Каринэ Фолиянц

Разум и чувства. Как любили известные политики

Введение

С незапамятных времен величайшие исторические деятели влюблялись как простые смертные. Они так же страдали, и мучились, и твердили своим возлюбленным: «Люблю тебя…»

Те, кто хоть немного интересовался политикой, прекрасно знают, какое огромное влияние оказывают человеческие страсти и эмоции на важные политические решения, причем не только на государственном, но и на мировом уровне. И всегда следует помнить, что любовные отношения играют на политической арене такую же огромную роль, как и политические качества того или иного президента или премьер-министра. Самые несерьезные амурные похождения могут не только перетасовать колоду политических постов, но и развязать войну. Этим нередко пользуются многие деятели: они убирают своих конкурентов, выуживая из их личной жизни какие-нибудь сомнительные факты или раздувая небольшой флирт до мирового скандала. Короче, амурные увлечения политиков – очень мощное оружие их противников, если, конечно, им умело воспользоваться.

Но почему же, зная все это, государственные мужи из века в век рискуют своей карьерой, делом всей своей жизни ради любовных романов? Представьте себе такого политика: день расписан по минутам, бесконечная череда дел, политические конкуренты наступают на пятки, вокруг плетут интриги, кто-то роет на него компромат. Он устает – и физически, и психологически, – тут недалеко и до нервного истощения. Какие уж тут жаркие ночи! Но именно в таком измученном состоянии человек и нуждается больше всего в поддержке, в искреннем, бескорыстном отношении и, конечно же, в нежности и ласке. Каждому мужчине, будь он царь, император или шахиншах, хочется, чтобы к нему относились просто как к человеку, как к любимому мужчине – единственному и неповторимому. Вот и заводят политики на свой страх и риск опасные связи на стороне…

К сожалению, такие связи не всегда бывают счастливыми. Ни одному политику не нужен скандал в семье. Если вдруг дома становится известно о его романе и жена занимает жесткую позицию, то, боясь огласки, бывший нежный влюбленный, как правило, рвет свои романтические отношения. Когда возникает выбор: скандал или любовь – он выбирает свою карьеру.

К женщинам-политикам общественная мораль относится еще строже, ведь общество очень консервативно и то, что дозволено мужчине, не дозволено женщине. Вряд ли кто-то умилится роману женщины-политика «на стороне»: ведь она, ко всему прочему, хранительница очага и мать семейства. Общество легко оправдает мужчину, имеющего любовницу, – он же «нормальный мужик», – однако нормальная женщина-политик не должна заводить романов.

Образ политика обязательно включает и сексуальный аспект его личности. Народ (а в особенности женская его часть) любит «вождя-отца», так с начала времен повелось. «Вождь» – это как бы главный самец. Вождь должен защищать от врагов, указывать путь и, естественно, наказывать тех, кто мешает племени идти в правильном направлении. За это вождь имеет право на все, в том числе на всех женщин племени и на то, чтобы изгнать неугодных ему самцов. Эта схема работает, правда несколько иначе, и в наше время. Политический лидер должен нравиться не только как государственный деятель, но и как мужчина. Он должен в любой ситуации быть обаятельным, очаровательным и, шутя или полушутя, оказывать знаки внимания женщинам, что многие политики и делают. И народ доволен. Все понимающе посмеиваются и переговариваются: «Какой шалун!» Но если речь заходит не о банальных «знаках внимания», а о чем-то более серьезном, снисходительность быстро сменяется осуждением.

Случается, что люди приходят в политику не «по зову сердца», мечтая изменить мир к лучшему, а чтобы компенсировать свои сексуальные или какие-то иные проблемы. Таких людей влекут власть, повышенное внимание к их персоне, высокий статус и, понятное дело, возможности! А они у политиков самые разные – от влияния на судьбы мира до возможности отомстить некой даме, которая когда-то ранила его чувствительную душу…

Психологи считают, что успеха на политическом поприще чаще достигают те люди, у которых есть личностный мотив к «захвату» власти. Когда душа не на месте и до внутренней гармонии далеко как до луны, человек рвется вперед, вперед и вперед. Если же человек обрел душевный покой и с удовольствием занимается своим делом, ему нет нужды кому-то что-то доказывать и пробиваться к вершинам власти.

Вот почему среди тех, кто стоит у «руля», много мужчин с негативным любовным опытом. И они поспешно кидаются наверстывать упущенное, как только становятся известны, знамениты, наделены полномочиями.

Любовных историй в большой политике не счесть. Но времена меняются и мы меняемся вместе с ними. Человечество взрослеет, взрослеет мораль, подростковая распущенность прошлых веков сменяется более сдержанной зрелостью, и то, что когда-то было в порядке вещей, теперь кажется недопустимым. Еще недавно на весь мир гремел скандал, чуть не стоивший Биллу Клинтону президентского кресла и прославивший имя Моники Левински. Пару веков назад на подобный адюльтер и внимания бы не обратили. Однако, как показывает более близкая к нам история, женщины, подобные Монике, не раз осложняли жизнь крупным политикам и влиятельным людям как в Америке, так и в Западной Европе. Движимые самыми разными чувствами – от банальной жажды денег до искренней, жертвенной любви, – эти женщины оказывали порой сильнейшее влияние на политиков, а значит, на принятие ими важных решений и, следовательно, на сам ход Истории.

Историю ХХ века можно рассматривать как истории любви людей, которые правят нами и определяют наши судьбы. Так давайте заглянем в ушедший век…

Он, она и прекрасная дама. Владимир Ленин, Надежда Крупская и Инесса Арманд

«Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь. Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, и только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты провел расставание? Нет. Я думаю, что ты это сделал не ради себя… Крепко тебя целую. Твоя Арманд». Так писала Инесса Арманд Владимиру Ульянову-Ленину из Парижа.

После смерти Ленина политбюро ЦК большевистской партии приняло постановление, требовавшее от всех членов партии передать все письма, записки и обращения к ним вождя в архив ЦК. Из-за чего так взволновался Центральный комитет? Какую цель он преследовал? Сохранить для потомков наследие великого Ленина? Или что-то скрыть от этих самых потомков?

Не только Инесса писала Владимиру, конечно же, и он писал ей. Их письма, публиковавшиеся в разные годы, даже с купюрами, показывают, что они были очень близки.

Однако задолго до того, как в жизни Владимира появилась Инесса, он познакомился с той, которая стала его женой и соратником – с Надеждой Константиновной Крупской.

Этой уникальной женщине довелось столько пережить, что можно было бы написать сотню биографий. Надежда Константиновна Крупская родилась 26 февраля 1869 года в бедной дворянской семье. Мать Нади, Елизавета Васильевна, была круглой сиротой, воспитывалась в институте для девиц на казенный счет, после окончания учебы пошла в гувернантки. Отец, Константин Игнатьевич Крупский, тоже сирота, воспитывался в корпусе и военном училище. Будучи еще совсем молодым офицером, он участвовал в подавлении польского восстания, однако при этом полякам он сочувствовал и всячески помогал им. Будущие родители Нади встретились и поженились; помимо чувств их объединяли и взгляды на жизнь – в доме Крупских постоянно обитали различные вольнодумцы и либералы. Свою любимую дочь вольнолюбивые родители устроили в петербургскую гимназию княгини Оболенской; это заведение славилось тем, что взращивало революционерок и верных подруг борцов за народное счастье. Преподавательский состав гимназии, воодушевленный свободолюбивыми идеями, соответственно обучал и гимназисток. Почти все воспитанницы мечтали о светлом будущем России и готовились посвятить себя служению народу.

Наде было четырнадцать лет, когда умер ее отец, и девушке пришлось давать частные уроки, чтобы прокормить себя и мать. Жили они весьма скромно, но дружно. Не оставили их без помощи и прежние друзья-революционеры, они взяли Надю под свою опеку. Ей еще предстояло закончить учебу, и через четыре года, в 1887 году, окончив восьмой педагогический класс, она получила диплом домашней наставницы. Однако совсем не об этом мечтала будущая подруга вождя большевиков.

А Елизавета Васильевна, как всякая мать, тем временем мечтала выдать дочь замуж. Но никакой хорошей партии не предвиделось, а сама Надя больше интересовалась идеями народовольцев, революционеров и прочих борцов за свободу и счастье простых людей.

Гимназическая подруга Крупской Ариадна Тыркова-Вильямс вспоминала: «У меня уже шла девичья жизнь. За мной ухаживали. Мне писали стихи. Идя со мной по улице, Надя иногда слышала восторженные замечания обо мне незнакомой молодежи. Меня они не удивляли и не обижали… Надю это забавляло». Похоже, некрасивая и не очень привлекательная девушка совсем не страдала от одиночества и не завидовала хорошеньким подругам, она не жаждала комплиментов и ухаживаний, ее не привлекала тихая семейная жизнь «в мещанском, обывательском гнездышке». Крупская с юных лет предпочитала совсем другое – служение людям. Она собиралась посвятить себя всему человечеству, а не одному человеку. Потому и не стремилась выделиться и привлечь к себе внимание, и к внешности своей относилась весьма спокойно, а порой и небрежно. Справедливости ради надо заметить, что юная Надя совсем не походила на закоренелый «синий чулок», – несмотря на равнодушие к своему внешнему виду, она была молодой и свежей. Ее красила юность. «Я под стать русской природе, нет во мне ярких красок», – однажды сказала она матери, которая не переставала волноваться за дочь.

Жили они с матерью на Знаменской, жили тихо, уютно, с лампадками. Елизавета Васильевна была женщиной верующей, а Надя, терпимая по натуре, не мешала ей молиться и держать дома иконы.

Надежда занималась, читала книги и жалела своих подружек – повыходили замуж, нарожали детей, закабалили себя на всю жизнь! А она сама, свободная и незакабаленная, искала, куда бы приложить свои молодые силы. И вот однажды Надежда прочла в газете обращение любимого ее писателя, Льва Толстого, к грамотной молодежи, – он призывал начать обрабатывать различные известные книги, чтобы их мог читать простой народ. Толстой даже предлагал выслать книги для работы всем желающим помочь. Надя тут же откликнулась и написала Толстому письмо: «Многоуважаемый Лев Николаевич! Последнее время с каждым днем живее и живее чувствую, сколько труда, сил, здоровья стоило многим людям то, что я до сих пор пользовалась чужими трудами… Я знаю, что дело исправления книг, которые будут читаться народом, дело серьезное, что на это надо много знания и умения, а мне 18 лет, я так мало еще знаю… но я обращаюсь к Вам с этою просьбой потому, что, думается, любовью к делу мне удастся как-нибудь помочь своей неумелости и незнанию…» В ответ на ее письмо вскоре пришла посылка: дочь Толстого, Татьяна Львовна, прислала Крупской несколько книг. И Надя взялась «править» роман Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». Очень скоро она поняла, что занимается совершенно бесполезным и в некотором роде даже глупым делом. Но она не привыкла бросать начатое на полпути; несмотря на разочарование, Надя продолжала переписывать роман. И довела дело до конца.

Работая по призыву Толстого, Крупская, конечно же, не могла не встретиться с толстовцами. Она несколько раз общалась с ними, но их взгляды и их программа были совсем не тем, о чем она грезила! И вот однажды ей в руки попал «Капитал» Карла Маркса. Надежда прочитала книгу на одном дыхании; после она вспоминала: «Я точно живую воду пила. Не в терроре одиночек, не в толстовском самосовершенствовании надо искать путь. Могучее рабочее движение – вот выход». Надя наконец нашла свой единственно верный путь. И в 1890 году путь этот привел Надю в революционный кружок. На одном из заседаний кружка она познакомилась со студентом-технологом Классоном. Некоторые считают его первым Надиным ухажером, а другие полагают, что их связывала лишь дружба да общие революционные идеалы.

Крупская была очень деятельным человеком: помимо кружка она посещала женские Бесстужевские курсы и преподавала в вечерней школе для рабочих. После занятий в школе ее частенько провожал домой Иван Васильевич Бабушкин, будущий известный революционер. Он был высокий, стройный, довольно симпатичный, да к тому же с усами. Всякий раз на улице он вежливо поддерживал Надю под руку, но она, поглощенная своими мыслями, не замечала его чувств. Она вряд ли вообще придавала значение тому, что рядом с ней каждый вечер идет приятный во всех отношениях мужчина.

А мама все надеялась. Только постепенно сменились «декорации» ее фантазий – теперь ей виделось, как Наденька встречает приличного человека в революционном кружке. Избранник дочери должен был быть образованным и обязательно из хорошей семьи. Елизавета Васильевна мечтала о зяте-дворянине, о свадьбе дочери, о внуках… Вот пойдут дети – и тогда уж станет не до революций!

И однажды на очередном заседании революционного кружка Надя встретила молодого дворянина…

В квартире Классона под видом празднования Масленицы юные конспираторы затевали марксистский диспут. Конечно же Надя была приглашена на столь важное мероприятие. Отчего-то идти ей тогда не очень хотелось, но она всегда была человеком ответственным, а потому в этот раз пересилила «лень» и все же пошла. Классон заранее всех предупредил, что на диспут придет один «приезжий волжанин, занятный тип». Этим «занятным типом» оказался Владимир Ульянов. Младший брат знаменитого Александра Ульянова, члена группы «Народная воля», казненного за участие в покушении на Александра Третьего. Владимиру было тогда двадцать четыре года.

На Надю этот приезжий сразу же произвел особое впечатление, причем настолько сильное, что она, всегда сдержанная и неболтливая, рассказала о нем матери. А затем, через некоторое время, произошла следующая встреча у Классона. На этот раз Владимир Ульянов читал свою работу «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?». Слушатели были в полном восторге! И, понятно, Надя тоже. Она искренне восхищалась этим человеком. Он казался ей воплощением всех ее идеалов, он думал ее мыслями, он выражал ее чувства, он звал туда, куда она так давно стремилась, он олицетворял ее пламенную любовь к революции! Но, быть может, не только сходство устремлений привлекало Надю в молодом Ульянове?..

Прошло несколько дней после чтения в кружке. Наде нужно было подготовить лекцию для рабочих, и она отправилась в публичную библиотеку. Как вы уже догадались, в читальном зале сидел Ульянов! Почему-то девушку взволновало его присутствие… Но он был так поглощен своим занятием, что не заметил новую знакомую.

Они столкнулись вечером, на выходе из библиотеки (похоже, Надя сама подстроила эту «случайную» встречу). Конечно, единомышленники разговорились. Ульянов вообще любил поговорить. В этот раз он опять увлекся разговором и пошел ее провожать.

Елизавета Васильевна несказанно обрадовалась, увидев молодого человека явно из приличной семьи. Она добросердечно и гостеприимно приняла его, сама Надя необычайно внимательно слушала Владимира весь вечер (очень важное качество для женщины – уметь слушать), короче, Ульянову очень понравилось у Крупских. Да и вся атмосфера их дома – такая спокойная, домашняя – пришлась ему по душе. Владимир стал частенько навещать мать и дочь. Правда, ничего романтического в его посещениях не было, молодые люди были настолько увлечены революционными идеями, что совершенно сознательно отметали «все эти глупости и пошлости» до будущих светлых времен.

Надя стала Владимиру верным соратником, помощником и товарищем по работе. Она чувствовала себя ученицей великого человека и, как всегда, полностью, со всей присущей ей ответственностью отдавалась работе. Очень скоро она стала для него незаменимой. Каждое воскресенье Владимир приходил в дом Крупских, ел домашний пирог, который пекла не теряющая надежды Елизавета Васильевна, пил чай и вел долгие и умные беседы с Надей. Но как-то в очередное воскресенье он не пришел.

Надя очень расстроилась. Трудно сказать, о чем думала молодая Крупская поздно вечером, так и не дождавшись желанного гостя… А через день его приятель, Глеб Кржижановский, при встрече сообщил, что «Старик» (подпольная кличка Ульянова) заболел и было бы очень кстати организовать уход за ним. Надя обрадовалась – не тому, что «Старик» заболел, а тому, что его отсутствие объяснилось столь серьезной (и не страшной для нее) причиной. Естественно, уход за заболевшим товарищем по партии Надежда взяла на себя. Стоит ли говорить, что это «ухаживание» еще больше сблизило молодых людей.

Они продолжали совместную революционную работу. В декабре 1895 года полиция арестовала многих членов «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (того самого революционного кружка), среди других был арестован и Ульянов. После четырнадцати месяцев тюремного заключения, в 1897 году, его сослали на три года в Восточную Сибирь, в село Шушенское Минусинского уезда, «самую здоровую местность Сибири». А в 1896 году была арестована и Надя. Семь месяцев она провела в тюрьме, затем ее приговорили к трехлетней ссылке в Уфимскую губернию.

С большим трудом, но ей все же удалось добиться разрешения отбывать ссылку вместе с Владимиром. В прошении она, объясняя свое желание быть рядом с ним, назвалась невестой ссыльного Ульянова. На это к тому времени у нее уже были все основания: когда она сидела в тюрьме в ожидании приговора, ей пришло письмо от Владимира, в котором он предлагал ей стать его женой. Представляете, какая буря чувств охватила душу молодой женщины?! Но ответила на предложение она очень сдержанно: «Женой так женой».

В ссылку Надю сопровождала мать: она не могла оставить свою единственную девочку, а Надя не могла бросить маму одну. В Шушенское мать и дочь Крупские прибыли в 1898 году. Надя привезла будущему мужу свадебный подарок: зеленую керосиновую лампу, на которую, как говорят, она потратила последние деньги. Возможно, жених был рад видеть будущую тещу, ведь в ее доме ему было так хорошо и уютно. Подарку он был тоже очень рад – за годы ссылки при свете зеленой лампы Ленин написал более тридцати своих революционных произведений, а также закончил огромный труд «Развитие капитализма в России».

Пожениться Надя и Владимир смогли лишь через несколько месяцев, поскольку власти по каким-то соображениям долго не давали на этот брак разрешения. А когда разрешение все же было дано, молодым пришлось повенчаться: власти потребовали соблюдения всех формальностей, и два убежденных атеиста пошли под венец. Ах, как была рада мама! Наденька не просто вышла замуж, но и повенчана! Теперь она жена Ульянова не только перед людьми, но и перед Богом. К этому знаменательному моменту Наде исполнилось двадцать девять лет.

Ссылка в нашем понимании – нечто страшное, тяжелое и мучительное. Однако Надя вспоминала шушенскую ссылку, которая продолжалась два года (1898–1900), как счастливейшее время своей жизни. «Мы ведь молодожены были, и это очень скрашивало ссылку, – писала Крупская. – А то, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни молодой страсти. Мещанства мы терпеть не могли, и обывательщины не было в нашей жизни. Мы встретились с Ильичом уже как сложившиеся революционные марксисты – это наложило печать на нашу совместную жизнь и работу». Конечно, Надя чувствовала себя не только революционной марксисткой, она, пусть и несколько запоздало, ощутила себя женщиной в полном смысле слова, вот и наслаждалась жизнью. А счастье красит человека, и Надя, надо полагать, действительно похорошела! Случилась тогда необычная и непривычная для нее история. В двадцати верстах от Шушенского жил и работал на сахарном заводе ссыльный революционер Виктор Константинович Курнатовский. Молодая чета Ульяновых решила навестить товарища по партии. Курнатовский, очень красивый мужчина, вел холостяцкую жизнь и, увидев Надежду, просто расцвел – счастливая, с сияющими глазами, молодая женщина произвела на него необычайно сильное впечатление. Все трое революционеров много и долго говорили, Надя поразила Виктора также своим умом и начитанностью. Да и он не оставил ее равнодушной. Оба заметно разволновались… А что же третий революционер? Как повел себя Ильич? Конечно, он не устраивал сцен ревности, но в эти минуты Владимир словно по-новому увидел свою жену…

Как бы ни относился к Наде Владимир, его родня с самого начала невзлюбила новоявленную невестку. Властная Мария Александровна, матушка Владимира, явно иначе представляла себе жену сына. Надя этим представлениям не соответствовала. Мария Александровна считала ее скучной старой девой. Старшая сестра Владимира Анна Ильинична в своих язвительных письмах особо подчеркивала «выразительность селедочных глаз» невестки. И все семейство соглашалось, что подпольные клички Нади – «Рыба» и «Минога» – как нельзя лучше подходят жене Володи. Надя очень переживала из-за такого отношения и даже обижалась на новых родственников. Но ее бесконечное терпение, а также невероятная преданность и любовь к мужу в конце концов помогли наладить вполне нормальные отношения с родными.

Правда, сам Володя иногда довольно странно относился к жене. По окончании своей ссылки он отвез жену в Уфимскую губернию, где Наде предстояло отбыть присужденный ей срок до конца, а сам укатил за границу. Счастье всего человечества было для него много важнее счастья Нади Крупской. Когда же она, по окончании срока ссылки, выехала из России к мужу, то ей не сразу удалось его отыскать – в Праге, где он, как предполагалось, должен был жить, его не оказалось. Надя нашла своего благоверного в Мюнхене, в меблированных комнатах при какой-то пивной. В своих воспоминаниях она писала, что при встрече стала ругаться: «Фу, черт, что ж ты не написал, где тебя найти?» Ильич, надо понимать, стал оправдываться…

Но вот они воссоединились. И Крупская вновь растворилась в своем кумире, в своем любимом муже. Причем настолько, что их даже прозвали четой «Ильичей». Они были соратниками, верными солдатами революции и все силы отдавали борьбе с империализмом. Для обоих главным в жизни была «революционная работа». Елизавета Васильевна, которую Надя всюду возила за собой, частенько ворчала: «Вот, уткнулись… в свои книги и тетради, мучает себя на работе Владимир Ильич и Надю замучил – покушать не дозовешься их».

Так «Ильичи» и жили… Менялись фальшивые паспорта, менялись страны, дома, комнаты, менялись соратники, ученики, враги, а они все вели свою «революционную работу».

Да, Ленин был очень загорающимся и целеустремленным человеком, его можно, пожалуй, назвать и страстным. Только всю свою страсть Владимир отдавал не жизни и жене, а делу, которому он служил. Интересно, почему он вообще женился на Крупской? Почему именно на ней? Или он все-таки был влюблен? Конечно, он ценил ее, уважал, но о романтических чувствах речи, похоже, не шло.

Такое отношение очень обижало Надежду Константиновну, хотя прежде она и считала, что счастье всего человечества важнее ее личного счастья. Но обиду свою она таила в самой глубине души. Во всяком случае, всеми силами пыталась смириться с этой «не любовью, а привязанностью», от всей души надеясь, что общие интересы их еще больше сблизят. А Ленин настолько привык к безоговорочной преданности и исполнительности жены, что подчас забывал о ее чувствах и желаниях и воспринимал Надю как очередную шестеренку в революционной махине.

В результате Крупская уже не могла таить свои обиды и порой чисто по-женски (по-человечески!) жаловалась окружающим. Это очень тяжело, когда твоего любимого мужа интересует все вокруг, кроме тебя. Вот она и ревновала своего Володю ко всему, чем он в конкретный момент интересовался. Каждый новый человек, появившийся в политической эмиграции, вызывал у Владимира Ильича неподдельный интерес, правда, не столько личными качествами, сколько как очередная «жертва» для революционных разговоров. Россияне вообще большие любители поговорить, а уж одержимые идеями… просто беда. Ленин часами общался с товарищами по партии, а Крупская переживала, оставшись без внимания. Правда, одна из политэмигранток, М. Эссен, вспоминала о совместной прогулке с Ильичом в горах: «Мы наткнулись на целое поле нарциссов. Владимир Ильич стал энергично собирать цветы для Надежды Константиновны. “Надюша любит цветы”, – сказал он и с юношеской ловкостью и быстротой моментально собрал целую охапку». Трогательно. Однако на прогулку он отправился не с Надюшей.

Возможно, если бы у «Ильичей» родились дети, их семейная жизнь наладилась. Говорят, они оба страстно хотели иметь детей, но Бог не дал. Месяцы тюремного заключения, не самая благоустроенная жизнь в ссылках, бесконечное нервное напряжение и прочие «радости» жизни пламенных революционеров привели к тому, что Надя перенесла тяжелое «женское» заболевание, а Володя ко всему прочему переболел множеством простудных и инфекционных болезней, так что семья осталась бездетной. Как бы то ни было, Надя в минуты откровенности или отчаяния не раз восклицала, что многое отдала бы за возможность родить сына или дочь. А вот Ленин никогда ни с кем из посторонних на эту тему не говорил.

Володя вырос в многодетной семье, а значит, получил и соответствующее воспитание и понятие о семейной жизни, а также и представление о женщине-жене-матери. И какие бы модные теории о свободной любви и о «несостоятельности института брака» не велись в среде революционной молодежи, у него «в крови» были совсем иные взгляды. Возможно, он мечтал и о детях, но кочевая жизнь деятельного марксиста не очень располагает к тому, чтобы обзаводиться большим семейством. Короче, семейство оставалось бездетным. И оба «Ильича» полностью отдавались любимому делу – борьбе за счастье других.

Так и прошла бы ленинская жизнь без большой любви, но тут… явилась Инесса Арманд.

* * *

Биограф Арманд Павел Подлящук так описал внешность этой женщины: «Длинные косы уложены в пышную прическу, открыты маленькие уши, чистый, резко очерченный лоб и зеленоватые, удивительные глаза: лучистые, внимательно-печальные, пристально глядящие вдаль». Понятно, что это описание фотографии Инессы – едва ли, общаясь с людьми, она «пристально глядела вдаль». «Пышную прическу» из заплетенных в косы волос тоже непросто представить, однако основная мысль ясна – Инесса была красивой женщиной. Все, кто хоть раз видел ее, совершенно искренне восклицали: «Она была необыкновенно хороша!»; «Это было какое-то чудо! Ее обаяния никто не выдерживал»; «Она своим очарованием, естественностью, манерой общаться выжигала пространство вокруг себя. Все переставало существовать, когда появлялась Инесса, начинала говорить, улыбаться. Даже хмуриться».

Невероятное очарование! И, похоже, никто не мог этому очарованию противостоять. Неудивительно, что не устоял и Ильич. Конечно, об Арманд писали и в советские времена, но исключительно как о профессиональном революционере, руководителе женского движения и соратнице Ленина. А вот об их любви – ни слова. В полном собрании сочинений Ленина письма к Инессе Арманд печатались с пропусками либо с комментариями вроде: «Первые три листа утеряны». Потом в архивах они «нашлись». А в дневниках Инессы иные страницы были уничтожены совсем. Роман вождя пролетариата и Инессы считался неприличным, Ленин должен был быть кристально чистым в глазах народа, его светлый образ никак не вязался с любовными страстями. И из мифа о пламенном вожде мирового пролетариата изъяли историю измены и любви.

Об Арманд тоже было принято писать только с революционной точки зрения – ни слова о личной жизни. А жизнь у нее была преинтересная.

Родилась она 8 мая 1874 года в Париже в бедной французской семье. Ее мать Натали Вильд была актрисой, отец Теодор Стеффен – оперным певцом. Он умер совсем молодым, в двадцать четыре года. Елизавета (имя «Инесса» она взяла себе позже) и ее сестра Рене приехали в Россию к своей тете, которая, чтобы прокормить двух сирот, стала давать уроки музыки и иностранных языков (французского и английского) в богатой семье Армандов.

Глава семьи Евгений Евгеньевич Арманд был владельцем лесов, поместий, доходных домов в Москве, крупной ткацкой фабрики в Пушкино. Выходцы из Франции, члены семейства Армандов сочувственно отнеслись к Инессе и Рене. Даже более чем сочувственно. Очень скоро сестры Стеффен вышли замуж за братьев Армандов (сыновей Евгения Евгеньевича): Инесса – за Александра, Рене – за Николая.

Семейство Армандов было весьма прогрессивно настроено, наверно, сказывалась вольнолюбивая французская кровь. В их доме скрывались от преследований полиции революционеры. Инессе подобная обстановка пришлась очень по душе, она чрезвычайно увлеклась идеями «свободы, равенства и братства», особенно ее волновала «свобода» женщин (Инесса мечтала о равноправии полов).

Жизнь в замужестве не шла ни в какое сравнение с прошлой жизнью: теперь Инесса была настолько обеспечена, что даже своих горничных выдавала замуж с приданым. Но ее живой и энергичной натуре недоставало активной деятельности. Инесса решила нести образование в широкие народные массы и организовала школу для крестьянских ребятишек. Она была буквально одержима социалистическими идеями, от которых ее не могли отвлечь даже собственные дети (Инесса родила мужу Александру четверых детей). Однажды она прочла работу некоего Ильина (один из псевдонимов Владимира Ульянова) и сразу узнала в нем единомышленника, однако до их знакомства было еще далеко.

Третий сын Евгения Евгеньевича Арманда – Владимир, младший брат Александра, был самым ярым социалистом в семье; на почве общих идеалов они с Инессой и сошлись. Вскоре любовь к идеалам переросла в пылкую страсть друг к другу, и Александр, по-прежнему безумно любивший свою жену, отпустил ее (с четырьмя детьми) в жены к младшему брату. А затем у Инессы и Владимира родился общий сын Андрей. Семейная жизнь этих революционеров была крайне неспокойной. Они участвовали в собраниях, митингах и изданиях нелегальной литературы, Владимир (как и Владимир Ульянов) оказался в тюрьме, потом в архангельской ссылке, затем сослали и Инессу. Все пятеро детей остались на попечении ее первого мужа. Вскоре Владимир перебрался за границу, она бежала из ссылки к нему в Швейцарию, но вместе они пробыли недолго: Владимир Арманд умер от туберкулеза у нее на руках. Убитая горем Инесса ужасно страдала. «Непоправимая потеря, – писала она в своем дневнике. – С ним было связано все мое личное счастье. А без личного счастья человеку прожить очень трудно». (Много лет спустя Инесса как-то заметила, что физическое влечение часто не связано с сердечной любовью и что в ее жизни эти два чувства совпали всего лишь раз. Она говорила о Владимире Арманде). Чтобы отвлечься от душевной боли, Инесса с головой погрузилась в революционную работу и стала одним из самых активных деятелей большевистской партии. Она забрала младшего сына и отправилась в свой родной Париж «знакомиться с французским рабочим движением». Вот там-то в 1909 году и пересеклись ее пути с Лениным.

Ему было тридцать девять, ей, матери пятерых детей, – тридцать пять. Инесса, как и прежде, была невероятно привлекательна. Социал-демократ Григорий Котов вспоминал: «Казалось, жизни в этом человеке – неисчерпаемый источник. Это был горящий костер революции, и красные перья в ее шляпе являлись как бы языками пламени». К тому времени побывавшая в двух браках революционерка Арманд считала, что брак мешает настоящему чувству и исповедовала свободную любовь. И любить Инесса умела…

А Ленин скучал в эмиграции. Остались позади первые встречи и бурные дискуссии с политэмигрантами. Газеты приходили с опозданием. Литературная и политическая деятельность в неспешном, погрязшем в капитализме Париже не могла полностью удовлетворить кипучую энергию Владимира Ильича. Он искал, куда приложить силы. И встретил Инессу.

Очень скоро Арманд стала правой рукой Ильича. Она переводила его книги и статьи, разъезжала с его заданиями по Европе. Втроем – Инесса, Ленин и Надюша – они организовали школу в Лонжюмо (у Арманд, как вы помните, уже был опыт организации школ). Только в этой школе учились не крестьянские дети – школа была партийной. Инесса Федоровна взяла на себя руководство, а педагогами стали Крупская, Ленин, Луначарский, Роза Люксембург. Считается, что партийное образование и сблизило Владимира с Инессой окончательно – именно в Лонжюмо они стали впервые близки.

Шла весна 1911 года. Ленину было сорок лет – критический возраст для мужчины! Рядом жила и дышала необычайно женственная и обольстительная красавица, да при этом еще и умница. Правда, еще ближе точно так же жила и дышала Крупская – сексуально сдержанная (возможно, от постоянного присутствия мамочки), с базедовой болезнью, пополневшая и совсем поблекшая. А ведь Ильич не был чужд романтики – любил классическую музыку, любовную лирику Блока, его стихи о Прекрасной Даме…

Надя обо всем знала. Александра Коллонтай, еще одна ярая сторонница свободной любви, рассказывала, что Крупская не просто знала о начавшихся отношениях, но не раз предлагала Володе развестись. Ленин, однако, почему-то всякий раз удерживал ее. Скорее всего, ее принципы – не отклоняться от пути Володи, всегда облегчать его жизнь, ничем не стеснять, быть рядом незаметной, но в любую минуту готовой помочь – его вполне устраивали. «Отзывчивый товарищ Надежда» – так он назвал ее однажды в письме к брату.

Александр Исаевич Солженицын по поводу отношений Володи и Инессы заметил, что, «став подругой Ленина», Арманд приняла правила игры на «троих». Как бы мы к этому ни относились, но это было именно так. Обе женщины с самого начала старались поддерживать дружеские отношения. Дабы не повредить делу мировой революции.

Две женщины. Две личности. Две противоположности. Надежда сдержанна и застенчива, Инесса– влюбчива и ветрена. Крупская не имела детей, не умела готовить и вместо шумных компаний предпочитала уединение (бесконечные гости ее утомляли). Инесса имела пятерых детей от двух браков, пару любовников, прекрасно вела домашнее хозяйство и при этом мгновенно становилась душой любого общества. С Крупской Ленину было спокойно, уютно, но безнадежно скучно (как в старом бабушкином кресле). С Инессой ему открылся неведомый доселе мир страсти и чувственных наслаждений. Вдобавок в 1913 году у Крупской начала прогрессировать базедова болезнь. Ленин трогательно заботился о жене, но контраст между красавицей Арманд и резко постаревшей супругой был, как говорится, налицо.

Однако романтические чувства к Инессе не мешали вождю мирового пролетариата использовать свою Прекрасную Даму в деле революции. В одном из писем влюбленный вождь писал: «В целях установления единства 11-ти организаций РСДРП всех направлений необходимо дать бой ликвидаторам и их союзникам на международной объединительной конференции в Брюсселе. Крайне важно основной доклад прочитать с толком. Для чего необходим прекрасный французский. Прекрасный! Кроме тебя, никого нет. Изо всех сил прошу согласиться хотя бы для прочтения доклада. Старших детей легко можно на три дня оставить, младшего Андрюшу возьми с собой. Ты знаешь, по тактическим соображениям я в Брюссель не поеду. Все очень будут злиться, захотят отомстить тебе. Но я уверен, что ты покажешь свои коготки. Заранее восторгаюсь, как они нарвутся, публично встретив спокойный и немного презрительный твой ответ… А мне хотелось бы поцеловать тебя тысячу раз. Я вполне уверен, что ты одержишь победу. Я забыл о денежном вопросе. Оплатим письма, телеграммы (пожалуйста, телеграфируй чаще), и гостиницу, и железнодорожные расходы, и т. д. Помни об этом. Желаю здоровья, спокойствия. Искренне твой Владимир Ильич».

Со временем Надю стал раздражать этот тройственный союз: она ведь превратилась просто в официальную жену. И Ленин не считал нужным скрывать своей привязанности к любовнице – свобода так свобода! В ту эпоху – эпоху борьбы за освобождение, раскрепощение и прочее – процветал феминизм. А для феминисток адюльтеры были в порядке вещей. Кстати, Инессу даже жрицей любви называли. Однако Ленина она полюбила всерьез и надолго.

Свое раздражение Надя держала при себе. Встречала Инессу по-прежнему радостно, как старинную подругу. Правда, нервные срывы бывали, но их она доверяла только своему дневнику: «Эта крашеная сука смогла переспорить Ильича в вопросах о тред-юнионах, и он изменил позицию! Немыслимо!»

А вот запись из дневника Крупской 1918 года: «В. И. необычайно деликатен со мною и, когда отсылает меня из Кремля, всегда придумывает достойный повод». В самом деле, изумительная деликатность.

Или: «В. И. будет встречать Новый год не с нами вместе, а только с НЕЙ. Сказал мне, что покажет ей тот шалаш в Разливе, который я все равно видела. Проводила их уже почти спокойно».

Осенью 1913 года в Кракове на виду у всех возник банальный любовный треугольник. Там поселились Ленин с Крупской. Туда же примчалась Арманд. Удивительно, но этим трем людям, несмотря на бешеный накал чувств, удалось сохранить внешне нормальные человеческие отношения. А через какое-то время Крупская вспоминала по поводу приезда Арманд: «Ужасно рады были мы, все краковцы, ее приезду… Осенью мы все очень сблизились с Инессой. В ней много было какой-то жизнерадостности и горячности. Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами и больше походила на студенческую, чем на семейную жизнь, и мы были рады Инессе. Она много рассказывала мне о своих детях, показывала их письма, и каким-то теплом веяло от ее рассказов. Мы с Ильичом и Инессой много ходили гулять… Инесса была хорошая музыкантша, сагитировала сходить всех на концерты Бетховена, сама очень хорошо играла многие вещи Бетховена. Ильич постоянно просил ее играть…» Ничего не скажешь, высокие отношения.

Ленин и Арманд всячески щадили чувства Крупской. А Надя очень достойно переживала измену мужа. Но наконец не выдержала и уже твердо заявила о разводе. Поразмыслив, счастливые любовники порешили, что Инесса должна окончательно переехать в Краков и перевезти туда своих детей. Бедная Надя – немолодая, оставленная жена, больная и душевно измученная – старательно помогала новой подруге мужа выбирать удобную квартиру. Но внезапно Арманд собралась и уехала из Кракова. Надежда Константиновна объясняла этот отъезд тем, что энергичную Инессу не устраивала тихая и размеренная жизнь в польской провинции, но дело было, конечно же, не в этом. Все было гораздо серьезнее – Ленин порвал отношения с Арманд. И сделал это по собственной воле. Может, он пожалел-таки больную жену, которая столько лет верой и правдой ему служила? Но Инесса тоже не была «практически здорова» – она страдала от прогрессирующего туберкулеза. Так что же сподвигло великого борца за счастье народное оставить теперь любимую и любящую женщину и вернуться к брошенной жене? Да как раз эта самая борьба за народное счастье. Любовь к Арманд оказалась настолько сильной, что стала «мешать» самому главному в жизни Ильича – революционной работе. Когда эта женщина была рядом, ему не о мировой революции думалось. Да и товарищи по партии стали поговаривать, причем вслух, что Ленин в двух дамах заблудился и пребывает под женским каблуком. Владимира эти разговоры приводили в бешенство. В довершение ко всему он и сам понимал, насколько пошлой выглядит сложившаяся ситуация.

Ленин видел только один выход – он расстался с Инессой. И вернулся к жене, но главное – к работе.

После отъезда Арманд ходили слухи, что столь скорый отъезд был неслучаен – мол, она бежала, чтобы скрыть беременность. И после даже говорили, что она родила ребенка от Ленина. В эти разговоры верится с трудом – крайне сомнительно, что Владимир отпустил бы любимую женщину, будь она беременна. Да и Надежда Константиновна ни за что такого не допустила бы.

Но не такими уж и железными были эти пламенные революционеры: и Владимир, и Инесса переживали расставание крайне мучительно. В архиве сохранились многочисленные письма, которые Арманд посылала из Парижа Ленину, вспоминая историю их знакомства. В одном из них она писала: «Тебя я в то время (в самом начале. – Ред.) боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умереть на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н. К. (Надежды Константиновны. – Ред.), я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Лонжюмо и затем следующую осень в связи с переводами и прочим я немного привыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил. Во-первых, твое лицо так оживляется, и во-вторых, удобно было смотреть, потому что ты в это время этого не замечал». В других письмах она просила его вернуться, говорила, что их любовь не может никому помешать… Сначала Ильич писал сухие письма и даже попросил ее переслать всю его прошлую корреспонденцию, а потом… потом вернулся к Инессе.

Мы не станем и предполагать, что передумала и перечувствовала Надя.

Из эмиграции в Россию вождь революции, его жена и его любовница ехали в одном купе – в том самом знаменитом пломбированном вагоне «поезда в революцию». По прибытии он поручил Арманд руководство Женским отделом ЦК партии.

Окончательно униженная Крупская, потрясенная очередным предательством мужа, дабы не видеть его любовницу, да и его самого рядом с ней, организовала себе «командировки» подальше от Москвы и Петрограда – в Поволжье.

А Ленин очутился в своей стихии – той, о которой так долго говорили большевики. Он упивался революцией, он уже не принадлежал себе (и тем более Инессе), теперь он принадлежал только одной отнюдь не «прекрасной даме» – революции. Однако об Инессе он не забывал, хотя и встречался с «русской француженкой» все реже и реже. Когда же Арманд не было рядом (ее «рабочее место» находилось в Москве), Ленин писал ей письма. Иногда эти письма занимали несколько страниц.

Тем временем революция, как ненасытный упырь, быстро высосала силы из Инессы. Всегда энергичная Арманд рьяно бралась за любое дело и буквально «сгорела» на работе. Крупская в своих воспоминаниях писала: «Инесса еле держалась на ногах. Даже ее энергии не хватало на ту колоссальную работу, которую ей пришлось провести». О тяжелом состоянии Инессы знали многие, но Ильич обеспокоился ее душевным здоровьем лишь однажды, когда она впала с жуткую депрессию, практически перестала есть, много плакала и ни с кем не общалась. Только тогда Владимир Ильич стал чаще с ней встречаться, и даже с интересом обсуждал проблемы свободной любви. Эта тема волновала Инессу всегда – Арманд провозглашала настоящую любовь вне брака и отрицала лживые отношения двух людей, связанных лишь церковным обетом.

Но Ленину было недосуг тратить на разговоры слишком много времени. К тому же теперь, в России, Надежда была ему нужна больше прежнего (ни времени, ни сил на любовь не оставалось, а к присутствию Надюши он уже привык). И помощник она была замечательный – в своей книге «Моя жизнь» Троцкий так вспоминает о Крупской: «Она стояла в центре всей организационной работы, принимала приезжавших товарищей, наставляла и отпускала отъезжавших, устанавливала связи, давала явки, писала письма…» Весьма возможно, что без Крупской Ленин не добился бы столь ошеломляющих успехов. Без постоянной помощи и подпитки далеко не уедешь.

Обеспокоенный здоровьем Инессы, Ленин посоветовал ей съездить отдохнуть и подлечиться на Кавказ. Правда, она сама хотела побывать во Франции, но Ильич сказал – на Кавказ, и она отправилась на Кавказ.

Сначала Инесса приехала в Кисловодск, однако там было небезопасно – хозяйничали бандиты, и она перебралась в Нальчик. А по дороге заразилась холерой…

Незадолго до кончины Инесса записала в дневнике: «Раньше я, бывало, к каждому человеку подходила с теплым чувством. Теперь я ко всем равнодушна. А главное – почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к В. И. Во всех других отношениях сердце как будто вымерло. Как будто бы, отдав все свои силы, свою страсть В. И. и делу работы, в нем истощились источники любви, сочувствия к людям, которыми оно раньше было так богато. У меня больше нет, за исключением В. И. и детей моих, каких-либо личных отношений с людьми, а только деловые… Я живой труп, и это ужасно». 24 сентября 1920 года Инесса Арманд умерла.

А в Петроград пришла телеграмма: «Вне всякой очереди. Москва. ЦК РКП(б). Совнарком. Ленину. Заболевшую холерой товарища Инессу Арманд спасти не удалось тчк Кончилась 24 сентября тчк Тело препроводим в Москву тчк Назаров».

Потрясение Ленина было огромным. Александра Коллонтай вспоминала, что когда 12 октября 1920 года «мы шли за ее гробом, Ленина невозможно было узнать. Он шел с закрытыми глазами и, казалось, – вот-вот упадет». Она считала, что смерть Инессы Арманд ускорила смерть Ленина: он, любя Инессу, не смог пережить ее ухода.

Очевидцы, присутствовавшие на похоронах, рассказывали, что Крупская поддерживала Ленина под руку. Она всегда его поддерживала, всю жизнь.

Революционерка Анжелика Балабанова, бывшая в то время секретарем Третьего Интернационала, писала: «Не только лицо, весь облик Ленина выражал

такую печаль, что никто не осмеливался даже кивнуть ему. Было ясно, что он хотел побыть наедине со своим горем. Он казался меньше ростом, лицо его было прикрыто кепкой, глаза, казалось, исчезли в болезненно сдерживаемых слезах. Всякий раз, как движение толпы напирало на нашу группу, он не оказывал никакого сопротивления толчкам, как будто был благодарен за то, что мог вплотную приблизиться к гробу».

Ее похоронили у Кремлевской стены. К могиле Инессы он возложил венок из белых цветов, на черной ленте было написано: «Тов. Инессе от В. И. Ленина».

Смерть Инессы Арманд стала своего рода предвестником тяжелого заболевания мозга у Ленина. Болезнь прогрессировала так быстро, что Крупская не только забыла все обиды на мужа, но и выполнила его волю: в 1922 году в Горки были привезены из Франции дети Инессы. Правда, к Ленину их не допустили. Теперь революционный бал правил совсем другой человек.

И этот человек не принял действительно благородный жест Крупской, которая, признавая любовь Ленина и Инессы, предложила в феврале 1924 года захоронить останки своего мужа совместно с прахом Инессы Арманд. Сталин на такое не согласился. Он уже начал творить революционные мифы. В том числе и миф о Ленине.

А пока Ленин был жив, Надя бессменно пребывала около слабеющего разумом, угасающего мужа. Вот как об этом написал его лечащий врач Владимир Розанов: «Упражнения в речи, а потом и письме легли всецело на Надежду Константиновну, которая с громадным терпением и любовью вся отдалась этому делу. Никого, кроме нее, он к себе для занятий не подпускал».

Она была рядом в его смертный час. Она была последней, кому он доверял на этом свете. Она была последней, кого он пытался защитить: «Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня». Это из записки больного Ленина из Горок Сталину, обидевшему Крупскую. Он хотел ее защитить – но он уже ничего не мог…

Немолодая, больная, страшно уставшая женщина… Ни слезинки не увидели люди в ее глазах в дни похорон Ленина. Не убитая горем жена стояла у гроба, а та самая пламенная революционерка, которую так долго воспитывал Володя. Ее прощальная речь была не плачем по ушедшему любимому мужу, а очередным революционным призывом. Даже оплакать по-человечески его не смогла… Или не дали.

Умер ее Володя. Но Крупская продолжала поддерживать теперь уже его идеи. Она не могла расстаться с ним. Его дело стало смыслом ее жизни. Да еще и прибавилось – новое, важное – сохранение памяти о нем!

Крупская работала без устали, без отдыха. И еще – она переписывалась с детьми Инессы Арманд.

Из письма Крупской старшей дочери Инессы – И. А. Арманд от 23 марта 1923 года (Ленин еще был жив, но уже очень болен): «Милая Инна, получила твое письмо. Целую тебя крепко, моя дорогая девочка. Будь счастлива. Эти две недели у нас кошмар. Чем помочь, не знаю. Часто думаю, если была бы на моем месте Инесса, она нашла бы выход».

23 июня 1923 года она писала И. А. и В. А. Арманд: «Милые мои девочки, как вы живете? Хорошо ли отдыхаете? Часто думаю о вас и скучаю без вас: самые вы близкие для меня».

Не забывала она о детях Инессы и после того, как Ленина не стало…

Из жизни Крупская ушла как-то внезапно. Да, она была уже немолода и много болела, но в смерти ее есть какая-то неясность. Верная идеалам Ильича, Надя собиралась выступить перед делегатами ХVIII съезда – о чем она хотела говорить, мы уже, понятно, не узнаем, но, похоже, ее предстоящая речь могла кому-то очень не понравиться. Сталин не раз пытался заставить ее вести себя «благоразумно», однажды даже пригрозил, что «назначит официальной вдовой Ленина» Инессу Арманд, если Крупская не одумается…

Утром 24 февраля 1939 года Надежда Константиновна, жившая в Архангельском, как обычно, работала, а днем к ней приехали друзья – навестить и заодно отметить приближающееся семидесятилетие. Старые партийцы вспоминали свою молодость, сделали несколько фотоснимков на память, общались весело и оживленно, Надежда на радостях выпила несколько глотков шампанского.

А в 7 часов вечера она внезапно почувствовала себя очень плохо. Вызвали врача, но он почему-то приехал через три с половиной часа. Конечно, чтобы добраться в февральские сумерки до Архангельского, требовалось время. Но не три часа, особенно если учесть высокий статус больной. Диагноз поставили сразу: «острый аппендицит-перитонит-тромбоз». Необходима была срочная операция. Тогда, если вы помните, многим внезапно требовалась операция…

Говорят, она умирала в страшных муках под хирургическими ножами чекистов в белых халатах. Существует версия, что ее оперировали без наркоза – Сталин не забывал ничего и никому. А Надю уже некому было защитить. 27 февраля ее не стало.

В марте открылся ХVIII съезд партии…

Дневники Надежды Константиновны хранятся в «Архиве Крупской» (“Krupsky’s Archives”) в США. Как они там оказались – неизвестно, можно только догадываться, что кто-то очень хотел их надежно спрятать. Подальше от всевидящего ока Кремля. Доступ к этим материалам открыт совсем недавно, несколько лет назад.

Вокруг знаменитого любовного треугольника постоянно возникают фантастические слухи, версии, догадки.

Л. Гурский не так давно обнародовал одну историю, о которой Крупская писала в своем дневнике. А дело было вот в чем. Довольно известная революционерка Мария Спиридонова однажды зачем-то подарила ей браунинг. И (надо же!) Надежда стала ходить в тир, чтобы научиться стрелять. «Очки мешают целиться», – записала она тогда в дневнике. Вот на отдельных, вырванных из дневника Крупской, цитатах Гурский и выстроил свою фантастическую версию: на заводе Михельсона 30 августа 1918 года в Ленина стреляла не эсерка Каплан. Ее «подставили», воспользовавшись невероятной схожестью двух женщин – обе сутулые, обе в очках, обе больны базедовой болезнью. Короче, по версии автора, в вождя мирового пролетариата из ревности стреляла Надюша. «Отзывчивый товарищ Надежда»…

А еще несколько лет назад в прессе появилось интервью с младшим сыном Инессы Арманд, престарелым Александром Стеффеном, проживающим в Германии, который утверждает, что он – сын Владимира Ульянова. Александр родился в 1913 году, и через 7 месяцев после рождения, по его словам, Ленин пристроил его в семью австрийского коммуниста. (Помните, в 1913 году Арманд сбежала из Кракова?)

Но вернемся от фантазий и предположений к реальности. А реальность такова, что и после смерти эти трое остались неразлучны. Инесса Арманд, как вы помните, покоится у Кремлевской стены. У той же Кремлевской стены похоронена и Надежда Крупская. А рядом, всего в нескольких метрах, лежит мумия Ленина.

Что же касается любовного треугольника… Не такое уж это небывалое дело. И если бы не столь известные люди его составили и не столь страшные и значительные дела они вершили, может, об этом и не стоило бы говорить?

Великие чувства «Микки-Мауса». Мохандас Карамчанд Ганди и Кастурбай

Еще в прошлом веке, по сути, совсем недавно, Индия, одно их самых крупных государств, находилась в полной зависимости от Великобритании – она была ее колонией. Господство англичан казалось вечным и незыблемым; огромной, но отсталой и разрозненной стране (Индия состояла из великого множества отдельных княжеств и даже государств) противостояла хорошо обученная, организованная и прекрасно вооруженная армия, да в придачу могучий военный флот. Было бы неверным говорить о колонизаторской деятельности англичан как об исключительно грабительской, захватнической, кровавой экспансии. Но это отдельная тема, а сейчас нас интересует совсем другое, вернее, другой.

Мохандас Карамчанд Ганди. Названный народом Индии Махатмой – «Великой душой». Маленький, чрезвычайно худой человек с детской улыбкой и большими оттопыренными ушами. Он был всего лишь на полгода старше героя нашей предыдущей истории – Владимира Ульянова; он так же мечтал о счастье Человека, так же вел политическую борьбу, только вот методы этой борьбы были совсем иными. Добиваясь свободы и независимости для своей страны, он бросил вызов не только завоевателям, то есть самой британской короне, но и многим своим соотечественникам, привыкшим жить по древним, освященным веками традициям. И он победил. Как говорится, без единого выстрела. Кроме него, никому ничего подобного не удавалось.

«Возможно, грядущие поколения не поверят, что такой человек из обычной плоти и крови ходил по этой земле», – сказал о нем Альберт Эйнштейн. И еще очень многие действительно выдающиеся люди восхищались им, но даже те, кто не восхищался, всегда признавали уникальную роль, которую сыграл Ганди в истории человечества. Ближайший друг и соратник Ганди, будущий премьер-министр Индии Джавахарлал Неру называл его «отцом нации». Великий Рабиндранат Тагор, поэт и писатель, ученый и просветитель, музыкант и художник, однажды так сказал о Ганди: «Он встал у порога хижин тысяч обездоленных, одетый так же, как они. Он обратился к ним на их языке, здесь, наконец, была живая правда, а не цитаты из книг… В ответ на зов Ганди Индия вновь раскрылась для великих свершений, точно так же, как это было в ранние времена, когда Будда провозгласил правду сопереживания и сострадания среди всех живущих». По опросам Би-би-си, в номинации «Человек, оказавший наибольшее влияние на второе тысячелетие» первое место занял Махатма Ганди, второе – Леонардо да Винчи, третье – Иисус Христос…

Сам Ганди о себе говорил: «Я – просто человек, как любой из вас». Да, он был человеком, а потому оценить его деятельность, его «уникальную роль» однозначно очень и очень трудно.

Конечно, его стоило провозгласить Махатмой только за то, что, обладая величайшей духовной властью над индийцами, он ни разу не призывал их к вооруженной борьбе, как это делал вождь российского пролетариата…

Но начнем все по порядку.

Мохандас Карамчанд Ганди родился 2 октября 1869 года в одном из маленьких княжеств Западной Индии. Древний род Ганди принадлежал к купеческой касте бания, из которой выходили промышленники и финансисты. И дед, и отец Ганди служили главными министрами у раджей небольших княжеств. Мать Мохандаса Ганди, Путлибай, была глубоко верующей женщиной, а потому в семье строго выполнялись все религиозные обряды. Многочисленные посты и диеты соблюдались еще и потому, что Путлибай не отличалась хорошим здоровьем – для нормальной работы организма она вынуждена была стать вегетарианкой, к чему впоследствии приучила и младшего сына.

На будущего духовного учителя страны несомненно влияла и жизненная позиция его отца. Карамчанда Ганди весьма почитали за справедливость и неподкупность, однако эти замечательные качества не приносили дохода и, несмотря на высокий пост, он оставался небогатым человеком. Отец Мохандаса очень отличался от большинства своих соотечественников, он, например, уважал людей независимо от их религиозной и кастовой принадлежности, что было крайне необычно в Индии в то время, он также открыто выступал против религиозно-общинных распрей.

Мохандас был самым младшим ребенком в семье (у него было два старших брата и сестра) и о своем детстве вспоминал так: «Я был очень робок и избегал общества детей. Единственными друзьями были у меня книги и уроки… Кроме того, я был трусом. Я боялся воров, привидений и змей… Темнота приводила меня в ужас… Насколько помню, сам я был не очень хорошего мнения о своих способностях. Я обычно удивлялся, когда получал награды или стипендии. При этом я был крайне самолюбив, малейшее замечание вызывало у меня слезы». Несмотря на то, что будущему Махатме нравилось учиться и он отдавался этому занятию с большим рвением, в его аттестате было написано: «Английский – отлично, арифметика – удовлетворительно, география – ужасно; поведение отличное, но каллиграфия неудовлетворительна».

В воспоминаниях он назвал себя (маленького) трусом, но именно это качество человеческого характера он считал самым отвратительным, поскольку трусость таит в себе скрытую жажду насилия. Уже много позже, став признанным лидером индийского народа и пропагандируя свою знаменитую политику ненасилия, он говорил: «Человек, который, столкнувшись с опасностью, ведет себя подобно мыши, справедливо именуется трусом. Он лелеет насилие и ненависть в своем сердце и убил бы врага, если бы это ему ничем не грозило. Он чужд ненасилию». Сам же Ганди, конечно, трусом не был. Ему было всего лишь одиннадцать лет, когда он понял, что душа его не принимает одну из основополагающих индийских традиций (здесь явно сказывалось влияние отца). Издавна в Индии существовало сословие неприкасаемых – это были не высоко стоящие люди, к которым запрещалось прикоснуться под страхом смерти, вовсе нет. Неприкасаемые – люди, выполняющие самую грязную работу; люди, которые ни на что не имели права: ни посещать храмы, ни пить воду из одного источника с кастовыми индусами. К ним нельзя было прикасаться, чтобы не оскверниться, а дабы кто-нибудь ненароком их все же не коснулся, они обязаны были носить на шее колокольчик, предупреждающий об их появлении. Вырваться из сословия неприкасаемых было невозможно – это «клеймо» передавалось от родителей к детям.

Мохандасу тоже запрещалось общаться с неприкасаемыми. «Я, естественно, подчинялся (родителям. – Ред.), но возражал с улыбкой, что неприкасаемость не освящена религией и не может быть освящена. Я был очень послушным ребенком, но, насколько позволяло мне почтение к родителям, вступал с ними в спор по этому поводу», – вспоминал Ганди. Но столь несправедливое отношение к людям не давало ему покоя, и через много лет он все же сумел убедить индийцев (всю страну!) отказаться от этого жестокого обычая.

Не побоялся юный Ганди и признаться отцу в довольно серьезном проступке – несмотря на материнские призывы придерживаться исключительно вегетарианской пищи, он в компании сверстников, конечно же, пробовал мясо. Но не в этом было главное преступление: чтобы купить мясо, понятно, требовались деньги, и Мохандас потихоньку взял у родителей. Правда, в нем очень быстро проснулась совесть, и он во всем признался отцу. К его величайшему изумлению, наказания, к которому он уже готовился, не последовало. Отец был так рад признанию сына, что прижал его к груди и со слезами на глазах поблагодарил за правду. Позже Ганди писал, что этот случай открыл ему суть «ахинсы» – важнейшего принципа индийской философии, почитающего высшими ценностями жизнь и любовь к человеку и всему живому.

Чувствуя приближение смерти, отец решил женить Мохандаса. В соответствии с индийскими обычаями и установлениями индуизма он начал подготовку к свадьбе – накопил денег, подобрал сыну невесту… Мальчику было тринадцать лет, его юной жене столько же. Звали ее Кастурбай Макаджи. Столь ранняя женитьба, хоть и соответствовала индийской традиции, но стала для обоих детей довольно сильным потрясением. Вот что по этому поводу пишет автор одной из книг, посвященных Ганди: «Не помогли наставления и внушения старших: молодые супруги оставались по сути наивными детьми, рано встревоженный инстинкт плоти больно ранил их еще не окрепшую психику…»

Такой стресс мог привести к чему угодно, например, к взаимной ненависти, однако юные новобрачные, к счастью, полюбили друг друга. Повзрослев же, они испытали истинную страсть и высокое чувство любви… Мохандас и Кастурбай прожили вместе шестьдесят два года. И Кастурбай всегда была настоящим другом и помощницей мужа.

В скором времени после свадьбы молодоженов ожидало первое испытание. Окончив школу, Мохандас посоветовался с родственниками и решил продолжить свое образование в Англии. Правда, мать была против поездки, ведь религия запрещала покидать священную родину. Старейшины касты, к которой принадлежала семья Ганди, пригрозили Мохандасу отлучением от касты, но младший Ганди не убоялся ни запрета, ни отлучения и уехал в Англию учиться на адвоката. Юная жена, соблюдая клятву верности, осталась терпеливо ждать мужнего возвращения.

В Англии Мохандас, по его собственным словам, чувствовал себя ужасно одиноким, однако он успешно завершил учебу и получил высшую адвокатскую степень. Но главное, он открыл для себя совершенно другой мир, с другими отношениями, другим мировоззрением. Будущий Махатма познакомился с буддизмом и Новым Заветом и, возможно, уже тогда возмечтал объединить индуизм с учениями Будды и Христа. Похоже, именно в Европе он сформировался как личность, и на его политическую жизнь оказала большее влияние не Древняя Индия, а старушка Европа.

В 1891 году Ганди вернулся домой с дипломом юриста и твердым убеждением, что колониализм – позорная система. Он начал адвокатскую практику, но дело у него не заладилось. У него не получалось защищать в суде интересы некоторых не совсем праведных клиентов, и в результате он проиграл несколько процессов, что, понятно, не способствовало его репутации. Что ему мешало? Кто-то считает, что природная честность и ответственность, а другие полагают, что отлучение от касты (ведь он сам нарушил основополагающие законы своей религии). Как бы то ни было, Мохандас оставил адвокатскую практику и принял предложение одной торговой фирмы вести ее дела в Южной Африке. Вместе с семейством (у них с Кастурбай уже было двое детей) Ганди прибыл в Наталь (провинцию в Южной Африке), где уже имелась большая индийская община. И сразу же столкнулся с тем, о чем слышал прежде, но на себе не испытывал – с белым расизмом. Цветным запрещалось почти все: они не могли ездить в поезде первым классом; ходить по тротуарам, предназначенным только для белых; выбирать работу по специальности; учиться в одной школе с белыми; короче, у них не было никаких прав.

И тогда Мохандас, человек добрый и миролюбивый, решил проявить характер: «Лишения, которым я подвергался, были проявлением серьезной болезни – расовых предрассудков. Я должен попытаться искоренить этот недуг насколько возможно и вынести ради этого все предстоящие невзгоды». Ганди, человек образованный, прочитавший множество философских и религиозных книг, переосмысливает все накопленные знания и в том числе знаменитую идею непротивления злу насилием, вычитанную им у Льва Николаевича Толстого. В итоге он вырабатывает определенные принципы поведения – сначала для себя лично: «оказывать произволу вежливое, но непреклонное сопротивление и никогда не требовать возмездия за оскорбление». Прежде чем нести свои идеи в массы, Ганди решил испытать новое учение, так сказать, на собственной шкуре. Он всегда придерживался принципа: «никогда не требуй от человека того, чего не делаешь сам». И однажды вышел один против целой толпы разъяренных белых. Если бы не вмешалась полиция, то нам, собственно, не о чем было бы писать.

Скандальная история получила широкую огласку, Лондон (власти вдали зачастую намного лояльнее властей на местах) потребовал наказать участников зверского избиения представителя индийской торговой фирмы. Однако Ганди отказался привлекать к суду напавших на него. И этот поступок произвел громадное впечатление на местное белое население, – у многих этот малорослый, лопоухий и очкастый индиец вызвал настоящее уважение. Так Ганди показал, что порой сила и спокойствие духа могущественнее злобы и ярости. Его метод политической борьбы, конечно же, основывался не на одних философствованиях русского писателя – взгляды Толстого ничего бы не стоили, если бы Ганди не «переработал» их с учетом особенностей своего народа и религии индуизма. Только зная саму суть мировоззрения индийца, можно понять и то, что жители индийской общины так быстро приняли новое учение. А предложил им Ганди, как вы уже поняли, политику ненасильственного сопротивления: агрессивному злу он противопоставил силу духа, внутреннюю уверенность в своей правоте и солидарность. Он назвал это «сатьяграха» – «упорство в истине». И с той поры он стал «официальным защитником» индийцев от расового и национального угнетения. Теперь он защищал не проштрафившихся клиентов, а целый народ. Только он не выступал, как когда-то, в зале суда, а шел во главе многочисленных демонстраций и маршей протеста своих бесправных соотечественников. И власти быстро поняли, какую опасность для них представляет Ганди. Сначала они пытались его запугать – неоднократно сажали в тюрьму, но каждый раз были вынуждены отпустить. Когда из запугивания ничего не вышло, власти решили его подкупить. Только и это им не удалось.

Ганди организовывал все новые и новые мирные забастовки. Люди, вдохновленные его идеями, шли на смерть, но не отступали перед произволом властей – «сила духа и солидарность»…

В начале ноября 1913 года Ганди начал знаменитый мирный поход протеста из Наталя в Трансвааль. Дело было в том, что индийцам запрещалось перемещаться из одной провинции в другую. Но люди пошли. И впереди многотысячной толпы шел небольшого росточка, худощавый Мохандас Ганди. С каждым днем людей становилось все больше. Для наведения порядка были вызваны войска, но солдаты не решились стрелять в мирных демонстрантов и попытались разогнать их лошадьми. Тогда протестующие легли на землю, и кони не пошли по лежащим.

В действие вступила пресса. Вести о происходящем в Южной Африке разнеслись по миру. Общественное мнение буквально взорвалось. И власти были вынуждены отступить. В результате все наиболее оскорбительные для индийцев расистские законы были отменены.

Конечно, это была победа не одного Ганди, но это была его заслуга. Джавахарлал Неру позже писал о своем друге: в нем было «что-то твердое, как сталь, несокрушимое, как скала, что-то такое, с чем не могла совладать никакая физическая сила, как бы велика она ни была».

Несостоявшийся юрист Ганди состоялся как политик. Почти все свое время он отдавал общине. Семья же тем временем жила без мужа и отца. Кастурбай растила уже четверых сыновей – Харилала, Манилала, Рамдаса и Девадаса. Мужа она теперь видела редко: он был поглощен борьбой с несправедливостью. А семья его бедствовала, они еле сводили концы с концами. Мохандас время от времени старался что-то для них заработать: то батрачил у какого-нибудь богатого фермера, то плотничал на стройках, то нанимался стирать белье, но получал он сущие гроши. Кастурбай, понятно, переживала, однако мужа не осуждала. Воспитанная в древних индийских традициях, она умела принимать жизнь такой, как она есть. К тому же Кастурбай прекрасно знала, что Мохандас не от лени ходит полуголодным и полураздетым.

Двадцать лет прожило семейство Ганди в Южной Африке. Двадцать лет Мохандас провел в изнуряющей борьбе. Двадцать лет Кастурбай встречала и провожала его. Двадцать лет на чужбине… Наконец они решили вернуться на родину.

Перед отъездом Ганди в Индию благодарная община преподнесла ему груду изделий из золота, серебра и алмазов. Целое состояние! Кастурбай несказанно обрадовалась – наконец-то она сможет досыта накормить детей, прилично одеть их, обуть. Она уже строила планы и предложила Мохандасу продать драгоценности, а вырученные за них деньги положить в банк под хороший процент, чтобы уже никогда-никогда не знать, что такое нужда.

«Но, Кастурбай… – Мохандас не мог собраться с силами, чтобы объявить ей о своем решении. – Я не смогу принять этот подарок».

«Почему?!» – она была искренне удивлена таким заявлением мужа.

«Понимаешь, иначе получится, что я все делал за деньги и тем самым обманывал людей, которые поверили в меня…»

Говорят, Кастурбай была единственным человеком, которого Ганди по-настоящему боялся. Надо полагать, не в том смысле, что она обладала грозным и скандальным характером (она такой, кажется, не была), но Кастурбай имела право требовать от него исполнения семейных обязанностей – не только супружеских, но и отцовских, в первую очередь…

Однако Мохандас отказался от богатого подарка в пользу самых бедных людей общины.

И Кастурбай с ним согласилась. Поразмыслив, эта мудрая женщина сказала мужу, что он поступил правильно и справедливо.

В 1915 году они вернулись в Индию. Но для местной политической элиты Ганди не был героем. Да и он был неприятно удивлен – его встретили сытые, гладкие лица, в дорогих одеждах и баснословных драгоценностях. Ему было здесь очень неуютно.

Учение Толстого подсказало Ганди еще одну идею. Русский граф проповедовал презрение к материальным благам и возврат к простой жизни и физическому труду, этот призыв Ганди объединил с древней индийской традицией ашрамов – поселений, в которых люди живут как одна семья, вместе работают и вместе духовно совершенствуются (что-то вроде западных монастырей – в идеале). Вот в одном из таких ашрамов и поселился Ганди с семьей по возвращении в Индию. Они жили в глинобитной хижине, Кастурбай вместе с мужем и детьми возделывала землю, пряла пряжу. Во всем ашраме у них было самое бедное жилище. Супруги и их дети спали прямо на полу, подстелив под себя лишь тонкую ткань, которую сами и ткали. Пища у них была скромная и исключительно вегетарианская. Когда к Ганди пришли английские парламентарии, чтобы уяснить, чего он на самом деле добивается, им пришлось сидеть на полу – в доме Ганди даже подушки считались предметом роскоши.

Справедливости ради следует сказать, что отнюдь не всегда ашрамы справлялись со своей задачей и могли обеспечить сами себя. Например, на содержание ашрама, где жил Ганди, давали деньги его богатые покровители. По этому поводу один из ашрамовцев как-то заметил, что «обеспечение бедной жизни Ганди стоит очень много денег»…

Однако в ашраме Ганди задержался ненадолго. Он отправился в путешествие по стране, чтобы посмотреть, как живет его народ. И увидел ужасающий голод. Мохандас был потрясен до глубины души, когда ему довелось увидеть, как люди бились за кусок хлеба. Уже «выпавший» из индийских традиций, европеизированный Ганди восклицал: «Отчаянная борьба за хлеб лишает их всякого чувства приличия и самоуважения». Действительно, умирающим от голода людям нет дела до приличий…

Через два года после приезда Ганди начинает проводить сатьяграхи в Индии. Англичане сажают смутьяна в тюрьму. Но в ответ во всем мире поднимается волна протестов, а в самой Индии проходят демонстрации и забастовки. Ганди выпускают из тюрьмы, однако англичанам от этого легче не становится – он немедленно призывает народ еще сильнее сопротивляться колониальному режиму.

Вообще-то Ганди боролся не только с колонизаторами, но и с предрассудками собственного народа. Одним из первых в Индии он выступил против разделения людей на касты, из-за чего тут же приобрел множество врагов – в первую очередь, индийцев, входивших в привилегированные касты. Количество противников возросло, когда Ганди открыто вступился за права неприкасаемых, большое возмущение в стране вызвало его заявление: «Если мне докажут, что постыдная система неприкасаемых присуща индуистской религии, я открыто восстану против индуизма!» Даже преданная ему Кастурбай была смущена столь резким выпадом против освященных веками традиций: одно дело бороться против английских колонизаторов и совсем другое – против собственной страны. И тогда Ганди совершил очередной поступок. Помните: «Никогда не требуй от человека того, чего не делаешь сам»? Он удочерил девочку-сироту из касты неприкасаемых и привел ее в свой дом.

Кастурбай возмутилась и воспротивилась. Но только сначала. Стоило ей, пересилив себя, погладить несчастную малышку по голове, как волна жалости захлестнула ее доброе сердце. И она вновь встала на сторону мужа и, как и прежде, поддержала его.

Однако народ не мог так сразу отказаться от многовековых традиций. Ганди, который к тому времени уже провел несколько сатьяграхи и сумел добиться серьезных уступок от английских властей и которого народ уже величал Махатмой, объявил бессрочную голодовку протеста. И через несколько дней произошло невероятное – страх потерять «Великую душу» Индии оказался сильнее древних предрассудков. Люди шли в дома неприкасаемых, принимали из их рук пищу. Обнять неприкасаемого, побрататься с ним стало символом очищения, освобождения души… К великой радости всей страны Ганди прекратил голодовку.

Больше всех, как вы понимаете, радовалась его жена. Кастурбай старалась всегда быть рядом с мужем. Она и не думала осуждать его поступки, она просто была рядом. Их трогательное и уважительное отношение друг к другу не менялось все шестьдесят два года совместной жизни. За эти годы она не услышала от него ни одного грубого слова, так же, как и он от нее.

Правда, не все дети радовали отца и мать. К примеру, их старший сын, глубоко огорчив родителей, принял ислам, но, вопреки обычаям этой веры, предавался пьянству. Зато другой сын, полностью разделяя взгляды отца, вместе с ним участвовал в акциях неподчинения колониальным властям. Те дети, которым пришлась не по вкусу жизнь в ашраме, покинули родительский дом. И Ганди им нисколько не препятствовал – он вообще никому не навязывал своих убеждений. И упреки старшего сына в том, что он лишает своих детей всех возможных в жизни удовольствий, Ганди выслушивал молча – не оправдываясь и не переубеждая.

Время от времени Кастурбай приходилось выбирать, чью сторону ей принять… И она всегда принимала сторону мужа. «Твой отец никому не жаловался, – писала она одному из сыновей, покинувшему отчий дом, – но я-то знаю, как он страдает!»

А у Ганди появляются последователи и восторженные поклонники среди европейцев. К нему в ашрам съезжаются несколько экзальтированные и довольно странные (но отнюдь не бедные) европейки. Одна из них – леди Маделин Слейд. По описаниям, это была смертельно бледная, с наголо бритой головой, босая, в грубом домотканом сари женщина, которая неотступно сопровождала Ганди во всех его путешествиях…

Противостояние с английскими колонизаторами продолжалось, и в конце концов произошло небывалое – англичане вступили в официальные переговоры с Ганди. А ведь он, по сути, не был формальным представителем страны или народа. Получалось, что Ганди выступал лишь от самого себя. Уинстон Черчилль, возглавлявший в те годы «Лигу защиты Индии», возмущался: «Как это возможно? Полуголый факир смело шагал по ступеням вице-королевского дворца, чтобы вести переговоры о перемирии на равных условиях с представителем короля-императора!»

Кастурбай по-прежнему была ему верной спутницей жизни. Их духовная близость была совершенно уникальной…

Еще в Южной Африке в середине 1906 года Ганди дал обет брахмачарии (это ведение целомудренного и аскетического образа жизни и отказ от чувственных наслаждений). Он говорил: «Брахмачария необходима для служения человечеству. Я сознавал, что моя задача окажется мне не по силам, если я уйду в радости семейной жизни и буду производить на свет и воспитывать детей. Одним словом, невозможно жить и бороться за независимость страны, следуя одновременно велению плоти и велениям духа». Чтобы справиться с зовом плоти, Ганди проводил несколько странные опыты. Один из авторов описывал это так: «…Поздний вечер. Они входят в комнату. Он спокоен, она выглядит несколько взволнованной. Он положил девушке руку на плечо, подвел к ложу и попросил снять сандалии. Первую ночь они вначале спали в одежде под одним одеялом. Но в полночь он разбудил ее и попросил раздеться. В течение последующих ночей он гасил свои плотские желания усилием воли, так и не притронувшись к ней…

Это не эпизод из эротического романа – речь идет об одном из “экспериментов с истиной” Ганди… А героиня рассказа – Ману (дальняя родственница и одна из постоянных обитательниц его ашрамов)…

Много лет спустя еще одна женщина – Сушила Найяр – призналась, что спала обнаженной с Ганди. Есть основания считать, что в аналогичных опытах в разное время участвовали многие постоянные обитательницы ашрамов. Все проходило в строжайшей тайне, и об эксперименте знали лишь самые близкие люди».

Естественно, знала и Кастурбай. Она поняла своего мужа, приняла его решение абсолютно спокойно и осталась его надежным другом.

Но Ганди признавался, что аскетизм оказался для него серьезным испытанием, соблюдение обета было для него порой подобно «хождению по острию ножа» – время от времени плотские желания напоминали о себе. «Для меня все еще загадка, откуда подкрадываются нежелательные мысли. Не сомневаюсь, что существует ключ, которым можно запереть их, но этот ключ я должен подобрать для себя сам», – говорил Мохандас.

Несмотря на аскетический образ жизни, Ганди не отказался от общения с женщинами. Они сопровождали его во всех многочисленных поездках по стране и в жизни в ашрамах. Его личным секретарем и врачом была Сушила Найяр. Ману и жена его внучатого племянника Абха служили для Ганди «живыми посохами». На плечи этих девушек Ганди опирался, когда прогуливался.

Со своей сексуальной жизнью, вернее, с внезапными приливами эротических желаний, Ганди связывал события, происходящие в стране – и внутренние конфликты, и собственные политические неудачи. В борьбе с плотью он подвергал себя изощренным испытаниям, которые являлись составной частью его «экспериментов с истиной». Звучит все это необычно, но это было именно так…

В середине сороковых годов прошлого века англичане, дабы изолировать опасного «полуголого факира» от народа, упрятали его под домашний арест. Правда, довольно странный домашний арест. Это заключение Ганди отбывал во дворце мультимиллионера Ага-Хана.

Мучимый одиночеством в «золотой клетке» дворца, привыкший к совсем другой обстановке, Махатма серьезно заболел. В своих письмах жене он ни о чем ее не просил, но Кастурбай как любящая женщина сама поняла, что следует делать. На правах жены, она – такая же маленькая, как он, и такая же светлая и непобедимая духом, – потребовала, чтобы ее тоже арестовали и поселили вместе с мужем. Как ни странно, жестокие колонизаторы пошли ей навстречу.

Ухаживая за больным мужем, Кастурбай, которой было уже за семьдесят, сама тяжело заболела. Сердечные приступы следовали один за другим, и в конце концов на глазах Мохандаса она скончалась. Такая преданность мужу потрясла мир. По всей Индии люди устраивали траурные митинги и шествия. А Ганди все эти печальные дни безмолвно сидел у смертного одра безмерно любимой жены… Он прощался с ней. И просил у нее прощения за такую трудную, полную лишений жизнь…

К сожалению, их старший сын Харилал, даже возле смертного одра матери, не смог примириться с отцом – он считал, что отец избрал неверный путь и обрек всю семью на нищенское существование.

22 февраля в память о Кастурбай Ганди в Индии ежегодно отмечается День матери.

После похорон жены Ганди снова слег на несколько месяцев. Но Махатма сумел справиться с величайшей своей потерей. Он пережил Кастурбай на четыре года…

Когда в Индии начались очередные религиозно-общинные столкновения, Махатма прибыл в Ноакхали – самый центр борьбы. И 20 декабря 1946 года он начал свой последний «эксперимент с истиной», похоже, искренне считая его единственным шансом, который должен спасти целостность страны и положить конец индусско-мусульманским погромам.

«Истина подобна огромному дереву, – провозглашал Махатма, – которое приносит тем больше плодов, чем больше за ним ухаживают. Чем более глубокие поиски в кладезе истины вы будете производить, тем больше сокровищ откроется вам…»

Ситуация в Ноакхали стала постепенно улучшаться, погромы прекратились. И Ганди решил, что все это благодаря его «экспериментам». Он был так уверен в своих заслугах, что объявил об этом публично. Отклики на сексуальные эксперименты Махатмы были очень разными. Одни приходили в ужас и не желали с ним больше общаться – они считали, что Ганди «подрывает основы общественной морали, демонстрирует нравственную и политическую беспомощность, оскорбляет религиозные чувства народа»; другие говорили, что подобные опыты – глупость и не имеют ничего общего с ахинсой и аскезой; третьи требовали разъяснений, будучи не в состоянии понять столь необычные действия своего лидера.

Весь этот шум не оказал на Ганди никакого влияния, он продолжал экспериментировать, так как видел в этих «опытах» путь к истине. При этом он утверждал, что таким способом проверяет свою стойкость и приверженность обету.

14 августа 1947 года было провозглашено новое государство – Индийский Союз. Мечты Махатмы Ганди сбылись – колонизаторы оставили его страну. Индия стала независимой. «Великая душа» новой страны, Ганди жил во дворце индийского миллионера Бирлы, однако спал там на циновке…

30 января 1948 года Ганди проснулся в обычное для себя время – 3.30 утра. Около трех часов он работал, затем после завтрака и непродолжительного отдыха принимал посетителей, потом, опять же как обычно, вышел в сад к ожидающим его людям. Людей собралось много, и вдруг из первых рядов выскочил какой-то человек и кинулся к Махатме. В руке незнакомца был пистолет. Раздались выстрелы. Религиозный фанатик-индуист Натурам Годсе «отомстил Ганди за предательство священного дела». «Рам! Рам!» («Боже! Боже!») – проговорил великий маленький индиец и упал замертво. Часы показывали 17.17… Так не стало «Великой души» Индии.

Весной 1930 года Ганди организовал самую мощную сатьяграхи – знаменитый «соляной поход». Участники похода пришли к океану, чтобы древним ручным способом выпаривать соль. Это действо стало символом независимости – индийцы восстали против колониального закона о соляной монополии и показали, что могут обходиться без английских товаров. Во главе двигавшейся к побережью огромной колонны, как всегда, шел Ганди.

Фотографии размашисто шагающего маленького человека с бритой головой и большими оттопыренными ушами, опирающегося на длинный посох, обошли газеты всего мира. Этот образ использовали при создании памятника Мохандасу Карамчанду Ганди. Вернее, двух памятников. Один находится неподалеку от главного здания Московского университета, а второй, точно такой же, – в Индии, в Мадрасе.

Одна из соратниц Ганди, индийская поэтесса Сарджини Найду, называла великого Махатму «Микки-Маус» – за легкость характера, неиссякаемую доброжелательность и… необычайно подвижные уши. Ганди относился к этому прозвищу с юмором, ему даже нравилось, когда близкие так его называли. Правда, в узком кругу.

Для остального мира он навсегда остался «Великой душой».

Аромат женщин. Бенито Муссолини и Кларетта Петаччи

О Бенито Муссолини говорят и пишут разное. Но в одном сходятся все – отец фашизма был невероятно любвеобилен. Хотя это не совсем верное слово, ведь о любви Муссолини и не думал. Однако это не мешало итальянскому народу восторгаться сексуальными достижениями своего дуче – ходили слухи, что каждый день ему нужна была близость с новой женщиной.

Этих женщин, действительно, было необычайно много. И что самое странное, все они были искренне в него влюблены. Это больше походило на массовую истерию – чуть ли не все женское население страны, независимо от возраста, мечтало о любовных отношениях с великим дуче. Ошалелые синьоры и синьориты всеми правдами и неправдами прорывались к вожделенному мужчине… И он их не отвергал.

Перескажем одну заслуживающую внимания историю, о которой поведал документальный фильм «Тайна Муссолини», недавно показанный на итальянском государственном канале. Автор картины Джанафранко Норелли утверждает, что в тридцать один год (то есть в 1914 году) Бенито женился на Иде Дальсер, хозяйке косметического салона, которой было тогда тридцать четыре года. Безумно влюбленная в будущего диктатора, женщина заложила драгоценности, продала свой салон и отдала все деньги Бенито, чтобы он организовал газету (Муссолини тогда уже был достаточно известным журналистом левого толка). В 1915 году он ушел на фронт Первой мировой войны, а синьора Дальсер родила сына (Бенито Альбино), которого Муссолини официально признал своим. С фронта Бенито вернулся к семье…

Дальше автор фильма рассказывает, что семейная идиллия была нарушена после прихода Муссолини к власти. Дело в том, что Бенито Муссолини довольно шустро пробивался «наверх» и уже в 1921 году был избран в итальянский парламент, а в 1922 году он обладал всей полнотой власти в Италии наравне с королем Виктором-Эммануилом Третьим. Так вот, по версии автора фильма, агенты дуче, начиная с 1922 года, пытались уничтожить все следы отношений Бенито и Иды. Это им, понятно, удалось, только по каким-то причинам профессиональные агенты упустили из виду свидетельство Миланского городского совета, обязавшего итальянского лидера выплачивать содержание «своей первой жене Иде Дальсер и ее ребенку». Создатель фильма утверждает, что «миланские власти никогда не выписали бы такого постановления без доказательства действительности брака».

А Ида тем временем, естественно, старалась разобраться с «законным мужем». Сначала она просила Бенито пощадить ее и сына. (Не вполне понятно, от чего их надо было пощадить.) Она писала ему: «Даже Нерон и Калигула не сделали бы того, что сделал ты».

(Опять не ясно, почему она сравнивает его с такими жуткими типами.) Но, продолжает свое повествование Норелли, Муссолини не отвечал Иде. Тогда она попыталась прорваться на прием к одному из фашистских министров (сторонников Муссолини), чтобы пожаловаться ему на Бенито (то есть на его прямого начальника). Стоит ли удивляться, что диктатор и фактический правитель страны упек ее в психушку. Ничего хорошего в этом, конечно же, нет, но, признайте, было весьма странно, если бы дуче, по каким-то причинам решивший скрыть факт женитьбы, позволил Иде повсюду представляться синьорой Муссолини, жаловаться на него его же министрам и, кстати, требовать через суд ежемесячных выплат на воспитание сына.

В довершение ко всему Ида написала в министерство внутренних дел письмо, в котором обвинила «мужа» в предательстве родины. У нее якобы имелись доказательства того, что Муссолини получил крупную взятку от французов во время Первой мировой, чтобы он использовал свое влияние и заставил Италию вступить в войну против Австрии. По этому поводу Норелли заметил: «Это могло бы оборвать начинающуюся карьеру Муссолини». Правда, сам Норелли не уточняет, что это за доказательства и откуда они взялись у Иды. Он только сообщает, что обвинение Иды не сыграло никакой роли и его просто «положили на полку». А в 1937 году «первая жена» дуче умерла от загадочного «кровоизлияния в мозг» в психиатрической лечебнице.

Но это еще не конец фильма «Тайна Муссолини». Дальше Норелли рассказывает о маленьком Бенито Альбано, которого, по свидетельству племянницы Иды, увела фашистская полиция. Ребенку сообщили, что его мать умерла, и запретили называть Муссолини отцом. А в 1931 году, когда мальчику исполнилось пят

надцать лет, его усыновил бывший глава полиции Сопрамонте. Далее – исследователи обнаружили, что сын итальянского лидера умер в психбольнице около Милана в 1942 году в возрасте двадцати семи лет. В клинике молодому человеку постоянно вводили препараты, вызывающие кому. Официально власти утверждали, что Ида Дальсер и ее сын представляют «опасность для самих себя и окружающих людей». Однако найденные больничные документы доказывают, что оба они находились в здравом уме.

Ко всем прочим проколам агенты Муссолини добавили еще один. Они «прохлопали» архиважные документы (которые, собственно, только и следовало искать). А сестры Иды прятали их в чучеле птицы, стоявшем в доме на самом видном месте – свидетельство о рождении Бенито Альбано, официальное подтверждение Муссолини о своем отцовстве и соглашение об оказании финансовой помощи, в котором указывалось, что «семья Муссолини состоит из Иды Дальсер и одного ребенка». Короче, все самые важные документы.

Вот такая история. История, которую из-за некоторых нестыковок и отсутствия убедительных доказательств правильнее назвать версией.

А теперь давайте познакомимся с совсем другой историей.

Родился Бенито Муссолини 29 июля 1883 года в деревне Довиа, в провинции Эмилия-Романья. Мать Муссолини была сельской учительницей, а отец зарабатывал кузнечным и слесарным ремеслом. Бенито был старшим ребенком в семье, всего детей было трое. В семействе Муссолини было достаточно денег, чтобы оплатить учебу старшего сына в школе монахов в Фаэнце. Однако строптивый и агрессивный воспитанник плохо вписывался в строгий монашеский устав, к тому же на него оказало влияние мировоззрение отца, который считал себя социалистом и был явным безбожником и бунтарем.

Окончив учебу, Муссолини пошел по стопам матери и стал учителем. К этому времени будущий любимец всех итальянок уже познал чувственную любовь. По деревенским понятиям он даже несколько припозднился – невинность Бенито потерял в семнадцать лет. Помогла ему, как полагается, местная проститутка из соседнего городка Форли. О своем посещении публичного дома, в который наведывалось все окрестное мужское население, Муссолини вспоминал так: «Когда я вошел в публичный дом, я не знал, что делать и что говорить. Но одна пожилая путана посадила меня к себе на колени и начала возбуждать поцелуями и ласками. Я пожертвовал ей свою девственность. Я уходил, опустив голову и шатаясь, как пьяный. Мне казалось, что я совершил преступление. Но с того момента женщины вошли в мою жизнь, в мои сны и желания. Я раздевал их своими глазами и преследовал их в своих мыслях. Я зачастил на танцы и карнавалы. Музыка, ритм движений, контакт с женщинами и запах духов, исходивший от их волос, запах женского пота будили во мне аппетит к их плоти, и я разряжался в борделях». Этот сексуальный заряд не оставлял Муссолини до конца его дней, оттого и слабый пол окончательно слабел в его присутствии. Многие историки полагают, что именно благодаря умопомрачительному, в прямом смысле слова, успеху у женщин он и пришел к власти. И двадцать лет правил страной.

Позже Бенито вспоминал, что, полюбив женщин, он с удивлением обнаружил, что и сам нравится многим представительницам противоположного пола. Внешность у него была вполне к тому располагающая – он несколько походил на молодого Бонапарта: удлиненное лицо с крупным орлиным носом, выдающийся подбородок, глубоко посаженные темные глаза… Об этих черных горящих глазах вспоминали многие женщины! Бенито быстро сообразил, что глупо платить за любовь в борделях, когда можно получить все то же самое бесплатно.

Он начал с тех, кто был ближе – зачем далеко ходить? – и совратил свою кузину. За двоюродной сестрой последовали ее подруги, потом все прочие окрестные барышни. Поскольку учительствовал Муссолини в женской гимназии, недостатка «в материале» у него не было. Но так как свидания проходили в местах, не приспособленных для любви (скамейки в парке или углы в подъездах), то любителю «раздевать глазами каждую женщину» раздевать их на деле почти никогда не удавалось. Эта дурная привычка – все делать наспех и «в полном обмундировании» – осталась у Бенито на всю жизнь. Но, как ни странно, и это не мешало женщинам домогаться его снова и снова.

Одно время будущий отец фашизма проживал в горной деревушке у замужней домохозяйки. Эта синьора никогда не отличалась целомудрием, помимо законного мужа она привечала и других мужчин, но страсть, с которой Луиджия набросилась на молодого постояльца, удивила даже искушенного Бенито. Возможно, дуче, любивший на склоне лет потешить слушателей воспоминаниями о своей мятежной молодости, несколько преувеличил страстность своей домохозяйки, но по его словам выходило, что ревнива она была ужасающе. Однажды она выдрала и уничтожила несколько страниц из его рабочих тетрадей, увидев там женские имена. Откуда деревенской жительнице было знать, что эти имена Бенито выписал специально для занятий из учебников истории и литературы!

Но из нескончаемого потока женщин Луиджия запомнилась Муссолини неспроста. В один отнюдь не счастливый день он обнаружил симптомы некоего недомогания, передаваемого исключительно половым путем – похоже, ревнивая синьора оказывала определенные услуги не только постояльцу. Господин учитель запомнил страстную ревнивицу навсегда и заработал сифилис, от последствий которого страдал до конца своих дней.

Учительствовал Муссолини недолго – эта деятельность его абсолютно не привлекала. Он мечтал о славе и богатстве. «Я хочу быть вершителем судеб», – сказал он как-то одной из своих любовниц. Бенито тогда и не подозревал, что через несколько лет по всей Италии будут развешаны его портреты и полотна с его высказываниями, а весь народ станет славословить и воспевать великого дуче Муссолини.

Оставив педагогическое поприще, Бенито в 1902 году отправился на поиски счастья в Швейцарию. Уже тогда он назвал себя социалистом (вслед за отцом) и полюбил выступать перед аудиториями. Сначала небольшими, состоящими из живущих в Швейцарии рабочих-эмигрантов. Выступал он зажигательно, и его популярность довольно быстро росла, а имя очень скоро стало хорошо известно швейцарской полиции, которая несколько раз арестовывала его за «подстрекательские речи». Увлекшись идеями социализма, Муссолини даже познакомился с работами некоторых «основоположников учения», однако предпочитал брать из их теорий лишь то, что ему нравилось, и то, что было понятно ему самому – в этом случае он мог объяснить идею другим, а то и выдать за свою.

Но гораздо сильнее, чем социалистические идеи, Муссолини потрясла концепция сверхчеловека, созданная Ницше, и он сразу же решил для себя, что не станет искать этого «сверхчеловека» где-то на стороне, а будет культивировать его в самом себе. Еще ему очень понравилось ницшеанское понимание народа как «постамента для избранных натур», а войны – как наивысшего проявления человеческого духа. Все это Муссолини усвоил и взял на вооружение.

Через пять лет жизни и деятельности в Швейцарии терпеливые швейцарские власти выслали его из кантона Женевы обратно в Италию. Это случилось в 1907 году (в России уже произошла первая революция и по Европе вовсю разгуливал «призрак коммунизма»). В том же году Бенито впервые назвали «Маленьким вождем» («пикколо дуче»). А через несколько лет определение «пикколо» отпало само собой и титул дуче прочно закрепился за Муссолини, который был этим очень доволен.

«Сверхчеловек» Муссолини поселился в своей родной провинции, сошелся с местными социалистами и принялся проповедовать свои идеи в небольшой газете «Лотта ди классе» («Классовая борьба»). Надо признать, что журналистом он был одаренным и чрезвычайно плодовитым. О темпераменте и говорить не приходится – Бенито с бешеным пылом громил монархию и милитаризм, ругал богатых и священников, социалистов-реформистов и республиканцев. Писал он ярко, зло и агрессивно. Заштатная газетенка вскоре удвоила тираж и стала ежедневным органом Итальянской социалистической партии (ИСП) в Форли. А непримиримого журналиста-борца избрали местным партийным секретарем.

Параллельно с партийными успехами шли победы и на любовном фронте. Однако в 1909 году темпераментный итальянец влюбился по-серьезному. Когда-то, как вы помните, он был школьным учителем, и вот сейчас он столкнулся со своей бывшей ученицей – Ракель Гвиди. Девушка работала в баре местной гостиницы, и они часто виделись. Дуче был очень удивлен – девица не упала сразу к его ногам. Она не отвергала его ухаживаний, однако и не спешила сказать твердое «да».

Не желая обременять себя – великого революционера, которому предстояло вершить судьбы страны, – Муссолини предложил Ракели гражданский брак. Девушка, поразмыслив, согласилась (ах, эти черные глаза!), вот только родителей такой вариант абсолютно не устраивал. Тогда темпераментный итальянец Бенито разыграл перед ее матерью целый спектакль – он выхватил из кармана револьвер и трагически воскликнул: «Видите этот пистолет, синьора Гвиди? В нем шесть патронов. Если Ракель откажет мне, первая пуля достанется ей, вторая – мне! Выбирайте!» Синьора Гвиди была очень впечатлена. И Бенито увел Ракель из родительского дома «без свадьбы и женитьбы».

Так бы они и прожили всю жизнь, официально не поженившись, если бы не вмешалась судьба в лице Иды Дальсер. Да-да, той самой, с которой мы и начали весь рассказ. Только, по более традиционной версии личной жизни Бенито, Ида была всего лишь любовницей дуче, правда, страстно желающей стать синьорой Муссолини. Она так и представлялась всем и каждому, особенно после того, как родила дуче сына.

Официально свободный Муссолини поспешил оформить брак с Ракелью в мэрии.

По этой версии Ида Дальсер также оказалась в психиатрической больнице. В 1937 году Муссолини решил прекратить выступления Иды и отправил ее в психушку. Там она и оставалась до конца своих дней. Их сын погиб в годы Второй мировой войны.

Но пока до этого было еще далеко. Шел всего лишь 1912 год. В партии итальянских социалистов зрел кризис, и Муссолини решил этим воспользоваться для следующего рывка наверх. На очередном партийном съезде дуче и прочие «непримиримые» деятели «революционной фракции» добились серьезного успеха: изгнали из партии своих оппозиционеров – сторонников реформистской тактики. Муссолини произнес на съезде речь, которая имела невероятный успех. О ней говорили, ее цитировали – даже в газетах. Дуче был доволен. Но не вполне. Ему хотелось большего. Много большего.

Он нацелился на центральную газету ИСП. Будучи талантливым публицистом, он мечтал о главной «трибуне», а не о провинциальной газете. Муссолини понимал – если он начнет проповедовать на всю страну, путь наверх откроется гораздо быстрее.

И в ноябре 1912 года его мечта сбылась – он возглавил редакцию газеты «Аванти!» («Вперед!»). Муссолини «засучил рукава» и рьяно взялся за дело, как он это умел. Через полтора года тираж газеты поднялся с 20 экземпляров до 100 тысяч, она стала одной из самых читаемых, а Бенито Муссолини – одним из самых популярных людей в Италии.

В 1914 году началась Первая мировая война. Итальянская социалистическая партия, всегда настроенная против войн, выдвинула лозунг «абсолютного нейтралитета». Однако Муссолини, впитавший идеи Ницше (помните: «война – наивысшее проявление человеческого духа»), придерживался иных взглядов. Он пытался воздействовать на своих соратников по партии, писал статьи, призывающие: «От нейтралитета абсолютного к нейтралитету активному и действительному», но добился только одного – его освободили от обязанностей главного редактора, а еще через месяц с шумом исключили из партии.

По этому поводу Муссолини нисколько не горевал, так как еще весной 1914 года его пригласил на работу Ф. Нальди, издатель одной болонской газеты. У Нальди, известного и состоятельного человека, были связи и при королевском дворе, и среди крупных промышленников и финансистов. Дуче по-настоящему любил газетное дело и журналистское ремесло и, естественно, не мог противостоять соблазну иметь собственную большую газету. Муссолини ни на минуту не переставал мечтать о власти, а он, как никто другой, знал о силе печатного слова.

Первый номер «Пополо д’Италиа» («Народ Италии») вышел в свет 15 ноября 1914 года. Муссолини, как ураган, обрушился на своих прежних соратников, он совершенно не стеснялся в выражениях и яро ратовал за немедленное вступление Италии в войну на стороне стран Антанты. Дуче со своими единомышленниками представлял, что именно война поможет приблизить долгожданную революцию и сделать Италию великой. В отличие от русских социалистов, ему не приходило в голову призывать к террору. Правда, однажды он высказался довольно «по-русски»: «Я все больше убеждаюсь, – писал он, – что для блага Италии было бы полезно расстрелять… дюжину депутатов и сослать на каторгу хотя бы несколько экс-министров… Парламент в Италии – это чумная язва, отравляющая кровь нации. Ее необходимо вырезать». Однако все это осталось лишь на словах.

Зато другая его идея – «революционной войны за место под солнцем» – пришлась по душе «широким слоям мелких собственников». Муссолини нашел своих почитателей. Обыватели всех мастей легко и просто поняли и приняли его экстремизм – такие идеи, как правило, легкодоступны и быстро становятся популярными.

Официально Италия вступила в Первую мировую войну 23 мая 1915 года. Муссолини, несмотря на все свои призывы, почему-то не кинулся сломя голову записываться добровольцем. Противники на все голоса принялись обвинять его в трусости, но он гордо восклицал, что ждет призыва своего года. И дождался. В сентябре 1915 года дуче оказался в действующей армии. Спустя годы ходили легенды о невероятной храбрости дуче на фронте, но на самом деле он не совершил ничего выдающегося, а все свои «подвиги» выдумал позднее. Дуче числился военным около полутора лет, и лишь месяцев шесть из них он действительно провел в окопах. Остальное время Муссолини был в тылу – в госпиталях, в отпусках. В феврале 1917 года во время инструктажа по пользованию минометом произошел несчастный случай – в траншее разорвалась одна из мин. При взрыве погибло четверо солдат, а Бенито был ранен в правую ногу.

Через полгода после случившегося, отлежав в госпитале и подлечившись, он демобилизовался и вернулся в редакцию «Пополо д’Италиа». И снова принялся за агитацию итальянского народа. Революционные события в России, несомненно, волновали Муссолини (как, впрочем, и всех политиков мира), так как он понимал, что они обязательно отразятся на ходе войны. Но тут, в октябре 1917 года, произошел оглушительный разгром итальянских войск в сражении при Капоретто. Итальянцы приуныли. Сотни тысяч вернувшихся с фронта униженных и озлобленных людей искали выход своим чувствам – отнюдь не добрым. Бенито Муссолини, сам побывавший на фронте и лично пообщавшийся с солдатами, сумел воспользоваться ситуацией. Он заговорил с людьми на их языке. И постепенно стал их кумиром.

Агрессивные выступления Муссолини на страницах газеты помогли ему создать образ «человека действия», готового ради идеи на все. Однако вскоре Муссолини понял, что одних слов и призывов недостаточно – для настоящего захвата власти необходима крепкая, боевая организация. И он принялся за дело, как всегда, – засучив рукава. Первая его команда была не очень многочисленна – всего около шестидесяти человек. Они собрались 21 марта в Милане и объявили о создании «Фашио де комбаттименто» («Боевого союза»). От этого «фашио» и пошло название – фашисты. Они призывали к восстановлению величия Италии и в конце концов «обязались защищать требования фронтовиков и саботировать бывших нейтралистов». Фашисты выступали против всякого, в том числе и итальянского, империализма. Но на этом они не остановились и продолжили развивать свою программу. Они взывали ко всему итальянскому народу, и призывы их были понятны и доступны самому распоследнему люмпену. Муссолини наконец открыто заявил, что собирается взять власть в свои руки.

И осенью 1922 года ему это удалось – в Италии фактически установилось двоевластие. А произошло следующее. На очередном съезде фашистских союзов Муссолини выступил с агрессивной речью, обращенной к правительству (при этом он выражал свое почтение монарху), а затем он призвал фашистов к вооруженному восстанию. Был разработан план захвата власти. Но в итоге армия сдала Рим без единого выстрела.

И вот 29 октября Муссолини был назначен премьер-министром. Мечта сбылась. Бывший сельский учитель и провинциальный журналист стал фактическим правителем страны. Дуче получил известие о назначении, когда находился в Милане, а вечером того же дня на специальном поезде, в спальном вагоне он спешно отбыл в Рим. Облачившись в фашистскую форму (черную рубашку, темно-зеленые брюки и краги), дуче вместе с королем Виктором-Эммануилом вышел на балкон дворца, дабы поприветствовать ликующие толпы чернорубашечников.

Бескровный фашистский переворот в народе назвали «революцией в спальном вагоне».

Но дуче не волновало, как и что называет народ. На самом деле о народе он думал меньше всего. Он всегда жаждал управлять нацией, а не слушать ее и тем более прислушиваться к ней. В своих речах дуче не раз называл общественное мнение шлюхой. Ему, журналисту и публицисту, а также политику, непостоянство общественного мнения было отлично известно.

А народ, по мнению Муссолини, являл собой толпу, то есть скопище. А толпа «не должна стремиться знать, она должна верить; она должна подчиняться и принимать нужную форму». Так говорил Муссолини.

Все это время Муссолини по-прежнему крутил и вертел романы. Но теперь у него был доступ и к высшему обществу – не все же с простолюдинками якшаться. Одна из таких «дам из общества» – Маргарита Царфатти-Грассини. Она принадлежала к патрицианскому роду евреев Венеции. Утонченная и высокообразованная женщина, жена преуспевающего адвоката, аристократка до кончиков пальцев, Маргарита влюбилась в буйного, напористого, распираемого мужской силой плебея. Собственно, ничего удивительного и уникального в этом нет. Окружающие ее эстетствующие аристократы вряд ли были столь же сексуальны, как молодой Бенито Муссолини с его жгучими черными глазами.

Однако этих разных людей связывал не только секс. Маргарита Царфатти познакомила Муссолини с самым цветом итальянского общества. Все эти знаменитости – умницы и таланты – увлеклись идеями фашизма. Маргариту даже называли «пророком и повивальной бабкой нарождающегося фашизма, его идеологическим рупором». Эта синьора довольно долго вдохновляла Муссолини…

А тем временем Ракель (если вы не забыли, так звали жену дуче) родила Муссолини пятерых детей. Трех сыновей и двух дочерей. Бенито не очень интересовали дела семьи, которая вообще довольно долго жила отдельно, даже и не в Риме. Но затем в дела семейные вмешалась политика: фашистские идеологи провозгласили, что долг каждого итальянца – иметь законную супругу, освященный церковью брак и как можно больше детей. Муссолини демонстративно отправился с Ракелью под венец. Вся страна порадовалась за своего дуче, но венчание ничего не изменило в отношениях супругов. Они хоть и жили теперь под одной крышей, однако спали и даже питались раздельно. Страстность Бенито больше не распространялась на жену. У него, как обычно, было из кого выбирать.

Ракель, выросшая в деревне, смотрела на жизнь просто и ясно и, как всякая крестьянка, была достаточно сметлива. Она «знала свое место» и не вмешивалась в мужнины дела, его любовные похождения она тоже воспринимала спокойно – пусть себе гуляет, женат-то он на ней. Но при всей своей крестьянской рассудительности Ракель не была «тихой мышкой». Буйный характер Бенито сказывался и в семейной жизни – он нередко избивал Ракель, а она давала ему отпор. Однажды после очередного скандала Ракель твердо заявила мужу, что если он еще раз позволит себе подобное, она его убьет. Жена Муссолини явно не шутила.

Дурные привычки проявляют себя во всем. Великий диктатор поднимал руку не только на жену, но и на прочих своих женщин. Одну из них, французскую журналистку Магду Фонтанж, без памяти влюбленную в дуче и считавшую его «роковым мужчиной», он как-то чуть не придушил во время любовного акта ее же собственным шарфом. Иногда он просто грубо насиловал своих «посетительниц»…

Дуче некогда было разводить сантименты – его ждали дела партии и великой родины, а потому ежедневно являвшихся к нему девиц и женщин ждал одинаковый прием. Великий вождь кидался на очередную жаждущую любви и быстро и грубо овладевал ею прямо в своем кабинете – на подоконнике, на столе или на ковре. Затем осчастливленных синьор по-быстрому выставляли из дворца на улицу. Эти скоростные приемы он, как вы помните, отработал еще в молодости, в бытность свою учителем.

Столь могучие способности и дурные манеры отца нации нисколько не возмущали народ, напротив, итальянцы уважительно величали его «Главным фаллосом» Италии. И он весьма гордился этим прозвищем.

Правда, его еще называли Джульеттой – за любовь разговаривать с народом с балкона. Но это прозвище ему вряд ли нравилось… Выступать перед людьми Бенито Муссолини всегда любил. Он вошел во вкус в Швейцарии, в 1902 году, да так и пристрастился. Он вещал всегда и везде, где только мог, но балкон… «Балкон, – как кто-то довольно витиевато выразился, – стал его подмостками в театре истории».

Дуче выходил на балкон, и толпа (та самая, презираемая им толпа) встречала его восторженным ревом. Он выкрикивал свои продуманные и отточенные фразы, и толпа вновь заходилась от восторга. Муссолини умел разговаривать с толпой, он умел нравиться толпе.

Умелым правлением, а главное, агитацией, правящая партия смогла добиться того, что во всем обществе очень быстро укоренилось убеждение, будто фашизм – единственная альтернатива беззаконию и только при фашизме возможен покой и порядок.

Диктатура Муссолини очень и очень отличалась от всех прочих диктатур. Даже приближенные к дуче шутили, что она сделана из мягкого сыра. Один из его высокопоставленных знакомых называл Муссолини «Картонным львом» – не презрительно, а вполне по-дружески. К дуче вообще относились доброжелательно, его и критиковали как-то беззлобно. А он понимал, что на явном, открытом насилии ничего путного не построишь, и потому не было в Италии ни российского ГУЛАГа, ни немецких газовых камер, ни бесконечных процессов над врагами народа. Правда, инакомыслящих он тоже не приветствовал.

К своей деятельности Муссолини отнесся крайне серьезно. Первый год своего правления он объявил началом новой эры – «Анно примо». Был введен календарь, в котором все события исчислялись не с Рождества Христова, а с 28 октября 1922 года. В советской России тоже пытались ввести подобный календарь, но, слава богу, ничего из этого не вышло. А вот в Италии очень даже вышло.

Официальным приветствием не только членов фашистской партии, но и всех законопослушных граждан стала вытянутая вперед рука – как это когда-то делали в Древнем Риме. Аве, дуче…

Не имея ни малейшего опыта в управлении страной, дуче принялся издавать декреты и постановления и проводить совершенно идиотские реформы. Так, например, женщинам было запрещено носить брюки, им строго предписывались определенные фасоны и длина платьев, а также высота каблуков, были введены ограничения в пользовании косметикой и парфюмерией, сурово карались аборты и строжайше запрещались разводы. Наконец, дуче, вникающий в любые мелочи жизни, издал указ, в котором заражение венерической болезнью приравнивалось к уголовному преступлению – только сифилитик мог такой указ сочинить!

На этом отец нации не остановился. Он заявил, что современные танцы «являются зародышем плотского греха, вселяя в умы людей тягу к безнравственности». А сам, помнится, любил посещать гулянья и карнавалы и наблюдать за ритмичными движениями танцоров. Теперь же, как престарелая проститутка, он озаботился нравственностью нации, и, по его постановлению, число ночных ресторанов, клубов и варьете резко сократилось. Иностранцы, приезжавшие тогда в Италию, говорили, что вечером Рим походил на грандиозное кладбище.

Но игры в правителя страны – одно, а реальная жизнь – совсем другое. По настоянию Адольфа Гитлера Муссолини вступил во Вторую мировую войну, начатую фашистской Германией. Однако обещанной победы не последовало, и все военные неудачи привели к острейшему политическому кризису. Ранее преданные своему вождю люди открыто выступили против Муссолини. Он направился за поддержкой к королю Виктору-Эммануилу, но бывший единомышленник в поддержке отказал и объявил дуче, что война проиграна, страна на грани катастрофы и пост премьер-министра он передает маршалу Бадольо. Прямо у выхода из королевского дворца дуче арестовали – «в целях сохранения личной безопасности». В этих же целях уже никому не нужного отца нации упрятали за решетку.

Помимо семьи его судьба волновала еще одну особу – Клару Петаччи. Эта молодая женщина оставалась верной дуче до последнего его вздоха.

Впервые они встретились 24 апреля 1932 года. Двадцатилетняя дочь римского врача, воспитанная на культе великого дуче, красавица Клара заочно была влюблена в пятидесятилетнего Муссолини. Но никаких иллюзий на его счет она не питала, к тому же уже была помолвлена с молодым офицером авиации, за которого, собственно, и вышла в скором времени замуж. Целых четыре года дуче и его молодая поклонница поддерживали исключительно платонические отношения. Небывалый случай в жизни Муссолини! Клара писала своему кумиру поэмы и письма, и вдруг уже стареющий Муссолини понял, что такое настоящее чувство. И влюбился.

В 1936 году синьора Клара развелась с мужем и стала официальной любовницей дуче. Надо сказать, она абсолютно соответствовала его вкусу – полногрудая, с тонкой талией и широкими бедрами, с густыми вьющимися волосами. Она не отличалась большим умом, почти все свое время посвящала покупкам и подбору туалетов, уходу за собственной внешностью, а также наслаждалась музыкой Россини, рисовала акварелью или изредка почитывала любовные романы. Семья Клары была очень богата, и молодая женщина могла позволить себе столь бездумное существование. И любовницей дуче она стала исключительно из любви к самому Бенито Муссолини, со всеми его достоинствами и недостатками, а не из каких-то корыстных интересов. Однако такие интересы были у других людей, например, у ее брата Марчелло, который старался извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации. И он был не единственным, кто использовал Клару для передачи всяческих просьб дуче. Говорят, ей нравилось помогать другим, а влюбленный Муссолини часто не мог устоять перед ее настойчивыми требованиями – и бедным выделялись пособия, гонимых интеллектуалов оставляли в покое, беженцам из Германии позволяли беспрепятственно проехать через Италию и т. д.

Клара ежедневно навещала Муссолини в Палаццо Венеция – он дал ей ключ от специальной комнаты свиданий. Она прекрасно знала, что никакая любовь не в силах заставить Бенито прекратить встречаться сразу со множеством женщин, и потому держала свои чувства при себе. Хотя была невероятно ревнива – иногда от избытка чувств она даже теряла сознание. Например, когда услышала, что Бенито порой даже прерывает правительственные совещания, дабы встретиться с очередной посетительницей. Но она знала также, что любит дуче только ее – ее одну.

В 1941 году Кларе неудачно сделали аборт, она долго болела, но как только поправилась, их любовные отношения возобновились.

Через два года в одной из подаренных ей дуче уютных, богато обставленных квартир произошла ее единственная встреча с синьорой Муссолини, то есть с Ракель. Жена диктатора впервые столкнулась лицом к лицу с соперницей. Вообще-то она уже давным-давно была вынуждена смириться с существованием любовницы, но тут Ракель не выдержала и выкрикнула в лицо Кларе: «Когда-нибудь ты кончишь на Пьяццо Лорето, шлюха!» (Пьяццо Лорето – площадь в Милане, где собирались самые дешевые проститутки.)

Выкрикнутое в сердцах проклятие сбылось. Только реальность оказалась намного страшнее. Перед визитом в королевский дворец (о котором мы уже рассказывали) Муссолини позвонил Кларе и велел ей немедленно уехать из Италии. Видимо, он понимал, что Виктор-Эммануил ему ничем не поможет. Однако Клара не послушалась и предпочла остаться с любимым дуче, несмотря ни на что. Бенито Муссолини арестовали, подверглась аресту и семья Петаччи.

Затем последовали известные события, достойные приключенческого фильма. Знаменитый Отто Скорцени (сейчас бы его назвали экстремалом) организовывает совершенно невероятную операцию и вытаскивает Муссолини из тюрьмы Гран Сассо в Апеннинах. Потом немецкие войска занимают север Италии и освобождают семью Петаччи. Клара и Бенито снова встретились. Мать Клары умоляла дочь уехать, но влюбленная женщина ответила: «Без него я не смогу жить». Она продолжала его любить – постаревшего, измученного, всеми преданного и лишенного власти. Клара поселилась недалеко от виллы Муссолини, и они, как когда-то, встречались почти каждый день. Однако до страшной развязки оставалось совсем немного. 27 апреля 1945 года становится ясно, что шансов на спасение нет. Муссолини в сопровождении отряда СС, получившего от Гитлера приказание «стрелять, если дуче попробует скрыться», направляется к австрийской границе. Клара Петаччи бросает все, прощается с семьей и едет вместе с Бенито. На эсэсовцев нападает отряд партизан и ставит условие: немцам позволят уйти, если они сдадут «итальянских фашистов». Исполняя приказ фюрера доставить к нему Муссолини, эсэсовцы облачают дуче в немецкую форму, чтобы выдать его за своего. Клару они просто выталкивают на дорогу – ее могут узнать, а вслед за ней – и дуче. Но это не спасло бывшего итальянского диктатора. При досмотре немцев партизаны, понятное дело, узнали своего дуче. Командир партизан Беллини, оказавшийся вполне дисциплинированным человеком, взял Муссолини под свою личную ответственность и спас от разъяренной толпы.

Попав в казарму, переоборудованную под тюрьму, дуче впервые за последние дни успокоился и даже с аппетитом поел. Он настолько расхрабрился, что попросил Беллини передать от него весть одной даме, которую партизаны тоже захватили. Командир партизанского отряда без труда распознал среди остальных пленных прекрасную даму в мехах и драгоценностях. Когда он к ней подошел, Клара взволнованно спросила: «Скажите, он жив и здоров?» Беллини успокоил ее, мол, все в порядке, и тогда она сказала: «Позвольте мне его увидеть. Если вы собираетесь убить его, то позвольте мне умереть вместе с ним».

Как бы ни ненавидели партизаны дуче, они понимали, что такое истинная любовь. Беллини позволил Бенито и Кларе провести последнюю ночь вместе. Это была не только последняя, но и первая в их жизни совместно проведенная целая ночь…

Командир Беллини решил передать Муссолини в руки властей, но неожиданно вмешался некий Валерио – коммунист-террорист. Валерио со своими единомышленниками силой отбил у партизан дуче и Клару и привез их на виллу Бельмонте. Там он велел им выйти из машины и направил на дуче автомат. Он не собирался стрелять в неповинную женщину…

«Бенито Муссолини, – яростно кричал он, – военный преступник… Народная справедливость… Приговорен к смерти…»

Клара в ужасе обняла Муссолини и крикнула Валерио: «Нет! Вы не сделаете этого! Это невозможно!»

Но Валерио уже ничто не могло остановить. «Отойдите в сторону, – рявкнул он, – иначе вы тоже умрете!»

Клара не двинулась с места, и Валерио нажал на гашетку. Осечка. Клара наконец отпустила Муссолини и бросилась к Валерио: «Вы не можете покончить с нами так…» И тут раздалась очередь. Первой упала Клара, кинувшаяся защищать любимого. Потом Муссолини.

Побросав окровавленные трупы Муссолини, Петаччи и других расстрелянных пленных в грузовик, бравый Валерио отправился в Милан. Там у бензозаправки на площади Лорето (той самой миланской площади) Клару и Бенито подвесили вниз головой на мясные крюки. Так, наверно, партизанам представлялось справедливое возмездие…

В те дни была арестована и жена Муссолини Ракель, и двое из его детей – Романо и Анна Мария. Но они не пострадали. Дети диктатора не участвовали в делах отца.

Старшего сына Муссолини Бруно к этому времени уже не было в живых – летчик по профессии, он погиб в августе 1941 года (ему тогда было двадцать три года) при испытании самолета. Старшая дочь Эдда была известна только тем, что была замужем за министром иностранных дел фашистского правительства Муссолини графом Чиано (его расстреляли немцы), да разгульным образом жизни. Третий сын, Витторио, впоследствии стал «крестным отцом» итальянского кинематографа, создал журнал «Чинема» и покровительствовал режиссерам Росселини, Висконти и Феллини. Младший сын Муссолини Романо стал композитором, профессором, джазовым пианистом. Он написал книгу воспоминаний «Дуче, мой отец».

А от Клары детей не осталось. Но после войны были найдены многочисленные дневники, письма и стихотворения, которые влюбленная женщина писала своему дуче. «Литературное наследие» синьоры Петаччи составило пятнадцать томов! Серьезный памятник итальянскому диктатору… И преданно, глубоко любящей женщине.

Однако у Муссолини есть и другой памятник. Его тело перезахоранивали несколько раз – и все тайно: почитатели отца нации и фашизма боялись еще одного осквернения их кумира. А в 1957 году Ракель Гвиди, которая, конечно же, простила мужа за то, что он умер вместе со своей любовницей, устроила Бенито Муссолини нормальные похороны. Теперь его останки находятся в фамильном склепе, и на могилу бывшего диктатора Италии ежедневно приезжают по пятьсот человек, чтобы помянуть своего незабвенного дуче.

Интерес к личности Муссолини в Италии никогда не пропадал, но сейчас многие политики, историки и журналисты все чаще утверждают, будто диктатор был не так уж плох. Даже премьер-министр Италии Сильвио Берлускони в интервью британскому журналу «Spectator» заявил: «Муссолини никогда никого не убивал».

Основатель аналитической психологии Карл Густав Юнг считал, что любвеобильный Муссолини обладал теплотой и жизненной энергией. Для него частый секс с разными женщинами был не просто физиологической потребностью, а буквально неиссякаемым источником этой самой энергии. Его бешеный темперамент требовал постоянной подпитки, и ее давали женщины.

В последнем письме жене, которое Муссолини написал в 1945 году перед отъездом из Италии под конвоем немецких солдат, говорилось: «Итак, книга моей жизни достигла последней главы. Осталось перевернуть всего несколько страниц. Кто знает, увидимся ли мы снова. Поэтому я посылаю тебе это письмо. Прости меня за все зло, которое я невольно причинил тебе…»

«Я живу для твоей любви». Адольф Гитлер и Ева Браун

Теперь мы расскажем о еще одном фашистском диктаторе и любимце женщин – об Адольфе Гитлере. Его, как и Муссолини, обожало почти все женское население страны. Правда, в отличие от Муссолини, он предпочитал обходиться малым количеством любовниц и не ставил себе задачей сблизиться со всеми особами противоположного пола в границах одной страны. Однако Гитлер тоже понимал силу и влияние женщин, и именно на них (более возбудимых, более эмоциональных) он рассчитывал, доводя буквально до истерии свой народ. Надо признать, что были, естественно, и исключения – не все подпадали под его влияние. Одна из приближенных к нему женщин однажды в сердцах заявила, что «Гитлер является ничтожнейшей и презреннейшей вошью, которая когда-либо ползала по этому свету». Но это были исключения…

Не одно десятилетие историки и психологи пытаются понять: каким образом этот уродливый и, в общем-то, ограниченный человек сумел подчинить себе целую нацию (причем, высококультурную). Конечно, мы знаем, что Гитлер не сам себя сделал – за его спиной стояли очень серьезные силы, – но личность Гитлера действовала на народ гипнотически!

Ко всем недоумениям добавляется еще и то, что Адольф обладал целым букетом психических заболеваний. Еще в 1943 году психиатр Генри Мюррей из Гарвардского университета составил подробный «Анализ личности Адольфа Гитлера с прогнозами относительно его будущего поведения и рекомендациями по тому, как с ним обходиться сейчас и после капитуляции Германии». И вот что у психиатра получилось: Гитлер был злым, мстительным, не терпящим критики и презирающим окружающих (то есть на лицо все признаки мании величия). При этом он отличался невероятным упрямством, самоуверенностью и полным отсутствием чувства юмора. Адольф страдал неврозом, паранойей, истерией и шизофренией и был склонен к вспышкам насилия. Мужское начало в нем было выражено крайне слабо: он никогда не занимался спортом или физическим трудом, обладал слабой мускулатурой. Говорят, у него также были хроническая экзема и базедова болезнь. С сексуальной точки зрения Адольф характеризовался как пассивный мазохист с возможной подавленной гомосексуальностью.

Этот хладнокровный палач, по свидетельствам знавших его близко людей, был чудовищно противоречив. Он мог отдать приказ об уничтожении целого народа и при этом сентиментально оплакивать сдохшую канарейку. «Он не пропускал ни одной оперы в столичных театрах, разбирался в живописи, любил цветы, животных, детей и относился к прислуге как к родне…» Одной рукой он гладил нежно любимую овчарку Блонди, а другой – подписывал распоряжение отправить в концлагерь несколько тысяч человек.

Фюрер считал, что «умному человеку следовало бы иметь примитивную и глупую женщину. Вообразите, – говорил он, – если бы у меня была женщина, которая вмешивалась бы в мою работу».

Что бы Адольф, искренне почитавший себя «умным человеком», ни говорил о женщинах, на людях он вел себя со знакомыми дамами весьма по-джентльменски: не позволял себе и не терпел от других никаких двусмысленностей и сальностей в присутствии дам; вставая из-за стола, церемонно целовал ручки и находил нежные слова для каждой, кто имел честь откушать с ним. Все сотрудницы рейхсканцелярии, до последней уборщицы, были влюблены в вождя немецкого народа и умилялись его «рыцарской манере» общаться с дамами. Эти странные женщины не выходили замуж и были готовы вечно «хранить ему верность» (своего рода религиозная экзальтация – прямо «невесты Христовы»).

Некоторые авторы утверждали, что фюрер «очень ценил женскую красоту и получал эстетическое наслаждение от общения с прекрасным полом». «Что мне нравится больше всего, так это пообедать в компании хорошенькой женщины», – заявил он как-то Борману. Другие авторы отмечают, что Гитлер «высказал немало толковых для человека с авторитарным мышлением суждений, касающихся слабого пола, которые польстили бы вкусам даже современных феминисток. Приведем некоторые из них: «Женщина способна любить глубже, чем мужчина»; «Браки, берущие свое начало от плотских ощущений, обычно неустойчивы»; «Расставания особенно мучительны, когда между мужем и женой существовало подлинное товарищество»; «Встреча двух существ, которые дополняют одно другое и созданы друг для друга, находится, в моем понимании, на грани чуда». Конец цитаты. О глубине этих «толковых суждений» даже говорить смешно. Скорее всего, эти пошлые «мудрые истины» готовили заранее для особо примитивных и чувствительных слушательниц.

Нам известно не так уж много мужчин, которые могли бы похвастать столь ошеломляющим воздействием на женщин. Публичные выступления Гитлера вызывали самую настоящую истерию: фанатичные обожательницы визжали как оглашенные, эмоционально заражая всех и вся. «Пятнадцати-шестнадцатилетние девушки, – рассказывал его шофер Эмиль Морис, – рискуя жизнью, бросались под колеса автомобиля, чтобы удостоиться прикосновения сверхчеловека. Ежедневно он получал тысячи писем от женщин, которые хотели иметь от него ребенка».

И ведь все это бушевало вокруг сексуального инвалида и извращенца. Страшная штука – массовый психоз.

Не менее страшно то, что почти все случавшиеся интимные контакты Гитлера заканчивались трагически для его любовниц. То ли его психоз был заразителен, то ли сказывались его занятия оккультизмом (причем самой кошмарной его стороной – жертвоприношениями), но по вине Гитлера приняли смерть многие его поклонницы. Одной из первых любовниц Адольфа (медсестре Грете Шмидт) ревнивый муж перерезал горло. Другая, кажется, самая сильная любовь фюрера (Гели Раубаль), была найдена мертвой в своем доме (по официальной версии, она застрелилась). Еще одна фанатичная поклонница (английская аристократка Юнити Миг Форд) дважды выстрелила себе в голову, но выжила и прожила после этого еще девять лет инвалидом. Звезда немецкого кино, красавица Рената Мюллер выбросилась из окна (по официальной версии – сама, по другой версии – ее выбросили агенты гестапо по приказу Гитлера, который якобы узнал, что у нее появился любовник-еврей). Некая Сюзи Липтауэр повесилась после единственной ночи, проведенной с Гитлером. И Ева Браун, которая дважды пыталась покончить с собой – и неудачно, в конце концов, приняла цианистый калий.

Очень похоже, что психически неуравновешенные поклонницы служили фашистскому диктатору эмоциональными и энергетическими донорами. Фюрер мог обходиться и без непосредственного сексуального контакта, он выкачивал из своих жертв жизненную силу другим способом.

Их было более чем достаточно – жертв связи с фюрером. И совсем необязательно – сексуальной связи. Так, например, на самых первых этапах восхождения будущего диктатора опекали так называемые «женщины-матери». Совершенно непонятно, почему эти почтенные и весьма состоятельные фрау хотели, чтобы именно Адольф Гитлер пришел к власти – это, как говорится, решать психологам. Но, как бы то ни было, эти женщины сделали очень и очень много для его восхождения.

Имена некоторых из этих женщин известны. Вот они: Хелена Бекштайн – жена очень богатого человека, производителя пианино; фрау Хоффман, предоставлявшая Гитлеру и его единомышленникам свою квартиру для конспиративных встреч; княгиня Кантакузен – жена известного мюнхенского издателя Брукмана; фрау фон Людендорф – она свела Гитлера с военными кругами; принцесса фон Гогенглоэ – давала нацистам деньги на всевозможные нужды; фрау Зайдлиц – помогла купить нацистам газету. Были, конечно, и другие «матери». Размышлять об их поступках нет смысла – в России, если помните из курса истории, многие аристократки и просто богатые женщины тоже оказывали активное покровительство революционерам.

Еще одна, кстати, весьма талантливая женщина сотрудничала с Гитлером (здесь тоже нечему удивляться – многие наши гении и таланты беззаветно служили Сталину). Так же, как и «женщины-матери», она лишь сотрудничала, не вступая в интимные отношения с вождем немецкого народа. Речь идет об известной актрисе и режиссере Лени Рифеншталь.

История Лени Рифеншталь вполне показательна – в ее судьбе узнаваемы судьбы многих творческих людей того страшного времени. Лени всегда была очень бесстрашной, спортивной и по-своему сексапильной. Увидев как-то «Горные фильмы» немецкого режиссера Фанка, она написала ему письмо, в котором предложила себя в качестве актрисы и вложила в конверт свою фотографию. Режиссер согласился ее снимать, и очень скоро Лени стала своеобразным символом молодой и здоровой нации. Но быть символом ей вскоре надоело, и она взялась снимать кино сама. В 1932 году вышел первый фильм Рифеншталь – горно-романтическая сказка «Голубой свет». В своем фильме она сама играла главную роль – несколько странноватую девушку, которая «по вине злых людей падает в пропасть». Много позже Лени заметила: «Эта картина оказалась предсказанием моей собственной судьбы…»

А началось «падение в пропасть» в том же 1932 году, когда Лени отправилась послушать фюрера. «Когда Гитлер заговорил, передо мной возникло почти апокалипсическое видение – будто разверзлась земля, и оттуда вырвалась мощная водяная струя, достигшая неба и сотрясшая землю», – вспоминала она выступление Адольфа. Лени мыслила образами (в силу своей профессии), и потому вызванный Гитлером «восторг» принял столь необычную визуальную форму. Почти весь немецкий народ в те годы восхищался Гитлером. И Лени не была исключением – она впитала это народное поклонение и принимала его как нечто вполне нормальное. А те, кто не принял Гитлера, спешно покидали страну.

Лени не собиралась эмигрировать, она написала фюреру: «Уважаемый господин Гитлер… Вы сами и энтузиазм аудитории произвели на меня впечатление. Мне хотелось бы лично с вами познакомиться». Оказалось, Гитлер смотрел все фильмы с ее участием (помните, Сталин тоже очень любил смотреть фильмы, а Ленин так вообще считал кино важнейшим из искусств), и фюрер пригласил Лени на встречу. Она прибыла в назначенное время. «Фюрер неожиданно сказал: “Когда мы придем к власти, вы будете снимать для меня фильмы”. – “Я не умею снимать по заказу, – импульсивно ответила я. – Кроме того, у вас есть расовые предубеждения”. – “Хотел бы я, чтобы мое окружение так же чистосердечно отвечало мне”, – сказал Гитлер». Такой вот разговор произошел между ними, если верить мемуарам Лени.

А тем временем все развивалось по уже разработанному сценарию. Постепенно немецкий кинематограф стал подчиняться только партийным интересам. Не желающие им подчиняться или не вписывающиеся в расовые требования получали запрет на профессию и, при особом везении, покидали Германию. Замечательное немецкое кино превращалось в безвкусные агитки вроде «Пламенного бойца СА». И вот Гитлер предложил Лени Рифеншталь снимать фильмы о съездах НСДАП в Нюрнберге. Она согласилась. К тому времени Адольф был уже рейхсканцлером Германии.

«Я сказала, что не могу даже отличить СС от СА», – вспоминала Лени. Гитлер возразил: «Это хорошо. Сделайте фильм как художник». Невероятно заманчивое предложение для любого творческого человека.

Сначала Лени снимала просто документальный фильм – первый назывался «Победа веры» (он вышел в 1933 году) и ничем особенным не выделялся. Второй она собиралась назвать «Имперский партийный съезд» – о съезде нацистов в 1934 году. Но к этому времени Геббельс, отвечавший за пропаганду, разработал поистине имперский стиль проведения подобных мероприятий. Политические митинги превратились в грандиозные зрелища со специально подобранной (действующей определенным образом на психику) музыкой, флагами, факельными шествиями и парадами – толпой надо управлять умело.

Название для нового фильма – «Триумф воли» придумал лично Гитлер. Все продумывалось до мельчайших деталей, и Лени явно участвовала «в деле», однако много лет спустя она от всего открещивалась: «Я снимала то, что видела, – говорила она. – Мой фильм – это документ».

Лени Рифеншталь оказалась гениальным режиссером. Ее фильмы и по сей день пробирают до дрожи. В ее знаменитом «Триумфе воли» сконцентрировалось все то, что потом назовут «эстетикой фашизма». Но мы не станем увлекаться разбором ее блестящей работы. Нас сейчас интересует другая сторона ее жизни.

Гитлер был очень доволен ее успехами: Лени показывала Адольфу его собственное могущество. Он не раз встречался с Рифеншталь и, говорят, весьма ей симпатизировал. Она вспоминала, что однажды, в самом начале их знакомства, их очередная встреча проходила на берегу моря. Вдруг «великий человек» наклонился к ней, явно собираясь поцеловать. Но Рифеншталь резко отстранилась, не желая смешивать деловые отношения с личными. Тем более что ничего личного она к вождю не испытывала. «На следующее утро за завтраком он держался со мной подчеркнуто сухо и формально. На это, собственно, я и рассчитывала…»

К ее счастью, Гитлер ценил в ней в первую очередь режиссера, пропагандиста идей нацизма. А потому обошлось без эксцессов.

После капитуляции Германии Рифеншталь как пособницу нацистов арестовали и судили. Она была признана невиновной, однако клеймо «сочувствующей нацистам» осталось на ней навсегда.

Что удержало Лени от более близких отношений с фюрером и почему знаменитый завораживающий взгляд Гитлера не подействовал на женщину? Возможно, Рифеншталь останавливала внешность Гитлера, ведь как любой режиссер Лени немаловажное значение придавала внешней стороне дела.

А внешность рейхсканцлера великой Германии была весьма и весьма далека от совершенства. Многие знавшие фюрера говорили, что Адольф был чрезвычайно стеснителен, даже ближайшие слуги не видели его обнаженным. Однако таковым его, естественно, видели любовницы, и они поделились с остальным миром своими впечатлениями. По их описаниям, «фюрер был мускулист, но склонен к полноте, имел впалую грудь, искривленный позвоночный столб, кособокие плечи (правое плечо выше левого) и большие, не очень соразмерные с ростом (175 см) ступни ног (44-й размер)». В общем, нечем было похвалиться главному нацисту. Да и лицо Гитлера было довольно-таки отталкивающим: неприятные глаза; большой безобразный нос, от которого он отвлекал внимание квадратными усиками; и в довершение к столь непрезентабельному облику – желто-коричневые зубы.

Не всякая женщина прельстится такими «достоинствами».

Лени была не единственной женщиной, не ответившей на чувства Гитлера. Первую избранницу Адольфа звали Стефани Янстен. Ему тогда было шестнадцать лет, ей – восемнадцать. Она была очень красивой, высокой, стройной и светловолосой – не женщина, а идеал. Тем более для такого «красавца». К Стефани он испытывал почти платонические чувства – лишь любовался ею по вечерам издалека.

Об этом увлечении Гитлера, в те годы мечтавшего стать художником, а потому оценивавшего женщин преимущественно с эстетической стороны, известно лишь со слов некоего Густла Кубичека, с которым Адольф приятельствовал в бытность свою в Вене. Кубичек рассказывал, что однажды они прогуливались в предместье города Линц, и Адольф увидел вдруг высокую, длинноногую, грудастую блондинку.

«Настоящая Валькирия! – воскликнул потрясенный до глубины души Гитлер, застыв на месте. И добавил: – Она глянулась мне, Густл!»

Несколько более приземленный Кубичек в ответ заметил: «Но глянулся ли ей ты, Адольф?»

На это сказать было нечего. И пораженный в самое сердце юнец промолчал.

Красотка Стефани была девицей весьма свободного поведения, что чрезвычайно привлекало к ней противоположный пол – влюбленные парни чуть ли не хороводы вокруг нее водили. Гитлер, понятное дело, стал одним из ее многочисленных поклонников. В светлое время суток он повсюду таскался за предметом своей любви, а с наступлением темноты располагался под ее балконом и, как положено, страдал и вздыхал. Валькирия, однако, абсолютно не замечала влюбленного юнца – ей явно было кем и чем заняться.

Адольф не знал, как обратить на себя ее внимание – он не вписывался в легкий образ жизни венских студентов: не пил, не курил и с девицами легкого поведения не знался. Но однажды чудо произошло: как-то весной на веселом празднике цветов Стефани вдруг улыбнулась юному Адольфу и бросила ему алую розу.

Неврастеничный влюбленный не сумел воспользоваться ситуацией, и вместо того, чтобы подойти и познакомиться с вожделенной особой, он рванул домой, где уселся за стол и настрочил фройляйн Янстен послание. Ошалевший от столь явного знака внимания, он поведал любимой, что скоро поступит в академию изящных искусств, затем быстренько прославится, а уж потом и женится на ней. Ей надо лишь немного подождать. О том, что в академию его уже не приняли, он тактично умолчал.

Что подумала, получив это послание, Стефани Янстен, неизвестно. Адольф же тем временем страдал, не спал ночами и писал героические баллады в честь прекрасной возлюбленной. При этом все его грезы оставались лишь грезами – на нормальное знакомство он так и не решился.

По всем правилам немецких романтиков Гитлер решил покончить жизнь самоубийством. Поскольку, в отличие от юного Вертера, пистолета у него не оказалось, он решил утопиться. О чем и поведал своему приятелю. «В настоящее время я взвешиваю, не утопиться ли мне в Дунае?» – сказал он Кубичеку. «Неплохая идея», – ответил жизнерадостный лучший друг. Почему-то от этого ответа желание умирать у Гитлера пропало. Первая история любви закончилась ничем.

О первых сексуальных контактах фюрера известно немного – они были многочисленными, беспорядочными и происходили в кругу женщин легкого поведения.

В 1913 году Гитлер сбежал в Мюнхен от грозившего ему призыва в армию. В это время он еще не проповедовал вегетарианство, а, как все немцы, ел свинину и пил пиво. Этому последнему занятию он посвящал много времени, – а где еще было собираться умным людям, как не за кружкой пива? В самой главной мюнхенской пивной «Хофбройхауз» у него, по слухам, был даже свой постоянный столик. Здесь-то он и познакомился с девицей легкого поведения Хеленой. Чем-то они друг другу приглянулись и некоторое время прожили вместе. Однако профессия берет свое – «девице» с одним Адольфом стало скучно и «влюбленные» расстались.

Следующая пассия повстречалась ему в берлинском госпитале, где Гитлер очутился, получив почти в самом начале войны осколочное ранение. Прежде бегавший от призыва, но с началом войны неожиданно ставший настоящим патриотом-фанатиком, Гитлер обретает невероятную силу убеждения и принимается яростно разоблачать «тыловых крыс, наживающихся на народных страданиях». Пока что весь пафос его выступлений направлен не на соратников и народ великой Германии, а на миловидную медсестру Грету Шмидт. Молодая женщина потрясена. Забыв о муже и сыне, она слушает Гитлера. А он, войдя во вкус, начинает вещать не только в госпитальной палате, но и на митингах. У Гитлера появляется все больше сторонников и почитательниц. Несчастная сестра милосердия оказалась первой жертвой Адольфа Гитлера, ставшего к тому времени уже достаточно известным в кругу национал-социалистов, – ревнивый муж Греты Шмидт (как мы уже писали) перерезал ей горло.

Скандальное происшествие никак не сказалось на репутации Адольфа. Напротив, его успех у женщин начал расти. Соратники по партии, в которую тогда уже вступил Гитлер, переживали, что слишком сильные увлечения женщинами могут помешать новоявленному кумиру германского национал-социализма проводить единственно правильную линию партии в жизнь – освобождать страну от «засилья еврейского капитала и жидо-коммунистов». И вот фюреру объявили приказ партии: «Никаких слишком привязчивых женщин!» Дело партии священно – Гитлер подчинился.

Однажды, гуляя с собакой, Гитлер, которому уже было тридцать шесть лет, познакомился с шестнадцатилетней Марией Райтер – она тоже вывела свою собаку на прогулку. Было это в 1925 году. Они стали встречаться и на партийных собраниях, и даже на могиле матери Адольфа (он никогда не забывал маму). Дружеские свидания с юной Марией участились, а затем и вошли в привычку. Как-то раз они обменялись подарками: старший товарищ по партии подарил Марии свою книгу «Моя борьба», а она ему – вышитые свастикой подушечки. Об их близости нет никаких официальных свидетельств, единственное, что можно счесть таковым – попытка самоубийства, которую совершила в 1928 году Мария, когда узнала, что ее приятель-собаковод увлечен другой девушкой. Марию успели вынуть из петли и с трудом вернули к жизни.

Она начала другую жизнь, вышла замуж, но стоило Адольфу поманить ее, как Мария бросила мужа и стала любовницей фюрера. Она, как многие женщины, мечтала выйти замуж за любимого человека, но он предложил ей всего лишь быть его постоянной любовницей. Похоже, он все еще исполнял приказ партии: «Никаких слишком привязчивых женщин». Короче, он на Марии не женился. Что стало с ней потом – неизвестно.

Были и другие недолгие романы в жизни Адольфа, но серьезных любовных историй, заслуживающих нашего внимания, было всего две. Первая случилась с Адольфом, когда ему было уже сорок. Его новая возлюбленная была почти вдвое моложе его, звали ее Гели Раубаль. Она была дочерью сводной сестры фюрера, то есть как бы его племянницей. Этот роман продолжался целых три года. Некоторые из знавших эту девушку считали ее «пустоголовой маленькой шлюхой», в то время как сам Адольф отзывался о ней в самых трогательных выражениях. Но не стоит забывать, что порой ему нравились именно «пустоголовые маленькие шлюхи» – с ними гораздо проще (во всех отношениях), чем с умными и хорошо воспитанными женщинами. Какая бы она ни была на самом деле, можно легко понять, что не обремененная высоким интеллектом девица была совсем не против закрутить роман с видным политическим деятелем Германии, да к тому же известным любимцем женщин.

Говорят, Гели мечтала посвятить жизнь музыке. Гитлер с юности увлекался искусством и знал в нем толк, разбирался он и в музыке и слыл большим любителем классики. Особенно он любил музыку Вагнера, который, по его словам, «заставлял ощущать первозданное дыхание мира». Главный музыковед Германии решил лично заняться музыкальным образованием племянницы, а дальше все случилось так, как оно обычно и случается – Гитлер влюбился в свою ученицу.

Длительное совместное сидение за роялем закончилось предложением переехать к нему в мюнхенскую квартиру на Принц-регент штрассе. Как вы понимаете, Гели тут же согласилась. Эта милая девушка теперь мечтала стать оперной певицей и рассчитывала на помощь любимого дядюшки. И любящий родственник (правда, сводный) не обманул ее ожидания, он нанял для Гели самых лучших преподавателей. Мы не знаем, когда именно их отношения стали более близкими, но они такими стали. А потом до Гели дошли слухи, что Гитлер собирается жениться на Винифред Вагнер, вдове сына композитора Вагнера. Слухи повергли Гели в бездну отчаянья. Представляете, какие сцены разыгрывала эта романтическая, творческая личность перед любвеобильным, уже немолодым Адольфом? Что уж там подействовало – его ли холостяцкие убеждения или ее страдания, – но намеченный брак не состоялся. Гитлер остался с Гели. Она по достоинству оценила его поступок и вела себя с ним безукоризненно. Но постепенно ее характер стал меняться. Как мы бы сейчас сказали, у нее началась депрессия – Гели стала раздражительной, растеряла всю свою жизнерадостность и живость. Дошло до того, что она начала ссориться с Адольфом на людях.

В сентябре 1931 года Гитлер отправился в решающее предвыборное турне по Баварии, и в один из ясных осенних дней ему сообщили, что Гели застрелилась. Сказать, что Адольф был ошеломлен – не сказать ничего. Ее смерть стала для него настоящей трагедией. Гитлер так страдал, что постоянно грозился покончить жизнь самоубийством, однако соратники по партии бдительно следили за вождем и даже приставили телохранителей – защищать фюрера от самого себя. А он погрозил, погрозил, да и перестал. Хотя, по заверениям его друзей, переживал он совершенно искренне. Через несколько лет Адольф сказал: «В моей жизни одна только Гели внушала мне подлинную страсть… Единственная женщина, с которой я мог бы связать свою жизнь супружескими узами, была Гели».

Было, естественно, заведено дело об убийстве Гели Раубаль, но до конца его так и не довели. Священник отец Бернард, исповедник Гели, мог бы много рассказать об отношениях Гитлера и Гели Раубаль, однако и он был найден застреленным – в лесу неподалеку от Мюнхена. Следствие еще продолжалось какое-то время да и было прекращено.

Существует несколько версий происшедшего. Поскольку возле мертвой Гели Раубаль нашли пистолет (который ей подарил именно дядюшка Ади со словами: «Уж если ты живешь с политическим деятелем, научись защищать себя»), то предпочитают считать, что стреляла она из него сама. По первой версии, самоубийство Гели «случилось после бурной перепалки с дядей, произошедшей незадолго до его отъезда. О чем они спорили в то тихое солнечное утро, никто впоследствии так и не узнал. Девушка она была экзальтированная, и под влиянием мимолетной ссоры вполне могла пойти на крайний шаг». Эта версия выглядит не очень убедительно. Ссорились они (кстати, чрезвычайно бурно) и прежде, но, как говорится, «милые бранятся – только тешатся». За размолвками следовали не менее бурные примирения. К тому же ссора произошла якобы перед отъездом, то есть за несколько дней до происшествия.

По другой версии, Гели застрелили по приказу самого фюрера. Юной девице надоели интимные отношения с Адольфом, и она завязала роман с его шофером Эмилем Морисом. В самый разгар «романа» Гитлер их и застал. Мстительный неврастеник приказал своим подручным убрать предательницу…

Вполне правдоподобная версия, только шофер Эмиль Морис еще долго после смерти Гели возил своего шефа на митинги, в пивные и прочие нужные места. А ведь именно его Гитлер должен был бы пристрелить первым. К тому времени у вождя было уже довольно власти, чтобы замять любой скандал.

Третья версия опять возвращается к самоубийству. Мол, Гели ушла из жизни добровольно, поскольку была беременна от Адольфа. Крайне странное предположение. Он был готов на ней жениться (по его же словам), она бы точно не отказалась выйти за него замуж… Да и уже не первый день существовала такая штука, как аборты…

Четвертая версия вновь «самоубийственная». Она касается сексуальных пристрастий Адольфа Гитлера. О некоторых отклонениях Гитлера в сексуальной сфере рассказала актриса Рената Мюллер. По ее словам, Гитлер не желал нормальных постельных отношений, он падал к ее ногам, умолял бить, топтать его и при этом, желательно, грязно и нецензурно оскорблять. Темная агрессия, с одной стороны, и мерзкое смирение – с другой… Он полагал, что такое унижение дает ему оккультную силу и психическую мощь. Он был абсолютно убежден, что именно после подобных «процедур» его взгляд становится убийственным. Надо сказать, взгляд его действительно никто не мог выдержать. Гитлер знал это и, когда считал нужным, смотрел прямо в глаза собеседнику, отчего у того начинали трястись поджилки…

Вот таких любовных утех он требовал и от племянницы. А ее утонченная художественная натура не выдержала бесконечных сексуальных извращений. Вроде бы она даже кому-то обмолвилась, что «дядюшка – просто чудовище». С этим мы согласны, а вот переживания из-за сексуальной несовместимости, вспыхнувшие через три года совместной жизни… выглядят не очень убедительно.

А вот и пятая версия. По рассказу экономки, произошло следующее: «Гели нашла письмо в кармане его пиджака, прочла и, разорвав, бросила на столик…» (не сожгла, не на пол швырнула). Экономка сложила клочки и прочитала: «Дорогой господин Гитлер! Благодарю за чудесный вечер. Я его не скоро забуду. Считаю дни до нашей следующей встречи. Ваша Ева». Потом грянул выстрел. Предполагается, что Гели Раубаль в свои двадцать три года «поняла, что она теряет власть над предметом обожания». Что она могла «понять» из такой безобидной записки? «Чудесные вечера» Гитлер наверняка проводил со множеством других особ – и ничего, стреляться никто не собирался. А тут такая трагедия из-за какой-то неведомой Евы. Еще следует заметить, что в доме такого человека, как Гитлер – и по его положению, и тем более по его характеру, – работали только вышколенные слуги. Вряд ли экономка позволила бы себе складывать и читать разорванное письмо… если только не была специально на то поставлена.

Но тогда возникает еще один вопрос: кем поставлена?

Вопросов много, однако ответов на них у нас нет.

Итак, Гитлер тосковал по Гели. И это было всерьез и надолго. Семь лет каждое Рождество Гитлер приезжал в Мюнхен и запирался в ее комнате, где в одиночестве горевал об ушедшей подруге. Он заказал большой портрет своей бывшей любовницы, и более тринадцати лет у изображения Гели постоянно стояли букеты свежих цветов. Потом лучший скульптор Германии вылепил ее бюст, который установили в рейхсканцелярии.

А затем пришла очередь и второй большой любви Гитлера. Второй – и последней.

Хоть и сам Гитлер, и его единомышленники постоянно провозглашали, что «вождь должен быть один» (при этом многие нацистские главари были женаты и имели кучу детей), Адольф всегда старался создать нечто вроде семьи. Конечно, когда разговоры о женитьбе заходили с не интересными ему особами, он возвещал: «Я женат. Моя жена – Германия», но при этом неутомимо искал себе настоящую, преданную, любящую подругу – достойную германскую деву для вождя германского народа. Не стоит забывать, что Адольф был психопатической личностью, а одной из его навязчивых идей была героическая древняя Германия, и он сам видел себя в качестве возродителя благородных героических традиций.

И вот он встретил «достойную германскую деву».

Согласно ее романтическому рассказу, в юности она посетила гадалку и получила предсказание: «Однажды весь мир заговорит о твоей великой любви!»

Ева Анна Паула фон Браун родилась 7 февраля 1912 года. Ее отец, Фридрих Браун, был школьным учителем и мечтал о сыне, но жена рожала ему исключительно дочерей. Всего девочек было три, Ева – средняя. Но почему-то, по воспоминаниям, самая нелюбимая у отца – этот деспотичный самодур больше всего тиранил ее (возможно, так судьба готовила ее к более тяжким испытаниям – роману с Адольфом Гитлером).

Фриц Браун позволял себе дома все, что было угодно его душе, ведь он содержал всю семью. И женщины послушно терпели. Когда в Первую мировую он ушел на фронт, психологически им стало намного легче, хотя и пришлось жить впроголодь. В семье часто говорили: «Поверни ломоть хлеба к свету – если блеснет, значит, там есть немножко масла». (Ева вспоминала, что как-то поведала этот афоризм Гитлеру и он пришел в восторг от ее остроумия.)

Девочек в те годы растили как потенциальных жен. Их целью в жизни, их самым главным устремлением было замужество. Удачное или неудачное – дело второе, главное, выйти замуж. Поскольку положение женщин в те времена было очень зависимым, в таком подходе не было ничего ненормального. Три девочки Браун тоже не были исключением. Они, как и все остальные особы женского пола, мечтали о своем прекрасном принце. И учились всему, что полагается знать и уметь хорошей жене. Сначала они проходили обучение в монастырской школе, затем в более серьезных учебных заведениях. Ева училась в лицее в Мюнхене, и училась хорошо. Преподаватели считали ее сорвиголовой, но при этом добавляли, что «с головой у нее все в порядке, она должна найти себе достойное место в жизни».

Подруги отзывались о Еве только добрыми словами, поскольку она отличалась веселым нравом. Как и прочие девчонки в этом возрасте, она читала множество любовных романов, а еще при первой возможности покупала киножурналы и с упоением узнавала подробности из жизни красавцев и красавиц экрана. Поскольку мама Евы увлекалась лыжами и в свое время даже получила звание мастера спорта, дочь пошла по ее стопам (или по лыжне). В этом занятии она весьма преуспела, что очень кстати сказалось и на ее фигуре.

Но этим Ева не ограничивалась – она брала уроки музыки, живописи, изучала английский язык. Вместе со старшей сестрой занималась танцами и много времени уделяла искусству пластики. К семнадцати годам Ева Браун превратилась в чудное создание с очень красивыми ногами. Одевалась она по моде – в облегающие платья или короткую, до колен, юбку с легкими блузками или обтягивающими свитерами. В общем, она была хороша. Однако при всей внешней «современности» Ева была очень набожна – тогда это было в порядке вещей. Она исповедовалась дважды в неделю, грехов за ней никаких не числилось, и священник включил юную красавицу в число «детей Девы Марии», которым время от времени поручалось украшать к службе алтарь.

Как мы уже говорили, глава семейства отличался чрезвычайно деспотичным нравом. Господин Браун требовал, чтобы старшие дочери отчитывались, куда идут вечером и что собираются делать, он читал их письма и слушал телефонные разговоры. В десять вечера они должны были не просто быть дома, а уже ложиться спать. Он так старался воспитывать дочерей «добропорядочными и целомудренными», что в конце концов вызвал протест. Правда, пока только внутренний, очень тихий, молчаливый, но – протест. Например, как только он гасил свет, дочери устраивались под одеялом с фонариками и преспокойно читали не дозволенные папой книги. Потом «жажда свободы» повела их дальше. Первой осмелела Ильзе, а под влиянием старшей сестры и Ева решила начать новую жизнь. Девочка вспомнила, что она – сорвиголова, расплела свою длинную косу и стала ходить с распущенными волосами, а вскоре принялась пудриться и красить губы. Протест вышел наружу.

Однако всю свою энергию Ева направляла не на флирт с мальчишками, которые крутились вокруг нее, а, например, на «спортивные победы». Один из приятелей того времени вспоминал такой случай: «Мы решили опробовать мой новый мотоцикл. Внезапно – я что-то рассказывал друзьям и упустил момент – эта сумасшедшая завела мотор и скрылась за углом. А ведь она вообще не умела водить! Слава богу, вернулась целой и невредимой, заявив: “Мотоцикл – это не для меня. Мне больше по душе шикарные автомобили!” Такие выходки вообще в ее стиле».

Но папа не собирался отступать, он потребовал, чтобы дочь шла работать и не болталась без дела. Он лично нашел для нее работу – в фотоателье Генриха Хоффмана. Тогда Ева и не подозревала, что ее новый работодатель, этот невысокий блондин, был личным фотографом Адольфа Гитлера.

Еву приняли на работу на должность бухгалтера (эту профессию она освоила еще в монастырской школе), но очень скоро Хоффман разглядел в красивой, спортивной, подтянутой, элегантной девушке с русыми волосами более интересные для него (как для фотографа) способности. И предложил ей по совместительству работу фотомодели. Ева, насмотревшаяся киножурналов, тут же согласилась. Генрих Хоффман часто снимал ее для рекламы в самых различных обликах – от милой немецкой домохозяйки до женщины-вамп.

И вот в этом фотоателье произошло судьбоносное знакомство. В октябре 1929 года Ева Браун повстречалась с Адольфом Гитлером.

В своем письме подруге она потом описывала эту встречу так: «Однажды я после работы приводила в порядок бумаги. Залезла на лестницу, чтобы достать папку, и тут вошел шеф, а с ним какой-то мужчина с дурацкими усиками. Они сели в углу, и я заметила, как гость смотрит на мои ноги. Когда я спустилась, Хоффман познакомил нас: “Это господин Вольф, а это наша очаровательная фройляйн Браун… Будь любезна, сходи за пивом и паштетом”». Ева, естественно, выполнила просьбу, и ее пригласили присоединиться к застолью. «Я быстро съела бутерброд, из вежливости немного выпила. Знакомый шефа буквально пожирал меня глазами и непрерывно говорил комплименты. Мы побеседовали о музыке, обсудили последний спектакль. Потом Хоффман отвел меня в сторону: “Ты не догадалась, кто такой господин Вольф? Разве ты не видела его портреты?” Я смущенно покачала головой. “Да это наш Адольф Гитлер!..” Дома я как бы невзначай спросила отца, кто это. “Гитлер? Молокосос, у которого хватает наглости утверждать, что он знает все на свете”, – с презрением отозвался тот».

История замечательная, достойная любимых Евой мелодрам. Но как-то с трудом верится, что, работая в ателье личного фотографа фюрера, она ни разу не видела его фотографий… Даже если допустить, что она была абсолютно не политизирована и слыхом не слыхивала о происходящем в стране, не знать основную модель своего работодателя было бы крайне затруднительно и вообще непрофессионально.

Скорее всего и Гитлер зашел не случайно. Он приятельствовал с Хоффманом и наверняка видел многие его работы, в том числе и рекламы с Евой. Все окружающие признавали, что Ева была красива, почему бы и Гитлеру не обратить внимание на ее красоту? И не заявиться в ателье специально для знакомства с ней?..

Однако, если верить Еве, встреча была совершенно случайной и никто никого не узнал. А на следующий день она весь обеденный перерыв листала фотоальбомы: «Гитлер в партийной униформе», «Гитлер в окружении штурмовиков», «Гитлер посреди ликующей толпы», «Гитлер на фоне знамен со свастикой»… Нашла-таки.

Неприглядный облик нового знакомого не вызвал у юной красавицы неприязни. Как вы помните, Ева была иначе воспитана и каждого мужчину рассматривала как потенциального жениха. Ее не отвратили ни жидкие, словно приклеенные, усики, ни спадавшая на лоб зализанная прядь, ни бледное лицо со впалыми щеками.

Еве Браун было тогда семнадцать лет, а Адольфу Гитлеру уже сорок. Зрелые высокопоставленные мужчины казались девушке намного интереснее прыщавых юнцов. А если вспомнить, как Гитлер умел ухаживать, как разбирался в искусстве, как научился говорить, каким магнетическим был его взгляд… короче, при следующих встречах она окончательно влюбилась в вождя нацистов. За это время она успела послушать радио и уяснить для себя, что имеет дело с «выдающейся личностью».

А Гитлер старался как мог. Он очаровывал Еву галантными манерами, демонстративно целовал ей с поклоном руку, говорил проверенные комплименты, дарил конфеты и цветы. Кстати, и цветы он дарил «продуманные»: первый цветок от него был – желтая орхидея. Сентиментальная Ева засушила ее и долго хранила – совсем как юный Адольф, который когда-то носил в медальоне засушенную розу Стефани Янстен.

О начальном периоде их связи известно очень мало – все покрыто мраком неизвестности. Твердо говорится лишь то, что целых три года их отношения были исключительно платоническими. Особо удивляться тут нечему – это ведь был еще 1929 год, а значит, была еще жива Гели Раубаль…

С Евой Гитлер общался необычайно благовоспитанно – он приглашал ее в оперу, в кинотеатры, в рестораны. Вел с ней разговоры о высоком – о Шекспире, о Вагнере и Верди (чьи произведения играл ей на рояле), о полете на Луну… Домой привозил ее каждый раз вовремя. Изредка оказывал ей особые знаки внимания, например, в темноте кинозала нежно поглаживал ее руку. Ева была невысокого роста – один метр шестьдесят три сантиметра, – и Гитлер ласково называл ее «моя маленькая нимфа». Ева тоже старалась вовсю: читала рекомендованные им книги, изучала программу национал-социализма – одним словом, делала все, чтобы понравиться ему еще больше.

Они оба преуспели. Гитлер даже несколько изменил своим прежним неприхотливым вкусам и стал поговаривать: «Мне нравятся молодые, смазливые и невинные!» Раньше последнее качество его не особо волновало.

Постепенно их отношения развивались. Ухаживания продолжались, но со временем Адольф стал предъявлять и требования: он запретил Еве заниматься любимым спортом, душиться любимыми духами «Шанель № 5» и предаваться любимому летнему отдыху – загорать. Будущий рейхсканцлер предпочитал естественный запах женского тела и белоснежную кожу (загар в аристократических кругах, к которым, кстати, Гитлер никогда не принадлежал, всегда считался неприличным). Чем ему не угодил спорт, один Бог ведает, – наверно, счел его развлечением для «народа».

Свою целомудренную связь с Евой Гитлер все же старался не афишировать. Все походы в общественные места происходили «конспиративно», а на любимые Гитлером пикники Ева вообще ехала в другой машине. То ли он поддерживал этим свой образ «защитника традиционной морали», то ли не хотел, чтобы слухи дошли до Гели, то ли ему просто нравилось изображать таинственность.

Время шло, а отношения набирающего силы главаря фашистов и его красавицы-подруги оставались только лишь дружескими. Вот тут и произошла трагедия – Гели Раубаль нашли мертвой… Адольф Гитлер, как мы уже говорили, впал в глубокую депрессию.

Естественно, Ева Браун знала о существовании Гели и о ее месте в жизни фюрера. Может быть, и не с первых дней знакомства, но уж за два с лишним года она точно узнала о ней. Однако наличие соперницы девушку не смущало, она была абсолютно уверена в своих чарах и своих силах. Подругам она говорила, что Адольф ее любит и обязательно на ней женится. Как большинство молодых красивых девушек, она была более чем самоуверенна, и только после смерти Гели Ева вдруг осознала, насколько сильно Гитлер любил свою любовницу.

Выждав довольно длительное время, ровно столько, сколько подсказало ей чувство такта, Ева Браун стала ненавязчиво подражать умершей племяннице фюрера: она одевалась так же, носила такую же прическу, старалась ходить, как Гели, и даже говорить, как она.

Старания Евы не прошли напрасно – Гитлер приказал Мартину Борману проверить родню Евы на чистоту арийской крови. А это означало, что у него появились серьезные намерения… И в начале 1932 года Ева стала любовницей Адольфа.

Изменения в отношениях никак не сказались на имперских планах Гитлера, он продолжал сохранять свой политический образ (по-прежнему держал Еву почти на конспиративном положении) и продолжал разъезжать по стране с нацистскими призывами. Раньше Ева сидела дома и ждала его, теперь она, осчастливленная, сидела в его квартире… и ждала его.

Родители были совсем не в восторге от происходящего. Ни отец с матерью, ни старшая сестра не симпатизировали нацистам, и тот факт, что их Ева стала любовницей фюрера, не вызывал у них восхищения. Однажды папа с мамой поехали прогуляться к австрийской границе и были весьма удивлены, увидев там Еву. «Папа, мама, какой сюрприз! Я тут от нашего фотоателье на съемках фюрера. Позвольте представить его вам», – радостно защебетала дочь и подвела к родителям своего возлюбленного.

Гитлер похвалил погоду, сказал, что у четы Браун замечательная дочь, поцеловал матери руку – в общем, произвел приятное впечатление. Он умел производить приятное впечатление и, когда хотел, выглядел настоящим светским львом.

По прошествии некоторого времени, когда Фриц Браун узнал о подлинном положении дочери при вожде нацистов, все очарование, навеянное знакомством, рассеялось. Возмущенный отец написал Гитлеру письмо: «Глубокоуважаемый господин рейхсканцлер! Я придерживаюсь, наверно, уже несколько старомодного морального принципа: дети должны уходить из-под опеки родителей только после вступления в брак. Я был бы Вам в высшей степени признателен, если бы Вы не поощряли склонность моей, пусть даже совершеннолетней, дочери к самостоятельной жизни, а побудили бы ее вернуться в лоно семьи». Но возмущение возмущением, а инстинкт самосохранения еще никто не отменял – папаша Браун не отправил свое письмо лично фюреру, он попросил Хоффмана передать письмо Гитлеру. Хоффману тоже не хотелось неприятностей, и он вручил послание Еве. Что сделала с папиным письмом Ева? Правильно, порвала его на кусочки.

Любящая мать также не осталась в стороне. И решила еще раз заняться воспитанием дочери – уже выросшей и ушедшей из дома в любовницы к рейхсканцлеру страны. Не иначе как желая поддержать дочурку, она заявила: «Он тебе в отцы годится – на кого ты тратишь свою молодость? Он обращается с тобой, как с шлюхой, да?..»

Кроме проблем с родителями у Евы с самых первых дней совместной жизни с Гитлером возникло множество других трудностей: во-первых, его постоянная занятость политикой; во-вторых, «нестандартные» сексуальные наклонности Гитлера; в-третьих, его нежелание афишировать их отношения; в-четвертых, ее бесконечные сомнения и ревность к дамам из высшего света, на фоне которых она выглядела несколько бледно.

Она начала серьезно ревновать Гитлера к неким возможным любовницам, которые, по ее мнению, скорее всего где-то существовали. И вот однажды, распалив себя должным образом, она написала прощальное письмо и, взяв у отца пистолет, выстрелила себе в шею. Самоубийства не случилось, Еве повезло. Заливаясь кровью, она так испугалась, что позвонила шурину Хоффмана, врачу Плате, который тут же примчался и, оказав первую помощь, доставил ее в больницу.

Когда Гитлеру передали прощальное письмо Евы, он ошалел – сначала Гели, теперь Ева! – и кинулся в больницу с огромным букетом цветов. Однако хитроумный вождь нации не сразу бросился к бедняжке, стрелявшейся из-за него, – сначала он подробнейшим образом расспросил врачей о том, как все было. И лишь после того, как врачи заверили его, что действительно спасли Еву в последние минуты, он направился к ней.

А потом восторженно поделился с Хоффманом: «Ева сделала это из любви!»

Адольф Гитлер, знавший толк не только в искусстве, но и в черной магии, был твердо убежден в действенности кровавых обрядов (и не раз их использовал при ведении войны). Он был также уверен, что пролитая кровь Евы еще сильнее скрепит их чувства. Его не пугала жуткая закономерность женских смертей возле него, наоборот, – он был в восторге. Поступок Евы окончательно убедил его, что она как раз та женщина, которая нужна вождю арийского германского народа – ради него она добровольно пошла на смерть. И не иначе как древние боги сохранили ее для великого фюрера…

При этом он не считал нужным себя ограничивать и продолжал «черпать энергию» из пустоголовых поклонниц. Ева измены Гитлера переносила с трудом, но благоразумно молчала. Она понимала, что ради дела партии он может жениться на другой женщине – более соответствующей насущным партийным интересам. Спокойнее ей от этого не становилось, несчастная Ева жила в постоянном страхе потерять своего любимого.

Особенно нервными выдались три месяца в начале 1935 года. Сохранился ее дневник той поры – двадцать две страницы страданий влюбленной женщины. «Телеграмма и множество цветов от него. Моя комната похожа на цветочную лавку и пахнет так, будто ее освятили. Главное – не терять надежды, а уж терпению я научусь». «Похоже, с Берлином все получается. Но пока не окажусь в рейхсканцелярии, я в это не поверю!» «Погода такая чудесная, а я, любовница самого великого человека Германии и на земле, сижу и могу только смотреть на солнце через окно». «Вчера он приехал неожиданно, и был совершенно восхитительный вечер. Он хочет подарить мне домик. Боюсь загадывать. Господи, сделай так!» «Он обещал прийти к Хоффману на ужин. Я сидела, как на раскаленных угольях. Узнав, что он вдруг решил уехать, бросилась на вокзал и увидела только хвостовые огни. Я в отчаянии. Лучше бы я его никогда не знала. Уж в аду точно лучше, чем здесь!» «Как деликатно сообщила госпожа Хоффман, он нашел мне замену. Ее зовут Валькирия, и выглядит она весьма аппетитно. Подожду до четвертой годовщины нашего знакомства и попрошу объяснений. Лучше страшный конец, чем эта неопределенность. Если до полуночи не получу ответа, приму двадцать пять таблеток и тихо усну навсегда»…

В тот день сестра Ильзе пришла в гости к Еве и обнаружила ее в глубоком бреду. Она оказала Еве первую помощь и вызвала врача. А пока ждала его прихода, увидела дневник Евы, который лежал открытым на видном месте, и, естественно, прочитала последнюю страницу. Ильзе пролистала дневник и вырвала из него все двадцать две страницы «страданий» своей младшей сестры. Она надеялась скрыть ее вторую попытку самоубийства, но Гитлеру, конечно же, обо всем доложили.

Как он отреагировал на бескровную попытку самоубийства – неизвестно, но самолюбие его было явно удовлетворено. И он наконец оказал Еве более серьезные знаки внимания: Адольф купил своей любимой дом в самом престижном квартале Мюнхена, подарил не одну собаку, как она мечтала, а сразу двух черных шотландских терьеров Штази и Негуса и стал ежедневно звонить ей, а при случае и писать записочки. По его приказу новый дом был так перестроен, что комнаты любовников соединялись роскошной ванной.

К этому времени он и сам понял, что очень дорожит Евой – она привнесла в его жизнь то, чего ему прежде не хватало: спокойствие, умиротворенность, нежность, тепло и, наконец, энергию юной, цветущей, влюбленной женщины. Ева идеально подходила Гитлеру и по внутренним своим качествам, и по внешним – она воплощала собой идеал истинно арийской женщины.

Но даже прочувствовав свою любовь и привязанность к Еве, Гитлер по-прежнему держал ее в стороне от своей «общественной» жизни. Он особо настаивал, чтобы его Патшерль (это немецкое нежное обращение означает что-то вроде нашего «пусик» или «киска») не участвовала в политических делах. Ее имя было запрещено упоминать в официальной прессе национал-социалистической Германии. (А другой прессы тогда в Германии уже не существовало.) Когда фотография Евы неожиданно появилась в чешском журнале, да еще с подписью «Гитлеровская маркиза Помпадур», Адольф весьма серьезно отчитал Хоффмана. Главным тезисом устроенного разноса было: «Что бы ни происходило в моем доме, это не должно стать достоянием гласности!»

Истинная жизнь и сущность первого фашиста Германии должна быть сокрыта от любых посторонних глаз. К тому времени Гитлер уже пришел к власти, и народ должен видеть в своем вожде кристально чистого человека, который выше всех слабостей, недостатков и вообще идеален. Народ также должен быть уверен, что этот идеальный человек только и делает, что печется о благе народном и ни о чем другом не помышляет. Говорят, Гитлер настолько вымуштровал Еву, что она даже наедине называла его «мой фюрер».

Конечно, Ева не сидела взаперти – она бывала и на выставках, и в театре, и в кино, ходила на прогулки, принимала у себя друзей. А однажды Гитлер сжалился над ней (или ему надоело слушать ее упрашивания) и взял ее с собой на прием у герцогини Виндзорской, приехавшей с мужем в Бергхоф. Потом он и сам был не рад, что «сжалился»: Ева, не умолкая, говорила о бывшем короле Англии Эдуарде, который ради любимой женщины отрекся от короны. Ева всячески давала ему понять, что у них с бывшей миссис Симпсон (а ныне герцогиней Виндзорской) очень много общего и Гитлер мог бы уже перестать зацикливаться на своем партийном авторитете и тоже совершить поступок ради любимой женщины, то бишь ради нее, Евы. Гитлер слушал, но никаких намеков понимать не желал…

Но это был пока единственный прием, на котором ей довелось побывать. Например, на официальные приемы у Муссолини ее не приглашали, хотя сам дуче был бы наверняка не против. Еве дозволялось присутствовать только на митингах, демонстрациях и, конечно же, на «триумфальном шествии» нежно любимого фюрера.

Когда к ним в дом приходили важные гости, Гитлер отсылал свою ненаглядную на «женскую половину». И Ева сидела у себя и слушала веселые голоса, смех и музыку. Или же Адольф целыми ночами вел серьезные разговоры с другими важными гостями. А она все сидела в своей комнате…

Свое нежелание вводить Еву в политические круги Гитлер искупал подарками. Постепенно у нее собралось несколько шкафов платьев, дорогих шуб и прочих дамских туалетов. Осуждавший мотовство в других, фюрер ни в чем не отказывал Еве (когда дело касалось вещей). Еще в 1933 году он преподнес ей роскошный турмалиновый гарнитур. Ева необычайно дорожила этим первым дорогим подарком и частенько одевала его на выход. Дарил ей Адольф и просто деньги, как говорится, «на шпильки».

Заботился он и о безопасности Евы. Охранник из войск СС с двумя волкодавами сопровождал ее всегда и везде.

С другой стороны, Гитлер как истинный представитель немецкого народа назначил свою любимую управляющей в доме – да-да, не милой хозяйкой уютного дома, а именно управляющей. Он следовал закону об обязательной трудовой повинности. Под ее началом теперь официально находились эсэсовец Кенненбергер, выполняющий в доме роль мажордома, его сварливая жена, не желавшая подчиняться Еве, слуга Ханс и служанка Лизи. Лишенная возможности заниматься любимым спортом и прочими молодежными развлечениями, Ева не увлеклась, например, чтением или музицированием, а все свое свободное время, которого у нее было хоть отбавляй, посвятила совершенно бессмысленному занятию: Ева составляла подробнейший каталог своего гардероба. Неглупая красивая женщина в самом расцвете сил часами описывала каждую свою вещь, зарисовывала ее, отмечала, когда, где, за какую цену эта вещь была куплена, и перечисляла, с чем и как эту вещь следует носить. Замечательное времяпрепровождение для сорвиголовы…

По некоторым свидетельствам, жилище фюрера и Евы было обставлено достаточно скромно, поскольку рейхсканцлер «ценил простоту в домашней обстановке»… Вообще-то дом только внешне выглядел обычным, внутри он таким отнюдь не являлся. Скажем, та самая роскошная ванна, которая соединяла (или разъединяла) комнаты хозяев, была отделана каррарским мрамором и краны в ней были не простые, а позолоченные. Да и весь дом был полон музейных редкостей. Но личные комнаты были действительно обставлены более просто и удобно для жизни.

В комнате Евы стоял большой полукруглый диван с уютными подушками, над диваном висела довольно странная картина – обнаженная женщина стояла на коленях, откинув голову назад. По всей видимости, это была сама Ева. В той же комнате, но на противоположной стене, висел и портрет фюрера. Именно с этого портрета сделали открытку, которая расходилась миллионными тиражами. Комнату Евы с комнатой фюрера связывала не только ванная, но и телефон. Они всегда могли позвонить друг другу…

Святая святых дома – спальня Гитлера – тоже была обставлена по принципу «простоты»: только кровать, столик, шкаф и книги. Из спальни был выход на большой балкон, на котором дозволялось бывать только самому Адольфу и Еве. По словам самого Гитлера, на этом балконе он частенько любовался звездами до глубокой ночи…

Адольф давно уже искренне считал, что знает все и вся лучше других, а потому, не смущаясь, давал советы по любому поводу. Он учил и Еву – чему только мог. Главарь нацистов давал ей всевозможные советы по уходу за кожей, чтобы «его Патшерль» всегда была белоснежно-молочной. А Ева всегда показательно следовала его советам. Она вообще была послушной девочкой.

Отслеживал Гитлер и всяческие правила этикета. В его доме все должно было быть исключительно, как в лучших домах самых утонченных аристократов. В частности, Адольф следил за правильной сервировкой стола, и избави боже, если вдруг что-то ставилось не должным образом. Еве он поручил аранжировку цветов.

За обедом Гитлер и Ева пили минеральную воду или яблочный сок – напитки, которые Гитлер считал очень полезными для организма. За едой разговоры велись только на отвлеченные темы, о делах и о политике говорить было не принято. На обед отводился целый час, затем Гитлер с Евой, как правило, отправлялись на прогулку. Летом они любили ездить на автомобиле по загородным дорогам. Когда Еве становилось жарко или просто надоедало сидеть в машине, она отправлялась искупаться. Тогда эсэсовские машины наглухо перегораживали все близлежащие дороги, а сами эсэсовцы «очищали» место купания. И Ева, раздеваясь догола, шла купаться. Гитлер располагался на травке со свежими газетами или документами и донесениями. Некогда желавший утопиться в водах Дуная, Адольф боялся воды. К тому же он очень заботился о своем здоровье и не хотел рисковать своей драгоценной жизнью – у него и так было слабое горло и постоянный грудной кашель.

Зимой прогулки были нечастыми, Гитлер с Евой предпочитали посидеть у камина. Обычно Гитлер вещал о своих планах мирового господства – он очень любил поговорить о себе, о своих гениальных задумках, о своих потрясающих свершениях.

Что же касается интимных отношений Гитлера и Евы, то о них известно лишь со слов обслуживающего персонала, который всегда отличается невероятной приметливостью. Личные помощники Гитлера, офицеры СС Отто Гюнше и Хайнц Линге, арестованные советскими солдатами в мае 1945 года, десять лет провели в наших тюрьмах и не раз допрашивались по личному приказу Сталина, который очень хотел знать мельчайшие детали жизни Адольфа Гитлера.

Гюнше был личным адъютантом Гитлера, Линге – его камердинером. А потому видели и знали они достаточно. Эти два бравых офицера-эсэсовца поведали следующее.

Вечером, в ожидании призыва от любимого, Ева выпивала полбутылки шампанского (единственно для большего куража), а когда за ней наконец присылали, торопливо шла к нему…

«Когда Гитлер слышит голос своей возлюбленной, он радостно спешит ей навстречу. Гитлер ведет ее в свой кабинет, где наготове стоят горячий шоколад и чай, коньяк, шоколадные конфеты, фрукты и охлажденное шампанское. Часами оба они находятся в комнате. Однако до любовных утех дело так и не доходит: Гитлер по обыкновению читает вечернюю газету, а Ева лакомится шоколадными конфетами». Однажды в спальне Гитлера произошло нечто и вовсе странное. Любимец фашистской партии и германского народа сидел в кресле и читал книгу, а все это время обнаженная спортивная Ева… выполняла возле него акробатические упражнения.

О том, что Гитлер к этому времени был уже почти импотентом, ясно из письма Евы Браун подруге: «Я не получаю от Адольфа как от мужчины ничего».

Говорят, что измученная и подавленная такой жизнью Ева решилась изменить Гитлеру с художником Рудольфом Кеплером. Кеплер – в отличие от Гитлера, весьма состоявшийся художник, – по слухам, не только стал любовником Евы (и как это он только осмелился?), но и принялся рисовать ее обнаженной (абсолютный самоубийца). Рудольф якобы принимал всевозможные меры предосторожности, чтобы его «работы» не попали кому-нибудь на глаза, и в результате собственноручно уничтожил все «опасные картины». Но, видимо, было уже поздно. Легенда гласит, что вскоре художника Кеплера нашли в собственной постели застреленным из пистолета.

На наш взгляд, эта легенда – сплошное «народное творчество». Вообразите Еву Браун, крадущуюся в сопровождении дюжего эсэсовца с двумя волкодавами на любовное свидание с неким Рудольфом… И вряд ли Адольф простил бы своей подруге подобное предательство. А ведь они потом еще долго были вместе. До самой смерти.

Нет, Ева Браун находила себе другие развлечения. Помимо составления каталога, о котором мы уже писали, она увлекалась фотографией – работа у Генриха Хоффмана явно не прошла даром. Адольф подарил ей самую современную аппаратуру, и Ева стала своего рода «фотописцем» жизни «самого великого человека Германии и всей земли», а также и «бытофотографом» окружающей «домашней» жизни. Со временем она освоила портативную кинокамеру и снимала очень неплохие любительские фильмы, которые затем показывала своему фюреру. Ее фотографии очень нравились Гитлеру, некоторые он даже советовал Хоффману «приобрести у фройляйн Браун за соответствующий гонорар для дела пропаганды». И, как бы между прочим, говорил: «Да такая работа стоит тысяч двадцать!» Хоффман, понятно, покупал фотографии и печатал с них открытки.

Кстати, Гитлер и сам был фотографом. Хоть и несколько своеобразным. Он часто фотографировал Еву обнаженной, но только со спины, чтобы ее не узнали, если снимки попадут в чужие руки.

Как всякая женщина, Ева хотела иметь детей, но Адольф был категорически против: «Никаких детей и никаких тайных или незаконных родов!» – твердо заявил он. Быть может, он не любил детей вообще; быть может, опасался сильной привязанности, которая отвлечет его от великого дела партии; быть может, дети не вписывались в героический образ вождя нации, который он создал для себя по древним германским сагам… Еве он говорил: «Из меня вышел бы плохой отец семейства. И вообще потомки гениев редко наследуют их выдающиеся качества». Особенно его пугала возможность рождения дочери: «Да вы представьте меня – отцом маленькой девочки!»

Действительно, такое сложно представить!

Гитлер, конечно, держал Еву в стороне от посторонних глаз, однако люди из ближайшего окружения фюрера довольно часто с ней общались. И всегда с подчеркнутым уважением. Точно так же относилась к ним Ева Браун. И она, и соратники Гитлера прекрасно понимали, что не следует раздражать друг друга. Однако с женами соратников теплых отношений не получалось. Эти фрау смотрели на неофициальную пассию фюрера свысока – их утонченные души возмущало, что она переодевалась до семи раз в день и к гостям выходила только с полным набором украшений: ожерелье, брошь, браслет, часы с бриллиантами. И весело злословили у нее за спиной из-за того, что в ее пропуске было написано: «секретарша» и ей даже полагалось ежемесячное жалованье в 450 марок. Если бы они знали, что в 1938 году, замышляя захват Австрии, Адольф Гитлер написал завещание и самым близким человеком назвал в нем именно Еву Браун, они бы наверняка перестали презирать его «неофициальную» любовницу. Между прочим, перед особо рьяными любительницами перемывать Еве косточки Гитлер закрыл двери своего дома.

Чтобы как-то компенсировать ограничение общения и неуважительное отношение к себе, Ева шила платья у самой дорогой портнихи Берлина, белье заказывала в Париже, туфли во Флоренции, а драгоценности покупала самые роскошные. У нее уже был свой «Мерседес», но на день рождения (ей тогда исполнилось двадцать семь лет) Гитлер подарил ей один из первых «Фольксвагенов».

И надо сказать, противостояние с другими партийными фрау пошло Еве только на пользу – она стала настоящей дамой, элегантной, с изысканными манерами, так что многие считали, что фройляйн Браун «затмевает всех женщин в окружении Гитлера». Правда, окружение, где она могла кого-то затмевать, было не очень велико… Ей, наверно, хотелось большего признания. Когда Йозеф Геббельс, идеолог фашизма, в очередной речи заявил: «Фюрер всецело занят судьбой нации, и у него нет личной жизни», она обиженно фыркнула: «Я, оказывается, не личная жизнь!»

В начале 1939 года Ева переехала в квартиру в Новой рейхсканцелярии. Она уже стала вести себя с Адольфом более солидно, заботилась о его внешнем виде, при случае советовала переменить галстук или шляпу, требовала от камердинера (офицера СС Хайнца Линге) ежедневно наглаживать фюреру брюки…

Осенью того же года, когда германские войска вступили в Польшу, Гитлер заявил: «До победы я буду носить только военную форму, а в случае поражения уйду из жизни!»

При слове «поражение» бедную Еву чуть не хватил удар. А ведь она так жизнерадостно уверяла своих сестер, что «все закончится подписанием мирного соглашения и веселыми песнями»! «Если с ним что-нибудь случится, – в тревоге воскликнула Ева, – я тоже умру!»

В одном из писем она писала Адольфу: «Ты знаешь, я тебе говорила, что если с тобой что-то случится, я умру. С нашей первой встречи я поклялась себе повсюду следовать за тобою, также и в смерти. Ты знаешь, что я живу для твоей любви».

Военные действия, о которых столь долго мечтал Гитлер, развивались совсем не так, как он предполагал, сидя у камина. И чем хуже шли дела на фронтах, тем чаще Гитлер являлся к Еве в поисках утешения и отрешения от пугающих мыслей. Тревоги и волнения сблизили их настолько, что Гитлер почти перестал скрывать свои отношения с Евой.

Но тут события на фронтах заставили фюрера перебраться в его штаб-квартиру «Волчье логово». А в июле 1944 года на него было совершено покушение. Гитлеру повезло, он уцелел. А Ева, узнав о покушении на любимого, была на грани нервного срыва. Она взяла себя в руки, только когда он позвонил и сказал, что с ним все в порядке. Выслушав Адольфа, она истерично закричала в трубку: «Бог спас тебя!»

А через несколько дней они увиделись. И она вновь оказалась на грани нервного срыва – ее любимый Адольф был почти неузнаваем: волосы поседели, руки дрожали, он хуже видел и еще хуже слышал, непрекращающиеся головные боли отнимали последние силы. Верная Ева сделала все, чтобы поддержать его. Но тучи над головой фашистского главаря все сгущались, советские войска упрямо шли к Берлину, и атмосфера в рейхсканцелярии становилась все тяжелее.

Гитлер приказал срочно строить бомбоубежище. Осенью 1944 года Ева села писать завещание. На восьми страницах она скрупулезно перечислила все свое движимое и недвижимое имущество – дом, машины, драгоценности, шубы, картины великих художников… – и разделила все между родственниками и подругами.

В феврале Ева и Адольф переехали в полуразрушенный Берлин, в бункер рейхсканцелярии. Ильзе, любимая старшая сестра, отправилась вместе с ними. Однажды утром она пришла к Еве и рассказала ей свой сон: будто Ева стоит, охваченная пламенем, а вокруг нее – полчища крыс. Напуганные сестры долго молчали, размышляя о пугающем неведомом будущем…

А потом пришла весна 1945 года. Советские войска были на самых подступах к Берлину. Перепуганные до смерти офицеры гитлеровского генштаба бежали, прихватив, кто сколько смог. Преданные Гитлеру войска героически сражались за великую Германию и великого фюрера. А фюрер, сидя на шестнадцатиметровой глубине под землей, все никак не мог решиться покончить с собой. Он несколько раз торжественно прощался со всеми приближенными, запирался в своей комнате… и выходил обратно, так и не сумев выстрелить в себя. Он уже понял, что все его имперские планы рухнули – мир не позволил себя захватить и покорить. И не помогли никакие оккультные действа – в этой схватке добра со злом опять победило добро.

Однако Адольф не оставлял мысли совершить акт добровольного ухода из жизни – это так соответствовало его понятиям о «чести». И правда, зачем отвечать за содеянное? Он принес столько горя, столько страданий, столько ужаса людям… Какая уж тут честь.

Ева Браун полностью разделяла точку зрения Адольфа Гитлера. Она сказала, что если надо умереть, то она будет вместе с ним.

20 апреля 1945 года Гитлеру исполнилось пятьдесят шесть лет. Невеселое было празднование… А через два дня он сказал тем, кто еще оставался с ним: «Война проиграна… Я убью себя».

Еще через шесть дней сбылась мечта Евы Браун. 29 апреля в три часа тридцать минут ночи она стала фрау Гитлер.

В тот день по приказу Геббельса в бункер рейхсканцелярии доставили чиновника, который заведовал актами гражданского состояния. И он удостоверил своей подписью, что Ева Браун, спутница Адольфа Гитлера с 1933 года, имеет «арийское происхождение и не страдает никакими наследственными заболеваниями». Ева и Адольф наконец поженились – их отношения были официально узаконены. На брачном документе жена Гитлера в первый и последний раз в жизни поставила свою подпись: «Ева Гитлер, урожденная Браун».

Свадьбу провели как полагается, с соблюдением специально разработанного нацистского ритуала. Подписи новобрачных засвидетельствовали Геббельс и Борман, ближайшие соратники Гитлера. Когда кто-то из них по привычке обратился к Еве, назвав ее «фройляйн», она улыбнулась в ответ: «Зовите меня теперь просто фрау Гитлер!» Несмотря на весь ужас происходящего, Ева была по-настоящему счастлива.

В кабинете фюрера восемь гостей поздравили «молодых». Совершенно разбитый, едва живой, новобрачный еле держался на ногах, левая его рука подергивалась, а молодая жена светилась счастьем – стройная, с белоснежной кожей, в черном обтягивающем платье, любимом платье фюрера…

Адольф Гитлер по достоинству оценил мужество Евы Браун, в самые страшные минуты жизни пожелавшей стать его женой. И в тот же день он продиктовал свое «Политическое завещание»: «Немецкий народ оказался недостойным возглавляемого мною движения. Может быть, лет через сто новый гений воспримет мои идеи и национал-социализм возродится из пепла. А сейчас, когда мое земное бытие подходит к концу, я решил взять в жены девушку, которая доказала мне свою многолетнюю верную дружбу и прибыла в осажденный город, чтобы разделить мою судьбу. Мы оба предпочитаем смерть позору бегства или капитуляции. По своему желанию и будучи моей супругой, она принимает смерть». Последняя фраза завещания фюрера звучит так: «Завещаем немедленно предать наши тела огню в том месте, где на протяжении двенадцати лет служения моему народу я выполнял большую часть моих повседневных обязанностей».

Все это странное празднество, свадьба перед самой смертью, похоже, должно было создать особое, подходящее настроение для следующей не менее значимой и торжественной церемонии – «героического» ухода из жизни. Последний вагнеровский аккорд: умереть, но не сдаться врагу. И забрать с собой любимую женщину. А венчать все должен был погребальный костер. Чем не древнегерманская сага?

Вообще-то, очистительный огонь был им нужен не только для величественности. К этому времени они уже знали о страшной смерти Муссолини и его любовницы Клары Петаччи. Как вы помните, итальянские партизаны привезли трупы дуче и Клары в Милан и повесили там на площади на крюках. Ни Адольфу Гитлеру, ни Еве Гитлер такого, конечно же, не хотелось…

Ева пробыла замужем сорок часов.

Перед смертью она раздала свои вещи прислуге и секретаршам (даже в такую минуту она не забыла о бережно собираемом гардеробе).

Потом Ева вошла в кабинет мужа и закрыла за собой дверь. Он ждал ее. В бункере раздался выстрел. Охрана вбежала в кабинет. Мертвый фюрер сидел за столом, он выстрелил себе в рот. Рядом на софе лежала мертвая Ева Гитлер. Возле нее был брошен ее собственный личный пистолет. Она не смогла застрелиться и проглотила ампулу с цианистым калием. Ей было тридцати три года.

Трупы молодоженов вынесли во двор, положили в бетономешалку, облили бензином и подожгли.

Все это действительно похоже на какую-то легенду о несчастных влюбленных. Он выстрелил в себя… Она выпила яд… Ева (ее имя переводится как «жизнь») приняла смерть на могиле вождя… Он забрал ее на тот свет, как некогда в древности великие воители забирали свое оружие, коней, пленников и своих женщин. Все так символично, так мифологично. И страшно.

На этом, собственно, можно было бы и закончить. Однако предложим напоследок вашему вниманию очередную почти голливудскую версию случившегося. Гитлер, кстати, был большим любителем приключенческих историй…

«Известный независимый американский исследователь Третьего рейха И. Мельхиор, служивший во время Второй мировой войны в специальном подразделении стратегической службы и во фронтовой контрразведке, после окончания военных действий долгое время занимался розысками гитлеровских военных преступников в Европе. По его мнению, Гитлер не мог допустить гибели Евы, поэтому в последний месяц существования рейха начался срочный поиск двойника Браун.

Сам фюрер имел нескольких двойников, из которых самым удачным, практически полностью имитировавшим его внешность, являлся Густав Велер.

И вот, в одном из многочисленных берлинских лазаретов сумели отыскать женщину, удивительно похожую на Еву Браун. В это время в бункере вместо фюрера уже находился Густав Велер. Трудно сказать, с кем провели свадебную церемонию: с Гитлером или Велером. Спустя несколько часов «супруги Гитлер» скрылись за массивными стальными дверями кабинета фюрера. А затем из спальни, примыкавшей к кабинету, вынесли находившуюся без сознания женщину в одном нижнем белье. Ее переодели в платье Евы, и эсэсовец раздавил во рту жертвы ампулу с ядом. Через минуту безжалостно застрелили Велера, одетого в форму Гитлера, и оставили трупы в кабинете.

Борман лично передал подлинную Еву под опеку оберштурмфюрера СС Виллибальда Охана, который вывел ее к подземному гаражу на улице Геринга. Там ждал закрытый “Мерседес”…» Вот такая история. Хотите – верьте, хотите – нет.

Последнее танго. Хуан и Эвита Перон

Судьба Эвиты Перон может показаться специально придуманной, но стоит только попытаться вообразить все происходившее с ней – понимаешь, что такое нарочно не придумаешь. И дело не в истории очередной Золушки – это-то бывает не так уж и редко, к тому же Эвита не очень походила на милое сказочное создание. Для «взлета» она использовала старый как мир способ – древнейшее женское ремесло, короче, к вершинам власти она добралась, перебираясь из одной постели в другую. В этом тоже нет ничего необычного. Но вот то, что ей удалось сделать, придя к власти – действительно необычно. А то, что случилось с Эвитой Перон после смерти – и вовсе невероятно. Звучит шокирующе, но даже смерть не смогла покончить с этой женщиной…

А «сообщником» смерти стал не кто иной, как муж Эвиты – президент Аргентины Хуан Перон.

Хуан Доминго Перон родился в Лобосе 8 октября 1895 года в небогатой иммигрантской семье. Окончив учебу, он поступил в национальную военную академию и благодаря усердию и способностям быстро продвинулся по службе до должности преподавателя военной истории. Затем честолюбивого, молодого, обаятельного и статного офицера назначили на пост военного атташе в Чили и Италии. Военная разведка, секретные миссии… Встречи с лидерами фашистской Италии и нацистской Германии… В результате Перон по самую макушку проникся идеями фашизма и нацизма. Когда же в Европе началась война, он стал одним из руководителей так называемой Группы объединенных офицеров (они называли себя весьма оригинально – «Молодые орлы»), которые выступали под лозунгом «За великую Аргентину», провозглашали свою страну самой великой на южноамериканском континенте, от души приветствовали нацистов и буквально боготворили Муссолини. Правящий президент Рамон Кастильо им, естественно, не нравился – он был антифашистом. Офицеры составили заговор…

В июне 1943 года заговорщики (при самом горячем участии ярого фашиста Перона) совершили государственный переворот. К власти пришел генерал Педро Рамирес, который сразу же круто взялся за правление: разогнал парламент, запретил многие политические партии, ввел жесткую цензуру, вычистил из армии оппозиционно настроенных офицеров. Перон стал своего рода «серым кардиналом» при новом правительстве и занял очень важные посты министра труда (1943–1944), военного министра и вице-президента (1944–1946). Будучи министром труда, Хуан постарался использовать все свои способности и обаяние, чтобы привлечь на свою сторону лидеров рабочих профсоюзов – и это ему удалось. Два года тесного общения с рабочими не прошли даром, Перон хорошо понял, что им требуется. И повел их к «светлому будущему», пообещав установить в стране социальную справедливость. Он действительно провел много реформ и ввел разные льготы, только все его старания отнюдь не улучшали экономику страны. Но об этом ни он, ни рабочие не думали, а предприниматели, которые видели, к чему ведет подобная «политика», не решались выступить против военной диктатуры открыто. Много позже специалисты, изучавшие экономику Аргентины, писали по поводу «деятельности» Перона: «Все это было своеобразной формой благотворительности Перона. Он заставил рабочий класс почувствовать собственное достоинство и свое значение в национальной жизни Аргентины. Задача состояла не в том, чтобы дать власть рабочему классу, а чтобы подкупить его и дать власть Перону».

К концу 1945 года рабочее движение приобрело широкий размах, а Перон получил полную поддержку рабочего класса. Бывший преподаватель военной истории хорошо разбирался в ситуации.

К этому времени в Европе война закончилась, фашистские диктаторские режимы приказали долго жить, и в Аргентине стали раздаваться голоса в защиту демократии. Эти тихие голоса постепенно крепли, а затем в стране начались демонстрации. Население (любимые Пероном рабочие) требовало соблюдения прав человека. Смута проникла даже в ряды военных, и тогда Хуан понял, что его время пришло. В те годы «важнейшим из искусств» было радио, вот им-то Перон и воспользовался – на всю страну прозвучал его призыв к «решительным действиям». И рабочие откликнулись. А Хуана Перона арестовали за призыв к общественным беспорядкам.

И вот тут на сцену Истории вышла она – Эвита Дуарте, любовница полковника Перона. Говорят, во время ареста Хуан не оказал ни малейшего сопротивления, но зато Эвита устроила солдатам незабываемую сцену: она дралась и отвратительно ругалась. Когда же Перона увезли, рассвирепевшая женщина кинулась на радио (где, между прочим, работала) и взбудоражила всю страну, а особенно те самые профсоюзы, с которыми так дружил Хуан. Аргентинский народ и на этот раз не подкачал – на улицы вышла ревущая от возмущения толпа. Два дня в Буэнос-Айресе творилось что-то невероятное, и в конце концов Перона отпустили.

А на выборах 24 февраля 1946 года его избрали президентом Аргентины. Теперь пришла его очередь круто браться за правление. Новоявленный президент кардинально изменил традиционную экономическую и социальную политику Аргентины. Этот любимец рабочих, мастер обещаний, которые никогда не выполнялись, ввел такое количество льгот и натворил столько, что довольно быстро привел Аргентину к экономическому краху. Девять лет у власти сделали президента Перона и его жену сказочно богатыми, а страну почти нищей. Чтобы добиться таких «блестящих» результатов, господин президент и госпожа президентша обратились к опыту своих фашистских кумиров: свобода слова в стране была ограничена, образовательная система да и вся прочая жизнь подчинены «интересам и задачам Перонистской партии». Эта партия была создана в 1947 году, и люди были вынуждены в нее вступать (все это до боли напоминает происходившее в Советском Союзе). Иными словами, Хуан Перон стал диктатором.

А вот теперь поговорим о госпоже президентше.

Мария Эвита Ибаргурен была много моложе своего мужа – она родилась 7 мая 1919 года в местечке Лос-Тольдос провинции Буэнос-Айрес. (В некоторых источниках говорится, что на самом деле она родилась в 1917 году – тогда разница с будущим мужем у нее получается двадцать два года, совсем как у Гитлера с Евой Браун.) Как и огромное множество детей в Аргентине, Эвита была незаконнорожденной – ее отец, Хуан Дуарте, владелец небольшой скотоводческой фермы, прижил пятерых детей со своей служанкой Хуаной Ибаргурен. Эвита была младшим ребенком в этом странном «семействе».

Ферма Хуана почти не приносила дохода, Хуан Дуарте предпочитал не работать, а пить, а потому законная жена давным-давно бросила его, хотя официально и не развелась – католическая церковь такое не приветствует. Оставшись без жены, дон Хуан и сошелся со своей служанкой. Когда же он допился до смерти, официальная вдова Дуарте тут же объявилась и служанку уволила. Хуана с детьми перебралась в небольшой городок, где стала зарабатывать на жизнь шитьем и домашними обедами. Со временем сеньора Дуарте (взявшая себе без всяких на то прав фамилию «мужа») открыла пансион.

Пансион сеньоры Дуарте, еще не старой женщины, пользовался успехом. Поначалу у нее столовалось несколько вполне добропорядочных граждан тихого провинциального городка. Затем число клиентов – в основном холостяков из военных и мелких чиновников – увеличилось. Популярности пансиона способствовали четыре подрастающие дочери сеньоры Хуаны – Элиза, Бланка, Арминда и младшая Эвита. Мать, понятное дело, мечтала о лучшей доле для своих детей и стремилась выгодно выдать дочерей замуж. Похоже, мечты сеньоры Хуаны обладали поистине мистической силой…

Старшая Элиза вышла замуж за офицера местного гарнизона; Бланку посватал довольно состоятельный землевладелец; Арминда, никогда звезд с неба не хватавшая, стала женой лифтера магазина, где работала продавщицей; а Мария Эвита…

Младшая дочка не торопилась замуж – насмотревшись журналов о кино, начитавшись о красивой жизни, она решила стать актрисой, звездой кинематографа. В ней явно возобладала испанская кровь (с материнской стороны), ее не устраивала пресная провинциальная жизнь, Мария Эвита мечтала о другой судьбе.

Все, кто рассказывает об Эвите, непременно передают легенду из ее детства. Насколько легенда соответствует действительности – неизвестно, а звучит она так: «В первый раз Эвита Дуарте удивила близких, когда ей исполнилось всего лишь двенадцать лет. Помогая матери в пансионе, Мария Эвита протирала пол на кухне. На плите кипело оливковое масло, каким-то образом девочка задела кастрюлю и перевернула ее на себя. На ее дикий крик в кухню вбежала мать и в ужасе закрыла глаза руками: обожженные лицо и руки ребенка были кроваво-красного цвета. Врач местной больницы сказал, что на месте ожогов останутся большие и глубокие шрамы и рубцы. Но прошел месяц, хирург снял бинты – и ахнул: под ними сияла гладкая белоснежная кожа. Это было настоящим чудом!» В Аргентине светлая белая кожа считается признаком аристократической породы. После многие отмечали, что прекрасная, ослепительно белая кожа Марии Эвиты была ее главным украшением.

А тогда юная «Белоснежка» постигала школьный курс и начальную школу закончила с большим опозданием. Покончив с образованием, своенравная Мария Эвита объявила, что уезжает в Буэнос-Айрес. Строя планы о покорении кинематографа, она очень рассчитывала на свою внешность – высокая для аргентинки (170 см), с большими карими глазами и светлыми волосами, она нравилась мужчинам. Этим Мария Эвита и воспользовалась. Ехать одной в большой город молоденькой девушке было опасно, и она предложила танцору танго Хозе Армани, как раз направлявшемуся в столицу, взять ее с собой. Конечно, не бесплатно. Надо полагать, она здорово скрасила танцору путешествие… А он доставил ее в столичную гостиницу. Их связь продолжалась недолго, и пятнадцатилетняя провинциалка перешла в любовницы к некоему издателю. А вскоре она отчетливо поняла, что карьеру надо делать в постели не танцоров и издателей, а продюсеров и фотографов. И взялась за дело. Ее профессиональный подход имел успех – многие ее любовники и впрямь помогали ей утолять жажду власти и богатства. Малообразованная провинциалка начала «коллекционировать» полезных любовников. Несомненно, в ней было нечто такое, отчего поклонники всячески старались ей угодить – они заказывали Эвите туалеты у лучших портных, оплачивали уроки по этикету и сценической речи, устраивали приглашения на всевозможные приемы, где она находила следующих «устроителей ее жизни». Так, благодарный за ночи любви владелец театра даже дал ей роль в одном из спектаклей – его не смутило отсутствие актерского образования и актерского таланта. Правда, актрисой она так и не стала. «Блеснув» однажды на сцене, она попробовала «покорить» и остальные театры столицы, однако бесталанной девице отказывали, как правило, после первого же прослушивания. Эва Дуарте, как она теперь себя называла, не любила и не умела серьезно работать над образом – она слишком любила себя и предпочитала демонстрировать не каких-то там персонажей, а собственную личность. Как оказалось, именно это и помогло ей пробиться в жизни.

1943 год был переломным в истории Аргентины. Как вы помните, в июне этого года произошел государственный переворот и была установлена военная диктатура (а полковник Хуан Перон занял свое место во власти). С этого момента и так нескучная жизнь Эвы стала совсем интересной. Ее мытарства по театрам закончились – владелец крупнейшей столичной радиостанции «Бельграно» Хайме Янкелевич предложил Эве вести ежевечернюю передачу на социальные темы «Пять минут для народа». Несмотря на фривольный образ жизни, Эва не забывала, кто она и откуда, помнила она и о том, каково живется большинству людей в стране.

Эва близко к сердцу приняла задачу передачи – прославлять честных тружеников, ругать «жиреющую на народной крови» буржуазию и обличать социальную несправедливость. Неглупой и эмоциональной Эве было что сказать на эти темы, и она не упустила момент – сама вышедшая из народа, она говорила его голосом, его мыслями. Ее «радиовещательные страдания» очень быстро стали самой популярной программой в беднейших кварталах Буэнос-Айреса. Затем ее популярность распространилась и на владельцев радиостанций, и Эвита стала звездой эфира.

Есть еще одна версия взлета Эвиты. «Недоброжелатели» заявляют, что в столицу к младшей сестренке приехала Элиза (та, что была замужем за военным), и вдвоем сестры начали устраивать в своей квартире вечеринки для офицеров из казарм на Кампо де Майо. Именно в этих казармах располагалась штаб-квартира некоего полуофициального объединения военных, которое, собственно, и заправляло всеми политическими переворотами последнего десятилетия. Эта военная организация, по слухам, имела связи с еще существовавшими тогда режимами Муссолини и Гитлера. Одним из лидеров этой таинственной организации был полковник Хуан Доминго Перон. Вот таких славных офицеров привечали у себя сестры Дуарте. Но, конечно, по рассказам «недоброжелателей».

Осенью 1943 года на радиостанции «Бельграно» вышла первая передача из радиосериала «Героини в истории». Сериал представлял собой радиоспектакли о самых различных известных женщинах всего мира – Екатерине II, Александре Федоровне, Анне Австрийской, леди Гамильтон, Саре Бернар, Элеоноре Дузе и т. д. Ведущей актрисой всего сериала выступила Эва Дуарте. Мы уже отмечали, что это был век радио, и каждый день у радиоприемников собирались тысячи людей, чтобы послушать, что происходит в мире, узнать новости из жизни страны и в том числе послушать радиопьесы, которые в те годы были чем-то вроде современных телесериалов. Популярность Эвы после «Героинь в истории» возросла многократно. Эва не просто прижилась на радио, оно стало для нее чем-то вроде оружия для достижения успеха.

Другие работники радиостанции считали, что роль в «Героинях» она получила исключительно благодаря своей весьма тесной дружбе с полковником Франсиско Имбертом – он возглавлял ведомство коммуникаций и в его ведении находилось радио. Вполне возможно, что коллеги Эвы знали, что говорили.

Однако главным в жизни Эвы стал другой полковник: в начале 1944 года она познакомилась с Хуаном Доминго Пероном. Об их первой встрече также существуют две версии. По основной, можно сказать официальной, они познакомились в городе Сан-Хуане, куда после разрушительного землетрясения приехали представители аргентинских властей и, понятное дело, работники радио для освещения происходящего. Полковнику Хуану Перону было сорок девять лет, он слыл большим ценителем молоденьких девушек, а потому, увидев молодую дикторшу, сразу же в нее влюбился. Предание гласит, что, впервые узрев Эву, он шепнул кому-то из приятелей: «Она похожа на Мадонну!»

Эва сама попросила представить ее высокопоставленному офицеру. Глядя на не очень молодого красавца горящими глазами, пожимая прохладной рукой его горячую ладонь, она восторженно (и весьма профессионально) «призналась», что он давно стал ее кумиром. Полковник отреагировал должным образом – тем же вечером они стали любовниками.

По второй версии Эва также сама проявила инициативу (как, впрочем, она делала всегда), но только было это не на развалинах города, а в сумраке театральной ложи. Полковник-эстет любовался балеринами на сцене, когда к нему скользнула молодая женщина и трогательно положила руку на обшлаг мундира. Даже в темноте было видно, что она именно то, что нужно полковнику – он всегда любил женщин с «подростковым» телом и с тщательно продуманной внешностью. А странная особа нежно прошелестела: «Спасибо вам, полковник, за то, что вы есть». Конец второй версии абсолютно, до мельчайших подробностей совпадает с первой версией…

Итак, они стали любовниками. При том, что Перон был женат. Но Эва точно знала, что делает. Стареющий Хуан Доминго сначала просто наслаждался любовью чрезвычайно опытной сеньориты, а потом, сам не заметив как, понял, что уже не может без нее обходиться. История с арестом в октябре 1945 года окончательно прояснила для него, что именно Эва, вступившая в яростную схватку с пришедшими его арестовывать солдатами, та самая женщина, которая единственно ему нужна. (Если помните, Перон тогда призвал рабочих к решительным действиям.)

Церковь публично осудила Хуана за связь с Эвой Дуарте. Но полковник был настолько увлечен новой любовью, что развелся с женой и принялся улаживать с церковниками «дело о новой женитьбе». И ему это удалось. Причем в том же 1945 году. Недолго церковные иерархи отстаивали свои установления – они не только признали его развод, но и благословили на брак с Эвитой. 22 октября 1945 года Эва и Перон поженились. При оформлении брачных документов Эве была заодно выписана и новая метрика. Теперь она официально считалась урожденной Дуарте.

Младшая дочь служанки со скотоводческой фермы, пройдя через руки и постели многих мужчин, стала женой второго человека страны… Неплохая карьера. И к тому же очень быстрая – Эве было всего двадцать четыре года.

Это была очень сложная натура, рядом с состраданием и умением сопереживать «народу» в ней легко уживались коварство, мстительность и злопамятность. Обворожительное и трогательное создание могло в единый миг обернуться злой и жестокой стервой. Она была неимоверно самолюбива и болезненно обидчива; остро ощущая свое, мягко говоря, несовершенство и несоответствие неожиданно выпавшему на ее долю положению в обществе и обладая непомерными амбициями, Эва превратилась в чрезвычайно опасную особу. Прекрасно понимая, что постыдное прошлое может в любую минуту явиться в лице какого-нибудь обиженного любовника, она, по своему обычаю, стала действовать. И действовала крайне решительно. Новая жена Хуана Перона, обладавшего огромной властью в Аргентине, сделала все, чтобы уничтожить даже мельчайшие свидетельства своей незамужней жизни. Началось странное и страшное «поветрие»: при загадочных обстоятельствах пропадали и гибли сначала сами мужчины, некогда «проводившие с ней время» и выполнявшие ее прихоти, затем их челядь, которая могла запомнить кареглазую блондинку – «сладкую» приятельницу хозяина, потом – водители, привозившие и отвозившие очаровательную сеньориту… Вот и приходится, рассказывая об Эвите, пользоваться слухами да домыслами – поведать, как все было на самом деле, уже некому.

Она не просто хотела, она жаждала завоевать мир, отомстить ему за все унижения, что ей довелось пережить, а для этого ей надо было использовать Хуана Доминго Перона. Эва понимала, что стать первой леди Аргентины она может только в том случае, если Перон будет президентом, а значит, его нужно сделать президентом. У Эвы появилась новая цель…

Будучи натурой, как мы уже говорили, страстной, она взялась за новое дело со всем пылом своей молодой и энергичной души. Эва, по должности разбиравшаяся в происходящем в стране (на радио ей приходилось все это комментировать), наилучшим образом уяснила интересы Перона, а главное, его стиль. Она приняла его правила игры. В своей автобиографической книге «Моя судьба» она, обращаясь к Перону, писала: «Если, как Вы говорите, дело народа – Ваше собственное дело, то, какими бы великими ни были жертвы, я никогда Вас не покину, до тех пор, пока не умру». Она была совершенно, абсолютно искренна. Она не собиралась покидать Перона. Она собиралась сделать его президентом Аргентины.

Кстати, возможно, вы обратили внимание, что название книги Эвы Перон «Моя судьба» перекликалось с названием книги Адольфа Гитлера «Моя борьба». Это было вовсе не случайно. Эвита намеренно подчеркивала связь своего «труда» с «трудом» главаря фашистов. Те, кто видел выступления Эвиты, вспоминали, что она даже жесты заимствовала у фюрера.

Этого аргентинского «фюрера в юбке» объединяло с настоящим Гитлером кое-что еще: Эвита потрясающе владела толпой. Она могла управлять огромной массой народа словно малым ребенком. В первый раз она это доказала, когда вызволяла Перона (тогда еще любовника) из-под ареста. Во второй раз, когда выпущенный на свободу Хуан Перон предстал перед опьяненной своим успехом толпой на балконе Президентского дворца. Полковник, знаток красивых жестов, обнажил перед людьми голову и поклялся посвятить им жизнь… За спиной склонившего голову Хуана стояла Эвита. Она уловила паузу и выступила вперед – на «авансцену». И «искренне и доверительно», как она это делала каждый вечер на радио, она поведала собравшимся рабочим – грузчикам, уборщикам, скотоводам, молочникам и прочим участникам затеянных ею беспорядков – о мужчине своей жизни, защитнике угнетенных Хуане Доминго Пероне и о том, что ее любовь к этому человеку можно сравнить лишь с тем, что она чувствует ко всем беднякам страны! Чувствительный аргентинский народ всем сердцем откликнулся на слова Эвиты…

Успех был колоссальный. Политический статус опального полковника взлетел до небес. День 17 октября 1945 года вошел в историю Аргентины как дата возникновения перонистского движения. А расчувствовавшийся Перон пообещал толпам своих новоиспеченных сторонников стать президентом страны и защищать их права.

Одолев сопротивление Церкви и поженившись, супруги Перон все свои немалые силы сосредоточили на подготовке к президентским выборам, назначенным на февраль 1946 года. Эва, естественно, оставила работу на радио и взяла в свои руки штаб ближайших помощников Перона. Она действовала не нахрапом, а очень спокойно и… твердо. Закаленная жизнью, волевая, честолюбивая и немыслимо энергичная Эвита призвала все свои амбиции и неудовлетворенное актерское тщеславие, чтобы сделать своего мужа президентом страны.

Хуан Перон, под тонким и чутким руководством своей жены, как бы по собственной воле вовлекал Эву в политику. Это было очень современно (и выигрышно) – рядом с кандидатом в президенты везде и всюду находилась жена, «олицетворяющая возросшую роль женщины в современном мире». К тому же это была не обычная жена, а всем известная «защитница прав простого человека». Эмоциональная, страстная Эвита потрясающе успешно вела агитацию среди женщин. Супруги Перон выработали особый ораторский стиль – они обращались прежде всего к чувствам слушателей, а не к их рассудку (этот последний они предпочитали совсем «не будить»). Пользуясь этим приемом, Эва умела почти мгновенно убедить народ в своей любви и преданности. Поскольку большинство аргентинцев в те годы не могли похвастаться образованием и умением разбираться в политике и экономике, а также учитывая особую эмоциональность аргентинского характера, такой «подход» к народу действовал безотказно.

В результате многих усилий, интриг и весьма сложной политической игры Хуан Доминго Перон в июне 1946 года стал генералом и президентом Аргентины. С молодой женой он переселился в президентский дворец. Эва стала-таки первой леди страны. А для президента Перона – верным другом и единомышленницей. Эта «сладкая парочка» оказала сильнейшее влияние на все последующее развитие Аргентины.

Перон давно уже разглядел способности Эвы, он ими весьма успешно пользовался на пути к президентству. И теперь, поскольку он решил для пропаганды своих социальных идей использовать радио, то предложил Эве сотрудничать с Секретариатом труда. Таким образом, бывшая дикторша возглавила профсоюз работников радио. Руководство радиостанции «Бельграно» вновь «приняло ее на работу» и увеличило оклад Эвиты до рекордной суммы. Затем последовало предложение сняться в главной роли в кино – продюсеры вдруг вспомнили, что Эва мечтала стать актрисой. Эвита в восторге согласилась, и был снят фильм «Расточительница», который очень щедро финансировался казной. Президент Аргентины, отложив управление страной и все прочие дела, частенько присутствовал на съемках. Однако эта картина (со столь пророческим названием) стала первой и последней в кинокарьере Эвы Перон. Ей, как вы понимаете, было уже не до ролей.

В июне 1947 года Эвита отправилась в свое триумфальное европейское турне. Ее близкая подруга Лилиан Гуардо вспоминала об этом путешествии: «Франко и его жена были в аэропорту, чтобы поприветствовать нас. Было просто удивительно, как ее встречали». Папа римский тоже принял ее достаточно тепло. Однако не все и не везде восторженно принимали жену президента-диктатора, преклоняющуюся перед лидерами фашизма и нацизма. Например, вне стен Ватикана местные антифашисты и эмигранты из Испании выступали против Эвиты Перон довольно резко. В Париже ее встретил только французский министр иностранных дел Жорж Бидо. Первые лица Франции ее видеть не пожелали. В Англии в ее честь устроил обед премьер Эттли. Но королевский двор ее не принял.

Одни только киностудии и радиостанции распахивали перед ней свои двери и готовы были платить ей любые гонорары за выступления.

Прокатившись по Европе, Эвита, которую не желал признавать высший свет и в ее «собственной» Аргентине, поняла, что в аристократические круги ей не пробиться. И если мужчины еще снисходили к ней, то женщины не желали иметь с ней ничего общего. Какая буря бушевала у нее в душе, никто не ведает, а вслух госпожа президентша произнесла лишь следующее резюме: «В Европе от Аргентины ждут говядины, но не дружбы». И это понятно: пережив ужасы войны, европейцы не хотели «дружить» с перонистским режимом с его пронацистским настроем.

К тому же, по воспоминаниям современников, даже после замужества Эва не смогла избавиться от ярлыка «потаскушки». Что, кстати, тоже не привлекало к ней английскую королеву и прочих высокопоставленных особ. А во время визита в Италию с Эвой произошел пренеприятный инцидент. Однажды она проезжала в открытом автомобиле по улицам Милана в сопровождении отставного адмирала. На тротуарах шумела толпа, и слышались какие-то выкрики. Шокированная Эва повернулась к своему спутнику и обиженно воскликнула: «Вы слышите, они называют меня шлюхой!» «Я их прекрасно понимаю, мадам, – вежливо отозвался адмирал. – Я не был в море уже пятнадцать лет, а меня по-прежнему называют адмиралом».

Если такого разговора и не было, то, согласитесь, его следовало бы придумать!

Даже в самой Аргентине, где народ в большинстве (огромном большинстве!) буквально боготворил Эвиту, кое-кто воспринимал ее личность более адекватно. Эти умники сочиняли про президентскую чету всевозможные анекдоты, и один из них звучал так: “Perуn fomenta la industria y evita la prostituciуn”, что означает: «Перон развивает индустриализацию и избегает проституции». Соль этого антиправительственного анекдота состояла не в том, как произносится эта фраза, а как ее можно написать. Если слово “evita” писалось с заглавной буквы – выходило оскорбление: «Перон развивает индустриализацию, а Эвита проституцию». Нечистоплотное прошлое не желало отпускать первую леди Аргентины…

А ей так хотелось завоевать всю страну! Чтобы не только широкие народные массы любили ее, но и более узкий круг аристократов принял ее с распростертыми объятиями. Однако родовитые дамы отчего-то не спешили заводить с ней знакомство.

По местной традиции жена президента автоматически становилась почетным председателем Общества благотворительниц – старейшей и самой крупной благотворительной организации в Аргентине, которой, естественно, управляли самые достойные дамы страны. Этим аристократкам-благотворительницам чрезвычайно не хотелось принимать в свой круг бывшую шлюшку без роду и племени да к тому же с плебейскими манерами. Понимая, что открытого отказа никто не потерпит, они стали изобретать для завуалированного отказа различные благовидные предлоги. Эвита ждала-ждала призыва от дам, да так и не дождавшись, сама поинтересовалась, почему это благородные дамы не предлагают ей пост председательницы. Общество благотворительниц вежливо ответило, что по уставу во главе его должна стоять непременно зрелая женщина, а сеньора Дуарте де Перон – какая жалость! – пока еще не достигла преклонных лет. Эва, всегда отличавшаяся понятливостью, и в этот раз все прекрасно поняла, но отнюдь не смиренный характер не давал ей принять отказ достойно – она якобы в шутку предложила избрать почетной председательницей свою мать. Можно представить, как аргентинское высшее общество было шокировано! Благородные дамы не выдержали правил игры и открыто воспротивились. Мстительная и очень недобрая первая леди развернула против патрицианок боевые действия. Причем в самом прямом смысле: боевики перонистских профсоюзов били окна в здании Общества, нескольких благородных сеньор полиция арестовала прямо на улице и бросила в камеру, где содержались проститутки, а возле здания Общества, чуть ли не у входа, расположился торговец рыбой и торговал здесь в течение всего жаркого лета.

У Эвиты вообще было донельзя болезненное самолюбие – такое случается с недалекими амбициозными людьми, – любое нелестное высказывание о ней каралось как государственное преступление. О поступках и говорить не приходится.

Однажды один из профсоюзных боссов неосторожно сказал, что Эвите лучше бы распоряжаться на кухне (как она это делала в пансионе своей матушки), а не лезть в политику, – госпожа президентша приказала арестовать вольнодумца и внушить ему уважение к властям с помощью электрического тока.

Другой «возмутитель спокойствия» первой леди по имени Виктор Белардо был арестован потому, что заявил в радиоинтервью, что готов отдать все свои капиталы на благотворительные нужды, но только не в «фонд Эвиты».

Мстила она не только отдельным людям, но и целым организациям. Например, газеты, которые не уделяли должного внимания ее пышным балам и высоким гостям, а также замечательной благотворительной деятельности, неожиданно обнаруживали, что запасы бумаги истощились и пополнить их нечем. Эвита не останавливалась ни перед чем, создавая культ собственной личности.

Униженная и оскорбленная родовитыми семействами Аргентины, Эвита создала свой собственный фонд – в пику их Обществу. Она использовала свои поистине неограниченные диктаторские возможности, дабы ее фонд не просто затмил Общество благотворительниц, а буквально сравнял его с землей. Все купленные президентом СМИ всячески доказывали, что «благотворительность и милосердие – лишь показные жесты богачей, унижающие униженных». Чтобы все побыстрее забыли о благотворительности как таковой, Эва изобрела новое слово – «хустисиализм» (производное от испанского “hustisio” – справедливость). Идеи «справедлизма» были просты и понятны: богатые должны делиться с бедными; если рабочие в чем-то нуждаются, работодатели немедленно должны их этим обеспечить. Куда уж понятнее.

Травля дам-благотворительниц неимоверно повысила популярность Перонов среди беднейших слоев населения. Ну и, между прочим, позволила им прибрать к рукам кассу Общества, в которой было около 2 миллионов долларов. Это произошло в конце 1946 года – решением президента Общество благотворительниц было ликвидировано, а все его активы передали вновь созданному Фонду социальной помощи имени Марии Эвиты Дуарте де Перон.

Вот из таких благородных побуждений Эва создала фонд имени самой себя…

Впоследствии ее фонд был назван самым крупным и самым коррумпированным благотворительным учреждением в истории.

Официально она не занимала никакого государственного поста. Но на самом деле была министром здравоохранения и труда. Ежедневно длиннющая очередь выстраивалась к дверям ее кабинета, посетители со всей страны рассказывали Эвите о своих проблемах, и она решала, кого необходимо отправить к врачу, кому дать одежду, требуемый инструмент или деньги. Многие из пришедших были действительно больны, порой с язвами и кровоточащими ранами, однако каждого она обнимала, как родного. И это производило на людей неизгладимое впечатление. По приказу Эвы строили школы, жилые дома, больницы, приюты для престарелых, а в конце концов – целый городок для обездоленных и нищих, который получил название Город Эвиты.

Один из проживавших там мужчин сказал: «Мы были бедны – беднее некуда. У мамы – пятеро детей. И вот нам дали одну из 4000 квартир. Мы вошли и остолбенели: квартира полностью обставлена мебелью. В шкафах висела одежда. На кухне – коробки с продуктами! Все, что нужно. Мы были счастливы. Мы были готовы умереть за Эвиту».

Ярая почитательница Эвиты Ангелика Витали рассказывала: «У меня был знакомый огородник, которому не на чем было возить свои овощи на рынок. Я помогла ему попасть к Эвите. Она его выслушала, и он получил лошадь, тележку, место на рынке, и еще его жене дали швейную машинку». Можете представить, что испытывал этот человек по отношению к Эвите?..

С каждым днем ее популярность не то что росла – она взлетала все выше и выше. Простые люди, которых не интересовали закулисные интриги и хитроумные политические ходы, которым нужно было просто выживать здесь и сейчас, эти несчастные прямо-таки поклонялись бывшей крестьянке, волею судьбы поднявшейся на недосягаемую высоту, но помнившей о годах тяжелейшей нужды. Надо сказать, что тысячи семей и поныне боготворят Эвиту, ведь она дала им деньги, спасла их от голодной смерти, подарила им жилье, работу. Сделала она и еще одно немаловажное дело – добилась равных избирательных прав для женщин.

Пребывая у власти и перенаправляя финансовые потоки, Эвита Перон раздала две с половиной тысячи домов и квартир, три с половиной тысячи стипендий и семь тысяч восемьсот раз выступила в роли крестной матери. Это последнее занятие она очень любила и относилась к нему с большой ответственностью, возможно, потому, что своих детей она иметь не могла. Вот она и стала доброй крестной части населения страны. Эвите, как сказочной крестной, аргентинские дети писали рождественские письма с просьбой подарить ту или иную игрушку. Аргентина больше не нуждалась в Санта-Клаусе, у нее была Эвита! Но самое потрясающее то, что ни одно детское послание не оставалось без ответа. Любовь доброй крестной к детям страны иногда принимала довольно болезненные формы. В 1951 году Эва устроила акцию «Дети Аргентины – мои дети». Она собиралась лично вручить подарок каждому ребенку страны. Это явно рекламно-пропагандистское мероприятие обернулось трагедией: в образовавшейся давке погибло двое детей. И в нашей истории было нечто подобное, также связанное с раздачей подарков, – трагедия на Ходынском поле. Правда, у нас все сложилось намного страшнее.

Эвита вообще любила массовые мероприятия – так однажды она организовала чуть ли не общенародное мытье в пятидесяти роскошных ванных комнатах президентского дворца. Осиротевших девушек она также в массовом порядке выдавала замуж, организовывая грандиозные коллективные свадьбы, на которых, как вы понимаете, сама же и произносила поздравительные речи. Эта невероятно энергичная особа блестяще использовала любую возможность для саморекламы и к тому же призывала своего супруга.

Весь этот разорительный для страны марафон проходил под лозунгом: «Я просто трачу деньги на бедных, и я не имею права останавливаться, чтобы их пересчитывать!»

Она на самом деле совершила множество конкретных добрых дел для совершенно конкретных людей. И эти люди навсегда останутся благодарны ей…

Ее сердечное отношение люди оценили в полной мере – еще при жизни многие начали считать Эвиту святой. Уже упоминаемая Ангелика Витали от всего сердца восклицала: «Если в Аргентине будет когда-нибудь своя святая, то это должна быть Эва Перон. Потому что она сломала стену между властью и народом».

«Любовь народа питает меня», – делилась сокровенным Эвита с журналистами…

А что на самом деле питало первую леди Аргентины? Ведь не на свою зарплату госпожа президентша облагодетельствовала всю страну. Конечно, нет. Для всех этих чудес и был создан Фонд социальной помощи имени Марии Эвы Дуарте де Перон. Который, собственно, ей и принадлежал. На ее банковские счета поступали огромные суммы непроверенных и неучтенных денег. Целые государственные учреждения работали чуть ли не сутками, чтобы поддерживать фонд этими «невидимыми» деньгами. Сам президент страны подкупал предпринимателей и политиков, чтобы они направляли миллионы долларов из общественных фондов в организацию «доброй самаритянки» Эвиты. В фонд перечислялось от 20 до 90 % зарплаты, выплачиваемой аргентинским рабочим и служащим. Предприятия, которые были не в состоянии заплатить такие баснословные суммы, немедленно национализировались (то есть становились собственностью супругов Перон). Функции, полномочия, а главное, бюджеты ряда государственных ведомств – таких как министерство образования, труда и социального обеспечения – были в приказном порядке (и при полной и безоговорочной поддержке правительства) переданы фонду. Кроме того, фонду регулярно выделялись государственные субсидии, достигавшие 40 миллионов долларов; он также получал колоссальные доходы от эксклюзивных прав на экспорт и импорт некоторых товаров. Предприниматели буквально осыпали чету Перон взятками, чтобы иметь возможность торговать с внешним миром.

Нелегким делом управления страной занимались не одни супруги Перон, им рьяно помогали многочисленные родственники Эвы. Они занимали основные должности во всех организациях, через которые проходили хоть какие-нибудь финансовые потоки. Эве достаточно было позвонить брату (председателю госбанка) или отчиму (министру почт и телеграфов) – и на ее счета немедленно перечислялись необходимые суммы.

Все эти немыслимые капиталы отследить было невозможно – финансы фонда «благодетельницы бедняков» были абсолютно непрозрачными. Ну, еще как-то можно было определить поступление, но вот за расходами не мог уследить уже никто. Да и едва ли бы нашелся такой смельчак. Как бы то ни было, деятельность президентской четы на благо страны привела к тому, что с 1946 по 1953 год (как раз тогда, когда фондом управляла Эвита) золотой запас Аргентины сократился в семь раз, а внешний долг страны утроился.

В 1950 году президент Хуан Доминго Перон между делом заявил в кругу соратников: «У Эвиты теперь даже больше денег, чем у меня». Поскольку президент уже давно был диктатором, то понятие «у меня» означало все доходы казны. А значит, получалось, что его любимая женушка была богаче всей Аргентины. Ведь председатель Фонда Эвиты совершенно официально (по приказу диктатора Перона) получил «заслуженное право распоряжаться всеми его активами исходя из собственных представлений о принципах социальной справедливости, в том числе передавать в дар, завещать и т. д.».

Даже свою единственную (достоверно известную) измену мужу Эва обернула в деньги (быть может, сказывалось профессиональное прошлое). Изменила она не с кем-нибудь, не с красавцем матадором, а с Аристотелем Онассисом. Познакомились они еще во время Второй мировой войны, когда Онассис занимался поставкой продовольствия в оккупированную нацистами Грецию. А в 1947 году, когда Эва покоряла Европу, Онассис специально прилетел в Италию на свидание с ней. Весьма вероятно, что она не знала о его намерениях заранее – по легенде, Онассис после официального обеда через секретаря попросил о личной встрече. Ему эту возможность, естественно, предоставили и пригласили на виллу, где жила Эва. Аристотель прибыл и… первая леди Аргентины «тряхнула стариной». Онассис потом весело рассказывал, что после любовных утех жена аргентинского диктатора приготовила ему омлет, а он передал ей чек на десять тысяч долларов. Это, по словам жизнерадостного грека, был «самый дорогой омлет в его жизни».

Как отнесся к подобному бизнесу президент Перон, неизвестно. Непонятно только, зачем миллионерше, управляющей целой страной, потребовались эти несчастные десять тысяч…

Безотчетные финансовые потоки, как вы уже догадались, «омывали» не только аргентинскую бедноту. Преимущественно в них купалась сама Эвита. В ее кабинете в президентском дворце мебель была исключительно из резного дуба; все, что только можно, покрывала позолота; на стенах и полу красовались ковры ручной работы. Можете себе представить, какая сногсшибательная роскошь окружала «первую самаритянку страны» в ее собственном доме. Платья Эвита носила только от «Шанель». Многочисленные шубы ей шили исключительно из русских соболей. В шкафах с удобством располагались четыре сотни пар туфель. Часть этого необъятного гардероба сегодня хранится в музее Эвиты в Буэнос-Айресе. Любой желающий может прийти и полюбоваться на горы одежды этой «святой» женщины.

А еще она обожала драгоценности. Говорят, она обвешивалась ими так, что даже тяжеловато было их носить. Рассказывают, что однажды на очередном выступлении в театре «Колон» она вышла на сцену, вскинула руки к самым верхним ярусам – все пальцы госпожи президентши были унизаны кольцами – и выкрикнула: «Эти драгоценности, мой народ, я ношу для вас!» Как вы думаете, какая последовала реакция на столь, мягко говоря, «странное» заявление? Совершенно верно – восторженный и любящий народ буквально взорвался аплодисментами.

Однако «официально» роскошь и драгоценности Эвита ненавидела и презирала. Впервые войдя в президентский дворец как хозяйка, она воскликнула, так, чтобы все ее слышали: «Боже, какая безвкусица!» Ее утонченный вкус был оскорблен избытком роскоши и множеством аристократов.

Впрочем, чувства аристократов тоже были оскорблены…

Но Эве было не до чужих чувств. Как-то раз она сказала: «Управлять страной – все равно что снимать фильм о любви, где в главных ролях заняты один мужчина и одна женщина. Все остальные – всего лишь статисты».

А «статистам» постепенно надоедало терпеть абсолютное самодурство президентской четы. И со временем в стране возникла оппозиция, правда, пока еще не явная.

Как всякий диктатор, Перон был совершенно уверен в своих силах, опирающихся на мощь армии и полиции. Он настолько уверился в своем всемогуществе, что на выборах 1951 года предложил избрать вице-президентом свою ненаглядную Эвиту. Как ни странно, этого «благодарная страна» не пожелала: несмотря на многочисленные благодеяния Эвиты, это все-таки было слишком. Мысль о том, что президентская женушка может официально стать вторым лицом в государстве, приводила в ужас военных, чьей поддержкой так дорожил президент. И не только военных бросало в дрожь от такой перспективы… Короче, оппозиция крепла. На стенах некоторых столичных зданий появился весьма оскорбительный для Эвы лозунг: «Да здравствует Перон – вдовец!» На стенах других зданий красовались целые картины: голая Эвита перешагивает, подобно Гулливеру, через массы аргентинцев-лилипутов.

Хуан Перон был вынужден отступить со своим предложением, и имя его жены не появилось в избирательных бюллетенях. Оба – и Хуан, и Эвита – были не просто разочарованы, подобная черная неблагодарность глубоко потрясла их. К этой неприятности добавилась и еще одна: начались демонстрации перонистов (то есть, по сути, приверженцев Перона), требующих от вождя дать им прямого наследника! Но ведь все знали, что Эвита не может стать матерью – Бог так распорядился и счастья материнства ей не дал. И самые лучшие врачи не могли ничего поделать. Было абсолютно ясно, что и эти выступления – против Эвы.

Пожалуй, не очень по-божески провозглашать лозунг: «Да здравствует Перон – вдовец!» Пожелание смерти кому бы то ни было отвратительно по самой своей сути, не говоря уже о том, что вредит в первую очередь самому «желателю». Однако люди по большей части и впрямь не ведают, что творят…

По чьей бы то воле ни вышло, но случилось так, что Эвита заболела. И болезнь ее была смертельна. Врачи поставили диагноз «рак матки». Жуткая, устрашающая ирония судьбы…

Эвита умирала мучительно и долго. Она страшно исхудала и в последние месяцы весила всего тридцать три килограмма. Перон приказал не говорить Эве о том, что ее болезнь неизлечима. А чтобы она сама всего не поняла и не заметила пугающей потери веса, ее весы переделали так, что они всегда показывали один и тот же «нормальный» вес. Поскольку по радио постоянно передавали бюллетень о здоровье первой леди, во дворце все радиоприемники под благовидным предлогом были отключены. Люди за стенами дворца знали о болезни Эвиты больше, чем она сама.

Аргентинская аристократия повела себя самым недостойным образом – «белая кость и голубая кровь», по идее воплощающие в себе благородство, эти люди пили за скорейшую кончину Эвы.

На стене напротив президентского дворца появился очередной образчик народного творчества, огромными буквами там было написано: «Да здравствует рак!»

Но простой народ, тот, который она облагодетельствовала, реагировал на случившееся с Эвитой совершенно по-иному. Известие о том, что их «святая» смертельно больна, произвело на простых аргентинцев чрезвычайно сильное действие, а результатом стало нечто весьма напоминающее массовый психоз.

Люди были готовы отдать за нее свою жизнь, они мучили себя, принимали самые невероятные обеты в надежде спасти Эву. Почти каждый день кто-нибудь совершал очередное безрассудство, рассчитывая на чудо. Люди совершали ради нее подвиги и посвящали ей самые немыслимые рекорды. Вот лишь небольшой список происходившего.

«Один танцор 127 часов, не останавливаясь, танцевал танго, пока не упал без сознания. Знаменитый бильярдист сделал подряд 1500 ударов кием. Две пожилые женщины ползали на коленях вокруг центральной площади Буэнос-Айреса 5 часов кряду до тех пор, пока одна них не раздробила себе колено. Грузчики устанавливали рекорды в поднятии тяжестей, а повара – в приготовлении пищи. Все это посвящалось Эвите, принцессе бедняков. Все это делалось в надежде вымолить у неба ей жизнь…

По всей стране воздвигались алтари, на которых стояли портреты Эвиты и беспрерывно горели свечи. Люди сутками простаивали перед ними, молясь за “святую Эву”. С наступлением сумерек ее портреты выносили из домов на свежий воздух, чтобы она могла подышать прохладой, и тогда то в одной, то в другой деревне люди то и дело видели вокруг головы Эвиты сияющий нимб».

А Эвита Перон, семь лет наслаждавшаяся всемогуществом, умирала. Но ей было суждено еще увидеть победу Перона на новых президентских выборах. 4 июня 1952 года она, вопреки категорическому запрету врачей, присутствовала на церемонии принесения президентской клятвы. Это был ее последний выход к народу. Больше ее на публике живой никто не видел.

Вскоре Эва скончалась. Ей было всего тридцать три года (символическая цифра). Последние ее слова были обращены к мужу: «Милый, я люблю тебя больше жизни…» Только жизни уже не оставалось. В 8 часов 26 минут вечера 26 июля 1952 года по аргентинскому радио передали: «Наша печальная обязанность проинформировать народ республики, что Эва Перон, “духовный лидер нации”, умерла в 8.25 пополудни».

Невозможно описать то горе, которое испытали искренне поклонявшиеся ей люди. Это был вечер поистине всенародной скорби. Население Аргентины ожидало неминуемого конца света. Миллионы аргентинцев пришли к зданию министерства труда, чтобы проститься со своей «доброй крестной», благодетельницей и помощницей, «святой» Эвой Дуарте де Перон. Люди теряли сознание от усталости, сутками простаивая в очереди к гробу. Каждый день какой-нибудь несчастный, а то и не один, пытался покончить с собой у ее тела. Из разных концов страны приходили известия, что кто-то видел лицо Эвиты Перон в небе.

Эту массовую истерию зачем-то поддерживал президент – по призыву Перона тысячи бедных людей писали письма Эве на адрес дворца и каждый получал в ответ надушенное послание с словами: «Я целую тебя с неба». Каждый вечер, пока Перон был у власти, передачи на радио прерывались и скорбный, траурный голос сообщал: «Сейчас 8 часов 25 минут. Время, когда Эвита Перон стала бессмертной…»

Неизвестно, чья это была инициатива, но к папе римскому поступило около 40 тысяч писем с просьбой о канонизации Эвы Перон. Понтифик оставил призыв паствы без ответа.

Поскольку прощание с Эвитой затягивалось, Хуан Перон вызвал из Испании ведущего специалиста по бальзамированию тел. Аргентинский диктатор знал, что в СССР бальзамировали тело Ленина, и решил «сохранить для народа» и для себя хотя бы тело любимой. Он даже собирался воздвигнуть своей возлюбленной мавзолей (конечно, не как у Ленина, а что-нибудь вроде Тадж-Махала на аргентинский лад). Но эта задумка так и осталась лишь задумкой. А пока Перон строил планы, и его нисколько не смущало то, что сама Эвита завещала похоронить ее в семейном склепе. Он эту просьбу не выполнил. И от идеи бальзамирования не отказался.

Работавший с телом врач Педро Ара добился того, что глаза Эвиты не смыкались, губы оставались алыми и улыбающимися, кожа сохранила живой оттенок. По ее жилам вместо крови текла особая химическая смесь, но она выглядела еще живее, чем при жизни. Точно в любую секунду могла встать из гроба навстречу миллионам оплакивающих ее.

Пятнадцать дней тело Эвиты лежало в стеклянном гробу, а убитые горем люди стекались со всей страны попрощаться с ней… Как заметил один историк: «Она была очень влиятельной женщиной при жизни, и она стала еще более влиятельной после смерти».

Когда нескончаемое траурное шествие к гробу иссякло, доктор Педро Ара мумифицировал тело Эвиты. Ниже мы приводим рассказ одного журналиста об этих событиях. «Доктор Педро Ара работал над телом Эвиты целый год и создал шедевр мумификационного искусства. Под конец жизни доктор Ара опубликовал книгу мемуаров, в которой рассказал о своей работе и вскользь намекнул на свои непростые отношения с прекрасным телом. Он пишет, что с трудом удержался от соблазна выгравировать под левой грудью Эвиты, там где прежде билось ее чудное сердце, свое имя. Журналист Эллой Мартинес, опираясь на сведения, сообщенные ему офицером армейской разведки, утверждает, что Педро Ара был безумно влюблен в Эвиту. Один из охранявших лабораторию доктора солдат спецподразделения видел, как доктор гладил лежащее на цинковом столе тело. Педро Ара работал не только днем, но и по ночам, когда все работники расходились по домам. В ночной тишине лаборатории, прежде чем приступить к работе, он покрывал все тело с ног до головы поцелуями. Затем он помещал труп в емкость со смесью различных жидкостей, предназначенных для того, чтобы, пропитав его, навеки спасти от распада. На полках лаборатории в течение всего года стояли громадные букеты свежих цветов».

Некогда сверхсекретная лаборатория стала местом паломничества и открыта для посещения туристов. Любой желающий может своими глазами увидеть помещение, где тело Эвиты обрело вечность, и потрогать руками цинковые столы, раковины и все прочее.

Президент Перон, погоревав после смерти жены недолгое время, утешился, создав скандально известный Союз учащихся средних школ. Эта изумительная организация занималась исключительно тем, что подыскивала ему и его офицерам молоденьких любовниц. Девочек посылали в региональные «центры отдыха», где работал штат врачей, сражавшихся с венерическими заболеваниями, и акушерок. У Перона же был личный «центр отдыха», куда ему привозили самых привлекательных школьниц со всей страны. И так продолжалось вплоть до сентября 1955 года, то есть до самого свержения Перона с поста президента.

Надо сказать, что после смерти Эвиты удача отвернулась от Хуана Перона. Вдвоем они развалили страну, и теперь он пожинал «плоды». Начались забастовки. Армия, его любимая армия, отказывалась повиноваться. А верной единомышленницы, умевшей единым духом собрать огромный митинг в его поддержку, Эвиты больше не было… 20 сентября 1955 года Хуан Перон, тридцатый президент Аргентины, в результате военного переворота был свергнут со своего поста, бежал из страны на парагвайской канонерке сначала в Парагвай, затем в Бразилию, а после ему дал убежище Франко, и Хуан Перон поселился в Мадриде.

А в лаборатории доктора Ара все еще лежало тело Эвиты. Военные, захватившие власть в стране и изгнавшие Перона, прекрасно понимали, насколько бывшая первая леди опасна даже после смерти. Ее тело, ее могила в мгновение ока станут местом поклонения, а ее именем фанатики могут натворить столько дел… Военные спешно явились в лабораторию и приказали доктору показать им Эвиту. В первый момент им почудилось, что она просто спит и на ее висках пульсируют голубые жилки. Вид у них был настолько ошарашенный, что доктор поторопился их успокоить: в сосудах Эвиты коктейль из химикатов. Она абсолютно нетленна. Вот это военным очень не понравилось.

Продолжим рассказ журналиста-исследователя: «Тело Эвиты упаковали в специальный ящик, погрузили в грузовик, и оно начало “путешествовать по городу”. Сначала его поместили на военном складе. Но через несколько дней у ворот склада появились венки и поминальные свечи. Ее перевезли на военно-морскую базу – история с венками и свечами повторилась. Ее возили с места на место: то в полицейскую академию, то на базу ВВС, а одно время ящик с ее телом стоял за экраном какого-то кинотеатра. Но венки и свечи безошибочно «определяли» новое местонахождение тела Эвиты.

Чтобы прекратить это странное путешествие, которое стало напоминать фарс, полковник спецслужб Орандия забрал тело к себе в дом. Он охранял тело с автоматом в руках. Жена встревожилась – она не могла понять, что происходит с мужем, и, когда полковник отлучился из комнаты, заглянула в нее. Орандия внезапно вернулся и разрядил в жену целый рожок. В сумерках он не разглядел, кто перед ним, и принял жену за похитителя. Несчастного Орандия отдали под трибунал».

Новому президенту страны, генералу Амбуру, вся эта история с прятками надоела, тем более что она начинала принимать кровавый оборот, и он приказал вывезти тело из страны. Что и было исполнено. В апреле 1957 года Эвиту перевезли в Италию и похоронили в Милане на городском кладбище под именем Мария Магги де Махистерис.

Но и это еще не конец ее мытарствам. Эвите суждено было вернуться на родину – в фамильный склеп, где она и хотела быть похороненной…

В начале 70-х годов отношение к Перону в Аргентине стало меняться. Так часто бывает – страдавшие прежде под гнетом диктатора вдруг начинают скучать по его «твердой» руке. Похоже, именно это случилось и с аргентинцами, потому что они позвали Перона обратно в президенты. К этому времени разваленная им страна пришла в окончательный упадок – безработица была ужасающей, на улицах шли перестрелки рабочих и полицейских, появилось партизанское движение. Но именно виновника распада и призвали обратно на президентское кресло…

Предварительные переговоры проходили в 1971 году, тогда же в качестве «жеста доброй воли» Перону передали саркофаг с телом его бывшей жены. В тот год Перон, которому исполнилось семьдесят шесть лет, со своей новой женой Марией Эстелой Мартинес де Перон, балериной по профессии, выступавшей под псевдонимом Исабель и ставшей в браке Исабелитой, проживали под Мадридом. Здесь его и навестил посол Аргентины, и здесь прошла передача саркофага с телом Эвиты. Томас Эллой Мартинес (автор книги о судьбе мумии Эвиты) писал, что собственными глазами видел мумию в доме Перона под Мадридом. Это было в 1972 году. Саркофаг с ней стоял в столовой, и выглядела Эвита так, словно только что уснула. Словно и не прошло двадцати лет со дня ее смерти.

Эвита вернулась на родину. Ее привез Хуан Перон, который прибыл в Аргентину, чтобы снова стать президентом. И он действительно им стал – 23 сентября 1973 года. А многострадальное тело своей бывшей жены он захоронил. Правда, опять не там, где она просила, а в склепе загородной президентской резиденции Оливас.

Повсюду сопровождавшая мужа Исабелита тщательно копировала Эвиту. Она хотела занять ее место не только в постели президента, но и в сердцах аргентинского народа. Для этого бывшая балерина перекрасилась в золотистую блондинку и сделала прическу, как у Эвиты. Она подражала ее манере говорить, ее походке (так когда-то бедняжка Ева Браун копировала прежнюю любовницу фюрера).

Как ни странно, но Исабелите удалось то, что не получилось у Эвиты – она стала вице-президентом страны. Более того, после смерти Хуана Перона 1 июля 1974 года Исабелита согласно Конституции автоматически заняла президентское кресло. Этой истеричной, слабовольной и мнительной особе довелось править Аргентиной почти два года. Несчастная страна, в которой к власти приходят Исабелиты и Эвиты!

В марте 1976 года подоспел очередной военный переворот. И благополучно сместил Исабелиту с президентского поста. Она была арестована за хищения из государственной казны и провела в тюрьме несколько лет. О ней никто не горевал.

Тело Эвиты передали ее родственникам, и оно наконец-то обрело покой в семейном склепе на самом престижном кладбище Буэнос-Айреса Риколетта. От греха подальше гроб с ее телом захоронен на десятиметровой глубине и прикрыт сверху двумя толстенными стальными плитами.

Несколько лет назад в ознаменование пятидесятилетия кончины Эвы Перон в столице Аргентины – Буэнос-Айресе – открылся ее мемориальный музей.

И по сей день память о «святой Эвите» бережно хранится в народе, который по-прежнему боготворит свою благодетельницу.

И по сей день есть люди, вспоминающие о бывшей первой леди с неослабевающей ненавистью.

Кто-то сказал о ее жизни, что это была яркая и отчаянная трагедия. Но только ли трагедия? Эта женщина вырвалась из самых низов на самую вершину, она осуществила свою мечту: получила и неограниченную власть, и неисчислимое богатство. Однако принесло ли ей все это счастье?

История жизни Эвиты Перон весьма необычна. История ее смерти и «жизни после смерти» совсем уж невероятна. Неудивительно, что эти истории привлекают внимание писателей, режиссеров, сценаристов и актеров. Об Эвите написаны десятки противоречивых книг, она стала героиней бродвейских мюзиклов и голливудских кинофильмов.

В 1976 году Эндрю Ллойд Вебер и Тим Райс сочинили мюзикл о жизни Эвиты Перон. Песня из мюзикла «Не плачь по мне, Аргентина!» в исполнении Джули Ковингтон прочно заняла первые места в самых престижных хит-парадах. А в 1996 году Алан Паркер снял фильм по мотивам этого мюзикла и название оставил прежнее – «Эвита». Главную роль в фильме сыграла певица Мадонна, которая заявила режиссеру при первой же встрече: «Только я могу понять ее страсть и ее боль». Как видите, не одни аргентинцы подпадают под очарование Эвы.

Человеческая память – феномен избирательный. Сейчас мало кто вспоминает о темных сторонах биографии Эвы. Но все граждане Аргентины знают сказку о бедной девушке, которая стала принцессой и при этом никогда не забывала о своем происхождении и пыталась, чем могла, помогать простым людям своей страны. К чему это привело страну – в расчет не берется. Развал экономики богатой страны намеренно не связывается с дорогим именем…

Вот и живет имя Эвиты Перон в легендах, где перемежаются правда и вымысел. Как кто-то красиво сказал: «Амбициозная, красивая, безжалостная, она начала в потемках и вознеслась до небес».

«С днем рождения, мистер президент!». Джон Кеннеди, Жаклин Бувье и Мэрилин Монро

В отличие от нашей страны, где долгие годы правителя с поста могла сместить только смерть, в Америке президенты всегда сменялись, как говорится, с завидной регулярностью. И время от времени на посту главы американского государства оказывался человек, не умеющий или не желающий справляться со своими основными инстинктами. Их было, надо сказать, не так уж и мало…

Открывает этот «любовный список» самый первый президент США Джордж Вашингтон (1732–1799). Он женился скорее по расчету, чем по любви, и почти всю жизнь (даже с поля боя) писал длинные пылкие письма Саре Ферфэкс, жене своего друга. Правда, иных доказательств их связи не имеется. Но зато имеется множество слухов о любовных похождениях Вашингтона: и рабынь он не раз осчастливливал приплодом, и даже смерть принял – от воспаления легких – после любовного свидания на морозе.

Томас Джефферсон (1743–1826) тоже не обошел вниманием жену своего друга. Говорят, Томас соблазнил Бетси после вечеринки в доме своего приятеля, бесстыдно проникнув к ней в комнату. Самое удивительное заключается в том, что муж Бетси бесконечно доверял Томасу и часто оставлял на его попечение жену и дочку. О домогательствах Джефферсона (которые она якобы отвергла) Бетси рассказала своему мужу только через двадцать лет. Взбешенный супруг вызвал соперника на дуэль и обнародовал разоблачительное письмо, которое ясно показывало, что Джефферсон приставал к его жене целых одиннадцать лет. Как заметил один историк: «Мы слышали о десятилетней осаде Трои, но кто слышал о десятилетней осаде женщины?»

Конечно, Джефферсон был страстным человеком (известно, что его любовницей была художница Мария Косвей, а затем и ее подруга), но, похоже, ему было свойственно и определенное постоянство. Так, рабыня Салли родила ему семерых детей.

Любовная история президента Эндрю Джексона (1767–1845) очень отличается от похождений других президентов. Он влюбился в Ракел Донельсон, жену безумно ревнивого капитана Робардса, и его любовь оказалась взаимной. В результате супруги Данельсон таки развелись, однако развод не был оформлен до конца. Не ведая об этом, Джексон сыграл свадьбу с Ракел. А через тридцать пять лет политические противники Эндрю использовали этот факт для обвинения его в моральной нечистоплотности – он взял в жены неразведенную женщину! При этом всю жизнь Эндрю был поистине идеальным мужем, у него не было ни одного романа на стороне.

С именем пятнадцатого президента США Джеймса Бьюкенена (1791–1868) связана тайна гибели Анны Колман, на которой он обещал жениться, но внезапно изменил намерения и начал ухаживать за ее подругой. Бьюкенен прожил жизнь холостяком и приобрел репутацию гомосексуалиста. Ходили слухи, что его партнером был сенатор, а потом вице-президент Уильям Кинг.

Джеймс Гарфильд (1831–1881) так же, как и Джексон, не был замечен в изменах жене. А до брака он платонически дружил с Ребеккой Селек и Марией Лернид. Обе дамы были без ума от Джеймса. Эти трое называли себя «треугольником», считались «двумя сестрами и братом» и ни дня не могли прожить друг без друга. В жены Гарфильд взял совершенно «постороннюю» даму и счастливо жил с ней, пока не погиб от руки террориста.

Гровер Кливленд (1837–1908) открыто признавался в том, что до брака имел роман (с вдовой Марией Халпин, от которой, по слухам, имел ребенка). Честность с избирателями пришлась согражданам по душе – Кливленд дважды побывал на посту президента.

Уоррен Гардинг (1865–1923) прославился своим романом с Нэн Бриттон, имевшей от него ребенка и написавшей после его смерти книгу. Этот президент не очень заботился о своей репутации и активно посещал публичные дома. Когда же Гардингу захотелось обольстить понравившуюся ему даму, его не остановило даже то, что у бедной женщины только что умер сын. Профессиональный политик уговорил ее мужа уехать на лечение нервной системы в пансион, а сам взялся «успокаивать» безутешную мать… и занимался этим еще пятнадцать лет.

Мы забыли упомянуть, что президент Гардинг был женат. Пятнадцатилетний роман-«долгожитель» с замужней дамой был не единственным: с Нэн Бриттон отношения тоже тянулись достаточно долго. Эта милая девушка работала у него в офисе и время от времени навещала президента в Белом доме. В августе 1921 года в главном доме страны разыгралась следующая сцена: Гардинг назначил возлюбленной рандеву в гардеробной (теперь эту комнату показывают всем посетителям), и девушка прибыла. Но затем следом прибыла и его жена Флоренс, которую о происходящем уведомил ее охранник. Обманутая жена стала рваться в запертую гардеробную, но тут в дело включился охранник Гардинга – этот преданный защитник преградил путь рассерженной даме. И пока Флоренс металась от двери к двери в поисках другого входа, Нэн ретировалась, а президент, приняв чрезвычайно деловой вид, быстренько уселся за рабочий стол. Тогда президенту Америки повезло – он успел «замести следы»!

Прикованный к креслу Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) также не был монахом. Он крутил романы со своими секретаршами – Люси Мерсер и Алисой Леханд. Об Алисе даже знала его жена Элеонора (которую, в свою очередь, подозревали в нетрадиционной связи с журналисткой Лореной Хикок). Алиса жила прямо в Белом доме в личных трехкомнатных апартаментах, но ее часто заносило в спальню президента, да еще в одной ночной рубашке. Многие сотрудники вспоминали, что днем ее можно было застать в президентском кабинете – она сидела у Франклина на коленях. Но Рузвельт, широкая душа, не ограничивал себя секретаршами Белого дома, в числе его любовных побед числятся норвежская принцесса Марта и директриса издательства Дороти Шифф.

Дуайт Эйзенхауэр (1890–1969) избежал репутации ловеласа, однако не по своей воле и не из-за каких-либо высоких моральных принципов. В 1942 году в Лондоне он положил глаз на красавицу Кей Соммерсбай, которая работала военным водителем и возила генерала по Лондону. В своих мемуарах Кей рассказала, что некоторое время они совершали совместные прогулки пешком и на лошадях и были близки, но уже в 1943 году они расстались, хотя и любили друг друга: герой войны оказался импотентом. Этот «диагноз» подтверждают многие историки, опираясь на тот факт, что генерал был женат, но своих детей не имел.

Затем в Белом доме наступило временное затишье. Впрочем, совсем ненадолго. Воцарившуюся «скуку» развеял Джон Кеннеди (1917–1963), об амурных похождениях которого ходят прямо-таки легенды. Его официальный «послужной» список весьма внушителен, но далеко не полон: одна королева красоты, две стриптизерши, две известные проститутки (неизвестных никто даже не считал), множество «просто знакомых» и секретарш в Белом доме, четыре кинозвезды, две стюардессы и так далее, и так далее, и так далее…

Джону Фицджералду Кеннеди прощали всех его женщин, которых, как вы уже поняли, за ним числилось немыслимое количество. Как заметил один из его биографов Гарри Уиллс, «ежедневная доля секса» Кеннеди прославила его больше, чем какое-либо политическое достижение. Сменивший Кеннеди на посту президента Линдон Джонсон, еще один сластолюбец, обожал порассказать о своих любовных победах и ужасно сердился на сравнения с предшественником: «Я имел больше баб, чем Кеннеди, не тратя при этом таких усилий, как он!» Может, оно и так, но и по сей день ни один хозяин Белого дома не смог сравняться с обаятельнейшим Джоном Кеннеди.

Джон Фицджералд Кеннеди родился 29 мая 1917 года в Бруклайне, штат Массачусетс, в семье Джозефа Патрика и Роуз Фицджералд Кеннеди. Предки Кеннеди эмигрировали в Америку из Ирландии в XIX веке. Семейство Кеннеди издавна занималось политикой и было одним из столпов демократической партии. Джозеф Патрик Кеннеди – удачливый бизнесмен, которому удалось стать мультимиллионером, – занимал пост главы федеральной комиссии по ценным бумагам и был послом в Великобритании во время президентства Франклина Рузвельта.

Мать будущего президента Роуз Кеннеди была дочкой мэра Бостона, Джона Ф. Фицджералда по прозвищу «Милашка Фиц».

Джон, получивший имя в честь деда, был вторым из девятерых детей и получил строгое католическое воспитание. У него было трое братьев – Джозеф, Роберт и Эдвард, и пять сестер.

Джону было тринадцать лет, когда его отправили в частную школу в Коннектикуте, но он заболел, и родители забрали его из пансиона. В восемнадцать лет он записался в Принстон, но опять вмешалась болезнь, и он вновь бросил учебу. В 1936 году Джон поступил в Гарвардский университет и окончил его в 1940 году. Несмотря на слабое здоровье, он занимался спортом и даже выиграл однажды вместе с братом Джо первенство университета по яхтингу.

Под влиянием отца свою дипломную работу он посвятил изучению Великобритании, в частности, ее реакции на ремилитаризацию гитлеровской Германии. Через несколько лет по материалам диплома он написал книгу «Почему Англия проспала войну».

Весной 1941 года его не взяли в армию по состоянию здоровья, но за два месяца до вступления США в войну он пошел служить во флот и в звании младшего лейтенанта принял под свое командование патрульный торпедный катер в частях, расположенных в районе боевых действий в Тихом океане. Его старший брат Джозеф (которого все звали просто Джо) – надежда семьи и кандидат в президенты – погиб на войне. Тогда отец, Джозеф Кеннеди, решил, что президентом будет следующий сын, хотя у Джона были совсем другие планы на свою жизнь – он собирался стать ученым или журналистом. Но он безропотно занял место старшего брата и много позже, уже в бытность свою сенатором, говорил: «Так же, как я стал заниматься политикой из-за того, что Джо умер, если завтра что-нибудь со мной случится, меня заменит мой брат Бобби, а если умрет Бобби, на его место придет Тедди». Это был жизненный принцип клана Кеннеди.

Сам Джон, принимавший участие в боевых действиях, уцелел чудом. 2 августа 1943 года японский эсминец «Амагири» потопил судно, которым командовал Джон, вблизи Соломоновых островов. Спаслась почти вся команда, но многие были тяжело ранены, в том числе и Джон. Он был награжден медалью за героизм и, несмотря на тяжелое ранение спины, пытался вернуться в строй. Но в начале 1945 года его комиссовали. Последствия серьезного ранения – сильные боли в спине – и малярия, которую он подхватил на Соломоновых островах, не оставляли его до конца жизни. Ко всем этим неприятностям Джон страдал болезнью Аддисона (болезнь надпочечников), но то, что он был тяжело больным человеком, никак не отражалось на планах семейства Кеннеди – они были уверены, что Джон просто обязан стать президентом.

Мучительные боли и слабое здоровье жизнь компенсировала молодому Джону Кеннеди невероятной удачливостью на политическом поприще – он выигрывал все выборы, в которых участвовал. Впервые он баллотировался в Конгресс в 1946 году. Свою кампанию он вел очень агрессивно (возможно, сказывался военный опыт), опираясь исключительно на хорошо проверенные силы – свое семейство, друзей по колледжу, сослуживцев по флоту. В результате на выборах он наголову разбил соперника. Ему тогда было всего двадцать девять лет. Кеннеди трижды избирался в Конгресс: после 1946 года он был переизбран в 1948 и в 1950 годах.

Еще через два года Кеннеди выдвинул свою кандидатуру в Сенат, между прочим, против очень популярного сенатора Генри Кэббота Лоджа-младшего. Клан Кеннеди снова взялся за работу: мать и сестры Джона устраивали по всему штату «чайные приемы Кеннеди», а двадцатисемилетний брат Роберт стал главным менеджером его избирательной кампании. Результат оказался тот же – Кеннеди превзошел Лоджа на 70 тысяч голосов.

А когда 12 сентября 1953 года Джон женился на очаровательной аристократке Жаклин Бувье, его популярность повысилась еще больше. За годы совместной жизни Жаклин родила Джону трех детей: в 1957 году – дочку Кэролайн; в 1960 году, через семнадцать дней после избрания Кеннеди президентом, – сына Джона-младшего; третьим был Патрик, который родился в 1963 году и прожил всего двое суток.

Но это было потом, а в середине 50-х годов обаятельный сенатор Кеннеди и его прелестная жена быстро приобрели всенародную популярность, хотя с профессиональной точки зрения Кеннеди в Сенате не блистал.

В 1956 году Джон потерпел первое разочарование – он баллотировался в вице-президенты в паре с лидером левого крыла демократов Стивенсоном, но в этот раз победил теннессийский сенатор Кифовер. Несмотря на проигрыш в одном, Кеннеди выиграл в другом – его предвыборное выступление транслировали на всю страну, и за один день Кеннеди стал чуть ли не самым знаменитым политиком страны. Едва переведя дух, он начал новую кампанию – за первое место в избирательном бюллетене на следующих президентских выборах в 1960 году.

В январе 1960 года Джон официально заявил, что будет баллотироваться в президенты. Отец-миллионер купил сыночку самолет, чтобы он мог летать со своей командой по всей стране. А главными помощниками Кеннеди стали его братья Роберт (Бобби) и Эдвард (Тедди). Оба брата окончили Гарвардский университет и юридическую школу Вирджинского университета. Бобби, кроме того, успел поработать прокурором и советником комиссии конгресса. Как видите, оба брата были весьма достойными помощниками с действительно незаурядными способностями. Клан – кланом, родня – родней, а дело – делом.

К этому времени уже существовало понятие «стиль Кеннеди», что означало светский лоск и утонченность всего семейства, соединение богатства Кеннеди-старшего, неотразимого обаяния и прекрасного чувства юмора самого Джона, изысканной красоты Жаклин, прелести детей, а также очарования и интеллекта гарвардских братьев-советников. Высокий (1 м 82 см), стройный (он весил всего 78 кг) и зеленоглазый Джон Кеннеди пользовался огромной популярностью у женщин.

Победа Джона Кеннеди на выборах, хоть и ожидаемая, стала чуть ли не всенародным праздником, фотографии Джона и Жаклин появились на обложках всех журналов.

Еще в 1956 году, когда Джон из одних выборов ринулся в другие, журналисты, шутя, прозвали его «молодым человеком, который спешит». Хотя «молодым» его можно было назвать условно – тогда ему было тридцать девять лет.

Но он и впрямь спешил: слабое здоровье подстегивало, а еще то, что он словно жил за двоих – за себя и за своего старшего брата. А может, он предчувствовал, что жизнь ему отмерена недолгая? И ему хотелось успеть как можно больше? И как можно лучше: если уж делать карьеру, то самую лучшую, если уж любить, то не только многих, но и самых-самых…

И вот его гонка за карьерой увенчалась потрясающим успехом. На любовном фронте (который был весьма широкомасштабным) дела у Джона тоже шли более чем успешно.

Одной из самых знаменитых любовных побед Джона была великолепная и неповторимая Мэрилин Монро. Об их романе написано немало, поскольку именно эта история любви затмила все остальные интрижки самого обаятельного президента Соединенных Штатов.

Но начнем мы не с романа с Мэрилин, а с самого начала…

Со своей невинностью Джон расстался в семнадцать лет в одном из гарлемских борделей. Затем началась череда всевозможных подружек. Этот нескончаемый поток не остановила даже женитьба на Жаклин.

Вообще, отношения Джона с Жаклин не походили на тихое доверительное семейное счастье. Оба были молоды, красивы, богаты и… с характером. Уже через год после свадьбы, в 1954 году, когда жена путешествовала по Европе, Джон с тремя друзьями тайно снял коттедж, куда жизнерадостная четверка молодых политиков приводила всяких-разных красоток. Дом свиданий был таким тайным, что про него не знали даже пройдохи-журналисты. Прикрывала все это безобразие специально приглашенная экономка – почтенная, благородного вида дама, в обязанности которой входило каждое утро и каждый вечер посещать церковь. Соседи, которые всегда и везде любят следить друг за другом, были в восторге от новых жильцов.

Любвеобильность президента Кеннеди хорошо известна даже за пределами его родной страны. Для нее поистине не существовало границ: ни приличий, ни разницы в возрасте, ни отсутствия взаимности. Некоторые историки пишут, что Жаклин часто путешествовала именно потому, что не хотела быть свидетельницей сексуального задора мужа. Разрекламированная счастливая семейная жизнь в Белом доме была по большей части лишь видимостью, необходимой составляющей тщательно продуманного образа президента Соединенных Штатов Америки – публика должна во всем почитать своего лидера.

Довольно серьезный роман был у Кеннеди с «мисс Дания», замужней красавицей Ингой Арвад (она утверждает, что родила от него сына).

Некая Алиса Пурдом забеременела от Джона и перешла по наследству его брату Роберту с компенсацией в полмиллиона долларов за молчание.

Звезда стриптиза Темпест Сторм утверждала, что Кеннеди «ненасытен в постели».

Еще одна звезда (на этот раз – эстрады), Блейз Стар очутилась с президентом Америки в гардеробной ньюорлеанского отеля. Вообще он любил гардеробные и частенько использовал их во время различных приемов именно с этой целью (не иначе как его вдохновлял пример президента Гардинга).

Кстати сказать, шеф ФБР Эдгар Гувер уже не первый год следил за амурными похождениями Джона и к этому времени собрал весьма серьезный компромат на любвеобильного президента. Именно поэтому Кеннеди не отправил ненавистного Гувера в отставку – боялся разоблачений.

Но вернемся к самим амурным похождениям Джона. Несколько лет он был серьезно увлечен Джоан Лундберг.

Красавица Памела Тенюр, ставшая любовницей Джона еще в бытность его сенатором, очень раздражала своих домовладельцев, которые старательно фотографировали Джона возле ее дома, прослушивали происходящее внутри (и даже в спальне), а затем отправляли все эти материалы в прессу и в ФБР. Однако весь собранный ими компромат не возымел никакого действия. Когда Джон стал президентом, он взял Памелу в секретарши. Ее посещения настолько участились, что Жаклин всерьез надеялась – Памела в конце концов отобьет у него интерес к сексу. И нечто подобное происходило на самом деле. Однажды Джон пожаловался своему другу: «Представляешь, в комнате две голые женщины, а я сижу и читаю “Уоллстрит джорнал”. Неужели я старею?»

Положил он глаз и на одну из организаторов его президентской кампании – Джудит Эмпбелл. Сначала она, как и многие до нее, поддалась очарованию Кеннеди, но затем пришла к выводу, что как мужчина Джон эгоцентричен и думает только о себе. Такое положение вещей ее не устроило.

Одна из подруг Жаклин, некая Мэри, известна не только вероломством по отношению к Жаклин, а тем, что в перерывах между сексом с мужем дорогой подруги курила вместе с ним марихуану. (Конечно, об этом никто не должен был знать, ведь всего через неделю начиналась международная конференция по борьбе с наркотиками.) Накурившись, они одурело хохотали над тем, что «президент не в состоянии нажать на “кнопку” в случае внезапного ядерного нападения русских».

К сожалению, президента отличала не только любвеобильность, но и «всеядность». Порой он забывал о «лучшем» и гнался за «многим». Говорят, часто сотрудники Белого дома заставали его в кабинете с кем попало. Ему не требовался диван или какое-нибудь другое спальное место, Джон прекрасно обходился письменным столом, хотя все же предпочитал ковры. Спешащие по государственному делу сотрудники приносили господину президенту срочные секретные телеграммы и заставали его… То ли эмоции президента зашкаливали, то ли он был уверен в своей безнаказанности, то ли не считал нужным соотноситься с мнением окружающих, но он даже не заботился о том, чтобы запереть дверь.

Во время печально известного кубинского кризиса, когда мир во всем мире висел на волоске, на экстренном совещании он вдруг заметил новую секретаршу, ведущую протокол. Склонившись к министру обороны Макнамаре, Кеннеди шепнул: «Боб, узнай ее имя и телефон. Возможно, на сегодняшний вечер мы избежим войны…»

Столь неуемную сексуальность Кеннеди пытаются понять очень многие исследователи и историки. Кто-то объясняет его поведение суперактивным либидо, кто-то ссылается на частые боли в спине (которые, вообще-то, должны были бы его усмирить), другие видят корень проблемы в болезни Адисона – болезнь надпочечников привела к повышенному жизнелюбию. Кроме того, ему делали уколы новокаина и давали другие возбуждающие препараты. Однако, похоже, не только в лекарствах тут дело… У Джона, как нам кажется, была самая настоящая сексуальная распущенность, превратившаяся в зависимость.

Дорогу к голливудским дивам для Джона Кеннеди проложила Джин Тирней еще в 1946 году. Эта его любовница отзывалась о нем достаточно нежно: «Подарки и цветы не были его стилем. Он отдавал свое время, свой интерес. Он обладал неким ненавязчивым ирландским шармом, который часто фатально действует на женщин».

Следующая актриса, оказавшаяся в объятиях Джона, была известная пышногрудая Джейн Мэнсфильд. Было это в 1960 году. Она получила приглашение к нему на вечеринку после конференции демократической партии. Когда глубоко беременная (на восьмом месяце) красотка прибыла на место, оказалось, что никаких других гостей нет и не предвидится. Это ее не смутило, и потом Джейн с удовольствием вспоминала об «удавшейся вечернике», когда живот у нее был «размером с воздушный шар, а Джон носил корсет из-за болей в позвоночнике, но был очень внимателен к моему положению».

Став президентом, Джон решился на более серьезную добычу, и однажды в Белый дом была приглашена сама Марлен Дитрих. Они прошли в кабинет президента, где, по ее собственным словам, Кеннеди «набросился» на нее. Дитрих была на шестнадцать лет старше незваного ухажера, а потому, будучи дамой опытной во всех отношениях, она легко отразила домогательства. Несколько разочарованный президент, провожая Дитрих к лифту, вдруг задал ей вопрос, явно не дававший ему покоя: «Вы когда-нибудь спали с моим отцом? Он всегда утверждал это». Что ответила неповторимая и несравненная Марлен, по которой сходили с ума еще главари Третьего рейха, неизвестно…

Но неудача с Дитрих не отбила у него охоту к актрисам. Следующей стала Мэрилин Монро. Этот роман президента был по-настоящему громким…

Познакомились они, когда Джон был еще только кандидатом в президенты, а вот все самое серьезное произошло, когда он президентствовал.

Познакомил Мэрилин Монро и Джона Кеннеди зять будущего 35-го президента актер Питер Лоуфорд. Женившись на сестре Джона, Патриции, этот ловкий англичанин сделался членом одного из самых богатых и влиятельных кланов Америки и лез из кожи вон, чтобы стать для Кеннеди своим. Обладая весьма скромными возможностями, Питер занялся тем, что он знал лучше всего – он отвечал за связи семейства с шоу-бизнесом, а заодно поставлял актрис для амурных утех Джона и других братьев. Вот такой чудесный человек устроил вечеринку в честь сенатора Джона Фицджералда Кеннеди и его молодой жены Жаклин. На этой вечеринке Лоуфорд приготовил Джону, несмотря на присутствие жены, давно обещанный, крайне приятный сюрприз. Этим сюрпризом была не кто иная, как Мэрилин Монро.

Ставшая знаменитой после фильма «Ниагара» обольстительная блондинка уже тогда сводила с ума половину мужского населения Соединенных Штатов.

Разве мог Джон остаться в стороне? Вот и пришел ему на помощь зять-сводник. Увидев Мэрилин воочию, Джон не мог отвести от нее глаз, он буквально пожирал ее глазами, не обращая внимания ни на смущенную Жаклин, ни на возмущение мужа Мэрилин, знаменитого в прошлом бейсболиста Джо Ди Маджо.

Брак Джо с Мэрилин уже разваливался, и одной из причин тому было совершенное несоответствие Джо окружающему голливудскому миру. Он был нормальным, простым и честным парнем, которому весь этот Голливуд и вся эта светская жизнь были абсолютно не по душе. Даже на эту самую вечеринку со столь знаменитыми людьми идти ему совсем не хотелось. И, как видно, не зря. Джо страшно разозлился, увидев, с какой настойчивостью Кеннеди разглядывал его жену. Впоследствии Мэрилин скажет: «Он ни на секунду не сводил с меня глаз, и в какой-то момент мне даже стало неловко». Представляете, как смотрел Джон, что даже Мэрилин стало неловко? Бывшие на той исторической вечеринке вспоминают, что чета Ди Маджо поссорилась. «Ну все, с меня хватит! – возмутился Джо. – Пошли отсюда». Он злобно схватил Мэрилин за руку и потащил к выходу, а она изо всех сил упиралась. Произошел безобразный скандал.

Ди Маджо тянул жену за руки, по словам свидетелей, «причинял ей физическую боль» и «поливал» устроителя вечеринки и бесстыдного сенатора всевозможными оскорбительными выражениями, самое безобидное из которых касалось противоестественной связи Питера Лоуфорда с Джоном Кеннеди. В разгоравшийся не на шутку скандал вмешались все, кто мог, и в результате разгневанный бейсболист уехал домой один. А Мэрилин как ни в чем не бывало осталась наслаждаться обществом новоявленного поклонника.

Вот тут-то и проявилась во всей своей красе распущенность «обаятельнейшего и очаровательнейшего» Джона. Забыв всякие приличия, он напропалую ухаживал за невероятно сексапильной красоткой, то и дело подливая ей шампанское Piper Heid-sieck (ее любимое), сыпал остротами и расточал не всегда утонченные комплименты. Такой исступленный интерес сенатора весьма польстил самолюбию Мэрилин. Она довольно смеялась и чрезвычайно откровенно кокетничала.

Бурная и, главное, прилюдная ссора окончательно разрушила и без того непрочный брак Монро с Ди Маджо. Через некоторое время они развелись. И Мэрилин, не раздумывая, отдалась новой страсти – Джону Кеннеди.

Хоть это и было секретом полишинеля, тем не менее Мэрилин согласилась встречаться с ним тайно. Она понимала, что ее новый любовник не какой-нибудь шоумен, а влиятельнейший политик, он всегда у всех на виду, он женат и не может афишировать их отношения. Чаще всего они встречались на вилле сводника Лоуфорда в Санта-Монике. Родственник будущего президента Питер превратил свой дом в самый настоящий бордель, где были спальни с зеркальными стенами и потолками, будуары с потайными окошками для подглядывания и прочие не вполне нормальные штучки, возможно, уже ставшие необходимыми для сластолюбцев-братьев Кеннеди. На вилле-борделе перебывали почти все знаменитые красавицы того времени. Лоуфорд, желая угодить родственничкам, пытался затащить туда и Марлен Дитрих, но немецкая дива обозвала Питера «великосветским сутенером» и отказалась наотрез. Достойная женщина.

А вот Монро бывала на вилле Лоуфорда постоянно. Как ни сложно это было, но Мэрилин довольно долго никому не рассказывала ни о своих отношениях с Кеннеди, ни о постоянных поездках в Нью-Йорк. Ей нравилось иметь некую общую тайну с таким знаменитым человеком. Хотя, как мы уже говорили, эта тайна ни для кого не была большим секретом. О ней не знал только слепой и глухой. Или тот, кого эти дела абсолютно не интересовали. Но таких было немного.

Когда Кеннеди, например, делали очередную операцию на спине, никого нисколько не удивляло, что его палату украшал гигантский плакат с изображением Мэрилин, сидящей на шпагате в очень «откровенных» шортиках.

Дело в том, что с какого-то момента Мэрилин и Джон незаметно для себя привязались друг к другу, причем настолько, что с трудом расставались даже на короткое время. Именно с Мэрилин Джону не надо было лицемерить или ловчить, с ней он мог быть самим собой, доверять ей самые сокровенные тайны. С ней он забывал даже о болях в спине, непрестанно мучавших его с молодости. Она оказалась словно сотворенной именно для него, и очень скоро Джон с удивлением обнаружил, что ему все труднее обходиться без этой женщины.

Когда Кеннеди стал кандидатом в президенты от Демократической партии, он попросил Мэрилин принять участие в предвыборной кампании. Известная и любимая народом (во всяком случае, мужской его частью) актриса с радостью согласилась, несмотря на то, что была связана несколькими контрактами с киностудиями. Не заботясь о своей основной работе, срывая графики съемок и рискуя многотысячными штрафами, Мэрилин ездила с Джоном по городам и штатам, всячески подбадривала его во время выступлений, исполняла обязанности секретарши и, конечно же, вербовала сторонников Кеннеди.

Все происходившее она воспринимала как актриса и просто играла соответствующую роль. Но в конце концов ей захотелось разобраться в том, что было главным делом ее любимого, и Мэрилин приобрела дневник в кожаном переплете. Туда она заносила высказывания Джона Кеннеди, которые ей удавалось услышать или подслушать. Она надеялась после подумать о его умных словах, чтобы соответствовать ему и на этом поприще. Во время разговоров с друзьями Джон обсуждал политические проблемы или объяснял то или иное принятое правительством решение (естественно, эти разговоры не предназначались для широкой публики), а Мэрилин старалась все запомнить и записать. Вот из-за таких очень несложных побуждений и появился знаменитый дневник Мэрилин, который мог содержать компрометирующую информацию и на президента, и на политику страны в целом. Можете себе представить, что бы могло случиться, попади этот дневник в руки политических конкурентов, а то и, страшно помыслить, коммунистов. Так думали очень серьезные люди. И впоследствии эта книжечка в кожаном переплете сыграла роковую, вернее, смертельную роль в судьбе Монро.

О том, что думали «серьезные люди», можно понять из высказывания одного сотрудника ФБР: «Ходили слухи, что Гувер (директор ФБР. – Ред.) был вне себя. Он даже приказал установить круглосуточное наблюдение за Монро, считая, что связь президента с завзятой алкоголичкой, дружившей со многими, кого легко можно было занести в число неблагонадежных, угрожает безопасности Соединенных Штатов».

Существует предположение, что именно тогда Мэрилин надумала стать первой леди Соединенных Штатов. Она очень старалась подняться до уровня Джона, училась светским манерам, усердно читала политическую и экономическую литературу. Их любовь, их привязанность, их нежелание расставаться – все это давало ей надежду… В самом деле, почему бы ей не выйти замуж за президента Америки? Ведь на «фабрике грез» и не такое случается. Только одного не учла бедняжка Монро – кино, даже самое хорошее и профессиональное, это не жизнь.

Норма Джин Мортенсон, так на самом деле звалась Мэрилин, родилась 1 июня 1926 года в Лос-Анджелесе. Отца своего она не знала: мама после рассказывала, как он, Мартин Мортенсон, сел как-то на свой разлюбимый мотоцикл и укатил в неизвестном направлении. А мама, Глэдис Монро (во втором замужестве – Бейкер), осталась беременной. Только она не собиралась унывать, родила дочурку и отдала ее – двухнедельную крошку – на воспитание приемным родителям. Пожилая пара согласилась взять Норму, чтобы в голодные годы Великой депрессии прожить как-нибудь на детское пособие. Изредка Глэдис навещала дочь, покупала ей мороженое и рассказывала о киностудии, где она работала в монтажной мастерской.

Когда Норме исполнилось восемь лет, у Глэдис неожиданно проснулось материнское чувство, и она забрала дочку к себе. А год спустя Глэдис, которая вела весьма несерьезный образ жизни, очутилась в клинике для душевнобольных, где и пробыла до самой смерти. Жизнь отнеслась сурово к Норме Джин: у нее было десять приемных родителей, она побывала в двух сиротских домах, ей пришлось перенести несколько попыток изнасилования… Наконец, Норму забрала к себе подруга матери по работе Грейс Эткинсон Макки. Ее опекунство было оформлено официально властями округа. Как и большинство работников киностудии, она «бредила» кино, и ее энтузиазм передался Норме. Грейс, любившая помечтать, уверила свою воспитанницу, что та станет знаменитой кинозвездой.

Четыре года прожила Норма у Грейс, но как только ей исполнилось шестнадцать лет, опекунша выдала ее замуж. Ни к чему хорошему раннее замужество, как и следовало ожидать, не привело. Двадцатилетний Джеймс Дагерти служил в похоронной конторе младшим клерком и сам едва зарабатывал на жизнь. Вдобавок он был довольно вздорным малым и любил выпить. Через год крайне неблагополучной семейной жизни Джеймс нанялся матросом на пароход и отправился в рейс. Оставшись одна, Норма пошла работать на авиационный завод, где проверяла парашюты и красила фюзеляжи до 1944 года. Но мечты о карьере киноактрисы она не оставила. И судьба пошла ей навстречу.

Прямо на завод пришел фотограф, искавший красивых молоденьких девушек для фотографий, предназначенных для поднятия боевого духа солдат. Его фотографии попали в фотоагентство «Голубая книга», которое пригласило Норму на работу. Так она стала фотомоделью. А затем ее фотографии увидел один из продюсеров киностудии «XX век-Фокс» и пригласил девушку поработать статисткой, пообещав платить 125 долларов в неделю.

Продюсерам настоящее имя Нормы показалось слишком простым, и они предложили ей взять псевдоним. Так появилась актриса Мэрилин Монро. Сначала она несколько лет подряд играла эпизодические роли. Однако весьма выдающиеся внешние данные, в которых удивительным образом соединялись светлое обаяние невинности и чувственность опытной искусительницы, не остались без внимания публики и критики. В конце концов студия подписала с Мэрилин семилетний контракт, пообещав ей главные роли. А в 1953 году на экраны вышел фильм «Ниагара», сделавший Монро звездой и секс-символом Америки. Пророчество Грейс Макки сбылось.

Вот тогда и случилась встреча с Джоном Кеннеди. И эта встреча перевернула всю ее жизнь. На их отношения с Кеннеди не повлияла даже ее свадьба с писателем Артуром Миллером в 1956 году.

Странная это была любовь. Все знали об отношениях Джона и Мэрилин, и его жена осталась при нем (из политических соображений), и она вышла замуж, и при этом они остались любовниками.

Как мы уже говорили, в 1961 году честолюбивые мечты Джона осуществились. Он стал 35-м президентом Соединенных Штатов. В такой ситуации о разводе с законной женой не могло быть и речи. Из Жаклин вышла замечательная первая леди страны.

Однако расставаться с Мэрилин он тоже не собирался. Рождество в 1961 году любовники встретили в ванной, наполненной пеной. Под звон рождественских колокольчиков Мэрилин поливала президента французским шампанским.

По прошествии времени обиженная Монро заявляла, что в любви Джон «одновременно жесток и поверхностен», что он «напоминает юношу, которому необходимо лишь несколько секунд». Но тогда их отношения переживали небывалый подъем. Мэрилин постоянно ездила на тайные свидания то на виллу в Санта-Монике, то в апартаменты Кеннеди в нью-йоркском отеле «Карлайл», а то и на борт военного самолета № 1 ВВС США. Играя в конспирацию, Мэрилин старалась изменять свою внешность. Чаще всего она одевалась так, чтобы быть похожей на Жаклин Кеннеди: черный парик, строгий костюм с непременными жемчужными бусами и темные очки. В этом виде она была почти неотличима от первой леди, и это, наверно, ей очень нравилось. Неизвестно, нравилось ли подобное самому Кеннеди, хотя, очень может быть, что и такие игры его забавляли. А Мэрилин, по свидетельствам близких ей людей, не оставляла мысль занять место Жаклин, которое, как она совершенно искренне считала, принадлежит ей по праву взаимной любви.

Желая спровоцировать скандал и как-нибудь побольнее задеть «соперницу» (интересно, считала ли Жаклин ее соперницей?), Монро использовала любые средства. В делах любви, как полагают некоторые люди, все средства хороши. Даже недостойные. Например, Мэрилин намеренно «забывала» в спальне Кеннеди предметы своего туалета – чаще всего это было нижнее белье. Обнаружив чужое, Жаклин не устраивала скандала, ей не позволяло хорошее воспитание, – она с рассеянным видом примеряла белье и, как бы между прочим, спрашивала Джона: «Ты не знаешь, чье это? Вроде бы не мое…» В ответ Кеннеди улыбался своей знаменитой улыбкой – такой обезоруживающе детской улыбкой, которая всегда помогала ему выпутываться из сложных ситуаций.

Однажды эта очаровательная улыбка позволила ему победить Ричарда Никсона в предвыборных теледебатах. Не зная, что отвечать на каверзный вопрос оппонента, Кеннеди просто улыбнулся. И большинство американских женщин отдали ему свои голоса – он такой очаровашка, этот Кеннеди!

В борьбе за Джона Мэрилин, по слухам, действовала и другим способом. Она регулярно звонила Жаклин и требовала, чтобы та поскорее забрала свои вещи и детей и уехала, уступив место ей, настоящей избраннице президента. Несложно представить, как реагировала миссис Кеннеди на подобные заявления – ей и так было не очень-то весело с любвеобильным мужем. Она какое-то время держалась, но в конце концов не выдержала и рассказала обо всем мужу, добавив при этом, что согласна на развод, если Джон женится на голливудской актрисе и станет жить с ней открыто. В ответ, если верить этой истории, последовало обещание прекратить всякую связь с Монро. Что, естественно, сделано не было. Было ли это на самом деле? Нет ответа. Где легендарные личности, там и легенды.

В общем, с Мэрилин президент не расстался. Им нравилось общество друг друга, однако чувства чувствами, но представители клана Кеннеди никогда не теряли головы. Как бы ни захлестывала Джона страсть, против голоса разума ей было не устоять. И он начал задумываться…

А тем временем за каждым движением Мэрилин следила пресса, а заметки о ней были полны иронии, порой довольно злой. Ее пребывание в психиатрической лечебнице Манхэттена (возможно, сказалась и дурная наследственность) стало делом государственной важности. Оно пополнило и без того внушительное досье, заведенное на нее Эдгаром Гувером, человеком, который терпеть не мог «распутного» Джона Кеннеди и его брата Роберта (нового министра юстиции) и серьезно намеревался подмять развращающее страну семейство под себя, а также провести в Америке расовую, социальную и духовную реформы. Одним словом, хотел как лучше…

Когда Мэрилин выписалась из больницы, Джон, который уже успел соскучиться по любовнице, приказал Лоуфорду найти и привезти ее. Найти-то было нетрудно – она пребывала в своей новой квартире в районе Брентвуд на окраине Лос-Анджелеса, но вот привезти… Ведь сначала ее нужно было разбудить, а это было не так уж просто – Мэрилин еще принимала соответствующие лекарства. Вместе с ней жила и сестра-сиделка Юнис Мюррей, приставленная к Мэрилин ее психиатром, доктором Гринсоном. Для актрисы эта квартира была ее убежищем, ее гнездышком, местом, где она могла уединяться с Кеннеди. Лоуфорд долго стучал в дверь комнаты. Наконец, все еще сонная, появилась Мэрилин. «Поторапливайся!» – крикнул раздраженный Питер. После долгих сборов ослепительная Мэрилин вновь появилась в дверях в пышном черном парике.

В это время Кеннеди гостил в Палм Спрингз у актера и певца Бинга Кросби. Правда, он обещал остановиться у своего приятеля Фрэнка Синатры, но в последний момент почему-то передумал, и теперь разобиженный Синатра сидел и злился в своем роскошном доме. Он, при поддержке мафии, вложил миллионы долларов в предвыборную кампанию Джона Кеннеди, которого считал своим другом, а в ответ, вместо ожидаемой благодарности и бурных дружеских отношений, – вот такое! Синатра так и не простил Джону этого предательства.

А у Кросби собралось много влиятельных политиков-демократов, но единственное, чего хотел Кеннеди (собственно, как всегда), – это расслабиться и развлечься. Юрист Филипп Вэстон так вспоминал тот вечер: «Я сразу заметил, что гости разделились на две группы: одни собрались около бассейна, другие, их было меньше, – в приготовленном для президента коттедже. Здесь была и Мэрилин, и все об этом знали. Меня поразило то, что не было предпринято никаких мер, чтобы сохранить ее инкогнито. Этот маскарад с париком был просто ребячеством. Кеннеди, казалось, совершенно расслабился. На нем был легкий свитер с воротничком “под горлышко”, а на ней что-то вроде туники. Мэрилин выглядела немного странно. Вместе они производили впечатление двух заговорщиков. Ту ночь они провели вдвоем».

Наверно, приглашения на такие «официальные» вечеринки вселили в Мэрилин уверенность, что Джон не только ее не скрывает, но она вполне еще может надеяться на место первой леди. Родственница актрисы Жаннетт Кармен писала в своих воспоминаниях: «Мэрилин никогда не переставала верить в то, что сумеет подняться до уровня Джона Кеннеди как в физическом, так и в интеллектуальном плане. Она надеялась стать настоящей леди, которой бы он мог не стыдиться». Такие мысли не возникают на пустом месте. Или возникают?..

Несмотря на предупреждения братьев-советников (и не только братьев) и давление соратников-политиков, а также на претензии жены, Кеннеди не порвал с Монро. Она была так хороша, так влюблена, так старалась ради него, да и он сам по-прежнему испытывал к ней самые приятные чувства…

Еще одну встречу Монро с президентом описывают так. Летом 1962 года был организован торжественный ужин в честь Кеннеди; устраивал прием Фиджи Белл, один из ярчайших представителей светской жизни Нью-Йорка. Зная пристрастие президента, Белл пригласил на ужин и Мэрилин. Ужин был назначен на 19 часов. Но прошел час, еще полчаса, а Мэрилин все не появляется. Наконец, по прошествии двух часов к ней домой отправился некий общий знакомый, чтобы выяснить, в чем дело. Мэрилин сидела у себя в комнате за туалетным столиком в одних туфлях на шпильках. «Боже мой, Мэрилин! Что вы делаете? Президент уже весь извелся в ожидании вас!» – воскликнул ошарашенный посланник. В ответ бедняжка тяжко вздохнула и даже утерла слезу: «Я не знаю, что же мне надеть…» Еще повздыхав, она наконец встала и вынула из шкафа дюжину нарядов. Огорченно поморщившись, она перебрала их все, затем все же натянула облегающее, как чулок, платье, надела парик, на этот раз розовый, и темные очки. Было десять часов вечера, когда она промолвила: «Я готова».

На подступах к дому Фиджи Белла крутились полсотни фотографов в надежде заснять какую-нибудь знаменитость. Но Монро удалось проскочить мимо всей этой толпы. Уже в доме Мэрилин сняла парик и очки и, сияя, направилась к Кеннеди, который встретил ее радостным: «Привет!» Ни слова упрека. Только радость от встречи. А гости, топтавшиеся в роскошном зале, уже обалдели от ожидания обещанного изысканного ужина, приготовленного в честь президента. Все это множество знаменитых людей не садилось за стол, поскольку господин президент ждал ее…

Такое отношение, согласитесь, не могло не сказаться на направлении мыслей Монро – мечта сделаться женой Джона Кеннеди превратилась у Мэрилин в маниакальную идею. Как историки и биографы ищут объяснение «привычкам» Кеннеди, так же они ищут объяснение «пунктику» Монро. Но все предположения остаются всего лишь предположениями. А точно известно одно – стремление Мэрилин заполнить собой всю жизнь Кеннеди стало слишком заметно окружающим. Это могло скомпрометировать президента. А если учесть, что у Мэрилин уже тогда начались серьезные проблемы с наркотиками и алкоголем, ситуация становилась совсем нежелательной. В нетрезвом виде она запросто могла проболтаться о вещах, которые ни в коем случае не должны оглашаться. Доверенные лица все настойчивее советовали Кеннеди, собиравшемуся выставить свою кандидатуру на второй срок, порвать опасную связь.

Одному из биографов Монро удалось обнародовать фрагмент магнитофонной записи разговора Мэрилин с психоаналитиком Ральфом Гринсоном, наследники которого дали разрешение на публикацию. Ее монолог посвящен главным образом проблемам сексуальности, и пациентка выражалась зачастую весьма прямолинейно. Среди прочего она сказала следующее: «Мэрилин Монро – солдат. Ее главнокомандующий – величайший и самый могущественный человек в мире. Первейший долг солдата – подчиняться приказам своего главнокомандующего. Он скажет: делай это – надо делать. Этот человек собирается изменить нашу страну. Ни один ребенок не останется голодным, ни один взрослый не будет спать на улице и искать пропитание в мусорных баках. Все люди получат хорошее медицинское обслуживание. Наша продукция станет лучшей в мире… Он преобразует Америку, как сделал это Франклин Делано Рузвельт в тридцатые годы. Говорю вам, доктор: когда он добьется своего, он займет место рядом с Вашингтоном, Джефферсоном, Линкольном и Франклином Рузвельтом как один из великих президентов…»

Все это было сказано о нем, о Кеннеди. Как видите, он действительно был ее маниакальной идеей.

В конце концов Джон и сам осознал это. Но радости по этому поводу не испытал.

Он не стал резко разрывать отношения с Мэрилин, их свидания были такими же страстными, как и прежде, однако встречи становились все более редкими, а затем и вовсе прекратились. Понимая, что объяснения и увещевания ни к чему не приведут, Кеннеди просто перестал с ней встречаться. Мэрилин была в отчаянии: она чуть ли не ежедневно звонила в Белый дом и забрасывала Джона письмами с призывами все объяснить. Она никак не могла понять, что произошло. Но с президентом ее не соединяли, а письма оставались без ответа.

То ли Кеннеди пресытился, то ли одумался, то ли опасался разоблачения, но, как бы то ни было, он приказал своей секретарше больше не переводить на него звонки Мэрилин. Бывшая любовница, которая могла в любой момент выйти из-под контроля, должна была исчезнуть из жизни президента, чтобы сохранить его репутацию.

Но, несмотря на такое отношение, Мэрилин не смирилась и продолжала надеяться, что вскоре все изменится, Джон опять вернется к ней и наконец разведется с Жаклин. Похоже, ее «планы» теперь подпитывались наркотиками и алкоголем.

Накануне дня рождения Джона (ему исполнялось сорок пять лет) Мэрилин с большим трудом уговорила служащего Белого дома принять подарок для президента: золотые часы «Ролекс» с выгравированной надписью, которая была прямым признанием в любви: «Джону, как всегда, с любовью, Мэрилин, 19 мая 1962 года». Сопровождало подарок длинное поздравление, начинающееся словами: «С днем рождения, господин президент», и заканчивающееся скорбным, но решительным: «Позволь мне любить или дай мне умереть».

Кеннеди приказал служащему немедленно избавиться от часов. Но американцы, особенно не самые богатые, всегда отличались практическим складом ума. Служащий сразу сообразил, насколько «дорогая» вещь оказалась в его руках, и оставил часы у себя.

Не так давно в итальянской газете «La Stampa» появилось сообщение, что золотые часы «Ролекс», подаренные актрисой Монро президенту Соединенных Штатов в день его сорокапятилетия, хранились все эти годы у дочери одного из служащих Белого дома. После подтверждения их подлинности часы выставили на онлайн аукцион. Стартовая цена – более четырех миллионов долларов. Продавала часы дочь того самого служащего, который одним только непослушанием обеспечил все свое потомство.

Кеннеди не пожелал принять подарок Мэрилин еще и потому, что накануне она устроила крайне неприятное и компрометирующее его представление. Произошло это на шоу, устроенном по случаю дня рождения президента. Праздник в том году отмечался в «Мэдисон сквер гарден»…

19 мая 1962 года весь американский высший свет отмечал сорокапятилетие президента. Гала-концерт должен был пополнить кассу Демократической партии, опустошенную предвыборной кампанией 1960 года. Собралось более 15 тысяч гостей, заплативших от ста до тысячи долларов за билет. Для участия в программе пригласили звезд первой величины: Эллу Фицджералд, Марию Каллас, Гарри Белафонте и, конечно, Мэрилин Монро. Небезызвестный Питер Лоуфорд исполнял обязанности конферансье.

Жаклин Кеннеди на столь важном мероприятии отсутствовала. Узнав, что на концерте появится Монро, жена президента отказалась сопровождать мужа, выбрав какой-то благовидный предлог. В ложе с Кеннеди сидели его сестры Юнис и Пат.

Специально для этого вечера Мэрилин заказала платье у Жана Луи, создателя знаменитого концертного образа Марлен Дитрих. Монро хотела напомнить президенту женщину, которой он был когда-то сильно увлечен. Наряд представлял собой прозрачное, плотно облегающее платье, усыпанное блестками, и роскошный горностаевый жакет.

Когда дошла очередь до выступления Монро, публика встрепенулась. И не зря. Конферансье, Питер Лоуфорд, вызвал Мэрилин на сцену. Один раз… второй… Никого. Он, не умея справиться с раздражением, попробовал еще раз: «А сейчас, дамы и господа, покинувшая нас Мэрилин Монро». Эта ужасная шутка (построенная на двойном значении английского слова late, которое может означать «опаздывающая» или же «ушедшая в мир иной») заставила Мэрилин выйти из своей уборной. И вот она появилась на сцене – трогательная, немного смущенная. Пошатываясь от волнения, как многим тогда показалось, Мэрилин подошла к микрофону. На мгновение она словно бы задумалась, потом энергично сбросила жакет и… зал еле сдержал громкое «ах!». В лучах прожекторов эффект от ее платья оказался потрясающим – казалось, она вышла на сцену обнаженная. «Боже мой! Какая дура!» – процедил сквозь зубы Джон, сохраняя при этом на лице свою знаменитую улыбку.

Мэрилин трогательно взмахнула ресницами и запела, глядя прямо на улыбающегося Кеннеди: «С днем рождения, мистер президент!» Она пела тихим приятным голосом, с чувственным придыханием… И Джон уже ничего не цедил сквозь зубы, он улыбался ей абсолютно искренне. Против такого не мог бы устоять ни один мужчина.

А Мэрилин действительно спела так, что все присутствующие ощутили крайнее смущение: в те времена в Америке не принято было столь откровенно выражать свои чувства, да к тому же публично. Пусть все и так знали о любовной связи президента с Монро, но раньше это было как бы на уровне слухов, теперь же…

Знаменательное событие, конечно же, транслировали по всей стране, и кадры с песней-поздравлением, запечатлевшие «самую грустную девушку в мире» (как назвал Мэрилин ее третий муж – драматург Артур Миллер), знает, наверно, каждый. Она в самом деле выглядит очень трогательно и поет чрезвычайно чувственно. Но откровенность не всегда уместна.

Когда Мэрилин допела, Джон подошел к ней и нежно пожал руку, а потом, все так же улыбаясь, произнес фразу, которая вызвала волнение в зале. «Вы пробуждаете во мне желание бросить заниматься политикой», – тон, которым он все это произнес, сделал комплимент еще выразительнее.

Но все это было на людях. А после празднования произошло нечто не такое умилительное. Джон решил, что Мэрилин, открыто заявившая о своей любви, перешла границу дозволенного. Эта пьяная выходка Мэрилин произвела на него чрезвычайно неприятное впечатление. Он-то прекрасно понял, что она шаталась вовсе не от волнения. Монро действительно выпила перед выходом изрядное количество виски для храбрости: она понимала, какую реакцию вызовет ее выступление. Может, ей виделся грандиозный скандал, затем развод с Жаклин, потом долгожданная свадьба с президентом?.. Каких только фантазий не порождает помутненный рассудок…

Мэрилин еще не знала, что в этот день видит Джона в последний раз. Именно этот вечер выбрал Джон Кеннеди, чтобы объявить Мэрилин об окончательном разрыве. Любезности любезностями, но политика для Джона Кеннеди была лучшей из любовниц. Несколько часов наедине в апартаментах отеля «Карлайл» подвели черту многолетнему роману.

И здесь «в игру» вступил младший брат Джона – Роберт Кеннеди. И началось все прямо на том знаменательном концерте… «Роберт Кеннеди словно обезумел, бегал вокруг нее с вытаращенными глазами, как будто загипнотизированный ее вызывающим платьем», – рассказывал один из присутствовавших на концерте. (Позже, уже в наши дни, это потрясшее всех мужчин и шокировавшее всех женщин платье было продано за миллион долларов и побило все мировые рекорды продаж женской одежды).

Похоже, Роберт действительно увлекся звездой. Хотя не исключен и тот факт, что он пытался помочь брату избавиться от Монро. Скорее всего, Роберт сочетал приятное с полезным: с одной стороны, брал удар на себя, чтобы «спасти» старшего брата, с другой – младший брат был одной крови со старшим и женщин любил не меньше… тем более таких женщин!

Когда президент заявил Мэрилин о том, что их роман окончен, и уехал восвояси, к ней прибыл «успокоитель» – Роберт Кеннеди. Министр юстиции и отец семи детей пробыл у нее около четверти часа. Конечно же, он ободрял потрясенную женщину, но, похоже, у него были и другие причины, чтобы побыть с ней подольше…

На этом Роберт не остановился. Как-то супруги Лоуфорды заехали за Монро, чтобы вместе отправиться обедать. Подойдя к машине, она с удивлением увидела в ней Бобби Кеннеди… После обеда Мэрилин пригласила всех троих (Лоуфордов и Кеннеди) посмотреть ее новый дом. Младший брат президента опять принялся растолковывать брошенной любовнице, почему ее бросили. Дело в том, что сама Мэрилин никак не хотела ничего понимать и старательно названивала Джону, но господин президент уже сменил свой прямой номер телефона в Белом доме, и Мэрилин не могла ему дозвониться. А служащим надоело отвечать на ее «эмоциональные» звонки.

Роберт, как вспоминает Лоуфорд, «попытался объяснить ей, что президент – человек ужасно занятой, что управлять страной – грандиозная задача, что, хотя он очень беспокоится о ней, он уже женат и не может вот так запросто пойти к адвокату и развестись. Хотя это, возможно, и нелегко для нее, но она должна смириться с этим решением и не звонить больше президенту». Похоже, министр юстиции обладал потрясающим даром убеждения, поскольку с этого момента начался роман Мэрилин и Бобби. Во всяком случае, так утверждает Лоуфорд. «Это не входило в намерения Бобби, но в тот вечер они стали любовниками и провели ночь в нашей гостевой спальне…»

Почти сразу же роман пошел бурно, они начали часто встречаться. Теперь вместо Белого дома Мэрилин звонила в министерство юстиции. Энджи Новелло, личный секретарь Роберта Кеннеди, вела с ней долгие беседы, когда шеф отсутствовал в офисе. По словам экономки Монро Юнис Мюррей, Мэрилин и Роберт «занимались любовью по телефону». Какой-то остроумец называл Роберта и Мэрилин «пионерами телефонного секса».

Бобби часто приезжал в Калифорнию и всякий раз останавливался в доме Лоуфордов. Соседи видели его и Мэрилин во время долгих прогулок по пляжу. Они говорили о Фиделе Кастро и Заливе Свиней, о гражданских правах, Корпусе мира и организованной преступности. Мэрилин специально готовилась к этим встречам. Ее прислуга обратила внимание, что в доме вновь появились книги о политике и блокноты, в которых она делала записи.

«Телефон Мэрилин прослушивался, – вспоминает Мики Сонг, семейный парикмахер Кеннеди. – Она сама мне об этом сказала. И добавила: “Я и сама установила специальную систему, чтобы записывать наши разговоры с Бобби!”»

«Когда я приходила к Мэрилин, – рассказывает Жаннетт Кармен, – дверь почти всегда открывал Бобби. Меня поразили блокноты с записями Мэрилин… Мэрилин подслушивала телефонные разговоры Бобби и потом их записывала. – “Это просто черновые наброски, – говорила она мне, – возможно, когда-нибудь я приведу свои записи в порядок”. Она так и не выбросила из головы свои грандиозные планы, и это меня пугало».

Однако существуют и другие мнения. Так, например, в 1973 году в телевизионном интервью Норман Мейлер, написавший свою версию биографии Монро, заявил, что лично он не верит в любовную связь Мэрилин с Робертом Кеннеди. Однако когда он готовил книгу, издатель предложил ему дополнительный гонорар за то, что он вставит в нее роман Роберта и Мэрилин, ну а поскольку Мейлеру в тот момент были «срочно нужны деньги», он согласился…

Но это мнение прозвучит лишь через десять лет, а пока, в 1962 году, за Мэрилин серьезно взялись агенты ФБР. Телефон Мэрилин стали прослушивать. 24 июля поздним вечером в Овальном зале Белого дома собрались четыре человека: президент, его брат и два представителя ФБР. Эти представители задавали вопросы и ждали нужных им ответов.

«Знаком ли господин президент с актрисой Мэрилин Монро?»

Кеннеди колебался.

«Известно ли господину президенту что-нибудь об автобиографии, которую эта актриса собирается опубликовать?»

(Мэрилин собиралась продиктовать текст автобиографии третьему лицу, которое уже проинформировало ФБР об этом намерении актрисы.)

Кеннеди молчит.

«Известно ли господину президенту, что мисс Монро намеревается снять фильм о “ходе работы” над автобиографией?»

Кеннеди смущен.

«Не стоит ли немедленно остановить этот проект?»

Президент дал свое согласие. При этом, по словам одного из агентов, он прошептал: «Храни ее Господь».

После того, как люди из ФБР ушли, Джон и Роберт проговорили до 6 утра. Они были уже не столь жизнерадостны, как обычно. На следующий же день после этой драматической ночи Роберт прекратил свои «визиты» в дом Мэрилин.

Братья Кеннеди попользовались ею, теперь нужно было от нее избавиться. Но Мэрилин не собиралась сдаваться просто так. «Все, что у нее было, – продолжает Жаннетт Кармен, – это магнитофонные пленки и блокноты с записями. Она уговорила Пат Лоуфорд, жену Питера Лоуфорда, заступиться за нее перед Бобби, но сама уже окончательно утвердилась в решении сдать братьев с потрохами».

За неделю до смерти Мэрилин побывала в гостиничном комплексе на берегу озера Тахо, принадлежащем Фрэнку Синатре и «крестному отцу» Сэму Джанкане. Мэрилин напилась, плакала и жаловалась на братьев Кеннеди, которым, по ее словам, «было нужно лишь ее тело». В очередной раз она убедилась в том, что мужчины не могут любить, для них она навсегда останется лишь предметом вожделения.

А затем случилась трагедия…

Вот что рассказывает Джеймс Холл, водитель машины скорой помощи, приехавшей по вызову: «Когда мы приехали, она была еще жива, но находилась в коме. Мы с моим коллегой положили ее на пол, чтобы сделать ей искусственное дыхание. Мы сделали неловкое движение, и она упала, при этом на ее бедре появился синяк – знак того, что она была еще жива. Потом с криком: “Я врач!” – прибежал ее психиатр доктор Гринсон. Он был нахал и хвастун и мне не понравился. Он достал из чемоданчика шприц и сделал Мэрилин укол в грудную клетку. Она вздохнула один раз, и больше ничего. Все было кончено. Она умерла. Я долгое время думал, что Гринсон ввел ей дозу адреналина, но теперь я точно знаю, что в том шприце был яд».

Сын доктора Гринсона Дэниел настаивает на невиновности своего отца: «Мой отец просто констатировал ее смерть».

Полицейский, прибывший по вызову, решил, что Мэрилин Монро была убита. О том, что в момент смерти актрисы в ее квартире был еще по крайней мере один человек, свидетельствовали улики, найденные на месте трагедии. Но уже через несколько часов ФБР, а следом за ним и полиция выдвинули новую версию – самоубийство…

Пэт Ньюком, пресс-секретарю Мэрилин, ставшей свидетельницей ее агонии, братья Кеннеди предложили взять долгосрочный отпуск. В 1966 году прокурор Фрэнк Хоган незаконно конфисковал все магнитофонные записи Мэрилин и поместил их в отдельный сейф. Некто, кто имел возможность прослушать эти пленки, подтверждает, что в ночь смерти актрисы Роберт Кеннеди был у нее.

Пятого августа 1962 года около полудня Питер Лоуфорд заперся в своей квартире и напился в стельку. Возможно, потому, что он уже знал о смерти Мэрилин и переживал эту трагедию. А может, его мучили угрызения совести из-за того, что это он уничтожил все улики против клана Кеннеди в доме Мэрилин?..

Похороны Мэрилин организовал Джо Ди Маджо. Это был единственный человек в жизни Мэрилин, который действительно ее любил. При жизни Мэрилин он каждую неделю присылал ей цветы (даже после развода), а потом приносил их ей на могилу – до самой своей смерти.

Джо Ди Маджо запретил Лоуфорду и его семье появляться на панихиде. Кроме Джо, на кладбище не было ни одного из любивших ее когда-то мужчин. Ни одного.

Но вместе с ним тысячи почитателей очаровательной Мэрилин Монро провожали свою любимицу в последний путь…

А в следующем, 1963 году произошла еще одна трагедия. 22 ноября был убит Джон Кеннеди. Президент был застрелен во время поездки по Далласу.

Две смерти. Два преступления. Оба порождают массу версий и предположений. И оба вряд ли будут когда-либо раскрыты.

Недавно в Америке проводили опрос, и оказалось, что большинство американцев уверены в том, что Мэрилин была убита из-за любовной связи с Джоном Кеннеди – президентом США. Один из многочисленных биографов считает, что «она слишком много знала, была совершенно неуправляемой, а потому безусловно опасной для государства, которое ее и убило, возможно, даже не прибегая к помощи посредников из мафии».

Как кто-то очень удачно заметил, Мэрилин Монро была самой опасной президентской любовницей в мире. А политики не любят зависеть от любовниц, пусть даже от таких обворожительных.

Мэрилин любила записывать губной помадой на оконном стекле в ванной комнате разные изречения, которые находила в книгах, а порой и придумывала сама. Были среди них и такие: «Не ждать большего, чем можно достичь» и «Суета убивает». К сожалению, мудрые мысли не помогли всегда мечтавшей о большем Мэрилин. А то, что суетность в мыслях и поступках и впрямь убивает, она узнала на собственном опыте…

Мэрилин Монро и Джон Кеннеди – такие разные, такие непохожие. Но обоим жизнь дала так много. У них было, кажется, все… Не было только старости.

Они ушли на взлете и навсегда остались молодыми – самая прекрасная блондинка Голливуда и самый обаятельный президент Соединенных Штатов.

Великий кормчий и «демон с белыми костями». Мао Цзэдун и Цзянь Цзинь[1]

Еще один диктатор XX века, едва ли не самый кровавый тиран своего времени, Мао Цзэдун, считался продолжателем и «развивателем» марксистской политической мысли – так сказать, четвертый в довесок к классической троице: Маркс, Энгельс, Ленин. От первых двух его отличали беспощадность, целеустремленность и настойчивость; но эти же качества роднили основателя Коммунистической партии Китая и создателя Китайской Народной Республики с вождем русского пролетариата.

Высокий (177 см) и тучный (что не очень характерно для китайца), Мао устремлял на собеседника свой прозорливый взор с улыбкой проницательной и в то же время насмешливой, словно говорящей, что тщетно пытаться обмануть великого знатока человеческих характеров.

«Я никогда не встречал никого – за исключением разве что Шарля де Голля, – кто бы воплощал такую силу воли… Он словно излучал непреодолимую тягу властвовать», – однажды заметил о нем Генри Киссинджер.

Политика – это игра, и Мао Цзэдун всегда играл в нее с азиатским коварством. Он твердо знал, что весь Китай принадлежит ему и он может делать со страной все, что вздумается.

Как всякий восточный повелитель, Великий кормчий делал из жизни театр. Великий режиссер «Культурной революции» воспринимал «свой» Китай как огромную сцену с послушными марионетками – целым китайским народом, в основной своей массе оболваненным и искренне верящим, что должен следовать указаниям вождя. Люди в самом деле были убеждены, что лишь Мао знает верный путь и только он может сказать, что им всем следует делать. Помпезные церемонии китайских императоров, переделанные им на свой лад, определяли жизнь, труд и быт рядовых китайцев. Массы встречали вождя ритуальным песнопением «Десять тысяч лет жизни Председателю Мао!». Он стал для китайцев почти небожителем, и не стоит удивляться тому, что культ Мао очень скоро начал отождествлялся с культом Солнца.

Странный это был период в истории человечества – в разных странах почти одновременно появились диктаторы-тираны, и все они смогли прийти к власти, и всех исступленно приветствовал внезапно поглупевший народ… Словно эпидемия какая-то.

Но ни один из этих диктаторов не шел ни в какое сравнение с Великим кормчим.

Мао Цзэдун родился 26 декабря 1893 года в деревне Шаошань провинции Хунань. Его отец, владелец маленькой лавки, сумел выбраться из нищеты, торгуя самым необходимым для крестьян – солью, спичками и керосином. Правда, он был неграмотный, и поэтому послал старшего сына в деревенскую школу, чтобы тот научился вести запись доходов. Цзэдуну тогда было восемь лет. Вскоре он пристрастился к чтению. Его любимыми героями были древний император Цзинь Шихуанди, разбойники из романа «Речные заводи», государственные деятели и военачальники эпохи Хань в известном романе «Троецарствие», позднее – многие деятели мировой истории (Наполеон, Петр Великий и другие).

Отец решил женить сына пораньше – мол, появятся дети, придется думать о том, как их прокормить, тут уж станет не до книг! В четырнадцать лет Мао Цзэдун женился по родительской воле на соседской девочке Тао Сыон. Им устроили пышную свадьбу, чтобы и дальнейшая жизнь была столь же яркой и сытной. Однако верные приметы на этот раз не сработали – Мао не питал к своей юной супруге абсолютно никаких чувств. Ему хватило всего несколько месяцев семейной жизни – не думая ни о ком, кроме себя, он бросил бедную малолетнюю растерянную девочку, которую судьба уготовила ему в жены, да к тому же уже беременную. Больше о ней он не думал. Ему виделось другое будущее – он хотел учиться.

В семнадцать лет Мао поступил в школу в Дуншане. Позже учителя вспоминали, что он был очень способным, знал китайских классиков, канонические конфуцианские книги. Китайский писатель Эми Сяо писал, что после того, как Мао прочитал биографии великих людей, он сказал: «И Китай должен бы иметь таких людей. Нужно, чтобы страна была богатая и чтобы у нее была сильная армия. Только тогда с нами не повторится то, что случилось с Индокитаем, Кореей, Формозой». Впрочем, справедливости ради надо сказать, что когда Мао пришел к власти, нашлось огромное количество учителей, писателей и прочих деятелей, которые «вспоминали» о нем исключительно в превосходной форме.

Мао было восемнадцать лет, когда пала династия Цзинь. Надвигались большие перемены. В 1905 году Сунь Ятсен основал Союзную лигу, или Объединенный союз (Тунмэнхой), революционную партию китайской буржуазии. В основу деятельности союза были положены три принципа: национализм (свержение и изгнание маньчжурской династии Цзинь), народовластие (учреждение республики) и народное благоденствие (уравнение прав на землю). Ну и, конечно же, – возрождение Китая. В октябре 1911 года произошла буржуазная революция. Но страна все не успокаивалась. В августе 1912 года была создана Национальная партия – Гоминьдан, и Тунмэнхой вошел в ее состав.

В 1913 году двадцатилетний Мао переехал в город Чанша (столицу провинции Хунань) и поступил в педагогическое училище. Похоже, только в эти годы он стал интересоваться политикой, во всяком случае, позднее Мао сказал, что именно тогда его «политические идеи начали принимать отчетливую форму». В апреле 1917 года он опубликовал свою первую статью в журнале «Новая молодежь», главным редактором которого был Чэнь Дусю, будущий генеральный секретарь Коммунистической партии Китая. В этой статье Мао на первое место ставил проблему возрождения национального величия Китая.

В это время Мао много читал и упорно учился. Китайский историк Чжан Вэньсян писал, что в молодости Мао «усвоил ценности как китайской феодальной культуры, так и культуры западной». Как видите, это был высокообразованный молодой человек. Так, формированию мировоззрения Мао способствовали идеи Конфуция, Как Ювэя, Лян Цичао, Сунь Ятсена, Толстого, Кропоткина, а также философов-неокантианцев и неогегельянцев.

Переехав в 1918 году в Пекин, Мао поступил на работу в библиотеку Пекинского университета, которой заведовал Ли Дачжао, один из будущих создателей Коммунистической партии Китая. Здесь Мао перезнакомился со всеми левыми профессорами, а когда Ли Дачжао создал марксистский кружок (это было в 1919 году), Мао сразу же вступил в него и принял самое горячее участие в его работе. Кроме идей марксизма Мао интересовали и совсем другие вещи – он соблазнил дочь своего недавнего учителя, профессора Ян Чанцзи. Звали ее Ян Кайхуэй.

Старый профессор умер, и спустя некоторое время молодые люди, «читавшие в сердцах друг друга», поженились. Молодожены вернулись на время в Чанша, где Мао стал в 1920 году директором начальной школы.

Все жены китайского великого вождя были – каждая по-своему – женщинами незаурядными. Мы мало что можем сказать о его первой жене, которую он бросил, но его вторая жена, Ян Кайхуэй, была и собой хороша, и образованна, и талантами не обделена, и преданна беззаветно мужу и революции. Каждый мужчина (тем более с диктаторскими замашками) предпочитает, чтобы его женщина исповедовала те же ценности, что и он, верила в то же, что и он, чтобы она была ему не только любовницей, но и соратником.

Ян Кайхуэй в парткоме КПК провинции Хунань отвечала за секретные документы и партийные связи. Это ответственное дело нисколько не помешало ей выполнить свой женский долг: родить троих сыновей – Аньина, Аньциньа и Аньлуна. Мао Цзэдун и Ян Кайхуэй прожили вместе восемь лет, их долгое время связывали глубокие, искренние чувства.

Когда «нелегкая судьба революционера» обрекла их на разлуку, и Мао пришлось скрываться от полиции, он написал любимой стихотворение:

Машу рукой на прощанье,

С печалью обращаю взор назад,

И горькие слова опять звучат в душе.

Тоска в твоих глазах, в дуге бровей застыла,

Дождинки слез вот-вот прольются.

И море облаков несется надо мной.

О, Небо! Что тебе известно?

Ведь в мире так близки – она и я,

И нет других на свете…

Ян Кайхуэй тоже не оставалась «в долгу» – как всякая китайская женщина, получившая образование, она обладала чудесным поэтическим даром:

В пасмурном небе – холодный ветер,

Мороз до костей проникает.

Далеко от меня мой любимый,

Преграды нас разделяют.

Как ты – зажили ли ноги?

Сшил ли одежду на зиму?

Письма к тебе не ходят,

Вестей мне никто не носит.

Жаль, у меня нет крыльев —

Полетела б к тебе, любимый.

Однако великий коммунист Мао шагал вперед, не оглядываясь назад и, похоже, не глядя под ноги… Через кого он перешагивал и по чьим трупам он прошел? Вряд ли всех можно перечесть… Среди этих невезучих, попавшихся на пути Великого кормчего, были и его семьи – жены и дети. Судьба второй семьи Мао была не просто драматичной, а трагичной.

Мао Цзэдун вел полную опасностей полуподпольную жизнь. В 1927 году революция потерпела поражение. Мао Цзэдун и Ян Кайхуэй мучительно переживали победу врагов, и вот однажды ночью Мао разбудил Ян Кайхуэй и сказал, что поражение революции не дает ему покоя и что ему нужно ехать в Хунань – поднимать «восстание осеннего урожая».

Соратница Ян Кайхуэй лучше всех понимала мужа… А что ей еще оставалось делать? Ведь с собой он ни ее, ни детей брать не собирался – не женское это дело вершить судьбы мира. Особенно когда мужчина этого не хочет. Так подпольщик Мао бросил вторую семью и отправился поднимать восстание.

Вспомнил он о своей жене только в августе 1930 года, когда верная соратница Ян Кайхуэй попала в руки гоминьдановцев, врагов революции. Естественно, враги знали, кто попал к ним в руки, и требовали у нее списки членов местной парторганизации. Ян Кайхуэй молчала даже под пытками. В ее защиту выступили многие общественные деятели. Гоминьдановцам пришлось уступить, но они потребовали от жены видного коммуниста одного – письменного заявления о разрыве отношений с Мао Цзэдуном. Бедная женщина отказалась. Она не предала его. И была казнена.

Знала ли эта замечательная, верная женщина, что шла на смерть ради человека, который уже завел себе новую «жену» – юную предводительницу отряда крестьянской самообороны? Она шла на казнь, а он…

Когда Ян Кайхуэй казнили, оставшиеся без матери и брошенные отцом три сына Мао стали бродяжничать. Младший пропал, а двух старших подпольщики тайком переправили в СССР. Впрочем, сделали они это по своей воле, самого Мао никогда особо не волновало, что станется с его детьми. Он предпочитал жить только своей жизнью.

Знакомство с новой возлюбленной произошло так. Ему представили девятнадцатилетнюю девушку: «Знакомьтесь, уважаемый Мао, вот Хэ Цзычжэнь – кадровый работник одного из здешних уездов». На что он радостно ответил: «А я думал, это чья-то жена! Замечательно! Теперь будем воевать вместе!» И они стали воевать вместе…

Понятно, они не только воевали, но и жили вместе. И какое-то время были счастливы. И новая жена Мао была его верным другом и соратником.

Но главным в жизни Мао оставалось Дело – противоборство с гоминьдановцами во главе с Чан Кайши. Под напором врага коммунисты решили передислоцировать свои революционные базы за тысячи километров на север – так начался Великий поход, в ходе которого Мао занял ведущее место в партии.

Молодая жена, как и положено верной соратнице, и секретарем ему была, и быт обеспечивала, и в боях сражалась (в одном из них получила 17 осколочных ранений). Да еще и детей рожала! Хэ Цзычжэнь родила пятерых детей, но сберечь удалось лишь девочку Цзяоцзяо (явившуюся на свет сразу же по завершении Великого похода). Любящий папа переслал дочурку в СССР. В Ивановский интернациональный детдом, где уже жили двое его сыновей. А вслед за дочерью в СССР отправилась и жена Мао – Хэ Цзычжэнь. Если Великий кормчий не мог уйти сам, он отсылал жену…

Оказавшись на чужбине, в условиях суровой русской зимы, пятилетняя дочь Мао простудилась. Девочку увезли в больницу, а потом – еще живую! – отправили по ошибке в морг. Обезумевшая от горя мать ворвалась в мертвецкую и нашла свою захлебывающуюся плачем

девочку среди посиневших трупов. Эта картина подействовала на измученный мозг настрадавшейся за свою короткую жизнь женщины самым кошмарным образом… Хэ отправили в сумасшедший дом, где она провела шесть лет.

Когда Мао встал во главе Китая, о ней вспомнили и вернули на родину. Но бывший муж не пожелал видеть полоумную супругу, потерявшую за его «Великий поход» четверых детей и едва не лишившуюся пятого. Он не пустил ее дальше Харбина. А спасенную матерью Цзяоцзяо воспитывала уже другая жена Председателя – Цзянь Цзинь.

Эта привлекательная шанхайская актриса стала четвертой и последней женой Мао.

Помните песню Владимира Высоцкого о Мао?

Мао Цзэдун – большой шалун:

Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать.

Заметив слабину, меняет враз жену.

И вот недавно докатился до артистки.

Он маху дал, он похудел:

У ней открылся темперамент слишком бурный.

Не баба – зверь, она теперь

Вершит делами революции культурной.

А ну-ка, встань, Цзинь Цзянь,

А ну, талмуд достань…

Ну и так далее. Высоцкий, несмотря на все поэтические вольности, надо признать, был абсолютно прав – Цзянь Цзинь действительно была «баба-зверь». В чем-то она была сродни самому великому Председателю. Во всяком случае, к намеченной цели шла весьма целеустремленно (кстати, так же, как Эвита Перон, у которой с Цзянь Цзинь было еще много общего).

Вообще, личная жизнь Мао Цзэдуна была очень бурной, особенно после того, как он оказался у власти. Как заметил кто-то из западных журналистов, «он мог дать сто очков вперед любому американскому плейбою». Его сладострастие соседствовало с жестокостью и равнодушием. Многочисленные любовницы не остались не только в анналах истории Компартии Китая, но и в памяти самого Мао. Четыре жены – как наиболее заметные вехи на «любовном» пути самого знаменитого китайца XX века – уцелели в памяти народной прямо-таки чудом.

О первых трех мы уже рассказали. Перейдем к четвертой.

Как-то Цзинь сказала: «Я выйду замуж только за самого известного человека в Китае». Тогда она не имела в виду Мао. Но, как верно заметил один китайский биограф, «жизнь указала ей на ошибку». Как видим, цель была поставлена очень конкретно, оставалось лишь вычислить этого «самого известного» – и не прогадать.

Познакомились они в 1938 году. За плечами Цзянь Цзинь была театральная карьера и множество романов, Мао Цзэдун почти всю свою сознательную жизнь провел, командуя боями за правое дело коммунизма. Несмотря на разницу в возрасте (21 год), страсть оказалась нешуточной и для него, и для нее (приходится верить – так пишут в «воспоминаниях»). Правда, эту жену сложно назвать «верной соратницей»… Хотя она с большим пониманием относилась ко всем «особенностям характера» великого человека. Например, однажды она сказала его личному врачу: «Доктор Ли, вы совершенно не знаете Председателя. Он очень любвеобилен и не пропускает ни одной юбки. Его мудрый разум никогда не восстанет против плотских утех, а женщин, желающих доказать ему свою преданность, более чем достаточно».

«Вскоре я понял, – пишет врач Ли Чжисуй, – что жена Мао знает своего супруга гораздо лучше меня. Сексуальные аппетиты вождя оказались такими же необузданными, как и он сам».

Мао Цзэдуну тогда было шестьдесят пять лет. Но удивляет и восхищает не мужская сила Председателя, а женская мудрость его жены…

Принято считать, что глупостью, истеричностью и стервозностью – а это были, по словам людей, знавших Цзянь Цзинь не понаслышке, главные ее качества – мужчину не удержишь. Особенно эти женские качества не любят мужчины, которые привыкли тасовать женщин, как колоду карт. А представляете, как относился к женским капризам человек, у которого миллиард подданных… Но Цзянь Цзинь удалось пробыть в роли супруги вождя Поднебесной без малого 38 лет. И это как раз подтверждает, что не добрые и интеллигентные, не мягкие и сердечные женщины держат в своих кулачках диктаторов и тиранов. Еще одним подтверждением может служить то, что уже во второй пятилетке семейной жизни Мао постоянным рефреном звучали его слова: «Слишком опрометчиво заключил я этот союз. Цзянь Цзинь – моя жена. Будь она лишь сотрудницей, я бы тотчас избавился от нее». Но что-то не спешил избавляться, хотя мог это сделать легко и просто. Как видно, нашла наконец коса на камень.

В Китае женщин испокон веков считали низшими существами, и они, на самом деле ничуть не уступавшие мужчинам, обижались… А самые обиженные – мстили за такое несправедливое отношение. Новоиспеченная госпожа Мао по праву заняла место в ряду императриц и регентш далекого прошлого, неумолимых и жестоких. Это была женщина, совершенно лишенная моральных устоев, очень расчетливая и хитрая, ничего не делавшая просто так.

Случалось, она становилась чьей-то любовницей только ради того, чтобы стереть этого человека в порошок. И к коммунистическому движению она примкнула лишь потому, что вовремя угадала, куда подул ветер перемен. Современники отмечали в ней потрясающую выносливость, невероятное умение приспосабливаться к любым, самым сложным ситуациям и – жажду жизни, что в ее понимании означало господствовать. Она желала стать единственной наследницей Мао и его «империи»…

Цзянь Цзинь родилась в 1914 году в провинции Шаньдун, в семье мелкого предпринимателя Ли Дэвэня. Цзянь Цзинь – это псевдоним, ее настоящее имя Ли Юньхэ, что переводится примерно как «журавль в облаках».

Детство Юньхэ прошло безрадостно. Она рассказывала, что ее отец был жестоким человеком, и свой нрав выказывал не только со своими работниками, но и с близкими, а когда выпивал, становился просто невменяемым. Все свои неудачи он предпочитал вымещать на бессловесном семействе, как это делают все домашние тираны. Доставалось, понятно, и Юньхэ.

Говорят, девочка была не без способностей и хотела учиться. В шесть лет ее отдали в художественную школу, но она проучилась там только год. Денег на продолжение обучения не было, и родители забрали ее из школы. Однако желание учиться не пропало, и Юньхэ занялась самообразованием, хотя и бессистемным. Особенно она любила читать, хорошо знала не только классическую китайскую, но и зарубежную литературу.

Обучение в художественной школе не прошло даром, Юньхэ полюбила мир искусства (из биографий не очень понятно, что именно привлекало девушку в этом мире) и отправилась искать счастья в Шанхай.

Там она попала на киностудию и получила небольшие роли в фильмах антияпонской направленности. Ничего странного – в Китае тогда шла бесконечная революционная борьба, которая постоянно переплеталась с национальной борьбой, и в этот период главным врагом Поднебесной оказалась Япония, издавна зарившаяся на китайские территории.

В результате Юньхэ через искусство кино приобщилась к революционному движению. На киностудии она поменяла несколько псевдонимов, однажды она звалась, например, Голубое Яблоко. Правда, о похождениях этого «яблочка» шанхайского периода доподлинно неизвестно, но начинающая актриса наверняка знала самые разные стороны жизни богемного Шанхая. Во всяком случае, одну из своих первых ролей на театральной сцене – роль деревенской проститутки Красной Туфельки – она играла правдиво и вдохновенно. Впрочем, особого успеха ни в кино, ни в театре Юньхэ не добилась. Хитроумная девушка поняла, что пора искать другой ключ к успеху.

К середине 30-х годов, когда Ли Юньхэ взялась за поиски «ключа к успеху», территория Китая была поделена между тремя враждующими силами: японскими оккупационными силами, буржуазными революционерами под предводительством генерала Чан Кайши и вооруженными отрядами Коммунистической партии Китая. Поразмыслив, Юньхэ переехала в «коммунистическую провинцию», – она сделала ставку на коммунистов. И, как вы уже знаете, не прогадала. Сообразительная девица стала членом КПК и активно взялась за революционно-просветительскую работу. Именно тогда она приняла свой последний в жизни, уже партийный псевдоним Цзянь Цзинь – Голубая Река. Видимо, ей чем-то нравился голубой цвет…

Цзянь Цзинь сама ставила и сама играла в незатейливых народных драмах, но потом прослышала, что коммунистическая верхушка довольно традиционна и обожает классическую музыкальную драму. Всего за полгода под руководством репетитора драматическая актриса (пусть и не самая лучшая) освоила несколько популярных арий. Она так старалась, что в конце концов молодую революционерку, поющую популярные арии, заметил один из партработников и соратников Мао Цзэдуна – Кан Шэн.

Принадлежность к Коммунистической партии не отменяла карьеризма и прочих «царедворческих ловкостей», а потому Кан Шэн, в совершенстве владевший этим набором качеств, быстро смекнул, что, «подсунув» вождю эту нежную и хрупкую на вид женщину, он сам сможет рассчитывать на расположение Мао. Расчет оказался верным, тем более что Цзянь выглядела весьма привлекательно: молоденькая, миловидная, тонкая и гибкая, с нежной кожей лица и припухлыми губами. Эдакая восточная красавица, готовая склониться перед своим повелителем…

Цзянь Цзинь артистически «лепила» свой новый образ, она обосновалась в пещерке Мао (резиденция китайских коммунистов располагалась в горах Яньаня), молчаливо хлопотала по хозяйству, организуя незамысловатый быт вождя. Ее почти не было видно и уж точно не было слышно… До поры до времени.

Со временем окружающие стали понимать, что роль этой женщины гораздо значительнее. Мао попал под ее влияние, это отмечали даже советские военные советники, нелегально находившиеся при штабе КПК. Дошло до того, что встал вопрос о разводе Мао с третьей женой, чего раньше не было – женщины приходили к великому вождю и уходили. И вдруг он решил жениться на Цзянь Цзинь. Дело было серьезное, и, как это принято у коммунистов, вопрос решался в Политбюро.

Многие были против брака вождя с «женщиной сомнительной репутации», а именно таковой виделась китайским коммунистическим лидерам эта актриса. Во-первых, прежде она уже была замужем за неким торговцем и развелась с ним. Во-вторых, она бросила известного и уже немолодого актера и критика Тан На, который несколько лет был ее содержателем и покровителем. Причем бросила она его вместе с двумя детьми – ее детьми, которых она родила от Тан На (!). Скандал тогда случился очень крупный, потому что он не хотел ее отпускать и даже пригрозил, что покончит жизнь самоубийством. О случившемся писали все газеты, и все единодушно ее осуждали. Так что репутация Цзянь Цзинь была, мягко говоря, подмоченной.

Но Мао, похоже, это не смущало. Он настоял на своем, заявив, что свою личную жизнь будет устраивать так, как хочет, – и Цзянь Цзинь стала его женой. Помог ему все тот же Кан Шэн: он дал на Политбюро поручительство за Цзянь Цзинь и с той поры стал ее доверенным лицом.

Но руководство КПК тоже желало сохранить лицо и, давая согласие на брак Мао Цзэдуна с Цзянь Цзинь, потребовало, чтобы новая жена не вмешивалась в политическую работу мужа. И в первые полтора десятилетия их совместной жизни условие соблюдалось: Цзянь занимала рядовую должность заместителя заведующего сектором литературы и искусства в Отделе пропаганды ЦК КПК.

В разговорах с журналистами Цзянь Цзинь всегда стремилась снять с себя ответственность за развод Мао Цзэдуна с Хэ Цзычжэнь. «Когда я приехала в Яньань, – говорила она, – Мао не жил со своей женой уже больше года. Они уже были разведены, и она лечилась в Советском Союзе». Добросердечная Цзянь описывала бывшую жену Мао как упрямую и недалекую женщину, не способную понять «политический мир Мао». Да, она признает, что Хэ вместе с Мао проделала Великий поход, но она, Цзянь Цзинь, интуитивно и сразу постигла таинственный мир вождя. Она его настоящая «половина»!

И она в самом деле очень старалась соответствовать своим заявлениям. Цзянь Цзинь прошла рядом с вождем всю войну, была его верной соратницей в боях с японцами и войсками Чан Кайши, родила Мао двух девочек и вместе с ним начинала строительство нового социалистического Китая.

Она всегда знала, чего хочет. Она связала свою жизнь с Коммунистической партией и дальнейшую свою судьбу тоже видела только в политике. Она планировала свою жизнь. И не ошибалась в своих планах.

Единственное, что не давало ей покоя, это неуверенность в Мао. Она всегда помнила о печальной судьбе своих предшественниц, всех трех. Вдобавок Цзянь Цзинь видела бесконечную чехарду женитьб и разводов в высшем руководстве партии. Например, у одного из лидеров КПК Лю Шаоци было шесть жен. Чем Мао хуже? Он легко может поменять ее на другую женщину. Но Цзянь Цзинь была крайне осторожна, она была очень предусмотрительна, и она была актриса!

Еще одна забавная деталь – у Цзянь Цзинь на правой ноге было шесть пальцев, что у многих народов считается признаком нечистой, демонической силы. Может, Мао воспринимал ее как своеобразный талисман, дарованный ему судьбой…

А Цзянь Цзинь искала и находила верные пути, чтобы остаться рядом с Председателем. Она стала любимому кормчему не просто женой, но другом – и прежде всего другом! В воспоминаниях о Мао Цзянь Цзинь писала, что ни разу, даже по ошибке, не назвала его мужем или по имени. Она всегда называла его только Председателем. «Я делала то, что говорил Председатель Мао, – говорила Цзянь Цзинь. – Была его собакой – кусала тех, кого он приказывал кусать».

Цзянь Цзинь оберегала мужа, но не так, как оберегает жена любимого человека, а как оберегает секретарь своего высокопоставленного начальника. Якобы ни на что не претендуя, она старалась лишь быть полезной ему во всей его деятельности… Незаметно в ее маленьких ручках сосредоточилась немалая власть.

Цзянь Цзинь стала помощником Председателя по вопросам культуры и образования, другими словами – «патрульной культурной революции». Она теперь могла силой заставить всех забыть о ее прошлом, которое нет-нет да и выплывало наружу.

Но для начала, в 1966 году, Цзянь Цзинь прогремела на весь мир, затеяв печально известную Культурную революцию, которая обернулась для страны экономическим хаосом и «компрометацией идей социализма».

На трибунах всех важных митингов того времени можно было видеть аскетическое лицо бывшей актрисы. Как правило, она была одета на военный манер. В руках красная книжечка – цитатник Мао Цзэдуна. Пронзительным голосом Цзянь Цзинь призывала молодежь «свергать буржуазные элементы», в число которых включали и интеллигенцию, и старые партийные кадры – практически всех, кто не проявлял такой же страсти к митингам и цитированию Председателя Мао. Все это не только принесло бывшей актрисе общенациональную известность, но и помогло вознестись на китайский Олимп – стать членом Политбюро ЦК КПК. Правда, под стать известности была и ненависть со стороны людей, пострадавших от политических гонений. Цзянь Цзинь они называли «демоном с белыми костями», иначе говоря – злобным чудовищем.

А она и впрямь стала «злобным чудовищем» – однажды Цзянь Цзинь поручила своим агентам из секретной организации под видом «красных охранников» совершать обыски в домах, где могли находиться фотографии, документы, относящиеся к 1930-м годам, и уничтожать все, что могло ее скомпрометировать.

А когда Цзянь Цзинь встретила человека, которому было слишком хорошо известно ее прошлое, она поспешно установила связь с неким агентом и заявила: «Вам следует воспользоваться этими смутными временами и схватить моего врага. Если у вас есть какие-либо враги, скажите мне, я сама разделаюсь с ними».

Говорят, что именно тогда произошло отчуждение между Мао и его женой. Стареющий вождь оставался жить в центре Пекина в резиденции Чжуннаньхай либо на месяцы уезжал в провинции, а Цзянь Цзинь поселилась в правительственном городке в западном пригороде Пекина. Однако в политической жизни Мао неизменно поддерживал левую группировку и лично Цзянь Цзинь. При этом, правда, нередко беспокоился по поводу непрочности ее взглядов и нестабильного положения. «Цзянь Цзинь – что бумажный тигр, ткни и разорвешь», – сказал однажды Великий кормчий. Похоже, не верил, что она долго без него продержится.

В 1949, 1953 и 1956 годах жена Мао приезжала в Москву на лечение. По словам сопровождавшей ее переводчицы, Цзянь Цзинь держалась крайне корректно, без каких-либо особых претензий. Политических разговоров она не заводила. Лишь однажды, когда жену китайского лидера привезли в московский ГУМ для покупок, она взволнованно сказала: «Может быть, не вы нам, а мы вам должны помогать?» Похоже, «роскошная жизнь» в СССР показалась «пламенной революционерке» отступлением от великих заветов Маркса—Энгельса—Мао.

И пока Председатель старел и сомневался в жене, она окончательно вошла во вкус и взялась за поиски не только своих врагов, но и врагов Революции. А к чему это ведет, мы, к сожалению, знаем. Все вышло, как по писаному. «Врагов» у китайской культуры и Цзянь Цзинь нашлось чрезвычайно много: все драматурги, артисты, ученые, литераторы, музыканты – словом, те, кто еще продолжал «служить горстке помещиков, кулаков, контрреволюционеров, правых и буржуазных элементов», противопоставляя себя пролетарской культуре.

Цзянь Цзинь провозгласила «крестовый поход», который, может, и показался бы комичным, если бы не был настолько чудовищным. В «культурном строительстве», вдохновляемом Цзянь Цзинь, в основном действовали хунвейбины. Цзянь Цзинь не ведала сомнений, у нее самой не было никакого образования, если не считать года обучения в художественной школе. При случае она скромно признавалась в своем невежестве.

Цзянь Цзинь вдохновенно выступала на митингах хунвейбинов. В 1966 году она с восторгом объявила, что началась гражданская война. Все, кто придерживался иных взглядов, должны были подвергнуться «революционной ликвидации». «С молотом в руке, – объявила она, – подняв сжатый кулак, я пошла в наступление на все старое». После того как она призвала «обрушить молот на буржуазное искусство», хунвейбины, понявшие ее призыв совершенно прямолинейно, без всяких там метафор, молотком раздробили пальцы известному пианисту…

И это было не единственное зверство армии малограмотной молодежи под руководством Цзянь Цзинь. Как описывается в книге по истории Китая: «В стране царил полный хаос и правил террор. Уничтожались памятники старины, жглись на кострах книги зарубежных и китайских авторов, уничтожались грампластинки, руководящие кадры и интеллигенция выслеживались и подвергались гонениям, многих из них на долгие годы выслали в отдаленные районы страны для “перевоспитания” трудом в так называемых “Школах 4 мая” (дата начала Культурной революции. – Ред.)». И эта вакханалия продолжалась до октября 1976 года…

В 1972 году Китай посетил президент США Ричард Никсон. Цзянь Цзинь решила попотчевать высокого гостя тем, чем особенно гордилась – образцовым спектаклем («янбань си»). Цзянь Цзинь пригласила его на представление революционного балета «Женский красный батальон». Когда президент попросил назвать имена драматургов, композиторов и режиссеров, создающих подобные спектакли, Цзянь Цзинь торжественно отвечала ему, что «они созданы массами».

Культурная революция, на деле обернувшаяся антикультурной, вознесла Цзянь Цзинь на вершину власти. Но жена Председателя стремилась к власти абсолютной, она мечтала стать «красной императрицей», преемницей семидесятилетнего Мао. Говорят, что, когда Мао умирал, Цзянь Цзинь сказала: «Мужчина должен отрекаться в пользу женщины. Женщина тоже может быть монархом. Императрица может существовать даже при коммунизме».

К концу жизни Мао взаимопонимание между супругами вновь внезапно наладилось. Они даже подобрали место для общего захоронения на «революционном» кладбище Бабаошань. «Завещание Мао» – слова вождя, сказанные членам политбюро, посетившим его перед смертью, – в первую очередь касалось Цзянь Цзинь (сама она была в поездке). Мао попросил присутствовавших «помочь Цзянь Цзинь». Далее последовало несколько настолько невнятных слов, что впоследствии их трактовали по-разному. Левые утверждали, что Мао просил помочь Цзянь Цзинь «высоко нести красное знамя», а правые – «исправить ошибки». Вторая часть завещания – требование «действовать в соответствии с установленными принципами» – также вызвала разные толкования. Но сейчас многие утверждают, что Мао хотел предостеречь партию против попыток переворота со стороны Цзянь Цзинь.

Мао Цзэдун умер 9 сентября 1976 года. Когда тело Великого кормчего было выставлено для публичного прощания, рядом с гробом стоял венок, который сделала Цзянь Цзинь собственноручно. На ленте надпись: «От ученика и боевого соратника». И имя. Никаких намеков на родство…

В это время интриги в китайских верхах достигли своего пика. Заспорили даже о способе захоронения Мао. Цзянь Цзинь настаивала на том, чтобы поместить тело Мао в могилу на кладбище Бабаошань, однако ее оппоненты ратовали за мавзолей. Споры продолжались долго. А затем…

Цзянь Цзинь действительно попыталась захватить власть. Но и она сама, и вся ее группировка были арестованы во дворце. Вскоре появились официальные сообщения о заговоре «банды четырех» – Чжан Цуньцяо, Ван Хунвэня, Цзянь Цзинь, Яо Вэньюаня, которые готовились установить «фашистскую диктатуру».

Этот арест заодно и разрешил все споры по поводу захоронения Мао. Победители распорядились забальзамировать тело вождя и поместить его в мавзолее.

Так совершилось падение Цзянь Цзинь – «красной звезды» революционного Китая. Она разом потеряла все: власть, свободу и вожделенную мечту стать императрицей Китая. Самое обидное – ее переворот был подавлен так легко, словно у ребенка отняли погремушку. И словно ничего и не было – за арестом вдовы «красного солнышка» не последовало никаких потрясений ни в партии, ни в государстве. Пожизненное заключение она отбывала сначала в тюрьме, а затем в хорошо охраняемом особняке. Ее путь закончился петлей: ранним утром 14 мая 1991 года Цзянь Цзинь обнаружили повесившейся в одной из комнат этого самого особняка…

***

Отдельных слов заслуживает небывалая любвеобильность Великого кормчего. Многие заметили, что от частых депрессий Мао предпочитал излечиваться любовными утехами. А поскольку с годами депрессии участились, то, соответственно, участились и утехи. Доктор Ли пишет: «Для молодых женщин, которых Мао выбирал, обслуживать его, угождать любому его желанию было ни с чем не сравнимой честью. Каждый, кто работал для Мао, тщательно изучался, женщины не были исключением. Тщательное исследование гарантировало, что они полны благоговения, восторга и восхищения Председателем. Все они – потомки нищих крестьян, все из семей, обязанных своим благосостоянием коммунистической партии. Мао для них – мессия, спаситель. Наложницы Мао никогда не любили его в обычном, житейском смысле слова. Они любили его скорее как своего великого вождя, как учителя и спасителя. Одна из девиц, описывая сексуальную удаль Мао, заметила: “Он велик во всем!”»

В шестьдесят семь лет (в возрасте, когда сексуальная активность у мужчины затухает) Мао стал сторонником даосской сексуальной практики, которая считает, что секс не только удовольствие, он необходим для продления жизни. Наибольшее удовлетворение Мао испытывал, если несколько молодых женщин разделяли с ним постель одновременно.

Даосцы также считали, что мужчина, который переспит с тысячью девственниц, достигнет бессмертия. Похоже, Мао стремился как раз к этому – до последних лет ему ежедневно приводили молоденьких и совсем неопытных девушек (чаще всего из прислуги). Правда, под конец он ограничивался тем, что заставлял девиц растирать себя или обкладывался ими, чтобы согреться.

К старости Мао собрал себе целый гарем, он не позволял своим любовницам выходить замуж. Приближенные, входя к нему с докладом, смущенно отводили глаза, но самого вождя это ничуть не беспокоило. Цзянь Цзинь, как мы уже говорили, относилась к «шалостям» Мао спокойно.

***

Любвеобильность Великого кормчего не распространялась на его детей. Мао относился к своему потомству равнодушно и черство. Эта черствость поражала даже его сторонников и соратников.

Уже к октябрю 1949 года, когда завершилась гражданская война и была образована КНР, из десятерых детей, которым дал жизнь Мао Цзэдун (официально), в живых оставалось лишь четверо: трое вернулись в Китай из СССР, где воспитывались, как уже говорилось, в Ивановском интернациональном детском доме.

Когда Цзяоцзяо, дочери Мао от Хэ Цзычжэнь, пришлось после возвращения из СССР поступать в китайскую среднюю школу, отец заявил, что придумал для нее новые имя и фамилию. На обиженный вопрос: «Зачем?» – поведал, что некогда «Ли» был его любимый псевдоним. И теперь она будет носить его. А на самом деле Мао не хотел, чтобы все знали, что девушка его дочь. Вот такие странности…

Мао запрещал домочадцам пользоваться услугами персонала своей резиденции в Чжуннаньхае (повара, парикмахера и пр.). «Не опирайтесь на меня, Мао Цзэдуна, – нужно опираться на собственные усилия, самим всего добиваться. Не пугайте моим именем людей».

Старшему сыну он придумал «испытание деревней». В детдоме в СССР сыну Мао Аньину дали более подходящее к обстановке имя Сережа. Сережа-Аньин был общепризнанным лидером, «звездой». Именно он возглавлял сводную комсомольскую организацию интердома. Блистал во всем – даже в шахматах. Заботливо опекал младшего брата Колю (Аньциня) и сводную сестренку Цзяоцзяо. И почему-то именно с этим сыном Мао был особенно строг.

«Когда я только что приехал в Яньань, – вспоминал Сережа-Аньин, – мне все было непривычно: быт, общение с людьми, обстановка кругом казались такими чуждыми. В детстве я бродяжничал, привык к вольнице, потом в Советском Союзе воспринял многие русские привычки. Если мне было весело, я громко смеялся, не обращая внимания на собеседников. А когда не понимал, о чем идет речь, то пожимал плечами, мотал головой или разводил руками. Я очень любил жестикулировать, чтобы придать выразительность высказываниям, но отцу не нравились эти привычки, которые он воспринимал как недостатки. Я же не обращал на это внимания, не видя тут ничего неправильного. Потом я стал замечать, что стоит мне сделать какой-нибудь жест, как отец начинает пристально смотреть на мои руки, заставляя меня почувствовать неловкость от его взгляда…»

«Испытание деревней», придуманное отцом, оказалось для Сережи вполне посильным, ибо из СССР он приехал отнюдь не белоручкой и не «буржуем». Скудость интердомовского питания военных лет была «хорошей закалкой» – на завтрак давали полкусочка хлеба и тарелку каши; на обед и ужин – по кусочку хлеба и тарелке картошки.

Когда началась война, мальчик написал письмо Сталину: «Дорогой товарищ Сталин! Я – китайский юноша. В руководимой Вами Стране Советов проучился 5 лет. СССР я люблю так же, как люблю Китай. Я не могу смотреть, как германские фашисты топчут Вашу страну. Я хочу мстить за миллионы убитых советских людей. Я полон решимости идти на фронт. Пожалуйста, поддержите мою просьбу».

В ответ, в январе 1943 года, его пригласили в Московскую военно-политическую академию имени Ленина. Когда он ее окончил, война уже подходила к концу, но Аньин все же успел побывать в расположении 2-го Белорусского фронта.

Вернувшись в Китай, Сережа-Аньин хотел покрасоваться перед отцом в советской военной форме, он думал, что отца порадуют его успехи. Но Мао приказал эту форму снять. Советский Союз, как видно, уже не вызывал у китайского вождя прежнего восторга. Возможно, именно советский мундир настроил Мао против сына, которого он, впрочем, никогда не любил.

Историки, публицисты любят сравнивать Мао со Сталиным. У них и в самом деле было очень много общего (как и между другими диктаторами-тиранами). В том числе оба они абсолютно бессердечно относились к своим детям.

Очень красноречиво это подтверждает история гибели Сережи-Аньина. 25 ноября 1950 года американский самолет сбросил напалмовые бомбы на штабное помещение, где в тот момент находился Сережа, служащий переводчиком генерала Пэн Дэхуая – командующего частями китайских народных добровольцев. Сын Председателя погиб.

Все, кто был рядом, искренне переживали смерть такого славного молодого человека. Даже генерал Пэн Дэхуай едва сдерживал слезы, составляя телеграмму: «Сегодня во время вражеского налета на штаб китайских народных добровольцев погиб товарищ Мао Аньин».

«Председатель, я не уберег Аньина, это моя вина. Прошу наказать меня», – сказал Пэн Дэхуай по прибытии в Пекин.

Последовавший ответ Мао в точности повторил реакцию Сталина на предложение обменять его плененного сына Якова на Паулюса: мол, он «лейтенантов на фельдмаршалов не меняет».

«Погиб простой боец, – заявил Мао, – и не надо делать из этого особое событие только потому, что это – мой сын. Неужели оттого, что он – мой сын, сын Председателя партии, он не может погибнуть во имя общего дела народов Китая и Кореи! Какая же это логика?»

Этот человек действительно не имел чувств – какой отец станет искать логику в смерти сына…

Впрочем, его дочь Ли Минь (четвертая из выживших) в своей книге об отце настойчиво повторяет, что Мао Цзэдун был добрым, заботливым отцом. В резиденции Чжуннаньхай, что расположена в центре Пекина, близ императорского дворца Гугун, она прожила вместе с ним до 1963 года – 14 лет, включая первые годы после замужества.

В те годы Мао никто не любил столь беззаветно, как дочь, и он, в свою очередь, был к дочке по-своему привязан. У нее не требовалось выправлять «заморских привычек», в отличие от безвременно погибшего Сережи-Аньина (человека умного и волевого), от Коли-Аньциня (живущего по сей день, но психически нездорового) и от Цзяоцзяо. Ли Минь была для Мао (пользуясь его же термином) «чистым листом бумаги». Он помогал ей осваивать китайский язык, приобщал к культурным ценностям Китая.

Но между ней и Мао неизменно стояла Цзянь Цзинь – в 1976 году, пользуясь своей тогдашней властью, она даже не разрешала Ли Минь навещать умирающего отца.

«Что касается личных чувств Цзянь Цзинь и моего отца, то это все отошло в прошлое, и меня больше не волнует, что Цзянь Цзинь была моей мачехой и что она плохо относилась ко мне, – писала Ли Минь в мемуарах. – Для меня осталось важным только ее отношение к отцу. По идее, Цзянь Цзинь должна была дать моему отцу счастье, по меньшей мере позаботиться о том, чтобы отец на старости лет не чувствовал себя одиноким. Но в реальной жизни получилось наоборот».

Позже во дворце Мао жили две его дочери и племянник Юаньсинь – сын убитого гоминьдановцами брата. Ко всем своим родственникам Мао всегда относился холодно. О своих многочисленных погибших родных спокойно говорил, что они отдали жизнь за революцию. И все.

Правда, однажды что-то случилось – в нем на несколько мгновений проснулась душа. В начале шестидесятых годов он вдруг захотел повидать свою первую жену, ту самую соседскую девочку, которую он бросил беременной. Увидев нищую старуху, он с негодованием отвернулся. Но потом все же кинул ей несколько монет…

После смерти Великого кормчего множество женщин обратились в ЦК КПК с просьбой выдать им пособие на детей, отцом которых был Мао. Надо сказать, почти все обратившиеся пособие получили: члены Политбюро хорошо знали о привычках своего вождя. Женщины не лгали – они действительно растили детей Мао.

Говорят, напоследок, под самый закат жизни к Мао все же пришло настоящее чувство. Ее звали Чжан Юфэн. Восемнадцатилетняя проводница правительственного спецпоезда в одночасье сделалась едва ли не первым человеком в государстве. После 1974 года никто, кроме личного врача, не мог зайти к вождю без личного позволения Чжан Юфэн. Чжан отличалась вульгарностью и была, мягко говоря, малообразованна. Частенько позволяла себе издеваться над высшими сановниками. Но Мао все прощал ей. Влияние ее казалось почти безграничным. Правда, и она не могла остановить бурный поток наложниц…

«Он был человеком из плоти и крови», – пишет Ли Минь про своего отца. Это так. Только помимо плоти и крови человеку требуется еще очень и очень многое.

Любовница в Елисейском дворце. Валери Жискар д’Эстен и Сильвия Кристель

Валери Жискар д’Эстен был самым молодым членом кабинета министров в годы правления генерала де Голля. Тогда он славился своей потрясающей способностью держать в голове все основные цифры французского государственного бюджета. Когда де Голлю, который терпеть не мог заниматься вопросами хозяйствования, задавали какой-нибудь вопрос, связанный с экономикой и финансами, то он неизменно отвечал: «Обратитесь к Жискару – у него хорошая голова».

Родился этот «памятливый» человек в германском городе Кобленце в семье чиновника французской оккупационной администрации. В юности Валери Жискар д’Эстен участвовал в движении Сопротивления, а в 1950-х годах, по окончании Политехнической школы и Высшей школы управления, сделал быструю политическую карьеру. В двадцать девять лет он стал депутатом Национального собрания, а в тридцать шесть – самым молодым в истории Франции министром финансов. Уже тогда он ратовал за объединение европейской и мировой экономики (то, что принято называть экономической интеграцией). В 1974 году, после смерти президента Жоржа Помпиду, были назначены внеочередные выборы, и Жискар победил другого претендента – Франсуа Миттерана. Жискар был президентом Франции с 1974 по 1981 год, и его семилетнее правление было весьма неоднозначным.

С 1975 года, после предложенной Жискаром д’Эстеном встречи в Рамбуйе, переговоры глав индустриально развитых стран стали регулярными, и процесс объединения значительно ускорился. Однако в самой Франции популярность Жискара к концу 1970-х годов резко упала. Хоть д’Эстен и мог держать в голове несметное количество цифр, но, как говорил тот же де Голль, он не понимал народа. Народ же, в свою очередь, не понимал реформ, которые проводил президент.

Потому на выборах 1981 года Жискар д’Эстен проиграл своему бывшему противнику Франсуа Миттерану. А потеряв пост президента, он и вовсе перестал быть серьезной политической фигурой. О Жискаре д’Эстене вспомнили лишь в 2001 году, когда он возглавил Конвент Евросоюза, главной задачей которого стала подготовка Конституции объединенной Европы.

Но не только политическими успехами и провалами был знаменит бывший президент Франции. Его известности (пусть и несколько скандальной) весьма способствовал роман с Сильвией Кристель, актрисой, сыгравшей Эммануэль – секс-символ той эпохи. Эта весьма посредственная актриса и невероятно чувственная женщина в 70-е годы прошлого столетия волновала воображение миллионов мужчин во всем мире!

Этот роман начался еще до того, как д’Эстен стал президентом Франции. Однако и после своего избрания он не стал ничего менять в их отношениях. «Сильвия не жила в Елисейском дворце. В этом не было необходимости, – вспоминал один из старых друзей президента. – Валери не скрывал своих отношений с Сильвией, впрочем, как и с другими своими пассиями». В их отношениях изначально было установлено правило: никакой конспирации, все предельно открыто и прозрачно. Сильвия приглашалась на все официальные мероприятия. Она часто играла роль хозяйки на приемах, которые устраивал президент. Кристель хорошо знали и за границей, поскольку господин президент регулярно брал ее с собой в зарубежные поездки.

И ни одна газета не кричала по этому поводу, не печатала возмущенные статьи, а журналисты не подстерегали их на каждом углу, чтобы сделать скандальную фотографию. Зачем шуметь о том, что и так всем известно?

Даже знакомство Сильвии со многими другими важными персонами не будоражило бульварную прессу – и это ни для кого не было секретом.

В конце июня 1974 года весь Париж был обклеен рекламными плакатами нового фильма «Эммануэль». Плакаты эти больше походили на обложку «Плейбоя»: в плетеном кресле сидит молодая женщина с лицом порочной девочки, на ее обнаженной груди – жемчужные бусы. Сразу после премьеры разразился скандал «в благородном семействе» кинематографистов: пожалуй, впервые столь откровенная картина «про это» была показана на широком экране, а не в специальных кинозалах для проката порнофильмов. Пока критики возмущались и стыдили, публика валом валила в кинотеатры – всего за несколько недель показа фильм побил все рекорды кассовых сборов. А потом «Эммануэль» вошла и в Книгу рекордов Гиннесса, поскольку продержалась на парижских экранах одиннадцать лет!

Когда съемочная группа приступала к работе над фильмом, никто не мог и мечтать о таком бешеном успехе. Поскольку сюжет фильма по роману Эммануэль Арсан (это, конечно же, псевдоним) был слишком уж пикантным и двусмысленным, готовились скорее к скандалу. Сексуальные похождения молодой женщины не брался перенести на экран ни один известный режиссер. Рискнул поставить фильм далекий от кинематографа человек – фотограф Жаст Жекин. Собственно, ему это предложили сделать продюсеры.

«Я понимал, что главной приманкой фильма будет актриса, которая сыграет Эммануэль. Обращался с предложениями ко многим известным актрисам. Но они слишком дорожили своей репутацией и не пожелали сниматься обнаженными в картине с таким сценарием», – рассказывал позднее режиссер. В поисках актрисы он объехал всю Европу и лишь в Амстердаме встретил подходящую девушку. Она, на взгляд Жекина, вполне могла бы стать Эммануэль. Больше всего в облике Сильвии Кристель его поразило сочетание невинности и порока. У нее были все данные, чтобы соответствовать идеалу почти любого мужчины: длинные ноги, самый подходящий рост, красивая грудь, пухлая нижняя губа с продольной ложбинкой, большие глаза сине-серо-зеленого оттенка и глубокий вибрирующий голос, который называют виолончельным.

Когда Жекин предложил Сильвии сниматься, она с готовностью согласилась, задав только один вопрос: «Где будем снимать?» – «В Таиланде». – «Отлично!» – сказала она.

Еще бы ей было не согласиться. Сильвия всю жизнь мечтала о кино. Ей казалось, что это единственный способ вырваться из опостылевшего быта в другой, лучший, красивый мир.

Сильвия родилась 28 сентября 1952 года в провинциальном голландском городе Утрехте в семье владельцев гостиницы. С детства родители приучали Сильвию к мысли, что ее судьба – это помогать им содержать гостиницу. Только сначала требовалось немного поучиться, а потом можно было и приступить к заветной цели – работе горничной или официанткой.

Учиться ее отдали в закрытый религиозный пансион. Сильвия еще долго с ужасом вспоминала нравы, царившие в этом учебном заведении. Там не разрешалось практически ничего, а отдых или развлечения были строжайше запрещены. Даже смотреть на собственное тело считалось чуть ли не смертельным грехом. «Когда мне удалось оттуда вырваться, я постаралась как можно скорее все с себя скинуть, и одежду в том числе», – сказала в одном из интервью Сильвия.

В семнадцать лет, окончив пансион, она уехала из Утрехта и начала сама зарабатывать себе на жизнь. Работала официанткой (только бы не дома!), сиделкой, продавщицей, мойщицей автомашин на бензоколонке, секретаршей. Потом стала манекенщицей. А в 1972 году, после того как она заняла первое место на всеголландском конкурсе «Мисс телевидение-72», постепенно стала осуществляться ее мечта – Сильвию стали приглашать в кино. Но эпизодические роли, которые ей предлагали, не приносили ни славы, ни денег. В том же году она снялась в голландском фильме «Из-за кошек», в 1973 году – «За глухим забором». И вот тут произошла встреча с Жастом Жекином.

В 1973 году ему было уже тридцать три года. К этому времени он успел перепробовать множество профессий, но ни в одной особенно не преуспел. В девятнадцать лет он отправился фоторепортером на алжирскую войну. Вернувшись, стал работать художественным редактором журнала, дизайнером, скульптором, затем попробовал себя в качестве комментатора гонок Формулы-1, потом опять занялся фотографией. А в достопамятном 1973 году ему предложили попробовать себя в качестве режиссера… Жаста ничуть не устрашило, что другие режиссеры отказались от фильма. Он взялся за работу и – выиграл! Фильм принес Жасту Жекину мировую славу – он попал, что называется, в яблочко. Затем Жекин снял еще несколько картин: «История О.», «Мадам Клод», «Любовник леди Чаттерлей», «Последний романтический любовник», «Девушки», в которых уже не гнушались сниматься известные актеры и актрисы. Но ни один из этих фильмов не смог повторить успех «Эммануэль»…

Позже в разных интервью Сильвия Кристель по-разному объясняла свое согласие сняться в фильме «Эммануэль»: «Мне очень понравилась идея картины: показать женщину нового типа, свободную от предрассудков и ханжеских запретов»; «В 1973 году съемки в фильме “Эммануэль” были поступком. Мне показалось, что этот фильм сыграет большую роль в освобождении Человека»; «Я хотела показать красоту женского тела и искусство владеть им».

Она назвала и еще одну причину, по которой согласилась сыграть Эммануэль: «Одна из причин, по которой я согласилась играть в фильме, – это желание привлечь внимание моего отца».

Внимание отца она действительно привлекла. Он был вне себя от гнева, когда узнал, что дочь снялась в таком фильме, и пригрозил потребовать через суд, чтобы она сменила фамилию. Мать Сильвии отреагировала несколько мягче – она просто отказалась смотреть фильм.

«Сразу после выхода фильма меня третировали, как последнюю сучку», – признавалась в одном из интервью Сильвия Кристель. Однако скандал быстро сошел на нет. Фильм, как мы уже говорили, побил все рекорды кассовых сборов, а сама Сильвия стала фантастически популярной. Случилось то, о чем она мечтала с детства: фильм принес ей славу, богатство, открыл двери в богемные круги Европы и Голливуда. У нее было огромное количество поклонников и, как ни странно, поклонниц. Женщины присылали Сильвии письма с благодарностью за откровенность и эротическую смелость, присылали ей подарки, цветы и… делали довольно непристойные предложения.

Но вся эта шумиха и неожиданно свалившаяся популярность не сделали Сильвию счастливой в любви. Конечно, у нее было множество поклонников, но они видели в ней не Сильвию Кристель, а Эммануэль. И постепенно Сильвия полностью вжилась в роль. Правда, ей это было не очень-то сложно – она и в реальной жизни предпочитала всем прочим занятиям любовь. Сильвия выходила замуж, разводилась, а в промежутках между браками крутила интрижки с первым встречным.

Иногда она все же посвящала время работе. У Кристель было еще несколько неплохих ролей: Мата Хари в фильме 1985 года; она прилично сыграла в «Любовнике леди Чаттерлей»; прогремела в «Обнажающей бомбе». Но все это – лишь вариации на тему «Эммануэль». Ничего нового она больше в кино не сказала. И не показала.

Обновляла она только своих мужей и любовников. А сейчас вспоминает о них так, будто это безымянные, бесплотные тени, скользнувшие по ее жизни и не оставившие следа. В одном из недавних интервью Сильвия Кристель признавалась, что никогда не была счастлива в личной жизни. О своих мужчинах она говорит так: «Их было много. Был отец моего сына Хуго Клаус, мы с ним прожили пять лет. Потом был английский актер – очень красивый, но со сложным характером. Был американский муж, с которым мы зарегистрировались официально. Был француз – Филипп Блот, тоже официальный муж. И еще были… Всех не помню. Мой статус европейской звезды дал мне возможность заводить романы, приобретать богатый сексуальный опыт. У меня было не так уж много партнеров – не больше пятидесяти. Я спала с Роже Вадимом, Уорреном Битти, Аленом Делоном, со многими другими знаменитыми мужчинами. Во время особо скучных съемок закручивала романы с кем попало – с техниками, осветителями».

Интересно, что, перечисляя своих мужей и любовников, Сильвия Кристель не упомянула об одном человеке – президенте Франции Валери Жискаре д’Эстене. Но, похоже, этот роман окружал «заговор молчания»… При том, что о нем все знали.

Начался этот роман сразу после выхода фильма на экраны (как вы помните, д’Эстен тогда еще не был президентом). Избрание Валери главой государства ничего не изменило в их отношениях, только адрес встреч.

Во времена его правления Францией Сильвию называли официальной любовницей президента. Прежде, при всей свободе нравов французских президентов, никто из их любовниц не позволял себе открыто демонстрировать свои отношения с первым лицом государства. Она была первой. Однако через какое-то время сложившаяся, достаточно двусмысленная, ситуация стала тяготить Сильвию, и Жискар д’Эстен, не задумываясь, переключился на другую пассию, благо, у него всегда их было немало.

А Сильвия в 1975 году вышла замуж за писателя Хуго Клауса и через год родила ему сына Артура. Даже из рождения ребенка Сильвия умудрилась сделать шоу. Сначала она сфотографировалась голой на последнем месяце беременности и опубликовала снимки в одном из глянцевых журналов. А потом сняла рождение своего сына на видео и часто, к немалому смущению гостей, показывала этот фильм на домашних вечеринках.

В конце 70-х годов, поняв, что если она не снимется в очередном кассовом фильме, о ней очень скоро забудут, Сильвия Кристель решила отправиться в Голливуд. Она оставила сына Артура на попечение своей матери и отбыла в Новый Свет. Однако, к ее удивлению, голливудские режиссеры не выстроились в очередь с предложениями главных ролей в суперфильмах. За несколько лет она снялась всего в двух картинах, которые фурора не произвели. И тогда она вновь все свое время посвятила любимому занятию (все равно работы не было): она начала крутить романы, заводить интрижки с кем только можно, между делом посещать богемные вечеринки, иногда – выходить замуж. Однако и любовные похождения не доставляли ей прежней радости (в Европе все было как-то иначе…).

Воспоминания о жизни в Голливуде у Сильвии Кристель остались самые безрадостные: «Известность повлияла на меня отрицательно, хотя у славы были и преимущества: деньги, выгодные знакомства, дорогие отели, рестораны, яхты, виллы. Но я чуть было не превратилась в наркоманку. Принимала кокаин по грамму в день. Пережила тяжелый период банального запоя». Мало того, третий, американский, муж Сильвии промотал все ее состояние в 1,5 миллиона долларов – деньги, полученные от съемок в нескольких фильмах и от их проката. Она осталась без работы и без гроша в кармане. Ей пришлось вернуться в Голландию и помогать сестре, которая унаследовала семейный отель.

Правда, в конце 80 – начале 90-х годов она вновь оказалась востребованной как актриса, снялась в нескольких картинах, в том числе и у известных режиссеров – «Казанова», «Частные уроки» с успехом прошли по европейским экранам. Но уже конец 90-х годов стал для Сильвии временем полного забвения. Она время от времени появляется на кинофестивалях, дает интервью, с тоской вспоминая о том времени, когда главная роль в фильме никому не известного режиссера в один день превратила ее из ученицы религиозного пансиона в секс-символ и о ней мечтали мужчины всего мира.

Несколько лет назад Сильвия Кристель перенесла онкологическую операцию, прошла серьезный курс лечения, но ей удалось вылечиться. Сейчас она живет в скромной квартире в Брюсселе и зарабатывает на жизнь продажей своих картин – акварелей в жанре ню. «Женское тело – это единственное, что я умею рисовать, но за это неплохо платят», – признается Сильвия. Она считает, что идеально подошла на роль нимфоманки только потому, что «ничем, кроме любви, никогда в жизни не интересовалась»…

Шоу опозорившегося плейбоя. Билл Клинтон, Хиллари Родэм и Моника Левински

Биллу Клинтону явно не повезло – ему бы следовало родиться и стать президентом во Франции. Но судьба распорядилась иначе, и пришлось бедняге расхлебывать грандиозный секс-скандал.

Кто-то назвал эту историю «шоу опозорившегося плейбоя». А в одной газете некий журналист горестно заметил:

«Нет повести печальнее на свете,

Чем повесть об Овальном кабинете».

В 1998 году, в дни, когда в России разразился дефолт, помимо «местных кошмаров» по телевизору можно было узнать много нового и интересного из очень-очень личной жизни президента Соединенных Штатов. Это было настолько увлекательно для попавших в очередной экономический кризис россиян, что они не думали о своих насущных проблемах, а с самым наиживейшим интересом следили за «делом Клинтона». Кто-то сочувствовал глупым образом попавшемуся миляге-президенту, а кто-то осуждал аморальное поведение главы государства.

Родился Билл 19 августа 1946 года в маленьком городе штата Арканзас. Мальчика назвали в честь отца – Уильяма (Билла) Джефферсона Блита, который погиб в автомобильной катастрофе за три месяца до рождения сына. Для того чтобы получить достойное образование, мать Билла, Вирджиния Кэссиди Блит, переехала в Новый Орлеан, Штат Луизиана. Билла она на время оставила у своих родителей. У бабушки с дедушкой, Эдит и Элдриджа Кэссиди, ребенок был окружен вниманием и любовью. Это были очень порядочные люди, и свои ценности и убеждения они привили внуку.

Супруги Кэссиди держали маленький бакалейный магазин, и человек любого цвета кожи мог купить у них товары в кредит, – они доверяли всем, что тогда было не очень распространено в Америке. Они учили своего внука тому, что все люди равны и отношение к человеку не должно зависеть от цвета его кожи. Этот урок Билл запомнил на всю жизнь.

В 1950 году его мать вернулась из Нового Орлеана с ученой степенью; ее сыну было четыре года. Позже, в тот же самый год, она вышла замуж за продавца автомобилей; отчима Билла звали Роджер Клинтон. Он-то и дал Биллу свою фамилию.

Ученик средней школы Билл Клинтон однажды участвовал в специальной конференции лидеров молодежи, проходящей в Вашингтоне. Президентом Америки в то время был Джон Кеннеди. Юному Биллу выпала честь пожать руку президенту… Для мальчика это было очень серьезное событие.

Кроме политики Билл увлекался игрой на саксофоне, однако музыкантом так и не стал. После школы он учился в Джорджтаунском университете в Вашингтоне. В 1968 году закончил университет и получил стипендию, которая позволила ему продолжить образование в Оксфорде, в Англии. Там он изучал государственное управление и, вернувшись в Штаты, поступил в юридическую школу Йельского университета.

В Йеле произошло, можно сказать, историческое для Билла событие – он встретил Хиллари, свою будущую жену.

Хиллари Родэм родилась 26 октября 1947 года в Чикаго. Она была некрасивой «правильной» девочкой, которую не любили ровесники. В детстве Хиллари мечтала об астронавтике, хотела работать в NASA и была очень расстроена, узнав, что женщин туда не берут. Потом были годы учебы – девушка училась на «отлично», ее очень любили преподаватели, она была активисткой всяческих студенческих движений.

Хиллари предпочитала дискуссии на заумные ученые темы и библиотечные залы шумным компаниям, куда ее, впрочем, и не звали. Чтобы устроить

свое счастье, ей не понадобились вечеринки – именно в библиотеке Йельского университета Хиллари познакомилась с Биллом Клинтоном.

Шел 1970 год. Однажды, когда Хиллари, как обычно, сидела над книгами, она заметила студента, пристально смотревшего на нее. В конце концов она не выдержала: «Если ты сейчас же не прекратишь так таращиться, я сяду к тебе спиной. Или, может, нам стоит познакомиться? Меня зовут Хиллари Родэм». От неожиданности студент забыл назвать свое имя. Но позже все же представился – Билл Клинтон. Два юных карьериста быстро нашли общий язык. И симпатия их друг к другу росла с каждым днем. Ее подогревали беседы и дискуссии о судьбе Америки, о ее будущем. «Мы просто начинали разговаривать и не могли остановиться, – вспоминала она значительно позже в одном интервью, – мы говорили все больше и все дольше». У них было о чем говорить. И дело было не только в том, что они оба изучали юриспруденцию, но и в том, что оба помогали нуждающимся. Они жаждали социальных преобразований и были страстно увлечены политикой.

В 1972 году, еще студентами, они поехали в Техас, чтобы принять участие в предвыборной кампании Джорджа Мак-Гавена, кандидата от Демократической партии. Эта работа сблизила их еще больше. Однако на последний, решительный шаг Хиллари решилась не сразу. Прежде чем переехать к Биллу в провинциальный Арканзас, дипломированный юрист Хиллари Родэм объездила фирмы в Вашингтоне, Нью-Йорке и Чикаго, чтобы оценить размер возможных потерь. Потенциальный ущерб оказался незначительным. Тогда она приняла решение, и 11 октября 1975 года Билл и Хиллари поженились. Биллу было в то время двадцать девять лет, Хиллари – двадцать восемь.

Когда в медовый месяц молодые отправились в Акапулько, все семейство невесты последовало за ними. Родственники поселились в том же отеле и внимательно следили, чтобы все было чинно и благородно. Довольно странное поведение, но, быть может, в Чикаго так принято…

Однако родственники могли не волноваться. Хиллари не собиралась растягивать свой медовый месяц, ведь она выходила замуж за Билла не для того, чтобы проводить жизнь в спальне, а тем более на кухне. Их тандем образовался, чтобы двигаться вверх по карьерной лестнице, и со временем чета Клинтонов вскарабкалась на одну из самых высоких ступенек на планете.

Есть такой анекдот: «Подъезжают Хиллари и Билл к бензозаправке и встречают там одноклассника Хиллари. Клинтон говорит жене: “Ты могла бы стать женой заправщика”. Она отвечает: “Нет, это он мог бы стать президентом”». Это тот самый случай, когда в шутке есть доля шутки. Да и сам Билл Клинтон признавал, что очень многим, если не всем, обязан жене.

В начале их совместной жизни Хиллари преподавала право в университете Арканзаса, а затем перешла в юридическую фирму «Роуз Лоу Фирм».

В 1976 году они переехали в столицу Арканзаса, Литл-Рок, где Билл стал генеральным прокурором штата. Начиная с 1978 года Билл неоднократно избирался губернатором штата Арканзас. Хиллари, верный серый кардинал, сопровождала его во всех поездках во время предвыборной гонки, они вместе разрабатывали стратегию предвыборной кампании и вместе изъездили Арканзас вдоль и поперек.

Опираясь на Хиллари, как на волшебный посох, Клинтон бодро зашагал вверх по политической карьерной лестнице. В 1980 году у них родилась дочь Челси. Но представить себе Хиллари, хлопочущую по хозяйству и меняющую подгузник ребенку, было невозможно. Воспитанием дочки она занималась по факсу и телефону. И продолжала строить свою карьеру и карьеру амбициозного мужа.

В конце концов штат Арканзас стал тесен для Хиллари Клинтон – в 1992 году на правах главного стратега и советника она начала предвыборную президентскую кампанию своего благоверного. «Она лучше чувствует себя в коллегии адвокатов, чем с семьей»; «Это не брак, а профессиональный договор»; «Леди Макбет из Литл-Рок», «Эвита Перон американской политики» – как только не отзывались журналисты о мадам Клинтон.

Однако рядовые избиратели увидели именно то, что им хотели показать – кандидат в президенты Билл Клинтон произносил зажигательные речи, а его супруга на втором плане улыбалась и не сводила с мужа влюбленных глаз. Настоящая семейная идиллия, так ценимая американскими обывателями!

Хиллари даже пришлось встать к плите и выучить «любимые семейные» рецепты на потребу дамским журналам – мадам Клинтон не собиралась обходиться одним президентским сроком. Ей хотелось обосноваться в столице надолго. А для этого любые рекламные трюки хороши. Пусть думают, что она не только превосходный юрист, но еще и знатная домашняя хозяйка, которая любит вкусно накормить мужа!

Можно иронизировать сколько угодно, но Хиллари добилась своего: Билл Клинтон стал президентом Америки. А когда он занял знаменитый президентский кабинет, в Вашингтоне появилась шутка, что он намерен предложить своей жене-адвокату министерский портфель, а с Барбарой Буш подписать четырехлетний контракт на исполнение роли первой леди.

Но все эти уколы не попадали в цель. Хиллари уже давно не была прежней девочкой-всезнайкой в нелепых очках – она превратилась в элегантную даму, покоряющую окружающих не только умом, но и женским обаянием. Конечно, команда ее советников по численности превышала команду вице-президента – Хиллари была и остается прекрасным профессионалом, но теперь она шила себе наряды у Донны Каран и позировала для «Вог». Мадам Клинтон не блистала природной красотой, однако она «сделала» себя сама, по всем правилам искусства, поняв, что в этом мире, хочешь ты того или нет, но встречают-то по одежке.

Еще на пути к президентским апартаментам, на предвыборных собраниях Хиллари выступала с докладами на самые важные общественные, экономические и политические темы. Иногда на митингах, где она должна была представлять мужа, ее речи были длиннее, чем выступления Билла Клинтона. Создавалось впечатление, что не ее супруг, а она является кандидатом на президентский пост.

Именно тогда чету Клинтон ждал первый удар! Певица Дженнифер Флауэрс выбрала самый ответственный момент в жизни Билла и поведала прессе, что у нее был с ним роман, который продолжался двенадцать лет. Как правило, подобный скандал означает политический крах кандидата на пост президента. Но верная и чрезвычайно умная Хиллари спасла карьеру мужа, выступив вместе с ним в популярной телепередаче «60 минут». Когда ведущий вынуждал Клинтона сознаться во внебрачной связи, энергично подключилась Хиллари: «Я не думаю, что мы должны на суд общественности вытаскивать личную жизнь. Это только наше дело». Она сразу заняла единственно правильную и здравую позицию: все, что происходит с Биллом и с ней – это их личное дело, сугубо семейное. Они разберутся сами! Хиллари демонстративно не отвечала на вопросы, касающиеся их брака. Не приводя никаких доказательств, она утверждала, что единственным мотивом появления Дженнифер Флауэрс в предвыборной истории были деньги. Лондонские бульварные газеты предлагали Дженнифер полмиллиона долларов за разоблачительное интервью. Наверняка деньги предлагали и политические враги Клинтона.

Клинтон, с его имиджем вечного мальчика, Клинтон, принадлежащий к поколению, которое инициировало и молодежную революцию конца 60-х, и сексуальную революцию, к сожалению, показал себя менее мудрым и менее предусмотрительным, чем жена. Пока он соображал, что бы сделать или сказать, и широко улыбался, Хиллари действовала. И каждый раз выходила победительницей.

Наконец все поняли и оценили тактику Хиллари – она не предаст мужа! Она никогда не позволит эмоциям затмить разум. Она будет «прощать» и делать вид, что ничего не происходит.

Не все просто было в их браке (говорят, супруги по поводу своих проблем даже консультировались у сексолога). Очень многие считают, что молодые карьеристы сошлись исключительно по расчету и договорились снисходительно относиться к неверности друг друга. Правда, охранник Клинтона слышал однажды, как Хиллари кричала: «Билл, мне необходимо быть с тобой чаще, чем два раза в год!» Однако трудно представить, как сдержанная и холодноватая Хиллари вопит о своих интимных нуждах так, что ее слышит какой-то охранник.

Одна из подружек Билла сообщила по секрету всему свету, что Хиллари «не отличается чувственностью» в отношениях с мужем. Поэтому вряд ли в ее объятиях он может найти то, что так нравится ему в общении с менее умными, но более раскрепощенными дамами.

В донжуанстве Клинтона «заподозрили» еще во время его арканзасского правления. Накануне президентской кампании его советники, отлично знающие своего босса, специально вместе с ним исследовали вопрос, насколько амурные связи любвеобильного Билла могут повлиять на исход выборов. Между прочим, уволенный Клинтоном Ларри Николс в 1990 году в иске о восстановлении в должности указал, что во время своего губернаторства Клинтон сожительствовал с шестью дамами, тратя на них казенные деньги (!).

Накануне президентской кампании соперники Клинтона раскрутили биографии нескольких «дам сердца» Билла и запустили их в политический оборот. Если кому-то интересно, вот имена некоторых из них: Дебора Матис – молодая журналистка из Арканзаса, Элизабет Уорд – королева красоты и «мисс Арканзас», Сюзанна Уайггейкер – личный секретарь Клинтона, Ленокола Салливен – красавица мулатка, тоже «мисс Арканзас».

Уже упомянутая двадцатисемилетняя зеленоглазая шатенка Дженнифер Флауэрс увенчала свой роман с Клинтоном увлекательной книгой «Страсть и предательство». В ней сообщается, что первая встреча с Биллом состоялась у нее на квартире, «он играл мною, как на скрипке», однако интима тогда не произошло, ибо Билл был истинным соблазнителем и предпочитал не торопиться. Однако уже после второго визита Дженнифер могла уверенно заявить, что Клинтон «чувствительный любовник», готовый ублажить партнершу.

Они занимались любовью почти три часа с небольшими перерывами, она осталась довольна его напористостью, и он даже оставил ей на память свою рубашку, чтобы она могла каждый день ощущать его неповторимый запах.

Роман продолжался целых двенадцать лет, и за это время накопилась масса подробностей об интимной жизни энергичного Билла. Если они не могли встретиться, то долго говорили по телефону.

Однажды Дженнифер забеременела и с помощью своего возлюбленного сделала аборт – Клинтон с самого начала заявил, что он не собирается расставаться с Хиллари. Был случай, когда Билл пригласил Дженнифер спеть на вечеринке в его губернаторском доме и во время перерыва чуть не затащил ее в мужской туалет – этого не случилось только благодаря ее самообладанию.

Как-то раз Дженнифер порадовала Билла, явившись на свидание в шубе, под которой было лишь нижнее белье. Билл и сам любил делать своей даме «бельевые» подарки. Когда не успевал это сделать сам, поручал покупку белья для любовницы своим охранникам.

Почти все возлюбленные Клинтона отмечали, что он был чрезвычайно изобретателен в любви. Дженнифер, например, очень нравилось, когда он держал над ее обнаженным телом тающий лед. Однажды губернатор вымазал всю ее медом – с ног до макушки.

Правда, Клинтон жаждал и разнообразия: как-то предложил капать на Дженнифер воском свечи, но это уже был перебор, и она наотрез отказалась.

Расстались они в 1989 году, когда Дженнифер решила выйти замуж. А в мае 1994 года она выпустила аудиокассету с записью своих бесед с Клинтоном, которую можно свободно купить.

Ясно, что все это случилось не просто так. За этим поступком бывшей любовницы явно стоят его политические противники (права была Хиллари, говоря, что в дело вмешались деньги). Во все времена для многих рвущихся к власти цель оправдывала средства. И по сей день соперники готовы любым способом «потопить» своего конкурента. Однако роман с Дженнифер все-таки был. Факты свиданий Клинтона и Дженнифер были подтверждены многими очевидцами.

В декабре 1993 года два бывших арканзасских охранника сделали заявления, что Клинтон использовал свое служебное положение и поручал им выискивать на улицах хорошеньких девиц, брать у них телефоны, находить места для свиданий и охранять покой любовников.

Кроме того, по их словам, Клинтон использовал автомобили охраны для своих рандеву, приказывал следить за женой (чтобы не «накрыла») и постоянно держать его в курсе ее передвижений. Особенно актуальным это становилось, если он приглашал очередную пассию к себе домой.

В июле 1992 года о связи с Клинтоном (правда, десятилетней давности) заявила очередная бывшая «мисс Арканзас» Салли Педью. Первая красавица штата рассказала, что он проникал в ее квартиру с черного хода и во время «интимного общения» курил марихуану.

К запоздалым откровениям «мисс Арканзас» присоединилась рок-певица Конни Хэмзи. Она поведала миру, что как-то грелась в бикини на пляже, и к ней будто бы подошел один из помощников губернатора и предложил пройти в ближайший отель, что она (бедная Красная Шапочка) и сделала, со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями.

Но на этом разоблачения не заканчиваются. Оказывается, ненасытный арканзасский губернатор не брезговал и проститутками.

Кроме того, Билла Клинтона неоднократно обвиняли в изнасиловании.

В 1994 году обвинения в сексуальных домогательствах выдвинула против него, тогда уже разместившегося в Белом доме, некая Пола Джонс, работавшая в правительстве штата Арканзас, когда Клинтон был его губернатором. Она утверждала, что в 1991 году Билл пытался ее соблазнить в одном из местных отелей. Моральный ущерб истица первоначально оценивала в 700 тысяч долларов. Впоследствии ее аппетиты возросли до 2 миллионов – как известно, аппетит приходит во время «процесса». Помимо денежного возмещения она требовала, чтобы президент публично принес ей извинения. Но Клинтон не рвался признаваться в изнасиловании…

Подобные же обвинения против президента выдвинула и Джуанита Броаддрик. Она рассказала, что в 1978 году Билл Клинтон принудил ее к близким отношениям, когда он был прокурором штата Арканзас, а она работала администратором в частной лечебнице в Ван Бурен в том же штате.

Ее подруга, Норма Роджерс Келси, бывшая медсестра той же лечебницы, заявила, что ухаживала за Джуанитой после того, как ее якобы изнасиловал Билл Клинтон. Она твердо убеждена, что Клинтон – насильник. «Каждый раз я вспоминаю об этом со слезами на глазах», – сказала чувствительная Норма. Она утверждала, что в апреле 1978 года они вместе с Джуанитой отправились на семинар Американского колледжа частных лечебниц, который проходил в отеле «Камелот» в Литтл-Рок.

Броаддрик пригласили принять участие в избирательной кампании Клинтона, как раз выставившего свою кандидатуру на пост губернатора штата. Ей было тогда двадцать пять лет. «Мы с восторгом думали о том, что примем участие в избирательный кампании, – рассказывала Келси. – Это был ужасно обаятельный молодой человек. Он точно знал, что надо делать. Клинтон сказал тогда Броаддрик, что из-за его положения ему будет затруднительно встретиться с ней в кафе, и предложил переговорить в кабинете. У нее даже и мысли не возникло, что за этим предложением может что-то скрываться».

Затем Норма пошла на семинар в гостиницу, а Джуанита Броаддрик отправилась на переговоры с Клинтоном. Вернувшись в вестибюль отеля, Келси позвонила в комнату Броаддрик, чтобы узнать, как прошла ее встреча с молодым прокурором. «Она была очень расстроена, – вспоминала Келси. – Она попросила меня немедленно прийти к ней в комнату, а потом сказала, что нам надо вернуться в Ван Бурен». По словам Келси, ее подруга была в шоке. Оказывается, Билл с первых же минут стал приставать к ней.

«Если бы они заранее договорились о любовном свидании, она бы рассказала мне, – говорила Келси. – Мы были достаточно близкими подругами, чтобы посвящать друг друга в подобные тайны».

Как рассказала тем же вечером Броаддрик своей подруге, встреча с Клинтоном началась с небольшой беседы, и «она была немного удивлена, что они были в комнате одни». Броаддрик рассказала, что Клинтон показывал ей из окна окрестности Литтл-Рока, но «внезапно схватил ее и начал целовать».

«Он повалил ее на диван. Откровенно говоря, это было обычное изнасилование». Броаддрик рассказала Келси, почему у нее вспухшие губы: «Он бил меня по губам, когда я сопротивлялась».

Ведущий радиопрограммы, где выступила подруга пострадавшей, спросил Келси, что же в конечном итоге случилось с Биллом и ее подругой. «Да она была так потрясена и напугана, что позволила этому произойти, – рассказала Келси. – Джуанита очень боялась, что этот инцидент может повредить ее репутации на работе. Именно поэтому она взяла с меня слово, что я никому об этом не расскажу».

Вслед за этими разоблачениями всплыла и видеопленка, уличающая Клинтона в чрезмерном женолюбии.

Видео было сделано еще в бытность Клинтона губернатором. На видео, по свидетельству очередных охранников, запечатлен молодой губернатор, занимающийся сексом с приехавшей к нему женщиной в машине-пикапе. Засняла эту сцену видеокамера внешнего наблюдения, установленная в целях обеспечения безопасности резиденции губернатора.

Впервые об этом компромате стало известно из показаний некоего Лэрри Паттерсона, который служил в личной охране Клинтона с 1987 по январь 1993 года, когда Клинтон переехал из резиденции губернатора Арканзаса в Литл-Рокке в Белый дом.

По его словам, секс-приключение Клинтона произошло в конце 80-х годов в ту ночь, когда Хиллари не было в городе.

В начале двенадцатого Клинтон позвонил в дежурку и сказал: «Лэрри, ко мне должен приехать друг. Пропустите его». И действительно, вскоре к резиденции губернатора подъехала машина. Она припарковалась на том месте, где обычно стоял автомобиль Хиллари. Из резиденции вышел Клинтон, подошел к машине и сел в нее. Ночь была холодной, и водитель мотора не выключал. «Уже перевалило за полночь, а они все продолжали сидеть в машине, – рассказывал Паттерсон на суде. – Я закрыл ворота резиденции, и вдруг сработал сигнал тревоги. На его звук из дома вышла Мелисса Джолли, няня Челси – дочери Клинтонов. Завидев, что она подошла близко к машине, в которой сидел губернатор с незнакомой леди, я поспешил навстречу няне и сказал ей: «Мелисса, у нас проблема. Вор забрался на территорию. Возвращайтесь в здание».

Няня ушла, а Лэрри, то ли обеспокоенный долгим сидением президента в неизвестной машине, то ли снедаемый простым человеческим любопытством, сделал следующее: он направил видеокамеру внешнего наблюдения на машину. И на экране появилось изображение женщины. Не было никаких сомнений, что Клинтон и эта женщина занимались любовью.

Затем Клинтон покинул машину и вошел в дом. По словам Паттерсона, пассажиркой этой машины была «очень привлекательная женщина», работавшая в литл-роккском универмаге.

Все эти «мелкие сексуальные скандальчики» происходили на фоне воцарения Билла и Хиллари в Белом доме. Первая леди, несмотря ни на что, уверенно осваивалась на новом месте. То, что эта жена президента не похожа на других, выяснилось очень скоро: как только отшумели празднества по поводу выборов, первая леди взялась за дело.

Всего лишь через пять дней после своего вступления в должность президент Клинтон сообщил об образовании комиссии, которая в течение ста дней должна разработать концепцию реформы здравоохранения в США – «для того чтобы снабжать больных правильной едой и, в первую очередь, думать о нуждах всех больных американцев». Возглавлять эту программу было поручено Хиллари.

Клинтон возложил проблему столетия (здравоохранение) на человека, в котором был стопроцентно уверен – на свою жену.

Хиллари руководила заседаниями комиссии, членами которой были такие «шишки», как министры здравоохранения, обороны, финансов, труда и торговли. В комиссию входили и такие люди, как директор ведомства управления и ведомства экономики. Ни одна первая леди до сих пор не получала такой власти.

Итак, он ввел жену в качестве активного игрока своей команды, поставив ее в центре власти. «Я признателен Хиллари за то, что она приняла на себя бремя этой комиссии, – говорил он на пресс-конференции. – Но не только за это. Ее согласие означало для меня, что она готова отвечать за пламя, которое я надеюсь разжечь. Многие из вас знают, что в то время, когда я был губернатором моего штата, Хиллари руководила комитетом, который разработал критерии для городских школ. Эти критерии стали моделью для реформы по всей стране. Она действовала как мой представитель в региональной группе южных штатов по проблемам детской смертности, а в 1979 и 1980 годах была также председателем комиссии нашего штата по сельской оздоровительной программе… Я надеюсь, что в ближайшие месяцы американский народ, и прежде всего люди нашего штата, узнают, увидят, что она умеет добиваться победы, собирая большинство голосов. Из всех людей, с которыми мне приходилось работать, она обладает важным преимуществом: она умеет организовывать людей и руководить ими, она умеет в начале программы организовывать надежное ее завершение».

Этими словами Клинтон продемонстрировал перед всей общественностью редкое для федеральной столицы чувство «мы» и показал свою привязанность к жене не только в личной, но и в политической жизни. «Выберите одного, – сказал он бесцеремонно во время предвыборной борьбы, – и вы получите другую бесплатно». Коротко и броско, как в рекламе какого-нибудь продукта. Но предельно доходчиво.

Чета Клинтон взошла, как два равноправных и равноценных партнера, на вершину американской властной структуры. Они продемонстрировали принцип настоящей команды, в которой один стоит за другого. Как все очень близкие люди, они могут общаться взглядами и делают это на официальных приемах. Если Билл что-то говорит, то, сказав, он тотчас смотрит на Хиллари. Она едва заметно кивает ему, и после этого кивка президент, очень довольный одобрением, продолжает дальше. Этот кивок уже стал известен всем и получил название “The Hillari Nod”.

Нельзя сказать, что другие первые леди Америки были далеки от власти. Нет, они были рядом, на стороне своих мужей, поощряя советом и делом во имя собственных интересов. Главное отличие Хиллари в том, что она способна быть не только поверенным, но и оппозиционером. Юрист со степенью доктора Йельского университета, она идеально подходила на роль жены президента. И не просто жены, а, что крайне важно, – мудрой жены.

С ее появлением пословица «ищите женщину» приобрела в Белом доме новое (самое прямое) значение. Ее политическое влияние не было результатом постельного шепота, это был результат совещаний кабинета и заседаний при открытых дверях.

Одной центральной газете Билл Клинтон отвечал на вопросы. Вопрос: «Кто вам был бы всегда необходим для принятия решений?» Ответ: «Хиллари». И это было правдой.

Но решения решениями, политика политикой, а для любовных утех Билл вновь отправлялся «на сторону».

Самой громкой «бомбой», взорвавшейся в семье Клинтонов, стала, конечно же, история с Моникой Левински.

Моника попала на скрижали истории как «неудачная» любовница президента, а сам президент Клинтон – как самый невезучий герой-любовник. До сего уникального инцидента трудно было представить, что за любовную интрижку президента страны могут подвергнуть унизительной процедуре публичного допроса, да еще заставят признаться во всех пикантных подробностях (где, как долго, как именно).

История Моники и Билла покрыта массой интригующих подробностей, но самое главное, что Левински вошла в историю США ХХ века именно как одна из любовниц президента Клинтона. Возможно, в будущем она совершит нечто более значительное, и в ее биографии будут более существенные факты, чем секс в Овальном кабинете Белого дома.

Когда вышла книга Хиллари Клинтон, где она открыто рассказала о романе Моники и Билла и своих переживаниях по этому поводу, американцы буквально смели с прилавков воспоминания обманутой жены американского экс-президента: «Ловя ртом воздух, я начала плакать и кричать: “Почему ты лгал мне?!” А он просто стоял и повторял: “Прости меня”».

У Моники Левински президент Клинтон прощения не просил.

В детстве Моника была очень стеснительной. Ее отец Бернард Левински отличался немыслимой строгостью. Моника и ее брат Майкл должны были ложиться спать в строго определенное время, а если за ужином кто-то по забывчивости вставал из-за стола раньше отца (это называлось «до окончания ужина»), в доме Левински разражался жуткий скандал. Себя Бернард считал образцовым отцом – ведь он покупал детям все, что им хотелось. Известный и уважаемый онколог, когда-то он был всего лишь сыном нищих евреев, сбежавших из фашистской Германии. Зато теперь у его семьи было все, что полагалось иметь жене и детям богатого и солидного человека. Ради них он купил огромный испанский особняк в Беверли-Хиллз, супермодный голубой «Мерседес», оплачивал личного семейного психолога и открыл огромный банковский счет, предназначенный специально для покупок его жены Марсии.

Моника в десять лет начала краситься – мама объяснила, как накладывать румяна и подводить глаза, чтобы они казались больше. Тогда они с мамой пошли в супермаркет и купили девочке настоящую взрослую косметику. Моника считала себя слишком толстой – мама растолковала, какие бывают диеты, и девочка целыми днями считала калории в школьной линованной тетради и мужественно воздерживалась от ужина, навлекая на себя гнев отца. Чуть позже мама порекомендовала Монике смотреть сериалы – в то время в Америке как раз были на пике популярности «Династия» и подобные ей первые «мыльные оперы», из которых десятилетняя школьница узнала о том, что у каждой женщины непременно должен быть любимый мужчина, которого она станет гладить по небритой щеке, которому будет дарить подарки, который будет ее любить…

Такое славное детство и такое славное воспитание… Но тут родители подали на развод. Практически в то же самое время Моника купила в книжном магазине недавно вышедший бестселлер – книгу своей матери «Частная жизнь трех теноров. За кулисами с Лучано Паваротти, Пласидо Доминго и Хосе Каррерасом» и в подробностях узнала о том, что связывало ее любимую мамочку с известными музыкантами.

По решению суда дети остались с отцом. Он продал виллу в Беверли-Хиллз, и они втроем переехали в дом попроще. Правда, Моника старалась чаще оставаться на ночь у школьных подруг – обычных американских девочек, чьи родители были обычными служащими или мелкими предпринимателями. В этих домах ей было гораздо уютнее, чем дома. Насмотревшись на их простой, но очень человечный быт, Моника решила, что у нее во что бы то ни стало будет все так же. Вот только вырастет, вот только найдет свою любовь.

Сама она, превратившаяся к тому времени в симпатичную пятнадцатилетнюю девушку с пухлыми губками и каштановыми локонами, даже не рассказала маме о своей первой любви – школьном учителе. Они встречались недолго. Каждый день Моника вставала рано утром и, стараясь не разбудить отца, тщательно укладывала волосы щипцами и красилась – она была абсолютно счастлива! В мыслях она уже пребывала в школе – посылала тайные знаки своему любимому и с нетерпением ждала конца уроков, чтобы остаться с ним наедине. Но уже через пару месяцев преподаватель начал делать вид, что Монику не замечает. Она принялась звонить ему домой, и еще через месяц учитель стал вздрагивать, завидев ее. И в конце концов вообще отказался от ее класса. Опытная мама явно забыла объяснить дочери что-то более важное, чем правила пользования косметикой. В результате ни к чему не обязывающий флирт Моника восприняла как большое и светлое чувство до гроба и безобидная история обернулась для нее трагедией.

У Моники было всего две подруги. Вечерами она плакала у них в спальнях, задаваясь вечными вопросами: «Почему? Что я такого ему сделала? Я же, правда, любила…» Подружки советовали обратить внимание на сверстников – многие из класса были неравнодушны к симпатичной мисс Левински. Но она их не замечала. За всю жизнь у Моники не было ни одного романа с ровесником. Одногодки казались ей скучными и незрелыми.

Позже личный психолог семьи Левински объяснил, что другого и не приходилось ожидать: «С детства лишенная любви отца, Моника подсознательно стремилась обрести его в каждом своем любовнике – на эту роль могли претендовать только зрелые, интересные во всех отношениях, респектабельные и солидные мужчины».

После окончания школы Моника отбыла учиться в колледж по интересовавшей ее специальности – психология. В ее жизни появился новый кандидат на место единственного и самого лучшего – директор школьного театра Энди Блейер. Этот избранник оказался не лучше прежнего, он тоже Монику не любил и вспоминал ее номер телефона, только когда нуждался в расслаблении и отдыхе. Она прибегала к нему домой, суетилась по хозяйству, чтобы милому Энди было хорошо. Через пару месяцев необходимость в этом отпала – он женился. Однако Моника продолжала любить его и таким, женатым, навещала их с женой по выходным, позже сидела с появившимися двумя детьми, помогала по хозяйству и делила с Энди его супружескую постель, если миссис Блейер была в отъезде. Через пару лет незадачливый кавалер устал от верной помощницы и по-хорошему попросил Монику оставить в покое его семью. Стоит ли удивляться, что это стало второй трагедией для Моники – опять были слезы и все те же вечные вопросы.

В мае 1995 года Моника пришла работать в Белый дом практиканткой в отдел кадров. Ей предложил туда устроиться друг семьи Уолтер Кей, она согласилась не раздумывая. Там у Моники наконец-то появилась «настоящая» подруга – Линда Трипп. Она была намного старше, но такая понимающая! «Знаешь, мне кажется, президент в меня влюбился! – полушутя говорила Моника Линде. – Представляешь, я принесла ему кофе и, как всегда, представилась, а он улыбнулся и ответил: “Я знаю ваше имя”».

В ноябре, это было 15-го числа, Линда и Моника вместе пришли в Белый дом на день рождения к специальному помощнику начальника отдела кадров. Моника по сравнению с элегантными и ослепительными дамами в брильянтах выглядела милой, совсем юной и наивной. Шампанское, шутки, неформальная атмосфера – ей было хорошо, она чувствовала себя практически счастливой, ведь она стоит здесь, в сердце страны, вся светящаяся, рядом с президентом. Чуть позже Клинтон пригласил ее посмотреть свой кабинет. Сердце дрогнуло, румянец покрыл щеки, и Моника согласилась. А когда в коридоре без окон президент попросил разрешения поцеловать ее, у нее едва хватило сил кивнуть головой…

В том коридоре без окон Монике показалось, что ее мечта близка к исполнению – она встретила умного, зрелого мужчину и она ему нравится!

Они начали встречаться регулярно. Поначалу все шло хорошо. Билл поведал Монике, как он несчастен в браке с Хиллари и как мечтает найти по-настоящему предназначенную ему судьбой половинку. Моника искренне поверила этому чрезвычайно оригинальному откровению и решила, что «половинка» – это как раз она. Она стала думать о президенте, засыпая, просыпаясь и бодрствуя.

Моника писала письма Клинтону по внутренней электронной почте. «Знаешь, я очень тебя люблю». Он, не читая, удалял письма – чтобы, не дай бог, кто-нибудь не увидел. Тогда она придумала другой способ выразить свои чувства: каждый вечер она писала любимому от руки – сначала на черновик, а потом переписывала послание набело. Каждый вечер она ждала его звонка и мучилась бессонницей, если он не звонил. Но, в общем и целом, Моника была счастлива, как может быть счастлива девушка, наконец-то нашедшая мужчину своей мечты. Даже если этот мужчина президент Америки, ему сорок девять лет, у него есть жена и он периодически засыпает во время телефонных разговоров.

На столе у Моники собралась целая коллекция фотографий. Билл Клинтон в профиль, анфас, в полный рост, с саксофоном, с итальянским послом, с избирателями, с микрофоном… В основном это были вырезки из газет, но некоторые фотографии ей подарил сам Билл. На них он запечатлен в галстуках или рубашках, которые ему дарила Моника.

Кстати, о подарках. На эту тему было написано множество статей. Билл особо не мудрствовал с дарами для своей любимой. Среди его презентов числятся шпилька для шляпы, старинная брошь, полотенце, фарфоровый сервиз, мраморная фигурка медведя, поэтические сборники. Моника же была более щедра: она подарила Клинтону около 30 подарков, а он ей, как подсчитали дотошные журналисты, – всего 18. Самым первым подарком «любимому президенту» было стихотворение, выгравированное на мраморе. Моника преподнесла его Клинтону 24 октября 1995 года – в День босса. Этот подарок от Моники был единственным, который Клинтон отправил в архив Белого дома.

Все ее подарки входили в сферу его интересов: история, антиквариат, сигары и сувениры-лягушки. Она подарила Биллу несколько галстуков, антикварное пресс-папье с видом Белого дома, серебряную настольную коробку для сигар, солнечные очки, рубашку, кружку с надписью «Санта Моника», фигурку лягушки, нож для открывания писем в виде лягушки, несколько обычных романов и несколько дорогих антикварных книг. Моника действительно была очень разборчива в выборе подарков. И это тоже говорит о том, что она очень серьезно относилась к их связи.

Каждый день, обведенный красным фломастером в ее настольном календаре – счастливый. Значит, ей удалось побыть наедине с Биллом.

Но счастье девушки было недолгим – из Белого дома Левински перевели в Пентагон, подальше от легковозбудимого президента. Очевидно, кто-то прознал об их отношениях.

Лучшая подруга Линда Трипп успокаивала плачущую каждый вечер Монику («Он опять не ответил на мое письмо!», «Он больше мне не звонит!»), гладила по голове, утешала, а после этого бежала докладывать в комитет по национальной безопасности, куда позже стала приносить пленки с записью телефонных разговоров Левински и Клинтона, копии их писем.

В это время Моника сделала аборт. Как ни странно, у нее было несколько кавалеров, и от кого из них был ребенок, она не знала.

Однако это не мешало ей страдать от внезапной холодности президента. На душе у бедняжки было плохо. На вопросы и жалобы Моники Клинтон сухо отвечал: «Солнце не может светить каждый день». Солнце, как вы, наверно, поняли, это он – президент Билл Клинтон. Но Монике нельзя отказать в характере. Она старалась как можно чаще случайно оказываться в поле зрения президента. И 24 марта 1997 года Билл Клинтон опять «дал слабину» – в этот день они были вместе последний раз.

Но «официально» они расстались в мае. Теплым весенним днем Моника в соломенной шляпке, которую в начале их романа подарил ей Билл, пришла на встречу, которую он сам назначил. Она была уверена, что Билл соскучился, что он жаждет ее видеть… Она даже принесла подарки: забавную головоломку и рубашку из банановой республики. «Смотри, какая смешная, примерь ее», – начала она разговор. Президент был серьезен. Он уже понял, что соответствующие службы в курсе его развлечений, и ему было не до смеха. «Знаешь, – сказал он, – у меня действительно было много, очень много романов. Но это все – грехи молодости. После сорока я изменился. Я стараюсь быть правильным и хранить верность жене, поэтому…» Моника не дала ему договорить и расплакалась.

Позже она написала: «Пожалуйста, не поступай так со мной. Я чувствую себя так, будто мной попользовались и выбросили. Я понимаю, что у тебя связаны руки, но я хочу поговорить с тобой. Я не могу оставить тебя. Я хочу быть источником удовольствия, смеха и энергии для тебя. Я хочу, чтобы ты улыбался. Я совершенно унижена. Ясно как божий день, что обратно в Белый дом я никогда не вернусь. Я никогда не причиню тебе боли. Я просто не такой человек. Более того, я люблю тебя. Пожалуйста, не оставляй меня».

Естественно, Клинтон ничего не ответил. Это было последнее письмо, которое он получил от Моники. Потом было уведомление о данных ею показаниях. Игры кончились. Начались серые американские будни.

Сама ли она все это придумала, чтобы отомстить, или ее принудили соответствующие органы, в которые «лучшая подруга» нанесла целый ворох компромата на президента и его бестолковую любовницу?

Как бы то ни было, в ход пошли пленки, заботливо подготовленные Линдой, невыстиранное платье и всякие прочие мелочи и детали, которые при благополучном стечении обстоятельств могли бы стать милыми воспоминаниями о былом счастье. Хочется думать, что она, как всякая нормальная женщина, переживала разрыв с любимым мужчиной (пусть и не единственным). Во всяком случае, по ее словам, если бы Клинтон протянул ей руку и попросил прощения, она бы встала стеной на защиту своего президента от нападок «нехороших» служб, сделала бы все, чтобы спасти его честь. Но этого не произошло.

В скандале Билл—Моника участвовали не только секретные службы США и политические противники, но и большие деньги. Клинтон за всю свою жизнь не истратил столько долларов, сколько ему пришлось выложить защищавшим его адвокатам. Левински же, напротив, заработала – книга ее воспоминаний «История Моники» вышла в США 400-тысячным тиражом и продавалась со скоростью 3 штуки в минуту, что принесло бедняжке около семи миллионов долларов. Еще пару миллионов несчастной обманутой девушке заплатили за многочисленные интервью. Будущее она себе обеспечила. Но сегодня мисс Левински это не радует. Деньги нужны Монике только для того, чтобы иметь возможность заказывать нужные продукты и вещи по Интернету – отчего-то она стесняется выходить на улицу, где ее узнают практически все. Она сидит дома, в Нью-Йорке, чертит выкройки сумочек, потом сама вяжет их и выставляет для продажи через Интернет. Каждая сумка «от Левински» стоит порядка 150 долларов, но бизнес идет не очень хорошо.

Пару лет назад она пыталась похудеть, но безрезультатно: вес держится на отметке 92 килограмма. Депрессию, которая одолевает ее в этой темной, неуютной квартире в центре мегаполиса, Моника заедает сладостями. По ее словам, она часто думает о нем – человеке, который «погубил ее счастье». Куда делись остальные «кавалеры», история умалчивает. Молчит она и о том, почему страдалица не уедет в другую страну, где никому до нее нет дела и где она могла бы заняться чем-нибудь более созидательным и продуктивным, чем вязание сумочек.

Мы предложили вам, так сказать, лирическое изложение событий. Но существует и более «сухая» хроника.

11.07.98. В ходе процесса по обвинению Клинтона в сексуальных домогательствах были опубликованы показания Полы Джонс и свидетелей. Адвокаты Клинтона подали протест в Верховный суд.

28.07.98. Продолжается сексуальный скандал с Клинтоном. Он стал первым президентом США, который вынужден давать показания перед Большим жюри. Если бы он отказался, республиканцы возбудили бы процедуру импичмента.

31.07.98. Левински представила суду в доказательство своей сексуальной связи с Клинтоном знаменитое синее платье с пятном. Анализ крови Клинтона должен быть готов к 17 августа, дню дачи Клинтоном показаний перед Большим жюри.

17.08.98. Клинтон признал, что имел «неподобающие отношения с Моникой Левински», и попросил прощения у нации за ошибки прошлого.

25.08.98. Независимый прокурор Старр выдвинул очередное обвинение против Клинтона по «делу» Левински. Клинтон обвиняется в том, что принуждал Монику Левински к лжесвидетельству.

12.09.98. В США и эксперты, и публика гадают, как Моника-гейт повлияет на экономику страны. Вспоминают, что за вынужденной отставкой Никсона последовал глубокий кризис.

Многие до сих пор полагают, что начавшиеся после истории с Моникой бомбежки США в Югославии напрямую связаны со скандалом. Президенту надо было как-то реабилитировать себя, показать свою силу и мощь. И он нашел такой ужасный выход…

Из газет 1998 года: «В поисках компромата они запросили свидетельские показания у Левински. Та под присягой отрицала, что у нее был роман с президентом США. Однако в печать просочились сведения о том, что Левински, мягко говоря, говорила неправду.

В минувшую субботу Клинтон в Вашингтоне в течение шести часов отвечал на вопросы адвокатов Джонс в ее присутствии, став первым в истории США президентом, который давал показания в качестве обвиняемого. Как стало известно, он под присягой отрицал, что поддерживал интимные отношения с Моникой Левински, которая поступила в 1995 году на работу в аппарат Белого дома, а в апреле 1996 года – перешла в Пентагон, где числилась секретаршей у пресс-секретаря министра обороны США вплоть до конца прошлого года. Давая показания все тем же адвокатам Полы Джонс за несколько дней до Клинтона, Левински, со своей стороны, клятвенно заверяла, что никогда не состояла в любовной связи с президентом США. Теперь все это оказалось под вопросом.

Дело в том, что другая бывшая сотрудница Белого дома Линда Трипп, работавшая с Левински, на днях предоставила специальному прокурору Кеннету Старру магнитофонные записи своих бесед с ней на протяжении последних нескольких месяцев. В них Левински якобы во всех подробностях поведала о своей полуторагодичной интимной связи с президентом… Речь, таким образом, идет об обвинениях в адрес президента США в подстрекательстве к ложным показаниям и в создании препятствий вершению правосудия. На первый взгляд, трудно понять мотивы действий Линды Трипп. Однако те, кто следит за борьбой Полы Джонс с президентом, несомненно помнят эту даму. В прошлом году она также пыталась выдвинуть против Клинтона обвинения в сексуальных домогательствах, но потерпела неудачу. Теперь же, желая отомстить своему мнимому обидчику, она сознательно вызвала Левински на откровенность и записала ее признания на пленку.

Между тем, всемирно известная компания “Ревлон” сообщила в минувшую среду, что Вернон Джордан, входящий в совет директоров этого косметического гиганта, пытался пристроить Левински туда на работу в качестве представителя по связям с общественностью. Джордан, как выясняется, – не единственный, кто предлагал помощь в трудоустройстве бывшей сотруднице администрации президента. Постоянный представитель США при ООН Билл Ричардсон, реагируя на “чью-то” просьбу из Белого дома, предложил ей работу в дипломатической миссии США в Нью-Йорке. Оба эти предложения были сделаны ей как раз в то время, когда она готовилась к даче показаний адвокатам Полы Джонс.

Расследованием новых обвинений уже вовсю занимается специальный прокурор Кеннет Старр. Для этого ему пришлось расширить масштабы следствия по делу “Уайтотер” о возможной причастности четы Клинтонов к финансовому краху арканзасской кредитно-страховой компании “Мэдисон Гаранти” в 80-е годы. Специальная коллегия апелляционного суда дала Старру полномочия на расследование обвинений против президента США в подстрекательстве к ложным показаниям и в создании препятствий отправлению правосудия, его мандат также подтвердило и министерство юстиции США. После того как к Старру попала информация о том, что Клинтон и Джордан якобы подбивали Левински к тому, чтобы она лгала адвокатам Полы Джонс, специальный прокурор немедленно затребовал у Белого дома документы, имеющие к ней отношение.

Как заявил бывший советник Белого дома Джордж Стефанопулос, обвинения в адрес Клинтона являются “самыми серьезными из всех, когда-либо выдвигавшихся против президента”. Если они подтвердятся, то это, по его словам, не только нанесет политический ущерб, но и может привести к процедуре импичмента президенту.

Председатель юридического комитета Палаты представителей Конгресса США Генри Хайд, в полномочия которого входит начало процедуры импичмента, заявил, что он намерен сперва дождаться результатов расследований Старра, однако не исключил такого развития событий в качестве одного из вариантов. Сам же Билл Клинтон в среду вечером в интервью телекомпании Пи-би-эс категорически опроверг утверждения о том, что он состоял в интимной связи с Левински, а затем всячески склонял ее к тому, чтобы скрыть это. Полную уверенность в супруге выразила и Хиллари Клинтон, заявившая, что все выдвинутые против него обвинения инсинуированы его политическими противниками и являются абсолютной ложью.

Общественное мнение в США до последних событий было настроено в отношении президента достаточно благожелательно. Так, согласно социологическому исследованию, проведенному журналом “Тайм” и телекомпанией Си-эн-эн, 42 % американцев склонны были верить тому, что говорит об этом деле Клинтон. И это на 6 % выше, чем в июне прошлого года. Версии же Джонс доверяли лишь 28 % опрошенных по сравнению с 37 % минувшим летом. По мнению окружения Клинтона, Джонс возбудила иск против президента с одной-единственной целью – обогатиться.

Отрицавшие это поначалу представители Джонс были вынуждены затем признать, что если это произойдет, то от денег она отказываться не намерена. Это, похоже, и было главным козырем Клинтона, чья карьера была под серьезнейшей угрозой!

Итак, Левински и Клинтон давали показания при закрытых дверях, но в присутствии Большого жюри присяжных в августе 1998 года. После этого Клинтон появился на экранах телевидения. Он общенародно признался, что Моника Левински была его любовницей, а следы на платье были оставлены им во время их встречи в Овальном кабинете.

Моника же поведала, что была влюблена в Клинтона почти два года и что надеялась остаться с ним после истечения его полномочий. Бывшая любовница президента выступила в одной из самых популярных программ телекомпании Си-эн-эн. Она призналась, что влюбилась не только в Клинтона, “но и во власть, которую отождествлял собой президент США”.

В 2001 году Моника Левински попросила вернуть принадлежащее ей платье, из-за которого в свое время Билл Клинтон чуть не лишился поста президента. Свое требование бывшая стажерка Белого дома направила прокурорам, которые вели расследование ее скандальной связи с Клинтоном. Адвокаты Левински настаивали на том, что все вещи, собственницей которых является Левински, должны быть возвращены владельцу. Моника сказала, что мечтает сжечь это платье. Однако эксперт Гарри Зимет остудил ее пыл. “Платье вполне может быть продано на одном из аукционов. Причем не менее чем за 2 миллиона долларов, – заявил он. – Реликвий подобного рода на сегодняшний день в мире попросту нет”». (Что этот эксперт имел в виду, говоря «реликвия», не очень понятно…) Здесь мы заканчиваем цитировать газеты.

Недавно на американском телевидении состоялся показ документального фильма об отношениях Моники Левински и Билла Клинтона «Моника в черном и белом».

О том, что ее сподвигло закрутить роман с президентом, Моника сказала: «Я думала, что это будет забавно, пуститься в разгул с ним. Я молода, он – президент, он – милашка. Все это было безрассудным, но это было здорово». Сначала, по словам Моники, она даже не воспринимала его как реального мужчину, он был как бы символ всего «самого-самого» (вот вам и наивный трепет!), но потом, к сожалению, начала испытывать настоящие чувства. «Это было совершенно невероятно, но это было», – говорит Моника в фильме, вспоминая о своей любовной истории, которая едва не закончилась мировым скандалом…

Затянувшееся сексуально-политическое многоборье в Америке, к удивлению журналистов и политологов, не впечатлило население страны, которому всячески объясняли, что нельзя доверять управление страной президенту, способному солгать под присягой. Большинство американцев (и в первую очередь американок) не только простили Биллу Клинтону это приписываемое ему прегрешение, но и полностью оправдали его, не желая знать, насколько справедливы предъявляемые ему обвинения. Как сказала одна женщина: «Как может джентльмен публично признаться в своей неофициальной связи с женщиной? И разве присяга или президентство могут избавить мужчину от обязанности быть джентльменом? Только изнасилование может стать предметом судебного разбирательства, а все остальные детали интимной жизни, пусть даже и президента, являются личным делом его самого и его жены».

Отдельных слов заслуживает жена Билла Клинтона: первая леди Америки на поверку и впрямь оказалась «леди».

Роль обманутой жены – одна из самых горьких и двусмысленных, и редкой женщине удается в подобной ситуации не только сохранить достоинство, но и завоевать симпатию. Когда Билл Клинтон заявил, что не имел никаких интимных отношений с Моникой Левински, 53 % американцев ему не поверили, но 67 % оправдали его поведение. А когда Хиллари Клинтон заявила о своей уверенности в том, что все предъявленные ее мужу обвинения в супружеской измене – злобная клевета, ей поверило еще меньшее количество американцев, но число оценивших ее поведение оказалось очень большим.

Рассказ госпожи Клинтон о том, как утром 21 января ее разбудил муж словами: «Не нужно принимать все это на веру, но я должен сказать тебе о том, что написано в газетах…», произвел на американцев большое впечатление. Их развитое воображение быстро нарисовало трогательную картину: образ верной жены, чей мирный сон прерывается грубым и жестоким вторжением в ее спальню враждебного внешнего мира… Может, Хиллари и не очень соответствовала этому образу (растерянной милой женушки), зато она стала ярчайшим примером того, как должна вести себя спутница жизни в трудные для семьи минуты.

Мало кого в Америке интересует, что сказала Хиллари Клинтон своему мужу наедине. Зато все с нетерпением ожидали увидеть ее «официальную» реакцию. И вот именно те прямолинейность и безапелляционность, которые раньше только вредили ее имиджу, теперь помогли всем без исключения – даже самым преданным сторонникам Клинтона. «Я знаю его лучше любого другого в этом мире», – заявила она о своем муже, ставшем, по ее словам, жертвой политического заговора. Линия обороны была создана, и теперь требовалось лишь удержать ее, что уже не раз приходилось делать госпоже Клинтон за совместно прожитые с мужем 28 лет жизни.

17 августа 1998 года было, пожалуй, одним из самых жутких дней в жизни Билла Клинтона – он отвечал на вопросы прокурора, и эта процедура транслировалась телевидением на всю Америку…

На следующий день семья Клинтонов отбывала на отдых в свою резиденцию, расположенную на острове Мартаз Вайнъярд. К самолету явилась толпа журналистов, так что опять-таки вся Америка могла судить о настроении Клинтона и его близких после вчерашнего позора. Билл, Хиллари и между ними улыбающаяся Челси шли к самолету взявшись за руки, словно желая показать всем, что их союз остается нерушимым, несмотря ни на что. Челси налево и направо раздавала такие искренние улыбки, что всем видевшим это могла прийти в голову лишь одна мысль: их президент, униженный и измученный историями с пришлыми девицами, будет спасен родными женщинами – женой и дочерью!

Можно по-разному оценивать реформистскую деятельность госпожи Клинтон – ее политико-экономические начинания оборачивались и успехом, и провалами. Но в одном ей нельзя отказать – в поразительной выдержке и такте, которые она проявила во время безобразного скандала, когда весь мир перемывал косточки ее мужу. Ее самообладание вызывало восхищение у всех!

Многие ожидали, что скандал с Моникой Левински приведет к краху семью Клинтонов. Газеты писали, что во время официальных визитов американского президента на Ближний Восток и в Ирландию Хиллари держалась особняком, порой даже не обращала внимания на поданную супругом руку. На годовщину их бракосочетания миссис Клинтон отправилась в Болгарию, оставив Билла в Вашингтоне одного. Но в самые трудные моменты она была рядом с мужем. Таким поведением ей удалось убедить весь мир в двух вещах: в том, что она – сильная женщина, способная мыслить и действовать самостоятельно, и в том, что она не оставляет друзей (и тем более мужа) в беде.

Хиллари не стала униженной и оскорбленной, а превратилась в предмет восторга всей Америки. Когда над карьерой Клинтона нависла зловещая тень импичмента, Хиллари позволила себе сфотографироваться на обложку журнала «Вог». Это был смелый поступок, почти вызов, но она его сделала.

Что уж тут говорить, Хиллари Клинтон – весьма достойная женщина. Но, оказывается, поговорить есть о чем. Существует версия, что сама Хиллари все эти годы была неверна своему гулящему мужу. Во всяком случае, так утверждает в своей книге известный писатель Кристофер Андерсен. Он пишет, что любовником Хиллари был друг Билла – Винс Фостер.

Вообще, за годы президентства Клинтона из семейного шкафа «первой четы» Америки на свет божий вывалилось столько «скелетов», что все больше людей приходит к выводу, о котором мы уже писали, – брак Билла и Хиллари просто деловой союз двух карьеристов.

В книге утверждается, что с Винсом Фостером Хиллари познакомилась еще в Литл-Роке. Высокий, представительный Винс нравился женщинам, хотя был, казалось, счастливо женат. Так вот, по воспоминаниям «современников», в Литл-Роке кипели страсти роковые. «Не замечать их связи мог только слепой, – пишет автор. – Друзья Хиллари недоумевали: может, она таким образом хочет спровоцировать Билла на развод?» По свидетельству охранника Л. Брауна, всякий раз, когда новоиспеченный губернатор Клинтон покидал по делам свой дом, там немедленно появлялся Фостер и, если обстоятельства позволяли, задерживался в гостях у Хиллари до утра. «Они страстно любили друг друга. Я частенько видел, как они целуются и обнимаются украдкой», – вспоминает Браун. Однажды Хиллари как бы в оправдание сказала ему: «Иногда приходится искать вне брака то, что не удалось получить в замужестве».

Другой сотрудник охраны, Лэрри Паттерсон, рассказал, как Фостер в темном закутке одного из ресторанов Литл-Рока нежно обнял замлевшую Хиллари и «дал волю своим рукам».

Впоследствии телохранители не раз отвозили губернаторшу и ее возлюбленного в отдаленный коттедж в горах, который снимала для своих сотрудников фирма, где трудился Фостер.

И муж, и жена Клинтоны прекрасно проводили время на стороне, и друг другу не мешали. Когда же Билл стал президентом, Хиллари перевезла любовника в Вашингтон. Однако романтическая история госпожи президентши получила страшное и таинственное завершение.

Хиллари уговорила Фостера занять должность юриста Белого дома. «Ты нужен нам, нужен мне, Винс», – сказала она. Андерсен, со ссылкой на свидетельства друзей Фостера, пишет, что тот скрепя сердце принял ее предложение, хотя и предчувствовал неладное. С каждым месяцем работы в аппарате президента он становился все более подавленным. Окружающим объяснял это тем, что работа не нравится, что тоскует по оставшимся в Литл-Роке жене и детям. Билл Клинтон утешал старого друга, а тот прятал глаза…

19 июля 1993 года Винс Фостер приехал на своей «Хонде» в парк Форт Марси под Вашингтоном, сел на зеленый холм рядом с пушкой времен гражданской войны, достал из кармана пистолет 38-го калибра и выстрелил себе в рот…

Когда Хиллари сообщили по телефону ужасную весть, она так закричала, что ее пресс-секретарь Лайза Капьюто решила, будто погиб сам президент.

Знал ли Билл Клинтон об отношениях своей жены с Фостером? Андерсен уверен, что знал. Но нет ни одного свидетельства, что он хотя бы раз укорил Хиллари за эту связь.

Далее в своей книге автор утверждает, что в 1988 году озлобленная подозрениями Хиллари настояла, чтобы муж прошел тест на СПИД. Вируса не обнаружили, но Андерсен, ссылаясь на «достоверные источники», сообщает, что у Клинтона выявили венерическое заболевание, которое пришлось срочно лечить. Якобы именно по этой причине так и не было до сих пор предано гласности полное заключение о состоянии здоровья президента.

Когда же полыхнул скандал с Моникой Левински и ликующие республиканцы вознамерились свергнуть президента-демократа с помощью процедуры импичмента, Хиллари была вне себя от бешенства. Бывшие агенты секретной службы поведали Андерсену, что почти каждый вечер у Клинтонов случались шумные ссоры. Причем первая леди не ограничивалась руганью, но пускала в ход кулаки.

Пару раз президент выскакивал из личных покоев со свежими красными отметинами на щеках. Однажды охрана услышала в приоткрытую дверь, как миссис Клинтон кричала на благоверного: «Тупой, тупой, тупой ублюдок!!! Бог мой, как же ты мог рисковать всем из-за этого?!»

Все эти отвратительные сцены больнее всего ударили по дочери Клинтонов – Челси. По утверждению автора, она испытала такой стресс, что ее по крайней мере трижды пришлось госпитализировать с серьезными нервными расстройствами.

Однако и разоблачения Андерсена могут оказаться всего лишь очередной погоней за сенсациями. Думается, не стоит им безоговорочно доверять. Правда, что касается Челси, то девушка вполне могла реагировать именно так, как он описывает.

Большую часть своей жизни Челси промаялась в официальных резиденциях – ведь она родилась, когда ее отец уже был губернатором Арканзаса. В период предвыборной кампании 1992 года двенадцатилетняя дочь Клинтонов находилась в тени. Многие американцы ни сном ни духом не ведали о ее существовании. В то время Челси была типичным «гадким утенком», собравшим в своем облике самые невыгодные черты обоих родителей: мясистый нос папы в сочетании с бурундучьими щечками мамы плюс копна неуправляемых вьющихся волос. Во время одной из телепередач, рассказывая о личной жизни кандидата на президентский трон, ведущий Раш Лимбо как бы между прочим сказал, что у Клинтонов имеется кот по имени Соке и пудель по имени… Челси. И вытащил фотографию дочери кандидата на президентский пост…

Став дочерью президента, Челси не сразу нашла нужную и удобную ей линию поведения. Тем не менее первые четыре года «испытательного срока» прошли для Челси более чем успешно. Из несуразной девицы она превратилась в обаятельную барышню. Отнюдь не красавицу, но девушку, которая привлекает внимание и вызывает интерес не только зарубежных политиков и журналистов, но и обычных мужчин. Когда она застенчиво улыбается, многие даже находят ее очень симпатичной.

Внешность, конечно, вещь серьезная, но Челси обладает кое-чем поважнее – она умна. Когда ей было восемь лет, она экстерном проскочила один класс в школе. Во время своей первой поездки за границу (тогда Челси сопровождала мать в путешествии по Индии и Пакистану) она произвела огромное впечатление на гидов и репортеров своими провокационными вопросами и способностью быстро усваивать информацию. Девушке не откажешь в чувстве юмора. Когда Билл Клинтон, издавна снискавший славу бездарного шофера, взялся давать Челси уроки вождения, после первой серии мытарств за рулем дочка констатировала: «Пожалуй, сегодня он кое-чему научился».

Но самое главное, что Челси не испорчена высотой своего положения. Ее не затронула «звездная» болезнь. Находясь в исключительных обстоятельствах, она пытается использовать их самым естественным образом. Когда в школе шло изучение основ ислама, она позвала мальчишек-одноклассников домой, чтобы познакомить их с королем Марокко Хассаном, который в то время гостил в Штатах.

Вообще она часто приглашала друзей в Белый дом – поиграть в кегли или посмотреть фильм. Единственное условие, которое ставилось гостям – не разбрасывать пакеты от попкорна.

Супруги Клинтоны из кожи вон лезли, чтобы, насколько возможно, обеспечить Челси нормальное детство (в этом они едины). Никаких привилегий и претензий на исключительность! А то, что она пошла в частную, а не в государственную школу, объяснялось лишь стремлением обезопасить ее от вездесущих репортеров.

Клинтон искренне любит дочь и всегда старался уделить ей побольше времени. Отец завтракал вместе с дочерью; ужин, как правило, проходил в тесном семейном кругу. Папа с мамой безропотно посещали родительские собрания в школе и не пропускали балетные представления, в которых участвовала Челси.

Таким образом, когда в начале своего правления Клинтон возвестил на всю Америку о необходимости соблюдения семейных принципов, его не в чем было упрекнуть. Его семья внешне представляла собой тот образец, на который мог равняться любой американец. И Челси в «семейном деле» отводилась немаловажная роль. Тот, кто осмеливался упрекать Клинтона в безволии и мягкотелости, сразу же прикусывал язык, поглядев на Челси – такую добропорядочную дочь мог воспитать только положительный во всех отношениях человек.

Челси облагораживала и отца, и мать. В сопровождении дочери Хиллари производила более благоприятное впечатление на окружающих. Присутствие Челси напоминало им, что Хиллари не только рассудительный адвокат, но и ласковая и заботливая мать.

Во время учебы в школе Челси с удовольствием посещала танцкласс, но любому стороннему наблюдателю было ясно, что из девочки не получится Айседоры Дункан. По-видимому, она и сама отдавала себе в этом отчет. Поэтому еще до окончания школы решила изучать медицину в университете и после его окончания найти себе интересную работу.

В 1997 году Челси поступила в Стэндфорд (выбор этого университета в Северной Калифорнии, подальше от вашингтонских дрязг, несомненно, был сделан не без помощи старших) и после сентиментального прощания с родителями ступила на стезю самостоятельной жизни.

1998 год стал для Челси годом тяжелых испытаний. Кроме миллиона терзаний, вызванных обвинениями в адрес отца, ей пришлось пережить и первое любовное увлечение. В мае, когда родители прибыли в университет, чтобы проведать дочь, их компанию разделил молодой человек – двадцатилетний Мэттью Пирс, студент, специализирующийся по проблемам религии, а также спортсмен-пловец (его победа на 200-метровке стилем баттерфляй помогла университету завоевать первенство на национальных соревнованиях).

В течение лета американцы с благожелательным интересом следили за развитием романа президентской дочери (на снимках Челси выглядела если не счастливой, то вполне заинтересованной своими новыми заботами). Но в декабре их оглушило известие, что на Пирсе «поставлен крест» и девушка находится в состоянии нервного стресса. Она жаловалась на затрудненное дыхание и головную боль. Причиной тому было не только и не столько расставание со своей первой любовью. Тень импичмента, нависшая над отцом, не могла не затронуть и дочь.

Масла в огонь подлили и беспардонные газетчики. До этого журналисты старались вести себя достойно по отношению к ни в чем не виноватой девочке. Но в феврале 1999 года популярный журнал «Пипл» решил посвятить главную статью номера «дуэту граций» – Хиллари и Челси Клинтон. В рекламе готовящегося материала редактор журнала Кэрол Уоллес заверила публику, что все восемь страниц материала будут заполнены восхищением матерью и дочерью в столь сложной и деликатной ситуации, в которую они угодили благодаря любимому папочке.

Но, вопреки заявлениям, материал получился совсем иным. Настолько «иным», что Клинтоны «выразили свое глубокое огорчение по поводу действий редакции». «Более шести лет представители всех средств массовой информации относились с пониманием и уважением к судьбе Челси, чьи родители оказались объектами пристального внимания, – значилось в официальном заявлении супругов. – Теперь же пресса поступает недостойно».

А журнал «Пипл», оказывается, намеревался сделать подарок ко дню рождения Челси, которой 27 февраля исполнилось девятнадцать лет. Не получилось подарка…

Затем газеты писали о том, что Челси Клинтон, дочь бывшего президента США, которая учится в университете, обрела наконец счастье в лице Яна Клауса, двадцатидвухлетней звезды студенческой футбольной команды. По свидетельству сокурсников Челси, влюбленная пара неразлучна. Челси и Ян везде ходят, держась за руки. Их неоднократно видели «целующимися и хихикающими в различных барах». «Университет чудесен. Я чувствую себя тут замечательно», – говорит Челси Клинтон. Как пишут газеты, по всей видимости, именно любовь к Яну помогла дочери экс-президента США увидеть мир другими глазами.

Билл и Хиллари против этого романа ничего не имели – Челси представила родителям своего избранника. Знакомство с возможными тестем и тещей состоялось на благотворительном балу в Лондоне. Как сложится личная жизнь этой девушки, пока говорить трудно. Будем надеяться, счастливее судьбы матери.

Правда, Хиллари не плачется на жизнь. Когда президентский срок ее мужа подходил к концу, всем уже было ясно, что после выселения из Белого дома эта умная и амбициозная женщина не уйдет в тень, а продолжит играть активную роль в общественной жизни страны.

Хиллари Клинтон независима и в финансовом отношении. В 1990 году ее годовой доход составил 190 000 долларов, в 1993-м уже 250 000 долларов, губернаторский доход ее мужа – 35 000 долларов в год.

Деньгами в семье распоряжается она. У нее есть акции ряда магазинов «Вол-Март», фирмы «Лиз Клиборн», торгующей готовым платьем, и других предприятий.

Теперь Хиллари сама является публичным политиком и сенатором. Место в сенате она завоевала с первой попытки.

Преуспевающий юрист, жена губернатора, хозяйка Белого дома, лучшая первая леди США, сенатор, возможный кандидат в президенты… Хиллари Родэм Клинтон добилась того, чтобы при упоминании ее имени в памяти обывателей сразу же всплывал послужной список, а не список любовниц ее мужа.

Теперь поговаривают, что самая известная в мире стажерка Моника Левински и прочие Дженнифер Флауэрс с Полой Джонс помогли Хиллари Клинтон. Когда весь мир был занят обсуждением сексуальных достижений американского президента, Хиллари «набирала очки». Сейчас Хиллари более чем востребована. Занимается политикой, пишет мемуары. Внимательно следит за судьбой своей дочери. Пожалуй, ее никак нельзя назвать несчастной!

Не скучает и ее муж. Бывший президент США завел себе новую любовницу. Об этом уже писали газеты. По данным журналистов, у Клинтона бурный роман с богатой разведенной женщиной. Говорят, они встречаются уже год и встречи эти происходят в ее доме в округе Вестчестер, штат Нью-Йорк. Журналисты не разглашают имени женщины, которую считают любовницей Билла Клинтона. Известно только, что несколько лет назад она развелась, что ее муж при разводе отдал ей несколько миллионов долларов и что у нее есть дети. Предположительно, загадочная женщина экс-президента является дочкой одного из его влиятельных и богатых сторонников…

Самое скандальное шоу конца XX века окончено. Но история измен Билла Клинтона продолжается…

Примечания

1

Медальоны с темными силуэтами показывают, что портрет описываемого человека не найден.

Content

Каринэ Фолиянц
Разум и чувства. Как любили известные политики

Введение

Он, она и прекрасная дама. Владимир Ленин, Надежда Крупская и Инесса Арманд

Великие чувства «Микки-Мауса». Мохандас Карамчанд Ганди и Кастурбай

Аромат женщин. Бенито Муссолини и Кларетта Петаччи

«Я живу для твоей любви». Адольф Гитлер и Ева Браун

Последнее танго. Хуан и Эвита Перон

«С днем рождения, мистер президент!». Джон Кеннеди, Жаклин Бувье и Мэрилин Монро

Великий кормчий и «демон с белыми костями». Мао Цзэдун и Цзянь Цзинь

Любовница в Елисейском дворце. Валери Жискар д’Эстен и Сильвия Кристель

Шоу опозорившегося плейбоя. Билл Клинтон, Хиллари Родэм и Моника Левински

Примечания