопровержимый законный документ.

— Лучше пусть он позаботится, чтобы его послы не бездельничали, — сказал Сулла вслух, закончив свои размышления о восточных царях.

Он отправился искать жену. Она оказалась совсем неподалеку, и уже в ее присутствии он вслух закончил свою мысль:

— Если они начнут тянуть время, я не стану торговаться с ними, — пусть лучше торгуются с Сенатом!

— Прости, ты о чем, любовь моя? — изумленно спросила Валерия.

— Ни о чем. Поцелуй меня.

* * *

Ее поцелуи были достаточно милы, как мила была и сама Валерия Мессала. Сулла находил этот свой четвертый брак довольно приятным. Но не возбуждающим. Он сознавал, что частично это происходило из-за его возраста и болезней. Но в основном это было вызвано тем, что римские аристократки недостаточно обольстительны и чувственны. Они не умеют достаточно расслабиться в постели, чтобы выполнять те сексуальные курбеты, которых так жаждал диктатор. И его удаль угасала: он нуждался в дополнительном возбуждении. Почему женщина может до безумия любить мужчину и в то же время не хочет полностью удовлетворить все его сексуальные потребности?

— Я считаю, — сказал Варрон, которому был задан этот вопрос, — что женщина — пассивный сосуд, Луций Корнелий. Она создана для того, чтобы вмещать. Она вмещает в себя все: от пениса мужчины до ребенка. А тот, кто вмещает, по природе своей пассивен. Иначе вмещаемое не удержится в нем. То же самое происходит и с животными. Самец — активный участник полового акта, он должен удовлетворить накопившееся в нем сексуальное желание и поэтому охотится за разными самками.

Варрон пришел к Сулле, чтобы рассказать, что в Рим едет Помпей с кратким визитом, и спросить, захочет ли Сулла увидеть этого молодого человека. Но вместо того, чтобы получить ответ, он сам вынужден был отвечать на вопросы диктатора, и ему еще не удалось улучить момент, чтобы сообщить то, с чем он, собственно, явился.

Подведенные брови Суллы выразительно изогнулись:

— Ты хочешь сказать, дорогой мой Варрон, что благопристойно женатый человек должен спариваться с половиной женского населения Рима?

— Нет, нет, конечно! — ахнул Варрон. — Все женщины пассивны, поэтому мужчина и не может найти удовлетворения!

— Значит, ты хочешь сказать, что, если мужчина хочет, чтобы его плотские желания были полностью удовлетворены, он должен искать себе сексуальных партнеров среди мужчин? — чрезвычайно серьезно осведомился Сулла.

— О-о! — воскликнул Варрон. Его передернуло, словно проткнутую многоножку. — Нет, Луций Корнелий, конечно нет! Определенно нет!

— Тогда что же делать приличному женатому человеку?

— Я плохо знаком с природой человека и не могу отвечать на такие вопросы. У меня нет ни знаний, ни опыта! — невнятно пробормотал Варрон, отчаянно пожалев, что пришел к этому неудобному человеку, задающему столь неудобные вопросы.

Трудность заключалась в том, что с тех самых пор, когда Варрон смазывал разлагающееся лицо Суллы лечебной мазью, Сулла очень привязался к нему и обижался, если Варрон не навещал его.

— Успокойся, Варрон, я просто тебя дразнил! — засмеялся Сулла.

— От тебя не знаешь, чего ожидать, Луций Корнелий.

Облизав пересохшие губы, Варрон стал в уме прикидывать, как лучше заговорить о прибытии Помпея. Будучи неглупым человеком, Варрон очень хорошо понимал, что чувства Суллы к Помпею неоднозначны.

— Я слышал, — заговорил Сулла, ничего не зная об усиленной мысленной работе Варрона, — что Варрону Лукуллу удалось отделаться от своей приемной сестры, твоей кузины, насколько мне известно.

— Ты имеешь в виду Теренцию? — Лицо Варрона посветлело. — О да! Вот это удача!

— Уже давно не случалось, чтобы такой богатой женщине, как Теренция, было столь трудно отыскать себе мужа, — сказал улыбающийся Сулла, обожавший сплетни.

— Это не совсем та ситуация, — отозвался Варрон, стараясь потянуть время. — Всегда можно найти мужчину, который захочет жениться на богатой женщине. Беда Теренции — страшнейшая мегера, уверяю тебя! — всегда заключалась в том, что она отказывалась даже смотреть на мужчину, которого подбирала для нее семья.

Улыбка Суллы стала шире:

— Она предпочитала оставаться дома и делать кошмаром жизнь Варрона Лукулла, хочешь ты сказать?

— Возможно. Хотя, думаю, она по-своему любит его. Ее природа подкачала. И что же ей делать, если она родилась такой?

— Тогда что же произошло? Любовь с первого взгляда?

— Конечно, нет. Брак был предложен нашим другом Титом Помпонием, которого теперь зовут Аттиком из-за его увлечения Афинами. Очевидно, он и Марк Туллий Цицерон знают друг друга уже много лет. С тех пор как ты управляешь Римом, Луций Корнелий, Аттик посещает Рим по крайней мере раз в год.

— Я знаю это, — сказал Сулла, которого финансовые махинации Аттика тревожили не больше, чем выходки Красса, просто способ, которым Красс манипулировал проскрипциями в своих интересах, вызвал немилость Суллы к нему.

— Во всяком случае, правовая репутация Цицерона стремительно пошла вверх. А с ней — и его амбиции. Но его кошелек пуст. Ему требовалось жениться на наследнице, хотя внешне это было обставлено так, словно он подыскивал себе одну из тех крайне посредственных девушек, которых в изобилии производят наши менее полезные плутократы. Тогда Аттик и предложил ему Теренцию. — Варрон остановился и с любопытством посмотрел на Суллу. — Ты знаешь Марка Туллия Цицерона?

— Очень хорошо. Еще когда он был мальчишкой. Мой покойный сын — они были ровесниками — дружил с ним. Тогда его считали необыкновенно одаренным. А в период между смертью моего сына и делом Секста Росция из Америи он был моим контуберналом в Кампании во время Италийской войны. Возраст не изменил его. Он просто нашел для себя подходящую сферу деятельности. Он педантичен, у него хорошая речь и сознание своей значимости. Качества, которые полезны ему как адвокату! Однако признаю, он говорит убедительно. И умен! Его большая вина заключается в том, что он родственник Гая Мария. Они оба из Арпина.

Варрон кивнул:

— Аттик обратился к Варрону Лукуллу, который согласился способствовать союзу Цицерона с Теренцией. И, к своему удивлению, она попросила устроить ей встречу с Цицероном. Она слышала о его успехах в судах и объявила Варрону Лукуллу, что — да, намерена выйти замуж за человека, который способен прославиться. Цицерон, сказала она, может оказаться именно таким человеком.

— И каково ее приданое?

— Огромное! Двести талантов.

— Очередь претендентов должна была обогнуть квартал вокруг ее дома и состоять сплошь из очень симпатичных парней. Я начинаю уважать Теренцию, если она устояла против самых опытных охотников за приданым, — заметил Сулла.

— Теренция безобразна, — пояснил Варрон. — Она вечно в дурном настроении. Сварливая и скупая мегера. Ей двадцать один год, и она до сих пор оставалась одна. Я знаю, предполагается, что девушки должны подчиняться pater families и выходить замуж за того, кого им выберут. Но нет такого мужчины — ни в мире живых, ни в царстве Гадеса! — который мог бы приказать Теренции сделать то, чего она не хочет.

— А бедный Варрон Лукулл такой хороший человек, — заметил Сулла, которого все это забавляло.

— Вот именно!

— Значит, Теренция встретилась с Цицероном?

— Встретилась и согласилась выйти за него замуж.

— Счастливчик Цицерон! Любимчик Фортуны. Ее деньги очень пригодятся ему.

— Это ты так думаешь, — возразил Варрон. — Она сама составила брачный контракт и оставила за собой полный контроль над своим состоянием, хотя согласилась выделить приданое своим будущим дочерям и финансировать карьеры своих будущих сыновей. Но что касается Цицерона, это не тот человек, который может справиться с Теренцией.

— А что он сейчас за человек, Варрон?

— Довольно приятный. Мягкий, мне кажется. Но тщеславный. Чрезвычайно высокого мнения о своем интеллекте и убежден, что равных ему нет. Явный карьерист… Ненавидит, когда ему напоминают о том, что Гай Марий — его дальний родственник! Если бы Теренция была одной из тех крайне посредственных дочерей наших плутократов, не думаю, что он даже взглянул бы на нее. Но ее мать была патрицианкой, она была замужем за Квинтом Фабием Максимом, а это означает, что весталка Фабия — ее сводная сестра. Поэтому Теренция оказалась достаточно хороша для него. Если ты понимаешь, что я имею в виду. — Варрон сделал гримасу. — Цицерон — Икар, Луций Корнелий. Он намерен взлететь высоко, к солнцу. Опасное занятие, если ты — «новый человек» без единого сестерция.

— Каким бы ни был воздух Арпина, кажется, что именно там появляются подобные люди, — отозвался Сулла. — Для Рима очень хорошо, что этот «новый человек» — не военный.

— Я слышал прямо противоположное мнение.

— О, я знаю об этом! Когда Цицерон был моим контуберналом, он работал секретарем. При виде меча он становился мертвенно-бледным. Но лучшего секретаря у меня не было! Когда свадьба?

— Не раньше, чем Варрон Лукулл и его брат отпразднуют ludi Romani в сентябре, — засмеялся Варрон. — Они ни о чем другом не могут думать. Они планируют устроить такие Игры, которых Рим не видел уже лет сто!

— Жаль, меня в это время не будет в Риме, — сказал Сулла, по которому не видно было, чтобы он сожалел об этом.

Наступило молчание, которым Варрон воспользовался, прежде чем Сулла успел найти другой предмет разговора.

— Луций Корнелий, не знаю, слышал ли ты о том, что Гней Помпей Магн скоро появится в Риме? — спросил Варрон как бы между прочим. — Он хочет увидеться с тобой, но понимает, как ты занят.

— Я всегда найду время, чтобы увидеться с Магном! — воскликнул радостно Сулла и пристально посмотрел на Варрона. — Все еще бегаешь за ним с палочкой и дощечкой, чтобы записывать каждый его пук, а, Варрон?

Варрон густо покраснел. Когда имеешь дело с Суллой, никогда не знаешь, как он поймет даже самые невинные вещи. Например, может быть, диктатор полагает, что Варрону лучше записывать подвиги (или, если на то пошло, пуки) самого Луция Корнелия Суллы? Поэтому Варрон просто ответил:

— Я делаю записи время от времени. Это началось случайно. Мы были вместе во время войны, и на меня произвел впечатление энтузиазм Помпея. Он говорил, что я должен писать историю, а не изучать естествознание. И я это делаю. Однако я вовсе не биограф Помпея!

— Очень хороший ответ!

Покинув дом диктатора на Палатине, Варрон остановился, чтобы вытереть пот с лица. Он постоянно слышал о том, что в Сулле сочетаются лев и лиса. Но лично Варрон находил, что самый страшный зверь в Сулле — обычная кошка.

Однако Варрон справился с задачей. Когда Помпей прибыл в Рим вместе с женой и остановился в доме своей семьи в Каринах, у Эсквилинского холма, Варрон мог ему передать, что Сулла будет рад увидеть Помпея и назначит ему время, чтобы поболтать. Так сказал сам Сулла. Однако диктатор говорил неискренне, и Варрон знал это. Болтовня с Суллой могла превратиться в прогулку по канату над ямой, полной горящих углей.

Ах эта самоуверенность и тщеславие юности! Помпей, на двадцать седьмом году жизни, полетел увидеть Суллу, ничего плохого для себя не предвидя.

— Ну, и как живется женатому человеку? — ласково осведомился диктатор.

Помпей просиял:

— Замечательно! Потрясающе! Какую жену ты мне нашел, Луций Корнелий! Красивую, образованную, нежную. Она беременна. Должна уже в этом году родить мне сына.

— Сына? А ты уверен, что это будет сын, Магн?

— Абсолютно.

Сулла хихикнул:

— Ну что ж, ты — любимец Фортуны, Магн, так что, полагаю, это будет сын. Гней-младший. Мясник, Крошка Мясничок и Младенец Мясничонок.

— Мне нравится! — воскликнул Помпей, нисколько не обидевшись.

— Ты устанавливаешь традицию, — серьезно сказал Сулла.

— Конечно! Три поколения!

Помпей откинулся на спинку стула, довольный. Но, видя, что Сулла за ним наблюдает, он погасил блеск своих больших голубых глаз, стал серьезным, принялся о чем-то думать. Сулла молча ждал, когда его мысль выйдет наружу.

— Луций Корнелий…

— Да?

— Этот проведенный тобой закон, по которому, если Сенат не сможет найти в своих рядах необходимого военачальника, он может поискать его в других…

— Специальное назначение? Ты это имеешь в виду?

— Именно.

— А что такое?

— Ко мне это можно применить?

— Возможно.

— Но только если никто в Сенате не выразит желания занять эту должность.

— Не совсем так, Магн. В законе говорится: если ни один способный и опытный военачальник из состава Сената не выразит желания.

— И кто это решает?

— Сенат.

Опять молчание. Потом Помпей заговорил с деланым равнодушием:

— Было бы хорошо иметь много клиентов в Сенате.

— Это всегда хорошо, Магн.

И тут Помпей решил сменить тему:

— Кто станет консулом на следующий год?

— Катул. Хотя я еще не решил, каким консулом: старшим или младшим. Год назад определить это было просто. А теперь я не уверен.

— Катул, как и Метелл Пий, — твой сторонник.

— Может быть. Но он, к сожалению, молод и не такой мудрый.

— Ты думаешь, Метелл Пий сможет побить Сертория?

— Сразу, наверное, нет, — улыбаясь, ответил Сулла. — Но не надо недооценивать моего Поросенка, Магн. Ему необходимо время, чтобы собраться. Но, взявшись за дело, он делает его хорошо.

— Фи! Он — старая баба! — презрительно фыркнул Помпей.

— В свое время я знал несколько блестящих старых баб, Магн.

— А кто еще будет консулом?

— Лепид.

— Лепид? — ахнул Помпей.

— Ты не одобряешь?

— Я не сказал, что не одобряю, Луций Корнелий. Фактически я — за. Я просто не думал, что ты можешь склониться к его кандидатуре. Он не был достаточно послушным.

— Ты так считаешь? Ты считаешь, что я доверяю серьезные дела только тем, кто готов мыть мне задницу?

Следует отдать Помпею должное, страх ему был незнаком. Поэтому, к тайному удовольствию Суллы, Помпей продолжал:

— Это не так. Но ты определенно не поручал серьезных дел людям, которые, как Лепид, открыто не одобряли тебя.

— А почему я должен это делать? — притворился удивленным Сулла. — Я не такой дурак, чтобы поручать серьезные дела тем, кто может тайно навредить мне!

— Тогда почему Лепид?

— К тому времени как он вступит в должность, срок моей диктатуры закончится. А Лепид, — нарочно подчеркнул Сулла, — метит высоко. И я подумал, что лучше сделать его консулом, пока я еще жив.

— Он хороший человек.

— Потому что он открыто мне возражает? Или несмотря на это?

Но сказать больше, чем «он хороший человек», Помпей был не готов. Если говорить совсем честно, хотя Помпей и находил назначение Лепида не в характере Суллы, это его не очень интересовало. Гораздо больше его волновал вопрос о специальных назначениях. Когда Помпей услышал об этом, он стал соображать, что полезного может дать ему подобный закон. Но в планы Помпея в тот момент не входило спрашивать об этом Суллу. Теперь же, спустя два года, он посчитал целесообразным навести справки. Диктатор прав, конечно. Члену Сената достаточно трудно понять его цели, так что уж говорить о человеке, который сенатором не был.

Покинув дом Суллы, Помпей шел домой в глубокой задумчивости. Прежде всего он должен будет организовать свою фракцию в Сенате. А после этого ему придется создать небольшую группу людей, готовых — за деньги, конечно, — активно и постоянно интриговать в его пользу и даже, может быть, тайно жульничать. Только — с чего начать?

На лестнице Кольчужников Помпей остановился, повернулся и стал быстро, через ступеньку, подниматься вверх, чтобы выйти на кливус Победы (немалая ловкость для человека в тоге!). Филипп! Он начнет с Филиппа.

Луций Марций Филипп прошел длинный путь с того дня, когда он явился на приморскую виллу Гая Мария, чтобы сообщить этому грозному человеку, что его, Филиппа, выбрали плебейским трибуном, и спросить, что он может сделать для Гая Мария — за приличную цену, конечно. Сколько раз Филипп мысленно вывертывал свою тогу наизнанку и обратно, знал в точности только он сам. Что знали определенно другие люди, так это то, что ему всегда удавалось выжить и даже улучшить свою репутацию. В то время, когда Помпей прибежал к нему со своей идеей, он был уже и экс-консулом, и экс-цензором, к тому же Филипп являлся одним из старейших сенаторов. Многие презирали его, некоторым он и в самом деле нравился, но тем не менее каким-то образом ему удалось убедить большую часть своего окружения в том, что он представляет собою человека видного, имеющего большое политическое влияние.

Беседа с Помпеем показалась Филиппу забавной. Она заставила его задуматься. До сих пор он почти не общался с любимцем Суллы, но хорошо знал, что в Помпее Рим приобрел заслуживающего внимания молодого человека. Кроме того, Филипп опять испытывал финансовые затруднения. Конечно, не так, как бывало раньше! Проскрипции Суллы представляли собою отличный источник приобретения имущества, и Филипп завладел несколькими поместьями, стоившими миллионы, заплатив всего пару тысяч. Но, как и большинство подобных ему, Филипп был неважным управляющим. Деньги исчезали быстрее, чем он собирал их. Он не умел следить за своими доходными сельскими предприятиями, не умел выбирать надежных служащих.

— Короче, Гней Помпей, я не похож на таких людей, как Марк Лициний Красс, который все еще хранит свой первый сестерций и теперь прибавляет к нему миллион за миллионом. Его люди дрожат перед ним. Мои же лукаво улыбаются.

— Тебе нужен такой человек, как Хрисогон, — посоветовал молодой человек с большими голубыми глазами и открытым, привлекательным лицом.

Всегда склонный к полноте, Филипп с годами стал рыхлым, тучным, его карие глаза почти утонули между припухшими верхними веками и мешками нижних. Эти глаза сейчас смотрели на молодого собеседника с некоторым удивлением: Филипп не привык к покровительственному тону.

— Хрисогон кончил тем, что упал на колья с Тарпейской скалы]

— Хрисогон был очень полезен Сулле, — возразил Помпей. — Он умер потому, что незаконно обогатился за счет проскрипций, а не потому, что воровал у самого патрона. Много лет он работал на Суллу, и работал неутомимо. Поверь мне, Луций Марций, тебе нужен такой человек, как Хрисогон.

— Если и нужен, то я не имею понятия, как его найти.

— Если хочешь, я попытаюсь найти такого для тебя.

Глубоко спрятанные глаза Филиппа вдруг появились на свет.

— Да? А зачем ты хочешь это сделать, Гней Помпей?

— Зови меня Магн, — раздраженно поправил Помпей.

— Магн.

— Потому что я нуждаюсь в твоей услуге, Луций Марций.

— Зови меня Филипп.

— Филипп.

— Какую же услугу я могу тебе оказать, Магн? Ты ведь богат! О твоих богатствах не могут мечтать даже такие крезы, как Красс, готов спорить! Тебе сколько, лет двадцать пять? И ты уже знаменитый военачальник, не говоря о благосклонности Суллы, а этого добиться очень трудно. Я пытался, но мне не удалось… Интересно, — задумчиво продолжал Филипп, — у тебя ведь была возможность. Сулла поставил твое имя в первую строчку своего первого сенаторского списка. Но ты пренебрег этим.

— У меня имелись свои причины.

— Несомненно!

Помпей поднялся со стула и прошел к открытому окну в дальней стене кабинета Филиппа, которое из-за необычного расположения дома (он стоял очень высоко, потому что расположен был на кливусе Победы) выходило не на внутренний сад, а на Нижний Римский Форум и утес Капитолийского холма. А там, над аркадой с колоннами, в которой обитали величественные статуи Двенадцати богов, Помпей видел начало огромного строительства: возводился архив Суллы, гигантское здание для документов, в котором будут храниться все отчеты Рима и таблички с законами. «Кто-нибудь другой, — подумал Помпей презрительно, — мог бы установить базилику, храм или портик, а Сулла строит монумент римской бюрократии! У него нет воображения, нет фантазии. В этом его слабость, его патрицианская практичность».

— Я был бы весьма благодарен тебе, если бы ты нашел мне Хрисогона, Магн, — сказал Филипп, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Единственная неприятность — я не Сулла! Поэтому очень сомневаюсь, что мне удастся контролировать такого человека.

— Ты только на вид мягкий, Филипп, — ответил тактичный молодой человек Помпей. — Если я найду тебе такого человека, ты запросто сможешь его контролировать. Ты просто не умеешь подбирать людей.

— Почему же ты должен делать это для меня, Магн?

— О, это еще не все, что я намерен для тебя сделать! — сказал Помпей, отвернувшись от окна и широко улыбаясь.

— Правда?

— Я понимаю так, что твоя главная проблема — вести строгий учет денег. У тебя очень большое состояние, несколько гладиаторских школ. Но нет эффективного управления всем этим и, как следствие, нет доходов. Новый Хрисогон будет фиксировать все! Но весьма вероятно, что — поскольку ты человек с большими запросами — даже большой доход со всех твоих поместий и школ не всегда будет отвечать твоим потребностям.

— Очень верно отмечено! — воскликнул Филипп, который вдруг понял, что ему очень нравится этот разговор.

— Я бы хотел увеличить твое состояние подарком в один миллион сестерциев в год, — спокойно сказал Помпей.

Филипп не сдержался и ахнул:

— Миллион?

— При условии, если ты заработаешь его.

— И что я должен сделать, чтобы заработать его?

— Организовать фракцию Гнея Помпея Магна в Сенате. Достаточно сильную, чтобы я мог получить то, что захочу. И когда захочу.

Помпею, который никогда не страдал от скромности, чувства вины или любого вида самоосуждения, нетрудно было встретить взгляд Филиппа, произнося свое скромное пожелание.

— Почему бы тебе не стать сенатором и не сделать это самому? Дешевле!

— Я не хочу быть сенатором. Лучше всего действовать из-за кулис. Я не хочу сидеть там, не хочу, чтобы сенаторы видели, что я могу иметь какой-то интерес к тому, что там происходит. Мой интерес к делам правительства не должен быть чем-то большим, нежели простое сочувствие патриота из сословия всадников.

— О, да ты глубоко копаешь! — с одобрением воскликнул Филипп. — Интересно, Сулла хорошо тебя знает?

— Думаю, это из-за меня он принял закон о специальных назначениях на должности военачальника и губернатора.

— Ты считаешь, что он изобрел специальное назначение, потому что ты отказался стать сенатором?

— Да.

— И поэтому ты готов много заплатить мне за то, чтобы я организовал для тебя фракцию в Сенате! Все это очень хорошо. Но организовать фракцию встанет тебе намного дороже, чем ты заплатишь мне, Магн. Потому что я не намерен платить тем людям своими деньгами, а то, что ты дашь мне, я буду считать своими деньгами.

— Справедливо, — спокойно согласился Помпей.

— Среди заднескамеечников много нуждающихся сенаторов. Они недорого будут тебе стоить, поскольку все, что тебе нужно от них, — это их голоса. Но необходимо купить еще некоторых сладкоречивых, заседающих на передних скамьях, не говоря уж о нескольких сидящих в середине. — Филипп задумался. — Гай Скрибоний Курион относительно беден. Так же небогат приемный Корнелий Лентул — Гней Корнелий Лентул Клодиан. Им обоим не терпится стать консулами, но ни у того, ни у другого нет достаточно средств для этого. Есть несколько Лентулов, но Лентул Клодиан — старший из этой ветви. Он контролирует голоса тех заднескамеечников, которые являются клиентами Лентулов. Курион — сам по себе сила — интересный человек. Но чтобы купить их всех, потребуется немало денег. Может быть, по миллиону на каждого. Если Курион продастся. Я думаю, он согласится, если заплатить ему достаточно. Но продастся он не слепо и не совсем. А Луций Геллий Попликола за миллион заложит свою жену, родителей и детей.

— Я лучше бы выплачивал им годовой доход, — сказал Помпей, — как буду платить тебе. Миллион единовременно может купить их — да, но думаю, для них будет лучше, если они будут знать, что ежегодно станут получать по четверти миллиона. Это составит миллион через четыре года. Но они будут нужны мне куда дольше, чем четыре года.

— Ты щедр, Магн. Некоторые могли бы сказать, что ты по-глупому щедр.

— Я никогда не поступаю глупо! — взорвался Помпей. — Я ожидаю результатов! Результатов, которые будут стоить потраченных денег!

Они обсудили порядок выплат и количество необходимых людей, желающих — нет, жаждущих! — подать голос за Помпея. Вдруг Филипп нахмурился и замолчал.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Помпей.

— Есть один человек, без которого тебе не обойтись. Но дело в том, что у него столько денег, что он не знает, что с ними делать. Поэтому его нельзя купить. Благодаря этому обстоятельству он нажил себе приличный политический капитал.

— Ты имеешь в виду Цетега?

— Да, его.

— И как же мне его заполучить? — Помпей проворно поднялся. — Мне лучше увидеться с ним.

— Нет! — встревожился Филипп. — Цетег — патриций из Корнелиев. На вид он такой дружелюбный, такой сентиментальный, но ты можешь нажить себе врага, если заговоришь с ним напрямую. Предоставь это мне. Я все выпытаю и разузнаю, чего он хочет.

Через два дня Помпей получил записку от Филиппа. В записке была всего одна фраза: «Приведи ему Прецию — и он твой».

Дрожа от гнева, Помпей держал записку над пламенем лампы, пока она не загорелась. Да, это Цетег! Его ценой было унижение его будущего патрона. Он потребовал, чтобы Помпей стал его сводником.

* * *

Подход Помпея к Муции Терции очень отличался от его тактики обращения с Эмилией Скаврой или с Антистией. Эта третья жена оказалась намного лучше первой и второй. Во-первых, она была умная. Во-вторых, загадочная. Он никогда не мог понять, что у нее на уме. В-третьих, она была великолепна в постели — удивительно! К счастью, он догадался с самого начала не называть ее своим «маленьким пудингом» или «восхитительным горшочком с медом». Такие словечки действительно готовы были сорваться с языка, но что-то в ее лице убивало их. Хотя Помпею и не нравился младший Марий, Муция была женой младшего Мария, и это многое объясняло в ней. К тому же она — дочь Сцеволы, племянница Красса Оратора. Шесть лет жизни с Юлией тоже что-то значили. Поэтому инстинкт подсказал Помпею, что с Муцией Терцией он должен обращаться как с равной, а не как с рабыней.

Отыскав Муцию Терцию, он сделал то, что делал всегда: поцеловал ее, стараясь поймать ее язык и играя ее соском. Потом отошел и сел так, чтобы видеть ее лицо и улыбку порабощенной любви и преданности. А после этого приступил прямо к делу.

— Ты знала, что у меня была любовница в Риме? — спросил он.

— Которая? — серьезно ответила она вопросом на вопрос: Муция Терция редко улыбалась.

— Значит, ты знаешь всех, — спокойно отреагировал он.

— Только двух, самых известных: Флору и Прецию.

Помпей совсем забыл про Флору. Несколько секунд он просидел молча, а потом расхохотался:

— Флора? О, я уже не помню, когда это было!

— Преция, — спокойно продолжала Муция Терция, — была также любовницей моего первого мужа.

— Да, я знал это.

— До или после твоей встречи с ней?

— До.

— И тебе было все равно?

Реакция Помпея была мгновенной:

— Если я женился на его вдове, почему я должен был отказаться от его любовницы?

— Логично.

Она вытащила на свет несколько мотков тончайшей шерсти и стала внимательно их рассматривать. Ее работа — вышивка — лежала у нее на коленях. Наконец она выбрала самый бледный из клубков пурпурного цвета, оторвала нить нужной длины и вдела в иглу. Только проделав все это, она вновь обратила внимание на Помпея.

— Для чего тебе Преция?

— Я хочу организовать свою фракцию в Сенате.

— Мудро.

Игла проходила сквозь грубую ткань с изнанки на лицо и обратно. Постепенно проступал сложный рисунок из разноцветных шерстяных нитей.

— И с кого ты начал, Магн? С Филиппа?

— Совершенно верно! Ты действительно удивительная, Муция!

— Просто опытная. Я выросла среди разговоров о политике.

— Филипп взялся организовать для меня такую фракцию. Но есть один человек, которого нельзя купить за деньги.

— Цетег, — утвердительно произнесла она, начиная заполнять причудливый узор, контуры которого уже вышила более темным пурпуром.

— Опять верно. Цетег.

— Он необходим.

— Так уверяет меня и Филипп.

— И какова цена Цетега?

— Преция.

— О, понимаю. Значит, Филипп поручил тебе обеспечить Прецию для царя заднескамеечников?

— Кажется, так. — Помпей пожал плечами. — Она, должно быть, хорошо обо мне отзывается, иначе он поручил бы это кому-нибудь другому.

— О тебе — лучше, чем о младшем Марии.

— Да? — Лицо Помпея просияло. — О, это хорошо!

Она отложила вышивание. Ее темно-зеленые, широко поставленные глаза загадочно посмотрели на супруга и господина.

— А ты все еще ходишь к ней, Магн?

— Конечно, нет! — возмутился Помпей, но быстро успокоился и неуверенно посмотрел на нее: — А ты возражала бы, если бы я сказал «да»?

— Конечно, нет.

Она опять принялась за работу. Помпей покраснел:

— Ты хочешь сказать, что не ревновала бы?

— Конечно, нет.

— Значит, ты меня не любишь! — воскликнул Помпей, вскакивая, и быстро заходил по комнате.

— Сядь, Магн, прошу тебя.

— Ты не любишь меня! — повторил он.

Муция вздохнула и перестала вышивать.

— Сядь, Гней Помпей, прошу тебя! Конечно, я тебя люблю.

— Если бы ты меня любила, то ревновала бы! — резко выпалил он и плюхнулся в кресло.

— Я не ревнивая. Человек или ревнивый, или нет. Это от природы. И почему ты хочешь, чтобы я тебя ревновала?

— Это говорило бы о том, что ты любишь меня.

— Нет, это говорило бы лишь о том, что я ревнивая, — ответила Муция, являя великолепную логику. — Ты должен помнить о том, что я выросла в очень трудной семье. Мой отец до безумия любил мою мать, и она тоже его любила. Но он всегда ревновал ее. Это ее возмущало. В конце концов она бросилась в объятия Метелла Непота, который ее не ревновал. И с тех пор она счастлива.

— Ты предупреждаешь меня о том, что я не должен тебя ревновать?

— Вовсе нет, — спокойно ответила Муция Терция. — Я не похожа на свою мать.

— Ты любишь меня?

— Да, очень.

— Ты любила младшего Мария?

— Нет, никогда. — Нитка кончилась, и она оторвала новую. — Младший Гай Марий не был человеком, способным горячо любить свою жену. Я рада, что ты не такой. А это твое качество достойно любви.

Такой ответ вполне удовлетворил Помпея, и он смог вернуться к прежней теме разговора.

— Дело вот в чем, Муция. Как мне поступить? Я — в роли поставщика… Ай, зачем искать для этого приличное слово? Я — сводник!

Она хихикнула. Чудо из чудес! Она хихикнула!

— Я понимаю, в какое трудное положение ты попал, Магн!

— Как же мне поступить?

— Так, как привык. Возьмись и сделай. Ты не сможешь контролировать события, если начнешь размышлять и беспокоиться о том, как ты будешь выглядеть. Поэтому ни о чем не думай и не беспокойся. Иначе ничего не получится.

— Пойти, увидеться с ней и попросить?

— Вот именно. — Муция снова вдела нитку в иголку и посмотрела на него. Улыбающиеся глаза теперь скрывали что-то совсем другое. — Но этот совет имеет свою цену.

— Да?

— Конечно. Я хочу услышать полный отчет о твоей встрече с Прецией.

* * *

Время для таких переговоров оказалось удачным. Больше не увлеченная ни младшим Марием, ни Помпеем, Преция хандрила. Обеспеченная и решившая сохранить независимость, она теперь была уже не в том возрасте, чтобы испытывать плотские желания. Как и многие ее менее известные соратницы в искусстве любви, Преция стала экспертом в притворстве. Она разбиралась в людях и была очень умной. Поэтому каждый раз она вступала в связь, сознавая свое превосходство, уверенная в своей способности доставить удовольствие и сделать очередного партнера своей жертвой. Она любила заводить романы с мужчинами, которые обычно мало общались с женщинами или совсем их не знали. И больше всего любила вмешиваться в политику. Это был истинный бальзам для ее ума и хорошего настроения.

Когда Преции сообщили о приходе Помпея, она не сделала ошибки, предположив, что он пришел возобновить с ней связь, хотя, конечно, это мелькнуло у нее в голове: она слышала, что его жена беременна.

— Мой дорогой, дорогой Магн! — воскликнула Преция преувеличенно радостно, когда он вошел в ее кабинет, и протянула к нему руки.

Он поцеловал обе руки, потом сел в кресло на некотором расстоянии от ее ложа, на котором она полулежала, и вздохнул при этом так искусственно, что Преция улыбнулась.

— Ну что, Магн? — спросила она.

— Ну что, Преция? — отозвался он. — Я вижу, все прекрасно, как всегда. Разве кто-то находил тебя и твое окружение не прекрасным, даже если визит неожиданный?

Таблиний Преции — она называла свою комнату так, как ее назвал бы мужчина, — представлял собою восхитительное сочетание матового голубого и кремового цветов. Золота там было ровно столько, чтобы это не выглядело аляповато. Что касается самой Преции, она ежедневно с утра занималась своим туалетом так тщательно и долго, что превращала себя в настоящее произведение искусства. Сегодня она была задрапирована в тончайшую ткань мягкого серовато-зеленого цвета. Бледно-золотистые волосы уложены в безукоризненную прическу Дианы-охотницы с выбившимися завитушками, смотревшимися так натурально, что никто бы и не подумал, что их нарочно «растрепали» перед зеркалом. Красивое лицо куртизанки вовсе не казалось накрашенным. Преция была слишком умна, чтобы злоупотреблять косметикой, когда Фортуна продолжала являть ей свою благосклонность. Даже теперь, когда ей уже сорок лет.

— Как поживаешь? — спросил Помпей.

— Здорова, но хандрю. — Она пожала плечами, надув губы. — А что хорошего? Ты больше не приходишь. И нет никого, кто представлял бы интерес.

— Я снова женился.

— На очень странной женщине.

— Муция? Странная? Хотя… да. Но мне она нравится.

— Еще бы.

Помпей не знал, как начать разговор. Он не находил зацепки и потому сидел молча. Преция насмешливо смотрела на него, приподнявшись на своем ложе. Ее огромные бледно-голубые глаза, считавшиеся ее лучшим украшением, прямо-таки плясали от смеха.

— Ладно! — вдруг воскликнул Помпей. — Я — посланник любви, Преция. Я здесь не от себя лично, а от другого человека.

— Как интересно!

— У тебя есть поклонник.

— У меня много поклонников.

— Но не такие, как этот.

— А чем он отличается от остальных? Если не иметь в виду того, что ему удалось направить ко мне тебя, чтобы добиться моих услуг!

Помпей покраснел:

— Я вынужден был согласиться, и мне это ненавистно! Но он мне нужен, а я ему — нет. Поэтому я здесь от его имени.

— Ты уже говорил это.

— Не язви, женщина! Мне и так паршиво. Это Цетег.

— Цетег? Ну и ну! — промурлыкала Преция.

— Он очень богат, довольно испорчен и очень противный, — сказал Помпей. — Он мог бы и сам выполнить эту грязную работу, но ему интересно, чтобы я сделал это за него.

— Такова его цена, — понимающе заметила Преция. — Заставить тебя играть роль сводника.

— Да.

— Наверное, он тебе очень нужен.

— Просто дай мне ответ! Да или нет?

— У нас с тобой все кончено?

— Да.

— Тогда мой ответ Цетегу — «да».

Помпей поднялся.

— Я думал, ты скажешь «нет».

— При других обстоятельствах мне бы действительно захотелось сказать «нет», но правда в том, что мне скучно, Магн. Цетег — сила в Сенате, а мне нравится иметь дело с влиятельными людьми. Кроме того, я вижу в этом новый источник силы и для себя. Я устрою так, что все, кто ищет милости от Цетега, должны будут сначала умилостивить меня. Отлично!

— Гррр! — прорычал Помпей и ушел.

Он не мог ручаться за себя, если увидит Цетега, поэтому направился прямо к Луцию Марцию Филиппу.

— Преция дала согласие, — только и сказал Помпей.

— Отлично, Магн! Но почему такой несчастный вид?

— Он заставил меня быть сводником.

— О, я уверен, что ничего личного в этом не было!

— А я не уверен!

* * *

Весной того года Нола сдалась. Почти двенадцать лет город самнитов в Кампании оставался злейшим противником Рима и Суллы, выдерживая одну осаду за другой, большей частью возглавляемую теперешним младшим консулом Аппием Клавдием Пульхром. Поэтому имелась своя логика в том, что Сулла приказал Аппию Клавдию ехать на юг, чтобы принять сдачу Нолы. Была она и в том, что Аппий Клавдий с большим удовольствием передал магистратам города подробности необычно жестких условий Суллы. Как Капуя, Фезулы и Волатерры, Нола больше не имела своих территорий. Все они отходили к Риму и становились общественными землями. Жителям Нолы запрещалось предоставлять римское гражданство. Племяннику диктатора Публию Сулле поручили возглавить римскую власть в этом городе — еще одно опрометчивое решение. В прошлом году Публий Сулла разбирался в запутанных делах города Помпеи, где его грубое равнодушие еще более ухудшило и без того тяжелую ситуацию.

Но для Суллы подчинение Нолы было знаком. Теперь он мог Уйти. Удача до самого конца не покинула его. Место, где он завоевал венец из трав, больше не существовало. Так что в мае и июне его имущество перевозили в Мизены, а команда строителей завершала работы над некоторыми сооружениями, составлявшими украшение мизенской виллы: небольшим театром, красивым парком с лесистыми долинами, водопадами, множеством фонтанов и глубоким прудом, а также несколькими дополнительными помещениями, очевидно предназначенными для вечеринок. Не говоря уже о шести гостевых апартаментах, убранных с такой роскошью, что все в Мизенах недоумевали: кого собирается развлекать Сулла? Царя парфян?

Затем наступил квинктилий и последние из серии шутовских выборов Суллы. К досаде Катула, он стал младшим консулом. Старшим был назначен Марк Эмилий Лепид, чего никто не ожидал в свете его независимого поведения в Сенате с тех пор, как Сулла стал диктатором.

В начале месяца Валерия Мессала и близнецы уехали за город, в Кампанию. На вилле все было готово. В Риме никто не ожидал никаких сюрпризов. Сулла уйдет — как он пришел и правил — окруженный глубокой респектабельностью и торжествами. Рим готовился проститься со своим первым за сто двадцать лет диктатором и первым, который оставался у власти более шести месяцев.

Ludi Apollinares, Аполлоновы игры, впервые поставленные дальним предком Суллы, наступили и прошли. И выборы тоже миновали. На следующий день огромная толпа собралась на Нижнем Римском Форуме, чтобы стать свидетелем того, как диктатор Сулла сложит с себя полномочия, принятые им же самим. Он собирался сделать это публично, а не в курии Гостилия, — с ростры, через час после рассвета.

Сулла провел церемонию с достоинством и впечатляющим величием. Сначала он с величайшей учтивостью и дорогими подарками отпустил своих ликторов. Потом обратился к толпе с ростры, а затем прошел с выборщиками на Марсово поле, где присутствовал при отмене закона Флакка, принцепса Сената, в соответствии с которым он был назначен диктатором. Из Центуриатного собрания Сулла ушел частным лицом, без власти и официального auctoritas.

— Я хотел бы, чтобы кто-нибудь из вас проводил меня, когда я буду уезжать из Рима, — обратился бывший диктатор к Ватии, Аппию Клавдию, Катулу, Лепиду, Цетегу, Филиппу. — Будьте у Капенских ворот завтра через час после рассвета. Только там, помните! Посмотрите, как я буду прощаться с Римом.

Конечно, они в точности выполнили просьбу. Сулла теперь мог стать частным лицом, лишенным власти, но он пробыл диктатором слишком долго, чтобы кто-то поверил в то, что он и правда лишился власти. Сулла будет опасен до последних дней своей жизни.

Поэтому все, кого пригласили, послушно явились к Капенским воротам. Но троих самых любимых протеже Суллы — Лукулла, Мамерка и Помпея — не было в Риме. Лукулл был занят приготовлениями к Играм в сентябре, Мамерк находился в Кумах, а Помпей вернулся в Пицен ждать рождения своего первого ребенка. Когда Помпей потом узнал о событиях, развернувшихся у Капенских ворот, он обрадовался тому, что его там не было. А Лукулл и Мамерк, наоборот, сожалели.

Рыночная площадь за воротами была битком забита людьми, занятыми своими обычными делами: там продавали, покупали, торговали вразнос, прогуливались, флиртовали, ели. Конечно, на группу людей, одетых в одинаковые тоги с пурпурными каймами, смотрели с любопытством. Обычный град громких унизительных оскорблений сыпался со всех сторон на головы этих представителей высшего класса. Но курульные сенаторы все это слышали уже много раз и не обращали внимания на выкрики из толпы. Стоя возле ворот, они ждали, переговариваясь.

Вскоре послышалась музыка — трубы, маленькие барабаны, мелодичные флейты. Все это звучало в веселом, разгульном ритме. Толпа заволновалась, расступилась в изумлении, пропуская процессию, появившуюся со стороны Палатина. Сначала выступили украшенные цветами проститутки в огненно-ярких тогах, звеня тамбуринами. Они погружали руки в распухшие пазухи своих тог и бросали на дорогу лепестки роз. За ними шли чудища, карлики с лицами, вымазанными штукатуркой или размалеванными; некоторые были в рогатых масках с колокольчиками. Они прыгали на кривых ногах, одетые в радужные шутовские костюмы centunculi — платья из тряпья. За ними шагали музыканты, одни из которых были прикрыты лишь цветами, а другие наряжены сатирами или евнухами. В середине, в окружении смеющихся, пляшущих детей, брел, пошатываясь, жирный и пьяный осел с позолоченными копытами и гирляндой из роз на шее. Его длинные уши высовывались из отверстий, проделанных в Широкополой плетеной шляпе. На спине животного, покрытой пурпурным одеялом, развалился столь же пьяный Сулла. Он размахивал золотым кубком, из которого выплескивалось вино. Бывший диктатор оделся в тунику из тирского пурпура, вышитую золотом. Цветы оплетали его шею и голову. Рядом с ослом ступала очень красивая женщина… точнее, переодетый мужчина. У него были густые черные волосы, чуть тронутые сединой. Полупрозрачное желто-оранжевое женское платье не скрывало его мужественной фигуры. Он нес большой золоченый кувшин, и каждый раз, когда Сулла протягивал ему кубок, наполнял его пурпурной жидкостью, расплескивая ее во все стороны.

Поскольку дорога к воротам была покатой, процессия набрала некоторое ускорение, так что, когда перед ними показалась арка и Сулла стал, шамкая, вопить, чтобы остановились, все кругом попадали, визжа и хохоча. Женщины завалились, взметнув ноги вверх, и их волосатые прелести явились всем на обозрение. Осел зашатался и уткнулся в ограждение фонтана. Сулла покачнулся и медленно рухнул на сильные руки идущего рядом человека с кувшином. Наконец, восстановив равновесие, бывший диктатор зашагал к стоявшей в недоумении группе курульных сенаторов, но, проходя мимо отчаянно дрыгающей пары прелестных женских ножек, он остановился, наклонился и сунул палец в cunnus, к радостному удовольствию женщины.

Когда эскорт вновь поднялся и собрался, распевая и продолжая играть и плясать, Сулла предстал перед консулами. Одной рукой он обнимал своего красивого помощника, а другой приветственно размахивал кубком.

— Тихо! — рявкнул он танцорам и музыкантам.

Все мгновенно стихли.

— Наконец-то он наступил! — крикнул Сулла, обращаясь неизвестно к кому, наверное к небу. — Мой первый день свободы!

Золотой кубок описывал круги в воздухе, а густо накрашенный рот демонстрировал голые десны, обнаженные в широкой счастливой улыбке. Лицо под дурацким рыжим париком было выкрашено белым. Белыми были и пятна здоровой кожи на лице, а лилово-синие шрамы замаскировались. Но эффект был несколько испорчен тем, что краска на губах, собранных в куриную гузку, расползлась множеством глубоких борозд под носом и на подбородке. И это делало лицо Суллы похожим на кровавую рану, небрежно стянутую крупными красными стежками. Но беззубый рот улыбался, улыбался, улыбался. Сулла был пьян, и ему было на все наплевать.

— Уже больше тридцати лет, — обратился он к онемевшим Ватии и Аппию Клавдию, — я подавлял свою природу. Я отказывал себе в любви и удовольствиях. Сначала — ради своего имени и амбиций, а потом, когда все уже было достигнуто, — ради Рима. Но теперь все кончено. Кончено, кончено, кончено! Отныне я отдаю Рим вам — всем вам, маленьким, самоуверенным людишкам с куриными мозгами. Вам снова предоставляется возможность изливать свою желчь на бедную страну: выбирать не тех, кого нужно, по-глупому тратить общественные деньги, думать не о будущем государства, а о собственных безмерно раздутых интересах. Я предсказываю вам, что за тридцать лет жизни одного поколения вы и те, кто придет после вас, — вы все нанесете Риму непоправимый ущерб!

Рука Суллы очень нежно, интимно коснулась лица человека, поддерживающего его.

— Конечно, вы знаете, кто это. Если вы ходите в театр. Метробий. Мой мальчик. Он всегда был и останется моим мальчиком!

Сулла повернулся, наклонил к себе темноволосую голову и поцеловал Метробия прямо в губы. Затем, икая и хихикая, он позволил подвести себя к пьяному ослу и взвалить на его спину. Шумная процессия перестроилась и через Капенские ворота выбралась на Латинскую, а потом на Аппиеву дорогу. Половина завсегдатаев рыночной площади последовала за ними с веселыми криками.

Сенаторы не знали, куда глаза девать, особенно когда Ватия вдруг громко зарыдал. Предоставленные теперь самим себе, лишенные твердого руководства, они по одному, по двое стали расходиться. Аппий Клавдий пытался успокоить потрясенного Ватию.

— Я не верю этому! — сказал Цетег Филиппу.

— Думаю, мы должны поверить, — ответил Филипп. — Вот почему он пригласил нас на этот парад. Как еще мог он освободить нас, порвать те цепи, которыми приковал нас к себе?

— Освободить нас? Что ты имеешь в виду?

— Ты слышал его. Более тридцати лет он подавлял свою природу. Он обманул меня. Он обманул всех, кто имеет значение в Риме. И какой сильный реванш за погубленное детство! Римом правил, Рим поставил на ноги половой извращенец! Нас обманул фигляр. Как он, должно быть, смеялся!

* * *

И он действительно смеялся. Он смеялся всю дорогу до Мизен, когда его и Метробия несли в убранном цветами паланкине в сопровождении веселых поклонников Бахуса. Все они были приглашены на его виллу в качестве гостей и могли оставаться там, сколько пожелают. В группу вошли комик Росций и мим Сорекс и еще много второстепенных театральных светил.

Они бесцеремонно вломились в заново обустроенную виллу, которая когда-то была домом Корнелии, матери Гракхов, и среди них — Сулла, опять на своем пьяном осле.

— Liber Pater! — кричали они ему, посылая воздушные поцелуи и выводя трели на своих дудках.

А он, настолько пьяный, что соображал лишь наполовину, хихикал, скулил и улюлюкал.

Гулянье длилось до следующего рыночного дня. Оно запомнилось огромным количеством съеденного и выпитого, а также многочисленными гостями, которые хлынули со всех соседних вилл и деревень. Их хозяин, веселясь и предаваясь пьянству, сердечно принимал всех и демонстрировал такие сексуальные выверты, о которых большинство и не слышали.

Валерия во всем этом участия не принимала. Она лишь посмотрела на своего прибывшего супруга и скрылась на своей половине. Там она заперлась и залилась слезами. Метробий уговорил ее открыть дверь.

— Так невыносимо будет не всегда, госпожа. Он слишком долго мечтал об этом. Дай ему волю. Через несколько дней он поплатится за это. Ему станет плохо. После этого он уже не будет расположен вести такую жизнь.

— Ты его любовник, — сказала Валерия Мессала, не чувствуя ничего, кроме отчаянного смятения.

— Я был его любовником еще до того, как ты увидела солнечный свет, — мягко отозвался Метробий. — Я принадлежу ему. Всегда принадлежал. Но и ты — ты тоже принадлежишь ему.

— Любовь между мужчинами омерзительна!

— Ерунда. Просто так говорят твой отец, твой брат и все твои кузены. Но откуда ты можешь знать? Что ты видела в жизни, Валерия Мессала, кроме унылого бытия римской матроны, в одиночестве, в изоляции? Мое присутствие означает, что ты ему не нужна. Однако не больше, чем твое присутствие может значить, что я ему не нужен. Если ты хочешь остаться, ты должна будешь принять тот факт, что в жизни Суллы были и остаются разные виды любви.

— У меня и выбора-то нет, — молвила она, обращаясь скорее к самой себе. — Или я возвращаюсь в дом брата, или научусь жить среди этого буйного сборища.

— Да, это так, — кивнул Метробий.

Он улыбнулся ей с пониманием и большой теплотой. Потом потянулся, чтобы приласкать Валерию и погладить ее шею, которая, как ему казалось, устала гордо держать голову патрицианки.

— Ты слишком хорош для него, — заметила Валерия Мессала, сама удивляясь своим словам.

— Всем, что я есть, я обязан ему, — серьезно ответил Метробий. — Если бы не он, я был бы лишь самым заурядным актером.

— Ну что ж, кажется, другого выхода нет. Остается присоединиться к этому цирку! Хотя, если ты не возражаешь, не в самый его разгар. У меня нет ни сил, ни опыта для участия в такой попойке. Когда ты посчитаешь, что я нужна ему, позови.

На этом их беседа закончилась. Как и предсказывал Метробий, на восьмой день после начала кутежа скрытые болезни заявили о себе и бражников разогнали по домам. Сорекс и Росций прокрались в свои комнаты и спрятались там, пока Валерия, Метробий и Луций Тукций занимались ликвидацией разрушений, вызванных разгулом Суллы. Иногда бывший диктатор чувствовал благодарность к ним, но временами ему было очень трудно помочь.

Обретя в конце концов некое спокойствие и подобие здоровья, Сулла всерьез занялся своими мемуарами. Это будет победная песнь Риму и его гражданам — таким, как Катул Цезарь и сам Сулла. Так Сулла объяснил цель своего труда Валерии и Метробию, умолчав о том, что его мемуары должны были стать метафорическим убийством Гая Мария, Цинны, Карбона и их последователей.

* * *

К концу старого года, когда заканчивалось консульство Ватии и Аппия Клавдия, правление Суллы в Мизенах обрело некий порядок, определенную цикличность в соответствии с настроением хозяина. Некоторое время он посвящал написанию мемуаров, радостно хихикая всякий раз, когда из-под его стилоса выходила особенно удачная саркастическая фраза в адрес Гая Мария. Вспоминая войну с Югуртой, он испытывал безумное удовольствие при мысли о том, что теперь, своими словами, он утверждал: Рим обязан победой в той войне ему, Сулле, потому что это он, Сулла, лично захватил Югурту, а Гай Марий намеренно утаил сей факт. Потом Сулла откладывал дощечки и стилос и организовывал оргию, ставил в своем домашнем театре комедии и пантомимы или устраивал грандиозное пиршество, длившееся до следующего рыночного дня. Он придумывал все новые и новые развлечения. Фантазия его была неистощима: шуточные охоты с голыми юношами-охотниками и девушками-добычей; соревнования — кто покажет самую эксцентричную позу полового акта или придумает шараду, в которой участники изображают все, что угодно, с помощью костюма или украшения. Он устраивал нудистские вечеринки при луне, дневные пирушки возле беломраморного бассейна, где гости с восхищением наблюдали за резвящимися в воде обнаженными юношами и девушками. Казалось, выдумкам Суллы не будет конца, как не было конца его жажде сексуальных новшеств. Но в его фантазиях не было жестокости, а к сексуальным играм не привлекали животных. И если он замечал в ком-либо склонность к этому, такого гостя немедленно выпроваживали вон.

Сомнений не было: физическое состояние Суллы ухудшалось. После Нового года его сексуальная удаль значительно ослабла. К концу февраля уже ничто не могло возбудить его. И когда это случилось, его настроение и характер резко испортились.

Только один из его высокорожденных римских друзей составил компанию Сулле — Лукулл. В квинктилии он находился в Африке со своим братом, лично наблюдая за поимкой животных для Игр, которые должны были состояться в начале сентября. Когда Лукулл в середине секстилия возвратился в Рим, город был охвачен волнением, постоянно подпитываемым сообщениями о последних сумасбродствах на вилле в Мизенах. Ему рассказали о скандальном поведении Суллы.

— Все вы, кто судите его, посмотрите сначала на себя, — высокомерно отреагировал Лукулл. — Он имеет право поступать так, как считает нужным.

Но лишь спустя несколько дней после окончания ludi Romani в сентябре Лукулл смог выбрать время посетить Суллу, которого застал в один из периодов затишья, за работой над мемуарами. Сулла искренне веселился над тем, что проделывал с репутацией и подвигами Гая Мария.

— Ты единственный, Лукулл, — сказал Сулла, и отблеск прежнего Суллы мелькнул в его измученных болью глазах.

— Никто не вправе критиковать тебя! — воскликнул Лукулл. — Ты отдал Риму все.

— Да. Это правда. И я не отрицаю, что было тяжело. Но, дорогой мой мальчик, если бы я не отказывал себе все эти годы, я и наполовину не радовался бы нынешним излишествам.

— Я могу понять, в чем привлекательность этого, — сказал Лукулл, следя взглядом за изящной девочкой, только-только распускающимся бутончиком, которая нагая танцевала в солнечных лучах для Суллы за окном его кабинета.

— Ведь тебе нравятся молоденькие, да? — хихикнул Сулла, наклонился, взял Лукулла за руку. — Подожди, досмотри ее танец до конца. А потом можешь с ней погулять.

— Что ты сделал с их мамашами?

— Ничего. Я просто их купил у мамаш.

Лукулл остался. С тех пор он часто навещал Суллу. Но в марте, когда страсти совсем оставили Суллу, с ним стало очень трудно управляться, даже Метробию и Валерии, которые научились действовать сообща.

Валерия даже не поняла, как это получилось, но она оказалась беременной. Она надеялась, что ребенок от Суллы, но не могла сообщить об этом супругу и с ужасом думала о том дне, когда ее положение уже нельзя будет скрыть. Это случилось в конце года, когда Лукулл принес несколько странных грибов, привезенных им из Африки, и узкий круг друзей, включая Валерию, съели их. Как какой-то кошмарный сон, она смутно помнила, что все присутствующие мужчины по очереди, от Суллы до Сорекса, брали ее, и даже Метробий принял в этом участие. Это был единственный случай, который мог стать причиной беременности. И с тех пор как она осознала этот ужасающий результат, страх не покидал ее.

Вспышки раздражения Суллы были кошмаром для всех. Он часами кричал, злился на всех, его приходилось удерживать, чтобы он не убил всех, кто встречался на его пути, от детей, бывших игрушками для его друзей, до старых прачек и уборщиц. Поскольку Сулла всегда находился в компании своих сторонников, те, кто удерживал его, очень хорошо понимали, что подвергают себя опасности.

— Ему нельзя разрешать убивать людей! — кричал Метробий.

— О, если бы он примирился с тем, что с ним происходит! — плача, жаловалась Валерия.

— Тебе сейчас самой плохо, госпожа.

Неосмотрительно было с его стороны произносить это таким добрым голосом. Тотчас последовала история беременности. Метробий тоже помнил случай с грибами.

— Кто знает? — смеясь, сказал Метробий. — Я еще могу зачать ребенка! Мой шанс — один из четырех.

— Из пяти.

— Из четырех, Валерия. Ребенок не может быть от Суллы.

— Он меня убьет!

— Оставь все, как есть, и ничего не говори Сулле, — твердо сказал Метробий. — Будущее неизвестно.

Вскоре после этого печень Суллы так разболелась, что не давала ему покоя. День и ночь бродил он по длинному атрию. Он не мог ни сесть, ни лечь, чтобы отдохнуть. Его единственным утешением было полежать в беломраморной ванне. Он лежал там, пока не начинался новый приступ, и тогда он опять ходил, ходил, ходил по атрию. Он стонал и скулил, подбегая к стене, и его нужно было хватать, чтобы он не бился головой о стену, — такой невыносимой была пытка.

— Этот дурак, который по утрам выносит его горшок, начал всем рассказывать, что Луция Корнелия съедают изнутри черви, — возмущенно сообщил Тукций Метробию и Валерии. — Честно говоря, невежество большинства людей относительно того, как функционирует человеческий организм и что такое болезнь, приводит меня в отчаяние! До того, как эти боли начались, Луций Корнелий пользовался отхожим местом. Но теперь он вынужден пользоваться ночным горшком. Содержимое горшка кишит червями. Вы думаете, я могу убедить слуг, что черви естественны, что они есть у всех, что они живут у нас в кишечнике всю нашу жизнь? Нет!

— И черви нас не едят? — прошептала Валерия, побелев, как мел.

— Только то, что мы съели, — объяснил Тукций. — Нет сомнения, в следующий раз, когда я приеду в Рим, я и там услышу эту историю. Слуги — самые лучшие разносчики сплетен.

— Думаю, ты успокоил меня, — сказал Метробий.

— Я не собираюсь вас успокаивать, я только хочу, чтобы вы не верили россказням слуг. Реальность достаточно серьезна. Его моча слаще меда, а кожа пахнет спелыми яблоками.

Лицо Метробия исказилось в гримасе:

— Ты пробовал на вкус его мочу?

— Да, пробовал, но только после того, как выполнил старый трюк, который мне показала знахарка, когда я еще был ребенком. Я выставил на солнце немного его мочи на тарелке, и насекомые слетелись на нее. Это означает, что в моче Луция Корнелия содержится концентрированный мед.

— И он худеет почти на глазах, — добавил Метробий.

Валерия снова ахнула:

— Он умирает?

— Да, — сказал Луций Тукций. — Кроме меда, в моче, — я не знаю, что это значит, только знаю, что это смертельно, — его печень больна. Слишком много вина.

В черных глазах Метробия блеснули слезы. Актер сморгнул их. Губы его дрожали.

— Этого следовало ожидать, — вздохнув, сказал он.

— Что нам делать? — спросила жена.

— Только ждать, госпожа.

Вместе они проводили взглядом Луция Тукция, который отправился к своему пациенту. Потом Метробий произнес печальные слова голосом, в котором не было и следа печали:

— Так много лет я любил его. Однажды, очень давно, я попросил его, чтобы он позволил мне всегда быть с ним, даже если это означает, что моя жизнь из вполне благополучной превратится в тяжелую. Он не разрешил.

— Он слишком любил тебя, — сентиментально сказала Валерия.

— Нет! Он любил идею своего патрицианского рождения. Он знал, куда идет, а то, куда он шел, значило для него намного больше, чем я. — Метробий повернулся и с изумлением посмотрел на Валерию. — Неужели ты еще не поняла, что разные люди по-разному понимают любовь и что твоя любовь может остаться безответной? Я никогда не винил его. Как я мог его винить, когда я не на его месте? И наконец, после того как он столько раз отсылал меня прочь, он признал меня перед своими коллегами. «Мой мальчик»! Я готов снова вынести все, чтобы только услышать, как он говорит эти слова таким людям, как Ватия и Лепид.

— Он не увидит моего ребенка.

— Сомневаюсь, что он успеет увидеть тебя располневшей, госпожа.

Ужасный приступ боли прошел. Но возникла другая проблема. Она касалась финансового положения Путеол. Этот город был расположен недалеко от Мизен. Там всем заправляли Гранин, которые несколько поколений подряд были его банкирами и корабельными магнатами. Гранин считали себя хозяевами города. Ничего не зная о невоздержанности Суллы — не говоря уж о его болезнях, — один из городских чиновников явился на виллу бывшего диктатора и попросил аудиенции. Его жалоба, как сообщил управляющий, заключалась в том, что некий Квинт Граний задолжал городской казне огромную сумму, но отказывается вернуть деньги. Не может ли Сулла помочь?

Хуже имени, чем «Граний», для ушей Суллы было разве что «Гай Марий». И действительно, существовали тесные кровные и брачные узы между Мариями и Гратидиями, а также между Туллиями из Арпина и Граниями из Путеол. Первая жена Гая Мария происходила из рода Граниев. По этой причине несколько Граниев оказались в проскрипционных списках, а те Гранин, которые избежали проскрипций, держались очень тихо, боясь, что Сулла вспомнит об их существовании. Среди этих удачно избежавших гонения находился и Квинт Граний, который теперь содержался под арестом на вилле Суллы. Сторонники Суллы доставили его туда.

— У меня нет денег, — упрямо твердил Квинт Граний, и весь вид его говорил о том, что он будет стоять на своем.

Сидя в курульном кресле в toga praetexta и приняв величественную позу, Сулла свирепо смотрел на него.

— Ты сделаешь так, как тебе велят магистраты Путеол! Ты заплатишь! — сказал он.

— Нет, не заплачу! Пусть Путеолы судят меня законным судом и проведут расследование, как и полагается, — возразил Квинт Граний.

— Плати, Граний!

— Нет!

Вспыльчивость Суллы, которая теперь проявлялась по любому поводу, вдруг прорвалась. Сулла вскочил с кресла, трясясь от ярости и сжав кулаки.

— Плати, Граний, или я прикажу задушить тебя — здесь и сейчас!

— Ты был диктатором Рима, — с презрением проговорил Квинт Граний, — но теперь у тебя власти приказывать мне не больше, чем у любого другого! Возвращайся к своим кутежам и оставь Путеолы самостоятельно справляться со своими делами!

Сулла открыл рот, чтобы отдать распоряжение задушить Гранин, но не произнес ни звука. Волна слабости и тошноты накатила на него. Он покачнулся, с трудом выпрямился и посмотрел на своих приближенных.

— Задушите его! — прошептал он.

Никто не успел шевельнуться, как рот Суллы опять открылся. Оттуда хлынула кровь, она растеклась по полу — алый фонтан ударил на большом расстоянии от того места, где стоял Сулла, издавая странные звуки. Последние капли упали на белоснежные складки тоги. Потом Сулла вдруг странно рыгнул и, выдав еще одну кровавую струю, медленно опустился на колени. Люди принялись разбегаться, крича от ужаса. Они удирали куда глаза глядят, но только не к Сулле, которого, как они были убеждены, заживо поедали черви.

Через несколько секунд появились Луций Тукций, Метробий и побелевшая Валерия. Сулла лежал, продолжая изрыгать кровь. Его любовник держал голову умирающего, а жена нагнулась над ним, дрожа и не зная, что делать. Тукций резко отдал приказание слугам, и те бросились бегом и принесли охапки полотенец. Глаза их расширились от ужаса, когда они увидели всю комнату в крови и господина, задыхавшегося от кровавой рвоты. Он все пытался что-то сказать, сжимая, как тисками, окровавленную руку Метробия.

Забытый всеми, Квинт Граний долго не раздумывал. Пока перепуганные люди Суллы жались друг к другу, а их полководец пытался как-то подбодрить их, банкир из Путеол тихо выбрался из комнаты, покинул дом и пошел туда, где ждала его лошадь. Вскоре он уехал.

Много времени прошло, пока Сулла успокоился и его можно было поднять с пола. Метробий унес его, на удивление легкого. Слуги остались приводить комнату в порядок.

Но хуже всего, как сообразил Сулла, — ибо он находился в сознании и понимал все, что происходило, — было то, что кровь пыталась задушить его. Она постоянно скапливалась в глотке, даже когда его не рвало. В безумном страхе от собственной беспомощности Сулла прижался к Метробию как к спасательному кругу среди моря, глядя в это смуглое родное лицо с отчаянной мольбой. Метробий оставался единственным человеком, с которым в эту минуту хотел общаться умирающий. Краем глаза он видел Валерию с белым лицом, на фоне которого голубизна ее глаз поражала, и строгий облик своего врача.

«Это смерть? — спрашивал он себя, заранее зная ответ. — Но я не хочу так умирать! Не в блевотине, не задыхаясь, не в грязи и беспомощности. Я хочу уйти из этого мира достойно, сохранив приличие и dignitas римлянина. Я был некоронованным царем Рима. Я был коронован венцом из трав у стен Нолы. Я был величайшим человеком в междуречье Океана и Инда. Пусть моя смерть окажется достойной всего этого! Пусть она не будет этим кошмаром крови, немоты и страха!»

Он вспоминал о Юлилле, которая умирала одна, в луже крови. О Никополис, бившейся в страшной агонии. И о Клитумне, которая в агонии плясала со сломанной шеей. Еще был Метелл Нумидийский, задыхающийся, с багровым лицом. «Я не знал, что это так ужасно!» Далматика, выкрикивающая его имя в храме Юноны Спасительницы. Его сын, свет его жизни, мальчик Юлиллы, который значил для него больше, чем кто-либо, — он тоже умер, задохнувшись.

«Я боюсь. Я так боюсь! Я никогда не думал, что мне будет страшно. Это неминуемо, этого нельзя избежать. Скоро все кончится, и я уже никогда не увижу, не услышу, не почувствую, не подумаю снова. Я буду никто. Ничто. В такой судьбе нет боли. Это судьба полного забвения. Сон без сновидений. Вечный сон. Меня, Луция Корнелия Суллы, некоронованного царя Рима, увенчанного венцом из трав, уже не будет. Я останусь лишь в памяти людей. Ибо это единственный вид бессмертия — остаться в памяти живущих. Я почти закончил свои мемуары. Осталось лишь написать еще одну небольшую книгу. Более чем достаточно для будущих историков, чтобы судить обо мне. И более чем достаточно, чтобы убить Гая Мария — убить на все времена. Он-то не написал мемуаров. А я написал. Я победил! И из всех моих побед победа над Гаем Марием — самая значительная для меня».

Кровотечение продолжалось около часа. Сулла ужасно страдал. Но потом все стихло. Сознание умирающего окончательно прояснилось. Он увидел Метробия, Валерию, Луция Тукция с той отчетливостью, которой был лишен уже много месяцев, — словно наконец за миг до кончины ему вернули это величайшее из чувств, чтобы он мог разглядеть отражение своего умирания на хорошо знакомых лицах. Он даже смог заговорить:

— Мое завещание. Пошлите за Лукуллом, он должен прочитать его, когда я умру. Он мой душеприказчик и опекун моих детей.

— Я уже послал за ним, Луций Корнелий, — тихо сказал актер-грек.

— Был ли ты доволен мной, Метробий?

— Всегда, Луций Корнелий.

— Я не знаю, что такое любовь. Аврелия говорила, что я знаю, просто не сознаю этого. Я не уверен в этом. Однажды мне приснились Юлилла и мой сын. Он пришел ко мне и просил меня соединиться с его матерью. Я уже тогда должен был понять. Но я не понял. Я лишь плакал. Его я любил. Больше, чем себя. О, как я скучал по нему!

— Это к примирению, дорогой Луций Корнелий.

— Это одна из причин готовиться к смерти.

— Есть у тебя какие-нибудь желания?

— Только покой. Сознание… выполненного долга.

— Свой долг ты выполнил.

— Мое тело.

— Что с твоим телом, Луций Корнелий?

— Всех Корнелиев хоронят в земле. Только не меня, Метробий. Об этом написано в моем завещании, но ты должен уверить Лукулла, что это действительно моя воля. Если мое тело будет лежать в могиле, какая-нибудь частица пепла Гая Мария может опуститься на мою могилу и остаться там. Я выбросил в реку его пепел. Я не должен был этого делать. Кто знает, где сейчас он прячется, ожидая, чтобы осквернить меня? Пепел плыл по Анио, я видел, как он пыльной паутиной покрыл воду. Но подул ветер, и верхний слой, еще не успевший намокнуть, разлетелся. Поэтому я не могу быть уверен. Меня надо сжечь. Ты скажешь Лукуллу, что я так хотел. Мой пепел пусть соберут в кувшин под непроницаемым покровом. Потом пусть кувшин запечатают воском, чтобы Гай Марий не мог туда проникнуть. Я буду единственным Корнелием, которого сожгут.

— Мы так и сделаем, обещаю.

— Сожги меня, Метробий! Заставь Лукулла сжечь меня!

— Я сделаю это, Луций Корнелий, я сделаю это.

— Если бы я только знал, что такое любовь!

— Но ты знаешь! Конечно, ты знаешь! Любовь заставляла тебя отречься от своей природы и посвятить себя Риму.

— Разве это любовь? Это не может быть любовью. Это сухое, как пыль. Сухое, как мой пепел. Единственный Корнелий, которого сожгут, не похоронят.

Налитые кровью, порванные сосуды в основании глотки еще кровоточили. Вскоре начался новый приступ кровавой рвоты. Он длился несколько часов почти без перерыва. Сулла слабел, и периоды просветления становились все короче. Снова и снова, приходя в сознание, он умолял Метробия проследить, чтобы ни один атом Гая Мария никогда не коснулся его останков, а потом спрашивал, что такое любовь и почему он не знает этого.

Лукулл прибыл как раз перед смертью Суллы, хотя Сулла уже ничего не мог сказать, он даже ничего не сознавал. Странные выцветшие глаза с темным ободком и черными зрачками потеряли свое грозное выражение, они выглядели усталыми. Дыхание его стало едва заметным, его можно было различить, лишь поднеся зеркало к его губам. А белая кожа уже не могла быть белее из-за потери крови. Но багровые шрамы так и остались. Безволосый скальп стал морщинистым, как тронутая ветром водная гладь, а рот провис. Потом вдруг глаза умирающего стали меняться. Зрачки расширились, закрыв радужную оболочку и соединившись с темным ободком. Свет их погас. Стоявшие возле него видели, как золотой блеск заливал широко открытые глаза Суллы.

Луций Тукций наклонился и прикрыл ему веки, а Метробий положил на них монеты. Лукулл вложил умершему в рот денарий, чтобы было чем заплатить Харону, перевозчику душ умерших через Стикс в царство теней.

— Тяжелая смерть, — сказал Лукулл, стараясь сдерживаться.

Метробий плакал.

— Луцию Корнелию все доставалось тяжело. Поэтому легкая смерть была не для него.

— Я провожу его тело в Рим для государственных похорон.

— Он хотел бы этого. Но при условии, что его сожгут.

— Его сожгут.

Оцепенев от горя, Метробий тихо вышел, чтобы найти Валерию, которая не нашла в себе сил дождаться конца.

— Все кончено, — сообщил он.

— Я любила его, — тихо сказала она. — Я знаю, весь Рим считал, что я вышла за него по расчету, ради того, чтобы моя семья пользовалась почетом. Но он был великим человеком. И он очень хорошо относился ко мне. Я любила его, Метробий! Я действительно любила его!

— Я верю тебе, — сказал Метробий.

Он сел рядом, взяв руку Валерии и рассеянно гладя ее.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила она.

Очнувшись от своих дум, он взглянул на ее руку — красивую, белую, с длинными пальцами. Совсем не похожую на руку Суллы. Но они оба были римлянами, патрициями. И Метробий ответил:

— Уеду.

— После похорон?

— Нет, я не могу присутствовать на похоронах. Представь себе выражение лица Лукулла, если я вдруг окажусь среди самых близких родственников умершего!

— Но Лукулл знает, что ты значил для Луция Корнелия! Он знает! Никто не знает этого лучше!

— Это будут государственные похороны, Валерия. Ничто не должно умалить их достоинство. И меньше всего — актер-грек с хорошо попользованной задницей, — с горечью отозвался Метробий и пожал плечами. — Честно говоря, не думаю, что Луций Корнелий хотел бы, чтобы я там был. Что касается Лукулла, он большой аристократ. То, что происходило здесь, в Мизенах, позволяло ему быть снисходительным к некоторым своим менее достойным восхищения влечениям. Ему нравится совращать детей. Во всяком случае, пороки Суллы были обычными! Он прощал Лукуллу его выходки, но сам этого не делал.

— Куда же ты поедешь?

— В Киренаику. Самое тихое место в мире.

— Когда?

— Сегодня вечером. После того, как Лукулл отправится с Суллой в его последний путь и дом успокоится.

— И как ты попадешь в Киренаику?

— Из Путеол. Сейчас весна. В Гадрумет, в Африку, будут отправляться корабли. Там я найму себе транспорт.

— Ты можешь себе это позволить?

— О да. Сулла ничего не смог мне оставить в завещании, но за свою жизнь он дал мне достаточно. Ты знаешь, он был странным. Скупым, но не для тех, кого любил. Так печально, что даже в конце он сомневался в своей способности любить. — Метробий оторвал взгляд от ее руки и посмотрел в лицо Валерии. Глаза его затуманились. — А ты, Валерия? Что будешь делать ты?

— Я должна вернуться в Рим. После похорон я возвращусь в дом моего брата.

— Это может оказаться плохой идеей. У меня есть предложение получше.

Утонувшие в слезах голубые глаза не могли хитрить. Валерия посмотрела на него с искренним удивлением:

— Какое?

— Поедем в Киренаику со мной. Ты родишь ребенка и назовешь меня его отцом. Для меня не имеет значения, кто это был на самом деле — Лукулл, Сорекс, Росций или я. Я подумал, что Лукулл был одним из нас четверых, и он знает, как и я, что Сулла не мог быть отцом твоего ребенка. Мне кажется, Рим не примет тебя, Валерия. Лукулл разоблачит тебя. Незаконнорожденный ребенок — это способ скомпрометировать вдову Суллы. Не забывай, что ты — единственная среди равных Лукуллу по рождению, кто может обвинить его в деяниях, за которые коллеги проклянут его.

— О боги!

— Ты должна поехать со мной.

— Они не отпустят меня!

— Они ничего не узнают. Я скажу Лукуллу, что ты слишком больна, чтобы отправляться в Рим с кортежем Суллы, что я отошлю тебя в город ко времени похорон. В данный момент Лукулл слишком занят, чтобы помнить о своем непрочном положении, и он еще не знает о твоем ребенке. Так что если ты хочешь избежать козней Лукулла, это надо делать сейчас, Валерия.

— Ты прав. Он действительно разоблачит меня.

— Он может даже сделать так, что тебя убьют.

— О, Метробий!

— Поедем со мной, Валерия. Как только он отправится в путь, мы с тобой тайно покинем этот дом. Никто нас не увидит. И никто никогда не узнает, что случилось с тобой. — Метробий горько улыбнулся. — В конце концов, я был только мальчиком Суллы. А ты, Валерия Мессала, была его женой. Ты намного выше меня!

Но она так не думала. Несколько месяцев назад она влюбилась в него, хотя и понимала, что он не ответит на ее любовь. Поэтому она сказала просто:

— Я поеду с тобой.

Метробий радостно похлопал ее по руке, которую все еще продолжал держать, а потом отпустил.

— Хорошо! Оставайся пока здесь. Лукулл не должен тебя видеть. Собери немного вещей, но не больше, чем сможет унести мул. Возьми только простую темную одежду. Проследи, чтобы твои плащи были с капюшонами. Ты должна выглядеть моей женой, а не вдовой Луция Корнелия Суллы.

Он ушел, оставив Валерию смотреть на свое будущее совершенно иначе, чем оно виделось ей сразу после смерти Суллы. Валерия никогда прежде не понимала, что она представляет для Лукулла серьезную угрозу. Теперь же она знала, что у нее имеется причина быть благодарной актеру. Уехать с Метробием — значит испытывать боль оттого, что он будет с мужчинами, когда она сама жаждет его любви. Но Метробий будет считать ее ребенка своим, а Валерия может предложить ему жизнь в семье, которую со временем он оценит больше, чем незначительные связи с другими мужчинами. Да, это значительно лучше, чем никогда больше не увидеть Метробия! И это лучше, чем смерть. До сих пор Валерия Мессала не догадывалась, почему боится холодного и надменного Лукулла. Теперь причина бессознательного страха сделалась ей ясна.

Она принялась рыться в многочисленных сундуках, где были сложены ее богатые одежды, выбирая самые простые и самые темные. Денег у нее не водилось, но драгоценности были великолепны. Очевидно, у Метробия имелись средства, значит, драгоценности послужат ее приданым. Они выручат «супругов», если в будущем настанут тяжелые времена. Киренаика! Самое тихое место в мире! Звучит замечательно.

* * *

Похороны Суллы затмили даже его триумф. Одетые в черное носильщики несли двести десять носилок, нагруженных миррой, ладаном, корицей, бальзамом, нардом и другими ароматическими благовониями — подарок от женщин Рима. Поскольку тело Суллы ссохлось и съежилось из-за большой потери крови, так что его нельзя было выставить на всеобщее обозрение, группа скульпторов поработала на славу и изобразила из ладана и корицы рельефный портрет Суллы, сидящего на носилках, а перед ним — фигуру ликтора, сделанного из тех же специй. Затем следовали платформы, на которых представлялись все знаменательные эпизоды его жизни, кроме первых тридцати трех лет, когда он пользовался дурной славой, и нескольких последних месяцев. Вот Сулла у стен Нолы получает венец из трав из рук центуриона. Вот он сурово возвышается над съежившимся царем Митридатом, заставляя того подписать Дарданское соглашение. А вот Сулла одерживает победы в сражениях, издает законы, пленяет Югурту, казнит пленников, захваченных у Карбона возле Квиринальских ворот. Специальная повозка везла более двух тысяч гирлянд и венков из чистого золота, которые преподносили покойному диктатору города, племена, цари и страны. Люди в масках, изображавшие его предков, одетые в черное, двигались на черно-золотых колесницах, в которые были впряжены великолепные черные кони. Круглолицые пятилетние близнецы Фавст и Фавста шли среди близких родственников Суллы.

День был душный, небо закрыли облака, воздух наполнен не пролившимся дождем. Самая большая похоронная процессия, которую когда-либо видел Рим, протянулась от дома, выходящего на Большой цирк, по Велабру, к Римскому Форуму, где Лукулл — великолепный и знаменитый оратор — с ростры выступил с надгробным словом. Он стоял рядом с искусно выполненными носилками, на которых Сулла из ладана и корицы восседал позади ликтора — тоже из ладана и корицы, а ужасный, худой и морщинистый труп старика лежал в специальном отделении под носилками. Второй раз за три года Рим плакал, глядя на двойняшек, оставшихся без родителей, а потом вдруг взорвался аплодисментами, когда Лукулл сообщил Риму, что он — опекун несчастных детей и они никогда ни в чем не будут нуждаться. На глазах у всех блеснули слезы. Иначе многие бы заметили, что теперь, когда Фавст и Фавста достаточно подросли, стало очевидно, что телосложением, лицом и цветом кожи они будут походить на двоюродного деда по матери, на внушающего страх, но некрасивого Квинта Цецилия Метелла Нумидийского. Того самого, которого их отец называл Свинкой. Того, которого их отец убил в припадке ярости, после того как Аврелия отвергла его.

Словно по волшебству, дождь сдержался, когда процессия снова двинулась в путь, на этот раз по кливусу Банкиров, через Фонтинальские ворота, за которыми стоял особняк, некогда принадлежавший Гаю Марию, и далее к Марсову полю. Там уже готова была роскошная могила Суллы, находившаяся чуть в стороне, на Латинской дороге, рядом с местом, где собиралось Центуриатное собрание. В девятый час дня носилки поставили на огромный, хорошо вентилируемый погребальный костер, его щепки и бревна пересыпали содержимым двухсот десяти носилок со специями. Никогда Сулла не источал такого аромата, как в те минуты, когда, согласно его желанию, горели его бренные останки.

И как только пламя факелов коснулось щепок по всему периметру костра, поднялся сильный ветер. Огромная гора пламени с ревом взметнулась вверх и так ярко осветила присутствующих, что стоявшие рядом с костром поспешили отойти подальше, прикрывая лица. Затем огонь поутих и пошел наконец дождь. Это был настоящий ливень, который загасил огонь и охладил угли так быстро, что пепел Суллы был собран почти сразу же после сожжения. Изящный алебастровый кувшин, украшенный золотом и драгоценными камнями, вместил в себя все, что осталось от Луция Корнелия Суллы. Лукулл обошелся без покрова, который требовал Сулла, желая укрыть свои останки от попадания какой-нибудь шальной гранулы Гая Мария, ибо дождь продолжался и никакой пыли в воздухе не было.

Кувшин осторожно поставили в круглую могилу, стены которой были выложены камнем. За четыре дня скульпторы воздвигли над ней каннелированные колонны из мрамора разных цветов, увенчанные новым видом капители — эту форму Сулла привез из Коринфа и сделал очень популярной: изящные узоры, напоминающие листья аканфа. Имя, титулы и подвиги Суллы были вырезаны на панели, обращенной к дороге, а под ними стояла простая эпитафия, которую придумал сам Сулла: НЕТ ЛУЧШЕ ДРУГА — НЕТ ХУЖЕ ВРАГА.

— Я очень рад, что все закончилось, — сказал Лукулл своему брату, когда они шли домой в грозу, промокшие насквозь и дрожащие от холода.

Он беспокоился: Валерия Мессала не приехала в Рим. Ее брат Руф, ее кузены Нигер и Метелл Непот, ее двоюродная бабка, бывшая весталка, — все принялись задавать вопросы. Лукулл вынужден был рассказать им, что он посылал за ней в Мизены, но посланный сообщил, что она исчезла.

Почти месяц прошел, прежде чем Лукулл прекратил отчаянные поиски: было тщательно прочесано все побережье на несколько миль к северу и югу от виллы, каждый лес и роща Мел Неаполем и Синуессой. Жена Суллы исчезла. И ее драгоценности — тоже.

— Ограбили и убили, — предположил Варрон Лукулл.

Его брат (который скрывал некоторые вещи даже от этого любимого им человека) ничего не ответил. «Фортуна, — говорил он себе, — обещает быть ко мне такой же благосклонной, как была к Луцию Корнелию Сулле!» Еще до дня похорон Лукулл вполне осознал, насколько опасной могла быть для него Валерия Мессала. Она слишком много знала о нем, в то время как он практически ничего о ней не знал. Правильнее всего было бы убить ее. Как провидчески поступил тот, кто сделал это вместо него! Воистину, Фортуна благоволит к Лукуллу.

Исчезновение Метробия оставило бы Лукулла совершенно равнодушным — если бы он вообще взял на себя труд подумать об этом. Однако Лукулл даже не вспомнил об актере. В Риме найдется более чем достаточно трагедийных богинь, чтобы заполнить эту брешь. Театральный мир великого города просто кишел ими. Намного более важным представлялся Лукуллу тот факт, что он больше не имел доступа к неограниченным запасам маленьких девочек. О, как он будет скучать по Мизенам!

ЧАСТЬ V

СЕКСТИЛИЙ (АВГУСТ) 80 г. до Р. X. — СЕКСТИЛИЙ (АВГУСТ) 77 г. до P. X

На этот раз Цезарь плыл на восток. Управляющий его матери Евтих (на самом деле это был его управляющий, но Цезарь никогда не допускал ошибки и не считал так), который уже несколько лет вел малоподвижный образ жизни, обнаружил, что путешествовать с Гаем Юлием Цезарем — нелегкое занятие. На суше, тем более когда дорога была такой приличной, как Аппиева, Цезарь мог пройти сорок миль за день, а тех, кто не поспевал за ним, попросту бросал. Только страх разочаровать Аврелию придавал Евтиху силы продолжать путь, особенно в первые несколько дней, когда толстые ноги управляющего и его изнеженный зад превратились в сплошную болячку.

— Да это у тебя от езды в седле! — засмеялся Цезарь без всякого сочувствия, застав Евтиха в слезах после того, как они остановились в гостинице вблизи Беневента.

— Хуже всего болят ноги, — гнусавил Евтих.

— Конечно, они будут болеть! Когда ты сидишь на лошади, они свисают свободно и болтаются. Особенно такие ноги, как у тебя, Евтих! Не унывай! К тому времени как мы попадем в Брундизий, ты будешь чувствовать себя намного лучше.

Но мысль о прибытии в Брундизий не подняла настроения Евтиху. Он снова разразился слезами, стоило ему подумать о предстоящем плавании по Ионическому морю.

— Цезарь — плут, — усмехнулся Бургунд, когда Цезарь ушел, чтобы убедиться, что их номер чист.

— Он чудовище! — жаловался Евтих. — Сорок миль в день! Тебе еще повезло. Это только начало. Сейчас он еще не такой требовательный. Большей частью из-за тебя. Я хочу домой!

Бургунд похлопал управляющего по плечу:

— Ты не можешь вернуться домой, Евтих, ты же сам это знаешь. Давай вытри слезы и постарайся немного размяться. Лучше страдать вместе с ним, чем вернуться домой и встретиться с его матерью — бррр! Кроме того, Цезарь не такой бесчувственный, как ты думаешь. Как раз в этот момент он организует горячую ванну для твоей бедной больной задницы.

Евтих не умер от езды верхом, хотя не был уверен, что переживет путешествие по морю. Цезарю и небольшой группе сопровождавших его людей понадобилось девять дней, чтобы покрыть триста семьдесят миль от Рима до Брундизия. Там безжалостный молодой человек погрузил свое несчастное стадо на корабль прежде, чем кто-либо из них набрался сил хотя бы для того, чтобы попросить его дать им несколько дней отдыха. Они доплыли до красивого острова Керкира, там пересели на корабль, который отправлялся в Бутрот в Эпире, а потом по суше добрались через Акарнанию и Дельфы до Афин. Это была греческая козья тропа, а не накатанная римская дорога. Она бежала то вверх, то вниз по высоким горам, через мокрые и скользкие леса.

— Понятно, почему даже мы, римляне, не водим армии по этой дороге, — заметил Цезарь, когда они оказались в долине Дельф, более похожей на расселину в горном массиве. Ему пришла в голову идея, и требовалось сначала сформулировать ее, а потом уже оглядываться по сторонам и восхищаться пейзажем. — Это надо запомнить. Армия может пройти по этой дороге, если солдаты будут смелыми и стойкими. И никто не будет знать, что мы здесь пройдем, — просто потому, что никто в это не поверит. Хм.

Цезарю понравились Афины, а Афинам понравился Цезарь. В противоположность своим знатным современникам он нигде не просил приюта у владельцев больших домов или поместий, довольствуясь постоялыми дворами, если находил их, и лагерем у дороги, если таковых не оказывалось. В Афинах он обнаружил приличную гостиницу у подножия Акрополя, с его восточной стороны, и там остановился. Но почти сразу же Цезаря пригласили в дом Тита Помпония Аттика. Конечно, Цезарь не был знаком с Аттиком, хотя (как и все в Риме) знал историю знаменитого финансового краха Аттика и Красса в год после смерти Гая Мария.

— Я настаиваю, чтобы ты остановился у меня, — сказал ему этот светский человек с изысканными манерами, который был очень проницателен и мог точно оценить римлянина, равного себе по положению.

Один взгляд на Цезаря подтвердил то, на что намекали все получаемые Аттиком сообщения: данный молодой человек будет иметь очень большое значение.

— Ты очень щедр, Тит Помпоний, — широко улыбнулся Цезарь. — Но я предпочитаю оставаться независимым.

— Независимость в Афинах означает только одно: отраву вместо еды и грязную постель, — ответил Аттик.

Фанатик чистоты тут же передумал:

— Благодарю. Я приду. Со мной два вольноотпущенника и четверо слуг, если у тебя найдется для них место.

— Более чем достаточно.

Итак, все устроилось. Начались званые обеды и прогулки. Цезарь понял, что Афины, которые открывались перед ним все новыми и новыми сторонами, потребуют куда более длительного пребывания, чем он планировал. Хотя Аттик обладал репутацией эпикурейца и любителя роскоши, он не был изнежен. Поэтому Цезарю предоставилось много возможностей полазить по скалам и отрогам гор, имеющим историческое значение, и вдоволь погалопировать по равнинам Марафона. Они ездили в Коринф, в Фивы, любовались заболоченными берегами озера Орхомен, где Сулла одержал победу в двух решающих сражениях против армий Митридата, исследовали тропы, которые дали возможность Катону Цензору обойти врага при Фермопилах, а персам — обойти последние позиции Леонида.

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.[10]

Цезарь прочитал надпись на камне, увековечившую эту героическую последнюю позицию, и повернулся к Аттику:

— Весь мир может цитировать эту надпись, но здесь, на этом месте, она вызывает такой резонанс, какого никогда не почувствуешь, читая эти слова в книге.

— Согласился бы ты, чтобы тебя увековечили таким образом, Цезарь?

Удлиненное, красивое лицо стало серьезным.

— Никогда! Это был глупый и напрасный жест, напрасная потеря храбрых людей. Меня будут помнить, Аттик, но не за глупость или напрасные жесты. Леонид был спартанским царем. Я — патриций Римской Республики. Единственное, реальное значение жизни спартанца состояло в способе лишиться ее. Смысл моей жизни будет заключаться в том, что я сделаю при жизни. Как я умру — не имеет значения, если я умру как римлянин.

— Я верю тебе.

Будучи хорошо образованным, Цезарь нашел, что между ним и Аттиком много общего. Их интеллектуальные вкусы были эклектичны. У них обнаружились сходные предпочтения в литературе, в искусстве. Они проводили долгие часы за обсуждением пьесы Менандра или статуи Фидия.

— В Греции не так уж много осталось великолепных полотен, — сказал Аттик, печально качая головой. — То, что Муммий не увез в Рим, после того как ограбил Коринф, — не говоря уж об Эмилии Павле после Пидны! — за минувшие десятилетия бесследно исчезло. Если ты хочешь увидеть лучшие мировые полотна, Цезарь, ты должен пойти в дом Марка Ливия Друза в Риме.

— Думаю, что теперь они у Красса.

Лицо Аттика исказилось. Ему не нравился Красс, хотя они были коллегами в спекуляциях.

— Он, наверное, свалил эти полотна пыльной кучей где-нибудь в подвале, где они будут лежать, пока кто-нибудь не забредет туда и не намекнет ему, что они стоят больше, чем обученные рабы или инсулы, скупленные по дешевке.

Цезарь усмехнулся:

— Аттик, друг мой, не могут все люди быть культурными и обладать утонченным вкусом! Есть в мире место и для таких, как Красс.

— Только не в моем доме!

— Ты не женат, — сказал Цезарь к концу своего пребывания в Афинах.

У него было свое представление о том, почему Аттик избегает брачных уз, но то, как он это высказал, не было оскорблением, потому что ответ не предполагал никаких объяснений.

— Нет, Цезарь. И не намерен жениться.

— А я вот женат с тринадцати лет. И на девушке, которая до сих пор еще недостаточно взрослая, чтобы лечь в мою постель. Странная судьба.

— Более странная, чем у большинства. Младшая дочь Цинны, с которой ты не захотел развестись даже ради Юпитера Величайшего.

— Даже ради Суллы, ты хотел сказать, — засмеялся Цезарь. — Мне повезло. Я избежал сетей Гая Мария — с активного согласия Суллы! — и перестал быть фламином.

— Кстати о браках. Ты знаком с Марком Туллием Цицероном? — спросил Аттик.

— Нет, но я слышал о нем.

— Вы могли бы поладить, и все же я подозреваю, что не поладите, — сказал задумчиво Аттик. — Цицерон очень щепетилен в отношении своих интеллектуальных способностей и не любит соперников. А ты можешь оказаться умнее его.

— А какое отношение это имеет к браку?

— Я нашел ему жену.

— Великолепно, — отозвался Цезарь без всякого интереса.

— Это Теренция. Приемная сестра Варрона Лукулла.

— Я слышал, ужасная женщина.

— Именно. Но в общении она лучше, чем можно было ожидать.

Цезарь решился. Пора уходить, если хозяин пустился в бесцельные разговоры. Чья в том вина, гость тоже знал. Он понимал этого римского плутократа, застрявшего в добровольной ссылке. Аттик предпочитал мальчиков, что обязывало Цезаря к некоторой сдержанности, обычно несвойственной его общительной натуре. Жаль. Эта первая встреча могла бы перерасти в глубокую и долгую дружбу.

Из Афин Цезарь двинулся по построенной римлянами военной дороге, тянувшейся к северу от Аттики через Беотию и Фессалию. Путники проехали через долину Темпе и приветствовали Зевса, когда со скоростью, свойственной Цезарю, миновали дальний пик горы Олимп. Затем они снова сели на корабль и плыли от острова к острову, пока не достигли Геллеспонта. Оттуда до Никомедии оставалось всего три дня пути.

Во дворце Никомеда молодого Цезаря встретили с восторгом. Дряхлый царь и царица уже потеряли всякую надежду снова его увидеть, особенно после известия из Митилены о том, что Цезарь вернулся в Рим в обществе Терма и Лукулла. Сулле, дворцовой собачке, удалось в полной мере выразить свою радость по поводу прибытия Цезаря. Собака носилась по комнатам с визгом и тявканьем, напрыгивала на Цезаря, потом подбегала к царю и царице, чтобы сообщить им, кто приехал, а после мчалась обратно к Цезарю. Ужимки пса полностью затмили царские объятия и поцелуи.

— Он почти разговаривает, — сказал Цезарь, когда собака наконец позволила ему сесть.

Сулла так запыхался, что согласился устроиться на его ногах. Цезарь наклонился, чтобы почесать псине живот.

— Сулла, старина, никогда не думал, что буду так счастлив видеть твою безобразную морду.

Удалившись вечером в свою комнату и лежа на кровати без одеяла, Цезарь думал о своих родителях, которые всегда представлялись ему довольно далекими фигурами. Отец, редко бывавший дома, приезжая, вел нечто вроде необъявленной войны со своей женой. Он так был занят этим, что даже не старался наладить отношения с кем-нибудь из детей. И мать, которая оставалась неизменно справедливой, беспощадно критичной, неспособной на ласку. «Вероятно, — думал Цезарь, рассматривая свое детство с позиции сегодняшнего дня, — отец явно не одобрял мать. По непонятной причине. Отсюда — ее холодность, отчужденность». Конечно, молодой человек не мог видеть, что настоящей причиной неудовлетворенности его отца была безмерная любовь матери к своей работе домовладелицы, — работе, которую Гай Юлий Цезарь-старший считал ниже достоинства своей супруги. Поскольку Цезарь и его сестры никогда не знали Аврелию как хозяйку инсулы, они не понимали, насколько эта сторона ее деятельности могла раздражать ее мужа. И поэтому они решили, что отцу, как и им, не хватает объятий и поцелуев. Откуда детям знать, насколько приятны были ночи, которые их родители проводили вместе! Когда пришло известие о смерти отца вместе с его прахом, который им доставили в дом, мгновенной реакцией Цезаря было желание обнять и утешить мать. Но она отшатнулась и резко сказала ему, чтобы он не забывался. Цезарю было больно, пока он не понял: ничего другого от нее ждать не приходится.

«Вероятно, — думал теперь Цезарь, — это еще один знак. Один из череды знаков, которые я замечаю во всем, что меня окружает. Нечто такое, что дети всегда хотели получать от своих родителей. Нечто такое, что родители не способны им дать». Он знал, что его мать была бесценной жемчужиной. Он также знал, что очень любит ее. Он многим обязан ей. Она постоянно указывала ему на то, в чем заключались его слабости, дала несколько замечательных, мудрых и совсем не «материнских» советов.

И все же, и все же… Как было приятно ему, когда его встретили объятиями и поцелуями искренне полюбившие его Никомед и Орадалтис! Он не зашел в мечтах слишком далеко и не стал сознательно желать, чтобы его собственные родители были похожи на никомедийскую чету. Он просто хотел бы, чтобы эти цари были его родителями.

Такое настроение длилось до завтрака. Дневной свет явил Цезарю всю абсурдность его желания. Глядя на Никомеда, Цезарь мысленно представил себе вместо этого лица лицо своего отца (из уважения к Цезарю Никомед не накрасился) и чуть не рассмеялся. Что касается Орадалтис, она, конечно, может быть царицей, но не было в ней и десятой доли той царственности, что отличала Аврелию. И он исправил мечту: нет, не родители, а бабушка и дедушка.

В Никомедию Цезарь прибыл в октябре и не планировал быстрого отъезда, к большой радости царя и царицы, которые стремились выполнить каждое желание своего гостя, будь то поездка в Гордий, Пессинунт или на мраморные каменоломни на острове Проконнес. Но в декабре, когда Цезарь прогостил в Вифинии уже два месяца, его попросили сделать нечто очень трудное и очень странное.

* * *

В марте того года новый губернатор Киликии, младший Долабелла, выехал из Рима в свою провинцию в компании двух других знатных римлян и целой свиты общественных слуг. Более важным из двух его компаньонов был его старший легат, Гай Веррес. Менее важным — его квестор Гай Публиций Маллеол, назначенный к нему по жребию.

Один из новых сенаторов Суллы, получивший через выборы квесторскую должность, Маллеол ни в коей мере не мог считаться «новым человеком». В его семье имелись консулы, в его атрии красовались imago — маски предков. Но вот денег у него водилось мало. Только несколько удачных покупок во время проскрипций дали семье возможность возложить надежды на тридцатилетнего Гая, чьим долгом стало восстановить прежний статус фамилии, сделавшись консулом. Зная, как незначительно будет жалованье Гая и во сколько обойдется ему поддерживать стиль жизни младшего Долабеллы, его мать и сестры продали свои драгоценности.

Маллеол намеревался пополнить кошелек, когда приедет в провинцию. И женщины семьи с радостью отдали ему величайшую фамильную ценность, что у них оставалась, — великолепную коллекцию столового золота и серебра. Когда Маллеол будет давать обед в честь губернатора, говорили женщины, вид этой посуды повысит его положение в глазах всех.

К сожалению, Гай Публиций Маллеол был не так умен, как прежние члены его рода. Он был доверчив и наивен, что не способствовало его длительному пребыванию в авангарде окружения младшего Долабеллы. Хорошо разбираясь в людях, старший легат Гай Веррес правильно оценил Маллеола еще до того, как они достигли Тарента, и так очаровал его, что Маллеол стал считать Верреса одним из лучших парней на свете.

Они путешествовали вместе с другим губернатором, который направлялся на восток. То был новый губернатор провинции Азия, Гай Клавдий Нерон. У патриция Клавдия Нерона было больше денег, чем ума, если сравнивать его с многочисленной ветвью патрициев Клавдиев Пульхров.

Гай Веррес вновь загорелся. Хотя он, хорошо зная местность, немало выиграл от зачисления в проскрипционные списки землевладельцев и магнатов в окрестностях Беневента, он испытывал настоящую страсть к произведениям искусства, которую Беневент не утолил. Проскрибированные из Беневента были простодушные, неопытные люди, для которых были одинаково равны сладенькая копия какой-нибудь «группы нимф», сделанная в Неаполе, или творения гениального Праксителя или Мирона. Сначала Веррес наблюдал и ждал, пока занесут в списки внука общеизвестного Секста Перквитина, чьей репутации знатока в искусстве не было равных среди всадников и чья коллекция благодаря его деятельности откупщика в Азии считалась лучше знаменитой коллекции Марка Ливия Друза. Но внук Перквитина оказался племянником Суллы, и имущество Секста Перквитина стало неприкосновенным.

Хотя семья Гая Верреса не считалась выдающейся — его отец был pedarius, заседающим на задних скамьях Сената (то был первый Веррес, ставший сенатором), Гай Веррес добился больших успехов благодаря особому чутью. Он ухитрялся всегда находиться там, где пахло деньгами. Кроме того, он обладал способностью убеждать определенных важных людей в своей ценности. Он легко обманул Карбона, но ему никогда не удавалось обмануть Суллу, поэтому Сулла не колебался и послал его грабить Самний. К сожалению, в Самнии, как и в Беневенте, не нашлось ценных произведений искусства. Эта сторона ненасытного аппетита Верреса так и осталась неудовлетворенной.

И Веррес решил: единственное место, куда следует направить стопы, — это восток, где эллинизированный мир рассеял статуи и полотна буквально везде, от Александрии до Олимпии, от Понта до Византия. Так что когда Сулла тянул жребии для губернаторов на следующий год, Веррес взвесил свои шансы и решил обхаживать младшего Долабеллу. Его кузен, старший Долабелла, находился в Македонии — плодородная провинция (в смысле произведений искусства). Зато старший Долабелла считался трудным человеком, и у него имелись свои цели. Гай Клавдий Нерон, отправившийся в провинцию Азия, следил за соблюдением законов. Оставался губернатор Киликии, младший Долабелла. Вот подходящий материал для Гая Верреса! Младший Долабелла был жадным и аморальным и к тому же погряз в тайных пороках: его интересовали грязные вонючие женщины самого вульгарного вида и привычек, способные усиливать чувственное восприятие. Задолго до путешествия на восток Веррес сделался для Долабеллы незаменимым, потворствуя его прихотям.

«Удача! — ликовал Веррес. — Фортуна за меня!» Таких, как младший Долабелла, было немного, и они не поднимались так высоко. Если бы старший Долабелла не доказал, что в военном отношении он полезен Сулле, младший никогда бы не получил преторство и провинцию. Конечно, преторство и провинцию младший Долабелла получил, но жил он в постоянном страхе. И лишь когда Веррес явил себя близким ему по духу и полезным человеком, Долабелла вздохнул с облегчением. Пока они путешествовали вместе с Клавдием Нероном, Веррес мысленно связал себе руки, отчаянно сопротивляясь желанию украсть что-нибудь из эллинского храма или из греческой агоры. В Афинах сдержаться было особенно трудно. Город оказался настолько богат, что бесхозные сокровища можно было видеть везде. Но Афины обволокла огромная римская паутина, и в центре ее засел гигантский паук — Тит Помпоний Аттик. Благодаря своей финансовой сообразительности, кровным связям с Цецилиями Метеллами и многочисленным подаркам Афинам Аттик был не тот человек, которого можно оскорбить, а репутация Верреса, вечно стремящегося захапать произведения искусства, была слишком хорошо известна.

Покинув Афины на корабле, они наконец расстались с Клавдием Нероном, который не был эллинофилом и очень хотел скорее приехать в Пергам. Поэтому корабль Клавдия Нерона торопился в провинцию, а корабль Долабеллы плыл к маленькому острову Делос.

Пока девять лет назад Митридат не вторгся в провинцию Азия и в Грецию, Делос был центром мировой работорговли. Там устроили рынок все оптовые торговцы рабами, туда прибывали пираты, снабжавшие невольниками восточный сектор Средиземного моря. Раньше на Делосе ежедневно до двадцати тысяч рабов меняли хозяев, хотя это не означало бесконечного парада груженных рабами судов, загромождающих чистую и просторную торговую гавань. Торговля велась на дощечках, где указывались новые хозяева рабов в обмен на полученную за них сумму. Только специальных рабов привозили на Делос лично. Остров предназначался лишь для посредников.

Раньше там было большое население италиков и римлян, а также много александрийцев и значительное количество евреев. Самым большим зданием на Делосе оставалась римская агора, где располагали свои конторы римляне и италики, занимавшиеся торговыми делами. Сейчас это место было открыто всем ветрам и практически пустовало, равно как и вся западная часть острова, застроенная домами. На террасах вверх по склонам горы Кинф стояли храмы богов, завезенных на Делос в те годы, когда остров находился под владычеством египетских Птолемеев и сирийских Селевкидов. Храм Артемиды, сестры Аполлона, возвели возле меньшей из двух гаваней — Священной. Здесь становились на якорь только корабли паломников. За гаванью к северу простиралась громадная, красиво благоустроенная территория храма Аполлона со множеством величайших произведений искусства. А вдоль дороги между храмом Аполлона и Священным озером лежали львы из белого наксосского мрамора.

Веррес чуть с ума не сошел от восторга. Он просто не мог оторваться от всего увиденного. Он носился от храма к храму, восторгаясь изображением эфесской Артемиды, согнувшейся под тяжестью буйволовых яиц, похожих на пустые свисающие груди, поражался богине Ма из Команы, сидонской Гекате, александрийскому Серапису. Он буквально исходил слюной перед изображениями в золоте и слоновой кости, перед инкрустированными драгоценными камнями восточными тронами, на которых, казалось, до сих пор восседали, скрестив ноги, туземные владыки. А в самом храме Аполлона он нашел две статуи, перед которыми не мог устоять. На одной сатир Марсий играл на дудочке для впавшего в транс Мидаса, а рядом стоял разгневанный Аполлон. Другая представляла собою изображенную в золоте и слоновой кости Лето, держащую своих божественных детей — Аполлона и Артемиду. Про эту статую говорили, что она была выполнена самим Фидием, мастером скульптур из золота и слоновой кости. Поскольку оба шедевра были небольшого размера, Веррес и четверо его слуг прокрались в храм в самое темное время ночи в день отплытия Долабеллы, сняли их с цоколей, осторожно завернули в одеяла и спрятали в трюм корабля, где хранились все вещи Гая Верреса.

— Я рад, что Архелай разграбил это место, а после него — Сулла, — сказал на рассвете довольный Веррес Маллеолу. — Если бы работорговля все еще процветала на Делосе, было бы значительно труднее перемещаться незамеченным и кое-что приобретать, даже ночами.

Немного удивленный, Маллеол гадал, что имеет в виду Веррес; но один взгляд на это порочно-красивое лицо отбил у него всякую охоту задавать вопросы. Не прошло и полдня, как ему открылся тайный смысл слов Верреса. Внезапно поднялся ветер, который помешал отплытию Долабеллы, и прежде чем шквал улегся, жрецы Аполлона явились к Долабелле, крича, что два самых ценных сокровища их бога украдены. Еще раньше приметив, как долго Веррес рыскал возле статуй, поглаживал их, покачивая на основаниях и измеряя на глазок, они обвинили в похищении Верреса. Маллеол пришел в ужас, поняв, что они правы. Поскольку Маллеолу нравился Веррес, ему было трудно предстать перед Долабеллой и доложить о деяниях Верреса, однако Маллеол выполнил свой долг. И Долабелла настоял, чтобы Веррес вернул жрецам произведения искусства.

— Это место рождения Аполлона! — сказал он с дрожью. — Ты не можешь мародерствовать здесь. Мы все умрем от болезни.

Не получив желаемого, Веррес возвратил украденное, в ярости швырнув статуи через борт на каменистый берег. Он безмолвно поклялся, что Маллеол заплатит за это. Затем, к большому удивлению Маллеола, Веррес пришел поблагодарить его за то, что тот помешал ему совершить святотатство.

— У меня такая страсть к произведениям искусства, что это доставляет мне неприятности, — сказал Веррес. Золотистые глаза, подернутые влагой, с теплотой смотрели на Маллеола. — Спасибо тебе, спасибо!

Но эта страсть продолжала не давать ему покоя. На Тенедосе (Долабелла захотел посетить его из-за той роли, которую остров играл в войне против Трои) Веррес стащил статую самого Тена, красивое деревянное изваяние, такое древнее, что лишь отдаленно напоминало человека. Его новый способ присваивать произведения искусства был открытым и беспардонным.

— Я хочу это, и я должен это иметь! — говорил он и складывал в трюм награбленное.

Долабелла и Маллеол только вздыхали и качали головами, не желая разрушать отношения с товарищем. Им предстояло длительное и по необходимости тесное сотрудничество.

На Хиосе и в Эритрах опять был грабеж — так отозвались услуги Верреса Долабелле и Маллеолу, который теперь был крепко повязан коррупцией. Долабелла тоже ничего не мог поделать. Так что когда Веррес решил забрать все шедевры из храма Геры на Самосе, он смог убедить Долабеллу нанять еще один корабль и приказать хиосскому адмиралу Харидему, командиру квинкверемы, сопровождать нового губернатора Киликии остаток пути до Тарса. Никакие пираты не должны захватить сокровища, когда их стало так много! Галикарнас лишился нескольких статуй Праксителя — последний рейд Верреса по провинции Азия. И теперь провинция гудела, как рой рассерженных ос. А Памфилия потеряла изумительного «Арфиста» из Аспенда и почти все содержимое храма Артемиды в Перге — здесь, сочтя статую богини плохо выполненной, Веррес довольствовался тем, что снял с нее золотое одеяние и расплавил его в удобные маленькие слитки.

Итак, наконец-то они прибыли в Тарс, где Долабелла с радостью поселился в своем дворце, а Веррес получил виллу, где разместил награбленные сокровища и любовался ими. Он искренне ценил эти произведения и не собирался их продавать. Просто в Гае Верресе одержимость и аморальность фанатика-собирателя достигла доселе неизвестной высоты.

Гай Публий Маллеол тоже был счастлив очутиться в симпатичном доме на берегу реки Кидн. Он распаковал свое золото и серебро, вынул мешки с деньгами, ибо намеревался увеличить состояние, одалживая деньги под непомерно высокие проценты тем, кто не мог достать средств из более законных источников. Маллеол считал Верреса чрезвычайно близким себе по духу и очень полезным человеком.

К этому времени Долабеллу уже ничто не интересовало, кроме удовлетворенной чувственности. Его мыслительный процесс был постоянно затуманен действием шпанской мушки и других средств, усиливающих половое чувство, которыми его снабжал Веррес. Он согласился предоставить управление провинцией своему старшему легату и квестору. Верресу хватило ума оставить в покое сокровища Тарса, и он сосредоточился на реванше: настало время рассчитаться с Маллеолом.

Он начал с темы, близкой сердцу всех римлян, — с составления завещания.

— Я поместил свое последнее завещание у весталок как раз перед отъездом, — сказал Веррес, выглядевший особенно привлекательным при свете люстры, который придавал его мягким вьющимся волосам неотразимый золотистый оттенок. — Думаю, ты сделал то же самое, Маллеол.

— Да нет, — заволновался Маллеол. — Признаю, эта мысль никогда не приходила мне в голову.

— Дорогой мой, это неразумно! — воскликнул Веррес. — Все может случиться с человеком на чужбине, от пиратов и болезни до кораблекрушения. Вспомни Сервилия Цепиона, который утонул по пути домой двадцать четыре года назад. Он был квестором, как и ты! — Веррес подлил крепкого вина в позолоченную чашу Маллеола. — Ты должен составить завещание!

Итак, пока шел разговор, Маллеол пьянел все больше и больше, а Веррес только делал вид, что пьет. Когда Веррес решил, что глупый квестор Долабеллы настолько пьян, что не сможет прочитать, что подписывает, он потребовал папирус и стилос, записал распоряжения, которые диктовал ему Гай Публий Маллеол, потом помог подписать и запечатать. Завещание положили в отделение для документов в кабинете Маллеола, и Маллеол тут же забыл о нем. Не прошло и четырех дней, как автор завещания скончался от непонятной болезни, которую врачи Тарса назвали «пищевым отравлением». А Гай Веррес, предъявивший завещание, был приятно удивлен, обнаружив, что его друг квестор оставил ему все, что имел, включая фамильную посуду.

— Все это ужасно, — печально сказал он Долабелле. — Конечно, наследство очень хорошее, но я предпочел бы, чтобы бедняга Маллеол оставался с нами.

Даже сквозь затуманенное наркотиками сознание Долабелла чувствовал притворство, но ограничился сожалением, что не сможет быстро вызвать другого квестора из Рима.

— В этом нет необходимости! — весело воскликнул Веррес. — Я был квестором у Карбона, и довольно хорошим, потому что был назначен его проквестором, когда он уехал в Италийскую Галлию. Назначь меня проквестором.

Итак, дела Киликии, не говоря уже об общественном кошельке Киликии, перешли в руки Гая Верреса.

Все лето Веррес усердно трудился, но отнюдь не на пользу Киликии. Это была бурная деятельность на пользу самому себе. Он занялся ростовщичеством на деньги Маллеола. Однако его художественная коллекция не пополнялась. Даже Веррес в тот момент своей карьеры понимал, что не следует гадить в собственном доме, грабя города и храмы в самой Киликии. Он также не мог, по крайней мере пока Клавдий Нерон оставался губернатором, снова начать грабить провинцию Азия. Остров Самос послал разгневанную депутацию в Пергам к Клавдию Нерону с жалобой на ограбление храма Геры, но им сказали, что, к сожалению, не во власти Клавдия Нерона наказывать легата другого губернатора, поэтому самосцы должны направить свою жалобу в Сенат Рима.

В конце сентября Верресу пришла идея. Не теряя времени, он поспешил осуществить ее. Вифиния и Фракия изобиловали сокровищами, так почему бы не пополнить свою коллекцию за их счет? Долабеллу он убедил назначить его послом по особым поручениям и снабдить рекомендательными письмами к царю Вифинии Никомеду и царю Фракии Садалу. И в конце октября Веррес отправился в путь по суше из Атталии в Геллеспонт. Этот маршрут позволял избежать провинции Азия и, кроме того, мог дать если не художественные ценности, то золото из храмов, которые встретятся на пути.

Посольство было составлено исключительно из негодяев. Веррес не хотел брать с собой честных людей. Даже шесть ликторов (на которых Веррес имел право как посол со статусом проквестора) он отобрал тщательно, уверенный, что они будут помогать ему во всех его мерзких делах. Его главный помощник, некий Марк Рубрий, был старшим писцом в штате Долабеллы. Веррес и Рубрий уже много делишек обстряпали вместе, включая поставки Долабелле грязных, вонючих женщин. Его рабы были крупные, сильные мужчины, способные нести тяжелые статуи, а также люди калибром помельче, которые могли бы проникнуть в запертые комнаты. Писцы были взяты лишь для того, чтобы составить каталог награбленного.

Путешествие по суше разочаровало Верреса: Писидия и та часть Фригии, через которую он проходил, уже были обчищены полководцами Митридата девять лет назад. Сначала он хотел пройтись вдоль реки Сангарий, чтобы посмотреть, что можно стащить в Пессинунте, но потом решил направиться прямо в Лампсак на Геллеспонте. Здесь он собирался реквизировать один из военных кораблей в качестве эскорта и плыть вдоль побережья Вифинии на хорошем, прочном грузовом судне, нагруженном всем, что он уже нашел и предполагал еще найти.

Геллеспонт — узкая полоса ничейной земли. Формально он принадлежал провинции Азия, но горы Мизии отсекали его со стороны суши. Связан он был больше с Вифинией, нежели с Пергамом. Лампсак — главный порт на азиатской стороне узкого пролива — располагался почти напротив фракийского Каллиполя. Здесь разные армии в разное время устраивали свои лагеря. В силу этого Лампсак превратился в большой и оживленный порт, хотя своим экономическим процветанием он был скорее обязан изобилию вина отличного качества, производимого в районах, далеких от прибрежной полосы Лампсака.

Номинально находясь под властью губернатора провинции Азия, этот город уже давно пользовался независимостью (Рим довольствовался данью). Как и в любом поселении на берегу Средиземного моря, там имелся контингент римских торговцев, которые жили там постоянно. Но правили городом его уроженцы — фокейские греки, которые были самыми богатыми людьми Лампсака. Правда, они не были римскими гражданами, а лишь союзниками.

Веррес старательно изучил все подходящие места на своем пути, так что, когда его посольство прибыло в Лампсак, он очень хорошо знал его статус и статус его руководящих граждан. Кавалькада римлян, въехавшая в портовый город со стороны гор, вызвала волнение, едва ли не переходящее в панику. Шесть ликторов выступали впереди важного римлянина, которого сопровождали двадцать слуг и сотня киликийских кавалеристов. Об их прибытии никто не предупреждал и никто не знал, зачем они прибыли в Лампсак.

В тот год старшим этнархом был Ианитор. Сообщение о том, что римское посольство ждет его на агоре, заставило Ианитора броситься туда бегом вместе с другими старейшинами.

— Не знаю, как долго я здесь пробуду, — сказал Гай Веррес, симпатичный, властный, но совсем не высокомерный, — но я требую надлежащих помещений для себя и моих людей.

Ианитор неуверенно объяснил, что невозможно найти дом, достаточно большой, чтобы вместить всех, но сам он, конечно, может поселить у себя посла, его ликторов и слуг. Остальные будут жить в других семьях. Затем Ианитор представил своих старейшин, включая некоего Филодама, который являлся старшим этнархом Лампсака во время пребывания там Суллы.

— Я слышал, — тихо сообщил Марк Рубрий Верресу, когда они ехали в особняк Ианитора, — что у старого Филодама есть дочь такой красоты и достоинств, что он держит ее взаперти. Ее зовут Стратоника.

Веррес не был похож на Долабеллу в том, что касалось плотских утех. Как статуи и полотна, ему нравились женщины — идеальные произведения искусства, ожившие Галатеи. В результате, надолго уезжая из Рима, он старался обходиться без секса, поскольку не намерен был довольствоваться падшими женщинами, пусть даже и знаменитыми куртизанками вроде Преции. Он не был женат, считая, что жена его должна обладать великолепной родословной и несравненной красотой — этакая современная Аврелия. Поездка на восток была призвана увеличить его состояние и сделать возможным разговор о брачном союзе с какой-нибудь Цецилией Метеллой или Клавдией Пульхрой. Конечно, лучше всего была бы Юлия, но все Юлии уже разобраны.

Таким образом, несколько месяцев кряду Веррес вынужден был поститься. Не ожидал он кого-нибудь встретить и в Лампсаке. Но Рубрий задался целью выяснить слабости Верреса — помимо его страсти к произведениям искусства — и уже навел справки, как только посольство въехало в город. И он разведал, что у Филадома имеется дочь Стратоника, равная самой Афродите.

— Узнай подробнее, — резко приказал Веррес.

Подходя к дому Ианитора, где старший этнарх ждал гостя лично, чтобы приветствовать его, римлянин изобразил на лице самую обворожительную из своих фальшивых улыбок.

Рубрий кивнул и прошел вслед за рабом в отведенные ему комнаты в другом доме. Эти помещения были намного хуже, чем комнаты Верреса. В конце концов, Рубрий был самым младшим клерком, без посольского статуса.

После обеда в тот вечер Рубрий опять пришел в дом Ианитора, чтобы лично поговорить с Верресом.

— Хорошо устроился? — спросил Рубрий.

— Более-менее. Конечно, не римская вилла. Жаль, что среди богатых жителей Лампсака нет ни одного римского гражданина. Ненавижу общаться с греками! Они слишком просты, на мой вкус. Этот Ианитор питается исключительно рыбой — хотя бы яйцо или птица на обед! Но вино великолепное. Как продвигаются дела со Стратоникой?

— С большим трудом, Гай Веррес. Кажется, девица — образец всех добродетелей, но это, вероятно, потому, что ее отец и брат сторожат ее, как Тигран сторожит женщин в своем гареме.

— Тогда я должен отобедать в доме Филодама.

Рубрий энергично затряс головой:

— Боюсь, ты ее не увидишь, Гай Веррес. Этот город до мозга костей греческий. Женщин семьи гостям не показывают.

Две головы — медово-золотистая и черная с проседью — приблизились друг к другу, и разговор продолжался уже шепотом.

— Мой помощник Марк Рубрий, — сказал Веррес Ианитору после ухода Рубрия, — плохо устроен. Я требую для него лучших помещений. Я слышал, что после тебя следующий по значению человек — некий Филодам. Пожалуйста, проследи, чтобы Марка Рубрия переселили в дом Филодама завтра же утром.

— Мне не нужен этот червяк! — гневно прервал Ианитора Филодам, когда Ианитор передал ему пожелание Верреса. — Кто такой этот Марк Рубрий? Грязный, маленький римский писец! В былые дни в моем доме останавливались римские консулы и преторы — и даже сам великий Луций Корнелий Сулла, когда он последний раз пересекал Геллеспонт! Я никогда не пускал в свой дом ничтожеств, даже будь это Гай Веррес! В конце концов, Ианитор, кто он такой? Просто помощник губернатора Киликии!

— Пожалуйста, Филодам, пожалуйста! — умолял Ианитор. — Ради меня! Ради нашего города! Этот Гай Веррес — мерзкий человек, я нутром это чувствую. Но его сопровождает сотня всадников. Во всем Лампсаке мы не сможем набрать и половины таких опытных, профессиональных солдат.

Филодам сдался, и Рубрий перебрался в его дом. Но вскоре Филодам понял, что допустил ошибку, поддавшись на уговоры. Рубрий не пробыл в доме и нескольких минут, как потребовал, чтобы ему продемонстрировали знаменитую дочь-красавицу, а когда ему отказали, принялся рыскать по всему дому. Когда же поиски не увенчались успехом, Рубрий кликнул Филодама, словно тот был его слугой:

— Сегодня вечером ты дашь обед в честь Гая Верреса, и постарайся, чтобы на столе была не только рыба! Сама по себе рыба хороша, конечно, но человек не может питаться исключительно ею. Поэтому я хочу, чтобы были поданы ягненок, курица, другая птица, много яиц и очень хорошее вино.

Филодам сдержался.

— Но это было нелегко, — признался он потом своему сыну Артемидору.

— Их интересует Стратоника, — пояснил разгневанный Артемидор.

— Я тоже так думаю. Они так стремительно всучили мне этого болвана Рубрия, что у меня не было возможности удалить ее из дома. А теперь я не могу этого сделать. У входа и задних ворот постоянно крутятся римляне.

Артемидор хотел присутствовать на обеде в честь Верреса, но отец, глядя на его разгневанное лицо, понял, что присутствие сына лишь ухудшит положение. После длительных уговоров молодой человек согласился уйти и поесть где-нибудь в другом месте. Что касается Стратоники, лучшее, что могли сделать отец и сын, — запереть ее в комнате вместе с двумя сильными слугами.

Гай Веррес прибыл со своими шестью ликторами, которые были поставлены у входной двери. Часть солдат послали сторожить задние ворота. И не успел римский посол удобно устроиться на обеденном ложе, как потребовал, чтобы Филодам привел свою дочь.

— Я не могу этого сделать, Гай Веррес, — высокомерно возразил старик. — Лампсак — фокейский город, а это значит, что наши женщины никогда не находятся в одной комнате с незнакомыми людьми.

— Я не прошу, чтобы она обедала с нами, Филодам, — терпеливо объяснил Веррес. — Я только хочу посмотреть на этот образец добродетелей, о котором говорит весь город.

— Я не знаю, почему так говорят. Они ведь тоже никогда ее не видели, — сказал Филодам.

— Несомненно, об этом разболтали твои слуги. Приведи ее, старик!

— Я не могу, Гай Веррес.

В столовой присутствовали пятеро других гостей, Рубрий и четыре писца. Как только Филодам отказался показать свое дитя, все они разом закричали, требуя привести ее. Чем тверже Филодам отказывал им, тем громче они кричали.

Когда принесли первое блюдо, Филодам воспользовался моментом, вышел из комнаты и послал слугу в дом, где обедал Артемидор, умоляя, чтобы тот пришел на помощь. Стоило слуге уйти, как Филодам уже вернулся в столовую, упрямо продолжая отказываться показать дочь римлянам. Рубрий и два его помощника поднялись от трапезы, чтобы самим поискать девушку. Около двери на жаровне стоял большой кувшин с кипящей водой — для большой чаши, куда ставят миски с едой, чтобы подогреть. Рубрий схватил кувшин и выплеснул кипяток на голову Филодама. Пришедшие в ужас слуги разбежались, крики, старика тонули в смехе римлян, отправившихся на поиски Стратоники.

В самый разгар этой сцены Артемидор и его двадцать друзей появились у входа. Но ликторы Верреса преградили им путь. Префект декурии, некий Корнелий, будучи ликтором, был абсолютно уверен в своей неприкосновенности. Ему и в голову не приходило, что Артемидор и его друзья прибегнут к силе. Вероятно, фокейцы и не сделали бы этого, если бы Артемидор не услышал страшные вопли своего ошпаренного отца. Лампсакцы ворвались в дом всей толпой. Несколько ликторов отделались малой кровью, но Корнелию свернули шею.

Участники пиршества разбежались, когда Артемидор и его друзья влетели в столовую с палками в руках и с жаждой убивать на лицах. Но Гай Веррес трусом не был. Презрительно растолкав фокейцев, он вышел из дома вместе с Рубрием и прочими приспешниками. Здесь он увидел своего мертвого ликтора, распростертого на дороге. Пять испуганных коллег стояли рядом. Посол поторопил их, они подняли Корнелия и понесли его вверх по улице, к дому Ианитора.

К этому времени весь город уже был охвачен волнением, и сам Ианитор стоял у открытых дверей своего дома. Сердце его упало, когда он увидел, что именно несут римляне. Но он впустил их в дом и предусмотрительно запер за ними ворота. Артемидор остался у себя — помочь отцу, но двое его друзей повели прочих на городскую площадь, по пути призывая остальных жителей города присоединиться к ним. Всем грекам Лампсака Гай Веррес Уже порядком надоел, и даже пламенная речь Публия Теттия (самого известного римлянина из живших в городе) не могла удержать их от возмездия. Теттий и приехавший погостить к нему Гай Теренций Варрон были сметены прочь с дороги мстителей, и горожане бросились к дому Ианитора.

Там они потребовали, чтобы их впустили внутрь. Ианитор отказался, после чего они стали бить в ворота самодельным тараном, но безуспешно. И тогда они решили сжечь дом. Щепки и бревна сложили у фасада и подожгли. Только прибытие Публия Теттия, Гая Теренция Варрона и некоторых других римлян предотвратило несчастье. Их просьбы одуматься охладили горячие головы достаточно, чтобы понять: убийство римского посла закончится кое-чем похуже, чем надругательство над Стратоникой. Поэтому огонь (который уже охватил значительную часть фасада дома Ианитора) был погашен, и лампсакцы разошлись.

Менее самонадеянный человек, чем Гай Веррес, при первой же возможности постарался бы покинуть охваченный волнением город, но Гай Веррес не намерен был убегать. Вместо этого он спокойно сел и написал Гаю Клавдию Нерону, губернатору провинции Азия, убежденный в том, что его-то не побьет пара грязных азиатских греков.

«Я требую, чтобы ты приехал в Лампсак и подверг суду двоих союзников, Филодама и Артемидора, за убийство старшего ликтора римского посла», — писал он.

Но как ни быстро дошло письмо до Пергама, его опередил подробный совместный отчет Публия Теттия и Гая Теренция Варрона, также посланный губернатору.

«Конечно, я не приеду в Лампсак, — был ответ Клавдия Нерона Верресу. — Я слышал о том, что произошло на самом деле, от моего старшего легата Гая Теренция Варрона, который значительно старше тебя по званию. Жаль, что тебя не сожгли заживо. Ты полностью соответствуешь имени „Веррес“ — свинья».

Ярость, с которой Веррес строчил свое следующее сообщение, добавила яда его стилосу. Это было письмо Долабелле в Тарс. Через семь дней сие послание доставил один из солдат Верреса. Этот человек так боялся того, что с ним сделает Веррес, если он замешкается, что готов был убивать ради свежей лошади через каждые несколько часов пути.

«Поезжай тотчас в Пергам, — инструктировал Веррес своего начальника, обойдясь на сей раз без формального приветствия или хотя бы изъявлений уважения. — Привези Клавдия Нерона в Лампсак без промедления, чтобы осудить и казнить двоих союзников, которые убили моего старшего ликтора. Если ты этого не сделаешь, я найду что рассказать Риму о твоих разгулах и наркотиках. Я не шучу, Долабелла. И можешь сказать Клавдию Нерону, что, если он не явится в Лампсак и не приговорит этих греческих fellatores, я обвиню его в грязных делах. Я буду настаивать на моих обвинениях, Долабелла. Не воображай, что я передумаю. Пусть мне суждено умереть из-за этого, но я не отступлю».

* * *

Когда известие о событиях в Лампсаке достигло двора царя Никомеда, ситуация казалась тупиковой. Гай Веррес все еще жил в доме Ианитора и свободно передвигался по городу. Ианитору было приказано оповестить лампсакцев о том, что Веррес останется там, где был, и пусть все знают: Клавдий Нерон едет из Пергама, чтобы судить и казнить отца и сына.

— Если бы я мог что-то сделать! — сказал Цезарю обеспокоенный царь.

— Лампсак входит в состав провинции Азия, — сказал Цезарь. — Он не принадлежит Вифинии. Ты можешь действовать только дипломатически, а я не убежден, что это поможет тем двоим несчастным союзникам.

— Гай Веррес — полный негодяй, Цезарь. В прошлом году он украл сокровища всех храмов в провинции Азия, потом утащил Арфиста из Аспенда и золотое покрытие Артемиды в Перге.

— Вот и добивайся после этого, чтобы провинции любили Рим, — презрительно вздернув верхнюю губу, сказал Цезарь.

— Ничто не может спастись от этого человека, включая, по-видимому, и добродетельных дочерей уважаемых греческих союзников.

— Кстати, что Веррес делает в Лампсаке?

Никомед поежился:

— Едет ко мне, Цезарь! Везет рекомендательные письма ко мне и к царю Садалу во Фракию. Губернатор Долабелла наделил его статусом посла. Воображаю его истинную цель — присвоить все наши статуи и полотна.

— Он не посмеет их и пальцем тронуть, пока я здесь, Никомед, — успокоил его Цезарь.

Лицо старого царя просветлело:

— Я вот что хотел сказать. Может быть, ты поедешь в Лампсак Как мой посол, чтобы Гай Клавдий Нерон понял, что Вифиния обеспокоена ситуацией? Мне нельзя отправляться туда лично — это могут расценить как военную угрозу, даже если я предпринял бы путь без военного эскорта. Мои войска значительно ближе к Лампсаку, чем войска провинции Азия.

Прежде чем Никомед закончил говорить, Цезарь уже понял, какие трудности это сулит ему самому. Если он прибудет в Лампсак наблюдать за событиями, официально представляя царя Вифинии, весь Рим сочтет, что он, Цезарь, действительно находится в близких отношениях с Никомедом. Но как он мог избежать поездки? Внешне просьба царя выглядела вполне разумно.

— Я не должен быть твоим официальным представителем, царь, — серьезно ответил Цезарь. — Судьба этих двух греческих союзников в руках губернатора провинции Азия, которому не понравится присутствие римлянина двадцати одного года от роду, частного лица, который заявляет, будто он — представитель царя Вифинии.

— Но мне необходимо знать о событиях в Лампсаке от человека, который достаточно беспристрастен, чтобы не преувеличивать, и достаточно римлянин, чтобы автоматически не стать на сторону греков, — возразил Никомед.

— Я же не сказал, что не поеду. Но поеду только как частное лицо, как человек, который случайно оказался поблизости и не смог побороть свое любопытство. В таком случае Вифиния тут будет ни при чем, а я смогу дать тебе полный отчет, когда вернусь. И тогда, если ты посчитаешь необходимым, ты сможешь направить жалобу в Сенат Рима, а я подтвержу твои слова.

На следующий день Цезарь уехал в сопровождении лишь Бургунда и четверых слуг. Таким образом, он мог появиться в Лампсаке с любой стороны и ходить там, где угодно. Хотя на нем были кожаные кираса и юбка — его любимая одежда для езды верхом, он прихватил тогу, тунику и сенаторские туфли, а также раба, которого специально нанял, чтобы тот сплел для него из дубовых листьев corona civica — гражданский венок. Не желая афишировать себя как представителя царя Никомеда, Цезарь решил выступать под своим собственным именем.

Был самый конец декабря, когда он въехал в Лампсак по той же дороге, что и Веррес. Появление его осталось незамеченным. Весь город собрался у причала посмотреть, как Клавдий Нерон и Долабелла швартуют свой внушительный флот. Оба губернатора пребывали в плохом настроении: Долабелла — потому что он постоянно был зависим от Верреса, а Клавдий Нерон — потому что нескромные поступки Долабеллы теперь грозили скомпрометировать и его. Их угрюмые лица отнюдь не прояснились, когда они узнали, что для них нет подходящих помещений, поскольку у Ианитора все еще обитал Веррес, а единственный другой достойный высоких гостей дом в Лампсаке принадлежал Филодаму, обвиняемому. Публий Теттий решил проблему, переселив коллегу в другое место и предложив Клавдию Нерону и Долабелле разделить с ним кров.

От Верреса Клавдий Нерон узнал, что его ждали для того, чтобы он председательствовал на суде и объявил Верреса организатором процесса, свидетелем, членом жюри и послом, чей официальный статус пропретора не пострадал от событий в Лампсаке.

— Смешно! — сказал Клавдий Нерон Верресу в присутствии Долабеллы, Публия Теттия и легата Гая Теренция Варрона.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Веррес.

— Римское правосудие знаменито. То, что ты предлагаешь, — это фарс. Я хорошо справлялся со своими обязанностями в своей провинции! Весной меня сменит другой губернатор. То же самое можно сказать и о твоем начальнике, Гнее Долабелле. Я не могу говорить за него, — Клавдий Нерон посмотрел на молчавшего Долабеллу, который постарался избежать его взгляда, — но лично я намерен оставить провинцию с репутацией одного из лучших ее губернаторов. Дело Филодама будет, наверное, моим последним судебным делом на этой земле, и я не допущу пародии.

Красивое лицо Верреса окаменело.

— Я желаю, чтобы суд был скорым! — крикнул он. — Я хочу, чтобы этих греков выпороли и обезглавили! Они убили римского ликтора при исполнении служебных обязанностей! Если их отпустят, авторитет Рима в провинции, которая все еще хочет, чтобы ею правил Митридат, упадет еще больше.

Аргумент был хорош, но Гай Клавдий Нерон уступил не по этой причине. Он сделал это, потому что у него не было смелости противостоять Верресу. Если не считать Публия Теттия и его гостя Гая Теренция Варрона, Верресу удалось завоевать все римское население Лампсака. Он их привел в такое состояние, которое угрожало спокойствию города на много лун вперед. Римлянин против грека, и каждая сторона требует возмездия. Клавдий Нерон просто не мог сопротивляться такому натиску.

А тем временем Цезарю удалось найти, где остановиться, — в маленькой гостинице рядом с пристанью. Грязная и убогая, она обслуживала в основном матросов и оказалась единственным местом, в котором согласились поселить Цезаря, ведь он был презренным римлянином. Если бы не было так холодно, он с удовольствием встал бы лагерем. Если бы он не хотел сохранить свою независимость, он мог бы поискать приюта в доме какого-нибудь римлянина. В итоге ему оставалась только портовая гостиница. Не успели они с Бургундом отправиться вниз, чтобы пообедать, не ожидая от этого ничего хорошего, как городские глашатаи уже начали оповещать всех, что суд над Филодамом и Артемидором состоится завтра утром на рыночной площади.

Утром Цезарь не торопился. Он хотел появиться только после того, как все соберутся. И когда он появился, то действительно вызвал небольшую сенсацию — римский аристократ, сенатор, военный герой и совершенно не зависимый ни от одного из присутствующих римлян. Никто не знал его в лицо, поэтому его имя осталось неизвестным, особенно теперь, когда Цезарь был одет не в laena и apex — облачения жреца, а в белоснежную тогу с широкой пурпурной каймой на правом плече и в темно-бордовые кожаные сенаторские сандалии. К тому же на голове его красовался венок из дубовых листьев, поэтому все были обязаны встать и встретить этого римлянина овацией.

— Я — Гай Юлий Цезарь, племянник Луция Корнелия Суллы, диктатора, — с простодушным видом представился он Клавдию Нерону, вытянув вперед правую руку в знак приветствия. — Проезжая по этой земле, я услышал странную историю и решил завернуть к вам. Может быть, вам потребуется еще один человек в составе присяжных.

Конечно, при упоминании имен Суллы и Цезаря все узнали этого римлянина, но скорее как фламина Юпитера, чем как героя осады Митилены. Этих людей не было в Риме, когда вернулся Лукулл. Они не знали всех подробностей сдачи Митилены. Предложение Цезаря стать членом жюри было отклонено, но ему быстро нашли кресло, ведь он был не только военный герой, но и племянник диктатора.

Суд начался. Римских граждан для жюри оказалось достаточно, потому что Долабелла и Клавдий Нерон привезли с собой много младших служащих и полную когорту римских солдат из Пергама. То были люди Фимбрии, которые сразу же узнали Цезаря и радостно приветствовали его — еще одна причина, почему обоим губернаторам не нравилось его присутствие.

Хотя обвинение организовал Веррес, обвинителем на суде выступил местный римлянин, ростовщик, которому нужны были ликторы Клавдия Нерона, чтобы выколачивать деньги из должников. Он понимал, что, если не согласится обвинять Филодама, ликторы перестанут помогать ему. Весь греческий Лампсак выстроился по периметру площади суда, бормоча что-то и иногда потрясая кулаками. Несмотря на это, никто из греков не вызвался защищать Филодама и Артемидора, которым поэтому пришлось защищаться самим, будучи не знакомыми с чужим законодательством.

«Полный фарс», — думал Цезарь, сидя с непроницаемым лицом. Клавдий Нерон, номинальный председатель суда, не пытался вести заседание. Он сидел как мумия, позволив Верресу и Рубрию действовать за него. Долабелла был членом жюри и громко комментировал все сказанное в пользу Верреса. Когда греки-зрители поняли, что Филодаму и Артемидору не дадут много времени для защиты, из толпы послышались крики. Но на площади были пятьсот вооруженных солдат — достаточное количество, чтобы подавить любой мятеж.

Вынесенный приговор по сути не был приговором: жюри постановило провести повторное заседание. Это был единственный способ, которым большинство присяжных могли показать свое осуждение этого бесцеремонного дела, не удовлетворив решительного требования Верреса снести ослушникам головы.

Услышав о повторном слушании, Веррес запаниковал. Если Филодам и Артемидор не умрут, вдруг понял он, они могут предъявить ему обвинение в Риме и целый город выступит в их поддержку. А еще на их стороне, вероятно, окажется римский сенатор, военный герой, который сейчас выступает в качестве наблюдателя. Молодой человек ни взглядом, ни словом не выдал своих мыслей, но в душе он был против всего происходящего. Родственник Суллы, диктатора Рима! Может обернуться и так, что, если Верреса будут судить в Риме, Гай Клавдий Нерон вновь обретет смелость. И любые заявления, которые мог сделать Веррес по поводу личного поведения Клавдия Нерона, будут восприняты как грязная кампания ради того, чтобы дискредитировать важного свидетеля.

То, что Клавдий Нерон думал так же, стало очевидным, когда он объявил, что повторное слушание назначено на начало лета. Вероятно, это означало, что тогда уже будут новый губернатор провинции Азия и новый губернатор Киликии. Несмотря на смерть римского ликтора, Филодам и Артемидор вдруг получили отличный шанс оказаться на свободе. И если они окажутся на свободе, они поедут в Рим, чтобы обвинить Гая Верреса. Ибо, как сказал Филодам, обращаясь к присяжным: «Мы, союзники, знаем, что находимся под защитой Рима. Мы должны подчиняться губернатору, его легатам и служащим, а через него — Сенату и народу Рима. Если мы не захотим подчиниться правлению Рима, последуют ответные меры и многие из нас пострадают. Но что мы, союзники Рима, должны делать, когда Рим разрешает простому помощнику губернатора испытывать вожделение к нашим детям и отбирать их у нас, чтобы удовлетворять свою похоть? Мой сын и я лишь защищали мою дочь от этой порочной твари! Никто и не думал, что кто-то должен при этом умереть, и не рука грека нанесла первый удар. В моем собственном доме меня ошпарили кипятком, когда я пытался помешать пособникам Гая Верреса увести мою дочь для бесчестья. Если бы не мой сын и его друзья, ее забрали бы из дома и надругались бы над ней. Гай Веррес вел себя не как представитель цивилизованного народа. Он вел себя как варвар».

Решение о повторном слушании, громко объявленное жюри, которое целиком состояло из римлян, понукаемых Долабеллой и Верресом «выполнить свой долг» и приговорить «виновных», придало смелости толпе греков. Зрители сопровождали уход с рыночной площади Клавдия Нерона и его присяжных язвительными замечаниями, шиканьем, свистом и дерзкими жестами.

— Ты назначишь слушание на завтра, — сказал Веррес Клавдию Нерону.

— Следующим летом, — устало ответил Клавдий Нерон.

— Нет, если хочешь быть консулом, друг мой, — возразил Веррес. — Не сомневайся, я с большим удовольствием уничтожу тебя! Что я сделаю с Долабеллой, то же сделаю и с тобой. Ты поступишь, как я сказал, или будь готов к последствиям. Потому что если Филодам и Артемидор останутся живы и обвинят меня в Риме, я буду вынужден обвинить в Риме тебя и Долабеллу задолго до того, как туда прибудут греки. И я постараюсь, чтобы вас обоих осудили за вымогательство. Так что ни один из вас не сможет свидетельствовать против меня.

И повторное слушание прошло на следующий день. Веррес не спал всю ночь, подкупая тех присяжных, которые соглашались брать деньги, и угрожая тем, кто брать отказывался. Не спал и Долабелла, которого Веррес заставил сопровождать его.

Ночная работа склонила чашу весов в пользу Верреса с небольшим перевесом. Филодама и Артемидора обвинили в убийстве римского ликтора. Клавдий Нерон приказал немедленно их казнить. Удерживаемая на расстоянии когортой солдат Фимбрии, толпа греков беспомощно смотрела, как отца и сына раздели и стали пороть. Старик был без чувств, когда ему отрубали голову. Артемидор оставался в сознании до самого конца и плакал — но не по себе или отцу. Он плакал по своей осиротевшей сестре.

После казни Цезарь бесстрашно вошел в толпу греков Лампсака. Они рыдали, уже не в силах гневаться. Больше ни один римлянин не подошел к ним. В сопровождении солдат Клавдий Нерон и Долабелла уже направлялись к пристани. Но у Цезаря имелась своя цель. Он быстро определил в толпе влиятельных людей и направился именно к ним.

— Лампсак не такой большой город, чтобы поднять мятеж против Рима, — обратился к ним молодой Цезарь. — Но отомстить можно. Не судите обо всех римлянах по этим негодяям и наберитесь терпения. Я даю вам слово, что, вернувшись в Рим, я обвиню губернатора Долабеллу и прослежу за тем, чтобы Верреса никогда не выбрали претором. Я сделаю это не за дары, не за почести. Просто ради собственного удовлетворения.

После этого он пошел в дом Ианитора, потому что хотел увидеть Гая Верреса прежде, чем тот покинет Лампсак. Веррес следил за тем, как пакуют его вещи.

— Ого! Кажется, пожаловал сам герой войны! — радостно воскликнул он, когда вошел Цезарь.

— Ты намерен взять с собой Стратонику? — спросил Цезарь, удобно располагаясь в кресле.

— Конечно, — ответил Веррес и кивнул рабу, который принес маленькую статуэтку, чтобы Веррес оценил ее: — Да, она мне нравится. Заверни ее. — После чего вновь обратился к Цезарю: — Хочешь посмотреть на причину всей этой суматохи, да?

— Очень любопытно. Должно быть, она превосходит красотой Елену.

— Я тоже так думаю.

— Интересно, она блондинка? Я всегда думал, что Елена должна была быть блондинкой. Золотые волосы всегда красивы.

Веррес оценивающе взглянул на шевелюру Цезаря, потрогал свои локоны.

— Уж нам-то с тобой это известно.

— Куда ты намерен поехать из Лампсака, Гай Веррес?

Рыжеватые брови взметнулись:

— В Никомедию, конечно.

— Я бы не советовал, — тихо сказал Цезарь.

— Да? А почему? — спросил Веррес с притворным спокойствием.

Цезарь сделал вид, что рассматривает свои ногти.

— Долабеллу я сотру в порошок, как только вернусь в Рим, что произойдет весной следующего года. Я сам обвиню его. И тебя обвиню. Если, конечно, ты не вернешься сейчас в Киликию.

Голубые глаза Цезаря встретились с медовыми глазами Верреса. Несколько секунд оба сидели неподвижно. Первым заговорил Веррес:

— Я знаю, кого ты мне напоминаешь. Суллу.

— Правда?

— Это все твои глаза. Не такие размытые, как глаза Суллы, но выражение такое же. Интересно, пойдешь ли ты так далеко, как Сулла?

— На то воля богов. Я бы сказал: надеюсь, никто не заставит меня пойти так далеко, как зашел Сулла.

Веррес пожал плечами:

— Цезарь, я не Гай Марий.

— Да уж конечно, ты не Гай Марий, — спокойно согласился Цезарь. — Он был великим человеком, пока рассудок не изменил ему. Так ты решил, куда поедешь из Лампсака?

— В Киликию с Долабеллой, — ответил Веррес, снова пожав плечами.

— Очень мудро! Тогда я пошлю кого-нибудь в порт сообщить об этом Долабелле, хорошо? Я не хочу, чтобы он уехал, забыв тебя здесь.

— Как хочешь, — равнодушно ответил Веррес.

Цезарь ушел, чтобы найти Бургунда и отправить с поручением к Долабелле. Когда он возвращался в комнату через внутренние двери, Ианитор вводил туда с улицы какую-то закутанную фигуру.

— Это и есть Стратоника? — с интересом спросил Цезарь.

Ианитор смахнул слезы:

— Да.

— Оставь нас одних, грек. Ианитор поспешил уйти.

— Я сниму с нее плащ, а ты встань подальше, чтобы сразу увидеть ее всю.

— Я предпочитаю сделать это сам, — сказал Веррес, подходя к девушке.

Она молчала и не пыталась убежать. Капюшон закрывал ее лицо, так что она ничего не видела. Как Мирон, желавший скорее увидеть результат бронзовой отливки, Веррес дрожащей рукой откинул капюшон с ее головы. И смотрел, смотрел, смотрел…

Цезарь нарушил молчание. Закинув голову, он хохотал до слез.

— Я так и знал! — наконец сказал он, стараясь найти носовой платок.

Тело бедняжки Стратоники было бесформенным. Глаза — щелочки, курносый нос — такой широкий, что растягивался почти на всю ширину лица. Рыжие волосы на голове с плоским затылком едва прикрывали череп, уши так и остались в зачаточном состоянии. И еще у нее оказалась безобразная заячья губа. К тому же она явно была умственно отсталой.

Залившись краской, Веррес резко отвернулся.

— Не опоздай на корабль! — крикнул ему вслед Цезарь. — Я бы не хотел рассказывать всему Риму конец этой истории, Веррес!

Как только Веррес ушел, Цезарь мгновенно стал серьезным. Он подошел к немому и неподвижному созданию, поднял с пола ее плащ и осторожно закутал ее снова.

— Не бойся, бедная девочка, — сказал он, даже не уверенный, что она слышит его. — Ты в безопасности.

Он позвал Ианитора, который тут же появился.

— Ты ведь знал, этнарх, да?

— Да.

— Тогда почему, во имя Великого Зевса, не рассказал ты, если они молчали? Они ведь погибли ни за что!

— Они отдали свои жизни, потому что предпочли умереть, но не рассказывать об этом.

— И что теперь будет с этим несчастным созданием?

— За ней будут хорошо ухаживать.

— Сколько вас знает об этом?

— Только старейшины города.

Не находя слов, Цезарь покинул дом Ианитора и уехал из Лампсака.

* * *

Гай Веррес поспешил в порт, спотыкаясь. Как они смели, эти глупые, глупые греки? Прятали ее, словно она Троянская Елена, когда она настоящая горгона!

Долабелла был недоволен тем, что приходилось задерживать отъезд, ожидая, пока погрузят корзины и дорожные сундуки Верреса. Клавдий Нерон уже уехал вместе с солдатами.

— Не знаю, — огрызнулся Веррес, когда его начальник спросил, где же прекрасная Стратоника. — Я оставил ее в Лампсаке. Они стоят друг друга.

Его начальник чувствовал себя неважно без стимулирующих сексуальных сеансов, к которым он привык. Вскоре Веррес вновь обрел расположение Долабеллы, и, пока они плыли из Лампсака в Пергам, Веррес строил планы. Он вернет Долабеллу в его обычное состояние и проведет оставшееся время своего срока в Тарсе, живя на губернаторскую стипендию. Значит, Цезарь считает, что это он выдвинет обвинение? Да у него шанса не будет, у этого выскочки! Он, Веррес, первым попадет в Рим! Как только Долабелла вернется в великий город, он, Веррес, найдет обвинителя с престижным именем и добьется вечной ссылки Долабеллы. Тогда не останется никого, кто мог бы проверить достоверность бухгалтерских книг, которые Веррес представит казне. Жаль, что ему не удалось попасть в Вифинию и Фракию, но он все равно был доволен своей поездкой.

— Я думаю, — объявил Веррес Долабелле, когда Пергам остался позади, — что в Милете самая лучшая шерсть в мире, не говоря уже о коврах высочайшего качества. Давай остановимся в Милете и посмотрим, чем там можно поживиться.

* * *

— Я не могу смириться с тем, что те двое союзников умерли ради пустого места, — сказал Цезарь Никомеду и Орадалтис. — Почему? Скажите мне, почему они не показали девушку Верресу? Ведь ничего не случилось бы! Почему они настаивали на том, чтобы то, что должно было стать комедией для Верреса, превратилось в трагедию, да еще такую, что не додумался бы и сам Софокл?

— В основном из-за гордости, — сказала Орадалтис со слезами на глазах. — И чести.

— Можно было бы еще понять, если бы девушка родилась нормальной, а потом уж стала такой. Но с момента ее рождения они знали, какая она. Почему они ее не показали? Никто не проклял бы их за это.

— Единственный человек, который смог бы тебе все объяснить, Цезарь, умер на рыночной площади Лампсака, — сказал Никомед. — Должна была быть серьезная причина, по крайней мере у Филодама. Клятва какому-нибудь богу, самоистязание, сознание своей вины — кто знает? Если бы мы знали все ответы, в жизни не осталось бы тайн. И трагедий тоже.

— Я готов был заплакать, когда ее увидел. А вместо этого я смеялся до колик. Она-то не поняла бы разницы. Но Веррес должен был понять. Поэтому я засмеялся. Мой хохот будет звучать у него ушах до конца его дней. И он будет бояться меня.

— Удивляюсь, почему мы его так и не увидели, — сказал царь.

— И не увидите, — сказал Цезарь, довольный. — Гай Веррес свернул палатки и вернулся в Киликию.

— Почему?

— Я его попросил об этом.

Царь решил не выяснять, что значат эти слова. Вместо этого он сказал:

— Тебе, наверное, хотелось бы что-то сделать, чтобы предотвратить трагедию.

— Конечно. Это было настоящее мучение — стоять и наблюдать, как эти идиоты творят зло от имени Рима. Но клянусь тебе, Никомед, что я никогда не буду так вести себя, когда стану взрослее и у меня будет власть!

— Можешь не клясться. Я верю тебе.

После отчета о поездке Цезарь отправился в свои комнаты, чтобы отдохнуть с дороги. Но это было трудно.

В каждую из трех ночей, что он провел в портовой гостинице, при пробуждении он находил верхом на себе голую шлюху, а его предатель, радуясь тому, что хозяин во сне не мог его контролировать, получал огромное удовольствие. В результате Цезарь подцепил лобковых вшей. Обнаружение этих паразитов вызвало такой ужас и отвращение, что съеденное перестало задерживаться у него в желудке. И только страх, что сомнительные снадобья могут повлиять на его гениталии, помешал Цезарю воспользоваться первыми же попавшимися средствами, которые ему предлагали, чтобы убить паразитов. Они оказались очень живучи. Они даже пережили погружение в ледяную воду по пути между Лампсаком и Никомедией. И во время разговора со старым царем он чувствовал, как эти ужасные твари копошились в зарослях на его теле.

Теперь, стиснув зубы и кулаки, он вдруг вскочил.

— Пожалуйста, прости меня, Никомед. Я должен избавиться от непрошеных гостей, — сказал он, стараясь сохранить непринужденность.

— Ты имеешь в виду лобковых вшей? — осведомился царь, от которого ничто не ускользнуло. Он мог выражаться свободно, потому что Орадалтис уже ушла со своей собачкой.

— Я просто схожу с ума! Ужасные твари!

Никомед вышел из комнаты вместе с ним.

— Есть только один способ избежать паразитов, когда путешествуешь, — сказал царь. — Это больно, особенно в первое время, но зато эффективно.

— Мне все равно, даже если придется ходить по горячим углям. Скажи мне, и я сделаю это! — с жаром воскликнул Цезарь.

— В вашем обществе есть люди, которые проклянут тебя за то, что ты уподобишься женщине, — не без лукавства заметил Никомед.

— Хуже этих паразитов нет ничего! Скажи мне, что делать!

— Избавься полностью от волос на теле, Цезарь. В подмышках, в паху, на груди, если у тебя там есть волосы. Я пришлю человека, который обслуживает меня и Орадалтис.

— Сейчас же, царь, сейчас же! — Цезарь схватился за голову. — А как же эти волосы?

— Там тоже вши?

— Не знаю, но я чешусь весь.

— Это другие, они в постели не живут. Вряд ли ты набрался их, потому что ты высокий. Они не умеют ползти вверх, понимаешь? Так что люди, которые подхватывают их от других, всегда одного роста с зараженным или ниже его. — Никомед засмеялся. — Ты мог бы подцепить их только от Бургунда. Если, конечно, твои шлюхи не спали с тобой голова к голове.

— Мои шлюхи атаковали меня в Лампсаке, когда я спал, но, уверяю тебя, они убегали, как только я просыпался!

Это был необычный разговор, но Цезарь благодарил за него судьбу все последующие годы. Если выдергивание волос с тела избавит его от паразитов, он будет выдергивать, выдергивать, выдергивать…

Раб, которого прислал Никомед, явил себя мастером своего дела. При других обстоятельствах Цезарь не допустил бы такого человека выполнять столь интимную работу, ибо раб был явным гомосексуалистом. Но сейчас Цезарь даже не возражал против его прикосновений.

— Я каждый день буду выдергивать по несколько волосинок, — просюсюкал Деметрий.

— Ты сегодня же выдернешь все волосы, — без малейшей жалости к себе заявил Цезарь. — Все, что я мог, я утопил в ванне, но думаю, их личинки остались. Кажется, поэтому я до сих пор не мог их вывести. Фу!

Деметрий аж взвизгнул:

— Невозможно! Даже когда это делаю я, это очень-очень больно!

— Все сразу! — приказал Цезарь.

И Деметрий принялся за работу, а голый Цезарь спокойно лежал. Он умел владеть собой. Он скорее умер бы, чем вздрогнул, застонал, заплакал или как-нибудь по-другому выдал свою боль. И когда пытка закончилась и прошло достаточно времени, чтобы боль утихла, Цезарь почувствовал облегчение. Ему даже понравился вид безволосого тела в серебряном зеркале, которое царь Никомед велел поставить в главных гостевых покоях дворца. Гладкий. И никакого чувства стыда. Поразительно голый. И почему-то больше похож на мужчину. Как странно!

Чувствуя себя рабом, которому дали свободу, в тот же вечер он вошел в столовую с новым, приятным ощущением, которое отражалось на его лице и в глазах. Царь Никомед взглянул и ахнул. Цезарь в ответ подмигнул.

* * *

Полтора года он оставался в Вифинии, путешествуя по разным местам. Это была идиллия, которую он вспоминал как самый чудесный период жизни, пока не достиг тридцати трех лет и не пережил еще лучшее время. Цезарь посетил Трою, чтобы почтить своего предка Энея, он несколько раз навестил Пессинунт, возвращался в Византии. Он бывал везде, избегая лишь Пергама и Тарса, где Клавдию Нерону и Долабелле все-таки удалось остаться еще на один год.

Помимо добрых отношений с Никомедом и Орадалтис главная радость того этапа жизни Цезаря состояла в визите к человеку, которого он едва помнил, — к Публию Рутилию Руфу, двоюродному деду по материнской линии.

Родившемуся в один год с Гаем Марием Рутилию Руфу исполнилось уже семьдесят девять лет. Он много лет прожил в почетной ссылке в Смирне и все еще оставался активным и бодрым, как юноша, сохранив в неприкосновенности острый ум и едкое чувство юмора, какие были у его друга и коллеги Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената.

— Я многих пережил, — сказал Рутилий Руф, с радостным удовлетворением глядя на красивого молодого внучатого племянника.

— Тебя это не угнетает, дядя?

— Почему это должно меня угнетать? Наоборот, это меня подбадривает! Сулла все пишет мне, чтобы я возвращался в Рим, и каждый губернатор или чиновник, которых он посылает сюда, приходят ко мне лично и просят вернуться.

— Но ты не уехал.

— Я не хочу уезжать. Я люблю хламиду и греческие сандалии куда больше, чем любил тогу, и моя репутация здесь, в Смирне, намного лучше, чем была в Риме. Рим — неблагодарное и жестокое место, молодой Цезарь. Ты очень похож на Аврелию! Как она? Моя океанская жемчужина, найденная на илистых отмелях Остии… Я всегда называл ее так. Она овдовела, да? Жаль. Ведь это я свел ее и твоего отца, знаешь. И хотя ты можешь этого не знать, это я нашел Марка Антония Гнифона, чтобы он был твоим наставником, едва ты вышел из пеленок. Тебя всегда считали необыкновенным, одаренным ребенком. И вот ты — в двадцать один год — дважды сенатор, самый заслуженный герой войны! Ну и ну!

— Я бы не стал заходить так далеко, утверждая, что я — самый заслуженный герой войны, — улыбнулся Цезарь.

— Но ты действительно герой! Я знаю! Я сижу здесь, в Смирне, и слышу все. Сулла пишет мне. Всегда писал. И когда он улаживал дела в провинции Азия, он часто меня навещал. Это я предложил ему модель ее преобразования. Она основана на программе, которую мы разработали со Скавром много лет назад. Печально, что Сулла так болен. Но кажется, это не остановило его от вмешательства в дела Рима.

Он продолжал говорить в том же духе в течение нескольких дней, перескакивая с одной темы на другую с простодушной легкостью и с интересом прирожденного любителя слухов. Бойкое щебетание старой птицы, которую не удалось ни ощипать, ни лишить способности парить высоко. У Рутилия Руфа была любимая тема — Аврелия. Цезарь заполнял пробелы в его знании Аврелии, подбирая такие слова, которые явно говорили о том, что он очень любит свою мать. А в ответ Цезарь постоянно узнавал о ней многое, ему доселе не известное. Однако о ее отношениях с Суллой Рутилий Руф мало что мог сказать, а домысливать что-то не хотел, хотя заставил Цезаря посмеяться над вопросом: какая из его племянниц родила рыжеволосого сына рыжеволосому мужчине?

— Гай Марий и Юлия были убеждены, что это Аврелия и Сулла. Но конечно, это оказались Ливия Друза и Марк Катон.

— Верно, ведь твоя жена была Ливия.

— А старшая из моих двух сестер была женой Цепиона — консула, который украл золото Толозы. А ты — родственник Сервилиев Цепионов по крови, молодой человек.

— Я вообще не знаю эту семью.

— Зануды. Даже кровь Рутилиев не смогла их оживить. А теперь расскажи мне о Гае Марии и о фламинате, который ты получил по его желанию.

Планируя пробыть в Смирне лишь несколько дней, Цезарь задержался там на два месяца. Рутилий Руф многое хотел знать и многое хотел рассказать сам. Когда наконец Цезарь стал прощаться со стариком, тот заплакал.

— Я никогда не забуду тебя, дядя Публий.

— Приезжай опять! И пиши мне, Цезарь, пиши. Из всех удовольствий, оставшихся мне в жизни, самое большое — это искренняя переписка с образованным человеком.

* * *

Но всякая идиллия кончается, и идиллии Цезаря пришел конец, как только он получил письмо из Тарса в апреле того года, когда умер Сулла. Он находился в то время в Никомедии.

— Публия Сервилия Ватию, который в прошлом году был консулом, назначили губернатором Киликии, — сообщил Цезарь царю и царице. — Он просит, чтобы я был у него младшим легатом. Кажется, Сулла лично порекомендовал меня ему.

— В таком случае тебе не обязательно ехать, — тут же заметила Орадалтис.

Цезарь улыбнулся:

— Ни один римлянин не обязан что-то делать, и это действительно так, от самых верхов до самых низов. Служба в любом учреждении добровольная. Но есть определенные соображения, которые влияют на наши решения, хотя они и добровольны. Существует долг. Если я хочу сделать карьеру, я должен прослужить в десяти кампаниях с перерывами или непрерывно в течение шести лет. Никто никогда не обвинит меня в уклонении от наших неписаных законов.

— Но ты уже сенатор!

— Только благодаря моей военной карьере. А это в свою очередь значит, что я должен продолжать военную карьеру.

— Значит, ты уедешь, — вздохнул царь.

— Немедленно.

— Я позабочусь о корабле.

— Не надо. Я поеду по суше через Киликийские Ворота.

— Тогда я дам тебе рекомендательное письмо к царю Ариобарзану в Каппадокию.

Дворец пришел в движение, собачка приуныла: бедный Сулла понял, что Цезарь собирается уехать.

И снова с Цезаря взяли слово, что он возвратится. Два старика не отставали от него, пока он не пообещал приехать опять. Потом они обезоружили его тем, что отдали ему Деметрия.

Но прежде чем покинуть Никомедию, Цезарь вновь попытался убедить царя Никомеда в том, что после его смерти для Вифинии лучше всего стать римской провинцией.

— Я подумаю над этим, — был ответ Никомеда.

Теперь у Цезаря осталось мало надежды на то, что старый царь решит вопрос в пользу Рима. События в Лампсаке были еще слишком свежи в памяти. И кто мог винить Никомеда в том, что ему невыносима сама мысль завещать свое царство таким людям, как Гай Веррес!

* * *

Управляющего Евтиха отослали обратно в Рим к Аврелии. Цезарь ехал с пятью слугами (включая Деметрия, выщипывателя волос) и Бургундом. Поездка была тяжелой. Он пересек реку Сангарий и прибыл сначала в Анкиру, самый крупный город в Галатии. Здесь он познакомился с интересным человеком, неким Деиотаром, лидером части племени толистобогов.

— Мы все сейчас очень молоды, — сказал Деиотар. — Царь Митридат вырезал всех галатийских вождей двадцать лет назад, оставив наш народ без вождей. В большинстве случаев это привело бы к разъединению народа, но мы, галаты, всегда предпочитали свободную конфедерацию. Поэтому мы старались выжить, пока подрастают молодые сыновья наших вождей.

— Митридату не удастся снова захватить вас врасплох, — сказал Цезарь, подумав, что этот галат не только умен, но и очень хитер.

— Во всяком случае, пока я здесь, — решительно сказал Деиотар. — По крайней мере, у меня есть преимущество, ведь я провел в Риме три года. Так что я более опытен, чем был мой отец, — он погиб в той бойне.

— Но Митридат обязательно попытается напасть на вас снова.

— Не сомневаюсь.

— И тебя не заманят в ловушку?

— Никогда! Он до сих пор силен и править будет еще долго, но он не способен понять того, что для меня является очевидным фактом: в конце концов победит Рим. И я предпочитаю называть себя другом и союзником победителя.

— Правильно мыслишь, Деиотар.

Цезарь продолжил путь к реке Галис, потом ехал вдоль ее берега до горы Аргей. Оттуда до Эзебии Мазаки оставалось около сорока миль на север через широкий мелководный склон бассейна реки Галис.

Конечно, он помнил многочисленные рассказы Гая Мария об этой стране, о ярком многоцветном городе, лежащем у подножия гигантского потухшего вулкана, о сверкающем голубом дворце и о встрече Мария с царем Понта Митридатом. Но сейчас Митридат затаился в Синопе, а царь Ариобарзан более-менее твердо сидел на каппадокийском троне.

«Скорее менее, чем более», — подумал Цезарь после встречи с ним. По какой-то неизвестной причине каппадокийские цари оказались настолько же слабыми, насколько сильными были цари Понта. И Ариобарзан не стал исключением из этого правила. Он до ужаса боялся Митридата и продемонстрировал Цезарю, как понтиец разграбил дворец и унес оттуда все ценное, вплоть до золотых гвоздей из двери. Робкий царь с характерными сирийскими чертами лица был небольшого роста. Рослый Цезарь внушал ему страх.

— Разумеется, — сказал Цезарь, — потеря тех двухсот тысяч солдат на Кавказе еще много лет не позволит Митридату прийти сюда. Ни один полководец не может позволить себе терять такое огромное количество людей, особенно хорошо обученных солдат, ветеранов. Ведь это были отборные части, не так ли?

— Да. Прошлым летом они сражались за Киммерию и северную часть Эвксинского моря для Митридата.

— И успешно, как доносили слухи.

— Действительно. Его сын Махарес был оставлен сатрапом в Понтикапее. Хороший выбор. Я считаю, главная задача Махареса — набрать новую армию для своего отца.

— Который предпочитает скифов и роксоланов.

— Они определенно лучше наемников. И Понт, и Каппадокии несчастны в том, что их уроженцы — плохие солдаты. Я все еще вынужден полагаться на сирийских и еврейских наемников, но у Митридата уже почти тридцать лет под рукой орды воинственных варваров.

— И сейчас у тебя нет армии, царь Ариобарзан?

— В данный момент армия мне не нужна.

— А что, если Митридат придет без предупреждения?

— Тогда меня снова свергнут с трона. Каппадокия, Гай Юлий, очень бедна. Слишком бедна, чтобы содержать постоянную армию.

— У тебя есть еще один враг. Царь Тигран.

Несчастный Ариобарзан съежился:

— Не напоминай мне о Тигране! Его успехи в Сирии лишили меня моих лучших солдат. Все евреи остаются дома, чтобы оказывать ему сопротивление.

— Тогда, может быть, тебе лучше последить за Евфратом и Галисом?

— Денег нет, — упрямо ответил царь.

Цезарь уехал. Что можно было сделать, когда хозяин этой земли сам признавал себя побежденным еще до начала военных действий? Зоркие глаза Цезаря отметили немало природных преимуществ, которые дали бы Ариобарзану возможность атаковать захватчика, ибо местность изобиловала заснеженными горными вершинами и причудливыми ущельями, точно как и описывал Гай Марий. Замечательные места с военной точки зрения. Но для здешнего царя они представляли собой лишь готовые жилища для полудиких пещерных жителей.

— Ну и какое у тебя впечатление сложилось теперь, когда ты повидал мир, Бургунд? — спросил Цезарь своего вольноотпущенника, когда они пробирались в глубины Киликийских Ворот между как бы парящими в воздухе соснами и ревущими каскадами водопадов.

— Впечатление такое, что Рим и Бовиллы, Кардикса и мои сыновья грандиознее любого водопада или горы, — ответил Бургунд.

— Может быть, тебе лучше вернуться домой, старина? Я с удовольствием отпущу тебя.

Но Бургунд энергично замотал огромной косматой головой:

— Нет, Цезарь, я останусь. — Он усмехнулся. — Кардикса убьет меня, если по моей вине с тобой что-нибудь случится.

— Но со мной ничего не случится!

— Попробуй скажи это ей.

* * *

К тому времени когда Цезарь прибыл в Тарс (это случилось в конце апреля), Публий Сервилий Ватия уже так хорошо устроился там во дворце, что можно было подумать, будто он жил там всю жизнь.

— Мы очень довольны им, — сказал Морсим, капитан охраны киликийского губернатора и этнарх Тарса.

Темные волосы поседели за те двадцать лет, что минули с тех пор, как он сопровождал Гая Мария в Каппадокию. Морсим приветствовал Цезаря. Этому молодому человеку Морсим доверял куда больше, чем губернатору. Приехал племянник обоих его героев — Гая Мария и Луция Корнелия Суллы, и он, Морсим, сделает все, чтобы помочь Цезарю.

— Я считаю, что Киликия очень страдала при Долабелле и Верресе, — сказал Цезарь.

— Ужасно. Долабелла большей частью находился в наркотическом дурмане, что давало возможность Верресу вытворять все, что ему заблагорассудится.

— И ничего не было сделано, чтобы выгнать Тиграна из Восточной Педии?

— Вообще ничего. Веррес был слишком занят ростовщичеством и вымогательством. Не говоря уже о жульничестве с храмовыми сокровищами.

— Как только я вернусь домой, я выдвину обвинение против Долабеллы и Верреса. Поэтому мне нужна будет твоя помощь по сбору доказательств.

— Долабелла, наверное, будет уже в ссылке, когда ты вернешься домой, — сказал Морсим. — Губернатор получил сообщение из Рима о том, что сын Марка Эмилия Скавра и госпожи Далматики возбуждает дело против Долабеллы уже сейчас и что Гай Веррес покрывает себя славой, снабжая молодого Скавра всеми уликами, — он даже будет свидетельствовать в суде.

— Скользкий fellator! Это значит, что я не смогу достать его. А что касается Долабеллы, не имеет значения, кто его обвинит, если он получит по заслугам. И если мне жаль, что это буду не я, то лишь потому, что я опоздал с судами из-за моего жречества. Победа над Долабеллой и Верресом сделала бы меня знаменитым. — Он помолчал, потом спросил: — Выступит Ватия против царя Тиграна?

— Сомневаюсь. Он здесь для того, чтобы покончить с пиратами.

Это подтвердил сам Ватия, когда Цезарь имел с ним беседу.

Современнику и родственнику Метелла Пия Поросенка, Ватии теперь было пятьдесят лет. Сначала Сулла хотел, чтобы Ватия стал консулом в паре с Гнеем Октавием Рузоном — еще девять лет назад, но Цинна на тех выборах опередил его, и Ватия, как и Метелл Пий, должен был долго ждать консульства, которое полагалось ему по праву рождения. Наградой за верность Сулле стало губернаторство в Киликии. Ватия предпочел ее другой консульской провинции, Македонии, которая в результате перешла к его коллеге по консульству Аппию Клавдию Пульхру.

— …Который так и не попал в Македонию, — сообщил Ватия Цезарю. — В Таренте он заболел и возвратился в Рим. К счастью, это случилось до того, как старший Долабелла покинул Македонию, поэтому он получил приказ оставаться там, пока Аппий Клавдий не поправится, чтобы сменить его.

— А что с Аппием Клавдием?

— Что-то хроническое — это все, что мне известно. Он уже, наверное, заболевал во время нашего консульства. Никогда не улыбался, что бы я ни говорил! Но он совсем обеднел, так что надеялся на губернаторство. Если он не будет губернатором, то не сможет поправить свое финансовое положение.

Цезарь нахмурился, но придержал свои мысли при себе. Он думал о присущих системе недостатках, которые фактически толкают человека, посланного управлять провинцией, на служебные преступления. Стало традиционным право губернатора продавать гражданства, выгодные торговые контракты, освобождать от налогов и десятин, а вырученные деньги класть в свой кошелек. Сенат и казна неофициально прощали такую самодеятельность, чтобы не допустить скачка цен в Риме, — одна из причин, почему так трудно собрать жюри сенаторов, чтобы осудить губернатора за вымогательство в своей провинции. А эксплуатируемые провинции ненавидели Рим, мечтая о расплате.

— Я так понимаю, что мы будем воевать с пиратами, Публий Сервилий? — спросил Цезарь.

— Правильно, — ответил губернатор, окруженный кипами документов.

Было ясно, что ему нравится канцелярская сторона его обязанностей, хотя он не был особенно корыстолюбивым человеком и ему не приходилось увеличивать свое состояние за счет провинции. Особенно теперь, когда предстояло воевать с пиратами, чья нечестная нажива могла дать губернатору Киликии немало законных трофеев.

— К сожалению, — продолжал Ватия, — я вынужден отложить кампанию из-за трудного положения, в которое была поставлена моя провинция действиями моего предшественника. Этот год нужно посвятить внутренним делам.

— Тогда зачем тебе я? — спросил Цезарь, слишком молодой для того, чтобы, мечтая о военной карьере, проводить время за письменным столом.

— Ты мне нужен, — с жаром ответил Ватия. — Ты должен будешь набрать для меня флот.

Цезарь поморщился:

— В этом у меня уже есть опыт.

— Знаю. Поэтому ты и понадобился. Это должен быть превосходный флот, достаточно большой, чтобы его можно было разделить на несколько флотилий. Времена, когда пираты плавали на малых, открытых hemioliai и myoparones, почти миновали. Сейчас у них палубные триремы и биремы — даже квинкверемы! — и они собраны во флотилии под командованием адмиралов, которых называют strategoi. Они курсируют по морям, как настоящие военно-морские силы, их флагманы окрашены в золото и пурпур. На своих тайных базах они живут как цари, используя каторжников, закованных кандалы, в качестве слуг. У них целые арсеналы оружия. Они окружены роскошью, какую только может вообразить богатый человек в Риме. Луций Корнелий проследил за тем, чтобы Сенат хорошенько понял, почему он посылает меня в такое отдаленное, не имеющее большого значения место, как Киликия. Именно здесь у пиратов главная база, и именно отсюда должны мы изгонять их.

— Я бы мог принести пользу, разведав расположение их опорных пунктов. Я уверен, мне удастся это. Как и собрать для тебя корабли.

— Это необязательно, Цезарь. Мы уже знаем расположение самых больших баз. Коракесий пользуется дурной славой. Но он так хорошо укреплен природой и людьми, что я сомневаюсь, возможно ли вообще захватить этот город. Поэтому я хочу начать с дальнего конца моей территории — в Памфилии и Линии. У пиратов есть царь по имени Зиникет, который контролирует весь Памфилийский залив, включая Атталию. Он первым почувствует на себе гнев Рима.

— В следующем году? — спросил Цезарь.

— Вероятно, — ответил Ватия, — это случится еще до конца лета. Я не могу начать войну с пиратами, пока Киликией снова не будут управлять надлежащим образом. Уверен, что у меня к нужному сроку будет флот и достаточно военной силы, чтобы победить.

— Полагаешь, твои полномочия продлятся несколько лет?

— Диктатор и Сенат уверили меня, что торопить не будут. И я думаю, что действительно для уничтожения пиратов потребуются несколько лет. Луций Корнелий сейчас в отставке, конечно, но вряд ли Сенат пойдет против его желаний.

* * *

Цезарь уехал собирать флот без всякого энтузиазма. Более года прошло с тех пор, как он участвовал в сражении. Цезарь успел оценить Ватию. Когда начнется война, он не проявит той быстроты и инициативы, которых потребует кампания. Несмотря на тот факт, что Цезарь не любил Лукулла, он не сомневался: второй полководец, под чьим началом он сейчас служит, сильно уступает Лукуллу и умом, и способностями.

Но Цезарю выпала счастливая возможность снова попутешествовать, и это было своего рода компенсацией. Морской державой, не имеющей соперников на этом восточном конце Средиземного моря, являлся Родос, так что туда и направился Цезарь в мае. Всегда лояльный к Риму (Родос успешно устоял против царя Митридата девять лет назад), этот остров, без сомнения, даст корабли, командиров и команды для предстоящей кампании Ватии. Однако на морские войска рассчитывать не приходилось. Родосцы не брали на абордаж вражеские корабли и не сражались на их палубах, как на суше.

К счастью, у Гая Верреса не нашлось времени посетить Родос, поэтому Цезаря приняли хорошо, и местные военачальники изъявили согласие поговорить с ним. Родосцев интересовало, будет ли Рим платить за участие Родоса в их военных действиях на море. Ватия считал, что ни союзные города, ни острова, ни сообщества, призванные поставлять корабли, не должны получать за это деньги. Он аргументировал это тем, что каждый только выиграет от отсутствия пиратов, поэтому союзники должны предоставлять римлянам флотилии бесплатно. И Цезарь был обязан вести переговоры в рамках, установленных его начальником.

— Посмотрите на это с такой точки зрения, — убеждал он. — Успех означает огромные трофеи, а также освобождение от набегов. Рим не в состоянии заплатить вам, но вы получите свою долю трофеев. Вот что послужит платой за ваше участие. Родос — друг и союзник римского народа. Зачем подвергать опасности этот статус? Существуют лишь две альтернативы: участие или неучастие. И вы должны решить сейчас, что вы выбираете.

Родос уступил. Цезарь получит корабли летом следующего года.

С Родоса он отправился на Кипр, не зная, что корабль, мимо которого он проплыл, направляясь из гавани Родоса, несет драгоценный римский груз. На борту находился не кто иной, как Марк Туллий Цицерон, изнуренный годом брака с Теренцией и деликатными переговорами в Афинах, благодаря искусству Цицерона — успешными, в результате чего его младший брат Квинт женился на сестре Тита Помпония Аттика. У самого Цицерона только что родилась дочь Туллия, так что он смог спокойно отбыть из Рима, зная, что жена занята заботами о своем ребенке. На Родосе жил самый знаменитый в мире учитель риторики, Аполлоний Молон. Его школа была нынешней целью Цицерона. Он хотел отдохнуть от Рима, от судов, от Теренции и вообще от своей жизни. У него пропал голос, а Аполлоний Молон всегда утверждал, что речевой и физический аппарат оратора должен соответствовать его умственным способностям. Хотя Цицерон ненавидел путешествия и боялся, что любое его отсутствие в Риме не пойдет на пользу его судебной карьере, Марк Туллий очень хотел уехать в эту добровольную ссылку, подальше от друзей и семьи. Он действительно хотел отдохнуть.

Для Цезаря отдыха пока не предвиделось. Впрочем, он не так уж и нуждался в этом. Он высадился в Пафосе, столичном городе правителя Кипра Птолемея Кипрского, младшего брата нового царя Египта, Птолемея Авлета. Расточитель и ничтожество, слишком долгое время пробывший при дворах Митридата и Тиграна. И это в полной мере сказалось при первой же беседе Цезаря с ним. Птолемей не только ничего не понял, он даже не захотел ничего понимать. Казалось, его образованием совсем не занимались, и его скрытые сексуальные наклонности проявились тотчас же, как только он вырвался из-под опеки царей, так что его дворец был похож на дворец старого царя Никомеда. Разве что Птолемей Кипрский не располагал к себе. Однако александрийцы составили о нем правильное мнение, едва только он появился в Александрии со своим старшим братом и их женами. Хотя александрийцы не протестовали против назначения младшего Птолемея регентом Кипра, они послали с ним на остров дюжину способных чиновников. Цезарь выяснил, что это были те самые люди, которые действительно правили Кипром от имени истинного господина — Египта.

Искусно избежав поползновений Птолемея Кипрского, Цезарь обратил всю свою энергию на александрийских чиновников. С ними нелегко было вести дела: они не любили Рим. Они не видели в предстоящей кампании Ватии ничего выгодного для Кипра. Их явно обидело, что Ватия прислал в качестве просителя какого-то младшего легата, которому всего двадцать один год.

— Моя молодость не имеет значения, — надменно заметил Цезарь этим господам. — Я — герой войны, обладающий боевой наградой; я стал сенатором в таком возрасте, когда обычному человеку возбраняется входить в Сенат. К тому же я — старший военный советник Публия Сервилия Ватии. Вам повезло, раз я снизошел заехать сюда!

Этим словам вняли, но отношение чиновников к Цезарю заметно не изменилось к лучшему. Хотя Цезарь говорил как политик, он ничего не мог от них добиться:

— Кипр тоже жертва пиратов. Как вы не поймете, что угрозу пиратов можно ликвидировать только в том случае, если все страны, которые страдают от их опустошительных набегов, объединятся и покончат с ними? Флот Публия Сервилия Ватии должен быть достаточно велик, чтобы растянуть на море «сеть», согнав всех пиратов в одно место, из которого у них не будет выхода. Предвидятся огромные трофеи, и Кипр сможет вновь принимать участие в торговых рынках Средиземного моря. Как вам отлично известно, в настоящее время пираты Киликии и Памфилии отрезают Кипр от хороших торговых путей.

— Кипру не надо участвовать в торговле на Средиземном море, — ответил александрийский лидер. — Все, что производит Кипр, принадлежит Египту.

Вторая беседа Цезаря состоялась с регентом Птолемеем. На этот раз Цезарю сопутствовала удача. С регентом была его жена, Митридатида Нисса. Если бы Цезарь знал физический тип Митридатова рода, он понял бы, что эта молодая госпожа была типичным его представителем — крупная, с желтыми волосами и глазами цвета зеленого золота. Ее чувственные прелести не обладали классической красотой, но Цезарь мгновенно оценил их. И она дала понять, что также должным образом оценила достоинства Цезаря. Когда дурацкая беседа с Птолемеем Кипрским закончилась, Нисса вышла под руку с гостем своего мужа, чтобы показать ему то место, где богиня Афродита явилась из морской пены, чтобы разбивать людские сердца.

— Она — моя прабабка в тридцать девятом колене, — сказал Цезарь, облокотясь на белую мраморную балюстраду, которая ограждала место рождения Афродиты от остального побережья.

— Кто? Конечно, не Афродита?

— Именно она. Афродита — мой предок через ее сына Энея.

— В самом деле?

Зеленые глаза, чуть выпуклые, пристально смотрели на Цезаря, словно искали некий знак этого ошеломляющего августейшего происхождения.

— Истинная правда, царевна.

— В таком случае ты принадлежишь Любви, — промурлыкала дочь Митридата и дотронулась длинным пальцем до загорелой руки Цезаря.

Прикосновение подействовало на него должным образом, хотя он и не подал вида.

— Я никогда не слышал, чтобы это истолковывали таким образом, царевна, но в этом есть смысл, — отозвался он, улыбаясь и любуясь горизонтом, где сапфир моря встречался с аквамарином неба.

— Конечно, ты принадлежишь Любви, имея такую прародительницу!

Цезарь повернул голову, и взгляды их встретились почти на одном уровне — такой высокой она была.

— Удивительно, — тихо молвил он, — что море пенится так обильно только в этом месте, хотя я не вижу никакой причины для столь бурного кипения. — Он показал сначала на север, потом на юг. — Видишь? За пределами ограждения пены нет!

— Говорят, что Афродита оставила пену здесь, чтобы она никогда не исчезала.

— В таком случае пузырьки — это ее сущность.

Цезарь сбросил тогу и наклонился, чтобы расстегнуть свои сенаторские сандалии.

— Я должен омыться ее сущностью, царевна.

— Если бы ты не был ее праправнуком в тридцать девятом колене, я бы посоветовала тебе поостеречься, — сказала Нисса, следя за ним.

— А что, религия запрещает купаться здесь?

— Нет. Это лишь неразумно. Твоя прапрабабка в тридцать девятом колене известна тем, что поражает купающихся насмерть.

Цезарь благополучно вышел на берег после погружения и увидел, что Нисса, покрыв прибрежную колючую траву своим платьем, лежит в ожидании. Один пузырек прилип к тыльной стороне его ладони. Цезарь наклонился и слегка прижал этот пузырек воздуха к ее по-девичьи гладкому соску. Он засмеялся, когда пузырек лопнул, а она вскочила, невольно задрожав.

— Ожог Венеры, — сказал он и лег рядом с ней, влажный и возбужденный от ласки таинственной морской пены, ибо он только что был помазан Венерой, которая даже предоставила ему для наслаждения эту великолепную женщину, дитя великого царя.

Когда Цезарь вошел в нее, то понял, что до него она не принадлежала еще никому. Соединились любовь и власть — высшее достижение.

— Ожог Венеры, — повторила Нисса, растянувшись, как огромная золотистая кошка: столь огромен был дар богини.

— Ты знаешь римское имя Афродиты, — произнес потомок богини, чувствуя себя таким счастливым, словно пузырек воздуха держал его над землей, не давая опуститься.

— У Рима длинная рука.

Пузырек лопнул, но не потому, что она так сказала. Просто момент прошел, вот и все.

Цезарь поднялся. Он никогда не любил потянуть время после занятий любовью.

— Итак, Митридатида Нисса, сможешь ли ты использовать свое влияние, чтобы помочь мне получить флот? — спросил он, не став пускаться в объяснения насчет того, почему эта просьба заставила его усмехнуться.

— Какой ты красивый, — молвила она, лежа на боку и упираясь подбородком в ладонь. — Безволосый, как бог.

— Ты тоже, как я заметил.

— Все дворцовые женщины выщипывают себе волосы на теле, Цезарь.

— Но не мужчины?

— Нет! Ведь это больно!

Он засмеялся. Надел тунику, обулся, потом принялся за трудную работу надевания тоги без посторонней помощи.

— Вставай, женщина! — весело крикнул он. — Предстоит получить флот и убедить твоего волосатого мужа в том, что мы только любовались морской пеной.

— О, мой муж! — Она стала одеваться. — Ему все равно, чем мы занимались. Ведь ты же заметил, что я была девственницей.

— Невозможно было не заметить.

Ее зелено-золотистые глаза блеснули:

— У меня такое впечатление, что, если бы я никак не могла помочь тебе заполучить кипрский флот, ты и не взглянул бы на меня.

— Я не согласен, — спокойно возразил он. — Однажды меня уже обвиняли в подобном. Тогда мне тоже требовалось получить корабли. И то, что я говорил тогда, я могу повторить и сегодня: я скорее проткну себя мечом, чем использую женские уловки ради достижения цели. Но ты, дорогая и милая царевна, была даром богини. А это совсем другое.

— Ты сердишься на меня?

— Ни в коей мере. Ты умная женщина, если подумала об этом. Ты научилась здравомыслию у своего отца?

— Наверное. Он умный человек. Но вместе с тем и глупый.

— Каким же образом?

— Он не умеет прислушиваться к советам других. — Нисса вместе с Цезарем направилась ко дворцу. — Я очень рада, что ты приехал в Пафос, Цезарь. Я уже устала оставаться девственницей.

— Но ты продолжала ею быть. Почему именно я?

— Ты — потомок Афродиты, поэтому ты больше чем мужчина. А я — царская дочь! Я не могу отдаться просто мужчине. Мужчина должен быть или царских, или божественных кровей.

— Это честь для меня.

* * *

Переговоры о флоте заняли некоторое время, о чем Цезарь не пожалел. Каждый день он и пренебрегаемая жена Птолемея Кипрского приходили на место рождения Афродиты, и каждый День Цезарь купался в сущности богини, прежде чем с огромным удовольствием поделиться своей сущностью с супругой Птолемея Кипрского. Было очевидно, что чиновники из Александрии куда больше уважали Митридатиду Ниссу, чем ее мужа. Это имело некое отношение к тому обстоятельству, что царь Тигран находился недалеко, на другом берегу, в Сирии. Египет был достаточно далеко, чтобы считать себя в безопасности, но вот Кипр — это совсем другое.

Цезарь расстался с дочерью царя Митридата мирно и с сожалением, которое долго его не покидало. Он получал от этой женщины физическое удовольствие. Но кроме того, он обнаружил, что ему нравится ее беззастенчивая уверенность в том, что она, дочь великого царя, — ровня любому мужчине. Конечно, римский гражданин не имел права в буквальном смысле слова «вытирать ноги» о римскую женщину. И тем не менее римлянка по положению стояла гораздо ниже своего соотечественника-мужчины. Покидая Пафос, Цезарь подарил Митридатиде Ниссе искусно вырезанную камею с изображением богини, хотя это был редкий и дорогой камень.

Понимая это, она испытала огромное удовольствие, о чем написала в Александрию своей сестре Клеопатре Трифене:

Я, наверное, больше никогда не увижу его. Он не такой человек, чтобы идти куда-то или делать что-либо без определенной цели. Я имею в виду, цели с точки зрения мужчины. Думаю, он даже немного любил меня, но это никогда больше не приведет его вновь на Кипр. Ни одна женщина никогда не встанет между ним и его целью.

Раньше я никогда не встречала римлянина, хотя понимаю, что в Александрии видеть их можно очень часто. Так что, вероятно, ты знаешь не одного римлянина. Почему он отличается от всех? Потому что он римлянин? Или потому, что он такой один? Может быть, ты ответишь мне на этот вопрос. Хотя думаю, я знаю, что ты скажешь. Больше всего мне понравилось его неопровержимо высокое происхождение, его спокойствие, которое ни в коем случае не есть безразличие. Признаюсь, с моей помощью он получил флот. Я знаю, знаю, он использовал меня! Но бывает, дорогая Трифена, когда человек не возражает, чтобы его использовали. Он немного любил меня. Он ценил мое рождение. Ни одна женщина не может устоять перед тем, как он смеется.

Это был очень приятный эпизод. Я скучаю по нему, бесстыднику! Не беспокойся обо мне. Чтобы обезопасить себя, после его отъезда я приняла снадобье. Если бы я была замужем действительно, а не только на словах, я этого не сделала бы: кровь Цезаря лучше крови Птолемея. Увы, с таким мужем у меня никогда не будет детей.

Мне жаль, что у тебя трудности. Печально, что мы не так воспитаны и не можем до конца понять ситуацию в Египте. Ни нашего отца Митридата, ни нашего дядю Тиграна не волнуют эти трудности. Они попросту продали нас, чтобы получить Египет, поскольку в нас течет кровь Птолемеев. Но вот неожиданная категория людей, о которой мы ничего не могли знать, — жрецы Египта. Огромна их власть над простыми людьми, в которых течет кровь коренных египтян, а не македонян. Как будто две совершенно разные страны объединены под общим названием «Египет»: земля македонской Александрии и Дельты и земля египетского Нила.

Думаю, дорогая Трифена, что ты должна вести собственные переговоры с египетскими жрецами. К счастью, твой муж Авлет — не мужчина для мужчин, так что у тебя есть надежда получить наследников. Ты должна рожать детей! Однако по египетским законам ты не имеешь права родить, пока не будешь коронована и помазана. А ты не можешь быть коронована и помазана, пока египетские жрецы не согласятся совершить обряд. Я знаю, александрийцы сообщили посольству из Рима, что ты якобы уже воцарилась согласно всем законам. Они понимали, что Марк Перперна и члены посольства несведущи в египетских обычаях. Но жители Египта хорошо осведомлены о том, что ты не получила от жрецов подтверждения в истинности твоих притязаний на трон. Авлет — глупец, ему не хватает ума и политической проницательности. В то время, как ты и я — мы дочери нашего отца.

Иди к жрецам и говори с ними. Говори с ними от своего имени. Мне ясно, что ты ничего не получишь, даже детей, пока не убедишь жрецов. Пусть Авлет считает, что он более значителен, чем они, и что александрийцы достаточно сильны, чтобы одолеть жрецов. Он не прав. Или, правильнее выразиться, Авлет находит, что важнее быть македонским царем, нежели египетским фараоном, что если он македонский царь, то должен рано или поздно стать египетским фараоном. Из твоих писем ко мне я сделала вывод, что ты в эту ловушку не попала. Но этого недостаточно. Ты должна вести с ними переговоры. Жрецы понимают, что наши мужья — последние в роду Птолемеев и что восстановить на троне конкурирующие династии египетской крови после почти тысячелетнего иностранного правления будет куда более рискованно, чем санкционировать царствование последнего из Птолемеев. Так что я считаю, что они просто добиваются, чтобы с их мнением считались. Не игнорируй их, дорогая Трифена, принимай их всерьез. И заставь своего мужа уважать их! В конце концов, они охраняют сокровища фараона, доходы от Нила и египетский народ. Тот факт, что Птолемею Сотеру удалось разграбить Фивы семь лет назад, к делу не относится. Он был коронован, он был фараоном. А Фивы — это не весь Нил!

А тем временем продолжай принимать снадобье и не борись ни со своим мужем, ни с александрийцами. Пока они остаются твоими союзниками, у тебя есть основа для переговоров со жрецами в Мемфисе.

К концу секстилия Гай Юлий Цезарь возвратился к Ватии в Тарс и смог сообщить ему о согласии всех важных приморских городов и территорий, входящих в сферу ответственности Ватии, предоставить по его требованию корабли с командами. Ватия был явно доволен, особенно согласием Кипра. Но у него больше не нашлось поручений для молодого подчиненного. Кроме того, он уже получил известие о смерти Суллы.

— Тогда, Публий Сервилий, — сказал Цезарь, — с твоего разрешения я хотел бы вернуться домой.

Ватия нахмурился:

— Зачем?

— По разным причинам, — спокойно ответил Цезарь. — И самая важная — ты во мне не нуждаешься. Разве что ты намерен снарядить экспедицию, чтобы выгнать царя Тиграна из Восточной Педии и Евфратской Каппадокии.

— Такого приказа я не получал, Гай Юлий, — высокомерно произнес Ватия. — Я должен сосредоточить усилия на управлении своей провинцией и ликвидации угрозы пиратов. Каппадокия и Восточная Педия должны подождать.

— Понимаю. В таком случае у тебя нет для меня поручений на ближайшее время. Другие мои причины желания возвратиться домой — личного характера. Я должен осуществить наконец брачные отношения и заняться судебной карьерой. Время, проведенное в должности фламина Юпитера, привело к тому, что мне уже поздно начинать карьеру адвоката. Когда придет мое время, я хочу стать консулом. По праву рождения я могу им стать. Мой отец был претором, мой дядя — консулом, мой кузен Луций — консулом. Юлии снова выходят на передний план.

— Очень хорошо, Гай Юлий, можешь ехать домой, — сказал Ватия, которого убедили эти аргументы. — Я буду счастлив рекомендовать тебя Сенату и классифицировать собранный тобой флот как твой вклад в предстоящую кампанию.

* * *

Смерть Суллы положила конец мирным отношениям между консулами Лепидом и Катулом. По своей природе эта пара не могла ладить. Взаимная злоба проявилась немедленно, как только умер диктатор. Катул утверждал, что Сулле следует организовать государственные похороны. Лепид отказался санкционировать расход общественных денег на похороны того, чье состояние могло позволить себе понести такие расходы. На заседании Сената в этом споре победил Катул. Сулла был похоронен за счет казны, которую, в конце концов, он сам и наполнил.

Но у Лепида имелась поддержка. В Рим стали возвращаться изгнанные Суллой. Марк Перперна Вейентон и сын Цинны Луций возвратились в Рим вскоре после похорон. Каким-то образом Перперне Вейентону удалось избежать проскрипций, несмотря на его пребывание в Сицилии по прибытии Помпея, — возможно, потому что он не остался, чтобы оспаривать владение Сицилией у Помпея, и у него не было достаточно денег, чтобы сделать его заманчивым кандидатом в проскрипционные списки. Конечно, у молодого Цинны денег не оставалось. Но теперь, когда диктатор умер, оба стали ядром фракции, тайно стоявшей в оппозиции к политике и законам диктатора. Естественно, они предпочли объединиться с Лепидом, а не с Катулом.

Лепид, имевший репутацию человека, который спорил с Суллой в Сенате, считал, что у него есть шанс уменьшить строгость некоторых законов Суллы, ибо его сторонники в Сенате превосходили числом сторонников Катула.

— Я хочу, — сказал Лепид своему близкому другу Марку Юнию Бруту, — войти в историю как человек, который облек законы Суллы в форму, более приемлемую для всех, даже для его врагов.

Фортуна была на стороне их обоих. Последний составленный Суллой список магистратов включал имя Брута как претора. Когда в первый день прошлого нового года консулы и преторы вступили в должность, жребии, определяющие, кому какие провинции достанутся, оказались благоприятны как для Лепида, так и для Брута. Лепиду досталась Заальпийская Галлия, а Бруту — Италийская Галлия. Срок их губернаторства начинался в конце их срока теперешней службы, то есть в первый день следующего года. Заальпийская Галлия до недавнего времени не была консульской провинцией. Но две вещи изменили ее статус: война в Испании против Квинта Сертория (неудачная) и состояние галльских племен, теперь находившихся на грани мятежа и, таким образом, представлявших угрозу для сухопутного пути в Испанию.

— Мы сможем действовать в наших провинциях единой командой, — сказал Лепид Бруту. — Я начну войну против восставших племен, а ты организуешь в Италийской Галлии поставки для меня и будешь оказывать мне любую помощь, какая понадобится.

Таким образом, Лепид и Брут мечтали о деятельном и полезном губернаторстве в будущем году. Поскольку Сулла был уже похоронен, Лепид приступил к осуществлению своей программы по смягчению жесткости законов Суллы, а Брут, председатель суда по делам о насилии, занимался исправлением законов Суллы, принятых в прошлом году претором Суллы Гнеем Октавием, применительно к этому суду. Очевидно с согласия Суллы, Гней Октавий узаконил требование, чтобы некоторые выигравшие от проскрипций возвратили имущество, полученное в результате насилия или запугивания, что, естественно, означало вычеркивание имен первоначальных собственников из списков проскрибированных. Одобрив меры Гнея Октавия, Брут с энтузиазмом продолжил свою работу.

В июне, когда прах Суллы был уже помещен в гробницу на Марсовом поле, Лепид объявил в Сенате, что он будет добиваться согласия Сената на lex Aemilia Lepida, согласно которому надлежит вернуть некоторые земли, которые Сулла отобрал у городов Этрурии и Умбрии, чтобы поселить на них своих ветеранов.

— Как все вы знаете, — обратился Лепид к внимательно слушавшему его Сенату, — к северу от Рима наблюдаются значительные волнения. Я считаю — и многие со мной согласны! — что в основном эти волнения порождены тем, что наш оплакиваемый диктатор захотел наказать сообщества в Этрурии и Умбрии, отобрав у них городскую землю, всю до последнего югера. То, что Сенат не всегда поддерживал меры диктатора, он продемонстрировал, когда пошел против желания диктатора внести в списки каждого гражданина в городах Арретий и Волатерры. И наша заслуга заключается в том, что нам удалось отговорить диктатора от этих мер, даже несмотря на тот факт, что в тот момент диктатор пребывал на пике своей власти. Не думайте, что мой новый закон предложит что-то хорошее Арретию и Волатеррам! Они активно поддерживали Карбона, а значит, от меня они не получат ничего. Нет, сообщества, о которых я говорю, в большинстве своем были вынуждены принимать у себя легионы Карбона. Они согласились на это не добровольно! Я говорю о таких местах, как Сполетий и Клузий. В данный момент они кипят от возмущения, ибо потеряли свои городские земли, хотя никогда не действовали предательски. Это просто несчастные жертвы гражданской войны, оказавшиеся на пути чьей-то армии.

Лепид помолчал, посмотрел на ряды сидящих по обе стороны Палаты и остался доволен увиденным. Он продолжил, добавив голосу больше чувства:

— Итак, мы не говорим о тех городах, которые активно поддерживали Карбона. Земли этих предателей более чем достаточно, чтобы поселить на них солдат Суллы. Я должен подчеркнуть это. С очень небольшим исключением, Италия теперь полностью римская, ее гражданам предоставлены политические права, и они распределены по всем тридцати пяти трибам. И все же ко многим жителям Этрурии и Умбрии до сих пор относятся как к мятежным союзникам. Да, в былые времена Рим всегда конфисковал общественные земли мятежного региона. Но как может Рим аннексировать земли римских граждан? А жители Этрурии и Умбрии, согласно законам, признаны римскими гражданами! Здесь кроется противоречие! И мы, почтенные отцы сенаторы, управляющие Римом, не можем впредь поощрять подобную практику. Если мы будем действовать так и дальше, Этрурия и Умбрия снова восстанут. А Рим не может позволить себе еще одну гражданскую войну при таком натиске извне! В настоящий момент нам нужно найти деньги, чтобы поддержать четырнадцать легионов, сражающихся против Квинта Сертория. И очевидно, что именно сюда должны идти наши драгоценные средства. Мой закон вернет земли Клузию и Тудеру и успокоит народ Этрурии и Умбрии, прежде чем станет слишком поздно.

Сенат слушал внимательно, хотя Катул очень резко высказался против этих мер, в чем его поддержали самые консервативные элементы, сторонники Суллы. Лепид этого ожидал.

— Это лишь первый шаг! — сердито выкрикнул Катул. — Марк Эмилий Лепид намеревается ликвидировать нашу новую конституцию по кускам, начав с мер, которые, как он знает, понравятся нынешнему составу Сената! Но я говорю, что этого нельзя допустить! Каждое предложение, которое ему удастся направить в Трибутное собрание с приложением senatus consultum, придаст ему смелости, и он пойдет все дальше и дальше!

Ни Цетег, ни Филипп не поддержали Катула. И тут Лепид почувствовал, что может одержать верх. Конечно, странно, что они не поддержали Катула, но зачем же сомневаться в таком подарке судьбы? Поэтому, не дожидаясь одобрения Сената, он выдвинул еще одно предложение.

— Долг нашей Палаты — снять эмбарго нашего оплакиваемого диктатора на продажу общественного зерна по цене ниже стоимости, установленной частными торговцами, — твердо сказал он.

Двери курии были распахнуты, чтобы стоявшие на улице могли слышать, что происходит в Сенате.

— Почтенные отцы, я — нормальный, порядочный человек. Я не демагог. Как старшему консулу, мне не требуется заискивать перед беднейшими гражданами. Моя политическая карьера сейчас в зените. Я могу позволить себе заплатить, сколько бы частный торговец ни запросил за свою пшеницу. И я вовсе не хочу сказать, что наш оплакиваемый диктатор был не прав, когда установил цены на общественное зерно, равные ценам частного. Я просто думаю, наш оплакиваемый диктатор не понимал последствий, вот и все. Ибо что фактически произошло? Частники взвинтили цену, потому что теперь правительство не заставляет их снижать ее! В конце концов, почтенные отцы, какой делец может устоять против перспективы больших доходов? Разве доброта и гуманность определяют действия торговца? Конечно, нет! Торговец занимается предпринимательством, чтобы получать доходы для себя и своих акционеров. А что главное, он слишком близорук, чтобы видеть: когда он поднимает цену до уровня, недоступного для большинства покупателей, он начинает подрывать самую основу своего дохода. Поэтому прошу вас одобрить lex Aemilia Lepida frumentaria, чтобы я мог внести его в Трибутное собрание для утверждения. Я возвращаюсь к нашему старому, проверенному порядку: продажа государством зерна населению по фиксированной цене — десять сестерциев за один модий. Уже многие годы эта цена позволяла государству иметь хороший доход, а так как урожайных лет у нас больше, чем неурожайных, в конечном счете в финансовом отношении государство не страдает.

Снова против выступил младший консул Катул. Но на этот раз мало кто поддержал его. И Цетег, и Филипп высказались за предложение Лепида. Поэтому оно получило senatus consultum, как только Лепид огласил его. Лепид мог представить свой закон в Трибутное собрание, что и сделал. Его репутация поднялась на новые высоты. И когда он появился перед народом, его встретили приветственными криками.

Судьба его lex agraria относительно возврата отобранных у регионов общественных земель оказалась другой. Закон задерживали в Палате. И хотя Лепид ставил его на голосование на каждом заседании, он продолжал недобирать нужные голоса, чтобы получить senatus consultum. Это означало, что, согласно конституции Суллы, Лепид не мог представить свой закон в собрание.

— Но я не сдамся, — заявил консул Лепид Бруту, обедая у него.

Он регулярно обедал в доме Брута, потому что, если говорить честно, его собственный дом казался ему сейчас невыносимо пустым. Когда начались проскрипции, он, как и большинство римлян высшего класса, очень боялся попасть в списки. Лепид оставался в Риме во времена Мария, Цинны, Карбона — и он был женат на дочери Сатурнина, который однажды попытался провозгласить себя царем Рима. Апулея сама предложила Лепиду развод. У них имелось трое сыновей. Было очень важно, чтобы состояние семьи уцелело для двоих младших. Старший сын был принят в семью Корнелия Сципиона, и будущее его было обеспечено, ибо Корнелии Сципионы состояли в близких родственных отношениях с Суллой и все они являлись сторонниками Суллы. Старший сын Лепида, Сципион Эмилиан (тезка знаменитого предка), был уже совсем взрослым, когда Апулея предложила своему мужу развод. Второму сыну, Луцию, исполнилось восемнадцать, а самому младшему, Марку, — только девять. Хотя Лепид очень любил Апулею, он развелся с ней ради сыновей, думая, что когда-нибудь в будущем, когда это будет безопасно, он вновь женится на любимой супруге. Но Апулея недаром была дочерью Сатурнина. Убежденная в том, что ее присутствие в жизни бывшего мужа и сыновей всегда будет представлять для них опасность, она покончила с собой. Ее смерть оказалась страшным ударом для Лепида, который эмоционально так и не оправился. Поэтому всякий раз, когда мог, он проводил время у кого-либо в гостях — и особенно в доме своего лучшего друга Брута.

— Правильно! Ты не должен уступать, — сказал Брут. — Я уверен, что, если ты проявишь настойчивость, Сенат сдастся.

— Лучше надейся на то, что Сенату скоро надоест сопротивляться, — послышался голос третьего сотрапезника, сидевшего на стуле напротив обеденного ложа.

Оба сенатора посмотрели на жену Брута Сервилию с интересом и немалым уважением. Всегда стоило послушать то, что говорит Сервилия.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Лепид.

— Катул готовится к войне, вот что.

— А как ты об этом узнала? — спросил Брут.

— Слушая разговоры, — ответила она спокойно и улыбнулась, как всегда не разжимая губ. — Сегодня утром я посетила Гортензию, а она недаром сестра нашего знаменитого адвоката. Как и он, она любит поговорить. Катул обожает ее, поэтому слишком много ей рассказывает. А она передает это всем, кто умеет хорошо расспрашивать.

— И ты, конечно, в их числе, — вставил Лепид.

— Конечно. Мне нравится расспрашивать ее. Большинство женщин, которые приходят к ней, любят поболтать о всяких мелочах, а Гортензия обожает говорить о политике. Так что я взяла себе за правило часто навещать ее.

— Расскажи нам поподробнее, Сервилия, — попросил Лепид, не поняв, к чему она клонит. — К какой войне готовится Катул? С Ближней Испанией? Но ведь в следующем году он поедет туда губернатором с новой армией.

— Эта война не имеет никакого отношения ни к Испании, ни к Серторию, — сказала жена Брута. — Катул говорит о войне в Этрурии. По словам Гортензии, он собирается убедить Сенат вооружить больше легионов, чтобы подавить там волнения.

Лепид выпрямился на ложе.

— Но это безумие! Есть только один способ сохранить мир в Этрурии — вернуть ее общинам большую часть того, что отнял у них Сулла!

— У тебя есть контакты с кем-нибудь из местных лидеров в Этрурии? — спросила Сервилия.

— Конечно.

— С консерваторами или умеренными?

— Думаю, умеренными, если под консерваторами ты имеешь в виду лидеров таких городов, как Волатерры и Фезулы.

— Именно это я и имею в виду.

— Спасибо за информацию, Сервилия. Будь уверена, я удвою усилия, чтобы уладить дела в Этрурии.

* * *

Лепид действительно удвоил усилия, но так и не смог помешать Катулу уговорить Сенат начать формировать легионы, которые, как он верил, будут необходимы, чтобы подавить начинавшийся мятеж в Этрурии. Своевременное предупреждение Сервилии, однако, позволило Лепиду добиться поддержки среди заднескамеечников, особенно старших — таких, как Цетег. Палата равнодушно выслушала резкую речь Катула.

— Фактически, Квинт Лутаций, — сказал Цетег Катулу, — мы больше обеспокоены отсутствием согласия между тобой и нашим старшим консулом, чем предполагаемым мятежом в Этрурии. Нам кажется, что ты склонен принимать в штыки все предложения старшего консула. Это печально. Особенно потому, что случилось слишком скоро. А ведь Луцию Корнелию Сулле с таким трудом удалось установить сотрудничество между разными фракциями в Сенате Рима!

Поставленный на место, Катул притих, но, как оказалось, ненадолго. События повернулись так, что он оказался прав, а Лепид потерял все шансы получить ускользавший от него senatus consultum для своего закона о возврате большей части отобранных земель. В конце июня лишенные собственности граждане Фезул атаковали солдатские поселения, выгнали оттуда всех ветеранов и убили тех, кто пытался оказывать сопротивление.

Проигнорировать гибель нескольких сотен преданных легионеров Суллы было невозможно. Да и Фезулам нельзя было позволить открытое восстание. В тот момент когда Сенат должен был сосредоточить внимание на подготовке к предстоящим в июле выборам, Сенат забыл о выборах. Были брошены жребии, чтобы определить, какой консул проведет тайное голосование для занятия курульных должностей (жребий пал на Лепида) — новая статья конституции Суллы. Но больше ничего сделано не было. Палата велела обоим консулам набрать по четыре новых легиона каждому и отправиться во Фезулы подавлять восстание.

Сенаторы уже собрались расходиться, когда Луций Марций Филипп поднялся и попросил слова. Лепид, который носил фасции в квинктилии, совершил свою первую серьезную ошибку. Он решил дать слово Филиппу.

— Уважаемые коллеги-сенаторы, — громко начал Филипп, — я умоляю вас не давать армии в руки Марка Эмилия Лепида! Я не требую. Я не прошу. Я умоляю! Ибо мне ясно, что наш старший консул замыслил революцию. Он задумывал переворот с тех самых пор, как его назначили консулом! Пока наш любимый диктатор был жив, он молчал и ничего не предпринимал. Но как только наш любимый диктатор умер, тут все и началось. Он отказался санкционировать расходы государственных денег на похороны Суллы! Конечно, он проиграл. Но я никогда и не верил, что он был уверен в победе! Он использовал спор о похоронах как сигнал для всех своих сторонников! Сигнал о том, что он собирается проводить предательскую политику. И он продолжал узаконивать предательство! Он предложил вернуть отобранные земли людям, которые заслужили, чтобы у них отняли эти земли! А когда наш уважаемый Сенат застопорил его предложение, он принялся заискивать перед каждым, кто принадлежит к низшим классом! Он пользовался трюками всех демагогов былого, от Гая Гракха до Сатурнина, его тестя. Он захотел протащить низкие цены на государственное зерно! Рим не проголосует за деньги, чтобы оказать честь мертвому телу своего самого великого гражданина, о нет! Но Рим затратит намного больше общественных денег, чтобы дать своим бесполезным пролетариям дешевое зерно, о да!

Не только Лепид был потрясен таким выпадом. Вся Палата была шокирована. А Филипп продолжал:

— Теперь, уважаемые коллеги, вы хотите дать этому человеку четыре легиона и послать его в Этрурию? Я отказываюсь поддержать вас! Во-первых, скоро предстоят курульные выборы, и по жребию он должен проводить их. Поэтому он должен остаться в Риме. Он должен быть здесь, чтобы выполнять свои обязанности, а не прыгать, как заяц, и набирать себе армию! Напоминаю вам, что нам предстоит провести наши первые за несколько последних лет свободные выборы, и важно, чтобы они состоялись вовремя и по всем правилам. Квинт Лутаций Катул способен собрать войско и начать войну с Фезулами и с любыми другими этрусскими общинами, которые встанут на сторону Фезул. Отсутствие обоих консулов в Риме противоречит закону Суллы. Чтобы не допустить этого, наш любимый диктатор вставил в свою конституцию пункт о специальном назначении командующего! Конституция предоставляет нам право передавать командование в войне наиболее компетентному человеку, даже если он не член Сената. Но вы, я вижу, готовы передать очень важное командование человеку, у которого вообще нет приличного послужного списка! Квинт Лутаций — проверенный военачальник. Мы знаем, что в военном деле он очень силен. Но Марк Эмилий Лепид? Он совершенно несведущ и ничем себя не проявил! К тому же он и сам — потенциальный мятежник. Вы не можете дать ему легионы и отправить туда, где у него имеется своекорыстный интерес. Это предательство по отношению к Риму!

Лепид слушал все это с открытым ртом, а потом вдруг повернулся к своему писцу и вырвал из его рук восковую табличку и стилос, потому что тот записывал вторую часть речи Филиппа. Затем Лепид поднялся, чтобы ответить. Табличку он держал перед собой, чтобы при необходимости заглядывать в записи.

— Почему ты говоришь такие вещи, Филипп? — спросил он, не желая уважительно называть противника полным именем. — Признаюсь, я не могу понять, что руководит тобой. Какой у тебя мотив? Однако я уверен, что мотив у тебя есть! Когда Великий Ренегат поднимается в этой Палате, чтобы произнести одну из своих великолепных речей, будьте уверены, что у него всегда есть скрытый мотив! Кто-то платит ему за то, что он опять вывернул свою тогу! Какой он стал богатый! Как растолстел! Какой самодовольный! Как погряз в болоте роскоши! И всегда за счет какого-нибудь толстосума, который нуждается в сенаторском рупоре!

Лепид в упор смотрел поверх таблички на молчавших сенаторов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что даже Катул ошеломлен речью Филиппа. Кто бы ни стоял за ним, это определенно не Катул и не кто-то из членов его фракции.

— Я отвечу на каждый пункт речи Филиппа, почтенные отцы. Первый пункт. Моя пассивность при жизни диктатора. Это неправда! Все это знают! Вспомните! Второй пункт. Голосование по поводу общественных денег на похороны диктатора. Да, я был против. И многие тоже были против. А почему бы и нет? Разве у нас нет права голоса? Третий пункт. Что касается моей оппозиции, которая является как бы сигналом для моих сторонников — разве они у меня есть? — о том, что я развяжу все, что завязал Сулла. Абсолютная ерунда! Я попытался аннулировать два закона и преуспел только с одним. Но дал ли я хоть малейший намек кому-нибудь, что я намерен отменить все законы Суллы? Разве вы слышали, чтобы я критиковал новую судебную систему? Или новые правила обращения с общественными слугами? Сенат? Процесс выборов? Новые законы об измене, ограничивающие действия провинциальных губернаторов? Ограничение функций народных собраний? Даже урезанный по самые уши плебейский трибунат? Нет, почтенные отцы, вы такого от меня не слышали! Потому что я не намерен соваться в эти постановления!

Последняя фраза была произнесена таким громовым голосом, что некоторые даже вскочили со своих мест. Лепид помолчал, дав сенаторам время успокоиться, потом продолжил:

— Четвертый пункт. Утверждение, что мой новый закон, возвращающий некоторые отобранные земли — некоторые, не все! — их первоначальным владельцам, — это предательский закон. Неправда. Мой lex Aemilia Lepida не говорит, что все конфискованные земли, принадлежавшие изменившим Риму городам и округам, должны быть возвращены их прежним владельцам. Это касается только земель, принадлежавших городкам, чье участие в войне было принудительным.

Лепид понизил голос, добавил в него побольше чувства:

— Коллеги-сенаторы, пожалуйста, подумайте! Если мы хотим видеть действительно единую римскую Италию, мы должны отменить старые наказания, которым мы подвергли италийских союзников. Теперь эти люди по закону являются римлянами, как и мы сами! Если Луций Корнелий Сулла в чем-то и ошибся, так это именно в этом деле. Для человека в его возрасте это может быть понятно. Но для большинства из нас, кто по крайней мере лет на двадцать моложе его, думать так же, как думал он, просто непозволительно. Позвольте мне также напомнить вам, что Филипп — тоже пожилой человек с устаревшими, вышедшими из моды предрассудками. Когда он был цензором, он продемонстрировал свои предрассудки ужасным способом, отказавшись сделать то, что фактически сделал Сулла, — распределить новых римских граждан по тридцати пяти трибам.

Сенаторы начали колебаться. Ведь это действительно был более молодой Сенат, чем десять лет назад. Чувствуя, что худшее позади, Лепид продолжал:

— Пятый пункт. Мой закон о зерне. Он тоже направлен на восстановление справедливости. Я считаю, что, если бы Луций Корнелий Сулла остался диктатором еще некоторое время, он бы сам в этом убедился и сделал бы то, что сделал я, — узаконил возврат дешевого зерна низшим классам. Частные торговцы зерном — жадные. Никто не может отрицать этого! И действительно, Сенат оказался достаточно мудр, чтобы увидеть смысл в моем законе о зерне, ибо Сенат одобрил его. Таким образом, мы удалили вероятность насилия и мятежа в Риме на случай неурожая в нынешнем году. Ибо нельзя отнять у простых людей привилегию, которой они пользовались так долго, что стали считать ее своим правом! Шестой пункт. Мои обязанности консула, на которого пал жребий наблюдать за курульными выборами. Да, жребий пал на меня, и по нашей новой конституции это значит, что только я могу их выполнить. Но, почтенные отцы, я вовсе не просил, чтобы меня послали вербовать четыре легиона для подавления недовольства в Фезулах, определив это моей первостепенной задачей! Это вы, вы сами направили меня! По своей доброй воле! Я не просил вас об этом! Вы не подумали — да и мне это не пришло в голову! — что курульные выборы по важности превосходят открытый мятеж в самой Италии. Я признаю, что счел первейшей задачей ликвидацию волнений. До выборов еще уйма времени. В конце концов, ведь еще только начало квинктилия! Седьмой пункт. Не идет вразрез с законами Суллы и тот факт, что оба консула будут отсутствовать в Риме, ведя войну. Даже если это война за пределами Италии. Согласно Луцию Корнелию Сулле, первейший долг консулов — заботиться о Риме и об Италии. Ни Квинт Лутаций Катул, ни я не превышаем консульских полномочий. Для ведения войны можно назначить командующим не сенатора только в том случае, если законно выбранные магистраты и другие компетентные сенаторы отсутствуют в Риме. И наконец, пункт восьмой. Почему же я менее квалифицирован, чем Квинт Лутаций Катул? Мы оба служили легатами в Италийской войне. Мы соблюдали честный нейтралитет, за который Луций Корнелий Сулла не наказал нас. В конце концов, вот мы, последняя пара консулов, выбранных лично им! У нас одинаковый военный опыт. Нельзя сказать, кто из нас засияет ярче на поле боя в Фезулах. В интересах Рима надеяться, что оба мы проявим себя одинаково хорошо, не так ли? Обычная римская практика показывает, что если консулы хотят принять командование согласно директиве Сената, то они должны это сделать. Консулы были направлены Сенатом, консулы взяли на себя командование. Больше сказать нечего.

Но Филипп не унимался. Не выказав ни разочарования, ни гнева, он умело перевел спор в жалобу на явную вражду двух консулов и проиллюстрировал это полусотней конкретных примеров, от обычных разногласий до серьезных стычек. Солнце уже зашло (что означало, что Сенат должен прекратить обсуждения), но и Катул, и Лепид не желали откладывать решение на следующий день, так что писцы Палаты зажгли факелы и Филипп продолжил говорить. Он хорошо рассчитал. К тому времени как Филипп закончит свои разглагольствования, сенаторы практически будут готовы согласиться на все, что угодно, только бы уйти домой, поесть и выспаться.

— Предлагаю, — сказал он наконец, — чтобы каждый консул поклялся, что он не превратит свою армию в инструмент личного мщения другому. Не такая уж великая просьба! Лично мне было бы спокойнее, если бы я знал о подобной клятве.

Лепид устало поднялся с места:

— Мое мнение о твоем предложении, Филипп, следующее: несомненно, это глупейшая вещь, которую я когда-либо слышал! Но если это сделает Палату счастливее и поможет выполнить наше задание быстрее, я готов дать клятву.

— Я тоже согласен, Марк Эмилий, — сказал Катул. — А теперь можно ли нам расходиться по домам?

* * *

— Как ты думаешь, чего добивался Филипп? — спросил Лепид Брута, обедая у него на следующий день.

— Я правда не знаю, — ответил Брут, качая головой.

— А у тебя есть какие-нибудь соображения, Сервилия? — обратился к женщине старший консул.

— Нет, — ответила она, хмурясь. — Мой муж рассказал мне в общих чертах, что говорилось вчера, но я могла бы узнать больше, если бы вы снабдили меня копией записи речи. Конечно, если ее записывали.

Мнение Лепида о политической зоркости Сервилии было так высоко, что он не увидел в этой просьбе ничего необычного и согласился завтра утром дать ей документ — еще до того, как он уедет из Рима вербовать свои четыре легиона.

— Я начинаю думать, — сказал Брут, — что у тебя нет шанса улучшить судьбу городов Этрурии и Умбрии, которые непосредственно не участвовали в войне на стороне Карбона. В Сенате много людей, разделяющих мнение Филиппа, и они не захотят слышать ничего, что ты сможешь им сказать.

Усмирение хотя бы некоторых районов Умбрии имело большое значение для Брута, у которого, после Помпея, было больше всех земли в Умбрии. Он не хотел, чтобы рядом с его владениями располагались солдатские поселения. Эти поселения размещались в основном вокруг Сполетия и Игувия. То, что земли Брута еще не получили ветеранов, произошло благодаря двум факторам: бездействию комиссий, назначенных провести распределение ветеранов, и отправке четырнадцати старых легионов Суллы для службы в Испанию двадцать месяцев назад. Только это второе обстоятельство дало Лепиду возможность вынести на обсуждение свои законы. Если бы все двадцать три легиона Суллы остались в Италии для демобилизации, как планировалось раньше, тогда Сполетию и Игувию пришлось бы встретить полный состав ветеранов.

— То, что вчера говорил Филипп, явилось для всех ударом, — сказал Лепид, краснея от гнева при одном упоминании о вчерашнем. — Я не могу поверить тем идиотам! Я действительно думал, что, ответив Филиппу, одержу победу. Я говорил убедительно, Сервилия, и только по делу! Но они позволили Филиппу обмануть себя и одобрили эту идиотскую клятву, которую мы должны дать сегодня утром в храме Семо Санку!

— Что означает, что они готовы уступать и дальше, — добавила Сервилия. — Меня беспокоит то, что тебя не будет в Палате, чтобы противостоять старому интригану, когда тот примется выступать в следующий раз. А он еще будет говорить! Он что-то замышляет.

— Я не знаю, почему мы называем его старым, — сказал Брут, желавший переменить тему. — Он не так уж и стар — всего пятьдесят восемь. И хотя он выглядит так, словно завтра его хватит апоплексический удар, думаю, что этого не случится. Это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой!

Но Лепид устал от пустых разговоров и вдруг заговорил серьезно.

— Я уезжаю в Этрурию набирать армию, — сказал он. — И хотел бы, чтобы ты как можно скорее присоединился ко мне, Брут. Мы планировали работать одной командой на будущий год, но, думаю, нам надлежит начать действовать совместно сейчас же. В настоящее время в твоем суде нет ничего срочного, что не может подождать до следующего года и до нового судьи. Поэтому я прошу, чтобы ты был моим помощником, старшим легатом. Немедленно.

Сервилия заволновалась:

— Разве разумно вербовать людей в Этрурии? Почему не поехать в Кампанию?

— Потому что Катул опередил меня и взял Кампанию себе. Во всяком случае, мои собственные земли и контакты находятся в Этрурии, а не к югу от Рима. Мне там удобно. Я там многих знаю.

— Но вот что меня беспокоит, Лепид. Я подозреваю, что Филипп продолжит сеять сомнения относительно твоих конечных целей. Нехорошо вербовать солдат в районе, где назревает мятеж.

— Пусть Филипп что хочет, то и делает, — презрительно ответил Лепид.

* * *

Сенат не препятствовал Филиппу. Когда квинктилий перешел в секстилий и вербовка продвигалась полным ходом, Филипп взял себе за правило пристально следить за Лепидом, создав поразительно большую и эффективную сеть агентов. Он не тратил времени на наблюдение за Катулом в Кампании. Тот быстро набрал четыре легиона из числа старых ветеранов Суллы, которым надоела гражданская жизнь и сельское хозяйство. Они жаждали принять участие в новой кампании, да еще недалеко от дома. Беда заключалась в том, что люди, набранные в Этрурии, не являлись ветеранами Суллы. Они были либо совсем зелеными юнцами, либо ветеранами, которые сражались на стороне Карбона и которым удалось оказаться в стороне от общего строя, когда произошло поражение. Большинство людей Суллы, поселенных в Этрурии, предпочли остаться, чтобы защитить свою землю, или ушли в Кампанию, чтобы записаться к Катулу.

Весь сентябрь Филипп гремел в Палате. Тем временем Катул и Лепид, набрав армии, тренировали и обучали их. И в самом начале октября Филипп так утомил Сенат, что тот потребовал, чтобы Лепид вернулся в Рим для проведения курульных выборов. Курьер направился на север в лагерь Лепида у стен Сатурнии. Ответ Лепид прислал с тем же курьером.

«В данный момент я не могу уехать, — смело сообщал Лепид. — Вы должны подождать меня или же назначить вместо меня Квинта Лутация».

Квинту Лутацию Катулу было приказано вернуться из Кампании — но отнюдь не для проведения выборов. В планы Филиппа не входило разрешить это Лепиду. Цетег прочно соединился с Филиппом, и, что бы ни захотел Филипп, все одобрялось тремя четвертями Палаты.

Во всем этом не было никаких выпадов против Фезул, которые заперли ворота и стали ждать развития событий, очень довольные тем, что Рим никак не может решить, что же делать дальше.

Второе послание было отправлено Лепиду с требованием немедленно возвратиться в Рим и провести выборы. Лепид снова отказался. Теперь Филипп и Цетег обратились к Сенату с призывом объявить Лепида мятежником. У них есть доказательства его переговоров с непокорными элементами в Этрурии и Умбрии, и его старший легат, претор Марк Юний Брут, тоже замешан в этом.

Сервилия послала Лепиду письмо:

Кажется, мне удалось узнать, что кроется за поведением Филиппа, хотя я не смогла найти доказательств моих подозрений. Однако поверь, что бы и кто бы ни скрывался за спиной Филиппа, те же люди таятся и за спиной Цетега.

Я внимательно изучила запись той первой речи Филиппа и много раз встречалась со всеми женщинами, которые хоть что-то могут знать, за исключением отвратительной Преции, которая теперь царствует в доме Цетега. Гортензия не в курсе, потому что Катул, ее муж, тоже лишен нужной информации. Но я наконец получила очень важные сведения от Юлии, вдовы Гая Мария. Представляешь, как широко я раскинула сети в своем расследовании!

Ее бывшая невестка, Муция Терция, теперь замужем за молодым выскочкой из Пицен, Гнеем Помпеем, который имеет наглость называть себя Магном, Великим! Он не член Сената, но очень богат, очень нахален и жаждет отличиться. Я должна была соблюдать осторожность, чтобы у Юлии не сложилось впечатления, будто я что-то выпытываю. Но она откровенна с теми, кому доверяет. И она была откровенной со мной — благодаря верности отца моего мужа Гаю Марию, которого, как ты помнишь, он сопровождал в ссылку во время первого консульства Суллы.

Оказывается, Юлия ненавидит Филиппа с тех пор, как он продался Гаю Марию много лет назад. Гай Марий презирал этого человека, даже используя его. Так что во время моего третьего визита (я подумала, что сначала необходимо завоевать полное доверие Юлии, прежде чем я упомяну Филиппа намеренно, а не мимоходом) я завела разговор о сегодняшнем положении дел и о возможных мотивах Филиппа, которые заставили его напасть на тебя. И Юлия рассказала… Из того, что сказала ей Муция Терция во время своего последнего приезда в Рим, Юлия поняла: теперь Филипп на службе у Помпея! И Цетег — тоже!

Больше я не расспрашивала. Да и не было необходимости. Со времени той первой речи Филипп без устали твердит о специальном пункте Суллы, который дает Сенату право искать командующего или губернатора вне Сената — при условии, что среди сенаторов не найдется подходящего человека. Все еще не понимаешь, какое отношение это может иметь к сегодняшней ситуации? Признаюсь, я тоже не понимала! Пока не села и не обдумала поведение Филиппа за последние тридцать с лишним лет.

Я поняла, что Филипп просто работает на своего очередного хозяина, если его сегодняшний хозяин действительно Помпей. Филипп — не Гай Гракх и не Сулла. Он не может самостоятельно выработать стратегию, с помощью которой мог бы манипулировать Сенатом таким образом, чтобы Сенат освободил вас обоих от кампании против Фезул и вместо вас назначил Помпея. Он, наверное, очень хорошо знает, что Сенат не сделает этого ни при каких обстоятельствах, — слишком много способных военачальников сидят сейчас в Сенате. Если оба консула потерпят неудачу, Лукулл готов занять освободившееся место, а он в этом году является претором, так что уже облечен властью.

Нет, Филипп просто как можно энергичнее мутит воду, что бы иметь возможность напомнить Сенату, что поправка Суллы о специальном назначении существует. И я полагаю, Цетег хочет поддержать его, потому что тоже каким-то образом попал в сети Помпея. Явно не из-за денег! Но существуют и другие причины, помимо денег, а причины у Цетега могут быть любые!

Поэтому, мой дорогой Лепид, мне кажется, что ты в некоторой степени случайная жертва. Твоя смелость, с которой ты отстаиваешь то, во что веришь, дала Филиппу повод. И он использует этот повод, чтобы оправдать колоссальную сумму, которую платит ему Помпей. Он просто лоббирует интересы человека, который, не являясь сенатором, считает целесообразным иметь сильную фракцию в Сенате на тот случай, если понадобятся его услуги.

Конечно, я могу и ошибаться. Но я так не думаю.

— В этом намного больше смысла, чем во всем, что я слышал, — сказал Лепид мужу своего корреспондента, после того как громко прочел письмо Бруту.

— Я согласен с Сервилией, — отозвался потрясенный Брут. — Вряд ли она неправа. Она редко ошибается.

— Итак, мой друг, что же мне делать? Возвратиться в Рим, как послушному мальчику, провести курульные выборы и затем впасть в небытие? Или попытаться сделать то, чего от меня ждут лидеры Этрурии, и повести их на Рим открытым мятежом?

Этот вопрос Лепид задавал себе много раз с тех пор, как примирился с фактом, что Рим никогда не позволит ему восстановить Этрурию и Умбрию до некоего подобия процветания. Им двигала гордыня и определенное желание выделиться из толпы, даже если это толпа бывших консулов Рима. Со смертью жены ценность его собственной жизни упала в его глазах так низко, что уже почти ничего не значила. Он до сих пор не понял, почему она покончила с собой. А причина заключалась в том, что их сыновья в таком случае не будут подвергаться политическим репрессиям когда-либо в будущем. Сципион Эмилиан и Луций искренне любили отца, а младший Марк был еще ребенком. Именно младший поддержал традицию Лепидов — мальчик, родившийся в сорочке. Все знали: это явление означает, что он будет одним из любимцев Фортуны, долгожителем. Так зачем же Лепиду волноваться за своих сыновей?

У Брута дилемма была немного другая, хотя он не боялся поражения. Нет, то, что привлекало Брута в Этрурии, составляло кульминацию восьми лет его брака с патрицианкой Сервилией: он знал, что она считает его обычным, неинтересным человеком, не возбуждающим, бесхребетным, ничтожным. Он не любил ее, но годы шли, и его друзья и коллеги все более и более ценили ее мнение в политических вопросах. Он понял, что в этой женщине скрывается уникальная личность, чье одобрение много значит для него. Например, в данной ситуации она написала не ему, а консулу Лепиду, пренебрегая им, своим мужем. И Бруту было стыдно. Как он теперь понял, ей тоже было стыдно. Если ему нужно реабилитироваться в ее глазах, он должен совершить что-то смелое, высоко принципиальное, выдающееся. И Брут наконец ответил на вопрос Лепида:

— Думаю, ты должен попытаться сделать то, что хотят от тебя старейшины, и повести Этрурию и Умбрию на Рим.

— Хорошо, — сказал Лепид. — Я поведу их, но не в этом году, а когда освобожусь от этой дурацкой клятвы.

* * *

Когда наступили календы января, Рим не получил курульных магистратов. Выборов не было. В последний день старого года Катул собрал Сенат и сообщил, что завтра Сенат должен отослать фасции в храм Венеры Либитины и назначить первого интеррекса. Этот временный верховный магистрат назначается только на пять дней как хранитель Рима. Он должен быть патрицием, лидером своей декурии сенаторов, а первый интеррекс — еще и старейшим патрицием в Сенате. На шестой день его сменит второй старейший патриций в Палате, также лидер своей декурии. Второй интеррекс и будет проводить выборы.

Итак, на рассвете первого дня нового года Сенат официально назначил Луция Валерия Флакка, принцепса Сената, первым интеррексом, а те, кто намеревались выставить свои кандидатуры на должности консулов и преторов, засуетились, в спешке собирая голоса. Интеррекс послал резкое письмо Лепиду, приказывая тому оставить свою армию и немедленно возвратиться в Рим, напоминая, что он клялся не поворачивать свои войска против коллеги.

В полдень на третий день пятидневного срока Флакка, принцепса Сената, Лепид прислал ответ:

Хотел бы напомнить тебе, принцепс Сената, что я теперь проконсул, а не консул. И что я был верен клятве, от которой теперь освободился, будучи проконсулом. Я с радостью оставлю мою консульскую армию, но напоминаю тебе, что теперь я проконсул и должен иметь свою проконсульскую армию, и эту проконсульскую армию я уже не оставлю. Поскольку моя консульская армия состояла из четырех легионов, а моя проконсульская армия также состоит из четырех легионов, очевидно, что я не должен отдавать ничего.

Однако я хочу возвратиться в Рим при следующих обстоятельствах: конфискованные земли по всей Италии будут возвращены их изначальным владельцам до последнего югера; права и имущество сыновей и внуков проскрибированных будут им возвращены: все функции плебейских трибунов будут восстановлены.

— Вот это, — сказал Филипп членам Сената, — даже самому тупому сенатору должно показать, что намерен предпринять Лепид! Чтобы дать ему то, что он требует, мы должны будем пункт за пунктом уничтожить всю конституцию Луция Корнелия Суллы, с таким трудом принятую. И Лепид очень хорошо знает, что мы этого не сделаем. Этот его ответ равносилен объявлению войны. Поэтому я умоляю Сенат принять senatus consultum de re publica defendenda.

Но это предложение требовало объективного обсуждения, поэтому Сенат не провел свой чрезвычайный декрет до последнего дня срока полномочий первого интеррекса — Флакка. По прошествии этого времени власть защищать Рим от Лепида официально перешла к Катулу, которому приказали возвратиться к своей армии и готовиться к войне.

В шестой день января Флакк, принцепс Сената, сложил с себя обязанности, и Сенат назначил второго интеррекса, Аппия Клавдия Пульхра, все еще остававшегося в Риме, — он выздоравливал после долгой болезни. А так как Аппий Клавдий чувствовал себя намного лучше, он с головой ушел в работу: предстояло созвать Центуриатное собрание и провести курульные выборы. Он объявил, что это произойдет за Сервиевой стеной на Авентине через два дня. Этот участок находится за пределами померия, но хорошо защищен от любых военных действий Лепида.

— Странно, — сказал Катул Гортензию перед отправлением в Кампанию, — что после стольких лет, когда мы были лишены радости свободных выборов наших магистратов, стало так трудно провести выборы вообще. Словно мы уже привыкли позволять кому-то делать за нас все, как мать за своих детей.

— Это, — холодно ответил Гортензий, — просто фантастическая трескотня, Квинт! Самое большее, что я могу предположить, — это чрезвычайное совпадение. В первый же год свободных выборов наших магистратов мне приходится критиковать консула, который проигнорировал основополагающие принципы своей должности. Теперь мы проведем эти выборы, и правление Римом в будущем будет осуществляться так, как осуществлялось всегда!

— Тогда будем надеяться, — сказал оскорбленный Катул, — что выборщики проголосуют так же мудро, как это всегда делал Сулла!

Но последнее слово осталось за Гортензием:

— Ты совсем забыл, мой дорогой Квинт, что сам Сулла выбрал Лепида!

В целом лидеры Сената (включая Катула и Гортензия) остались довольны выборщиками. Старшим консулом стал Децим Юний Брут, пожилой человек, малоподвижный, но способный, а младшим — не кто иной, как Мамерк. Ясное дело, все избиратели держались чрезвычайно высокого мнения о Коттах — как и Сулла. На прошлый год Сулла выбрал Гая Аврелия Котту одним из преторов, а в этом году голосующие вернули его брата Марка Аврелия Котту на преторскую должность, и жребий сделал его praetor peregrinus — претором по делам иностранцев.

Оставшийся в Риме, чтобы посмотреть, кто возвратился, Катул быстро предложил предоставить верховное командование в войне против Лепида новым консулам. Как он и ожидал, Децим Брут отказался — по причине возраста и отсутствия необходимого военного опыта. Мамерк был вынужден согласиться. Недавно достигнув сорока четырех лет, Мамерк имел хороший послужной список. Он воевал под началом Суллы во всех его кампаниях. Но непредвиденные события и Филипп словно сговорились против Мамерка. Луций Валерий Флакк, принцепс Сената, скоропостижно скончался на следующий день после того, как окончились его полномочия в качестве интеррекса, и Филипп предложил назначить Мамерка временным принцепсом Сената.

— Нам не обойтись без лидера Палаты, — сказал Филипп, — хотя назначать принцепсов всегда было обязанностью цензоров. По традиции, принцепсом всегда становился старейший патриций в Сенате. Однако согласно закону цензоры имеют право призывать любого сенатора, кого посчитают подходящим. Теперь у нас в Сенате старейший патриций — Аппий Клавдий Пульхр. Но его здоровье оставляет желать лучшего. И в любом случае он направляется в Македонию. Нам нужен другой лидер Палаты — молодой, здоровый. И присутствующий в Риме! Пока мы не выберем двух цензоров, я предлагаю назначить Мамерка Эмилия Лепида Ливиана временно исполняющим обязанности принцепса Сената. Я также предлагаю, чтобы он остался в Риме — до тех пор, пока все не уляжется. Отсюда следует, что Квинт Лутаций Катул должен сохранить за собой командование.

— Но я еду в Ближнюю Испанию губернатором! — выкрикнул Катул.

— Невозможно, — резко прервал его Филипп. — Предлагаю считать нашего великого понтифика Метелла Пия, срок которого в Дальней Испании продлен, губернатором также и Ближней Испании, пока мы не пришлем туда нового правителя.

Поскольку все были только за предложение, которое удерживало понтифика-заику вдали от Рима и религиозных церемоний, Филипп добился своего. Палата уполномочила Метелла Пия управлять Ближней Испанией и своей собственной провинцией, сделала Мамерка исполняющим обязанности принцепса Сената и утвердила Катула командующим в войне против Лепида. Весьма разочарованный, Катул отправился в Кампанию собирать свои легионы, а Мамерк, тоже разочарованный, остался в Риме.

* * *

Через три дня пришло известие, что Лепид собрал свои четыре легиона и что его легат Брут уехал в Италийскую Галлию, чтобы разместить два ее гарнизонных легиона в Бононии, на пересечении Эмилиевой и Анниевой дорог, где они заняли выгодную позицию. Все ожидали, что Клузий и Арретий, по-прежнему подумывающие о восстании из-за того, что они пострадали от потери своих земельных наделов, помогут Бруту соединиться с Лепидом и предотвратят любую попытку Катула помешать этому соединению.

[Карта 10 - "Северная Италия и южная часть Италийской Галлии, часть 3"][11]

И тут выступил Филипп:

— Наш верховный командующий Квинт Лутаций Катул находится южнее Рима — фактически он еще не покинул Кампанию. Лепид движется на юг уже из Сатурнии и может помешать нашему командующему послать часть своих войск, чтобы разделаться с Брутом в Италийской Галлии. Кроме того, я думаю, нашему командующему понадобятся все его четыре легиона, чтобы сдержать Лепида. Значит, нам необходимо как-то справиться с Брутом, который держит в руках ключ к успеху Лепида. С Брутом следует поступить очень умно. Но как? В настоящий момент у нас нет в Италии других легионов, а два легиона в Италийской Галлии принадлежат Бруту. Даже Лукулл — был бы он в Риме, вместо того чтобы ехать в свою провинцию Африку! — не смог бы собрать хотя бы два легиона достаточно быстро, чтобы выступить против Брута.

Палата слушала мрачно, осознавая, что годы гражданского несогласия не кончились только потому, что Сулла провозгласил себя диктатором и приложил все усилия к тому, чтобы с помощью своих законов предотвратить очередной поход на Рим. Еще и года не минуло со дня смерти Суллы — и вот другой человек движется во главе легионов, чтобы объявить свою волю несчастной родине. Все дороги Италии вооружились против города, к которому италики стремились принадлежать — страстно и любым способом. Вероятно, имелись среди сенаторов люди достаточно честные, чтобы признать свою вину в том, что Рим оказался в таком положении. Но ни один из них не сказал этого вслух.

Вместо этого все уставились на Филиппа, словно на спасителя, доверяя ему найти выход.

— Есть один человек, кто может сразу сковать Брута, — самодовольно поведал Филипп. — У него есть войско отцовских ветеранов, работающее на него в Северном Пицене и Умбрии. Оттуда до Брута куда ближе, чем из Кампании! В прошлом он показал себя преданным слугой Рима, каким был и его отец. Я говорю, конечно, о молодом всаднике Гнее Помпее Магне — победителе при Клузии, победителе в Сицилии, победителе в Африке и Нумидии. Недаром Луций Корнелий Сулла разрешил этому молодому всаднику отметить триумф! Он — наша самая большая надежда! Он в состоянии справиться с Брутом за несколько дней!

Только что назначенный временный принцёпс Сената шевельнулся в своем курульном кресле, хмурясь.

— Гней Помпей не член Сената, — сказал Мамерк, — и мне не нравится идея отдать командование кому-то не из состава Сената.

— Я полностью согласен с тобой, Мамерк Эмилий, — немедленно отреагировал Филипп. — Никому это не понравится. Но можете ли вы предложить лучшую кандидатуру? Конституция предоставляет нам право в экстренном случае искать человека с военным опытом вне Сената. И этого человека нам дал не кто иной, как сам Сулла. Не было более консервативного политика, чем Сулла, не было человека, более приверженного сохранению mos maiorum. Но он предвидел такую ситуацию — и он дал нам такого человека.

Филипп стоял возле своего стула (согласно распоряжению Суллы касательно выступающих в Сенате), но все же медленно повернулся кругом, чтобы осмотреть сенаторов, заседающих по обеим сторонам Палаты. Как оратор Филипп сильно вырос по сравнению с той порой, когда он уничтожал Марка Ливия Друза. В эти дни не было ни нелепых вспышек раздражения, ни брани.

— Почтенные отцы, — торжественно продолжил он, — мы не можем тратить время на дебаты. Пока я говорю, Лепид уже идет на Рим. Могу ли я со всем уважением просить старшего консула Децима Юния Брута выступить с предложением в Палате? А именно: чтобы этот орган уполномочил Гнея Помпея Магна поднять свои старые легионы и сразиться с Марком Юнием Брутом во имя Сената и Народа Рима. Далее, чтобы этот орган дал статус пропретора всаднику Гнею Помпею Магну.

Децим Брут открыл было рот, чтобы согласиться, но Мамерк помешал ему, положив ладонь на руку старшего консула.

— Я согласен с твоим предложением и поставлю его на голосование, Децим Юний, — сказал он, — но только после того, как Луций Марк Филипп пояснит нам одну свою фразу. Он сказал «поднять свои старые легионы», вместо того чтобы уточнить, сколько именно легионов намерен выставить Помпей. Не имеет значения, насколько выдающимся может быть послужной список Гнея Помпея. Он не член Сената! Ему нельзя поручать собирать легионы во имя Рима, каким бы великим он себя ни считал. Я требую, чтобы было точно определено количество легионов, которые Палата поручает собрать Гнею Помпею. И еще я хочу сказать, что число легионов должно быть ограничено двумя. У Брута, губернатора Италийской Галлии, всего два легиона сравнительно неопытных солдат — постоянный гарнизон той провинции. Чтобы справиться с Брутом, достаточно всего двух легионов Помпеевых ветеранов.

Эта открытая оппозиция не понравилась Филиппу, но он посчитал разумным согласиться. Мамерк был тем медлительным, упорным типом, кому как-то всегда удавалось привлечь на свою сторону массу сенаторских дурней. К тому же он был женат на дочери Суллы.

— Прошу прощения у Палаты! — воскликнул Филипп. — Я поступил глупо! Благодарю нашего уважаемого принцепса Сената за его своевременное замечание. Конечно, я хотел сказать «два легиона». Пусть запишут в предложении Сената, Децим Юний, именно это количество легионов.

Предложение было записано и прошло с одним голосом «против». Цетег потянулся, зевнул — сигнал для всех на задних скамьях, чтобы они голосовали «за». А так как предложение касалось войны, сенаторская резолюция имела силу закона. В войне и в иностранных делах другие собрания римского народа голоса больше не имели.

* * *

В конце концов, это был политический маневр, скоротечная маленькая война, едва ли заслуживающая такого названия. Хотя Лепид выступил на Рим значительно раньше, чем Катул покинул Кампанию, все же Катул достиг Рима прежде соперника и занял Марсово поле. Когда Лепид появился в Затибрском районе (он пришел по улице Аврелии), Катул перегородил все переправы и тем самым заставил Лепида перебраться на север, к Мульвиеву мосту. Таким образом, получилось, что две армии столкнулись на северо-восточной стороне Длинной улицы под Сервиевой стеной у Квиринальского холма. В этом месте произошло главное сражение. Несколько яростных стычек могли привести к поражению Катула, но Лепид оказался безнадежно плохим тактиком, не умеющим разумно развернуть свои силы и совершенно не способным побеждать.

Час спустя Лепид спешно отошел к Мульвиеву мосту, подгоняемый Катулом. Севернее Фреген он остановился и вновь сразился с Катулом, но все кончилось его бегством в Коссу. От Коссы ему удалось бежать в Сардинию в сопровождении двадцати тысяч своей пехоты и полутора тысяч кавалерии. Его намерением было переформировать свою армию в Сардинии, а потом возвратиться в Италию и попробовать снова. С ним отправились его средний сын Луций, экс-губернатор при Карбоне Марк Перперна Вейентон и сын Цинны. Но старший сын Лепида, Сципион Эмилиан, отказался покинуть Италию. Вместо этого он забаррикадировался со своим легионом внутри старой неприступной крепости на горе Альбан, господствующей над Бовиллами, и там приготовился к осаде.

Громко разрекламированного возвращения в Италию из Сардинии так и не произошло. Губернатор Сардинии, некий Луций Валерий Триарий, был старым союзником Лукулла. Он отчаянно сопротивлялся оккупации Лепида. А затем в апреле того несчастного года Лепид умер — еще в Сардинии. Его войска твердили, что умер он от разрыва сердца, тоскуя по своей умершей жене. Перперна Вейентон и сын Цинны сели на корабль и переправились из Сардинии в Лигурию, чтобы оттуда повести свои двадцать тысяч пехоты и полторы тысячи кавалерии по Домициевой дороге в Испанию к Квинту Серторию. С ними был Луций, средний сын Лепида.

Старший, Сципион Эмилиан, оказался самым компетентным в военном деле. Некоторое время он держался с повстанцами в Альба Лонга, но в конце концов был вынужден сдаться. Получив приказ Сената, Катул казнил его.

Поскольку от Лепида не приходило никаких известий, Брут держал два своих легиона в Италийской Галлии на главном перекрестке Бононии. И таким образом он позволил Помпею опередить себя. Тот уже, конечно, мобилизовал все свои войска, когда Филипп обеспечивал ему специальное назначение в Сенате. Но вместо того чтобы привести два легиона из Пицена в Аримин, а потом углубиться внутрь страны по Эмилиевой дороге, Помпей решил идти по Фламиниевой дороге к Риму. На перекрестке с Кассиевой дорогой, ведущей к северу от Арретия и оттуда в Италийскую Галлию, Помпей повернул на Кассиеву дорогу. Сделав это, он помешал Бруту соединиться с Лепидом — в том случае, если Брут действительно планировал это.

Когда Брут услышал о приближении Помпея, он отступил в Мутину. Этот большой, хорошо укрепленный город был полон клиентов Эмилиев, Лепида и Скавра. Поэтому он с радостью приветствовал Брута. Помпей прибыл в должное время. Мутина была окружена и держалась, пока Брут не услышал о поражении и побеге Лепида и о его смерти в Сардинии. Как только стало ясно, что войска Лепида переданы Квинту Серторию в Испании, Брут впал в отчаяние. Вместо того чтобы подвергать Мутину дальнейшей опасности, он сдался.

— Это разумно, — сказал ему Помпей, войдя в город.

— И разумно, и целесообразно, — устало согласился Брут. — Боюсь, Гней Помпей, что я по натуре не военный человек.

— Что правда, то правда.

— Но я с честью встречу смерть.

Красивые голубые глаза Помпея стали даже больше, чем всегда.

— Смерть? — безразличным тоном переспросил он. — В этом нет необходимости, Марк Юний Брут! Ты свободен. Можешь идти.

Теперь настала очередь Брута удивиться:

— Свободен? Ты не шутишь, Гней Помпей?

— Нисколько! — весело ответил Помпей. — Но это не значит, что ты вправе снова организовать сопротивление! Просто ступай домой.

— Тогда, с твоего разрешения, Гней Помпей, я отправлюсь в свои владения в Западной Умбрии. Надо успокоить там мой народ.

— Я не против! В Умбрии и у меня есть земля.

Но после того как Брут выехал из ворот Мутины, Помпей послал за одним из своих легатов, человеком по имени Геминий, родом из Пицен, низкого происхождения и низкого ранга. Помпею не нравились подчиненные, чье положение в жизни было равно его собственному.

— Я удивлен тем, что ты отпустил его, — сказал Геминий.

— Я должен был его отпустить! Мое положение в Сенате еще не настолько высоко, чтобы я мог приказать казнить Юния Брута без убедительных доказательств. Даже если у меня власть пропретора. Поэтому ты должен найти для меня эти убедительные доказательства.

— Только скажи, чего ты хочешь, Магн, и это будет сделано.

— Брут говорит, что уедет в свои поместья в Умбрии. Но он направляется на северо-запад по Эмилиевой дороге! Я бы сказал, это неправильный путь, не так ли? Может, он пойдет через всю страну. Или может быть, он ищет новое войско. Я хочу, чтобы ты сейчас же последовал за ним с отрядом кавалерии — пяти эскадронов достаточно, — сказал Помпей, ковыряя в зубах деревянной щепкой. — Подозреваю, он будет набирать войска. Вероятно, в Регии Лепиде. Твоя задача — арестовать его и казнить, как только он даст повод заподозрить его в предательстве. Так у нас не останется сомнений в том, что он — двойной предатель, и никто в Риме не сможет возразить, когда он умрет. Понял, Геминий?

— Абсолютно.

Чего Помпей не объяснил Геминию, так это основную причину, по которой дал Бруту второй шанс. Крошка Мясничок хотел командовать в Испании в войне против Сертория. И его шансы получить командование станут намного выше, если он найдет причину не распускать войско. Если он сможет показать, что Италийская Галлия потенциально мятежна именно вдоль Эмилиевой дороги, тогда у него будет оправдание не уходить оттуда со своей армией даже теперь, когда война окончена. Он будет достаточно далеко от Рима, чтобы не казаться Сенату угрозой, но все же вооруженный. И готовый идти на Испанию.

Геминий сделал именно то, что ему было велено. Когда Брут прибыл к городу Регий Лепида, стоявшему на некотором расстоянии к северо-западу от Мутины, он встретил радушный прием. Судя по названию места, его населяли клиенты семьи Эмилиев Лепидов, и, естественно, они готовы были драться за Брута, стоило тому лишь захотеть. Но прежде чем Брут смог ответить, Геминий и его пять эскадронов кавалерии въехали в открытые ворота. Там, на форуме Регия, Геминий публично объявил Марка Юния Брута врагом Рима и отрубил ему голову.

Голову отправили Помпею в Мутину с короткой запиской от Геминия, где говорилось, что он застал Брута в момент организации нового восстания и что, по мнению Геминия, Италийская Галлия ненадежна.

И Помпей послал доклад в Сенат.

В настоящее время я считаю своим долгом разместить в Италийской Галлии мои два легиона ветеранов. Войска, которыми командовал Брут, я распустил как нелояльные, но не наказал их, а лишь забрал у них оружие и доспехи. И конечно, их штандарты. Я считаю поведение Регия симптомом общего волнения севернее границы и надеюсь, что это объясняет мое решение остаться.

Я не послал голову предателя Брута с этим докладом, потому что он в момент своей смерти был губернатором с полномочиями пропретора и я не думаю, что Сенат захочет выставить его голову на ростре. Вместо этого я отправил его прах вдове для надлежащего погребения. В этом, надеюсь, я не ошибся. В мои планы не входило казнить Брута. Он сам навлек на себя смерть. Могу ли я со всем почтением просить, чтобы мои полномочия продлили на некоторое время? Я буду полезен здесь, в Италийской Галлии, сохраняя провинцию для Сената и народа Рима.

Благодаря умелому руководству Филиппа Сенат провозгласил всех участвовавших в восстании Лепида sacer — «обреченными подземным богам», то есть попросту проклятыми; но так как в памяти римлян еще сохранились ужасы проскрипций, наказание не распространилось на членов семей мятежников. Вдова Марка Юния Брута с грубым глиняным горшком, где хранился прах ее мужа, могла чувствовать себя спокойной. Состояние ее шестилетнего сына было сохранено, и теперь ей следовало позаботиться о том, чтобы впоследствии, когда сын ее вырастет, он не питал отвращения к политике.

Сервилия сообщила ребенку о смерти его отца таким образом, чтобы он понял: он никогда не должен будет восхищаться убийцей своего отца или помогать ему — Гнею Помпею Магну, выскочке из Пицена. Мальчик слушал, серьезно кивая головой. Если известие о том, что у него больше нет отца, и опечалило его, то он не подал виду.

Он еще не достиг того возраста, когда начинают быстро расти, и оставался хилым маленьким мальчиком с длинными тонкими ножками и пухлым лицом. Очень темные волосы и глаза, смуглая кожа — это придавало ребенку определенную миловидность, которую одурманенная любовью мать считала красотой. Воспитатель очень высоко оценивал способности маленького Брута к чтению, письму и счету (но при этом учитель ни словом не обмолвился о том, что маленький Брут полностью лишен природной склонности к учению и воображения). Естественно, Сервилия не хотела посылать Брута в школу с другими мальчиками. Он слишком чувствительный, слишком умный, слишком драгоценный — кто-нибудь может начать дразнить его!

Только три члена семьи пришли выразить соболезнования Сервилии, хотя, если честно, двое из них даже не были близкими родственниками.

После того как последние из их многочисленных родителей, бабушек, дедушек и прочей родни умерли, дядя Мамерк, единственный оставшийся в живых человек, связанный с ними кровными узами, отдал шестерых осиротевших детей своего брата и сестры под опеку двоюродной сестры Сервилия Цепиона и ее матери. Эти две женщины, Гнея и Порция Лициниана, теперь и явились с визитом — любезность, без которой Сервилия вполне могла бы обойтись. Гнея осталась угрюмой и молчаливой женщиной, полностью подчинявшейся своей властной матери. В свои тридцать она сделалась еще более уродливой и плоскогрудой, чем была в молодости. Порция Лициниана взяла на себя инициативу в разговоре, как делала всегда.

— Сервилия, я никогда не думала увидеть тебя вдовой в таком возрасте! — сказала эта ужасная дама. — Мне всегда казалось удивительным, что Сулла помиловал твоего мужа и его отца и не внес их в проскрипционные списки. Впрочем, я предполагала, что это из-за тебя. Было бы ужасно — даже для Суллы! — проскрибировать тестя племянницы своего собственного зятя, но он должен был сделать это. Старый Брут был предан Гаю Марию, а потом Карбону. Должно быть, брак его сына с тобой спас их обоих. А ты думала, что для сына старого Брута это послужит уроком, да? Но нет! Он уехал служить такому идиоту, как Лепид! Любой сколько-нибудь смыслящий в политике увидел бы, что это дело никогда не выгорит.

— Вот уж точно, — равнодушно молвила Сервилия.

— Прими и мои соболезнования, — хмуро внесла лепту Гнея.

Во взгляде, которым Сервилия удостоила это бедное создание, не было ни любви, ни жалости. Сервилия презирала ее, хотя и не так, как ее мать.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила Порция Лициниана.

— Как можно скорее выйду замуж.

— Снова замуж! Для женщины твоего положения это неприлично. Вот я, например, вновь не вышла замуж, когда овдовела.

— Наверно, никто не выразил желания, — сладким голосом произнесла Сервилия.

Какой бы толстокожей ни была Порция Лициниана, тем не менее она ощутила болезненность укола и величественно поднялась со стула.

— Я выполнила мой долг и выразила соболезнование, — проговорила она. — Пойдем, Гнея, нам пора. Мы не должны мешать Сервилии в ее поисках нового мужа.

— Скатертью дорога, старые verpa! — сказала Сервилия, когда они ушли.

Таким же нежеланным, как Порция Лициниана и Гнея, был и ее третий посетитель, который прибыл вскоре после их ухода. Самый молодой из шестерых друзовских сирот, Марк Порций Катон был сводным братом Сервилии по матери, сестре Друза и Мамерка.

— Мой брат Цепион тоже пришел бы, — сказал молодой Катон жестким, немелодичным голосом, — но его нет в Риме, он с армией Катула — в чине контубернала, если ты знаешь, что это такое.

— Я знаю, что это такое, — мягко сказала Сервилия.

Толстокожесть Порции Лицинианы была истинным шелком по сравнению с непробиваемостью Марка Порция Катона, так что сия колкость была проигнорирована. Теперь ему исполнилось шестнадцать лет, он стал мужчиной, но все еще жил под опекой Гней и ее матери, как и его сестра Порция. Некоторое время назад Мамерк продал дом Друза. Они все обитали сейчас в доме отца Катона.

Из-за массивного, острого как лезвие, орлиного носа Катона никак нельзя было назвать красивым. Однако это был весьма привлекательный юноша, с чистой кожей, большими, выразительными глазами мягкого серого цвета, коротко остриженными каштановыми волосами и хорошо очерченным ртом. Но для Сервилии он был сущим чудовищем — шумливый, не желающий учиться, бесчувственный и неуживчиво задиристый. Младший Катон был как бельмо на глазу у своих старших братьев и сестер еще с того времени, как начал ходить и говорить.

Между ними было десять лет разницы, они родились от разных отцов. Сервилия была патрицианкой, чей род восходил к эпохе римских царей, в то время как Катонова ветвь тянулась к кельтиберской рабыне Салонии, второй жене Катона Цензора. Для Сервилии этот позор, которым ее мать запятнала свою семью и семью ее мужа, был невыносим, и она видеть не могла ни одного из своих троих младших родственников без того, чтобы не стискивать зубы от ярости и стыда.

Вряд ли Катон чувствовал какое-либо социальное клеймо. Он непомерно гордился прапрадедом Цензором и считал свою родословную безупречной. Поскольку аристократический Рим простил Катону Цензору его второй брак (женитьба на бывшей рабыне была чем-то вроде хитрой мести снобу-сыну от первой жены, Лициний), молодой Катон мог надеяться на карьеру в Сенате и весьма вероятно на консульство.

— Дядя Мамерк, оказывается, выбрал тебе неподходящего мужа, — заметил Катон.

— Это не так, — ровным голосом возразила Сервилия. — Он очень подходил мне. В конце концов, он был из Юниев Брутов. Плебей, может быть, но безупречен.

— Почему ты никогда не поймешь, что происхождение значит куда меньше, чем поступки человека? — удивленно спросил Катон.

— Не меньше, а неизмеримо больше.

— Ты невыносимый сноб!

— Да, это так. И благодарю богов за это.

— Ты погубишь своего сына.

— Это еще посмотрим.

— Когда он немного подрастет, я заберу его под свое крыло. Это выбьет из него все социальные претензии.

— Только через мой труп.

— А как ты меня остановишь? Мальчик не может быть навечно пришит к твоему подолу! Поскольку у него нет отца, я возьму на себя его обязанности.

— Ненадолго. Я снова выйду замуж.

— Повторный брак не к лицу аристократке! Я скорее подумал бы, что ты намерена подражать Корнелии, матери Гракхов.

— Я слишком благоразумна. Римская аристократка из рода патрициев обязана иметь мужа, чтобы гарантировать свое превосходство. Конечно, мужа такого же знатного, как она.

Катон засмеялся — словно заржал.

— Ты хочешь сказать, что собираешься выйти замуж за какого-нибудь высокорожденного фигляра вроде Друза Нерона?

— Это моя сестра Лилла замужем за Друзом Нероном.

— Они не нравятся друг другу.

— Я очень переживаю за них.

— Я женюсь на дочери дяди Мамерка, — самодовольно сообщил Катон.

Сервилия удивленно уставилась на него и фыркнула:

— Не выйдет! Несколько лет назад Эмилия Лепида была обручена с Метеллом Сципионом, когда дядя Мамерк находился с его отцом, Пием, в армии Суллы. И по сравнению с Метеллом Сципионом, Катон, ты — сморчок!

— Это ничего не значит. Пусть Эмилия Лепида и была помолвлена с Метеллом Сципионом, но она не любит его. Они все время ссорятся. И к кому она повернется, когда он сделает ее несчастной? Ко мне, конечно! А я женюсь на ней, будь уверена!

— Неужели нет ничего под солнцем, что сможет пробить твое невероятное самодовольство? — воскликнула Сервилия.

— Если и есть, я этого не встречал, — ответил он невозмутимо.

— Не беспокойся, где-нибудь это тебя поджидает.

Новый взрыв смеха-ржания:

— Надеешься?

— Я не надеюсь. Я знаю.

— Моя сестра Порция уже пристроена, — сказал Катон, не желая менять тему, просто сообщая новую информацию.

— Конечно, за Агенобарба. Молодой Луций?

— Ты права. Молодой Луций. Он мне нравится! Это человек с правильными понятиями.

— Такой же выскочка, как и ты.

— Я ухожу, — сказал Катон и поднялся.

— Скатертью дорога! — снова произнесла Сервилия, но теперь уже в лицо гостю, а не за его спиной.

Таким образом, Сервилия в ту ночь отправилась в свою пустую постель со смешанным чувством уныния и решимости. Значит, они не одобряют ее желания снова выйти замуж, да? Значит, все они считают ее конченой и с ней теперь можно не считаться?

— Ошибаются! — громко крикнула она и заснула.

Утром она пошла навестить дядю Мамерка, с которым всегда ладила.

— Ты — душеприказчик моего мужа, — сказала она. — Я хочу знать, в каком состоянии мое приданое.

— Оно все еще твое, Сервилия, но тебе не нужно его тратить сейчас, когда ты вдова. Марк Юний Брут оставил тебе достаточно денег, чтобы ты была обеспечена, а его сын теперь очень богатый мальчик.

— Я не думаю оставаться одинокой, дядя. Я хочу снова выйти замуж, если ты сможешь найти мне подходящего мужа.

Мамерк удивился:

— Быстро же ты решила.

— Нет смысла откладывать.

— Ты не можешь выйти замуж, пока не пройдут девять месяцев, Сервилия.

— Это дает тебе уйму времени, чтобы подобрать кого-нибудь получше, — сказала вдова. — Он должен быть, по крайней мере, хорошего происхождения и богат, как Марк Юний, но немного моложе.

— Сколько тебе сейчас лет?

— Двадцать семь.

— Значит, ему должно быть около тридцати?

— Это было бы идеально, дядя Мамерк.

— Конечно, не охотник за приданым.

— Не охотник за приданым!

Мамерк улыбнулся:

— Хорошо, Сервилия. Я начну наводить справки от твоего имени. Это нетрудно. Твое происхождение превосходно, твое приданое двести талантов, и ты доказала, что можешь рожать. Твой сын не будет финансовым бременем для твоего нового мужа, да и ты тоже. Думаю, нам удастся решить эту проблему.

— Кстати, дядя, — добавила Сервилия, поднимаясь, чтобы уйти, — тебе известно, что молодой Катон положил глаз на твою дочь?

— Что?

— Молодой Катон положил глаз на Эмилию Лепиду.

— Но она уже обручена — с Метеллом Сципионом.

— Я так и сказала Катону, но он, кажется, не считает это обручение препятствием. Не думаю, что Эмилия Лепида всерьез собирается поменять Метелла Сципиона на Катона. Но я считаю, что не выполнила бы своего долга перед тобой, дядя, если бы не сообщила тебе, что Катон повсюду трубит об этом.

— Они хорошие друзья, это правда, — сказал Мамерк, заметно встревоженный. — Но он же ровесник Эмилии Лепиде! Обычно девушки ровесниками не интересуются!

— Я повторяю: я не знаю, интересуется ли она Катоном. Подави это в зародыше, дядя, подави в зародыше!

«И это поставит тебя на место, Марк Порций Катон! — сказала про себя Сервилия, выходя на тихую улицу на Палатине, где жили Мамерк и Корнелия Сулла. — Как смеешь ты мечтать о дочери дяди Мамерка, патрицианке по обеим линиям!»

Домой она шла, очень довольная собой. Во всех отношениях Сервилия не жалела о том, что жизнь подарила ей это вдовство, хотя, когда она выходила замуж за Марка Юния Брута, он не казался ей слишком старым. Но восемь лет брака состарили его в ее глазах, и она уже не хотела больше иметь детей. Одного сына вполне достаточно. Впрочем, нельзя отрицать и того, что несколько девочек могли бы принести большую пользу. С хорошим приданым они нашли бы нужных мужей, которые, с точки зрения политики, оказались бы полезными ее сыну. Да, смерть Брута стала, конечно, ударом. Но это вовсе не горе.

Ее управляющий сам открыл дверь.

— В чем дело, Дит?

— К тебе кто-то пришел, госпожа.

— После всех этих лет ты, греческий болван, должен бы научиться, как объявлять о посетителе! — резко выговорила Сервилия слуге, с удовольствием отмечая, как он задрожал от страха. — Кто пришел ко мне?

— Он сказал, что его зовут Децим Юний Силан, госпожа.

— Он сказал, что он — Децим Юний Силан. Или он тот, кем себя называет, или не тот. Как надо объявить, Эпафродит?

— Это Децим Юний Силан, госпожа.

— Ты проводил его в кабинет?

— Да, госпожа.

И Сервилия прошла в кабинет, все еще закутанная в свой черный плащ. Хмурясь, она старалась припомнить, кто такой Децим Юний Силан. Из известной семьи, как и ее покойный муж. Эта ветвь носила третье имя Силан. Первый из Силанов получил свое прозвище вовсе не потому, что был безобразен, словно каменный Силен, из уст которого извергается вода в фонтан для питья и стирки. Напротив, он был слишком красив. Как и Меммии, Юнии Силаны очень красивы.

Протягивая руку вдове, посетитель сказал, что пришел выразить свои соболезнования и предложить ей всяческую помощь.

— Представляю, как тебе сейчас трудно, — закончил он, немного запинаясь, и покраснел.

Конечно, глядя на его лицо, нельзя было ошибиться. Он действительно из Юниев Силанов — светлые волосы, голубые глаза. И поразительно красив. А Сервилии нравились блондины, и притом красивые. Она положила свою руку на его и держала ровно столько времени, чтобы это выглядело прилично. Потом повернулась и бросила свой плащ на спинку кресла покойного мужа, оставшись в платье — тоже черного цвета. Этот цвет оттенял ее чистую и бледную кожу, подчеркивал глаза и волосы — черные, как вдовий траур. Сервилия обладала чувством стиля и одевалась со вкусом. Она умела выбирать то, что ей шло. Поэтому она казалась ослепленному мужчине образцом изящества.

— Мы знакомы, Децим Юний? — спросила Сервилия, жестом предлагая ему сесть на кушетку, а сама опускаясь на стул.

— Да, Сервилия, это было несколько лет назад. Мы встречались на обеде в доме Квинта Лутация Катула за несколько дней до того, как Сулла стал диктатором. Мы немного поговорили. Я помню, что ты тогда недавно родила сына.

Лицо ее прояснилось:

— О, конечно! Пожалуйста, прости меня за грубость! — Она с печальным видом дотронулась рукой до головы. — Просто так много случилось с тех пор.

— Ничего, не думай об этом, — тепло ответил Силан и замолчал, глядя ей в лицо.

Она деликатно кашлянула:

— Могу я предложить тебе вина?

— Благодарю, не надо.

— Я вижу, ты не привел с собой жену, Децим Юний. Она хорошо себя чувствует?

— У меня нет жены.

— О-о!

За ее замкнутым и заманчиво таинственным лицом роились мысли. Она нравится ему! В этом нет сомнения, она ему нравится!

И кажется, уже несколько лет. Он благородный человек. Зная, что она замужем, он не посмел продолжить знакомство с ней или ее мужем. Но теперь, когда она овдовела, он решил стать первым и опередить соперников. У Силана очень хорошее происхождение, да, но богат ли он? Он — старший сын, поскольку носил имя Децим: «Децим» всегда было первым именем старшего сына в роду Юниев Силанов. На вид ему около тридцати, и это тоже хорошо. Но вот богат ли он? Время ловить рыбку.

— Ты — сенатор, Децим Юний?

— Только с этого года. Я — городской квестор. Хорошо, хорошо! По крайней мере, у него сенаторский статус.

— Где у тебя земли, Децим Юний?

— О, везде. Мое главное поместье находится в Кампании, двадцать тысяч югеров, у реки Вольтурн, между Телесией и Капуей. Но у меня еще есть земли по реке Тибр, очень много земли у Тарентинского залива, вилла в Кумах и еще в Ларине, — быстро перечислил он, желая произвести впечатление.

Сервилия слегка откинулась на стуле и очень осторожно выдохнула. Он богат. Очень богат.

— А как твой мальчик? — спросил Силан.

Эту одержимость Сервилия скрыть не могла. Глаза ее вспыхнули, обычно загадочные черты лица осветились любовью.

— Скучает по отцу, но, думаю, он все понимает.

Децим Юний Силан поднялся:

— Мне пора, Сервилия. Можно мне прийти снова?

Ее кремовые веки опустились, черные ресницы легли веером на щеки. Слабый румянец проступил на щеках, еле заметная улыбка взметнула вверх уголки губ ее маленького рта.

— Пожалуйста, приходи, Децим Юний. Мне это будет очень приятно, — выговорила Сервилия.

«Вот тебе, Порция Лициниана! — подумала она торжествующе, лично проводив своего гостя из дома. — Я сама нашла себе будущего мужа, не пробыв вдовой и месяца! Подожди, когда я скажу дяде Мамерку!»

* * *

Спустя месяц после смерти Марка Юния Брута Луций Марций Филипп написал письмо Гнею Помпею Магну.

Сейчас уже вторая половина года, и дела идут очень хорошо. Я надеялся привязать Мамерка к Риму, но после того как пришло сообщение о смерти Брута и Лепида, он решил, что его роль принцепса Сената больше не требует его пребывания в Риме, и просит у Сената разрешения готовиться к войне с Серторием. Наши сенаторские козлы быстро превратились в овечек и дали Мамерку четыре легиона, принадлежавших Катулу и все еще вооруженных. Они находились в Капуе в ожидании демобилизации. Катул удовлетворен своей скоротечной кампанией против Лепида. Он (незаслуженно) заработал впечатляющую военную репутацию без необходимости отходить от Рима дальше Марсова поля и убедил Сенат назначить Мамерка губернатором Ближней Испании и командующим в кампании против Сертория. Возможно, Мамерк — это то, что нужно Испании. Поэтому я должен быть уверен, что он никогда не попадет туда. Ибо мне надлежит обеспечить тебе специальное назначение в Испанию прежде, чем Лукулл вернется из Африки. К счастью, у меня имеется способ подорвать позиции Мамерка. И этот способ — да, естественно, это некий человек, один из двадцати квесторов этого года, по имени Гай Элий Стайен. Жребий определил его в консульскую армию, ни больше, ни меньше! Другими словами, он находился в Капуе, работая на Катула с самого начала своего срока, а в будущем он должен работать на Мамерка.

Более надежного, худшего негодяя ты не встречал, мой дорогой Магн! Он там с Гаем Верресом. Это тот, кто обеспечил обвинение и ссылку молодого Долабеллы, свидетельствуя против него в суде, где председателем был молодой Скавр. И теперь он ходит с важным видом по Риму, обрученный с Цецилией Метеллой. Как тебе это нравится? Дочерью Метелла и сестрой тех троих энергичных молодых людей, которые, увы, представляют собой лучшее, что Цецилии Метеллы произвели в последнем поколении. Полная деградация.

Во всяком случае, мой дорогой Магн, я наладил контакт с нашим негодяем Гаем Элием Стайеном и заручился его поддержкой. Мы не обговорили точную сумму. Запросит он много, но сделает все необходимое, я уверен. Его идея — начать подстрекать войско к мятежу, как только Мамерк пробудет в Капуе достаточно долго, чтобы можно было выставить причиной мятежа самого Мамерка. Я возразил: в Капуе находятся ветераны Суллы и вряд ли они выступят против зятя их любимого диктатора, но Стайен только засмеялся. Мои опасения рассеялись, потому что смех был искренний. Этот человек уверен в успехе. Я не говорю уже о том, что невозможно сомневаться в способностях человека, который организовал собственное усыновление семьей Элиев! Он производит впечатление на любого, но особенно — на людей низшего класса, которым нравится его ораторский стиль.

Таким образом, я выступал против Мамерка, пока не нашел Стайена. Теперь я изменил тактику и всеми силами способствую его назначению командующим. Каждый раз, когда я вижу этого человека, я спрашиваю его, почему он все еще в Риме, а не в Капуе, где должен тренировать свои войска. Думаю, мы можем быть уверены, что самое позднее к сентябрю Мамерк станет жертвой огромного мятежа. И как только я услышу об этом, я начну убеждать Сенат применить статью конституции о специальном назначении.

К счастью, в Испании дела все хуже и хуже, что только упростит мою задачу. Наберись терпения и оптимизма, мой дорогой Магн, пожалуйста! Это произойдет, и довольно скоро. Ты сможешь перейти Альпы до того, как снег перекроет перевалы.

Мятеж, случившийся в начале августа, был организован Гаем Элием Стайеном очень умно, ибо не был ни кровавым, ни жестоким. В нем виделось столько искренности, что его жертва, Мамерк, даже не захотел наказывать виновных. К нему пришла делегация и твердо заявила, что легионы отправятся в Испанию только под командованием Гнея Помпея Магна, потому что они верят: лишь Гней Помпей Магн в состоянии побить Квинта Сертория.

— Наверное, они правы! — сказал Мамерк Сенату, когда прибыл в Рим для доклада (он был потрясен до такой степени, что говорил искренне). — Признаюсь, я их не виню. Они были вежливы, отнеслись ко мне с уважением. Солдаты с таким опытом разбираются в подобных делах, и меня они знают. Если они считают, что я не смогу справиться с Квинтом Серторием, следовательно, мне стоит задуматься: а смогу ли я действительно это сделать? Они полагают, что Гней Помпей — единственный человек, кому под силу решить эту задачу. Может быть, они правы.

Эти спокойные, откровенные слова произвели на сенаторов большое впечатление. Почтенные отцы почувствовали — все, даже сидящие в первых рядах, — что они не возмущены и что у них нет желания спорить. И это сыграло на руку Филиппу.

— Почтенные отцы, — начал он с любовью в голосе, — пора нам разобраться с ситуацией в Испании спокойно, без предвзятости. Я внимательно слушал рассудительную речь нашего очень уважаемого и умного младшего консула, нашего принцепса Сената, Мамерка Эмилия Лепида Ливиана! Поэтому позвольте мне продолжить в том же ключе.

Он оглянулся, заглядывая в каждое лицо, какое он мог видеть с того места, которое занимал в переднем ряду с левой стороны.

— Прежние успехи Квинта Сертория после его прибытия в Испанию три с половиной года назад легко объяснимы. Такие люди, как Луций Фуфидий, отнеслись к нему легкомысленно и быстро навязали ему бой. Но к тому времени как в эти края прибыл наш великий понтифик Квинт Цецилий Метелл Пий, чтобы управлять Дальней Испанией, а его коллега Марк Домиций Кальвин получил назначение губернатором в Ближнюю Испанию, мы уже знали: побить Квинта Сертория нелегко. Затем в той первой летней кампании легат Сертория Луций Гиртулей атаковал шесть легионов Кальвина, имея лишь четыре тысячи солдат, и нанес ему поражение. Кальвин был убит вместе с большей частью своего войска. Серторий двинулся против Пия и предпочел сосредоточиться на весьма одаренном легате Пия, Тории. Торий также погиб, а его три легиона были сильно потрепаны. Наш дорогой Пий был вынужден отступить на зиму в Олисиппо на реке Таг, с Серторием на хвосте. В следующем году больших сражений не происходило. Но и крупных успехов тоже не наблюдалось! Пий постоянно пытался не попасть в клещи Сертория, а Гиртулей вторгся в Центральную Испанию и установил власть Сертория среди кельтиберских племен. Серторий уже приручил лузитанов, и теперь почти вся Испания, вероятно, будет принадлежать ему — кроме земель между рекой Бетис и горами Ороспеда, где Пий укрепился слишком хорошо. Однако прошлогодний губернатор Заальпийской Галлии, Луций Манлий, счел, что может ударить по Серторию. Он пересек Пиренеи и вторгся в Испанию с четырьмя легионами опытных солдат. Гиртулей встретил его на реке Ибер и разгромил Луция Манлия, так что тот был вынужден немедленно отступить в свою провинцию. И вскоре обнаружил, что и там небезопасно! Гиртулей преследовал его и нанес ему поражение вторично. Нынешний год оказался для нас не лучше, почтенные отцы. Ближняя Испания до сих пор не получила губернатора, а Дальняя Испания остается с продленным губернаторским сроком Пия, который не продвинулся ни на запад, за Бетис, ни на север, за горы Ороспеда. Не встретив сопротивления, Квинт Серторий одолел перевал в Консабуре, проник в Ближнюю Испанию и учредил столицу в Оске — ибо имел наглость оккупировать римские территории вдоль римских границ! У него теперь имеется официальная столица и сенат и даже школа, в которой он намерен учить латыни и греческому языку детей вождей варварских племен, чтобы они могли потом стать лидерами Серториевой Испании! Его магистраты носят римские названия, в его сенате триста человек. А теперь к нему присоединился Марк Перперна Вейентон и войска Лепида, которым удалось бежать из Сардинии!

Все это было отцам сенаторам давно известно, ничего нового для себя они не узнали. Но прежде никто не собирал все эти факты воедино и не преподносил их в сжатой форме столь бесстрастно. Послышался общий вздох. Сенаторы сидели молча, им нечего было сказать.

— Почтенные отцы, мы должны направить губернатора в Ближнюю Испанию! Мы пытались сделать это, но Лепид не пустил туда Квинта Лутация, а нашему принцепсу Сената не позволил поехать мятеж. Мне ясно, что следующий губернатор должен быть особенным человеком. Его обязанностью будет в первую очередь воевать и только потом — управлять. Фактически война станет его единственной обязанностью! Из четырнадцати легионов, которые выступили с Пием и Кальвином два с половиной года назад, кажется, осталось только семь, и все они находятся с Пием в Дальней Испании. Ближняя Испания занята войсками Квинта Сертория. В провинции не нашлось никого, кто мог бы противостоять ему. Кого бы мы ни послали в Ближнюю Испанию, он должен будет привести с собой армию. Мы ведь не можем отобрать войско у Пия. У нас уже имеется ядро этой армии в Капуе, четыре хороших легиона, большей частью состоящих из ветеранов Суллы. Но они упорно отказываются идти в Испанию под командованием кого-либо другого, кроме Гнея Помпея Магна. А Помпей Магн — не сенатор, а всадник.

Филипп долго молчал, стоя неподвижно в ожидании, когда все сказанное уляжется у них в головах. Когда он заговорил снова, голос его стал оживленнее, речь — более практичной:

— Итак, коллеги-сенаторы, у нас есть один выход — Гней Помпей Магн. Но закон, как его написал Луций Корнелий Сулла, гласит: сначала командование должен принять сенатор, согласный на это и имеющий военный опыт. Я намерен выяснить теперь, наличествует ли такой человек в Сенате.

Оратор повернулся в сторону курульного подиума и посмотрел на старшего консула:

— Децим Юний Брут, ты хочешь принять командование?

— Нет, Луций Марций, не хочу. Я слишком стар, и у меня нет таланта полководца.

— Мамерк?

— Нет, Луций Марций, не хочу. Армия настроена против меня.

— Претор по гражданским делам?

— Даже если магистратура позволит мне покинуть Рим больше чем на десять дней, я не хочу, — сказал Гней Ауфидий Орест.

— Претор по делам иностранных граждан?

— Нет, Луций Марций, не хочу, — ответил Марк Аврелий Котта.

После этого еще шесть преторов отказались от командования. Тогда Филипп повернулся к передним рядам и принялся опрашивать консуляров:

— Марк Туллий Декула?

— Нет.

— Квинт Лутаций Катул?

— Нет.

И так далее, один отказ за другим.

Филипп сделал вид, что спрашивает себя, и ответил:

— Нет, не хочу! Я слишком стар, слишком толст и слишком неопытен в военном деле.

Затем оглядел одну сторону Палаты, потом другую.

— Присутствует ли здесь кто-либо, кто чувствует себя достаточно квалифицированным, чтобы принять на себя командование? Гай Скрибоний Курион, что ты скажешь?

Курион с удовольствием сказал бы «да». Но Курион был подкуплен, поэтому честь продиктовала ему отрицательный ответ.

Присутствовал один очень молодой сенатор, который вынужден был придавить себе ладони задом и прикусить язык, чтобы сидеть тихо и помалкивать, потому что он знал: Филипп никогда не поддержит его назначение. Гай Юлий Цезарь не собирался привлекать к себе внимания, пока у него не будет хотя бы малейшего шанса победить.

— Итак, — сказал Филипп, — проблема сводится к специальному назначению и к Гнею Помпею Магну. Вы сами слышали, как один за другим отказались все. Может быть, такой человек есть среди сенаторов и промагистратов, которые находятся в данный момент за границей? Возможно. Но нам нельзя ждать! Ситуацию необходимо разрешить немедленно, иначе мы потеряем Испанию! И мне совершенно ясно, что единственный подходящий человек, который есть у нас сейчас, это Гней Помпей Магн! Он всадник, не сенатор. Но он служит с шестнадцати лет, а с двадцати лет он водит свои легионы из боя в бой! Наш покойный Луций Корнелий Сулла предпочитал его всем другим. Это правда! У молодого Помпея Магна найдутся и опыт, и талант, и огромное количество солдат-ветеранов, и стремление защищать интересы Рима. Мы обладаем конституционным правом назначить этого молодого человека губернатором Ближней Испании с полномочиями проконсула, предоставить ему власть командовать столькими легионами, сколько мы посчитаем нужным, не обращая внимания на его статус всадника. Однако я хотел бы попросить, чтобы мы не называли это «специальным назначением». Я предлагаю считать, что Магн уже служил консулом. Non pro consule, sed pro consulibus — не бывший консул, но человек, действующий от имени действующих консулов. Таким образом, он будет постоянно помнить, что он — специально назначенный командующий.

Филипп сел. Тотчас встал Децим Юний Брут, младший консул:

— Члены Палаты, будем голосовать. Кто за то, чтобы Гнея Помпея Магна, всадника, назначить командующим с полномочиями проконсула и наделить его шестью легионами, встаньте справа от меня. Кто против — слева.

Никто не встал по левую руку Децима Брута, даже очень молодой сенатор Гай Юлий Цезарь.

ЧАСТЬ VI

СЕНТЯБРЬ 77 г. до P. X. — ЗИМА 72/71 г. до Р. X

Не оказалось рядом никого, с кем Помпей мог бы поделиться новостью, когда в Мутину прибыло письмо от Филиппа и когда в иды секстилия пришло известие о декрете Сената. Помпей все еще пытался убедить Варрона в том, что экспедиция в Испанию будет интересной и весьма полезной для писателя, интересующегося природными и искусственными явлениями. Однако реакция Варрона на многочисленные послания восторженного Помпея оставалась неопределенной. Дети Варрона были уже в том возрасте, когда ему стало интересно с ними, и он не хотел отлучаться из Рима надолго.

Новый проконсул, который никогда не был консулом, очень хорошо подготовился и точно знал, что делать дальше. Во-первых, он написал в Сенат и сообщил, что возьмет три из четырех легионов, принадлежавших сначала Катулу, потом Мамерку, и три легиона своих ветеранов. Война, писал он, которую Метелл Пий вел в Дальней Испании, не была наступательной, и с самого начала внимание Метелла Пия переключилось с Дальней на Ближнюю Испанию. Поэтому Помпей просил Сенат рекомендовать Метеллу Пию отдать ему один из его семи легионов. Свояк сего достойного человека, Гай Меммий, был теперь военным трибуном у Метелла Пия, но на будущий год он уже может по возрасту быть квестором. Реально ли сделать так, чтобы Гаю Меммию позволили выдвинуть свою кандидатуру на выборы in absentia, с тем чтобы потом он был зачислен в штат Помпея квестором в Нижней Испании?

Согласие Сената (ставшего глиной в руках Филиппа) было получено до ухода Помпея из Мутины. Теперь Помпей был убежден: отныне он получит все, чего бы ни захотел. Будучи отцом двухлетнего сына и дочери, родившейся в начале этого года, Помпей оставил Муцию Терцию в своей крепости в Пицене и строго наказал, чтобы в его отсутствие она не ездила в Рим. Он предвидел длительную кампанию и не находил ничего хорошего в том, чтобы его красивая жена подвергала себя искушению.

Помпей собрал тысячу всадников из своей старой кавалерии и намеревался прибавить к ним навербованных в Заальпийской Галлии — одна из причин, почему он предпочел идти в Испанию по суше. К тому же он был плохим моряком, боялся моря и не доверял водной стихии, хотя зимние ветры благоприятствовали плаванию.

Помпей изучил все карты, поговорил с торговцами и другими людьми, часто бывавшими на дорогах в Испанию. Домициева дорога была очень трудной, и Помпей это знал. Отправляясь с остатками армии Лепида из Сардинии в Лигурию и оттуда в Испанию, Марк Перперна Вейентон с большим удовольствием причинил Риму на всем своем пути наибольший вред. В результате все основные племена Заальпийской Галлии подняли мятеж — гельвии, воконтии, саллувии, вольки-арекомики.

Хуже всего было то, что волнения в дальней галльской провинции задерживали продвижение Помпея в Испанию. Ему приходилось преодолевать сопротивление враждебно настроенных и страшно воинственных племен. В конечном успехе он не сомневался, но ему отчаянно хотелось прибыть в Ближнюю Испанию до наступления зимы. Если он хотел сделать так, чтобы не Метелл Пий, а он сам одержал победу над Серторием, он не может потратить целый год на то, чтобы попасть в Испанию. А при наличии волнений в Заальпийской Галлии это казалось вполне вероятным. Все перевалы через Альпы находились под пристальным вниманием того или иного племени, в данный момент мятежного. Саллувии, охотники за головами, контролировали высокие отроги Приморских Альп. Воконтии занимали долину реки Друенции и горный перевал Генава. Гельвии охраняли средние подступы к долине Родана, а вольки-арекомики блокировали Домициеву дорогу в Испанию ниже центрального массива Цевеннского хребта.

[Карта 11 - "Путь Помпея через Альпы"][12]

Если бы Помпей попутно подавил восстания варваров, это добавило бы ему лавров, конечно, — но лавров не слишком высокого качества. Они находились на территории Сертория. Как избежать длительного и опасного прохода в Заальпийскую Галлию?

Ответ пришел Помпею в голову еще до того, как он вышел из Мутины в начале сентября: он избежит обычных дорог, проложив новую. Самым большим из северных притоков реки Пад была Большая Дурия, которая с ревом низвергалась с горных вершин, возвышавшихся между ложбиной, в которой лежала западная Италийская Галлия, и озерами и реками, питавшими восточную часть Длинноволосой Галлии: Леманским озером, верховьями реки Родан и мощной рекой Рен, которая была естественной границей между землями галлов и германцев. Живописная расщелина в горах, пробитая Большой Дурией, получила название долины Салассов, потому что была населена галльским племенем салассов. Когда поколение назад в речных отложениях было обнаружено золото и римские старатели начали добывать его, салассы так яростно противились их вторжению, что никто больше не предпринимал подобных попыток дальше города Эпоредия вверх по долине.

Но в самой верхней части долины Салассов, говорят, имелись два перевала через Пеннинские Альпы. Один представлял собой буквально козью тропу, которая вела через высокие горы в поселение верагров под названием Октодур и затем — к истоку Родана из западной оконечности Леманского озера. Из-за высоты в десять тысяч футов этот перевал был открыт только летом и ранней осенью и представлялся слишком ненадежным для армии. Второй перевал находился на высоте около семи тысяч футов и был достаточно широк для повозок, хотя здесь не имелось мощеной дороги. Путь вел к северному истоку реки Изара и землям аллоброгов, а затем к среднему течению Родана и Средиземному морю. Кимбры бежали через этот перевал после поражения от Гая Мария и Катула Цезаря при Верцеллах, но их продвижение было медленным, и большая их часть погибла далее к западу от рук аллоброгов и амбарров.

В результате первой беседы, которую Помпей провел с группой замиренных салассов, он отказался от мысли о высоком перевале. Его теперь сильно интересовал нижний. Какой бы неровной и опасной ни была эта тропа, она была достаточно широкой для повозок, а значит, он мог пройти по ней со своими легионами и, как надеялся Помпей, с кавалерией. Сезон отставал от календаря примерно на месяц, поэтому он пройдет Грайские Альпы в середине лета, если выступит к началу сентября. Шансы, что на высоте семь тысяч футов выпадет снег, представлялись минимальными. Помпей решил не везти багаж в повозках, надеясь, что он сможет найти провизию и фураж в окрестностях Нарбона в дальней галльской провинции. Там же он реквизирует всех мулов, которых сможет найти, чтобы использовать их как вьючных животных.

— Мы пойдем быстро, как бы трудна ни была дорога, — объявил Помпей Магн своей армии на рассвете намеченного дня. — Чем меньше аллоброги будут знать о нашем продвижении, тем выше шанс не застрять в нежелательной войне с ними. Ничто не должно помешать нам дойти до Пиренеев прежде, чем нижний перевал в Испанию будет закрыт! Заальпийская Галлия фактически принадлежит Домициям Агенобарбам. Пусть так и остается! Мы хотим быть в Ближней Испании к зиме. И мы будем в Ближней Испании к зиме!

В конце сентября армия перешла нижний из двух перевалов в верхней части долины Салассов и, что удивительно, не встретила серьезного сопротивления ни со стороны дороги, ни со стороны людей, которые жили вдоль этой дороги. Когда Помпей спустился в долину реки Изара, на земли свирепых аллоброгов, он застал их врасплох, так что пики варваров полетели лишь в пыль, клубившуюся за римскими войсками, не причинив никому вреда. И только после того как Помпей дошел до Родана, он встретился с организованным сопротивлением. Против него выступили гельвии, жившие на западном берегу большой реки и частично за Цевеннским хребтом. Но с ними Помпей справился легко. Он разбил несколько отрядов, затем взял заложников как гарантию хорошего поведения гельвиев в будущем. Воконтиев и саллувиев, смело выступивших против него в долинах Родана, а также вольков-арекомиков постигла та же участь. Армия Помпея пересекла мощеную дорогу через болота между городами Арелат и Немауз. Преодолев последнюю опасность, Помпей собрал всех заложников — семьсот детей — и послал их в Массилию, где им предстояло жить под надзором.

До наступления зимы Помпей с армией перешел Пиренеи и нашел отличное место для лагеря среди цивилизованных индигетов под городом Эмпории. Помпей находился уже почти в Ближней Испании. Проконсул, который никогда не был ни консулом, ни сенатором, уселся писать в Сенат. Помпей подробно Доложил почтенным отцам о своей храбрости и сметливости: он проложил новый путь через Альпы и с легкостью подавил сопротивление галлов.

В отсутствие Варрона, который всегда редактировал его убогую прозу, Помпей строчил другому проконсулу, Метеллу Пию Поросенку, в Дальнюю Испанию:

Я прибыл в Эмпории и стал лагерем на зиму. Зимой я намерен тренировать войска для предстоящей кампании. Я думаю, Сенат уже приказал тебе дать мне один из твоих легионов. К настоящему времени мой зять Гай Меммий уже должен быть избран квестором. Он будет моим квестором и сможет привести ко мне твой легион.

Очевидно, лучший способ победить Квинта Сертория — держаться нам вместе. Вот почему Сенат не назначил одного из нас старшим над другим. Нам нужно объединиться и действовать сообща.

Я много разговаривал с людьми, которые знают Испанию, и разработал для нас великолепную стратегию на следующий год. Серторий не пойдет в Дальнюю провинцию восточнее реки Бетис, потому что она плотно заселена и романизирована. Там недостаточно дикарей, чтобы Серторий мог ею заинтересоваться.

Тебе, Квинт Цецилий, надлежит смотреть за твоей Дальней провинцией и не делать ничего, что может спровоцировать Сертория войти в твои земли восточнее реки Бетис. Я вышвырну его из прибрежной Ближней Испании в этом году. Для конницы эта кампания не будет трудной, так как в прибрежной полосе растут отличные корма для лошадей. Весной я пойду на юг, пересеку реку Ибер и направлюсь в Новый Карфаген, до которого я должен благополучно добраться к середине лета. Гай Меммий возьмет один из тех легионов, что ты должен мне, и двинется от Бетиса через Ад Фраксин и Элеокроку в Новый Карфаген. Этот город, разумеется, все еще наш, только изолирован от остальной части Ближней провинции войсками Сертория. После того как я соединюсь с Гаем Меммием в Новом Карфагене, мы вернемся к зиме в Эмпории, укрепляя по пути прибрежные города.

В будущем году я вышвырну Сертория из материковой Ближней Испании и погоню его к югу и западу в земли Лузитании. На третий год, Квинт Цецилий, мы соединим наши две армии и сокрушим его на реке Таг.

Получив это послание в середине января, Метелл Пий удалился в свой кабинет в доме, который занимал в городе Гиспалис, чтобы прочесть его без помех. Он не засмеялся. Содержание письма было слишком серьезно. Но все-таки великий понтифик кисло улыбнулся, не зная о том, что Сулла как-то раз тоже получал подобное заносчивое письмо, полное ненужных сведений о стране, которую Сулла знал куда лучше Помпея. Боги, Крошка Мясничок такой самоуверенный! И такой покровительственный тон!

Три года прошло с тех пор, как Метелл Пий и его восемь легионов прибыли в Дальнюю Испанию, и все три года Серторий превосходил его в военном искусстве и разгадывал все его планы. Никто не уважал Квинта Сертория и его легата Луция Гиртулея так, как уважал их Метелл Пий Поросенок. И никто не знал лучше, чем он, как тяжело будет — даже для Помпея — победить Сертория и Гиртулея. Что касалось Метелла, трагедия заключалась в том, что Рим не давал ему времени. Согласно Эзопу, побеждает не торопливый, но упорный. А Метелл Пий как раз и был воплощением не торопливого, но упорного человека. Он зализывал раны, перестраивал свои силы, чтобы компенсировать потерю одного легиона, и потом скрывался в своей провинции, не провоцируя Сертория. Он действовал очень осторожно. Ибо пока Метелл Пий ждал и собирал данные разведки о передвижении Сертория, он размышлял. Он верил, что Сертория можно побить. Просто он считал, что Сертория нельзя побить обычным способом. Метелл был убежден: решение проблемы, по крайней мере частичное, заключается в организации более хитрой разведывательной сети — вроде той, которая сделает для Сертория невозможным предвидеть передвижение его войска. Поначалу кажется, что это трудная задача, поскольку аборигены служили источником информации как для Метелла, так и для Сертория. Но эту задачу можно выполнить! Метелл Пий неспешно придумывал способ.

Теперь в Испанию вступил Помпей, наделенный Сенатом (или, точнее, Филиппом) равными полномочиями и уверенный в своих талантах, намного превосходящих таланты Сертория, Гиртулея и Метелла Пия, вместе взятых. Ну что ж, время научить Помпея тому, о чем Помпей, как очень хорошо знал Метелл Пий, и слышать не хотел. Время и несколько поражений. О, нет сомнения, что молодой человек храбр, как лев. Но Поросенок знал Сертория, когда ему было еще восемнадцать лет, и знал, что Серторий тоже храбр, как лев. Что еще важнее, Серторий был военным преемником Гая Мария. Он понимал искусство войны так, как мало кто за всю историю Рима. Однако Метелл Пий уже начал разнюхивать слабые стороны Сертория и был почти уверен, что слабость Сертория заключалась в его представлении о самом себе. Если разрушить представление Сертория о его собственных великих и необыкновенных способностях, то Серторий будет уязвим.

Но Серторий не станет уязвим только потому, что какой-то Гней Помпей Магн окажет ему сопротивление на поле боя.

В кабинет Метелла Пия вошел его сын, предварительно постучав и получив разрешение войти. Метелл Пий строго соблюдал правила этикета. Сын великого понтифика был всем известен как Метелл Сципион (наедине отец звал его Квинт). Полное его имя звучало величественно: Квинт Цецилий Метелл Пий Корнелиан Сципион Назика. Сейчас ему было девятнадцать лет. Целый год он путешествовал, прежде чем войти в штат отца в качестве контубернала. Метелл Сципион был очень доволен тем, что он — как и его отец до него — мог проходить военную службу под руководством своего отца. Родительская связь не была кровной, ибо Метелл Пий усыновил старшего сына сестры своей жены Лицинии, которая вышла замуж за Сципиона Назику. Почему старшая Лициния была так плодовита и родила много детей, а младшая Лициния оказалась бесплодной, Поросенок не знал. Такие вещи случаются. В подобных случаях муж либо разводился со своей бесплодной женой, либо — если он любил ее, как Поросенок любил свою Лицинию, — усыновлял кого-нибудь.

В целом Поросенок был доволен результатом этого усыновления, хотя, может быть, и хотел бы, чтобы мальчик был более умным и менее заносчивым. Но последнего следовало ожидать. Да, Сципион Назика был очень заносчив. Высокий и хорошо сложенный, Метелл Сципион всегда расхаживал с надменным выражением лица, которое должно было возместить отсутствие привлекательности. Его глаза были серо-голубыми, волосы очень светлыми — он совсем не походил на своего приемного отца. И если кто-то из его современников (например, молодой Катон) и говорил, что Метелл Сципион всегда выглядит так, словно у него под носом что-то плохо пахнет, все соглашались: действительно, он постоянно воротит нос. С десяти лет он был обручен с дочерью Мамерка и его первой жены Клавдии Пульхры, и хотя молодые люди очень часто ссорились, Метелл Сципион был искренне привязан к Эмилии Лепиде, равно как и она к нему.

— Послание от Гнея Помпея Магна из Эмпорий, — сказал Метелл Пий, помахав письмом в воздухе, но не желая, чтобы сын прочел его.

Выражение лица Метелла Сципиона сделалось еще более высокомерным. Он презрительно фыркнул.

— Это оскорбление, отец, — сказал он.

— В определенном смысле — да, Квинт. Но содержание его письма очень позабавило меня. Наше блестящее молодое военное чудо явно считает Сертория тупицей в военном деле! Никто не смеет сравниться с Помпеем Магном!

— Понимаю, — молвил Метелл Сципион, садясь. — Помпей воображает, будто способен справиться с Серторием за одну короткую кампанию, да?

— Нет, нет, сынок! За три кампании, — кротко ответил Поросенок.

* * *

Серторий провел зиму в своей новой столице Оске вместе с легатом Луцием Гиртулеем — самым способным из своих людей, с весьма одаренным Гаем Гереннием и новичком Марком Перперной Вейентоном.

Когда Перперна прибыл, сначала дела обстояли не очень хорошо, ибо Перперна автоматически решил, что его подарок — двадцать тысяч пехоты и полторы тысячи кавалерии — оставят под его личным командованием. Но Серторий возразил:

— Я не могу этого позволить.

Перперна возмутился:

— Но они — мои люди, Квинт Серторий! Это мое право решать, что с ними будет и как следует их использовать! И я говорю, что они будут принадлежать мне!

— Почему ты пытаешься подражать Цепиону Консулу, который требовал того же самого перед боем при Аравсионе? — осведомился Серторий. — Даже не думай об этом, Вейентон! В Испании есть только один главнокомандующий и один консул — я!

Этим дело не кончилось. Перперна продолжать говорить всем и каждому, что Серторий не имеет права отказывать ему в равном статусе и отбирать у него армию.

Тогда Серторий вынес этот вопрос на обсуждение в своем сенате.

— Марк Перперна Вейентон желает воевать с римлянами в Испании во главе отдельной армии, со статусом, равным моему, — сказал он. — Он отказывается выполнять мои приказы и не будет следовать моей стратегии. Я прошу вас, почтенные отцы, сообщить этому человеку, что он должен либо подчиниться мне, либо покинуть Испанию.

Сенат Сертория был счастлив сообщить об этом Перперне, но Перперна отказался признать свое поражение. Уверенный в том, что право и обычай на его стороне, он обратился к своей армии. И его люди твердо ответили ему, что Серторий прав. Они будут служить под началом Квинта Сертория, а не Перперны.

Тогда Перперна наконец успокоился. Всем казалось (включая Сертория), что он сдался добровольно и ни на кого не затаил злобы. Но за спокойным фасадом Перперна все еще бездымно тлел, поддерживая угли своего гнева в горящем состоянии. Он до сих пор считал, что статус его равен статусу Сертория: оба они побывали преторами, но никто не был избран консулом.

Не зная о том, что Перперна не унялся, Серторий сообщил: нынешней зимой Помпей прибыл в Испанию и составляет план предстоящей кампании.

[Карта 12 - "Испания"][13]

— Я не знаю Помпея, — равнодушно сказал главнокомандующий. — Но, ознакомившись с его карьерой, я не думаю, что его трудно будет победить. Если бы я считал Карбона способным одержать верх над Суллой, я остался бы в Италии. У него были хорошие люди, например Карринат, Цензорин и Брут Дамасипп, но к тому времени, как он сам дезертировал — и это показывает его истинное лицо, — он оставил полностью деморализованных солдат. Даже если посмотреть на ранние сражения Помпея, становится очевидным: он никогда не встречался с настоящим талантливым военачальником или армией, дух которой нерушим.

— Все это изменится! — ухмыльнулся Гиртулей.

— Конечно, изменится. Как его называют? Крошка Мясничок? Не думаю, что я прославлю его до такой степени, — я буду звать его просто «Крошка». Он самоуверенный и бессовестный человек и не уважает римских порядков. Если бы он уважал их, он не был бы здесь с полномочиями, равными полномочиям старикашки, который сидит в Дальней Испании. Политическими манипуляциями он заставил Сенат поручить ему это командование. Однако Помпей не имеет на это никакого права, какой бы пункт Сулла ни ввел в свои законы. Так что я должен указать Крошке на его место, которое не так высоко, как он думает.

— И что он сделает? Есть какие-нибудь предположения? — поинтересовался Геренний.

— Согласно логике, — весело отозвался Серторий, — он явится на восточное побережье, чтобы отобрать его у нас.

— А что со старикашкой? — спросил Перперна, с удовольствием приняв это прозвище, данное Серторием Метеллу Пию.

— До сих пор он ничем себя не проявил, не так ли? Если приход Помпея придаст ему смелости, мы заставим его остаться в своей провинции. На его западных границах я сосредоточу лузитанов. Это заставит его покинуть Бетис и передвинуться к реке Ана — еще сотня дополнительных миль до побережья Ближней Испании, в случае если он захочет помочь Помпею. Но я не думаю, что он захочет это сделать. Старикашка не слишком предприимчив и чрезвычайно осторожен. И с чего бы Пию закусывать удила и рваться на помощь Крошке, которому удалось выудить у Сената такие же полномочия? Старикашка — сторонник Рима, Перперна. Он выполнит свой долг перед Римом, кому бы ни дали такие же полномочия. Ни на йоту больше. Имея на дальней стороне Аны лузитанов, Пий своим первым долгом посчитает необходимость сдержать их.

Совещание закончилось, и Серторий пошел покормить свою белую олениху. Это существо, таинственное благодаря своей необычной окраске, приобрело огромное значение в глазах его испанских сторонников, которые относились к животному как к доказательству божественной силы Сертория. За прошедшие годы Квинт Серторий не потерял умения обращаться с животными, а к тому времени, как он прибыл в Испанию во второй раз, он хорошо знал, что его способность щелканьем пальцев подзывать к себе диких зверей производит на местных жителей сильное впечатление. Белая олениха, потерявшая мать, пришла к нему два года назад с гор в Центральной Испании. Она была чудесная — маленькая и робкая. Очарованный ее красотой, Серторий упал на колени, даже не подумав о том, что он делает, только желая обнять ее и успокоить. Но испанцы перешептывались и смотрели на своего командира совсем по-другому, не так, как прежде. Потому что они были убеждены: белая олениха — не кто иная, как олицетворение их главной богини, Дианы, которая всегда была особенно благосклонна к Серторию и возносила его над прочими людьми. И значит, Серторий тоже знал, кто была белая олениха, потому что он упал перед нею на колени в благоговении.

С тех пор белая олениха оставалась всегда с ним и следовала за ним, как собака. Она никого не подпускала к себе, ни мужчину, ни женщину, только Сертория. И — что еще более удивительно! — она так и не выросла. Она навсегда осталась грациозным крошечным существом с рубиновыми глазами, которое преданно прыгало вокруг Сертория, прося обнять и поцеловать ее. Она спала на овечьей шкуре возле постели Сертория. Даже когда Серторий находился на поле боя, олениха оставалась с ним. На время сражения Серторий привязывал ее к столбу в каком-нибудь безопасном месте, потому что, если он оставлял ее на свободе, она беспокоилась и рвалась к нему, а он не мог допустить, чтобы олениха погибла. Если она умрет, испанцы решат, что богиня покинула его.

Правду сказать, Серторий и сам начал думать, что белая олениха являлась знаком божественного благословения. И верил в это все больше и больше. Конечно, он назвал ее Дианой, а себя называл папой, когда разговаривал с ней.

— Папа здесь, Диана! — позвал он.

И Диана с радостью подбежала к нему, словно просила, чтобы ее поцеловали. Серторий наклонился и обнял ее дрожащее тельце, поцеловал мягкую, лоснящуюся шерсть, нежно потянул ее за ухо, как она любила. Он всегда удалял ее из дома, когда совещался со своими легатами, и она тосковала, уверенная, что каким-то образом обидела его. Неистовство, с которым она признавала свою вину и раскаивалась, встречаясь после этого, требовалось вознаградить объятием и словами любви. Только после этого она соглашалась поесть. Понятно, командующий думал больше о Диане, чем о своей германской жене и сыне — в них не было ничего от богов. Больше, чем Диану, он любил только свою мать, но ее он не видел уже семь лет.

Белая олениха удовлетворенно уткнула нос в душистое сено (ибо зима в Оске означала снег и лед, а не зеленое пастбище). Серторий сел на огромный валун у задней двери и постарался поставить себя на место Помпея. Крошка! Неужели Рим действительно верит, что Крошка из Пицена способен победить его, Квинта Сертория? Прежде чем подняться с камня, Серторий уже сделал вывод, что Рим и Сенат пали жертвами скрытой игры Филиппа.

Конечно, Серторий сохранял контакт с определенными людьми в Риме. И это были смелые, известные люди. Среди окружения Суллы имелось много скрытых оппозиционеров, и некоторые из них информировали испанского изгнанника. Со времени назначения Помпея содержание их сообщений немного изменилось. Несколько важных людей стали намекать, что, если Квинт Серторий сможет победить нового героя, Рим будет рад приветствовать его как диктатора.

Но Серторий подумал еще кое о чем и призвал к себе Луция Гиртулея.

— Мы должны быть абсолютно уверены в том, что старикашка останется в Дальней Испании, — сказал он Гиртулею, — потому что лузитанов может окажется недостаточно. Я хочу, чтобы весной ты и твой брат привели испанскую армию в Ламиний и обосновались там. Если старикашка решит помочь Крошке, ты задержишь его. Если он попытается вырваться из своей провинции через верховья Аны и Бетиса, ты преградишь ему путь.

Испанская армия состояла из сорока тысяч лузитанов и кельтиберов, которых Серторий и Гиртулей с трудом, но успешно обучили сражаться в стиле римских легионов. У Сертория имелась еще испанская армия, которую он оставил как есть. Она великолепно умела устраивать ловушки и вести партизанскую войну. Но с самого начала он знал: если он хочет побить Рим в Испании, ему необходимо также иметь в своем распоряжении правильно обученные римские легионы. Много римлян или италиков записались в его армию со времени последнего поражения Карбона. Много, но недостаточно. Поэтому Серторий создал свою испанскую армию.

— Ты сможешь справиться с Помпеем без нас? — спросил Гиртулей.

— Вместе с людьми Перперны — легко.

— Тогда не беспокойся о старикашке. Мы с братом сделаем так, что он останется в Дальней Испании.

* * *

— Помни, — сказал Метелл Пий Гаю Меммию, когда тот готов уже был отправиться в Новый Карфаген, — что твои войска более драгоценны, чем твоя собственная шкура. Если дела повернутся к худшему, то есть если Помпей не добьется успеха, в котором он так уверен, — укрой своих людей в надежном месте, чтобы уберечь их от нападения. Ты хороший, надежный человек, Меммий, и я не хочу потерять тебя. Но не забывай о своих людях.

С торжественным выражением на красивом лице новый квестор Помпея, к тому же его зять, повел свой единственный легион на восток через страну, считавшуюся самой богатой и самой плодородной на земле, — богаче, чем Кампания, чем Египет, чем провинция Азия. При благоприятном климате, щедрой влаге рек, питаемых постоянным снегом, с аллювиальными землями, Дальняя Испания была житницей, зеленая весной и ранним летом, золотая в период щедрого урожая. Ее звери были жирными и плодовитыми, ее воды изобиловали рыбой.

С Гаем Меммием путешествовали два человека — не римляне и не испанцы. Дядя и племянник почти одного возраста, оба по имени Кинаху Гадашт Библос. По крови они были финикийцами, гражданами большого портового города Гадеса, основанного как финикийская колония почти тысячу лет назад и все еще сохранившего свои финикийские корни и обычаи. Принять правила карфагенян им было нетрудно, поскольку у карфагенян тоже финикийские корни. Потом пришли римляне, и люди Гадеса приняли их тоже. Гадес процветал, и постепенно знатные гадитанцы поняли, что их город неразрывно связан с Римом. Вожди варварских племен стремились укрепить свое влияние на цивилизованное население, жившее по берегам Средиземного моря, и жители Гадеса очень боялись, что в конце концов римляне посчитают, что не стоит сохранять за собой Испанию, и уйдут. Именно по этой причине дядя и племянник путешествовали с Гаем Меммием и его единственным легионом. Они хотели быть полезными Риму и помогать ему, чем могут. Меммий с радостью поручил им отвечать за снабжение и использовал их также как переводчиков. Поскольку ему трудно было произносить их финикийское имя и поскольку оба говорили на латыни, немного шепелявя, новый квестор Помпея прозвал их «Бальб», что означало «затрудненная речь». Хотя Меммий не мог понять почему, но дядя и племянник остались очень довольны своим латинским прозвищем.

— Гней Помпей велел мне идти через Ад Фраксин и Элиокроку, — сказал Меммий старшему Бальбу. — Нам действительно следует пойти этим путем?

— Я думаю, да, Гай Меммий, — ответил Бальб, чей крючковатый нос, высокие скулы и очень большие черные глаза выдавали его еврейскую кровь. — Это значит, что мы будем идти по течению Бетиса до его западных истоков, затем через горы Ороспеда, где они самые узкие. Это территория бассейна реки, но если мы пойдем из Ад Фраксина в Басти, мы выйдем на дорогу, ведущую через речной бассейн в Элиокроку с той стороны. Из Элиокроки мы быстро спустимся на Ковыльное поле, то есть то, что римляне называют равниной контестанов вокруг Нового Карфагена. Другие пути не лучше этого.

— И какое сопротивление мы можем встретить?

— Никакого, пока не перейдем горы Ороспеда. А за ними — кто знает?

— А контестаны за нас или против нас?

Бальб пожал плечами в своей странной манере:

— Разве можно быть уверенным в испанском племени? Контестаны всегда жили вблизи цивилизованных людей. Что-нибудь это да значит. Но Серторий тоже цивилизованный человек, и все испанцы весьма восхищаются им.

— Тогда — что увидим, то увидим, — сказал Меммий и больше об этом не думал: сначала надо дойти до Элиокроки.

Пока Гай Марий не открыл рудники в горах между Бетисом и Аной (впоследствии их назвали Мариевыми горами), горы Ороспеда были главным источником свинца и серебра, эксплуатируемым Римом. Южная часть хребта была покрыта редким лесом. Здесь пролегал путь Меммия. В общей сложности ему предстояло преодолеть триста миль, на двести миль меньше, чем Помпею, но, поскольку дорога была труднее, Меммий вышел немного раньше Помпея, в середине марта. В конце апреля, не торопясь, он спустился с гор Ороспеда к небольшому городу Элиокрока на южной ветви реки Тадер. И перед ним открылось Ковыльное поле.

Пробыв в Испании слишком долго, чтобы доверять аборигенам, Меммий заставил легион подтянуться и осторожно направился к Новому Карфагену, который располагался в тридцати милях юго-западнее. И мудро сделал, как он вскоре обнаружил. Пройдя немного по хорошей рудниковой дороге от Элиокроки, он наткнулся на контестанов. Меммий пообещал Юпитеру Величайшему пожертвовать теленка, если ему удастся сохранить свой легион, достигнув безопасного места. Таким местом явно был Новый Карфаген. Гай Меммий не стал тратить времени на поиски безопасного места где-нибудь вне этого полуострова.

Это были очень длинные двадцать пять миль. Он послал двести имевшихся у него всадников-галлов вперед — охранять подступы к мосту между материком и городом, считая свое положение безнадежным, если контестаны отрежут его в этом самом узком месте. На рассвете он на большой скорости вышел из Элиокроки и, не пройдя и пяти миль, наткнулся на дикарей. Построив легион в квадрат, он двинулся по дороге. Люди, идущие внутри квадрата, менялись местами с теми, кто шагал по краям. Будучи пехотинцами, не приученными к генеральным сражениям, контестаны не смогли разбить такой строй. Когда Меммий дошел до моста, он увидел его свободным и благополучно перебрался на противоположную сторону, сохранив свой легион.

Старшего Бальба он послал в Гадес на корабле, пропахшем острой рыбной пастой гарум, столь высоко ценимой поварами во всем мире. Письмо, которое Бальб вез для Метелла Пия, тоже попахивало, но было важным. В нем Меммий объяснял ситуацию, просил о помощи и предупреждал Метелла Пия, что Новый Карфаген не сможет продержаться до зимы, если не будет продовольствия. Младшего Бальба он послал с более опасным поручением — проникнуть в охваченные волнением племена к северу от Нового Карфагена и попытаться добраться до Помпея.

* * *

Помпей покинул окрестности Эмпории в самом начале апреля. Местные консультанты сообщили ему, что к концу апреля вода в реке Ибер спадет и он сможет спокойно перейти ее вброд.

Проблему своих легатов он успешно решил, назначив только пиценов и других италиков, а двумя старшими легатами — Луция Афрания и Марка Петрея. Оба — заслуженные военные, родом из Пицена, они уже много лет служили под штандартами Помпеев. Товарищ Цезаря по Митилене Авл Габиний также был родом из Пицена; Гай Корнелий — не из Корнелиев-патрициев; Децим Лелий не был родственником Лелиев, которые выдвинулись при Сципионе Африканском и Сципионе Эмилиане. В военном отношении все уже доказали свою состоятельность или же подавали надежды. Но в социальном отношении никто из них, кроме разве что Авла Габиния (чей отец и дядя были сенаторами), не мог надеяться на продвижение в Риме без значительной поддержки Помпея.

Все шло очень хорошо. Быстро дойдя до побережья, Помпей и его шесть легионов и полторы тысячи кавалерии фактически достигли Дертозы на северном берегу Ибера, не встретив никакого сопротивления. Но когда Помпей начал переходить Ибер, около двух легионов под командованием Геренния попытались преградить им путь. Они были легко побиты. Грудь Помпея распирало от гордости, и он продолжил путь на юг в хорошем настроении. Не прошел он и нескольких миль, как Геренний вновь появился, на этот раз усиленный двумя легионами Перперны. Но когда солдаты в их авангарде стали падать, они спешно подались на юг.

Разведчики Помпея сработали отлично. Когда он, не останавливаясь, отошел далеко от Ибера, ему сообщили, что Геренний и Перперна укрылись в большом вражеском городе Валентия, почти в ста милях южнее позиций Помпея. Поскольку Валентия находилась на реке Турис, а широкие наносные равнины Туриса были плодородны и интенсивно возделывались, Помпей прибавил шагу. Когда он достиг Сагунта — города возле устья мелководной короткой речки, протекавшей по очень бедной местности, — то узнал от своих верных разведчиков, что сам Серторий находится очень далеко и не может помочь Гереннию и Перперне удержать Валентию. Очевидно, боясь, что Метелл Пий собирается войти в Северную Испанию со стороны истоков Тага, Серторий поставил свою армию в верховьях реки Салон в Сегонтии, где он сможет перехватить Поросенка, когда тот появится из узкой перемычки, отделяющей Таг от Ибера. «Ловко, — самодовольно подумал Помпей, — но тебе, Серторий, лучше бы быть близко от Геренния и Перперны, чтобы прийти к ним на помощь!»

Была середина мая, и Помпей почувствовал, каким невыносимо жарким может быть длинное лето в Испании. Он также узнал, сколько воды могут выпить его люди за один короткий день и как быстро они могут уничтожить продовольственные запасы. Поскольку до урожая оставалось еще несколько месяцев, города, через которые он проходил, покинув Ибер, не могли снабдить их зерном в достаточном количестве. Эта местность, которая выглядела такой богатой на картах и со слов консультантов, не была Италией. Помпей всегда считал Адриатическое побережье бедным и малонаселенным, но те края были куда красивее и многолюднее по сравнению с побережьем Восточной Испании.

Считая себя лояльным к Риму, Сагунт тем не менее не смог дать ему зерна. Пираты опустошили его зернохранилища, горожане голодали. Таким образом, Валентия и равнины Туриса помахали Помпею ручкой. Помпей снял лагерь и ушел.

Вид страшных скал вдали от берега говорил о том, что любой армии будет трудно пройти по Центральной Испании. Серторий, сидя в Сегонтии в начале мая, не сможет выручить Валентию до конца июня — так уверяли Помпея разведчики. Разве что Серторий научился летать! Неспособный поверить в то, что какой-либо полководец сумеет провести свою армию быстрее, чем он, Помпей верил своим разведчикам, которые искренне так считали. (Или, что более вероятно, тайно работали на Сертория.) Как бы то ни было, после дня пути к югу от Сагунта Помпей узнал, что Серторий и его армия уже между ним и Валентной. Сейчас Серторий штурмует город Лаврон, преданный Риму.

Помпей не мог взять в толк, что Серторий знает каждый изгиб дороги, каждую долину, каждый перевал и каждую тропу между Средиземным морем и горами Западной Испании. Серторий может передвигаться с невероятной скоростью, потому что любое селение, которое он встречает на пути, если Серторий попросит продовольствия, отдаст ему что угодно и проводит с любовью, граничащей с лестью. Ни один кельтибер или лузитан не приветствовал присутствие римлян в Испании. Они понимали, что Рим находится в Испании только для того, чтобы эксплуатировать ее богатства. То, что эта яркая, белая надежда, Серторий, сам был римлянином, исконные жители Испании воспринимали как особый дар богов. Ибо кто лучше знает, как драться с римлянами, как не римлянин?

Когда разведчики доложили, что Серторий ведет только два малочисленных легиона, Помпей ахнул. Какая наглость! Какое нахальство! Осадить римский город вблизи шести первоклассных римских легионов и полутора тысяч всадников! Это не поддается описанию! И Помпей рванулся в Лаврон, заранее торжествуя, потому что Фортуна отдает ему Сертория уже в самом начале войны.

С командного пункта, расположенного севернее небольшой равнины, Помпей бросил холодный, равнодушный взгляд на Лаврон и строй солдат Сертория. Этого было более чем достаточно, чтобы укрепить уверенность Помпея. В миле на восток от стен Лаврона расстилалось море, а к западу виднелся высокий холм с плоской вершиной. С точки зрения Помпея, этот холм мог быть идеальным опорным пунктом для проведения операции. А Серторий проигнорировал его! Приняв решение, Помпей поспешно повел свою армию на запад от городских стен с намерением занять холм — и уже считая его своим. На белом, ярко украшенном коне двадцатидевятилетний полководец лично возглавлял свои войска и кавалерию. Он двигался ускоренным шагом, гарцуя впереди всех, чтобы те, кто находился на стенах Лаврона, могли видеть его воочию.

Хотя Помпей смотрел на холм всю дорогу до его подножия, фактически только прибыв туда, он увидел его плоскую вершину, ощетинившуюся пиками. И вдруг воздух взорвался свистом, язвительными замечаниями, мяуканьем: Серторий и его люди кричали Помпею, что ему следует идти быстрее, если он хочет отобрать холм у Квинта Сертория!

— Ты думал, я не догадаюсь, что ты захочешь захватить холм, Крошка? — послышался сверху одинокий голос. — Ты слишком медлителен! Ты думаешь, что ты такой же умный, как Сципион Африканский, и такой же храбрый, как Гораций Коклес, да, Крошка? Квинт Серторий говорит тебе, что ты дилетант! Ты не знаешь, что такое быть солдатом! Но не уходи, Крошка! Позволь показать тебе, что такое настоящий профессионализм!

Не настолько глупый, чтобы пытаться атаковать Сертория на неприступной позиции, Помпей решил отступить. Глядя прямо перед собой и чувствуя, что заливается густой краской, он развернул коня и поскакал прямо сквозь ряды своих солдат. Помпей не остановился, пока снова не оказался на своем прежнем наблюдательном пункте. К этому времени солнце уже миновало зенит, но день был достаточно длинным, чтобы успеть совершить еще один маневр. И гордость требовала, чтобы Помпей совершил его.

С трудом подавляя эмоции, он снова осмотрел панораму. Солдаты пока отдыхали, с жадностью глотая остатки воды из бурдюков, свисавших со спин ослов, разговаривали друг с другом, подставляя свои потные головы под палящие лучи солнца, опираясь на пики или щиты. Говоря о своем симпатичном молодом военачальнике и его унижении, гадали: может, это будет первая кампания, в которой их молодой военачальник не сможет разбить врага? Без сомнения, многие жалели о том, что не успели составить завещания.

Раньше Помпей не хотел видеть ни Афрания, ни Петрея. Даже мысль о более молодых, особенно Авле Габинии, была ему невыносима. Но теперь он знаками подозвал Афрания и Петрея, чтобы они ехали рядом с ним. И когда они пристроились по бокам его общественной лошади, Помпей показал жезлом на панораму, расстилавшуюся вдали. Старшие легаты не проронили ни слова. Они просто ждали, когда Помпей им скажет, что делать дальше.

— Видите, где Серторий? — спросил Помпей. Вопрос был риторическим, он не ждал ответа. — Он сейчас занимается стенами. Думаю, делает подкопы. Его лагерь как раз там. Он спустился с холма, я вижу! Холм ему не нужен, он хочет взять город. Но я на этот крючок уже не клюну.

Все это он проговорил сквозь сжатые зубы.

— Мы должны пройти расстояние в одну милю, чтобы напасть на него. Длина его линии составляет половину мили — он очень растянул свои силы, что для нас выгодно. Если у него вообще есть шанс, он вынужден будет сжаться, когда увидит, что мы подходим. Допустим, он считает, что этот шанс у него есть, — иначе он не был бы здесь. Он может рассеяться на запад или на восток или сразу в обоих направлениях. Лично я думаю, он пойдет в обе стороны, — я бы так и поступил.

Это вырвалось неожиданно. Помпей покраснел, но спокойно продолжал:

— Мы подойдем к нему вогнутой дугой. Кавалерию поставим поровну на обоих концах крыльев дуги, пехоту — по одному легиону на крылья ближе к центру. Когда армия подходит по ровной поверхности, трудно сказать, как далеко от центра расположены фланги. А мы их растянем тем больше, чем ближе будем подходить. Если он не принимает меня всерьез — а он, кажется, не принимает меня всерьез! — он не поверит, что я способен на такую военную хитрость, пока крылья дуги не охватят его с обеих сторон, помешав ему убежать на запад или на восток. Мы прижмем его к стенам — и ему некуда будет деваться.

Афраний осмелился заметить:

— Это сработает.

Петрей кивнул:

— Это сработает.

Это было все, что требовалось Помпею. У подножия своего наблюдательного пункта он велел трубачам протрубить сигнал «стройся в ряд» и оставил Афрания и Петрея, чтобы те передали его приказы остальным легатам и старшим центурионам. Сам он вызвал к себе шестерых конных глашатаев.

В результате к тому времени, как Афраний и Петрей вернулись к Помпею, было уже слишком поздно и слишком людно, чтобы попытаться отговорить его от того, что он уже сделал. В изумлении Афраний и Петрей смотрели на удалявшихся глашатаев, отчаянно надеясь, ради Помпея, что новый его маневр удастся.

Пока армия выходила на марш, глашатаи под флагом перемирия выехали прямо к внешним оборонительным укреплениям лагеря Сертория. Там они огласили свои сообщения обитателям Лаврона, стоявшим на стенах.

— Выходите, все люди Лаврона! — кричали они. — Выходите! Стройтесь вдоль ваших стен и смотрите, как Гней Помпей Магн покажет этому ренегату, который называет себя римлянином, что такое настоящий римлянин! Выходите и смотрите, как Гней Помпей Магн нанесет сокрушительное поражение Квинту Серторию!

«У меня все получится!» — думал Помпей, опять ехавший впереди своей армии. Крылья дуги вытягивались все больше и больше при приближении легионов к стене, но Серторий не спешил отдавать своим войскам приказ бежать на восток и на запад. «Мы их захватим! Серторий и все его солдаты умрут, умрут, умрут! О, Серторий узнает, наконец-то узнает, что значит сердить Гнея Помпея Магна!»

Шесть тысяч солдат, которых Серторий держал в резерве, спрятав их от разведчиков Помпея, напали на незащищенные задние ряды Помпея и раскидали их, прежде чем Помпей узнал об этом, находясь в авангарде своей армии. Когда ему доложили о бойне, он ничего не смог сделать, чтобы избежать поражения. Крылья его дуги ушли так далеко вперед, что он был бессилен вернуть их. А тем временем они уже завернули внутрь, стараясь охватить людей Сертория под стенами Лаврона. Эти стены стали теперь черными от зрителей разгрома, так разрекламированного глашатаями Помпея. Когда все попытки захватить солдат Сертория в клещи окончились неудачей, самое большее, что могли сделать Помпей и его легаты, — это отчаянно пытаться построить в каре четыре легиона, которые стояли в центре дуги. Положение ухудшилось тем, что кавалерия Сертория появилась из-за стен Лаврона и напала на конников Помпея. Неудача за неудачей.

Но все-таки у Помпея были хорошие солдаты и хорошие центурионы — римские ветераны. Они храбро отбивались от противника, хотя их мучила жажда. Они готовы были поддаться отчаянию, потому что кто-то превзошел в военном искусстве их симпатичного юношу, а ведь они до сих пор не верили, что существует человек, который может это сделать. В конце концов Помпею и его легатам удалось создать каре и даже разбить лагерь.

С наступлением сумерек Серторий отошел, оставив их наспех сооружать укрепления среди массы убитых, под свист и насмешки, которые теперь доносились не только от солдат Сертория, но и от жителей Лаврона. Помпей не мог даже убежать куда-нибудь, чтобы поплакать в одиночестве. Он был слишком унижен, чтобы уткнуться в свой ярко-красный плащ командующего и реветь. Вместо этого он заставил себя ходить туда-сюда, улыбаться, произносить ободряющие слова, воодушевлять умирающих от жажды людей, одновременно с тем пытаясь думать, где найти воду, и не в силах понять, как избежать позора.

На рассвете он послал к Серторию и попросил у него передышки, чтобы собрать убитых. Помпей получил это разрешение. Полученного срока оказалось достаточно даже для того, чтобы перенести лагерь за пределы поля битвы, на участок с годной для питья водой. Но потом Помпея охватила глубокая депрессия. Он поручил своим легатам подсчитать и похоронить убитых в глубоких ямах и траншеях. Леса, чтобы сжечь тела, поблизости не было. Пока похоронные команды трудились, Помпей Магн удалился в свою палатку. Уцелевшие — ужасно, ужасно мало их осталось! — соорудили прочный лагерь, чтобы держать Сертория на расстоянии, когда перемирие закончится. И только после захода солнца, когда уже наступил новый день, Афраний осмелился попросить аудиенции. Он явился один.

— Понадобится неделя на похороны, — сухо сообщил старший легат.

— Сколько убитых, Афраний? — так же сухо спросил командующий.

— Семь тысяч пехоты и семьсот всадников.

— Раненых?

— Пять тысяч тяжелых. Почти все остальные с порезами, синяками, царапинами. Кавалерия практически лишилась лошадей. Серторий предпочел убивать их.

— Это значит, у меня осталось четыре легиона пехоты, причем один сплошь из серьезно раненных, и восемьсот всадников без лошадей.

— Да.

— Он выпорол меня, как дворнягу.

Афраний ничего не сказал, только бесстрастно посмотрел на кожаную стенку палатки.

— Он — близкий родственник Гая Мария, да?

— Да.

— Думаю, этим все объясняется.

— Я тоже так думаю.

Оба долго молчали. Помпей заговорил первым.

— Как я объясню это Сенату? — не то шепнул, не то проскулил он.

Афраний перевел взгляд на лицо командира и увидел столетнего старика. Сердце у него быстро забилось: он искренне любил Помпея, как друга и как господина своего. Больше, чем естественное горе за друга и господина, было его внезапное убеждение в том, что, если Помпея не поддержать, не вернуть ему прирожденную самонадеянность, он попросту зачахнет и умрет. Этого старика с серым лицом Афраний никогда прежде не видел. Поэтому он сказал:

— На твоем месте я обвинил бы в этом Метелла Пия. Скажи, что он отказался выйти из своей провинции, чтобы поддержать тебя. И еще я бы утроил количество солдат у Сертория.

Помпей в ужасе отшатнулся:

— Нет, Афраний! Нет! Я не могу этого сделать!

— Почему? — удивленно спросил Афраний.

Этот новый Гней Помпей Магн, мучимый вопросами морали, был ему совершенно незнаком.

— Потому что, — терпеливо стал объяснять Помпей, — если мне суждено спасти хоть что-то в этой испанской кампании, мне потребуется Метелл Пий. Я потерял почти треть армии. Я не могу просить Сенат о пополнении, пока не одержу хоть одну победу. Не исключено, что кто-нибудь из жителей Лаврона доберется до Рима. Его рассказу поверят все. И хоть я не мудрец, я все же верю, что в самый худший момент истина выйдет наружу.

— Понимаю! — воскликнул Афраний, чувствуя огромное облегчение: Помпей отнюдь не мучился соображениями морали, он просто видел факты такими, какие они есть. — Тогда ты уже знаешь, что должен сказать Сенату, — озадаченно добавил он.

— Да, да, я знаю! — резко ответил Помпей, задетый его словами. — Я просто не знаю, как это выразить! Я имею в виду — выразить словами! Варрона здесь нет, а кто еще умеет хорошо высказывать мысли на письме?

— Я считаю, — осторожно начал Афраний, — что для таких новостей твои собственные слова будут именно теми, которые нужны. Знатоки литературного языка в Сенате сочтут, что ты специально выбрал такой стиль, дабы поведать голую правду, — так они решат, по моему мнению. А остальные — они не знатоки, поэтому они не увидят ничего плохого в стиле твоего доклада.

Столь логичный и прагматичный совет очень ободрил Помпея, по крайней мере с виду. Более глубокие слои его души получили почти смертельную рану — те слои, где обитали гордость, dignitas, самоуверенность. Их трудно будет залечить. Что-то в душе Помпея останется покалеченным, а кое-что так и будет кровоточить всю жизнь.

Итак, Помпей сел писать доклад Сенату, постоянно чувствуя запах гниющей плоти. Он не щадил себя. Он даже не умолчал о том, что поторопился послать глашатаев, не говоря уже об ошибочной тактике, проявленной им на самом поле боя. Затем, после многократного переписывания, он отправил черновик, написанный на восковой дощечке, своему секретарю, чтобы перебелил все хорошим почерком (без орфографических и грамматических ошибок) чернилами.

Прошло шестнадцать дней. Серторий продолжал осаждать Лаврон, а Помпей не покидал лагеря. Помпей хорошо знал, что так долго продолжаться не может. Еда быстро заканчивалась. Мулы и лошади худели на глазах. Но он не мог отступить, оставив Лаврон в осаде и предоставив Серторию возможность делать, что он хочет. У Помпея не оставалось выбора. Надо было достать фураж. Под страхом пыток разведчики клялись ему, что поля на севере Серторий не контролировал. И Помпей приказал большой и хорошо вооруженной группе всадников идти за фуражом в направлении к Сагунту.

Не прошло и двух часов, как долетел отчаянный призыв о помощи: люди Сертория были везде, убивая римских всадников по одному. Помпей послал на помощь полный легион, а потом все ходил вдоль вала, окружающего его лагерь, нетерпеливо глядя на север.

На закате появились глашатаи Сертория:

— Уходи домой, Крошка! Возвращайся в Пицен, Крошка! Вот теперь ты сражаешься с настоящими солдатами! Ты — дилетант! Каково выступать против профессионала? Хочешь знать, где сейчас твой фуражный отряд, Крошка? Они мертвы, Крошка! Все до последнего! Но ты не беспокойся об их похоронах на этот раз. Крошка! Квинт Серторий похоронит их за тебя — бесплатно! В уплату за услуги он берет их оружие и доспехи, Крошка! Иди домой! Иди домой!

Это был кошмар. Такого не могло случиться! Откуда свалились солдаты Сертория, когда никто из тех, кто сражался под Лавроном, даже кавалерия, не покидали осадных работ?

— Это не были его легионы или его регулярная кавалерия, Гней Помпей, — доложил старший разведчик, дрожа от страха. — Это были его партизаны. Они появляются ниоткуда, строят ловушки, убивают — и опять исчезают.

Разочарованный в своих испанских разведчиках, Помпей приказал их всех казнить и поклялся, что в будущем будет использовать только своих пиценов. Лучше направлять в разведку людей, которым доверяешь, пусть они даже не знают местности! Это был первый урок ведения войны в Испании, который он усвоил, но не последний. Потому что Крошка Мясничок не собирался домой, в Пицен! Он останется в Испании, пока не разберется с Серторием, пусть даже ценой собственной жизни! С огнем он будет бороться огнем, с камнем — камнем, со льдом — льдом. Сколько бы ошибок он ни совершил, сколько бы раз это блестящее воплощение антиримского зла ни возводило вокруг него тактических кругов, — он не отступит. Шестнадцать тысяч его солдат погибли. Полегла почти вся кавалерия. Но Помпей не отступит, пока не погибнут последний солдат, последняя лошадь.

Тот Гней Помпей Магн, который медленно отошел от Лаврона в конце августа под крики умирающего города, эхом отдающиеся в его ушах, был совсем другим человеком. Не тем, кто с самодовольным видом ехал весной на юг, полный осознания собственной важности, такой уверенный, такой беззаботный. Новый Гней Помпей мог даже слушать с видом явного интереса громкие голоса серториевых глашатаев, которые преследовали его по пятам, расписывая ужасную судьбу, ожидавшую женщин Лаврона, когда те попадут к своим новым хозяевам в дальней Западной Лузитании. Никто из людей Сертория больше не преследовал его, когда он спешил на север мимо Сагунта, мимо Себелакия, мимо Интибилия, через Ибер. Не прошло и тридцати дней, как Помпей привел свои измученные, голодные войска в зимний лагерь в Эмпории и больше уже в этот ужасный год никуда не ходил. Особенно когда услышал, что Метелл Пий победил в единственном сражении, которое ему навязали, — и победил блестяще.

* * *

После того как Метелл Пий встретился со старшим Бальбом и прочитал письмо Меммия, он стал думать, как ему вызволить Меммия из его заключения в Новом Карфагене. Этот человек, которого Серторий называл не иначе как «старикашка», сильно изменился. Изменение было вызвано сокрушительным ударом, нанесенным его гордости, когда Сенат наделил равными с ним полномочиями Крошку Мясничка — из всех именно его! Вероятно, только такое монументальное оскорбление могло пробить защитную броню Поросенка, чтобы обнажился металл, который таился внутри. Поросенок получил проклятие — или благословение, это как посмотреть — в лице своего диктатора-отца, человека великолепной храбрости, невероятной надменности и колоссального упрямства, иногда доходившего до интеллектуального тупоумия. Гай Марий лишил Метелла Нумидийского возможности вести войну с Югуртой. Снова и снова его опережал этот «новый человек». И в свою очередь Метелл Нумидийский во всем опережал своего сына. Но сыновняя преданность прощала все. Сын восхищался своим отцом. Он очень хотел, чтобы отец вернулся из ссылки, куда тот попал благодаря Гаю Марию. Затем, когда сын уже готов был поздравить себя с тем, что Сулла его ценит, появился двадцатидвухлетний Помпей и смог предложить диктатору свою армию, которая была больше и лучше.

Педантичное отношение Метелла Пия к тому, как правильно должен поступать знатный римлянин, мешало ему попытаться любым закулисным способом сделать так, чтобы его мучитель Помпей выглядел незначительным. Теперь же, не сознавая этого, Помпей собственными руками выпестовал нового Пия, одаренного полководца; самодовольный выскочка из Пицена освобождал Метелла Пия из усталой, старой шкуры Поросенка-заики. Чтобы Помпей выглядел маленьким, необходимо одержать как можно больше побед, быть более решительным. Вот что станет безупречным мщением. Это покажет, каков истинно римский аристократ, когда его толкнет на это пиценский выскочка. Или выскочка из Арпина, если уж на то пошло!

Уже давно усвоив урок, великий понтифик выбрал себе разведчиков из римлян и жителей финикийского Гадеса, которые боялись испанских дикарей куда больше, чем римлян. Так Метелл Пий выяснил, где находился Луций Гиртулей и его младший брат вскоре после того, как те осели с испанской армией в окрестностях Ламиния, на юге Центральной Испании. С новой, кислой улыбкой на лице Поросенок откинулся на спинку кресла. Он внимательно рассмотрел свою стратегию со всех сторон. Потом мысленно сделал неприличный жест в сторону Ламиния и поклялся, что не будет дураком и не отправится к бассейну Аны или Бетиса. Пусть Гиртулей сгниет от бездействия!

Он устроился на реке Ана вблизи ее устья, считая, что будет умнее позволить лузитанам увидеть, как хорошо он подготовлен к встрече с ними. Он ждал до июня, когда почувствовал, что оборона его провинции в достаточно хорошем состоянии, чтобы оказывать достойное сопротивление напирающим лузитанам без его личного присутствия на реке Ана. Он забрал два из шести легионов, оставленных охранять его фортификации.

К этому времени «старикашка из Дальней Испании» очень хорошо знал, кто был информаторами Сертория. Продолжая претворять в жизнь свои новые идеи относительно разведки, Метелл Пий с самым невинным видом поведал этим людям новость: он уйдет со своих позиций в низовьях Аны. Не в верховья Аны или Бетиса, то есть не в руки Луция Гиртулея в Ламинии, — нет, его цель — освободить Гая Меммия в Новом Карфагене. Он перейдет Бетис (как сообщили информаторы Гиртулею позднее) из Италики в Гиспалис, потом двинется вверх по течению реки Сингилис к горному массиву Солории, перейдет его с северо-западной стороны у Акки, откуда — к Басти и наконец спустится на Ковыльное поле через Элиокроку.

Фактически это был путь, которым действительно мог уйти Метелл Пий. Но для него было важно, чтобы Гиртулей поверил этому. Поросенок очень хорошо знал: Геренний, Перперна и сам Серторий жаждут преподать Помпею необходимый урок. Серторий полностью верит в способность Гиртулея и испанской армии запереть Поросенка в его провинциальном свинарнике. Но Новый Карфаген был превосходным выходом из этого свинарника. Не исключено, что через Новый Карфаген Метелл Пий двинется на север, чтобы оказать помощь Помпею у Лаврона. Пять легионов, которые будут у Поросенка, возможно, склонят чашу весов в пользу Помпея. Поэтому нельзя допустить этого маневра со стороны Метелла Пия.

Метелл Пий надеялся, что Гиртулей решит покинуть Ламиний и явится на ровную местность между Аной и Бетисом. Вдали от скал, в которых мог победить любой из военачальников Сертория, Гиртулея будет легче одолеть. Ни один из военачальников Сертория не доверял жителям Дальней Испании к востоку от Бетиса, поэтому Серторий никогда не пытался вторгнуться в ту землю. Следовательно, когда Гиртулей услышит о планируемом марше Метелла Пия, он должен будет перехватить его, прежде чем тот перейдет Бетис и вступит на безопасную для себя территорию. Конечно, самым разумным для Гиртулея было идти на север Дальней Испании и ждать Метелла Пия на самом Ковыльном поле, в местности, определенно преданной Серторию. Но Гиртулей был слишком осторожным, чтобы сделать этот логичный шаг. Если он удалится на такое большое расстояние от Центральной Испании, Поросенку останется только быстро повернуть назад и легко пройти перевал у Ламиния, а потом выбрать кратчайший путь, чтобы соединиться с Помпеем у Лаврона.

Гиртулей мог сделать лишь одно: двинуться к ровной местности между Аной и Бетисом и остановить Метелла Пия до того, как он перейдет Бетис. Но Метелл Пий перемещался куда быстрее, чем предполагал Гиртулей. Он уже был близко от Италики и Бетиса, а Гиртулей и испанская армия все еще оставались на расстоянии одного дня тяжелого марша. Гиртулей торопился, не желая позволить жертве форсировать широкую и глубокую реку.

Был квинктилий, и в Южной Испании жара стояла невероятная. Солнце всходило из-за горного хребта Солорий с твердым намерением терзать землю, еще не оправившуюся от атаки предыдущего дня и чуть-чуть передохнувшую душной, влажной ночью. Заботясь о своих солдатах, Метелл Пий поместил их в большие, просторные палатки. Он посоветовал им смачивать тряпки в холодной родниковой воде и прикладывать ко лбу и затылку. Он лично проверил, чтобы они сами напились этой родниковой воды, потом снабдил каждого солдата еще одной необходимой в бою вещью — бурдючком, полным воды, привязываемым к поясу.

Даже когда немилосердное солнце уже блеснуло на пиках Гиртулея, быстро приближавшегося по дороге с севера, Метелл Пий продолжал держать своих солдат в тени палаток. Он проследил, чтобы было достаточно кадок с холодной водой для компрессов. В самый последний момент он выступил. Солдаты были отдохнувшими, внимательными. Направляясь на новые позиции, они весело обсуждали, как смогут помочь друг другу глотнуть воды в разгар боя.

Испанская армия уже прошла десять трудных миль под палящими лучами солнца. Хотя она имела достаточно ослов, нагруженных водой, у нее не оставалось времени, чтобы остановиться и попить перед боем. Люди устали. У Гиртулея попросту не было шанса победить. В какой-то момент он и Метелл Пий схватились врукопашную — редкий случай в любом крупном военном конфликте со дней Гомера. И хотя Гиртулей был моложе и сильнее, его противник, не мучимый жаждой, в сухой одежде, находился в лучшем состоянии. Результат был предрешен еще до конца сражения. Гиртулей получил рану в бедро, а Метелл Пий покрыл себя славой. За час все было кончено. Испанская армия дрогнула и бежала на запад, оставив на поле боя убитых и обессиленных людей. Только после того как армия перешла Ану и вошла в Лузитанию, Гиртулей позволил себе остановиться.

— Неплохо, правда? — спросил Метелл Пий своего сына, когда они глядели, как оседает пыль к западу от Италики.

— Папа, ты удивительный! — воскликнул юноша, забыв о том, что он уже слишком повзрослел, чтобы обращаться к отцу как в детстве.

Поросенок словно вырос от этой похвалы. Сердце его было переполнено.

— А теперь нам надо искупаться в реке и хорошо выспаться, прежде чем утром выступить на Гадес! — весело сказал он, мысленно уже сочиняя письма в Сенат и Помпею.

Метелл Сципион удивленно посмотрел на отца:

— Гадес? Почему Гадес?

— Конечно, Гадес! — Метелл Пий подтолкнул сына в спину. — Пошли, юноша, в тень! Я не хочу, чтобы кого-нибудь хватил солнечный удар. Мне нужны все вы, до единого. Ты ведь не против длительной морской прогулки?

— Морской прогулки? Куда?

— В Новый Карфаген, конечно. Чтобы вызволить Гая Меммия.

— Отец, у тебя, без сомнения, выдающийся ум!

«И слышать это, — думал Поросенок, прячась с сыном в тень командирской палатки, — не менее приятно, чем шквал оваций и крики „Победитель!“, которыми армия приветствовала меня по окончании боя. Я это сделал! Я нанес сокрушительное поражение лучшему военачальнику Квинта Сертория».

* * *

Флот, который вышел из Гадеса, был очень большим и тщательно охранялся всеми военными кораблями, какие только смог выделить для этого губернатор. Транспорты были нагружены пшеницей, маслом, соленой рыбой, сушеным мясом, нутом, вином, даже солью — все это для того, чтобы Новый Карфаген не голодал из-за блокады контестанов с суши и осады пиратов с моря.

Снабдив продовольствием Новый Карфаген, Метелл Пий погрузил легион Гая Меммия на опустевшие транспорты и, не торопясь, отплыл к восточному побережью Ближней Испании, с удовольствием заметив, как повстречавшийся им на пути пиратский корабль поспешил уйти с дороги. Пираты могли победить Гая Котту в морском бою в этих же водах несколько лет назад, но они не хотели есть соленую поросятину.

Поросенок собирался, конечно, — как примерный римский аристократ — доставить Гая Меммия и его легион Помпею в Эмпории. И если он хотел немного поторжествовать и преувеличенно посочувствовать военным неудачам юного пиценца, — что ж… Поросенок считал, что Помпей задолжал это ему за то, что пытался украсть его славу.

Как только флот прошел мимо основной базы пиратов Дианий, он вошел в уединенную небольшую бухту, чтобы бросить якорь на ночь. Из Диания тайно вышла небольшая лодка и направилась к римским кораблям. В лодке сидел молодой Бальб, полный новостей.

— Как хорошо опять оказаться среди друзей! — обратился он на своей шепелявой латыни к Метеллу Пию, Метеллу Сципиону и Гаю Меммию (не говоря уже о дяде, Бальбе-старшем, который очень обрадовался, увидев племянника живым и здоровым).

— Я так понимаю, что тебе не удалось встретиться с моим коллегой Гнеем Помпеем, — сказал Метелл Пий.

— Нет, Квинт Цецилий. Мне удалось добраться только до Диания. Все побережье от устья реки Сукрон до Тадера кишит людьми Сертория, а я чересчур похож на гадитанца — меня поймали бы и, конечно, стали бы пытать. В Диании очень много финикийцев, поэтому я подумал, что лучше залечь там и слушать все подряд.

— И что же ты услышал, младший Бальб?

— Я не только услышал! Я видел! Кое-что очень интересное, — сказал Бальб-племянник с сияющими глазами. — Недели две назад вошел флот. Он пришел из Понта и принадлежит царю Митридату.

Римляне напряглись, подались вперед.

— Продолжай, — тихо сказал Метелл Пий.

— На борту флагмана находились два посла от царя, оба римские дезертиры. Кажется, они были легатами, командовавшими частью войск Фимбрии. Луций Магий и Луций Фанний.

— Я видел их имена в проскрипционных списках Суллы, — сказал Метелл Пий.

— Они прибыли предложить Квинту Серторию — он лично явился на переговоры через четыре дня после них — три тысячи талантов золотом и сорок больших военных кораблей.

— В обмен на что? — недовольно спросил Гай Меммий.

— Когда Квинт Серторий станет диктатором Рима, он утвердит Митридата во всех владениях, которые тот уже имеет, и позволит ему расширить свое царство.

— Когда Квинт Серторий станет диктатором Рима? — ахнул Метелл Сципион, пораженный. — Этого никогда не будет!

— Успокойся, сын! Позволь продолжить младшему Бальбу, — сказал отец, скрывая свое возмущение.

— Квинт Серторий согласился на условия царя с одной оговоркой: провинция Азия и Киликия остаются за Римом.

— И как это приняли Магий и Фанний?

— Очень хорошо, согласно моему источнику. Думаю, они ожидали этого, поскольку Рим не собирается терять ни одну из своих провинций. От имени царя они согласились, но сказали, что царь должен будет услышать о результатах переговоров от них лично, прежде чем подтвердить это официально.

— Понтийский флот все еще в Диании?

— Нет, Квинт Цецилий. Он оставался там только девять дней, потом отплыл.

— Были ли золото и корабли переданы?

— Еще нет. Весной. Но Квинт Серторий послал царю свидетельство своего согласия.

— В какой форме?

— Он подарил царю полную центурию великолепных испанских партизан под командованием Марка Мария, молодого человека, которого он очень высоко ценит.

Поросенок нахмурился:

— Марк Марий? Кто он?

— Незаконный сын Гая Мария от женщины из Бетурии. Эта связь имела место, когда он был губернатором с полномочиями пропретора в Дальней Испании сорок восемь лет назад.

— Тогда этот Марк Марий не такой молодой, — сказал Гай Меммий.

— Да. Извини, я ввел тебя в заблуждение, — униженно сказал Бальб.

— О боги, человек, это не такое оскорбление, за которое подают в суд! — сказал Поросенок, которого это даже позабавило. — Продолжай, продолжай!

— Марк Марий никогда не покидал Испанию, хотя он хорошо говорит на латыни и получил неплохое образование. Гай Марий знал о нем и вполне его обеспечил. Он интересуется жизнью испанских племен. Фактически он самый способный командир партизан Квинта Сертория. Специализируется на тактике ведения партизанской войны.

— Значит, Серторий послал его учить Митридата ставить ловушки и проводить рейды, — подытожил Метелл Сципион. — Спасибо, Серторий!

— А деньги и корабли будут доставлены в Дианий? — спросил Метелл Пий.

— Да. Весной, как мне сказали.

Эта поразительная новость дала пищу уму Метелла Пия на протяжении всего пути до Эмпории. Он никогда не думал, что амбиции Сертория простираются дальше, чем сделать себя романизированным царем всей Испании. Его представление о жизни казалось неотделимо от испанских аборигенов.

— Думаю, пора присмотреться к Квинту Серторию попристальнее, — сказал он Помпею, когда приехал в Эмпории. — Завоевание Испании — это только первый его шаг. Если мы с тобой не остановим его, он явится к воротам Рима со своей прелестной белой диадемой, готовый повязать ее на голову. Царь Рима! И союзник Митридата и Тиграна.

После долгого заманчивого предвкушения оказалось, что Метелл Пий не в силах повернуть нож в открытых ранах Помпея. Он лишь раз взглянул на пустое лицо, пустые глаза прежнего Крошки Мясничка и понял: вместо того, чтобы напоминать Помпею о его недостатках, он, Метелл Пий, должен постараться восстановить его душевное и психическое равновесие. Метелл Нумидийский сказал бы, что собственная честь Метелла Пия требует, чтобы нож был повернут несмотря ни на что. Но Пий-сын слишком долго жил в тени своего сурового отца, чтобы иметь столь высокое представление о своей чести.

Желая восстановить пошатнувшееся представление Помпея о самом себе, Поросенок умело послал своего бестактного и самодовольного сына в Нарбонскую Галлию с Авлом Габинием — набрать там кавалерию и лошадей. Он разговаривал с Гаем Меммием, чтобы иметь его союзником, и послал Афрания и Петрея реорганизовать сильно поредевшую армию Помпея. Несколько дней он не думал о кампаниях последнего сезона, радуясь тому, что новости из Диания дали новую пищу для разговоров и размышлений.

Наконец в преддверии декабря, когда предстояло срочно возвращаться в свою провинцию, «старикашка из Дальней Испании» перешел к делу.

— Не вижу необходимости останавливаться на событиях, которые уже в прошлом, — решительно заявил Метелл Пий. — Мы должны думать о кампаниях будущего года.

Помпею всегда нравился Метелл Пий. Но сейчас он понял, что лучше бы тот посыпал солью его раны, стал бы торжествовать. Тогда можно было бы не обращать внимания на его мнение и возненавидеть этого человека. Искренняя доброта и внимание только еще больше убедили Помпея в собственной несостоятельности. Ясно, Поросенок не считал его достаточно важным, чтобы презирать его. Он, Гней Помпей Магн, был для Метелла Пия просто еще одним младшим военным трибуном, который потерпел неудачу, не выполнил первого же поручения. Такого младшего офицера нужно поднять, смахнуть с него пыль и снова посадить на коня.

Однако, по крайней мере, это отношение означало, что они могут мирно сидеть рядом. В былые, «досерториевы» времена Помпей взял бы в свои руки ведение этого разговора, который явно превращался в военный совет. «Послесерториевый» Помпей просто сидел и ждал, когда Метелл Пий изложит свой план.

— На этот раз, — начал Поросенок, — мы оба пойдем к реке Сукрон. Ни у одного из нас нет достаточно большой армии, чтобы выполнить задачу без поддержки другого. Но я не могу идти через Ламиний, потому что Гиртулей и испанская армия будут ждать меня там. Значит, мне надлежит идти в обход и как можно незаметнее. Не то чтобы в таком случае известие о моем приходе не дойдет до Сертория и Гиртулея. Однако Гиртулею придется выступить из Ламиния, чтобы задержать меня. Он этого не сделает без приказа Сертория. Серторий — законченный автократ в военных вопросах.

— Так каким же путем ты пойдешь? — спросил Помпей.

— Далеко на запад, через Лузитанию! — весело ответил Поросенок. — И в конце я прибуду в Сеговию.

— В Сеговию! Но это на конце света!

— Правильно. Серторий клюнет, и это поможет избежать Гиртулея. Серторий подумает, что я собираюсь идти к верховью Ибера и попытаюсь отобрать у него эту местность, пока он занимается тобой. Он пошлет Гиртулея остановить меня, потому что Гиртулей в Ламиний по сравнению с ним ближе к Сеговии более чем на сотню миль.

— А мне что делать? — спросил этот новый и значительно присмиревший Помпей.

— Оставайся в лагере здесь, в Эмпориях, до мая. Мне понадобятся два месяца, чтобы добраться до Сеговии, поэтому я выйду задолго до тебя. Когда выступишь ты, действуй очень осторожно. Самое важное во всей нашей стратегии — чтобы ты выглядел так, словно идешь сам по себе, совершенно независимо от меня, и дойдешь до реки Турис и до Валентин лишь к концу июня.

— Разве Серторий не попытается остановить меня в Сагунте или Лавроне?

— Сомневаюсь. Он не воюет на одной территории дважды. Ты теперь хорошо знаешь Сагунт и Лаврон.

Помпей густо покраснел, но промолчал. Поросенок продолжал, словно ничего не заметил:

— Нет. На этот раз он позволит тебе дойти до Туриса и Валентин. Видишь ли, эти области для тебя новые. Геренний и предатель Перперна все еще занимают Валентию, но не думаю, что они останутся там, чтобы позволить тебе осадить их: Серторий не любит останавливаться в прибрежных городах, он предпочитает свои горные стоянки. Их невозможно взять.

Метелл Пий замолчал, глядя в лицо Помпея, постепенно приобретавшее новую, непривычную белизну. Он был рад увидеть, что в глазах его появился интерес. Хорошо! Он усваивает уроки.

— Из Сеговии я направлюсь к Сукрону, где, как мне мыслится, Серторий навяжет тебе бой.

Нахмурясь, Помпей обдумывал услышанное. Насколько понял Поросенок, ум выскочки из Пицена функционировал по-прежнему исправно. Просто Помпей потерял былую уверенность в себе и не мог составлять свои собственные планы. Ну что ж, пара побед — и все вернется! Характер Помпея уже сформирован, и его нельзя сломать. В нем можно только пробить брешь.

— Но путь из Сеговии к Сукрону — это самая засушливая часть Испании! — возразил Помпей. — Это же настоящая пустыня! Тебе придется пересекать хребет за хребтом вместо того, чтобы шагать по ровным долинам. Ужасный марш!

— Поэтому я и выбрал его, — сказал Метелл Пий. — Никто прежде не решался добровольно идти по этому пути, и Серторий определенно не ожидает, что я направлюсь туда. Я надеюсь достигнуть Сукрона прежде, чем его разведчики разнюхают, где я нахожусь. — Его карие глаза не без озорства смотрели на Помпея. — Ты внимательно изучил свои карты и отчеты, Помпей, и потому хорошо знаешь местность.

— Да, я изучил карты, Квинт Цецилий. Карта не может заменить визуального наблюдения, но это лучшее, что можно сделать, пока не накопишь опыта, — сказал Помпей, довольный этой похвалой.

— Ты уже приобретаешь опыт, об этом не беспокойся, — сердечно сказал Метелл Пий.

— Отрицательный опыт, — пробормотал Помпей.

— Никакой опыт не бывает отрицательным, Гней Помпей, если он ведет к конечному успеху.

Помпей вздохнул, пожал плечами.

— Наверное, так. — Он посмотрел на свои руки. — Где мне находиться, когда ты дойдешь до Сукрона? И когда, ты думаешь, это произойдет?

— Сам Серторий не пойдет севернее Сукрона к Турису, — твердо сказал Метелл Пий. — Геренний и Перперна могут попытаться задержать тебя в Валентин или где-нибудь на Турисе, но я думаю, им прикажут вернуться к Серторию у Сукрона. Я планирую быть поблизости от Сертория в конце квинктилия. Это значит, что если ты дойдешь до Туриса к концу июня, тебе придется найти хороший предлог, чтобы задержаться там на месяц. Что бы ни случилось, не иди на юг и не ищи самого Сертория до конца квинктилия! Если ты это сделаешь, я не смогу помочь тебе. Цель Сертория — чтобы ты и твои легионы вообще не участвовали в войне. Это даст ему желанное преимущество передо мной. И он меня побьет.

— В прошлом году ты одержал победу, Квинт Цецилий.

— Это могло быть простой случайностью, и я надеюсь, что именно так назовет мою победу и Серторий. Будь уверен: если я встречу Гиртулея и снова одержу победу, я должен буду скрывать от Сертория свой успех, пока не соединю свои силы с твоими.

— Говорят, в Испании трудно что-либо скрыть. Серторий слышит обо всем.

— Во всяком случае, здесь поддерживается такое мнение. Но я тоже долго пробыл в Испании, и у Сертория нет преимущества. Выше нос, Помпей! Мы обязательно победим!

* * *

Наверное, было бы небольшим преувеличением сказать, что у Помпея поднялось настроение после того, как «старикашка из Дальней Испании» уехал, чтобы вернуть флот в Гадес. Но определенно он на что-то решился. Помпей не стал отсиживаться в своей палатке, а присоединился к Афранию, Петрею и младшим легатам, чтобы завершить реорганизацию своей армии. Очень хорошо, что он настоял на том, чтобы Поросенок отдал ему свой легион! Без этого легиона Помпею было бы трудно воевать. С новыми солдатами у Гнея Помпея появились две альтернативы: пять неполных легионов или четыре легиона в полном составе. Поскольку Помпей не был совершенным тупицей в военном деле, он выбрал пять неполных легионов, потому что с пятью легионами лучше маневрировать, нежели с четырьмя. Ему тяжело было смотреть в глаза своим уцелевшим солдатам. Впервые он делал это после поражения, но, к его удивлению, никто не винил его в гибели такого огромного количества товарищей. Наоборот, казалось, легионеры твердо решили, что Серторию придет конец, и, как всегда, готовы были сделать все, что прикажет их симпатичный молодой полководец.

Поскольку зима в низинах была мягкой и необычно сухой, Помпей объединил свои новые отряды, провел их немного к верховью Ибера и подавил несколько городов, а Бискаргис и Кельсу разбили в пух и прах. Так как был только конец марта, Помпей опять вернулся в Эмпории и стал готовиться к походу вниз по побережью.

В письме Метелл Пий сообщал, что после доставки в Дианий сорока военных кораблей и трех тысяч талантов золотом Серторий сам отбыл в Лузитанию с Перперной, чтобы помочь Гиртулею тренировать пополнение поредевшей испанской армии. Геренния он оставил старшим в Оске.

Разведывательная сеть Помпея значительно улучшилась благодаря усилиям дяди и племянника Бальбов (теперь находящихся у него на службе), а его пиценские разведчики оказались намного лучше, чем он ожидал.

И только когда наступил май, Помпей выступил. Он двигался с большой осторожностью. Будучи сам человеком, выросшим на земле, он автоматически отметил, переходя Ибер у Дертозы, что эта богатая, хорошо возделываемая долина выглядит слишком сухой для этого времени года и что пшеница, посеянная на полях, взошла редко и еще не созрела.

Признаков присутствия противника не наблюдалось, но этот факт не понравился Помпею. Он стал еще осторожнее, его колонна — более внимательной. Мимо Сагунта и Лаврона Помпей прошел быстро, стараясь не смотреть в их сторону. Сагунт стоял, как и раньше, но вместо Лаврона дымились лишь черные руины без признаков жизни. В конце июня, послав письмо, которое, он надеялся, достигнет Метелла Пия в Сеговии, Помпей дошагал до более широкой и более плодородной долины реки Турис, на другом берегу которой стоял большой, укрепленный город Валентия.

Здесь, оказавшись на узких низинах между рекой и городом, Помпей обнаружил Геренния и Перперну, ждавших его в засаде.

Количеством, как сообщили ему его разведчики-пицены, они превосходили отряды Помпея, однако у них тоже были пять легионов — около тридцати тысяч против двадцати тысяч Помпея. Их самое большое преимущество заключалось в кавалерии, которую разведчики оценили в тысячу галльских конников. Хотя Метелл Сципион и Авл Габиний очень старались в начале зимы набрать кавалерию в Нарбонской Галлии, они завербовали только четыреста человек.

По крайней мере, Помпей без страха верил всему, что говорили ему его пицены. И когда они убедили его, что разведка в Италии мало чем отличается от разведки в Испании, он доверился им вполне. Так, зная о том, что когорты Сертория не крадутся за ним, готовые окружить или напасть на арьергард, Помпей со своей армией перешел Турис, чтобы принять бой на южном берегу.

Берега реки были отлогими, поэтому они не представляли препятствия, даже когда начался бой. Русло было каменистым, воды — по колено. Особого тактического преимущества у противника не имелось. Обычное столкновение, в котором выиграет та армия, у которой воинственный дух выше. Единственное нововведение, которое использовал Помпей, было вызвано дефицитом кавалерии. Правильно предположив, что Перперна и Геренний используют свое превосходство в кавалерии, чтобы охватить его фланги, Помпей поставил солдат с устаревшими уже фаланговыми копьями с внешней стороны флангов и приказал солдатам использовать страшные пятнадцатифутовые орудия против лошадей.

Сражение шло с переменным успехом и очень долго. Геренний слишком поздно понял, что проигрывает. Перперна, расположившийся западнее его, игнорировал любой его приказ. Они оба не смогли, пока не началось сражение, прийти к соглашению, как будут вести бой. В результате они сражались как две самостоятельные группировки, хотя Помпей не понял этого и узнал об этом позже.

Результатом стало тяжелое поражение Геренния, чего удалось избежать Перперне. Решив, что лучше умереть, если Серторий будет настаивать на совместных действиях с этим гнусным предателем Перперной, Геренний не пощадил своей жизни и был убит вместе с тремя легионами и кавалерией, которыми командовал. Двенадцать тысяч солдат погибли, оставив Перперну и восемнадцать тысяч уцелевших отступать к Серторию к реке Сукрон.

Помня о предупреждении Метелла Пия — не подходить к Сукрону до конца квинктилия, — Помпей не пытался преследовать Перперну. Победа, такая важная и полная, очень способствовала выздоровлению его раненого «эго». Приятно было слышать, как его ветераны снова ему аплодируют, и обвить штандарты заслуженными лаврами!

Конечно, Валентия теперь была фактически беззащитна, отгороженная от римлян лишь стенами. Помпей засел перед стенами и подверг их тщательной инспекции, обнаружив более чем достаточно слабых мест. Сделали несколько подкопов, подожгли деревянные секции стены, нашли и отрубили водовод — и Валентия сдалась. Уже научившись кое-чему, Помпей забрал из города все продовольствие и большую часть спрятал в заброшенной каменоломне, прикрыв дерном. Затем послал все население Валентин на невольничий рынок в Новый Карфаген на корабле, воспользовавшись тем, что римский флот Дальней Испании (благодаря предусмотрительности одного римского поросенка) курсировал в тех водах и никто не видел никаких признаков сорока понтийских трирем, которыми теперь владел Серторий. За шесть дней до конца квинктилия Помпей отправился к Сукрону, где обнаружил Сертория и Перперну, расположившихся в двух отдельных лагерях на равнине между ним и рекой.

Теперь Помпей должен был решить мучительную дилемму. О Метелле Пие ничего не было слышно, поэтому он не мог рассчитывать на близкую помощь. Как и в ситуации на Турисе, местность не давала Серторию тактического преимущества. Даже вдали не имелось никаких холмов, никакого густого леса, рощи или оврага. А это значило, что Серторию негде спрятать кавалерию и партизан. Ближайший город — небольшой Сетабис в пяти милях к югу от реки, которая была шире Туриса и изобиловала плывунами.

Если Помпей отложит бой до прихода Метелла Пия — при условии, что Метелл Пий уже на подходе, — тогда Серторий может отойти на территорию, более удобную для него, или догадается, что Помпей медлит в ожидании подкрепления. С другой стороны, у Помпея значительно меньше людей, чем у Сертория: двадцать тысяч против почти сорока. Ни у одной из сторон не было достаточно лошадей из-за потерь Геренния.

Наконец, имелся еще страх: вдруг Метелл Пий не придет? И Помпей решил, что вынужден один вступить в бой. По крайней мере, так он внушил себе, отказываясь признать, что его старое, жадное «я» нашептывает ему: если он сразится сейчас, ему не придется делить лавры с Поросенком. Схватка с Гереннием и Перперной — лишь прелюдия к этому столкновению с Серторием. Помпей горел желанием изгладить из памяти ядовитые насмешки Сертория. Да, былая уверенность вернулась! Итак, на рассвете предпоследнего дня квинктилия, соорудив неприступный лагерь у себя в тылу, Гней Помпей Магн вывел свои пять легионов и четыреста всадников на равнину напротив Сертория и Перперны и развернул их для боя.

* * *

В календы апреля Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок оставил свою удобную стоянку под стенами Италики на западном берегу Бетиса и направился к реке Ана. С ним пошли все его шесть легионов — всего тридцать пять тысяч солдат и тысяча нумидийской легкой кавалерии. Поскольку аристократическая кровь в его венах не была разбавлена доброй сельской кровью, он не заметил по пути, что возделанные земли, по которым он идет, не выглядят зелеными, а взошедшие посевы — не такие спелые, как в минувшие годы. В обозе у него имелось немало зерна и другого продовольствия, необходимого, чтобы разнообразить питание своих людей и поддерживать их здоровье.

На реке Ана не оказалось стены ожидавших его лузитанов, когда Метелл Пий достиг места, отстоявшего от ее устья на сто пятьдесят миль. Это ему понравилось, ибо означало, что враги еще не знают о его местонахождении, что они все еще ждут его приезда морем. Хотя больших поселений в верховье реки не было — там встречались только небольшие деревушки, — но земля речной долины возделывалась. Слух о его прибытии, конечно, достигнет племен, живущих в низовье реки. Однако к тому времени, как они придут сюда, Пий уже будет далеко от Аны. Они могут преследовать его, но не поймают!

Римская колонна быстрой змеей вилась по горной местности, направляясь теперь к Тагу в Турмулах. Время от времени случались стычки чисто локального характера, но противника отбрасывали, как мух с крупа лошади. Поскольку Сеговия была предпоследним пунктом назначения, Поросенок не пытался следовать вдоль Тага дальше, к верховью, а продолжал шагать прямиком по стране, направляясь на северо-северо-запад.

Дорога, по которой он передвигался, была всего лишь колеей, оставленной колесами повозок, но в подобных случаях это значило выбрать линию наименьшего сопротивления. Высота западного плато изменялась только в пределах сотни футов и никогда не превышала двух с половиной тысяч. Поскольку Поросенок не знал этого района, он в восхищении смотрел по сторонам, заставляя свою команду картографов и географов наносить на карту все до мельчайших подробностей и записывать увиденное. Народу встречалось мало. Всех, кто попадался римлянам на пути, немедленно убивали.

Они шли дальше, через красивые смешанные леса дуба, бука, вяза и березы, укрытые от растущей жары. Победа над Гиртулеем в прошлом году воодушевила людей и заставила их военачальника относиться к их удобствам по-новому. Решив, что солдаты не должны страдать больше, чем это необходимо, и зная также о том, что поспевает вовремя, «старикашка из Дальней Испании» проследил, чтобы скорость марша не слишком утомляла легионеров. Хорошая еда и ночной отдых должны полностью восстанавливать их силы.

Римская колонна прошла между двумя очень большими хребтами и вышла к реке Дурий. Из всех главных рек Испании эта была наименее известна римлянам. Если бы Метелл Пий продолжал идти с прежней скоростью, он добрался бы до большой и процветающей Саламантики. Но Метелл Пий повернул на северо-восток и стал подниматься по склонам гор, не желая провоцировать племя веттонов, золото которых заставило Ганнибала разграбить Саламантику сто сорок пять лет назад. Первого июня Квинт Цецилий Метелл Пий привел свою армию к стенам Сеговии.

Тем не менее Гиртулей пришел к Сеговии раньше его, и неудивительно. Ламиний находился в двухстах милях отсюда, в то время как Метеллу Пию пришлось проделать шестьсот миль. Вероятно, кто-то в Турмулах на Таге послал сообщение Серторию, что римляне выступили в поход, но не к верховью Тага. Серторий предположил (как и думал «старикашка»), что целью римлян был верхний Ибер — уловка, чтобы отвлечь Сертория от восточного побережья и от Помпея или же попытка ударить по самым преданным Серторию центральным землям. Гиртулею было приказано перехватить «старикашку», прежде чем он сможет достичь Серториевых центральных районов. В одном Метелл Пий был уверен: они не догадываются о том, куда он направлялся в действительности. Если бы Серторий сообразил, он бы стал думать о способностях «старикашки» намного лучше, чем раньше.

Первое, что необходимо сделать, — поместить армию в очень хорошо укрепленный лагерь. Как всегда предусмотрительный, Метелл Пий заставил своих людей копать и строить, не снимая доспехов, — лишний груз, которому никто не был рад. Но, как сказали солдатам их центурионы, Гиртулей поблизости. Они рыли, как безумные, выбрасывая землю огромными насыпями; они трудились, словно большая колония муравьев. Повозки, быки, мулы и лошади находились уже в лагере, вымощенном красным плитняком. Потом все это было оставлено под присмотром небольшой команды, потому что нестроевые солдаты тоже были привлечены. Тридцать пять тысяч человек трудились так организованно, с такой энергией, что лагерь был построен за один день, хотя каждая сторона тянулась на милю в длину, укрепленные бревнами валы имели двадцать пять футов в высоту, через каждые двести шагов были поставлены башни, а траншея перед стенами достигала глубины двадцать футов. Только когда были готовы четверо ворот из цельных бревен и поставлены часовые, военачальник вздохнул с облегчением: его армия защищена от атаки.

Однако день не прошел без инцидента. Луций Гиртулей нашел идею «старикашки из Дальней Испании» удобно укрыться за траншеями, стенами и частоколами слишком дерзкой, чтобы смириться с этим, поэтому он предпринял кавалерийскую вылазку из своего лагеря. Он намеревался заставить «старикашку» прекратить свое строительство. Но Метелл Пий недаром пробыл в Испании три с половиной года. Он научился думать, как его противник. Нарочно оставив шестьсот нумидийских легких кавалеристов из своей колонны за много миль от Сеговии, он приказал им следовать за ними с большой осторожностью, а затем остановиться там, где потенциальный противник не мог их видеть. Не успела вражеская кавалерия выступить, как из-за ближайших деревьев выскочили нумидийцы и вынудили Гиртулея вернуться в лагерь.

Целых восемь дней больше ничего не происходило. Люди должны были отдохнуть, почувствовать себя так, словно никакие вражеские силы не смеют их побеспокоить и они могут спать ночами и проводить дни в тренировках и отдыхе. Палатка их командира стояла на перекрестке двух главных улиц лагеря. На территории нашлось небольшое возвышение, поэтому полководец мог обозревать верхушки строений со всех четырех сторон. Метелл Пий расхаживал по обеим главным улицам, по боковым дорожкам, по сторонам которых стояли палатки из промасленных воловьих шкур или хижины из горбылей, и разговаривал со своими людьми. Он подробно рассказывал им о том, что собирается делать дальше, чтобы они видели: командующий уверен в успехе.

Великий понтифик вовсе не был сердечным человеком. Ему нелегко было иметь дело с подчиненными. Но и холодным его не назовешь. Метеллу Пию было приятно чувствовать явное расположение людей. Со времени сражения на реке Бетис, когда он так тщательно позаботился о своих солдатах, они начали смотреть на него по-другому. Сначала робко, потом все более и более открыто они глядели на своего командующего с любовью и выражали ему благодарность за то, что своей предусмотрительностью он дал им шанс одержать победу. Побуждения для проявления такой заботы со стороны Метелла Пия были им безразличны. Неважно, что поступок военачальника основан не на любви к рядовому солдату, но лишь на желании побить Гиртулея. Они это превосходно понимали. Он так смешно суетился и кудахтал — совершенно в соответствии с прозвищем, данным ему Серторием. Разумеется, этим Метелл Пий выдал свой личный интерес, извлекаемый из их благополучия.

С тех пор они плавали с ним из Гадеса в Эмпории и обратно, они прошли шестьсот миль по незнакомой стране, населенной дикарями. И всегда он умел сохранить им жизнь. Поэтому когда Квинт Цецилий Метелл Пий бродил по улицам своего лагеря в Сеговии, он грелся в лучах чрезвычайной любви солдат. Великий понтифик понимал: время, его собственный ум и истинно римское отношение к мелочам подарили ему армию, расставаться с которой не хотелось бы до слез. Это были его солдаты. Но с чем он не мог смириться, — это с тем, что они считали его своим. Его сын никогда не соглашался с этим. Молодому Метеллу было непросто сопровождать отца в этих прогулках по лагерю. Метелл Сципион представлял собою скорее сноба, нежели приверженца старых правил, по своей природе неспособного принять любовь тех, кто не был ему ровней, и даже можно сказать, тех, кто не состоял с ним в родстве.

К тому времени как военачальник вывел солдат, чтобы спровоцировать Луция Гиртулея и вынудить его дать бой, люди Метелла Пия уже знали, почему он загнал шесть полных легионов и тысячу всадников в лагерь значительно меньших размеров, чем полагалось. Он хотел, чтобы Гиртулей решил, будто у него только пять неполных легионов и что он построил свой лагерь таким прочным потому, что римская армия вынуждена передвигаться налегке, без необходимого. Кто-то из нумидийских конников говорил что-то по этому поводу, преследуя кавалерию Гиртулея во время вылазки.

По примеру Сципиона Африканского Метелл Пий выбрал для сражения именно такую местность, которую выбрал бы военачальник, командующий плохо вооруженным войском с низким боевым настроем: изрезанную мелкими ручьями, неровную, поросшую кустами и низкими деревьями. И Гиртулею сделалось ясно: чтобы охватить фронт сорока тысяч великолепно вооруженных боевых испанских солдат, Метелл Пий будет вынужден растянуть свой центр. Желая компенсировать это, он выдвинет фланги слишком далеко вперед, а нумидийская кавалерия вообще поведет себя бесконтрольно. Гиртулей, еще не приняв решение, сражаться ли в этот день, выслушал донесение разведчиков о том, что армия «старикашки» выходит из лагеря, осмотрел местность, презрительно фыркнул и решил в конце концов дать бой.

Фланги «старикашки» напали на Гиртулея в первую очередь — этого он и хотел. Он устремился к центру Метелла Пия с намерением пробить брешь, через которую он быстро проведет свои три легиона, а затем повернет и нападет с тыла. Но как только испанская армия оказалась между флангами, Метелл Пий захлопнул ловушку. Его лучшие солдаты были спрятаны как раз на флангах. Некоторые внезапно перешли в центр для его усиления. Прежде чем Луций Гиртулей сумел выпутаться, он уже оказался в беспорядочно толкущейся массе сбитых с толку людей — и проиграл. Он и его младший брат были убиты, а солдаты Метелла Пия, распевая победный гимн, изрубили испанскую армию Сертория на куски. Уцелевших оказалось очень мало. Они бежали в Лузитанию с ужасной вестью о поражении и больше никогда не дрались за Квинта Сертория. Их соплеменники, которых лишили добычи у устья Аны, сначала преследовали римлян, а потом решили вторгнуться в Дальнюю Испанию и даже перейти Бетис. Но когда они услышали о судьбе испанской армии, то пожалели об утраченной возможности и скрылись в лесах.

Сеговия — маленький городок, чуть больше деревни — ни одного дня не могла выстоять против Метелла Пия. Ее жители были убиты, жилища сожжены. Метелл Пий не хотел оставлять в живых никого, кто мог бежать на восток и предупредить Сертория о том, что у него больше нет испанской армии.

Как только центурионы сообщили, что солдаты достаточно отдохнули и могут идти дальше, Метелл Пий начал свой марш к устью реки Сукрон. Время требовало, чтобы он перешел внушительный горный массив позади Сеговии, не пытаясь обойти его. Горы Карпетанов (так его называли) оказались доступными даже для повозок, запряженных волами. К тому же переход был коротким, около двадцати пяти миль. За Сеговией находился Миакк, за Миакком — Сертобрига. Метелл Пий и его армия прошли далеко к югу от них, создавая у их обитателей впечатление, будто они видят Гиртулея и испанскую армию, возвращающихся в Ламиний.

После этого предстоял изнурительный переход через местность, такую сухую, что даже овцы, казалось, избегали ее. Но и здесь регулярно попадались русла рек, питаемые грунтовыми водами. И расстояние до верхнего Сукрона оказалось не таким большим, чтобы армии Метелла что-то угрожало. Жара, конечно, стояла чудовищная, не было никакой тени. Но Метелл Пий шагал только ночами, при лунном свете, а днем заставлял людей спать в тени палаток.

Какой инстинкт заставил его перейти Сукрон и выбраться на северный берег, как только он подошел к реке, — этого Метелл Пий так и не понял. Ниже по течению была трясина песчаного галечника, и понадобилось бы значительно больше времени, чтобы перейти реку вброд. Легионы находились уже на северной стороне потока, когда, готовясь к маршу перед заходом солнца, Метелл и его люди услышали вдали звуки боя. Был предпоследний день квинктилия.

* * *

С рассвета до захода солнца Квинт Серторий наблюдал, как Помпей расставляет свои легионы для предстоящего боя, и гадал: останется Помпей или уйдет. Серторий хотел, чтобы Помпей ушел. Как только Помпей покажет спину, он поймет, что допустил ужасную ошибку. Или парень очень умен и знает, что делает, или же какое-нибудь удачливое божество стоит за его плечом и убеждает ждать час за часом под этим палящим солнцем.

У Сертория дела обстояли не лучшим образом, несмотря на многие преимущества, которые его радовали, — способность солдат выносить жару, достаточное количество питьевой воды, очень хорошее знание местности. Во-первых, никаких известий от Луция Гиртулея с тех пор, как тот дошел до Сеговии: кроме той короткой записки, в которой говорилось, что Метелла Пия там нет, но что он будет ждать тридцать дней, чтобы увидеть, появится ли «старикашка» прежде, чем он, Гиртулей, пойдет на соединение с Серторием. Во-вторых, разведчики, расположившиеся на высоких холмах, не увидели пыли, стелющейся по сухой долине реки Сукрон, — пыли, которая означала бы, что Гиртулей возвращается. И — самая большая неприятность! — Диана исчезла.

Маленькая белая олениха находилась с ним всю дорогу из Оски. Ей не мешали ни сражения, ни обычный хаос большого скопления людей на марше, ни летнее солнце (которое должно было бы обжигать альбиноса, но не обжигало — еще один знак ее божественного происхождения). А потом, когда он расположился здесь, у Сукрона, с Гереннием и Перперной, заняв выгодную позицию у Валентин, Диана исчезла. Однажды ночью Серторий ушел спать в командирскую палатку, зная, что животное ночует там, свернувшись возле его постели, а проснувшись на рассвете, увидел, что Дианы нет.

Сначала ее отсутствие не беспокоило Сертория. Она была приучена никогда не пачкать в помещении. Поэтому Серторий просто подумал, что олениха удалилась по своим делам. Но когда Серторий завтракал, Диана обычно тоже завтракала. А летом она всегда по утрам очень хотела есть. Но она не вернулась, чтобы поесть.

Это было тридцать три дня назад. Тревога его росла. Серторий все искал по окрестностям, но без результата, потом начал расспрашивать людей, не видел ли кто-нибудь оленя. Новость распространилась мгновенно, словно огонь по сухому хворосту, и весь лагерь в панике разбежался в поисках оленихи. Серторий вынужден был издать строгий указ, что дисциплину следует соблюдать даже в том случае, если исчезнет сам Серторий.

Это существо значило так много, особенно для испанцев. Дни шли, Диана не появлялась, моральное состояние армии падало. И все это усугублялось глупым поражением у Валентин по вине Перперны, который отказался сотрудничать с беднягой Гаем Гереннием. Серторий очень хорошо знал, что виноват был Перперна, но его люди не сомневались: виновато исчезновение Дианы. Белая олениха была удачей Сертория, и теперь удача покинула его.

Солнце почти уже село, когда Серторий ввел армию в бой, уверенный в том, что его войска в значительно лучшем состоянии, чем войска Помпея, страдавшие весь день под палящими лучами солнца. Сам Помпей командовал правым флангом, а Луций Афраний — левым. Центр поручили легату, который, как подозревал Серторий, не знал Испании, поскольку лицо его было незнакомо его разведчикам. Встреча у Лаврона в прошлом году убедила Сертория в отсутствии у Помпея военного опыта, тем более командного. Поэтому он решил сам сразиться с Помпеем, что заставило Перперну сражаться с Афранием. Центр армии Помпея Серторий взял на себя.

С самого начала все шло для Сертория замечательно. На закате Помпея унесли с поля боя с бедром, распоротым зазубренным копьем. Роскошный белый конь остался на поле боя, убитый тем же копьем. Несмотря на героические попытки молодого Авла Габиния продолжить бой, правый фланг без руководства Помпея стал отступать.

К сожалению, у Перперны дела с Афранием обстояли не так хорошо. Афраний пробил брешь в рядах противника и вышел на лагерь Перперны. Серторий был вынужден лично прийти на помощь Перперне и выбить Афрания из лагеря, но понес при этом тяжелые потери. Наступила темнота, взошла полная луна. Бой продолжался при лунном свете и пламени факелов. Вздымалась пыль. Серторий решил, что он не прекратит боя, пока не добьется достаточного перевеса, чтобы утром победить.

Таким образом, когда военные действия прекратились, у Сертория имелась хорошая причина с надеждой ждать следующего рассвета.

— Я повешу этого парня на дереве и оставлю его птицам, — сказал он, неприятно улыбаясь.

Затем со вздохом, полным отчаяния, добавил:

— Думаю, Диана не вернулась?

Нет, Диана не вернулась.

Как только стало достаточно светло, сражение возобновилось. Помпей командовал, лежа на носилках, которые держали на высоте плеч самые высокие солдаты. Перестроенная за ночь, его армия сплотилась. Ей явно был отдан приказ свести потери к минимуму, зря не рисковать — именно такой сорт противника Серторий презирал больше всего.

Но как только солнце взошло, на поле битвы возникло свежее лицо со свежей армией: Квинт Цецилий Метелл Пий явился с запада, пройдя сквозь людей Перперны так, словно тех не существовало. Второй раз за сутки лагерь Перперны пал. Метелл Пий двигался к лагерю Сертория. Время пришло.

Когда Серторий и Перперна дали сигнал к быстрому отходу, все слышали, как Серторий неутешно сетовал:

— Если бы этот проклятый старикашка не пришел, я бы пинками гнал Крошку всю дорогу до Рима!

Отступление закончилось в предгорьях к западу от Сетабиса. Здесь порядок был восстановлен, когда Серторий, игнорируя Перперну, подсчитал свои потери — примерно четыре тысячи человек — и распределил людей (как раз большей частью людей Перперны) в свои когорты, которые нуждались в пополнении. Перперна хотел предъявить официальный протест и громко жаловался на то, что Серторий намеренно принижает его власть, но одного взгляда на строгое лицо с покалеченной глазницей оказалось достаточно, чтобы оставить это намерение. По крайней мере, на время.

Здесь Серторий наконец получил известие о том, что Луций Гиртулей и его брат Гай погибли возле Сеговии вместе со всей испанской армией. Сокрушительный удар, которого Серторий никак не ожидал. Только не от «старикашки»! И как хитро все проделано: идти так, чтобы о его истинных намерениях даже не подозревали; миновать Миакк и Сертобригу на таком расстоянии, чтобы подумали, будто это Гиртулей; передвигаться ночами, не поднимая пыли, которая могла бы выдать армию на марше в низовьях Сукрона!

«Мои испанцы правы, — думал Серторий. — Когда Диана исчезла, удача покинула меня. Фортуна больше не на моей стороже, если она вообще когда-нибудь была за меня».

Ему доложили: Крошка и «старикашка», очевидно, решили, что нет смысла продолжать марш на юг. После того как они очистили поле битвы и забрали в Сетабисе всю еду, их армии повернули на север. Это была хорошая мысль. Наступал секстилий. Им предстоит долгий путь до зимнего лагеря. Но каковы планы «старикашки»? Собирался ли он вернуться в Дальнюю Испанию или двинется на север с Крошкой? Чувствуя ужасную усталость, которой он не в силах был побороть, Квинт Серторий решил, что его раны зализаны достаточно. Он последовал за «старикашкой» и Крошкой на север, чтобы причинять им как можно больше вреда, избегая при этом прямых столкновений.

Лагерь разобрали, армия вышла в поход с партизанскими отрядами. Но тут к Серторию робко подошли двое маленьких детей. Их голые ноги были темнее голых тел, в ноздрях и ушах блестели золотые шарики. Между ними, с веревкой на шее, стоял покрытый грязью коричневый олень. Слезы брызнули из единственного глаза Квинта Сертория. Как это хорошо, как по-доброму! Они услышали о потере его красивой, богиней данной белой оленихе и пришли предложить взамен собственного любимца.

Командир присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, отвернув лицо, чтобы дети видели только его здоровую сторону и не испугались изуродованной глазницы. К его великому удивлению, приведенное малышами животное стало прыгать и вырываться при виде Сертория. Животные никогда не убегали от Квинта Сертория!

— Вы решили подарить мне своего любимца? — мягко спросил он. — Спасибо, спасибо! Но, понимаете, я не могу его взять. Я ухожу, чтобы сражаться с римлянами. Я хотел бы, чтобы он оставался в безопасности, у вас.

— Но он твой, — сказала девочка.

— Мой? О нет! Мой был белый.

— Он белый, — сказала она, плюнула на ладошку и потерла шерсть оленя. — Видишь?

В этот момент животному удалось освободиться от веревки. Олениха бросилась к Серторию. Слезы хлынули по правой стороне его лица. Квинт Серторий обнял олениху и стал целовать ее, не в силах отпустить.

— Диана! Моя Диана! Диана, Диана!

Когда дети ушли со своей драгоценной семейной веревкой, положенной в большой мешок с золотом, который тащил раб, получивший приказ доставить детей и золото их родителям, Квинт Серторий вымыл свою любимицу в ближайшем ручье, осмотрел ее, напевая вполголоса и что-то радостно приговаривая. Какова бы ни была причина ее исчезновения, ясно, что ей пришлось несладко на воле. Какая-то большая кошка напала на нее. У Дианы остались глубокие, наполовину зажившие следы когтей по обеим сторонам крестца, словно на нее набросились сзади и старались придавить к земле. Как оленихе удалось вырваться, знала только богиня. Ее крошечные копытца были избиты и кровоточили, уши разорваны по краям, морда разбита. Дети нашли ее, когда выводили пастись овец. Она подошла прямо к ним, положила нос в черные от сажи руки девочки и вздохнула с облегчением.

— Ну, Диана, — сказал Серторий, укладывая олениху в ящик на повозке. — Надеюсь, ты узнала, что дебри — для диких животных. Ты почуяла самца, да? Или лагерные собаки покусали тебя? Отныне, моя девочка, ты будешь путешествовать таким образом. Я не могу даже подумать, что снова могу тебя потерять.

Новость облетела солдат быстрее, чем на крыльях птицы. Диана вернулась! А с нею и удача Сертория.

* * *

Помпей и Метелл Пий оставили за спиной Валентию, направляясь на север к Сагунту. Продукты, которые они взяли в Сетабисе (больше там нечего было брать), оказались хорошим дополнением к их убывающим запасам и запасам Помпея, спрятанным в заброшенной каменоломне у стен Валентин. Они договорились, что пойдут вместе по восточному побережью до Эмпории. Метелл Пий переждет эту зиму в Нарбонской Галлии. Хотя его люди не жаловались на тысячемильный марш, чтобы помочь Помпею, Поросенок считал, что еще одного похода в пятьсот миль будет для них на этот год достаточно. Кроме того, он хотел находиться в гуще весенних событий. Метелл Пий знал, что ликвидация армии Гиртулея обезопасит Дальнюю Испанию от набегов лузитанов.

Сагунт послал посольство сообщить римлянам, что он сделает все возможное, чтобы помочь им, и что он сохраняет преданность Риму. Неудивительно: это преданность Сагунта Риму (а также Массилии) послужила причиной Второй Пунической войны, развязанной против Карфагена сто пятьдесят лет назад. Впрочем, с продовольствием в этих городах обстояло неважно, чему охотно поверили оба военачальника. Урожай был небогатым из-за отсутствия зимних дождей. Не хватило влаги, чтобы как следует напоить посевы во время их роста. И в период их созревания летние дожди были скудными.

Поэтому возникла необходимость обеим армиям как можно быстрее следовать к Иберу, где урожай поспевал позднее и был богаче. Если римляне смогут добраться до него к концу секстилия, хлеб захватят они, а не Серторий. Так что посольство из Сагунта поблагодарили и отослали. Метелл Пий и Помпей не хотели задерживаться.

Рана Помпея заживала, но медленно. Зазубренное копье вырвало куски сухожилий и мускулов. Должна была вырасти новая ткань, чтобы закрыть эту дыру, прежде чем он сможет ступить на ногу. Поросенок чувствовал, что потеря белого коня для Помпея важнее его ноги. В конце концов, конь куда красивее ноги человека. Помпею трудно будет найти такого же коня у сабинян. А испанские лошади — маленькие и хилые.

Вполне естественно, что он снова упал духом. Метелл Пий не только был единственным победителем на Сукроне, но он еще уничтожил лучшего военачальника Сертория и его лучшую армию. Даже Луций Афраний, Марк Петрей и новый легат Помпея Луций Титурий Сабин сражались лучше, чем сам бедняга Помпей. Можно, конечно, говорить, что свой главный удар обозлившийся Серторий направил на Помпея. Но сам Помпей знал, что он не прошел испытания. А теперь, как доложили ему разведчики, ренегат Марий шел по их следу на север, без сомнения, ожидая следующего удобного момента. Уже показали себя его партизанские отряды, нападая на фуражистов. Но Помпей, как и Поросенок, быстро учился уму-разуму, и в результате обе армии пострадали очень мало. С другой стороны, и продовольствия они тоже получили немного.

Затем — очевидно, случайно — они натолкнулись на армию Квинта Сертория на прибрежных равнинах, сразу же после Сагунта. И Серторий решил дать бой, будучи убежден, что перед ним и его легионами — Помпей, слабое звено в отличие от Метелла Пия.

Такая стратегия оказалась ошибкой. Серторию следовало взять на себя Метелла Пия, а Помпея оставить Перперне. Помпей появился на поле боя на носилках, не желая, чтобы о нем говорили, что он, как Ахилл, скрывался в своей палатке, пока его солдаты сражаются. Бой начался в середине дня, а к ночи уже все было кончено. Легко раненный в руку, Метелл Пий продержался весь день. Перперна потерял пять тысяч солдат, а Метелл Пий — почти никого. Неудача продолжала преследовать бедного Помпея: его кавалерия была уничтожена до последнего всадника. Он лишился шести тысяч — полтора легиона. То, что они объявили это столкновение победой Рима, объяснялось потерями Перперны, а также гибелью еще трех тысяч солдат, сражавшихся за Сертория.

— На рассвете он вернется, — бодро сказал Поросенок, пришедший навестить Помпея.

— Он уйдет, — ответил Помпей. — Бой был неудачным для него, но еще хуже пострадал Перперна.

— Он вернется, Гней Помпей. Я знаю его.

О, эта боль! О, какое нахальство! Несносный Поросенок знает его!

И он оказался прав, конечно. Утром Серторий вернулся с твердым намерением победить. На этот раз он исправил свою ошибку и сконцентрировал силы на Метелле Пие, чей лагерь он атаковал, как только рассвело. Но «старикашка» уже готов был его встретить. В свой лагерь он также поместил Помпея и его армию и нанес Серторию поражение. Помолодевший и похудевший за эти дни, Метелл Пий преследовал Сертория до Сагунта, а Помпея на носилках вернули в его палатку.

Но этот победный бой принес Помпею личное горе. Гай Меммий — шурин, друг, квестор — был убит. Первый из легатов Помпея.

Пока Помпей плакал, забившись в угол повозки, запряженной мулом, Метелл Пий приказал идти маршем на север, оставив Сертория и Перперну делать что им заблагорассудится (что должно было, вероятно, сказаться на жителях Сагунта). Они останутся там недолго, в этом Метелл Пий был уверен. Сагунт едва мог прокормиться сам, не то что прокормить целую армию.

* * *

В конце секстилия две римские армии достигли Ибера и обнаружили, что урожай уже убран в зернохранилища неприступных крепостей Сертория, а земля сожжена и превращена в черную пустыню. Серторий не задержался в Сагунте. Он перехитрил их и первым дошел до Ибера, чтобы отомстить, опустошив все вокруг.

Эмпории и земли индигетов находились не в лучшем состоянии. Две зимы оккупации Помпея сделали кошельки жителей толстыми, но урожай их был тощим.

— Я пошлю квестора Гая Урбиния в Дальнюю Испанию набрать войско, чтобы обезопасить мои земли, — сказал Поросенок. — Но если мы хотим сломать хребет Серторию, тогда весной я должен быть рядом с тобой. Как мы и предполагали, я отправлюсь в Нарбонскую Галлию.

— Там тоже плохой урожай!

— Правильно. Но у них не стояла армия несколько лет кряду, поэтому для меня найдется достаточно продовольствия. — Метелл Пий нахмурился. — Меня больше беспокоит, что собираешься делать ты. Не думаю, что здесь будет достаточно воды для твоих людей. И если ты не сможешь прокормить их зимой, они очень ослабеют.

— Я пойду к верховью Дурия, — спокойно отозвался Помпей.

— О боги!

— Это значительно западнее городов Сертория, поэтому будет легче взять местные крепости. Весь Ибер принадлежит Серторию. А Дурий — нет. Немногочисленные испанские аборигены, которым я доверяю, сообщают мне, что та местность не такая гористая и холод там не такой губительный, как ближе к Пиренеям.

— В том районе живут ваккеи, а они воинственное племя.

— Скажи, а какое испанское племя не воинственное? — устало спросил Помпей, подвинув больную ногу.

Поросенок задумчиво кивнул:

— Ты знаешь, Помпей, чем больше я думаю об этом, тем больше это мне нравится. Ступай туда! Только обязательно выйди в путь до того, как зима затруднит переход через бассейн верхнего Ибера.

— Не беспокойся, я опережу зиму. Но сначала мне нужно написать письмо.

— В Рим, Сенату?

— Ты прав, Пий. В Рим, Сенату.

Встретились глаза — мудрые карие и голубые, ставшие за эти дни строже.

— Позволишь ли ты мне написать и от твоего имени?

— Конечно, — ответил Метелл Пий.

— Ты уверен, что не предпочитаешь написать сам?

— Нет. Лучше, если письмо напишешь ты. Это ты получил специальное назначение от ожиревших от сидения экспертов. А я лишь обычный старый губернатор, вынужденный участвовать в войне. Они не обратят на меня внимания. Они очень хорошо знают, что я — один из стариков, сопровождавших армию. А тебя они не знают, Магн. И может быть, не совсем тебе доверяют. Ты — не один из них. Напиши им! И напугай их как следует, Магн!

— Не беспокойся, напугаю.

Поросенок поднялся.

— Итак, завтра утром я отправляюсь в Нарбон. Каждый лишний день, что я пробуду здесь, означает меньше провизии для твоих людей.

— Хотя бы проверь и откорректируй мой стиль! Варрон всегда так делал.

— Нет, только не я! — смеясь, возразил Поросенок. — Они знают мой стиль. Покажи им что-то, чего они никогда не видели.

И Помпей показал им нечто, чего они никогда не видели прежде.

Сенату и народу Рима.

Я пишу это письмо из Эмпории в ноны октября, в консульство Луция Октавия и Гая Аврелия Котты. В иды октября я начинаю марш по течению реки Ибер к реке Дурий, к месту, где она сливается с рекой Пизорака и где расположен город Септиманка на плодородной возвышенности. Там я надеюсь перезимовать с моими людьми. Там им будет удобно и сытно. К счастью, у меня уже не столько людей, сколько было два года назад, когда я прибыл в Эмпории. У меня осталось четыре легиона, в каждом меньше четырех тысяч человек, и у меня больше нет кавалерии.

Почему я вынужден идти с четырнадцатью тысячами пятьсот миль через враждебную страну, чтобы устроить их на зиму? Потому что в Восточной Испании нет продовольствия. Вот почему. И еще. Почему я не закупал провизию в Галлии или Италийской Галлии, если ветры в это время года благоприятствуют? Потому что у меня нет денег. Нет денег на пищу для солдат и нет денег на корабли. Вот почему. У меня нет выбора. Я вынужден отбирать продовольствие у испанских племен, которые, я надеюсь, окажутся достаточно слабыми и позволят ограбить себя четырнадцати тысячам голодных римлян. Пришлось идти очень далеко, чтобы найти слабые племена. На Ибере еды найти нельзя, не взяв одну из крепостей Сертория, а я не в таком положении, чтобы сделать это. Сколько времени понадобилось Риму, чтобы покорить Нумантию? А Нумантия — это курятник по сравнению с Калагуром или Клунией. К тому же Нумантией не командовал римлянин.

Вы знаете из моих сообщений, что я не провел и двух лет в сражениях, но мой коллега Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик, действовал более успешно. Квинт Серторий имеет некоторое преимущество. Это его страна. Он знает ее, он знает людей, Я не знаю. Я очень старался. Я не верю, что кто-нибудь другой мог сделать лучше. Моему коллеге Пию понадобилось пробыть в Испании три года, прежде чем одержать свою первую победу. Я, по крайней мере, уже на второй год принимал участие в двух успешных сражениях. Это случилось, когда мой коллега Пий и я соединили наши силы и побили Сертория на реке Сукрон. И еще у Сагунта.

Мой коллега Пий и я считаем, что мы победим. Это не просто слова. Мы непременно победим. Но чтобы победить, нам нужна помощь из дома. Больше легионов. Деньги. Я не говорю: «пришлите нам еще денег», потому что я вообще не получал никаких денег. И не думаю, что мой коллега Пий получал какие-либо средства сверх стипендии на первый год его губернаторства. Да, я слышу: «Одержите несколько побед, разграбьте несколько городов — и вот вам деньги». Нет, Испания не такова. В Испании денег нет. Лучшее, на что мы можем надеяться, когда берем город, — это немного пищи. Денег нет. Если вам трудно это прочесть, я повторю: ДЕНЕГ НЕТ. Когда вы посылали меня сюда, вы дали мне шесть легионов, полторы тысячи всадников и средства, чтобы платить солдатам в течение полугода и добывать продовольствие. Через полгода мой сундук опустел. Это случилось полтора года назад. Денег больше нет. И солдат тоже.

Вы знаете — я знаю, что вы знаете, потому что мой коллега Пий и я писали об этом в наших донесениях, — что Квинт Серторий заключил соглашение с понтийским царем Митридатом. Он согласился подтвердить права царя Митридата на все его завоевания. А когда Серторий станет диктатором Рима, он позволит Понту завоевывать новые земли. Это говорит о том, что Квинт Серторий не собирается останавливаться на титуле царя Испании. Он намерен сделаться и царем Рима. И не имеет значения, какой титул он вздумает присвоить. Существует только два человека, которые могут остановить его. Мой коллега Пий и я. Мы уже здесь, на месте. У нас есть шанс остановить его. Но мы не сможем остановить его теми силами, которыми располагаем сейчас. В его распоряжении все людские ресурсы Испании. К тому же Серторий обладает римским умением превращать испанских дикарей в хороших римских легионеров. Не будь у него такого умения, его можно было бы остановить еще много лет назад. Но он все еще здесь и все еще набирает себе дикарей и тренирует их. Мой коллега Пий и я не можем вербовать солдат в Испании. Никто в здравом уме не присоединится к нашим армиям. Мы не можем заплатить нашим людям. Мы не можем даже накормить их досыта. Боги свидетели, здесь нет трофеев, которые мы могли бы разделить.

Я в состоянии побить Сертория. Если я не сумею сделать этого другим способом, пусть я буду той каплей, что точит самый прочный камень, превращая его в полую скорлупу, которую ребенок сможет разбить своим игрушечным молоточком. Мой коллега Пий такого же мнения. Но я не смогу уничтожить Сертория, если мне не пришлют еще солдат, еще кавалерии и еще денег. Моим солдатам не платили уже полтора года. Я задолжал и мертвым, и живым. Я привез с собой много личных средств, но все их потратил, покупая продовольствие.

Я не извиняюсь за потерю войска. Это результат просчета, чему способствовала полученная в Риме информация. А именно: что шести легионов и полутора тысяч кавалерии более чем достаточно, чтобы справиться с Серторием. Мне нужно было дать десять легионов и три тысячи кавалерии. Уж тогда я побил бы его в первый же год, и Рим стал бы богаче людьми и деньгами. Вам следовало подумать об этом, вы, скупердяи.

И вот еще вам материал для размышления. Если я не смогу остаться в Испании, а мой коллега Пий из-за этого не получит возможности выйти из своей маленькой Дальней провинции, — как вы думаете, что произойдет? Я вернусь в Италию. За мной, как хвост кометы, потянется Квинт Серторий и его армия. Подумайте об этом хорошенько. И пришлите мне еще легионов, кавалерию И ДЕНЕГ.

Кстати, Рим должен мне общественную лошадь.

Письмо пришло в Рим в конце ноября, в период пополнения Сената, реорганизованного Суллой. Прежние консулы заканчивали год своей службы, а консулы, выбранные на следующий год, уже предвкушали власть. Из-за хронической болезни Луция Октавия только один консул, Гай Аврелий Котта, занимал курульное кресло. Принцепс Сената Мамерк прочитал письмо Помпея молчавшим сенаторам. Эту привилегию Сулла сохранил за лидером Палаты.

Луций Лициний Лукулл, выбранный старшим консулом на следующий год, поднялся, чтобы ответить. Его младший коллега, Марк Аврелий Котта, был средним братом нынешнего консула. И никто из них не хотел отвечать на это смелое, но неутешительное письмо.

— Почтенные отцы, вы только что прослушали искренний отчет солдата, а не показное сообщение политика.

— Искренний отчет солдата? Я бы скорее назвал это некомпетентной писаниной, поскольку его автор — некомпетентный командир! — презрительно заметил Квинт Гортензий, зажав нос пальцами, словно почувствовал плохой запах.

— Перестань, Гортензий! — устало отреагировал Лукулл. — Я не нуждаюсь в том, чтобы меня прерывал своими умными замечаниями доморощенный полководец! Когда ты найдешь в себе силы свалиться с обеденного ложа и отказаться от любимой рыбы, чтобы одолеть Квинта Сертория, я не только предоставлю тебе слово — я посыплю лепестками роз пол возле твоих пухлых плоскостопных ног! Но пока твой меч много тупее твоего языка, держи свой язык там, где ему место, — за твоими прожорливыми зубами.

Гортензий сник. Вид у него был кислый.

— Да, это не показное послание политика. И оно не щадит нас, политиков. С другой стороны, оно не щадит и самого автора. В письме нет извинений, а перечисленные проигранные и выигранные сражения подтверждены донесениями, которые мы регулярно получали от Квинта Цецилия Метелла Пия. Я никогда не был в Испании. Некоторые из вас, сидящих здесь, видали эту страну, но многие — в моей лодке и совершенно ее не знают. В былые дни Дальняя Испания имела репутацию хорошей поживы для губернатора — богатая, мирная, но с двух сторон окруженная дикарями, так что, если губернатор хотел развязать войну, это легко было сделать. Ближняя Испания, напротив, никогда не имела такой репутации — она беднее и местные жители там в состоянии постоянного волнения. Поэтому губернатора Ближней Испании ждали пустой кошелек и много неприятностей. Но все это изменилось, когда туда прибыл Квинт Серторий. Он уже хорошо знал Испанию — при Гае Марии он служил под началом военного трибуна у Тита Дидия. Напоминаю вам, он заслужил венец из трав, будучи еще почти подростком. А когда этот замечательный и страшный человек вернулся в Испанию как бунтарь, бежавший от возмездия Суллы, Ближняя Испания стала неуправляемой вся, а Дальняя — к западу от Бетиса. Как говорит в письме Гней Помпей, отличному губернатору Дальней Испании понадобились почти три года, чтобы одержать победу над одним из приверженцев Сертория — Гиртулеем. Но не самим Серторием. Письмо не осуждает нас в одном: из-за распрей внутри Италии мы не посылали губернатора в Ближнюю Испанию почти два года. Это, почтенные отцы, было равносильно тому, что мы подарили ее Серторию!

Лукулл помолчал, посмотрел в упор на Филиппа, который подался вперед, широко улыбаясь. Лукулла раздражало то, что он выполняет за Филиппа его работу, но он был справедливым человеком. Пусть лучше это скажет будущий консул, чем тот, кто был лоббистом Помпея. Даже для самого глупого сенатора последнее обстоятельство перестало быть секретом.

— Когда, почтенные отцы, Гней Помпей Магн с вашего согласия получал специальное назначение, я был губернатором провинции Африка. Не нашлось способного сенатора, желающего вырвать с корнем Квинта Сертория. Вы послали Гнея Помпея с шестью легионами и полутора тысячами всадников. Скажу вам откровенно, что я не согласился бы взять на себя такое поручение, имея меньше десяти легионов и трех тысяч кавалерии. Эти цифры Гней Помпей и дает в своем письме. Правильные цифры!

Послужной список Гнея Помпея впечатляет. Помпей достаточно молод, чтобы быть гибким, легко приспособляющимся, — качества, которые обычно теряют вместе с юношеским энтузиазмом. Против любого другого врага Рима шести легионов и полутора тысяч кавалерии было бы достаточно. Но Квинт Серторий — особый случай. После Гая Мария мы не видели подобного, и я лично считаю его даже лучшим полководцем, чем Гай Марий. Поэтому первые поражения Помпея не удивительны. Просто ему не повезло, вот и все. Ведь он выступил против одного из лучших военных умов Рима. Вы сомневаетесь в этом? Вы не должны сомневаться. Это правда. Однако даже самые замечательные военные умы мыслят готовыми штампами. Наш добрый Пий пробыл в Испании достаточно долго, чтобы начать понимать ход мыслей Сертория. Я поздравляю Пия. Честно говоря, не думал, что он способен на такое. Но и Метелл Пий не может справиться с Серторием в одиночку! Театр войны слишком широк — это вторая Италия во время Италийской войны. Один человек не может находиться одновременно на севере и на юге. А эти районы разделяет сухая и гористая местность. Вы послали второго человека, простого всадника, управлять Ближней Испанией. Как ты говорил, Филипп? «Non proconsule, sed pro consulibus». Ты дал ему понять, что ему дали достаточно войск и средств и что он довольно вознагражден. Но здесь вы ошибаетесь! Он мечтал получить эту работу! В двадцать девять лет — и уже ветеран! Кто из нас не хотел бы оказаться на его месте? Он очень хотел этого назначения. Он пошел бы в Испанию, даже если бы вы снарядили его еще хуже! Вы получили бы Помпея и за четыре легиона и пятьсот всадников — совсем дешево!

— Жаль, что мы так и не сделали, — сказал Катул. — С тех пор как он там, он потерял куда больше.

— Правильно, правильно! — крикнул Гортензий.

— И это, — продолжал Лукулл, на сей раз не обратив внимания на крики, — подводит меня к главному. Как может Рим надеяться остановить такого человека, как Квинт Серторий, когда Рим не желает посылать в Испанию ни денег, ни людей, чтобы обеспечить победу? Даже Квинт Серторий не справился бы с ситуацией, нагрянь на него Помпей и Пий с двух фронтов, будь у каждого по десять легионов и по три тысячи кавалерии! В письме Помпей обвиняет Сенат в своем поражении, и я согласен с ним! Как может Сенат ждать чудес, когда не платит за них волшебнику? Нет денег, нет войска — так не может продолжаться! Сенат обязан найти деньги, чтобы заплатить удручающе малочисленным армиям Помпея и Пия. Сенат должен отыскать средства, чтобы дать Помпею хотя бы еще два легиона. А лучше было бы четыре.

Гай Котта со своего курульного кресла заметил:

— Я согласен с каждым словом, что ты сказал, Луций Лициний. Но у нас нет денег, Луций Лициний. У нас просто нет денег!

— Тогда будем искать, — сказал Лукулл.

— Где? — осведомился Гай Котта. — Три года прошло с тех пор, как мы имели сколько-нибудь значительные доходы от Испании, а с тех пор как контестаны восстали, у нас вообще нет никаких доходов. Дальняя Испания не в состоянии разрабатывать рудники в Мариевых горах или в южных горах Ороспеда. А Ближней теперь не продолжить добычу у Нового Карфагена. Дни, когда доля золота, серебра, свинца и железа из Испании в казне достигала двадцати тысяч талантов, ушли, как и сами рудники. К тому же события последних пятнадцати лет снизили наш доход от провинции Азия. Мы находимся в состоянии войны с Иллирией, Македонией и Заальпийской Галлией. Мы даже слышали, что царь Митридат снова поднимает голову. И если Никомед, царь Вифинии, умрет, ситуация на востоке станет еще хуже!

— Отказывать нашим испанским губернаторам в деньгах и войске лишь потому, что мы предвидим на другом конце нашего моря события, которые могут и не произойти, Гай Котта, — полная чушь, — сказал Лукулл.

— Нет, Луций Лукулл! — рассердился Котта. — Мне не требуется ничего предвидеть, чтобы знать, что у нас нет денег для Испании, не говоря уж о войске! Гней Помпей и Метелл Пий должны справиться с тем, что у них есть!

Длинное лицо его собеседника стало каменным.

— Тогда на небе Рима появится новая комета, — сказал Лукулл ледяным тоном. — Со сравнительно лояльной головой, ибо это будет банкрот Гней Помпей, торопящийся домой со своей босяцкой армией. Но хвост — ах, хвост! Хвостом окажутся Квинт Серторий и его испанские дикари, которых он держит в полном рабстве. С присоединившимися по пути вольками, саллувиями, воконтиями, аллоброгами, гельвиями — и, без сомнения, бойями и инсубрами из Италийской Галлии, не говоря уж о лигурах!

Абсолютная тишина встретила эту парфянскую стрелу.

Решив, что настало время нарушить правило Суллы, Филипп вскочил со своего места и прошел на середину курии. Оттуда он оглядел всех по очереди, от пепельно-бледного Цетега до дрожащих Катула и Гортензия. Затем повернулся к курульному подиуму и посмотрел на расстроенного Гая Котту.

— Я предлагаю, — начал он, — собрать руководителей казны и налоговых экспертов и посмотреть, где можно найти значительную сумму, которой, по словам почтенного консула, у нас нет. Я также предлагаю дать легионы и пару эскадронов кавалерии.

* * *

Когда Помпей подошел к Септиманке на землях ваккеев, он увидел, что город меньше, чем говорили ему его информаторы. Однако выглядел городок вполне процветающим. Он располагался на крутом берегу реки Пизорака и был уязвим. При появлении Помпея весь этот регион сдался без борьбы. С помощью переводчиков Помпей постарался успокоить жителей Септиманки и заверить вождей, что он потом полностью заплатит за то, что взял, и что его люди будут вести себя хорошо.

Клуния, расположенная на несколько миль к северу от истоков Дурий, была самой западной крепостью Сертория. Несколько поселений южнее, находящихся на таком же расстоянии от реки, услышали о судьбе Сеговии и послали к Помпею в Септиманку людей, уверяя в своей преданности Риму и предлагая римскому военачальнику все, в чем он нуждается. Посовещавшись со своими легатами, переводчиками и местными жителями, Помпей отправил Луция Титурия Сабина и пятнадцать когорт зимовать в Термес, населенный кельтиберами и не желавший больше служить Серторию.

Фактически (как сообщил Помпей Метеллу Пию в письме, поздравляя того с Новым годом) начиналось волнение в городах Сертория. Если в следующий сезон они смогут причинить Серторию такой ущерб, что он дрогнет, городков вроде Септиманки и Термеса, согласных сдаться, станет куда больше. Война продолжится на главной территории Сертория по реке Ибер. Больше не будет походов на нижнее, восточное побережье.

В верховьях Дурия весна наступила рано, и Помпей не стал мешкать. Оставив жителей Септиманки и Термеса сеять, Помпей с четырьмя ослабевшими легионами отправился вверх по реке Пизорака к Паллантии, объявившей о своей преданности Серторию, очевидно по той единственной причине, что соперничающая с ней Септиманка подчинилась Риму.

Метелл Пий тоже рано снял лагерь в Нарбонской Галлии и двинулся к верховью Ибера, намереваясь соединиться с Помпеем. Но его главной задачей было открыть для Рима путь между Ибером и Центральной Испанией. Поэтому, подойдя к Салону — крупному притоку Ибера, он пошел вдоль этого притока, один за другим подчиняя Серториевы города, раскиданные по его берегам. Закончив эту короткую кампанию, Метелл Пий быстро вернулся в свою провинцию и отрезал Сертория от верховьев Тага и Аны, что означало изоляцию от племен Лузитании.

Паллантия оказалась крепким орешком. Помпей осадил город, как это сделал с Нумантией Сципион Эмилиан — известив об этом жителей. Чтобы отплатить тем же самым, Паллантия послала гонцов к Серторию в Оску, и Серторий в ответ привел свою армию и осадил осаждавших. Было ясно, что «старикашка» из Дальней Испании его не интересовал. Серторий решил проигнорировать победы Метелла по Салону и прошел мимо. Серторий по-прежнему хранил твердое убеждение в том, что Помпей — слабое звено в римской цепи.

Ни одна из сторон не была заинтересована в прямом столкновении у Паллантии, где Помпей сосредоточил все свои силы на покорении города, а Серторий — на ослаблении рядов Помпея. Поэтому пока Помпей нагромождал бревна и валежник у крепких деревянных стен Паллантии, Серторий понемногу ликвидировал людей Помпея. В начале апреля Помпей ушел, оставив Сертория помогать городу чинить сгоревшую секцию оборонительных сооружений.

Месяц спустя Помпей и Метелл Пий встретились возле одного из самых сильных городов Сертория — Калагура на верхнем Ибере.

Поросенок доставил для Помпея сундук с деньгами и два легиона, сформированных в когорты, чтобы полностью укомплектовать его старые легионы. С этим щедрым даром из Рима прибыл его новый проквестор, не кто иной, как Марк Теренций Варрон.

О, как был рад Помпей увидеть эту ясную башку с бахромой темных волос над ушами! Помпей плакал, не стыдясь слез.

— Я ушел еще до того, как Варрон и твое пополнение достигли Нарбона, — сказал Поросенок, когда они трое сидели в палатке Помпея над бокалом разбавленного водой вина. — Я встретил его, выйдя из долины Салона и двигаясь к Иберу. Несказанно рад сообщить, что он передал мне полный сундук денег, Магн. Из груди Помпея вырвался громкий вздох облегчения.

— Я так понимаю, что мое письмо подействовало, — сказал он Варрону.

— Подействовало? — засмеялся Варрон. — Я бы сказал, оно развело под Сенатом такой огонь, что всем стало жарче, чем во дни Сатурнина, когда тот объявил себя царем Рима! Хотел бы я, чтобы ты видел лица их всех, когда Лукулл принялся перечислять галльские племена, которые обязательно примкнут к Серторию — хвосту кометы, когда тот станет преследовать тебя до Рима.

— Лукулл? — удивленно спросил Помпей.

— О, он был твоим защитником, Магн!

— Почему? Я не думал, что нравлюсь ему.

— Может быть, и не нравишься. Он боялся, что кто-нибудь предложит послать в Испанию его, чтобы заменить тебя. Он очень способный военный, но Испания — это последнее, что он может пожелать себе. Кто в здравом уме захочет отправиться в Испанию?

— Действительно, кто? — спросил Поросенок, улыбаясь.

— Значит, теперь у меня шесть легионов, и оба мы сможем хоть сколько-нибудь заплатить людям, — сказал Помпей. — Сколько сейчас у нас, Варрон?

— Достаточно, чтобы отдать долги мертвым и живым и заплатить живым за часть нынешнего года. Но, к сожалению, недостаточно, чтобы продолжать платить им. Извини, Магн. Это все, что смог сделать Рим.

— Хотел бы я знать, где Серторий держит свою казну! Этот город был бы следующим, который я атакую. И не успокоюсь, пока его мешки с деньгами не окажутся у меня, — сказал Помпей.

— Сомневаюсь, что у Сертория имеются какие-нибудь финансы, Магн, — сказал Поросенок, покачав головой.

— Ерунда! Он получил три тысячи талантов золотом от царя Митридата меньше года назад!

— Думаю, уже все потрачено. Не забывай: у него нет провинций, приносящих регулярный доход. Нет рабов, чтобы трудиться в рудниках. У испанских племен тоже нет денег.

— Да, ты прав.

Наступила короткая пауза. Вдруг заговорил Метелл Пий, словно принял решение, которое обдумывал некоторое время. Он глубоко вдохнул, чтобы привлечь внимание Помпея и Варрона, и проговорил:

— Магн, у меня идея.

— Слушаю.

— Мы только что согласились в том, что Испания обнищала, равно как и римляне. Даже финикийцы Гадеса страдают. Богатство — недоступная мечта для большинства людей, живущих в Испании. Но у меня сохранились небольшие суммы, принадлежащие Дальней Испании и находящиеся в губернаторской резиденции в Кастулоне. Они хранятся там с тех пор, как Сципион Африканский положил их туда. Я не знаю, почему до сих пор ни один из наших алчных губернаторов не взял этих денег. Там на сотню талантов золотых монет, отчеканенных зятем Ганнибала Гасдрубалом.

— Поэтому они и не взяли их, — усмехнулся Варрон. — Как римлянин сможет тратить карфагенские золотые? Сразу же возникнут вопросы.

— Ты прав.

— Итак, Пий, у тебя завалялась сотня талантов карфагенских золотых, — сказал Помпей. — И как ты намерен с ними поступить?

— В действительности у меня немного больше. У меня есть еще двадцать тысяч югеров земли по берегам Бетиса, которые Сервилии Цепион отобрал у одного местного аристократа за неуплату налогов. Земля там уже несколько десятилетий числится за Римом, принося небольшой доход в виде арендной платы.

Помпей понял, что имеет в виду Метелл Пий.

— Ты собираешься предложить золото и землю в награду тому, кто сдаст Квинта Сертория.

— Именно так.

— Блестящая идея, Пий! Нравится нам это или нет, мне кажется, что мы никогда не уничтожим Сертория на поле боя. Он слишком умен. И у него огромные людские резервы. А им все равно, платит он им или нет. Они хотят одного — увидеть конец Рима. Но вокруг любого военного лагеря или столичного города всегда роится несколько жадных людей. Предложив награду, ты развяжешь войну в стенах самой твердыни Сертория. И это будет война нервов. Сделай это, Пий! Сделай это!

И Пий сделал это. За неделю объявления были разосланы из одного конца Испании в другой. Сто талантов золотыми монетами и двадцать тысяч югеров земли по берегам Бетиса тому, кто даст информацию, имеющую следствием смерть или пленение Квинта Сертория.

Очень скоро Метеллу Пию и Помпею стало ясно, что это явилось для Сертория тяжелым ударом. Они услышали, что, когда Серторий узнал о награде, он немедленно распустил своих охранников-римлян и заменил их отрядом преданных испанцев, живших в Оске. Затем перестал водить компанию с римскими и италийскими сторонниками. Это очень обидело римлян и италиков. Как посмел Квинт Серторий допустить мысль, что предаст его именно римлянин или италик! Самым оскорбленным среди римлян и италиков посчитал себя Марк Перперна Вейентон.

* * *

Среди этой войны нервов неумолимо назревала реальная война. Действуя теперь одной командой, Помпей и Метелл Пий взяли несколько городов Сертория. Но Калагур не сдался. Серторий и Перперна развернулись навстречу врагу с тридцатью тысячами солдат и повторили старый прием Сертория: осадили осаждавших и понемногу стали уничтожать их людей. В конце концов отсутствие припасов вынудило Помпея и Метелла Пия отказаться от осады Калагура. Нечем стало кормить двенадцать легионов.

Продовольствие было постоянной проблемой из-за плохого урожая в прошлом году. А когда весна перешла в лето и солнце согревало землю, готовя будущий урожай, стихийное бедствие помешало войне на истощение, которую хотели начать Помпей и Метелл Пий. Все западное побережье Средиземного моря было обречено на голод: после скудных зимних дождей, когда весенние посевы честно старались созреть, случилось наводнение, залившее земли от Африки до Альп, от Атлантического океана до Македонии и Греции. Урожай пропал весь: в Африке, на Сицилии, на Сардинии, на Корсике, в Италийской Галлии, в Заальпийской Галлии, в Ближней Испании. Только в Дальней Испании уцелели некоторые посевы. Но и там урожай был не такой обильный, как всегда.

— Единственное утешение, — сказал Помпей Поросенку в конце секстилия, — что Серторий тоже будет голодать.

— Не скажи. Его хранилища полны еще с прошлых лет, — мрачно заметил Поросенок.

— Я могу вернуться к верховьям Дурия, — нерешительно предложил Помпей, — но не думаю, что этот район сможет прокормить шесть полных легионов.

Метелл Пий принял решение:

— Я возвращаюсь в свою провинцию, Магн. Не думаю, что буду нужен тебе следующей весной. Все, что необходимо сделать в Ближней Испании, ты сможешь сделать и сам. Там не хватит пропитания для моих людей. Но если ты сумеешь попасть в какую-нибудь из крупных крепостей Сертория, тебе удастся прокормить твоих. Я могу взять в Дальнюю Испанию два твоих легиона, чтобы они перезимовали там. Если хочешь, чтобы к весне они вернулись к тебе, я пришлю их, но если ты думаешь, что не сможешь накормить их, пусть они останутся у меня. Это будет трудно, но Дальняя провинция пострадала не так страшно, как края западнее Киренаики. Будь уверен: все, кто останется у меня, будут накормлены.

Помпей принял предложение, и Метелл Пий зашагал с восемью легионами в свою провинцию значительно раньше, чем планировал. Четыре Помпеевых легиона были сразу же посланы в Септиманку и Термес. Помпей, оставшийся с Варроном и кавалерией в низовьях Ибера (благодаря наводнению с кормом для лошадей больше не возникало проблем, поэтому Помпей направил всадников в Эмпории перезимовать под командованием Варрона), сел писать письмо Сенату в Рим второй раз. И хотя на этот раз с ним был Варрон, он не захотел ничего изменять в своем неповторимом стиле.

Сенату и народу Рима:

Я знаю, что всеобщий дефицит зерна должен иметь тяжкие последствия для Рима и Италии, равно как и для меня. Я отослал два моих легиона в Дальнюю Испанию с моим коллегой Пием. Эта провинция находится в лучшем положении, чем Ближняя Испания.

Я пишу это письмо не для того, чтобы попросить провизии. Я смогу как-нибудь поддержать моих людей. Мне все еще под силу сломить Квинта Сертория. В этом письме я прошу денег. Я до сих пор должен легионерам их годовое жалование. Я устал от этой беспомощности.

Находясь на западном краю земли, я слышу о том, что происходит в других местах. Я знаю, что Митридат вторгся в Вифинию в начале лета, как только умер царь Никомед. Я знаю, что племена к северу от Македонии охвачены волнением по всей Эгнациевой дороге. Я знаю, что из-за пиратов невозможно возить зерно из восточной Македонии и провинции Азия в Италию, чтобы помочь преодолеть продовольственный кризис этого года. Я знаю, что консулов Луция Лукулла и Марка Котту заставили сражаться с Митридатом. Я знаю, что в Риме нет денег. Но мне также известно, что вы предложили консулу Лукуллу заплатить за флот семьдесят два миллиона сестерциев и что он отклонил ваше предложение. Значит, у вас под плитами пола казны завалялись по меньшей мере семьдесят два миллиона сестерциев, не так ли? Вот что действительно меня раздражает. То, что вы цените Митридата выше, чем Сертория. Я с вами не согласен. Один — восточный монарх, чья сила — в многочисленности подчиненных. Другой — римлянин, и в этом его главная сила. И я знаю, с кем я предпочел бы драться. Разумеется, я хотел бы, чтобы вы предложили мне иметь дело с Митридатом. Я бы с удовольствием ухватился за эту работу, вместо того чтобы заниматься бездарным делом в Испании — вряд ли кто из вас вообще помнит, где она находится.

Я не могу оставаться в Испании, не получив хотя бы часть из тех семидесяти двух миллионов сестерциев, поэтому я предлагаю вам приподнять плиту пола в казне и выудить оттуда несколько мешков этих денег. Альтернатива проста. Я распускаю своих солдат в Ближней Испании — все четыре легиона, которые сейчас со мной, — и предоставлю им заботиться о себе самостоятельно. Путь домой долгий. Полагаю, мало кто из них осмелится возвращаться в Рим. Большинство поступят так, как поступил бы в такой ситуации я сам. Они явятся к Квинту Серторию и вступят в его армию, потому что он-то накормит их и будет платить им регулярно. Вам решать. Или присылайте мне деньги, или я немедленно распускаю свое войско.

Кстати, мне еще не заплатили за мою общественную лошадь.

Помпей получил деньги. Сенаторы приняли ультиматум, высказанный в столь открытой, прямолинейной, неподражаемой форме. Вся страна стонала. Но Рим будет не в состоянии справиться с вторжением Квинта Сертория, особенно усиленного четырьмя легионами Помпея. Шок, произведенный посланием Помпея, оказался настолько полезным, что Метелл Пий тоже получил деньги. Римским военачальникам оставалось только отыскать провизию.

Вернулись два легиона Помпея из Дальней Испании, приведя с собой огромную колонну продовольствия, и Гней Помпей Магн вернулся к своей войне на истощение. В конце концов он взял Паллантию, затем приблизился к Кавке и попросил жителей города принять его больных и раненых легионеров и оказать им помощь. Жители согласились. Но Помпей под видом больных и раненых ввел в город своих лучших солдат и взял город изнутри. Одна за другой пали крепости Сертория, отдав свои запасы зерна Помпею. Когда наступила зима, у Сертория оставались только Калагур и Оска.

Помпей получил письмо от Метелла Пия.

Я чрезвычайно доволен, Помпей. В этом году твои, и только твои, действия сломали хребет Серторию. Может, победы в сражениях и были моими, но твоя решимость — это твоя заслуга. Ты не сдавался, ты не позволял Серторию дохнуть. И всегда он атаковал именно тебя, а на мою долю доставались сначала Гиртулей — способный человек, но классом пониже Сертория, а потом и Перперна — полная посредственность.

Однако я бы хотел похвалить и солдат наших легионов. Эта война была самой неблагодарной и мучительной из всех, которые вел Рим, и наши люди вынуждены были переносить ужасные трудности. И все же никто из нас не видел недовольства. Они не бунтовали, хотя им годами не платили жалованья и трофеев не было совсем. Мы рыскали по городам, как крысы, в поисках зерен пшеницы. Да, это две замечательные армии, Гней Помпей, и я хочу быть уверенным, что Рим наградит их, как они того заслуживают. Но я не уверен в благодарности Рима. Рим нельзя победить. Он может проигрывать сражения, но войну — никогда. Может быть, наши храбрые войска этому причиной, если принять во внимание их преданность, их хорошее поведение и их полную решимость и дальше бить врага. Мы, военачальники и губернаторы, только делаем свое дело. Я считаю, что в конечном итоге заслуга победы принадлежит римским солдатам.

Я не знаю, когда ты планируешь возвратиться домой. Думаю, что, поскольку Сенат специально тебя назначил, он же должен и отозвать это специальное назначение. Что касается меня, я — назначенный Сенатом губернатор Дальней Испании и не тороплюсь уходить оттуда. В данный момент для Сената лучше продлить мои полномочия, чем искать в Дальнюю Испанию нового губернатора. Поэтому я попрошу, чтобы мне продлили губернаторство хотя бы еще на два года. Прежде чем я уеду, я бы хотел поставить свою провинцию на ноги и обезопасить ее от Лузитании.

Я не мечтаю о возвращении в Рим, чтобы ввязаться в новый конфликт — схватку с Сенатом за земли, на которых я обязан расселить своих ветеранов. Но я не хочу, чтобы мои люди остались без награды. Поэтому мое намерение — поселить легионеров в Италийской Галлии, на той стороне Пада, где огромные площади пахотных земель и богатые пастбища находятся сейчас в руках галлов. По сути, это не римская земля, поэтому Сенат ею не заинтересуется, и мои ветераны будут защищены от инсубров, которые могут напасть в любой день. Я уже обсуждал этот вопрос с центурионами, которые остались довольны. Моим солдатам не придется бесцельно болтаться несколько лет в ожидании, пока комитет по земельным наделам и бюрократы все проверят и обсудят, составят списки и обсудят, распределят и обсудят — и закончат ничем. Чем больше я знакомлюсь с работой комитетов, тем больше я убежден: единственное, что в состоянии организовать комитет, — это катастрофу.

С наилучшими пожеланиями, дорогой Магн.

Помпей провел зиму того года среди сильного народа васконов, живших на западной оконечности Пиренеев. Эти люди теперь сильно разочаровались в Сертории. Поскольку они были добры с его солдатами, Помпей занял свою армию строительством крепости для них, взяв с местных племен клятву в том, что Помпелон (так он назвал этот новый город) всегда останется преданным Сенату и народу Рима.

* * *

Та зима выдалась тяжелой для Квинта Сертория. Вероятно, он всегда знал, что проиграет. И определенно он знал, что никогда не был любимцем Фортуны. Но он не мог сознательно принять этот факт. Он говорил себе, что все шло хорошо, пока ему удавалось вводить в заблуждение своих римских противников, которые сдуру верили, будто могут победить его в сражении. Его падение произошло, когда «старикашка» и Крошка разгадали его хитрость и стали избегать сражений. Когда они избрали стратегию выжидания. Стратегию Фабия Медлителя.

Предложение награды за предательство оказалось для него смертельным ударом, ибо Квинт Серторий был римлянин и понимал: в самом разумном и порядочном человеке может таиться алчность. Он больше не мог доверять ни одному из своих римских или италийских сообщников, воспитанных в тех же традициях, что и он, в то время как испанцам этот порок, который принесла с собой цивилизация, оставался еще неизвестен. Теперь Серторий держался всегда настороже — не потянулась ли чья-то рука к ножу, какое выражение лиц у присутствующих. От напряжения нервов его характер стал заметно портиться. Сознавая, что подобное новое поведение должно казаться испанцам странным, он старался контролировать свое настроение. А для этого Серторий начал использовать в качестве успокоительного вино.

Затем — самый жестокий удар в его жизни — сообщение из Нерсов о смерти матери. Самое большое предательство. Даже если бы к его ногам положили окровавленные тела его германской жены и сына, которому он нарочно не дал римского образования, он не горевал бы так сильно, как скорбел о своей матери, Марии. На несколько дней Серторий закрылся в самой темной комнате. Только Диана, белая олениха, и бесконечное количество кувшинов с вином для компании. Годы отсутствия и потеря! Потеря! Горькое чувство вины.

Когда он наконец появился, это уже был другой человек. Железный. Прежде воплощение вежливости и доброты, теперь это был угрюмый человек, подозрительно относившийся даже к своим испанцам, способный оскорбить даже ближайших друзей. Казалось, он физически чувствовал, как Помпей разжимает кулак, в котором он, Серторий, держал Испанию. Серторий физически чувствовал, как его мир распадается на части. А потом, под влиянием выпитого вина, паранойя взяла верх. Когда он услышал, что некоторые его испанские вожди тайком забирают своих сыновей из его знаменитой школы в Оске, он со своими телохранителями ворвался в ее залитые светом мирные колоннады и убил оставшихся там детей. Это было начало его конца.

Марк Перперна Вейентон так и не забыл, что Серторий вырвал у него власть над его армией. Он не мог смириться с естественным превосходством этого Мариева выкормыша с сабинских гор. Каждый раз, когда они сражались вместе, Перперна понимал, что у него самого нет ни таланта, ни преданности солдат — всего того, чем в избытке обладал Серторий. Так трудно для него оказалось признать, что он ни в чем не может превзойти Сертория! Кроме, как выяснилось, предательства.

С того момента как Перперна узнал о награде, которую предлагал Метелл Пий, он принял решение. То, что Серторий сам облегчил ему задачу, было удачей, на которую он не рассчитывал. Тем не менее Марк Перперна ухватился за эту возможность.

Перперна устроил праздник — чтобы как-то прервать монотонную жизнь в зимней Оске, как он весело объяснял, приглашая своих римских и италийских дружков. И Сертория, конечно. Он не был уверен в том, что Серторий придет. Он сомневался до тех пор, пока не увидел знакомую фигуру с разделенным надвое лицом у себя на пороге. Он кинулся к Серторию и проводил к locus consularis — «консульскому месту» на своем собственном ложе, приказав рабам усердно угощать главного гостя неразбавленным крепким вином.

Все присутствующие участвовали в заговоре. Атмосфера постепенно накалялась. Ощущались страх, висело тяжелое предчувствие. Неразбавленное вино щедро лилось в глотки, пока Перперна не решил, что все достаточно пьяны для того, чтобы осуществить задуманное. Разумеется, маленькая белая олениха пришла со своим хозяином — в эти дни он и шагу не ступал без нее — и устроилась на ложе между ним и Перперной. Такое оскорбление сильно рассердило Перперну. Поэтому он, как только смог, покинул lectus medius, а на свое место посадил полуримлянина, полуиспанца Марка Антония. Низкорослый человек, зачатый с крестьянкой одним из великих Антониев, этот Антоний не был признан своим отцом. И уж тем более на него не изливались отцовские щедроты. А ведь все Антонии были известны своим великодушием.

Разговор становился все вульгарнее, и Антоний возглавлял это безобразие. Серторий, не выносивший нецензурной брани и шуток, участия в веселье не принимал. Он все обнимал Диану и пил. Здоровая сторона его лица выглядела отрешенной, замкнутой. Но вот кто-то отпустил особо грубое замечание, которое понравилось всем, кроме Сертория, который откинулся на ложе с презрительной гримасой. Боясь, что он встанет и уйдет, Перперна в панике дал сигнал к действию, хотя шум стоял такой оглушительный, что заговорщик не знал, услышат ли его.

Он швырнул на пол бокал. Раздался звон, и осколки разлетелись во все стороны. Мгновенно наступила тишина. Антоний оказался куда проворнее, чем ни о чем не подозревавший, пьяный Серторий. Он выхватил из-под туники большой кинжал римского легионера, рванулся к Серторию и ударил его в грудь. Диана резко вскрикнула и отползла прочь. Серторий с трудом пытался подняться. Вся компания кинулась к нему, схватила за руки, за ноги и придавила к ложу. Серторий не кричал, но, если бы он и крикнул, никто не пришел бы ему на помощь. Его испанские телохранители, ожидавшие за дверью, были перебиты еще раньше вечером.

Все еще пронзительно крича, белая олениха вскочила на ложе, когда убийцы отошли, удовлетворенные. Она принялась быстро обнюхивать своего хозяина, окровавленного, неподвижного. Теперь настала очередь Перперны сделать то, в чем он считал себя профессионалом. Схватив нож, оброненный Марком Антонием, он всадил его в левый бок Дианы, как раз под ее передней ногой. Белая олениха рухнула поперек мертвого Сертория. А когда ликующая компания подняла труп и выбросила его из дома Перперны, как ненужную мебель, Диана последовала за ним.

* * *

Помпей узнал о судьбе Сертория. Все случилось так, как и следовало ожидать, решил он потом, хотя в тот момент это показалось ему отвратительным. Марк Перперна Вейентон прислал ему голову Сертория. Курьер бешеным галопом домчался из Оски до Помпелона. Вместе со страшным трофеем была доставлена записка, в которой говорилось о том, что Помпей и Метелл Пий должны Перперне сто талантов золотом и двадцать тысяч югеров земли. Второе такое же письмо было направлено Метеллу Пию. Перперна оповещал Помпея и об этом.

Помпей ответил от своего имени и немедленно послал с курьером копию письма Метеллу Пию.

Мне не доставило никакой радости узнать, что Квинт Серторий умер по вине такого червя, как ты, Перперна. Он был sacer, вне закона, но заслуживал смерти от руки более порядочного человека.

Я с большим удовольствием отказываю тебе в награде, которую предлагали отнюдь не за отрезанную голову мятежника. Награда предлагалась за информацию, сообразуясь с которой мы сможем решить, арестовать нам Квинта Сертория или убить его. Если в копии нашего объявления о награде, которую ты увидел, не оговаривалось, для чего нам требуется информация, обвиняй в этом писаря. Но я не видел, чтобы в каком-нибудь объявлении не говорилось об этом. Ты, Перперна, родился в семье консула, был сенатором и претором. Ты должен был понять это.

Полагаю, ты станешь преемником Квинта Сертория и возглавишь его армию. Мне доставляет огромное удовольствие сообщить тебе, что война продолжится, пока последний предатель не ляжет в могилу и последний мятежник не будет продан в рабство.

Когда Испания узнала о смерти Квинта Сертория, его испанские приверженцы скрылись в Лузитании и Аквитании. Даже некоторые из римских и италийских солдат Сертория покинули Перперну. Ничем не удерживаемый, Перперна построил в боевой порядок всех, кто решил остаться, и в мае вышел из Оски, чтобы дать бой Помпею, чей резкий ответ чрезвычайно рассердил его. Кем считает себя этот пиценский выскочка, отвечая от имени Цецилия Метелла? Хотя, следует признать, Цецилий Метелл вообще не ответил.

Сражения как такового не получилось. Перперна наткнулся на один из легионов Помпея, занимавшийся фуражом южнее Помпелона. Солдаты рассеялись, у них было несколько десятков телег, запряженных волами. Увидев остатки армии Сертория, люди Помпея укрылись в глубоком ущелье. Перперна в приподнятом настроении стал их преследовать. Только когда все до последнего укрылись в ущелье, Помпей захлопнул ловушку. С обеих сторон ущелья из укрытий выскочили тысячи его солдат. Они уничтожили остатки армии Квинта Сертория.

Легионеры отыскали Перперну, спрятавшегося в чаще, и притащили его к Авлу Габинию, который сразу же повел пленника к Помпею. Серый от ужаса Перперна пытался торговаться за свою жизнь, предложил Помпею все личные документы Квинта Сертория, которые, — скулил он, — подтвердят тот факт, что в Риме имеется много важных людей, желавших победы Сертория, дабы впоследствии он захватил власть и реорганизовал Рим по принципам Мария.

— Какими бы они ни были, — сказал Помпей с деревянным лицом и ничего не выражающими голубыми глазами.

— Кто — они? — дрожа, переспросил Перперна.

— Принципы Мария.

— Пожалуйста, Гней Помпей, умоляю тебя! Только позволь мне дать тебе эти письма, и ты увидишь сам, как я прав!

— Очень хорошо, дай их мне, — коротко бросил Помпей.

Чувствуя огромное облегчение, Перперна рассказал Авлу Габинию, где искать документы (он носил их с собой, боясь оставить в Оске). С нескрываемым нетерпением он ждал, пока посланный наряд не вернулся. Двое принесли большой сундук и поставили его у ног Помпея.

— Откройте, — сказал Помпей.

Он опустился на корточки и долго рылся в свитках. Иногда он развертывал лист, читал его, кивая головой, что-то бормоча. Большую часть содержимого сундука он быстро просмотрел. Некоторые более короткие записи вызвали у него удивление. Когда сундук опустел, Помпей поднялся. Огромная кипа документов лежала в беспорядке на утоптанной траве.

— Собери весь этот хлам и сожги его здесь и сейчас, на моих глазах, — повелел Помпей Авлу Габинию.

Перперна ахнул, но ничего не сказал.

Когда содержимое сундука горело ярким пламенем, Помпей, вскинув голову с выражением глубокого удовлетворения на лице, приказал Габинию:

— Убей этого червя.

Перперна умер от меча римского легионера — и война в Испании закончилась в тот самый момент, когда его голова скатилась на залитую кровью землю.

— Ну вот и все, — молвил Авл Габиний.

Помпей пожал плечами:

— Наконец-то избавились.

Они оба стояли, глядя на лицо Перперны с глазами, вылезшими из орбит от ужаса. Потом Помпей отвернулся и пошел к легатам, которые хорошо знали, что нельзя вмешиваться, когда их не зовут.

— Тебе обязательно надо было сжигать эти документы? — спросил Габиний.

— Да.

— Не лучше ли было привезти их в Рим? Тогда стали бы известны все изменники.

Помпей покачал головой, засмеялся:

— Для чего? Чтобы дать работу суду по делам измены на сто лет вперед? Иногда лучше поступить по-своему. Предатель не перестанет быть предателем только потому, что свидетельства, изобличающие его измену, превратятся в дым.

— Я не совсем понимаю.

— Я хочу сказать, что свидетельства сохранились, Авл Габиний. Они сохранились у меня в голове.

* * *

Хотя война закончилась, Помпей был слишком дотошным человеком, чтобы сразу же отправиться домой, неся на пике голову Перперны. Он хотел привести все в порядок, что означало убить всех, кого он считал потенциальной угрозой в будущем. Среди убитых оказались германская жена и сын Сертория, которых Помпей обнаружил в Оске, когда принимал капитуляцию этой крепости в июне. Тридцатилетний мужчина, которого указали ему как сына Сертория, был очень похож на своего отца, но не говорил на латыни и вел себя как обычный иллергет.

Услышав о смерти Сертория, Клуния и Уксама отказались подчиниться Помпею, заперли ворота и приготовились к осаде. Помпей с удовольствием осадил их. Клуния пала. Уксама пала. В конце концов пал и Калагур, где пораженные римляне обнаружили, что мужчины предпочли есть своих женщин и детей, но не сдаваться. Помпей казнил всех жителей Калагура, потом сжег не только город, но и весь округ.

Курьеры то и дело сновали между победоносным полководцем и Римом. Не все письма были официальными, не все документы предназначались для общественного ознакомления. Главным корреспондентом Помпея был Филипп, который выступал в Сенате громче всех. Действующие консулы, Луций Геллий Попликола и Гней Корнелий Лентул Клодиан, были тайными клиентами Помпея. Это означало, что Помпей мог просить их обеспечить римское гражданство испанцам, которые оказали ему значительную помощь. Первые строчки списка Помпея занимало одно и то же имя, Кинаху Гадашт Библос, дядя и племянник, тридцати трех и двадцати восьми лет соответственно. Добропорядочные граждане Гадеса, крупные финикийские коммерсанты. Но они не приняли имя Помпея, ибо в планы Помпея не входило, чтобы Рим наводнили испанские Гнеи Помпеи. Дядя и племянник из Гадеса были записаны клиентами одного из легатов Помпея, Луция Корнелия Лентула, кузена консула. Таким образом, они были вписаны в анналы Рима как Луций Корнелий Бальб-старший и Луций Корнелий Бальб-младший.

Но Помпей все же не торопился. Рудники вокруг Нового Карфагена снова стали разрабатываться. Контестаны были наказаны за нападение на дорогого покойного Гая Меммия. Его сестра теперь стала вдовой! Помпею предстоит что-то сделать с этим, когда он вернется в Рим!

Понемногу провинция Ближняя Испания была собрана воедино, с надлежащим образом организованной бюрократией, налоговой структурой, краткими правилами и законами и прочими дополнениями, необходимыми, чтобы объявить Ближнюю Испанию римской.

Осенью Гней Помпей Магн попрощался с Испанией, искренне надеясь, что он никогда туда не вернется. Он вновь обрел уверенность в себе. Он снова был о себе чрезвычайно хорошего мнения. Впрочем, отныне никогда он снова не встретится с неприятелем без внутренней дрожи, никогда не начнет войну, если не будет знать, что превосходит противника в численности — хотя бы на несколько легионов. И никогда больше не будет он сражаться против римлянина!

На гребне перевала через Пиренеи победоносный полководец разложил трофеи, включая доспехи, принадлежавшие Квинту Серторию, и те, в которых Перперна лишился головы. Они висели на высоких шестах с поперечинами, с pteryges, развеваемыми горным ветром, — немое напоминание всем, кто проходил из Галлии в Испанию, что с Римом воевать не стоит. Наряду с разными трофеями Помпей воздвиг пирамиду из камней с табличкой, на которой он написал свое имя, звание, свои полномочия, число городов, которые он покорил, и имена людей, которым было предоставлено римское гражданство в качестве награды.

После этого Помпей спустился в Нарбонскую Галлию и провел там зиму, поедая креветки и кефаль. В нынешнем году урожаи выдались хорошие в обеих Испаниях. Но богаче всех был урожай в Нарбонской Галлии.

* * *

В планы Помпея не входило вступать в Рим раньше середины года — но не потому, что он возвращался домой с ощущением неудачи. Просто он не знал, что делать дальше, куда направить стопы, к какому столпу римской традиции и почитания пристать.

В двадцать восьмой день сентября ему исполнится тридцать пять лет, он уже не розовощекий любимец легионов. Ему предстояло найти цель, достойную не мальчика, но мужа. Однако какую цель? Нет сомнения, это окажется нечто, что Сенат не захочет ему дать. Помпей знал: ответ кроется в той части его сознания, куда он боялся заглядывать. А сам он ответа не знал.

Тогда он пожал плечами и отбросил все эти мысли. Были дела поважнее — например, открыть новую дорогу, которую он проложил через Альпы. Проверить ее, замостить, назвать… Как? Помпеева дорога? Звучит неплохо! Но кто захочет умереть, оставив после себя только название дороги? Нет уж, лучше умереть, оставив просто свое имя. Помпей Великий. Да, этим все будет сказано.

ЧАСТЬ VII

СЕНТЯБРЬ 78 г. до Р. X. — ИЮНЬ 71 г. до P. X

Цезарь не видел причин торопиться домой после того, как закончилась его служба у Публия Сервилия Ватии. Целью его путешествия было исследовать те части провинции Азия и Ликии, в которых он еще не побывал. Однако он вернулся в Рим к концу сентября в год консульства Лепида и Катула и обнаружил, что Рим испытывал острую тревогу по поводу поведения Лепида, который уехал вербовать солдат в Этрурии, не сделав того, что должен был сделать, — то есть провести курульные выборы. Гражданская война висела в воздухе, все говорили о ней. Но гражданская война, реальная или воображаемая, не слишком интересовала Цезаря. У него имелись личные дела, которыми он должен был заняться.

Казалось, его мать совсем не старела, хотя какое-то изменение в ней произошло. У нее был очень печальный вид.

— Потому что Сулла умер! — осуждающе произнес сын — с вызовом, как в те времена, когда он думал, что Сулла был ее любовником.

— Да.

— Почему? Ты ничем ему не обязана!

— Я обязана ему твоей жизнью, Цезарь!

— Которую он сначала подверг опасности!

— Мне жаль, что он умер, — решительно проговорила она.

— А мне — нет.

— Тогда сменим тему.

Вздохнув, Цезарь откинулся в кресле, признав свое поражение. Аврелия высоко держала голову — верный знак, что она не гнется, каким бы блестящим аргументом он ни воспользовался.

— Настало время, чтобы моя жена разделила со мной постель, мама.

Аврелия нахмурилась:

— Ей едва исполнилось шестнадцать.

— Слишком молода для замужества, согласен. Но Циннилла — моя законная жена уже девять лет, а это в корне меняет ситуацию. Когда она встречала меня, я видел в ее глазах, что она готова лечь в мою постель.

— Да, думаю, ты прав, сын мой. Хотя твой дедушка сказал бы, что союз двух патрициев чреват риском для деторождения. Я бы хотела, чтобы она еще немного подросла, прежде чем забеременеть.

— С Цинниллой все будет хорошо, мама.

— В таком случае — когда?

— Сегодня.

— Но сначала надо как-то отметить это событие, Цезарь. Например, семейный обед — обе твои сестры сейчас в Риме.

— Семейного обеда не будет. И никакой суеты.

И семейного обеда не было. Раз не предполагалось никакой суеты, то Аврелия ничего и не сообщила своей невестке об изменении ее статуса. И когда та отправилась в свою маленькую комнатку, в опустевшей столовой ее вдруг задержал Цезарь.

— Сегодня тебе сюда, Циннилла, — молвил он, взяв ее за руку и подводя к спальне хозяина дома.

Она побледнела:

— О! Но я не готова!

— К этому ни одна девушка не бывает готова. Пора покончить с этим. И потом у нас все будет хорошо.

Это была хорошая идея — не дать ей времени подумать над тем, что должно произойти. Хотя, конечно, она размышляла об этом все четыре долгих года. Цезарь помог ей раздеться, а поскольку был очень аккуратен, то сам сложил ее одежду, довольный, что наконец-то в этой комнате, с тех пор как Аврелия выехала из нее после смерти отца, появились женские вещи. Циннилла присела на край кровати и смотрела, как он складывает одежду. Но когда он стал раздеваться сам, она закрыла глаза. Цезарь опустился на ложе около нее, взял ее руки, положил их на свое голое бедро.

— Ты знаешь, что сейчас произойдет, Циннилла?

— Да — ответила она, все еще не открывая глаз.

— Тогда посмотри мне в лицо.

Большие темные глаза открылись, она нерешительно взглянула в его улыбающееся лицо. И увидела, что оно полно любви.

— Какая ты хорошенькая, жена моя, и как хорошо сложена!

Он дотронулся до ее груди, полной, высокой, с сосками почти одного цвета со смуглой кожей. Она подняла руку, желая погладить его грудь, вздохнула.

Цезарь поцеловал жену, и это было ей так приятно! Она так долго об этом мечтала… Но в реальности все оказалось даже лучше, чем было в мечтах. Она раскрыла губы и ответила на поцелуй, а потом стала ласкать его и не заметила, как легла рядом. Тело девушки ответило восхитительным трепетом при соприкосновении с телом супруга. Его кожа была шелковой, и удовольствие теплом разливалось по всему существу Цинниллы.

Хотя она знала, что должно произойти, ее фантазии оказались ничем по сравнению с действительностью. Уже много лет она любила его, он был средоточием всей ее жизни. Быть его женой на самом деле, а не только по закону, — это восхитительно. Стоило ждать, чтобы испытать такой восторг! Не торопясь, он подождал, когда она будет готова, и не делал с ней ничего из того, что выходило за пределы мечтаний девственниц. Потом ей стало немного больно, но не так, чтобы прервать растущее возбуждение. Чувствовать его в себе оказалось самым лучшим в ее жизни, и она не отпускала его, пока какой-то волшебный и совершенно неожиданный спазм не охватил каждую клеточку ее тела. Об этом ей никто никогда не говорил. Но это, она поняла, как раз и было тем, из-за чего женщины хотят быть замужем.

Когда на рассвете они поднялись, чтобы поесть еще горячего хлеба и выпить холодной воды из каменного резервуара в световом колодце, то увидели столовую, полную роз, и кувшин легкого сладкого вина на буфете. С ламп свисали маленькие куколки, сплетенные из шерсти, и колосья пшеницы. Потом пришла Аврелия, поцеловала их, пожелала им счастья, а после явились и все слуги и Луций Декумий с сыновьями.

— Как хорошо наконец-то быть на самом деле женатым! — сказал Цезарь.

— Согласна, — подхватила Циннилла, красивая и удовлетворенная, как всякая молодая жена после брачной ночи.

Гай Матий, пришедший последним, нашел скромный праздничный завтрак очень трогательным. Никто лучше него не знал, сколько женщин было у Цезаря. Но эта женщина являлась его женой. И как чудесно, что он не разочарован. О себе Гай Матий точно знал, что не смог бы удовлетворить девушку возраста Цинниллы, после того как прожил с ней как с сестрой целых девять лет. Но, очевидно, Цезарь сделан из более твердого материала.

* * *

На первом заседании Сената, которое посетил Цезарь, Филиппу удалось убедить почтенных отцов отозвать Лепида обратно в Рим, чтобы провести курульные выборы. А на втором заседании Цезарь услышал, как читают резкий отказ Лепида, за которым последовал сенаторский декрет, приказывающий Катулу вернуться в Рим.

Но между этим заседанием и третьим Цезаря навестил его зять, Луций Корнелий Цинна.

— Назревает гражданская война, — сказал молодой Цинна, — и я хочу, чтобы ты был на стороне победителя.

— Победителя?

— На стороне Лепида.

— Он не победит, Луций. Он не может победить.

— С Этрурией и Умбрией, которые его поддерживают, он не может проиграть!

— Так говорят с начала существования мира. Я знаю только одного человека, который не может проиграть.

— И кто бы это мог быть? — недовольно спросил Цинна.

— Я.

Это показалось Цинне очень смешным. Он расхохотался.

— Знаешь, — сказал он, успокоившись, — ты действительно странная рыбка, Цезарь!

— Может, я и не рыба вовсе. Может быть, я — курица, похожая на странную рыбу. А может, кусок баранины, висящий на крючке в лавке мясника.

— Я никогда не знаю, когда ты шутишь, — нерешительно сказал Цинна.

— Это потому, что я редко шучу.

— Ерунда! Ведь ты шутил, когда говорил, что ты — единственный, кто не может проиграть!

— Я был абсолютно серьезен.

— Ты не присоединишься к Лепиду?

— Нет, даже если он будет стоять у ворот Рима, Луций.

— Ты неправ. Я — с Лепидом.

— Я тебя не виню. Рим Суллы разорил тебя.

И младший Цинна ушел в Сатурнию, где находились Лепид и его легионы. На этот раз Катул от имени Сената вторично потребовал возвращения Лепида, но Лепид снова отказался. Прежде чем Катул вернулся в Кампанию к своим легионам, Цезарь попросил у него встречи.

— Что ты хочешь? — холодно осведомился сын Катула Цезаря, которому никогда не нравился этот чересчур красивый и слишком одаренный молодой человек.

— Я хочу, чтобы ты взял меня в свой штат, если начнется война.

— Я не хочу брать тебя в свой штат.

Выражение глаз Цезаря изменилось, взгляд стал смертоносным, как у Суллы.

— Не обязательно, чтобы я нравился тебе, Квинт Лутаций, чтобы использовать меня.

— И как же я тебя должен использовать? Вернее, какую пользу ты сможешь мне принести? Я слышал, ты уже изъявил желание присоединиться к Лепиду.

— Ложь!

— Нет, как я слышал. Младший Цинна приходил к тебе перед своим отъездом из Рима, и вы обо всем договорились.

— Младший Цинна приходил поздравить меня, как и полагается шурину, после того как брак его сестры осуществился фактически.

Катул отвернулся.

— Ты мог убедить Суллу в твоей лояльности, Цезарь, но ты никогда не убедишь меня в том, что ты не смутьян. Ты мне не нужен. Я не нуждаюсь в человеке, в чьей лояльности я сомневаюсь.

— Когда Лепид придет с войском, кузен, я буду сражаться за Рим. Если не в твоем штате, тогда в любом другом качестве. Я — римский патриций, из той же семьи, что и ты. Я никому ни клиент, ни сторонник.

Уже на полпути к двери Цезарь остановился:

— Ты хорошо сделаешь, если будешь помнить обо мне как о человеке, который всегда останется верным конституции Рима. В свое время я стану консулом — но не потому, что такой неудачник, как Лепид, сделает себя диктатором Рима. У Лепида нет ни смелости, ни твердости, Катул. Думаю, и у тебя тоже.

Так и получилось, что Цезарь остался в Риме, а события с возрастающей скоростью приближались к восстанию. Был принят senatus consultum de re publica defendenda. Флакк, принцепс Сената, умер, второй интеррекс провел выборы, и наконец Лепид двинулся на Рим. Вместе с несколькими тысячами других защитников города, самого разного статуса и общественного положения, Цезарь появился во всеоружии перед Катулом на Марсовом поле. Его послали с группой в несколько сотен человек охранять ведущий в город Деревянный мост через Тибр. Поскольку Катул не дал никакой командной должности обладателю гражданского венка, Цезарь был рядовым солдатом. У Деревянного моста боя не произошло, и, когда сражение у Квиринала закончилось, он отправился домой, не изъявив ни малейшего желания преследовать Лепида по побережью Этрурии.

Высокомерие и враждебность Катула не были забыты. Но Гай Юлий Цезарь умел ненавидеть терпеливо. Когда наступит время, придет и черед Катула. А до тех пор Катул подождет.

* * *

К большому сожалению Цезаря, когда он прибыл в Рим, младший Долабелла уже находился в ссылке, а Гай Веррес расхаживал по всему Риму — воплощение добродетели и честности. Веррес теперь являлся мужем дочери Метелла Капрария и пользовался большой популярностью среди выборщиков-всадников, считавших его показания против младшего Долабеллы большим подарком своему сословию, которое лишили права быть присяжными. Вот сенатор, который не побоялся обвинить одного из своих коллег!

Через Луция Декумия и Гая Матия Цезарь дал знать всем, что он намерен защищать любого человека из Субуры, и в те месяцы, когда происходили поражение Лепида и Брута и взлет Помпея, Цезарь выступал адвокатом в судах по делам мелким, но очень успешно. Его репутация росла, специалисты адвокатуры и риторики стали посещать суды каждый раз, когда Цезарь защищал подсудимого, — большей частью то были суды по гражданским делам или делам иностранных граждан, но иногда события разворачивались и в суде по делам убийств. Как Катул ни старался принизить Цезаря, люди слушали Катула все меньше и меньше, потому что им нравилось, что говорил Цезарь, не говоря уж о том, как он это говорил.

Когда несколько городов Македонии и центральной Греции обратились к нему с просьбой выступить в качестве обвинителя против старшего Долабеллы (вернувшегося после продолжительного губернаторства, так как Аппий Клавдий Пульхр наконец прибыл в свою провинцию), Цезарь согласился. Это был первый действительно важный судебный процесс, в котором он принимал участие, ибо слушание проводилось в quaestio de repetundae — суде по делам о вымогательстве — и судили человека, принадлежавшего к семье высшего класса, пользующейся большим политическим влиянием. Цезарь мало знал о фактах губернаторства старшего Долабеллы, поэтому принялся беседовать с возможными свидетелями и тщательно собирать показания. Клиенты-этнархи были в полном восторге от Цезаря, безупречно тактичного с ними, всегда приятного и легкого в обращении. Но больше всего их поразила его память. Он никогда не забывал услышанное хотя бы раз и часто ухватывал какое-нибудь случайное замечание, которое оказывалось намного важнее, чем это представлялось другим.

— Однако, — сказал он своим клиентам в то утро, когда должно было начаться слушание, — предупреждаю: жюри целиком состоит из сенаторов, а симпатии сенаторов на стороне Долабеллы. Его считают хорошим губернатором, потому что ему удалось держать в страхе скордисков. Не думаю, что мы можем выиграть дело.

Они не выиграли, хотя улики оказались настолько тяжелы, что только жюри из сенаторов, судившее собственного коллегу, могло проигнорировать их. Обвинительная речь Цезаря была великолепна, но приговор все равно звучал ABSOLVO — «Оправдать». Цезарь не стал извиняться перед клиентами, но они не были разочарованы в его действиях. И судебное представление, и речь Цезаря были сочтены лучшими за последнее поколение. Люди обступали Цезаря толпой, просили опубликовать речи.

— Они станут учебниками для изучающих риторику и законы, — сказал Марк Туллий Цицерон, прося копии для себя. — Ты не должен был проиграть. Я очень рад, что вовремя вернулся из-за границы и услышал, как ты превзошел Гортензия и Гая Котту.

— Я тоже очень рад, Цицерон. Одно дело, когда тебя хвалит Цетег, и совсем другое — когда такой адвокат, как ты, просит копии моих речей, — сказал Цезарь.

Его действительно обрадовало, что Цицерон обратился к нему с подобной просьбой.

— Ты не можешь научить меня ничему новому в ораторском Искусстве, — поспешил добавить Цицерон, подсознательно начиная опровергать свой комплимент, — но будь уверен, Цезарь: я изучу твой метод ознакомления с делом и то, как подробно ты представляешь доказательства.

Они вместе шли к Форуму, Цицерон все продолжал говорить:

— Что поражает меня, так это как тебе удается управлять своим голосом! В обычном разговоре он низкий. Но когда ты обращаешься к толпе, голос твой становится высоким и звонким, он слышен в самых последних рядах. Кто научил тебя этому?

— Никто, — удивленно ответил Цезарь. — Я просто заметил, что людей с низкими голосами намного труднее услышать. А поскольку я хочу, чтобы меня слышали, я превратился в тенора.

— Аполлоний Малон — я учился с ним последние два года — говорит, что голос зависит от длины шеи человека. Чем длиннее шея, тем ниже голос. А у тебя шея худая, длинная! К счастью, — добавил он самодовольно, — моя шея правильной длины.

— Короткая, — сказал Цезарь.

— Средняя, — решительно поправил Цицерон.

— Ты неплохо выглядишь. Немного поправился, что тебе было необходимо.

— Я чувствую себя хорошо. И очень хочу вернуться к адвокатуре. Хотя, — задумчиво добавил Цицерон, — не думаю, что мы встретимся с тобой на одном слушании. Иные титаны не должны сталкиваться. Думаю, подобные Гортензию и Гаю Котте — тоже.

— Я ждал от них лучшего, — отозвался Цезарь. — Если бы жюри заранее, еще до слушания, не приняло решения, они проиграли бы. Они были по-глупому сентиментальны и неловки.

— Я согласен с тобой. Гай Котта — твой дядя, не так ли?

— Да. Но это не имеет значения. Мы с ним любим столкнуться в споре.

Собеседники остановились, чтобы перекусить у продавца, который уже много лет продавал свои знаменитые закуски возле дома фламина Юпитера.

— Я считаю, — сказал Цицерон, поглощая кусок пирога, — что с юридической точки зрения все еще существует большое сомнение на счет твоего прежнего фламината. Разве тебе не хочется воспользоваться этим и переехать в этот просторный и очень красивый дом там, за лавкой Гавия? Я понимаю, ты занимаешь квартиру в Субуре. Не тот адрес для такого адвоката, как ты, Цезарь!

Цезарь содрогнулся и бросил остатки пирога подлетевшей птице.

— Даже если бы я жил в самой жалкой лачуге на Эсквилине, Цицерон, я не захотел бы перебраться сюда.

— Должен признать, что мне нравится жить на Палатине, — сообщил Цицерон, приступая ко второму пирогу. — У моего брата, Квинта, есть старинный фамильный дом в Каринах, у Эсквилина, — важно добавил он, словно его семья владела им несколько поколений, а не купила его, когда он был мальчиком. Цицерон хихикнул. — Кстати, об оправданиях. Ты слышал, что Квинт Калидий сказал после того, как жюри из равных ему обвинило его в вымогательстве?

— Боюсь, я пропустил это. Просвети.

— Он сказал, что не удивился проигранному делу, потому что в наши дни, чтобы подкупить суды Суллы, целиком состоящие из сенаторов, требуется не менее трехсот тысяч, сестерциев, а у него нет таких денег.

Цезарю это тоже показалось смешным, и он засмеялся:

— Тогда я должен избегать судов по делам о вымогательствах!

— Особенно когда Лентул Сура — председатель жюри.

Цезарь удивленно поднял брови: Публий Корнелий Лентул Сура был председателем жюри на суде старшего Долабеллы.

— Это полезно знать, Цицерон!

— Дорогой мой, нет ничего, чего бы я не мог рассказать тебе о наших судах, — молвил Цицерон, величественно взмахнув рукой. — Если у тебя есть вопросы, спрашивай меня.

— Обязательно.

Цезарь пожал Цицерону руку и зашагал в направлении презираемой всеми Субуры. Квинт Гортензий вынырнул из-за колонны и приблизился к Цицерону, смотрящему вслед высокой фигуре Цезаря, уменьшавшейся с расстоянием.

— Он был очень хорош, — проговорил Гортензий. — Еще несколько лет практики, мой дорогой Цицерон, — и мы с тобой лишимся наших лавров.

— Если бы жюри было честным, мой дорогой Гортензий, лавры слетели бы с твоей головы уже сегодня утром.

— Жестоко.

— Это недолго продлится.

— Что?

— Жюри, состоящее только из сенаторов.

— Ерунда! Сенат навсегда вернул себе контроль над судами.

— Вот это ерунда. В обществе уже назревают волнения с требованием вернуть власть народным трибунам. А когда они вернут себе власть, Квинт Гортензий, жюри снова будут состоять из всадников.

Гортензий пожал плечами:

— Мне все равно, Цицерон, сенаторы или всадники. Взятка есть взятка — когда это необходимо.

— Я не даю взяток присяжным — высокомерно возразил Цицерон.

— Знаю, что не даешь. И он не дает, — Гортензий махнул рукой в сторону Субуры. — Но таков обычай, дорогой мой, таков обычай!

— Обычай, который лишает адвоката удовлетворения от работы. Выигрывая дело, я хочу знать, что это моя заслуга. Что я смог защитить обвиняемого не потому, что он дал мне сколько-то денег на взятки присяжным.

— Тогда ты дурак и долго не протянешь.

Симпатичное, но отнюдь не классически красивое лицо Цицерона застыло. Карие глаза гневно сверкнули.

— Я продержусь дольше тебя, Гортензий! Не сомневайся!

— Я слишком силен, меня трудно сдвинуть.

— Так говорил Антей перед тем, как Геракл оторвал его от земли. Ave, Квинт Гортензий.

* * *

В конце января следующего года Циннилла родила Цезарю дочь Юлию, красивую, хрупкую малютку, от которой отец и мать были в полном восторге.

— Сын — это большие расходы, дорогая жена, — сказал Цезарь, — а дочь — политический актив бесконечной ценности, когда она патрицианка с обеих сторон и у нее хорошее приданое. Никогда не узнаешь, каким будет сын, а наша Юлия идеальна. Как у Аврелии, у нее будут десятки ухажеров.

— Я не предвижу хорошего приданого — сказала мать, которой трудно дались роды, но которая быстро поправлялась.

— Не беспокойся, Циннилла, моя красавица! К тому времени как Юлия достигнет брачного возраста, приданое будет.

Аврелия находилась в своей стихии. Она взяла на себя заботы о ребенке и совершенно влюбилась в свою внучку. У нее уже было четверо внуков — два сына Лии от двух мужей и дочь и сын Ю-ю, но никто из этих детей не жил в ее доме. И они не были отпрысками ее сыночка, света ее жизни.

— У нее будут голубые глаза. Сейчас они очень светлые, — заметила Аврелия, довольная тем, что маленькая Юлия удалась в отца. — А волоски — белые, как лед.

— Я рад, что ты видишь волоски, — серьезно отозвался Цезарь. — Мне она кажется совершенно лысой. А поскольку она из Цезарей и должна иметь копну густых волос, такое не приветствуется.

— Глупости! Конечно, у нее есть волосы! Подожди, когда ей исполнится год, сын мой, и тогда ты увидишь, что у нее густые волосы. Они немного потемнеют. У нашей драгоценной малышки будет скорее серебро, чем золото.

— Она мне кажется такой же невзрачной, как бедная Гнея.

— Цезарь, Цезарь! Она же только что родилась! Она будет очень похожа на тебя.

— Какая судьба! — молвил Цезарь и ушел.

Он направился в самую престижную гостиницу города, на углу Римского Форума и кливуса Орбия. Цезарь получил сообщение о том, что его клиенты, которые поручали ему дело старшего Долабеллы, вернулись в Рим и хотят увидеться с ним.

— У нас еще есть для тебя дело, — сказал лидер греческих посетителей, Ификрат из Фессалоник.

— Я польщен, — хмурясь, сказал Цезарь. — Но кого теперь вы хотите обвинить? Аппий Клавдий Пульхр пробыл губернатором недостаточно долго, чтобы против него можно было выдвинуть обвинение. Даже если вы сможете убедить Сенат согласиться судить еще действующего губернатора.

— Это совсем другое дело, ничего общего не имеющее с губернаторами Македонии, — отозвался Ификрат. — Мы хотим, чтобы ты обвинил Гая Антония Гибрида в жестокости, проявленной им, когда он был префектом кавалерии при Сулле десять лет назад.

— О, боги! Спустя столько времени! Почему?

— Мы не надеемся выиграть, Цезарь. Не это цель нашего приезда. Просто пережитое нами при старшем Долабелле заставило нас понять, что иногда над нами ставят римлян, которые мало чем отличаются от животных. И мы думаем, что пора Риму узнать об этом. Петиции бесполезны. Никто не хочет их читать, и меньше всего — Сенат. Обвинения в измене или вымогательстве — редкие судебные дела, которые посещают только высшие классы римского общества. Мы хотим привлечь внимание всадников и даже низших классов. Поэтому мы подумали о слушании в суде по делам убийств — такие дела привлекают больше внимания. Туда приходят все классы. И когда мы стали прикидывать, кого бы выбрать для примера, все сразу подумали об одном человеке — Гае Антонии Гибриде.

— А что он сделал? — спросил Цезарь.

— Он был префектом кавалерии, ответственным за районы Феспии, Элевсин и Орхомен в то время, когда Сулла или кто-нибудь из его армии жили в Беотии. Но он почти не выполнял своих обязанностей. Вместо этого он находил удовольствие в ужасных занятиях — пытках, увечьях, изнасилованиях женщин и мужчин, мальчиков и девочек, убийствах.

— Гибрид?

— Да, Гибрид.

— Ну, я всегда знал, что он — типичный Антоний, чаще пьяный, чем трезвый, транжира с неуемным аппетитом, падкий на женщин и еду, — с презрением заметил Цезарь. — Но пытки? Даже для Антония это необычно. Я скорее поверил бы, если бы это оказался Агенобарб!

— У нас есть неопровержимые свидетельства, Цезарь.

— Предполагаю, что в этом отношении он пошел в мать. Она не была римлянкой, хотя я всегда слышал, что она довольно приличная женщина. Из апулиев. Но апулии — не дикари, а то, о чем вы говорите, — чистое варварство. Даже Гай Веррес не заходил так далеко!

— Наши свидетельства неопровержимы, — повторил Ификрат. Он лукаво взглянул на Цезаря. — Теперь, наверное, ты понимаешь наше положение: кто из римских высших кругов поверит нам, если весь Рим не станет говорить об этом и если весь Рим не увидит наши свидетельства собственными глазами?

— У вас есть жертвы-свидетели?

— Десятки, если потребуется. Люди безупречной репутации и положения. Кто без глаз, кто без ушей, кто без языка, кто без кистей или ступней, без гениталий, маток, рук, кожи… Этот человек — зверь. Такими же были и его дружки. Но не о них разговор, они не аристократы.

Цезарю стало дурно.

— Значит, его жертвы не умирали.

— Большинство из них — да, это правда. Видишь ли, Антоний считал, что то, что он вытворяет, — это искусство. Искусством было также причинить человеку невыносимую боль, расчленить его, не доводя до смерти. Самая большая радость для Антония заключалась в том, чтобы спустя месяцы вернуться и посмотреть, живы ли еще его жертвы.

— Для меня это будет неудобно, но я, конечно, возьмусь за это дело.

— Неудобно? Почему?

— Его старший брат, Марк, женат на моей двоюродной сестре — дочери Луция Цезаря, который был консулом, а позднее погиб от руки Гая Мария. Остались три мальчика — племянники Гибрида, которые являются моими троюродными братьями. Считается дурным тоном обвинять членов своей собственной семьи, Ификрат.

— Но Гай Антоний Гибрид ведь не прямой твой родственник? Твоя кузина замужем не за ним.

— Поэтому я и возьмусь за дело. Но многие не одобрят этого. У нас кровные узы через трех сыновей Юлии.

Цезарь решил переговорить с Луцием Декумием, а не с Гаем Матием или с кем-либо другим, кто ближе к нему по положению.

— Ты все слышишь, отец. Но слышал ли ты о таком?

Луций Декумий обладал такой внешностью, что в молодости не выглядел старше, а когда постарел, не стал выглядеть моложе. Говоря иначе, Луций Декумий всегда соответствовал своему возрасту. Цезарю было трудно определить его лета, но он предполагал, что тому около шестидесяти.

— Немного. Чуть-чуть. Рабы у него не задерживаются дольше полугода, но никто никогда не видел, чтобы их хоронили. Я всегда становлюсь подозрительным в таких случаях. Обычно это означает всякие мерзкие тайны.

— Нет ничего более омерзительного, чем жестокое обращение с рабом.

— Да, ты думаешь правильно, Цезарь. У тебя лучшая в мире мать, ты получил отменное воспитание.

— Это не должно зависеть от воспитания! — сердито прервал его Цезарь. — Это должно заключаться в природе человека. Я могу понять жестокость, когда она совершается дикарями: их обычаи, традиции и боги требуют от них подобных вещей. Вещей, которые мы, римляне, объявили вне закона несколько столетий назад. Когда подумаешь, что римский аристократ — один из Антониев! — получает удовольствие, причиняя такие страдания, — о, папа, мне трудно поверить!

Но Луций Декумий только задумчиво посмотрел на своего собеседника.

— Цезарь, ты же знаешь, что это происходит повсюду. Может быть, не так ужасно, но большей частью лишь потому, что люди боятся быть пойманными. Ты только подумай! Этот Антоний Гибрид, он, как ты говоришь, — римский аристократ. Суды защищают его, и подобные ему защищают его. Чего ему бояться, если он поступает с кем-нибудь жестоко? Большинство людей, Цезарь, останавливает только одно — страх быть пойманным. Поимка означает наказание. И чем выше положение человека, тем болезненнее будет его падение. Но иногда находится человек богатый, влиятельный, который вытворяет все, что ему вздумается. И его ничто не останавливает. Например, Антоний Гибрид. Таких немного. Немного! Но они всегда есть, Цезарь. Всегда есть.

— Да, ты прав. Конечно, ты прав. — Цезарь закрыл глаза, на мгновение блокируя все мысли. — Такие дела должны быть расследованы, и виновные наказаны.

— Если ты не хочешь, чтобы их стало больше. Оправдай одного — и на его месте появятся двое.

— Поэтому я должен провести расследование. Это будет непросто.

— Да, непросто.

— Помимо темных слухов об исчезновениях рабов, что еще тебе о нем известно?

— Немногое. Его ненавидят. Торговцы ненавидят, простые люди ненавидят. Когда он, проходя по улице, щиплет какую-нибудь маленькую девочку, ребенок кричит от боли.

— И как во все это вписывается моя кузина Юлия?

— Об этом лучше спроси свою мать, Цезарь, а не меня.

— Я не могу спрашивать свою мать, Луций Декумий!

Луций Декумий подумал и кивнул, соглашаясь:

— Да, не можешь, это правильно. — Он замолчал, продолжая думать. — Ну, то, что Юлия — дура, это уж точно, не то что наши умницы Юлии! По ее словам, ее Антоний немного озорной, но не жестокий. Неразумный. Не знает, когда надо задать хорошую порку своим мальчикам, этим маленьким плутишкам.

— Ты хочешь сказать, что его сыновья растут без надзора?

— Как лесные кабаны.

— Постой-ка… Марк, Гай, Луций. О боги! Надо бы мне больше знать о семейных делах! Я не слушаю женскую болтовню — в этом все дело. Моя мать сразу же все мне рассказала бы… Но она слишком умна, папа, она захочет узнать, почему я интересуюсь ими, и тогда она постарается меня отговорить браться за это дело. И мы поссоримся. Лучше, чтобы она узнала об этом как о свершившемся факте. — Цезарь печально вздохнул. — Отец, расскажи-ка мне побольше о мальчишках брата Гибрида.

Луций Декумий зажмурился, поджал губы.

— Я часто вижу их в Субуре — а они не должны носиться по Субуре без педагога или слуги! Крадут еду в лавках, скорее чтобы поиздеваться над продавцом, чем от голода.

— Сколько им лет?

— Не могу сказать точно, но Марк выглядит лет на двенадцать, а по поступкам — лет на пять. Стало быть, лет семь-восемь. Двое других младше.

— Да, все Антонии скоты. Наверное, у отца этих мальчишек мало денег.

— Всегда на грани разорения, Цезарь.

— Тогда, если я буду обвинять их дядю, то для них и для их отца это будет плохо.

— Вот уж точно.

— Но я должен взяться за это дело.

— Знаю.

— Мне нужно несколько свидетелей. Лучше трое мужчин… или женщин… или детей, кто захочет дать показания. Наверняка он проделывает такое и здесь. И его жертвы — не только исчезнувшие рабы.

— Я разузнаю, Цезарь.

Как только Цезарь вошел, его женщины сразу же заметили, что у него какая-то неприятность. Но ни Аврелия, ни Циннилла не попытались узнать, в чем дело. Раньше Аврелия, конечно, попыталась бы выведать у сына побольше, но теперь ребенок занимал все ее внимание, поэтому она не придала большого значения плохому настроению Цезаря. И поэтому упустила случай отговорить сына от обвинения Гая Антония Гибрида, чьи племянники являлись двоюродными братьями Цезаря.

* * *

Вполне логично было бы слушать это дело в суде по делам убийств, но чем больше Цезарь размышлял, тем меньше нравилась ему эта идея. Во-первых, председателем этого суда был претор Марк Юний Юнк, которому не нравилось его назначение в суд бывшего эдила, но ни один бывший эдил не захотел председательствовать в этом году. Цезарь уже сталкивался с ним, когда выступал защитником в январе. Во-вторых, истцы не были римлянами. В любом суде очень трудно защищать клиента, когда истец — иностранец, а обвиняемый — римлянин высокого происхождения и положения. Хорошо его клиентам говорить, что им все равно, проиграют они или выиграют! Цезарь знал, что такой судья, как Юнк, сделает все, чтобы слушание не получило огласки, чтобы оно проходило в таком месте, которое не сможет вместить много народа. И самое худшее — народный трибун Гней Сициний монополизировал народ на Форуме, неустанно призывая восстановить все прежние полномочия народных трибунов. Люди потеряли интерес ко всему, особенно после того, как Сициний принялся повторять старые остроты, имевшиеся в коллекции каждого литературного дилетанта.

— Почему, — раздраженно спросил Сициния консул Гай Скрибоний Курион, — ты беспокоишь меня и моего коллегу Гнея Октавия, почему ты беспокоишь преторов, эдилов, твоих коллег, народных трибунов, Публия Цетега, всех наших бывших консулов и влиятельных людей, банкиров, например Тита Аттика, даже бедных квесторов! И почему при этом ты ни слова не говоришь против Марка Лициния Красса? Или Марк Красс не достоин твоего яда? Или это Марк Красс заставил тебя стать шутом? Давай, Сициний, тявкающая собачонка, скажи мне, почему ты оставляешь в покое одного только Красса?

Хорошо зная, что Курион и Красс в ссоре, Сициний сделал вид, что серьезно раздумывает над вопросом, прежде чем ответить.

— Потому что у Марка Красса оба рога обвиты сеном — серьезно ответил он.

Все слышавшие повалились на землю от хохота. Вид быка с сеном на одном роге был им привычен. Сено служило предупреждением, что животное, хоть и выглядит смирным, может внезапно боднуть. Быков, у которых оба рога обмотаны сеном, избегали, как прокаженных. Если бы Марк Красс не имел безмятежного, туповатого вида и комплекции быка, острота не была бы такой меткой. Особое веселье вызывало то, что Марк Красс — такая колючка, что два рога с сеном — это про него.

Как отвлечь от Сициния людей? Как сделать так, чтобы на слушании оказалось как можно больше народа? И пока Цезарь ломал над всем этим голову, его клиенты вернулись в Беотию собирать доказательства и свидетелей. Прошли месяцы, клиенты вернулись, но Цезарь так и не подал иск Юнку.

— Я не понимаю! — разочарованно воскликнул Ификрат. — Если мы не поторопимся, нас вообще не будут слушать!

— Я чувствую, что есть другой способ, — объяснял Цезарь. — Потерпи еще немного, Ификрат. Обещаю, что тебе и твоим коллегам не придется ждать в Риме несколько месяцев. Ваши свидетели надежно спрятаны?

— Абсолютно, как ты приказал. На вилле за Кумами.

И вот в начале июня Цезарь понял, что ему делать. Однажды Цезарь остановился поговорить с претором по делам иностранных граждан Марком Теренцием Варроном Лукуллом. Младший брат человека, которого, как считали в Риме очень многие, ожидало прекрасное будущее, был очень похож на Лукулла и чрезвычайно предан ему. Хотя еще детьми они были разделены, связь между ними не ослабла. Наоборот, она стала крепче. Лукулл специально задержал свое восхождение по cursus honorum, чтобы стать курульным эдилом вместе с Варроном Лукуллом. И вместе они так проявили себя, что народ говорил о них до сих пор. Все считали, что оба Лукулла в ближайшем будущем сделаются консулами. Они были аристократичны и очень популярны.

— Как проходит день? — спросил Цезарь, улыбаясь.

Ему нравился этот претор по делам иностранных граждан, в чей суд он подавал много исков по несложным делам. Мало других судей вызывали такое доверие. Варрон Лукулл был очень знающим юристом и очень честным человеком.

— Скучно проходит день, — тоже улыбаясь, ответил Варрон Лукулл.

Каким-то образом за краткий промежуток, прошедший между вопросом Цезаря и ответом Варрона Лукулла, появилась блестящая идея. Это было вроде прозрения, когда после долгих месяцев обдумывания вдруг приходит решение.

— Когда ты уезжаешь из Рима на сельские сессии?

— Уже стало традицией для претора по делам иностранных граждан уезжать на побережье Кампании, когда летняя жара становится невыносимой, — сказал Варрон Лукулл. — Однако я буду привязан к Риму еще не менее чем на месяц.

— Тогда не торопись! — воскликнул Цезарь.

Варрон был поражен. Вот только что он говорил с человеком, чью юридическую остроту ума и способности высоко ценил, — и вдруг перед ним лишь пустое пространство, а человек куда-то исчез.

— Я знаю, что делать! — вскоре после этого говорил Цезарь Ификрату в гостинице.

— Что? — нетерпеливо спросил важный человек из Фессалоник.

— Я знал, что поступаю правильно, выжидая, Ификрат! Мы не будем судиться в суде по делам убийств и не станем обвинять Гая Антония Гибрида в уголовном преступлении.

— Не будем обвинять в уголовном преступлении? — ахнул Ификрат. — Но это же наша цель!

— Ерунда! Цель — вызвать огромную волну в Риме. Нам этого не сделать в суде Юнка, его суд не позволит нам возможности перетянуть на свою сторону аудиторию Сициния. Юнк забьется в самый маленький, душный угол Порциевой или Опимиевой базилики, все присутствующие попадают в обморок от жары, и никого не будет рядом даже из простого любопытства. Жюри нас возненавидит, а Юнк пробежит галопом по всей процедуре, подгоняемый присяжными и адвокатами.

— А какая альтернатива?

Цезарь подался вперед:

— Я подам иск претору по делам иностранных граждан. Подам как гражданский иск. Вместо того чтобы обвинить Гибрида в убийствах, я обвиню его в ущербе, нанесенном его поведением, когда он был префектом кавалерии в Греции десять лет назад. А ты соберешь огромную сумму для sponsio претору, сумму намного большую, чем все состояние Гибрида. Вы сможете найти две тысячи талантов? И готовы ли вы, если что-то пойдет не так, потерять их?

Ификрат глубоко вдохнул.

— Сумма действительно огромная, но мы потратим сколько потребуется, чтобы заставить Рим понять: он должен перестать мучить нас, присылая таких людей, как Гибрид и старший Долабелла. Да, Цезарь, мы найдем две тысячи талантов. Это, конечно, будет нелегко, но мы найдем их здесь, в Риме!

— Хорошо, тогда мы даем залог, sponsio, в две тысячи талантов претору по делам иностранных граждан и предъявляем иск против Гая Антония Гибрида. Это само по себе станет сенсацией. А кроме того, продемонстрирует всему Риму, что у нас серьезное дело.

— Гибрид не сможет представить и четверти этой суммы.

— Вот именно, Ификрат. Но претор по делам иностранных граждан имеет право отказаться от sponsio, если он посчитает, что иск будет удовлетворен. Я уверен, что он откажется от денег Гибрида.

— Но если мы выиграем, а Гибрид не внесет двух тысяч талантов в качестве равного sponsio, что тогда?

— Тогда, Ификрат, ему придется найти их! Потому что ему нужно будет заплатить их! Так осуществляются суды по гражданским искам, согласно римскому закону.

— Понимаю. — Ификрат с улыбкой откинулся на спинку стула и обхватил колени руками. — В таком случае, если он проиграет, он — нищий. Он покинет Рим банкротом и никогда не сможет вернуться, да?

— Он никогда не сможет вернуться.

— С другой стороны, если мы проиграем — это будет стоить нам две тысячи талантов?

— Правильно.

— Ты думаешь, мы проиграем, Цезарь?

— Нет.

— Тогда почему ты меня предупреждаешь, что что-нибудь может пойти не так? Почему ты говоришь, что мы должны быть готовы потерять наши деньги?

Хмурясь, Цезарь попытался объяснить этому греку то, что он, римлянин до мозга костей, знал с младенчества.

— Потому что римский закон не так неопровержим, как кажется. Многое зависит от судьи, а судьей, по закону Суллы, Варрон Лукулл быть не может. В этом отношении я делаю ставку на честность Варрона Лукулла, на то, что он назначит объективного судью. Но есть и другой риск. Иногда блестящий адвокат отыщет дырку в законе, да такую, куда можно спустить целый океан. А Гибрида будут защищать лучшие адвокаты в Риме. — Цезарь напрягся, протянул вперед руки, словно когти. — Если я смогу найти решение нашей проблемы, ты думаешь, не найдется никого, кто сможет решить проблему Гибрида? Вот почему такие люди, как я, любят, когда и судья, и весь судебный процесс свободны от порока и пристрастного отношения! Каким бы убедительным и неопровержимым мы ни считали наше дело, всегда надо иметь в виду, что у ответчика сыщется блестящий защитник. Что, если его возьмется защищать Цицерон? Ужасно! Но я не думаю, что он захочет защищать Гибрида, когда узнает о деталях. А вот Гортензий не будет таким щепетильным. Ты должен помнить к тому же, что какая-то сторона непременно должна проиграть. Мы боремся за принцип, а это самая неблагодарная причина, по которой обращаются к закону.

— Я посоветуюсь с моими коллегами и завтра дам тебе ответ, — сказал Ификрат.

Ответ Цезарь получил: он должен подать гражданский иск против Гая Антония Гибрида претору по делам иностранных граждан. Цезарь с клиентами явился в трибунал Варрона Лукулла, чтобы внести залог в две тысячи талантов — сумма, которую они потребуют от Гибрида в счет возмещения ущерба.

Варрон Лукулл онемел, потом покачал головой от удивления и протянул руку, чтобы проверить банковский счет.

— Это настоящее, и ты не шутишь, — сказал он Цезарю.

— Абсолютно, praetor peregrinus.

— А почему ты не обратился в суд по делам о вымогательстве?

— Потому что иск не включает вымогательство. Он включает убийство и даже более того. Он включает в себя пытку, изнасилование, увечье. После стольких лет мои клиенты не хотят обвинения в криминале. Они хотят возмещения ущерба от имени жителей городов Феспии, Элевсин и Орхомен. Этим городам Гай Антоний Гибрид причинил ущерб. Эти люди не могут работать, зарабатывать себе на жизнь, быть родителями, мужьями или женами. Чтобы поддержать их, создать им удобства, требуются очень большие суммы. А это не по силам жителям поименованных городов, и мои клиенты считают, что Гай Антоний Гибрид должен заплатить. Это гражданский иск, praetor peregrinus, чтобы возместить ущерб.

— Тогда представьте ваши свидетельства вкратце, чтобы я мог решить, принять ли дело к производству.

— Суду и судье, которого ты назначишь, я представлю показания восьми жертв и свидетелей жестокости. Шестеро из них — жители Феспии, Элевсина и Орхомена. Двое живут в Риме. Один — вольноотпущенник. Еще один — сириец по национальности.

— Почему показания будут давать римляне, адвокат?

— Чтобы показать суду, что Гай Антоний Гибрид продолжает калечить людей, praetor peregrinus.

Два часа спустя Варрон Лукулл принял иск и залог от греков. Гая Антония Гибрида вызвали явиться в суд утром следующего дня, чтобы ответить на обвинение. После этого Варрон Лукулл назначил судью. Публий Корнелий Цетег. Сделав каменное лицо, Цезарь внутренне возликовал. Блестяще! Судья так богат, что Цезарь крепко понадеялся на то, что его нельзя купить. Это был человек культурный и такой утонченный, что плакал, когда умирала рыбка в аквариуме или любимая собачка. Человек, который покрывал голову тогой, чтобы не видеть, как отрубают голову цыпленку на базаре. И главное, этот человек не любил Антониев. Посчитает ли Цетег, что коллегу-сенатора следует защитить любой ценой, что бы он ни совершил? Нет! Кто угодно, только не Цетег! В конце концов, для обвиняемого не возникает риска потерять римское гражданство или быть сосланным. Это гражданское дело, и ставка — только деньги.

Весть быстро разлетелась по Римскому Форуму. При появлении Цезаря у трибунала претора по делам иностранных граждан немедленно собралась толпа. По мере того как Цезарь вызывал все больший интерес, перечисляя увечья, нанесенные Гибридом своим жертвам, толпа росла, с нетерпением ожидая завтрашнего слушания: неужели действительно можно будет увидеть такие ужасы — мужчину с содранной кожей и женщину, у которой так вырезаны внутренние половые органы, что она даже мочиться, как полагается, не в состоянии?

О суде уже знали дома, как Цезарь понял по выражению лица матери.

— Что за новость я узнала? — сердито спросила Аврелия. — Ты участвуешь в деле против Гая Антония Гибрида? Это невозможно! Кровное родство!

— Нет никакого кровного родства между Гибридом и мной, мама.

— Его племянники — твои двоюродные братья!

— Они — дети его брата, а кровная связь — через их мать.

— Ты не можешь так поступить с Юлией!

— Мне не нравится впутываться в семейные дела, мама, но Юлия с этим делом не связана.

— Юлии Цезари соединились с Антониями через брак! Это достаточная причина!

— Нет, это не причина! И Юлии Цезари поступили глупо, связавшись с Антониями! Антонии — невоспитанные и никудышные люди! Я тебе говорю, мама, я бы не позволил ни одной Юлии из нашей семьи выйти замуж за кого-нибудь из Антониев! — сказал Цезарь и отвернулся.

— Откажись, Цезарь, пожалуйста! Тебя проклянут!

— Не откажусь.

В результате этого столкновения обед прошел в молчании. Не в силах бороться с двумя такими железными оппонентами, как ее муж и свекровь, Циннилла убежала в детскую, как только смогла, сославшись на то, что у ребенка колики, режутся зубки, сыпь и все прочие детские болезни, какие она могла припомнить. Остались Цезарь — с гордым видом и Аврелия — тоже с гордым видом.

Нашлись люди, которые не одобряли его поступок, но Цезарь решил создать прецедент, взявшись за подобное дело. Найдется много других оппонентов, в чьих доводах «кровное родство» будет играть гораздо большую роль, чем возражения по существу.

Конечно, Гибрид не мог проигнорировать вызов в суд, поэтому он ждал у трибунала претора по делам иностранных граждан со свитой из знаменитых лиц, включая Квинта Гортензия и дядю Цезаря — Гая Аврелия Котту. Марка Туллия Цицерона не было даже среди аудитории, но как только Цетег открыл заседание, Цезарь краем глаза заметил его. Конечно же, Цицерон не в силах пропустить такое скандальное слушание! Особенно когда был выбран законный вариант гражданского иска.

Цезарь сразу заметить, что Гибрид не в своей тарелке. Крупный, мускулистый, с шеей толстой, как рубчатая колонна, Гибрид был типичный Антоний. Жесткие, курчавые рыжеватые волосы и рыже-карие глаза, как у всех Антониев. Орлиный нос и выступающий подбородок, словно стремившиеся сомкнуться над маленьким, с толстыми губами, ртом. Пока Цезарь не узнал о жестокости Гибрида, он объяснял тупое выражение его лица тем, что Гибрид слишком много пьет, слишком много ест и чересчур любит сексуальные удовольствия. Теперь он знал, что это было лицо настоящего чудовища.

С самого начала все складывалось не в пользу Гибрида. Гортензий самовольно решил потребовать, чтобы судебный процесс прекратили, заявив, что если дело хоть на одну десятую так серьезно, как утверждает иск, то оно должно слушаться в суде по уголовным делам. Варрон Лукулл сидел спокойно, не желая вмешиваться, пока судья не попросит его совета. Но Цетег, казалось, не собирался этого делать. Рано или поздно настанет его очередь быть председателем этого суда, и ему не хотелось начинать скучный спор о деньгах. Но дело оказалось настоящим. И хотя детали, конечно, отвратительны, по крайней мере, процесс не надоест ему. Поэтому он быстро снял все возражения, и слушание пошло гладко.

К полудню Цетег был готов выслушать свидетелей, чей вид вызвал настоящий шок. Ификрат и его компаньоны выбрали жертвы, которые могли с полной наглядностью продемонстрировать трагедию и вызвать жалость к себе. Особенно всех потряс мужчина, который вообще не мог сам давать показания. Гибрид срезал большую часть его лица и вырвал ему язык. Но его жена говорить могла. Она была полна ненависти, и ее показания оказались убийственны. Цетег сидел, позеленев и чувствуя, как весь покрылся потом, пока слушал ее и глядел на ее бедного мужа. Когда женщина закончила давать показания, он отложил слушание на день, умоляя богов, чтобы они позволили ему добраться до дома, прежде чем его вырвет.

Но Гибрид все-таки попытался сказать последнее слово. Он схватил Цезаря за руку и задержал его.

— Где ты набрал этих несчастных? — спросил он со страдальческим замешательством на лице. — Тебе пришлось, должно быть, прочесать весь Рим! Но, знаешь, у тебя ничего не получится. В конце концов, кто они такие? Горстка подлых неудачников! Вот и все! Просто горстка неудачников, желающих хапнуть изрядную сумму от римлян вместо того, чтобы жить на мелкие подаяния греков!

— Просто горстка?! — рявкнул что есть силы Цезарь, заставив замолчать уже расходившуюся толпу, так что многие остановились и обернулись, чтобы послушать. — И все? Я говорю тебе, Гай Антоний Гибрид: даже одного будет слишком много! Только одного! Только одного мужчины, или женщины, или ребенка, у которого украдены юность и красота, — и этого уже слишком много! Уходи! Иди домой!

Гай Антоний Гибрид пошел домой, с удивлением заметив, что его адвокаты не захотели сопровождать его. Даже родной брат нашел повод покинуть его. Но шел он не один. Рядом с ним семенил маленький, пухлый человечек, который за полтора года, с тех пор как он стал сенатором, сделался другом. Этого человечка звали Гай Элий Стайен, и ему требовались могущественные союзники. Он хотел бесплатно кормиться за чужим столом и очень-очень хотел денег. В прошлом году он взял себе часть денег Помпея, когда был квестором Мамерка и подстрекал к мятежу — о нет, не к грозному, кровавому мятежу! И все прошло отлично, и никто ничего не заподозрил.

— Ты проиграешь, — сказал он Гибриду, когда они вошли в изящный особняк Гибрида на Палатине.

Гибрид не был расположен к спору.

— Знаю.

— А разве плохо было бы выиграть? — мечтательно спросил Стайен. — А потом тратить две тысячи талантов — награду за победу.

— Мне еще надо найти две тысячи талантов, которые обанкротят меня на многие годы.

— Не обязательно, — успокаивающим тоном заметил Стайен.

Он сел в кресло для клиентов и огляделся.

— У тебя осталось еще немного хиосского вина? — поинтересовался он.

Гибрид отошел к пристенному столику, налил два бокала неразбавленного вина из кувшина, передал один гостю и сел. Выпил жадно, до дна, затем посмотрел на Стайена.

— У тебя что-то есть на уме, — сказал он. — Выкладывай.

— Две тысячи талантов — огромная сумма. Но и тысяча — тоже неплохо.

— Это правда. — Маленький рот растянулся, толстые губы обнажили мелкие белые зубы Гибрида. — Я не дурак, Стайен! Если я соглашусь разделить с тобой поровну две тысячи талантов, ты гарантируешь мое оправдание. Так?

— Так.

— Тогда я согласен. Ты меня вытаскиваешь — и тысяча твоя.

— Это же просто, — задумчиво промолвил Стайен. — Конечно, за это ты должен благодарить Суллу. Но так как он мертв, ему будет безразлично, если ты поблагодаришь меня вместо него.

— Перестань меня мучить и говори!

— Ах да! Я и забыл, что ты предпочитаешь мучить других.

Как многие маленькие люди, Стайен не мог скрыть удовольствия от сознания своей сиюминутной власти, даже если это означало, что, когда дело закончится, придет конец и его дружбе с Гибридом — какой бы успешной ни оказалась его хитрость. Но ему было все равно. Тысяча талантов — достаточная награда. В любом случае, что такое дружба с существом, подобным Гибриду?

— Говори, Стайен, или уходи!

— Ius auxilii ferendi, — только и произнес Стайен.

— Ну и что?

— Прежняя функция плебейских трибунов. Единственная, которую Сулла не отнял у них, — освобождать плебея от рук магистрата.

— Ius auxilii ferendi! — воскликнул пораженный Гибрид. На миг его недовольное лицо прояснилось, потом опять потемнело. — Они этого не сделают.

— А могли бы.

— Только не Сициний! Сициний — никогда! Необходимо только одно вето в коллегии — и прочие девять плебейских трибунов бессильны. Сициний не потерпит этого, Стайен. Он отвратительный, но не берет взяток.

— Сициния не любят все его девять коллег, — повеселел Стайен. — Он всех жутко утомил. К тому же он лишил остальных возможности блистать на Форуме! Можно сказать, надоел он им до смерти. Не далее как позавчера я слышал, что двое из них грозились скинуть его с Тарпейской скалы, если он не заткнется и не перестанет говорить о восстановлении их прав.

— Ты хочешь сказать, что Сициния можно запугать?

— Да. Определенно. Конечно, до завтрашнего утра ты должен будешь найти приличную сумму, потому что никто из них ничего не сделает без соответствующего вознаграждения. Но ты в состоянии это сделать, особенно если учесть, что в результате получишь тысячу талантов.

— Сколько надо? — спросил Гибрид.

— Девять раз по пятьдесят тысяч сестерциев. Это будет четыреста пятьдесят тысяч. Ты сумеешь найти деньги?

— Попытаюсь. Пойду к брату. Ему не нужен скандал в семье. Есть еще другие источники. Да, Стайен, думаю, что смогу.

Итак, все было обговорено. Гай Элий Стайен весь вечер ходил из дома одного плебейского трибуна в дом другого — к Марку Атилию Бульбу, Манию Аквилию, Квинту Курию, Публию Попиллию, и так ко всем девяти. Но к дому Гнея Сициния он не подошел.

Слушание должно было начаться через два часа после рассвета. К тому времени на Римском Форуме уже произошла ужасная трагедия. Поэтому для возбужденных завсегдатаев Форума день обещал быть интересным. Сразу после рассвета все девять трибунов набросились на Гнея Сициния и поволокли его на Капитолий, где зверски избили, а потом подтащили к краю Тарпейской скалы, чтобы он увидел внизу острые, как иглы, камни. «Больше никакой агитации за восстановление власти плебейских трибунов!» — кричали они ему, пока он свисал со скалы. Они заставили его поклясться, что впредь он будет поступать так, как скажут ему девять его коллег. Затем Сициния отнесли домой в паланкине.

И как только Цетег открыл второе слушание по делу Гибрида, девять плебейских трибунов подошли к трибуналу Варрона Лукулла, крича, что член плебса насильно был задержан магистратом.

— Я прошу вас применить ius auxilii ferendi! — крикнул Гибрид, жалостливо протянув к ним руки.

— Марк Теренций Варрон Лукулл, к нам обратился плебей с просьбой применить ius auxilii ferendi! — сказал Маний Аквилий. — Я заявляю, что мы используем это право!

— Безобразие! — крикнул Варрон Лукулл, вскочив с кресла. — Я отказываю вам в применении этого права! Где десятый трибун?

— Дома. Он очень болен, — с усмешкой ответил Маний Аквилий. — Но ты можешь послать к нему, если хочешь. Он не применит вето.

— Вы попираете правосудие! — громко крикнул Цетег. — Безобразие! Позор! Скандал! Сколько вам заплатил Гибрид?

— Отпусти Гая Антония Гибрида, или мы схватим каждого, кто будет против, и скинем их с Тарпейской скалы! — крикнул Маний Аквилий.

— Вы препятствуете торжеству справедливости, — сказал Варрон Лукулл.

— Не может быть справедливости в суде магистрата, как тебе хорошо известно, Варрон Лукулл, — сказал Квинт Курий. — Один человек — это не жюри! Если ты хочешь судить Гая Антония, тогда делай это в суде по криминальным делам, где нельзя применить ius auxilii ferendi.

Цезарь стоял неподвижно, не проронив ни слова. Его клиенты, дрожа, столпились за его спиной. С каменным лицом он повернулся к ним и тихо проговорил:

— Я — патриций, а не магистрат. Мы должны дать возможность претору решить этот вопрос. Молчите!

— Очень хорошо, забирайте вашего плебея! — сказал Варрон Лукулл, рукой удерживая Цетега.

— И поскольку я выиграл процесс, я забираю sponsio греков, которых так любит Цезарь.

Упоминание о любви к грекам, которые славились репутацией гомосексуалистов, было преднамеренным унижением. Кровь бросилась в голову Цезаря, когда он вспомнил ту боль, которую ему пришлось пережить при обвинении его в связи с царем Никомедом. Не раздумывая, он прошел сквозь ряды трибунов и схватил Гибрида за горло. Гибрид всегда считал себя геркулесом среди людей, но он не смог ни разжать руки Цезаря, ни ответить напавшему, который был выше его ростом. Он никогда не поверил бы в силу этого человека, если бы сам не стал его жертвой. Только Варрон Лукулл и шестеро его ликторов смогли оттащить Цезаря от обвиняемого. Некоторые в толпе недоумевали потом: почему девять плебейских трибунов не двинулись с мест, чтобы помочь Гибриду?

— Слушания не будет! — во всю силу легких крикнул Варрон Лукулл. — Иска нет! Я, Марк Теренций Варрон Лукулл, объявляю об этом! Истцы, заберите ваш залог! И все до единого идите домой!

— Sponsio! Sponsio принадлежит Гаю Антонию! — послышался другой голос — голос Гая Элия Стайена.

— Sponsio не принадлежит Гибриду! — громко возразил Цетег. — Претор по делам иностранцев отклонил иск, и это его право! Так что залог возвращается истцам!

— Уведете ли вы наконец вашего плебея? Покиньте трибунал! — приказал Варрон Лукулл сквозь зубы. — Убирайтесь отсюда! Все! И я говорю вам, что этим скандалом при отправлении правосудия вы нанесли вред плебейскому трибунату! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы навсегда заткнуть вам рты!

Гибрид ушел в сопровождении девяти трибунов. Стайен плелся за ними, сокрушаясь о потерянном залоге. Гибрид осторожно щупал свое горло, покрытое синяками.

Пока возбужденная толпа расходилась, Варрон Лукулл и Цезарь смотрели друг на друга.

— Я бы очень хотел дать тебе задушить негодяя, но, надеюсь, ты понимаешь, что не мог, — сказал Варрон Лукулл.

— Понимаю, — ответил Цезарь, не в силах унять дрожь. — Я думал, что умею держать себя в руках. Я не горячий человек, ты же знаешь. Но я не потерплю, чтобы такое дерьмо, как Гибрид, отпускал грязные намеки.

— Понятно, — сухо произнес Варрон Лукулл, вспомнив, что его брат рассказывал о репутации Цезаря.

Цезарь тоже замолчал, вспомнив, с чьим братом сейчас разговаривает. Но потом решил, что Варрон Лукулл способен иметь собственное мнение.

— Подумай, какова наглость у этого червя! — воскликнул Цицерон, подбегая к Цезарю, когда все закончилось. — Требовать залог! Ради всех богов!

— Большая наглость требуется, чтобы сделать вот это, — сказал Цезарь, показывая на изувеченного мужчину и его жену.

— Омерзительно! — воскликнул Цицерон, садясь на ступеньки трибунала и вытирая лицо платком.

— Ну, по крайней мере, нам удалось спасти ваши две тысячи талантов, — сказал Цезарь Ификрату, который продолжал стоять в нерешительности. — И я бы сказал, что если все, что вы хотели, — это поднять волну в Риме, то вам это удалось. Думаю, в будущем Сенат проявит больше внимания к тем чиновникам, которых он посылает управлять Македонией. А теперь идите в гостиницу и возьмите с собой этих несчастных. Мне жаль, что ваши сограждане будут вынуждены продолжать поддерживать их на свои средства. Но я предупреждал.

— Мне жаль только одного, — сказал Ификрат, уходя, — что нам не удалось наказать Гая Антония Гибрида.

— Нам не удалось сокрушить его в финансовом отношении, — возразил Цезарь, — но он будет вынужден покинуть Рим. Пройдет много времени, прежде чем он посмеет снова показаться в этом городе.

— Думаешь, Гибрид действительно дал взятки девяти плебейским трибунам? — спросил Цицерон.

— Уверен! — резко ответил Цетег, который все никак не мог успокоиться. — Если не считать Сициния — хотя мне он не особенно нравится! — весь нынешний состав плебейского трибуната — подлые люди.

— А к чему им быть замечательными? — спросил Цезарь, совершенно успокоившись. — В наши дни эта должность не в почете. Плебейский трибунат — это тупик.

— Интересно, сколько Гибриду стоили девять трибунов?

Цетег поджал губы:

— Около сорока тысяч каждый.

Глаза Варрона Лукулла лукаво блеснули:

— Ты так уверенно говоришь об этом, Цетег! Откуда ты знаешь подобные вещи?

Лидер заднескамеечников даже не рассердился. Он ответил, растягивая слова:

— Дорогой мой praetor peregrinus, нет ничего такого, чего я не знал бы об алчности сенаторов! Я могу назвать тебе цену любого сенатора до последнего сестерция. А эти ничтожества стоят сорок тысяч каждый.

И именно эту сумму Гай Элий Стайен заплатил каждому трибуну, как потом узнал Гибрид. Девяносто тысяч сестерциев он прикарманил.

— Отдай деньги! — приказал человек, который любил пытать и увечить людей. — Отдай оставшиеся деньги, Стайен, или я собственными пальцами вырву твои глаза! Я и так обеднел на триста шестьдесят тысяч сестерциев — вот тебе и две тысячи талантов!

— Не забывай, — зло возразил не испугавшийся Стайен, — что это была моя идея использовать ius auxilii ferendi. Эти девяносто тысяч — по праву мои. Что касается тебя, благодари богов, что у тебя не отобрали все твое имущество!

* * *

Некоторое время всех занимала сенсация несостоявшегося слушания. Она имела несколько последствий. Во-первых, коллегия плебейских трибунов того года осталась в анналах как самая позорная. Во-вторых, в Македонию стали направлять ответственных — но не воинственных — губернаторов. Гней Сициний больше не говорил на Форуме о восстановлении прав плебейского трибуната. Слава Цезаря как адвоката стремительно выросла. Гай Антоний Гибрид на несколько лет покинул Рим и не показывался в тех местах, где часто бывали римляне. Он совершил небольшое путешествие на остров Кефалления в Ионическом море, где оказался единственным цивилизованным человеком (если таковым можно было его назвать) во всем регионе. Он обнаружил там несколько невероятно древних захоронений, полных сокровищ: изящно оправленные и инкрустированные кинжалы, маски из чистого золота, янтарные кувшины, кубки из горного хрусталя, кучи драгоценностей — стоимостью больше двух тысяч талантов. Достаточно, чтобы обеспечить себе консульство, когда он вернется в Рим, даже если ему придется покупать каждый голос.

* * *

Следующий год прошел для Цезаря спокойно. Он оставался в Риме и с успехом практиковал адвокатуру. В тот год Цицерона не было в Риме. Его выбрали квестором, и по жребию ему достался Лилибей в Западной Сицилии, где он служил у губернатора Секста Педуцея. Поскольку должность квестора означала, что теперь Цицерон являлся членом Сената, он с удовольствием покинул Рим и с головой ушел в работу, связанную в основном с заготовкой хлеба. Год был неурожайный, но консулы решили эту проблему. Они закупили огромные количества зерна, которые еще были на Сицилии, и продали его дешево в Риме, применив lex frumentaria.

Как большинство образованных людей, Цицерон обожал писать и получать письма. К тридцати одному году у него завелось большое количество корреспондентов. Именно на этот период пребывания его в Западной Сицилии приходится пик его эпистолярного творчества. Наладился постоянный поток писем между Цицероном и эрудированным плутократом Титом Помпонием Аттиком. Благодаря Аттику долгое одиночество в островном Лилибее было скрашено сплетнями обо всем и всех в Риме.

Перед самым отъездом Цицерона с Сицилии он получил очередное пространное послание от Аттика.

Ожидаемых продовольственных бунтов так и не было — только потому, что Риму повезло с консулами. Я поговорил с братом Гая Котты, Марком, которого выбрали консулом на следующий год. Я спросил его, почему в этой нации умников простые люди все еще вынуждены время от времени существовать на просе и турнепсе? Пора Риму, сказал я, потребовать от частников Сицилии и других наших зерновых провинции, чтобы те продавали зерно государству, а не выжидали, желая всучить его подороже частным торговцам, ибо зачастую это означает, что на Сицилии зерно пускают на силос, когда оно должно кормить простых людей. Я не одобряю накопления ради наживы, когда это влияет на благосостояние нации, особенно такой, полной умных людей. Марк Котта выслушал меня с большим вниманием и обещал в будущем году что-нибудь предпринять по этому поводу. Поскольку у меня нет акций на зерно, я могу позволить себе быть патриотом и альтруистом. И перестань смеяться, Марк Туллий!

Квинт Гортензий, самый важничающий плебейский эдил в нашем поколении, устроил великолепные игры. Наряду со свободным распределением зерна населению. Он намерен стать консулом в следующем году! Конечно, твое отсутствие означает, что он пользуется большим успехом в судах, но молодому Цезарю всегда удается напугать его, нередко отбирая у него лавры. Ему это не нравится, и слышали, как на днях он жаловался и высказывал пожелание, чтобы Цезарь тоже уехал из Рима. Но вся эта чепуха — ничто по сравнению с пиром, который Гортензий устроил по случаю его вступлению в должность авгура (да, это наконец случилось!). Подавали жареного павлина. Да, ты прочитал правильно: жареного павлина. Птиц (говорят, их было шесть) зажарили, разрезали до самого клюва, а после повара собрали все перья, покрыли ими павлинов и внесли на золотых блюдах во всем их великолепном оперении, с распущенными хвостами, и даже гребни качались. Это была сенсация, и другие гурманы, вроде Цетега, Филиппа и старшего консула Лукулла, готовы были покончить с собой из зависти. Однако, дорогой Марк, вкушение мяса птиц разрядило напряжение. Старый армейский сапог был бы вкуснее и легче жевался.

Смерть Аппия Клавдия Пульхра в Македонии в прошлом году привела к самой забавной ситуации. Этой семье, кажется, никогда не везло, правда? Сначала Филипп, когда был цензором, обобрал Аппия Клавдия до нитки; Аппию Клавдию не удалось поправить дела на проскрипционных аукционах, а потом он заболел и не мог управлять своей провинцией. И завершил он свою горькую жизнь, вернувшись в Македонию, где добился успеха в военных делах и умер, так и не восстановив своего состояния.

Конечно, мы хорошо знаем шестерых детей, которых он оставил. Ужасно! Особенно самые маленькие. Но Аппий Клавдий, старший сын, — очень умный и предприимчивый молодой человек. Во-первых, как только отец умер, он отдал старшую сестру Клавдию замуж за Квинта Марция Рекса, хотя у нее совсем не было приданого. Я думаю, что Рекс заплатил за нее бешеные деньги! Как все Клавдии Пульхры, она очень красива, и это, кажется, помогло. Мы ожидаем, что Рекс будет ей хорошим мужем, поскольку у нее одной из трех сестер хороший характер.

Никто не отрицает, что трое мальчиков — трудные дети. Усыновление невозможно. Самый младший (который называет себя просто Публий Клодий) такой отвратительный и дикий, что не найдется ни одного, кто захотел бы усыновить его. Гай Клавдий, средний, — дурачок. Итак, наличествует Аппий Клавдий-младший, двадцати лет, который вынужден финансировать не только свою собственную карьеру в Сенате, но и карьеры двух младших братьев. То, что заставили заплатить Квинта Марция Рекса, — только капля в пустое ведро Клавдия Пульхра.

Но он поступил очень умно, дорогой Марк Туллий. Зная, что ему откажет в усыновлении любой папа, у которого осталась хоть капля здравого ума, он поискал себе богатую невесту и стал ухаживать — угадай, за кем? Это не кто иная, как жутко некрасивая старая дева Сервилия Гнея! Ты знаешь, о ком я говорю: Скавр и Мамерк наняли ее жить с шестью сиротами Друза. Без приданого и с самой ужасной матерью, какая только сыщется в Риме, — Порцией Лицинианой. И вот оказывается, что Скавр и Мамерк назначили Гнее приданое в двести талантов, которое ей будет выплачено, как только сироты Друза вырастут. И они выросли! Марк Порций Катон, самый младший из шестерых, живет в доме своего отца. Сейчас ему восемнадцать лет.

Когда двадцатилетний Аппий Клавдий Пульхр появился в качестве ухажера, Сервилия Гнея буквально вцепилась в него. Ей теперь, говорят, уже все тридцать два года. Старая дева. Я не верю слухам, будто она бреется! Ее мать — та точно бреется, но об этом знают все. Самое лучшее в сделке Аппия Клавдия то, что его теща Порция Лициниана удалилась в просторную виллу на побережье, которую, кажется, купили Скавр и Мамерк для такого случая, когда нанимали дочь. Так что Аппию Клавдию не придется жить с тещей. Да еще двести талантов приданого!

Но и это не все, Марк. Самое интересное — Аппий Клавдий выдал свою младшую сестру Клодиллу не за кого-то, а за Лукулла! Ей пятнадцать лет — так говорят он и Лукулл. Я бы дал ей четырнадцать, но я могу ошибаться. Какая пара! Благодаря Сулле Лукулл сказочно богат, и, кроме того, он контролирует состояние Небесных Близнецов. Нет, я не хочу сказать, что наш честный, открытый Лукулл присвоил деньги Фавста и Фавсты, но что помешает ему грести проценты?

Таким образом, благодаря энергии и предприимчивости этого двадцатилетнего юноши судьба семьи Аппия Клавдия Пульхра удивительно изменилась к лучшему. Весь Рим смеется, но и искренне восхищается. Наш Аппий Клавдий стоит того, чтобы к нему присмотреться! Публий Клодий, которому четырнадцать лет — после него-то и родилась Клодилла, которой якобы пятнадцать! — уже представляет опасность, а его старший брат ничего не делает, чтобы обуздать его. Очень симпатичный и не по летам развитой, он представляет опасность для девушек и обладает всякими дурными наклонностями. Но я считаю, что у него блестящий интеллект, так что со временем он может остепениться и стать образцом римлянина, знатного патриция.

Что еще рассказать тебе? Ах да. Знаменитый каламбур Гнея Сициния о Марке Крассе — ты ведь не забыл о сене на обоих рогах Красса! — оказался даже умнее, чем мы думали в то время. Выяснилось, что Сициний уже несколько лет очень много должен Крассу. Поэтому каламбур имел и другой нюанс: faenum значит сено, а faenerator — ростовщик. Получается, что сено, обвитое вокруг рогов Красса, означает денежную ссуду! Рим узнал об этом скрытом смысле, потому что Сициний — банкрот и не может заплатить Крассу долг. Я не знал, что Красс дает взаймы деньги. Но к нему не придерешься, увы. Он ссужает деньги только сенаторам и не берет процентов. Это его способ создать клиентуру из сенаторов. Думаю, стоит понаблюдать за милейшим Крассом. Не занимай у него денег, Марк. Беспроцентная ссуда — большое искушение, но Красс требует возврата денег, когда захочет, и никакого предупреждения! Он считает, что отдавать надо по первому требованию, немедленно. Иначе ты пропал. И цензоры (если бы у нас были цензоры) ничего не могут с этим сделать, потому что он не берет процентов. Его нельзя назвать ростовщиком. Он просто очень хороший человек, помогающий в беде своим друзьям-сенаторам.

Ну вот и все. Теренция здорова, как и маленькая Туллия. Твоя дочь — прелестный ребенок! У твоего брата все по-прежнему. Как бы я хотел, чтобы он ладил с моей сестрой! Но, думаю, нам с тобой надеяться нечего. Помпония — мегера, а Квинт — настоящий сельский житель. Этим я хочу сказать, что он упрям, прижимист и горд. И хочет быть хозяином в доме.

Береги себя. Я снова напишу тебе перед возвращением в Эпир, где моя скотоводческая ферма процветает. Слишком сыро для овец, конечно, — их копыта страдают. Но все так увлечены заготовкой шерсти, что забывают, сколько воловьей кожи используют в мире. Скот как вложение денег явно недооценивают.

* * *

В конце секстилия Цезарь получил срочный вызов из Вифинии. Царь Никомед умирал и хотел его видеть. Это было именно то, что было нужно Цезарю. В Риме с каждым днем становилось все более душно, суды делались все скучнее. И хотя новость из Вифинии не была радостной, этого следовало ожидать. Прочитав письмо Орадалтис, Цезарь за один день собрал вещи и был готов уехать.

Как всегда, Бургунд поедет с ним. Деметрия, выщипывателя волос, также нельзя было оставить, равно как и спартанца Брасида, который плел ему гражданский венок из дубовых листьев. На этот раз Цезаря сопровождало больше людей, чем в прошлый. Его значение возросло, и ему теперь требовались секретарь, несколько писарей, личные слуги и небольшой эскорт собственных вольноотпущенников. Поэтому его сопровождали двадцать человек. Дорогое удовольствие. Цезарю исполнилось двадцать пять лет, и он уже пять лет был сенатором.

— Но не думайте, — предупредил Бургунд новичков, — что вы будете путешествовать с комфортом. Когда Гай Юлий куда-то перемещается, он это делает на большой скорости!

* * *

Никомед был еще жив, когда Цезарь прибыл в Вифинию, хотя о поправке уже не могло быть и речи.

— Это всего-навсего возраст, — рыдала Орадалтис. — Я буду скучать без него! Я была его женой с пятнадцати лет. Как же я буду жить без него?

— Ты должна жить дальше, — сказал Цезарь, вытирая ей слезы. — Я вижу, что Сулла — все еще резвая собачка. У тебя будет компания. Из того, что ты мне рассказываешь, я понимаю, что Никомед будет рад уйти. Я, например, очень боюсь, что заживусь на свете после того, как перестану быть полезным.

— Он слег десять дней назад, — сказала Орадалтис, семеня по мраморному коридору, — и врачи говорят, что он может умереть в любой день. Сегодня, завтра, через месяц — никто не знает.

Когда Цезарь посмотрел на худенькую фигуру, простертую на большой резной кровати, он не мог поверить, что царь протянет нынешний день. От него остались только кожа да кости. Он лежал высохший, морщинистый, как зимнее яблоко. Но когда Цезарь назвал свое имя, Никомед сразу открыл глаза, протянул руки и улыбнулся, заплакав.

— Ты приехал! — воскликнул он вдруг окрепшим голосом.

— Как я мог не приехать? — спросил Цезарь, садясь на край кровати и беря в руки костлявые пальцы царя. — Когда ты просишь меня приехать, я приезжаю.

Цезарь перекладывал его с кровати на кушетку, с кушетки в кресло и нес куда-нибудь на солнышко, где не было сквозняков. Никомед оживал, хотя ходить уже не мог. На полуфразе он мог задремать, а когда просыпался, не помнил, о чем говорил. Он уже не принимал твердую пищу, пил только смесь козьего молока с крепленым вином и медом. При этом большую часть он проливал на себя. «Интересно, — думал чистоплотный Цезарь, — когда такое происходит с любимым человеком, обычной брезгливости это не вызывает. Мне не противно. У меня не возникает желания приказать слуге привести его в порядок. Наоборот, мне доставляет удовольствие заботиться о нем. Я с радостью убирал бы за ним ночной горшок».

— Вы что-нибудь слышали о вашей дочери? — спросил Цезарь в один из дней, когда царю было полегче.

— Непосредственно от нее — нет. Но, кажется, она еще жива и чувствует себя хорошо.

— А нельзя ли поговорить с Митридатом, чтобы привезти ее домой?

— Ты же знаешь, Цезарь, это будет ценой царства.

— Но если она не вернется домой, не будет и наследника.

— Наследник Вифинии находится здесь, — ответил Никомед.

— В Никомедии? Кто?

— Я думал оставить Вифинию тебе.

— Мне?

— Да, тебе. Чтобы ты был царем.

— Нет, дорогой мой старый друг, это невозможно.

— Из тебя получился бы великий царь, Цезарь. Разве ты не хотел бы править своей собственной землей?

— Моя собственная земля — Рим, Никомед, и как всех римлян, меня воспитывали в республиканской вере.

Нижняя губа царя задрожала.

— И я не могу уговорить тебя?

— Нет.

— Вифинии нужен кто-то молодой и очень сильный, Цезарь. Я не могу подумать ни о ком другом.

— Есть Рим.

— И римляне — такие, как Гай Веррес.

— Это правда. Но существуют и такие, как я. Единственный вариант — это Рим, Никомед. Если ты не хочешь, чтобы Вифинией правил Понт.

— Все, что угодно, только не это!

— Тогда оставь Вифинию Риму.

— А ты можешь написать мое завещание, как полагается по римским законам?

— Да.

— Тогда сделай это, Цезарь. Я оставлю свое царство Риму.

* * *

В середине декабря царь Вифинии Никомед III умер. Одну его руку держал Цезарь, другую — его жена. Он так и не проснулся. Ушел, не простившись с любимыми.

Завещание с курьером послали в Рим, и Цезарь получил ответ от Сената, еще прежде чем восьмидесятипятилетний царь скончался. В ответе говорилось, что губернатор провинции Азия Марк Юний Юнк прибудет в Вифинию, чтобы после смерти царя официально ввести Вифинию в состав провинции Азия. Так как Цезарь хотел остаться до этого события, то он должен будет сообщить Юнку о факте смерти царя.

Это было разочарование. Первым губернатором Вифинии не станет человек приятный или понимающий.

— Я хочу, чтобы составили каталог всех ценных вещей и произведений искусства, — сказал Цезарь вдовствующей царице, — а также содержания казны, состава флота, армии, переписали каждый комплект доспехов, мечи, пики, зафиксировали, сколько единиц артиллерии и осадных орудий, — всего, что у вас есть.

— Это будет сделано, но зачем? — недовольно спросила Орадалтис.

— Потому что, если губернатор провинции Азия думает, что сможет набить свой кошелек, присвоив хоть одну пику или одну драхму, я хочу знать об этом, — решительно объяснил Цезарь. — Тогда я обвиню его в Риме и приложу все силы к тому, чтобы его наказали! Потому что составленную вами перепись освидетельствуют по крайней мере шесть самых влиятельных римлян. Это сделает документ свидетельством, которое не сможет проигнорировать даже жюри сенаторов.

— Ой! А со мной ничего не сделают? — воскликнула царица.

— Лично с тобой — ничего. Но если ты сможешь переехать из дворца в частный дом — лучше не здесь, в Никомедии, а в Халкедоне или в Прусе, — взяв с собой, что пожелаешь, тогда всю оставшуюся жизнь ты проживешь в покое и уюте.

— Тебе очень не нравится этот Марк Юний Юнк.

— Он мне очень не нравится.

— Он такой же, как Гай Веррес?

— Сомневаюсь, Орадалтис. Просто обычный корыстный человек. Почувствовав себя здесь первым официальным представителем Рима, он постарается украсть все, что, как он решит, Рим позволит ему увезти, — спокойно объяснил Цезарь. — Рим потребует от него каталог, но я думаю, что ваш список и его список не совпадут. Тут мы его и поймаем!

— А он не заподозрит, что у нас тоже существует собственный список?

Цезарь засмеялся:

— Только не он! Восточные царства обычно не склонны проявлять такую аккуратность. Точность, аккуратность — это черта римлян. Конечно, зная, что я здесь, он решит, что я первым обобрал дворец, поэтому он даже не подумает, что я мог сговориться с тобой, чтобы поймать его.

К концу декабря все было сделано. Царица переехала в маленькую рыболовецкую деревню Реба, за мысом Боспора на берегу Эвксинского моря. Здесь у Никомеда была личная вилла, и царица сочла ее идеальным местом для уединившейся правительницы.

— Когда Юнк потребует от тебя освободить виллу, ты покажешь ему копию документа, устанавливающего право на собственность, и скажешь ему, что оригинал находится у твоих банкиров. Где у тебя будет банк?

— Я подумала о Византии. Это ближе всего.

— Отлично! Византий не входит в состав Вифинии, поэтому Юнк не сможет проверить твои счета или присвоить твои деньги. Ты также скажешь Юнку, что все, что находится на вилле, — это твоя собственность, часть твоего приданого. Это не позволит ему что-нибудь отнять у тебя. Поэтому не вноси в каталог того, что ты захочешь взять с собой. Если кто и имеет право взять что-то из дворца, это ты.

— Но я должна подумать и о Низе, — с тоской сказала старая женщина. — Кто знает? Может быть, когда-нибудь, прежде чем я умру, моя дочь вернется ко мне.

Пришло сообщение о том, что Юнк приплыл в Геллеспонт и прибудет в Никомедию через несколько дней. По пути он намерен остановиться в Прусе для инспекции, сказал его посланец. Цезарь перевез царицу на виллу, удостоверился, что казна выдала ей достаточно денег, чтобы обеспечить хорошим доходом, поместил деньги Орадалтис и каталог у выбранных ею банкиров в Византии и отплыл из Византия со своей свитой в двадцать человек. Он будет держаться фракийского берега Пропонтиды всю дорогу до Геллеспонта и таким образом избежит встречи с Марком Юнием Юнком, губернатором Вифинии.

Цезарь не собирался возвращаться в Рим. Он планировал отправиться на Родос и там год или два поучиться у Аполлония Молона. Цицерон убедил его, что это значительно повысит его ораторские способности, хотя Цезарь хорошо знал, что его ораторские способности уже и без того достаточно высоки. Он не скучал по Риму, как Цицерон, не грустил и по своей семье, хотя иметь такую семью было приятно, она помогала сохранять спокойствие, уверенность. Его жена, ребенок, мать ждут его и будут на месте, когда он вернется. Ему и в голову не приходило, что кто-то может умереть, пока его не будет дома.

Это путешествие оказалось дорогостоящим, но он не разрешил Никомеду и Орадалтис дать ему денег. Он только попросил оставить ему что-нибудь на память, и ему вручили настоящий изумруд — из Скифии, а не из Аравийского залива, где изумруды намного бледнее и непрозрачные. Это был гладкий, не ограненный камень размером с куриное яйцо. На нем были выгравированы профили царя и царицы Вифинии. Естественно, продать такую вещь он не мог. Но Цезарь не беспокоился о деньгах. В настоящее время он имел их достаточное количество, а будущее, он был убежден, само позаботится о себе — таково было его отношение к финансам, которое доводило его мать до помрачения рассудка. Но вот свита из двадцати человек и нанятый корабль обошлись ему раз в десять дороже, чем все путешествия, которые он совершал до этого!

В Смирне он опять провел некоторое время с Публием Рутилием Руфом. Его сильно позабавили рассказы старика о Цицероне, который посетил его на пути в Рим с Родоса.

— Поразительный образчик выскочки! — таков был приговор Цицерону Рутилия Руфа. — Он никогда не будет счастлив в Риме, знаешь, хотя обожает этот город. Я бы назвал его солью земли — порядочный, добросердечный и старомодный человек.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — кивнул Цезарь. — Беда в том, дядя Публий, что у него великолепный ум и большие амбиции.

— Как у Гая Мария.

— Нет, — решительно возразил Цезарь, — не как у Гая Мария.

* * *

В Милете он узнал подробности о том, как Веррес украл тончайшую шерсть, гобелены и ковры из города, и посоветовал этнарху подать жалобу в римский Сенат.

— Хотя, — добавил Цезарь, готовый сесть на корабль, чтобы плыть в Галикарнас, — вам повезло, что вместе с ними он не украл предметы искусства и не ограбил ваши храмы. Такое он проделывал в других местах.

Корабль, который он нанял в Византии, был достаточно опрятным грузовым судном в сорок весел, с высоким полуютом, где были расположены два рулевых весла, с каютой посреди палубы. Тридцать мулов и лошадей — включая несейского коня и своего любимого Двупалого — Цезарь разместил в стойлах между его каютой и полуютом. Поскольку они никогда не плавали на расстояние больше пятидесяти миль без захода в другой порт, подготовка к повторному плаванию была чем-то вроде тяжелого испытания, так как лошадей и мулов пришлось загонять на корабль и снова ставить в стойла.

Милет не отличался от Смирны, Питаны и полудюжины других портов. Все в окрестностях гавани знали, что этот корабль нанят римским сенатором, и всем было очень интересно. Посмотрите, вот он! Красивый молодой человек в белоснежной тоге, который идет, словно ему принадлежит весь мир! А разве ему не принадлежит весь мир? Ведь он римский сенатор. Конечно, разговорам способствовали и некоторые лица из его сопровождения, так что все обычные бездельники, слонявшиеся в гавани Милета, знали, что этот путешественник — аристократ высшего класса, блестящий человек и единственный, кто уговорил царя Вифинии Никомеда оставить свое царство Риму. Не приходилось удивляться, что Цезарь был рад, когда сходни убрали, якорь подняли и корабль снова вышел в море.

Стоял замечательный день, море было спокойным, легкий бриз надувал большой льняной парус, давая возможность гребцам отдохнуть, и до Галикарнаса они доберутся уже на следующий день. Так уверял Цезаря капитан, когда они стояли вместе на полуюте.

Они проплыли вдоль побережья семь или восемь миль. Вдали показался мыс. Корабль Цезаря спокойно прошел между мысом и видневшимся вдали островом.

— Фармакусса — сказал капитан, указывая на остров.

Они миновали этот остров, держась берега. А еще дальше по курсу находился город Иасс, расположенный на материке. Они обогнули следующий полуостров, двигаясь вдоль изрезанной береговой линии. Фармакусса имела очертания женской груди, причем одна грудь, южная, была больше другой.

— Кто-нибудь там живет? — спросил Цезарь просто так.

— Никого, даже пастухов с овцами.

Остров почти исчез из виду, когда низкая военная галера вынырнула из-за большой «груди», двигаясь наперерез кораблю Цезаря.

— Пираты! — взвизгнул капитан с побелевшим лицом.

Цезарь повернул голову, глядя на след от корабля, и кивнул.

— Да, и еще другая галера идет за нами. А сколько может быть людей на борту галеры? — спросил он.

— Вооруженных? Не меньше сотни. И вооружены до зубов.

— А на той, что сзади?

Капитан вытянул шею.

— Этот корабль побольше. Наверное, сто пятьдесят.

— Тогда ты ведь не будешь рекомендовать нам сопротивляться?

— О боги, сенатор, конечно нет! У них шпионы в каждом порту Эгейского моря. Я думаю, шпионы отправились из Милета вчера с описанием моего корабля и известием, что на нем плывет римский сенатор.

— Значит, Фармакусса — база пиратов?

— Нет, сенатор. Тогда Милет и Приена могли бы легко избавиться от них. Они просто спрятались там на несколько дней в ожидании жертвы. На ожидание всегда уходит не больше нескольких дней. Что-нибудь всегда попадается. Нам не повезло. Сейчас зима, и обычно штормит. Я надеялся избежать пиратов. Но, увы, погода слишком хорошая.

— И что они с нами сделают?

— Они приведут нас к себе на базу и будут ждать выкупа.

— А где может скрываться их база?

— Это, наверное, Ликия. Где-нибудь между Патарой и Мирой.

— Далековато отсюда.

— Плыть несколько дней.

— А почему так далеко?

— Там абсолютно безопасно — рай для пиратов! Сотни невидимых бухточек среди скал и долин. В том районе не меньше тридцати больших пиратских поселений.

Цезарь спокойно смотрел, как обе галеры быстро приближаются к ним. Он уже видел вооруженных людей, толпившихся вдоль планшира, и слышал их голоса.

— А что может помешать мне вернуться туда с флотом, после того как за меня заплатят выкуп, и всех их взять в плен?

— Ты никогда не найдешь нужную бухту, сенатор. Их сотни, и все они выглядят одинаково. Вроде древнего Кносского лабиринта.

Позвав своего личного слугу, Цезарь спокойно попросил принести свою тогу. Перепуганный слуга притащил не совсем свежую охапку белого полотна, Цезарь стал молча ждать, когда слуга расправит как следует все складки.

Появился Бургунд.

— Мы будем драться, Цезарь?

— Нет, конечно, нет. Одно дело сражаться, когда есть хоть малейшее преимущество, и совсем другое, когда сопротивление равносильно самоубийству. Мы будем спокойно продолжать плыть, Бургунд. Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда обязательно передай всем: мне не нужны безрассудные герои. — Цезарь повернулся к капитану. — Значит, я не узнаю нужную пещеру, да?

— Никогда, сенатор, поверь мне. Многие пытались.

— В Риме нас старались убедить, что Публий Сервилий Ватия избавился от пиратов, когда покорил Исаврию. Он даже позволил называть себя «Ватия Исаврийский» — такой важной была его кампания.

— Пираты — как туча насекомых, Цезарь. Ты можешь их выкурить, но, как только воздух очистится, они возвращаются.

— Понимаю. Значит, когда Ватия — фу, Ватия Исаврийский! — положил конец правлению вождя пиратов Зеникета, он только соскреб накипь с поверхности. Это правда, капитан?

— И да, и нет. Царь Зеникет был просто один из вождей. Что касается Исаврии, — капитан пожал плечами, — никто из нас, кто плавает в этих водах, не мог понять, почему известный римский полководец пошел войной на островное племя писидийских дикарей, думая, что он наносит удар пиратству. Вероятно, несколько внуков тех исаврийцев присоединились к пиратам, но Исаврия слишком далека от моря, чтобы ее волновали морские грабители.

Теперь уже обе галеры плыли рядом, и люди с галер перебрались на торговое судно.

— А-а! Вот идет вождь, — спокойно сказал Цезарь.

Высокий, моложавый человек, одетый в тирскую пурпурную тунику, щедро вышитую золотом, прошел через толпу, собравшуюся на палубе, и поднялся по дощатым ступеням на полуют. Он был без оружия и вообще не имел воинственного вида.

— Добрый день, — поздоровался Цезарь.

— Я не ошибаюсь, предположив, что ты — римский сенатор Гай Юлий Цезарь, завоевавший гражданский венок?

— Нет, ты не ошибаешься.

Светло-зеленые глаза вождя сузились. Он поднял руку с ухоженными ногтями к тщательно завитым желтым волосам.

— Ты очень сдержан, сенатор, — сказал пират.

Произношение выдавало в нем уроженца одного из островов Спорады.

— Не вижу причины быть другим, — отозвался Цезарь, удивленно подняв брови. — Я думаю, ты позволишь мне выкупить себя и моих людей, поэтому мне нечего бояться.

— Это правда. Но мои пленники уже, наверное, обделались от страха.

— Только не этот пленник!

— Ну, ты — герой войны.

— И что теперь… э-э, я не разобрал твоего имени.

— Полигон.

Пират обернулся, чтобы взглянуть на своих людей, которые уже собрали команду торгового судна в одну группу, а двадцать людей Цезаря — в другую.

Как и их начальник, остальные пираты были настоящими щеголями. Одни красовались в париках, другие завивали раскаленными щипцами длинные локоны, некоторые были размалеваны, как шлюхи. Нашлись и такие, кто предпочитал тщательное бритье и мужественный вид. И все были очень хорошо одеты.

— И что дальше? — повторил Цезарь.

— Твою команду переведут на мой корабль, своих людей я посажу на весла на твой корабль, и мы как можно быстрее поплывем на юг, сенатор. К закату мы минуем Книд. Через три дня ты окажешься в моем доме, где будешь жить как мой гость, пока я не получу за тебя некоторую сумму.

— Не было бы проще разрешить нескольким моим слугам покинуть корабль уже здесь? Лихтер может доставить их обратно в Милет — это богатый город, там нетрудно собрать выкуп. Кстати, насколько он велик?

Вождь проигнорировал второй вопрос. Он энергично покачал головой:

— Нет, последний наш выкуп из Милета мы получили совсем недавно. Мы распределяем нагрузку между городами, потому что иногда выкупленные люди плохо выплачивают долг тому сообществу, которое собрало для них деньги. Теперь очередь Ксанфа и Патары — Ликии. Мы позволим тебе послать твоих слуг, когда прибудем в Патару. — Полигон тряхнул кудрями. — Что касается суммы — двадцать талантов серебром.

Цезарь отпрянул.

— Двадцать талантов серебром? — в ярости воскликнул он. — И это все, чего я стою?

— Обычная цена сенаторов, так решили пираты. Ты слишком молод для магистрата.

— Я — Гай Юлий Цезарь! — высокомерно представился пленник. — Парень, ты не понял! Я не только патриций, я из Юлиев! Ты спросишь, что значит быть одним из Юлиев? Это значит, что я происхожу от богини Афродиты. Я родился в консульской семье и в свое время тоже буду консулом. Я не простой сенатор, парень! Я удостоен гражданского венка, я имею право выступать в Сенате, мое место на среднем ярусе; когда я вхожу в Палату, все — включая консулов и цензоров! — должны встать и аплодировать мне. Двадцать талантов серебром? Я стою пятьдесят талантов серебром!

Полигон слушал с восхищением. Ему никогда не приходилось брать в плен таких, как этот! Такой самоуверенный, такой бесстрашный, такой надменный! И все же таилось что-то в этом красивом лице, что Полигону не нравилось. Может быть, огонек в глазах? Или Гай Юлий Цезарь попросту смеется над ним? Но почему бы ему насмехаться таким способом — предлагая заплатить сумму вдвое больше обычной? Он говорил это вполне серьезно. Должно быть, он на самом деле серьезен! Но… Несомненно, в глазах его плясал огонек!

— Хорошо, ваше величество, пусть будет пятьдесят талантов серебром! — сказал Полигон, тоже с огоньком в глазах.

— Вот это уже лучше, — молвил Цезарь и отвернулся.

* * *

Три дня спустя, не встретив ни родосского, ни других флотов, патрулирующих безлюдные моря, свиту Цезаря высадили на берег напротив Патары. Полигон плыл на своей галере. Цезарь больше его не видел. Но пират пришел проследить, как пересаживают сопровождавших Цезаря людей на лихтер.

— Если хочешь, ты можешь оставить их при себе, а послать только одного, — сказал вожак пиратов. — Одного достаточно, чтобы собрать выкуп.

— Один — это неприлично для человека моего положения, — холодно возразил Цезарь. — Я оставлю себе троих: моего личного слугу Деметрия и двух писарей. Если мне придется долго ждать, мне потребуется кто-нибудь, кто будет переписывать мои стихи. Возможно, я напишу пьесу. Комедию! Да, у меня будет масса материала для комедии. А может быть, даже фарса!

— Кто возглавляет твоих людей?

— Мой вольноотпущенник, Гай Юлий Бургунд.

— Этот гигант? Что за человек! В качестве раба он стоил бы состояние.

— В свое время так и было. Ему нужен будет его несейский конь, — продолжал Цезарь, — и другим тоже необходимы лошади. Пусть выглядят сообразно своему положению. Я настаиваю на этом.

— Ты можешь настаивать на чем угодно. Лошади хорошие. Я их оставлю себе.

— Ты не сделаешь этого! — резко оборвал его Цезарь. — Ты получаешь пятьдесят талантов выкупа, поэтому отдашь лошадей. Двупалого я оставлю себе — если только твои дороги не мощены. Двупалый не подкован, поэтому не приспособлен для перемещения по мощеным дорогам.

— Это уже слишком! — поразился Полигон.

— Выведи лошадей на берег, Полигон, — приказал Цезарь.

Лошадей вывели на берег. Бургунд очень переживал, что оставляет Цезаря почти одного у этих негодяев, но знал, что спорить бесполезно. Ему поручили собрать выкуп.

Они плыли в Восточную Ликию вдоль пустынного берега. Ни дорог, ни селений, ни рыбацких деревень, только огромные заснеженные горы Солима, нависшие над водой и скрывавшие бухточки, не давая их обнаружить. Потом потянулись небольшие углубления в склонах гор, красно-желтый песок, ссыпавшийся с утеса. Но ни одного пиратского поселения! Цезарь неподвижно стоял на полуюте с тех самых пор, как корабль миновал устье реки, на которой стояли Патара и Ксанф. Пленник внимательно смотрел на берег, мимо которого они плыли уже не один час.

На закате две галеры и торговое судно, которое они эскортировали, повернули к берегу, к одной из бесчисленных одинаковых бухточек. Их отбуксировали по песку, пока они не достигли берега. Только когда Цезарь спрыгнул на землю и пошел по зыбучему песку, он увидел то, что нельзя было увидеть со стороны моря, — утес в глубине бухты. На самом деле это были два утеса, выступ одного скрывал пространство между ними, а позади них располагалась большая полая низина. Убежище пиратов!

— Сейчас зима, и пятьдесят талантов, которые мы получим за тебя, дадут нам возможность хорошо отдохнуть. Не придется плавать в ранних весенних штормах, — сказал Полигон, присоединяясь к Цезарю, когда тот проходил расщелину между утесами.

Пираты уже устанавливали валики под носы галер и грузового судна. Цезарь и Полигон наблюдали, как три корабля тащили по песку, затем влекли между утесами и устанавливали на стоянку на подпорках в скрытой долине.

— Ты всегда так делаешь? — спросил Цезарь.

— Нет, если мы приходим сюда ненадолго, но такое бывает редко. Пока мы в море, мы не заходим домой.

— У вас здесь все продумано, — одобрительно заметил Цезарь.

Низина была, наверное, полторы мили в ширину и около полумили в длину, приблизительно овальная по очертаниям. В самом дальнем ее конце небольшой водопад стекал с невидимых высот в пруд. Пруд превращался в поток, который устремлялся в бухту. С моря ничего этого не было заметно. Пираты — а может, и матушка-природа — проделали узкий канал для потока в самом конце песка, под утесом.

Добротно построенный и правильно организованный город занимал большую часть долины. Каменные дома в три-четыре этажа стояли вдоль улиц, усыпанных гравием. Несколько очень больших каменных зернохранилищ и складских помещений располагались напротив корабельной стоянки. Рыночная площадь с храмом являлась центром общественной жизни.

— Сколько у тебя людей? — спросил Цезарь у Полигона.

— Включая жен, любовниц и детей — а также любовников для некоторых мужчин! — около полутора тысяч. Да еще рабы.

— И сколько же рабов?

— Тысячи две или около этого. Сами мы ничего не делаем, — гордо ответил Полигон.

— Я удивлен, что рабы не бунтуют, когда вас нет. Или любовницы и любовники — грозные воины?

Вожак презрительно засмеялся:

— Мы не дураки, сенатор! Каждый раб постоянно прикован цепью. А поскольку нельзя убежать, зачем бунтовать?

— Меня бы это не остановило, — сказал Цезарь.

— Тебя поймали бы при нашем возвращении. Здесь нет свободного корабля, на котором ты мог бы уплыть.

— А может быть, это как раз я поймал бы тебя по возвращении.

— Тогда я очень рад, что все мы будем здесь, пока не придет твой выкуп, сенатор, и ты не поднимешь восстания.

— Ну-у! — разочарованно протянул Цезарь. — Ты хочешь сказать, что я отдам тебе пятьдесят талантов и мне даже не предложат женского общества, пока я жду выкупа? Мужчины меня не возбуждают, но среди женщин я знаменит.

— В этом я не сомневаюсь, если ты предпочитаешь их, — хихикнул Полигон. — Не беспокойся! Если хочешь женщин, они найдутся.

— Есть ли библиотека в этой замечательной маленькой гавани?

— Немного книг сыщется, но мы не ученые. Они подошли к просторному дому.

— Это мой дом. Ты останешься здесь — я предпочитаю, чтобы ты находился у меня на глазах. Конечно, для тебя приготовлены отдельные апартаменты.

— Ванна сейчас очень не помешала бы.

— Поскольку у меня все удобства, достойные Палатина, ванна тебе будет, сенатор.

— Я бы хотел, чтобы ты звал меня Цезарь.

— Хорошо, пусть будет Цезарь.

Комнат оказалось достаточно, чтобы поместить там Деметрия, двух писарей и самого Цезаря, который вскоре нежился в ванне нужной температуры, чуть горячее тепловатой.

— Деметрий, ты должен будешь меня брить и выщипывать волосы на моем теле, пока мы здесь, — распорядился Цезарь, расчесывая свои светлые волнистые кудри, свисавшие из-под венца. Он положил зеркало, сделанное из чеканного золота, инкрустированного драгоценными камнями, и покачал головой. — В этом доме хранится целое состояние.

— Они награбили много состояний, — отозвался Деметрий.

— И без сомнения, накопили много трофеев. Не во всех домах живут люди. Кое-где просто склады.

Цезарь ушел, чтобы присоединиться к Полигону в столовой. Угощение подавали отличное и разнообразное, вино было великолепно.

— У тебя хороший повар, — похвалил Цезарь.

— Я смотрю, ты мало ешь и совсем не пьешь вина, — заметил Полигон.

— Я равнодушен ко всему, кроме моей работы.

— И даже к женщинам?

— Женщины — это тоже работа, — ответил Цезарь, вытирая руки.

— Никогда не слышал, чтобы о них так говорили, — засмеялся Полигон. — Ты чудак, Цезарь, — отдавать всего себя работе. — Он похлопал себя по животу и понюхал содержимое бокала из горного хрусталя. — Что касается меня, единственное, что мне нравится в пиратстве, — это восхитительная жизнь, которую оно мне предоставляет, когда я не в море. Но больше всего я люблю хорошее вино!

— Не то чтобы мне не нравился вкус вина, — сказал Цезарь. — Мне очень не по душе, что теряется способность соображать, и я замечаю, что даже половина кубка разбавленного вина притупляет остроту ума.

— Но когда ты просыпаешься, ты снова целый день хорошо себя чувствуешь! — воскликнул Полигон.

Цезарь усмехнулся.

— Не обязательно.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, дорогой мой, я проснусь совершенно трезвый, в полном здравии, как обычно, утром того дня, когда приплыву сюда с флотом, захвачу это место и всех вас. Уверяю тебя: увидев тебя в цепях, я буду чувствовать себя гораздо лучше! Но даже это относительно. Ибо в тот день, когда я распну тебя, Полигон, мне будет так замечательно, как никогда не бывало раньше!

Полигон расхохотался:

— Цезарь, ты самый занимательный гость из всех, что бывали в моем доме! Мне нравится твое чувство юмора!

— Ты очень любезен. Но ты не будешь смеяться, когда я распну тебя, друг мой.

— Этого не случится.

— Это случится.

Весь в золоте и пурпуре — пальцы в кольцах, на груди ожерелье — Полигон откинулся на ложе и снова засмеялся.

— Ты думаешь, я не заметил, как ты стоял на своем корабле и смотрел на берег? Ерунда, Цезарь, ерунда! Никто не найдет пути обратно!

— Но ты же находишь.

— Потому что я это проделал тысячу раз. Первую сотню я все блуждал.

— Могу поверить. Ты не такой умный, как я.

Это обидело. Полигон сел.

— Достаточно умный, чтобы захватить римского сенатора! И содрать с него пятьдесят талантов!

— Из твоего яйца еще ничего не вылупилось.

— Если из этого яйца ничего не вылупится, оно будет сидеть здесь, пока не стухнет!

Вскоре после этого оживленного обмена репликами Полигон быстро вышел, оставив пленника искать дорогу в свои комнаты. Там ждала его очень привлекательная девушка, ценный подарок, как оказалось, — после того как Цезарь послал ее к Деметрию проверить на предмет чистоты.

* * *

Сорок дней оставался Цезарь в плену у пиратов. Никто не ограничивал его свободы. Он ходил, куда хотел, разговаривал, с кем хотел. Слава о нем разнеслась из конца в конец, и скоро все знали: римский сенатор вполне верит в то, что вернется обратно после выкупа, захватит и распнет их всех.

— Нет, нет, только мужчин! — уверял Цезарь, очаровательно улыбаясь группе женщин, которые пришли, чтобы спросить, правда ли это. — Как бы я мог распять подобную красоту?

— Тогда что ты с нами сделаешь? — спросила самая смелая женщина, маня его взглядом.

— Продам. Сколько здесь женщин и детей?

— Тысяча.

— Тысяча. При средней цене каждой из вас на каком-нибудь рабовладельческом рынке в тысячу триста сестерциев я оправдаю свой выкуп и верну долг тем, кто вносил деньги. Они даже получат небольшую прибыль. Но вы, женщины и дети, намного красивее, чем те, которых обычно находят в небольшом городе, так что я ожидаю среднюю цену в две тысячи сестерциев за каждую. А это даст огромную прибыль моим выкупщикам.

Женщины захихикали. О, он просто душка!

Все очень полюбили его. Он был такой приятный, такой ласковый и добродушный, ничего не боялся, всегда веселый. Со всеми готов шутить, и так часто разговаривает о распятии мужчин и продаже женщин и детей в рабство, что это стало почти постоянным развлечением. Его глаза блестели, губы подергивались, он считал, что это очень забавно. Они тоже потешались над этим. Первая девушка рассказывала о его любовной силе. Многие женщины кидали в его сторону призывные взгляды. Но вскоре мужчины обнаружили, что он был разборчив: он никогда не брал женщину, которая постоянно принадлежала кому-нибудь.

— Я наставляю рога только тем, кто мне ровня, — надменно говорил Цезарь с видом истинного аристократа.

— Друзьям? — спрашивали они, хохоча.

— Врагам, — отвечал Цезарь.

— А мы — твои враги?

— Да, вы мои враги. Но не ровня мне. Вы — низкое сборище законченных мерзавцев! — отвечал он.

При этих словах все падали от хохота. Им нравилось, как он оскорбляет их с таким добродушным юмором.

Однажды днем, когда Цезарь обедал с Полигоном, вожак пиратов вздохнул:

— Мне жаль терять тебя, Цезарь.

— А-а! Значит, собрали выкуп?

— Он прибудет завтра с твоим вольноотпущенником.

— И как ты это организуешь? Я думаю, его сюда приведут, поскольку ты говоришь, что это место найти нельзя.

— С ним все время находились мои люди. Когда последний талант положили в последний мешок, я получил сообщение. Они явятся завтра около полудня.

— И тогда я смогу уехать?

— Да.

— А мой корабль?

— Он тоже.

— А капитан? Его команда?

— Они будут на борту. Ты отплывешь с наступлением сумерек и отправишься на запад.

— Значит, ты включил нанятый корабль в твою цену.

— Конечно, нет! — возразил пораженный Полигон. — Капитан выплатил десять талантов за корабль и за команду.

— А-а, — выдохнул Цезарь. — Еще один долг, который моя честь требует заплатить.

Как и ожидалось, Бургунд прибыл в полдень на следующий день, в сороковой день пленения Цезаря.

— Кардикса позволит мне продолжать быть отцом ее детей, — сказал Бургунд, вытирая слезы. — Ты хорошо выглядишь, Цезарь.

— Они оказались заботливыми хозяевами. Кто давал деньги?

— Половину — Патара, половину — Ксанф. Они, конечно, не обрадовались, но не посмели отказать. Слишком мало времени прошло после Ватии.

— Они получат свои деньги обратно. И быстрее, чем думают.

* * *

Весь пиратский город высыпал посмотреть на отъезд Цезаря, некоторые женщины открыто плакали. И даже Полигон прослезился.

— У меня больше никогда не будет такого пленника, — вздыхал он.

— Вот это правда, — улыбнулся Цезарь. — Твоя карьера закончилась, мой друг. Еще до весны я вернусь.

Как всегда, Полигон посчитал это очень потешным и засмеялся, стоя на песчаном узком берегу и глядя, как маневрирует корабль Цезаря, направляясь на запад. Было темно.

— Не останавливайся, капитан! — крикнул вожак пиратов. — Если остановишься, за твоей задницей последует мой эскорт!

И прямо из-за западного откоса горы появилась hemiolia, способная справиться со всем, что плавает по морям.

Но к рассвету она исчезла. Впереди была река, на которой стояла Патара.

— Теперь поговорим о финансах, — сказал Цезарь, глядя на капитана. — Я верну тебе те десять талантов, которые тебе пришлось выложить за свой корабль и команду.

Очевидно, капитан ему не поверил.

— Несчастливое плавание, — сокрушался он.

— Говорю тебе, что, когда все закончится, ты вернешься в Византий счастливым человеком, — повторил Цезарь. — А теперь высади меня на берег.

Его визит очень быстро закончился. Цезарь возвратился и стал ждать своего отъезда на следующий день после того, как лошади и мулы будут погружены на борт. С ним находились все его сопровождавшие. Цезарь был оживлен.

— Давай, капитан, поторопись!

— На Родос?

— На Родос, конечно!

Путь занял три дня с заходом в Тельмес в первую ночь и в Кавн — во вторую. Оба раза Цезарь не разрешил выгружать животных на берег.

— Я очень тороплюсь. С ними ничего не случится, — сказал он. — О, моя удача! Как всегда, помогла Фортуна! Благодаря моей славе добытчика флота я точно знаю, куда идти и с кем говорить, когда мы придем на Родос!

И действительно, не прошло и двух часов, как корабль встал на якорь, а Цезарь уже нашел всех людей, которых хотел видеть.

— Мне нужен флот из десяти трирем и около пятисот добрых парней, — обратился сенатор к группе родосцев, собранных в конторе портового инспектора.

— Для чего? — спросил молодой наварх по имени Лисандр.

— Чтобы сопровождать меня обратно на базу вожака пиратов Полигона. Я намерен захватить это место.

— Полигона? Тебе никогда не найти его нору!

— Я найду ее, — уверил Цезарь. — Ну же, дайте мне флот! Родос кое-что получит от этого.

Ни его энтузиазм, ни его уверенность не убедили родосцев согласиться на столь дикое мероприятие. Помог Цезарю получить десять трирем и пятьсот солдат его авторитет. Они знали его по прежним временам; к тому же его помнили по службе у Ватии. Когда Ватия прибыл, чтобы захватить царя Зеникета, тот сжег свой дом на горе Термесс. Равнодушный к тому, что казалось потерей несметного богатства, Ватия просто подождал, пока пепел остынет, просеял оставшееся и таким образом получил расплавленные драгоценные металлы. Если Ватия додумался до этого, то и его прежний легат, Цезарь, мог поступить таким же образом. Поэтому родосцы в конце концов решили: Цезарь стоит, чтобы поставить на него.

В последнюю ночь перед началом поиска норы Полигона флот встал на якорь в устье реки Патары. Цезарь отправился в город и реквизировал все пустые суда, которые будут идти за его флотом. И весь следующий день стоял на полуюте на своем корабле, неотрывно глядя на изрезанное бухтами побережье.

— Видишь ли, — сказал он капитану, — прежде чем Полигон покинул Патару, я знал уже достаточно, слушая разговоры пиратов, чтобы иметь представление о том, как выглядят бухты. Так что я понял, что назову бухтой, а что — нет. Я просто сосчитал все бухты.

— А я-то искал в море ориентиры — скалы определенной формы или гору странного очертания — и уже заблудился, — признался, вздохнув, капитан.

— Ориентиры обманчивы, память может предать. А вот я помню, сколько бухт видел ежедневно, — улыбнулся Цезарь.

— А вдруг ты сбился со счета?

— Не сбился.

Да, Цезарь не сбился. Бухта, в которой высадились на берег пятьсот солдат с Родоса, ничем не отличалась от других. Флот всю ночь стоял незамеченным западнее бухты, хотя, как оказалось, Полигон даже не выставлял дозора. Все его четыре галеры были втянуты в потайную впадину. Пират считал, что находится в полной безопасности. Но едва солнце поднялось, он и его люди уже стояли в цепях, предназначенных для их рабов.

— Ты не можешь сказать, что я тебя не предупреждал, — сказал Цезарь Полигону.

— Но меня еще не распяли, римлянин.

— Распнут. Распнут!

— Как ты нас нашел?

— Арифметика. Я сосчитал все бухты между Патарой и этой. — Цезарь обернулся, подзывая родосского наварха Лисандра. — Идем, посмотрим, какие богатства припрятал Полигон.

Оказалось — огромные. Не только зернохранилища были полны, но и другие продовольственные склады. Достаточно, чтобы прокормить весь Ксанф и Патару всю зиму и весну. Одно большое здание было набито бесценными тканями и пурпуром, столами из цитрусового дерева редчайшей структуры, золотыми ложами и изящными креслами. В другом громоздились целые сундуки монет и драгоценностей. Большая часть драгоценностей была египетского производства: фаянс, берилл, сердолик, сардоникс, ляпис-лазурь и бирюза. В одном небольшом сундуке, когда его открыли, обнаружилось несколько тысяч океанских жемчужин. Некоторые из них были размером с голубиное яйцо, другие — редкой окраски.

— Ничего удивительного, — сказал Лисандр. — Полигон хозяйничал в этих морях двадцать лет. Он любит запасы. Но я не знал, что он также плавал и между Кипром и Египтом.

— Потому что здесь есть океанский жемчуг и драгоценности?

— Такие вещи больше нигде не увидишь.

— А александрийцы на Кипре имели наглость сказать мне, что их плавание было безопасным!

— Они не хотят, чтобы чужаки знали их слабость, Цезарь.

— Это я скоро понял, — молвил Цезарь, довольный. — Ну, Лисандр, давай делить трофеи.

— Строго говоря, Цезарь, мы — твои агенты. Ты заплатишь нам за найм людей и кораблей, а трофеи принадлежат тебе, — сказал Лисандр.

— Только часть. Ни в коем случае не все, друг мой. Я не хочу, чтобы в Сенате мне задавали вопросы, на которые я не смогу ответить честно. Поэтому я возьму тысячу талантов в монетах для казны Рима, для себя — пятьсот талантов в монетах и горсть этих жемчужин, если мне будет позволено выбрать, какие я захочу. Оставшиеся монеты и все драгоценности я предлагаю доставить на Родос как его долю. Склад мебели и тканей можете продать. Но я хотел бы, чтобы реализованная сумма была потрачена на постройку храма на Родосе в честь моей прародительницы Афродиты.

Лисандр удивился:

— Очень щедро, Цезарь! Почему тебе не взять весь сундук жемчуга? Это может избавить тебя от финансовых затруднений на всю оставшуюся жизнь.

— Нет, Лисандр, только горсть. Как и любому, мне нравится быть богатым, но чрезмерное богатство может сделать меня скрягой.

Цезарь нагнулся и стал перебирать жемчужины. Двадцать темного и радужного цвета из Мертвого моря в Палестине, жемчужина размером с клубнику и такого же цвета и формы, дюжина цвета полнолуния, одна гигантская, с пурпуром внутри, и шесть идеальных жемчужин серебристо-кремового цвета.

— Вот! Ты знаешь, я не могу их продать, иначе весь Рим будет удивляться, откуда они у меня. Но я смогу подарить их женщинам при случае.

— Если ты будешь таким щедрым, о тебе всюду заговорят.

— Я не хочу, чтобы об этом говорили, Лисандр, серьезно! Моя сдержанность не значит, что я не могу быть щедрым. Это связано с моей репутацией и с клятвой, которую я дал: меня никогда не обвинят в вымогательстве или в краже собственности Рима. — Цезарь пожал плечами. — Кроме того, чем больше у меня будет денег, тем быстрее я их потрачу.

— А Патара и Ксанф?

— Возьми женщин и детей и продай в рабство. Доставь туда также все продовольствие, которое здесь хранится. От продажи рабов они получат значительно больше, чем потратили на выкуп, а продовольствие — это дополнительное вознаграждение. Но с твоего разрешения, я возьму еще десять талантов для капитана моего корабля. Ему тоже пришлось заплатить выкуп.

Положив руку на плечо Лисандра, Цезарь вывел его из здания.

— Корабли из Ксанфа и Патары будут здесь с наступлением сумерек. Могу я предложить, чтобы ты погрузил долю Родоса на твои галеры, прежде чем они прибудут? Я прикажу моим писцам составить полный каталог добычи. А ты под эскортом доставь в Рим деньги для казны.

— Как ты поступишь с пиратами?

— Погрузи их на корабли Патары и Ксанфа и передай мне. Я отвезу их в Пергам. Я не курульный магистрат, поэтому у меня нет полномочий совершать казни в провинциях. Это означает, что я должен доставить преступников к губернатору в Пергам и попросить его разрешения сделать то, что я обещал, — распять их.

— Тогда я погружу долю Рима на мои галеры. Это небольшой груз. Как только море очистится от пиратов — в начале лета, может быть, — я пошлю деньги в Рим с Родоса. — Лисандр о чем-то подумал. — Я направлю с тобой в Пергам четыре моих корабля в качестве эскорта. Ты дал Родосу так много, что родосцы будут рады оказать тебе любую услугу.

— Просто помни о том, что я сделал. Кто знает? Однажды мне может понадобиться услуга, — сказал Цезарь.

Пиратов отвели к берегу. Полигон, последний в бесконечной череде пленников, отдал Цезарь честь.

— Как эти парни любили роскошь! — сказал Цезарь, качая головой. — Я всегда думал, что пираты грязные, неграмотные и очень любят драться. Но эти люди были вежливы.

— Конечно, — сказал Лисандр. — Их свирепость преувеличивают. Как часто им приходится драться за то, что они грабят, Цезарь? Редко. Когда они сражаются, то это происходит под руководством их собственных военачальников, а те — способные вояки. Пираты меньшего калибра, такие как Полигон, не любят атаковать конвои. Они охотятся за беспомощными торговыми судами. Пиратов, которые плавают флотами, обычно можно встретить около Крита. Но когда ты живешь за стенами Солимы, как Полигон, ты считаешь себя в безопасности. Буквально как в независимом царстве.

— Родос мог бы сделать больше, чтобы покончить с их угрозой, — заметил Цезарь.

Но Лисандр, покачав головой, засмеялся:

— Обвиняй в этом Рим! Вот кто настоял, чтобы мы уменьшили состав нашего флота, когда Рим начал править восточной частью нашего большого моря. Он думал, что сможет поддерживать порядок везде, включая морские пути. Но Рим слишком скуп, чтобы тратить на это необходимые суммы. Сейчас Родосом управляет Рим. Поэтому мы делаем то, что от нас требуют. Если бы мы выступили самостоятельно, с достаточным флотом, чтобы ликвидировать пиратов, Рим вообразил бы, что высиживает собственного Митридата.

«И с этим не поспоришь», — подумал Цезарь.

* * *

Марка Юния Юнка не было в Пергаме, когда Цезарь дошел до реки Каик и встал на якорь в городском порту. Стоял конец марта по римскому календарю, и это означало, что зима еще не кончилась, хотя плавание вдоль береговой линии прошло без происшествий. Город Пергам, расположенный на высотах, выглядел великолепно, но даже с реки можно было рассмотреть следы снега и льда на крышах храмов и карнизах дворца.

— Где губернатор? В Эфесе? — спросил Цезарь у проквестора Квинта Помпея (по крови этот Помпей был ближе к Руфам, нежели к Помпеям).

— Нет, он в Никомедии. Я как раз собирался к нему. Тебе повезло, что ты застал нас здесь. Мы были очень заняты в Вифинии. Я вернулся, чтобы забрать некоторые легкие вещи для губернатора, — мы не ожидали, что в Никомедии климат теплее, чем в Пергаме.

— Там всегда теплее, — серьезно заметил Цезарь.

Он воздержался и не спросил проквестора провинции Азия, имелись ли у того более неотложные дела, чем прихватить губернаторское барахло.

— Кстати, Квинт Помпей, — продолжил Цезарь вежливо, — если хочешь, я доставлю губернатору его вещи. А тебе дам небольшое поручение, прежде чем ты уедешь. Видишь вон там корабли?

— Вижу, — сказал Помпей.

Его отнюдь не обрадовало то обстоятельство, что человек младше его по возрасту указывает, что он должен делать и чего не должен.

— На борту около пятисот пиратов, которых надо куда-то поместить на несколько дней. Я уезжаю в Вифинию получить официальное разрешение от Марка Юния распять их.

— Пиратов? Распять?

— Ну да. Я захватил пиратскую крепость в Ликии — с помощью десяти кораблей родосского флота, разумеется.

— Ты сам можешь остаться здесь и присмотреть за своими пленниками! — прервал его Помпей. — А я спрошу у губернатора!

— Мне очень жаль, Квинт Помпей, но это так не делается, — мягко возразил Цезарь. — Я — privatus. И был частным лицом, когда пленил их. Я должен лично увидеть губернатора. Ликия — часть его провинции, следовательно, я обязан объяснить ситуацию сам. Это — закон.

Соперничество двух воль продолжалось еще некоторое время, но сомнений не оставалось: победит Цезарь. И Цезарь отплыл в Никомедию на быстроходной родосской галере, оставив Помпея позаботиться о плененных пиратах.

Пока Цезарь ожидал в небольшой дворцовой приемной, когда у занятого многочисленными делами Марка Юния Юнка найдется время принять его, он с глубокой печалью отметил, что все вокруг изменилось до неузнаваемости. Позолота еще сохранилась, равно как фрески и прочие предметы искусства, которые нельзя удалить, не оставив явных следов, но некоторые знакомые и любимые статуи пропали из коридора и комнат вместе с несколькими картинами.

Уже темнело, когда Юнк быстро вошел в комнату, очевидно, успев пообедать до встречи с коллегой сенатором.

— Цезарь! Как я рад тебя видеть! В чем дело, почему ты здесь? — спросил губернатор, протягивая руку.

— Ave, Марк Юний. Ты был занят.

— Да, верно. Ведь ты знаешь этот дворец, как свою ладонь, да?

Слова прозвучали достаточно дружелюбно, но тайный смысл их был ясен.

— Поскольку это я сообщил тебе о смерти царя Никомеда, ты должен был это знать.

— Но ты не проявил достаточно любезности, чтобы подождать меня здесь.

— Я privatus, Марк Юний, частное лицо, я только мешал бы тебе. А губернатору лучше не мешать, когда у него очень важное дело. Такое, как, например, включение новой провинции в состав Рима, — сказал Цезарь.

— В таком случае что ты теперь здесь делаешь?

Юнк смотрел на своего гостя с явной неприязнью, вспоминая их споры в суде по делам об убийствах, где Цезарь почти всегда выигрывал.

— Меня захватили пираты у Фармакуссы два месяца назад.

— Ну что ж. Такое со многими случается. Полагаю, тебе удалось выкупиться, поскольку ты стоишь передо мной. Но я ничем не могу тебе помочь возместить твой выкуп, Цезарь. Однако если ты настаиваешь, я поручу направить жалобу в Сенат в Рим.

— Я сам смогу это сделать, — вежливо отозвался Цезарь. — Я здесь не для того, чтобы жаловаться, Марк Юний. Я здесь, чтобы просить твоего разрешения распять пятьсот пиратов.

Юнк вытаращил глаза:

— Что?!

— Как ты проницательно догадался, я себя выкупил. Затем в Родосе я реквизировал небольшой флот и несколько солдат, вернулся на базу пиратов и захватил ее.

— Ты не имел права это делать! Я — губернатор, это должен был сделать я! — взорвался Юнк.

— Пока я посылал бы сообщения в Пергам — я только что вернулся из Пергама, где оставил своих пленников, — и сюда, в Никомедию, Марк Юний, зима бы уже кончилась и Полигон исчез бы со своей базы, чтобы опять заняться разбоем. Я могу быть privatus, но я действовал, как подобает любому члену Римского Сената: я сделал все возможное, чтобы враги Рима не избежали кары.

Эта резкая тирада дала Юнку паузу, чтобы подобрать правильный ответ.

— Тогда, Цезарь, надлежит тебя похвалить.

— Я тоже так думаю.

— И ты просишь моего разрешения распять пятьсот крепких, здоровых мужчин? Я не могу этого позволить! Пленники теперь мои. Я продам их в рабство.

— Я дал им слово, что их распнут, — сказал Цезарь сквозь зубы.

— Ты дал им слово? — искренне поразился Юнк. — Они же изгои и воры!

— Мне все равно, будь они даже дикарями и обезьянами, Марк Юний! Я поклялся, что распну их. Я — римлянин, и мое слово — это мое обязательство. Я должен сдержать слово.

— Ты не должен был давать слова! Как ты сказал, ты — частное лицо. Я согласен, ты действовал правильно, обеспечивая наказание врагам Рима. Но моя прерогатива — решать, что сделать с пленниками. Они будут проданы в рабство. Не требуй другого решения.

— Понимаю, — сказал Цезарь. Глаза его потускнели, он встал.

— Одну минуту! — крикнул Юнк.

Цезарь посмотрел на него:

— Да?

— Я думаю, были трофеи.

— Да.

— Тогда где они? В Пергаме?

— Нет.

— Ты не можешь все взять себе!

— Я и не взял. Большую часть получили родосцы, которые дали корабли и солдат для карательной акции. Часть передана жителям Ксанфа и Патары, которые дали пятьдесят талантов для выкупа. Свою долю я посвятил Афродите, попросив, чтобы родосцы построили храм в ее честь. А доля Рима сейчас на пути в Рим.

— А моя доля?

— Я не знал, что тебе полагается доля, Марк Юний.

— Я — губернатор провинции!

— Трофеи были богатые, но не настолько. Полигон — это не царь Зеникет.

— И сколько ты послал в Рим?

— Тысячу талантов монетами.

— Действительно, добыча богатая.

— Для Рима — да. Для тебя — нет, — тихо сказал Цезарь.

— Как губернатор провинции, это я должен был послать долю Рима в казну.

— И насколько бы она уменьшилась?

— На долю губернатора!

— Тогда я предлагаю тебе, — улыбаясь, сказал Цезарь, — подать заявление в казну, чтобы тебе выделили губернаторскую долю.

— Я так и сделаю! Не сомневайся!

— Я и не сомневаюсь, Марк Юний.

— Я подам жалобу в Сенат на твое высокомерие, Цезарь! Ты взял на себя обязанности губернатора!

— Это правда, — согласился Цезарь, выходя из комнаты. — И хорошо, что я так сделал. Иначе казна обеднела бы на тысячу талантов.

* * *

Он нашел лошадь и поехал в Пергам по распутку. Бургунд и Деметрий едва за ним поспевали. Он мчался, не останавливаясь на отдых. Гнев, переполнявший Цезаря, подхлестывал его, заставляя забыть о головной боли и ноющих ногах. Прошло семь дней, как он покинул Пергам, — и вот он уже вернулся. За два дня до отхода родосских галер, которые еще находились в Геллеспонте.

— Все в порядке! — радостно крикнул он проквестору Помпею. — Надеюсь, ты уже поставил кресты! Я не терял времени!

— Поставил кресты? — удивленно переспросил Помпей. — Зачем мне ставить кресты для людей, которых Марк Юний собирается продать?

— Сначала он так и хотел сделать, — ответил, не задумываясь, Цезарь, — но после того, как я объяснил, что дал слово распять преступников, он меня понял. Так что давай делать кресты! Я уже два месяца назад должен был начать учиться у Аполлония Молона. Время летит, Помпей, так что давай, поторапливайся!

Проквестор поразился тому, что его подгоняют. Юнк никогда его не подгонял. Но он не в силах был все делать так быстро, чтобы Цезарь остался доволен. Поэтому Цезарь в конце концов сам купил лесоматериал на складе и заставил пиратов строить себе кресты.

— Делайте их на совесть, вы, подонки, потому что вы будете на них висеть! Нет ничего хуже, чем висеть несколько дней из-за того, что крест недостаточно крепок, чтобы ускорить смерть.

— Почему губернатор не продаст нас в рабство? — спросил Полигон, который не умел пользоваться инструментами и работа шла у него медленно. — Я был уверен, что именно так он и поступит.

— Ты ошибался, — сказал Цезарь, беря у него болты и начиная прикреплять перекладину к стволу. — Как тебе удалось добиться успешной карьеры пирата, Полигон? Ты безнадежно ни на что не способен!

— Некоторые люди, — сказал Полигон, опираясь на лопату, — делают очень успешную карьеру, будучи полностью некомпетентными решительно во всем.

Цезарь выпрямился. Крест был готов.

— Только не я! — объявил он.

— Я понял это некоторое время назад, — вздохнув, согласился Полигон.

— Давай, начинай копать!

— А эти для чего? — спросил Полигон, отдавая Цезарю свою лопату и указывая на кучу деревяшек.

— Клинья, — объяснил Цезарь, кидая землю. — Когда эта яма будет достаточно глубокой, чтобы выдержать вес креста и человека, висящего на нем, твой крест опустят в нее. Но земля здесь слишком рыхлая, и крест вертикально стоять не будет. Поэтому мы вобьем клинья у основания креста. Потом, когда работа будет сделана и ты умрешь, твой крест легко можно будет выдернуть, предварительно убрав клинья. Таким образом губернатор сможет сохранить все эти чудесные приспособления для позорной смерти для следующей партии пиратов, которых я захвачу.

— Ты не запыхался?

— Я могу одновременно работать и разговаривать. Иди сюда, Полигон, помоги мне опустить место твоего последнего упокоения… Ну вот! — Цезарь отошел назад. — А теперь сунь клин в яму, а то крест клонится.

Он положил лопату и поднял деревянный молоток.

— Нет, нет, с другой стороны! Со стороны наклона! Да, ты не инженер!

— Я могу не быть инженером, — усмехнулся Полигон, — но я устроил все так, что мой палач сам ладит мне крест!

Цезарь засмеялся.

— Думаешь, я не понял этого, да? Но каждая работа имеет свою цену. Это знает любой хороший пират.

Шутки кончились. Полигон был поражен:

— Цену?

— Остальным пиратам перебьют ноги. Они умрут быстро. Но для тебя я сделаю подставку для ног, чтобы вес твоего тела не тянул тебя вниз. Полигон, ты будешь умирать много дней.

Когда родосские галеры, сопровождавшие Цезаря из Никомедии, вошли в реку, ведущую в порт Пергам, гребцы ахнули. На Родосе, конечно, люди умирали — их даже казнили иногда, — но римское правосудие было родосцам чуждо. Родос был другом и союзником римского народа, а не римской провинцией. Поэтому зрелище пятисот крестов в поле, лежащем под паром между портом и морем, оказалось чудовищным. Поле мертвых людей — всех, кроме одного, вожака, чья голова была увенчана шутовской диадемой. Он все еще стонал и временами что-то выкрикивал.

Квинт Помпей остался в Пергаме, не желая уезжать, пока Цезарь не покинет город. Кресты напоминали лес, где деревья ничем не отличались друг от друга. Распятия людей, конечно, случались — к такой смерти обычно приговаривался раб и никогда свободный человек, — но чтобы в таком количестве… И все же вот они, аккуратные ряды крестов на равном расстоянии друг от друга. Строго организованная смерть. И тот, кто смог организовать и осуществить это за такое короткое время, был человеком, которого нельзя ни игнорировать, ни оставить руководить Пергамом, хотя и неофициально. Поэтому Квинт Помпей ждал, когда флот Цезаря отплывет в направлении Родоса и Патары.

* * *

Проквестор прибыл в Никомедию и нашел губернатора в очень хорошем настроении. Юнк обнаружил золотой слиток в темнице под дворцом и присвоил его, не зная, что это Цезарь и Ородалтис положили туда золото — специально, чтобы поймать губернатора за руку.

— Да, Помпей, ты очень хорошо поработал, и теперь Вифиния — часть провинции Азия, — великодушно молвил Юнк. — Поэтому я удовлетворю твою просьбу. Ты можешь называть себя Вифинским.

Поскольку это известие привело Помпея («Вифинского») в состояние экзальтации, почти равное состоянию губернатора, они решили устроить совместную трапезу, возлежа на обеденных ложах с приятным ощущением полного благополучия.

Юнк первым заговорил о Цезаре, но только после того как было поглощено последнее блюдо.

— Это самая высокомерная задница, какую я когда-либо встречал, — проговорил он, поджимая губы. — Отказал мне в доле трофеев, а потом имел безрассудство просить у меня разрешения распять пятьсот здоровых и крепких мужчин, которые дадут мне, по крайней мере, некоторую компенсацию, когда я продам их на рынке!

Помпей во все глаза смотрел на губернатора.

— Продать их?

— В чем дело?

— Но ведь ты приказал пиратов распять, Марк Юний!

— Я не приказывал этого!

Помпей («Вифинский») весь съежился.

— Дерьмо!

— В чем дело? — повторил Юнк, цепенея.

— Цезарь вернулся в Пергам через семь дней после отъезда к тебе и объявил, что ты дал согласие распять пленников. Я, признаюсь, был немного удивлен, но мне и в голову не пришло, что он солгал! Марк Юний, он распял их всех!

— Я не думал, что он посмеет!

— Он посмел! И с такой уверенностью! Он был так спокоен! Он обвел меня вокруг пальца, как глупого раба. Я даже сказал ему, что удивлен твоему согласию, но он смотрел на меня так спокойно, без тени вины! Правда, Марк Юний, я поверил каждому его слову. Кстати, от тебя не было ни одного замечания, которое опровергало бы его заявление, — ловко добавил Помпей.

Юнк был в ярости. Он даже заплакал.

— Этих людей можно было продать за два миллиона сестерциев! Два миллиона, Помпей! И он еще послал тысячу талантов в казну Рима, даже не известив меня предварительно об этом, не предложив мне доли! Теперь я собираюсь потребовать у казны губернаторскую долю, а ты ведь знаешь, какой это цирк! Мне повезет, если я получу решение, прежде чем родится мой первый праправнук! А он, fellator, наверное, присвоил тысячи талантов! Тысячи!

— Сомневаюсь, — сказал Помпей («Вифинский»), стараясь не смотреть на безутешного Юнка. — Я поговорил с капитаном родосских кораблей, и выяснил, что Цезарь действительно отдал все трофеи Родосу, Ксанфу и Патаре. Трофеи были богатые, но все же не египетские сокровища. Родосцы считают, что себе Цезарь взял очень мало, и кажется, это общее мнение. Один из его вольноотпущенников сказал, что Цезарю нравятся деньги, как и любому другому, но он слишком умен, чтобы ценить их выше своей политической карьеры. И сообщил мне с хитрой улыбкой, что Цезарь никогда не окажется привлеченным к суду за вымогательство. Оказывается также, что, еще живя на пиратской базе в ожидании выкупа, этот человек поклялся пиратам, что он распнет их. Будет трудно доказать, что он хоть что-то присвоил из пиратских трофеев, Марк Юний.

Юнк осушил глаза, высморкался.

— Я не могу доказать, что он взял что-то в Никомедии или где-нибудь еще в Вифинии. Но он взял! Он обязательно должен был взять! В свое время я знал добродетельных людей, но могу поклясться, что он — не из их числа, Помпей. Он слишком самоуверен, чтобы быть добродетельным. И слишком высокомерен. Он поступает так, словно ему принадлежит весь мир!

— По словам вожака пиратов, который считал Цезаря очень странным, он вел себя именно так. Словно ему принадлежит весь мир. В то время как на самом деле он был пленником. Ходил повсюду, всех оскорблял, и при этом с большим чувством юмора! С него потребовали выкуп в двадцать талантов, так это привело его в ярость! Он сказал, что стоит не меньше пятидесяти талантов, и заставил их назначить эту цену!

— Так вот почему он назвал пятьдесят талантов! Я заметил это и раньше, но был слишком зол на него, чтобы поймать его на этом, а потом забыл. — Юнк покачал головой. — Это, вероятно, объясняет все, Помпей. Этот человек сумасшедший! Пятьдесят талантов — это сумма выкупа за цензора. Да, я думаю, он сумасшедший.

— Или, вероятно, он хотел запугать Ксанф и Патару, чтобы они скорее собрали деньги, — сказал Помпей.

— Нет! Он сумасшедший, а сумасшествие проявляется в большом самомнении. И он всегда был таким. — Лицо Юнка стало злым. — Но его мотивы здесь ни при чем. Все, что я хочу, — заставить его заплатить за то, что он мне сделал! Я не верю! Два миллиона сестерциев!

* * *

Если у Цезаря и были какие-либо предчувствия касательно возрастающей враждебности к нему, которую провоцировали его поступки, он очень искусно скрывал их. Когда его корабль наконец встал на якорь у Родоса, он заплатил капитану, добавив очень щедрую награду, нанял удобный, но не претенциозный дом в окрестностях города и приступил к занятиям с великим Аполлонием Молоном.

Поскольку этот большой и независимый остров, ближайший к провинции Азия, был центром пересечения морских путей в восточной части Средиземного моря, его постоянно снабжали новостями и слухами, так что любой ученик из Рима не чувствовал себя отрезанным от родного города и был неплохо осведомлен о событиях в любой части римской империи. Таким образом, вскоре Цезарь узнал о письме Помпея в Сенат и о реакции Сената, и в том числе о том, что старшим консулом был назначен Лукулл. И еще ему сообщили, что в начале марта старший консул прошлого года Луций Октавий умер в Тарсе вскоре после прибытия в Киликию в качестве губернатора. Еще рано было ожидать решения Сената о его замене. Завещанный дар Вифинии очень понравился всем в Риме, от высших слоев до низших. Но, как Цезарь узнал на Родосе, не все хотели, чтобы эта новая земля стала частью провинции Азия. Спор еще не был окончен, но, несмотря на это, Юнку приказали ускорить официальное оформление ввода Вифинии в состав империи. И Лукулл, и Марк Котта, теперь консулы, хотели сделать Вифинию отдельной провинцией со своим губернатором, а Марк Котта жаждал получить этот пост на будущий год.

Однако больший интерес для родосцев представляли местные новости. Для них было важнее, что происходит в Понте и Каппадокии, нежели в Риме или Испании. Говорили, что после вторжения царя Тиграна в Каппадокию четыре года назад ни одного жителя не оставили в Эзебии Мазаке, так много людей царь вывез, чтобы заселить Тигранокерт. Каппадокийский царь, который при встрече не произвел на Цезаря впечатления, жил в ссылке в Александрии со времени вторжения, объясняя свой выбор места проживания тем, что Тарс слишком близок к Тиграну, а Рим слишком дорог для его кошелька.

Бродило много слухов насчет того, что царь Митридат занят мобилизацией новой, большой армии. Он страшно разозлился, когда до него дошла новость о том, что Вифиния завещана Риму. Но никто не знал подробностей, а Митридат очень недурно чувствовал себя в своих границах.

Марк Юний Юнк тоже внес свою лепту в общий хор слухов. О нем говорили, что он занимается вымогательством у некоторых наиболее важных римских граждан, проживающих в Вифинии, — особенно тех, кто обитает в Гераклее на Эвксине, и что в Сенат Рима были посланы официальные жалобы, утверждающие, что Юнк грабит страну, лишая ее величайших сокровищ.

Затем в начале июня всю провинцию Азия потрясло одно известие. Царь Митридат на марше! Он прошел по Пафлагонии и достиг Гераклеи, как раз на границе с Вифинией. В Рим полетела весть, что царь Понта намерен забрать Вифинию себе. Кровь, происхождение и географическая близость — все говорит в пользу того, что Вифиния принадлежит Понту, а не Риму, и царь Митридат не будет спокоен, пока Рим владеет Вифинией. Но в Гераклее огромная понтийская орда остановилась. Как всегда, послав вызов Риму, Митридат внезапно передумал и залег, ожидая, что предпримет Рим.

Марк Юний Юнк и Квинт Помпей («Вифинский») быстро вернулись в Пергам, где в основном строчили длинные отчеты Сенату и почти не пытались подготовить провинцию Азия для очередной войны с царем Понта. Из-за смерти Луция Октавия Киликия осталась без губернатора, и два легиона, расквартированные в Тарсе, не поспешили на помощь провинции Азия, а Юнк не позвал их. Те два легиона из бывших людей Фимбрии, которые находились в Эфесе и Сардах, были отозваны в Пергам и там и остались. Говорили, что Юнк намерен защищать свою шкуру, а отнюдь не Вифинию.

На Родосе Цезарь слышал все это, но в Пергам не поехал. Кажется, его больше волновали разговоры о том, что провинция Азия больше не хочет иметь никаких отношений с Митридатом, но и сражаться с ним не намерена — если только римский губернатор не издаст строгий приказ. А римский губернатор молчал. В квинктилий начнут собирать урожай в южной части провинции, а к секстилию урожай созреет и в северной. Но Юнк ничего не делал. Он и пальцем не пошевелил, чтобы запастись зерном на случай войны.

В секстилий пришло известие: Сенат поручил обоим консулам, Лукуллу и Марку Котте, вести дела с Митридатом. И вдруг Вифиния превратилась в отдельную провинцию с Марком Коттой в качестве губернатора, а Киликия отошла к Лукуллу. Никто не мог сказать, какая судьба ждет провинцию Азия, когда ее губернатор — лишь претор между нынешними двумя консулами. Обойденный Лукуллом и Марком Коттой, Юнк будет делать то, что ему скажут. Но Юнк не был человеком Лукулла. Он не был ни эффективным, ни безупречным деятелем. Для Юнка все складывалось плохо.

Вскоре Цезарь получил письмо от брата Лукулла, Варрона Лукулла.

Представь себе, Рим охвачен волнением. Я пишу тебе, Цезарь, потому что ты в данный момент не у дел, а мне необходимо сформулировать свои мысли в письменном виде. Я не веду дневника. И не могу подумать ни о ком другом, кому бы я мог написать. Я обречен оставаться здесь, в Риме, что бы ни случилось, разве что умрут оба консула, а поскольку старший консул — мой брат, а младший консул — твой дядя, никто из нас этого не хочет. Почему я обречен оставаться в Риме? Я выбран старшим консулом на следующий год! Замечательно, правда? Мой младший коллега — Гай Кассий Лонгин — хороший человек, я думаю.

Сначала несколько местных новостей. Ты, вероятно, слышал, что нашему общему другу Гаю Верресу удалось так подлизаться к электорату и многим чиновникам, что теперь он — городской претор. Но ты, наверное, не слышал, как ему удалось превратить эту обычно неблагодарную должность в крайне выгодную. После того как плутократ Луций Минуций Базил умер, не оставив завещания, его ближайший родственник — племянник Марк Сатрий — подал Верресу иск по делу о наследстве. Догадайся, кто оспаривал этот иск? Не кто иные, как Гортензий и Марк Красс, каждый из которых урвал у Базила неплохое состояние еще при жизни. Теперь они явились к Верресу и заявили: если бы Базил оформил завещание, он оставил бы эти состояния за ними. И Веррес поддержал их! Гортензий и Марк Красс отбыли богатыми, а несчастный Сатрий сделался бедным. А что касается Гая Верреса, — ну, ты же не думаешь, что он от доброты сердечной решил дело в пользу Гортензия и Марка Красса?

Конечно, каждый год среди наших десяти плебейских трибунов появляется какой-нибудь зануда. В этом году это Луций Квинтий. Ему пятьдесят лет, всего добился своими силами, любит рядиться, когда не обязательно быть в тоге, в длинное платье тирского пурпура. Отвратительно жеманные манеры и речь. Ни разу коллегия не смогла поработать целый день, потому что Квинтий разглагольствовал перед толпой на Форуме о восстановлении всех прав трибуната, а в Палате сосредоточил свой яд на моем брате.

Теперь Квинтий очень тихий и ведет себя лапушкой. Мой дорогой брат Лукулл очень хорошо поработал с ним, используя двойную атаку (как он выразился). Первая атака: Лукулл напомнил Квинтию, как прошлогоднего плебейского трибуна Квинта Опимия бросили собакам. А собаки — это Катул и Гортензий, которые обвинили Опимия в постоянном превышении власти и добились того, что он заплатил штраф, равный его состоянию. И разорившийся Опимий вынужден был уйти с политической арены. Вторая атака: Лукулл шепнул на ухо Квинтию, что если тот не заткнется и не угомонится, его тоже кинут Катулу и Гортензию, и тогда его точно оштрафуют на сумму, равную его состоянию. Не сразу, но спустя некоторое время это сработало.

Если ты думаешь, что, поскольку тебя нет, о тебе совершенно забыли, так это не так, мой дорогой Цезарь. Весь Рим только и говорит что о твоем небольшом приключении с пиратами и о том, как ты их распял вопреки приказу губернатора. Я слышу твой вопрос: «Как? Это уже известно в Риме?» Да, известно! И — нет, не известно, потому что Юнк об этом молчит. А вот его проквестор, Помпей, у которого хватило наглости прибавить прозвание «Вифинский» к своему ничем не примечательному имени, написал об этом всем, кому не лень. Очевидно, его целью было сделать Юнка героем, но таков каприз публики, что все — даже Катул! — считают героем тебя. Фактически поговаривали о том, чтобы вручить тебе морской венок в дополнение к твоему гражданскому, но Катул не готов зайти так далеко и напомнил почтенным отцам, что в тот момент ты был частным лицом, поэтому военная награда тебе не полагается.

В этом году пираты сделались предметом бурной дискуссии в Палате, и, пожалуйста, обрати внимание на слово «дискуссия». Потому ли это, что Филипп впал в состояние постоянной летаргии, или же потому, что Цетег большей частью отсутствовал на заседаниях, или потому, что Катул и Гортензий более заинтересованы в судах, чем в Сенате, — я не знаю. Но факт остается фактом: в этом году Палата не способна быстро принимать решения. Принять решение? О, это невозможно! Ускорить ход дел? О, невозможно!

Во всяком случае, в январе наш претор Марк Антоний добивался специального назначения, чтобы покончить с пиратами в Нашем море. Его главный довод в свою пользу заключался в том, что его отца, Оратора, тридцать лет назад тоже назначали для этой цели. Нет сомнения, морской разбой приобрел уже нешуточный размах. Сейчас, при дефиците зерна, мы должны защищать наши грузовые корабли с хлебом от востока до самой Италии. Однако большинство из нас разбирал смех при мысли, что Антонию — правда, не такому чудовищу, как его брат Гибрид, зато определенно дружелюбному и беспомощному идиоту — поручат такое серьезное дело.

Кроме этой бесконечной дискуссии, ничего не произошло. Только Метелл, старший сын Капрария (в этом году он претор), также посчитал это хорошей идеей и стал добиваться того же назначения. Когда лоббирование Метелла стало угрозой для Антония, он пошел — догадайся, к кому? Отказываешься? К Преции! Ты ее знаешь, это любовница Цетега. Цетег у нее под каблуком, причем до такой степени, что, когда лоббистам нужен Цетег, они бегут сначала к Преции. Можно лишь предположить, что она тайно мечтает о больших, здоровенных кретинах — самцах, а не интеллектуалах, потому что в результате эту работу получил Антоний! Козленок ушел с арены с травмированной самооценкой, но попомни мое слово, однажды он вернется. Цетег так рьяно поддерживал Антония, что Антоний получил неограниченные полномочия на воде и проконсульскую власть на суше. Ему предложили набрать легион пехотинцев, а флот он реквизирует в городских портах — везде, где побывает. В этом году это западная часть Нашего моря.

Конечно, жалобами, которые Палата начинает получать из портовых городов, можно пренебречь, но нам кажется, что Марк Антоний лучше умеет занимать деньги, чем ликвидировать пиратов. Пока их количество значительно меньше твоих пятисот! У него произошла небольшая стычка у берегов Кампании, которую он считает большой победой, но мы так и не увидели доказательств, вроде корабельных носов или пленников. Я считаю, что он просто погрозил кулаком острову Липара и наорал на Балеары. Но восточный берег Испании остается в руках пиратов — союзников Сертория, и Лигурия не укрощена. Большую часть своего времени и энергии (согласно жалобам)

Антоний тратит на бурную и роскошную жизнь. В будущем году, сообщил он Сенату в своем последнем послании, он перейдет на восточную часть Нашего моря, в Гифей в Пелопоннесе. Из этой базы он, по его словам, займется Критом, потому что там останавливаются все большие пиратские флотилии. А я думаю, потому, что в Гифее необыкновенный климат и есть очень красивые женщины.

А теперь о Митридате.

Новость о смерти царя Никомеда достигла Рима лишь в марте — кажется, из-за зимних штормов. Конечно, завещание было отдано на хранение весталкам, а Юнк самостоятельно приступил к введению Вифинии в состав провинции Азия, как только ты сообщил ему о смерти царя, так что Палата решила, что все идет, как нужно. Но почти сразу же после этой новости пришло официальное письмо от царя Митридата, который писал, что Вифиния принадлежит Низе, престарелой дочери царя Никомеда, и что он идет, чтобы посадить Низу на вифинский трон. Никто этого не принял всерьез. О дочери Никомеда уже много лет никто ничего не слышал. Мы послали Митридату резкий ответ, в котором отказывались санкционировать любого претендента на трон Вифинии и приказывали ему оставаться в пределах своего государства. Обычно, когда мы пинаем Митридата, он ведет себя, как улитка, и прячется в свою раковину, так что об этом деле больше никто не думает.

За исключением моего брата, то есть. Его нюх, отточенный годами жизни и борьбы на востоке, чуял приближение войны. Он даже пытался говорить в Палате о такой возможности, но был — не заглушён криком, нет — остановлен всеобщим храпом. На следующий год его провинцией будет Италийская Галлия. Когда он вытащил ее во время жеребьевки в первый день нового года, он был в восторге. До этого момента он очень боялся, что Сенат отберет у Помпея Ближнюю Испанию и отдаст ее ему. Вот почему он всегда так яростно выступал в пользу Помпея в Палате — он не хотел ехать в Ближнюю Испанию!

Во всяком случае, когда в конце апреля мы узнали, что Луций Октавий умер в Тарсе, мой брат попросил дать ему Киликию, а Италийскую Галлию поручить кому-нибудь из преторов. Он настаивал: грядет война с царем Митридатом. И какова же была реакция сенаторов на эти предостережения? Летаргия! Подавляемые зевки! Можно подумать, Митридат никогда не убивал восемьдесят тысяч наших сограждан в провинции Азия пятнадцать лет назад или не занимал всю провинцию, пока Сулла не выгнал его! Почтенные отцы дискутировали, дискутировали, дискутировали… Но не пришли ни к какому решению.

Когда пришло сообщение, что Митридат на марше и прибыл уже в Гераклею с тремястами тысячами войска, можно было подумать, что что-то должно случиться! Да ничего не случилось! Палата не могла прийти к единому решению, что нужно делать, не говоря уже о том, кого следует послать на восток. Во время очередной дискуссии Филипп встал и предложил передать командование на востоке Помпею Магну! Который (следует отдать ему должное) был очень заинтересован в восстановлении своей репутации, подпорченной в Испании.

Наконец мой дорогой Лукулл сделал то, за что сам себя презирал, — он пошел к Преции. Можешь себе представить, насколько его визит к этой женщине отличался от визита Марка Антония! Лукулл слишком высокомерен и упрям, чтобы подлизываться, и слишком горд, чтобы просить. Поэтому вместо дорогих подарков, томных вздохов или торжественных заверений в вечной любви и преданности он был очень решителен и деловит. Сенат, сказал он, состоит из дураков, и ему надоело тратить свои силы на болтовню в Палате. Он всегда слышал, что Преция умна и образованна. Понимает ли она, почему необходимо, чтобы кого-то послали к Митридату как можно скорее? И понимает ли она, что лучшим человеком для такой работы является Луций Лициний Лукулл? И если она понимает, то не могла бы она пнуть Цетега в задницу, чтобы он оторвал седалище от стула и сделал что-то в этой ситуации? Очевидно, Преции очень нравится, когда о ней говорят, будто она умнее и образованнее любого в Сенате (надо думать, что она и Цетега причисляет к этим ничтожествам), потому что она действительно так поддала Цетегу, что Палата сразу проснулась!

Италийскую Галлию отдали претору (пока еще имя не назвали), а Киликию — моему брату. С приказом идти на восток и принять дела у губернатора провинции Азия в первый день следующего года, не оставляя Киликии. Предполагалось, что Юнк задержится в провинции Азия и его срок будет продлен, но в этом ему было отказано. Он должен вернуться домой в конце года. Поступило так много жалоб на его поведение в бедной Вифинии, что Палата единогласно согласилась его отозвать.

В Италии находится только один легион солдат. Их вербовали и тренировали, чтобы послать в Испанию, но теперь они пойдут на восток с Лукуллом. Пинок Цетегу оказался достаточно силен: почтенные отцы выделили Лукуллу семьдесят два миллиона сестерциев, чтобы набрать флот, а Марку Антонию не предложили денег вообще. Марк Котта назначен губернатором новой римской провинции Вифиния. В его распоряжении находится вифинский флот, но кораблей мало: ему тоже не дали денег. К чему же мы пришли, Цезарь, когда женщина имеет власти больше, чем консулы?

Мой дорогой брат покрыл себя славой, отклонив те семьдесят два миллиона. Он сказал, что тех денег, которые еще Сулла зарезервировал в провинции Азия, хватит на его нужды. А флот он наберет в разных городах и округах провинции. Из собранной дани он заплатит за корабли. Поскольку денег в казне почти нет, почтенные отцы выразили моему брату искреннюю благодарность.

Теперь конец квинктилия, и Лукулл и Марк Котта отправятся на восток меньше чем через месяц. К счастью, по конституции Суллы вновь выбранные консулы являются по званию старше, чем городской претор, так что Кассий и я остаемся в Риме, который теперь на нашем попечении, а не на попечении этого ужасного Гая Верреса.

Это не крупномасштабное мероприятие, задействован только один легион. Экспедиция весь путь проделает морем, потому что летом это быстрейший путь. Быстрее, чем марш через Македонию. Я тоже думаю, что мой брат не хочет завязнуть в кампании западнее Геллеспонта, как Сулла в свое время. Он верит, что Курион способен справиться с вторжением Понта в Македонию: в прошлом году Курион и Косконий в Иллирии действовали одной командой и так успешно, что атаковали дарданов и скордисков, а сейчас Курион совершает набеги на бессов.

Лукулл должен прибыть в Пергам в конце сентября, и что случится после этого, я не знаю. Думаю, и Лукулл не знает.

И это, Цезарь, все на сегодня. Пожалуйста, напиши мне, какие новости ты услышишь. Не думаю, что у Лукулла будет время информировать меня обо всем!

Письмо заставило Цезаря вздохнуть. Дыхательные упражнения и риторика неожиданно потеряли для него интерес. Но он не получил вызова от Лукулла и сомневался, что тот когда-нибудь его позовет. Особенно если весь Рим судачит о его удаче с пиратами. Лукулл одобрил бы сам подвиг, но не того, кто его совершил. Ему нравятся вещи бюрократически аккуратные, официально четкие. Любитель приключений, частное лицо, присвоившее губернаторскую власть, не уживется с Лукуллом, хоть тот и поймет, почему Цезарь так поступил.

«Интересно, — подумал Цезарь на следующий день, — далеко ли желаемое от действительности? Может ли человек влиять на события силой своих невыраженных желаний? Или это дела Фортуны? Удача на моей стороне, я — любимец Фортуны. И вот оно, опять! Шанс! И этот шанс появился, когда нет никого, кто мог бы остановить меня. Никого, кроме таких, как Юнк, который не имеет значения».

Теперь Родос утверждал, что царь Митридат предпринял не одно вторжение, а целых три, и каждое из Зелы в Понте, где у царя имелся военный штаб и где он тренировал свои армии. Главный бросок Митридат возглавил сам. Триста тысяч пехоты и конницы двигались по побережью Пафлагонии по направлению к Вифинии при поддержке полководцев-кузенов Гермократа и Таксила, да еще флот из тысячи кораблей, большинство из них пиратские, под командованием наварха-кузена Аристоника. Второй бросок под командованием Диофанта, племянника царя, был нацелен на Каппадокию с конечной целью — Киликия. Здесь было задействовано сто тысяч войска. И наконец, третий бросок, тоже со ста тысячами, под командованием полководца-кузена Эвмаха и незаконного сына Гая Мария, Марка Мария, посланного Серторием к царю. Этой третьей группе было приказано пройти через Фригию и попытаться проникнуть в провинцию Азия через заднюю калитку.

Цезарь со вздохом пожалел, что Лукулл и Марк Котта не скоро получат это сообщение. Два легиона, принадлежавшие Киликии, уже плыли в Пергам под командованием Лукулла, оставив Киликию без защиты перед вторжением Диофанта. Так что поделать ничего нельзя, оставалось лишь надеяться, что события повернутся так, что Диофанту придется замедлить движение. Благодаря царю Тиграну в Каппадокии он встретит слабое сопротивление.

Два легиона бывших солдат Фимбрии сидели уже в Пергаме с трусливым губернатором Юнком, и было непохоже, что Юнк пошлет их на юг сражаться с Эвмахом и Марком Марием. Ему они самому нужны, чтобы обезопасить свое бегство, когда Митридат во второй раз, меньше чем через пятнадцать лет, займет провинцию Азия. Без сильного командира-римлянина народ провинции Азия не устоит. Сейчас конец секстилия, а Лукулл и Марк Котта будут в море по крайней мере еще один месяц, и этот месяц будет жизненно важным для провинции Азия.

«Больше никого нет», — сказал самому себе Цезарь.

Другая сторона личности Цезаря ответила:

«Но мне даже „спасибо“ не скажут, если я добьюсь успеха».

«Я делаю это не за „спасибо“, а ради собственного удовлетворения».

«Удовлетворения? Что ты имеешь в виду под удовлетворением?»

«Я должен доказать себе, что могу это сделать».

«Они не будут обожать тебя, как обожают Помпея Магна».

«Конечно, не будут! Помпей Магн — ничтожный пиценец, он никогда не будет представлять опасности для Республики. У него нет характера. У Суллы он был. И у меня он тоже есть».

«Но зачем рисковать? Все может закончиться привлечением к суду за измену, и бесполезно говорить, что нет никакой измены! И изменять-то никому не потребуется. Твои действия начнут толковать по-разному, но кто будут эти люди?»

«Лукулл».

«Вот именно! Он уже считает тебя прирожденным смутьяном, и этот твой поступок он поймет так же, даже если он и наградил тебя гражданским венком. Не поздравляй себя с тем, что ты поступил благоразумно и большую часть пиратских трофеев раздал, — ты все же взял себе состояние, о котором умолчал, а такие люди, как Лукулл, всегда будут подозревать тебя в сокрытии этого состояния».

«Даже если и так, я должен это сделать».

«Тогда постарайся сделать это как Юлий, а не как Помпей! Без суеты, без фанфар, без криков, а потом не раздувайся от гордости, даже если одержишь победу».

«Обычный долг ради удовлетворения».

«Да, обычный долг ради удовлетворения».

* * *

Цезарь позвал Бургунда.

— Завтра на рассвете мы отправляемся в Приену. Только ты, я и два самых надежных писаря. Каждому — лошадь и мула. Для меня — Двупалого и подкованную лошадь, и еще мула. Нам с тобой понадобится наше оружие и доспехи.

Долгие годы службы у Цезаря приучили Бургунда ничему не удивляться, поэтому он ничем не выдал своего потрясения.

— А Деметрий? — только и спросил он.

— Мы уезжаем ненадолго, поэтому он не понадобится. Кроме того, его лучше оставить здесь. Он болтлив.

— Мне нанять корабль?

— Найми корабль. Небольшой, легкий и быстроходный.

— Достаточно быстроходный, чтобы уйти от пиратов?

Цезарь улыбнулся:

— Вот именно, Бургунд. Одного раза вполне достаточно.

Путешествие длилось четыре дня — Книд, Минд, Бранхиды, Приена в устье реки Меандр. Никогда так не радовался Цезарь, плывя по морю на быстроходном беспалубном корабле с пятьюдесятью гребцами, опускающими весла в воду в такт барабанных ударов. Грудь и плечи гребцов были хорошо развиты многолетней греблей. Имелась еще и вторая команда гребцов. Они сменяли друг друга, не дожидаясь, когда устанут. Во время отдыха каждая команда ела и пила досыта.

Они достигли Приены на четвертый день. Было еще рано, и Цезарю удалось найти этнарха, который носил эфиопское имя Мемнон.

— Думаю, ты уже не будешь этнархом после того, как Митридата выгонят из провинции Азия, если только ты симпатизировал ему, — сказал Цезарь, отбросив всякие любезности. — Поэтому я должен тебя спросить: тебе нравится идея еще одного срока при Митридате?

Мемнона передернуло.

— Нет, Цезарь!

— Хорошо. В таком случае, Мемнон, я многого от тебя потребую, и в кратчайший срок.

— Я постараюсь. Что тебе нужно?

— Созови гарнизонную армию Приены и пошли людей в каждый город и общину, от Галикарнаса до Сард, чтобы там собрали народное ополчение. Мне нужно как можно больше людей и как можно быстрее. Четыре легиона, и каждый со своим командиром. Пунктом сбора будет Магнесия-на-Меандре на восьмой день, считая с сегодняшнего.

Мемнон просиял:

— Наконец-то губернатор начал действовать!

— Да, конечно, — согласился Цезарь. — Он назначил меня командующим гарнизонными армиями провинции Азия, но, к сожалению, из своего штата он больше никого не может выделить. Это значит, Мемнон, что провинция Азия вынуждена будет защищать себя сама. Нечего сидеть на месте и позволять римским легионам завоевывать всю славу.

— Не дождутся! — воскликнул Мемнон, воинственно сверкнув глазами.

— Я тоже так думаю. Хорошую местную гарнизонную армию, обученную по-римски и с римским вооружением, сильно недооценивают. Но после нашего ополчения, я уверен, все изменится.

— С кем мы сражаемся? — спросил Мемнон.

— С понтийским военачальником по имени Эвмах и испанским ренегатом по имени Марк Марий — он, кстати, вовсе не родственник моему дяде, великому Гаю Марию! — солгал Цезарь, который хотел, чтобы его войско сражалось уверенно, не страшась великого имени Мария.

Итак, Мемнон отбыл, чтобы организовать сбор гарнизонов провинции Азия, даже не спросив официального подтверждения полномочий Цезаря. Он даже не задумался: действительно ли Цезарь говорит ему правду. Когда Цезарь что-то требовал сделать немедленно, никто и не думал ни о чем его спрашивать.

В ту ночь после возвращения в свои комнаты в доме Мемнона Цезарь переговорил с Бургундом.

— Тебе не нужно оставаться со мной в этой кампании, старый друг, — сказал он. — И нечего протестовать, убеждая меня в том, что Кардикса перестанет с тобой разговаривать, если ты не будешь околачиваться рядом, чтобы защитить меня. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что более важное. Поезжай в Анкиру и повидайся там с Деиотаром.

— Это галатийский вождь, — кивнул Бургунд. — Я помню его.

— И он должен тебя помнить. Даже среди галлов Галатии нет таких крупных людей, как ты. Я уверен, он знает о передвижениях Эвмаха и Марка Мария больше, чем я. Но я посылаю тебя не для того, чтобы предупредить его. Я хочу, чтобы ты сказал ему, что я организую армию из гарнизонов провинции Азия и попытаюсь заманить понтийское войско к низовьям Меандра. Где-нибудь ниже по течению Меандра я надеюсь устроить им западню и разбить. Если я это сделаю, они отступят во Фригию, не успев перестроиться, чтобы потом вновь вернуться. Ты скажешь Деиотару, что у него никогда больше не будет лучшей возможности выгнать понтийский сброд. Пусть он их поймает во Фригии, пока они там переформировываются. Другими словами, скажи ему, что он будет действовать вместе со мной. Если я в провинции Азия, а он во Фригии хорошо выполним нашу работу, тогда в этом году ни в провинцию Азия, ни в Галатию уже никто не вторгнется.

— И как мне путешествовать, Цезарь? Я хочу сказать, в каком обличье?

— Я думаю, ты должен выглядеть как бог войны, Бургунд. Надень золотые доспехи, которые дал тебе Гай Марий, вставь в гребень твоего шлема самые большие пурпурные перья, какие сможешь найти на рыночной площади, и распевай какую-нибудь грозную германскую песню. Ори как можно громче. Если ты встретишь понтийских солдат, иди прямо сквозь них, словно их нет. Ты со своим несейским конем будешь воплощением ужаса для этих солдат.

— А после того как я увижусь с Деиотаром?

— Возвращайся ко мне, двигаясь по берегу Меандра.

* * *

Сто тысяч понтийцев, весной выступившие с Эвмахом и Марком Марием из Зелы, должны были, прежде всего, занять провинцию Азия и двигаться по более-менее прямому пути между Зелой в Понте и любой фригийской водной артерией, пересекавшей Галатию. Митридат не доверял Галатии. Там выросло новое поколение вождей, заменившее тех, кого царь Митридат умертвил на пиру почти тридцать лет назад, и власть Понта над Галатией была ненадежной. Потом следует покончить с этими чужаками галлами, но это сейчас не главное. Лучших людей Митридат оставил себе, а солдаты Эвмаха и Марка Мария были плохо обучены. Кампания в низовьях Меандра против дезорганизованных сообществ азиатских греков придаст войскам уверенности, закалит их.

В результате таких размышлений, направляясь в Пафлагонию, царь Понта решил держать при себе Эвмаха и Марка Мария и их армии. Он поздравил себя с тем, что так хорошо обеспечен для этой вылазки против Рима. В зернохранилищах Понта лежали два миллиона медимнов пшеницы, а один медимн давал два однофунтовых хлеба в день в течение тридцати дней. Поэтому одной только пшеницы Митридат имел достаточно, чтобы прокормить всех своих людей в течение нескольких лет. Поэтому ему было все равно, что он приведет в Пафлагонию лишних сто тысяч ртов. Незначительные детали, вроде вопроса, каким образом будет перевезено такое огромное количество зерна и другого продовольствия, его не волновали. Это дело его подчиненных. А Митридат просто считал, что они махнут волшебной палочкой — и все будет доставлено. В действительности эти наемники не умели и не могли придумать, как сделать то, что было естественным для любого римского префекта-снабженца, хотя ни одному римскому военачальнику и в голову не придет вести армию на большое расстояние без продовольствия.

Получилось так, что к тому времени, как Эвмах и Марк Марий отделили свою сотню тысяч солдат от трехсот тысяч, принадлежавших Митридату, продовольствия оставалось так мало, что царь был вынужден послать длинную цепь людей обратно за много миль, чтобы они на своих плечах принесли тяжелые корзины с хлебом и накормили армию (телеги с волами пройти по этой местности не могли). А это, в свою очередь, означало, что каждый раз определенный процент солдат-носильщиков оказывался обессиленным. Флот вез запасы в Гераклею, как сказали царю. И еще царю сказали, что в Гераклее положение улучшится.

Однако Гераклея предоставила недостаточную поддержку Эвмаху и Марку Марию. Главные силы они направили внутрь материка, к низовьям реки Биллей, а сами пересекли горный хребет и появились в долине реки Сангарий. В этой плодородной части Вифинии они хорошо поели за счет местных фермеров, но вскоре вошли в густо поросшее лесом нагорье, где были только небольшие обрабатываемые долины и отдельные участки распаханной земли.

Таким образом, неспособность прокормить сто тысяч солдат привела к тому, что Эвмах и Марк Марий разделились.

— Тебе не нужна вся армия, чтобы справиться с несколькими азиатскими греками, — сказал Марк Марий Эвмаху, — и определенно тебе не потребуется кавалерия. А я собираюсь оставаться на реке Тембрис с частью пехоты и всей кавалерией. Мы будем обрабатывать землю, заготавливать фураж и ждать новостей от тебя. Постарайся вернуться к зиме и привести с собой половину жителей провинции Азия в качестве носильщиков. От верхнего Тембриса до земель галатийских толистобогов недалеко, так что весной мы нагрянем на них и уничтожим. И в будущем году у нас будет очень много галатийской провизии.

— Не думаю, что царю, моему кузену, понравится, если он услышит, как ты умаляешь значение его военного похода, говоря о нем как о простом добывании продовольствия, — спокойно сказал Эвмах, который слишком боялся Митридата, чтобы высказывать свое недовольство.

— Царь, твой кузен, очень нуждается в хорошей римской тренировке, тогда он знал бы, как тяжело накормить так много людей на марше, — равнодушно отозвался Марк Марий. — Меня послали научить вас искусству ставить ловушки и устраивать рейды, но до сих пор все, что я делал, это командовал армией. В этом я мало что понимаю. Но у меня имеется здравый смысл. И мой здравый смысл говорит, что половина этого войска должна остаться где-то на реке, где достаточно ровная почва для земледелия, чтобы обеспечить себя питанием. Плохо, если царя раздражают разговоры о необходимости кормить армию! Если хочешь знать мое мнение, царь даже не живет там, где живем мы.

Еще больше времени было потрачено, пока Марк Марий менял место расположения, потому что Эвмах отказался уйти, пока не будет знать, где он может найти Мария по возвращении. Таким образом, наступил сентябрь, прежде чем Эвмах и около пятидесяти тысяч пехотинцев пересекли горы Дандим и достигли одного из притоков Меандра. Естественно, чем дальше вниз по течению шла армия, тем лучше были еда и фураж, — стимул продолжать кампанию, пока вся эта богатая часть мира не будет снова принадлежать царю Понта Митридату.

Поскольку большинство самых больших городов вдоль бесконечной реки были расположены на южном берегу, Эвмах перешел на ее северный берег, следуя по мощеной дороге, которая начиналась у города Триполь. Обещая солдатам, что им будет разрешено грабить, когда они займут провинцию Азия, Эвмах обошел Низу, первый большой город, который они встретили на пути, и продолжил путь вниз по течению в направлении к городу Траллы. Было невозможно удержать людей на марше в ровном строю, поскольку постоянно приходилось искать пропитание. Иногда им попадалось стадо молодых овец или стая жирных гусей, и тогда несколько сотен солдат бросались на них и преследовали, пока все до последнего животного не были пойманы и зарезаны. И тогда беспорядок в армии еще больше усиливался.

Приятное и спокойное продвижение по богатой земле было как праздник. Разведчики Эвмаха два раза в день сообщали одно и то же: все спокойно. «Это потому, — думал Эвмах с презрением, — что никакого сопротивления к югу от Пергама не существует!» Все римские легионы (даже те, которые находятся в Киликии) располагаются на окраинах Пергама, чтобы защитить драгоценную персону губернатора. Это уже было известно всем понтийским генералам, а Марк Марий подтвердил старые сведения, послав разведчиков в Каик.

Эвмах был так спокоен и чувствовал себя в такой безопасности, что даже не заволновался, когда однажды вечером его разведчики не появились с докладом в обычное время — за час до заката. Город Траллы был теперь ближе, чем оставшаяся позади Низа, мягкая волнистость долины делала извилистым русло реки Меандр. На поворотах вода блестела золотом лучей заходящего солнца. Вечерний свет падал на жнивье. Эвмах отдал приказ остановиться на ночлег. Никаких фортификаций построено не было, не наблюдалось никакого порядка в организации общего лагеря. Армия напоминала спустившуюся на землю стаю скворцов. Все это сопровождалось болтовней, пререканиями, перестановками.

Было еще достаточно светло, когда четыре легиона азиатских гарнизонов правильными римскими рядами выступили из теней, набросились на ужинавшую понтийскую армию и изрубили в куски не ожидавших нападения солдат. Хотя людей Эвмаха было в два раза больше, застигнутые врасплох, они не оказали сопротивления.

Имея лошадей и, по чистой случайности, оказавшись на дальней стороне лагеря, Эвмах и его старшие легаты бежали. Они скрылись, не заботясь о судьбе армии, и направились к реке Тембрис и к Марку Марию.

В тот год удача была не на стороне Митридата. Эвмах вернулся на Тембрис как раз когда Деиотар и галатийские толистобоги напали на Марка Мария и его половину войска. В основном это была кавалерийская стычка, так и не перешедшая в ожесточенное сражение. Сарматы и скифы, нанятые Митридатом, лучше сражались на открытом пространстве. Они плохо маневрировали на неровной долине верхнего Тембриса и погибали тысячами.

К декабрю остатки фригийской армии с боями отошли к Зеле под командованием Эвмаха. Марк Марий сам отправился искать Митридата, предпочитая рассказать царю о случившемся лично, а не в отчете.

* * *

Гарнизонное войско провинции Азия ликовало и вместе со всем населением долины Меандра несколько дней праздновало победу.

В своем обращении к войску перед сражением Цезарь делал ударение на то, что провинция Азия сама защищает себя, что Рим далеко и не может помочь, что сейчас судьба провинции целиком зависит от азиатских греков, живущих на этой земле. Обращаясь к солдатам на местном разговорном греческом, Цезарь хотел пробудить у них чувство патриотизма. В результате двадцать тысяч солдат Лидии и Карий, которых вел Цезарь, чтобы захватить лагерь Эвмаха, так воодушевились, что сражение послужило разрядкой напряжения. В течение четырех недель Цезарь обучал их, четыре недели внушал им сознание их собственной значимости, прививал им дисциплину — и результаты оказались такими, на которые он мог только надеяться.

— В этом году понтийцы больше не сунутся, — сказал он Мемнону на победном пиру в Траллах через два дня после поражения Эвмаха, — но на следующий год они могут прийти снова. Я научил вас, что делать и как это делать. Теперь люди провинции Азия должны защищать себя сами. Думаю, Рим будет так занят на других фронтах, что не будет ни легионов, ни военачальников для провинции Азия. Но вы теперь поняли, что можете постоять за себя.

— И этим мы обязаны тебе, — сказал Мемнон.

— Ерунда! Все, что вам действительно требовалось, — это чтобы кто-то подтолкнул вас. Мне повезло, что этим человеком оказался именно я.

Мемнон подался вперед.

— Мы намерены построить храм Победы как можно ближе к месту сражения, насколько позволит подтопляемая равнина. Говорят, есть небольшое возвышение на окраинах Тралл. Ты позволишь нам поставить твою статую в храме, чтобы народ не забыл, кто их возглавлял?

Даже если бы здесь присутствовал Лукулл и запретил бы это, Цезарь не отказался бы от такой удивительной чести. Траллы далеко от Рима. Это отнюдь не самый большой город провинции Азия. Вряд ли кто-нибудь из римлян его класса посетит храм Победы, который не сможет претендовать ни на древность, ни на большое искусство. Но для Цезаря эта честь означала очень многое. В возрасте двадцати шести лет у него будет своя статуя в полный рост, в регалиях полководца, стоящая в храме Победы. Потому что в двадцать шесть лет он привел армию к победе.

— Я был бы счастлив, — серьезно ответил он.

— Тогда завтра я пришлю к тебе Главка, чтобы он тебя обмерил. Он замечательный скульптор, работает в студиях в Афродисиаде, но, поскольку он в ополчении, он сейчас с нами. Я позабочусь, чтобы с ним был художник, который сделает несколько цветных эскизов. Тогда тебе не придется позировать, если возникнет необходимость находиться где-то в другом месте.

Да, у Цезаря имелись дела в другом месте. И главным делом было увидеть Лукулла в Пергаме, прежде чем новость о победе при Траллах достигнет его другим способом. Когда Бургунд вернулся из Галатии за семь дней до сражения, Цезарь смог послать гиганта-германца на Родос сопровождать двух писарей и его драгоценного Двупалого. В Пергам он отправился один.

Цезарь проехал сто тридцать миль, останавливаясь только для того, чтобы поменять лошадей. Он делал это довольно часто, чтобы перемещаться со скоростью десять миль в час днем и семь миль в час ночью. Дорога была хорошая, сделанная римлянами, и хотя луна была на ущербе, небо оставалось безоблачным. Удача ему сопутствовала. Покинув Траллы на рассвете на следующий день после победного пира, Цезарь прибыл в Пергам в тот же день через три часа после наступления темноты. Была середина октября.

Лукулл принял его сразу. Цезарь посчитал важным, чтобы при этом не присутствовал его дядя, Марк Котта, который тоже находился во дворце губернатора. И никакого признака присутствия Юнка.

Цезарь протянул руку для приветствия, но вежливый жест проигнорировали. Не предложил Лукулл Цезарю и сесть. Беседовали стоя.

— Что заставило тебя, Цезарь, так далеко уехать от места твоей учебы? Ты опять встретился с пиратами? — ледяным тоном осведомился Лукулл.

— He с пиратами, — деловито ответил Цезарь, — а с армией Митридата. Пятьдесят тысяч явились в низовье Меандра. Я услышал об этом, прежде чем ты прибыл на восток, и посчитал бесполезным сообщать об этом губернатору, которого информируют лучше, чем меня, но который не двинулся с места, чтобы защитить долину Меандра. Поэтому я заставил Мемнона из Приены созвать азиатскую гарнизонную армию, что, как ты знаешь, в его власти, если этого потребует Рим. И у него не было причины сомневаться, что я действую не от имени Рима. К середине сентября вожди местных городов Лидия и Кария собрали двадцать тысяч человек, которых я обучил, готовя к сражению. Понтийская армия вошла в провинцию в конце сентября. Под моим руководством азиаты победили Эвмаха возле города Траллы три дня назад. Почти все понтийцы были убиты или захвачены в плен, хотя самому Эвмаху удалось бежать. Я понимаю так, что с другой частью понтийской армии под командованием Марка Мария справится тетрарх Деиотар из толистобогов. Ты должен получить сообщение от Деиотара через несколько дней. Вот и все, — закончил Цезарь.

Длинное лицо Лукулла с холодными голубыми глазами не смягчилось.

— Думаю, этого достаточно! Почему ты не известил губернатора? Ты же не мог знать его планов.

— Губернатор — некомпетентный и корыстный дурак. Я уже это испытал на себе. Если бы он хотел все взять под контроль, — в чем я сомневаюсь, — он бы действовал очень медленно. И это я тоже знаю. Вот почему я не известил его. Я не хотел, чтобы он путался у меня под ногами.

— Ты превысил свои полномочия, Цезарь. Ты не имел права этого делать.

— Верно. Поэтому я ничего и не превысил.

— Здесь не соревнование в софистике!

— Было бы лучше, если бы это было соревнованием. Что ты хочешь от меня услышать? Я молод, Лукулл, но уже повидал более чем достаточно подобных людей, которых Рим посылает в свои провинции, наделяя властью. Я не считаю, что для Рима лучше, если такие люди, как я, будут проявлять слепое повиновение таким персонажам, как Юнк, Долабеллы или Веррес. Я знал, что сделать, и я сделал это. Я мог бы добавить, что сделал это, уверенный в том, что меня не поблагодарят. Я сделал это, зная, что меня будут ругать, вероятно, даже решат судить за небольшое предательство.

— По законам Суллы, малого предательства не бывает.

— Очень хорошо. За большое предательство.

— Почему ты пришел ко мне? Просить прощения?

— Да я скорее умру!

— Ты не меняешься.

— Во всяком случае, не становлюсь хуже.

— Я не могу простить того, что ты сделал.

— Я и не жду этого от тебя.

— Но все же ты пришел ко мне. Почему?

— Чтобы сообщить о случившемся командующему, как велит мне долг.

— Полагаю, ты говоришь о своем сенаторском долге, — сказал Лукулл, — хотя сообщить об этом нужно было также губернатору, а не только мне. Но я справедлив. Я понимаю, что Рим имеет повод быть благодарным за твои быстрые действия. В подобных обстоятельствах я, может, действовал бы так же. Если бы я был уверен, что не пренебрег властью губернатора. Для меня должность человека значительно важнее его качеств. Некоторые винили меня за то, что царь Митридат может начать эту третью войну с Римом, потому что я отказался помочь Фимбрии взять в плен Митридата в Питане и тем самым позволил Митридату спастись. Ты же, напротив, сотрудничал бы с Фимбрией под тем предлогом, что цель оправдывает средства. Но я не могу признать представителя незаконного римского правительства. Я считаю, что поступил правильно, отказав в помощи Фимбрии. Я поддержу любого римлянина, наделенного официальной властью. И наконец, я считаю, что ты очень похож на другого юношу с большими фантазиями, на Гнея Помпея, который называет себя Магном. Но ты, Цезарь, значительно более опасен, чем любой Помпей. Ты рожден для пурпура.

— Странно, — прервал его Цезарь, — я тоже так считаю.

Лукулл бросил на Цезаря испепеляющий взгляд.

— Не буду тебя обвинять, Цезарь, но и хвалить не стану. Очень кратко я сообщу в Рим о сражении при Траллах и опишу его как проведенное азиатскими гарнизонами под местным командованием. Твое имя упомянуто не будет. Я не возьму тебя в свой штат и не разрешу ни одному губернатору принимать тебя к себе.

Цезарь слушал с деревянным лицом и устремленным вдаль взглядом, но когда Лукулл резко показал ему на дверь, выражение лица Цезаря изменилось, стало упрямым.

— Я не настаиваю на том, чтобы меня упомянули в докладах как командира азиатских войск, но я категорически настаиваю на том, чтобы в докладе было указано, что я участвовал в кампании на Меандре. Если меня не упомянут, я не смогу считать это моей четвертой кампанией. Я намерен отслужить десять кампаний, прежде чем выдвину свою кандидатуру на квестора.

Лукулл удивленно посмотрел на Цезаря.

— Тебе не обязательно быть квестором! Ты уже в Сенате.

— По закону Суллы, я должен послужить квестором, прежде чем стать претором или консулом. А прежде чем стать квестором, я должен участвовать в десяти кампаниях.

— Многие выбранные квесторами никогда не участвовали в обязательных десяти кампаниях. Сейчас не время Сципиона Африканского и Катона Цензора! Никого не будет интересовать, в скольких кампаниях ты участвовал, когда твое имя появится в списках кандидатов в квесторы.

— В моем случае, — твердо сказал Цезарь, — кто-нибудь непременно сосчитает мои кампании. Мой образ жизни определен. Мне ничего не будет дано даром, и многое — вопреки жестокой оппозиции. Я стою над остальными, и я превзойду остальных. Но никогда, клянусь, я не пойду против конституции. Я буду подниматься по cursus honorum точно в соответствии с законом. И если в моем послужном списке будут десять кампаний, в первой из которых я заслужил гражданский венок, тогда я возглавлю список квесторов. И это единственное место в списке, приемлемое для меня после стольких лет пребывания сенатором.

Лукулл сурово смотрел на красивое лицо со знакомыми глазами — глазами Суллы — и понял, что должен остановиться.

— О боги, твоя самонадеянность не знает границ! Очень хорошо, я сообщу в донесении, что ты участвовал в этой кампании. Я упомяну также твое присутствие на поле боя.

— Это мое право.

— Однажды, Цезарь, ты переоценишь себя.

— Невозможно! — засмеялся Цезарь.

— Когда ты так говоришь, ты отвратителен.

— Не понимаю почему, если я говорю правду.

— Еще одно.

Готовый уже уйти, Цезарь остановился.

— Да?

— Этой зимой проконсул Марк Антоний переносит арену борьбы с пиратами с западного сектора Нашего моря на восток. Я думаю, он хочет сосредоточиться на Крите. Его штаб будет в Гифее, где уже усердно действуют некоторые его легаты. Марк Антоний должен собрать большой флот. Ты, конечно, наш лучший реквизитор кораблей, как мне известно из твоих действий в Вифинии, а также от Ватии Исаврийского. Родос дважды тебе обязан! Если ты хочешь добавить еще одну кампанию к твоему списку, Цезарь, тогда сразу отправляйся в Гифей. Твое звание — об этом я специально сообщу Марку Антонию — младший военный трибун. Ты будешь жить с римлянами в городе. Если я услышу, что ты набрал себе личный штат или каким-то образом превысил статус младшего военного трибуна, — клянусь тебе, Гай Юлий Цезарь, я отдам тебя под военный суд Марка Антония! И не думай, что я не смогу убедить его! После того как ты — родственник! — обвинил его брата, он вообще тебя не переносит. Конечно, ты вправе отказаться от назначения. Но это — единственная военная должность, которую ты можешь получить после того, как я разошлю несколько писем. Я — консул. Это значит, что моя власть выше любой другой, включая власть младшего консула, так что не ищи у него назначения, Цезарь!

— Ты забываешь, — тихо проговорил Цезарь, — что власть Марка Антония на море неограниченна. На море, я думаю, его власть превосходит даже консульскую.

— Тогда я позабочусь о том, чтобы никогда не оказаться в тех водах, где шныряет Марк Антоний, — устало отозвался Лукулл. — Иди, повидайся со своим дядей Коттой перед уходом.

— Как, ты даже не предложишь мне ночлега?

— Единственное ложе, которое я предложил бы тебе, Цезарь, принадлежало Прокрусту.

Через несколько минут Цезарь говорил своему дяде Марку Аврелию Котте:

— Я знал, что сражение с Эвмахом закончится для меня кипятком, но я и понятия не имел, что Лукулл зайдет так далеко. Вернее, я думал, что меня или совершенно простят, или будут судить за измену. А вместо этого Лукулл сосредоточился на личной мести, стараясь помешать моей карьере.

— Я не могу повлиять на него, — сказал Марк Котта. — Лукулл — автократ. Но ведь и ты такой же.

— Я не могу оставаться здесь, дядя. Мне приказано немедленно отправиться на Родос, чтобы потом переехать в Гифей. Правда, условия, поставленные твоим старшим коллегой, чрезвычайные! Я обязан отослать домой моих вольноотпущенников, включая Бургунда, мне нельзя жить ни в одном приличном месте.

— Удивительно! При наличии достаточно толстой мошны даже контубернал может жить, как царь, если захочет. А я думаю, — хитро заметил Марк Котта, — что после истории с пиратами ты в состоянии позволить себе царскую роскошь.

— Нет, я связан по рукам и ногам. Умно — выбрать Антония. Все Антонии от меня не в восторге, — вздохнул Цезарь. — Представь, определил меня в младшие военные трибуны! По меньшей мере я должен быть военным трибуном, даже если и не в результате выборов!

— Цезарь, если ты хочешь, чтобы тебя любили… О, проклятье! Что я тебе советую? Ты знаешь больше ответов, чем я — вопросов. Тебе и без меня отлично известно, как прожить свою жизнь. Если ты в кипятке, так потому, что ты сам, по своей воле, ступил в котел, притом с открытыми глазами.

— Признаю, дядя. Теперь я должен идти. Мне еще предстоит найти ночлег в городе, прежде чем все здешние хозяева запрут свои двери. Как поживает дядя Гай?

— Ему не продлили полномочий в Италийской Галлии на следующий год, несмотря на то что провинции необходим губернатор. Он долго служил. И рассчитывает на триумф.

— Желаю тебе удачи в Вифинии, дядя.

— Думаю, она мне понадобится, — ответил Марк Котта.

* * *

В середине ноября Цезарь прибыл в небольшой Пелопоннесский портовый город Гифей и узнал, что Лукулл времени зря не терял. Его появления уже ждали, имея четкий приказ назначить сенатора Цезаря младшим военным трибуном.

— Что же такого ты натворил? — спросил легат Марк Маний, который отвечал за обустройство штаба Антония.

— Досадил Лукуллу, — коротко пояснил Цезарь.

— Может, расскажешь подробнее?

— Нет.

— Жаль. Умираю от любопытства. — Маний шагал по узкой мощеной улице рядом с Цезарем. — Сначала покажу тебе, где ты будешь жить. Неплохое место. Два старых римлянина-вдовца по имени Апроний и Канулей занимают огромный старый дом. Очевидно, они были женаты на сестрах, уроженках Гифея, и вместе въехали в дом после того, как умерла и вторая сестра. Я сразу подумал о них, когда пришел приказ, потому что у них очень много свободного места и они будут баловать тебя. Смешные старые скряги, но очень хорошие люди. В Гифее ты пробудешь недолго. Я тебе не завидую — добывать корабли у греков! Но в твоих документах сказано, что ты в этом деле мастер, поэтому, думаю, ты справишься.

— Справлюсь, — улыбнулся Цезарь.

Сбор военных кораблей в Пелопоннесе оказался совершенно не скучным занятием, потому что позволял узнать многое из греческой классики. Был ли Пилос построен из песка? Действительно ли титаны возвели стены Аргоса? Возникало ощущение вечности Пелопоннеса. Он представлялся существующим вне времени, словно сами боги были ничтожны по сравнению с человеческими поколениями прежних обитателей этих мест.

Цезарь обладал способностью вызывать враждебное отношение к себе влиятельных римлян, но, когда он имел дело с простыми людьми, все менялось. Всю зиму он, не торопясь, собирал корабли, но все-таки достаточно быстро, чтобы Антоний не смог придраться. Не соглашаясь на обещания, лучший реквизитор брал на месте любой военный корабль, который попадался ему на глаза, а затем заставлял города подписывать контракты, в которых они гарантировали доставку вновь построенных галер в Гифей в апреле. «Марк Антоний, — думал Цезарь, — не будет готов выйти в море до апреля, поскольку не ждали, что он до марта покинет Массилию».

В феврале начали прибывать сопровождающие Великого Человека, и Цезарь — брови взлетели, губы дрожат в улыбке — смог лично наблюдать, как Марк Антоний проводит кампанию. Когда оказалось, что в Гифее нет подходящего места, где можно остановиться, окружение Антония настояло на постройке особой резиденции на берегу, с видом на Лаконский залив и красивый остров Кифера. В резиденции должны иметься пруды, водопады, фонтаны, бассейны для омовения, центральное отопление, а интерьеры отделаны привозным многоцветным мрамором.

— Это же до лета не закончить, — смеясь, сказал Цезарь Манию, — я уж думаю, не предложить ли Великому Человеку погостить у Апрония и Канулея.

— Ему не понравится, когда он увидит, что его дом не готов, — сказал Маний, который тоже находил ситуацию смешной. — Обрати внимание: отношение местных греков к тому, что их драгоценные городские фонды расходуются на это сибаритское гнездо, достойно похвалы. Потом, когда Антоний уедет, они будут сдавать его в аренду за огромные суммы всяким заезжим богачам.

— А я постараюсь разнести славу об этом сибаритском бельме, — сказал Цезарь. — В конце концов, здесь превосходный климат. Идеальное место для отдыха и лечения. Или для тайного участия в невыразимых пороках.

— Я бы хотел увидеть, как они будут получать обратно свои деньги, — сказал Маний. — Какая напрасная трата общественных ресурсов! Но этого я не говорил.

— А-а? — крикнул Цезарь, приложив к уху ладонь рупором, словно глухой.

Когда Марк Антоний прибыл, он увидел большую, надежно укрытую бухту, полную кораблей всех видов (Цезарь не гнушался даже торговыми судами, зная, что у Антония легион пехотинцев), и свою виллу, построенную только наполовину. Но ничто не могло испортить его хорошего настроения. Он пил неразбавленное вино и в таком количестве, что с тех пор, как покинул Массилию, он так и не протрезвел. Насколько могли видеть его пораженный легат Марк Маний и младший военный трибун Гай Юлий Цезарь, в представлении Антония кампания — это атаковать как можно больше женщин своим (как ходили слухи) грозным оружием. Победы сопровождались воплями женщин, протестующих против силы удара и размера тарана.

— О боги, что за некомпетентная скотина! — обратился Цезарь к стенам своей приятной и уютной комнаты в доме Канулея и Апрония. Он не отваживался высказать это кому-нибудь еще.

Конечно, Цезарь позаботился о том, чтобы Марк Антоний упомянул в сообщениях, что Цезарь собирает флот, так что когда в конце апреля пришло письмо от его матери, оно содержало приятную новость — милостивое освобождение от службы в Гифее с зачтением ему пятой кампании.

Старший дядя Цезаря, Гай Аврелий Котта, возвратившийся из Италийской Галлии в самом начале года, внезапно умер накануне своего триумфа. После себя — в числе многого другого — он оставил вакансию в коллегии понтификов, ибо много лет был старейшим действующим понтификом. И хотя Сулла решил, что коллегия должна состоять из восьми плебеев и семи патрициев, ко времени смерти Котты она уже состояла из девяти плебеев и только шести патрициев. Это произошло из-за желания Суллы наградить очередного отличившегося званием понтифика или авгура. Обычно смерть жреца-плебея означала, что коллегия заменяла его другим плебеем. Сейчас же, чтобы организовать состав в соответствии с указом Суллы, члены коллегии решили кооптировать патриция. И жребий пал на Цезаря.

Насколько могла догадаться Аврелия, этот выбор основывался на том, что ни один из Юлиев не был членом коллегии понтификов или коллегии авгуров со времени убийств Луция Цезаря (авгура) и Цезаря Страбона (понтифика) тринадцать лет назад. Все полагали, что сын Луция Цезаря заполнит вакансию в коллегии авгуров, но (сказала Аврелия) никто и не думал о Цезаре как кандидате в коллегию понтификов. Ее информатором был Мамерк. Он и сообщил Аврелии, что решение не было единогласным. Катул был против, равно как и Метелл, старший сын Капрария. Но после многочисленных истолкований знамений и консультации с книгами пророчеств кандидатура Цезаря победила.

Самой важной частью письма матери было известие от Мамерка: если Цезарь хочет закрепить за собой пост понтифика, ему лучше как можно скорее вернуться в Рим для посвящения и инаугурации. Иначе Катул может добиться, чтобы коллегия изменила свое решение.

Пятая кампания была записана в его послужной список, немногочисленные вещи уложены. Цезарь ни о чем не сожалел. Единственными людьми, по которым он будет скучать, были его хозяева, Апроний и Канулей, да еще легат Марк Маний.

— Хотя должен признаться, — сказал он Манию, — что я хотел бы увидеть резиденцию Антония во всем блеске.

— Быть понтификом намного важнее, — сказал Маний, который не очень понимал, кто такой на самом деле этот Цезарь. Манию он всегда казался практичным и непритязательным парнем, который умел делать все хорошо и не боялся работы. — Чем ты собираешься заняться после того, как будешь официально введен в коллегию?

— Попытаюсь найти какого-нибудь робкого пропретора, занятого войной, с которой он не может справиться, — сказал Цезарь. — Сейчас Лукулл — проконсул. Это означает, что он не может отдавать приказы другим губернаторам.

— Испания?

— Слишком часто упоминается в донесениях. Нет, я узнаю, нуждается ли Марк Фонтей в умном молодом военном трибуне в Заальпийской Галлии. Он — военный человек, а такие люди всегда чутко относятся к таланту. Ему все равно, какого мнения обо мне Лукулл, раз я могу работать. — Красивое лицо Цезаря вдруг стало жестким. — Но сначала главное. А главное — это Марк Юний Юнк. Я обвиню его в вымогательстве.

— Разве ты не слышал? — удивленно спросил Маний.

— Не слышал чего?

— Юнк умер. Он так и не вернулся в Рим. Кораблекрушение.

* * *

Он и был фракийцем, и не был им. В тот год, когда Цезарь покинул Гифей, чтобы стать понтификом, этому фракийцу исполнилось двадцать шесть лет, и он впервые появился на арене истории.

Происхождение его было недурным, хотя не блестящим. Его отец, грозный, как Везувий, житель Кампании, был одним из тех, кто обратился к претору в Риме согласно закону lex Plautia Papiria, принятому во время Италийской войны, и получил римское гражданство, поскольку не принадлежал к числу италиков, которые с оружием выступили против Рима.

Ничто в сельском детстве мальчика не могло объяснить его страсти к войне и ко всему военному, но отцу стало ясно: когда этому второму сыну исполнится семнадцать лет, он запишется в солдаты. Однако отец пользовался некоторым влиянием и смог добиться, чтобы мальчика назначили кадетом в легион, который Марк Красс набирал для Суллы, после того как он высадился в Италии и начал свою войну с Карбоном.

Мальчику нравился военный режим. Ему еще не исполнилось и восемнадцати, а он уже отличился в сражении. Его перевели в один из ветеранских легионов Суллы, и со временем он стал младшим военным трибуном. Когда после последней кампании в Этрурии ему предложили демобилизоваться, он решил присоединиться к армии Гая Коскония, посланной в Иллирию для подавления мятежей далматов.

Сначала ему очень понравилось место действия и стиль боевых действия, и к его растущему количеству военных наград добавились armillae и фалеры. Но затем Косконий завяз в осаде, которая длилась два года. Портовый город Салоны отказывался сдаваться и сражаться тоже не хотел. Для мальчика, который теперь уже превратился в молодого мужчину, эта осада была невыносимо скучной, напрасной тратой времени. Его путь был определен: он намерен сделать карьеру в армии. Гай Марий начал карьеру военным, а посмотрите, кем он стал в конце! А он месяц за месяцем сидит у этой неподвижной массы кирпича и черепицы, ничего не делая и не двигаясь с места.

Он просил перевести его в Испанию, его восхищали подвиги Сертория, но легат, командующий легионом, отказал ему. Скука нарастала. Он снова обратился с просьбой об Испании. И опять ему отказали. После этого удара поведение его ухудшилось. Он стал непокорным, принялся пить, без разрешения уходить из лагеря. Все это прекратилось, когда Салоны пали и Косконий стал сотрудничать с Гаем Скрибоном Курионом, губернатором Македонии, в большом походе с целью подчинить дарданов. Вот теперь это было похоже на дело!

Инцидент, который привел молодого человека к падению, был классифицирован как восстание, и легат, который не любил этого молодого человека, оказался тайным врагом. Молодого человека — вместе с несколькими другими — привлекли к военному суду Коскония. Его судили за преступление — мятеж. Суд признал его виновным. Если бы он служил во вспомогательных войсках или был неримлянином, приговором автоматически стали бы порка и казнь. Но он был римлянин и младший трибун и имел много наград за храбрость. Поэтому молодому человеку предложили два варианта. Конечно, он лишится гражданства. Но он мог выбрать порку и навсегда покинуть Италию или стать гладиатором. Разумеется, он выбрал судьбу гладиатора. Так он, по крайней мере, сможет вернуться домой. Родом из Кампании, он знал о гладиаторах все. Гладиаторские школы традиционно были сконцентрированы вокруг Капуи.

Вместе с семью другими мятежниками, которые приняли такое же решение, его посадили на корабль, отправлявшийся в Аквилею. Там их встретил агент и отправил в Капую для работы. Однако в его намерения не входило сообщать о своем прежнем статусе римского гражданина. Его отцу и старшему брату не нравились гладиаторские игры, они никогда не ходили на погребальные церемонии. Он мог жить очень близко от земель своего отца, а родственники даже знать об этом не будут. Для арены он взял себе другое имя, хорошее имя, короткое, звучащее по-военному: Спартак. Да, оно легко слетало с языка: Спартак. И он поклялся, что Спартак станет знаменитым гладиатором, его будут звать на бои по всей Италии, он превратится в местного героя Капуи, и девушки будут виснуть на нем, и его будут приглашать на такое количество обедов, что он не сможет с ними справиться.

На рынке в Капуе его купил ланиста, пропретор гладиаторской школы, хозяином которой был консуляр, экс-цензор Луций Марций Филипп. Внешность молодого человека была впечатляющей. Высокий, с сильно развитыми икрами, бедрами, грудью, плечами. Шея, как у быка, нежная кожа — словно загорелая кожа девушки, только с несколькими интересными шрамами. Красивый, светловолосый, сероглазый. В движениях видна грация. Держится по-царски. Ланиста, который заплатил сто тысяч сестерциев за него от имени Филиппа (который, естественно, не присутствовал на торгах — Филипп никогда не видел ни одного из пятисот своих гладиаторов, которых он так щедро сдавал в аренду), с первого взгляда на Спартака понял, что тот прирожденный гладиатор. Филипп не проиграет.

Существовали два стиля гладиаторской борьбы — фракийский и галльский. Глядя на Спартака, ланиста не мог решить, какому виду борьбы следует его обучать. Обычно ответ диктовали физические данные человека, но Спартак был так великолепен, что мог стать и тем, и другим. Однако у галлов было больше шрамов. Для них существовал большой риск получить увечья. А Спартак стоил дорого. Поэтому ланиста избрал для Спартака фракийский стиль. Чем дольше он будет оставаться красивым на арене, тем выше будет его цена при найме после того, как он начнет завоевывать популярность. У этого гладиатора прекрасная голова, и лучше, чтобы все ее видели. Фракиец не носил шлема.

Началось обучение. Будучи предусмотрительным человеком, ланиста, выбирая доспехи, позаботился о том, чтобы атлетическое совершенство Спартака не уступало его внешности. Доспехи его были из серебряных пластин с золотой чеканкой. Алая набедренная повязка поддерживалась на талии широким черным кожаным поясом для меча; на бедре висела кривая сабля фракийского кавалериста. Голени были защищены наголенниками, которые доходили до бедра, что делало фракийца менее подвижным, чем его противник-галл. Поэтому он должен быть более сообразительным и хорошо координировать движения, чтобы справиться со всеми этими хитрыми штуковинами. На правой руке — кожаный рукав, инкрустированный металлическими чешуйками, закрепленный ремнем через шею и грудь. Он защищал руку до суставов пальцев. Завершал экипировку небольшой круглый щит.

Спартак легко справлялся со всем. Конечно, он представлял собой загадку (семеро осужденных его товарищей были куплены в другие места). Он никогда не говорил о своей военной карьере, а то, что агент в Аквилее рассказывал в своем письме, звучало очень схематично. Спартак одинаково хорошо говорил по латыни и по-гречески, на диалекте Кампании. Он был умеренно грамотен, и он знал, что такое армия. Все это стало беспокоить ланисту, который предвидел осложнения. Спартак был слишком воином, даже на тренировочной арене с деревянным мечом и кожаным щитом. Первая рука, которую он сломал оппоненту в нескольких местах, могла быть ошибкой. Но когда число переломанных Спартаком костей вывело пятерых учителей гладиаторского искусства из строя на несколько месяцев, ланиста вызвал Спартака к себе.

— Послушай, — сказал он спокойно, — ты должен научиться думать о сражении на арене как об игре, а не как о войне. Это спорт! Этруски изобрели гладиаторские игры тысячу лет назад, и с тех пор это искусство переходит из поколения в поколение как почетная и очень квалифицированная профессия. Этот спорт существует только в Италии, больше нигде. Кто-то умирает, и его родственники устраивают игры, которые Ахилл изобрел для Патрокла, — торжественное соревнование атлетов.

Красивый молодой гигант слушал с равнодушным лицом. Но ланиста заметил, что пальцы его правой руки сжимались и разжимались, словно им не хватало меча.

— Спартак, ты меня слушаешь?

— Да, ланиста.

— «Доктор» — твой тренер, а не враг. Я скажу тебе, трудно найти хорошего учителя! Из-за твоего энтузиазма, направленного совершенно не туда, за последний месяц у меня вышли из строя пять учителей, и я не смогу их заменить. Где мне найти таких же хороших? Да, все они будут жить. Но двое из них уже не смогут работать! Спартак, ты не сражаешься с врагами Рима, и цель игры — не пролить ведра крови! Люди приходят смотреть спорт. Их интересуют выпады и отражение ударов, сила и грация бойцов, их навыки и ум. Зарубки, порезы и даже глубокие раны, которым довольно часто подвергаются гладиаторы, конечно, возбуждают аудиторию. Однако все эти люди явились в цирк не затем, чтобы увидеть, как два человека убивают друг друга, как они отрезают сопернику руки и ноги! Зрителей интересует спорт. Спорт, Спартак! Соревнование атлетов. Если бы аудитория жаждала полюбоваться, как убивают и калечат, она отправилась бы на поле боя — богам известно, у нас было более чем достаточно сражений в Кампании! — Он замолчал, посмотрел на Спартака. — Дошло это до тебя! Ты понял?

— Да, ланиста.

— Тогда или и тренируйся, как хороший мальчик! Трать свой пыл на брусья и деревянные манекены. А в следующий раз, когда ты встретишься с учителем, постарайся, чтобы мы увидели, как красиво ты размахиваешь в воздухе деревянным мечом. Я не желаю больше слышать хруст сломанных костей!

Поскольку Спартак был достаточно умен, чтобы понять мысль ланисты, некоторое время после их разговора он тщательно обращал внимание на ритуалы и следил за изяществом движений — ему это даже понравилось. Осторожные, опасливые преподаватели, которые встречались с ним на арене, с радостью увидели, что он больше не пытается сокрушить их члены, но старается запомнить разные фигуры боевого «танца», которые так будоражат толпу. Ланиста долго не мог поверить, что Спартак избавился от своей кровожадности. Но через полгода он все-таки внес своего проблемного гладиатора в список пяти пар, которые должны были драться на погребальных играх в Капуе. Так как это было местное представление, ланиста мог присутствовать сам, чтобы посмотреть, как Спартак ведет себя на арене.

Галл, который вышел против Спартака (они выступали третьей парой), ничем не уступал ему. Немного выше ростом, такого же великолепного телосложения. Нагой, за исключением небольшого куска материи, прикрывающей его гениталии, галл сражался прямым, обоюдоострым мечом, с очень длинным, слегка выпуклым щитом. Главным украшением его был великолепный шлем, серебряный, со щитками для защиты щек и шеи, украшенный стоявшей на хвосте эмалевой рыбой размером больше обычного плюмажа.

Спартак раньше никогда не видел галла, не говоря уж о том, чтобы разговаривать с ним. В таком огромном строении, каким была школа Филиппа, между собой общались только преподаватели, ланиста и соученики на одной стадии обучения. До боя Спартаку сказали, что этот его первый оппонент — опытный боец, он провел около четырнадцати схваток и пользовался большой популярностью в Капуе, где он обычно выступал.

Несколько секунд все шло хорошо, пока Спартак в своем неудобном облачении медленно кругами двигался вокруг галла, держась от него на расстоянии. Глядя на его красивое лицо и тело Геркулеса, некоторые женщины в толпе громко вздыхали и издавали звуки, похожие на поцелуи. Так возникало ядро будущей группы преданных фанаток Спартака. Но поскольку ланиста не позволял новичкам свиданий с женщинами, пока те не заслужат этого на арене, звуки поцелуев подействовали на Спартака и чуть отвлекли его внимание от галла. Он поднял свой маленький круглый щит немного выше положенного, и галл, метнувшись к нему, словно угорь, мгновенно нанес ему рану в левую ягодицу.

Этого оказалось достаточно. И это был конец галла. Так быстро, что никто в толпе ничего не увидел, Спартак повернулся на левой пятке и опустил свою кривую саблю на шею противника. Клинок вошел так глубоко, что перерезал позвоночный столб. Голова галла свесилась на сторону, упала на плечо и лежала там с глазами, полными ужаса, веки то опускались, то поднимались, а губы двигались, словно посылали поцелуй Спартаку. Послышались крики, визг, толпа задвигалась, словно взволнованное море. Кто потерял сознание, кто убегал, кого рвало.

Спартака увели в бараки.

— Ну все, хватит! — сказал ланиста. — Из тебя никогда, никогда не получится гладиатор!

— Но он ранил меня! — попытался оправдаться Спартак.

Ланиста покачал головой.

— Как такой умный человек может быть таким дураком? Дурак, дурак, дурак! С твоей внешностью, с твоими способностями ты мог бы стать самым знаменитым гладиатором во всей Италии, заработал бы себе денег, мне похвалу, а Луцию Марцию Филиппу — огромное состояние. Но в тебе этого нет, Спартак, потому что ты дурак! Такой умница и такой дурак! Сегодня же ты уедешь отсюда.

— Отсюда? А куда? — все еще сердясь, спросил фракиец. — Я должен отслужить свой срок!

— Ты дослужишь! Но не здесь. У Луция Марция Филиппа есть еще одна школа, не в Капуе, и туда я тебя отошлю. Это уютная небольшая школа — около сотни гладиаторов, около десятка учителей и самый известный в своем деле ланиста, Гней Корнелий Лентул Батиат. Старый варвар Батиат. Он из Иллирии. После меня, Спартак, ты увидишь, что Батиат — это чаша чистого яда.

— Я выживу, — спокойно сказал Спартак. — Мне ничего не остается.

На рассвете следующего дня крытый фургон приехал за высылаемым. Спартак быстро сел и обнаружил, когда засов с шумом затворил дверцу, что единственным сообщением между ним и внешним миром остались щели между плохо пригнанными планками. Он — пленник, который не мог даже видеть, куда его везут! Пленник! Это было так чуждо и ужасно для римлянина, что к тому времени, когда фургон въехал в очень высокие и грозные ворота гладиаторской школы Гнея Корнелия Лентула Батиата, пленник был в синяках, царапинах и почти без сознания, потому что всю дорогу бился об эти планки.

* * *

С тех пор минул год. Его двадцать пятый день рождения прошел в другой школе, а двадцать шестой — в школе, которую все обитатели называли Вилла Батиата. Никакого потакания на Вилле Батиата! Там находилось определенное количество людей, иногда оно чуть менялось, но в регистрационных книгах обычно записывали сто гладиаторов — пятьдесят фракийцев и пятьдесят галлов. Для Батиата они не являлись личностями. Только фракийцы и галлы. Все они пришли из других школ после какой-нибудь провинности, большей частью связанной с насилием или мятежом. Они жили как рудокопные рабы, разве что на Вилле Батиата их не сковывали цепями и хорошо кормили. Им было удобно спать, и разрешались свидания с женщинами.

Но по существу это было рабство. Каждый человек знал, что останется на Вилле Батиата до самой смерти, даже если выживет на арене. С возрастом, когда гладиатор уже не в состоянии больше выступать, он становился «доктором» или слугой. Этим гладиаторам не платили, интервалы между схватками были так коротки, что не позволяли ранам зажить, если дела требовали быстроты, — а у Батиата дела всегда развивались оживленно. Ибо цены в его школе были низкие, и приглашения приходили в основном от местных. Любой, у кого водились деньги и кто хотел почтить усопшего родственника, устроив погребальные игры, мог нанять пару гладиаторов Батиата.

Убежать с Виллы Батиата было практически невозможно. Внутри она была перегорожена на большое количество малых помещений, каждое окружено стенами и закрыто от других. Любое пространство, в котором передвигались гладиаторы, не соприкасалось с внешними стенами — огромной высоты, заканчивающимися железными загнутыми внутрь зубцами. Побег вне стен школы (во время выступлений) был тоже невозможен. Каждый гладиатор был прикован цепью за кисти и колени, на них были железные ошейники, их возили в тюремных фургонах без окон, а когда они шли пешком, их повсюду сопровождала группа лучников с небольшими составными луками и стрелами наготове. Только когда гладиатор вступал на арену, его освобождали от цепей, но лучники все равно стояли поблизости.

Как эта жизнь отличалась от жизни обычного гладиатора! Такому разрешали уходить из барака и приходить на ночь, его баловали и высоко ценили, он был идолом многих женщин и знал, что в банке у него копится приличная сумма. Он сражался не более пяти-шести раз в год и после пяти лет или тридцати схваток уходил в отставку. Даже свободные люди иногда становились гладиаторами, хотя в основном это были дезертиры или мятежники из легионов. И очень немногих присылали в школы уже рабами. Вся эта забота и баловство объяснялись тем, что тренированный гладиатор был очень дорогим капиталовложением, его необходимо сохранять, чтобы он был доволен и хозяин школы получал хорошую прибыль.

В школе Батиата все обстояло иначе. Ему было все равно, впервые человек вышел на арену или он борется уже десять лет. Жизнь на арене длилась, самое большее, десять лет. Это был спорт молодых. Даже Батиат не посылал на арену седеющих гладиаторов. Толпе и нанимателям его гладиаторы нравились ловкими, подвижными. Ушедший с арены в отставку гладиатор продолжал жить на Вилле Батиата. Печальная судьба, если учесть, что обычный гладиатор после отставки мог делать, что хочет и где хочет. Обычно он ехал в Рим или в какой-нибудь другой большой город и нанимался вышибалой, охранником или просто убийцей.

На Вилле Батиата царил строгий режим, оглашаемый боем по железному кругу. Расписание было нанесено краской на стене главного двора, где проводились тренировки, — очень высоко, чтобы нельзя было стереть. На закате сотню людей по семь-восемь человек запирали в каменные камеры, не имеющие связи друг с другом. Даже звук не проникал через стены. Каждый раз группы составлялись из разных людей, и ночью человек оказывался рядом с новыми людьми. После десяти дней его переводили в другую камеру. Батиат так искусно организовал перестановки, что новичку приходилось ждать целый год, прежде чем ему удавалось узнать половину состава. Камеры были чистыми, с большими, удобными кроватями и прихожей, где имелись ванна с проточной водой и много ночных горшков. Теплые зимой и прохладные летом, камеры использовались только от заката до рассвета. Днем домашние рабы убирали в них. С рабами гладиаторы не контактировали.

На рассвете гладиаторов будил звук отодвигаемого засова — и начинался день. В течение всего дня гладиатор общался с людьми, с которыми он предыдущей ночью делил камеру, но разговаривать им было запрещено. Каждая группа завтракала в окруженном стеной дворе непосредственно перед своей камерой. На случай дождя был предусмотрен навес. Затем гладиаторы тренировались, после чего учитель разделял их на галлов и фракийцев, если это было возможно, и заставлял сражаться деревянными мечами, с кожаными щитами. Затем следовал обед — мясо, очень много свежего хлеба, хорошее оливковое масло, фрукты и овощи по сезону, яйца, соленая рыба, бобовая каша, в которую макали хлеб, и сколько угодно воды. Вина, даже очень разбавленного, не подавали. После обеда они отдыхали в тишине два часа, а потом должны были полировать доспехи, мастерить что-нибудь из кожи, чинить сапоги или что-нибудь еще из хозяйства гладиатора. Каждый инструмент тщательно записывался за каждым из пользователей, и потом их собирали под наблюдением лучников. После тяжелой тренировки следовал легкий ужин — и наступало время, когда гладиатор встречался с новой группой своих товарищей.

Батиат держал сорок рабынь, чьей единственной обязанностью, кроме работы на кухне, было утолять сексуальные аппетиты гладиаторов, которых они посещали через две ночи на третью. Один гладиатор брал по очереди все сорок женщин. У каждой имелся свой номер. Когда наступала очередь их номеров, семь или восемь женщин отправлялись в камеру под эскортом, и каждая шла прямо к назначенной для нее кровати. Когда все заканчивалось, женщине не разрешалось оставаться в постели. Большинство гладиаторов были способны на три-четыре сеанса за ночь. Но каждый раз с новой рабыней. Хорошо зная, что в этом заключалась величайшая опасность возникновения симпатий, Батиат наладил наблюдение за камерами. Здесь внимательно следили, чтобы женщины всегда меняли партнеров и чтобы мужчины не пытались завести разговор.

Не вся сотня гладиаторов одновременно находилась на Вилле. От трети до половины их были в пути — упражнение, которое все ненавидели, поскольку условия не отличались комфортом и женщин не было совсем. Но отсутствие некоторых гладиаторов давало женщинам отдых — строго по списку. Батиат имел страсть к спискам и искусным перестановкам. Он также предоставлял отдых рабыням на последних месяцах беременности, чтобы родить детей. Затем они возвращались к своим обязанностям. Женщины старались не забеременеть или немедленно делали аборт. Каждого новорожденного ребенка сразу отбирали у матери. Если это была девочка, ее бросали в мусорную кучу, а если мальчик — относили к Батиату для осмотра. У него всегда находилось несколько женщин-клиенток, желающих купить мальчика.

Лидером среди женщин в школе была настоящая фракийка по имени Алусо. Она была жрицей племени бессов. Воинственная. В течение девяти лет она была проституткой у Батиата и ненавидела его сильнее, чем любой гладиатор в школе. Девочка, которую она родила в первый год на Вилле Батиата, в соответствии с культурой ее племени стала бы ее преемницей-жрицей. Однако Батиат не обратил ни малейшего внимания на отчаянную мольбу матери разрешить оставить себе ребенка. И девочку выбросили вместе с мусором. После этого Алусо приняла лекарство, и больше детей не было. Но она затаила гнев и поклялась самыми страшными богами, что Батиат умрет по кусочкам.

Все это означало, что Гней Корнелий Лентул Батиат был одним из самых педантичных людей в городе гладиаторов. Ничто не ускользало от него, ни одна мера предосторожности, ни одна мелочь не была упущена. И этим объяснялось, почему его школа для провинившихся гладиаторов была такой успешной. И еще причина крылась в личных способностях Батиата. Он никому не доверял, он считал, что никто ничего не может сделать лучше, чем он сам. Поэтому он держал у себя единственный ключ к каменной крепости, в которой хранились доспехи и оружие гладиаторов. Он лично вел все записи, он организовывал все поездки, он сам подбирал каждого лучника, раба, оружейника, повара, прачку, проститутку, «доктора» и помощника. Он вел счета. Только он один видел хозяина школы Луция Марция Филиппа, который никогда не посещал своего заведения, а заставлял Батиата приезжать в Рим. Батиат был единственным из старых работников Филиппа, кто пережил колоссальную встряску, которую несколько лет назад устроил Помпей. Батиат настолько поразил Помпея, что тот предложил ему стать главным управляющим Филиппа. Но Батиат только улыбнулся и отказался. Он любил свою работу.

* * *

Все же конец Виллы Батиата был близок, когда Спартак и семеро других гладиаторов возвратились из Ларина, где их нанимали в конце секстилия в год, когда Цезарь покинул Гифей и службу у Марка Антония, чтобы стать понтификом.

Ларин явился замечательным опытом для восьми гладиаторов, несмотря на то что их держали в тюремном фургоне и постоянно заковывали в цепи, за исключением времени, проводимого на арене. В конце прошлого года один из самых выдающихся людей Ларина Статий Альбий Оппианик был обвинен своим приемным сыном Авлом Клуентием Хабитом в попытке убить его. Суд состоялся в Риме. Выплыла ужасная история массового убийства, совершенного двадцать лет назад. Оппианик, как узнал весь Рим, был в ответе за убийство его жен, сыновей, братьев, родни, кузенов и других. И каждое убийство было совершено ради денег или власти. Друг сказочно богатого аристократа Марка Лициния Красса, Оппианик был почти оправдан. Привлекли плебейского трибуна Луция Квинтия, и была отложена огромная сумма на взятки сенаторскому жюри. Оппианика осудили исключительно из-за жадности человека, который должен был заплатить сенаторам, того самого Гая Элия Стайена, который оказался так полезен Помпею несколько лет назад. Он тогда еще взял себе девяносто тысяч сестерциев, когда Гай Антоний Гибрид нанял его заплатить девяти плебейским трибунам. Стайен был не способен честно выполнить бесчестное поручение. И теперь он присвоил деньги, которые Оппианик дал ему, чтобы подкупить жюри. Тем самым Стайен позволил осудить Оппианика.

В Ларине в основном судачили о преступлениях Оппианика, даже когда гладиаторы были приглашены в город для погребальных игр. В Ларине часто проводили погребальные игры — там было неспокойно. Поэтому пока гладиаторы, прикованные к столу во дворе местной гостиницы, трапезничали, они с интересом прислушивались к разговорам лучников. Хотя гладиаторам не разрешалось общаться между собой, конечно, они переговаривались. Время и большая практика научили их перекидываться краткими фразами, а массовое убийство представителей высших классов Ларина служило очень хорошим прикрытием.

Несмотря на огромные препятствия из-за одержимой дотошности Батиата во всем, Спартак — теперь уже ветеран арены, пробывший больше года на Вилле Батиата, — держал в руках нити заговора, целью которого был массовый побег и массовое убийство. Он наконец познакомился со всеми и узнал, как общаться с людьми, которых он не мог видеть месяцами. Если Батиат создал сложную сеть, которая не позволяла проституткам и гладиаторам лучше узнать друг друга, Спартак тоже изобрел такую же хитрую сеть, которая позволяла проституткам и гладиаторам передавать информацию и приносить комментарии. Более того, система Батиата позволяла Спартаку извлечь пользу из запрета прямого контакта. Это означало, что личности не могли часто сталкиваться друг с другом и догадаться, что именно Спартак является лидером грядущего восстания.

Он начал с того, что в начале лета прозондировал почву, и теперь, когда лето кончалось, его план определился. Все гладиаторы без исключения согласились в одном: если Спартак сможет организовать побег, они примут в этом участие. Проститутки — важная часть замысла Спартака — тоже поддержали идею.

Среди гладиаторов имелись два римских дезертира. Они не хуже Спартака разбирались в дисциплине и военном деле легионов. Методом перешептывания он назначил их своими заместителями при побеге. Они выступали за галлов, их имена для арены были Крикс и Эномай — зрителям не нравились латинские имена, которые напоминали им о том, что большинство их героев-гладиаторов на самом деле римские солдаты, объявленные вне закона. Случайно Крикс и Эномай оказались со Спартаком в Ларине — удача для Спартака, который смог назначить дату побега.

Они уйдут через восемь дней после возвращения из Ларина, сколько бы гладиаторов ни оказалось в это время на Вилле Батиата. Поскольку это будет первый день после рыночных, скорее всего, гладиаторов будет много. В сентябре Батиат обычно сокращал количество выступлений, потому что в это время он отдыхал и наносил свой ежегодный визит Филиппу в Рим.

Фракийка-жрица Алусо стала самым горячим союзником Спартака. После того как с планом согласились все, сокамерники Спартака решили с помощью других женщин устроить так, чтобы Спартак и Алусо провели целую ночь вместе. Еле слышным шепотом они обсудили все детали побега, и Алусо поклялась, что с помощью своих подруг будет вселять в мужчин уверенность в победе. С самого начала лета она воровала для Спартака кухонный инструментарий, да так ловко, что когда наконец заметили его отсутствие, то обвинили повара. Никто не подозревал о готовившемся восстании гладиаторов. Большой тесак мясника, небольшой нож для нарезания вареного мяса, бухта прочного шпагата, стеклянный кувшин, разбитый на осколки, крюк для подвешивания мясных туш… Скромный улов, но достаточный для восьми человек. Все это держалось в комнатах женщин, которые сами у себя прибирались. Но в ночь перед побегом женщины, которых направили в камеру Спартака, принесли все эти орудия, спрятав под едва прикрывавшую их наготу одежду. Алусо среди них не было.

Забрезжило утро. Восемь человек покинули камеру, чтобы позавтракать в своем дворе. Одетые лишь в набедренные повязки, они ничего не несли в руках, но в набедренные повязки засунули куски шпагата длиной фута в три. Лучника, «доктора» и двух бывших гладиаторов, которые теперь служили рабочими склада, задушили так быстро, что железная дверь камеры еще не успела закрыться. Спартак и его семь товарищей схватили с кроватей орудия и побежали к другим камерам, открывая двери ключом, найденным у лучника. Никто еще не успел сообразить, что происходит. Кто-то терял время и ворчал, что их так рано подняли, многие медлили, опаздывали, так что еще никто не успел покинуть камеру, когда среди них появились восемь молчаливых атлетов. Сверкнул тесак мясника, нож вонзился в грудь, кусок разбитого стекла резанул по горлу, и восемь кусков шпагата пущено в дело.

Все было проделано без слов, без крика, без предупреждения. Спартак и другие гладиаторы теперь освободили ряд камер и дворы перед ними. У кого-то из убитых нашли ключи. Открыли ворота, ведущие дальше, в лабиринт, и вот семьдесят человек, заключенных на Вилле Батиата, молча выбегают за пределы стен. На территории школы имелся сарай, где хранились топоры и всякие инструменты. Приглушенный шум голосов — и все полезное перешло в руки гладиаторов. В строительном плане школы теперь обнаружился изъян. Высокие внутренние стены, отгораживающие одну камеру с прилегающим двором от другой, скрывали от соседей происходящее рядом. Батиату следовало воздвигнуть смотровые башни и поставить в них лучников.

Тревога прозвучала, когда мятежники достигли кухонь, но было уже поздно. Овладев теперь всеми острыми инструментами, которые только подвернулись под руку, гладиаторы использовали крышки от котлов, чтобы защититься от стрел, и стали уничтожать всех, кто еще остался жив. Включая Батиата. Он планировал уехать на отдых еще накануне, но остался, потому что нашел в своих регистрационных книгах какое-то расхождение. Мужчины держали его в плену, не позволяя убить, пока не освободили всех женщин. Под наблюдением Алусо рабыни разорвали своего мучителя на части. Фракийская жрица с удовольствием съела его сердце.

И к тому времени, как поднялось солнце, Спартак и его шестьдесят девять товарищей захватили Виллу Батиата. Оружие разобрали, во все телеги впрягли волов или мулов. Еду из кухонь и все запасное вооружение погрузили в повозки. Главные ворота распахнулись — и немногочисленный отряд смело шагнул в мир.

Спартак хорошо знал Кампанию, и его планы не ограничивались захватом Виллы Батиата. Вилла стояла у дороги из Капуи в Нолу, на расстоянии семи миль от города. Спартак направился в Нолу. Пройдя немного, они наткнулись на колонну повозок и атаковали ее. Просто они не хотели, чтобы кто-нибудь сообщил властям, куда они пошли. К удовольствию всех, повозки оказались нагруженными оружием и доспехами для другой школы гладиаторов.

Вскоре кавалькада покинула главную дорогу и двинулась по заброшенной тропе на запад, по направлению к Везувию.

Одетая в чешуйчатую куртку лучника, с фракийской саблей, Алусо приблизилась к Спартаку, который шагал во главе колонны. Она смыла с себя кровь Батиата, но продолжала облизывать губы, мурлыкая, словно кошка, каждый раз, когда вспоминала, как ела его сердце.

— Ты похожа на Минерву, — сказал Спартак, улыбаясь.

Он не нашел причины осуждать Алусо за ее поступок с Батиатом.

— Впервые за десять лет я стала сама собой.

Она покачала большой мешок, свисающий с ее талии. В нем находилась голова Батиата, которую она хотела обработать, чтобы превратить череп своего врага в кубок, как было в обычае ее племени.

— Если хочешь, ты будешь только моей женщиной.

— Хочу, если я смогу принимать участие в твоих военных советах.

Они говорили по-гречески, поскольку Алусо не знала латыни. Они общались с легкостью людей, которым доставляло удовольствие просто ощущать общую радость быть свободными, идти без цепей и без надсмотрщиков.

* * *

Везувий сильно отличался от других гор. Он стоял один среди множества холмов Кампании, недалеко от Кратерной бухты, поднимаясь на три тысячи футов террасами, аккуратно засаженными виноградниками, фруктовыми садами, овощами, пшеницей. Почва здесь была жирная и плодородная. Еще на семь тысяч футов выше возделанных склонов возвышалась изрезанная скала, поросшая редкими деревьями, которые с трудом протиснули свои корни в расщелины. Там уже людей не было.

Спартак знал каждый дюйм этой горы. Владения его отца располагались на ее западной стороне, и они со старшим братом много лет играли среди скал верхнего пика. Поэтому он вел свой обоз все выше, пока не достиг чашеобразной впадины, расположенной высоко среди скал на северной стороне. Края впадины были крутыми. Трудно спускать вниз телеги, зато на дне этой впадины росла сочная трава и нашлось достаточно места для людей и животных. Желтые пятна серы виднелись на откосе, и тянуло неприятным запахом. Но это только говорило о том, что на здешних травах никогда не пасли скот и пастухи никогда не приводили сюда свои стада. Болтали, будто в этом месте водятся призраки, о чем Спартак не счел нужным сообщать своим спутникам.

Несколько часов он был занят тем, что организовывал лагерь, строил укрытия из планок разобранных тюремных фургонов. Женщины стали готовить еду, мужчины выполняли разные поручения. Но когда солнце зашло за западный край круглой впадины, вождь восставших созвал всех.

— Крикс и Эномай, встаньте по обе стороны от меня, — приказал он, — а ты, Алусо, как наша жрица и моя женщина, сядь у моих ног. Остальные расположитесь лицом к нам.

Он подождал, пока люди выполнят распоряжение, а затем поднялся выше Крикса и Эномая, вскочив на камень.

— В настоящий момент мы свободны, но мы никогда не должны забывать, что по закону мы — рабы. Мы убили наших сторожей и нашего хозяина, и когда власти найдут нас, нас уничтожат. Никогда прежде мы не могли собраться, как люди, и обсудить наши цели, нашу судьбу, наше будущее.

Он глубоко вдохнул.

— Во-первых, я никого не держу против воли. Те, кто хочет искать свой путь, вольны уйти в любое время. Я не требую клятв и церемоний присяги на верность мне. Мы были заключенными, мы чувствовали на себе цепи, мы были лишены привилегий, которыми пользуются все свободные люди, и наших женщин принуждали заниматься проституцией. Поэтому я вас ничем не связываю. Вот это, — он показал рукой на лагерь, — временное укрытие. Рано или поздно мы будем вынуждены покинуть его. Нас видели. Уже заметили, как мы взбирались на гору, и весть о нашем поступке скоро будет следовать за нами по пятам.

Гладиатор, сидевший на корточках в переднем ряду, — Спартак не знал его имени — поднял руку, желая что-то сказать.

— Я понимаю, что нас будут преследовать и обнаружат, — сказал этот человек, хмурясь. — Не лучше ли разойтись сейчас? Если мы рассеемся, каждый в своем направлении, некоторым из нас, по крайней мере, удастся спастись. Если мы останемся вместе, нас вместе и поймают.

Спартак кивнул:

— В том, что ты сказал, есть доля истины. Однако я этого не поддерживаю. Почему? Главным образом потому, что у нас нет денег, нет одежды, кроме той, что выделил нам Батиат, — а эта одежда сразу нас выдаст. У нас нет больше ничего, что бы нам помогло, кроме оружия, которое окажется опасным, если мы разойдемся. У Батиата не было наличных денег, ни одного сестерция. Но деньги жизненно необходимы. И я думаю, нам нужно оставаться вместе, пока мы не найдем их.

— И как мы можем это сделать? — спросил тот же гладиатор.

Улыбка Спартака стала печальной, но не утратила обаяния.

— Понятия не имею! — честно ответил он. — Если бы это был Рим, мы могли бы ограбить кого-нибудь. Но это Кампания, она полна осторожных крестьян, которые держат деньги в банке или закопанными там, где мы их никогда не найдем. — Он простер руки. — Я скажу вам, чего я хочу. Потом каждый сможет обдумать мои слова. Завтра в это же время мы соберемся и проголосуем.

Крикс и Эномай закивали. Заместители Спартака знали о его планах не больше, чем все остальные.

— Скажи нам, Спартак, — сказал Крикс.

Понемногу темнело, но казалось, Спартак, стоя на камне, концентрировал на себе последние лучи заходящего солнца. Да, он выглядел человеком, за которым стоит пойти. Решительный, уверенный, сильный, надежный.

— Вы все знаете имя Квинта Сертория, — начал он. — Мятежный римлянин, он выступил против системы, которая производит таких людей, как Батиат. Он обосновался в Испании и скоро пойдет на Рим, чтобы стать диктатором. Он считает, что Республика должна быть другой. Мы знаем это, потому что слышали, как люди об этом говорили, говорили всякий раз, когда нас посылали куда-нибудь сражаться. Мы узнали еще, что многие в Италии хотят, чтобы Квинт Серторий встал во главе Рима. Особенно самниты.

Он замолчал, облизал губы.

— Я знаю, что буду делать! Я собираюсь в Испанию, где присоединюсь к Квинту Серторию. Но если это вообще возможно, я привел бы к нему целую армию — армию, которая уже нанесла бы удары по Риму Суллы и его наследников. Я собираюсь набрать солдат среди самнитов, луканцев и других племен Италии, которые скорее хотят увидеть новый Рим, чем наблюдать, как их наследство превращается в ничто. Я буду искать и среди рабов Кампании. Я предложу им все гражданские права в Риме Квинта Сертория. У нас больше оружия, чем нам требуется, — если мы не завербуем дополнительных сторонников. И когда Рим пошлет против нас войска, мы победим их и заберем их оружие!

Спартак пожал плечами.

— Мне нечего терять, кроме собственной жизни, и я поклялся, что больше ни за что не вынесу такого существования, которое заставлял меня вести Батиат. Человек — и даже раб! — должен иметь право свободно общаться со своими товарищами. Он имеет право передвигаться в этом мире. Тюрьма — хуже, чем смерть. Я никогда не вернусь в тюрьму!

Он не выдержал и заплакал, а после нетерпеливо смахнул слезы.

— Я — человек, и обо мне узнают! Но все вы тоже должны сказать это! Если мы останемся вместе и сформируем ядро армии, тогда у нас будет шанс защитить себя и оставить заметный след. Если мы разойдемся, каждому из нас придется бегать, бегать, бегать — до конца дней своих. Зачем бегать, как загнанный олень, если мы можем идти, как люди? Почему не найти себе места в Риме Квинта Сертория, подготовив для него Италию? Почему не отправиться к Серторию, чтобы соединиться с ним, когда он пойдет на Рим? У Рима мало войск в Италии, мы это знаем. Кто из нас не слышал капуанцев, жалующихся, что их средства к существованию убывают, потому что солдатские лагеря пустуют? Кто остановит нас? Я был военным трибуном. Крикс, Эномай и многие из вас служили в легионах. Есть ли что-нибудь о формировании армии и управлении ею, что знают такие люди, как Лукулл или Помпей Магн, и чего не знаю я, или Крикс, или Эномай, или любой из вас? Армией управлять не трудно! Так почему бы нам не стать армией? Мы в состоянии побеждать! Никакие легионы ветеранов в Италии не остановят нас. Мы привлечем опытных солдат, самнитов и луканцев, которые боролись, чтобы освободиться от Рима. Мы сами будем обучать неопытных. Разве раб обязательно окажется неспособным к военной службе и не может стать храбрым солдатом? Армии рабов несколько раз приводили Рим на грань уничтожения и терпели поражение только потому, что их не возглавляли люди, которые знают, как сражается Рим. Их не вели римляне!

Спартак поднял над головой могучие руки, сжал кулаки и потряс ими.

— Я поведу нашу армию! И я приведу ее к победе! Я доставлю ее Квинту Серторию, увенчанную лаврами и с Римом у ее ног. — Руки опустились. — Подумайте о том, что я сказал, и больше не задавайте вопросов.

Маленькая группа гладиаторов и женщин промолчала, когда Спартак спрыгнул с камня, но смотрела на него горящими глазами. Алусо радостно улыбалась ему.

— Завтра они проголосуют за тебя, — сказала она.

— Да, думаю, проголосуют.

— Тогда пойдем со мной к роднику. Его надо почистить, если им будут пользоваться люди.

Как она понимала, что надо делать, Спартак не знал. Он со страхом наблюдал, как она шепчет свои заклинания, а потом копает отрубленной рукой Батиата в крошащейся стене с одной стороны горячего, вонючего фонтана, который прорывался из расщелины. И вдруг оттуда вырвался другой поток воды, холодной, вкусной, утоляющей жажду.

— Это знак, — сказал Спартак.

* * *

Через двадцать дней тысяча добровольцев собралась в котловине у вершины Везувия. Но для Спартака оставалось тайной, как люди узнали, где они, если он еще никого не посылал в окрестности. Приблизительно десятая часть вновь прибывших состояла из беглых рабов, но большинство все-таки были свободными людьми — самнитами. Нола находилась недалеко, и Нола ненавидела Рим. Ненавидели Рим и Помпеи, и Неаполь, и все другие партизаны Италии, которые боролись насмерть против Суллы, сначала в Италийской войне, потом на стороне Понтия Телезина. Пусть Рим считает, что сокрушил Самний, но этого, думал Спартак, записывая одно самнитское имя за другим, никогда не случится, пока жив хоть один самнит. Многие из них прибыли с доспехами и оружием — седовласые ветераны, которые плевались при одном упоминании имени Суллы или делали знак, ограждающий от дьявольского глаза, при разговоре о Цетеге и Верресе — паре, которая сожгла земли самнитов.

— Я хочу что-то показать тебе, — взволнованно сказал Крикс Спартаку.

Было утро последнего дня сентября. Спартак тренировал центурию рабов. Он поручил тренировку другому гладиатору, а сам отошел в сторону с Криксом, который нетерпеливо тащил его за руку.

— В чем дело? — спросил он.

— Лучше сам посмотри, — сказал Крикс, ведя Спартака к щели в стене кратера, дающей обзор северного склона Везувия.

Два самнита, стоявшие в дозоре, повернули взволнованные лица к Спартаку.

— Посмотри! — сказал один.

Спартак посмотрел. Внизу, под ним, на тысячу футов скалы верхней части горы имели мрачный вид. Еще ниже лежали аккуратно возделанные поля. И сквозь пшеничную стерню вилась колонна римских солдат, ведомых четверкой всадников в греческих шлемах и контурных кирасах офицеров высокого ранга. Отдельно, позади трех офицеров, ехал всадник с перекинутой через плечо и завязанной ритуальным узлом лентой — знаком власти — на сверкающей груди.

— Ну, ну! Они послали против нас, по крайней мере, претора! — усмехнулся Спартак.

— Сколько легионов? — с беспокойством спросил Крикс.

Спартак удивленно посмотрел на него.

— Легионов? Ты был одним из них, Крикс, ты должен был бы знать!

— Вот именно, я был в легионах. Когда ты внутри, ты не видишь себя со стороны.

Спартак усмехнулся, потрепал Крикса по волосам.

— Успокойся, там, внизу, не больше половины легиона — пять когорт самых зеленых солдат, что я видел. Заметь, как они топают вразброд. Не умеют держать строй. И, что важнее, их возглавляет такой же зеленый! Видишь, как он едет, позади своих легатов? Точный признак! Уверенный в себе полководец всегда впереди.

— Пять когорт? Это же по меньшей мере две с половиной тысячи!

— Пять когорт, которые никогда не служили в легионе, Крикс.

— Я просигналю общий сбор.

— Не надо, останься здесь, со мной. Пусть они думают, что мы их не заметили. Если они услышат горны и крики, они остановятся и разобьют лагерь. Но если они вообразят, будто подобрались к нам незаметно, этот идиот будет ползти вверх по склону до отвесных скал, пока не поймет, что лагерем он встать уже не сможет. К тому времени будет слишком поздно перестроиться и начать спускаться — всей этой массе придется отходить небольшими группами, выискивая удобное местечко. Болваны! Если бы они обошли нас с юга, они могли бы подойти по тропе прямо к нашей впадине.

Когда стемнело, Спартак уже не сомневался, что карательная экспедиция действительно состоит из необученных рекрутов. Их военачальником был претор по имени Гай Клавдий Глабер. Сенат приказал ему собрать пять когорт в Капуе, где он был проездом, и ходить с ними, пока они не найдут мятежников и не выгонят их из Везувиевой ямы.

К рассвету карательной экспедиции уже не существовало. Всю ночь Спартак посылал молчаливые группы вниз, на скалы. Некоторые даже спускались на веревках, чтобы убивать быстро и бесшумно. Действительно, эти рекруты оказались настолько глупы, что сняли доспехи и сложили оружие, прежде чем собраться у лагерных костров, которые выдавали места ночевок. И до того зеленым был сам Гай Клавдий Глабер, что посчитал местность лучшей защитой, нежели хороший лагерь. Ближе к рассвету некоторые проснувшиеся солдаты начали понимать, что происходит, и подняли тревогу. Началось паническое бегство.

И тогда Спартак ударил всей силой. Женщины с факелами освещали путь воинам. Половина войска Глабера была перебита на месте, другая убежала, побросав доспехи и оружие. И первыми среди беглецов были Глабер и его три легата.

Две тысячи восемьсот комплектов снаряжения пополнили запасы мятежников. Спартак велел своим гладиаторам переодеться в одежду легионеров, а обоз Глабера присоединил к своему. Добровольцы теперь потекли к нему потоком, и большинство из них были опытные солдаты. Когда их количество выросло до пяти тысяч, Спартак решил, что котловина Везувия уже не может служить им убежищем, и вывел оттуда свой легион.

Он точно знал, куда направляется.

* * *

Таким образом, получилось, что, когда преторы Публий Вариний и Луций Коссиний вывели два легиона рекрутов из лагеря в Капуе и направились по дороге в Нолу, они встретили хорошо построенное римское укрепление недалеко от опустошенной Виллы Батиата. Вариний, старший командир, обладал немалым военным опытом. Таким же был и Коссиний, его помощник. Одного взгляда на эти два легиона им хватило. Они пришли в ужас. Их рекруты совсем не обучены, и их основное обучение начнется только сейчас! В дополнение к трудностям преторов погода стояла холодная, мокрая и ветреная. К тому же какая-то инфекция распространилась среди солдат. Когда Вариний увидел искусную фортификацию у дороги на Нолу, он сразу понял, что она принадлежит мятежникам и что его люди не смогут атаковать ее. Вместо того чтобы штурмовать стены, он встал лагерем рядом.

Тогда еще никто не ведал ни имени вождя восставших, ни того, кем были мятежники. О них не знали ничего, кроме одного: они разгромили школу гладиаторов Гнея Корнелия Лентула Батиата (который в регистрационных книгах школы оказался пропретором), ушли на гору Везувий и к ним присоединились несколько тысяч недовольных самнитов, луканцев и рабов. От опозорившегося Глабера пришло известие, что мятежники теперь завладели их снаряжением и что ими командует опытный военный, человек, благодаря руководству которого восставшие запросто уничтожили пять когорт Глабера.

Однако тщательная разведка показала, что в лагере находились только тысяч пять и что часть их составляли женщины. Ободренный, Вариний развернул свои два легиона для боя на следующее утро. Он был уверен, что даже с больными, необученными солдатами одолеет восставших, потому что у него больше людей. А сильный дождь все не прекращался.

Когда сражение закончилось, Вариний не знал, винить ли в своем поражении тот ужас, который испытали его солдаты при виде мятежников, или болезнь, которая заставила многих легионеров сложить оружие и отказаться идти в бой, говоря, что они не могут, просто не могут этого сделать. Хуже всего было то, что Коссиния убили, когда он пытался сплотить потенциальных дезертиров, и что очень много оружия было взято мятежниками с поля боя. Смысла преследовать восставших не было, и они ушли под дождем в направлении к своему лагерю. Вариний повернул свою забрызганную грязью и деморализованную колонну и вернулся в Капую, где он честно все написал Сенату, не щадя ни себя, ни Сенат. «В Италии нет хорошо обученного войска, — писал он. — Хорошо обучены только мятежники».

Теперь он знал, какое имя может сообщить в отчете: Спартак, гладиатор-фракиец.

В течение шести рыночных интервалов Вариний обучал своих несчастных солдат, большая часть которых выжила в том сражении, но, казалось, не перенесет респираторного заболевания, которое все еще продолжало свирепствовать в их рядах. Командующий привлек несколько ветеранов-центурионов Суллы, чтобы они помогли обучать солдат, но не мог убедить их записаться на службу. Сенат посчитал благоразумным начать вербовку еще четырех легионов и уверил Вариния, что он найдет поддержку во всем, что решит предпринять. Четвертый претор из восьмерки этого года, Публий Валерий, был назначен старшим легатом Вариния. Один сбежал, один убит, один побежден… Да, четвертому претору не повезло.

Вариний посчитал, что теперь его люди достаточно обучены, чтобы начать операции в конце ноября, и повел их из Капуи, чтобы атаковать лагерь Спартака. Но в лагере никого не оказалось: Спартак тайком ушел. Это еще раз подтверждало, что этот «фракиец» — военный человек, обученный по римским правилам. Болезнь все еще преследовала бедного Вариния. Когда он вел свои два ослабленных хворями легиона на юг, он вынужден был беспомощно наблюдать, как целые когорты останавливаются для отдыха. Центурионы обещали догнать командующего, когда люди почувствуют себя лучше. Около Пицентии, как раз перед бродом через реку Силар, он наконец догнал мятежников. Но с ужасом увидел, что легион Спартака разросся до размеров целой армии. Их было пять тысяч меньше двух месяцев назад — и стало двадцать пять тысяч теперь! Не осмеливаясь атаковать, Вариний был вынужден смотреть на эту грозную силу с противоположного берега Силара и уйти по Попиллиевой дороге в Луканию.

Когда больные когорты догнали основные части армии Вариния, а больные начали поправляться, Вариний и Валерий стали совещаться. Преследовать мятежников до Лукании или возвращаться в Капую и провести зиму там, тренируя более многочисленную армию?

— Может быть, лучше дать бой сейчас, даже если их значительно больше? — сказал Валерий. — Или поступить умнее? За зиму мы сможем набрать достаточно людей и тогда весной сразимся с ними.

— Не думаю, что следует принимать какое-то решение, — сказал Вариний. — Сейчас мы должны преследовать их. К весне их число, без сомнения, увеличится вдвое — и каждый человек, который придет к ним, будет ветераном из Лукании.

Итак, Вариний и Валерий пошли по пятам за мятежниками, даже когда увидели, что Спартак свернул с Попиллиевой дороги и направился прямо в луканские горы. В течение восьми дней они следовали за Спартаком, встречая на пути лишь старые знаки их пребывания и каждую ночь возводя прочные лагерные укрепления. Тяжелая работа, но благоразумная.

На девятый день вечером начался тот же процесс строительства лагеря под ропот людей, которые были легионерами недостаточно долго, чтобы понимать необходимость безопасного лагеря. И пока они возводили земляную насыпь и копали траншеи, Спартак атаковал. Поскольку мятежников было больше и ими руководил более способный командир, Варинию ничего не оставалось, как отступить, бросив своего красиво украшенного общественного коня и большую часть своих солдат. Из восемнадцати когорт, с которыми он выступил из Капуи, в Луканию возвратились только пять. Снова форсировав Силар и войдя в Кампанию, Вариний и Валерий оставили эти пять когорт охранять брод под командованием квестора Гая Торания.

Оба претора вернулись в Рим, чтобы уговорить Сенат как можно быстрее обучить дополнительных людей. Ситуация с каждым днем становилась все серьезнее. Лукулл и Марк Котта застряли на востоке, Помпей действовал в Испании. И многие сенаторы чувствовали, что процесс вербовки — пустая трата времени. Италийский колодец высох. Затем в январе пришло известие, что Спартак вышел из Лукании с сорока тысячами людей, организованными в восемь вполне дееспособных легионов. На реке Силар мятежники убили бедного Гая Торания и уничтожили его пять когорт. Кампания находилась во власти Спартака, который, как говорилось в докладе, пытался убедить города самнитов перейти на его сторону и объявить Италию свободной.

Трибунам казны строго приказали прекратить жалобы и начать искать деньги, чтобы выманить ветеранов. Претор Квинт Аррий (который должен был заменить Гая Верреса на посту губернатора Сицилии) получил приказ поторопиться в Капую и приступить к организации настоящей, консульской армии из четырех легионов, усиленных, насколько возможно, ветеранами. Новые консулы, Луций Геллий Попликола и Гней Корнелий Лентул Клодиан, были официально назначены командующими в войне против Спартака.

* * *

Обо всем этом Спартак узнавал постепенно, когда вновь вошел в Кампанию. Поскольку его армия продолжала расти, он научился объединять ее на марше, формируя и тренируя новые когорты на ходу. Для всех было горем, когда Эномая убили во время успешной атаки на лагерь Вариния и Валерия, но Крикс все еще был жив. К тому же появлялись другие способные легаты. Общественный конь, принадлежавший Варинию, очень подошел верховному командующему. Он выглядел вполне эффектно. Каждое утро Спартак целовал коня в нос и гладил его длинную серебристую гриву, перед тем как прыгнуть в седло. Командующий восставших назвал своего коня Батиат.

Уверенный, что такие города, как Нола и Нуцерия, будут на его стороне, Спартак послал своих людей, чтобы те немедленно увиделись с их магистратами и объяснили, что вождь мятежников намерен помочь Квинту Серторию установить новую Италийскую Республику. Следовало попросить еще людей, материальной части и денег. Но людям Спартака твердо ответили, что ни один город Кампании не поддержит Квинта Сертория и Спартака, предводителя гладиаторов.

— Мы не любим римлян, — сказали магистраты Нолы, — и гордимся тем, что противостояли Риму дольше, чем любой другой город во всей Италии. Но не более того. Больше никогда. Наше процветание в прошлом, вся наша молодежь мертва. Мы не пойдем с вами против Рима.

Когда такой же ответ дала и Нуцерия, Спартак созвал небольшое совещание с Криксом и Алусо.

— Разграбь их, — посоветовала фракийская жрица, — покажи им, что для них лучше было бы присоединиться к нам.

— Я согласен, — сказал Крикс, — хотя у меня другой довод. У нас сорок тысяч человек, достаточно оружия, чтобы всех вооружить, и много еды. Но больше у нас ничего нет, Спартак. Прекрасно обещать нашим солдатам хорошую жизнь и достаток при правительстве Квинта Сертория, но, может быть, лучше дать им хоть что-то из этого достатка прямо сейчас. Если мы разграбим какой-нибудь город, который откажется перейти к нам, мы поселим страх в городах, до которых мы еще не дошли, а заодно порадуем наши легионы. Женщины, добыча — еще не родился тот солдат, кому не нравится грабить!

Раздраженный этим непонятным ему отказом, Спартак принял решение быстрее, чем это сделал бы прежний Спартак, догладиаторских дней. Тогда была совсем другая жизнь.

— Очень хорошо. Мы атакуем Нолу и Нуцерию. Скажи людям, чтобы были беспощадны.

И пощады никому не было. Глядя на результат, Спартак решил, что грабить — очень хорошее занятие. Нуцерия и Нола отдали казну, деньги, продукты, женщин. Если он продолжит грабеж, он сможет дать Квинту Серторию огромное состояние и целую армию! И если бы он это сделал, весьма вероятно, что Квинт Серторий, диктатор Рима, назначил бы Спартака, гладиатора-фракийца, своим командиром конницы.

Поэтому необходимо получить это огромное состояние, прежде чем покинуть Италию. К нему все еще продолжали приходить люди, они рассказывали о богатствах, скопившихся в тех частях Лукании, Бруттия и Калабрии, которые не были затронуты Италийской войной. Поэтому из Кампании мятежники направились на юг — грабить Консентию в Бруттии, а затем Фурии и Метапонт на берегу Тарентинского залива. К большой радости Спартака, все три города оказались потрясающе богаты.

Когда Алусо закончила обрабатывать череп Батиата, Спартак подарил ей лист серебра, чтобы покрыть полученную чашу. Но после Консентии, Фурий и Метапонта он велел ей выбросить серебро в мусор и заменить его золотом. И во всем этом крылось определенное искушение. Алусо мыслила как дикарка, но обладала страшной магией и постоянно находилась рядом с ним как талисман удачи. Пока Алусо будет рядом, он останется любимцем Фортуны.

Да, она была замечательная. Она умела найти воду, она чувствовала опасность, она всегда давала ему правильный совет. Она была беременна от него. Ее полные красные губы контрастировали с соломенными волосами, с дикими, бледными глазами белого волка. Голени и кисти рук Алусо были увешаны золотыми браслетами. Спартак считал ее идеальной, но не потому, что она была фракийка и он сам стал фракийцем. Они принадлежали друг другу. Она была олицетворением этой странной новой жизни.

В начале апреля Спартак направился в восточный Самний, уверенный, что здесь, по крайней мере, некоторые города присоединятся к нему. Но Эзерния, Бовиан, Беневент и Сепин — все отвергли его попытки привлечь их на свою сторону. «Мы не присоединимся к тебе, мы не хотим тебя, уходи!» И грабить там было нечего. Веррес и Цетег ничего после себя не оставили. Однако отдельные самниты продолжали вливаться в его армию, которая теперь стала насчитывать девяносто тысяч человек.

Спартак понял, что таким количеством людей управлять трудно. Хотя войско было организовано в настоящие римские легионы и обладало римским вооружением, Спартаку непросто оказалось найти достаточно способных легатов и трибунов, чтобы осуществлять железный контроль над солдатскими порывами, пьянством и ужасными ссорами, которые провоцировали женщины. И он решил, что настало время идти в Италийскую Галлию, Заальпийскую Галлию и к Квинту Серторию в Ближнюю Испанию. Не западнее Апеннин — он не хотел показываться где-нибудь вблизи Рима. Он пойдет по побережью Адриатики, через земли, которые яростно боролись против господства Рима над полуостровом, — по территориям марруцинов, вестинов, френтанов, южных пиценцев. И многие из них присоединятся к нему!

Но Крикс не хотел в Ближнюю Испанию. Не хотели туда и те тридцать тысяч, которые находились под его началом.

— Зачем так далеко? — спросил он. — Если то, что ты говоришь о Квинте Серторий, правда, тогда однажды он сам придет в Италию. Лучше, если он обнаружит нас прямо в Италии. Мы поставим пяту на шею Рима. Отсюда до Испании — пятьсот миль. Придется идти через дикие племена, для которых мы будем просто еще одной армией римлян. Мои люди и я — против того, чтобы покидать Италию.

— Если ты и твои люди против того, чтобы покидать Италию, — рассердился Спартак, — тогда оставайтесь в Италии! Какая мне разница? У меня почти сто тысяч войска, и это слишком много! Поэтому уходи, Крикс, и чем дальше, тем лучше! Забирай свои тридцать тысяч и оставайся в Италии!

Итак, когда Спартак и семьдесят тысяч людей — вместе с огромным обозом и сорока тысячами женщин, не говоря уже о детях — повернули на север через реку Тиферн, Крикс с тридцатью тысячами повернул на юг, в направлении к Брундизию. Был конец апреля.

* * *

Приблизительно в то же время консулы Геллий и Клодиан покинули Рим, чтобы забрать войско в Капуе. Квинт Аррий, экс-претор, сообщил Сенату, что четыре легиона новых солдат, набранных в Капуе, хороши, насколько это возможно. Он, правда, не мог гарантировать, что они уже годятся для сражений, но надеялся на это.

Когда консулы достигли Капуи, им сообщили о расколе между Спартаком и Криксом и о новом походе на север самого Спартака. Был разработан новый план. Квинт Аррий поведет один легион на юг, чтобы сразу покончить с Криксом. Геллий возьмет второй легион и будет следовать за Спартаком, пока Аррий не сможет присоединиться к нему. Клодиан возьмет два других легиона, быстрым маршем пройдет мимо Рима, потом повернет на восток, на Валериеву дорогу, и появится на Адриатическом берегу севернее войск Спартака. Затем два консула окружат Спартака и смогут сомкнуть клещи.

Через несколько дней пришли великолепные новости от Квинта Аррия. Хотя силы были в соотношении пяти к одному, он укрылся на горе Гарган в Апулии и внезапно напал на недисциплинированных, толкущихся людей Крикса, которых завел в ловушку. Сам Крикс и все его тридцать тысяч убиты, а уцелевшие были потом казнены. Квинт Аррий не планировал оставлять врага живым.

Геллию повезло не так. То, что Аррий сделал с Криксом, Спартак проделал с ним. Один легион Геллия рассеялся в панике, как только люди увидели огромные силы, которые надвигались на них. И хорошо сделали, как оказалось, ибо те, кто остался, были уничтожены. По крайней мере, они убежали, не побросав оружия и доспехов, так что, когда вновь соединившимся Аррию и Геллию удалось остановить их, у них имелось оружие и они могли (во всяком случае, теоретически) снова драться, не возвращаясь за экипировкой в Капую.

Направление, в котором ушли Аррий и Геллий после поражения, не имело значения для Спартака. Он сразу двинулся на север, желая встретиться с Клодианом, о планах которого его информировал пленный римский трибун. В Адрии на Адриатическом берегу две армии встретились с тем же результатом для Клодиана, что и для Геллия. Люди Клодиана в панике разбежались. Победив в обоих сражениях, Спартак продолжал идти на север, не встречая сопротивления.

Не видя никакой опасности, Геллий, Клодиан и Аррий собрали своих людей и попытались снова напасть на Спартака у Фирма. И снова они потерпели поражение. Спартак вошел в землю Галлии. Он перешел Рубикон и ступил на землю Италийской Галлии в конце секстилия и пошел по Эмилиевой дороге к Плаценции и к Западным Альпам. «Квинт Серторий, мы идем!»

Долина реки Пад была покрыта буйной растительностью, плодородная, снабжающая богатым фуражом, а городские зернохранилища — хлебом. Поскольку теперь Спартак систематически грабил города и получал хорошую добычу, он не внушал к себе любви граждан Италийской Галлии.

В Мутине, на полпути к Альпам, огромная армия повстанцев встретилась с губернатором Италийской Галлии, Гаем Кассием Лонгином, который храбро попытался заблокировать их продвижение одним легионом. Хоть это был и смелый поступок, он не мог увенчаться успехом. Легат Кассия, Гней Манлий, пришел через два дня с другим легионом из Италийской Галлии, и его постигла та же участь, что и Кассия. Оба раза, когда римские войска вступали в бой, это означало, что Спартак собирал свыше десяти тысяч комплектов оружия и доспехов на поле боя.

Последний римлянин, с которым Спартак говорил лично, был трибун, захваченный во время первого поражения Геллия, за несколько месяцев до этого. Ни в Адрии, ни в Фирме он не видел близко ни Геллия, ни Клодиана, ни Аррия. Но теперь, в Мутине, у него имелись два высокопоставленных римских пленника, Гай Кассий и Гней Манлий, и ему хотелось побеседовать с ними: самое время позволить парочке членов Сената увидеть человека, о ком говорят вся Италия и Италийская Галлия! Самое время Сенату узнать, кто он такой. Ибо он не намеревался ни убивать, ни задерживать Кассия и Манлия. Он хотел, чтобы они вернулись в Рим и доложили о случившемся лично.

Однако он держал их в цепях и позаботился о том, чтобы, когда их приведут к нему, он восседал на подиуме в белой тоге. Кассий и Манлий с удивлением смотрели на предводителя мятежников, но когда Спартак обратился к ним на хорошей кампанской латыни, они поняли, кто он такой.

— Ты — италик! — сказал Кассий.

— Я — римлянин, — поправил его Спартак.

Кассия нелегко было запугать. Его род был воинственным и очень жестоким, и если кто-то из Кассиев совершал военную ошибку, он не убегал с поля боя. И этот Кассий доказал, что он настоящий член своей семьи. Он поднял руку в оковах и погрозил кулаком большому, красивому человеку, восседающему на подиуме.

— Избавь меня от унижения, сними эти оковы — и ты будешь мертвым римлянином! — прорычал он. — Ты дезертировал из легиона, да? И оказался на арене фракийцем!

Спартак покраснел.

— Я не дезертир, — высокомерно ответил он. — Во мне ты видишь римского трибуна, который был несправедливо обвинен в мятеже в Иллирии. И ты считаешь свои оковы унижением? А чем, ты думаешь, я считал мои оковы, когда меня послали в школу такого червя, как Батиат? Одни оковы стоят других, Кассий, проконсул!

— Убей нас — и покончи с этим! — сказал Кассий.

— Убить вас? О нет, я не собираюсь этого делать, — улыбнулся Спартак. — Я сейчас освобожу вас. Но сначала вы почувствуете унижение рабских цепей. Затем вы вернетесь в Рим и расскажете Сенату, кто я, и куда направляюсь, и что я намерен делать, когда попаду туда, и кем я буду, когда вернусь сюда.

Манлий шевельнулся, словно хотел что-то сказать, но Кассий повернул голову и так посмотрел на Манлия, что тот затих.

— Кто ты? Мятежник. Куда ты идешь? К гибели. Что ты будешь делать, когда придешь туда? Гнить. Чем ты будешь, когда вернешься? Бессмысленным бесплотным духом, без материи и тени! — фыркнул Кассий. — Я буду счастлив все это доложить Сенату.

— Тогда передай Сенату это, пока хочешь это сделать! — огрызнулся Спартак, вставая и срывая с себя тогу.

Он стал с остервенением топтать ее, как собака, роющая землю задними лапами. Потом пнул ее ногой и сбросил с подиума.

— В моей армии восемьдесят тысяч солдат, все хорошо вооружены и обучены сражаться, как римляне. Большинство из них — самниты и луканцы, но даже рабы, которые пришли в мою армию, — храбрые люди. У меня добычи на тысячу талантов. И я иду, чтобы соединиться с Квинтом Серторием в Ближней Испании. Вместе мы разгромим армии Рима и полководцев в обеих Испаниях, а потом вернемся в Италию. У вашего Рима нет никаких шансов, проконсул! Еще до конца следующего года Квинт Серторий сделается диктатором Рима, а я стану начальником конницы!

Кассий и Манлий слушали это молча. Ярость, страх, гнев, замешательство, изумление сменялись на их лицах, и наконец, когда они поняли, что Спартак закончил свою речь, — веселье! Оба, закинув головы, расхохотались, а Спартак стоял, чувствуя, как краска медленно заливает его лицо. Что такого он сказал, что вызвало такой хохот? Они смеются над его смелостью? Они считают его сумасшедшим?

— Да ты дурак! — проговорил Кассий, вытирая выступивший от смеха слезы. — Ты — деревенщина! Ты — олух! Неужели у тебя совсем нет мозгов? Конечно, нет! Ты даже не задница римского полководца! Какая разница между твоей ордой и оравой дикарей? Никакой, и это чистая правда. Не могу поверить, что ты не знаешь, но ты действительно ничего не знаешь!

— Чего я не знаю? — спросил Спартак, бледнея.

Уже не было места гневу. Насмешки Кассия больше не злили вожака восставших. Спартаком овладел страх.

— Серторий мертв! Убит своим собственным старшим легатом Перперной прошлой зимой. В Испании больше нет повстанческой армии! Только победные легионы Метелла Пия и Помпея Магна, которые скоро возвратятся в Италию, чтобы расправиться с тобой и со всей твоей ордой дикарей!

И Кассий снова засмеялся.

Спартак не дослушал, он бросился вон из комнаты, зажав уши, и разыскал Алусо.

Мать сына Спартака, Алусо ничего не могла сказать, чтобы успокоить своего мужа. Он покрыл голову своим алым плащом, который подхватил с ложа, и плакал, плакал, плакал.

— Что мне делать? — спросил он ее, раскачиваясь всем телом. — У моей армии нет цели, у моих людей нет дома!

Волосы свисают над лицом, колени широко расставлены, она сидит на корточках, в руках чаша с кровью, где плавают костяшки пальцев и вызывающая суеверный страх оторванная рука Батиата. Алусо помешала кости, пристально посмотрела на них и что-то пробормотала.

— Большой враг Рима на западе мертв, — сказала она наконец, — но большой враг Рима на востоке еще жив. Кости говорят, что мы должны идти, чтобы соединиться с Митридатом.

О, почему он не подумал об этом сам? Спартак отшвырнул плащ, посмотрел на Алусо сквозь слезы.

— Митридат! Конечно, Митридат! Мы пойдем через Восточные Альпы в Иллирию, пересечем Фракию, пойдем к Эвксину и явимся в Понт. — Он вытер нос тыльной стороной ладони, вздохнул, дико посмотрел на Алусо. — Фракия — твоя родина, женщина. Ты хотела бы там остаться?

Она презрительно фыркнула:

— Мое место — с тобой, Спартак. Знают они это или нет, бессы — покоренный народ. Ни одно племя в мире не в состоянии противостоять Риму. Только великий царь Митридат это может. Нет, муж, мы не останемся во Фракии. Мы присоединимся к царю Митридату.

* * *

Одной из множества проблем, связанных с такой огромной армией, какая была у Спартака, являлась невозможность прямой связи со всеми солдатами и командирами одновременно. Спартак собрал всех и сделал все возможное, чтобы его сторонники и их женщины поняли, почему они должны повернуть обратно и по Эмилиевой дороге возвратиться в Бононию, откуда двинуться по Анниевой дороге на северо-восток, в Аквилею и Иллирию. Большинство не поняли ничего. Кто-то почти не слышал слов предводителя. Многие получили искаженную версию сказанного. Кроме того, большинство италиков боялись восточных монархов. Квинт Серторий был римлянин. Митридат был варвар, который ел италийских младенцев. Он всех сделает рабами.

Марш возобновился, на этот раз на восток, но по мере приближения к Бононии разногласия росли. Если Испания очень далеко, то где же находится Понт? Многие самниты и луканцы — а они составляли большинство — говорили на латыни и на осканском наречии, и очень немногие понимали по-гречески. Как они будут жить в таком месте, как Понт, не зная греческого?

В Бононии делегация легатов, трибунов, центурионов и рядовых — около сотни человек — пришли к Спартаку.

— Мы не уйдем из Италии, — сказали они.

— Тогда и я никуда не уйду, — отозвался Спартак, скрывая ужасное разочарование. — Без меня вы распадетесь. Римляне перебьют вас всех.

Когда делегация удалилась, он, как всегда, обратился к Алусо:

— Я побежден, женщина, но не чужой армией и даже не Римом. Они слишком боятся. Они не понимают.

Кости сложились не лучшим образом. Алусо сердито их раскинула, потом собрала и положила обратно в мешочек. Она не сказала ему, что они показали. Некоторые вещи лучше оставлять в умах и сердцах женщин, которые ближе к земле.

— Пойдем в Сицилию, — предложила она. — Тамошние рабы к нам присоединятся, как они делали уже дважды. Может быть, римляне позволят нам мирно занять Сицилию, если мы пообещаем продавать им достаточно зерна по низкой цене.

Фракийка не могла скрыть своей неуверенности. Спартак почувствовал это. На какой-то отчаянный момент у него возникла идея повести свою армию на юг и по Кассиевой дороге двинуться на Рим. Но потом разум взял верх, и он оценил здравомыслие предложения Алусо. Она права. Она всегда была права. Это должна быть Сицилия.

* * *

Стать понтификом — значит войти в высший состав политической власти в Риме. Авгурство было на втором месте. Имелось несколько семей, которые очень ревностно охраняли и ценили свое авгурство. Точно так же, как другие семьи охраняли и ценили свой понтификат. Но всегда понтификат был чуть впереди авгурства. Так что когда Гай Юлий Цезарь был введен в коллегию понтификов, он знал, что более уверенно движется к своей конечной цели, к консульству, и что эта инаугурация более чем компенсировала его неудачу с фламинатом. Никто не сможет указать на него пальцем и подвергнуть сомнению его статус, говоря, что, может быть, ему нужно было остаться фламином Юпитера. Его положение понтифика говорило всем, что он прочно вошел в самое ядро Республики.

[Карта 13 - "Юго-западная Италия"][14]

Его мать, как он узнал, подружилась с Мамерком и его женой Корнелией Суллой и сейчас более свободно вращалась среди людей высшего класса, покончив с затворничеством в своей субурской инсуле. К Аврелии относились с огромным уважением, ею восхищались. Одиозность брака с Гаем Марием отдалила тетю Юлию от положения, которое она могла занять с возрастом, — положение современной Корнелии, матери Гракхов. И теперь, казалось, его мать могла наследовать этот титул! Аврелия обедала с женой Катула Гортензией и женой Гортензия Лутацией, с молодыми матронами, такими, как Сервилия, вдова Брута и жена Децима Юния Силана (от которого у нее теперь были две девочки в дополнение к сыну Брута), и с несколькими Лициниями, Марциями, Корнелиями Сципионами и Юниями.

— Это чудесно, мама, но почему? — спросил Цезарь.

Глаза его при этом смеялись.

Красивые глаза Аврелии сверкали, складочки в уголках Рта сжались, на щеках появились ямочки.

— Зачем ты ожидаешь ответа на риторические вопросы? — спросила она. — Как и мне, тебе хорошо это известно, Цезарь. Твоя карьера ускоряется, и я тебе помогаю. — Она слегка покашляла. — Кроме того, у большинства этих женщин совершенно отсутствует здравый смысл. Поэтому они приходят ко мне со своими проблемами. — Она задумалась над сказанным и поправилась: — То есть все, кроме Сервилии. Она очень дельная женщина. Знает, что ей нужно. Ты должен с ней познакомиться, Цезарь.

Лицо его отразило невероятную скуку.

— Благодарю, мама, но — нет. Я очень благодарен за малейшую помощь, которую ты мне можешь оказать, но это не значит, что я присоединюсь к кружку разбавленного вина и маленьких пирожных. Единственные женщины, помимо тебя и Цинниллы, которые интересуют меня, — это жены людей, которым я намерен наставить рога. Поскольку я не в ссоре с Децимом Юнием Силаном, я не понимаю, почему я должен обхаживать его жену. Патрицианки Сервилии невыносимы!

— Но эта Сервилия вовсе не невыносима, — возразила Аврелия, однако не таким тоном, который говорил бы о том, что она хочет продолжать этот разговор. Вместо этого она сменила тему. — Я не заметила никаких признаков того, что ты намерен окунуться в городскую жизнь.

— Это потому, что я не намерен этого делать. У меня как раз достаточно времени, чтобы присоединиться к Марку Фонтею в Заальпийской Галлии для небольшой кампании, так что туда я и отправляюсь. Я вернусь к следующему июню — собираюсь выдвигаться на военного трибуна.

— Разумно, — одобрила она. — Мне сказали, что ты великолепный солдат, так что ты добьешься успеха на военном поприще.

Он поморщился.

— Ты пристрастна, мама.

* * *

Фонтей, который, как большинство заальпийских губернаторов, обосновался в Массилии, очень хотел удержать Цезаря при себе месяцев на десять. Он был серьезно ранен в ногу в сражении с воконтиями и нервничал при мысли о том, что вся его работа идет на нет, потому что он не может ездить верхом. Так что когда Цезарь прибыл, Фонтей передал ему два легиона и попросил закончить кампанию в верховье реки Друенция: Фонтей занимался безопасностью поставок из Испании. После известия о смерти Сертория губернатор облегченно вздохнул и приступил вместе с Цезарем к масштабной кампании в долине Родана, на землях аллоброгов.

Оба прирожденные солдаты, Фонтей и Цезарь успешно действовали сообща и признались друг другу в конце второй кампании, что очень приятно иметь дело с человеком выдающихся способностей. Так что когда Цезарь вернулся в Рим, как всегда неожиданно, он вез в своем послужном списке семь кампаний — оставалось только три! Ему понравилось время, проведенное в Галлии. Он впервые побывал западнее Альп и нашел, что иметь дело с самими галлами значительно легче, потому что (благодаря своему старому наставнику Марку Антонию Гнифону, Кардиксе и некоторым жильцам своей матери) он бегло говорил на нескольких галльских диалектах. Считая, что ни один римлянин не говорит на их языках, саллувии и воконтии переходили на галльский, когда хотели обменяться информацией, не предназначенной для римских ушей. Но Цезарь очень хорошо понимал их и узнавал многое из того, чего не должен был знать, — и ни разу не выдал себя.

Это было удачное время для того, чтобы выдвинуться кандидатом в военные трибуны. Присутствие Спартака означало, что служить в легионах консулов Цезарь будет в Италии. Но сначала надо, чтобы его выбрали, — надеть специально отбеленную, белоснежную тогу кандидата и расхаживать среди выборщиков по рыночным площадям и базиликам Рима, не говоря уже об аркадах и колоннадах, гильдиях и учебных заведениях. Поскольку каждый год Трибутное собрание выбирало двадцать четыре военных трибуна, было не особенно трудно стать им. Но Цезарь поставил перед собой более сложную задачу, чем просто выборы: он решил, что при восхождении по cursus honorum на каждых выборах он будет кандидатом, набравшим наибольшее количество голосов. Таким образом, он заставил себя пройти через многое, что обычный кандидат на эту самую низкую из всех должностей считал излишним усилием. Он не воспользовался услугами частным образом нанятого номенклатора, который бы обладал способностью запоминать имена. Цезарь сам будет номенклатором, он никогда не забывает лица и имени человека, с которым общается. Человек, польщенный тем, что спустя много лет кто-то назовет его по имени, будет высокого мнения о таком блестящем, вежливом, способном человеке — и проголосует за него. Удивительно, но многие кандидаты забыли про Субуру, просто перестали думать о ней. Что такое Субура? Рассадник бедноты, от которого Риму лучше избавиться. Но Цезарь, который жил в Субуре всю свою жизнь, знал, что там обитает множество людей из низших слоев первого класса и высших слоев второго класса. И всех их он знал. И никто не откажется проголосовать за него.

Он занял-таки первую строчку в списке и, как и двадцать других квесторов, выбранных на том же заседании Трибутного собрания, должен был приступить к своим обязанностям в пятый день декабря, а не в первый день нового года. Жребий, который определит его легион (его припишут к одному из четырех консульских легионов), он не будет тащить до пятого декабря и не будет никому докучать, до времени посещая свой легион. Даже в Капуе ему не разрешили появляться. Мучительно, если учесть серьезные события этого года!

В конце квинктилия даже самому тупому сенатору сделалось ясно, что консулы Геллий и Клодиан не способны остановить Спартака. С Филиппом во главе печального хора Сенат тактично дал знать консулам, что с них снимается командование в войне со Спартаком. Они нужны в Риме, и теперь было очевидно, что командование следует поручить человеку, наделенному властью проконсула, человеку, имеющему личный подход к демобилизованным ветеранам, способному вдохновить их на возвращение под штандарты. Это должен быть вояка с хорошим послужным списком и преимущественно придерживающийся убеждений Суллы. Человек, который не только принадлежит к Сенату, но и является хотя бы претором.

Конечно, все в Сенате и вне его знали, что существует только один кандидат. Только один, сидящий без дела в Риме, без зарубежной провинции, не принимавший в данный момент участия в каком-либо военном конфликте. Только один кандидат, воин-ветеран: Марк Лициний Красс. Городской претор в прошлом году, он отказался от губернаторства, приведя в качестве оправдания тот факт, что Риму он больше нужен дома, а не в чужом месте. В любом другом сразу осудили бы такую бездеятельность и отсутствие настоящего политического рвения. Но Марку Крассу позволили слабость. Вынуждены были позволить! Большинство сенаторов находились буквально в долгу у него.

Он не добивался этой работы. Это было не в его стиле. Он просто сидел в своих конторах позади кондитерских рядов и ждал. «Несколько контор». Звучало внушительно, пока один любопытный не посетил эти хваленые конторы Красса. На стенах не оказалось дорогих картин. Не нашлось ни одного удобного ложа у стен, ни просторных залов, где могли бы разместиться клиенты и поговорить, не было слуг, предлагавших фалернское вино или редкие сорта сыра. А такое случалось: Тит Помпоний Аттик, например, тот самый бывший партнер Красса, который теперь презирал его, вел свои дела в изысканной обстановке. Но Красс даже не пытался понять желания находиться в окружении красивых, удобных вещей. Для Красса зря пропадавшее пространство означало пустую растрату. Деньги, потраченные на красивые помещения, — напрасно потраченные деньги. Когда он торчал в своей конторе, он занимал стол в углу переполненного зала. Мимо него робко пробирались обремененные делами счетоводы, писари, секретари, располагавшиеся в той же комнате. Это могло быть немного неудобно, но означало, что сотрудники постоянно на глазах у хозяина, а глаза эти ничего не упускали.

Нет, он не добивался этой работы, ему не нужно было покупать себе сенаторское лобби. Пусть Помпей Магн расходует средства на такие пустяки. Это делать не обязательно, когда человек может дать взаймы нуждающемуся сенатору любую сумму и без процентов. К тому же Красс мог потребовать долг в любое время — и всегда у него был полный кошелек.

В сентябре Сенат наконец зашевелился. Марка Лициния Красса спросили, примет ли он полную проконсульскую власть. Ему предлагают взять восемь легионов и командовать в войне против гладиатора-фракийца Спартака. Понадобилось восемь дней на обдумывание. Наконец он дал ответ Палате, как всегда немногословно, пережевывая каждое слово. Для Цезаря, наблюдавшего за ним со своего места на противоположной стороне курии, это был урок — какой силой обладает мощное зловоние денег.

Красс был довольно высокого роста, но это не бросалось в глаза, потому что он был широким. Не толстым, нет, но скроенным по-бычьи, с толстыми запястьями и гигантскими ручищами, мощной шеей и плечами. В тоге он выглядел огромной бесформенной массой, пока не увидишь мускулы протянутой правой руки и не почувствуешь силы его рукопожатия. Лицо невыразительное, но не неприятное. Светло-серые глаза имели привычку на все смотреть с добротой. Волосы и брови — светло-каштановые. Его кожа быстро загорала на солнце.

Сейчас он говорил своим обычным голосом, который был удивительно высок («Аполлоний из Молона сказал бы, что это потому, что шея у него короткая», — подумал Цезарь).

— Почтенные отцы, я сознаю, какую честь вы оказали мне, предложив эту высокую должность. Я хотел бы принять предложение, но… — Он помолчал, переводя приветливый взгляд с одного лица на другое. — Я — простой человек. Я хорошо понимаю, что тем влиянием, которое я имею, я обязан тысяче людей всаднического ордена, которые не могут присутствовать непосредственно в Палате. Я не могу принять столь высокую должность, не будучи уверенным, что они согласятся на это. Поэтому я смиренно прошу Палату представить senatus consultum в Трибутное собрание. Если комиции проголосуют за меня, я буду счастлив принять предложение.

«Умница Красс!» — мысленно зааплодировал Цезарь.

Если Сенат дал, Сенат может и отобрать. Как это было в случае с Геллием и Клодианом. Но если Трибутное собрание попросят утвердить декрет Сената (и оно утвердило его), тогда только Трибутное собрание может отозвать Красса. Во всяком случае, такое возможно. А при полном бессилии плебейских трибунов (у которых Сулла вырвал когти и клыки) и при общей апатии Палаты закон, прошедший в Трибутном собрании, поставит Красса в очень сильное положение. Умный, умный Красс!

Никто не удивился, когда Палата покорно передала свой senatus consultum в Трибутное собрание. И когда собрание ратифицировало этот декрет, Марк Лициний Красс получил больше полномочий в войне против Спартака, чем Помпей в Ближней Испании: власть Помпея была ратифицирована только Сенатом.

С той же деловитостью, какая помогла добиться огромного успеха в таком сомнительном мероприятии, как обучение дешевых рабов дорогостоящим умениям, Марк Красс сразу принялся за свою новую работу.

Первое, что он сделал, — огласил имена своих легатов: Луций Квинтий, этот пятидесятидвухлетний кошмар для консулов и судов; Марк Муммий — почти преторского возраста; Квинт Марций Руф, немного моложе, но уже сенатор; Гай Помптин, молодой воин; и Квинт Аррий, единственный ветеран войны против Спартака, которого Красс решил держать при себе.

Затем он объявил, что, поскольку консульских легионов не четыре, а только два из-за несчастных случаев и дезертирства, из двадцати четырех военных трибунов он возьмет только двенадцать, занявших первые строчки. Но не нынешнего года. Их срок почти истекал, и Красс считал, что ничего не может быть хуже для этих легионов — не самого высшего разбора! — чем смена их непосредственных командиров через месяц после начала кампании. Поэтому Красс раньше срока призовет военных трибунов следующего года. Он также попросил дать ему одного из квесторов на будущий год, а именно Гнея Тремеллия Скрофу из старинного преторского рода.

Затем Красс удалился в Капую и разослал агентов к своим ветеранам тех дней, когда он сражался с Карбоном и самнитами. Ему предстояло набрать шесть легионов, и очень быстро. Некоторые из его критиков вспомнили, что его солдатам не нравилось нежелание Красса делить трофеи, и предсказывали, что добровольцев окажется мало. Но, вероятно, годы смягчили их память и сердца, и ветераны охотно шли под знамена Красса. К началу ноября, когда пришла весть, что Спартак со своими людьми повернул назад и возвращается по Эмилиевой дороге, Красс был готов к маршу.

Однако сначала предстояло решить вопрос с остатками консульских легионов, которые не покидали лагерь в Фирме после поражения Геллия и Клодиана. Их было двадцать когорт (как раз на два легиона) — все, что осталось от четырех легионов. Перевести их в Капую было невозможно, пока не будут сформированы шесть легионов Красса. За последние годы набиралось мало солдат, поэтому половина учебных лагерей вокруг Капуи были закрыты и разобраны.

Когда Красс посылал Марка Муммия и двенадцать военных трибунов привести эти двадцать когорт из Фирма, он знал, что Спартак и его армия приближаются к Аримину. Муммию был отдан строгий приказ: он должен избегать любого контакта со Спартаком, который, как считалось, все еще находился намного севернее Фирма. К сожалению для Муммия, достигнув Аримина, Спартак повел свои войска отдельно от обоза, зная, что его арьергарду ничто не угрожает. Таким образом, получилось, что почти в то же самое время, как Муммий прибыл в лагерь, построенный Геллием и Клодианом, к нему приближались и передовые части армии Спартака.

Столкновение было неизбежно. Муммий делал все возможное, но он и его трибуны, среди которых был и Цезарь, мало что могли. Никто из них не знал войска, солдаты не были обучены надлежащим образом, и все они боялись Спартака, как дети боятся привидений. Случившееся нельзя было назвать сражением.

Авангард Спартака просто прошел через римский лагерь, словно его не существовало, а впавшие в панику солдаты консульских легионов разбежались во все стороны. Они побросали оружие и скинули с себя кольчуги и шлемы, все, что замедляло бегство. Отставшие погибли, быстроногие убежали. Отказавшись от преследования, повстанцы стремительно продвигались дальше, останавливаясь только для того, чтобы подобрать брошенное оружие и доспехи и раздеть тела тех, кто не удрал и погиб.

— Ты не смог ничего сделать, чтобы избежать этого, — сказал Цезарь Муммию. — Вина лежит на нашей разведке.

— Марк Красс будет в бешенстве! — в отчаянии воскликнул Муммий.

— Я бы назвал это преуменьшением, — безжалостно заметил Цезарь. — Но все равно, мятежники остаются недисциплинированной массой.

— Свыше ста тысяч!

Они стояли лагерем на холме, недалеко от огромной массы людей, продолжавших двигаться на юг. Цезарь, который мог видеть на большие расстояния, уточнил:

— Солдат у него не больше восьмидесяти тысяч, может быть даже меньше. То, что мы сейчас видим, — это люди, сопровождающие войско: женщины, дети, а также мужчины, не способные носить оружие. Это по крайней мере пятьдесят тысяч. У Спартака большой груз на шее. Он вынужден таскать за собой семьи и личные вещи. Ты видишь бездомных людей, а не армию, Муммий.

Муммий отвернулся.

— Ну что ж, нет причины останавливаться здесь. Марк Красс должен знать, что произошло. И чем скорее, тем лучше.

— Мятежники уйдут через день-два. Я бы предложил остаться здесь, пока они не удалятся. Потом соберем разбежавшихся солдат из консульских легионов. Если их отпустить, они исчезнут навсегда. Думаю, Марк Красс захочет увидеть их, в каком бы беспорядке они ни были, — сказал Цезарь.

Остановившись, Муммий посмотрел на своего старшего трибуна.

— А ты умеешь думать. Цезарь. Ты прав. Мы должны собрать остатки легионов и привести их с собой. Иначе гнев нашего командующего будет безграничен.

* * *

Пять когорт лежали мертвыми среди руин лагеря. Погибло большинство центурионов. Пятнадцать когорт уцелели. Муммию потребовалось одиннадцать дней, чтобы выследить бежавших и собрать их снова. Это оказалось не так трудно, как боялся Муммий. Их моральное состояние оказалось хуже физического.

Пятнадцать когорт солдат, одетых только в туники и сандалии, повели к Крассу, находящемуся в лагере у Бовиана. Он поймал отряд мятежников, который откололся от основной массы и шел на запад, и перебил шесть тысяч человек. Но сам Спартак теперь направлялся к Венузии, и Красс посчитал нецелесообразным последовать за ним в страну, неблагоприятную для небольшого войска. Сейчас было начало декабря, но так как календарь на сорок дней опережал сезоны, зима еще не наступила.

Командующий молча выслушал Муммия, потом сказал:

— Я не виню тебя, Марк Муммий. Но что я буду делать с пятнадцатью когортами людей, которым нельзя доверять и которые боятся сражаться?

Никто не ответил. Задавая этот вопрос, Красс точно знал, что будет делать. Все присутствующие понимали это, но никто не знал, что именно он задумал.

Кроткий взгляд медленно переходил с одного лица на другое, задержался на Цезаре, потом поплыл дальше.

— Сколько их? — спросил Красс.

— Семь с половиной тысяч. По пятьсот солдат в когорте, — ответил Муммий.

— Я устрою децимацию.

Наступила тишина. Никто не шевельнулся.

— Постройте всю армию завтра с восходом солнца и приготовьте все необходимое. Цезарь, ты — понтифик, ты совершишь богослужение. Это должна быть служба Юпитеру Величайшему или какому-то другому богу?

— Мы должны принести жертву Юпитеру Статору, Марк Красс. Он останавливает бегущих солдат. И богу солнца Индигету. И еще богине войны Беллоне. Жертвой должен быть черный теленок.

— Муммий, твои военные трибуны пусть позаботятся о жребиях. Кроме Цезаря.

После этого командующий отпустил свой штат. Люди молча вышли из командирской палатки. Казнь каждого десятого!

С восходом солнца шесть легионов Красса были построены. Напротив них выставили провинившихся в десять рядов, в каждом по семьсот пятьдесят человек. Муммий лихорадочно старался придумать быстрейший и простейший способ процедуры, поскольку при таком способе казни предстояло поделить людей на декурии. Само собой разумеется, что сам Красс оказывал большую помощь в организации.

Они стояли, одетые только в туники и сандалии, у каждого в правой руке была дубинка, и каждый был пронумерован от 1 до 10. Считавшиеся трусами, они и выглядели трусами, ибо все они дрожали от страха, на каждом лице был написан ужас и пот катился градом, несмотря на утренний холод.

— Бедняги, — сказал Цезарь стоявшему рядом военному трибуну Гаю Попиллию. — Я не знаю, что страшит их больше: мысль о том, что вот сейчас кто-то из них умрет, или мысль о том, что кто-то из девяти должен будет убить его. Это не воины.

— Они слишком молоды, — отозвался Попиллий немного печально.

— Обычно это преимущество, — возразил Цезарь, который сегодня был в тоге понтифика, богатом и красивом одеянии с пурпурными и алыми полосами. — Что человек знает в семнадцать или восемнадцать лет? У них нет ни жен, ни детей, о которых нужно беспокоиться. Юность — буйная пора, ей нужен выход для энергии. Лучше пусть это будет сражение, чем вино, женщины и драки в тавернах.

— Ты суровый человек, — заметил Попиллий.

— Нет. Просто практичный.

Красс был готов начать. Цезарь, покрыв голову складкой тоги, прошел туда, где были разложены ритуальные инструменты. В каждом легионе имелись свой жрец и авгур, и один из военных авгуров уже осмотрел печень черного теленка. Но поскольку казнь была назначена властью проконсула, требовалось присутствие более высокой религиозной власти. Этим объяснялось то обстоятельство, почему Цезарь должен был подтвердить выводы авгура. Объявив громким голосом, что Юпитер Статор, бог солнца Индигет и богиня войны Беллона приняли жертву, он произнес заключительные молитвы. И кивнул Крассу, что он может начинать.

Получив одобрение богов, Красс заговорил. Перед провинившимися была воздвигнута высокая трибуна, на которой стояли Красс и его легаты. Единственным военным трибуном, входившим в эту группу, был Цезарь, совершивший богослужение жрец. Остальные сгрудились вокруг стола в середине пространства между легионами ветеранов и когортами, которые будут подвергнуты децимации. Их обязанностью было распределять жребии.

— Легаты, трибуны, кадеты, центурионы и рядовые солдаты! — крикнул Красс высоким голосом. — Вас собрали сегодня здесь, чтобы вы стали свидетелями наказания, такого редкого и такого жестокого, что много поколений прошло с тех пор, как его применяли последний раз. Эта казнь применяется к солдатам, которые показали себя недостойными быть римскими легионерами, которые покинули поле боя, оставили свои штандарты самым трусливым и непростительным образом! Я приказал казнить каждого десятого из пятнадцати когорт по очень серьезной причине: с тех пор как они были призваны на военную службу в начале этого года, они убегали с каждого поля боя. А теперь, при последнем поражении, они совершили худшее преступление солдата: они бросили свое оружие и доспехи, чтобы враг мог подобрать их и использовать против нас. Никто из них не имеет права жить, но не в моей власти казнить всех. Это прерогатива Сената, и только Сената. Поэтому я воспользуюсь своим правом проконсула и казню каждого десятого. Надеюсь, сделав это, я воодушевлю оставшихся в живых и в будущем они будут сражаться, как сражаются римские солдаты. И еще я покажу вам, моим верным и постоянным последователям, что не потерплю трусости! И пусть все наши боги будут свидетелями: я отомстил за поругание доброго имени и чести римских солдат!

Когда Красс закончил свои разглагольствования, Цезарь напрягся. Если люди шести легионов, собранные, чтобы наблюдать казнь, разразятся приветствиями, это будет означать, что Красс получил согласие своей армии. Но если его речь будет встречена молчанием, тогда проконсула ждет мятежная кампания. Никому и никогда не нравится децимация. Вот почему ни один полководец не применял ее. Был ли Красс, такой проницательный в ростовщичестве и в политике, таким же проницательным в оценке своих солдат — ветеранов Рима?

Шесть легионов искренне возликовали. Наблюдая Красса, Цезарь увидел, как спало его напряжение и он облегченно вздохнул. Значит, даже он не был уверен!

Началась жеребьевка. Семьсот пятьдесят декурий. Это означало, что семьсот пятьдесят человек умрут. Жеребьевка — очень длительная процедура, но Цезарь и Муммий ускорили ее, отлично ее организовав. В огромной корзине лежали семьсот пятьдесят табличек. Семьдесят пять табличек были помечены цифрой I, следующие семьдесят пять — цифрой II и так далее до цифры X. Их бросили в корзину, потом хорошо перемешали. Военный трибун Гай Попиллий отсчитал по семьдесят пять из этих тонких деревянных квадратиков и положил в каждую из десяти корзин поменьше. Потом раздал эти корзины каждому из десяти военных трибунов.

Военный трибун двигался от одного конца своего ряда к другому, останавливаясь перед каждой декурией и вынимая табличку из корзины. Он громко объявлял номер таблички, человек под этим номером выступал вперед, и трибун переходил к следующей декурии.

А за его спиной начиналась казнь. Даже в этом наблюдались порядок и тщательность. Центурионам из шести легионов Красса, которые не знали никого из виновных, было приказано наблюдать за экзекуцией. Немногие из центурионов, которые принадлежали к пятнадцати когортам, выжили, но те, которые остались, не были освобождены от наказания. Поэтому у них были одинаковые шансы с рядовыми. Умереть предстояло тому, кому доставался роковой жребий. Девять остальных из той же декурии должны были до смерти забить обреченного своими дубинками. При этом никто не избегал страданий, будь то человек, который умирал, или те девять, которые оставались жить.

Центурионы-наблюдатели знали, как это нужно делать, и говорили приговоренному:

— Встань на колени и не старайся отклоняться. — Крайнему слева: — Бей его по голове так, чтобы сразу убить. — Следующему: — Бей, пока не убьешь, — и так далее, всем девяти.

Их заставляли бить по черепу беззащитного коленопреклоненного человека. Это был самый милосердный вид наказания. По крайней мере, это не была бездумная толпа, яростно лупившая по всему телу жертвы. Поскольку никто из этих людей, по сути, не был убийцей, не каждый удар оказывался смертельным, а некоторые вообще промахивались. Но центурионы рявкали, рявкали, рявкали, требовали бить сильнее и точнее. И по мере того как процесс двигался по ряду декурии, удары становились все точнее и быстрее. Таков результат повторения, соединенного с покорностью неотвратимости.

Через четырнадцать часов казнь была завершена. Последнего человека казнили в темноте, при свете факелов. Красс отпустил свою уставшую армию, вынужденную стоять, пока не умрет последний приговоренный. Семьсот пятьдесят трупов распределили на тридцать костров и сожгли. Вместо того чтобы послать их прах родственникам, пепел был выброшен в отхожие траншеи лагеря. Их завещания тоже не будут выполнены. Их деньги и имущество пойдут в казну в уплату за оружие, шлемы, щиты, кольчуги и другие принадлежности легионера, которые они кинули на поле боя.

Никто не остался равнодушным при виде этой казни. На большинство зрелище смерти очень подействовало. Теперь четырнадцать обессиленных когорт, жалких людей, которые пережили этот ужас, проглотили свою гордость и страх, чтобы изо всех сил постараться стать такими легионерами, как требовал Красс.

Еще семь когорт хорошо обученных рекрутов пришли из Капуи до того, как армия двинулась дальше. Их соединили с четырнадцатью когортами, чтобы получилось два полных легиона. Поскольку Красс все еще относился к ним как к консульским легионам, командовать ими были назначены двенадцать военных трибунов. Цезарь оказался старшим и был поставлен во главе первого легиона.

* * *

Пока Марк Красс казнил тех, кто не мог найти в себе мужества встретиться с повстанцами, сам Спартак проводил погребальные игры в честь Крикса у города Венузия. Не в его правилах было брать пленных, но он взял триста человек из консульских легионов из их лагеря в Фирме. Всю дорогу до Венузии он тренировал их как гладиаторов: половину как галлов и половину как фракийцев. Затем, облачив в очень красивое снаряжение, Спартак заставил их биться насмерть в честь Крикса. Последнего, победителя, он казнил по римскому обычаю: сначала его выпороли, потом обезглавили. Выпив кровь трехсот врагов, тень Крикса была явно удовлетворена.

Погребальные игры в честь Крикса имели и другую цель. Когда огромная орда Спартака отпраздновала и расслабилась, он стал ходить среди них и разговаривать с ними не так официально, как это делал вне стен Мутины. Спартак убеждал каждого, что ответ на волнующий всех вопрос о постоянном доме можно получить только в Сицилии. Хотя вождь повстанцев и опустошил каждое зернохранилище и силосную башню по пути своего следования и сделал большие запасы сыров, бобов, овощей, фруктов длительного хранения, хотя он водил с собой тысячи овец, свиней, кур, уток мысль о том, как уберечь своих людей от голода, тревожила его больше, чем призрак любой римской армии. Наступала зима Спартак решил, что они должны обосноваться в Сицилии прежде чем грянут холода.

[Карта 14 - "Походы Спартака (73-71 гг до н.э."][15]

Итак, в декабре он снова двинулся на юг, к Тарентинскому заливу, и несчастные обитатели этой плодородной равнины лишились своего осеннего урожая и овощей ранней зимы. У Фурий — города, который Спартак уже ограбил во время своего первого появления в этом районе, — он повернул вглубь материка, прошел по долине реки Кратис и вышел на Попиллиеву дорогу. Римской армии там не было. Без труда перейдя по дороге Бруттийские горы, он спустился в небольшой рыболовецкий порт Скиллей.

А там — через узкий пролив — виднелась она, Сицилия! Небольшое путешествие по морю — и такое долгое странствие закончится. Но какое это будет страшное путешествие! В тех опасных водах обитали Сцилла и Харибда. Как раз за бухтой Скиллея бурлила Сцилла и щелкала тройным рядом зубов в каждой из своих шести голов. А тем временем собачьи головы, опоясывающие ее чресла, выли, пуская слюну. И если кораблю удавалось проскользнуть мимо нее, пока она спала, оставалась еще сицилианская Харибда, с жадностью засасывающая все в свой водоворот.

Конечно, сам Спартак не верил в такие сказки. Но, не сознавая этого, он постепенно терял целые слои римской шелухи — как чистят лук, снимая слой за слоем, — обнажаясь до самого ядра, куда более примитивного, более детского. С тех пор как его выгнали из легионов Коскония (а это было почти пять лет назад), жизнь его пошла отнюдь не по римскому образцу. Женщина, которую он взял в подруги, безоговорочно верила в Сциллу и Харибду, как и многие из его последователей, и иногда — только иногда! — он и сам видел в своих снах эти страшные существа.

Наряду с большим рыболовецким флотом, дважды в год занимавшимся ловлей мигрирующего тунца, Скиллей принимал и пиратов. Близость Попиллиевой дороги и римских легионов, курсирующих между материком и Сицилией, не давала возможности пиратам ставить здесь большой флот, но несколько морских разбойников, которые пользовались Скиллеем, как раз вытаскивали на берег свои беспалубные небольшие суда на зиму, когда показалась огромная масса людей.

Оставив армию объедаться рыбой, Спартак сразу разыскал вожака местных пиратов и спросил его, знает ли он какого-нибудь сговорчивого наварха, у которого найдется много больших кораблей. «Конечно, и даже несколько!» — был ответ.

— Тогда приведи их ко мне, — сказал Спартак. — Мне надо срочно перевезти на Сицилию несколько тысяч моих лучших солдат, и я заплачу тысячу талантов серебром всем, кто перевезет нас за этот месяц.

Поскольку Крикс и Эномай были мертвы, Спартак нашел им замену из многоязычной толпы легатов и трибунов повстанческой армии. Каст и Ганник были самнитами. Они сражались с Мутилом во время Италийской войны и с Понтием Телезином во время войны с Суллой. Они были прирожденные солдаты и имели опыт командования. Со временем Спартак понял, что его люди не хотели оставаться армией, если им не угрожал враг. У многих солдат были женщины, у некоторых родились дети, а были и такие, чьи родители кочевали вместе с ними в обозе. Поэтому одному человеку невозможно управлять всеми этими своевольными массами. И Спартак разделил свое войско на три подразделения с тремя отдельными обозами. Самый большой, передовой отряд он взял себе. Другими двумя командовали Каст и Ганник.

Когда пришло сообщение, что два наварха-пирата придут к нему, Спартак позвал Алусо, Каста и Ганника.

— Похоже, что у меня очень скоро будет достаточно кораблей, чтобы перевезти двадцать тысяч человек на мыс Пелор, — сказал он. — Но я вынужден оставить здесь большое количество людей, которые мне не безразличны. Может пройти несколько месяцев, прежде чем я всех переправлю на Сицилию. Что вы думаете о том, чтобы оставить их здесь, в Скиллее? Хватит ли им еды? Или я должен отослать всех оставшихся обратно в Брадан? Местные фермеры и рыбаки говорят, что зима предстоит холодная.

Каст, старший по возрасту и прослуживший дольше, чем Ганник, долго думал, прежде чем ответить.

— Фактически, Спартак, здесь не так плохо. Западнее гавани есть небольшой мыс, ровный и плодородный. Я считаю, что все мы могли бы прожить там, не голодая, месяц, может быть, два. А если двадцать тысяч самых прожорливых будут уже на Сицилии, то, может быть, и три месяца.

Спартак принял решение:

— Тогда все останутся здесь. Передвиньте лагеря к западу от города и заставьте женщин и детей заниматься огородами. Даже капуста и турнепс пригодятся.

Когда оба самнита ушли, Алусо посмотрела на мужа своими глазами дикого волка и зарычала. От этого рыка у него всегда волосы вставали дыбом. Этот жуткий, животный звук она издавала каждый раз, когда провидческий дух посещал ее.

— Остерегайся, Спартак! — сказала она.

— Чего я должен остерегаться? — спросил он хмуро.

Женщина покачала головой:

— Не знаю. Чего-то. Кого-то. Это придет со снегом.

— Снега не будет по крайней мере еще месяц, может быть, больше, — тихо сказал он. — К тому времени я буду на Сицилии с моими лучшими людьми. Сомневаюсь, что кампания на Сицилии коснется нас. Остерегаться должны те, кто останутся ждать здесь?

— Нет, — уверенно сказала она. — Это ты.

— На Сицилии мягкий климат, там нет войска. Я не вижу никакой опасности от гарнизона и зерновых воротил.

Алусо напряглась, потом задрожала:

— Ты никогда не попадешь туда, Спартак. Ты никогда не попадешь на Сицилию.

Но следующий день показал, что это не так, ибо два пирата прибыли в Скиллей. Оба были настолько знамениты, что он даже знал их имена — Фарнак и Мегадат. Они начали свои пиратские карьеры к востоку от Сицилии, в водах Эвксинского моря. Но последние десять лет они контролировали моря между Сицилией и Африкой, охотясь за добычей помельче, чем хорошо охраняемый римский зерновой флот. Когда им требовалось, они даже заплывали в гавань Сиракуз — прямо под носом у губернатора! — чтобы запастись провизией и виноградным вином.

«Оба они, — удивленно подумал Спартак, — выглядят преуспевающими торговцами. Бледные, полные, педантичные».

— Вы знаете, кто я, — прямо начал он. — Вы согласны вести дела со мной, несмотря на римлян?

Они переглянулись, хитро улыбаясь.

— Мы ведем дела везде и со всеми, несмотря на римлян, — сказал Фарнак.

— Мне нужно, чтобы вы перевезли двадцать тысяч моих солдат отсюда на мыс Пелор.

— Очень короткий путь, но зима делает его рискованным, — ответил Фарнак.

— Местные рыбаки говорят, что это возможно.

— Действительно, действительно.

— Так вы поможете мне?

— Дай подумать… Двадцать тысяч человек, по двести пятьдесят на корабль — всего несколько миль, они не будут возражать, если их погрузят, как фиги в банке, — нужно будет восемьдесят кораблей. — Фарнак поморщился. — Столько у нас нет, Спартак. У нас только двадцать кораблей.

— Пять тысяч за один рейс, — сказал Спартак, наморщив лоб. — Значит, надо будет сделать четыре рейса, вот и все! Сколько и когда вы можете начать?

Как две одинаковые ящерицы, они разом моргнули.

— Дорогой мой, ты не будешь торговаться? — спросил Мегадат.

— У меня нет времени. Сколько и когда начнете?

Фарнак опять взял инициативу на себя.

— Пятьдесят талантов серебром за один рейс одного корабля — в сумме четыре тысячи талантов.

Теперь настала очередь Спартака удивляться:

— Четыре тысячи! Это же все, что у меня есть!

— Соглашайся, или сделки не будет, — заявили навархи в один голос.

— Если вы гарантируете, что через пять дней ваши корабли будут здесь, я согласен.

— Дай нам четыре тысячи сейчас, и мы гарантируем, — сказал Фарнак.

Спартак хитро посмотрел на них:

— О нет, вы не получите столько! Половина сейчас, другая половина — когда сделаете работу.

— Идет! — согласились Фарнак и Мегадат.

Алусо не разрешили присутствовать при разговоре. Сам не зная почему, Спартак не захотел рассказывать ей, о чем они говорили. Может быть, то, что она увидела для него, была водная могила… Если ему действительно не суждено быть на Сицилии. Но конечно, она выведала у него все и, к его удивлению, весело кивнула.

— Хорошая цена, — молвила она. — Ты возместишь убытки, когда приедешь на Сицилию.

— Кажется, ты говорила, что я никогда не попаду на Сицилию.

— Это было вчера, и видение было ложным. Сегодня я вижу отчетливо, и — все хорошо.

Итак, две тысячи талантов серебром были погружены на красивую, позолоченную квинкверему с алыми парусами, на которой прибыли Фарнак и Мегадат в Скиллей. Ее могучие весла ударили по воде, и она выползла из гавани.

— Как многоножка, — сказала Алусо.

Спартак засмеялся:

— Ты права, как многоножка! Может быть, поэтому она не боится Сциллы.

— Сцилла не может сжевать ее, она слишком большая.

— Сцилла — это скопление страшных скал, — сказал Спартак.

— Сцилла — живое существо, — возразила Алусо.

— Через пять дней я буду знать точно.

Через пять дней первые пять тысяч человек собрались в Скиллее. Каждый был со своими вещами. Доспехи на спине, шлем на голове, оружие сбоку и непонятный страх в груди. Предстоит проплыть между Сциллой и Харибдой! Только тот факт, что большинство уже говорили с рыбаками, придал повстанцам смелости. Рыбаки клялись, что Сцилла и Харибда существуют, но они знают заклинания, которые могут успокоить чудищ, чтобы они уснули, и обещали читать их.

Хотя погода стояла хорошая все пять дней и море было спокойно, корабли не пришли. Рассерженный Спартак посовещался с Кастом и Ганником, и они решили оставить на ночь пять тысяч человек там, где они были сейчас. Шесть дней, семь дней, восемь. Кораблей нет. Десять дней, пятнадцать. Пять тысяч человек уже давно вернулись в свои лагеря, но каждый день Спартака видели стоящим на самой высокой точке у входа в гавань. Они придут! Должны прийти!

— Тебя надули, — сказала Алусо на шестнадцатый день, когда Спартак уже не пошел на свой наблюдательный пункт.

Он судорожно сглотнул подступившие слезы.

— Меня надули.

— Спартак, мир полон жуликов и лжецов! — воскликнула Алусо. — По крайней мере, то, что мы сделали, было сделано из лучших намерений. Ты — отец для этих бедных людей! Я вижу дом для нас там, через пролив, я вижу его так отчетливо, словно могу коснуться его! Но мы никогда туда не попадем. Первый раз, когда я читала кости, я видела это, но потом мне солгали и кости. Жулики и лгуны, жулики и лгуны! — Ее глаза сверкнули, она издала звериный рык. — Но бойся того, кто придет со снегом!

Спартак не слышал. Он горько плакал.

— Я — посмешище, — сказал Спартак Касту и Ганнику в конце дня. — Они уплыли с нашими деньгами, зная, что не вернутся. Две тысячи талантов за минутный разговор.

— Это не твоя вина, — сказал Ганник, обычно молчавший. — Люди хотят верить, что дела ведутся честно. Даже во время торговли.

Каст пожал плечами:

— Они не торговцы, Ганник. Они только берут. Ведь пират — откровенный вор.

— Ну, — вздохнул Спартак, — дело сделано. Теперь мы должны подумать о нашем будущем. Придется жить в Италии до лета, а потом мы реквизируем все рыболовецкие корабли между Кампанией и Регием и сами доберемся до Сицилии.

* * *

Конечно, о существовании новой римской армии на полуострове стало известно, но Спартак уже так давно безнаказанно ходил по этой земле, что не обращал внимания на военные усилия Рима. Его разведчики обленились, и он сам стал безразличен ко всему. За то время, что он пас свое огромное стадо, он понял, что война — не для них. Спартак превратился в патриарха, пребывающего в поисках дома для своих детей. Не царь, не полководец — пастырь народа. И теперь ему снова предстояло вести их. Но куда? Они так много едят!

Когда Красс начал свой поход на юг, он пошел во главе войска, имея одну цель — искоренить повстанцев. Он не торопился. Он точно знал, где его добыча, и догадался, что целью Спартака станет Сицилия. Для Красса это не имело никакого значения. Если ему предстоит сражаться со Спартаком на Сицилии — тем лучше. Он связался с губернатором (все еще Гаем Верресом), и его уверили, что рабы Сицилии не в том состоянии, чтобы поднять третье восстание против Рима. Веррес привел гарнизон в состояние боевой готовности и расставил его вокруг мыса Пелор, сохраняя свои римские войска для будущей кампании, уверенный, что Красс придет вслед, чтобы нанести решающий удар мятежу.

Но ничего не произошло. Вся огромная масса восставших продолжала стоять лагерем вокруг Скиллея. Не было кораблей. Тогда Гай Веррес написал:

Я услышал кое-что интересное, Марк Красс. Кажется, что Спартак увиделся с пиратскими навархами Фарнаком и Мегадатом и попросил их перевезти двадцать тысяч его лучших солдат из Скиллея в Пелор. Пираты согласились сделать это за четыре тысячи талантов — две тысячи авансом и две тысячи после выполнения работы.

Спартак дал им две тысячи талантов — и они уплыли, давясь от смеха! За одно только обещание они получили целое состояние. Некоторые могут сказать, что они поступили глупо. Если бы они выполнили обещанное, то получили бы еще две тысячи. Но Фарнак и Мегадат предпочли загрести деньги, не сделав вообще ничего. У них сложилось плохое впечатление о самом Спартаке. И они знали, чем рискуют, пытаясь получить остальные две тысячи.

Мое личное мнение о Спартаке: он рядовой любитель, деревенщина. Фарнак и Мегадат одурачили его так легко, как римский фокусник морочит апулийца. Если бы в прошлом году в Италии была приличная армия, она смела бы его, я уверен. На его стороне только количество. Но когда он встретится с тобой, Марк Красс, ему не повезет. Спартаку не сопутствует удача, в то время как ты, дорогой Марк Красс, уже доказал, что ты — любимец Фортуны.

Прочитав последнюю фразу, Цезарь рассмеялся.

— Что он хочет? — спросил он, отдавая письмо Крассу. — Занять у тебя денег? О боги, этот человек просто пожирает деньги!

— Ему я не дал бы, — сказал Красс. — Веррес долго не протянет.

— Надеюсь, ты прав! И как это ему удалось узнать так много о том, что произошло между пиратами и Спартаком?

Красс усмехнулся. Улыбка сотворила чудо на его большом, гладком лице, которое внезапно стало молодым и озорным.

— Думаешь, они с ним поделились?

— Несомненно. Он позволяет им использовать Сицилию как свою базу.

Они сидели вдвоем в командирской палатке, в хорошо укрепленном лагере около Попиллиевой дороги у Терины, в ста милях от Скиллея. Было начало февраля. Началась зима. Две жаровни обогревали палатку.

Почему Марк Красс выбрал в друзья именно двадцативосьмилетнего Цезаря — это горячо обсуждали его легаты, которые скорее удивлялись, нежели ревновали. Пока Кросс не начал делить досуг с Цезарем, у него вообще не было друзей, поэтому никто не чувствовал себя обойденным или вытесненным. Загадка заключалась в их полной противоположности. Между ними была разница в шестнадцать лет. Они совершенно по-разному относились к деньгам. Вместе Красс и Цезарь смотрелись как что-то несовместимое. У них не имелось общих литературных или художественных пристрастий. И тем не менее тот же Луций Квинтий знал Цезаря много лет и общался с ним по политическим и торговым делам, но не мог сказать, что они с Цезарем — хорошие друзья. Однако начиная с того времени, как Красс призвал в свою армию военных трибунов этого года — на два месяца раньше срока, — он сразу выделил Цезаря. Симпатия оказалась взаимной.

Все объяснялось очень просто. Каждый увидел в другом человека, который в будущем многого добьется. У них были одинаковые политические амбиции. Без этого и дружба бы не возникла. Но поскольку это было, постепенно появились и другие факторы, которые крепко их связали. Жесткость, так явно проявлявшуюся в Крассе, можно было разглядеть и в спокойном, обаятельном Цезаре. Никто из них не имел иллюзий относительно своего благородного положения. Оба обладали здравым смыслом, обоим было наплевать на личные удобства.

Разница между ними, напротив, была несерьезной, хотя именно она и бросалась в глаза: Цезарь — красивый повеса с репутацией бабника, Красс — преданный семье отец и супруг. Цезарь — блестящий интеллектуал, умеющий хорошо говорить; Красс — работяга-прагматик. «Странная пара» — таков был вывод удивленных наблюдателей, которые теперь поняли, что Цезарь — сила, с которой нельзя не считаться. Ибо не будь Цезарь силой, зачем бы Марку Крассу иметь с ним дело?

— Сегодня пойдет снег, — сказал Красс. — Утром мы выступаем.

— Насколько было бы лучше, — заметил Цезарь, — если бы наш календарь и сезоны совпадали! Не выношу неточности!

Красс удивленно посмотрел на своего собеседника:

— Почему?

— Сейчас уже февраль, а зима только наступает.

— Ты говоришь, как грек. Если знать дату и высунуть руку за дверь, чтобы почувствовать температуру воздуха, — какая разница?

— Разница есть, потому что это неаккуратность и беспорядок.

— Будь мир слишком аккуратным, было бы тяжело делать деньги.

— Тяжело прятать их, ты хочешь сказать, — усмехнулся Цезарь.

* * *

При приближении к Скиллею разведчики доложили, что Спартак все еще стоит лагерем на небольшом мысе вне пределов порта, хотя есть признаки, что скоро он может сняться. Его приверженцы объели весь район.

Красс и Цезарь ехали впереди с армейскими инженерами и эскортом солдат, зная, что у Спартака нет кавалерии. Он старался научить нескольких пехотинцев ездить верхом и некоторое время пытался приручить диких лошадей, встречавшихся в луканских лесах и горах, но ни с людьми, ни с лошадьми у него ничего не получилось.

День был безветренный. Снег продолжал падать. Два римских аристократа оглядывали местность позади треугольного мыса, где располагались повстанцы. Если здесь и был выставлен дозор, то он проявлял полное равнодушие к происходящему. А больше здесь никого не было. Снег, конечно, помогал, заглушая шум и одевая в белое людей и лошадей.

— Лучше, чем я ожидал, — сказал довольный Красс, когда группа повернула обратно, возвращаясь в лагерь. — Если мы выкопаем траншею и возведем стену между этими двумя ложбинами, мы накрепко запрем Спартака на его территории.

— Ненадолго, — заметил Цезарь.

— Достаточно. Я хочу, чтобы они голодали, чтобы им было холодно, чтобы их охватило отчаяние. А когда они прорвутся, я хочу, чтобы они пошли на север, в Луканию.

— Во всяком случае, последнего ты добьешься. Они попытаются прорваться в самом слабом нашем месте, и это будет не на южном направлении. Без сомнения, ты захочешь, чтобы здесь копали консульские легионы.

Красс удивился:

— Они, конечно, могут копать, но вместе со всеми. И ров, и стена должны быть готовы за один рыночный интервал. А это значит, что и самые старые ветераны тоже займутся делом. Кроме того, физические упражнения их согреют.

— Если хочешь, я организую все, — предложил Цезарь, не ожидая согласия.

Разумеется, Красс отклонил предложение.

— Я бы хотел, чтобы ты этим занялся, но это невозможно. Луций Квинтий — мой старший легат. Это его обязанность.

— Жаль. Он слишком много говорит и строит из себя начальника.

Так это или не так, но Луций Квинтий с большим энтузиазмом принялся сооружать стену вокруг лагеря Спартака. К счастью, у него хватило ума прибегнуть к советам своих инженеров. Цезарь был прав, считая его никудышным строителем укреплений.

Траншея в пятнадцать футов шириной и пятнадцать глубиной пролегала в ложбинах с обоих концов лагеря, а земля образовала стену, укрепленную бревнами, частоколом и наблюдательными вышками. От ложбины к ложбине траншея, стена, частокол и наблюдательные вышки протянулись на восемь миль. Все было проделано за восемь дней, несмотря на продолжавшийся снегопад. Восемь лагерей вдоль стены — один для каждого легиона — отстояли друг от друга на равном расстоянии. У командующего будет достаточно солдат, чтобы расставить их на протяжении всех восьми миль фортификаций.

Спартак понял, что Красс прибыл, как только начали копать, но, казалось, отнесся к этому равнодушно. И вдруг он заставил своих людей строить огромное количество плотов, которые хотел привязать к рыбацким лодкам Скиллея. Римлянам казалось, что он надеется бежать через пролив и думает, что эта идея достаточно разумна, ведь она позволяет пренебречь тем фактом, что ему очень быстро отрезают путь к спасению. Настал день, когда начался исход людской массы по воде. Те римляне, которые в данный момент не были заняты работой, забрались на ближайшую гору, чтобы лучше видеть происходящее в гавани Скиллея. А там разворачивалась катастрофа. Те плоты, которые были уже на плаву, не могли выйти из бухты: рыбацкие лодки не рассчитаны на то, чтобы таскать за собой такую огромную тяжесть.

— По крайней мере, не видно, чтобы многие из них утонули, — сказал Цезарь Крассу.

— Вероятно, Спартак об этом только сожалеет. Меньше ртов кормить, — равнодушно заметил Красс.

— А я думаю, что Спартак любит своих людей, — возразил Цезарь. — Любит так, как только самопровозглашенный царь может любить свой народ.

— Самопровозглашенный?

— Цари, рожденные править, мало заботятся о своем народе, — объяснил Цезарь, который знал царя, рожденного, чтобы править. Он показал туда, где на берегах бухты разыгрывалась трагедия. — Я говорю тебе, Марк Красс, что этот человек любит их всех, до самого последнего неблагодарного индивида в своей необъятной орде! Если бы он не любил их, он ушел бы уже год назад. Интересно, кто же он такой на самом деле?

— Основываясь на информации Гая Кассия, я пытаюсь ответить на этот вопрос, — сказал Красс, спускаясь с горы. — Идем, Цезарь, ты видел достаточно. Любовь! Если он их любит, то он — дурак!

— Определенно, он дурак, — согласился Цезарь, следуя за Крассом. — И что же ты обнаружил, основываясь на информации Гая Кассия?

— Почти все, кроме его настоящего имени. Мы можем так и не узнать его. Какой-то дурак-архивариус не потрудился положить послужные списки в сухое место. Их невозможно прочитать, а Косконий не помнит имен. В данный момент я разыскиваю его младших трибунов.

— Удачи тебе! Они тоже не вспомнят ни одного имени.

Красс фыркнул.

— Ты знал, что в Риме циркулирует миф о нем, будто он фракиец?

— Да все знают, что он фракиец. Фракиец или галл — есть только два стиля борьбы. — Цезарь весело рассмеялся. — Однако я считаю, что этот миф усердно разносится агентами Сената.

Красс остановился, повернулся и удивленно посмотрел на Цезаря.

— А ты умный!

— Это правда, я умный.

— И разве в этом нет смысла?

— Конечно, есть, — согласился Цезарь. — За последнее время у нас достаточно развелось римлян-ренегатов. Глупо было бы добавлять в список еще одного, когда скорбный перечень включает таких военных светил, как Гай Марий, Луций Корнелий Сулла и Квинт Серторий. Значительно лучше, если мы будем считать его фракийцем.

— Хм! — фыркнул Красс.

— Я хотел бы взглянуть на него.

— Ты сможешь это сделать, когда мы навяжем ему бой. Он ездит на очень ярком сером коне, украшенном красной кожаной сбруей и всевозможными всадническими пряжками, фалерами и медальонами. Раньше это был конь Вариния. Кроме того, Кассий и Манлий видели его близко, так что описание нам известно. Он выделяется среди окружающих — очень крупный, высокий и красивый.

* * *

Началась беспощадная дуэль, длившаяся больше месяца. Спартак пытался пробиться через фортификации Красса, а Красс каждый раз отбрасывал его назад. Высокое римское командование знало, что очень скоро в лагерях повстанцев закончится еда и тогда все солдаты, которые имеются у Спартака, — Цезарь оценил их численность в семьдесят тысяч — атакуют по всей восьмимильной линии, пытаясь найти слабое место римлян. Восставшим казалось, что они обнаружили его в середине стены, где траншея осыпалась под давлением весенних вод. Спартак направил людей, чтобы они одолели эту стену. Но он послал их в ловушку. Двенадцать тысяч его сторонников погибли, остальные отступили.

После этого фракиец, который не был фракийцем, пытал нескольких пленных, которых взял из консульских легионов. Он разослал группы своих людей с раскаленными щипцами и кочергами туда, где, как он полагал, максимальное число римских солдат увидят его жестокость и услышат крики своих товарищей. Но после ужасов децимации страх перед Крассом значительно превосходил жалость к бедным парням, которых раздевали и жгли. Легионеры старались не смотреть, затыкали уши шерстью. Отчаявшись, Спартак выставил своего самого главного пленника, primus pilus старого легиона Геллия, и пригвоздил его к кресту за запястья и колени, даже не перебив ему ног, чтобы помочь скорее умереть. Красс ответил — он расставил своих лучников поверх стены. Старший центурион умер под градом стрел.

С наступлением марта Спартак послал Алусо выяснить условия сдачи. Красс принял ее в командирской палатке, в присутствии своих легатов и военных трибунов.

— Почему Спартак не пришел сам? — спросил Красс.

Она с сочувствием улыбнулась:

— Потому что без моего мужа его люди разбегутся. Кроме того, он не доверяет тебе, Марк Красс, даже в условиях перемирия.

— В таком случае теперь он стал умнее, чем прежде, когда позволил пиратам одурачить себя и потерял две тысячи талантов.

Но Алусо была не из тех, кого легко поймать на удочку, поэтому она ничего не ответила и даже не взглянула на Красса. «Ее внешность, — подумал Цезарь, — нарочно предназначена для того, чтобы шокировать цивилизованных римлян». Она являла собой типичную дикарку. Ее льняные волосы в беспорядке свисали по спине и плечам. Она облачилась в темную фетровую тунику с длинными рукавами и облегающие брюки; на ее руках и коленях поверх одежды сверкали золотые цепи и браслеты. Мочки ушей оттягивали тяжелые золотые серьги. Выкрашенные хной пальцы были унизаны золотыми кольцами. На шее болтались несколько ниток крошечных птичьих черепов, а с пояса на тонкой талии свисали страшные трофеи: оторванная рука, сохранившая кожу и ногти, позвоночник кошки или собаки с хвостом. Завершался наряд великолепной волчьей шкурой: лапы завязаны на груди, голова с оскаленными зубами и драгоценными камнями вместо глаз — надо лбом женщины.

При всем этом Алусо не вызывала антипатии у мужчин, которые молча наблюдали за ней, хотя никто не назвал бы ее красивой. Тип ее лица со светлыми, словно безумными глазами был слишком чужд для них.

Но на Красса Алусо, как она ни старалась, не произвела впечатления. Красса интересовали только деньги. Поэтому он смотрел на нее точно так же, как смотрел на всех, — кротко, невозмутимо.

— Говори, женщина, — приказал он.

— Я должна спросить у тебя, каковы условия сдачи, Марк Красс. У нас не осталось еды, женщины и дети голодают, чтобы накормить солдат. Мой муж — не тот человек, кто может равнодушно смотреть на страдания беспомощных людей. Он скорее сдаст себя и свою армию. Только сообщи мне условия, а я передам ему. Завтра я вернусь с его ответом.

Римский военачальник отвернулся. Через плечо он ответил ей на языке Эллады, который был намного лучше ее греческого:

— Можешь сказать своему мужу, что условий сдачи не будет. Я не позволю ему сдаться. Он это все начал. А теперь пусть увидит, чем все это закончится.

Она ахнула, готовая к любому варианту, кроме этого.

— Я не могу сказать ему этого! Ты должен разрешить ему сдаться!

— Нет, — отрезал Красс. Не оборачиваясь, он поднял руку, щелкнул пальцами: — Уведи ее, Марк Муммий, и проведи через наши укрепления и патрули.

Только позднее Цезарь мог поговорить с Крассом, хотя весь день ему очень хотелось обсудить с ним эту беседу.

— Ты великолепно справился, — сказал он. — Она была так уверена, что своим видом выбьет тебя из колеи!

— Глупая женщина! Из донесений я знал, что она — жрица племени бессов, хотя я скорее назвал бы ее ведьмой. Большинство римлян суеверны — я заметил, что и ты суеверен, Цезарь! — а я нет. Я верю в то, что вижу. А видел я женщину, пусть даже умную, которая нарядилась в костюм горгоны. — Он вдруг засмеялся. — Помню, мне рассказывали, что, когда Сулла был молодым, он пришел на вечеринку одетым Медузой. На голове у него был парик из живых змей, и он всех до смерти напугал. Но ты знаешь, и я знаю, что это не змеи напугали всех. Их устрашил сам Сулла. Если бы эта женщина обладала тем же качеством, что и Сулла, я, может быть, и задрожал бы.

— Согласен. Но у нее есть второе зрение.

— Многие люди имеют второе зрение! Я знавал старых бабушек, трясущихся и пушистых, как ягнята, которые умели видеть сквозь очевидное, и важных адвокатов, о которых и не подумаешь, что у них сохранился хоть маленький уголок в мозгу, который не занят каким-нибудь законом. Однако что заставляет тебя думать, что она ясновидящая?

— Потому что она пришла к тебе, напуганная тобой до смерти. Ты никогда в жизни не был бы настолько напуган ею.

* * *

Целый месяц погода была «устойчивая», как сказала бы мать Квинта Сертория. Ночи стояли морозные, дни не намного теплее, небо было голубым, снег хрустел под ногами. Но после мартовских ид поднялась ужасная пурга, которая началась как дождь со снегом, а закончилась снегопадом. Спартак воспользовался этим.

Там, где стена и траншея переходили в ложбину, ближайшую к Скиллею, стоял лагерем старейший из ветеранских легионов Красса. Целая сотня тысяч повстанцев отчаянно старались наладить мост, чтобы перейти траншею и перебраться через стену. Бревна, камни, трупы людей и животных, даже большие предметы из награбленного добра бросали в траншею, чтобы насыпь получилась выше частокола. Как тени мертвых, огромная масса людей перекатывалась волна за волной через временный проход и убегала в пургу. Никто их не останавливал. Красс велел легиону не применять оружие, а спокойно оставаться в лагере.

Дезорганизованное бегство, предпринятое наудачу, показало, что имелись люди среди восставших, которых уже не собрать. А пока более дисциплинированные с трудом продвигались на север по Попиллиевой дороге вместе со Спартаком, Кастом и Ганником, женщины, дети, старики и нестроевые солдаты совсем заблудились. Они вошли в горные леса. Среди скал и подлеска они ложились и умирали, замерзшие и голодные, не в состоянии продолжать бороться за жизнь. Те, кто дожили до хорошей погоды, явились к поселениям Бруттия, но там их узнали и всех перебили.

Впрочем, судьба этой части повстанцев не представляла никакого интереса для Марка Лициния Красса. Когда снегопад стал убывать, он разобрал лагерь и вывел свои восемь легионов на Попиллиеву дорогу следом за солдатами Спартака. Он шел упорно, как бык, ибо всегда все делал методично. Холод, голод и отсутствие реальной цели — все это замедлит движение мятежников и уменьшит армию Спартака. Лучше иметь обоз в середине колонны, чем рисковать потерять его. Рано или поздно Красс нагонит Спартака.

Его разведчики времени не теряли. В конце марта они сообщили Крассу, что восставшие, достигнув реки Силар, разделились на две группы. Одна, со Спартаком во главе, продолжала идти по Попиллиевой дороге по направлению к Кампании, а другая, под командованием Каста и Ганника, направилась на восток, по долине среднего течения Силара.

— Хорошо! — одобрил Красс. — Пока оставим Спартака в покое и сосредоточим силы на уничтожении самнитов.

Потом разведчики доложили, что Каст и Ганник ушли не очень далеко. Им встретился на пути небольшой город вольков, и впервые за два месяца они хорошо поели. Нет нужды торопиться!

Когда подошли четыре легиона, которые шагали впереди обоза Красса, Каст и Ганник были слишком заняты добычей и не заметили приближения противника. Повстанцы вели себя очень вольно. Они, не задумываясь, устроили лагерь на берегу маленького озера, в котором в это время года была вкусная питьевая вода. К осени это место уже не будет таким привлекательным. За озером высилась гора. Красс сразу понял, что делать, и решил не ждать остальных четырех легионов, которые шли за обозом.

— Помптин и Руф, возьмите двенадцать когорт и тайком проберитесь к дальней стороне горы. Там быстро спуститесь вниз. Таким образом, вы попадете прямо в середину их лагеря. Как только я увижу вас, я атакую их спереди. Мы раздавим их, как жуков.

План должен был сработать. И он сработал бы, если бы не случай, которого не могли бы предугадать и лучшие разведчики. Когда Каст и Ганник увидели, сколько еды могли дать вольки, они послали людей к Спартаку, чтобы он изменил маршрут и присоединился к пирушке. Спартак послушно изменил курс и появился на дальней стороне озера как раз в тот момент, когда Красс начал атаку. Люди Каста и Ганника бросились в середину прибывших, и все повстанцы быстро исчезли.

Некоторые командующие рвали бы и метали, но только не Красс.

— Жаль. Но в конце концов мы победим, — спокойно сказал он.

Непрекращающаяся метель замедлила движение людей. Обе армии кружили вокруг Силара. Казалось, теперь черед Спартака уйти с Попиллиевой дороги, а Каста и Ганника — пойти по этой дороге в Кампанию. Красс очень хорошо прятался позади них, как раздутый паук, желающий стать еще жирнее, съев очередную жертву. Он тоже решил разделить свои силы. Двумя легионами пехоты и всей кавалерией будут командовать Луций Квинтий и Тремеллий Скрофа. Им было приказано быть готовыми последовать за той частью армии Спартака, которая покинет Попиллиеву дорогу. Сам Красс намеревался преследовать идущих по дороге.

Методично, упорно, как жернов, перемалывающий зерно, Красс продолжал идти по пятам Спартака. Поскольку легион Цезаря находился в составе армии командующего, он мог только восхищаться методами этого необычного человека. В Эбуре, немного севернее Силара, Красс наконец настиг Каста и Ганника и уничтожил их. Тридцать тысяч погибли на поле боя. Очень немногим удалось проскользнуть через римские линии и бежать вглубь материка в поисках Спартака.

Самой большой радостью для всех солдат победной армии стали предметы, которые Красс обнаружил после боя среди развалившегося обоза противника. Пять орлов, взятых у римлян после нескольких побед над ними, двадцать шесть штандартов когорт и фасции, принадлежавшие пяти преторам.

— Посмотри-ка! — радостно воскликнул Красс. — Разве это не замечательно?

Теперь командующий показал, что, когда надо, он мог двигаться очень быстро. Пришло сообщение от Луция Квинтия, что он и Скрофа попали в ловушку — хотя обошлось без больших потерь — и что Спартак недалеко.

Красс выступил.

* * *

Грандиозное дело потерпело крах. У Спартака оставалась только часть армии, идущая с ним к истокам реки Танагр. С ним были Алусо и его сын.

Победа над Квинтием и Скрофой оказалась бессмысленной, потому что римская кавалерия вмешалась и позволила отойти легионерам. Тогда Спартак не пожелал никуда уходить. Три небольших города обеспечили его людей едой на данный момент, но он не знал, что его ждет в других долинах. Приближалась весна. Зерна оставалось мало, после суровой зимы овощи еще не взошли, куры были тощие, а свиньи (умные твари!) попрятались в лесах. Несносные жители Потенции, маленького городка, вышли, желая посмотреть на Спартака и рассказать ему, что Варрон Лукулл в любой день может высадиться в Брундизии, и что Сенат приказал ему немедленно присоединиться к Крассу.

— Твои дни сочтены, гладиатор! — весело объявил ему один из местных жителей. — Рим победить нельзя!

— Я с удовольствием перерезал бы тебе горло, — устало отозвался гладиатор.

— Валяй! Я жду! Мне все равно!

— В таком случае я не позволю тебе умереть благородной смертью. Ступай домой!

Алусо слушала все это. После того как дерзкий человек удалился (очень разочарованный тем, что его кровь не пролилась на землю), она подошла к Спартаку и мягко взяла его за руку.

— Это кончится здесь, — сказала она.

— Знаю, женщина.

— Я вижу, что ты упадешь в бою, но не вижу смерти.

— Когда я упаду в бою, я буду мертв.

Он очень устал, и катастрофа в Скиллее все еще мучила его. Как мог он смотреть своим людям в глаза, зная, что только его беззаботность позволила Крассу одержать над ними верх? Женщины и дети ушли, и они не придут больше. Они все погибли от голода где-то в диких местах полуострова Бруттий.

Не имея понятия, было ли правдой то, что сказал ему человек из Потенции о Варроне Лукулле, Спартак тем не менее знал: это в любом случае отрежет его от Брундизия. Красс контролирует Попиллиеву дорогу. Известие о Касте и Ганнике Спартак получил еще до того, как устроил ловушку Квинтию и Скрофе. Некуда идти. Остается дать последний бой. И он был рад, рад, рад… Ни происхождение, ни врожденные способности не подготовили его к такой огромной ответственности за жизнь и благосостояние целого народа. Спартак был обычный римлянин из италийской семьи, рожденный на склонах горы Везувий. Он должен был провести свою жизнь там, рядом с отцом и братом. Кем он возомнил себя, пытаясь образовать новое государство? Недостаточно благородный, недостаточно образованный, недостаточно внушительный. Но он сохранит свою честь и умрет свободным человеком на поле боя. Он больше никогда не вернется в тюрьму. Никогда.

Когда Спартаку доложили, что приближается Красс с армией, он взял Алусо и сына и посадил их в повозку, запряженную шестью мулами, чтобы отвезти их далеко от того места, где предполагал дать свой последний бой. Спартак хотел быть уверенным, что его семье удастся избежать погони. Он хотел, чтобы они уехали немедленно. Однако Алусо отказалась. Нет, она должна дождаться результата боя. В повозке, под покрытием, лежали золото, серебро, драгоценности, монеты — гарантия, что жена и ребенок мятежника ни в чем не будут нуждаться. Спартак понимал, что их могут убить, и все же их судьбы находятся в руках богов, а пути богов неизвестны людям.

Около сорока тысяч повстанцев построились в боевой порядок, чтобы встретить Красса. Спартак не обратился к ним перед боем с речью, но, пока он ехал вдоль их рядов на красивом, сером в яблоках, Батиате, они встречали его оглушительными приветственными криками. Спартак встал под своим штандартом, повернулся в седле, поднял вверх сжатые кулаки, потом соскочил с седла. В правой руке сверкнул меч — кривая сабля фракийца-гладиатора. Вождь мятежников закрыл глаза, поднял меч и опустил его на шею Батиата. Кровь хлынула потоком, но красивое животное не протестовало. Как ритуальная жертва, конь опустился на колени, завалился на бок и послушно умер.

Вот. Не надо никакой речи. Убить любимого коня — значит сказать своим товарищам все. Спартак не покинет поля боя живым. Он избавился от способа спастись.

Бой был честный, ничем не осложненный и кровавый. Равняясь на Спартака, большинство его людей сражались, пока не падали мертвыми. Сам Спартак убил двоих центурионов, а потом кто-то перерезал ему подколенное сухожилие. Не в состоянии стоять, он упал на колени, но упорно продолжал отбиваться, пока огромная куча тел не погребла его под собой.

Пятнадцать тысяч мятежников остались в живых после этой битвы. Шесть тысяч их бежали в направлении Апулии, остальные — на юг, к горам Бруттия.

* * *

— Прошло шесть месяцев — и все закончилось, а с этим и зимняя кампания, — сказал Красс Цезарю. — В общей сложности я потерял сравнительно мало людей. Спартак мертв. Рим вернул своих орлов и фасции и захватил еще множество трофеев, которые невозможно отдать их прежним хозяевам. Мы все выиграли от этого.

— Есть одна трудность, Марк Красс, — сказал Цезарь, который был послан осмотреть поле боя в поисках живых.

— Какая?

— Спартак. Его нет.

— Чушь! Я сам видел, как он упал!

— Я тоже видел. Я даже запомнил это место. Могу тебе показать его. Пойдем, покажу! Но его там нет, Марк Красс. Его там нет.

— Странно!

Командующий надулся, сжал губы, подумал немного, а потом пожал плечами.

— Да какое это имеет значение? Армии его нет, а это главное. Я не могу отметить триумф, одержав победу над рабом. Сенат встретит меня овацией, но ведь это не одно и то же. Не одно и то же! — Он вздохнул. — А что его женщина, эта фракийская ведьма?

— Мы и ее не нашли, хотя захватили много сопровождавших лагерь, которые толпились недалеко от поля боя. Я спрашивал их о ней, узнал, что ее зовут Алусо. Но они клялись, что она села в раскаленную докрасна колесницу, запряженную гремучими змеями, и унеслась на небо.

— Дух Медеи! Полагаю, теперь Спартак стал для всех Язоном! — Красс направился вместе с Цезарем к куче мертвых тел, которая похоронила под собой упавшего Спартака. — Каким-то образом этой парочке удалось скрыться. Ты так не думаешь?

— Уверен, что они так и сделали, — ответил Цезарь.

— Во всяком случае, мы должны прочесать местность и поискать мятежников. Они могут появиться снова.

Цезарь ничего не ответил. Он считал, что они больше никогда не появятся. Он был умным, этот гладиатор. Слишком умным, чтобы поднимать против Рима еще одну армию. Достаточно умным, чтобы остаться безымянным.

* * *

Весь месяц май римская армия шла за бывшими мятежниками до крепостей Лукании и Бруттия. Это были идеальные места для разбоя. Поэтому и возникла настоятельная необходимость изловить всех уцелевших мятежников. Цезарь оценил численность убежавших на юг в девять-десять тысяч человек. Но ему и другим поисковым отрядам удалось обнаружить только шесть тысяч шестьсот. Остальные, вероятно, станут разбойниками на Попиллиевой дороге.

— Я могу продолжить поиски, — сказал Цезарь Крассу в июньские календы, — хотя улов будет меньше и все труднее будет их поймать.

— Нет, — решительно ответил Красс. — Я хочу вернуться с армией в Капую к следующему рыночному дню. Консульские легионы пойдут со мной. В следующем месяце предстоят курульные выборы, и я намерен заблаговременно вернуться в Рим, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на должность консула.

Это не было сюрпризом. Цезарь не счел нужным комментировать услышанное. Вместо этого он продолжил разговор о сбежавших мятежниках:

— А как быть с теми шестью тысячами, которые отправились на северо-восток в Апулию?

— Они уже наверняка добрались до границы Италийской Галлии, — ответил Красс. — Потом они побегут к Помпею Магну и его легионам, которые возвращаются из Испании. Ты же знаешь Магна! Он их уничтожит.

— Значит, остаются только пленные, которые у нас. Как ты с ними поступишь?

— Они пойдут с нами до Капуи.

Красс посмотрел на своего старшего военного трибуна. Обычное лицо флегматика, но в глазах застыл жуткий холод.

— Риму не нужны эти напрасные войны с рабами, Цезарь. Это лишь лишняя трата средств. Если бы нам не улыбнулась удача, пять орлов и пять комплектов фасций были бы утрачены навсегда. Пятно на чести Рима, что для меня лично было бы невыносимо. Когда-нибудь очередной враг Рима вознесет до небес таких людей, как Спартак. Найдутся подражатели, так и не узнавшие грязной правды. Мы-то с тобой в курсе, что Спартак был продуктом легионов. Скорее еще один Квинт Серторий, нежели возмущенный раб, с которым плохо обращались. Если бы он не был воспитанником легионов, он никогда не зашел бы так далеко. Я не хочу, чтобы он превратился в некоего раба-героя. Поэтому я использую Спартака, чтобы положить конец самому явлению восстания рабов.

— Это было больше восстание самнитов, чем восстание рабов.

— Правильно. Но самниты — это проклятие, с которым Риму приходится жить всегда. В то время как рабы должны знать свое место. И я это сделаю. После того как я покончу с остатками мятежников, в Римской Республике рабы больше никогда не посмеют бунтовать.

Привыкший быстро думать и хорошо понимать людей, Цезарь вдруг осознал: он не может даже догадаться, что имеет в виду Красс.

— И как ты это сделаешь? — спросил он.

Ответил счетовод, привыкший иметь дело с цифрами:

— Шесть тысяч шестьсот пленных подсказали мне эту идею. Расстояние между Капуей и Римом — сто тридцать две мили, каждая миля — пять тысяч футов. В сумме получаем шестьсот шестьдесят тысяч футов. Делим на шесть тысяч шестьсот — получаем расстояние в сто футов. Я намерен распять этих мятежников на дороге между Капуей и Римом через каждые сто футов. Они будут висеть на крестах, пока не сгниют до костей.

Цезарь глубоко вдохнул.

— Ужасное зрелище.

— У меня один вопрос, — сказал Красс, наморщив свой обычно гладкий лоб. — Как ты думаешь, ставить кресты с одной стороны дороги или с обеих?

— С одной, — мгновенно ответил Цезарь. — Определенно с одной стороны дороги. То есть если ты имеешь в виду Аппиеву, а не Латинскую дорогу.

— Да, это должна быть Аппиева дорога. Прямая как стрела на несколько миль, и не так много холмов.

— Тогда на одной стороне дороги. Это будет лучше смотреться. — Цезарь улыбнулся. — Что касается распятия, у меня есть некоторый опыт.

— Я слышал об этом, — серьезно ответил Красс. — Но я не мог поручить тебе это дело. Им не должен заниматься военный трибун. Он — выбранный магистрат. По праву это должен выполнить praefectus fabrum.

Поскольку praefectus fabrum — человек, который отвечал за материально-техническое обеспечение армии, — был собственным вольноотпущенником Красса и хорошо справлялся со своей работой, ни Цезарь, ни Красс не сомневались: все будет проделано как надо.

* * *

Таким образом, в конце июня, когда Красс, его легаты и военные трибуны — избранные и назначенные им самим — ехали из Капуи, сопровождаемые одной когортой пехоты, левая сторона древней и великолепной Аппиевой дороги была окаймлена крестами. Через каждые сто футов на кресте висел человек, привязанный веревками в локтях и ниже колен. Красс не был добрым. Шесть тысяч шестьсот пленников умирали медленно, стон стоял от Капуи до самых Капенских ворот Рима.

Кто-то приходил поглазеть. Кто-то приводил непокорного слугу — показать тому дело рук Красса, чтобы несчастный понял: хозяин имеет право так поступить с рабом. Но многие при виде креста сразу отворачивались и уходили, а те, кто был вынужден идти по Аппиевой дороге, радовались тому, что кресты украшали только одну обочину. Поскольку с расстояния вид на массовое распятие был менее жутким, популярным местом для тех, кто жил в Риме и хотел посмотреть на кресты, стали Сервиевы стены по обе стороны Капенских ворот. Видимость открывалась на несколько миль, но лиц умирающих нельзя было различить.

Они висели там восемнадцать месяцев, медленно разлагаясь до костей, ибо Красс не разрешал их снимать до последнего дня своего консульства.

«Определенно, — с удивлением думал Цезарь, — ни одна военная кампания во всей истории Рима не проходила так гладко, так аккуратно, так законченно: она началась с казни каждого десятого и закончилась массовым распятием».

ЧАСТЬ VIII

МАЙ 71 г. до Р. X. — МАРТ 69 г. до Р. X

Когда Гней Помпей Магн дошел до границы на реке Рубикон, он не остановил армию. Та часть Галльской земли, которой он владел, находилась в Италии, и он пойдет в Италию, что бы ни говорили законы Суллы. Его люди соскучились по своим домам. Большинство из них были ветеранами из Пицена и Умбрии. Возле галльского города Сена Помпей разместил их в большом лагере и приказал не расходиться без разрешения трибуна, а сам по Фламиниевой дороге с когортой пехотинцев продолжил путь в Рим.

Ответ пришел вскоре после того, как он начал долгий переход из Нарбона и дальше, через Альпы. И тогда он поразился своей беспросветной глупости. Трижды он получал специальное назначение: один раз от Суллы, дважды от Сената. Два раза как претор, один — как проконсул. Помпей знал, что он, несомненно, был Первым Человеком в Риме. Но он также не сомневался в том, что никто из влиятельных лиц никогда не признает подобного факта. Значит, ему нужно доказать это. И единственный способ добиться своего — это успех, настолько потрясающий в своей дерзости и до такой степени неконституционный, что после этого все будут просто вынуждены дать ему заслуженный титул Первого Человека в Риме.

Он, все еще всадник, заставит Сенат сделать его консулом.

Мнение Помпея о Сенате стремительно падало. Члены Сената сплошь продажны, купить их легче, чем пирожное в кондитерской. Инерция Сената была настолько монументальной, что он едва ли сумел бы отклониться от курса, чтобы сойти с пути собственного падения. Когда много лет назад Помпей Магн повел своих людей из Тарента в Рим, чтобы заставить Суллу разрешить ему отметить триумф, Сулла отступил! В то время Помпей не рассматривал случившееся в таком свете — таково было влияние Суллы на народ. Но теперь он понимал: в действительности та победа была важна для него, Магна, а не для Суллы. А Сулла — значительно более страшный враг, чем Сенат. В последний год, проведенный на западе, Помпей с явным недоверием следил за известиями об успехах Спартака. И хотя Спартак победил консулов Геллия и Клодиана, Помпей не мог поверить в степень их некомпетентности на поле боя. И все, что они могли сказать в свое оправдание, — это твердить о плохом качестве подготовки их солдат! Помпея так и подмывало написать им, что лично он мог бы командовать лучше, будь у него даже армия евнухов. Но Помпей сдержался. Нет смысла настраивать против себя людей, за которых уплачены большие деньги.

То, что он узнал в Нарбоне, только усилило его недоверчивость. Из писем от Геллия и Клодиана Помпей выяснил, что Сенат лишил их командования. А от Филиппа — что, пошантажировав Сенат и добившись назначения, одобренного Трибутным собранием, Марк Лициний Красс соблаговолил принять командование в кампании против Спартака и получил восемь легионов и многочисленную кавалерию. Когда-то, приняв участие в одной кампании вместе с Крассом, Помпей посчитал его полной посредственностью, равно как и его войско. Поэтому, получив известие от Филиппа, он только в отчаянии покачал головой. Крассу тоже не удастся одержать верх над Спартаком.

Когда Помпей покидал Нарбон, пришло последнее подтверждение его мнения: солдаты Красса оказались такими плохими, что он казнил каждого десятого! А это, как знал всякий командир из истории и руководств по военному делу, крайняя мера, ведущая к поражению, — она совершенно подавляет моральный дух армии. Ничто не может сделать смелыми трусов, которые заслужили децимации. И все же, неужели этот большой, неуклюжий Красс верит, будто подобное наказание в состоянии излечить его армию от трусости?

И Помпей Магн принялся фантазировать: как он вернется в Италию как раз вовремя, чтобы покончить со Спартаком. И из этой фантазии внезапно, как удар грома, возникла ИДЕЯ. Конечно же, Сенат на коленях будет умолять его принять еще одно специальное назначение — чтобы уничтожить Спартака. Но на сей раз Помпей будет настаивать, чтобы его назначили консулом. Только тогда он согласится. Если Красс сумел заставить народ утвердить его назначение, тогда как могут почтенные отцы-сенаторы надеяться, что устоят перед требованиями Гнея Помпея Магна? Звание проконсула (non pro consule, sed pro consulibus) больше уже его не удовлетворяло! Неужели он так и останется навсегда для Сената вечной рабочей лошадкой с полномочиями, далекими от истинной сенаторской власти? Нет! Больше — никогда! Теперь он был не против стать сенатором. Сперва — консул, потом — сенатор. Насколько он помнил, никому никогда не удавалось сделать этого. Это будет первый — небывалый! — случай, и таким образом Помпей продемонстрирует всему миру, что он — Первый Человек в Риме.

Преодолевая милю за милей по Домициевой дороге, он был до такой степени погружен в свои фантазии и имел настолько счастливый вид, что Варрон (как и другие) не мог понять, что у него на уме. Иногда Помпей порывался что-то сказать, потом передумывал, решая сохранить столь великолепный замысел в себе. Варрон и остальные вскоре все узнают сами.

Настроение радостного предвкушения не покидало его и после того, как новый переход через Альпы был осмотрен и вымощен, и армия спустилась в долину Салассов в Италийской Галлии и вышла на Эмилиеву дорогу. Помпей все насвистывал и чирикал блаженно. У небольшого городка Форум Попиллия, уже в самой Италии, его постиг ужасный удар. Помпей и его шесть легионов натолкнулись на беспорядочную толпу грязных людей, вооруженных кто чем. Было понятно, что это остатки войск Спартака. Окружить их и уничтожить было делом нетрудным. Тяжело было узнать, что Марк Красс уничтожил Спартака еще месяц назад. Война закончилась.

Разочарование Помпея было видно всем его легатам, которые догадались, что он напевал под нос всю дорогу, погруженный в грезы о том, что сразу же примет участие в следующей кампании. То, что он планировал требовать консульства из-за этой кампании, никому и в голову не приходило. Несколько дней Помпей был мрачным. Даже Варрон избегал его общества.

«Ах, — думал Помпей, — почему я не услышал об этом, пока был в Заальпийской Галлии? Я буду вынужден использовать тот же прием — якобы угрозу моей еще не распущенной армии. Некогда я привел свою армию в границы Италии вопреки конституции Суллы. А у Красса армия еще в боевом состоянии. Если бы я оставался в Заальпийской Галлии, я мог бы скрыться там, пока Красс не отпразднует свою овацию, а его войско вернется к гражданской жизни. Я мог бы использовать моих ручных сенаторов, чтобы заблокировать курульные выборы, пока я не предприму собственные шаги. Но я в Италии. Значит, на них должна воздействовать именно угроза моей армии».

За этими несколькими хмурыми днями последовало новое настроение. Помпей повел своих людей в лагерь в галльской Сене. Правда, он больше не насвистывал, однако и вид у него сделался менее мрачным. Поразмыслив, он задал себе очень важный вопрос: какие люди служат в армии Красса? Ответ: отбросы Италии, слишком трусливые, чтобы выдержать бой. Почему тот факт, что Красс победил, должен изменить это? Те шесть тысяч беглецов, которых встретил Помпей, являли жалкое зрелище. Значит, децимация вселила немного уверенности в людей Красса, но надолго ли? Могут ли они сравниться с великолепными солдатами Помпея, которые в течение нескольких лет выносили жару и холод в Испании — без трофеев, без приличной еды, без благодарности от драгоценного Сената? Нет. Окончательный ответ был громкий и вполне определенный — НЕТ!

Чем ближе к Риму, тем веселее становился Помпей.

— О чем ты думаешь? — спросил Варрон Помпея, когда они ехали рядом посередине дороги.

— О том, что мне должны предоставить общественную лошадь. Казна так и не заплатила мне за моего дорогого погибшего Снежка.

— Разве это не твой общественный конь? — спросил Варрон, показывая на гнедого мерина, на котором ехал Помпей.

— Эта кляча? — презрительно фыркнул Помпей. — Мой должен быть белым.

— Но это совсем не кляча, Магн, — возразил владелец части Розеи, признанный эксперт по лошадям. — Это действительно отличное животное.

— Только потому, что этот мерин принадлежал Перперне?

— Просто потому, что он — это он!

— Он недостаточно хорош для меня.

— И об этом ты думал?

— Да. По-твоему, о чем же я думал?

— Нет, это я тебя спрашиваю. О чем?

— Почему бы тебе не догадаться?

Варрон наморщил лоб:

— Я думал, что догадался, когда мы натолкнулись на тех повстанцев. Я думал, что ты планировал еще одно специальное назначение и очень разочаровался, когда узнал, что Спартака больше нет. А сейчас — не знаю!

— Ну что ж, Варрон, гадай дальше. А я пока сохраню в секрете свои планы, — сказал Помпей.

* * *

Когорта, которую выбрал Помпей сопровождать себя в Рим, состояла из жителей Рима. Типично для Помпея: зачем тащить в Рим людей, которые предпочли бы находиться в другом месте? Поместив солдат в небольшой лагерь у Задней улицы, Помпей позволил им надеть гражданское платье и отправиться в город. Афраний, Петрей, Габиний, Сабин и другие легаты быстро последовали примеру Помпея, равно как и Варрон, который соскучился по жене и детям.

Таким образом, Помпей командовал на Марсовом поле один — или, по крайней мере, на части Марсова поля. Слева от него находился другой небольшой лагерь. Лагерь Марка Красса. Красс прибыл также в сопровождении одной когорты. Как и Помпей, Красс вывесил алый флаг на своей палатке, показывающий, что командующий на месте.

К сожалению, к сожалению… Почему в Италии должна быть еще одна армия? Даже если это армия трусов? В планы Помпея не входила гражданская война. Подобная идея ему не нравилась. Отвергнуть подобную идею заставили его не верность или патриотизм. Скорее всего, потому, что он не испытывал таких чувств, какие испытывают люди вроде Суллы. Для Суллы альтернативы не существовало. Рим был цитаделью, где обитало его сердце, его честь, где таился самый источник его жизни. А цитаделью Помпея всегда оставался Пицен. Нет, гражданская война ему не требуется. Но все должно выглядеть так, словно она нужна ему позарез.

Он сел и стал писать письмо Сенату.

Сенату Рима.

Я, Гней Помпей Магн, получил специальное назначение от вас шесть лет назад, чтобы подавить восстание Квинта Сертория в Ближней Испании. Как вам известно, вместе с моим коллегой в Дальней провинции, Квинтом Цецилием Метеллом Пием, мне удалось подавить это восстание и стать причиной смерти Квинта Сертория. А также нескольких легатов, включая Марка Перперну Вейентона.

У меня нет больших трофеев. В стране, опустошенной целой серией катастроф, не было трофеев. Война в Испании причинила Риму убыток. Тем не менее я прошу триумфа, зная, что выполнил все, что вы приказали, и что благодаря мне много тысяч врагов Рима мертвы. Я прошу, чтобы этот триумф был предоставлен мне безотлагательно, дабы я мог выставить свою кандидатуру на курульных выборах, которые пройдут в июле.

Он хотел составить черновик письма, чтобы Варрон, как обычно, отредактировал его: пусть бы оно звучало получше, дипломатичнее. Но, прочитав эту очень короткую записку несколько раз, Помпей пришел к выводу, что улучшить ее невозможно. С ними надо жестко!

Филипп прибыл как раз в тот момент, когда Помпей, удовлетворенный, откинулся на спинку кресла.

— Вот и хорошо! — воскликнул Помпей, вставая и пожимая Филиппу руку (вялую и потную). — Ты возьмешь это письмо и зачитаешь его в Сенате.

— Требуешь заслуженного триумфа? — вздохнув, молвил Филипп и сел.

Он шел пешком по Задней улице, потому что носилки несли очень медленно. Но он не подумал, как далеко придется идти и какой жаркий этот июньский день, хотя по календарю стояла еще весна.

— Немного большего, чем триумф, — усмехнулся Помпей, передавая ему восковую дощечку.

— Сначала, если можно, немного вина.

Филиппу потребовалось время, чтобы разобрать ужасный школярский почерк Помпея. Он сделал первый большой глоток хорошо разбавленного вина и поперхнулся. Он так сильно кашлял, что Помпею пришлось встать и постучать его по спине. Прошло некоторое время, прежде чем Филипп смог успокоиться и высказать свое мнение.

Но он не стал комментировать прочитанное. Вместо этого он посмотрел на Помпея так, словно видел его впервые. Это был изучающий взгляд. Перед ним стоял человек в кирасе; кожа светлая, в веснушках, очень привлекательное лицо со скошенным подбородком и копной волос яркого золота, как у Александра. А глаза — широкие, светлые, нетерпеливые, такие голубые! Помпей Магн, Новый Александр. Откуда в нем необъятное нахальство, которое питает это требование? Помпей-отец был очень странным человеком, а сыну всегда удавалось убедить людей, что сам он вовсе не странный. Но сын оказался намного более эксцентричным, чем отец! Мало что могло удивить Луция Марция Филиппа. Но это был не просто сюрприз. Это был шок, от которого запросто можно умереть!

— Ведь ты не серьезно? — тихо спросил Филипп.

— А почему я не могу быть серьезным?

— Магн, ты просишь невозможного! Это — просто — невозможно! Это против всех законов, писаных и неписаных! Никто не может стать консулом, не будучи сенатором! Даже, младший Марий и Сципион Эмилиан не были выбраны консулами, пока не сделались сенаторами! Ты, конечно, мог бы возразить, что Сципион Эмилиан создал прецедент, став консулом прежде преторства, а младший Марий не был даже квестором. Но все же он стал сенатором задолго до консульских выборов! И Сулла ликвидировал все эти прецеденты! Магн, умоляю тебя, не оглашай этого письма!

— А я хочу быть консулом! — сказал Помпей и так сжал губы, что они побелели.

— Хохот, который вызовет твое послание, поднимет бурю, которая вернет его тебе. Этого нельзя делать!

Помпей сел, перекинул ногу через ручку кресла и стал покачивать ею.

— Конечно, это можно сделать, Филипп! — нежно проговорил он. — У меня шесть легионов лучших, выносливых солдат, и я утверждаю, что стану консулом!

Филипп громко выдохнул. Его била дрожь.

— Ты этого не сделаешь! — выкрикнул он.

— Ты же знаешь, что сделаю.

— Но у Красса — восемь легионов в Капуе! Это будет гражданская война!

— Ха! — воскликнул Помпей, продолжая помахивать ногой. — Восемь легионов трусов? Да я их съем вместо обеда.

— Ты так же говорил про Квинта Сертория.

Нога перестала качаться. Помпей побледнел, оцепенел.

— Никогда больше не упоминай об этом, Филипп.

— O-o, cacat! — простонал Филипп, сжав руки. — Дерьмо… Магн, Магн, умоляю тебя, не делай этого! Как тебе пришла в голову мысль, будто Красс командует армией трусов? Из-за консульских легионов? Из-за этой децимации? Освободись от иллюзий! Он воспитал себе великолепную армию, так же преданную ему, как твоя армия предана тебе. Марк Красс — не Геллий и не Клодиан! Разве ты не слышал, что он сделал на Аппиевой дороге между Капуей и Римом?

— Нет, — сказал Помпей, чувствуя себя не вполне хорошо. — И что же он сделал?

— Шесть тысяч шестьсот повстанцев висят на шести тысячах шестистах крестах вдоль Аппиевой дороги между Капуей и Римом. Через каждые сто футов — крест, Магн! Он казнил каждого десятого из консульских легионов, чтобы показать им, что думает о трусливых солдатах. И распял всех выживших из армии Спартака, чтобы показать рабам в Италии, что ожидает восставших. Это не действия человека, который запросто может отпустить солдата из армии, Магн! Это действия человека, который еще мог бы сожалеть о гражданской войне — она ничего хорошего не приносит ему в денежном отношении. Однако если Сенат прикажет ему, он запросто поднимет против тебя оружие. И у него очень хороший шанс уничтожить тебя!

Ощущение неопределенности прошло. Лицо Помпея стало упрямым.

— Я прикажу моему писарю переписать письмо, Филипп, а ты прочитаешь его завтра в Палате.

— Ты погубишь себя!

— Не погублю.

Ясно, что беседа подошла к концу. Филипп встал. Он еще не успел выйти из палатки, как Помпей уже снова что-то строчил. На этот раз он обращался к Марку Лицинию Крассу.

Приветствие и тысяча поздравлений, мой старый друг и коллега по дням борьбы с Карбоном. Пока я утихомиривал Испанию, ты, я слышал, утихомиривал Италию. Мне говорят, что ты превратил консульских трусов в великолепных воинов и научил всех нас, как наилучшим образом справляться с восставшими рабами. Еще раз тысяча поздравлений. Если ты планируешь этим вечером быть у себя, могу ли я заглянуть к тебе — поболтать?

— Ну, и чего же он хочет? — спросил Красс Цезаря.

— Интересно, — ответил Цезарь, возвращая письмо Крассу. — Я невысокого мнения о его литературном стиле.

— У него вообще нет литературного стиля! Он дикарь.

— А ты собираешься сегодня оставаться здесь, чтобы наш друг мог «заглянуть поболтать»? Интересно, эта фраза невинна или здесь что-то кроется?

— Зная Помпея, можно предположить, что он считает, будто эта фраза звучит правильно. Да, я, конечно, останусь здесь сегодня вечером, — сказал Красс.

— Со мной или без меня?

— С тобой. Ты его знаешь?

— Давно видел его один раз. Сомневаюсь, что он помнит меня или повод, по которому мы виделись.

Помпей это подтвердил, когда явился несколько часов спустя.

— Мы встречались, Гай Юлий? Не помню.

Цезарь не выдержал, засмеялся. Но смех его был дружелюбным.

— Неудивительно, Гней Помпей. Ты смотрел только на Муцию.

Лицо Помпея просветлело.

— А-а! Ты был в доме Юлии, когда я приходил знакомиться с моей будущей женой! Конечно!

— И как она? Я уже много лет ее не видел.

— Я держу ее в Пицене, — ответил Помпей, не подозревая о том, что фраза прозвучала странно. — У нас мальчик и девочка. Скоро, надеюсь, будут еще. Я тоже ее несколько лет не видел, Гай Юлий.

— Цезарь. Я предпочитаю, чтобы меня звали Цезарь.

— Очень хорошо, потому что я тоже предпочитаю, чтобы меня звали Магн.

— Представляю!

Красс решил, что пора вставить слово.

— Садись, пожалуйста, Магн. Ты загорел, постарел — тебе уже тридцать пять?

— Пока нет. Исполнится двадцать восьмого сентября.

— Это мелочь. В свои тридцать пять ты успел сделать больше, чем большинство не успевают за семьдесят. Мне даже подумать страшно, что будет, когда тебе исполнится семьдесят лет. В Испании порядок?

— Полный порядок. Но, — великодушно добавил Помпей, — ты же знаешь, мне очень хорошо помогли.

— Да, он удивил всех, этот старик Пий. Ничем не отличался, пока не уехал в Испанию. — Красс поднялся. — Немного вина?

Помпей засмеялся:

— Нет, если виноград не стал лучше.

— Он никогда не меняется, — сказал Цезарь.

— Уксус.

— Я тоже не пью вина. Красс может подтвердить, я провел с ним целую кампанию. Правда? — улыбаясь, спросил Цезарь.

— Ты не пьешь вина? О боги! — Не зная, что сказать на это, Помпей повернулся к Крассу: — Ты уже подал прошение о триумфе?

— Нет, мне триумф не полагается. Сенат предпочитает называть войну против Спартака войной с рабами, поэтому я заслужил только овацию. — Красс прокашлялся, опустил глаза. — Но я обратился в Сенат с просьбой, чтобы эту процедуру провели как можно быстрее. Я хочу сложить с себя обязанности, чтобы успеть выставить свою кандидатуру на консульских выборах.

— Это правильно. Два года назад ты был претором, так что препятствий не будет. — Помпей развеселился. — Сомневаюсь, что что-нибудь помешает тебе после твоей громкой победы. Сегодня овация — завтра консул.

— А это идея, — серьезно заметил Красс. — Я должен убедить Сенат дать землю хотя бы половине моих солдат, так что должность консула мне может помочь.

— Это поможет, — так же серьезно молвил Помпей и встал. — Ну, мне пора. Люблю пройтись пешком, это не дает мне полнеть — стареть, как ты говоришь!

И он ушел, оставив Красса и Цезаря смотреть друг на друга в недоумении.

— Что это было? — проговорил Красс.

— У меня такое странное чувство, что скоро мы узнаем, — задумчиво отозвался Цезарь.

* * *

После того как днем посыльный доставил аккуратно переписанное послание Помпея к Сенату, Филипп не ожидал от него никаких новых известий, пока письмо не будет прочитано в Сенате. Но не успел он подняться с обеденного ложа, как от Помпея прибыл второй посыльный — с просьбой опять прийти на Марсово поле. Первой мыслью Филиппа было резко отказаться. Но потом он подумал о той приличной сумме, которую Помпей ежегодно выплачивает ему, вздохнул и приказал подать носилки. Больше никаких пеших прогулок.

— Если ты передумал насчет чтения твоего письма в Сенате, Магн, тебе достаточно было просто сообщить мне об этом! Почему мне требовалось второй раз за день приходить сюда?

— Да не беспокойся ты о письме! — нетерпеливо перебил его Помпей. — Прочитай его — и пусть они смеются. Скоро им будет не до смеха. Нет, я позвал тебя не потому, что просто хотел тебя видеть. У меня для тебя есть работа, которая значительно важнее первой, и я хочу, чтобы ты приступил к ней немедленно.

Филипп нахмурился.

— Какая работа?

— Я собираюсь привлечь Красса на свою сторону, — объявил Помпей.

— Ого! И как ты это сделаешь?

— Я этого делать не буду. Это сделаешь ты и остальные из моего лобби в Сенате. Я хочу, чтобы ты помешал Сенату дать Крассу землю для его солдат. Но это ты должен сделать сейчас, до того, как ему устроят овацию. И задолго до курульных выборов. Ты должен поставить Красса в такое положение, которое помешает ему предложить Сенату свою армию, если Сенат решит утихомирить меня силой. Я не знал, как это сделать, пока не сходил сегодня к Крассу. И он обронил такую фразу: мол, он собирается выставить свою кандидатуру на консула, потому что считает, что консулу легче будет получить землю для ветеранов. Ты знаешь Красса! Нет никаких шансов, что он сам заплатит за эту землю. Но он не может распустить своих солдат, не обеспечив их землей. Вероятно, просить он будет немного, — в конце концов, это была короткая кампания. И этим ты должен воспользоваться. Ты скажешь, что шестимесячная кампания не стоит того, чтобы раздавать ager publicus, особенно если противниками были какие-то рабы. Если бы трофеи могли щедро оплатить службу, тогда Сенат еще бы согласился. Но я знаю Красса! Большая часть трофеев не попадет в казну. Он не сможет удержаться — обязательно попытается удержать большую часть. И получить компенсацию для своих людей от государства.

— Вообще-то я слышал, что трофеи небогатые, — улыбнулся Филипп. — Красс объявил, что Спартак отдал почти все, что у него было, пиратам, когда пытался нанять их для переправки на Сицилию. Но из других источников я слышал, что это не так. Что сумма, которую заплатил Спартак, составляла половину из того, что у него было наличными.

— Узнаю Красса! — ухмыльнулся Помпей. — Говорю тебе, он ничего не может с собой поделать. Сколько у него легионов? Восемь? Двадцать процентов — казне, двадцать процентов — Крассу, двадцать процентов — своим легатам и трибунам. Десять процентов — кавалерии и центурионам и тридцать процентов — пехоте. Это значит, что каждый пехотинец получит около ста восьмидесяти пяти сестерциев. Ненадолго хватит платить за жилье!

— Я и не знал, что ты так хорошо знаешь арифметику, Магн!

— Арифметика давалась мне лучше, чем чтение и письмо.

— А сколько имеют от трофеев твои люди?

— Приблизительно столько же. Но расчет честный, и они знают это. У меня всегда присутствуют представители от рядовых солдат, когда я суммирую трофеи. Они чувствуют себя спокойнее. Не потому, что знают: их командующий — честный человек. А потому, что они считают, будто им оказывают честь. Те мои солдаты, у которых еще нет земли, получат ее. Надеюсь, от государства. Но если не от государства, то я дам из моих.

— Довольно щедро с твоей стороны, Магн.

— Но, Филипп, это же просто предусмотрительность! В будущем мне могут понадобиться эти люди — если не они сами, то их сыновья! Поэтому я и щедр сейчас. Но когда я состарюсь и отслужу свою последнюю кампанию, я не потерплю убытков. — У Помпея был решительный вид. — Моя последняя кампания принесет мне больше денег, чем весь Рим видел за сотню лет. Я не знаю, что это будет за кампания, но знаю: я выберу ту, где смогу захапать огромные трофеи. Парфия — вот о чем я думаю. И когда я верну Риму богатства парфян, я ожидаю, что Рим даст землю моим ветеранам. Моя карьера пока еще дорого мне стоит — ты ведь знаешь, сколько я плачу ежегодно каждому в Сенате!

Филипп вдавился в спинку кресла.

— Но ты и получаешь за эти деньги.

— Ты прав, друг мой. Можешь приступить уже завтра, — весело сказал Помпей. — Сенат должен отказать Крассу дать землю его солдатам. Я также хочу, чтобы отложили курульные выборы. И еще я хочу, чтобы мое обращение разрешить мне баллотироваться в консулы было записано в Палате и сохранилось на дощечках. Ясно?

— Абсолютно. — Наймит поднялся. — Есть только одна трудность, Магн. Очень много сенаторов задолжали Крассу денег, и я сомневаюсь, что нам удастся переманить их на нашу сторону.

— Удастся, если мы снабдим деньгами тех, кто задолжал Крассу не слишком много, чтобы они вернули долг. Проверь, сколько сенаторов должны ему по сорок тысяч сестерциев или меньше. Пусть немедленно вернут Крассу деньги и выступают на нашей стороне. Если больше ничто не сообщит ему о том, насколько серьезно его положение, то это заставит его задуматься, — распорядился Помпей.

— Даже если и так, отложи чтение письма!

— Ты зачитаешь мое письмо завтра, Филипп. Я не хочу, чтобы кто-нибудь заблуждался относительно моих мотивов. Я хочу, чтобы Сенат и Рим сразу узнали, что я собираюсь быть консулом в следующем году.

Рим и Сенат узнали об этом на следующий день, в полдень, ибо в этот час Варрон ворвался в палатку Помпея, задыхаясь, взъерошенный.

— Ты шутишь! — крикнул он, кидаясь в кресло и обмахивая рукой лицо.

— Не шучу.

— Воды… Мне надо воды.

С огромным усилием Варрон поднялся и пошел к столу, где Помпей держал напитки. Он выпил залпом один бокал, налил снова и вернулся с ним в кресло.

— Магн, они прихлопнут тебя, как моль!

Помпей презрительно отмахнулся от этих слов, глядя на Варрона с нетерпением.

— Как они приняли это, Варрон? Я хочу услышать все, в малейших подробностях!

— Филипп еще до заседания заявил консулу Оресту, у которого были фасции на июнь, о своем желании выступить. И поскольку он попросил созвать заседание немедленно, то выступил сразу после ритуала авгуров. Он встал и зачитал твое письмо.

— Они смеялись?

Варрон удивленно поднял голову от бокала.

— Смеялись? О боги, нет! Все сидели, словно онемев. Потом Палата начала гудеть, сначала тихо, потом все громче, пока не поднялся ужасный шум. Наконец консулу Оресту удалось восстановить порядок, и слова попросил Катул. Думаю, ты знаешь, что он мог сказать.

— «Не может быть и речи. Неконституционно. Нарушение всех юридических и этических норм в истории Рима».

— Все это и еще многое другое. К тому времени как он закончил, у него буквально пена шла изо рта.

— И что было, когда он закончил?

— Филипп произнес великолепную речь — одну из лучших, какую я когда-либо слышал. Все-таки он великий оратор. Он сказал, что ты заслужил свое консульство; что странно заставлять человека, который дважды был пропретором и один раз проконсулом, незаметно войти в состав Палаты при полном молчании. Он сказал, что ты спас Рим от Сертория, ты превратил Ближнюю Испанию в образцовую провинцию, ты даже открыл новый проход через Альпы, и что все это доказало — ты всегда был преданнейшим слугой Рима. Я не в силах передать тебе полет его фантазии — попроси копию речи. Могу только сказать, что впечатление было потрясающее. А потом, — продолжал Варрон с озадаченным видом, — он заговорил совсем о другом! Это было очень странно! Минуту назад он говорил о твоей кандидатуре на консульскую должность. И вдруг перешел на то, что у нас уже вошло в привычку раздавать по кусочкам драгоценную ager publicus Рима, чтобы утолить жадность простых солдат. Благодаря Гаю Марию рядовые легионеры теперь ожидают как должного, что им дадут землю даже после самой непродолжительной и не слишком важной кампании. О том, что эта земля давалась солдатам не от имени Рима, а от имени их главнокомандующего! Такая практика должна прекратиться, сказал он. Эта практика создавала личные армии за счет Сената и народа Рима, потому что солдаты возомнили, что они принадлежат сначала своему командующему, а уже потом Риму.

— Хорошо! — с удовольствием прошептал Помпей. — И на этом он остановился?

— Нет, не остановился, — сказал Варрон, отпив воды.

Он нервно облизнул губы. Вдруг до него дошло, что за всем этим стоял Помпей.

— Он продолжал говорить о кампании против Спартака и о докладе Красса Палате. Фарш, Магн! Филипп сделал фарш из Красса! Как Красс посмел попросить землю, чтобы наградить солдат, которых пришлось сурово наказать, прежде чем они нашли в себе силы сражаться! Как посмел Красс просить землю для людей, которые выполнили только то, что ожидают от любого сознательного гражданина, — подавили притязания врага, угрожающего родине! Война против чужой страны — это одно, сказал он, но война на землях Италии против преступника, собравшего армию рабов, — это совсем другое. Никто не может просить награды за то, что защищал собственный дом. В заключение Филипп заявил, что Палата не должна терпеть наглость Красса. Сенат не смеет поощрять его, если он воображает, будто может купить личную преданность солдат за счет Рима.

— Великолепный Филипп! — ликовал Помпей, подавшись вперед. — И что же произошло после этого?

— Вновь поднялся Катул. На этот раз он говорил в поддержку Филиппа. Как прав Филипп, требуя, чтобы эта практика, начатая Гаем Марием, — раздавать государственные земли солдатам — была прекращена. Она должна прекратиться, сказал Катул. Ager publicus Рима должны оставаться у государства. Их нельзя использовать для задабривания простых солдат, чтобы они были преданы их командирам.

— И дебаты закончились?

— Нет. Цетег поддержал Филиппа и Катула — безоговорочно, как он сказал. После него говорили Курион, Геллий, Клодиан и дюжина других. Палата пришла в такое состояние, что Орест решил закрыть заседание, — заключил Варрон.

— Замечательно! — крикнул Помпей.

— Ведь это твоя работа, Магн?

Большие голубые глаза Помпея стали еще больше.

— Моя работа? Что ты хочешь этим сказать, Варрон?

— Ты знаешь, что я хочу сказать, — сквозь зубы произнес Варрон. — Я, признаюсь, только сейчас это понял, но я понял! Ты используешь всех своих сенаторов-наймитов, чтобы вбить клин между Крассом и Палатой! И если ты добьешься успеха, тебе удастся вывести армию Красса из-под ведения Сената. И если у Сената не будет армии, Рим не сможет преподать тебе урок, которого ты заслуживаешь, Гней Помпей!

Искренне задетый, Помпей умоляюще посмотрел на своего друга.

— Варрон, Варрон! Я заслуживаю консульства!

— Ты заслуживаешь быть распятым!

Оппозиция всегда ожесточала Помпея. Варрон видел, как появляется лед. И, как всегда, это лишало его мужества. Поэтому он сказал, пытаясь вновь обрести почву под ногами:

— Извини, Магн, я погорячился. Я беру свои слова обратно. Но, конечно, ты понимаешь, какие ужасные вещи ты делаешь! Чтобы Республика не погибла, каждый влиятельный гражданин обязан соблюдать конституцию. То, о чем ты просишь Сенат, идет вразрез со всеми принципами mos maiorum. Даже Сципион Эмилиан не заходил так далеко, а он — потомок Сципиона Африканского и Павла!

Но стало только хуже. Помпей вскочил, цепенея от ярости.

— Уходи, Варрон! Я понимаю, что ты говоришь! Если принц крови не заходил настолько далеко, как смеет простой смертный из Пицена добиваться такого? Я буду консулом!

* * *

Эффект памятного совещания Сената, произведенный на Марка Теренция Варрона, был ничем по сравнению с тем впечатлением, которое оно произвело на Марка Лициния Красса. Ему обо всем рассказал Цезарь, который после закрытия заседания задержал Квинта Аррия и других сенаторских легатов, хотя Луций Квинтий пытался его отговорить.

— Позвольте мне рассказать ему, — попросил Цезарь. — Вы все слишком возбуждены и только расстроите его. Он должен оставаться спокойным.

— Нам даже не дали слова! — воскликнул Квинт, хватив кулаком по ладони. — Эта verpa Орест давал слово всем, кто пользовался его милостью, а потом закрыл совещание, и мы не успели ничего ответить!

— Знаю, — терпеливо отозвался Цезарь, — и будьте уверены, на следующем заседании у нас будет шанс. И следующий раз нам первым дадут слово. Орест сделал одну умную вещь: все пришли в ярость, и он закрыл заседание. Ничего не решено! Поэтому разрешите мне рассказать Марку Крассу, пожалуйста.

Хотя и неохотно, легаты разошлись по домам, позволив Цезарю пойти на Марсово поле в лагерь Красса. О содержании заседания уже знал весь Рим. Когда Цезарь пробирался сквозь толпу на Нижнем Форуме, он слышал обрывки разговоров, основной темой которых была возможная гражданская война. Помпей хочет быть консулом — Сенат не разрешит этого — Красс не получит землю — пора Риму преподать заслуженный урок этим самоуверенным командующим — какой ужасный этот Помпей — и так далее…

— Ну вот и все, — закончил рассказ Цезарь.

Красс с каменным лицом слушал краткое изложение событий, и теперь, когда Цезарь замолчал, лицо его сохранило ту же маску. Некоторое время он безмолвствовал, только смотрел в открытый полог в стене палатки на спокойную красоту Марсова поля. Наконец Красс показал на пейзаж и, не оборачиваясь, обратился к Цезарю:

— Красиво, правда? И не подумаешь, что такой отстойник, как Рим, находится меньше чем в миле отсюда.

— Да, красиво, — искренне согласился Цезарь.

— А что ты сам думаешь о приятных событиях в Сенате?

— Я думаю, — тихо сказал Цезарь, — что Помпей поймал тебя за яйца.

Это вызвало улыбку, потом тихий смех.

— Ты абсолютно прав, Цезарь. — Красс указал на стол, заваленный денежными мешками. — Знаешь, что это такое?

— Несомненно, это деньги. Больше ничего не приходит в голову.

— Это все деньги, которые задолжали мне сенаторы, — сказал Красс. — Всего пятьдесят возвратов.

— А голосуют в Палате меньше пятидесяти.

— Именно.

Красс без усилий повернулся вместе с креслом, положил ноги на эти мешки, откинулся на спинку и вздохнул.

— Как ты говоришь, Цезарь, Помпей поймал меня за яйца.

— Я рад, что ты спокойно к этому относишься.

— А что толку бесноваться? Это не поможет. Я ничего не мог изменить. Что важнее, может ли что-нибудь изменить ситуацию?

— Если иметь в виду яйца, то да. Ты еще в состоянии действовать в рамках, которые установил Помпей. У тебя остался некоторый простор для маневра, даже если твои бедные старые яйца оказались в чьей-то волосатой руке, — усмехнулся Цезарь.

— Да, конечно. Кто бы подумал, что Помпей такой умный?

— О, он умный. Но ум у него дикий. И это не политическая уловка, Красс. Сначала он оглушил тебя молотком, а потом поставил условия. Будь у него хоть малейшее политическое чутье, он сначала пришел бы к тебе и сообщил о своих намерениях. Тогда это можно было бы организовать мирно и спокойно, не ввергая Рим в лихорадку ожидания еще одной гражданской войны. Беда Помпея в том, что он понятия не имеет, как думают другие люди или как они отреагируют.

— Вероятно, ты прав. Полагаю, все дело в том, что Помпей в себе не уверен. Если бы он не сомневался в том, что сможет сам заставить Сенат разрешить ему стать консулом, он пришел бы ко мне, прежде чем что-то предпринимать. Но для него я значу меньше, чем Сенат, Цезарь. Это Сенат он должен склонить на свою сторону. И я — его инструмент. Какое ему дело, если сначала он меня оглушит? Он поймал меня за яйца. Если я хочу земли для моих ветеранов, я должен информировать Сенат, что он не может рассчитывать на меня, чтобы противостоять Помпею.

Красс передвинул ноги на столе. Мешки с деньгами звякнули.

— И что же ты будешь делать?

— Я намерен, — сказал Красс, снимая ноги со стола и вставая, — послать тебя к Помпею прямо сейчас. Мне не нужно говорить тебе, что ты должен сказать. Договаривайся, Цезарь.

И Цезарь ушел договариваться.

«Хоть одно несомненно, — думал он, — что оба полководца сидят по своим палаткам». До триумфа или овации ни один командующий не мог переступить померий, чтобы пойти в город. Ибо переступить померий означает автоматически снять с себя полномочия командующего, тем самым лишаясь триумфа или овации. Так что если легаты, трибуны и солдаты имели право уходить и приходить, когда захотят, сам военачальник обязан оставаться на Марсовом поле.

Конечно, Помпей был дома — если палатку можно назвать домом. Его старшие легаты Афраний и Петрей находились с ним. Они с интересом уставились на Цезаря. Они кое-что слышали о нем — пираты и все такое — и знали, что он награжден гражданским венком в возрасте двадцати лет. Это были заслуги, которые вызывали большое уважение в таких вояках, как Афраний и Петрей. И все же этот блестящий безукоризненно одетый человек не выглядел истинным военным мужем. В тоге, а не в доспехах, ногти подстрижены и отполированы, сенаторские сандалии без единого пятнышка, без пылинки, волосы великолепно уложены. Он определенно не мог идти пешком от лагеря Красса до лагеря Помпея, на ветру и под палящим солнцем.

— Я помню, ты говорил, что не пьешь вина. Могу я предложить воды? — спросил Помпей, жестом приглашая Цезаря сесть.

— Благодарю, мне ничего не надо, кроме личного разговора, — отозвался Цезарь, устраиваясь в кресле.

— Увидимся позже, — сказал Помпей легатам.

Он подождал, пока оба разочарованных легата вышли из палатки и пошли по тропинке по направлению к Задней улице, и только потом обратился к Цезарю.

— В чем дело? — спросил он, по обыкновению резко.

— Я пришел от Марка Красса.

— Я ожидал видеть самого Марка Красса.

— Тебе лучше поговорить со мной.

— Он сердит, да?

Цезарь удивленно поднял брови.

— Красс? Сердит? Совсем нет!

— Тогда почему он не может прийти ко мне сам?

— И заставить весь Рим трезвонить еще больше? — вопросом на вопрос ответил Цезарь. — Если тебе и Марку Крассу надо о чем-то договориться, Гней Помпей, лучше это делать через таких людей, как я. Которые не любят болтать и преданы своим начальникам.

— Значит, ты — человек Красса, да?

— В этом деле — да. А вообще я сам по себе.

— Сколько тебе лет? — прямо спросил Помпей.

— Двадцать девять в квинктилии.

— Красс назвал бы это «вдаваться в тонкости». Значит, скоро ты будешь в Сенате.

— Я уже в Сенате. Почти девять лет.

— Почему?

— Я был награжден гражданским венком за сражение при Митилене. По конституции Суллы, военные герои становятся сенаторами, — объяснил этот франт.

— Все считают конституцию Суллы конституцией Рима, — проговорил Помпей, нарочно игнорируя неприятную для него информацию относительно гражданского венка. Он так и не завоевал главных воинских наград, и это задевало. — Я не уверен, что должен благодарить Суллу.

— Должен. Ты обязан ему своими специальными назначениями. Но после этого маленького эпизода я очень сомневаюсь, что Сенат когда-либо захочет наградить всадника специальным назначением.

Помпей широко открыл глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что я сказал. Ты не можешь заставить Сенат позволить тебе стать консулом и ожидать, что Сенат простит тебя, Гней Помпей. Ты также не можешь считать, что всегда будешь контролировать Сенат. Филипп уже стар. И Цетег — тоже. Когда они уйдут, кого ты используешь вместо них? Старшие по возрасту в Сенате все будут поддерживать Катула — Цецилии Метеллы, Корнелии, Лициний, Клавдии. Так что человек, желающий получить специальное назначение, должен будет пойти к народу, а под народом я подразумеваю не патрициев с плебеями. Я имею в виду плебс. Раньше Рим действовал почти исключительно через Плебейское собрание. И я считаю, что в будущем он снова вернется к этому. Плебейские трибуны очень полезны, но только если они имеют законодательную силу. — Цезарь покашлял. — К тому же покупать плебейских трибунов дешевле, чем птиц высокого полета вроде Филиппа и Цетега.

Все сказанное дошло до цели. Цезарь с равнодушным видом наблюдал, как Помпей жадно впитывает его слова. Цезарю не нравился этот человек, но он не мог понять почему. Большую часть детства Цезарь провел среди галлов. И раздражало его вовсе не то, что в Помпее было от галла. Так что же? Пока Помпей сидел, переваривая услышанное, Цезарь размышлял об этой проблеме и пришел к выводу, что ему просто не по сердцу данный человек — тщеславный, почти по-детски сосредоточенный на самом себе, с пробелами в уме и явно не уважающий закон.

— Что хочет мне сказать Красс? — спросил Помпей.

— Ему хотелось бы урегулировать этот вопрос путем переговоров, Гней Помпей.

— На каких условиях?

— Может быть, будет лучше, если сначала ты выдвинешь свои требования, Гней Помпей?

— Пожалуйста, перестань звать меня так! Я ненавижу, когда меня так называют! Для всех я — Магн!

— Это официальные переговоры, Гней Помпей. Обычай и традиции требуют, чтобы в данном случае я обращался к тебе по имени. Ты согласен первым выдвинуть свои требования?

— О да, да! — бросил Помпей.

Он не понимал, почему так раздражен. Наверное, из-за этого свежего, отполированного хлыща, которого Красс послал своим представителем. Все, что говорил Цезарь, имело определенный смысл, но это только больше его раздражало. Он, Магн, должен был задать тон разговору, но беседа обещала закончиться не так, как ему бы хотелось. Цезарь держался самоуверенно, словно именно он контролировал ситуацию. Этот человек красивей покойного Меммия и умнее Филиппа и Цетега, вместе взятых. И он награжден второй по значимости военной наградой Рима, и притом по представлению такого неподкупного человека, как Лукулл. Значит, он должен быть очень храбрым, очень хорошим солдатом. Если бы Помпей знал истории о пиратах, о завещании царя Никомеда, о сражении при Меандре, он по-другому вел бы эту беседу. Афраний и Петрей кое-что слышали о прежних похождениях Цезаря, но сам Помпей Магн — как типично для него! — ничего не ведал. Поэтому беседу вел истинный Помпей, не информированный и не искушенный.

— Твои условия? — настаивал Цезарь.

— Просто убедить Сенат принять решение, позволяющее мне выдвинуть свою кандидатуру на консула.

— Без членства в Сенате?

— Без членства в Сенате.

— А что, если ты убедишь Сенат принять решение, позволяющее тебе выдвинуть свою кандидатуру на консульский пост, а на выборах ты проиграешь?

Помпей засмеялся, искренне развеселившись.

— Я не могу проиграть!

— Я слышал, что борьба предстоит серьезная. Марк Минуций Терм, Секст Педуцей, Луций Кальпурний Пизон Фругий, Марк Фанний, Луций Манлий, а также два главных соперника на данный момент — Метелл и Марк Красс, — с улыбкой перечислил Цезарь.

Ни одно из названных имен не произвело впечатления на Помпея, кроме последнего. Он резко выпрямился в кресле.

— Ты хочешь сказать, что он все же намерен баллотироваться?

— По всей видимости. Если ты, Гней Помпей, собираешься просить его удержать свою армию и не допустить, чтобы Сенат воспользовался ею против тебя, тогда он должен баллотироваться на консула — и должен быть избран, — тихо проговорил Цезарь. — Если на будущий год он не станет консулом, то его обвинят в измене еще до того, как кончится январь. В качестве консула его нельзя будет заставить отвечать за ответственные действия, пока его консульство и последующее проконсульство не закончатся и он снова не станет частным лицом. Значит, консульство ему необходимо. Затем он планирует восстановить все полномочия плебейского трибуната. После этого ему предстоит убедить одного плебейского трибуна провести закон, оправдывающий его действия, то есть отказ передать армию Сенату и двинуть ее против тебя, и убедить остальных девять трибунов не накладывать вето. Тогда, когда он снова станет приватом, его не смогут осудить за измену, которую ты просишь его совершить.

Целая гамма чувств отразилась на лице Помпея: замешательство, просветление, смущение, полное смятение и наконец страх.

— Что ты пытаешься мне сказать? — воскликнул он, чувствуя, как ему не хватает воздуха.

— Мне казалось, я довольно ясно выражаюсь. Если вы с Крассом хотите избежать обвинения в измене из-за игр, в которые ты пытаешься играть с Сенатом и двумя армиями, которые в действительности принадлежат Риму, — тогда консулами будущего года непременно должны стать Гней Помпей и Марк Красс. Вы оба обязаны будете приложить максимум усилий, чтобы восстановить плебейский трибунат в прежнем статусе, — твердо сказал Цезарь. — Единственный способ, которым вы оба можете избежать последствий, — это обеспечить плебисцит от Плебейского собрания, оправдывающий вас обоих в вопросе об армии и манипуляциях сенаторами. Если только, Гней Помпей, ты не перевел свою армию через Рубикон и не вступил в Италию.

Помпей задрожал.

— Я не подумал! — воскликнул он.

— Большая часть Сената, — спокойно продолжал Цезарь, — состоит из овец. Никто не знает об этом факте. Но это делает некоторых людей слепыми относительно другого факта: Сенат содержит в своем составе и определенное количество волков. Я не причисляю к волкам Филиппа. И Цетега тоже, кстати. Но Метелл — это настоящий крупный волк. Катул оснащен когтями, чтобы рвать, а не коренными зубами, чтобы жевать жвачку. И у Гортензия тоже есть когти. Хотя он еще не консул, но его влияние колоссально, а его знание законов поражает. Затем у нас есть мой самый младший и умнейший дядя, Луций Котта. Ты мог бы сказать даже, что я — тоже волк в Сенате! Каждый, кого я назвал, вполне способен обвинить тебя и Марка Красса в измене. И ты должен будешь подвергнуться суду с присяжными-сенаторами. И от многих сенаторов ты получишь щелчок по носу. Марк Красс может избежать этого, а ты — нет, Гней Помпей. Я уверен, у тебя большая поддержка в Сенате, но сохранишь ли ты ее после того, как ты подразнил Сенат призраком гражданской войны и принудил его согласиться на твои требования? Ты можешь удержать свою фракцию, пока ты консул, а потом проконсул. А что будет, когда ты снова сделаешься частным лицом? Не останется у тебя никакой фракции, если только ты не осмелишься продержать свою армию под штандартами всю свою жизнь, — а это, поскольку казна за нее не заплатит, невозможно даже для человека с твоими ресурсами.

Так много последствий! Ужасное ощущение удушья росло. На какой-то момент Помпей почувствовал себя вновь на поле боя при Лавроне — беспомощным, не в состоянии помешать Квинту Серторию заткнуть его за пояс. Затем он собрался с силами, стал суровым, решительным.

— Сколько из того, что ты сказал, понимает сам Марк Красс?

— Достаточно, — спокойно ответил Цезарь. — Он давно в Сенате, а в Риме — еще дольше. Он несколько раз участвовал в судах, он наизусть знает конституцию. Это все содержится в конституции! В конституции Суллы и Рима.

— Значит, ты говоришь, что я должен отступить. — Помпей глубоко вдохнул. — Но я не отступлю! Я хочу быть консулом! Я заслуживаю консульства, и я получу его!

— Это можно организовать. Но только так, как я сказал, — гнул свою линию Цезарь. — И ты, и Марк Красс в курульных креслах, восстановление прав плебейского трибуната и оправдательный плебисцит с последующим решением дать землю обеим армиям. — Он пожал плечами. — В конце концов, Гней Помпей, ты ведь должен иметь коллегу-консула! Ты не можешь быть консулом без коллеги. Так почему коллегой не может быть человек, который находится в таком же невыгодном положении и так же рискует? Вообрази, если вдруг твоим коллегой изберут Метелла? Он вонзит клыки в твое горло с первого же дня. И пустит в ход все свои резервы, чтобы тебе с гарантией не удалось восстановить права плебейского трибуната. Двум консулам, тесно сотрудничающим, Сенат не сможет противостоять. Особенно если их поддерживают десять плебейских трибунов, наделенных прежними полномочиями.

— Я понимаю тебя, — медленно проговорил Помпей. — Да, будет большим преимуществом иметь коллегу-сторонника. Очень хорошо. Я стану консулом с Марком Крассом.

— При условии, — вежливо уточнил Цезарь, — что ты не забудешь о втором плебисците! Марк Красс должен получить землю для солдат.

— Нет проблем! Как ты говоришь, я тоже могу получить землю для моих людей.

— Тогда первый шаг уже сделан.

До этого сокрушительного разговора с Цезарем Помпей считал, что Филипп проведет его кандидатуру на консула, сделает все возможное. Но теперь Помпей сомневался. Видел ли Филипп все последствия? Почему он не сказал ничего об обвинениях в измене и необходимости восстановить полномочия плебейского трибуната? Может быть, Филипп слегка утомлен быть лоббистом, которому платят? Или он уже сдает?

— Я — болван в политике, — произнес Помпей с прямотой, которую он пытался сделать привлекательной. — Дело в том, что политика меня не привлекает. Мне интереснее командовать армией, и я думал о консульстве как о возможности распоряжаться огромным числом людей. Ты заставил меня посмотреть на это по-другому. То, что ты говоришь, имеет смысл, Цезарь. Скажи мне одно: что мне делать? Должен ли я продолжать писать Сенату письма через Филиппа?

— Нет, ты уже это сделал. Ты бросил вызов, — сказал Цезарь, не прочь побыть политическим советником Помпея. — Думаю, ты приказал Филиппу добиться, чтобы отложили курульные выборы, поэтому об этом я говорить не буду. Следующий шаг сделает Сенат. Он попытается одержать верх. Определят даты твоего триумфа и овации Марка Красса. И конечно, своим декретом Сенат прикажет каждому из вас распустить армию, как только ваши праздники закончатся. Это в порядке вещей.

«Вот он сидит, — думал Помпей, — все такой же свежий, как в тот момент, когда появился в палатке. Его не мучает жажда, ему не жарко в тоге в такую жару, спина у него не болит от сидения в жестком кресле, и шея не заныла оттого, что он все время смотрит на меня, слегка наклонив голову набок. И слова у него тщательно подобраны, и мысли логично выстроены. Да, Цезарь определенно заслуживает внимания».

— Первый шаг должен сделать ты. Когда ты узнаешь дату твоего триумфа, ты должен в ужасе воздеть руки и объяснить, что ты только сейчас вспомнил, что не можешь отмечать триумф, пока Метелл Пий не вернется домой из Дальней Испании, потому что вы с ним согласились разделить триумф между собой. Что трофеи настолько незначительны, что о них не стоит и говорить, — и так далее. Но как только ты извинишься за то, что не распустил свою армию, Марк Красс возденет руки в ужасе и скажет, что он не может ликвидировать свою армию, если при этом в Италии останется только одна полностью мобилизованная армия — твоя. Продолжайте этот фарс до конца года. Сенату не понадобится много времени, чтобы понять: ни один из вас не намерен демобилизовать солдат, но вы оба в некоторой степени легализуете ваши позиции. При условии, что никто из вас не сделает агрессивных шагов в направлении Рима, вы оба будете выглядеть очень хорошо.

— Мне это нравится! — просиял Помпей.

— Я очень рад. Легче поучать неофита. На чем я остановился? — Цезарь сделал вид, что задумался. — Ах да! Раз Сенат поймет, что ни одна армия не собирается быть распущенной, он выпустит соответствующий consulta, разрешающий вам обоим баллотироваться в ваше отсутствие. Ибо, конечно, никто из вас не войдет в Рим, чтобы лично подать заявку чиновнику, составляющему списки кандидатов. Жребий покажет, будет ли этим чиновником Орест или Лентул Сура, но я не вижу между ними большой разницы.

— А как я обойду то обстоятельство, что я не в Сенате? — спросил Помпей.

— Никак. Это проблема Сената. Она будет решена с помощью senatus consultum, который будет передан в Трибутное собрание, чтобы оно разрешило всаднику добиваться выборов в консулы. Я думаю, народ с радостью утвердит его. Все всадники посчитают это огромной победой!

— А Марк Красс и я можем распустить наши армии, когда мы победим на выборах, — удовлетворенно молвил Помпей.

— О нет, — покачал головой Цезарь. — Вы будете держать свои армии под штандартами до Нового года. Поэтому вы не будете отмечать ни триумф, ни овацию до второй половины декабря. Пусть Марк Красс сначала получит овацию, затем ты можешь отметить триумф тридцать первого декабря.

— Это все имеет смысл, — сказал Помпей и нахмурился. — Почему Филипп ничего мне не объяснил?

— Понятия не имею, — ответил Цезарь с невинным видом.

— А я знаю, — сурово сказал Помпей.

Цезарь поднялся, с особой тщательностью поправил складки своей тоги. Закончив, прошел своей красивой, ровной походкой к двери палатки. У входа остановился, обернулся, улыбнулся.

— Палатка — самое непостоянное сооружение, Гней Помпей. Она хороша для полководца, который ожидает своего триумфа. Но не думаю, что это то впечатление, которое ты отныне стремишься производить. Я бы посоветовал тебе найти дорогую виллу на холме Пинций. Привези жену из Пицена. Устраивай приемы, разведи несколько пород хорошей рыбы. Я прослежу, чтобы Марк Красс сделал то же самое. Оба вы будете выглядеть так, словно готовы прожить на Марсовом поле всю свою жизнь, если понадобится.

И Цезарь ушел, оставив Помпея успокаиваться и приводить свои мысли в порядок. Военный праздник закончился. Теперь ему нужно сесть с Варроном за стол и почитать законы. Цезарь, кажется, знает все нюансы, хотя на шесть лет младше его. Если в Сенате водятся волки, неужели Гней Помпей Магн будет овцой? Никогда! К тому времени, как настанет Новый год, Гней Помпей Магн будет знать свой закон и свой Сенат!

* * *

— О боги, Цезарь, ты умница! — воскликнул Красс, когда Цезарь закончил пересказывать свою беседу с Помпеем. — Я не думал и половины этого! Я не говорю, что в конце концов не сообразил бы и сам. Но ты все это сочинил на пути от моей палатки до его. Вилла на Пинции! У меня замечательный дом на Палатине, на новую обстановку которого я истратил целое состояние. Зачем расходовать деньги на пинцийскую виллу? Мне удобно и в палатке.

— Какой же ты неизлечимый скряга, Марк Красс! — засмеялся Цезарь. — Нет, ты арендуешь виллу на Пинции, которая по стоимости будет равняться Помпеевой, и сразу перевезешь туда Тертуллу и мальчиков. Ты можешь это позволить себе. Смотри на это как на необходимое вложение денег. И это действительно так! Вам с Помпеем необходимо выглядеть ярыми соперниками оставшиеся шесть месяцев.

— А что будешь делать ты? — поинтересовался Красс.

— Я собираюсь найти плебейского трибуна. Предпочтительно пиценца. Не знаю почему, но люди из Пицена тяготеют к плебейскому трибунату. Из них получаются очень хорошие трибуны. Это будет нетрудно. Вероятно, половина членов коллегии этого года из Пицена.

— Почему именно пиценца?

— Во-первых, он будет на стороне Помпея. Пиценцы — это клан. Во-вторых, он будет зачинщиком. Они все там задиры.

— Осторожно, смотри, не обожги руки, — сказал Красс, уже прикидывая в уме, кто из вольноотпущенников сможет заключить выгодную сделку с агентами, которые сдают в аренду виллы на холме Пинций.

Как жаль, что он не подумал вложить деньги в поместье там! Идеальное место. Там останавливались все иностранные цари и царицы, желавшие жить в римских дворцах. Нет, он не будет арендовать! Он купит! Аренда — напрасная трата денег. Обратно не получишь ни сестерция.

* * *

В ноябре Сенат уступил. Марку Лицинию Крассу сказали, что ему разрешено баллотироваться в консулы in absentia. Гнею Помпею Магну сообщили, что Сенат послал декрет в Трибутное собрание с просьбой отказаться от обычных требований — чтобы кандидат был членом Сената, чтобы он уже побывал квестором и претором — и разрешил Помпею выдвинуть свою кандидатуру на консула. Поскольку Трибутное собрание приняло необходимый закон, Сенат с удовольствием известил Гнея Помпея Магна о том, что ему разрешено баллотироваться в консулы in absentia, и так далее, и так далее.

Когда кандидат баллотировался in absentia, возникали трудности со сбором голосов. Он не мог пересечь померий и войти в город, чтобы встретиться с избирателями, поговорить со всеми на Форуме, скромно постоять рядом, когда кто-то из плебейских трибунов созовет Плебейское собрание, чтобы обсудить заслуги этого предпочитаемого кандидата, а заодно вскрыть недостатки его соперников. Поскольку выдвижение кандидатуры in absentia требовало специального разрешения от Палаты, это случалось редко. И никогда прежде не выдвигались in absentia сразу два кандидата на консульскую должность. Однако, как оказалось, такое положение, обычно невыгодное, на сей раз не имело никакого значения. Спор в Сенате — даже под угрозой двух нераспущенных армий — был жарким и долгим. Когда наконец Сенат сдался, половина претендентов на эту должность сняли свои кандидатуры в знак протеста против вопиющей незаконности кандидатуры Помпея. Если бы не было оставшихся, Помпей и Красс выглядели бы теми, кем они и являлись: переодетыми диктаторами.

Много разных угроз посыпалось на головы Помпея и Красса, большей частью в форме обвинения в измене: мол, их осудят сразу же, как только они снимут с себя полномочия. Поэтому когда плебейский трибун Марк Лоллий Паликан (из Пицена) созвал специальное Плебейское собрание во Фламиниевом цирке на Марсовом поле, все сенаторы, которые отвернулись от Помпея и Красса, наконец-то осознали происходящее. Помпей и Красс собирались вывести себя из-под возможного обвинения в измене, вернув все полномочия плебейскому трибунату и тем самым заставив благодарных плебейских трибунов узаконить их неприкосновенность, что позволит им не отвечать за последствия их действий!

Многие в Риме хотели этой реставрации. Большинство — потому, что плебейский трибунат был почитаемым институтом, существовавшим в полной гармонии с mos maiorum. И совсем немногие — потому, что скучали по бурной политической жизни и гудению толпы на Нижнем Форуме, как было в прежние дни, когда какой-нибудь воинствующий демагог доводил плебс до кулаков и бывшие гладиаторы, нанятые в телохранители и охранники, разнимали дерущихся. Поэтому собрание Лоллия Паликана, широко разрекламированное как созванное обсудить восстановление прав плебейского трибуната, должно было привлечь толпы народа. А когда узнали, что скандальные кандидаты Помпей и Красс намерены выступать в поддержку Паликана, энтузиазм достиг высот, небывалых с тех пор, как Сулла превратил Плебейское собрание в довольно тихий мужской клуб.

Привыкший к играм, посещаемым далеко не так хорошо, цирк Фламиния вмещал едва пятьдесят тысяч зрителей. Но в день собрания, созванного Паликаном, все дешевые места были заполнены. Пришедшие — все, кроме тех, кому посчастливилось находиться в двухстах футах от выступавших, — примирились с тем, что не услышат ни слова. Большинство выстроившихся по берегу Тибра пришли только для того, чтобы потом сказать своим внукам: «Я был там в тот день, когда два кандидата в консулы являлись военными героями, обещавшими восстановить права плебейского трибуната». Потому что они это сделают! Они восстановят былое!

Паликан открыл собрание воодушевленной речью, имея целью обеспечить как можно больше голосов для Помпея и Красса на курульных выборах. Те, кто расположились близко, занимали достаточно высокое положение и имели большое влияние на выборщиков. Присутствовали все девять коллег Паликана, и все говорили в поддержку Помпея и Красса. Затем под громкие аплодисменты появился Красс. И говорил он тоже под аплодисменты. Это была серия интересных дивертисментов перед главным представлением. И вот — он, Помпей Великий! одетый в блестящие золотые доспехи, яркий как солнце, великолепный. Ему не требовалось быть хорошим оратором, толпе нужно только, чтобы он говорил, пусть даже он несет околесицу. Толпа накатила, чтобы поглазеть на Помпея Великого, и ушла домой, совершенно удовлетворенная.

Неудивительно тогда, что в результате курульных выборов, состоявшихся четвертого декабря, Помпей стал старшим консулом, а Красс — младшим. Рим будет иметь консула, который не был членом Сената. Рим предпочел его старшему по возрасту и вполне законопослушному коллеге.

* * *

— Итак, Рим заполучил первого консула, который никогда не был сенатором, — сказал Цезарь Крассу после выборов.

Он сидел с Крассом в лоджии виллы на Пинциевом холме, где однажды нумидийский царь Югурта замыслил заговор. Красс купил эту виллу, когда увидел длинный список блестящих иностранных имен. Все эти цари и политики арендовали ее в течение многих лет. Оба собеседника смотрели на общественных слуг, которые прибирали территорию.

— Только потому, что он хотел быть консулом, — сказал Красс, передразнивая капризный тон Помпея, каким тот говорил всякий раз, когда ему перечили. — Он большой мальчик!

— В некотором роде, да. — Цезарь повернул голову, посмотрел в лицо Красса, как всегда спокойное. — Это ты должен будешь заправлять всем. Он ведь ничего не умеет.

— Как будто я не знаю! Хотя он должен был уже кое-что усвоить из рукописного руководства Варрона по поведению сенатора и консула, — усмехнулся Красс. — Подумать только! Старший консул, которому приходится перелистывать руководство по поведению! Представляю, что сказал бы Катон Цензор.

— Он просил меня подготовить закон, согласно которому плебейскому трибунату будут возвращены все его полномочия. Он говорил тебе об этом?

— Когда он мне что-нибудь говорил?

— Я отказался.

— Почему?

— Во-первых, потому что он заранее решил, что будет старшим консулом.

— Он знал, что будет старшим консулом!

— И во-вторых, ты сам очень хорошо сможешь составить любой закон, который вы двое хотите провести, — ты же был городским претором!

Красс покачал своей огромной головой, взял Цезаря за руку.

— Сделай это, Цезарь. Он будет счастлив. Как у всех испорченных больших деток, у него есть способность использовать нужных людей, чтобы достигнуть цели. Если ты отказываешься, потому что не хочешь, чтобы тебя использовали, то я согласен. Но если бы ты принял вызов, считая, что это добавит тебе опыта в законодательстве, тогда сделай это. Никто не узнает — об этом он позаботится.

— Ты совершенно прав! — засмеялся Цезарь, потом стал серьезным. — Я хотел бы это сделать. У нас не было порядочного плебейского трибуна с тех пор, как я был мальчишкой. Последним был Сульпиций. И я предвижу время, когда все мы будем нуждаться в законах трибуната. Было очень интересно для патриция общаться с плебейскими трибунами так, как я общался с ними последнее время. У Паликана я нашел уже себе замену, кстати.

— Кто?

— Некий Плавтий. Не тот, что из древнего рода Сильванов. Этот из Пицена и, кажется, из бывших вольноотпущенников. Хороший парень. Он готов сделать все, что мне нужно, через вновь вызванное к жизни Плебейское собрание.

— Плебейских выборов еще не было. Плавтий может не пройти, — заметил Красс.

— Пройдет, — уверенно ответил Цезарь. — Он не может проиграть, он — человек Помпея.

— Неужели это уже стало неизбежным в наше время?

— Помпею повезло, что ты будешь его коллегой, Марк Красс. У меня все стоит перед глазами вместо тебя Метелл. Кошмар! Но мне жаль, что ты не старший консул.

Красс улыбнулся, кажется, без озлобления.

— Брось, Цезарь. Я примирился. — Он вздохнул. — Но будет приятно, если Рим пожалеет о моем уходе больше, чем об уходе Помпея, когда наш срок закончится.

— Ну, мне пора домой, — молвил Цезарь, поднимаясь. — Я мало времени уделяю своим женщинам с тех пор, как вернулся в Рим, а им очень хочется узнать о выборах все.

* * *

Но одного взгляда на приемную было достаточно, чтобы Цезарь пожалел о своем решении прийти домой. Дом был полон женщин! Он насчитал шестерых: его мать, жена, сестра Ю-ю, тетя Юлия, жена Помпея и еще одна, которую он не сразу узнал, — его кузина Юлия. Юлия Антония — она была замужем за Марком Антонием, тем самым, которому поручили уничтожить пиратов. Внимание всех присутствующих было приковано именно к ней, и неудивительно: она сидела на краю кресла, широко расставив вытянутые ноги, и громко рыдала. Не успел Цезарь сделать и шага, как почувствовал сильный удар в поясницу. Резко обернувшись, он увидел крупного мальчика, несомненно ребенка Антония. Мальчишка стоял и ухмылялся. Но недолго! Цезарь мгновенно схватил его за нос и вытащил вперед. Раздались вопли, такие же громкие, как вскрикивания его матери. Впрочем, мальчишка не собирался сдаваться. Он ударил Цезаря ногой в голень, сжал кулаки и размахнулся. Одновременно с тем двое других, поменьше, кинулись на Цезаря, колотя его кулаками по бокам и груди, хотя толстые складки тоги заглушали удары.

Затем, слишком быстро, так что никто даже не успел заметить, как это произошло, все трое мальчишек были выведены из строя. Сначала Цезарь так столкнул головами младших, что послышался треск, после чего отбросил их к стене. Самый большой мальчишка получил затрещину, и на глазах его выступили слезы. Пинком под зад он был отправлен к братьям.

Рыдавшая мамаша замолчала и вскочила с кресла, чтобы наброситься на мучителя ее драгоценных сыночков.

— Сядь, женщина! — рявкнул Цезарь громовым голосом.

Она отбежала обратно к креслу и сникла.

Цезарь повернулся к стене, где громко ревели трое мальчишек.

— Если кто-то из вас двинется, он пожалеет, что родился на свет. Это мой дом, а не бродячий зверинец. И пока вы гости в этом доме, вы будете вести себя как цивилизованные римляне, а не как тингитанские обезьяны. Всем ясно?

Кутаясь в смятую грязную тогу, он прошел мимо женщин к двери своего кабинета.

— Я приведу себя в порядок, — сказал он обманчиво спокойным тоном, но мать и жена знали, что он сдерживается только железным усилием воли, — и когда вернусь, то ожидаю увидеть, что здесь воцарился мир. Заткните эту несносную женщину, если сама не затихнет, и отдайте ее сыновей Бургунду. Скажите Бургунду, что я разрешаю ему придушить их, если потребуется.

Цезарь отсутствовал недолго, но когда он вернулся, мальчишек уже не было, а шесть женщин сидели, словно аршин проглотили, в полном молчании. Шесть пар огромных глаз следовали за ним, когда он прошел мимо и сел между матерью и женой.

— Ну, мама, в чем дело? — вежливо осведомился он.

— Марк Антоний покончил с собой на Крите, — объяснила Аврелия. — Ты знаешь, что его дважды разбили пираты на море и один раз на суше, и он потерял все корабли и людей. Но ты, наверное, не знаешь, что пиратские командующие Панар и Ластен буквально заставили его подписать договор между Римом и Критом. Договор только что прибыл в Рим вместе с прахом Марка Антония. Хотя у Сената не было времени собрать заседание по этому вопросу, уже по всему городу говорят, что Марк Антоний навсегда опозорил свое имя. Народ даже прилепил к нему прозвище «Критский»! Почетного тут ничего нет, люди хотят сказать, что он — человек, который на Крите провалил порученное ему дело!

Цезарь вздохнул. Лицо его выражало скорее раздражение, чем сожаление.

— Он не подходил для этой работы, — произнес он, не желая выдавать свои чувства вдове, довольно глупой женщине. — Я понял это, когда был его трибуном в Гифее. Однако признаюсь, я не знал, что конец выйдет именно таким. Хотя некоторые признаки наличествовали. — Цезарь посмотрел на Юлию Антонию. — Я сожалею о случившемся, женщина, но не понимаю, что я могу для тебя сделать.

— Юлия Антония пришла узнать, сможешь ли ты организовать похороны Марка Антония, — сказала Аврелия.

— Но у нее есть брат. Почему Луций Цезарь не может этого сделать? — безучастно спросил Цезарь.

— Луций Цезарь на востоке с армией Марка Котты, а твой кузен Секст Цезарь отказывается что-либо делать, — сказала тетя Юлия. — В отсутствие Гая Антония Гибрида мы — ближайшая родня, которая есть у Юлии Антонии в Риме.

— В таком случае я организую погребальный обряд. Но будет лучше, если похороны пройдут тихо.

Юлия Антония встала, чтобы уйти. Посыпались носовые платки, броши, заколки, гребни. Казалось, она уже не держала обиды на Цезаря ни за его обращение с ее сыновьями, ни за его нелестную оценку способностей ее покойного мужа. «Очевидно, ей нравится, когда на нее орут и приказывают вести себя, как подобает, — думал Цезарь, провожая ее до двери. — Без сомнения, покойный Марк Антоний доставлял ей это удовольствие. Жаль, что таким же образом он не приучил своих детей к дисциплине, поскольку мамаша совершенно не способна сделать это». Ее мальчиков привели от Бургунда, где они приобрели полезный опыт. Сыновья Кардиксы и Бургунда посбивали с них спесь. Но, как и их мать, долго они не обижались. Все трое с опаской посматривали на Цезаря.

— Бояться меня не надо, если вы будете прилично себя вести, — весело сказал им Цезарь, глаза его смеялись. — Но если я увижу, что вы хулиганите, — берегитесь!

— Ты очень высокий, но мне ты не кажешься очень сильным, — сказал старший мальчик, самый симпатичный из троих.

Впрочем, на вкус Цезаря, глаза у него были слишком близко посажены. Теперь они смотрели на него в упор. Их выражение говорило о том, что мальчик не лишен смелости и ума.

— Однажды ты повстречаешься с худеньким, маленьким человеком, который сильно хлопнет тебя по спине, а ты не успеешь и пальцем пошевелить, — предрек ему Цезарь. — А теперь ступайте домой и присмотрите за своей мамой. Лучше бы вам хорошенько заниматься школьными заданиями, вместо того чтобы шляться по Субуре, попадая в неприятности и обкрадывая людей, которые не сделали вам ничего плохого. Уроки принесут вам в будущем больше пользы.

Марк Антоний-младший удивленно посмотрел на Цезаря.

— Как ты узнал об этом?

— Я знаю все, — сказал Цезарь, закрывая за ними дверь. Он вернулся к остальным женщинам и снова сел. — Вторжение германцев, — фыркнул он. — Какое страшное племя мальчишек! Кто-нибудь следит за ними?

— Никто, — ответила Аврелия. Она вздохнула с явным удовольствием. — А мне понравилось, как ты расправился с ними! У меня руки чесались отшлепать их, как только они появились.

Цезарь смотрел на Муцию Терцию, по его мнению удивительно привлекательную женщину. Брак с Помпеем явно пошел ей на пользу. Мысленно он добавил ее имя в список своих будущих жертв. Помпей просто напрашивался на это! Но пока еще не время. Сначала пусть этот противный Крошка Мясничок поднимется еще выше. Цезарь не сомневался в своей победе над Муцией Терцией. Он несколько раз поймал на себе ее взгляд. Нет, еще рано. Пусть этот плод дозреет на виноградниках Помпея, а потом он его сорвет. А сейчас у него было достаточно лакомств — Метелла, жена Гая Верреса. Вспахивание ее борозды было очень приятным занятием!

Его дорогая женушка наблюдала за ним, поэтому он отвел взгляд от Муции Терции и посмотрел на нее. Когда он подмигнул ей, она едва не хихикнула и продемонстрировала черту, которую унаследовала от своего отца, — залилась румянцем. Чудесная женщина. Никогда не ревнует, хотя, конечно, до нее доходят слухи и, вероятно, она верит им. После всех этих лет она должна была бы знать своего Цезаря! Но она была воспитана Аврелией, поэтому его похождения никогда не обсуждались, а он, естественно, никогда не говорил об этом. Любовные истории на стороне не имели к ней никакого отношения.

Со своей матерью Цезарь не был так скрытен. Это была ее идея — соблазнять жен мужей, равных себе. Он не стеснялся время от времени спрашивать ее совета, когда чья-нибудь жена не поддавалась. Женщины оставались загадкой. И всегда будут загадкой, как он подозревал. К мнению Аврелии стоило прислушаться. Теперь, когда она вошла в круг обитателей Палатина и Карин, она вникала во все сплетни и обязательно сообщала их ему без приукрашивания. Ему, конечно, нравилось сводить женщин с ума, а после бросать их. После этого мужья-рогоносцы для них уже не существовали.

— Думаю, все вы собрались, чтобы утешить Юлию Антонию, — сказал он.

Ему было интересно, хватит ли у матери нахальства предложить ему сладкого разбавленного вина и маленьких пирожных — обычное угощение женщин, собравшихся поболтать.

— Она пришла ко мне, притащив с собой все побрякушки и этих ужасных мальчишек, — сказала тетя Юлия. — Я не знала, как справиться со всеми четырьмя, и привела их сюда.

— А ты как раз сидела у тети Юлии? — спросил Цезарь у матери с обезоруживающей улыбкой.

Аврелия неудачно вдохнула, закашлялась.

— Я часто прихожу к Юлии, Гай Юлий. Квиринал совсем близко от Пинция.

— Да, конечно.

Он так же улыбнулся тете Юлии, которая ни в коей мере не осталась равнодушной к этой улыбке, но, естественно, воспринимала ее совсем по-другому.

— Увы, я подозреваю, что теперь значительно чаще буду видеться с Юлией Антонией, — вздохнула тетя Юлия. — Если бы я умела так же обращаться с ее сыновьями!

— Ее визиты скоро прекратятся, тетя Юлия, и я обязательно поговорю с мальчишками, не беспокойся. Думаю, скоро Юлия Антония опять выйдет замуж.

— Да кто же захочет на ней жениться! — фыркнула Аврелия.

— Всегда находятся мужчины, особенно восприимчивые к чарам совершенно беспомощных женщин, — ответил Цезарь. — К сожалению, она не умеет выбирать. Поэтому тот, кто на ней женится, будет таким же, как Марк Антоний, не лучше.

— В этом, сын мой, ты абсолютно прав.

Цезарь посмотрел на свою сестру Ю-ю, которая до сих пор не проронила ни слова. Она всегда была молчаливым членом семьи, несмотря на живой характер.

Она улыбнулась ему его же улыбкой.

— Я очень довольна мужем, которого ты выбрал для меня, Цезарь. И готова признать, что молодые люди, которые нравились мне до замужества, оказались довольно посредственными.

— Тогда тебе лучше позволить Атию и мне выбрать мужа для твоей дочери, когда придет время. Атия будет очень красивой. И умной. Что означает, что она будет нравиться не всем.

— Жаль, правда? — спросила Ю-ю.

— Жаль, что она умна или что мужчины этого не оценят?

— Последнее.

— Мне, например, нравятся умные женщины, — сказал Цезарь, — но их мало, и они редко попадаются. Не беспокойся, мы найдем Атии кого-нибудь, кто оценит ее качества.

Тетя Юлия поднялась.

— Скоро стемнеет, Цезарь. Я знаю, что ты предпочитаешь, чтобы тебя звали так все, даже твоя мать. Но мне до сих пор не привыкнуть! Я должна идти.

— Я попрошу сыновей Луция Декумия найти для тебя носилки и проводить тебя.

— У меня есть паланкин, — сказала тетя Юлия. — Муции не позволяют ходить пешком, поэтому мы с большим комфортом проехали между Квириналом и Субурой. Точнее, так было бы, если бы мы не были вынуждены разделить удобство с Юлией Антонией, которая буквально залила нас слезами. И для сопровождения у нас имеются храбрые мужчины.

— Я тоже приехала в паланкине, — добавила Ю-ю.

— Вырождаются люди! — фыркнула Аврелия. — Вам следует больше ходить пешком.

— Я бы хотела ходить пешком, — тихо отозвалась Муция Терция, — но мужья рассуждают не так, как ты, Аврелия. Гней Помпей находит, что мне неприлично ходить пешком.

Цезарь навострил уши. Ага! Небольшое разногласие! Она чувствует, что ее ограничивают, сужают сферу общения. Но он ничего не сказал, просто ждал и болтал со всеми, пока слуга бегал, чтобы поймать носилки.

— Ты неважно выглядишь, тетя Юлия, — сказал он, помогая вдове Мария сесть в паланкин, который Помпей предоставил Муции Терции.

— Я старею, Цезарь, — шепнула она, сжав его руку. — Пятьдесят семь. Но это ничего, только вот кости болят, когда холодно. Начинаю бояться зим.

— Тебе тепло там, на Квиринале? — быстро спросил он. — Твой дом стоит на северной стороне. Может быть, мне провести в твоем подвале отопление?

— Сохрани свои деньги, Цезарь. Если будет нужно, я сама смогу поставить печку, — ответила она и задернула занавеску.

— Ей нездоровится, — сказал он матери, когда они вернулись в квартиру.

Аврелия подумала немного, потом высказала свое мнение:

— Она лучше себя чувствовала бы, если бы ей было для кого жить. Но ее муж и сын мертвы. У нее нет никого, кроме нас и Муции Терции. А нас недостаточно.

Приемную ярко освещали зажженные лампы, окна были закрыты ставнями, защищая помещение от холодного ветра, проникающего в световой колодец. В комнате было тепло и радостно. На полу расположились Циннилла с дочерью Цезаря, которой исполнилось уже шесть лет. Исключительный ребенок. Изящный ребенок. Тонкая кость, грация, волосы светлые, словно серебряные.

Когда она увидела отца, ее большие голубые глаза засверкали. Девочка протянула к нему ручки.

— Папа, папа! Возьми меня на руки!

Он поднял ее, поцеловал в розовую щечку.

— Как поживает сегодня моя царевна?

И пока он с восторгом слушал рассказ о маленьких и больших делах, Аврелия и Циннилла наблюдали за ними. Мысли Цинниллы не шли дальше того, что она просто любит его, но Аврелия думала о том слове, которое он произнес: «царевна». Цезарь пойдет далеко и однажды станет очень богатым. Ухажеров у его дочери будет предостаточно. «Но он не будет с ней так добр, как были добры со мной моя мать и дядя-отчим. Он отдаст ее человеку, в котором он будет нуждаться больше всего, не думая о ее чувствах. Значит, я должна научить ее принимать свою судьбу, идти ей навстречу красиво и в хорошем настроении».

* * *

Двадцать четвертого декабря Марк Красс наконец отпраздновал овацию. Поскольку в армии Спартака несомненно были самниты, он получил от Сената две уступки: вместо того чтобы идти пешком, ему разрешили ехать верхом. И вместо венка из мирта ему позволили надеть лавровый венок триумфатора. Большая толпа собралась приветствовать его и его армию, пришедшую по такому случаю из Капуи. Хотя немало было подмигиваний и толчков в бок при виде скудных трофеев. Ведь Рим знал грешок Марка Красса.

Гораздо больше народа присутствовало на триумфе Помпея в последний день декабря. Каким-то образом Помпею удалось понравиться Риму, вероятно потому, что он был относительно молод, золотоволос, как Александр Великий, красив лицом. Но любовь простонародья к Помпею была не похожа на любовь к Гаю Марию, который продолжал (несмотря на все усилия Суллы) оставаться любимым в памяти современников.

Приблизительно в то же самое время, когда в Риме проходили курульные выборы, в начале декабря, Метелл Пий наконец перешел Альпы и вошел в Италийскую Галлию со своей армией, которую он затем распустил, разместив солдат на просторных богатых землях к северу от реки Пад. Возможно, он чувствовал что-то в Помпее к концу их совместного пребывания в Испании. И это ощущение заставило его подозревать, что Помпей не захочет вернуться в безвестность. Поросенок упрямо оставался вдали от римских перипетий. Когда ему написали Катул, Гортензий и другие влиятельные Цецилии Метеллы, спрашивая, что он думает о ситуации в Риме, он отказался обсуждать вопрос, мотивируя это тем, что долгое пребывание в Испании лишает его возможности дать квалифицированный комментарий. А когда он прибыл в Рим в конце января, то скромно отметил триумф с теми войсками, которые сопровождали его, и занял свое место в Сенате, контролируемом Помпеем и Крассом, словно ничего и не было. Такое отношение причиняло ему большую боль. Это означало, что ему не окажут такой чести за поражение Квинта Сертория, как он этого заслуживал.

Закон lex Pompeia Licinia de tribunicia potestate (о восстановлении полномочий трибуната) был записан на табличке в Палате в начале января под эгидой Помпея, который носил фасции на этот месяц как старший консул. Популярность закона, восстанавливающего всю власть плебейского трибуната, свела на нет оппозицию сенаторов. Те, про которых Помпей и Красс думали, что они будут яростно протестовать, согласились, — немного, правда, поворчав. Senatus consultum, рекомендующий Трибутному собранию провести закон, был принят единогласно. Некоторые пытались уклониться, говоря, что закон по праву должен быть утвержден Центуриатным собранием, но Цезарь, Гортензий и Цицерон твердо заявили, что только трибутные комиции могут утверждать меры, непосредственно касающиеся триб. После оговоренных трех рыночных дней lex Pompeia Licinia сделался законом. Плебейские трибуны снова могли накладывать вето на законы и магистратов, назначать плебисциты, имеющие силу закона, без сенаторского благословения senatus consultum, и даже обвинять губернаторов в измене, вымогательстве и других проступках.

Цезарь теперь регулярно выступал в Палате. Поскольку его всегда было интересно слушать — он говорил остроумно, интересно, кратко, язвительно, — то вскоре он приобрел приверженцев, и его все чаще и чаще просили опубликовать речи, считая, что они ничуть не хуже речей Цицерона. Даже Цицерон, как слышали, говорил, что Цезарь — лучший оратор в Риме. То есть после него самого.

Желавший скорее использовать свои заново обретенные полномочия, плебейский трибун Плавтий объявил в Сенате, что собирается провести закон, согласно которому будут возвращены гражданство и права тем, кто был обвинен вместе с Лепидом и Квинтом Серторием. Цезарь сразу поднялся и поддержал Плавтия, употребив все свое красноречие, чтобы убедить отцов-сенаторов включить в данный закон всех, кого Сулла вписал в проскрипционные списки. Но почему-то, когда Сенат отказался это сделать и утвердил закон Плавтия только в отношении тех, кто был объявлен вне закона за поддержку Лепида и Сертория, Цезарь выглядел странно оживленным, словно и не огорчился совсем.

— Цезарь, Палата отвергла твое предложение, — сказал озадаченный Марк Красс, — а ты положительно мурлыкаешь от удовольствия!

— Дорогой мой Красс, я очень хорошо знал, что они никогда не санкционируют прощение для проскрибированных Суллой! — улыбнулся Цезарь. — Это означало бы, что слишком много граждан, хорошо обогатившихся за счет проскрипций, должны будут вернуть все. Нет, нет! Но было очень похоже, что охвостье Катула собиралось заблокировать амнистию для поддержавших Лепида и Сертория. Поэтому я сделал так, чтобы эта мера выглядела достаточно скромной и даже привлекательной. Если хочешь что-то сделать и думаешь, что этому будут противиться, Марк Красс, всегда иди немного дальше, чем хочешь. Оппозиция настолько разъяряется всякими дополнениями, что совсем забывает о том, что с самого начала была против меньшей меры.

Красс усмехнулся:

— Ты — политик до мозга костей. Цезарь. Надеюсь, некоторые оппоненты не начнут скрупулезно изучать твои методы, иначе твоя жизнь сделается намного труднее.

— Мне нравится заниматься политикой, — просто сказал Цезарь.

— Тебе нравится все, что ты делаешь. Ты сразу уходишь в это с головой. Вот твой секрет. Это — и еще твой ум.

— Не льсти мне, Красс, у меня и без того великовата головка, — отозвался Цезарь, которому нравился каламбур: «головка» означала то, что покоится на плечах, и то, что у мужчины между ног.

— Слишком велика, согласен, — засмеялся Красс. — Тебе следовало бы быть немного осторожнее в твоих отношениях с чужими женами, по крайней мере некоторое время. Я слышал, наши новые цензоры собираются проверять сенаторские реестры так, как прилежная нянька выискивает гнид.

* * *

Цензоры появились впервые с тех пор, как Сулла ликвидировал эту должность в списке государственных чиновников. Очень странная пара — Гней Корнелий Лентул Клодиан и Луций Геллий Попликола. Все знали, что они — люди Помпея. Но когда Помпей вынес на обсуждение в Палате их имена, более подходящие на эту должность сенаторы, которые хотели баллотироваться, — Катул и Метелл Пий, Ватия Исаврийский и Курион, — все удалились, освободив место для Клодиана и Геллия.

Предсказание Красса оказалось правильным. Обычно в практике цензоров было сначала заключать государственные контракты. Но после заключения религиозных контрактов на питание капитолийских гусей и кур и на другие священные дела Клодиан и Геллий приступили к проверке сенаторских реестров. Результаты были оглашены на специальном contio, с ростры на Нижнем Форуме, и вызвали огромный переполох.

Не менее шестидесяти четырех сенаторов исключены. Большинство из них находились под подозрением, что брали или давали взятки, когда находились в составе жюри. Многие из членов жюри по делу Статия Альбия Оппианика были исключены, а успешный обвинитель Оппианика, его приемный сын Клуентий, понижен в должности и переведен из его сельской трибы на городской Эсквилин. Но намного более сенсационным было изгнание одного из квесторов прошлого года Квинта Курия, старшего консула прошлого года Публия Корнелия Лентула Суры и Гая Антония Гибрида, этого чудовища озера Орхомен.

Исключенный сенатор мог вновь войти в состав Палаты, но сделать это с согласия цензоров, которые его исключили, не имел права. Ему оставалось выставить свою кандидатуру на выборы либо на квесторскую должность, либо в плебейский трибунат. Тоскливое занятие для Лентула Суры, который уже побывал консулом! Но сейчас он не стремился к этому, поскольку влюбился и мало интересовался Сенатом. Вскоре после исключения он женился на беспомощной Юлии Антонии. Цезарь был прав. Юлия Антония не умела выбирать мужей, и Лентул Сура оказался еще хуже, чем Марк Антоний Проигравший.

Покончив с Сенатом, Клодиан и Геллий вернулись к заключению контрактов, на этот раз гражданских. Большей частью они касались отдачи на откуп прав сбора налогов и храмовой десятины, но включали также строительство и ремонт многочисленных государственных зданий и общественных мест, ремонт туалетов, дешевых скамей в цирке, строительство мостов, базилик. Снова поднялся большой переполох. Цензоры объявили об отмене системы налогообложения, которую ввел Сулла с целью оживления провинции Азия.

Лукулл и Марк Котта вели войну с царем Митридатом, казалось бы, к успешному концу. Лавры определенно принадлежали Лукуллу. Накануне консульства Помпея и Красса Митридат вынужден был бежать ко двору своего зятя Тиграна, царя Армении (правда, Тигран отказался встретиться с ним), и Лукулл почти полностью овладел Понтом, а также Каппадокией и Вифинией. Оставалось только покончить с Тиграном. Имея теперь возможность заняться столь необходимыми административными делами, Лукулл немедленно погрузился в запутанные финансы провинции Азия, которой он управлял уже три года. Он так обрушился на публиканов (откупщиков), что в двух случаях даже воспользовался своим правом губернатора осуждать на казнь и несколько человек обезглавил, как это сделал Марк Эмилий Скавр несколько лет назад.

В Риме раздались яростные вопли, особенно когда нововведения Лукулла еще больше, чем реформы Суллы, затруднили возможность обогащаться сборщикам налогов. Входивший в группу сверхконсервативных сенаторов, Лукулл никогда не был популярен в высоких деловых кругах, а это означало, что такие люди, как Красс и Аттик, сильно его не жаловали. Помпею он тоже не нравился, вероятно потому, что Лукулл единственный среди теперешнего обилия полководцев мог затмить его.

Поэтому не было сюрпризом, когда пара ручных цензоров Помпея объявили, что систему Суллы в провинции Азия следует отменить. Все будет опять так, как в старые времена, до Суллы. Лукулл отнесся к этому с полным безразличием. Он проигнорировал директивы цензоров. «Пока я — губернатор провинции Азия, — сказал Лукулл, — я сохраню систему Суллы, которая является образцовой и должна осуществляться в каждой провинции Рима». Недавно созданные компании, которые разместили своих людей в провинции Азия, колебались. На Форуме, в Сенате раздались голоса протеста. Все самые влиятельные всадники заявили, что Лукулла следует лишить губернаторства.

Но Лукулл по-прежнему не обращал ни малейшего внимания на директивы Рима и свое ненадежное положение. Для него намного важнее было навести порядок. Эта необходимость всегда следовала за большими войнами. К тому времени как Лукулл покинет свои две провинции, Киликию и Азию, они будут в полном порядке.

Хотя Цезарь по природе или наклонностям не был сторонником сверхконсервативных сенаторов, таких как Катул и Лукулл, тем не менее он имел причину быть благодарным Лукуллу. Он получил письмо от царицы Вифинии Орадалтис.

Моя дочь вернулась домой, Цезарь. Я уверена, ты знаешь, что Луций Лициний Лукулл добился больших успехов в войне против царя Митридата и что вот уже год он проводит кампанию в самом Понте. Среди многих крепостей Митридата Кабейра всегда считалась самой неприступной. Но в этом году она сдалась Лукуллу, который обнаружил в ней ужасные вещи. Подземные тюрьмы полны политических узников и потенциально опасных родственников, которых пытали или использовали как подопытных в экспериментах царя с ядами. Я не буду больше говорить о таких отвратительных вещах. Я слишком счастлива.

Среди женщин, которых Лукулл нашел в резиденции, оказалась Низа. Она находилась там двадцать лет и вернулась шестидесятилетней. Но Митридат обращался с ней хорошо — в меру своих способностей неплохо относиться к людям. Ее содержали вместе с небольшой группой второстепенных жен и наложниц. Митридат запер там и некоторых из своих сестер, чтобы они не вышли замуж или не нашли способа иметь детей, так что у моей бедной девочки была отменная компания старых дев. Кстати, у царя обнаружилось чрезвычайно много жен! Так что те, которые очутились в Кабейре, в течение многих лет влекли жалкое существование настоящих старых дев.

Когда Лукулл открыл их тюрьму, он проявил к бедняжкам истинную доброту и позаботился, чтобы никого из них не обидели. Как говорит Низа, он вел себя с ними, как Александр Великий с матерью, женами и гаремом царя Дария. Не сомневаюсь, что Лукулл послал понтийских женщин в Киммерию, к своему союзнику, сыну Митридата по имени Махарес.

Низу он освободил, как только узнал, кто она. Но более того, Цезарь. Он дал ей золото и подарки и отослал ко мне в сопровождении солдат, с которых взял клятву, что они будут относиться к ней с почтением. Можешь себе представить удовольствие этой уже старой женщины, которая никогда не была красивой? Она могла путешествовать свободной, как птица!

О, снова ее увидеть, мою девочку! Я ничего не знала, пока она не переступила порог моей виллы в Ребе, сияющая, как юная девушка! Она была так счастлива! Мое последнее желание осуществилось, ко мне вернулась моя дочь.

Она вернулась как раз вовремя. Мой дорогой старый песик Сулла умер от старости за месяц до ее приезда, и я очень горевала. Слуги пытались убедить меня взять другую собачку, но ты же знаешь, как это трудно. Все время думаешь, какой он был особенный, как умел выполнять много смешных трюков, какое место занимал в нашей семье. И кажется таким предательством — похоронить его и сразу же приобрести другое существо и положить его в корзинку Суллы. Я не говорю, что так делать нельзя, но должно пройти какое-то время, прежде чем новое животное займет свое место в моей жизни. И я очень боюсь, что умру, прежде чем новый любимец станет своего рода личностью.

А сейчас умирать не стоит! Низа плакала, конечно, узнав, что ее отец скончался. Но мы теперь живем здесь с ней в таком согласии, нам так хорошо — мы обе ловим рыбу на удочку с пирса и ходим в деревню на прогулку. Лукулл приглашал нас пожить во дворце в Никомедии, но мы решили остаться здесь. И теперь у нас есть очень хороший щенок по имени Лукулл.

Пожалуйста, Цезарь, постарайся найти время, чтобы опять попутешествовать по Востоку! Я бы очень хотела, чтобы ты познакомился с Низой, и я очень скучаю по тебе.

* * *

К плебейскому трибуну прошлого года Марку Лоллию Паликану обратились делегаты со всех городов Сицилии, кроме Сиракуз и Мессаны, с просьбой выдвинуть обвинение против Гая Верреса. Но Паликан адресовал их к Помпею, который, в свою очередь, отправил их к Марку Туллию Цицерону как идеальному человеку для такого рода работы.

Веррес уехал в Сицилию губернатором после того, как истек срок его преторства, и — в большей мере благодаря Спартаку — оставался там губернатором три года. Он только что вернулся в Рим, когда сицилийская делегация разыскала Цицерона. И Помпей, и Паликан были лично заинтересованы в этом деле: Паликан помог некоторым своим клиентам, когда Веррес обвинил их, а Помпей на Сицилии во время ее оккупации от имени Суллы собрал значительное количество клиентов.

Цицерон был в Лилибее квестором при Сексте Педуцее — за год до того, как на Сицилию прибыл губернатором Веррес. Марк Туллий просто влюбился в этот остров. Не говоря уже о том, что приобрел там неплохую свиту клиентов. И все же, когда сицилийцы явились к нему, он отказался.

— Я никогда не обвиняю, — сказал он, — я защищаю.

— Но тебя рекомендовал Гней Помпей Магн! Он сказал, что ты единственный человек, который может выиграть дело. Пожалуйста, умоляем тебя, нарушь свое правило и обвини Гая Верреса! Если мы не одержим верх, Сицилия может восстать против Рима!

— Он ведь буквально изнасиловал Сицилию, да? — прямо поставил вопрос Цицерон.

— Да, вот именно изнасиловал. Но, изнасиловав, Марк Туллий, он потом расчленил Сицилию. У нас ничего не осталось! Все наши произведения искусства исчезли из храмов, похищены картины и статуи и даже ценности частных владельцев. Что мы можем сказать о человеке, который имел безрассудство фактически обратить в рабство свободную женщину за ее умение ткать гобелены? Веррес заставил ее держать целую фабрику, работающую на него! Он присвоил деньги, которые дала ему казна Рима, чтобы закупить зерно, а потом реквизировал зерно у тех, кто его выращивал, не заплатив ни гроша! Он крал фермы, поместья, даже наследства. Список бесконечный!

Этот каталог вероломства поразил Цицерона, но он все равно покачал головой.

— Простите, но я не обвинитель.

Глава делегации тяжело вздохнул.

— Ну что ж, тогда мы возвращаемся домой. Мы думали, что человек, так хорошо знающий историю Сицилии и потративший много сил на поиски места, где находится могила Архимеда, поймет наше положение и поможет. Но тебе уже перестала нравиться Сицилия. Ясно, что ты не ценишь Гнея Помпея так, как он ценит тебя.

Напомнить о Помпее и о знаменитой своей удаче — а он действительно нашел утерянную могилу Архимеда около города Сиракузы — было для Цицерона слишком. По мнению Цицерона, обвинение — это напрасная трата его таланта, ибо плата (очень незаконная) была всегда намного меньше, чем стимул, предлагаемый каким-нибудь перепуганным экс-губернатором или публиканом, которому грозит потерять все. Обвинять непопулярно. Обвинителя всегда считали кем-то неприятным, предназначенным превратить в руины жизнь какого-нибудь несчастного. В то время как защитник, который спасает этого несчастного, выглядит популярным героем. И совершенно безразлично, что большинство этих «несчастных» были коварные, алчные и в высшей степени виновные люди. Любая угроза возможности человека прожить так, как он хочет, считалась посягательством на его личные права.

Цицерон вздохнул.

— Хорошо, хорошо, я возьмусь! — сказал он. — Но вы должны помнить, что защитники выступают после обвинителя, так что к тому времени, как присяжным предоставят право вынести приговор, они начисто забывают все, что сказал обвинитель. Вы также должны помнить, что у Гая Верреса очень важные связи. Его жена — Цецилия Метелла, а человек, который должен был стать консулом в этом году, — его шурин. У него еще есть шурин, который сейчас является губернатором Сицилии. От них вы помощи не ждите. И каждый из Цецилиев Метеллов будет на его стороне. Если я начну обвинять, тогда Квинт Гортензий будет защищать, а другие адвокаты, почти такие же известные, присоединятся к нему. Да, я сказал, что возьмусь за это дело. Но это не значит, что я выиграю его.

Едва делегация покинула дом Цицерона, как он уже пожалел о своем решении. Кому нужно оскорблять всех Цецилиев Метеллов в Риме, когда шансы одного из их представителей стать консулом покоились на шатком основании личной способности судебного юриста? Цицерон был таким же «новым человеком», как и его официально преданный проклятию товарищ из Арпина, Гай Марий. Но в Цицероне не было солдатской косточки, а движение вверх «нового человека» труднее, если он не может заработать славу на поле боя.

Конечно, Марк Туллий знал, почему согласился. Он чувствовал, что обязан Помпею. Может быть, и много лет прошло, и много заслуженных акколад он получил в свою честь, но как мог он забыть бескорыстную доброту семнадцатилетнего кадета к другому кадету, которого презирал его отец? Всю свою жизнь Цицерон будет благодарен Помпею за его помощь во время той ужасной, несчастной службы в рядах кадетов Помпея Страбона, за то, что Помпей-младший прикрывал его от жестокостей и наводящих ужас вспышек ярости Помпея Страбона. Больше никто не помогал ему, только молодой Помпей. Ему было тепло в ту зиму благодаря Помпею, благодаря Помпею он стал выполнять канцелярскую работу. Цицерону уже больше никогда не приходилось поднимать меч в бою. И он никогда, никогда не мог этого забыть.

И Марк Туллий Цицерон пошел на Карины увидеться с Помпеем.

— Я только хотел сказать тебе, — сообщил он обреченным голосом, — что решил обвинять Гая Верреса.

— Великолепно! — воскликнул довольный Помпей. — Многие жертвы Верреса — мои клиенты. Ты можешь выиграть, я знаю, что можешь. Какая помощь тебе потребуется?

— Мне не нужно от тебя помощи, Магн, не сомневайся. Это я тебе должен помочь.

Помпей удивился.

— Ты — мне? Почему?

— Ты сделал сносным год моего пребывания в армии твоего отца.

— Ах, это! — Помпей засмеялся, взял Цицерона за руку. — Не думаю, что за это следует сохранять благодарность на всю жизнь.

— Для меня это так, — возразил Цицерон со слезами на глазах. — Мы многое делили с тобой во время Италийской войны.

Вероятно, Помпей вспомнил менее приятные вещи, которые они делили с Цицероном. Например, поиски голого и поруганного тела его отца. Он затряс головой, словно отгоняя воспоминания, и подал Цицерону кубок превосходного вина.

— Ну, друг мой, сейчас ты все-таки скажешь мне, что я могу сделать, чтобы помочь тебе.

— Хорошо, я скажу, — с благодарностью ответил Цицерон.

— Все эти Цецилии Метеллы будут против обвинения, конечно, — задумчиво проговорил Помпей. — И Катул, и Гортензий, и другие.

— Ты сейчас назвал главную причину, почему это дело должно слушаться в начале года. Я не могу рисковать и откладывать слушание на следующий год. Все говорят, что Метелл и Гортензий станут новыми консулами.

— В некотором отношении жаль, конечно, что их не перенесут, — сказал Помпей. — В будущем году жюри может снова состоять из всадников, а это будет не в пользу Верреса.

— Не будет, если консулы смогут тайно манипулировать судом, Магн. Кроме того, нет гарантии, что наш претор Луций Котта решит составить жюри из всадников. Я говорил с ним на днях, он думает, что дело о составе жюри суда может занять несколько месяцев. И при том он не убежден, что всадническое жюри будет лучше сенаторского. Всадников нельзя обвинить за взятки.

— Мы можем изменить закон, — ответил Помпей, который не испытывал уважения к закону, считая, что всякий раз, когда закон становится неудобным, его нужно менять.

— Это может оказаться трудно.

— Не понимаю почему.

— Потому что, — терпеливо объяснил Цицерон, — изменить этот закон значило бы ввести в действие другой закон на одной из двух трибутных комиций, а в обеих больше всадников, чем сенаторов.

— Они поддержали Красса и меня в прошлом году, — заметил Помпей, неспособный увидеть разницу между одним законом и другим.

— Это потому, что ты очень хорошо относился к ним, Магн. И они хотят, чтобы ты и дальше продолжал к ним относиться так. Закон, делающий их виновными за взяточничество, — это совсем другой закон.

— Наверное, ты прав и Луцию Котте не понравится жюри из всадников. Это была только мысль.

Цицерон поднялся, чтобы уйти.

— Еще раз благодарю тебя, Магн.

— Держи меня в курсе.

* * *

Через месяц Цицерон известил городского претора Луция Котту, что он будет выдвигать обвинение против Гая Верреса в суде по делам о вымогательствах от имени городов Сицилии. Он представит иск на сумму сорок два с половиной миллиона сестерциев — тысяча семьсот талантов — в возмещение ущерба, а также будет требовать возврата всех произведений искусства и ценностей, украденных из храмов Сицилии и у граждан.

Хотя Гай Веррес вернулся с Сицилии уверенным, что его положение зятя Метелла окажется достаточной защитой против возможного обвинения, когда он услышал, что Цицерон — Цицерон, который никогда не выступал обвинителем! — заявил о своем намерении обвинить его, он запаниковал. Он немедленно написал своему шурину Луцию Метеллу, губернатору Сицилии, чтобы тот ликвидировал все улики, которые сам Гай Веррес мог проглядеть, торопясь вывезти с острова награбленное. Ни Сиракузы, ни Мессана не присоединились к другим городам, обвинявшим Верреса, потому что Сиракузы и Мессана помогали Гаю Верресу, подстрекали его к грабежу и принимали участие в дележе награбленного. Но как хорошо, что новый губернатор — средний брат его жены!

Два брата Метелла, оставшиеся в Риме, Квинт (который был уверен, что станет консулом в будущем году) и самый младший из троих сыновей Метелла Капрария, Марк, поспешили к Верресу обсудить, что можно сделать, чтобы не проиграть в суде. Они решили пригласить Квинта Гортензия в качестве защитника. На первой стадии следует подумать, как избежать суда, особенно если обвинителем выступит сам Цицерон.

В марте Гортензий подал жалобу городскому претору. Цицерон не может выступать в суде против Гая Верреса. Вместо Цицерона Гортензий предлагал Квинта Цецилия Нигера, родственника Метеллов, который был квестором Верреса на Сицилии в течение второго года его трехлетнего губернаторства. Единственный способ, который мог определить, может ли Цицерон быть обвинителем, — следовало созвать специальное слушание, называемое divinatio — «предположение» (называемое так потому, что судьи на этом специальном слушании принимают решение без представления явных улик, то есть они решают, основываясь на предположении). Каждый потенциальный обвинитель должен изложить судьям, почему он должен быть основным обвинителем. После выступления Цецилия Нигера, который очень плохо обосновал свое желание, судьи решили в пользу Цицерона и постановили провести слушание как можно быстрее.

Веррес, два Метелла и Гортензий опять должны были что-то придумать.

— Марк, ты в будущем году будешь претором, — сказал известный адвокат младшему брату, — значит, мы должны обеспечить, чтобы по жребию ты стал председателем суда по делам о вымогательствах. В нынешнем году председатель этого суда — Глабрион. Он ненавидит Гая Верреса. Глабрион никогда не позволит, чтобы малейший скандал коснулся его суда. Да, я говорю, что, если дело будет слушаться в этом году и Глабрион останется председателем суда, мы не сможем подкупить жюри. И не забывай, что Луций Котта намерен следить за каждым присяжным, занятым в важном судебном деле. Он выслеживает взяточников, как кот мышей. Поскольку наше дело привлечет к себе всеобщее внимание, думаю, Луций Котта будет решать, стоит ли в данном случае составлять жюри целиком из сенаторов. А что касается Помпея и Красса, они вообще нас не любят!

— Ты хочешь сказать, — вставил слово Гай Веррес, чья бронзовая красота за эти дни немного потускнела, — что мы должны добиться, чтобы наше дело было отложено до следующего года, когда Марк будет председателем суда по делам о вымогательствах?

— Вот именно! — подтвердил Гортензий. — Квинт Метелл и я будем консулами. Немалое подспорье! Нам будет нетрудно сделать так, чтобы по жребию Марку достался суд по делам о вымогательствах. И никакой разницы, каким будет состав присяжных — сенаторским или всадническим. Мы их подкупим!

— Но сейчас только апрель, — мрачно произнес Веррес. — Я не понимаю, как мы сможем дотянуть до конца года.

— Сможем, — уверил его Гортензий. — В таких делах, где показания надо собирать вдали от Рима, любому обвинителю понадобится от шести до восьми месяцев, чтобы подготовить обвинение. Я знаю, что Цицерон еще не начал этого делать, потому что он все еще в Риме и не послал агентов на Сицилию. Естественно, он будет стараться побыстрее собрать улики и свидетелей, и тут на сцену выйдет Луций Метелл. Как губернатор Сицилии, он будет по возможности мешать Цицерону или его агентам.

Гортензий вдруг оживился:

— Я считаю, что Цицерон не успеет подготовиться до октября, а то и позже. Конечно, времени для суда достаточно. Но мы его не допустим! Потому что до твоего, Веррес, дела мы подадим в суд Глабриона другое дело. Жертвой объявим кого-нибудь, за кем тянется шлейф явных улик, которые мы сможет быстро собрать. Какой-нибудь бедняга, который не так уж много нахапал, а не важная шишка вроде губернатора провинции. Префект административного округа, скажем, в Греции. У меня уже есть на уме один. У нас будет достаточно доказательств, чтобы удовлетворить городского претора, и уже к концу июля дело окажется в суде. К тому времени Цицерон еще не будет готов. А мы — будем!

— Какую жертву ты имеешь в виду? — спросил Метелл, успокоенный.

Естественно, он и его братья имели свою долю от трофеев Верреса. Да, они совершенно не хотели, чтобы их зять был опозорен и выслан за вымогательство.

— Я думаю об этом Квинте Куртии. Легат Варрона Лукулла и префект Ахеи, когда Варрон Лукулл был губернатором Македонии. Если бы Варрон Лукулл не был так занят во Фракии, покоряя бессов и совершая морские рейды по Данубию до самого моря, он сам бы проследил за тем, чтобы Куртия обвинили. Но к тому времени, как он вернулся домой и узнал о небольшой растрате Куртия, он посчитал, что уже слишком поздно и что сумма не стоит того, чтобы поднимать шум. Поэтому он так и не выдвинул обвинения. Но там можно кое-что накопать, а Варрон Лукулл с удовольствием поможет нам вытащить на берег эту рыбешку. Я подам иск городскому претору против Квинта Куртия, чтобы дело слушалось в суде по делам о вымогательствах, — сказал Гортензий.

— Что означает, — тут же добавил Веррес, — что Луций Котта прикажет Глабриону принять к производству то дело, которое поступит раньше. И, как ты говоришь, это будет дело Куртия. Тогда, поскольку ты выступишь защитником, ты протянешь дело до конца года! Цицерон и мое дело будут вынуждены ждать. Блестяще, Квинт Гортензий, просто блестяще!

— Да, думаю, хитро придумано, — самодовольно согласился Гортензий.

— Цицерон будет в ярости, — сказал Метелл.

— Я бы очень хотел посмотреть на него! — добавил Гортензий.

Но им не удалось увидеть ярость Цицерона. Как только он услышал, что Гортензий подал иск на экс-префекта Ахеи в суд по делам о вымогательствах, он сразу понял, чего добивается Гортензий. Его охватило смятение, а потом отчаяние.

Его любимый кузен Луций Цицерон приехал из Арпина и находился сейчас в Риме. Цицерон решил пойти к нему. И как только Цицерон вошел в его кабинет, по одному его виду кузен понял, что он чем-то расстроен.

— Что случилось? — спросил Луций Цицерон.

— Гортензий! Он готовит другое дело для суда по делам о вымогательствах, которое будет слушаться, прежде чем я смогу собрать улики против Гая Верреса.

Цицерон сел — воплощение депрессии.

— И наше дело отложат до следующего года, а я готов поспорить на все мое состояние, что Метеллы уже сговорились с Гортензием сделать так, чтобы Марк стал на следующий год претором, отвечающим за суд по делам о вымогательствах.

— И Гай Веррес будет оправдан, — заключил Луций Цицерон.

— Обязательно!

— Тогда тебе надо устроить так, чтобы твое дело слушалось первым, — сказал Луций Цицерон.

— Как, до конца квинктилия? Это же дата, которую наш друг Гортензий просил городского претора оставить для него. Я не смогу подготовиться к сроку! Сицилия огромна, сегодняшний ее губернатор — шурин Верреса. Он будет мешать мне, куда бы я ни пошел. Говорю тебе, я не смогу, не смогу, не смогу успеть!

— Конечно, сможешь, — сказал Луций Цицерон, вскочив на ноги. — Дорогой Марк Туллий, когда ты впиваешься зубами в дело, оно организовано наилучшим образом. Ты аккуратен, логичен, твой метод поражает! И ты очень хорошо знаешь Сицилию, у тебя там друзья, включая многих, кто пострадал от этого ужасного Гая Верреса. Да, губернатор постарается помешать тебе, но все те люди, которых обидел Веррес, будут стараться еще больше! Сейчас конец апреля. Попытайся недели за две закончить свои дела в Риме. Пока ты это делаешь, я организую корабль, который доставит нас на Сицилию, куда мы направимся к середине мая. Давай, Марк, ты сможешь это сделать!

— Ты действительно поедешь со мной, Луций? — просиял Цицерон. — Ты ведь почти такой же организованный человек, как я, ты же окажешь мне огромную помощь.

Его природный энтузиазм уже возвращался. Теперь задача не казалась ему такой трудной.

— Мне нужно увидеться с моими клиентами. У меня недостаточно денег, чтобы нанять быстроходный корабль и галопом промчаться по всей Сицилии на двуколке, запряженной скаковыми мулами. — Он стукнул ладонью по столу. — Клянусь Юпитером, Луций, мне бы очень хотелось это сделать! Хотя бы только для того, чтобы увидеть лицо Гортензия!

— Тогда мы это сделаем! — воскликнул Луций Цицерон, широко улыбаясь. — Пятьдесят дней от Рима до Рима — вот время, которое нам можно потратить на это дело. Десять дней на дорогу, сорок дней на сбор доказательств.

И Луций Цицерон направился к Эмилиевым воротам в порт Рима, чтобы переговорить с агентами по найму кораблей, а Цицерон пошел в дом на Квиринале, где остановились его клиенты.

Он хорошо знал старшего из них, Гиерона из Лилибея, который был этнархом в том западном порту Сицилии, где Цицерон был квестором.

— Мой кузен Луций и я собираемся за сорок дней собрать все свидетельства на Сицилии, — объяснил Цицерон, — если я хочу опередить Гортензия в суде. Мы сможем сделать это, если вы согласитесь понести финансовые расходы. — Он покраснел. — Я не богат, Гиерон, и не могу позволить себе быстроходный транспорт. Могут найтись люди, которым придется заплатить за информацию. И, конечно, свидетели, которых необходимо привезти в Рим.

Гиерону всегда нравился Цицерон, он восхищался им. Пребывание Марка Туллия в Лилибее было радостью для каждого сицилийского грека, который общался по делу с квестором. Потому что Цицерон был блестящим администратором, а когда дело касалось бухгалтерских книг и финансовых проблем, вопросы решались быстро, блестяще и эффективно. Его любили, им восхищались еще и потому, что он представлял собой редкость: Цицерон был честным человеком.

— Мы будем счастливы дать тебе все, что нужно, Марк Туллий, — сказал Гиерон. — Думаю, сейчас как раз время обсудить твой гонорар. Кроме денег, мы почти ничего не можем тебе дать. Я понимаю, что римские юристы не хотят брать наличными — слишком просто для цензоров проследить сумму. Произведения искусства и тому подобные вещи — обычная плата, я знаю. Но у нас ничего не осталось, что было бы достойно тебя.

— Об этом не беспокойтесь! — весело сказал Цицерон. — Я точно знаю, что я хочу в качестве гонорара. Я намерен на следующий год баллотироваться на должность плебейского эдила, и у меня есть шанс быть выбранным. Но я не могу соревноваться с богатыми людьми, которые обычно становятся эдилами. Однако я смогу добиться большой популярности, если стану продавать зерно по дешевой цене. Заплатите мне зерном, Гиерон, — это единственное золото, которое появляется из земли ежегодно. Я куплю его у вас, заплатив из эдиловых штрафов. Но это будет не более двух сестерциев за модий. Если вы гарантируете продать мне зерно за эту цену, то другой платы не нужно. При условии, конечно, что я выиграю ваше дело.

— Договорились! — мгновенно согласился Гиерон и стал выписывать чек в свой банк на десять талантов на имя Цицерона.

* * *

Марк и Луций Цицерон находились в отъезде ровно пятьдесят дней, во время которых они работали, без устали собирая свидетелей и улики. И хотя губернатор, разные пираты, магистраты Сиракуз и Мессаны, а также несколько римлян — сборщиков налогов пытались помешать им, значительно больше людей (некоторые из них пользовались большим влиянием) были заинтересованы помочь им. В то время как квесторские записи в Сиракузах либо отсутствовали, либо были крайне скудны, в Лилибее улик нашлось предостаточно. Появились свидетели — счетоводы, торговцы, не говоря уже о крестьянах, выращивающих зерно. И Фортуна не покидала Цицерона. Когда настало время возвращаться домой и оставалось только четыре дня из пятидесяти, погода стояла такая хорошая, что Марк Туллий, Луций и все свидетели вместе с записями смогли доехать до Остии в легкой, открытой шлюпке. Они прибыли в Рим в последний день июня. Оставался месяц, чтобы привести дело в порядок и выстроить обвинение.

В течение этого месяца Цицерон стал кандидатом в плебейские эдилы и работал над судебным процессом. Каким образом ему все удалось сделать так быстро, он так и не понял. Но истина заключалась в том, что Цицерон никогда не работал лучше, чем в те дни, когда его стол был завален работой. Самого Цицерона скрывал ворох свитков и табличек. Решения возникали, как молнии, все вставало на свои места, серебряный язык и золотой голос выдавали вдруг остроумные и мудрые мысли. Красивая голова, такая массивная, поражала всех своим благородством. И удивительный человек, который иногда сжимался от страха в самом темном уголке личности Цицерона, вставал в полный рост. В течение этого месяца он даже придумал совершенно новый метод ведения дела, который сделал то, что римскому судопроизводству до сих пор никогда не удавалось, — представить присяжным огромную массу тяжких, убийственных улик так быстро и эффективно, что защите нечего было сказать.

Возвращение Цицерона из Сицилии, такое стремительное, что казалось, с момента отъезда минуло всего несколько дней, неприятно поразило Гортензия. Подготовить дело против несчастного Квинта Куртия оказалось не так просто, как предполагал Гортензий. Даже с помощью Варрона Лукулла, Аттика и целого города Афины. Однако, спокойно поразмыслив, Гортензий убедил себя, что Цицерон блефует. Он не мог быть готовым раньше сентября, и это — самое раннее!

При возвращении в Рим Цицерон не все нашел благополучным. Метелл и его младший брат проделали большую работу с его сицилийскими клиентами, которые теперь были уверены, что Цицерон потерял интерес к их делу — он якобы взял огромную взятку от Гая Верреса, нашептывал Метелл через тщательно подобранных агентов. Цицерону понадобилось несколько раз побеседовать с Гиероном и его коллегами, чтобы узнать, почему все они дрожат перед ним. А когда он узнал правду, устранить их страхи было нетрудно.

Квинктилий принес с собой выборы — сначала курульные выборы Центуриатного собрания. Что касается дела Цицерона, результаты оказались печальными. Гортензий и Метелл стали консулами на следующий год. Марк Цецилий вновь сделался претором. Затем состоялись выборы в Трибутное собрание. Тот факт, что Цезарь был выбран квестором, заняв первую строчку в результатах, едва подействовал на сознание Цицерона. Наступил двадцать седьмой день квинктилия, и Цицерон был назван плебейским эдилом вместе с Марком Цезонием. Они считали, что им хорошо будет работать вместе, и Цицерон был очень рад тому, что его коллега — зажиточный человек.

Благодаря действующим консулам Помпею и Крассу в Риме в то лето происходило так много всего, что выборы прошли незаметно. Вместо того чтобы нарочно раздувать их значение, чиновники и Сенат хотели как можно быстрее покончить с выборами и забыть о них. Поэтому на следующий день после выборов в Плебейское собрание были брошены жребии — распределить, чем именно каждый из новоизбранных магистратов будет заниматься в следующем году. Неудивительно, что жребий волшебным образом предоставил Марку Метеллу суд по делам о вымогательствах. Все было теперь подготовлено к тому, чтобы в начале нового года освободить Гая Верреса.

А в последний день квинктилия Цицерон нанес удар. Поскольку по графику никаких собраний в комициях не было, трибунал городского претора был открыт, и Луций Аврелий Котта присутствовал там. В сопровождении своих клиентов Цицерон пришел туда и объявил, что он полностью подготовил дело против Гая Верреса. Марк Туллий потребовал, чтобы Луций Котта и председатель суда по делам о вымогательствах, Маний Ацилий Глабрион, назначили день слушания. И чем скорее, тем лучше.

Весь Сенат, затаив дыхание, наблюдал поединок между Цицероном и Гортензием. Фракция Цецилия Метелла находилась в меньшинстве. Ни Луций Котта, ни Глабрион к ней не принадлежали. Фактически большинство почтенных отцов-сенаторов умирали от желания посмотреть, как Цицерон расстроит сложнейший многоступенчатый план по освобождению Гая Верреса, разработанный Гортензием и Метеллами. Поэтому Луций Котта и Глабрион с удовольствием пошли навстречу Цицерону и назначили слушание на возможно ранний срок.

Первые два дня секстилия приходились на feriae — праздники, что отнюдь не препятствовало слушанию уголовных дел. Но третий день оказался труднее: в этот день должна была состояться процессия Распятых Собак. Когда галлы вторглись в Рим и попытались установить предмостное укрепление на Капитолии (это случилось четыреста лет назад), римские сторожевые псы не залаяли. И только гогот священных гусей разбудил консула Марка Манлия и позволил ему воспрепятствовать попытке варваров проникнуть в Вечный город. С той ночи в день годовщины торжественная кавалькада шествовала вокруг Большого Цирка. Девять собак распинали на девяти крестах, сделанных из старого дерева, а одного гуся украшали гирляндой и несли на пурпурных носилках в память о предательстве собак и героизме гусей. Такой день не подходил для слушания уголовного дела. Собаки были животными преисподней.

Поэтому суд был назначен на пятый день секстилия, когда в Риме стояло жаркое лето и по городу болталось множество гостей, которые собрались на специальные угощения и развлечения, устроенные Помпеем и Крассом. Жесткое соревнование, но никто не сомневался, что суд над Гаем Верресом привлечет немало любопытных, даже если он займет все время народного пира, организованного Крассом, и победных игрищ Помпея.

По законам Суллы, для новых постоянных судов была сохранена общая процедура, определенная еще Гаем Сервилием Главцией, однако были внесены и изменения, правда в ущерб скорости судопроизводства. Суд делился на два слушания с перерывом в несколько дней, хотя председатель мог назначить перерыв и длиннее, если хотел.

Первое слушание: длинная речь главного обвинителя, за которой следовала такая же длинная речь главного защитника. Затем звучали еще более длинные речи обвинителей и защитников, пока не закончат говорить все младшие юристы. После этого слово брали свидетели обвинения, каждому из них обвинитель и защитник устраивали перекрестный допрос. Если одна или другая сторона устраивала обструкцию, показания свидетелей можно было растянуть надолго. После этого инициативу брали на себя свидетели защиты — опять с перекрестным допросом. Начинались длинные дебаты между главным обвинителем и главным защитником. Эти споры могли также происходить между свидетелями — по желанию каждой стороны. Первое слушание заканчивалось финальной речью главного защитника.

Второе представляло собой более или менее точное повторение первого, хотя свидетелей приглашали не всегда. Здесь иногда раздавались довольно страстные речи, ибо после заключительных выступлений обвинителя и защитника жюри должно было вынести свой вердикт. Присяжным не давали времени для обсуждения этого вердикта, а это означало, что вердикт складывался в уме присяжных, пока в их ушах еще звенела последняя речь защитника. Это была главная причина, по которой Цицерону нравилось защищать и не нравилось обвинять.

Но Цицерон знал, как выиграть дело против Гая Верреса. Все, что ему требовалось, — чтобы председатель суда захотел ему помочь.

— Претор Маний Ацилий Глабрион, председатель суда, я хочу вести это дело по-новому, не так, как принято обычно. Я предлагаю, впрочем, вполне законную вещь. Это просто нечто новое, вот и все. Мои основания — очень большое количество свидетелей, которых я буду вызывать последовательно, и также большое количество обвинений, которые я собираюсь выдвинуть против подсудимого Гая Верреса, — заговорил Цицерон. — Хочет ли председатель суда выслушать тезисы моего предложения?

Гортензий бросился вперед.

— Что это? Что это? — закричал он. — Я снова спрашиваю, что это? Дело против Гая Верреса должно вестись в обычном порядке! Я настаиваю!

— Я выслушаю, что предлагает Марк Туллий Цицерон, — сказал Глабрион и тихо добавил: — И прошу не перебивать.

— Я предлагаю отменить длинные речи, — сказал Цицерон, — и сосредоточиться на каждом правонарушении по очереди. Преступлений Гая Верреса так много и они настолько разнообразны, что очень важно, чтобы присяжные запоминали каждое. Рассматривая одно преступление за один раз, я только хочу помочь суду во всем хорошо разобраться и все запомнить, вот и все. Итак, я предлагаю кратко описать одно преступление, затем представить свидетеля и плюс мои соображения и факты относительно названного преступления. Как вы видите, я буду работать один, у меня нет помощников. Первое слушание дела Гая Верреса не должно содержать длинных речей ни одной из сторон. Это напрасная трата времени суда, особенно в свете того факта, что существует по крайней мере еще одно дело, предназначенное для этого суда, — дело, которое следует выслушать до конца этого года. Дело Квинта Куртия. Пусть все важные речи прозвучат на втором слушании! И только после этих речей жюри вынесет свое решение. И я не понимаю, как мой коллега Квинт Гортензий может быть против такой просьбы. Да, наши речи будут произнесены на втором слушании. Присяжные же будут слушать их так, словно не слышали всего того, что мы говорили до этого! Потому что они еще не слышали подготовленных нами длинных выступлений! О свежесть! Предвкушение! Удовольствие!

Гортензий заколебался в нерешительности. В том, что Цицерон говорил, имелся здравый смысл. В конце концов, Цицерон не просил ничего такого, что могло отвлечь суд от права защиты на последнее слово, и Гортензий почувствовал, что ему очень нравится идея быть в состоянии произнести свою лучшую речь в конце второго слушания. Присяжные будут потрясены! Да, Цицерон прав! Пусть эта нудная канитель закончится как можно быстрее на первом слушании, а его речь — этот Александрийский маяк! — прибережем для грандиозного финала.

Таким образом, когда Глабрион вопросительно посмотрел на Гортензия, тот спокойно ответил:

— Прошу, пусть Марк Туллий продолжит.

— Продолжай, Марк Туллий, — сказал Глабрион.

— Осталось сказать немного, Маний Ацилий. Только то, что защитникам не следует разрешать говорить дольше, чем буду говорить я, — только на первом слушании, конечно! На втором слушании я хочу предоставить защите столько времени, сколько она хочет. Поскольку я вижу здесь целую армию защитников, в то время как судебное преследование осуществляю я один, это даст защите надлежащее количество времени. Я прошу лишь следующего: чтобы первое слушание проводилось так, как я описал.

— Идея достойна внимания, Марк Туллий, — согласился Глабрион. — Квинт Гортензий, что скажешь ты?

— Пусть будет так, как предлагает Марк Туллий, — ответил Гортензий.

Только Гай Веррес обеспокоился.

— Знал бы я, к чему он клонит! — прошептал он Метеллу. — Гортензий не должен был соглашаться!

— К тому времени, как закончится первое слушание, Гай Веррес, уверяю тебя, присяжные забудут все, что наболтали свидетели, — прошептал в ответ его шурин.

— Тогда почему Цицерон настаивает на этих изменениях?

— Потому что он знает, что проиграет, и хочет произвести эффект. Как еще, если не нововведением? Цезарь использовал такую же тактику, когда обвинял старшего Долабеллу, — настаивал на нововведениях. Его очень хвалили, но он проиграл дело. И Цицерон тоже проиграет. Не беспокойся! Гортензий выиграет!

Единственное замечание общего характера, которое сделал Цицерон, прежде чем приступить к описанию первой категории преступлений Верреса, касалось жюри.

— Помните, что Сенат поручил нашему городскому претору Луцию Аврелию Котте рассмотреть состав жюри и рекомендовать свои выводы Трибутному собранию, чтобы оно утвердило их как закон. За время, что минуло от дней Гая Гракха до эпохи нашего диктатора Луция Корнелия Суллы, Сенат полностью утратил до сих пор неоспоримое право — формировать состав присяжных криминальных судов Рима. Эту привилегию Гай Гракх передал всадникам, и все мы знаем результат его реформы! Сулла возвратил Сенату новые постоянные суды. Но, как показали те шестьдесят четыре человека, которых исключили наши цензоры, мы, сенаторы, не оправдали доверия Суллы. Гай Веррес — не единственный человек, которого судят сегодня. И если данное сенаторское жюри не поведет себя честно и благородно, тогда кто может винить Луция Котту, если он порекомендует, чтобы у нас, почтенных отцов, отобрали право быть присяжными? Члены данного жюри, умоляю вас ни на мгновение не забывать: вы несете огромную ответственность за судьбу и репутацию Сената Рима.

После этого Цицерон приступил к изложению имеющихся у него фактов, подтверждаемых свидетелями. Один за другим они давали показания. Кража зерна до трехсот тысяч модиев за один год только в одном небольшом округе, не говоря уж о грабеже других округов. Кража собственности у двухсот пятидесяти мелких землевладельцев только одного округа, не говоря уж о кражах собственности у многих из других округов. Присвоение казенных денег, предназначенных для покупки зерна. Ростовщичество с процентами, доходившими до двадцати четырех и более. Фальсификации в записях о взимании десятин. Присвоение статуй и картин из храмов. Гость на обеде, который, уходя, забирал всю золотую и серебряную посуду и складывал ее в мешки, чтобы удобнее было уносить. Бесплатное строительство корабля, который должен был увезти в Рим часть награбленного. Доля от пиратской добычи пиратов — за то, что Веррес не трогал пиратской базы. Уничтожение завещаний. И так далее, и тому подобное…

Цицерон представил записи, документы, восковые таблички с исправленными цифрами, сохранившие следы исправлений. Он выставил многочисленных свидетелей, которых было невозможно запугать. Суд не имел возможности подвергнуть сомнению их показания во время перекрестных допросов. Свидетелей кражи зерна было несколько — не от одного округа, а от трех или четырех. Перечень произведений Праксителя, Фидия, Поликлита, Мирона, Стронгилиона и других знаменитых скульпторов, которые Веррес поместил в свою коллекцию, был сопровожден купчими, из которых явствовало, что, например, бывший владелец статуи Купидона работы Праксителя фактически был принужден отдать Верресу свою собственность. Улик была масса, и все тяжкие, неоспоримые. Это было похоже на наводнение: одна категория воровства захлестывалась валом злоупотребления власти, одна волна эксплуатации следовала за другой — и так в течение девяти дней. Первое слушание суда закончилось на четырнадцатый день секстилия.

Гортензия трясло, когда он покидал суд. Веррес попытался заговорить с ним, но он сердито замотал головой.

— К тебе домой! — рявкнул он. — И захвати своих шуринов!

Дом Гая Верреса располагался в лучшей части Палатина. Хотя он был одним из самых больших на этом холме, но огромное количество произведений искусства еле втискивалось в него, так что жилой дом был похож на переполненный склад у какого-нибудь скульптора на Велабре. Там, где нельзя было водрузить статуи или повесить картины, громоздились буфеты, в которых были расставлены необъятные коллекции золотой и серебряной посуды или драгоценностей, лежали рулоны великолепных вышивок. Столы из цитрусового дерева редчайшей структуры на подставках из слоновой кости и золота жались вплотную к позолоченным креслам или изумительным по изяществу ложам. Снаружи, в саду перистиля, красовалось множество крупных статуй, в большинстве бронзовых, хотя золото и серебро тоже блестело. Истинный хаос, вмещавший в себя пятнадцать лет непрерывного грабежа.

Четверо соратников собрались в кабинете Верреса, представлявшем собой такую же мешанину прекрасного, и устроились там, где драгоценные предметы оставляли им место.

— Тебе придется уехать в добровольную ссылку, — сказал Гортензий.

Веррес ахнул.

— Ты шутишь! Ведь еще будет второе слушание! Твоя речь оправдает меня!

— Ты дурак! — не выдержал Гортензий. — Разве ты не понимаешь? Меня надули, одурачили, втерли очки, — любое слово подойдет! Цицерон лишил меня шанса, если он у меня вообще был, выиграть это несчастное дело! Между первым и вторым слушаниями, Гай Веррес, может пройти хоть год, я и мои помощники можем месяц напролет произносить наши лучшие речи, Гай Веррес, но присяжные не забудут ни единого слова из этой лавины улик! Я прямо тебе скажу, Гай Веррес: если бы я знал хоть десятую часть твоих преступлений, я никогда не согласился бы защищать тебя! По сравнению с тобой Муммий или Павел выглядят новичками! И что же ты сделал с такой кучей денег? Где они, во имя Юпитера? Как тебе удалось просадить их, если ты платил гроши за Купидона работы Праксителя, а большей частью не платил вообще? В свое время я защищал много откровенных негодяев, но ты завоевал все призы! Уезжай в добровольную ссылку, Гай Веррес!

Веррес и Метеллы слушали эту тираду, разинув рты.

Гортензий поднялся.

— Возьми, что можешь, с собой. И если ты хочешь моего совета, оставь те произведения искусства, которые ты награбил на Сицилии. Ты не сможешь унести больше, чем спер у Самосской Юноны. Сосредоточься на картинах и мелких вещах. И завтра же на рассвете вывези из Рима на корабле свои деньги, не держи их дома. — Гортензий направился к двери, прокладывая себе путь сквозь множество шедевров. — А я возьму себе сфинкса из слоновой кости работы Фидия. Где он?

— Что?! — вскрикнул Веррес. — Я тебе ничего не должен! Ты же меня не оправдал!

— Ты должен мне сфинкса из слоновой кости работы Фидия, — повторил Гортензий, — и благодари судьбу, что я не потребовал большего. Если больше ничего ценного я для тебя не сделал, то совет, который я сейчас тебе дал, стоит сфинкса. Моего сфинкса, Веррес! Живо!

Сфинкс был небольшой и уместился под мышкой, спрятанный в складках тоги. Изящное произведение, идеальное во всех деталях, от перьев на крыле до миниатюрных пучков меха между когтистыми пальцами.

— Неблагодарный! — прорычал Веррес.

Но будущий консул Метелл нахмурился.

— Он прав, Гай. Тебе нужно, самое позднее, завтра ночью оставить Рим. Цицерон опечатает это место, как только услышит, что ты выносишь вещи. И почему тебе понадобилось держать все здесь?

— Здесь не все, Квинт. Здесь только те вещи, которые я не могу не видеть ежедневно. Основная масса находится в моем доме в Кортоне, в Этрурии.

— Ты хочешь сказать, что есть еще? О боги, Гай, я знаю тебя много лет, но ты не перестаешь меня поражать! Неудивительно, что наша бедная сестра жалуется, что ты не обращаешь на нее внимания! Значит, это — единственное, чего ты не можешь не видеть каждый день? Я всегда думал, что ты сделал свой дом похожим на антикварную лавку в портике Маргарита, потому что ты не доверял даже своим рабам!

Веррес презрительно усмехнулся.

— Ваша сестра жалуется, да? И какое право она имеет жаловаться, когда Цезарь в течение нескольких месяцев смазывает ее cunnus? Она воображает, будто я дурак? Или настолько слеп, что вижу только бронзу Мирона? — Он встал. — Мне надо было сообщить Гортензию, куда ушла большая часть моих денег. Ты густо бы покраснел, не правда ли? Три Метелла — дорогие родственнички, а ты, Квинт, — самый дорогой из всех! Предметы искусства мне удалось сохранить, но кто сожрал доходы от продажи зерна, а? Теперь все, хватит! Я последую совету моего адвоката, укравшего сфинкса, и уеду в добровольную ссылку! Туда, где мое останется моим! Больше никаких денег для Цецилиев, включая и Метеллу Капрарию! Пусть Цезарь содержит ее так, к чему она привыкла. Желаю вам удачи — тянуть деньги из того человека! Не ждите, что я верну приданое вашей сестры. Я сегодня же развожусь с ней по причине ее прелюбодейной связи с Цезарем.

Результатом этой речи стал уход его разъяренных шуринов. После этого Веррес минуту постоял у стола, задумчиво проводя пальцем по гладкой окрашенной мраморной щеке Юноны работы Поликлита. Затем, пожав плечами, крикнул рабов. Как ему вынести расставание хоть с одной вещью из всего, что хранилось в этом доме? Только необходимость спасти свою шкуру и знание, что сохранить немногое лучше, чем потерять все, дало ему силы осмотреть со своим управляющим все дорогие ему вещи.

— Когда ты наймешь повозки, — и если ты проболтаешься кому-нибудь об этом, я тебя распну! — пусть они подъедут к заднему двору в полночь завтра. И лучше, если все будет упаковано правильно, слышишь меня?

* * *

Как и предсказывал Гортензий, Цицерон заставил Глабриона опечатать покинутый дом Гая Верреса наутро после его тайного отъезда и послал в его банк, чтобы арестовать вклад. Конечно, было уже поздно. Деньги были самым портативным товаром из всех сокровищ, не требующим ничего, кроме листа, который следует представить на другом конце путешествия.

— Глабрион составляет список членов комитета, который должен определить ущерб, но боюсь, сумма не будет огромной, — сказал Цицерон Гиерону из Лилибея. — Он забрал свои деньги. Но похоже, большую часть из того, что вывезено из сицилийских храмов, он бросил здесь. Он прихватил драгоценности и посуду, которые крал у отдельных хозяев. Но даже и того, что он не сумел утащить тайно, осталось очень много. Брошенные им рабы — бедняги, однако их ненависть к нему оказалась полезной: рабы говорят, что то, что собрано здесь, в его римском доме, — ничто по сравнению с тем, что он спрятал в своем поместье недалеко от Кортоны. Воображаю! Вот куда ринулись братья Метеллы. Но я позаимствовал тактику у моего друга Цезаря, который путешествует быстрее всех, кого я знаю. И я предсказываю, что наша экспедиция достигнет Кортоны первая. Так что мы можем найти там куда больше вещей, принадлежавших Сицилии.

— А куда уехал Гай Веррес? — полюбопытствовал Гиерон.

— Кажется, он направился в Массилию. Популярное место любителей искусств среди наших ссыльных, — ответил Цицерон.

— Ну что ж, мы очень довольны. Мы получаем обратно наше национальное наследие, — сказал Гиерон, сияя. — Спасибо тебе, Марк Туллий, спасибо!

— Думается, это я буду благодарить вас, — деликатно отозвался Цицерон, — то есть если вы будете так довольны моим ведением дела, что в будущем году выполните наше соглашение о зерне. Плебейские игры состоятся не раньше ноября, так что вашу цену не надо определять по урожаю этого года.

— Мы счастливы заплатить тебе, Марк Туллий, и я обещаю, что твоя раздача зерна народу Рима произведет впечатление!

— Итак, — позднее сказал Цицерон своему другу Аттику, — это редкое, рискованное для меня вторжение в область обвинения обернулось наградой, которая была мне очень нужна. Я куплю зерно по цене два сестерция за модий, а продам его за три сестерция. Лишний сестерций пойдет на оплату за транспортировку.

— Продай модий за четыре сестерция, — посоветовал Аттик, — и положи немного денег в свой кошелек. Ему следует немного пополнеть.

Цицерон был в ужасе:

— Я не могу этого сделать, Аттик! Цензоры скажут, что я обогатился незаконным образом, беря плату за юридические услуги.

Аттик вздохнул:

— Цицерон, Цицерон! Ты никогда не станешь богатым, и это будет целиком твоя вина. Хотя, наверное, правду говорят, что можно взять человека из Арпина, но никогда нельзя вынуть Арпин из человека. Ты мыслишь, как сельский житель!

— Я мыслю, как честный человек, — поправил его Цицерон, — и очень горжусь этим.

— Тем самым хочешь сказать, что я нечестный человек?

— Нет, нет! — раздраженно возразил Цицерон. — Ты — делец высокого класса, римлянин. Правила, применяемые к тебе, нельзя применить ко мне. Я не из Цецилиев, а ты — да!

Аттик сменил тему.

— Ты собираешься опубликовать ход суда над Верресом? — спросил он.

— Я думаю об этом. Да.

— Включая длинные речи второго слушания, которое так и не состоялось? Ты ведь предварительно составил свою речь?

— Да, я всегда за несколько месяцев до слушания пишу черновики. Но я внесу изменения в мою речь на втором слушании, внесу много того, что я обсуждал на первом слушании. Конечно, отредактирую.

— Естественно, — серьезно согласился Аттик.

— А почему ты спросил?

— Я подумываю о каком-нибудь приятном занятии для себя, Цицерон. Торговые сделки — это скучно, и люди, с которыми я общаюсь по делу, еще скучнее. Поэтому я открываю небольшой магазин с большим штатом переписчиков — в Аргилете, между Субурой и Римским Форумом. У Сосия будет с кем соревноваться, потому что я хочу стать издателем. И если ты не возражаешь, я бы хотел получить исключительное право на публикацию всех твоих будущих работ. А ты будешь иметь десятую часть того, что я получу с каждого проданного экземпляра.

Цицерон засмеялся.

— Восхитительно! Согласен, Аттик, договорились!

* * *

В апреле, вскоре после того как вновь избранные цензоры утвердили Мамерка принцепсом Сената, Помпей объявил, что будет проводить игры согласно обету провести их в случае своей победы на выборах. Начнутся они в секстилии и закончатся до Римских игр, которые должны начаться в четвертый день сентября. Всем было видно, с каким удовольствием он это объявляет, хотя удовольствие объяснялось не только играми. Помпею удалось устроить брак, который имел большое значение для человека из Пицена. Его вдовствующая сестра Помпея должна была выйти замуж не за кого-нибудь, а за племянника покойного диктатора, Публия Суллу. Да, Помпеи из северного Пицена высоко поднимались в римском мире! Его дед и отец вынуждены были довольствоваться Луцилиями, в то время как он сам породнился с Муциями, Лициниями и Корнелиями! Потрясающе!

Но Крассу было абсолютно все равно, кого сестра Помпея выбрала себе в мужья во второй раз. Ему не нравились эти победные игры.

— Говорю тебе, — сказал Красс Цезарю, — он намерен держать сельчан в Риме больше двух месяцев, и как раз в самую жаркую пору лета! Лавочники собираются выставлять на продажу его статуи по всему городу. А еще эти бабушки и дедушки, которые обычно пускают постояльцев на лето, чтобы заработать несколько лишних сестерциев!

— Это хорошо для Рима. И хорошо для денег.

— Да, но где во всем этом я? — взвизгнул Красс.

— Ты должен сам определить себе место.

— Скажи мне, как и когда? Аполлоновы игры длятся до ид квинктилия, потом три тура выборов с промежутками в пять дней — курульные, трибутные и плебейские. Пятнадцатого июля он намерен показать всем своего общественного коня. А после плебейских выборов будет океан времени для покупок — но недостаточно, чтобы поехать домой за город и вернуться обратно, — пока его победные игры начнутся в середине секстилия. Они будут длиться пятнадцать дней! Какое тщеславие! И после того как они закончатся, сразу же начнутся Римские игры! О боги, Цезарь, его публичные развлечения собираются держать в городе деревенских парней почти три месяца! И хоть раз упомянули мое имя? Нет! Я не существую!

Цезарь был абсолютно спокоен.

— У меня есть идея, — сказал он.

— Какая? Нарядить меня Поллуксом?

— А Помпея — Кастором? А что? Мне нравится. Но давай по-серьезному. Все, что ты сделаешь, мой дорогой Красс, должно стоить дороже, чем потратит на свои развлечения Помпей. Иначе что бы ты ни делал, тебе его не затмить. Ты готов потратить огромное состояние?

— Я готов заплатить любую сумму, чтобы после окончания консульской службы выглядеть лучше, чем Помпей! — фыркнул Красс. — В конце концов, я вот уже два года — самый богатый человек в Риме.

— Не обманывайся, — возразил Цезарь. — Ты сейчас говоришь о своем богатстве. Считаешь, что никто не имеет больше твоего. А наш Помпей — типичный сельский землевладелец, он никому не сообщает, какое у него состояние. А у него значительно больше денег, чем у тебя, Марк, я это гарантирую. Когда галльские земли официально вошли в состав Италии, цена их взлетела. Он владеет — владеет, а не арендует или сдает в аренду! — несколькими миллионами югеров лучшей земли в Италии, и не только в Умбрии и Пицене. Он наследовал всю эту потрясающую недвижимость, которой Луции владели на Тарентинском заливе. Он вернулся из Африки как раз вовремя, чтобы отхватить довольно приличный кусок на Тибре, на Вольтурне, на Лирисе, на Атерне. Ты — не самый богатый человек в Риме, Красс. Уверяю тебя, это Помпей — самый богатый.

Красс во все глаза смотрел на Цезаря.

— Невозможно!

— Ты же знаешь, что это правда. Просто если человек не кричит на весь мир, сколько у него денег, это еще не значит, что он бедный. Помпей в жизни никогда не был бедным — и никогда не будет. Когда он наделяет ветеранов своей землей, он выглядит очаровательным, но готов поспорить: то, что он действительно дает им, он дает во временное владение, а не в собственность. И за это каждый платит ему десятую часть того, что эта земля производит. Помпей — своего рода царь, Красс! Он не зря называет себя Магном, Великим. Его люди относятся к нему как к своему царю. А теперь, когда он — старший консул, он считает, что его царство выросло.

— У меня десять тысяч талантов! — резко сказал Красс.

— Для бухгалтера это двести пятьдесят миллионов сестерциев, — покачал головой Цезарь и улыбнулся. — Твой ежегодный доход достигает десяти процентов?

— Да, конечно.

— В таком случае готов ли ты забыть о доходе нынешнего года?

— Ты хочешь сказать, что я должен потратить тысячу талантов?

— Я именно это и хочу сказать.

Идея причинила боль… Было видно, что Красс старается справиться с этой болью.

— Да, если, сделав так, я смогу затмить Помпея. Не иначе.

— За день до ид секстилия, то есть за четыре дня до Помпеевых победных игр, состоится праздник в честь Геркулеса Непобедимого. Как ты помнишь, Сулла посвятил богу десятую часть своего состояния, устроив общественный пир на пять тысяч столов.

— Кто мог забыть тот день? Черная собака лакала кровь первой жертвы. Я никогда прежде не видел Суллу в таком ужасе. И после, кстати, тоже. Его венок из трав упал в пролитую кровь.

— Забудь ужасы, Марк, ибо я обещаю тебе, что нигде поблизости не будет черных собак, когда ты посвятишь десятую часть твоего состояния Геркулесу Непобедимому. Ты устроишь общественный пир на десять тысяч столов! — велел Цезарь. — Те, кто в другом случае могли бы предпочесть отдых на побережье, — они все останутся в Риме. Бесплатное угощение действует неотразимо на каждого.

— Десять тысяч столов? Если я каждый стол завалю пресноводным окунем, устрицами, угрями и кефалью, это не будет стоить мне более двухсот талантов, — сказал Красс, который знал цену всему. — И кроме того, полный желудок сегодня может заставить человека думать, что он больше никогда не будет голодным, но утром тот же человек снова захочет есть. Праздники закончатся через день, Цезарь. А также и память о них.

— Правильно. Однако, — мечтательно продолжал Цезарь, — кроме тех двухсот талантов остаются еще восемьсот, которые надо истратить. Давай допустим, что в Риме между секстилием и ноябрем находятся около трехсот тысяч граждан. Обычная раздача зерна обеспечивает каждого гражданина пятью модиями, то есть одним медимном пшеницы в месяц по цене в пятьдесят сестерциев. Дешево, но не настолько — по сравнению с настоящей ценой пшеницы, конечно. По крайней мере, казна имеет небольшой доход даже в неурожайные годы. Этот год, говорят, будет урожайным. И — твоя удача! — в прошлом году урожай тоже был неплохой. Потому что ты будешь покупать зерно из прошлогоднего урожая.

— Покупать? — потерянно переспросил Красс.

— Дай мне закончить. Пять модиев пшеницы на три месяца… Помножить на триста тысяч человек… Получаем четыре с половиной миллиона модиев. Если ты купишь сейчас, а не летом, думаю, ты мог бы набрать четыре с половиной миллиона модиев пшеницы по пять сестерциев за модий. Это будет двадцать два с половиной миллиона сестерциев — приблизительно восемьсот талантов. И вот куда, дорогой мой Марк, — победно закончил Цезарь, — пойдут остальные восемьсот талантов! Потому что, Марк Красс, ты будешь раздавать по пять модиев пшеницы в месяц в течение трех месяцев каждому римскому гражданину бесплатно. Не по дешевке, дорогой мой Марк. Бесплатно!

— Эффектная щедрость, — с серьезным видом сказал Красс.

— Согласен, эффектная. И у нее одно большое преимущество над каждым замыслом Помпея. Его развлечения закончатся за два месяца до первой раздачи бесплатного зерна. Если человеческая память коротка, тогда ты должен остаться последним на поле боя. Большая часть Рима будет есть бесплатный хлеб благодаря Марку Лицинию Крассу между месяцем, когда цены высокие, и тем временем, когда новый урожай снова их понизит. Ты будешь героем! И они будут всегда любить тебя!

— И они перестанут звать меня поджигателем, — ухмыльнулся Красс.

— Вот тебе и разница между твоим богатством и богатством Помпея, — отозвался Цезарь тоже с ухмылкой. — Деньги Помпея — не пепел в воздухе Рима. И действительно, пора тебе приукрасить твой общественный образ!

* * *

Поскольку Красс решил покупать пшеницу тайно и анонимно и не сказал ни слова о намерении посвятить десятую часть своего богатства Геркулесу Непобедимому в канун тринадцатого секстилия, Помпей был занят осуществлением собственных планов, совершенно не ведая об опасности оказаться на втором плане.

Он хотел, чтобы весь Рим — и вся Италия — знали: плохие времена кончились. А как лучше покончить с дурными воспоминаниями, если не устроить для всего города праздник? Консульство Гнея Помпея Магна будет жить в памяти народа как время процветания и освобождения от тревог. Нет больше войн, нет больше голода, нет больше внутреннего несогласия. И хотя элемент эгоизма слегка подпортил его благие намерения, они были достаточно искренними. Простые люди, которые не имели большого значения и поэтому не пострадали от проскрипций Суллы, в эти дни со смутной тоской говорили о тех временах, когда Сулла был диктатором. Но когда закончится консульство Гнея Помпея Магна, правление Суллы уже перестанет преобладать в их памяти.

В начале квинктилия Рим стал наполняться сельчанами, большинство из которых хотели снять помещение до середины сентября. Обычно в это время жители Рима уезжали на побережье, но на этот раз покинуло город не так много, даже среди римлян высших классов. Зная, что может увеличиться число преступлений и заболеваний, Помпей посвятил часть своих великолепных организаторских талантов уменьшению опасности. Он нанял бывших гладиаторов, чтобы они патрулировали по аллеям и уединенным улицам; заставил коллегию ликторов следить за стряпчими, занимавшимися сомнительными делами, и ловкачами, которые часто посещали Римский Форум и другие главные рыночные площади. Увеличил количество мест для плавания в Тригарии, наклеил на стены объявления с напоминанием о том, что пьют только чистую питьевую воду, а нужду необходимо справлять исключительно в общественных уборных; призвал сограждан мыть руки и избегать некачественной еды.

Не вполне уверенный в том, что эти сельчане хорошо осознают, насколько поразительным является то обстоятельство, что старший консул Рима был всадником, когда его выбирали (и не стал сенатором, пока не прошел инаугурации в первый день нового года), Помпей решил использовать парад общественных лошадей, чтобы обратить внимание на сей поразительный факт. Таким образом, его ручные цензоры Клодиан и Геллий возобновили transvectio, как назывался этот парад, который не проводился со времен Гая Гракха — и вплоть до консульства Гнея Помпея Магна, который хотел поразить публику своим конем.

Парад начался на рассвете ид квинктилия во Фламиниевом цирке на Марсовом поле, где тысяча восемьсот владельцев общественных лошадей принесли жертву Марсу Непобедимому, чей храм находился на территории цирка. После жертвоприношения всадники сели на своих коней и двинулись торжественной процессией, центурия за центурией, через ворота на овощном рынке, вдоль Велабра на викус Югария с южной стороны Капитолия и оттуда к Нижнему Форуму. Затем повернули к Верхнему Форуму, туда, где на специально воздвигнутой трибуне перед храмом Кастора и Поллукса восседали цензоры, которые должны были критически осмотреть всадника и лошадь. Каждый всадник, подъехав близко к трибуне, должен был спешиться и подвести своего коня к цензорам, которые тщательно осматривали его самого и животное. Если один из двоих не отвечали древним стандартам всаднического сословия, цензоры могли отобрать у всадника его общественную лошадь и исключить его из состава восемнадцати центурий. В прошлом такие случаи бывали. Катон Цензор славился строгостью подобного инспектирования.

Таким новым выглядел этот парад, что почти весь Рим попытался втиснуться в Форум, чтобы посмотреть на него, но большинству пришлось довольствоваться тем, что увидят парад, когда он будет проходить между Фламиниевым цирком и Форумом. Все вокруг было полно народу: крыши, цоколи, портики, ступени, холмы, обрывы, деревья. Продавцы продуктов, вееров, зонтиков от солнца и напитков пробирались сквозь толпы самым бесцеремонным образом, выкрикивая названия своих товаров, больно ударяя по головам углами своих открытых ящиков, повешенных на шею, и возвращая любое оскорбление. Каждого продавца сопровождал раб, чтобы пополнять ящик и не давать кому-нибудь из толпы с липкими пальцами стянуть товар или выручку. Малолетних детей выставляли вперед, чтобы они писали на тех, кто внизу, младенцы орали, дети постарше шныряли в толпе. Соус капал на туники, сладкие кремы склеивали волосы. Возникали драки, слишком чувствительные господа теряли сознание. Некоторых рвало. И все кругом ели, ели, не переставая. Типичный римский праздник.

Всадники ехали центуриями. Всего было восемнадцать центурий. Перед каждой несли древнюю эмблему — изображение волка, медведя, мышь, птицу, льва и так далее. Из-за узости некоторых частей пути они могли передвигаться лишь по четверо в ряд, что означало, что каждая центурия состояла из двадцати четырех рядов, и вся процессия растянулась почти на милю. Каждый всадник облачился в свои доспехи. Некоторые были невероятно древними и поэтому выглядели эксцентрично. Другие (например, доспехи Помпея, чья семья сама ввела себя в состав восемнадцати центурий и не имела древних доспехов, в которых можно сойти за этрусков или латинян) блестели золотом и серебром. Но ничто не могло соперничать с общественными лошадьми. Каждый конь был великолепным экземпляром из Розеи, в основном белые или серые в яблоках. Они были ярко украшены медальонами и всякими вообразимыми безделушками, с орнаментированными седлами и уздечками из крашеной кожи. Сказочные попоны, яркие цвета. Несколько лошадей умели ходить величественно, высоко поднимая ноги. У других гривы и хвосты были убраны в косички с вплетенными золотыми и серебряными нитями.

Поставлен весь этот спектакль был чрезвычайно роскошно — и все для того, чтобы мог покрасоваться Помпей. Проверить каждого всадника, как бы быстро ни работали цензоры, было невозможно. Парад в таком случае занял бы тридцать часов. Но центурия Помпея шествовала одной из первых, так что цензоры торжественно провели весь ритуал задавания вопросов каждому из трехсот всадников по очереди: имя, триба, имя отца, отслужил ли всадник десять кампаний или шесть лет, после чего одобрялось его финансовое положение (предварительно проверенное) — и всадник уводил своего коня снова в безвестность.

Когда спешился первый ряд четвертой центурии, Помпей оказался первым. Стараниями агентов Помпея, находящихся в толпе зрителей, на Форуме мгновенно наступила тишина. Золотые доспехи Помпея сверкали на солнце, пурпур его консульского звания спадал с плеч. Он вывел вперед своего крупного белого коня в попоне из алой кожи, с золотыми фалерами. На нем самом было множество медных украшений и медальонов. Алый плюмаж в его греческом шлеме — мерцающая масса крашеных перьев белой цапли.

— Имя? — спросил Клодиан, старший цензор.

— Гней Помпей Магн! — громко рявкнул Помпей.

— Триба?

— Клустумина!

— Отец?

— Гней Помпей Страбон, консул!

— Служил ли ты в десяти кампаниях или в течение шести лет?

— Да! — что есть силы заорал Помпей. — Две кампании в Италийской войне, в одной я защищал Рим при осаде города, две с Луцием Корнелием Суллой в Италии, одна на Сицилии, одна в Африке, одна в Нумидии, одна при защите Рима от Лепида и Брута, шесть в Испании и одна при ликвидации Спартака! Всего шестнадцать кампаний, и каждую, за исключением той, где у меня был статус кадета, я проводил, будучи командующим армией!

Толпа взревела, зааплодировала, затопала, замахала руками. Волна за волной приветственные крики заглушали цензоров и остальных участников парада. Лошади рванулись вперед, и несколько всадников упали на булыжники.

Когда шум наконец стих — а на это ушло некоторое время, потому что Помпей вышел на середину открытого пространства перед храмом Кастора, ведя коня за уздечку, и медленно пошел по кругу, аплодируя толпе, — цензоры свернули свои записи и стали царственно кивать головами, пока остальные шестнадцать центурий рысью шли за Помпеем.

— Великолепное зрелище! — прорычал Красс, чей общественный конь был собственностью его старшего сына Публия, которому исполнилось уже двадцать лет.

Он и Цезарь наблюдали парад с лоджии дома Красса, первоначально принадлежавшего Марку Ливию Друзу. С лоджии открывался великолепный вид на Нижний Форум.

— Какой фарс!

— Но блестяще поставленный, Красс, блестяще поставленный. Ты должен дать Помпею высшую оценку за изобретательность и за работу с толпой. Его игры должны быть еще лучше.

— Шестнадцать кампаний! И всеми, кроме одной со статусом кадета, он командовал сам! О да, командовал! В течение одного базарного интервала после смерти его отца при осаде Рима, когда он ничего не делал, только готовил армию папаши к возвращению в Пицен. В Италии главнокомандующим был Сулла. И Метелл Пий в Испании тоже был его начальником. В кампании против Лепида и Брута командовал Катул. А что ты скажешь о его последнем заявлении, что якобы он добил Спартака? О боги, Цезарь, если мы будем так вольно описывать наши карьеры, как он, то мы все — великие полководцы!

— Успокой себя тем, что Катул и Метелл Пий, вероятно, сейчас говорят сейчас то же самое, — проговорил Цезарь, тоже задетый. — Этот человек — дурно воспитанный выскочка из италийского болота.

— Надеюсь, мой план с бесплатным зерном сработает!

— Сработает, Марк Красс. Обещаю.

* * *

Ликующий Помпей вернулся в свой дом на Каринах, но такое настроение не продлилось долго. На следующее утро глашатаи Красса объявили новость: в праздник, посвященный Геркулесу Непобедимому, Марк Лициний Красс, консул, пожертвует богу десятую часть всего, что имеет. Предстоит общественный пир на десять тысяч столов, а большая часть пожертвования будет потрачена на раздачу каждому римскому гражданину в Риме пяти модиев бесплатной пшеницы в течение сентября, октября и ноября.

— Как он посмел! — ахнул Помпей, обращаясь к Филиппу, который пришел к нему похвалить за организацию парада и посмотреть, как Великий Человек проглотит тактический ход Красса.

— Это очень умно, — извиняющимся тоном ответил Филипп, — особенно потому, что римляне сумеют очень быстро подсчитать, что сколько стоит. Игры — слишком малопонятны. А еда — она понятна всем. Они знают цену всему, от пресноводного окуня до соленой кильки. Даже когда они не могут позволить себе купить соленую кильку, они спрашивают, сколько она стоит на рынке. Человеческое любопытство. Они все знают, сколько Красс заплатил за пшеницу, не говоря уже, сколько модиев ему пришлось купить. Мы все оглохнем от щелканья счетов.

— Ты пытаешься сказать вот что: они сделают вывод, что Красс истратил на них больше, чем я! — воскликнул Помпей, и в его голубых глазах мелькнуло что-то красное.

— Боюсь, что так.

— Тогда я должен велеть моим агентам, чтобы они всем сообщали, во что мне обошлись игры. — Помпей посмотрел на Филиппа из-под полуопущенных век. — Сколько выложит Красс? Имеешь представление?

— Тысячу талантов или около этого.

— Красс? Тысячу талантов?

— Запросто.

— Он же скряга!

— Но не в этом году, Магн. Твоя щедрость и искусство организации публичных зрелищ, очевидно, заставили нашего большого быка боднуть обоими рогами.

— Что же я могу сделать?

— Очень мало, разве что устроить потрясающие игры.

— Ты что-то не договариваешь, Филипп.

Жирные щеки задрожали, в темных глазах появился блеск. Затем сенатор вздохнул, пожал плечами.

— Ну хорошо. Лучше, если ты узнаешь об этом от меня, чем от одного из твоих врагов. Это бесплатное зерно выведет Красса вперед.

— Что ты хочешь сказать? Только потому, что он наполнит пустые желудки? В этом году в Риме никто не голодает!

— Он будет раздавать по пять модиев зерна каждому гражданину Рима в течение сентября, октября и ноября. Сосчитай! Это два фунтовых хлеба в день в течение девяноста дней. И большая часть этих девяноста дней падает на период, когда все твои развлечения давно закончатся. Все уже забудут и тебя, и то, что ты сделал. В то время как до конца ноября каждый рот в Риме, который будет откусывать кусок от бесплатного хлеба, вознесет хвалу Марку Лицинию Крассу. Он не сможет проиграть, Магн! — закончил Филипп.

Прошло уже много времени, когда Помпей последний раз демонстрировал вспышку гнева. Но то, что наблюдал Луций Марций Филипп, был истинный шедевр.

Он рвал на себе волосы, царапал до крови щеки и шею, тело его покрылось синяками в тех местах, которыми он бился о пол и стены. Слезы текли ручьями. Он буквально крошил мебель и предметы искусства. Его вопли грозили сорвать крышу. Муция Терция, прибежавшая на крики посмотреть, что случилось, взглянула и тут же скрылась. Но Филипп сидел, с восхищением наблюдая все это, пока не прибыл Варрон.

— О Юпитер! — прошептал Варрон.

— Поразительно, правда? — заметил Филипп. — Сейчас-то он уже немного успокоился. Ты должен был видеть его несколько минут назад. Кошмар.

— Я видел такое прежде, — сказал Варрон, обходя фигуру, распростертую на черно-белых мраморных плитах пола, чтобы присоединиться к Филиппу на его ложе. — Конечно, это все известия о Крассе.

— Да. И когда же ты наблюдал его в таком состоянии?

— Когда он не мог провести своих слонов через триумфальные ворота, — ответил Варрон очень тихо, чтобы лежащий на спине Помпей не мог слышать. Он никогда не знал, сколько было притворства в таких вспышках Помпея, а сколько настоящей муки, которая полностью заглушала для него все происходящее вокруг. — И еще, когда Карринат прорвался сквозь его осаду у Сполетия. Он не выносит, когда что-то расстраивает его планы.

— Бык боднул обоими рогами, — меланхолично заметил Филипп.

— У этого быка, — резко сказал Варрон, — сейчас три рога, и третий — так говорят женщины! — самый большой.

— А-а! Тогда у него есть имя.

— Гай Юлий Цезарь.

Помпей мгновенно сел, одежда разорвана, голова и лицо кровоточат.

— Я все слышал! При чем тут Цезарь?

— Он продумал кампанию Красса. Это его идея — как завоевать огромную популярность, — объяснил Варрон.

— Кто тебе сообщил? — Помпей легко поднялся и принял предложенный Филиппом носовой платок.

— Паликан.

— Он знает. Он был одним из ручных трибунов Цезаря, — добавил Филипп и поморщился, когда Помпей громко высморкался.

— Цезарь в большой дружбе с Крассом, — объявил Помпей голосом, приглушенным носовым платком. Высморкавшись, он бросил платок отпрянувшему Филиппу. — В прошлом году он вел все переговоры от имени Красса. И предложил, чтобы мы восстановили права плебейского трибуната.

При этом он метнул грозный взгляд на Филиппа, который этого не предлагал.

— Я очень высоко ценю способности Цезаря, — молвил Варрон.

— Красс тоже высоко их ценит, как и я. — Помпей все еще был раздражен. — Ну, по крайней мере, я знаю, кому служит Цезарь!

— Цезарь служит Цезарю, — сказал Филипп. — И ты никогда не должен забывать об этом. Но если ты умный человек, Магн, ты будешь держать Цезаря на поводу, несмотря на его дружбу с Крассом. Цезарь тебе может понадобиться, особенно после моей смерти, а это уже близко. Я слишком толст, чтобы дожить до семидесяти. Даже Лукулл опасается Цезаря! Сейчас надо что-то делать. Мне на ум приходит только еще один человек, которого боялся Лукулл. Сулла. Посмотри повнимательнее на Цезаря. Это еще один Сулла!

— Если ты говоришь, что я должен держать Цезаря на поводу, я так и сделаю, — загадочно произнес Помпей. — Но пройдет много времени, пока я забуду, что он испортил год моего консульства!

* * *

Между концом Помпеевых победных игр (которые прошли с большим успехом, главным образом благодаря тому, что вкусы Помпея относительно театра и цирка были вкусами простого человека) и началом Римских игр были сентябрьские календы. А в сентябрьские календы Сенат всегда созывал собрание. Эта сессия традиционно была очень важной. Луций Аврелий Котта огласил результаты своей работы.

— Почтенные отцы, я выполнил работу, которую вы поручили мне в начале этого года, — заговорил Луций Котта с курульного возвышения. — И надеюсь, что вы ее одобрите. Прежде чем обратиться к деталям, я кратко изложу то, что я намерен просить вас рекомендовать как закон.

В руках у него не было никаких записей. И у секретаря городского претора, казалось, тоже их не было. Поскольку день выдался очень жаркий (стояла середина лета), Палата облегченно вздохнула. Он не собирается сильно затягивать собрание. Да он и не любил этого. Из троих Коттов Луций был младшим и самый умным.

— Откровенно говоря, мои коллеги-сенаторы, — начал Луций Котта своим ясным, громким голосом, — ознакомившись с протоколами заседаний судов, я не был в восторге от исполнения обязанностей присяжных заседателей ни сенаторами, ни всадниками. Когда жюри состоит целиком из сенаторов, оно всегда на стороне подсудимых-сенаторов. А когда жюри состоит из всадников, владеющих общественным конем, оно, естественно, на стороне всаднического сословия. Оба состава жюри подвержены взяточничеству. Предлагаю определять состав жюри более справедливо, чем это делалось раньше. Гай Гракх отобрал у Сената право входит в жюри и передал это право восемнадцати центуриям первого класса, которые имеют общественную лошадь и чей ценз — не менее четырехсот тысяч сестерциев годового дохода. Но Гай Гракх этим и ограничился. Теперь, с небольшими исключениями, получилось так, что каждый сенатор происходит из семьи, входящей в первые ряды восемнадцати центурий первого класса. Поэтому я предлагаю тройной состав каждого жюри. Треть — сенаторы, треть — всадники, владеющие общественной лошадью, и треть — tribuni aerarii — простые всадники, которые составляют основную массу первого класса и имеют ценз не менее трехсот тысяч сестерциев годового дохода.

Поднялся ропот, но ропот мирный. На лицах, повернувшихся к Луцию Котте, как цветы к солнцу, было написано удивление. Палата размышляла. Луций Котта говорил все убедительнее.

— Мне кажется, что мы, сенаторы, стали сентиментальнее за годы, минувшие от Гая Гракха до диктаторства Луция Корнелия Суллы. Мы с сожалением вспоминали привилегию быть присяжными, забывая о реальных обязанностях жюри. Нас было триста против ста пятидесяти рыцарей с общественной лошадью. Затем Сулла вернул нам нашу любимую обязанность быть присяжными. И хотя он увеличил состав Сената, чтобы справиться с этой проблемой, мы вскоре оказались перед фактом, что все мы, живущие в Риме, постоянно заняты то в одном, то в другом жюри. Потому что постоянные суды многое добавили к обязанностям присяжных. Судебных процессов было значительно меньше, когда большая часть их должна была осуществляться народным собранием индивидуально. Думаю, Сулла рассуждал так: меньший состав каждого жюри и больший состав самого Сената облегчат обязанности присяжных. Но он недооценил проблему. Я приступил к исследованию, убежденный только в одном; что Сенат, даже в своем увеличенном составе, недостаточно многочислен, чтобы обеспечить жюри для каждого суда. И все же, почтенные отцы, я не хотел бы возвращать суды всадникам восемнадцати первых центурий. Я чувствовал, что это было бы двойным предательством — по отношению к моему собственному сенаторскому классу и по отношению к отличной системе правосудия, которую дал нам Сулла своими постоянными судами.

Теперь все слушали, восхищенные: во всем, что говорил Луций Котта, был определенный здравый смысл!

— Сначала я думал разделить состав жюри поровну между Сенатом и восемнадцатью старшими центуриями. Каждое жюри будет состоять на пятьдесят процентов из сенаторов и на пятьдесят процентов из всадников. Однако несколько расчетов показали мне, что бремя ответственности для сенаторов все же слишком тяжело.

Лицо Луция Котты было очень серьезным, глаза сияли. Вытянув вперед руки, он продолжал, слегка понизив голос:

— Если человек пришел, чтобы составить свое мнение о коллеге, каким бы статусом тот ни обладал, он должен прийти на слушание свежим, активным, заинтересованным. Но это невозможно, когда данный человек входит в состав сразу нескольких жюри. Он измучен, он становится скептиком, он уже не заинтересован ни в чем — и гораздо более склонен к взяточничеству. Ибо какую другую компенсацию, спрашивает он себя, может он получить, кроме взятки? Ведь государство не платит своим присяжным. Поэтому государство не должно иметь права отбирать у человека огромное количество личного времени.

Последовали кивки и одобрительный ропот. Палате очень нравилось, к чему клонит Луций Котта.

— Я знаю, что многие из вас думают точно так же. Что обязанность быть членом жюри должна быть распределена между большим количеством людей. Я знаю, естественно, что совсем недавно состав присяжных был поделен между двумя сословиями. Но, как я уже сказал, ни одно из решений, которые приходили нам на ум до сих пор, не было принято. Если мы имеем тысячу восемьсот всадников минус члены Сената в восемнадцати старших центуриях, тогда доля всадников остается довольно большой и один всадник может, вероятно, за один год присутствовать только в одном жюри.

Луций Котта помолчал, довольный тем, что видит. Он продолжал быстрее:

— Человек первого класса, дорогие мои коллеги-сенаторы, — именно то, что нам нужно. Человек первого класса. Известный человек, состоятельный, с доходом не менее трехсот тысяч сестерциев в год. И все же, поскольку Рим — древний город, некоторые вещи либо не изменились вовсе, либо продолжают функционировать, но с лишними людьми или добавленными функциями. Как, например, первый класс. В самом начале у нас было восемнадцать старших центурий. Мы упорно сохраняли эти восемнадцать центурий по сто человек в каждой. Когда в результате роста первого класса мы получили еще семьдесят три дополнительных центурии, мы решили расширить первый класс другим способом — не прибавляя число центурий, а увеличивая количество человек в каждой центурии свыше первоначальной сотни. Итак, мы получили тысячу восемьсот человек в восемнадцати первоначальных центуриях и много тысяч человек в семидесяти трех других. Так почему бы, спросил я себя, не предложить выполнять общественные обязанности этим тысячам людей первого класса, которые по социальному положению и по происхождению не могут принадлежать к восемнадцати центуриям, владеющим общественной лошадью? Если бы эти, более молодые люди составляли треть каждого жюри, груз обязанностей для одного человека сделался бы значительного легче. Но большим стимулом для младших всадников будет их название — tribuni aerarii. Вообразите, если вам потребуется жюри, скажем, из пятидесяти одного присяжного: семнадцать сенаторов, семнадцать рыцарей с общественной лошадью и семнадцать tribuni aerarii. Семнадцать сенаторов имеют опыт, знают законы и давно знакомы с обязанностями жюри. Семнадцать всадников с общественной лошадью происходят из известных семей и богаты. А семнадцать tribuni aerarii обладают свежестью, новым и совершенно другим опытом, членством в первом классе римских граждан и, по крайней мере, значительным состоянием.

Луций Котта вновь протянул руки вперед. Правая опустилась вниз, левой он показал на бронзовые двери Палаты.

— Вот мое решение, почтенные отцы! Тройственный состав жюри с равным членством от трех структур первого класса. Если вы дадите мне senatus consultum, я сформулирую мое предложение, как полагается, и представлю его Трибутному собранию.

У Помпея были фасции на сентябрь. Он сидел в своем курульном кресле на переднем краю возвышения. Возле него стояло пустое кресло Красса.

— Что скажет избранный старший консул? — спросил Помпей, как положено, Квинта Гортензия.

— Избранный старший консул хвалит Луция Котту за великолепно проделанную работу, — ответил Гортензий. — Как курульный магистрат и как судебный адвокат, я аплодирую этому в высшей степени разумному решению злободневной проблемы.

— Избранный младший консул? — спросил Помпей.

— Я согласен с моим старшим коллегой, — ответил Метелл, у которого не было причины противиться предложению теперь, когда дело Гая Верреса ушло в прошлое, а сам Веррес исчез.

Опрос продолжался. Никто не мог найти изъяна. Были некоторые, конечно, кто хотел к чему-нибудь придраться. Но всякий раз, думая о том, чем для них могут обернуться эти возможные изъяны, они вздрагивали и молчали.

* * *

— Это действительно великолепно, — сказал Цицерон Цезарю, когда, выходя из Палаты, они оказались рядом. — Мы с тобой оба любим работать с честными присяжными. Каким ловким оказался Луций Котта! Взяточнику придется покупать две части жюри, чтобы обеспечить себе нужный вердикт, — что значительно дороже, чем покупать всего лишь половину! И то, что примет одна часть, две других захотят отклонить. Я предсказываю, мой дорогой Цезарь, что взяточничество в жюри хотя и не исчезнет полностью, но значительно уменьшится. Tribuni aerarii будут считать делом чести вести себя порядочно и оправдывать свое членство среди присяжных. Да, действительно, Луций Котта решил очень умно!

Цезарю было очень приятно сообщить об этом своему дяде за обедом в своем собственном триклинии. Не было ни Аврелии, ни Цинниллы. Циннилла была на четвертом месяце беременности, ее постоянно тошнило, а Аврелия присматривала за маленькой Юлией, которая тоже не совсем хорошо себя чувствовала. Так что мужчины обедали одни, чему были даже рады.

— Признаюсь, я думал о взяточничестве, — сказал Луций Котта, улыбаясь. — Но не мог же я говорить открыто об этом, если хотел, чтобы мое предложение одобрили.

— Правда. Тем не менее об этом подумали многие, а что касается Цицерона и меня, мы находим это громадным достижением. С другой стороны, Гортензий мог в душе сожалеть об этом. Если не говорить о взяточничестве, лучшее в твоем решении то, что оно сохраняет постоянные суды Суллы, которые я считаю величайшим прогрессом в римском правосудии со времен установления слушаний и жюри.

— Очень хорошая похвала, Цезарь! — Луций Котта на мгновение оживился, затем поставил бокал с вином на стол и нахмурился. — Цезарь, тебе доверяет Марк Красс. Поэтому, может быть, ты развеешь мои опасения. Во многих отношениях этот год был спокойным — ни одной войны, которую бы мы не выиграли, казна уже не испытывает того стресса, от которого она страдала многие годы. Проведена перепись всех римских граждан в Италии. Хороший урожай в Италии и провинциях. Между старым и новым в правлении установилось что-то вроде приемлемого равновесия. Если отбросить неконституционность консульства Магна, то этот год и правда был хорошим. Когда я шел сюда по Субуре, у меня возникло такое ощущение, что обычный римский народ — счастливей, чем был, по крайней мере, поколение назад. Я имею в виду тот сорт людей, которые редко голосуют и считают бесплатное зерно Красса искренней помощью, предназначенной немного увеличить их доходы. Согласен, они — не те, кто страдает, когда летят головы и льется кровь на Форуме, но настроение, которое порождают такие вещи, овладевает и ими, хотя их собственные головы остаются вне опасности.

Помолчав, Луций Котта отпил вина.

— Думаю, я знаю, что ты собираешься сказать, дядя, но все равно говори, — сказал Цезарь.

— Это лето было замечательным, особенно для низших классов. Множество развлечений, еды достаточно, чтобы поесть досыта, да еще домой захватить в мешках и накормить всю семью. Львиная травля в цирке, ученые слоны, гонки на колесницах, все фарсы и мимы, известные римской сцене, — и бесплатная пшеница! Парад общественных коней. Выборы, впервые проведенные вовремя. Даже сенсационное слушание, после которого негодяй получил по заслугам, а Гортензий — пощечину. Очищенные участки для плавания в Тригарии. Меньше заболеваний, чем все ожидали, и никакого летнего паралича в Риме. Преступлений и жульничества не было! — Луций Котта улыбнулся. — И основная заслуга в этом принадлежит консулам. Чувства народа к ним и романтичны, и капризны. Ты и я, конечно, знаем лучше. Хотя нельзя отрицать, что они были отличными консулами, но они заботились только о спасении своей шеи, а остальное их не интересовало. И все же — и все же! — ходят упорные слухи, Цезарь. Слухи, что не все так мирно между Помпеем и Крассом. Что они не разговаривают друг с другом. Что когда один должен присутствовать где-то, другой отсутствует. И меня это беспокоит, потому что, я считаю, слухи обоснованы. Мы, люди высшего класса, должны дать простому народу хоть один очень короткий хороший год.

— Да, слухи достоверны, — серьезно подтвердил Цезарь.

— Почему?

— Главным образом потому, что Марк Красс переплюнул Помпея, а Помпей не выносит, когда кто-то превосходит его. Он думал, что между фарсом с общественными лошадьми и его играми, проведенными по обету, он будет всеобщим героем. Затем Красс обеспечил народ на три месяца бесплатным хлебом. И продемонстрировал Помпею, что тот — не единственный человек в Риме с огромным состоянием. Так что Помпей отплатил тем, что вычеркнул Красса из своей жизни — как консула и как человека. Он должен был, например, сказать Крассу, что сегодня состоится собрание Сената. Да, все знают, что в сентябрьские календы в Сенате всегда собрание, но его созывает старший консул. Именно он должен об этом известить своих подчиненных.

— Он известил меня, — сказал Луций Котта.

— Он известил всех, кроме Красса. А Красс понял это как прямое оскорбление. Поэтому не пришел. Я пытался его урезонить, но он отказался уступить.

— Черт возьми! — вскрикнул Луций Котта, с отвращением откидываясь на ложе. — Эта пара разрушила то, что должно было сделать нынешний год лучшим из тысячи!

— Нет, они ничего не разрушат. Я им не позволю. Но если мне и удастся восстановить мир между консулами, то это ненадолго. Так что я подожду до конца года, дядя, и возьму в помощь несколько Коттов. В конце года мы заставим их публично помириться, что вызовет у всех слезу. Таким образом, в последний день года мы получим exeunt omnes, и все будут радостно орать во все горло. Плавт гордился бы такой концовкой.

— Ты знаешь, — сказал Луций Котта задумчиво, выпрямляясь на ложе, — когда ты был мальчиком, Цезарь, в моем каталоге мужчин ты, как назвал бы Архимед, был движущей силой. Знаешь: «Дайте мне точку опоры — и я переверну мир!» Так я представлял себе тебя, и это одна из главных причин, по которой я огорчился, когда тебя сделали фламином Юпитера. Но когда тебе удалось избавиться от этого, я вернул тебя на то место, которое ты занимал в моем каталоге мужчин. Но все вышло не так, как я думал. Для такого молодого человека ты слишком хорошо известен на многих уровнях — от Сената до Субуры. Но не как движущая сила. Больше как таинственный распорядитель какого-нибудь царского двора на Востоке. Ты являешься душой событий, но позволяешь другим пожинать славу. — Котта покачал головой. — Мне это кажется странным!

Цезарь слушал, сжав губы; на его щеках обычно цвета слоновой кости горел румянец.

— Ты правильно выбрал для меня место в своем каталоге, дядя, — отозвался он. — Но думаю, что мой фламинат был лучшим из всего, что могло случиться со мной, при условии, что я сумел от него избавиться. Он научил меня быть и проницательным, и могущественным, он научил меня прятать мой свет, когда для него остается опасность погаснуть при демонстрации. Я теперь знаю, что время — более ценный союзник, чем деньги или наставник. Фламинат научил меня терпению, которого, по мнению моей матери, у меня никогда не было. Ничто не пропадает даром! Лукулл показал мне, что я могу продолжать учиться, развивая идеи и запуская их в жизнь через других людей. Я отступаю в тень и смотрю, что получается. Успокойся, Луций Котта. Мое время выступить вперед в качестве величайшей движущей силы еще придет. В свое время я даже стану консулом. Но это будет лишь началом для меня.

* * *

Ноябрь был суровым месяцем, даже несмотря на то, что погода оставалась приятной, как в мае, когда сезон и календарь совпадают. Тетя Юлия вдруг заболела, и врачи, даже Луций Тукций, не могли поставить диагноз. Это был синдром потери — веса, духа, энергии, интереса.

— Я думаю, она устала, Цезарь, — сказала Аврелия.

— Но не устала же она жить! — воскликнул Цезарь, которому было невыносимо думать, что в окружающем его мире не будет тети Юлии.

— О да, — сказала Аврелия. — Это — больше всего.

— У нее есть так много, ради чего стоит жить!

— Нет. Ее муж и сын умерли. Поэтому ей незачем жить. Я уже говорила тебе об этом. — И — чудо из чудес! — красивые фиолетовые глаза Аврелии наполнились слезами! — Я почти понимаю ее. Мой муж умер. Если бы ты умер, Цезарь, это был бы и мой конец.

— Конечно, это было бы горем, но не концом, мама, — возразил Цезарь, не в состоянии поверить, что он так много значит для матери. — У тебя есть внуки, у тебя — две дочери.

— Это правда. У Юлии этого нет. — Слезы уже высохли. — Но вся жизнь женщины — в ее мужчинах, Цезарь, а не в женщинах, которых она родила, и не в детях, которых родили они. Ни одна женщина не оценивает свою судьбу правильно. А судьба эта неблагодарна и неясна. Мужчины управляют миром, мужчины, а не женщины. Но умная женщина проживает свою жизнь через своих мужчин.

Цезарь почувствовал в ней слабость и ударил:

— Мама, что значил для тебя Сулла?

И, ослабевшая, она ответила:

— Он для меня был стимулом, интересом. Он ценил меня так, как никогда не ценил меня твой отец. Хотя я не хотела бы стать женой Суллы. Или его любовницей. Твой отец — мой единственный мужчина. А Сулла был моей мечтой. Не из-за его величия, а из-за страданий. У него не было друзей среди равных ему. Только один греческий актер, который последовал за ним после его отставки, и я, женщина. — Слабость ушла. Аврелия оживилась. — Но хватит об этом! Проводи меня к Юлии.

Юлия теперь превратилась в тень себя прежней, но немного воодушевилась, увидев Цезаря. И Цезарь лучше понял то, что говорила ему мать: умная женщина живет через своих мужчин. «Неужели так может быть? — думал он. — Неужели женщинам больше ничего не нужно?» Но потом он представил себе Римский Форум и Палату, где половину составляют женщины, и содрогнулся. Женщины существуют для удовольствия, для приватной компании, для услуг и пользы. Очень плохо, если они захотят большего!

— Расскажи мне, что говорят на Форуме, — попросила Юлия, держа руку Цезаря в своей.

Ее рука, заметил он, все более и более напоминала птичью лапку. Его ноздри, привыкшие к изысканному аромату, который она всегда распространяла вокруг себя, уловили что-то кислое, какой-то запах, которого не могли скрыть духи. И это был не возраст. Вдруг всплыло слово «смерть». Цезарь отогнал его и заставил себя улыбнуться.

— Я могу рассказать тебе что-нибудь о Форуме или о базилике, — весело сказал он.

— О базилике? Какой?

— О первой базилике, базилике Порции, которую Катон Цензор построил сто лет назад. Как ты знаешь, на первом этаже там заседает коллегия плебейских трибунов. Возможно, потому, что плебейские трибуны радуются возвращению своих полномочий, но состав трибуната нынешнего года решил улучшить помещение. Как раз в его середине стоит огромная колонна, которая мешает им проводить собрания в большем составе — там умещается только десять человек. Поэтому Плавтий, глава коллегии, решил отделаться от столба. Он позвал самых лучших архитекторов и спросил их, есть ли какая-нибудь возможность избавиться от колонны. После многочисленных промеров и расчетов он получил ответ: да, колонну можно убрать, и здание не пострадает.

Юлия лежала на ложе, Цезарь присел на край. Ее большие серые глаза, провалившиеся в синие глазницы, в упор смотрели ему в лицо. Она улыбалась, искренне интересуясь рассказом.

— Не могу представить, что будет дальше, — сказала она, сжав его руку.

— Плебейские трибуны тоже не могли! Строители внесли свои леса, надежно подперли потолок, архитекторы простучали колонну, исследовали ее и все приготовили, чтобы разобрать. И тут вошел молодой человек лет двадцати трех и объявил, что он запрещает сносить столб! «Кто ты?» — спросил его Плавтий. «Я — Марк Порций Катон, правнук Катона Цензора, который построил эту базилику», — ответил молодой человек. «Ну и славно, — сказал Плавтий, — а теперь уйди, а то столб упадет на тебя и раздавит». Но он не двинулся с места, и что бы они ни делали, что бы ни говорили, он стоял на своем. Он разбил лагерь возле этой колонны и горячо убеждал всех присутствующих, что ее сносить нельзя. Он все говорил, говорил, говорил, и таким голосом, рассказывал Плавтий — и я согласен с ним, потому что сам слышал, — который мог расколоть даже бронзовую статую.

Как и Юлия, Аврелия теперь тоже заинтересовалась.

— Какая чепуха! — фыркнула она. — Надеюсь, они не послушали его!

— Они пытались наложить вето. Но он отказался смириться с вето. Он был полноправным членом плебса, а его прадед построил эту базилику. И они будут ломать ее только через его труп. Следует отдать ему должное — он стойко держался. Его доводы бесконечны, но главным был тот, что базилику Порции построил его прадед по определенному проекту, и этот проект священ и почитаем, он — часть mos maiorum.

Юлия засмеялась:

— И кто же победил?

— Конечно, молодой Катон! Плебейские трибуны больше не могли выносить этого голоса.

— И они не попытались применить силу? Не могли скинуть его с Тарпейской скалы? — возмутилась Аврелия.

— Думаю, им этого хотелось. Но дело в том, что к тому времени, как они уже были доведены до того, чтобы применить силу, в городе стало известно о происходящем. И чтобы посмотреть на это противостояние, народу набежало столько, что Плавтий почувствовал: в глазах людей этот спор принесет плебейским трибунам больше вреда, чем пользы. Трибуны много раз выгоняли Катона из здания, но он всякий раз возвращался. И стало ясно, что он ни за что не уступит. Плавтий устроил собрание, и все десять членов Коллегии согласились и дальше терпеть присутствие колонны, — закончил Цезарь.

— Как выглядит этот Катон? — спросила Юлия.

Цезарь наморщил лоб:

— Трудно описать. И неприятный, и симпатичный. Точнее сказать, он напоминает мне породистую лошадь, которая пытается съесть яблоко через решетку.

— Одни зубы и нос, — мгновенно описала Юлия.

— Точно.

— А я могу рассказать о нем еще одну историю, — предложила Аврелия.

— Расскажи! — подхватил Цезарь, заметив заинтересованность Юлии.

— Это произошло еще до двадцатилетия молодого Катона. Он всегда был без памяти влюблен в свою двоюродную сестру Эмилию Лепиду — дочку Мамерка. А та была помолвлена с Метеллом Сципионом, который уехал в Испанию вместе со своим отцом. Но когда он вернулся за несколько лет до возвращения своего отца, он и Эмилия Лепида серьезно поссорились. Она разорвала помолвку и объявила, что собирается выйти замуж за Катона. Мамерк был в ярости! Особенно, кажется, потому, что моя подруга Сервилия — сводная сестра Катона — заранее предупреждала его о Катоне и Эмилии Лепиде. Во всяком случае, все закончилось мирно, потому что Эмилия Лепида вовсе не собиралась выходить замуж за Катона. Она хотела заставить Метелла Сципиона ревновать. И когда Метелл Сципион пришел к ней просить прощения, о Катоне не было и речи, и Метелл Сципион занял прежние позиции. Вскоре после этого они поженились. Однако Катон так болезненно воспринял отставку, что пытался убить Метелла Сципиона и Эмилию Лепиду. А когда это не удалось, хотел привлечь Метелла Сципиона к суду за то, что тот охладел к Эмилии Лепиде! Его сводный брат Сервилий Цепион — приятный молодой человек, только что женившийся на дочери Гортензия, — убедил Катона, что тот ставит себя в глупое положение. И Катон прекратил преследование. Однако весь следующий год он писал бесконечную поэму, которая, я уверена, очень плоха.

— Смешно! — засмеялся Цезарь.

— Но тогда это было не смешно, поверь мне! Каким ни станет впоследствии молодой Катон, его сегодняшняя карьера показывает, что у него способность в крайней степени раздражать людей, — сказала Аврелия. — Мамерк и Корнелия Сулла — не говоря уже о Сервилии! — презирают его. Думаю, что теперь и Эмилия.

— Сейчас ведь он женат на другой? — спросил Цезарь.

— Да, на Аттилии. Не совсем удачная партия, но ведь у него не так и много денег. В прошлом году жена родила ему дочь.

Цезарь, взглянув на свою тетю, понял, что она устала.

— Не хочу этому верить, мама, но ты права. Тетя Юлия долго не проживет, — сказал он Аврелии, когда они покинули дом Юлии.

— Да, конечно. Но это случится не сейчас, сын мой. Она доживет до нового года, а может быть, и дольше.

— Надеюсь, что это случится после моего отъезда в Испанию!

— Цезарь! Это надежда труса, — сказала его безжалостная мать. — Обычно ты не увиливаешь от неприятных событий.

Он остановился посреди дороги, протянул руки, сжав кулаки.

— Оставь меня! — крикнул он так громко, что двое прохожих с любопытством посмотрели на эту красивую пару. — Всегда долг, долг, долг! Но, мама, быть в Риме, чтобы похоронить тетю Юлию, — этот долг я не хочу выполнять!

И только традиция и приличие заставили его идти рядом с матерью весь оставшийся путь до их дома. Он готов был отдать все за право оставить ее одну добираться до Субуры.

Дома тоже было невесело. Циннилла плохо переносила беременность. Круглосуточная болезнь, как называл это Цезарь, стараясь превратить все в шутку, исчезла, но стали отекать ноги, что очень огорчало и пугало будущую мать. Она вынуждена была большую часть времени лежать в постели, подложив что-нибудь под ноги. Циннилла стала раздражительной. Ей было трудно угодить. А это совсем не соответствовало ее натуре.

Таким образом, получилось, что впервые за время его пребывания в Риме Цезарь готов был проводить дни и ночи где угодно, только не в своей квартире в Субуре. Жить у Красса невозможно. Красс даже подумать не мог о том, чтобы кормить лишний рот, тем более в конце самого дорогого года в его жизни. Гай Матий недавно женился, так что другая квартира на первом этаже инсулы Аврелии тоже была занята. И настроение не то, чтобы развлекаться. Интрижка с Цецилией Метеллой внезапно закончилась, когда Веррес уехал в Массилию. И в данный момент никто его не привлекал. Сказать правду, плохое физическое состояние тети и жены не располагало к развлечениям. Поэтому все кончилось тем, что Цезарь снял небольшую четырехкомнатную квартиру на улице Патрициев, недалеко от своего дома, и большую часть времени проводил там в компании с Луцием Декумием. Поскольку окружение Цезаря было таким же немодным, как и инсула его матери, знакомые-политики не посещали его. И в глубине души это ему даже нравилось. К тому же новая квартира — удобное место для встреч, когда к нему вернется желание развлечься. Он даже приобрел некоторую мебель и предметы искусства. Не говоря уже о хорошей кровати.

* * *

В начале декабря он все-таки осуществил самое трогательное примирение. Оба консула стояли рядом на ростре в ожидании, когда городской претор Луций Котта созовет Трибутное собрание. Это был день, когда предстояло утвердить закон Котты о реформировании состава жюри. У Красса были фасции на декабрь, и он был обязан присутствовать. А Помпей не допустил, чтобы общественное событие такого значения прошло без него. И поскольку консулы не могли стоять по краям ростры, не вызвав удивления толпы и разных толков, они стояли рядом. Молча, по общему признанию, но, по крайней мере, в явном согласии.

На собрание пришел кузен Цезаря молодой Гай Котта, сын покойного консула Гая Котты. Хотя он еще не был членом Сената, ничто не могло лишить его права голосовать в своей трибе. Закон принадлежал его дяде Луцию. Но, увидев Помпея и Красса, сплоченных в единую команду, чего не наблюдалось уже несколько месяцев, он так громко крикнул, что шум и движение вокруг сразу стихли. Все посмотрели в его сторону.

— О-о! — крикнул он снова, еще громче. — Мой сон!

И он кинулся на ростру так неожиданно, что Помпей и Красс невольно бросились в стороны. Молодой Гая Котта встал между ними, обняв их, посмотрел на толпу в колодце комиции, и слезы хлынули у него по щекам.

— Квириты! — завопил он. — Прошлой ночью я видел сон! Юпитер Величайший говорил со мной из облака и пламени. Он промочил меня насквозь, а потом высушил! Далеко внизу я видел две фигуры наших консулов, Гнея Помпея Магна и Марка Лициния Красса. Но это происходило не так, как я увидел их сегодня, стоявших рядом. Нет, в моем сне они стояли, повернувшись один на восток, другой — на запад, упрямо глядя в разные стороны. И голос Великого бога сказал мне из облака и пламени: «Они должны уйти друзьями».

Наступила полная тишина. Тысяча лиц смотрели вверх, на них троих. Гай Котта опустил руки и вышел вперед, потом повернулся к ним лицом.

— Гней Помпей, Марк Лициний, неужели вы не помиритесь? — спросил молодой человек звенящим голосом.

Несколько секунд никто не шевельнулся. Выражение лица у Помпея было суровое, у Красса — тоже.

— Ну, давайте же, пожмите руки! Будьте друзьями! — крикнул Гай Котта.

Ни один из двоих не шевельнулся. Затем Красс повернулся к Помпею и протянул свою большую ладонь.

— Я с удовольствием уступлю первое место человеку, который назвал себя Великим, не отрастив еще бороды, и отметил не один, а два триумфа, не будучи сенатором! — громко проговорил Красс.

Помпей издал звук, средний между визгом и лаем, схватил лапу Красса и крепко пожал ее. Лицо его преобразилось. Они шагнули навстречу, положили головы на плечи друг другу. И толпа взревела. Вскоре новость о Великом Примирении разлетелась по Велабру, по Субуре. Люди бежали отовсюду — посмотреть, правда ли, что консулы помирились. Всю оставшуюся часть дня консулы ходили по Риму вместе, обменивались рукопожатиями, позволяя себя потрогать и принимая поздравления.

— Триумфы бывают разные, — сказал Цезарь дяде Луцию и кузену Гаю. — Сегодня был лучший вид триумфа. Я благодарю вас за помощь.

— Разве трудно было убедить их, что они должны были это сделать? — спросил молодой Гай Котта.

— Конечно, нет. Если даже эта пара больше ничего не понимает, они осознают важность популярности. Никто из них не способен к компромиссу, но я разделил заслуги поровну, и это их удовлетворило. Красс вынужден был проглотить свою гордыню и произнести все эти тошнотворные вещи про нашего дорогого Помпея. Но, с другой стороны, он стяжал лавры, первым протянув руку и пойдя на уступку. И получилось, что в состязании ради удовольствия толпы победил Красс. К счастью, Помпей этого не понял. Он думает, что победил он, потому что держался отчужденно и заставил своего коллегу признать его превосходство.

— Тогда лучше надеяться, — сказал Луций Котта, — что Магн так и не поймет, кто в действительности победил, пока год не закончится!

— Боюсь, что сорвалось твое собрание, дядя. Теперь тебе не унять толпу, чтобы проголосовать сейчас.

— Тогда проголосуем завтра.

Оба Котты и Цезарь покинули Римский Форум. Они поднялись по лестнице Весталок на Палатин, но на полпути Цезарь остановился и оглянулся. Там, внизу, стояли Помпей и Красс в окружении счастливых римлян. И сами счастливые. О расколе забыто.

— Этот год был похож на водораздел, — заговорил Цезарь, возобновив подъем по лестнице. — Все мы перешагнули через своего рода барьер. У меня очень странное чувство, что наша жизнь должна измениться.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать, — заметил Луций Котта. — В этом году я вошел в историю со своим законом о составе жюри. И если я когда-нибудь решусь выдвинуть свою кандидатуру на консула, думаю, что это будет уже спад.

— Я не думаю о спаде во всех отношениях! — засмеялся Цезарь.

— А что будут делать Помпей и Красс, когда год закончится? — спросил молодой Гай Котта. — Говорят, никто из них не хочет уезжать, чтобы управлять провинцией.

— Да, это так, — подтвердил Луций Котта. — Оба возвращаются к частной жизни. А почему бы нет? У обоих совсем недавно были крупные кампании — оба они так богаты, что им не надо набивать кошельки доходами от провинций. Они увенчали свое совместное консульство законами, чтобы оградить себя от подозрений в измене, и законами, предоставившими их ветеранам земли. На их месте я бы тоже не поехал управлять провинцией!

— На их месте тебе было бы очень неудобно, — возразил Цезарь. — Куда они могут отсюда поехать? Помпей говорит, что возвращается в свой любимый Пицен и больше никогда не переступит порог Сената. А у Красса только одно желание — заработать ту тысячу талантов, которую он потратил в этом году.

Он с удовольствием глубоко вдохнул.

— А я собираюсь в Дальнюю Испанию квестором при губернаторе, который, к счастью, мне нравится.

— Бывший зять Помпея — Гай Антистий Вет, — усмехнулся молодой Котта.

Цезарь ничего не сказал о своем самом заветном желании: уехать в Испанию прежде, чем умрет тетя Юлия.

* * *

Но этому не суждено было сбыться. В середине февраля, в ненастную ночь, его позвали в дом Юлии. Его мать уже несколько дней оставалась там.

Юлия была в сознании и все видела. Когда он вошел в комнату, взгляд ее немного посветлел.

— Я ждала тебя, — сказала она.

В груди стало больно от усилия сдержать чувства. Цезарь смог даже улыбнуться, целуя ее, потом сел на край кровати, как делал всегда.

— Ну вот я и пришел, — попробовал он шутить.

— Я хотела тебя видеть, — повторила она. Голос ее был сильным, слова звучали отчетливо.

— Ты видишь меня, тетя Юлия. Что я могу для тебя сделать?

— А что бы ты для меня сделал, Гай Юлий?

— Все, что хочешь, — искренне ответил он.

— О, это меня успокаивает. Это значит, что ты меня простишь.

— Простить тебя? — удивился он. — Ведь нечего прощать, абсолютно нечего!

— Простишь меня за то, что я не помешала Гаю Марию сделать тебя фламином Юпитера, — пояснила она.

— Тетя Юлия, никто не мог помешать Гаю Марию сделать то, что он решил! — воскликнул Цезарь. — Окрестности Рима усеяны могилами тех, кто пытался остановить его. Мне ни на мгновение не приходила в голову мысль обвинить тебя! И ты тоже не должна себя винить!

— Не буду, если ты не будешь.

— Я не виню тебя. Даю слово.

Юлия закрыла глаза, из-под век ее потекли слезы.

— Мой бедный сын, — прошептала она. — Ужасная судьба быть сыном великого человека… Надеюсь, у тебя не родится сыновей, потому что ты будешь очень великим.

Цезарь встретился со взглядом матери и вдруг увидел чуть заметный румянец — она ревновала!

Реакция была мгновенной и жестокой. Цезарь обнял Юлию, прижался к ее щеке.

— Тетя Юлия, — прошептал он, — что же я буду делать без твоих объятий и поцелуев?

«Вот! — говорил матери его взгляд. — Это она была источником объятий и поцелуев, когда я был маленьким, а не ты! Ты никогда меня не целовала, не прижимала к груди! Как я буду жить без тети Юлии?»

Но тетя Юлия не ответила и не открыла глаз, чтобы посмотреть на него. Она уже больше ничего не говорила и никуда не смотрела. И так и умерла в его объятиях несколько часов спустя.

Луций Декумий с сыновьями и Бургунд тоже находились там. Цезарь отослал мать с ними домой, а сам шел, пробираясь сквозь толпы и никого не замечая. Тетя Юлия умерла, и никто, кроме него и его семьи, не знает об этом. Жена Гая Мария умерла, и никто, кроме него и его семьи, не знает об этом. Эта мысль пришла к нему в тот момент, когда слезы готовы были хлынуть. Но он подавил их. Рим должен узнать о ее смерти!

— Похороны будут скромными, — сказала Аврелия, когда он вошел в ее квартиру уже на закате.

— О нет! — возразил Цезарь, необыкновенно высокий, полный света и мощи. — Похороны тети Юлии будут самыми грандиозными похоронами женщины со времени смерти Корнелии, матери Гракхов! И все маски предков будут продемонстрированы, включая маски Гая Мария и его сына.

Аврелия так и ахнула.

— Цезарь, ты не можешь этого сделать! Гортензий и Метелл — консулы, Рим опять стал мстительным. Некоторые плебейские трибуны — сторонники Гортензия — сбросят тебя с Тарпейской скалы, если ты выставишь imagines двух человек, которых Рим считает предателями!

— Пусть попробуют, — с презрением ответил Цезарь. — Я отправлю тетю Юлию в царство тьмы со всеми почестями, которых она заслуживает.

Это решение помогло легче перенести горе. Цезарь должен был делать что-то конкретное — выход, более достойный этой прекрасной, великодушной женщины, нежели потоки слез и постоянное ощущение невосполнимой утраты. Будь занятым чем-то, делай что-нибудь. Делай ради нее.

Конечно, он знал, как все осуществить. Надо сделать так, чтобы ни один магистрат не смог сорвать его планы или обвинить его, как бы они ни старались. Но лучше всего повернуть дело так, чтобы они даже не пытались. Похороны были организованы владельцами самых престижных похоронных бюро Рима по цене пятьдесят талантов серебром. За такую огромную сумму согласились участвовать все, несмотря на тот факт, что Цезарь намеревался выставить на обозрение всему Риму маски Гая Мария и Мария-младшего. Были наняты актеры и колесницы для них.

В ряду предков будут царь Анк Марсий, Квинт Марсий Рекс, Юл, первый консул из Юлиев, Секст Цезарь и Луций Цезарь, Гай Марий и его сын.

Но не это было самым важным решением. Самое главное Цезарь не доверит никому, кроме Луция Декумия и его братьев из общины перекрестка. Предстояло распространить по всему Риму весть, что великая Юлия, вдова Гая Мария, скончалась и будет похоронена через два дня в третьем часу. Все, кто хочет прийти, должны явиться. У Гая Мария не было общественных похорон, а у его сына — лишь голова, выставленная на ростре. Поэтому похороны Юлии будут великолепны, и Рим сможет продемонстрировать свою запоздалую скорбь по Мариям.

Цезарь застал всех магистратов врасплох, ибо им никто не сообщил о том, что должно произойти, и никто из магистратов не планировал быть на похоронах Юлии. Но Марк Красс был там, и Варрон Лукулл, и Мамерк с Корнелией Суллой, и даже Филипп. И еще Метелл Пий. Конечно, оба Котты. Всех их предупредили. Цезарь не хотел, чтобы кто-то был скомпрометирован поневоле.

И еще пришел весь Рим, тысячи тысяч простых людей, которым было наплевать на запреты и декреты об объявлении вне закона или святотатстве. Им дали шанс наконец-то погоревать о Гае Марии, увидеть это любимое энергичное лицо с огромными бровями и упрямой складкой на лбу. Нанятый для ношения этой маски актер был, как и Гай Марий, высоким и широкоплечим. И о Марии-младшем, таком красивом, таком выразительном юноше! Но еще выразительнее был живой племянник Гая Мария, одетый в траурную тогу, черную, как попоны коней, которые были впряжены в колесницы. Его золотистые волосы и бледное лицо ярко контрастировали с чернотой. Такой красавчик! Как бог! Это было первое появление Цезаря перед огромной толпой с тех самых дней, когда он поддерживал парализованного старого Мария. Он должен быть уверен, что народ Рима не забудет его. Он был единственным наследником Гая Мария, и он хотел, чтобы каждый мужчина, каждая женщина, что явились на похороны, знали, кто он такой. Гай Юлий Цезарь, наследник Гая Мария.

Цезарь произнес хвалебную речь с ростры. Он впервые говорил с этого высокого места. Впервые он смотрел на море лиц, чьи взоры обращены к нему. Сама Юлия была изысканно подготовлена для своего последнего появления на публике. Она была загримирована и одета так искусно, что выглядела молодой. При виде такой красоты толпа плакала. Три другие очень красивые женщины находились возле покойницы на ростральной площадке. Одной было за пятьдесят — агенты Луция Декумия шептали тут и там в толпе, что это мать Цезаря; другой — около сорока, и ее рыжевато-золотистые волосы свидетельствовали о том, что она — дочь Суллы. А маленькая темноволосая женщина на последнем сроке беременности, сидевшая в черном паланкине, оказалась женой Цезаря. У нее на коленях устроилась очаровательная семилетняя девочка с серебряными волосами. Было легко догадаться, что это — дочь Цезаря.

— Моя семья, — громко говорил Цезарь с ростры своим высоким голосом оратора, — состоит из одних женщин! В живых не осталось мужчин поколения моего отца. Из мужчин моего поколения только я один сегодня в Риме скорблю об уходе старейшей в моей семье — Юлии, чье имя всегда произносилось полностью, без всяких сокращений или добавлений. Она была старшей в семье Юлиев, она явилась несравненным украшением имени своих предков. Рим не знает другой женщины, подобной Юлии. Она была красива, обладала мягким характером и такой верностью, что нет мужчины, который не желал бы встретить эти качества в матери, жене или тете. Она дарила всем теплоту любящей натуры, доброту щедрой души. Есть лишь одна римлянка, с которой я мог бы сравнить умершую Юлию. Она тоже потеряла своего мужа и детей задолго до своей кончины. Я имею в виду великую патрицианку Корнелию, мать Гракхов. Их судьбы были схожи в том, что Корнелия и Юлия обе потеряли сыновей, которые были обезглавлены, и ни одного из них им не разрешили похоронить. И кто может решить, чье горе больше? Корнелия пережила обоих сыновей, но не испытала позора обесчещенного мужа. Юлия увидела смерть своего единственного ребенка, ее муж был обесчещен, ее старость — полна лишений. Корнелия умерла, когда ей было уже за восемьдесят. Юлия ушла на пятьдесят девятом году жизни. В чем причина такой разницы? В отсутствии сил у Юлии или более легкой жизни у Корнелии? Народ Рима никогда не узнает причины. Да мы и не должны задавать такого вопроса. Это были две великие и славные женщины. Но сегодня я чту Юлию, а не Корнелию. Юлию из Юлиев Цезарей, чья родословная длиннее родословной любой другой римлянки. Ибо в ней соединились цари Рима и боги, основавшие Рим. Ее мать была Марсия, младшая дочь Квинта Марсия Рекса, августейшего потомка четвертого царя Рима, Анка Марсия, которого каждый день с благодарностью и похвалой вспоминают в этом большом городе. Ибо это он провел в Рим пресную вкусную воду, которая бьет из фонтанов на каждой общественной площади и перекрестках. Ее отец был Гай Юлий Цезарь, младший сын Секста Юлия Цезаря. Патриции из Фабиевой трибы, когда-то цари Альбы Лонги, потомки Юла, который был сыном Энея, сына богини Венеры. В ее жилах текла кровь могущественной богини и кровь Марса и Ромула, ибо кто была Рея Сильвия, мать Ромула и Рема? Она была Юлия! Таким образом, в моей тете Юлии верховная смертная власть царей смешалась с бессмертной властью богов, которая держала в рабстве даже величайших царей. Когда ей было восемнадцать лет, она вышла замуж за человека, которого знаете все вы. Она вышла замуж за Гая Мария, семикратного консула Рима, названного Третьим Основателем Рима, победителя нумидийского царя Югурты, победителя германцев, победителя первых сражений в Италийской войне. И пока не умер этот могущественный человек, пока он не ушел на пике своей славы, она оставалась ему верной и преданной женой. От него у нее родился единственный сын, Гай Марий-младший, который стал старшим консулом в возрасте двадцати шести лет. Не ее вина, что ни муж, ни сын не сохранили свою репутацию неопороченной после смерти. Не ее вина, что их позор коснулся и ее и что ее заставили переехать из своего дома в значительно худший, обдуваемый северным ветром на Квиринале. Не ее вина, что Фортуна оставила ей так мало, ради чего стоило жить. Но она неустанно оказывала помощь людям своего нового окружения в их горестях. Нет, не ее вина, что она умерла безвременно. Не ее вина, что маски ее мужа и сына были запрещены для показа. Когда я был ребенком, я хорошо ее узнал, ибо я находился возле Гая Мария в тот ужасный год, когда после второго удара он остался беспомощным калекой. Каждый день я приходил в его дом, чтобы исполнить свой долг перед ее мужем, и получал ее нежную благодарность. От тети Юлии я видел любовь, которой не знал ни от одной женщины, ибо моей матери пришлось стать для меня одновременно и матерью, и отцом. Моя мать не могла позволить себе роскошь объятий и поцелуев, потому что отцу это не свойственно. Но для всего этого у меня всегда оставалась тетя Юлия, и если мне суждено будет дожить до ста лет, я никогда не забуду ни одного ее объятия, ни одного поцелуя, ни одного любящего взгляда ее красивых серых глаз. И я говорю вам, люди Рима: скорбите о ней! Скорбите о ней так, как скорблю о ней я! Скорбите о ее судьбе, о ее незаслуженно печальной жизни. И еще плачьте о судьбах ее мужа и сына, чьи образы я показываю вам в этот несчастный день. Говорят, что мне нельзя демонстрировать маски Мариев, что меня могут лишить звания и даже гражданства за совершение возмутительного преступления — демонстрации здесь, на Форуме, для вас, которые очень хорошо знали обоих Мариев, двух неодушевленных предметов, сделанных из воска, краски и чужих волос! И я говорю вам, что, если меня лишат моего ранга и гражданства из-за масок обоих Мариев, пусть будет так! Ибо я намерен чтить мою кровную тетю так, как она заслуживает. Ее честь заключается в ее преданности Мариям, мужу и сыну. Я выставляю эти imagines ради Юлии и не позволю ни одному магистрату в этом городе удалить их из ее траурной процессии! Выйди вперед, Гай Марий, выйди вперед, Гай Марий-младший! Отдайте почести вашей жене и матери, Юлии из Юлиев Цезарей, дочери царей и богов!

Толпа безутешно рыдала, но когда актеры, носящие маски Гая Мария и Мария-младшего, выступили, чтобы отдать почести неподвижной, окоченевшей фигуре на похоронных носилках, хор восклицаний взорвался ревом. Гортензий и Метелл, наблюдавшие за всем с верхней ступени Сенатской лестницы, отвернулись, побежденные. Преступление Гая Юлия Цезаря будет замято, ибо Рим от всего сердца одобрил его.

— Блестяще! — сказал Гортензий позднее Катулу. — Он не только игнорировал законы Суллы и Сената, но воспользовался случаем напомнить всем в толпе, что он — потомок царей и богов!

* * *

— Ну, Цезарь, ты справился, — сказала Аврелия в конце этого очень длинного дня.

— Я знал, что справлюсь, — отозвался он, скидывая черную тогу на пол, и устало вздохнул. — Консервативное крыло Сената может быть в силе, но нет гарантий, что в следующем году выборщики будут настроены так же. Римлянам нравится менять правительство. И римлянам нравится человек, который способен отстаивать свои убеждения. Особенно если он поднимает старого Гая Мария на пьедестал, с которого народ этого города никогда его не снимал, сколько бы его статуй ни опрокидывали.

Двигаясь, как распухшая старуха, волоча ноги, вошла Циннилла и опустилась на ложе рядом с Цезарем.

— Это было чудесно, — сказала она, беря его руку в свою. — Я рада, что чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы послушать надгробное слово. И как хорошо ты говорил!

Повернувшись к ней, он взял в ладони ее лицо, убрал с ее лба прядь волос.

— Бедная моя малышка, — нежно произнес он, — уже недолго осталось.

Он поднял ей ноги и положил себе на колени.

— Ты не должна сидеть, свесив ноги, ты же знаешь это.

— О, Цезарь, все это так долго тянется! Я носила Юлию, и все было хорошо, а сейчас я так страдаю! Не понимаю почему, — молвила она со слезами на глазах.

— А я понимаю, — возразила Аврелия. — На этот раз будет мальчик. Я носила обеих моих девочек очень легко, а ты, Цезарь, измучил меня.

— Думаю, — сказал Цезарь, укладывая ноги Цинниллы на ложе рядом с собой и поднимаясь, — что сегодня я буду спать в своей квартире.

— О, пожалуйста, Цезарь, не уходи! — попросила его жена, лицо ее сморщилось. — Останься сегодня. Я обещаю, мы не будем говорить о детях и о женских неприятностях. Аврелия, ты должна остановить эти разговоры, иначе он уйдет.

— Ладно, — согласилась Аврелия, поднимаясь с кресла. — Где Евтих? Что нам всем сейчас нужно, так это поесть.

— Он помогает Строфанту, — печально ответила Циннилла.

Лицо ее посветлело, когда Цезарь, уступив, снова опустился на ложе.

— Бедный старик! Все старики уходят!

— Он тоже скоро уйдет, — сказал Цезарь.

— О, не говори так!

— Это видно по его лицу, жена. И это будет для него благом.

— Надеюсь, — сказала Циннилла, — что я не доживу до того времени, когда останусь одна. Это худшая судьба.

— Худшая судьба, — сказал Цезарь, не желавший, чтобы ему напоминали о болезненных вещах, — это говорить только о печальном.

— Это же Рим, — ответила Циннилла, улыбаясь и обнажив розовую складочку с внутренней стороны губы. — Ты будешь лучше себя чувствовать, приехав в Испанию. Ты никогда не бываешь в Риме так счастлив, как счастлив, когда путешествуешь.

— Я уеду во время следующих рыночных дней, жена. Поеду морем, с наступлением зимы. Ты права. Рим — не то место, где я хочу находиться. А как насчет того, чтобы родить этого ребенка, пока я здесь? Мне бы хотелось увидеть сына до отъезда.

* * *

Он увидел своего сына еще до следующих рыночных дней. Но ребенок, когда повитухе и Луцию Тукцию удалось наконец вытащить его из родового канала, был, очевидно, мертв уже несколько дней. А Циннилла, распухшая, парализованная в результате обширного кровоизлияния в мозг, умерла в судорогах почти в тот самый момент, как выпустила из себя мертворожденного мальчика.

Никто не мог поверить этому. Если смерть Юлии была горем, то потеря Цинниллы казалась невыносимой. Цезарь рыдал так, как не плакал никогда в жизни, и ему было все равно, видит его кто-нибудь при этом или нет. Час за часом, с момента той ужасной судороги до дня похорон. Похоронить одну — возможно, но двоих — кошмар, от которого, казалось, он никогда не очнется. О мертвом ребенке он не хотел даже думать. Циннилла мертва. Она была частью его семейной жизни с тех самых пор, как ему исполнилось четырнадцать лет, частью боли его фламината, пухлощекой смуглой крошкой, которую он любил как сестру так же долго, сколько любил как жену. Семнадцать лет! Они росли вместе, они были единственными детьми в этом доме.

Ее смерть сразила Аврелию так, как не могла повлиять на нее смерть Юлии. Эта железная женщина плакала так же неутешно, как и ее сын. Ушел свет, и теперь весь остаток ее жизни будет тусклым. Циннилла была и внучкой, и невесткой — присутствие этой нежной малышки осталось только в отголосках, в опустевшем ткацком станке, в осиротевшей кровати. Бургунд плакал, Кардикса плакала, их сыновья плакали. Луций Декумий, Строфант, Евтих, все слуги, которые уже и не помнили, что когда-то в квартире Аврелии не было Цинниллы, жильцы инсулы и очень многие в Субуре — все проливали слезы.

Эти похороны отличались от похорон Юлии. Те были своего рода триумфом, шансом для оратора представить в выгодном свете великую женщину и свою собственную семью. Имелись и сходства. Цезарь вытащил из кладовой imagines Корнелия Цинны, которые прятались там вместе с масками двух Мариев. Их надели актеры, чтобы опять подразнить Гортензия и Метелла. И хотя не было принято говорить надгробных речей с ростры на похоронах молодой женщины, Цезарь снова прошел через это. Но не для того, чтобы прославить усопшую. На сей раз он говорил тихо и ограничился лишь тем, что сказал, каким удовольствием было для него ее общество. Он говорил о тех годах, когда она утешала его, еще мальчика, лишенного свободы детства. Он говорил о ее улыбке и о тех мрачных волосяных платьях, которые она ткала для себя, когда станет фламиникой. Он говорил о своей дочери, которую держал на руках. Он плакал. И закончил словами:

— Я не знаю большего горя, чем то, что чувствую сейчас. В этом трагедия: каждый из нас считает свое горе превосходящим несчастья кого-то другого. Но я готов признаться вам, что, может быть, я холодный, черствый человек, который больше всего печется о своем dignitas. Пусть будет так. Однажды я отказался развестись с дочерью Цинны. В то время я думал, что воспротивился приказу Суллы развестись с ней ради своей собственной, личной выгоды и возможностей, которые открывались передо мной. Я уже объяснил вам, в чем трагедия горя. Но та трагедия — ничто по сравнению с трагедией незнания. Мы часто не знаем, что значит для нас человек, пока этот человек не умрет.

Никто не приветствовал ни imago Луция Корнелия Цинны, ни масок его предшественников. Но Рим плакал так горько, что во второй раз в течение двух рыночных дней враги Цезаря оказались не в силах что-либо сделать.

Его мать вдруг постарела на несколько лет. Трудная задача для сына, чьи попытки утешить ее, прижав к груди, поцеловав, по-прежнему отвергались.

«Неужели я такой холодный и черствый, потому что она такая холодная и черствая? Но ведь с другими-то она не такая. Только со мной! О, почему она так поступает со мной? Посмотрите, как она горюет о Циннилле! А как она горевала об ужасном, старом Сулле! Если бы я был женщиной, мой ребенок был бы для меня таким утешением! Но я — римский аристократ, а дети римского аристократа в лучшем случае находятся на периферии его жизни. Сколько раз я видел своего отца? И о чем мне было с ним говорить?»

— Мама, — сказал он, — я отдаю тебе маленькую Юлию. Сейчас ей почти столько же лет, сколько было Циннилле, когда та пришла, чтобы жить с нами. Со временем она заполнит большую часть того места, которое занимала Циннилла. Я не буду пытаться встать между вами.

— У меня снова появился ребенок с тех пор, как родилась твоя Юлия, — отозвалась Аврелия. — И все это мне известно.

Вошел, шаркая ногами, старый Строфант, посмотрел на мать и сына слезящимися глазами и, так же шаркая, удалился.

— Я должна написать дяде Публию в Смирну, — продолжала Аврелия. — Вот еще один, кто пережил всех, бедный старик.

— Да, мама, напиши.

— Я не понимаю тебя, Цезарь, когда ты ведешь себя, как ребенок, который плачет, потому что съел весь медовый пряник, а думал, что сладкое никогда не кончится.

— И что вызвало сие замечание?

— Ты сказал это в надгробной речи на похоронах Юлии. Что я должна была стать для тебя и матерью, и отцом, что означало, что я не могла приласкать тебя и поцеловать, как это делала Юлия. Когда я услышала это от тебя, я испытала облегчение. Наконец-то ты все понял. Но теперь ты опять ожесточен. Прими свою судьбу, сын. Ты значишь для меня больше, чем жизнь, чем маленькая Юлия, чем Циннилла, чем кто-либо еще. Ты значишь для меня больше, чем твой отец, и значительно больше, чем когда-либо значил Сулла. Если не может быть мира между нами, неужели мы не заключим хотя бы перемирие?

Он криво улыбнулся.

— Почему бы и нет? — спросил он.

— Ты оправишься, как только уедешь из Рима, Цезарь.

— Так говорила Циннилла.

— Она была права. Ничто так быстро не утолит твое горе от этой смерти, как морское путешествие. Свежий ветер освежит твою голову, и она опять станет соображать. Иначе и быть не может.

«Иначе и быть не может, — повторил Цезарь, преодолевая короткие мили между Римом и Остией, где его ждал корабль. — Вот в чем правда. Моя душа может быть избита, превращена в бесформенную массу, но мой разум всегда остается в порядке. Надо заняться чем-то новым, встретить новых людей, исследовать новую страну… И никакого признака присутствия Лукулла! Я выживу».

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

«Фавориты Фортуны», не являясь последней книгой данной серии, все же знаменует конец определенного периода римской истории, скудно освещенного в древних источниках. О нем не говорят Ливии и Кассий Дион. В первых трех книгах цикла я смогла охватить почти все исторические события, происходившие в бассейне Средиземного моря.

Кроме того, роман «Фавориты Фортуны» знаменует поворотный момент в трактовке моей темы — падение Римской Республики. Следующие книги я планирую сконцентрировать лишь на отдельных аспектах истории. Там не будет представлен полный охват событий того времени, что, я думаю, только пойдет на пользу и автору, и читателю.

Благодаря древним источникам «Фавориты Фортуны» обогащены появлением двух исторических персонажей. Это животные — собака, принадлежавшая вифинскому царю Никомеду, и знаменитая олениха Квинта Сертория. Оба персонажа существовали на самом деле. О собаке упоминает Страбон, об оленихе пишет Плутарх.

Сюжет «Фаворитов Фортуны» — это период начала конца истории Рима. Он неоднократно обыгрывался Голливудом — естественно, в ущерб истории и в пользу Голливуда. Читатель найдет у меня совершенно другую версию восстания Спартака. Она сильно отличается от той, что известна по кинофильму. У меня нет намерения спорить здесь с создателями фильма или объяснять, почему я выбрала именно такое описание вождя восставших. Историки поймут из моего текста, почему я так сделала, и кем в действительности был Спартак.

Глоссарий полностью переписан, чтобы соответствовать этой книге. Обратите внимание на то, что некоторые общие статьи изъяты. Поскольку книги «римской» серии продолжаются, я буду вынуждена постоянно увеличивать объем глоссария, если не стану убирать неактуальные для данного тома статьи. В противном случае глоссарий в конце концов сделается длиннее романа.

Интересующиеся проблемой читатели могут соединить данный глоссарий с материалами предыдущих томов. Таким образом они получат информацию о многих вещах. Статьи, посвященные государственной структуре республиканского Рима, будут присутствовать в моих книгах всегда, хотя в видоизмененной форме, поскольку эта структура постоянно изменялась. Включены данные только о тех обстоятельствах и людях, о которых читатель захочет освежить познания. Самые интересные новые статьи касаются кораблей, которые теперь становятся все более значимыми в сюжете.

Описание внешности молодого Помпея в юности и после тридцати взято с оригинальных портретных бюстов. Молодой Цезарь списан со статуи, изображающей человека средних лет. Цезарь сохранил фигуру, поэтому описывать его было легче, нежели Помпея. Существует некоторое разногласие касательно бюстов Суллы: один изображает красивого мужчину лет сорока, другой — старика. Я думаю, что оба они — Луций Корнелий Сулла: уши, нос, подбородок, форма лица и морщины идентичны. Но красивый зрелый мужчина носит курчавый парик (то, что это парик, подтверждается двумя прядями совершенно прямых волос над ушами), он потерял зубы (это удлиняет подбородок) и когда-то в недалеком прошлом сильно похудел. Поскольку Сулле было шестьдесят два года, когда он умер, его болезнь, должно быть, была ужасной. Это согласуется с тем, что говорит Плутарх. Луций Лициний Лукулл также списан с подлинного бюста. Метелл Пий, Квинт Серторий и Красс — их внешность позаимствована с портретов неизвестных людей, живших в период Республики. В книге «Первый Человек в Риме» я «омолодила» портрет неизвестного, соответствующий характеру Квинта Сертория. Затем я «удалила» левый глаз и заменила его рубцовой тканью (позаимствованной с фотографии в одном из моих медицинских учебников).

До наших дней не дошло изображений одного из действительно великих людей той эпохи, Марка Лициния Красса. Поэтому для портрета Красса я выбрала бюст коренастого мужчины безмятежного вида. О Крассе мы знаем, что он был крупный, флегматичный человек — по крайней мере, внешне. Иначе шутки о быках были бы неуместны.

Внешность царя Никомеда также неизвестна. Хотя существуют монеты с его профилем, все еще спорят, сколько царей было после Никомеда II — того Никомеда, которого Гай Марий встретил в 97 году до P. X. Возможно, последовательно правили Никомед III и Никомед IV. Но не исключено, что царь был один — Никомед III, и он правил в «два приема» (два периода, разделенные ссылкой, проведенной в Риме). Лично я считаю, что последний царь был именно Никомед III. Как бы то ни было, для описания его внешности я выбрала портрет неизвестного времен Республики, профиль которого напоминает изображенного на монете Никомеда III (хотя на бюсте нет диадемы и, следовательно, он не может изображать царя). Главным образом, я хотела, чтобы мои читатели увидели, как выглядит диадема на этой вполне реальной голове.

Хочу оговорить одну вещь, чтобы избавить знатоков древней истории от необходимости писать мне письма с возражениями. Да, я знаю, что Светоний описывает глаза Цезаря как «nigris vegetisque oculis». Обычно это переводится «острые (или пронзительные) черные глаза». Однако тот же Светоний называет его белокурым. И писал он это через сто пятьдесят лет после смерти Цезаря. За это время портретные бюсты Цезаря неоднократно перекрашивались. Возможно, они больше не отражали истинный цвет его глаз. Очень редко случается, чтобы белокурый человек имел черные глаза. Внучатый племянник Цезаря, Август, был светловолосым и сероглазым. Светлые глаза с темной окантовкой вокруг радужной оболочки всегда дают пронизывающий взгляд. Поэтому я предпочла избрать именно этот вариант, не согласующийся с заявлением Светония. Так внешность Цезаря выглядит более естественной. Плутарх, к сожалению умолчавший о внешности Цезаря, упоминает лишь о том, что у него была белая кожа. Веллей Патеркул сообщает, что Цезарь превосходил красотой всех. Согласно Светонию, он был высок, худощав, но отличного телосложения. Я бы не хотела, чтобы кто-нибудь из моих читателей решил, что я уступила искушению женщины-писательницы и наделила главный исторический персонаж физической привлекательностью, которой тот вовсе не обладал. Бедный Цезарь, он на самом деле имел все: ум, красоту, прекрасное тело.

Хочу разъяснить еще одно недоумение. Письма Помпея Сенату в моем романе заметно отличаются от текста Саллюстия, а судебные речи Цицерона не похожи на опубликованные, которые до нас дошли. Существуют сомнения по поводу правдивости Саллюстия. Неизвестно также, переписывал ли Цицерон свои реальные речи для публикации или составлял новые, более роскошные версии. Поэтому я решила писать своими словами.

По поводу слонов следует помнить, что римляне были знакомы с африканскими слонами, а не с индийскими и что африканский слон крупнее и меньше поддается дрессировке.

Следующая книга серии будет называться «Женщины Цезаря».

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

Авгуры — жрецы, ритуалы которых сначала были связаны с богами плодородия. Они улавливали поданные божеством знаки и толковали их. Для своих предсказаний (авгурий) жрецы пользовались атмосферными явлениями (громом, молнией, зарницей), эхом, наблюдением за поведением диких животных, полетом и голосами птиц, кормлением священных кур (лат. avis — птица, вещая птица, предзнаменование, знак). Особое значение имело гадание по полету птиц (ауспиция). Римские государственные деятели должны были прибегать к ауспиции перед выборами и битвами, чтобы определить, благосклонны ли боги к предстоящему событию.

Авгуры образовывали так называемую «коллегию авгуров», состоявшую из шести патрициев и шести плебеев. До введения закона lex Domitia de sacerdotiis (104 г. до н. э.) новые авгуры избирались по решению этой коллегии; после принятия этого закона они избирались публично. Авгуры носили особую тогу — toga trabea и особый посох — lituus, изогнутую палку без единого сучка. Без посоха авгур не мог выполнять свои обязанности.

Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма, часть Сервиевой стены.

Агора (греч. рыночная площадь) — открытое пространство, обычно окруженное колоннадой или какими-нибудь общественными зданиями, которое в любом греческом городе служило местом для публичных собраний или центром общественной жизни. Римский эквивалент — форум.

Анатолия — Малая Азия. В этот регион входили древние области Вифиния, Мизия, Провинция Азия, Фригия, Писидия, Памфилия, Киликия, Пафлагония, Галатия, Понт, Каппадокия, Малая Армения.

Анк Марций — четвертый из семи легендарных древних царей Рима, внук Нумы Помпилия. История приписывает ему создание жреческой коллегии фециалов, закладку порта Остии на морском побережье, разработки соляных залежей, захваченных им у этрусков, строительство транспортной дороги (via Salaria — «соляной путь») от устья Тибра до горной Сабинской области, сооружение в Риме Деревянного моста через Тибр, возведение Туллианской тюрьмы (Карцера), поселение покоренных латинов на Авентинском холме (квартал плебеев). Плебейский род Марциев позднее признавал его своим предком. Анк Марций умер в 617 г. до н. э., оставив сыновей, которые не унаследовали трона, что стало источником беспорядков.

Арверны — галльское племя, жившее на землях северной половины центрального массива Цевеннского хребта в Заальпийской Галлии.

Аркада — длинный ряд магазинов по обеим сторонам узкого прохода в крытом здании.

Армения Большая — в древние времена простиралась от юга Кавказа до реки Араке, на востоке — до Каспийского моря и на западе — до истоков Евфрата. Очень гористая и очень холодная страна.

Армения Малая — эта небольшая земля, расположенная в горных районах Верхнего Евфрата и Арсания, не являлась частью Армянского царства. До захвата ее понтийским царем Митридатом у нее был свой царь, но она всегда находилась в вассальной зависимости от Понта, не от самой Армении.

Атрий (лат. atrium — помещение, почерневшее от копоти) — первоначально главное помещение в римском доме; главная приемная частного дома. В крыше атрия делалось прямоугольное отверстие (комплювий), под которым располагался бассейн, использовавшийся как хранилище воды для домашних нужд. Во времена поздней Республики он выполнял исключительно декоративную роль.

Ауксиларии — вспомогательные войска из солдат, не имевших римского гражданства. Солдат для ауксилариев поставляли италийские союзники, или же они набирались в провинциях Рима либо из жителей покоренных стран. Иногда они нанимались и у независимых народов. Эти отряды являлись на службу с собственным вооружением, во главе их стояли местные князья или римляне с титулом префектов.

Базилика — крупное общественное сооружение в республиканском Риме; большой просторный зал, в котором оглашались постановления, заседали суды, заключались сделки. Внутреннее пространство базилики представляло собой большой прямоугольный зал, разделенный рядами колонн на несколько продольных помещений, чаще на три или четыре. Самой древней римской базиликой считается Порциева базилика, построенная около 184 г. до н. э. Катоном Цензором. Там размещались конторы банкиров и заседала коллегия плебейских трибунов. Ко времени Суллы имелись также базилики Семпрония, Эмилия, Опимия — все расположенные на краю Нижнего Форума.

Беллона — италийская богиня войны. Ее святилище, расположенное за городской чертой, на Марсовом поле, было освящено великим Аппием Клавдием Слепым. Обряды выполнялись специальными жрецами — фециалами. Небольшое открытое пространство перед входом в храм называлось «Вражеской землей».

Бирема — боевая галера с двумя рядами весел. Имела мачту и парус, обычно оставляемый на берегу, если предстояло сражение. Некоторые биремы имели палубу или часть палубы, но в большинстве своем были беспалубными. Вероятно, гребцы сидели в два ряда. В верхнем ряду гребцы пользовались выносными уключинами, а весла в нижнем ряду были просунуты в отверстия в бортах галеры. Построенной из ели или другой легкой древесины биремой можно было управлять только в хорошую погоду, и в сражении она могла участвовать только в штиль. Соотношение длины к ширине было 7:1. В среднем она была около 30 м в длину и требовала 100 гребцов. Укрепленный бронзой острый выступ на носу корабля, сделанный из дуба, выступал далеко вперед ниже ватерлинии и использовался для тарана и потопления вражеских судов. Бирема не предназначалась для перевозки морской пехоты или для абордажа. Во времена Греции, Римской Республики и Римской империи на всех кораблях были профессиональные гребцы. Гребцы-рабы появились только с введением христианства.

Великая мать Кибела — богиня фригийского происхождения, являлась богиней материнской силы, а также плодородия. Главное святилище богини в 204 г. до н. э. было перенесено из Пессинунта (Фригия) в Рим. Туда же, чтобы предотвратить поражение от Ганнибала во Второй Пунической войне, был доставлен культовый символ богини — черный камень в форме фаллоса. Венера Либитина — ипостась Венеры — богини жизненной силы, отвечавшая за уничтожение жизненной силы. Весьма важное для римлян божество подземного царства. Считается, что ее святилище находилось за Сервиевой стеной, практически в центре огромного римского некрополя, однако точное его местонахождение неизвестно. Территория, принадлежавшая храму, была велика и включала кипарисовую рощу (кипарис — дерево, ассоциирующееся со смертью). Около храма располагались конторы гробовщиков и распорядителей похорон. В святилище находился список всех умерших граждан Рима. Храм процветал, так как для регистрации смерти нужно было внести монету. Если бы в Риме не стало консулов, их фасции хранились бы в специальном ларце внутри храма; топоры, вставляемые в фасции вне Рима, тоже хранились в святилище.

Венера Эруцина — этот аспект Венеры управлял актом любви, особенно в его самом вольном и наименее моральном виде. В праздник Венеры Эруцины проститутки приносили ей пожертвования, а преуспевающие проститутки обычно жертвовали деньги в храм Венеры Эруцины.

Венок, венец — атрибут высшей воинской доблести. Вот типы таких венков, приведенные в порядке уменьшения значимости. Corona graminea — венок из трав, вручался человеку, благодаря которому был спасен легион или, в редких случаях, целая армия. Corona civica — вторая по значению воинская награда, гражданский венок из дубовых листьев, вручался воину, который спас жизнь товарища по оружию и не отступил до конца сражения; награда вручалась только тогда, когда солдаты присягали своему военачальнику, что говорят правду о своем спасении. Corona aurea — малая золотая корона, которая вручалась воину, убившему врага в единоборстве и не отступившему до конца сражения. Corona muralis — крепостной венок, зубчатый золотой венец, вручавшийся воину, который первым поднялся на стены вражеской крепости во время штурма. Corona navalis — морской венок, золотая корона, украшенная изображениями кораблей, — награда за заслуги в морской битве. Corona vallaris — осадный венок, золотая корона тому, кто первым пересек вал вражеского лагеря.

Некоторые ученые считают, что среди конституционных реформ, проведенных Суллой, был закон об обладателях высших воинских наград, которые становились членами сената. Этим объясняется часто дискутируемый вопрос о статусе Цезаря как сенатора (усложненный тем, что в бытность свою фламином Юпитера он также был членом Сената с того времени, как облачился в toga virilis).

Веста — исконная древняя римская богиня, покровительница священного очага городской общины, курии, дома. Культ Весты был тесно связан со святынями Рима, которые хранились в ее храме. Ее причисляли к Пенатам Рима, так как магистраты, вступая в должность, приносили жертву Пенатам и Весте. Большое значение имела Веста и для семейного круга, где почиталась наряду с семейными Ларами. Ее официальный культ отправлял великий понтифик. Храм Весты на Форуме представлял собой маленькое круглое здание. На алтаре Весты постоянно горел огонь, который нельзя было гасить ни при каких обстоятельствах. Веста изображалась с лицом, закрытым покрывалом, с чашей, факелом и скипетром. В частных домах Весте посвящался вход в дом — вестибул.

Весталки — жрицы Весты, числом шесть. Они отбирались в возрасте семи лет, давали обет девственности и служили богине тридцать лет, после чего возвращались в общество. Бывшие весталки могли выйти замуж, но делали это редко, поскольку такой брак, как считалось, не приносил счастья. Непорочность весталок считалась связанной с судьбой всего Рима. Потерявшая невинность весталка была судима особым судом. Виновную опускали в подземную камеру и замуровывали там. Во времена Республики весталки жили в одном доме с великим понтификом. Они поддерживали в очаге храма Весты постоянный огонь как символ государственной надежности; участвовали в обрядах, изготовляли смесь из муки, соли, пепла жертвенных животных во время жертвоприношений. Хотя угасание огня Весты считалось дурным предзнаменованием, в первый день нового года его гасили и зажигали вновь трением священного дерева о дерево и от него зажигали потом огни очагов курий.

Военный трибун — молодой человек (24–29 лет), преимущественно из сословия всадников, избранный трибутными комициями для службы в консульских легионах. Эти выборы производились каждый год. Военные трибуны отправлялись в четыре легиона, принадлежащие консулу, по шесть трибунов на легион, и выполняли там командирские функции по очереди, каждый в течение двух месяцев.

Вольноотпущенники — рабы, отпущенные на волю актом освобождения. Если хозяин раба являлся римским гражданином, то освобождение превращало бывшего раба в римского гражданина. Однако гражданские права вольноотпущенников оставались ограниченными, во многих случаях они по-прежнему были обязаны служить своим патронам. Вольноотпущенник принимал имя своего господина, добавляя к нему свое. Чаще всего вольноотпущенники принадлежали к классу мелких производителей и были доверенными лицами своих патронов в деловых и политических предприятиях; многие становились врачами, учителями, банкирами.

Всадники. Создание постоянной конницы приписывается Ромулу. Древние родовые трибы выставляли по сто всадников, они составляли три центурии по 100 воинов из патрицианской знати, служившей пожизненно. В те времена в Италии породистые лошади были очень редки и дороги, кроме того, такие приспособления, как седло и стремена, изобретены не были. К эпохе ранней Республики в Риме насчитывалось уже 1800 человек, способных содержать лошадь. Эти люди были разбиты на восемнадцать центурий. Шло время, увеличивалось число всадников, однако все они покупали лошадей сами и содержали их за свой счет. В III в. до н. э. всадники превратились во второе после сенаторов сословие, развившееся позднее в римскую денежную аристократию. К этому времени большинство всадников были плебеями. Обычными занятиями всадников были крупная торговля и откуп налогов с провинций. Они образовали верхний слой общества в муниципиях, имели крупные поместья, занимали административные должности, были юристами. Во времена поздней Республики всадники вместе с сенаторами были правящим классом. Хотя политическое влияние всадников было менее значительным, чем сенаторов, в их руках сосредоточивались огромные капиталы. Со времен Гая Гракха всадники контролировали деятельность судов, которые расследовали дела о государственной измене и вымогательстве. Часто отношения между ними и Сенатом обострялись.

Выборы. В республиканском Риме принцип «один человек — один голос» не соблюдался. «Вес» голоса целиком зависел от имущественного положения голосующего. Когда гражданин принимал участие в голосовании по центуриям или по трибам, его голос учитывался только в той центурии или трибе, к которой он принадлежал. Результаты выборов определялись числом голосующих центурий и триб; так, центурий первого класса было 91, и они имели 91 голос, а в трибутных собраниях участвовало 35 триб, и они имели 35 голосов. Голосование в судебных процессах проходило по другим правилам. Так как итоги голосования имели прямое воздействие на исход процесса, число присяжных было нечетным и решение принималось не единогласно, а простым большинством. Если по какой-то причине число присяжных было четным, и голоса разделялись поровну, приговор был оправдательным. Следует иметь в виду, что присяжным мог быть выбран только человек, обладающий достаточным состоянием.

Галлия — земля галлов, занимала территорию современной Франции, Западной Швейцарии и Бельгии, а также Италийской (Цизальпинской) Галлии и западной части равнины реки По. Около 600 г. до н. э. на юге современной Франции греками была основана Массилия (Марсель). В конце II в. до н. э. римляне захватили Южную Францию и основали провинцию Нарбонская Галлия с главным городом Нарбон.

Галлия Заальпийская — провинция, завоеванная Гнеем Домицием Агенобарбом в 120 г. до н. э., чтобы обеспечить безопасный проход римской армии между Италией и Испанией. Провинция состояла из прибрежных территорий от Лигурии до Пиренеев с двумя удалениями вглубь материка — к Толозе (Аквитания) и к долине Родана (Рона).

Галлия Италийская (Цизальпинская) — включала земли севернее рек Арно и Рубикон до Альп. С запада на восток по ней протекает многоводная река Пад (По). В районах Италийской Галлии, расположенных ниже по течению Пада, население было сильно романизировано, многие города обладали латинским правом. Чем дальше к северу, тем больше было кельтских черт в укладе жизни местного населения. Политически Италийская Галлия существовала в замкнутом круге: она не имела ни статуса провинции, ни привилегий италийских союзников.

Герм — каменный пьедестал для установки бюста или небольшой статуи. От простого постамента отличался наличием на его фронтальной стороне мужских гениталий, обычно в состоянии эрекции.

Гладиатор (лат. gladius — меч) — в Древнем Риме профессиональные бойцы, «солдаты опилок (арены)», сражающиеся для удовольствия и развлечения публики. Во времена Республики существовало два типа бойцов, вооруженных национальным оружием: гладиаторы галл и фракиец. Бой не обязательно шел до смертельного исхода. Жестокость, появившаяся во времена империи, отсутствовала. Наряду с профессиональными гладиаторами в боях участвовали военнопленные, рабы, осужденные преступники. Человек, ответственный за тренировку и физическое состояние гладиаторов, назывался «доктором».

Гражданство — в данной серии книг имеется в виду римское гражданство. Человек, обладающий римским гражданством, имел право голосовать в своей трибе и в своем классе (если он имел достаточно имущества, чтобы принадлежать к классу) на всех римских выборах. Его нельзя было подвергнуть телесному наказанию, его надлежало судить по римским законам, он имел право на апелляцию. Римлянин-мужчина призывался на военную службу с 17 лет. В соответствии с lex Minicia от 91 г. до н. э. ребенок, родившийся от союза человека, имеющего римское гражданство, с неримлянином, не получал гражданство города Рима.

Гракхи — прозвище плебейского рода Семпрониев, выдающимися представителями которого были оба сына Корнелии (дочери Сципиона Африканского и Эмилии Павлы) и Тиберия Семпрония Гракха (консул в 177 и 163 г. до н. э., цензор в 169 г. до н. э. Братья Тиберий (род. в 163 г. до н. э.) и Гай (род. в 154 г. до н. э.) получили воспитание у матери. Оба служили под командованием двоюродного брата матери Сципиона Эмилиана (Тиберий — во время Второй Пунической войны, Гай — при осаде Нуманции). Будучи народным (плебейским) трибуном в 133 г. до н. э., Тиберий Гракх в условиях нестабильного положения в стране (разорение свободных крестьян, растущее число безземельных граждан, слабость армии) предложил восстановить древний аграрный закон. В соответствии с ним римлянину — главе семьи — запрещалось иметь долю ager publicus (общественного земельного фонда) площадью свыше 500 югеров (дополнительные 250 югеров давались каждому сыну).

В конце срока правления Тиберия Гракха его предложению так и не было найдено приемлемого решения. Тогда Тиберий нарушил еще одну заповедь неписаных правил, которая не позволяла человеку находиться на посту плебейского трибуна больше одного срока. Тиберий Гракх решил выставить свою кандидатуру в народные трибуны вторично. В день выборов Гракх со своими сторонниками был убит сенаторами.

Младший брат Тиберия Гай в 123 и 122 гг. до н. э. был избран народным трибуном. Он очень походил на своего брата, но усвоил его ошибки и был более гибок. Он проводил более широкие реформы, не ограничиваясь аграрными законами. Ему принадлежат законы о доставке дешевого зерна беднейшим слоям городского населения; о регулировании службы в армии; об основании колоний римских граждан за рубежом; о распространении общественных работ по всей Италии; о передаче судебных разбирательств по делам вымогательства от Сената всадникам; о предоставлении римского гражданства всем жителям латинских колоний; об аренде земель в Азии по контрактам; о предоставлении прав латинских колоний всем союзникам Рима в Италии.

Конечно, далеко не все законы были приняты к тому времени, когда срок его деятельности в качестве плебейского трибуна подошел к концу. Тогда Гай сделал невозможное — заранее обеспечил свои перевыборы на второй срок. В условиях все возрастающей ненависти и враждебности он стал бороться за выполнение своей программы реформ, которая не была завершена и к 122 г. до н. э. И тогда он выдвинул свою кандидатуру на третий срок, однако потерпел поражение.

В 121 г. до н. э. законы и проекты Гая Гракха подвергаются нападкам со стороны консула Луция Оптимия и бывшего народного трибуна Марка Ливия Друза, что вызывает народные волнения. Происходят столкновения между сторонниками Луция Оптимия и Гая Гракха. В результате преследуемый Гай покончил жизнь самоубийством в роще Фурины на склоне Авентина.

Двенадцать таблиц — что-то вроде Десяти заповедей. Эти таблички (оригиналы, вероятно, были сделаны из дерева, но позднее они делались из бронзы) являлись систематизированным сводом законов. Они были записаны около 450 г. до н. э., во время ранней Республики и явились основой для всех последующих законов Рима. Двенадцать таблиц охватывали почти все аспекты права, как гражданского, так и уголовного, но в довольно примитивной форме, и, наверное, очень забавляли школьников последнего века до н. э., когда их заставляли заучивать таблицы наизусть. К тому времени правоведение уже было намного сложнее.

Декурия — группа из десяти человек. Аккуратные римляне делили группы из нескольких сотен человек на десятки для удобства администрирования и управления. Таким образом, Сенат был разделен на декурии (во главе декурии стоял сенатор-патриций), так же как и коллегия ликторов и, вероятно, все другие коллегии специальных общественных служителей.

Демагог — в переводе с греческого «вождь народа», термин, обозначающий политика, который в выступлениях апеллировал к толпе. Влияние демагогов на политическую жизнь общества основывалось не на богатстве или служебном положении, а лишь на ораторских способностях. Этот термин использовался для обозначения более радикальных плебейских трибунов в устах консервативных членов Сената.

Денарий (от лат. deni — десять) — римская серебряная монета, первоначально равная 10 ассам. Стала чеканиться, по-видимому, со Второй Пунической войны и имела вначале массу 4,55 г. 6250 денариев составляли талант.

Деревянный мост — наиболее распространенное название моста Сублиция. Самый старый мост в Риме, перекинутый через Тибр ниже по течению от острова Тибр, и единственный сооруженный из дерева. Его постройку приписывают царю Анку Марцию.

Диадема — головная повязка, белая лента с вышитыми концами, которые часто завершались бахромой. Диадему повязывали вокруг головы, через лоб, располагая узел на затылке. Концы спускались на плечи. Сначала диадема являлась отличительным знаком принадлежности персидскому царскому дому, позднее стала символом эллинистических правителей, начиная с Александра Великого, который перенял традицию носить диадему после разгрома персов, отвергнув менее подходящие по греческим представлениям тиару и венец.

Дом (лат. domus) — центром римского дома являлся атрий. К атрию примыкали таблиний (кабинет, где принимали посетителей), триклиний (столовая) и кухня. Туда вел вход с улицы через вестибул и коридор. Над атрием в крыше имелось отверстие (комплювий) для стока дождевой воды. На полу под комплювием находился прямоугольный бассейн, в котором собиралась дождевая вода (имплювий). За таблинием находился перистиль — прямоугольный двор, окруженный крытой колоннадой. Колонный портик обычно завершала экседра — полукруглое или прямоугольное помещение со скамьей. Городские дома, сдаваемые внаем, надстраивались до трех этажей. В первом этаже большей частью размещались лавки.

[Рисунок 1 - "Дом"][16]

Драхма — название, которое я решила дать греческой монете, в отличие от римской, потому что драхма наиболее близко подходит к денарию по весу — почти 4 г. Однако римская монета вытеснила драхму. В период поздней Республики мир стал предпочитать римские монеты, а не греческие.

Игры (по-латыни ludi) — непременный атрибут и времяпрепровождение римлян. Начало этой традиции можно отнести к первым годам Республики, если не раньше. Вначале игры проводились только во время триумфов. Но с 336 г. до н. э. ludi Romani стали ежегодным событием, к которому впоследствии добавились другие игры, проводившиеся в течение года. Вначале игры включали в себя состязания колесниц, травлю зверей и представления, для которых возводились специальные театры. Первый день игр начинался с красочной процессии участников в цирке, после чего шло несколько заездов колесниц и борцовских поединков. В остальные дни разыгрывались представления в театрах. Трагедии не были популярны, поэтому ставились комедии, а в эпоху Республики — более любимые народом фарсы и мимы. Заканчивались игрища травлей зверей и гонками на колесницах. В эпоху Республики гладиаторские бои не считались обязательной частью игрищ: их приурочивали к погребальным церемониям и проводили не в цирке, а на Форуме.

Игрища устраивались на государственные деньги. За их проведение ответили магистраты. Иногда кто-нибудь из государственных деятелей специально организовывал дорогостоящие публичные зрелища, чтобы привлечь к себе симпатии широких слоев римских граждан. Свободные римские граждане, мужчины и женщины, могли посещать любые виды игр. Плата за вход не предусматривалась. Женщины сидели отдельно лишь на представлениях в театре. В цирке все смешивались. Рабам и вольноотпущенникам вход был запрещен, несомненно потому, что Большой цирк, в котором помещалось 150 тысяч человек, был не способен вместить еще и их.

Иды — третий из трех дней месяца, имевших свое имя, которые представляли собой дни отсчета в месяце. Иды попадали на пятнадцатый день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на тринадцатый день других месяцев. Иды были посвящены Юпитеру Величайшему и отмечались принесением в жертву овцы на вершине Капитолия. Жертвоприношение совершал flamin Dialis.

Илион — поселение близ древней Трои со святилищем Афины Илионской. Второе название Трои, по которому получила название знаменитая поэма «Илиада».

Имена. Римляне имели три имени: praenomen — преномен, nomen — номен и cognomen — когномен. Praenomen — личное имя, соответствующее нашему личному имени. Этих личных имен было очень немного: Авл, Аппий, Гай, Гней, Деций, Квинт, Луций, Мамерк, Маний, Марк, Нумерий, Публий, Секст, Сервий, Спурий, Тит, Тиберий. Женщины praenomen не имели.

Nomen — название рода, соответствующее нашей фамилии. Именем женщин была женская форма названия рода (nomen). Так, дочь Марка Туллия Цицерона называлась Туллия. Если были две дочери, то к этому имени прибавлялись слова Старшая, Младшая, если больше двух — Третья, Четвертая.

Cognomen — прозвище, которое принадлежало лишь одной ветви рода. Первоначально cognomen указывало на какую-нибудь характерную черту отдельного человека: Бальб — картавый, Бибул — выпивоха, Назон — носатый. Но потом cognomen потеряло значение личного прозвища. Иногда прибавлялось еще второе cognomen в память какого-нибудь славного деяния, совершенного человеком: Корнелий Сципион Африканский — завоеватель Африки.

Имена персонажей книги означают:

Авгур — прорицатель; Агенобарб — рыжебородый; Альбин — белый, беловатый; Брут — тупой, неразумный; Варрон — кривоногий; Главция — серо-зеленый; Гракх — галка; Далматик — далматийский; Карбон — уголь; Катон — хитрый, но щепетильный; Катул — щенок, молокосос; Котта — брызги вина (?), возможно, прозвище связано с игрой в коттаб; Красс — толстый; Лентул — медленный; Лепид — хороший парень; Лонгин — удаленный; Лукулл — рощица; Магн — великий; Максим — величайший; Метелл — освобожденный наемник; Назика — носач; Пизон — я перетираю; Пульхр — прекрасный; Руф — рыжий; Сатурнин — принадлежащий Сатурну; Силан — мятая рожа; Силон — курносый; Скавр — отечный; Страбон — косоглазый; Сулла — происхождение этого имени, как и имени Друз, неизвестно; Сцевола — левша; Сципион — розга; Фагит — обжора; Фимбрия — бахрома, кудри; Флакк — с большими ушами; Цезарь — пышноволосый; Цепион — продавец лука; Цицерон — горох.

Император — главнокомандующий римской армии; этот титул присваивался также полководцу, который одержал великую победу. Для того чтобы Сенат дал разрешение на проведение триумфа, он должен был доказать, что войска после битвы провозгласили его императором.

Империй (лат. imperito — приказывать, повелевать, требовать) — мистическая сила богов, покровителей римского народа. Империй являлся достоянием всех граждан и лишь на некоторое время переходил к магистрату. Магистраты имели неодинаковые права. Консул мог получить только военный империй (право казнить или миловать подчиненных, распространявшееся только за пределами города), претор — только гражданский империй (право юрисдикции, наказания в виде штрафов, заключения в тюрьму и телесных наказаний в черте города). Империй высшей степени, включавший в себя военную и гражданскую власть, в эпоху Республики давался только диктатору. У империя были внешние отличия. В зависимости от своего ранга магистрат был наделен правом иметь в своей свите определенное количество ликторов: диктатор — 24, консул — 12, претор — 6.

Индигет — бог солнца, один из самых древних италийских богов, вероятно, муж Теллус, богини земли. Хотя о его культе почти ничего не известно, очевидно то, что его очень чтили. Клятвы его именем считались очень сильными.

Инсула (лат. остров) — отдельно стоящий дом, предназначавшийся для сдачи квартир внаем, в противоположность domus (дому) — комплексу построек с внутренним двором. Зачастую инсулы были многоэтажными и сдавались внаем беднейшему населению (инсуляриям). Инсула управлялась рабом, получавшим арендную плату с жильцов.

[Рисунок 2 - "Инсула Аврелии"][17]

Интеррекс (interrex — «между царями») — сенатор-патриций, возглавляющий декурию, назначенный на пять дней править Римом в отсутствие консулов.

Италийские союзники. Некоторые государства и племена на Италийском полуострове не обладали римским гражданством до их войны против Рима, начавшейся в 91 г. до н. э. (см. роман «Битва за Рим»). Только когда Сулла получил полномочия диктатора в конце 82 г. до н. э., италийские союзники — мужчины обрели все права римского гражданина.

Ихор — жидкость, текущая в венах богов, своего рода божественная кровь.

Кавалерия — ко времени поздней Республики вся кавалерия, входящая в армию Рима, выполняла вспомогательную функцию, то есть состояла не из граждан Рима. Германцы, галлы, фракийцы, галаты, нумидийцы обычно формировали кавалерию, поскольку это были племена, умевшие ездить верхом. Очень часто они были добровольцами, пополнявшими ряды кавалерии. Галлы и нумидийцы были наиболее многочисленные. Кавалерия состояла из полков по пятьсот всадников, каждый полк делился на десять эскадронов по пятьдесят человек. Во главе их стояли офицеры той же национальности, но общее командование кавалерией осуществлял римлянин.

Калабрия — в античности плодородный полуостров на юго-востоке современной Италии. Под власть Рима Калабрия попала после того, как в 272 г. до н. э. Тарент, главный город полуострова, был захвачен римлянами. В конце VII в. н. э., после того как германцы частично завладели античной Калабрией, византийские правители перенесли это наименование на античный Бруттий (современная Калабрия). Таким образом, сегодня Калабрия — это «носок сапога», а в древности она была «каблуком». Календы — первый из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Даты считали назад от каждого из этих дней. Календы всегда падали на первый день месяца. Они посвящались Юноне и первоначально были приурочены ко времени появления новой луны.

Карины — один из наиболее престижных районов Рима, в котором проживала знать. Располагался на северо-западной стороне холма Оппий.

Картуш — персональный иероглиф каждого фараона Египта, заключенный в овал (или прямоугольник с округленными углами). Такая практика продолжалась до правителей династии Птолемеев.

Касситериды (Оловянные острова) — ныне острова Силли у юго-западной оконечности Корнуолла, Англия. Олово, добываемое в Корнуолле, отправляли морем на Оловянные острова, используемые как транзитная остановка. Отец Красса ездил туда в 95 г. до н. э.

Кастор — старший из богов-близнецов Диоскуров (второй брат — Поллукс). Храм Диоскуров на Форуме был очень большим и древним, поскольку культ этих божеств проник в Рим не позднее эпохи царей. Однако почитание Диоскуров не может быть отнесено к чисто греческому влиянию. Особое значение для Рима заключалось в том, что основатели Вечного города, Ромул и Рем, также были божественными близнецами.

Квестор (лат. quaestio — поиски; опрос) — самый нижний чин в cursus honorum. Возраст, начиная с которого римский гражданин мог претендовать на должность квестора, совпадал с возрастом возможного вхождения в Сенат — тридцать лет. Основные обязанности квестора относились к области финансов: он мог быть направлен в казначейство — Рима или какое-либо второстепенное, мог заниматься таможенными вопросами в портах, управлять финансами в провинции. Консул, который должен был управлять данной провинцией, мог лично просить кого-либо послужить ему в качестве квестора, — это было лестное предложение и верный способ получить данный пост. В обычных условиях срок деятельности квестора был равен одному году; однако если это был личный квестор, то он мог оставаться в провинции до тех пор, пока не закончится срок деятельности призвавшего его правителя. Первый день срока службы — пятый день декабря.

Квинкверема — очень популярная форма древней боевой галеры, также называемая «пятеркой». Как и бирема и трирема, она была намного больше в длину, чем в ширину. Она предназначалась только для ведения боевых действий на море. Бытовало мнение, что она имела пять рядов весел, но теперь почти все согласились, что ни одна галера никогда не имела больше трех рядов весел и чаще всего имела лишь два ряда. «Пятерка», вероятно, называлась так, потому что на ней было по пять человек на весло или, если было два уровня, по три человека на весло в верхнем ряду и по два человека в нижнем ряду. Если было по пять человек на весло, тогда человек на одном конце весла должен быть очень умелым гребцом. Он направлял весло, и это действительно тяжелая работа. Однако пять человек на весле означало, что при взмахе веслом гребцы должны были вставать, а когда они тянули весло на себя, они падали на скамьи. «Пятерка», на которой гребцы могли остаться сидеть, должна иметь три ряда весел, как на триреме, по два человека на каждом из двух верхних рядов и один человек на самом нижнем ряду. Видимо, использовались все три вида квинкверем, у каждого сообщества или государства были свои предпочтения. Квинкверема была с палубой, верхний ряд весел — в уключинах; предусматривались также мачта и парус, хотя обычно парус оставляли на берегу, если предстояло сражение. Гребцов было около 270, морской пехоты, вероятно, 30, и если адмирал верил в абордаж, а не в таран, галера могла вместить около 120 солдат вместе с боевыми башнями и катапультами. Как свои меньшие сестры-галеры, «пятерки» использовали профессиональных гребцов и никогда — рабов.

Квинктилий — первоначально пятый месяц, когда римский год начинался в марте. Он сохранил свое название и после того, как римский год стал начинаться с января и он стал седьмым месяцем. У нас это июль. Так стали называть его и римляне после смерти великого Юлия.

Квириты — древнее название римских граждан, употреблявшееся на народных собраниях. Словом «квириты» обозначались гражданские лица в противоположность военным.

Кельтиберы — так называли многочисленные племена центральной Испании. Кельтиберы произошли, по-видимому, в результате смешения кельтов с иберами. Они считались грубым, диким и воинственным племенем. Известны тем, что изготовляли превосходное оружие. Римляне переняли впоследствии их тип меча.

Кельты — группа племен, занимавших обширную территорию в Западной Европе. Римляне редко использовали слово «кельт», употребляя в основном название «галл».

Кимбры — очень большой союз германских племен, которые проживали в северных областях Кимбрийского полуострова (современная Дания), пока в 120 г. до н. э. не покинули эти места под влиянием изменившихся природных условий. Вместе со своими южными соседями, тевтонами, они отправились искать новую родину. В 113 г. до н. э. разбили римлян при Норее и Норике, в 105 г. — при Аравсионе. В 102 г. потерпели поражение от Гая Мария при Аквах Секстиевых.

Кираса — две пластины, обычно из бронзы или стали, но иногда из уплотненной кожи, одна из которых защищает грудь и живот, а другая — плечи и спину. Пластины закреплялись завязками на плечах и по бокам. Некоторые кирасы специально подгонялись с помощью завязок под размер. Высшие армейские чины носили роскошные кирасы, отделанные серебром и золотом. Командующий и его легаты носили также пояса из тонкой красной ткани с металлическими застежками.

Классы. Все население, способное носить оружие, было разделено на пять классов — цензовых разрядов — в зависимости от величины имущества. Первый класс включал тех, чье имущество оценивалось в 100 тысяч ассов; второй — 75 тысяч, третий — 50 тысяч, четвертый — 25 тысяч, пятый — 11 тысяч ассов. Помимо них имелись граждане, чье имущество было меньше, чем у граждан пятого класса, — capite censi, или неимущие. С II в. до н. э. изменилась сумма оценки имущества: сенаторы — 400 тысяч сестерциев, всадники — 100 тысяч, ценз для службы в легионе — 4 тысячи сестерциев.

Кливус — улица, проходящая по холмам, спуск.

Клиент — свободный человек или вольноотпущенник (не обязательно гражданин Рима), который отдавал себя под покровительство патрона. Клиент должен был участвовать во всех делах своего патрона, поддерживая его интересы и исполняя его поручения; патрон, в свою очередь, обязывался оказывать ему поддержку в его делах: способствовать при получении клиентом какого-либо места или положения, помогать материально. Освобожденный раб автоматически переходил в разряд клиентов бывшего хозяина. Своеобразный кодекс чести управлял поведением клиента по отношению к патрону, и он был в высшей степени привержен этому кодексу. Сам клиент мог одновременно стать чьим-либо патроном, при этом его клиенты одновременно становились клиентами его патрона. Иностранные государства — клиенты по отношению к Риму — были обязаны выкупать похищенных римских граждан. Этим часто пользовались пираты. Клиентами могли быть не только отдельные личности, но и города и страны, а также иностранные монархи, признававшие Римское государство как своего патрона или временно находящиеся на службе какого-либо влиятельного римлянина. Положение такого монарха определял титул «друг и союзник римского народа».

Когорта (лат. группа людей, вереница) — тактическая единица римского легиона, состоящая из шести центурий. Обычно легион состоял из десяти когорт. Говоря о передвижениях войск, для генерала было привычнее оперировать словом «когорта», нежели «легион», что, вероятно, показывает, что по крайней мере до времен Цезаря генералы развертывали войско в боевой порядок именно когортами.

Коллегия (лат. товарищество) — объединение отдельных групп людей. В Риме были жреческие коллегии (например, коллегия понтификов), политические коллегии (например, коллегия плебейских трибунов), гражданские коллегии (например, коллегия ликторов), профессиональные коллегии (например, похоронная гильдия). В коллегии могли объединяться люди из разных слоев общества, включая даже рабов.

Комиция (лат. comitiatus — собрание). См. Народное собрание.

Комплювий — см. Дом.

Консул — должностное лицо, избираемое в центуриатных комициях на один год и вступавшее в должность 1 января. Консулов было двое. Они пользовались военной и гражданской властью. Военная власть включала следующие права: ежегодный набор войска, назначение военных трибунов и центурионов, предводительство войсками в Италии — кроме города Рима. Консулам подчинялись все магистраты, кроме народных (плебейских) трибунов. Консул — высшая ступень в иерархии римского управленческого аппарата. Каждый консул имел при себе штат из двенадцати ликторов, которые носили на плечах фасции — знак консульской власти. На рубеже II–I вв. до н. э. на должность консула могли быть избираемы как патриции, так и плебеи, причем два патриция одновременно править не могли. Возраст, с которого можно было претендовать на должность консула, составлял 42 года — после двенадцатилетней практики в Сенате, куда входили не младше 30 лет. Империй консула практически не знал границ. Кроме того, консул мог брать на себя командование любой армией.

Консуляр — бывший консул, обладавший почетными правами в Сенате. До получения Суллой диктаторских полномочий консуляры всегда высказывали свое мнение в Сенате раньше преторов и консулов. Сулла, предпочитая возвышать действующих магистратов, прекратил эту практику. Тем не менее консуляра могли в любое время послать управлять провинцией; ему давались важные поручения — обеспечение населения хлебом и проч.

Контубернал — член преторской свиты, из молодых знатных римлян, которые для ознакомления с военным делом прикомандировывались к претору.

Курия Гостилия (Гостилиева курия) — здание Сената (считалось, что оно построено римским царем Туллом Гостилием).

Курульное кресло — кресло из слоновой кости, предназначенное исключительно для высших магистратов. Ножки таких кресел представляли собой букву «X», подлокотники у них были низкие, спинка отсутствовала. Римляне в тогах сидели очень прямо, чтобы не смять складки.

Ланиста — хозяин гладиаторской школы, не обязательно ее настоящий владелец. Он осуществлял общее управление школой. Иногда он мог наблюдать за тренировкой гладиаторов, но вообще это было обязанностью человека, который назывался «доктором».

Лары — римские божества, охранявшие домашний очаг и семью, а также хозяев дома во время полевых работ и путешествий. Им приносили жертвы в ларарии — стоящем в нише особом шкафу в атрии или в кухне близ очага; их наряжали, в их честь устраивали праздники. К эпохе поздней Республики лары приобрели облик — их изображали в виде двух мальчиков с собакой; однако вряд ли римляне верили, что лары, исконные римские божества, изначально не имевшие определенной формы, выглядят именно так.

Лаций — область, в которой был построен Рим. Название связано с первоначальными обитателями этой области — латинами. Северной границей области являлась река Тибр, южная граница начиналась от морского порта Цирцеи; на востоке от Лация лежали горы, в которых жили сабины и марсы. Когда около 300 г. до н. э. римлянами были покорены вольски и эги, Лаций полностью перешел под контроль Рима.

Легат — назначаемый Сенатом посол, а также заместитель командующего армией, чин из высшего командного состава; чиновник канцелярии наместника. Чтобы добиться положения легата, следовало сначала войти в Сенат (часто — побывать на посту консула, поскольку эти государственные мужи время от времени испытывали желание попробовать себя в военном искусстве). Легаты были подотчетны лишь верховным командующим.

Легион — самое маленькое воинское соединение в римской армии, способное вести военные действия за счет собственных резервов. Полностью укомплектовано, вооружено, оснащено для ведения войны. Армию составляли от двух до шести легионов. Случаи, когда в армии было более шести легионов, считались исключением. Общее количество человек в полностью укомплектованном легионе составляло около шести тысяч, причем пять тысяч из них были собственно солдатами, а остальные — обслугой. Легион состоял из десяти когорт по шесть центурий в каждой. Обычно легиону придавался небольшой отряд кавалерии, однако со времен Суллы кавалерию старались объединить в самостоятельную воинскую единицу, отделенную от пехоты. Каждый легион отвечал за несколько артиллерийских установок. Артиллерия не применялась на поле боя, ее использовали только во время осады. Если легион был консульским, в его командном составе могло служить до шести выбранных военных трибунов, сменявших друг друга. Если легион принадлежал генералу, не являвшемуся в данное время консулом, им командовал один из генеральских легатов или же сам генерал. Центурионов (офицеров) в легионе было около шестидесяти. Соединения, составлявшие легион, разбивали общий лагерь, внутри которого объединялись по восемь человек, проживающих и питающихся в одной палатке.

Ликторы — особые должностные лица при высших магистратах и некоторых жрецах. В зависимости от ранга каждому магистрату полагалось определенное количество ликторов (диктатору — 24, консулу — 12, претору — 6). Вооруженные фасциями, они шли впереди магистрата. Среди их обязанностей — несение охраны во время телесных наказаний или смертных казней. Ликторы были римскими гражданами (обычно из числа вольноотпущенников). Жалованье ликторов было минимальным; ликтор мог лишь полагаться на милость того, кого он сопровождал. В коллегии ликторы подразделялись на группы по десять человек (декурионы), каждая из которых возглавлялась префектом. Внутри Рима ликторы носили белые тоги; выходя из города, надевали малиновую тунику с широким черным поясом, орнаментированным латунью; при похоронах — черную тогу. Реальных свидетельств о местоположении коллегии ликторов не сохранилось. Институт ликторов существовал, по-видимому, еще во времена этрусских царей.

Лузитане — народ, населяющий дальние западные и северо-западные области Испании. Менее подверженные влиянию эллинистической и романской культур, чем кельтиберы, лузитане являлись, по-видимому, скорее иберами, чем кельтами, хотя в них смешивались обе крови. Они жили племенами и занимались как скотоводством, так и земледелием.

Магистраты — выборные исполнительные органы и должностные лица Сената и народа Рима. Магистраты представляли собой исполнительную власть. Согласно установившейся иерархии, самой низшей среди магистратов считалась должность военного трибуна, который не мог еще войти в Сенат. Затем следовали квестор, народный (плебейский) трибун и плебейский эдил, курульный эдил — самый младший из магистратов, имеющий империй; претор, консул.

Особое место занимал цензор. Человек мог претендовать на этот пост лишь после того, как побывал в должности консула. Консулы, преторы, курульные эдилы и цензоры считались магистратами курульными и обладали особой привилегией — курульным креслом. К некурульным магистратам относились квесторы, трибуны и плебейские эдилы. Плебейские эдилы (двое) и десять народных трибунов следили за соблюдением интересов плебеев.

Все магистраты выбирались на один год. В случае крайней необходимости Сенат имел право создать еще одну магистратуру, состоявшую из единственного человека — диктатора. Диктатор имел право находиться на этом посту лишь шесть месяцев и затем освобождался от ответственности за совершенные поступки. Диктатор мог лично назначать главнокомандующего.

Все выборные должностные лица выполняли свои обязанности безвозмездно.

[Рисунок 3 - "Государственные органы Римской Империи. Народные собрания"][18]

Малярия — эта заразная болезнь была широко распространена по всей Италии. Римляне знали, что она проявлялась по-разному: четырехдневная форма, с обострением на третий день, и более серьезная форма, с нерегулярными вспышками лихорадки. Римляне также знали, что малярия наиболее часто встречалась в болотистых местах, отсюда их страх перед Помптинским болотом и Фуцинским озером. Но они не понимали, что инфекция попадала через укус комара.

Марсово поле — располагалось к северу от Сервиевой стены, с юга и востока было ограничено холмами Капитолий и Пинций, а с севера и запада — гигантским изгибом реки Тибр. Во времена Республики это была незаселенная окраина города, место, где армия отдыхала перед триумфом, где обучались и тренировались молодые бойцы, где были расположены конюшни с лошадьми, участвующими в гонках колесниц, и где собирались центуриатные собрания. Общественные огороды соперничали здесь с садами. Там, где река делала поворот, располагались публичные купальни — Тригарий, к северу от которых били горячие целебные источники — Тарент. Фламиниева дорога пересекала Марсово поле на своем пути к Мульвиеву мосту через Тибр, а Задняя улица пересекала его под прямым углом к Фламиниевой дороге.

Марсы — италийское племя, населявшее нагорья Средней Италии в районе Фуцинского озера. Марсы контролировали перевалы в Апеннинах на римской стороне. До Италийской войны они всегда были лояльны по отношению к Риму. Марсы были воинственны и многочисленны; рано стали использовать латинский язык. Марсы считались заклинателями змей.

Медимн — мера зерна и других сыпучих тел. 1 медимн равен 5 модиям, занимает объем около 38 литров, весит около 21,5 кг. Вероятно, 1 медимн пшеницы обеспечивал простого римлянина хлебом в течение 30 дней из расчета один большой батон в день.

Мера и вес. Большинство измерений имели в основе размер частей тела — ступня, рука, шаг. Римский фут равнялся примерно 30 см; 5 футов составляли 1 шаг; 1000 шагов составляли римскую милю. Площадь измерялась в югерах (см.). Зерно, например пшеница, измерялось в мерах сыпучих тел. Это были медимн и модий (см.). Контейнер больших размеров назывался амфорой (примерно 25 л). Это был объем одного римского кубического фута. Груз корабля всегда измерялся в амфорах. Римский фунт, или libra, равнялся примерно 330 г. Большой вес измерялся в талантах (см).

Мим — вид народного театра, первоначально возникший на Сицилии. Мим представлял собой импровизацию на фривольную тему, короткие бытовые сценки. Если в высокой трагедии актеры надевали маски и твердо придерживались текста произведения, то в миме играли без всяких масок и импровизировали на заданную тему. Главным в актерской игре была богатая мимика и бурная жестикуляция актера. Мимы считались вульгарным, низким видом театра.

Модий — мера сыпучих тел. 1 модий зерна составлял по объему около 8 литров и весил приблизительно 4,5 кг.

Награды — к числу римских знаков отличия относятся hasta pura (копье без наконечника), armillae (браслет), torques (ожерелье), фалеры (металлические бляхи), coronae (венцы). Кроме того, существовали способы награждения тех, кто особо отличился на службе или в бою (публичное выражение признания заслуг, досрочное продвижение по службе, денежные поощрения, наделение большей долей при распределении военных трофеев).

Нарбон (ныне Нарбонн) — главный город римской провинции Нарбонская Галлия; порт. Был основан в качестве римской колонии на месте древнего поселения в 118 г. до н. э.

Народ Рима — термин, формально относившийся ко всем римским гражданам, не входившим в Сенат, без различия между патрициями и плебеями.

Народное собрание (комиция) — любое собрание народа Рима, созванное решать вопросы, связанные с правительством, законодательством, судом и выборами. Во времена Суллы существовали три вида действующих собраний: центуриатное, трибутное, плебейское.

Центуриатное собрание представляло граждан Рима, патрициев и плебеев, разделенных по классам. Поскольку изначально это было военное собрание, каждый класс подразделялся на центурии, а поскольку количество центурий решено было ограничить, то во времена Суллы во всех центуриях, кроме восемнадцати главных, численный состав заметно превышал сто человек. Центуриатное собрание созывалось для выборов консулов, преторов и цензоров, а также для заслушивания обвинений в государственной измене (perduellio) и для одобрения законов (но это не было его основной задачей). Из-за изначально военной природы центуриатных собраний их предписывалось проводить за чертой померия, и обычно они проходили на Марсовом поле, на так называемой Септе.

Трибутное народное собрание представляло 35 триб (округов), то есть весь народ Рима, патрициев и плебеев, без классового различия. Созванное консулом или претором, трибутное собрание обычно проводилось в Нижнем Римском Форуме, в колодце комиций. Оно выбирало курульных эдилов, квесторов и военных трибунов, могло составлять и принимать законы, а также проводить судебные процессы, до тех пор пока Сулла не учредил постоянные суды.

Плебейское собрание представляло 35 триб, но не допускало участие патрициев. Созывать его были уполномочены только плебейские трибуны. Плебейское собрание имело право принимать законы (плебисциты) и судить, хотя его судебные функции почти сошли на нет после судебной реформы Суллы. Участники собрания выбирали плебейских эдилов и плебейских трибунов. Обычным местом проведения плебейских собраний был колодец комиций.

Население Рима — спорный вопрос, на который изведено много чернил современными учеными. Я думаю, существует тенденция недооценивать количество людей, живших фактически в самом Риме. Очень мало ученых соглашаются с количеством в один миллион. Но общий консенсус — полмиллиона. Однако мы не знаем размеров города времен Республики в пределах Сервиевой стены, по ширине один с небольшим километр, по длине — два с небольшим километра. И потом, как и сейчас, Рим был городом, где люди жили в квартирах. Из римских граждан мужчины, по спискам цензоров, составляли, вероятно, четверть миллиона. Плюс жены и дети, плюс рабы. Хотя бы одного раба не имела лишь абсолютно бедная семья. Простые люди могли тоже иметь рабов. Затем были не-граждане, которых в Риме были массы: евреи, сирийцы, греки, галлы и другие — со своими женами, детьми, рабами. Рим кишел людьми, его инсулы были бесчисленны. Неграждане, их жены, дети и рабы увеличивали ту четверть миллиона до более миллиона. Иначе инсулы были бы наполовину пусты, а город был бы сплошным парком. Я думаю, два миллиона — ближе к истине.

Немейское озеро — небольшое вулканическое озеро в Альбанских горах со стороны Аппиевой дороги. В роще священных деревьев на его берегу стоял храм Дианы Арицинской, где служил жрец по имени Рекс Неморензис. Это был беглый раб, которому удалось стать жрецом, после того как он сначала осквернил рощу, оторвав сук от дерева, а потом убил в драке своего предшественника.

Несейская лошадь — самый крупный вид лошади, известный в древние времена. Неизвестно, насколько крупные они были. Но кажется, они были не меньше средневековой лошади, которая могла нести на себе рыцаря в латах, поскольку цари Армении и парфяне использовали несейских коней для своих катафрактов (конницы, одетой в кольчуги с головы до ног, и лошадей, защищенных таким же образом). Такие лошади водились на юге и западнее Каспийского моря, в Мидии. Но ко времени поздней Республики несейские лошади уже были почти повсеместно.

Ноны — второй из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Даты считали назад от каждого из этих дней. Ноны падали на седьмой день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на пятый день других месяцев. Ноны посвящены Юноне.

Обструкция — это современное слово для характеристики политической деятельности на самом деле старо, как Сенат Рима. И тогда, и теперь оно обозначает «затягивание прений». Такой человек все время говорит, говорит обо всем, начиная со своего детства до своих похорон, таким образом не давая другим людям говорить, пока политическая опасность не исчезнет. И не дает проголосовать!

Общественная лошадь — лошадь, принадлежавшая государству — Сенату и народу Рима. Еще во времена римских царей в практику правительства вошло предоставлять тысяче восьмистам всадникам восемнадцати старейших центурий коней для сражений — имея в виду тот факт, что Центуриатное собрание сначала было военной организацией, а старейшие центурии состояли из сословия всадников. Право этих рыцарей на общественную лошадь высоко ценилось и защищалось.

Овация — церемония прославления полководца. Если причин для проведения триумфа было недостаточно: военные действия объявлены без соблюдения обрядов, проведенных фециалами, малые потери у противника, небольшие трофеи, неугодный сенату победитель, которому тем не менее нельзя отказать в почестях, — проводилась овация. В этом случае победитель въезжал в Рим верхом, окруженный сенаторами, облаченный в toga praetexta и миртовый венок. Юпитеру Наилучшему Величайшему в жертву приносилась овца — «avis». По названию жертвы, возможно, и произошло название церемонии.

Овечье поле — ровная площадь внутри Сервиевой стены на той части Авентинского холма, которая прилегала к стенам.

Олимпия — знаменитое святилище Зевса, помещалось не вблизи горы Олимп в Фессалии, а в Элисе (Западный Пелопоннес).

Орхестра — площадка для хора в древнегреческом театре, располагалась между местами для зрителей и сценой.

Осканское наречие — язык, на котором говорили самниты, луканы, апулии, бруттии и другие италийские народы южной части Италийского полуострова. Даже в последние десятилетия Римской республики это был основной язык в Центральной Италии. Осканский принадлежит к группе индоевропейских языков, но не связан тесно с латинским. Некоторые народы, говорящие на осканском, используют латинский алфавит, но большинство (включая самнитов) пользуются алфавитом этрусков. Многие римляне понимают осканский и говорят на нем.

Пад — ныне река По.

Патриции — так назывались потомки древнейших обитателей Рима, те, кто мог назвать своих patres (отцов) — родовых предков, в противоположность плебсу. С началом эпохи Республики сила плебса по мере роста благосостояния плебеев начала неуклонно возрастать. Особые права и почести начали уходить из рук патрициев. Старые патрицианские роды постепенно вымирали, пополняя свои ряды за счет усыновления. В последнее столетие до н. э. патриции уже объединились с семьями нобилитета — тех плебейских родов, из числа которых вышли консулы. В процессе борьбы этих римских сословий различия между патрициями и богатыми плебеями постепенно стирались, но тем не менее патриции сохраняли преимущественное право по сравнению с плебеями в области религии. Кроме того, некоторые патрицианские семьи еще регулярно посылали в Сенат своих членов — таковы были Эмилии, Клавдии, Папирии, Постумии, Сергии, Сервилии, Сульпиций и Валерии.

Патрон — представитель патрицианского рода, защитник клиентов, искавших его покровительства. Патрон был связан с клиентами целым рядом взаимных обязательств. Эти обязательства основывались на клятве, которую освящали сами боги. Все вольноотпущенники переходили под покровительство (патронаж) своего прежнего господина. Завоеванные Римом города и провинции обретали своих патронов в лице какого-либо влиятельного римского рода, к помощи которого они прибегали в случае политических или экономических затруднений. В эпоху Республики патрон — прежде всего представитель и защитник своих клиентов в суде. В эту систему, состоящую из патронажа и клиентуры, обычно не входили самые мелкие торговцы и обыкновенные люди из низов. Тем не менее она занимала значительное место на всех уровнях жизни римского общества.

Пенаты — домашние боги, покровители припасов; они обитают во внутренней части дома, охраняют домашний очаг и хозяйство. В переносном смысле слово «пенаты» означает «жилье, дом, родина». Пенаты почитались возле домашнего очага. Существовал также культ di penates populi Romani — Пенаты римского народа. Эти общественные Пенаты почитались у государственного алтаря в храме Весты и считались защитниками и покровителями римского народа. Легендарный Эней вынес Пенаты из горящей Трои и привез их на новую родину.

Перистиль — окруженный с четырех сторон крытой колоннадой прямоугольный двор, часто с бассейном.

Пифагорейский — относится к философской системе Пифагора. В Риме поздней Республики у него была репутация человека неприятного, эксцентричного, немного не в себе. Он учил, что душа обречена переходить из одного организма в другой (даже в растения) вечно, пока не попадет в человека, который ведет образ жизни, предназначенный освободить душу; он проповедовал молчание, целомудрие, размышление, вегетарианство и т. д. Женщины приглашались вести такой же образ жизни, как и мужчины. Неопифагорейский культ, практикуемый в Риме, отошел от истинного учения Пифагора, но увлечение числами и образом жизни все еще было велико. К несчастью, среди продуктов, которые пифагорейцы употребляли в больших количествах, были бобы. В результате очень много метана содержалось в воздухе, окружавшем пифагорейца. Поэтому очень часто он или она были мишенью для насмешек. Одна моя знакомая врач говорит, что излишнее количество съеденных бобов может спровоцировать обильную кровопотерю при родах.

Пицен — область, населенная италийским племенем пиценов, расположенная на восточном побережье Италии на склоне Апеннин. Культура пиценов носит сильные следы иллирийского влияния. Около 268 г. до н. э. Пицен стал римской колонией. Берега Пицена удобны для строительства портов. После нашествия Бренна в Пицене поселилось много кельтов, которые смешались с местным населением.

Плебеи (лат. plebs — толпа) — люди, пришедшие в Рим и поселившиеся там много позже основания города; все римские граждане, не относящиеся к патрицианским родам. Плебеи обрабатывали землю, занимались ремеслом, торговали, среди них было много богатых людей, но ни один плебей не мог быть назначен жрецом, войти в курульный магистрат или Сенат. Благодаря реформам царя Сервия Туллия плебеи получили право участвовать в центуриатных комициях. Плебеи сыграли большую роль в установлении Республики. Уже во времена Республики они способствовали созданию трибутных комиций, после этого один за другим институты, принадлежавшие ранее исключительно патрициям, начали переходить к плебеям. Плебеи создали новую «плебейскую» аристократию, отделив ее от прочих представителей сословия. Они именовали плебея, достигшего консульского звания, нобилем. Нобилями считались и потомки консула. В III в. до н. э. слово «плебей» обретает новый смысл — «простонародье».

Плебейский трибун — магистратура в Римской республике. Должность плебейского трибуна появляется с 490 г. до н. э. — так называется должностное лицо, охранявшее права плебеев от посягательств патрициев. Личность народного трибуна считалась неприкосновенной; он обладал правом наложить вето на постановления курульных магистратов и Сената; имел право созывать народное собрание. Существовало десять плебейских трибунов. Во времена Гая Мария они стали источником постоянного раздражения для Сената, поскольку после выборов автоматически становились членами Сената (после закона 149 г. до н. э.). По традиции человек мог служить плебейским трибуном лишь один срок, который начинался 10 декабря и завершался в девятый день декабря следующего года. Гай Гракх стал трибуном дважды.

Поллукс — «забытый близнец». Из четырех детей супружеской четы Тиндарея и Леды двое были зачаты от Тиндарея (Поллукс и Клитемнестра), а двое — от Зевса (Кастор и Елена). При молитвах божественным близнецам Кастору и Поллуксу имя Поллукса должно было упоминаться после имени брата, но часто второго близнеца просто не называли. Так, храм Кастора и Поллукса на Форуме римляне именовали просто «храмом Кастора».

Померий (лат. pomerium — граница, рубеж) — священная граница Рима, отгороженная камнями (cippi) и отделявшая городскую территорию от сельской местности. Эта священная граница была установлена при царе Сервии Туллии и оставалась таковой до правления диктатора Суллы. Померий не в точности проходил по Сервиевой стене. Весь древний Палатинский город Ромула находился в пределах этой границы, но Авентин и Капитолий туда не входили. Согласно традиции, померий может быть расширен, но только таким человеком, который значительно раздвинет границы Римской державы. В религиозной традиции истинный Рим существует лишь в пределах померия; все остальное — просто римская земля.

Понтифики — римские священнослужители. Коллегия понтификов занимала центральное место в римском государственном культе. Именно она надзирала за другими коллегиями жрецов, составляла календари, следила за исполнением сакральных законов, за погребальным культом, ведала обрядами и жертвоприношениями. В коллегию входило пятнадцать членов. Влияние понтификов на политику было значительным — они обеспечивали согласие с богами относительно всех важных дел. Предполагают, что в эпоху раннего Рима понтифики ведали также строительством мостов, которые считались священными, отсюда и название (лат. pons — мост). Первоначально все понтифики были только патрициями. Однако с III в. до н. э. половина членов коллегии стала избираться из числа плебеев.

Великий понтифик возглавлял коллегию. Этот пост представляет собой пример типично римского способа обходить препятствия, не вызывая бури негодования. Некогда римский царь считался одновременно и главой государственной религиозной иерархии (Rex Sacrorum). После установления Республики новые правители Рима, сенаторы, создали фигуру, обладавшую сходным статусом, — великого понтифика. Этот пост могли занимать только патриции; впоследствии на него стали претендовать и выходцы из плебейских родов.

Портик — 1) Слово, которое автор выбрала для обозначения большого крытого крыльца, образующего вход в здание или храм. 2) Открытая галерея на колоннах. Портики служили излюбленным местом для торговли, обучения детей, деловых встреч. Портик Маргарита был назван так из-за торговцев жемчугом, которые облюбовали это место для своих сделок (margarita — «жемчуг»). Портик Метелла, прилегающий к храму Юпитера на Марсовом поле, вмещал конторы цензора и деловых людей Рима. В портике Минуция, расположенном у цирка Фламиния, находились конторы эдилов, ответственных за обеспечение Рима зерном.

Претор — второй по важности пост в римской cursus honorum магистратов (если исключить цензорство). В самом начале эпохи Республики два самых высших магистрата назывались преторами. Однако к концу IV в. до н. э. для описания этих магистратов стали использовать термин «консул». Много десятилетий в Риме существовал только один претор — вероятнее всего, городской (praetor urbanus). Во времена Суллы praetor urbanus отвечал исключительно за судебные процессы в границах Рима. Его власть считалась недействительной на расстоянии пяти миль от городской стены, и такой претор не имел права покидать Рим более чем на десять дней. Если оба консула отсутствовали в Риме, он считался старшим магистратом и мог созывать Сенат. Городской претор организовывал также защиту города в случае опасности.

В 242 г. до н. э. появился второй преторский пост — praetor peregrinus — для ведения дел между римскими гражданами и чужеземцами или между самими чужеземцами. Вскоре потребовалось еще два (227 г. до н. э.) — для управления появившимися в это время провинциями Рима, Сицилией и Сардинией. В 197 г. до н. э. число преторов увеличилось до шести — еще два претора управляли обеими Испаниями. Во времена Гая Мария преторов по-прежнему оставалось шесть. Сулла, став диктатором, увеличил число преторов до восьми (некоторые ученые считают, что это случилось еще при братьях Гракхах).

Принцепс Сената — лидер парламента. Цензор избирал на этот пост сенатора с незапятнанной репутацией и твердыми моральными принципами. Титул принцепса Сената не был пожизненным — он давался заново или подтверждался каждые пять лет, при смене цензоров. Марк Эмилий Скавр стал принцепсом в очень молодом возрасте и сохранял это звание даже тогда, когда исполнял обязанности консула (115 г. до н. э.), что было весьма нетрадиционным: человек, как правило, не мог претендовать на должность принцепса, пока не избирался цензором, а Скавр стал цензором лишь в 109 г. до н. э. Необычная карьера Скавра может рассматриваться либо как признак его выдающегося таланта, либо просто как следствие сложившихся обстоятельств. Возможно, Скавр оказался в те годы самым старшим из сенаторов-патрициев, пригодных для этой должности. Скавр оставался принцепсом до самой смерти.

Провинция — во времена ранней Республики — круг деятельности должностного лица. С III в. до н. э. — прежде всего подчиненные области вне Италии. Первыми провинциями во втором смысле этого слова были Сицилия, Корсика и Сардиния, затем Испания (Дальняя и Ближняя). Управление этими провинциями производилось преторами, при которых финансами ведал квестор.

Проконсул (лат. pro consule — на месте консула) — во времена Римской республики бывший консул, наместник провинции. Аналогично проконсулам, бывшие преторы управляли провинциями как пропреторы. Империй давался проконсулу, который только что закончил свой консульский срок, но все еще обладал статусом консула для управления провинцией или командования армией от имени Сената и народа Рима. Срок деятельности проконсула длился еще год после окончания консульства, но мог быть продлен до окончания военных действий.

Если назначенный управлять провинцией оказывался недостойным и провинция попадала из-за этого в сложную ситуацию, для восстановления порядка туда также посылали проконсула. В таком случае империй проконсула ограничивался территорией данной провинции и сроком, достаточным для усмирения там недовольных. Империй терял силу, когда вернувшийся переступал священную границу Рима — померий.

Проквестор — человек на службе у государства квестором, но не в должности квестора. Должность не обладала властью, но обычно человек, выбранный квестором, по личной просьбе губернатора, остающегося в провинции более года, мог оставаться при нем как проквестор (выполняющий обязанности квестора), пока его начальник не вернется домой.

Прокруст — мифологический грек, обладавший подозрительными вкусами. В его цитадели где-то в Аттике (говорят, у дороги к Коринфскому перешейку) он держал две кровати: одну — слишком короткую для среднего роста человека, и одну — слишком длинную. Заманив путника к себе, он брал верх над своей жертвой и затем укладывал беднягу на ту кровать, которая меньше всего ему подходила. Если жертва была слишком коротка для длинной кровати, Прокруст вытягивал его, пока размер не совпадал с размером кровати. Если жертва была слишком длинна для короткой кровати, Прокруст отрубал ему ноги ровно настолько, чтобы длина совпадала с длиной кровати. Тезей убил его, сделав с ним то, что тот делал со своими жертвами.

Промагистрат — человек на службе у государства в ранге судьи, но в действительности не являющийся судьей. Должности квестора, претора и консула (три магистратуры официального cursus honorum) — именно такие.

Пропонтида — Мраморное море.

Регия — небольшое сооружение на Римском Форуме, построенное еще в древности. Необычной формы постройка, ориентированная на север, служила канцелярией великого понтифика и штаб-квартирой коллегии понтификов. Это было святилище, в котором располагались святилища и алтари древних римских богов: Опы, богини плодородия, Весты и Марса, щитоносца и копьеносца. Там же великий понтифик хранил официальные документы. Регия не являлась жилищем великого понтифика.

Рем — брат-близнец Ромула, который помогал ему при основании города (постройка жилищ на Палатине и стены вокруг). Ромул убил Рема за то, что тот прыгал через борозду, обозначающую стену города, совершая тем самым святотатство.

Республика (лат. res publica — общее дело) — нечто соединяющее весь народ в единое целое, правительство, государство. Впрочем, это понятие римского государственного права соответствует современному понятию «государство» весьма приблизительно. «Республика» противопоставляется «частному достоянию», это совокупность прав и интересов всего римского народа в целом. Мы используем слово «республика» в значении «выборное правительство» (противопоставление монархии), однако было бы странно, если бы римляне эпохи зарождения Республики вкладывали в этот термин то же значение.

Римский календарь. Первоначально у римлян был лунный год в 10 месяцев, начинавшийся мартом и заканчивавшийся декабрем. Однако скоро — по преданию, при царе Нуме Помпилии или Тарквинии Древнем — римляне перешли к лунному году в 12 месяцев, содержавшему 355 дней. Для приведения его в соответствие с солнечным годом стали прибавлять время от времени лишний месяц (mensis intercalarius). Но все-таки гражданский год с праздниками, рассчитанными на известные времена года, совершенно не сходился с естественным годом. Окончательно календарь был приведен в порядок Юлием Цезарем в 46 г. до н. э.: он ввел солнечный год в 365 дней со вставкой одного дня в каждом четвертом году (юлианский календарь) и установил начало года с января. Год римляне определяли или именами консулов этого года, или порядковым числительным, считая от предполагаемой даты основания Рима — 753 г. до н. э. Этот год считался первым.

Месяца обозначались теми же названиями, как и теперь, только июль и август назывались квинктилий (пятый) и секстилий (шестой) до времен императора Августа (названия «июль» и «август» они получили в честь Юлия Цезаря и Августа). В каждом из месяцев римляне считали столько же дней, сколько считается в настоящее время.

Отдельные дни месяца римляне обозначали не числами от 1 до 30 или 31, а по трем главным дням в каждом месяце, которые назывались календы (первый день каждого месяца), ноны (пятый) и иды (тринадцатый). В марте, мае, июле и октябре ноны были седьмым днем, а иды — пятнадцатым. (Первоначально в лунном месяце календы были днем новолуния, ноны — днем первой четверти луны, иды — днем полнолуния.) К этим словам название месяца прибавлялось как прилагательное: в январские календы, в декабрьские ноны, в мартовские иды.

Счет дней производился от этих дней назад: дни между календами и нонами обозначались: «такой-то день перед нонами»; дни между идами и календами следующего месяца обозначались «такой-то день перед календами следующего месяца». Дни перед нонами, идами и календами обозначались словом pridie (накануне): накануне январских нон — 4 января; накануне январских ид — 12 января. День, предшествующий этому кануну, назывался третьим днем перед нонами, идами, календами, так как римляне считали первым днем тот день, от которого начинали счет. День, предшествующий третьему дню, назывался четвертым днем, и т. д. При таком обратном счете доходили до одного из главных дней месяца; затем счет шел также назад от этого главного дня. В високосном году прибавочный день помещался между 23 и 24 февраля. Шестых чисел перед календами марта в таком году было два: простое и «двойное» (bissextus — отсюда и наше слово «високосный»).

Сутки римляне делили на две части по 12 часов в каждой: одну — от восхода солнца до захода, другую — от захода до восхода. Первый час — hora prima, второй — hora secunda и т. д. Но часто невозможно определить, имеется в виду начало часа или конец его. В разные времена года длина часа, т. е. 1/12 части дня между восходом и заходом и 1/12 части ночи между заходом и восходом, была различна. В военном лагере ночь делилась на четыре стражи по три римских часа в каждой.

Риторика — ораторское искусство, превращенное римлянами и греками в науку. Истинный оратор должен был строить свою речь по тщательно выработанным правилам, которые распространялись не только на произносимые слова. Важной составной частью этого искусства являлись жесты и позы. Существовали различные стили риторики: азиатский, более цветистый и драматический, и аттический, более сдержанный и наукообразный. Аудитория, собиравшаяся послушать публичные прения — будь они политическими или юридическими, — состояла в основном из ценителей ораторского мастерства. Зрители наблюдали за выступлением с изрядной долей скептицизма, поскольку знали все технические приемы ораторов, поэтому удовлетворить запросы этих знатоков было нелегко.

Род — союз людей, происходящих от одного общего предка. Связь каждого человека с его родом выражалась в наследовании родовых имен.

Розея — плодородная область в Италии недалеко от Реате, древней столицы сабинян. Очевидно, она не обрабатывалась. Наверное, потому что там росла чудесная трава, которая так быстро снова отрастала, что животные не успевали выесть ее всю. Много тысяч кобыл паслись на них, а также племенные ослы, за огромные цены продававшиеся на аукционах. Главным занятием в этой области было разведением мулов, которые считались лучшими.

Роксоланы — сарматское кочевое племя, населяющее часть современной Украины и Румынии. Организованные в кланы, они вели кочевой образ жизни, кроме тех мест, где на них значительно повлияли прибрежные греческие колонии (в 6 и 7 вв. до н. э.), приучив к земледелию. Все народы, жившие вокруг Средиземного моря, считали их дикарями, но после того как царь Митридат VI завоевал их земли вокруг Эвксинского моря, он использовал их для своего войска, в основном как кавалерию.

Ромул — старший из близнецов-основателей Рима. После того как Ромул построил город на Палатине и убил брата, он определил место священного убежища (распадок между двумя вершинами Капитолийского холма), где могут укрываться те, кого преследуют за совершение преступления. Чтобы привлечь к своему городу женщин, Ромул устроил праздник, на который пригласил соседей Рима — сабинян. Когда те пришли, мужчины были перебиты, а сабинянки остались с победителями. В результате поселение сабинян стало частью растущего города Ромула. Ромул правил долго, но однажды отправился на охоту и не вернулся домой. Люди считают, что он был взят богами и сделался бессмертным. Позднее Ромул отождествлялся с богом Квирином.

Ростра — нос корабля, бронзовый или из мореного дуба. Эта деталь выдавалась вперед и использовалась в качестве тарана. Когда консул Гай Мений, плебей по происхождению, в 338 г. до н. э. разбил флот вольсков в гавани Анции, он переправил носы побежденных кораблей на Форум, к ораторской платформе, где проводились народные собрания. Этим он хотел подчеркнуть блеск своей победы. После этого ораторская платформа стала называться рострой.

Сабины — италийское племя, обитавшее в центральной Италии, к северу от Рима. Еще в IX в. до н. э. сабины населяли Квиринал и область в районе древних соляных копей Адриатики (где позднее прошла римская Соляная дорога). В эпоху правления сабинского царя Тита Тация произошло похищение сабинянок римлянами, после чего началась война. Однако женщины — сестры сабинян и жены римлян — прекратили сражение, после чего сабиняне частично переселились в Рим. Отличительными чертами сабинян считают независимый нрав и честность. Главными сабинскими городами были Реате, Нерсия, Амитерн.

Салии — коллегия жрецов бога Марса. Это название означало «прыгающие танцоры». Жрецов было двадцать четыре, в двух коллегиях по двенадцать человек, и они должны были быть патрициями.

Самниты — италийские племена, обитавшие в центральной и южной части Апеннин. Считаются потомками сабинов. Города самнитов были невелики и бедны (Бовиан, Кайета, Эклан). Два самых крупных самнитских города — Эзерния и Беневент — являлись латинскими колониями. В V в. до н. э. самниты после отступления этрусков захватили Кампанию, но были разгромлены римлянами в трех кровопролитных войнах. Во время Союзнической войны самниты сражались против Рима, и это закончилось почти полным их истреблением. Как и прочие италики, они получили гражданство в 88 г. до н. э.

Сарматы — народ, вероятно германцы, занимавший степи на северо-западной стороне Эвксинского моря — на территории современной Украины, хотя первоначально они жили к северу от реки Танаис (Дон). Это кочевой народ. Племенная культура допускала равенство между мужчинами и женщинами. Женщины посещали военные советы и были воинами. К последнему веку до н. э. из сарматов выделились самостоятельные народности, в том числе роксоланы и язиги, которые обосновались дальше на юге. Митридат использовал сарматов как кавалерию в своей армии.

Сатрап — титул, даваемый персидскими царями своим провинциальным правителям. Александр Великий также использовал этот термин. Регион, управляемый сатрапом, назывался сатрапией.

Секстилий — август. См. Римский календарь.

Селевкиды — название династии сирийских царей, основанной Селевком Никатором, одним из самых выдающихся полководцев Александра Македонского, хотя не входившим в число его известных генералов. После смерти Александра он укрепил царство, которое в конце концов простерлось от Сирии и Киликии до Мидии и Вавилонии. У него было две столицы — Антиохия и Селевкия-на-Тигре, и две жены — македонка Стратоника и бактрийка Апама. К последнему веку до н. э. Парфянское царство узурпировало восточные земли, Рим и большую часть Киликии. Царство Селевкидов стало называться просто Сирией.

Сенат — совет старейшин. Сенат существовал еще в эпоху царей. Римляне считали, что Сенат основал сам Ромул, собрав для этого сто патрициев. После образования Республики сенаторов стало триста за счет всадников и богатых плебеев. Членами Сената также пожизненно становились бывшие магистраты. В конце II в. до н. э. по закону Гая Гракха число сенаторов увеличилось до 600 человек. Со временем Сенат превратился в собрание бывших магистратов. Сенаторы в соответствии с теми должностями, которые занимали прежде (консулы, преторы, эдилы, трибуны, квесторы), делились на ранги и согласно этому разделению получали право выступать во время дискуссий. Сенат возглавлял принцепс. Рядовые сенаторы могли лишь голосовать, однако не имели права выступать.

Созывать Сенат могли только бывшие высшие магистраты. Посещать заседания Сената не считалось обязательным для всех сенаторов; тем не менее принципиальные вопросы могли решаться лишь при условии, что собран кворум. Сенат мог заседать лишь от восхода до заката солнца. Во время заседаний народного собрания Сенат не собирался. Если предмет обсуждения считался не слишком важным, голосование производилось простым поднятием руки; в остальных случаях — шариками (черными и белыми).

В функции Сената входило утверждение законов и результатов выборов, контроль деятельности магистратов, проблемы внешней политики, надзор за финансами и соблюдением священных ритуалов. Решение Сената называлось декретом и формально считалось рекомендацией, но постановления Сената имели силу закона — так же, как постановления центуриатных комиции и плебисциты.

Собрания Сената проводились в специально освященных местах, причем не всегда в курии. Церемонии в честь Нового года, например, проводились в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, а собрания по вопросам войны — в храме Беллоны.

На протяжении всей истории члены Сената боролись за сохранение своих привилегий. Членство в Сенате находилось под контролем цензоров. Со времен Гая Мария стало традицией учитывать имущественный признак: сенатору необходимо было иметь по меньшей мере миллион сестерциев.

Сенат и народ Рима — латинская формула «Senatus populusque romanus», обозначающая римскую республиканскую государственность. Буквы S.P.Q.R. часто можно видеть на боевых значках, надписях, римских монетах, памятниках.

Сенаторы. По решению римских царей Сенат состоял из ста человек, называемых patres — «отцами». Во времена Республики в Сенат стали допускать всадников и плебеев, увеличив число сенаторов до трехсот, а позднее до шестисот человек. Подбор людей в Сенат был возложен на цензоров. В это же время появился термин «избранные» — «конскрипты» от лат. «conscribo» — избирать, поскольку цензоры избирали новых сенаторов. Ко времени Гая Мария эти два термина использовались совместно, и члены Сената стали называться «избранными отцами». В эпоху поздней Республики из пожизненных членов Сената, бывших магистратов и их потомков образовалось сенаторское сословие. Сенаторы носили особую тунику с широкой красной каймой на правом плече, обувь из темно-бордовой кожи и кольцо (в старину железное; позднее золотое; некоторые сенаторские семьи гордились своими железными кольцами и носили только их).

Сервий Туллий — шестой царь Рима и единственный латинянин среди царей. Считается, что он возвел Сервиеву стену и соорудил Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма. Создатель законов, просвещенный правитель, Сервий Туллий заключил договор между Римом и латинским союзом племен. Сервию Туллию приписывают также создание Сервиева законодательства, согласно которому римские граждане были разделены в соответствии с имущественным цензом.

Сестерций («половина трети») — мелкая римская серебряная монета достоинством в четверть денария. Счет обычно велся в сестерциях, хотя денарий, кажется, был в большем ходу.

Союзники — любой народ или отдельный человек, официально имеющие титул «друг и союзник римского народа». Титул давал некоторые торговые и политические привилегии. См. Италийские союзники.

Стадий — греческая мера длины, примерно 185 м.

Субура — самый бедный и густонаселенный район Рима. Располагался к востоку от Форума, между Эсквилином и Виминалом. Очень длинная главная улица этого района называлась также Субурой. От нее отходили Малая Субура и спуск (vicus) Патрициев, который шел в направлении Виминала. Субура состояла из отдельных кварталов; здесь жили самые разные люди (в том числе много евреев), они говорили на множестве языков и отличались независимым нравом.

Сципион Африканский — Публий Корнелий Сципион Африканский, родился в 236 г. до н. э. и умер в 184 г. до н. э. Еще очень юным он прославился в битвах против Ганнибала — при Тичино и Каннах. В возрасте 26 лет, будучи рядовым гражданином, несмотря на возражения Сената, получил от римского народа империй проконсула и был отправлен на борьбу с карфагенянами в Испанию. За пять лет сражений он проявил себя блестящим полководцем и завоевал для Рима две испанские провинции. Несмотря на противодействие сенаторов, в 205 г. до н. э. стал консулом и получил разрешение вторгнуться в Африку через Сицилию. И Африка, и Сицилия пали. За это Сципиона стали именовать Африканским. Его избирают цензором; в 199 г. до н. э. он становится принцепсом Сената, а в 194 г. до н. э. — снова консулом. Дальновидный Сципион предупреждал римлян, что Антиох III Великий, сирийский царь, готовит вторжение в Грецию. Когда это произошло, Сципион стал легатом у своего младшего брата Луция и сопровождал войско в сражениях против Антиоха. Катон Цензор был враждебно настроен к Сципиону, обвинял того в нарушении конституции и содействии карьере своих родственников и настаивал на том, что всех Корнелиев Сципионов необходимо изгнать из Рима, а особенно — Корнелия Сципиона Африканского и его брата. В 184 г. до н. э. Луций Корнелий Сципион был лишен статуса всадника. В этом же году Сципион Африканский уходит с поста принцепса Сената и вскоре умирает в уединении в своем поместье. Сципион Африканский был женат на Эмилии Павле; его дочь Корнелия стала матерью братьев Гракхов.

Тайное имя Рима — Рим, возможно скрывавший в себе богиню Рому, имел тайное имя. Это тайное имя, очевидно, охранялось специальной богиней Дивой Ангероной, чья статуя (расположенная в алтаре храма богини наслаждения Волупии) изображалась с завязанным ртом. Отправлялись тайные ритуалы, в которых имя произносилось, но табу было строгое, и в опасность произносить это тайное имя вслух верили даже самые просвещенные люди. Большинство считали тайным именем Рима слово «Amor» (любовь), то есть имя города — Roma, написанное наоборот.

Талант — мера веса, обозначавшая груз, который один человек мог нести на себе (приблизительно 25 кг). В талантах подсчитывались крупные суммы денег или драгоценные металлы.

Тарпейская скала — местонахождение ее до сих пор не определено, но известно, что эту скалу можно было разглядеть с Форума. Предположительно она нависала над Капитолийскими скалами. Традиционное место казни предателей и убийц, которых сбрасывали со скалы или принуждали прыгнуть самим. Плебейские трибуны обычно угрожали строптивым сенаторам, что сбросят их с Тарпейской скалы. В романе эта скала располагается неподалеку от храма Опы.

Театр. В республиканском Риме не было постоянно действующих театров. Поэтому их возводили заново перед каждой серией представлений. Деревянные конструкции представляли собой амфитеатры и сцены с кулисами, которые скрывали актеров, готовившихся показаться перед публикой. Сцена была такой же высоты, что и верхний ряд зрительских мест. После выступлений театр разбирали, части его продавали с аукциона, а деньги хранились в специальном фонде для постройки в будущем нового здания. Такой театр вмещал до десяти тысяч человек. Женщинам в театрах было запрещено сидеть рядом с мужчинами; представители сословия всадников занимали первые четырнадцать рядов. Публика любила театры, требовала представлений (предпочитали фарсы и мимы), протестовала против временного характера театров.

Тевтоны — союз германских племен. Первоначально они жили на Кимбрийском полуострове, а затем, примерно в 120 г. до н. э., мигрировали оттуда вместе с кимбрами.

Теллус — древнеиталийская богиня земли. После того как закладной камень из храма Великой Матери в Пессинунте был доставлен в Рим в 205 г. до н. э., почитание Теллус сошло на нет. Теллус был посвящен огромный храм в Каринах, сначала процветавший, но в последнее столетие до н. э. уже заброшенный.

Тетрарх — начальник четвертой части любого государства или территории. Три трибы Галатии — толистобоги, трокмы и вольки-тектосаги — были поделены на четыре части каждая, и во главе каждой части стоял тетрарх.

Тога — одежда, которую разрешалось носить только гражданам Рима, мужская верхняя накидка из белой шерсти. Предполагают, что тога была некогда национальной одеждой этрусков. Тога представляла собой отрез ткани примерно два метра в длину и пять в ширину. Римляне носили тогу только в мирное время, поэтому в поэзии она стала синонимом покоя и мирной жизни. После полной драпировки тоги левая рука бездействовала, поскольку это могло сбить красивые складки; правая рука имела относительную свободу движений.

Существовали разные виды тоги. Toga alba (pura) — белая («чистая»), без пурпурной каймы, для частных лиц и молодежи. Toga virilis — одноцветная, которую носили юноши с 16 лет. Toga candida — белоснежная тога для претендентов на государственную должность. Toga praetexta — с пурпурной каймой, для должностных лиц или лиц, занимавших ранее выборную должность, и свободнорожденных детей обоего пола. Toga pulla — темная траурная тога. Toga picta — пурпурная, расшитая золотыми пальмами, для полководцев-триумфаторов. Такой же тогой во время триумфа украшали статую Юпитера Наилучшего Величайшего в храме на Капитолийском холме. Toga trabea — «пестрая» тога, которую носили авгуры и, возможно, понтифики. Имела пурпурную кайму по краю; по всей длине тоги чередовались красные и пурпурные полосы.

Триба. Во времена Ромула население города делилось на три трибы (племени). Эти трибы считались родовыми. Царь Сервий Туллий в середине VI в. до н. э. провел реформу, упразднившую старое деление на трибы. Вместо этого вся территория государства была поделена на округа, которые тоже стали называться трибами. В такую трибу входило все население округа, как патриции, так и плебеи. Город Рим и его окрестности населяли четыре городские трибы и семнадцать сельских. В процессе завоевания Римом Италии число триб возрастало. Всего насчитывалось тридцать пять триб. Тридцать одну из них составляло сельское население, четыре — городское. Шестнадцать наиболее древних триб носили имена патрицианских родов — это означало, что члены триб входили в данные патрицианские семьи или жили на принадлежащих им землях. Когда территория римских владений на Италийском полуострове стала расширяться, трибы сделались основой распространения римского гражданства. Колонии истинно римских граждан становились ядром новых триб. Последняя из триб возникла приблизительно в 241 г. до н. э.

Каждый член трибы мог отдать свой голос на собрании своей трибы. Голоса подсчитывались на этих собраниях, а затем вся триба выступала как единый член конфедерации. В результате 4 городские трибы, несмотря на многочисленность, в целом уступали 31 сельской. Количество голосовавших внутри трибы не имело значения. Голос сельской трибы значил не меньше, чем городской, поскольку почти все сенаторы и всадники принадлежали именно к сельским трибам как землевладельцы.

Триклиний — столовая. В обычной семье столовая представляла собой комнату с тремя ложами, расположенными буквой «П». Если смотреть со стороны входа, то левое от пустого центра ложе называлось lectus summus, центральное ложе в конце комнаты — lectus medius, а правое — lectus imus. Каждое ложе было довольно широким (свыше метра) и длинным (свыше двух с половиной метров). На одном из краев имелось изголовье. Перед каждым ложем стоял низенький столик во всю длину. Обедали лежа, облокотясь на валик. Обедающие были без обуви, и перед трапезой им омывали ноги. Хозяин дома сидел в нижней части lectus medius; у изголовья располагался наиболее почетный гость дома, — это место называлось losus consularis. В описываемые времена женщины редко возлежали за столом рядом с мужчинами, не считая дам сомнительной репутации. Женщины дома сидели в свободном центре комнаты на прямых стульях, входя лишь тогда, когда вносили первое блюдо. Обычно они не пили вина.

[Рисунок 4 - Обеденные покои Цезаря][19]

Трирема — как и бирема, это простейшая и самая популярная из всех древних боевых галер. В триреме три ряда весел. С появлением триремы около 600 г. до н. э. пришло изобретение — выступающий ящик над планширом, названный выносными уключинами (позднее галеры, даже биремы, часто имели уключины). В триреме все весла были почти одинаковой длины — примерно 5 м, то есть относительно короткими. Только один человек сидел на весле. Средняя трирема была длиной около 133 футов, в ширину не шире 13 футов (без уключин). Поэтому соотношение было 10:1. Гребца самого нижнего ряда греки называли таламитом. Его весло входило в отверстие в корпусе близко к ватерлинии, поэтому оно было снабжено кожаной манжетой, чтобы не пропускать воду. С каждой стороны было по 27 гребцов — всего 54 весла. Гребец на среднем ряду назывался зигитом. Он работал веслом через отверстие ниже планшира. Зигитов было столько же, сколько таламитов. Гребцы, чьи весла были в уключинах, назывались франитами. Франит сидел над зигитом на специальной скамье рядом с уключиной. Его весло выходило на два фута за пределы борта. Всего было с каждого борта 31 франит, 27 таламитов и 27 зигитов. Поэтому на триреме было около 170 гребцов. Франитам, работавшим веслами в уключинах, было тяжелее всех из-за того, что их весла касались воды под более острым углом.

С изобретением триремы появилось судно, абсолютно подходящее для тарана, и тараны теперь стали двузубчатыми, больше, тяжелее и покрытые броней. К 100 г. до н. э. трирема стала военным кораблем, поскольку в ней соединились скорость, мощь, маневренность. Большинство трирем имели палубы и могли вместить примерно 50 пехотинцев. Трирема, в основном построенная из соснового дерева, была все же достаточно легкой. Ее можно было тащить на большие расстояния на катках. Чтобы предотвратить подтопление, что увеличило бы ее вес, трирему обычно по ночам вытаскивали на берег. Если за боевым кораблем хорошо следили, он мог быть в строю как минимум лет двадцать. Город или сообщество, например Родос, имевший постоянный флот, всегда предоставляли сухие доки для кораблей. Размеры этих доков, по свидетельству археологов, подтвердили, что, сколько бы ни было весел, средняя военная галера никогда не была длиннее 180 футов и шире 20 футов.

Триумф — торжество в честь победителя-полководца. На проведение триумфа давал разрешение Сенат; поводом могла стать лишь очень достойная победа.

Трофеи — знак победы, первоначально — столб, украшенный захваченным у врага оружием. Римляне в знак победы создавали монументы на поле сражения или возводили их на горном перевале, как Помпей, а сами трофеи увозили в Рим. Затем трофеи посвящались богам и навсегда оставались в храме.

Туника — основной вид одежды почти во всем Средиземноморском регионе. У римлян туника представляла собой прямоугольное полотнище без швов. Горловина была круглой, реже прямоугольной. Рукава могли спускаться от плеч без шва или же были втачными. Тунику подвязывали ремнем или шнуром. Впереди она была сантиметров на десять длиннее, чем сзади. Всадники носили туники с более узкой красной полосой, сенаторы — с более широкой. Автор предполагает, что полосы располагались не на груди, как считается обычно, а на правом плече. Настенные росписи Помпеи позволяют видеть людей в тогах с широкой полосой, идущей вниз от правого плеча туники.

Фалеры — круглые золотые или серебряные диски (75–100 мм в диаметре), украшенные гравировкой. Первоначально — сословные знаки всадников; со II в. до н. э. — военные награды. Их носили на ремне. Девять соединенных дисков (три ряда по три) надевались на кожаный нагрудник, сплетенный из отдельных ремешков, который обычно покрывал кирасу.

Фасции — пучки прутьев, связанных наискось красным кожаным ремешком. Изначально это была эмблема этрусских владык. Ее использовали в общественной жизни Рима эпохи Республики и Империи. Ликторы носили фасции как знак империя, выступая перед магистратами, занимавшими высокое положение. Внутри священных границ города для таких пучков нарезали лишь прутья — чтобы показать, что курульный магистрат стремится лишь сдерживать и пресекать нарушения; вне границ померия в этот пучок вставляли также топор, дабы напомнить о праве курульного магистрата карать. Количество фасций свидетельствовало об уровне империя: у диктатора их было 24, у консула и проконсула — 12, у претора или пропретора — 6, у курульного эдила — 2.

Фезулы — город, основанный этрусками еще до могущества Рима. Вероятно, поэтому всегда считался частью Этрурии. Фактически он лежал к северу от реки Арн, там, где официально была Италийская Галлия.

Фессалия — область на северо-востоке Греции; на западе ограничена Эпирскими горами, на востоке — Эгейским морем. Входила в состав римской провинции Македония. Фессалия — плодородная равнина. В древности через нее проходили пути проникавших в Грецию различных племен, отсюда частое упоминание Фессалии в легендах.

Фециалы — коллегия жрецов богини войны Беллоны. Хотя быть назначенным фециалом означало большую честь, во время поздней Республики фециалы не осуществляли церемонии объявления войны или заключения мира от имени Беллоны. Август, внучатый племянник Цезаря, вернул коллегии эти обязанности.

Фламин — жрец старейших римских богов. Фламины появляются еще при царе Нуме Помпилии. Всего насчитывалось пятнадцать фламинов: три старших и двенадцать младших. Старшие фламины, происходившие только из патрицианских семей, служили Юпитеру (Dialis), Марсу (Martialis) и Квирину (Quirinalis). Двенадцать прочих — другим божествам. За исключением flamen Dialis, ни у кого из них не было четко очерченного круга обязанностей. Трое старших жрецов имели право содержать свои дома за счет государства, поскольку считались самыми древними жрецами Рима.

Flamen Dialis — специальный служитель Юпитера, главный из пятнадцати фламинов. Со всех сторон flamen Dialis был окружен многочисленными запретами. Его супруга flaminica была связана теми же ограничениями.

Фортуна — богиня счастья, удачи, счастливого случая, судьбы. Культ этой богини зародился в Лации. Фортуну изображали с рогом изобилия, с рулевым веслом, с колесом, на шаре, который катится по земле или свободно парит в воздухе. Фортуну чтили под разными именами (например, Фортуна счастливого возвращения домой, Фортуна удачного плавания), она выступала как покровительница отдельных людей, целых местностей или событий.

Форум — центр политической и культурной жизни римского города (площадь для народного собрания, для отправления правосудия, местонахождение наиболее значительного храма). Самым известным был Римский Форум. Первоначально он располагался вне города между Капитолием, Палатином и Эсквилином, но постоянно разрастался, украшался все более роскошными храмами, триумфальными арками, памятниками. Также это слово обозначало рыночную площадь.

Фракия — область на юго-востоке Балканского полуострова, простиравшаяся от Карпат до Эгейского моря и от Черного моря до реки Аксий (Вардар), служившей границей между Фракией и Македонией. До римской оккупации эта территория оставалась местом проживания союзных германо-кельто-иллирийских племен, называвших себя фракийцами. Греки и римляне считали эти народы варварскими. После войн с Атталидами в 129 г. до н. э. Эгейское побережье попало в зависимость от Македонии. Построив Эгнациеву дорогу, связавшую Адриатику и Геллеспонт, римляне стали нуждаться в обороне этого важного пути, благодаря которому они имели теперь возможность быстро перебросить войска из Италии в Малую Азию. Самый большой город Фракии — старая греческая колония Византий.

Фракция — термин, наиболее применимый к приспешникам римского политика. Никоим образом эти люди не могут называться партией в современном смысле этого слова. Фракции формировались вокруг людей, обладающих auctoritas и dignitas, и свидетельствовали, что этот человек может привлекать и удерживать последователей. Политической идеологии и линии партии как таковой не существовало. По этой причине автор избегает (и будет избегать в дальнейшем) названий «оптиматы» и «популяры», потому что они дают современному читателю неверное видение.

Фригия — наиболее дикая и наименее обитаемая территория Малой Азии. Предполагалось, что в чащобах или на деревьях Фригии живут нимфы, дриады, сатиры и другие мифологические существа. Население Фригии считалось таким беззащитным, что его легко можно обратить в рабство. Фригия принадлежала к внутренним областям Вифинии. После войн, последовавших за передачей Пергамского царства Риму, проконсул Маний Аквилий продал большую часть Фригии царю Понта Митридату V, а прибыль от сделки забрал себе.

Хтонический — относящийся к подземному миру, предвещавший плохое.

Ценз (лат. оценка) — процедура определения состояния (величины имущества) всех граждан Рима. Она производилась каждые пять лет и входила в обязанности цензоров. Цензоры классифицировали граждан в соответствии с их цензовым разрядом-классом. На основании переписи производилось налогообложение и призыв в армию. Требовалось записать полное имя гражданина, место его рождения, имя отца или бывшего хозяина, возраст, собственность, количество земли, скота, рабов, имущества. Эти данные лично, под клятвой, сообщал каждый гражданин. На основании данных ценза гражданин оставался в своем цензовом классе или переводился в другой. Уклонение от ценза или предоставление неверных данных было государственным преступлением. В списке граждан делались пометки (nota), указывающие на уменьшение гражданских прав и причины такого взыскания. Когда работы по переписи завершались, совершался lustrum — всенародное очистительное жертвоприношение. После этого все изменения, сделанные во время ценза, обретали силу закона.

Цензор — важнейший из римских магистратов, бывший консул, зарекомендовавший себя как хороший политик. Цензоров избиралось два на срок в пять лет. Их основная работа — ценз граждан не только в Риме, но и по всей Италии и в провинциях и ценз конюшен — производилась в первые восемнадцать месяцев этого срока. Кроме того, цензоры подбирали людей в Сенат и проверяли его работу, следили за соблюдением имущественных прав, руководили общественными работами, подписывали государственные соглашения. Цензоры не обладали империем и не сопровождались ликторами.

Центурион — командир центурии. Римский полководец скорее будет горевать о потере центуриона, нежели военного трибуна. Среди центурионов существовала иерархия: самый младший командовал группой из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевиков, самый старший — первой центурией и всей когортой. Дальнейшая военная карьера центуриона была возможна лишь в особых случаях. Центурионы составляли костяк армии, ее «скелет» и основу. Обычно центурионы выслуживались из рядовых солдат или назначались полководцем (даже без выслуги лет).

Центурия — любая группа из ста человек, а также основная единица римского войска, состоящая из ста человек. Классы, участвующие в Центуриатном собрании, тоже были разделены на центурии, которые в связи с ростом населения содержали обычно гораздо больше ста человек.

Цирк — увеселительные заведения, где нередко происходили важные события общественной жизни Рима. В цирках происходили состязания колесниц. Снаружи цирк окружали портики, внутри имелись ярусы сидений, полностью окружавшие беговые дорожки. Длинный узкий путь был разделен в центре барьером, точки поворота колесниц обозначались коническими камнями на его концах.

Самый древний цирк — Большой — был построен еще седьмым царем Рима Тарквинием Гордым. Он был самым крупным в Риме, имел общую длину 600 м и ширину 150 м. Он занимал целый район между Палатинским и Авентинским холмами. Во времена Республики туда допускались только римские граждане; женщинам в цирке позволялось сидеть рядом с мужчинами.

Цирк Фламиния находился на Марсовом поле, недалеко от Тибра и овощного рынка. Построен в 221 г. до н. э. Иногда служил местом проведения комиций — в тех случаях, когда народное собрание должно было собираться вне священных границ города. В этом цирке было возведено несколько храмов, один из которых был посвящен Вулкану. Тут же находился храм Геркулеса и Девяти Муз.

Цитрусовое дерево — наиболее ценимая в Романском мире древесина для изготовления мебели. Вырезается из больших утолщений в корневой системе похожего на кипарис дерева, которое растет на возвышенностях Северной Африки. Хотя его и называли цитрусовым, по ботаническим признаком оно не принадлежит ни к апельсиновым, ни к лимонным деревьям. Дошедшие до наших дней чаши, вырезанные из этой древесины, подтверждают, что цитрусовое дерево является самым высококачественным материалом в мире.

Эвксинское море — современное Черное море. Из-за огромного количества впадающих в него рек (особенно в те времена, когда объем воды не регулировался плотинами) Эвксинское море содержало меньше соли, чем другие моря. Течение воды всегда шло через проливы Фракийский Боспор и Геллеспонт из Эвксинского моря в Средиземное, поэтому из Эвксинского моря было легко уплыть, но было трудно в него попасть.

Эдил — один из четырех римских магистратов, границы деятельности которого ограничивались исключительно Римом; действовали два плебейских и два курульных эдила. Судя по названию должности («эдис» по-латыни — храм), они были попечителями храмов и распоряжались государственной казной, находившейся в них. Должность плебейских эдилов была учреждена впервые в 493 г. до н. э., чтобы помогать народным (плебейским) трибунам в выполнении их обязанностей — защите прав плебса. Вскоре им было поручено наблюдение за городскими постройками и хранение архивов плебисцитов. Должность курульных эдилов была создана в 367 г. до н. э., чтобы дать патрициям возможность участвовать в работе по надзору за общественными зданиями и архивами. Однако на должность курульных эдилов могли избираться как патриции, так и плебеи.

Все четверо эдилов начиная с III в. до н. э. были ответственны за состояние римских улиц, водопровода, канализации, общественных сооружений, лавок, систему мер и весов, проведение общественных мероприятий, раздачу хлеба. Они имели право налагать штраф на горожан за нарушения по отношению к вверенным им объектам и обязанностям и использовать эти деньги для организации игрищ. Пост эдила не был одной из обязательных ступеней cursus honorum, но благодаря участию в организации игр и празднеств он служил прекрасной возможностью завоевать популярность народных масс.

Эней — сын царя Анхиза и богини Венеры. Покинув горящую Трою с престарелым отцом на плечах и Святыней города — палладием (изображением вооруженной богини Афины) — в руках, Эней после множества приключений добрался до Лация, где породил истинных римлян, став их предком. Вергилий говорит, что сын Энея Юл первоначально носил имя Асканий и был отпрыском его троянской жены Креусы, которую Эней привез с собой из Трои. Согласно Ливию, Юл — сын Энея от латинской жены Лавинии. Во всяком случае, Юл был предком рода Юлиев.

Эпикуреец — последователь философской школы, основанной греком Эпикуром приблизительно в начале III в. до н. э. Эпикур проповедовал принципы одного из направлений гедонизма (наслаждения жизнью), настолько утонченного, что оно почти смыкалось с аскетизмом. Удовольствие, испытываемое человеком, должно было стать таким изощренным, длительным и экстравагантным, что неумеренность попросту разрушала его. В Риме это учение претерпело значительное видоизменение. Римский аристократ мог именовать себя эпикурейцем, занимаясь одновременно общественной карьерой. Во времена поздней Республики основным наслаждением эпикурейцев была еда.

Этнарх — греческое название городского магистрата.

Этрурия — царство этрусков, которое включало широкие прибрежные равнины северо-западной части полуострова Италия от Тибра на юге до Арно на севере. Язык этрусков остается загадкой для ученых. На этом языке сохранились короткие надписи, имеющие ритуальное значение, однако прочесть их не удается.

Эфир — часть верхней атмосферы, пронизанная божественной силой, или воздух, непосредственно окружающий бога. Слово также обозначает небо, особенно голубое небо днем.

Югер — единица измерения площади земли, принятая в Риме. 1 югер составляет примерно 0,623 акра или 0,252 гектара. Чтобы получить искомую площадь в акрах, надо разделить число югеров на 2, в гектарах — на 4.

Юл — сын троянского героя Энея. Невыясненным остается, кто была его мать — троянка Креуса или латинянка Лавиния. Нам неизвестно также, какую из двух супруг Энея считал матерью Юла патрицианский род Юлиев. Юлии были потомками Энея, то есть самой богини Венеры, которая была матерью этого троянского героя. Если считать, что между бегством Энея из Трои и рождением Гая Юлия Цезаря прошло столько же времени, сколько между вторжением Вильгельма Завоевателя в Англию и современными англичанами, возводящими свою родословную к каким-нибудь норманнским рыцарям, то почему бы Цезарям не считать себя прямыми потомками богов?

Юнона Монета («Советчица») — Юнона Предостерегающая, Советующая, Напоминающая. Именно ей были посвящены те самые гуси, которые разбудили своим криком Марка Манилия в тот момент, когда галлы попытались захватить Капитолий в 390 г. до н. э. В подиуме храма располагался монетный двор — отсюда слово «монета» для обозначения денег.

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ

Absolvo — невиновен.

Ave — здравствуй.

Ager Gallicus (Галльская земля) — точное место и размеры этой земли неизвестны, но располагается она на Адриатическом побережье Италии, частично в полуостровной Италии, частично в Италийской Галлии. Ее южной границей, возможно, была река Эзис, северная граница проходила недалеко за Аримином. Первоначально там жило галльское племя сенонов, которые обосновались там после вторжения царя Бренна I в 390 г. до н. э. Земля стала общественной, когда Рим взял под свой контроль эту часть Италии. В 230 г. до н. э. землю распределил Гай Фламиний, и она перестала быть собственностью Рима.

Ager publicus — государственный (общественный) земельный фонд; первоначально — земля римской городской общины. До ранней эпохи Империи все государственные земли в Италии были распределены между римскими гражданами и являлись частной собственностью. Ager publicus в римских провинциях мог передаваться в пользование отдельным лицам, однако юридически эта земля оставалась собственностью римского народа. Большая часть этих земель была приобретена в результате завоевания или изъятия ее у лиц, обвиненных в нелояльности. Такая земля раздавалась в аренду государством (контроль за раздачей земель в аренду осуществлял цензор). Наиболее знаменитый и значительный надел находился в Кампании; после того как кампанцы примкнули к Ганнибалу, вся их земля была объявлена ager publicus.

Auctoritas — труднопереводимый латинский термин, включающий в себя такие понятия, как власть, положение в обществе, звание, влияние, значительность, авторитет, ручательство, надежность, достоверность. Прежде всего этим словом обозначается способность влиять на события при помощи личной репутации. Этим качеством обладали все магистраты, принцепс Сената, великий понтифик, консуляры, а иногда и наиболее важные частные лица.

Capite censi — букв.: сосчитанные по головам; неимущие. См. Классы.

Cavea — место, где располагались зрители в римском театре. Полукруглый ступенчатый амфитеатр.

Citocacia — страдающий поносом.

Confarreatio — самый торжественный и священный из трех видов бракосочетания, к которому допускались только патриции. Confarreatio совершалось в присутствии великого понтифика, flaminies Dialis (жрецов Юпитера) и десяти свидетелей. В жертву Юпитеру приносился хлеб из полбы. Невеста передавалась из рук отца в руки жениха — это подчеркивало полную зависимость римской патрицианки. По этой причине обряд confarreatio не имел большой популярности, поскольку при заключении других видов брака женщина получала больше прав и возможностей. Кроме того, этот обряд не допускал развода — на труднейшую процедуру расторжения подобного брака (diffarreatio) решались только тогда, когда не оставалось никакого другого выхода.

Другими видами брака были coemtio — «покупка» (чаще у плебеев; при этом бракосочетание сопровождалось символическим обрядом «купли» невесты) и usus — «использование» (чаще у рабов и зависимых римлян; обычное сожительство).

Contio — предвари тельная встреча членов народного собрания для того, чтобы обсудить обнародование выдвигаемого закона или другие дела, стоящие перед собранием. Все три вида народных собраний должны были заблаговременно обсуждать предпринимаемые ими шаги, хотя при этом не проводилось голосования.

Corona graminea, corona civica — см. Венок.

Cunnus — грубое латинское ругательство, обозначающее женские гениталии.

Cursus honorum — путь чести, карьера; очередность продвижения должностных лиц по службе, сложившаяся постепенно в Римской республике в рамках обычного права и закрепленная затем законами lex Villia annalis (180 г. до н. э.) и lex Cornelia Sullas (81 г. до н. э.). «Путь чести» в Сенате начинался с должности квестора; затем следовали должности народного трибуна или эдила, претора и наконец консула. Назначение путем выборов на определенную должность лимитировалось также минимальным возрастом, начиная с которого лицо могло быть избранным на пост. Собственно, должность эдила или народного трибуна не входила в «путь чести», однако большинство сенаторов, желающих стать консулами, хорошо отдавали себе отчет в том, что для привлечения внимания избирателей им необходимо, отслужить некоторое время в качестве эдила или трибуна.

Dignitas — достоинство, представительность, великолепие, благородство. Специфическое римское понятие, которое включало в себя понятие о личной доле участия человека в общественной жизни, его моральных ценностях, репутации, уважении, которым он пользуется среди окружающих. Этим качеством римский аристократ чрезвычайно дорожил и всячески его поддерживал. Чтобы отстоять его, он был готов отправиться на войну или в изгнание, покончить с собой или подвергнуть каре жену или сына.

Divinatio (предположение) — специальное слушание специально назначенной группой судей, чтобы определить, сможет ли данный человек обвинять другого человека. Если защита не была против обвинения, такое слушание не назначалось. При специальном слушании группа судей выносила решение без предъявления неопровержимых улик — на основе предположения.

Ecastor (ecce + Castor)— «Клянусь Кастором!», самое сильное выражение эмоций, приличествующее женщинам.

Edepol (ecce + deus + Pollux) — «Клянусь Поллуксом!», самое сильное выражение эмоций, позволенное мужчинам в присутствии женщин правилами хорошего тона.

Exeunt omnes — буквально «все уходят». Ремарка, употребляемая драматургами с тех пор, как появилась драма.

Fellator — вопреки утверждению автора в двух предыдущих книгах, это латинское ругательство обозначает мужчину, который сосет пенис (в то время как irrumator — это мужчина, у которого сосут пенис).

Feriae — религиозные праздничные дни. Хотя присутствие на общественных церемониях в такие праздники не было обязательным, по традиции требовалось, чтобы бизнес, труд и судебные процессы не осуществлялись и чтобы люди избегали ссор, даже личных. Все остальное из обычных занятий в праздник разрешалось рабам, а также некоторым животным, включая волов, но исключая лошадей.

Flamen Dialis — см. Фламин.

Hemiolia (гемиолия) — очень быстроходная легкая бирема небольшого размера, которую предпочитали пираты до того, как объединились во флоты и стали совершать массовые набеги на суда и прибрежные районы. Это беспалубное судно с мачтой и кормовым парусом, что уменьшало количество весел на верхнем ряду в носовой части корабля.

Imago — восковые изображения предков; разрисованная маска с искусно приклеенными волосами. Такие маски потомки хранили в особом ларе, сделанном в виде миниатюрного храма. Лари держали в атрии, возле алтаря Ларов и Пенатов — хранителей дома. Эти маски были объектами почитания. Когда в семье патриция кто-либо умирал, на похороны приглашались специальные актеры, которые надевали эти маски и представляли таким образом предков покойного в похоронной процессии. Каждый член семьи, достигший высокого положения (ставший консулом, великим понтификом), удостаивался этой чести: с него снимали восковую маску и добавляли к прочим.

In absentia — в отсутствие. В контексте данной книги — кандидатура на должность, одобренная Сенатом (и народом, если необходимо), выборы которой проводятся в отсутствие самого кандидата. Он мог ожидать итогов голосования на Марсовом поле, поскольку его полномочия не разрешали ему пересечь померий, как это было в случае Помпея и Красса в 70 г. до н. э. Или он мог быть в это время на военной службе в провинции, как в случае Гая Меммия, когда он выбирался квестором.

In suo anno (в свой год) — фраза использовалась в случае, если человек получал курульную должность именно в том возрасте, который предусмотрен законом и обычаем. Быть претором и консулом «в свой год» было большой честью, ибо это означало, что человек победил на выборах с первой же попытки. Много консулов и немало преторов должны были по нескольку раз выставлять свои кандидатуры, прежде чем добивались должности. Другим мешали обстоятельства попытаться получить курульную должность при достижении должного возраста. Те, кто манипулировал законом, чтобы получить должность раньше срока, не имели права прибавлять к должности фразу «in suo anno».

Iudex — судья.

Ius auxilii ferendi — право оказывать помощь. Первоначальная цель плебейского трибуната была защитить членов плебса от дискриминационных действий патрициата. Эта группа аристократов тогда составляла Сенат и магистратуру. Ius auxilii ferendi было правом любого плебея обратиться к плебейским трибунам, чтобы они избавили его от преследования магистратом.

Lectus medium, lectus imus — см. Триклиний.

Lectus funebris — похоронное ложе. Очень красивое ложе, на которое клали тело мужчины или женщины из семьи, достаточно богатой, чтобы позволить себе устроить похороны по высшему разряду, после того как чиновники из похоронного бюро оденут и загримируют усопшего. Ложе на ножках было покрашено в черный цвет или сделано из эбонита, по краям отделано золотом и покрыто черным покрывалом и подушками.

Lex — закон; слово использовалось также для обозначения плебисцита, принимаемого Плебейским собранием. Закон не считался действительным, пока его не выбивали на камне или не отливали в бронзе и не помещали в специальный склеп, находящийся за храмом Сатурна. Однако ясно, что время хранения таблицы в склепе было весьма невелико: там не могли бы поместиться списки всех законов, на которых покоилось римское право. Без сомнения, таблицы с законом лишь вносили в священное помещение, а впоследствии держали в одном из специальных хранилищ.

Lex Caecilia Didia — под этим названием существовали два закона, но только один из них важен для событий, описываемых в этой книге. Принятый консулами в 98 г. до н. э., этот закон постановлял, что между первым contio (обсуждением закона) и его утверждением с помощью голосования на народном собрании должно пройти три рыночных дня. Существуют различные мнения по поводу того, какой это составляет период — 24 дня или 17 дней.

Lex Domitia de sacerdotiis — закон, проведенный в 104 г. до н. э. Гнеем Домицием Агенобарбом, который исполнял в это время обязанности народного (плебейского) трибуна. Согласно этому закону, будущие члены коллегий жрецов и авгуров стали избираться на специальном собрании триб, состоявшем из семнадцати членов.

Lex frumentaria — общее название законов о зерне. Было много таких законов, начиная с Гая Гракха. Все законы о зерне относились к запасам государственного зерна, то есть купленного государством и распределяемого эдилами. Большинство таких законов было направлено на удешевление зерна, но некоторые законы отменяли низкие цены на зерно.

Lex Genucia — проведенный в 342 г. до н. э. плебейским трибуном Луцием Генуцием закон устанавливал, что должно пройти десять лет между повторным занятием одной должности одним человеком. Были еще два других закона Генуция, о которых в этой книге не упомянуто.

Lex Minicia de liberie — закон Миниция о свободнорожденных детях, принятый примерно в 91 г. до н. э., гласил, что дети от брака римлянина и неримлянина, независимо от того, кто из родителей был римлянином, должны иметь статус неримлянина.

Lex Plautia Papiria — закон, принятый в 89 г. до н. э. как добавочная мера, поддерживающая закон Луция Цезаря, дающий римское гражданство италийским союзникам, не принимавшим прямого участия в Италийской войне. Lex Plautia Papiria гласил, что житель Италии, не поднимавший оружия против Рима, может получить полное римское гражданство, если в течение 60 дней после принятия закона обратится к римскому претору.

Lex rogata — закон, обнародованный в собрании при достигнутом согласии между председательствующим магистратом и членами собрания. Другими словами, закон не был представлен в собрание в окончательно сформулированном виде, а формулировался непосредственно в ходе заседания.

Lex sumptuaria — любой закон, регулирующий расходы, то есть покупку и потребление предметов роскоши. Такие законы были популярны среди магистратов, считавших предосудительной любовь к роскоши, но редко применялись на практике. Самые распространенные статьи закона ограничивали потребление специй, перца, парфюмерии, фимиамов, импортных вин и настоящего туринского пурпура. Закон Суллы даже устанавливал, сколько семья могла потратить на похороны или на банкет.

Lex Villia annalis — проведен в 180 г. до н. э. плебейским трибуном Луцием Виллием. В этом законе определялся возраст, начиная с которого человек мог быть избран на должность курульного магистрата (30 лет — претор, 42 года — консул), и срок, который должен пройти между временем пребывания на посту претора и консульством, между двумя сроками на посту консула для одного лица и т. д.

Liber Pater — первоначальный италийский бог плодородия, который регулировал сперму мужчин и прорастание злаков. Он отождествлялся с вином и хорошими временами, с Бахусом и с Дионисом. Но к нему следовало относиться серьезно. Италийские союзники, когда воевали с Римом, заимствовали его как своего бога-покровителя.

Ludi — см. Игры.

Mentula — грубое латинское ругательство, обозначающее мужские гениталии.

Myoparo (миопарон) — легкое каперское судно, военная галера, пользовавшаяся любовью пиратов до того, как они стали собираться группами на кораблях больших размеров, как настоящий флот, способный атаковать и захватить профессиональные корабли. Размер и тип миопарона неизвестны, но, кажется, это усовершенствованная hemiolia. Единственный рисунок миопарона не дает точного представления о нем, хотя указывает, что у него один ряд весел выше планшира, а не в отверстиях в борту. Есть мачта и парус.

Mos maiorum — обычаи предков.

Pater familias — глава семьи, чье отеческое право предоставляло ему неограниченную власть над детьми, чуть более ограниченную — над женой и абсолютную — над рабами. Только pater familias имел юридическое право собственности; все приобретенное сыновьями или рабами принадлежало ему. Сыновья могли освободиться от власти отца процедурой эмансипации, а дочери — вступив в брак. Власть главы семьи не была ограничена законом. С середины II в. до н. э. с оговорками ввелись ограничения злоупотребления властью в отношении рабов. При Республике власть главы семьи смягчилась под влиянием общественного мнения.

Perduellio — государственная измена. До тех пор пока сначала Сатурнин, а затем Сулла не дали новое определение термина «измена» и не провели новые законы о предательстве, perduellio было единственной формой предательства, существующей в римском праве. Это преступление, упомянутое еще в Двенадцати таблицах, требовало сложно организуемого судебного процесса, проводимого центуриатной комицией. Приговор — смертная казнь на кресте, привязанном к «несчастливому» (не приносящему плодов) дереву.

Praefectus fabrum — «наблюдающий за обеспечением». Один из наиболее значительных постов в римской армии, который занимало гражданское лицо, выдвинутое на этот пост военачальником. Praefectus fabrum отвечал за снаряжение и обеспечение армии, заключал договоры о поставках, вследствие чего этот пост был весьма значительным и, если его занимал не кристально честный человек, способствовал обогащению его обладателя. Пример praefectus fabrum Цезаря, гадетанец Луций Корнелий Бальб показывает, как могущественна была эта фигура в армии.

Praetor peregrinus, praetor urbanus — см. Претор.

Primus pilus — старший центурион легиона, командир первой центурии первой манипулы легиона. Такого поста военный достигал после долгой череды повышений, часто выдвигаясь из рядовых.

Rex Sacrorum — во времена Римской Республики второй по значению член коллегии понтификов, «царь священнодействий». По традиции, уходящей корнями во времена царей Рима, он должен был быть патрицием и его жизнь ограничивалась таким же количеством запретов, как и у фламина Юпитера.

Saltatrix tonsa — бородатая танцовщица, то есть мужчина-проститутка.

Senatus consultum de re publica defendenda (декрет Сената по защите Республики) — декрет, изданный в 121 г. до н. э., когда Гай Гракх прибег к насилию, чтобы предотвратить отмену своих законов. Видя опасность гражданской войны, Сенат издал декрет. Этот ультимативный декрет (Цицерон укоротил его название до senatus consultum ultimum) провозглашал верховенство Сената и фактически объявлял военное положение. Собственно говоря, это был способ избежать назначения диктатора.

Sponsio — в случае гражданского судебного процесса, когда приговор выносился одним человеком, городской претор (или претор по делам иностранцев) мог разрешить слушание дела только после того, как ему передавали сумму денег, называемую sponsio. Это были деньги, которые требовались в качестве возмещения ущерба, или деньги, из-за которых возникло разногласие. В случае банкротства или невыплаты задолженности эта сумма становилась sponsio. До периода диктаторства Суллы претор не начинал слушание дела, если истец или ответчик не находил требуемой суммы. Из-за этого многие судебные дела не рассматривались. Сулла разрешил эту проблему, позволив преторам отказаться от внесения sponsio. Кстати, он сам первый в 88 г. до н. э. сделал это, когда попытался немного изменить конституцию, перед тем как отправиться на войну с Митридатом. Но эти законы были быстро отменены. Закон, внесенный им на таблицы уже в бытность диктатором, был принят к исполнению.

Strategoi — греческое слово «стратег» (военный командир или генерал) во множественном числе.

Toga praetexta, toga virilis — см. Тога.

Tribuni aerarii — люди со статусом всадника, чей ценз в 300 000 сестерциев делал их ниже всадников с цензом в 400 000 сестерциев.

Vale — прощай.

Verpa — грубое ругательство, обозначающее мужской половой орган в эрегированном состоянии; имеет гомосексуальный оттенок.

Via principalis — в военном лагере улица, перпендикулярная главной улице — via praetoria.

Villa Publica — парковая зона на Марсовом поле, на границе с Паллацинской улицей. Место, где собирались участники триумфального шествия перед его началом.

Viri capitales — три молодых человека досенаторского возраста, в обязанности которых входил надзор над тюрьмами и над исполнением приговоров по уголовным делам. На них же лежало попечение об общественной безопасности в Риме. Поскольку Рим — это общество, где людей сажали в тюрьму временно, ненадолго, обязанности их были необременительными. Они обычно находились на Нижнем Форуме в дни, когда были собрания общественности или Сената, если трибуналы преторов были закрыты. Очевидно, они представляли собой своего рода администрацию, к которой граждане могли обратиться за защитой или помощью. Об этом Цицерон пишет в своей речи «В защиту Клуэнция».

Примечания

1

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map01.jpg

2

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map02.jpg

3

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map03.jpg

4

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map04.jpg

5

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map05.jpg

6

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map06.jpg

7

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map07.jpg

8

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map08.jpg

9

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map09.jpg

10

Эпитафия Симонида Кеосского. Перевод Л. Блуменау.

11

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map10.jpg

12

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map11.jpg

13

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map12.jpg

14

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map13.jpg

15

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_map14.jpg

16

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_pic01.jpg

17

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_pic02.jpg

18

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_pic03.jpg

19

http://oldmaglib.com/books/m/Mccullough_Colin__Fortunes_Favorites(Masters_Of_Rome-3)_pic04.jpg

Content

Маккалоу Колин Фавориты Фортуны

Колин Маккалоу «Фавориты Фортуны»

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДВУХ ПРЕДЫДУЩИХ КНИГ

ХРОНИКА СОБЫТИЙ РОМАНА «ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК В РИМЕ»

ХРОНИКА СОБЫТИЙ РОМАНА «БИТВА ЗА РИМ»

ХРОНИКА СОБЫТИЙ, ПРОИЗОШЕДШИХ МЕЖДУ 86 И 83 ГОДАМИ ДО P. X

ЧАСТЬ I АПРЕЛЬ 83 г. до Р. X. — ДЕКАБРЬ 82 г. до P. X

ЧАСТЬ II ДЕКАБРЬ 82 г. до P. X. — МАЙ 81 г. до Р. Х

ЧАСТЬ III ЯНВАРЬ 81 г. до P. X. — АВГУСТ 80 г. до Р. X.

ЧАСТЬ IV ОКТЯБРЬ 80 г. до P. X. — МАЙ 79 г. до P. X

ЧАСТЬ V СЕКСТИЛИЙ (АВГУСТ) 80 г. до Р. X. — СЕКСТИЛИЙ (АВГУСТ) 77 г. до P. X

ЧАСТЬ VI СЕНТЯБРЬ 77 г. до P. X. — ЗИМА 72/71 г. до Р. X

ЧАСТЬ VII СЕНТЯБРЬ 78 г. до Р. X. — ИЮНЬ 71 г. до P. X

ЧАСТЬ VIII МАЙ 71 г. до Р. X. — МАРТ 69 г. до Р. X

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ

Примечания