Наталья Александрова

Волчья сотня

Памяти генералов А.И. Деникина и

Я.А. Слащева, поручиков Сергея

Мамонтова и Павла Макарова,

сестры милосердия Софьи

Федорченко и многих других

известных и безымянных участников

и свидетелей описываемых событий,

без чьих бесценных воспоминаний

эта книга не могла бы появиться.

Глава первая

– Батарея, рысью, вперед! – передали по колонне приказ генерала.

Вторая конно-горная вышла из колонны и ровной рысью двинулась к гребню холма, где на фоне медленно светлеющего рассветного неба вырисовывался силуэт генерала Дзагоева с биноклем в единственной руке и рядом с ним – небольшая группа конных.

Командир батареи полковник Азаров рапортовал генералу и замер в ожидании приказа, удерживая на месте своего норовистого игреневого жеребца.

– Взгляните, полковник. – Дзагоев протянул Азарову бинокль.

Внизу, верстах в четырех, располагалась занятая махновцами станция Тесовая. На путях скопилось множество составов, стоял под парами бронепоезд. Возле станции, несмотря на ранний час, было оживленно, двигались многочисленные телеги и подводы. Суетились черные точки людей.

– Внезапность решает все, – хрипло проговорил Дзагоев, – скрытно выведите батарею на позицию в ложбине в версте от станции, дадите несколько хороших залпов шрапнелью, начнется паника, и я поведу на станцию лаву. Они не успеют опомниться. Обстреляв станцию шрапнелями, попробуйте подавить бронепоезд. Обстрел начнете через час. Сверим часы.

Дзагоев забрал бинокль и повернулся к кавалерийским начальникам, чтобы дать им распоряжения. Азаров легонько тронул удила, и его игреневый Ахилл, скосив на однорукого генерала умный выпуклый глаз, в два скачка донес седока до батареи.

– Батарея, шагом, в поводу, вперед!

Добровольческая армия победоносно продвигалась на север. До Москвы оставалось триста верст – «двенадцать корниловских переходов», как сказал в обращении к солдатам Антон Иванович Деникин. Ранняя осень девятнадцатого года была порой его наибольших успехов, и он еще не чувствовал, что в ходе войны намечается перелом.

И в это время вырвавшийся из окружения Махно совершил стремительный рейд по тылам деникинских войск, разгромил артиллерийские склады, перерезал железные дороги, дезорганизовал тылы Белой армии, нарушив снабжение войск.

Против махновцев бросили сводный кавалерийский отряд под командованием генерала Дзагоева, сняв с направления главного удара четыре эскадрона регулярной кавалерии и несколько сотен кубанских казаков – всего до полутора тысяч сабель. Отряду придали вторую батарею конно-горной артиллерии полковника Азарова – у махновцев артиллерии почти не было, поэтому хороший залп шрапнели или картечи мог решить исход сражения.

Отряд вторую неделю шел по следам махновцев, и следы эти были страшны: разграбленные местечки и железнодорожные станции, изуродованные трупы офицеров.

Отряд Дзагоева шел скрытно и быстро, используя для переходов овраги и лощины, рассылая для разведки казачьи разъезды, выставляя боевые охранения, и наконец на рассвете холодного сентябрьского дня возле станции Тесовой настиг махновцев.

Полковник Азаров привел батарею в указанное Дзагоевым место. До начала артподготовки оставалось двадцать минут.

– Батарея, с передков! К бою! – скомандовал полковник вполголоса – близость махновцев действовала на нервы, принуждала к соблюдению тишины и скрытности.

И тут не успели артиллеристы снять орудия с передков, начался ад.

Два шестидюймовых орудия махновского бронепоезда начали раз за разом обстреливать позицию батареи гранатами. Попадания были прямые, такое впечатление, что артиллеристы бронепоезда заранее пристрелялись к ложбинке. Азаров метался от орудия к орудию, пытаясь собрать оставшихся людей и лошадей и вывести батарею из-под обстрела, но почти все солдаты были или убиты, или ранены. Азарову показалось, что только сам он и его игреневый Ахилл чудом уцелели в этой мясорубке, но потом он увидел, что целы поручик Мясоедов и несколько солдат – ездовые первого орудия Шакалов и Хомченко, старый фейерверкер Ступин и еще двое. Они пытались вытащить пушки из-под огня, но не было лошадей – все либо убиты, либо разбежались. Навстречу командиру батареи шел с круглыми от ужаса глазами молодой солдат Трофимов. Азаров крикнул на него, чтобы вывести из паники, заставить работать с остальными уцелевшими, но вдруг увидел, что у Трофимова оторвана по плечо рука и он жив еще и продолжает идти только в состоянии шока.

Стрельба прекратилась, но батарея уже перестала существовать.

Азаров огляделся в наступившей тишине. Конники, выстроенные в две колонны в ожидании сигнала к атаке, сбили ряды: обстрел батареи скверно на них подействовал. Дзагоев, как всегда решительный, выскочил вперед на огромном вороном жеребце и с растяжкой, давая лошадям время исполнить команду, проорал:

– Ша-ашки наголо! Ры-ысью… Ма-арш!

Кубанцы в косматых папахах пригнулись к лошадиным шеям, драгуны и гусары откинулись в седлах, колонны пришли в порядок и хлынули вперед, по знаку командиров перестраиваясь в лаву. Впереди мчался генерал Дзагоев, взяв повод в зубы и выхватив единственной левой рукой тяжелую казацкую шашку.

Лава перевалила небольшой холм, отделявший ее от махновцев, и тут же с нескольких позиций забили по ней пулеметы. Установленные на тачанках, они били по кавалерии в лоб и с флангов, выкашивая ее, как выкашивает утреннюю росистую траву звонкая коса опытного косаря.

Захваченные безумием атаки всадники продолжали мчаться вперед, но ряды их становились все реже и реже. Казаки опомнились первыми и повернули коней, но в это время бронепоезд выдохнул по задним рядам конников картечью, вырывая каждым залпом грозди коней и всадников, усугубляя и без того полное безумие разгрома.

Дзагоев, все еще скакавший вперед, покачнулся вдруг и свесился с коня набок, уцепившись ногами за стремя. К нему тут же подскочил рослый кудрявый изюмский гусар в яркой картинной форме с серьгой в ухе, подхватил раненого генерала под мышки и уложил перед собой поперек коня. Остатки разгромленной кавалерии удирали за холм.

Азаров огляделся. Спасти пушки не было никакой возможности. От батареи осталось, считая его, пять человек, он – один офицер, так как поручика Мясоедова в последнюю минуту зацепило шрапнелью. Неподалеку на зарядном ящике сидел еще заряжающий второго орудия, но когда полковник подъехал к нему и тронул за плечо, солдат повалился набок и Азаров увидел страшную рану на затылке.

Остатки сводного отряда генерала Дзагоева собрались в перелеске верстах в трех от Тесовой. Преследования не было – махновцы, видимо, посчитали, что от отряда ничего не осталось. Впрочем, почти так и было. Из полуторатысячного кавалерийского отряда уцелели человек сорок – шесть офицеров, считая самого тяжело раненного Дзагоева, около двадцати казаков и десятка полтора драгун и гусаров.

Глава вторая

«Все силы Советской республики должны быть напряжены, чтобы отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая победного наступления Красной Армии на Урал и на Сибирь…»

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 1919

– Нуте-с, голубчик Борис Андреевич, позвольте поздравить вас с прибытием на место! – Полковник Горецкий налил в большую фарфоровую чашку заварки, затем кипятка из самовара и протянул Борису. На столе лежал пшеничный калач и стояла тарелка мелко наколотого сахару.

Борис молча принял из рук Горецкого чашку. Он был голоден и зол, время клонилось к вечеру, уж скоро начнет смеркаться. Они провели в дороге весь день, толком не ели и вот теперь вынуждены довольствоваться сухим калачом с чаем. Хотя сердиться было глупо, потому что он прекрасно знал принципы полковника Горецкого: как можно меньше появляться на людях. Полковник приехал в город Ценск по своим важным и таинственным делам, и для этих дел было необходимо, чтобы как можно меньше людей знало, кто он такой. Поэтому он не жил в гостинице, а снимал скромную квартирку на окраине города, не посещал театры и рестораны. Все это Борис понимал, потому что хоть и с недавнего времени, но состоял при полковнике офицером для негласных особых поручений, но вот его желудок бурно протестовал.

Без стука, но деликатно отворилась дверь, и денщик Горецкого Саенко внес аппетитно пахнущие свертки.

– Поверьте мне, Борис Андреевич, что жизнь на окраине имеет свои преимущества, – посмеивался Аркадий Петрович Горецкий, нарезая холодную телятину. – И эти неуютные стены могут сослужить нам неплохую службу.

Действительно, квартира была неуютна. Дом, который выбрал Горецкий, был большой, но старый, стоял в разросшемся запущенном саду. Дом был одноэтажный и имел неправильную форму – буквой «Г». И вот в короткой половине буквы «Г» и поселились полковник, Борис и Саенко. Имелись там три довольно большие комнаты, но были они запущены, и мебель стояла до неприличия ветхая и разномастная. Саенко наскоро прибрался в комнатах, выбросил кое-какую хозяйскую рухлядь, но там, по выражению его, нужно было семь дней скрести и мести. Однако Горецкого привлекла квартира тем, что у половины дома был вход, отдельный от хозяев. Двери выходили в донельзя запущенный сад, и по дорожке, устланной ранними желтыми листьями и опавшими гнилыми яблоками, можно было пройти незаметно и выйти в маленькую калиточку, оказавшись в крошечном тупичке, где никто и не ходил. Это как нельзя лучше подходило к роду деятельности полковника Горецкого, то есть ничьи любопытные глаза не могли видеть, какие гости к нему ходят.

– Так что разрешите доложить, ваше сковородие… – почтительно начал Саенко.

По чину полагалось величать полковника вашим высокородием, и Саенко упорно так его и называл, но от скороговорки получалось не «высокородие», а «сковородие».

– Так что разрешите доложить: хозяева здешние готовить нам просятся. Но я, ваше сковородие, опасаюсь, потому как хозяйка уж очень грязная, неряха, в общем. А хозяин на вид такой вороватый, так и смотрит, что бы слямзить.

– А ты как определил? – удивился Горецкий.

– А очень просто: хозяин – поляк. А полячишки эти – народец вороватый, глаза так и бегают, подлый, в общем, народ… И я так считаю, что лучше у Пунса обеды брать, у них, я узнавал, обеды на дом дают.

Главный ресторан города принадлежал толстому усатому человеку со странной фамилией Пунс, кормили там и вправду отменно.

– Ладно, Саенко, делай как знаешь. – Горецкий рассеянно махнул рукой, сделавшись домашним уютным профессором, таким Борис помнил его с шестнадцатого года, когда в Петербургском университете профессор Горецкий читал на юридическом уголовное право.

Они не виделись без малого три года, и вот три месяца назад Борис встретил Горецкого в Феодосии, куда забросили его война и поиски сестры. Сестру в Крыму Борис не нашел, а нашел Горецкого, который сначала его вроде бы спас, потом послал на смерть, а потом, когда Борис вернулся и даже сумел выполнить задание, уговорил его работать у него, мотивируя это тем, что здесь, у Горецкого, Борис принесет неизмеримо больше пользы России, чем с винтовкой в окопе. Борис согласился, из Крыма они уехали в Ставку командования ВСЮР[1] – Екатеринодар. Там полковник Горецкий отчитался о выполнении миссии перед непосредственным своим руководителем – начальником Военного управления при Особом совещании генералом Лукомским и получил, надо полагать, новое задание. Для этой цели и приехали они в Ценск – довольно большой город на юге России, уже несколько недель занятый Добровольческой армией под командованием генерала Май-Маевского.

– Что ж, Борис Андреевич… – сказал Горецкий, отодвигая чашку.

Повинуясь движению его бровей, Саенко мигом улетучился из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

– У меня здесь много инспекционных дел, а также одно весьма важное и деликатное поручение. Две недели назад махновцы полностью разбили сводный отряд генерала Дзагоева. Сам генерал тяжело ранен, лежит в госпитале. Но из допросов оставшихся немногочисленных офицеров и казаков складывается картина грандиозного предательства. Отряд успешно преследовал противника, тот не догадывался о его существовании, иначе принял бы бой раньше. О том, чтобы дать бой у станции Тесовой, генерал решил на рассвете. Собрал офицеров, отдал приказы. И вот в течение часа махновцам оказались известны планы отряда и их позиции. Они заранее выставили пулеметы и начали артиллерийский обстрел минута в минуту – когда конно-горная батарея уже была на позиции, но еще не была готова к бою. Но сейчас уже поздно, – спохватился Горецкий, – мы с вами устали, да и подробности этого дела будут мне ясны только завтра. У меня с утра встреча с начальником здешней контрразведки, а вы, голубчик, погуляйте по городу, осмотритесь, вам в контрразведке пока мелькать незачем.

Насчет контрразведки Борис был полностью с полковником согласен. И если предстоит ему потом расспрашивать людей, то, зная, что он имеет отношение к контрразведке, вряд ли ему что-то расскажут.

– Саенко! – крикнул Аркадий Петрович. – Давай-ка стели, брат.

– Было бы чего стелить, – ворчал Саенко, перетряхивая вещи. – У хозяев ни матрасов приличных, ни простыней чистых не найти. Ох, и подлый же народ поляки!

– Хоть вы и не любите контрразведку, – усмехаясь начал Горецкий, намекая на то, что их встреча три месяца назад произошла именно в контрразведке на допросе, куда попал Борис безвинно, по навету, – но не могу не признать, что в данном деле действовали они оперативно и, можно сказать, что и умно.

Они сидели в той же комнате, но хозяйственный Саенко умудрился придать ей за день обжитой вид. Он откопал в кладовке диван с протертой до дыр обивкой и застелил его реквизированной у хозяйки красной плюшевой портьерой. Клопы по причине долгого неиспользования дивана ушли из него в другую мебель, так по крайней мере утверждал Саенко. После долгой ругани нашлись у хозяев и чистые занавески, и даже настольная лампа. Пока Борис прогуливался по городу, а Горецкий находился в контрразведке, Саенко привел откуда-то двух разбитных бабенок, которые вымыли окна и полы, а также обмели многолетнюю паутину на потолке, отчего, надо сказать, еще сильнее стали заметны грязные потеки на обоях и потертая мебель. Но в целом жить стало можно, как удовлетворенно констатировал Саенко, когда выпроваживал теток, которым уж очень хотелось посмотреть на господ офицеров. Обед неутомимый Саенко принес в судках от Пунса, тот и вправду был неплох.

– Так вот, Борис Андреевич, стало быть, осталось в живых после рейда всего шесть офицеров. Генерал Дзагоев, как я уже говорил, тяжело ранен, находится без сознания, поэтому его не допрашивали и мне поговорить с ним нельзя.

– Неужели вы самого генерала подозреваете? – изумился Борис. – Герой, однорукий командует отрядом, солдаты, говорят, его боготворят…

– Я, дорогой мой, должен подозревать всех, – жестко сказал Горецкий, – если я хочу выявить предателя. А то получается: этот – герой, как его заподозрить; с этим в юнкерском училище учился; с этим воевал, спали под одним одеялом, тоже не представить, как он мог предателем стать; а этот – вообще мне родственник, хоть и дальний.

В голосе полковника проскользнули металлические нотки, и сам он из уютного профессора вдруг превратился в жесткого, решительного офицера. Горецкий встал, пенсне упало с носа и повисло на шнурке. Борис в который раз подивился, что лицо его без пенсне приобрело чеканность профилей на римских монетах.

– А как вы узнали, что я тут знакомого встретил, почти родственника? – спросил он, чтобы разрядить атмосферу.

– Я и не знал, – ответил Горецкий обычным голосом. – А что – и вправду родственник?

– Да нет, брата моего двоюродного приятель, штабс-капитан Петр Алымов, он в том рейде не участвовал…

«И слава Богу», – добавил про себя Борис, ему совершенно не улыбалось подозревать старинного приятеля своего брата Юрия.

– Это хорошо, что у вас здесь есть друг-офицер, – оживился Горецкий, – он сможет ввести вас в здешнее общество. А это придется сделать, и как можно быстрее. Вам следует подружиться со всеми пятью офицерами, то есть теми, кто остался в живых после неудачного рейда. Единственное, что мы можем утверждать с уверенностью, – это что один их них предатель.

– Значит, генерала Дзагоева все же вычеркнули из списка? – осведомился Борис.

– Да, но не потому что он герой-генерал, а потому, что он был все время на виду, с тех пор как он отдал приказы и до начала боя, при нем неотлучно находились вестовой, ординарец и знаменосец, а также другие люди.

Горецкий потряс в воздухе пачкой листков.

– Вот материалы допросов. Я с ними ознакомился и теперь введу вас в курс дела для быстроты. Итак, в живых остались по старшинству званий: полковник Азаров, командир конно-горной батареи, про его заслуги и заслуги других я говорить не буду, чтобы у вас не создалось предвзятости; далее ротмистр Мальцев, есаул Бережной – этот из казаков, как вы понимаете, дальше штабс-капитан Коновалов и поручик Осоргин. Все они в принципе могли после получения приказа и разъяснения генералом Дзагоевым задачи улучить момент для передачи сообщения махновцам. Исключение составляет штабс-капитан Коновалов, потому что все четверо оставшихся офицеров совершенно одинаково сообщили, где он находился все время до начала обстрела махновцев.

– И отчего же именно его все запомнили?

– Это как раз просто. – Горецкий откинулся на спинку кресла и опять приобрел совершенно профессорский вид.

Борис неоднократно задавал себе вопрос: какой же Горецкий настоящий – тот, стоящий на кафедре перед студентами, или нынешний, в форме полковника с жестким, чеканным профилем?

– Это как раз просто. Мы с вами, голубчик, не кавалеристы, и нам не ясны некоторые особенности их видения… Когда кавалерист видит издали знакомого всадника, он узнает его не по лицу или по фигуре, не по одежде даже – форма у всех одинаковая. А лицо в предрассветных сумерках было не разглядеть. А узнает он знакомого по лошади. Лошади у всех разные – масть, сложение. Так вот и у штабс-капитана Коновалова очень необычный конь – вороной, с белым чепраком, то есть с большим белым пятном на спине, там, где расположено седло. Этот жеребец очень хорошо заметен издали, поэтому все офицеры, казаки и солдаты видели штабс-капитана Коновалова, он единственный, кто не попадает под подозрение…

– Но кто-то ведь мог Коновалова заменить, он мог поменяться с кем-нибудь лошадьми?

– Коновод Пряхин утверждает, что это исключено. Он жеребца этого по кличке Буян очень хорошо знал по долгу службы, так сказать. Так вот жеребец свирепый, нрава буйного и подпускал к себе он только его, Пряхина, поскольку тот его чистил и кормил, и штабс-капитана Коновалова, да и тот очень много сил потратил на то, чтобы его объездить. А с другими он просто зверь, норовит с седла сбросить, в прыжке закидывается, самого Коновалова так в колено укусил, что тот неделю хромал.

– Значит, коновод тоже выжил?

– Да, он легко ранен, сейчас находится в госпитале. Но разумеется, нужно будет его подробнее допросить, как только он выпишется.

– Тогда следующий вопрос: каким образом могли эти офицеры передать сообщение махновцам? Насколько я понял, – Борис пошуршал листками, – отряд остановился в четырех верстах от станции, вокруг никаких населенных пунктов, кто-то должен был ждать его неподалеку…

– Верно, там рядом как раз находился домик путевого обходчика Еремеева. Его, конечно, обыскивали, но после боя, сами понимаете, выяснить ничего не удалось – сами еле ноги унесли. Заходили казаки к обходчику за водой, да того и след простыл. Вот и понимай: либо он еще раньше сбежал, чтобы махновцев предупредить, то есть в сговоре был с ними и предателем, либо просто испугался такой бойни и в лесу спрятался. Теперь не пойдешь, не спросишь… далеко это. Значит, Борис Андреевич, мы вот как сделаем, – Горецкий собрал листки в стопку и встал из-за стола, – я тут подумаю, разработаю план, как этих пятерых офицеров проверить.

– Все-таки пятерых? И Коновалова тоже подозреваете, несмотря на приметного жеребца?

– Порядок есть порядок, – твердо ответил полковник. – А вы постарайтесь с ними познакомиться поближе, авось кто-нибудь из них проговорится, узнаете что-то важное. Что хмуритесь? Не нравится такое поручение? Выспрашивать, вынюхивать, подозревать честных людей, боевых офицеров.

Борис рассердился, потому что Горецкий точно прочитал его мысли.

– Вы правы: предатель – один, а подозревать приходится всех. Но я так понимаю, что выбора у меня нет.

– Именно, на нашей с вами службе не выбирают. И пусть вас поддерживает мысль о загубленных полутора тысячах жизней. Кстати, почему ваш знакомый, Алымов, вы говорили, не попал в этот рейд?

– Он заболел, накануне простудился, открылась рана, которую он еще в семнадцатом в Петрограде получил. Я эту историю помню, – помрачнел Борис, – в октябре семнадцатого они с братом Юрием решили дать отпор красным. Я хотел с ними, но они отмахнулись – сказали, что я штатский, пользы от меня все равно не будет. У нас тогда болела Варя, сестренка, тяжелейшее воспаление легких, думали, что не выживет. Мать сбилась с ног, а по городу матросы с «маузерами» и всякая сволочь… Я остался, а они с братом ушли. Пошли в Константиновское артиллерийское училище, они его перед войной закончили. Пока учились, их так и звали – «констапупы». И еще «траур по пехоте», потому что на погонах у юнкеров красивый черный кант был. Так вот, пошли они в училище, а там юнкера, офицеры – всего человек шестьсот. Поговорили и пошли воевать, оружие при всех было – многие с фронта вернулись. А дальше, брат рассказывал, полный кошмар был. Не поймешь, где белые, где красные, в городе чуть не двадцать фронтов было. Алымова ранили в ногу, колено раздробили. Брат его на себе тащит, тут – солдаты, хорошо, успели они погоны оторвать да оружие выбросить. Брат говорит – счастливый случай, знакомого солдата он встретил. Хороший человек оказался, честно при всех сказал, что плохого от моего брата на фронте не видел, помог Алымова до больницы довести. Доктор посмотрел на ногу и ахнул, удивился, что Алымов еще идти мог. А тут матросы нагрянули. С этими лучше офицеру не встречаться, раненный, не раненный – у них один разговор – в расход. Вынесли брат с доктором Петра в последний момент через черный ход, положили в машину с красным крестом – и к алымовской тетке, она еще в четырнадцатом году на свои деньги лазарет открыла на Гороховой. Там колено ему по кусочкам сложили, но часто болит, переохлаждать нельзя. А брат Юрий погиб в восемнадцатом на Украине.

– Мда-а, значит, всего шестьсот человек Петроград от большевиков решили оборонять? – зловеще, как показалось Борису, спросил Горецкий.

– Это брат с Алымовым стольких видели, на самом деле больше, – неохотно ответил Борис.

– Вот так так, Борис Андреевич, что же удивляться, что красные так быстро взяли власть в свои руки? Когда никто ее и не защищал.

– Но зато потом, Добровольческая армия тому примером…

– Чему примером? – горько вздохнул Аркадий Петрович. – Нас мало, нас ничтожно мало…

– И это вы говорите сейчас, когда на фронте такие успехи? – поразился Борис. – Триста верст до Москвы? Армия заняла весь юг России. Конный корпус взял Полтаву и Харьков. На правом фланге пехота заняла Курск и Орел, на левом – Киев, Житомир и Одессу. Генерал Врангель с Кубанской армией захватил Царицын и Камышин. Донцы взяли Воронеж, и генерал Мамонтов успешно продвигается по тылам в районе Тамбова. И вы продолжаете утверждать, что этого мало?

– Нас может погубить всеобщая нерешительность. – Горецкий махнул рукой и отвернулся, и Борис осекся, потому что понял, что раз полковник Горецкий так говорит, значит, у него есть информация, какую не имеют не только обычные люди, но и офицеры Добровольческой армии.

Они встретились с Алымовым под вечер и не спеша пошли по главной улице Ценска. Мягкая южная осень позолотила деревья, воздух был свеж, пахло яблоками. Борис искоса поглядывал на своего спутника. Петр Алымов был худ, достаточно высок, как и сам Борис, лицом очень бледен. При ходьбе он слегка прихрамывал, поэтому опирался на трость. Ездить на лошади хромота ему не мешала. Они не виделись больше двух лет, за это время Алымов не то чтобы постарел, но очень изменился. Его беспокоила рана, но дело было не в этом. В глазах его была многодневная усталость и бесконечное презрение к жизни. Борис пришел к выводу, что если бы не это выражение в глазах, Алымов был бы красив несколько болезненной красотой. Однако местным дамам ничуть это не мешало, они поглядывали на двух молодых людей весьма приветливо. Алымов приветствовал встречных дам внешне вежливо, прикасаясь рукой к фуражке и улыбаясь одними губами.

У Пунса Борис окинул взглядом зал. Общество веселилось вовсю. На сцене человек в белом костюме, поглядывая на дам бархатно-черными глазами, страстным голосом пел романс. Из угла слышался хохот.

– Нам туда, – потянул его за рукав Алымов и еле уловимо дернул губами, но Борис успел разглядеть в этом движении оттенок брезгливости. – Господа офицеры нынче вон там гуляют.

Действительно, господа офицеры нынче гуляли вовсю, как, впрочем, и все остальные дни.

– Алымов, друг! – пьяно заорал Бережной и раскрыл руки для объятий. – Кого это ты притащил?

– Разрешите представить, господа: поручик Ордынцев Борис Андреевич, моего погибшего друга двоюродный брат. В Ценске недавно, прибыл по делу. А это ротмистр Мальцев…

– Да мы знакомы, – улыбнулся Мальцев и подвинулся, освобождая место возле себя.

– Есаул Бережной и поручик Осоргин.

Поручик окинул Бориса мутным взглядом очень светлых глаз и ничего не сказал.

С вновь прибывшими снова выпили за здоровье главнокомандующего Антона Ивановича Деникина, причем Алымов, как заметил Борис, опять поморщился украдкой и только пригубил.

«Как удачно все складывается, – думал Борис, рассеянно скользя взглядом по залу ресторана, – в нашей компании пять человек, из них трое – мои подозреваемые. Чисто психологически кого можно подозревать из троих: Бережного, Осоргина или Мальцева? Все трое – боевые офицеры, служат еще с мировой…»

– Пор-ручик! – Осоргин смотрел на Бориса с мутной злобой в глазах. – Что это вы все отворачиваетесь? Противно с нами компанию водить?

– Я на дам загляделся, – улыбнулся Борис, – дамы уж больно в Ценске хороши.

Действительно, с дамами в городе было все в порядке. Дам в ресторане было много, молодых и постарше, богато одетых, благородных и не очень. Блестели глаза, искрились бриллианты, мелькали голые руки и плечи, слышался женский смех.

Почувствовав взгляд Бориса, подлетел к их столику разбитной плюгавенький типчик в потертом фраке.

– Не желают ли господа офицеры к своему столику дам пригласить? Могу рекомендовать вон тех двоих. – Он указал куда-то вбок, где из раскрытой двери заглядывали в зал две девушки.

Одна брюнетка, выглядевшая постарше, близоруко щурясь, осматривала зал, вторая, светленькая, на ее фоне казалась совсем девочкой. Борис вздрогнул от того, как младшая повернула голову. Но нет, опять ему почудилось. В каждой худенькой миниатюрной блондинке видится ему сестра Варя, пропавшая бесследно в этой мясорубке, именуемой революцией. «Варька, Варька, где же ты, маленькая сестренка, жива ли еще?»

– Так не желают ли господа офицеры девочек? – фамильярно осклабился тип во фраке.

– Господа офицеры желают, что бы ты, хамская морда, убирался подальше, – процедил Алымов сквозь зубы.

– Родной мой, – пьяно добавил Бережной, – если нам шлюхи понадобятся, мы в бордель пойдем. А здесь мы… отдыхаем. – Он икнул и рассмеялся.

– Все в обществе перемешалось, – поддакнул ротмистр Мальцев, собирая добродушные морщинки вокруг глаз, – вон, видите, Борис Андреевич, княгиня Задунайская сидит?

Борис кивнул, рассматривая шикарное бриллиантовое колье на морщинистой шее старухи.

– Благороднейшего происхождения женщина. Так разве раньше в Петербурге или в Москве зашла бы она в такой ресторан, куда шлюх пускают? Опростились все, манер у людей поубавилось.

– Это не самое страшное, – процедил Алымов.

– Верно, – согласился Мальцев, – выпьем, господа, за Россию, чтобы выйти ей из всех несчастий обновленной!

Все молча выпили, только Алымов опять пригубил и поставил рюмку.

– Почему это как соберется компания, так сразу начинают за многострадальную Россию пить, – проговорил он как бы про себя, но за столом установилась тишина, и все услышали сказанное.

– Н-да-с, – искусственно оживился Мальцев, – а позвольте полюбопытствовать, господин поручик, откуда изволили прибыть в Ценск?

– Из Екатеринодара, – ответил Борис.

– Их благородие, видите ли, состоят офицером для особых поручений при полковнике Горецком, – усмехнувшись, произнес Алымов. – Это такой полковник, про которого никто ничего не знает, – пояснил он Мальцеву. – Чем он конкретно занимается, никому не известно, а только ездит то в ставку, то обратно.

– Правильно его деятельность охарактеризовали! – рассмеялся Борис, а сам смотрел, не появится ли интерес во взглядах сидящих напротив людей.

Про полковника Горецкого ходили слухи, что он человек могущественный и обладающий большой властью. Непонятно, каким образом эти слухи распространялись, твердо все сходились в одном: Горецкий много знает. Если рассуждать логически, то предатель должен использовать удобный случай, чтобы завязать тесную дружбу с Борисом. Но как показали последние события, предатель – человек неглупый, так что вряд ли он будет действовать так примитивно.

Страстный исполнитель романсов наконец удалился, и на сцену выпорхнула стайка девиц в соблазнительном неглиже. Одна вышла вперед и запела что-то фривольное.

Есаул Бережной оживился и пытался даже подпевать, причем, на удивление всем, не фальшивил. Вообще он был хорош этакой картинной красотой – с горящими глазами, с пышной шапкой темных волос, с золотой серьгой в ухе… И хоть он был сильно пьян, но смотреть на него было не противно – просто весел человек, отдыхает после похода. Под песенку выпили еще, потом заказали три бутылки шампанского, хотя Мальцев и отговаривал, мотивируя тем, что шампанское в этом кабаке плохое.

Борис осторожно присматривался к сидящим с ним за одним столом и вдруг столкнулся взглядом с поручиком Осоргиным.

– Ор-р-дынцев! – крикнул тот. – Что это вы все вынюхиваете, зачем вы вообще сюда приехали?

Глаза его были совсем белыми от бешенства и полными мутной ненависти.

– Митенька, опомнись, – неторопливо зарокотал Мальцев, – тут все свои. Никто ничего не вынюхивает. Говорил же ведь я, что не надо шампанского.

Осоргин отвел бешеный взгляд.

– Прошу вас, не обращайте внимания, – шептал Мальцев на ухо Борису. – Очень он нервный, просто болезненно. Да ведь и понять его можно: жена без вести пропала под Курском, отца с матерью в Москве красные расстреляли. Его самого два раза расстреливали. Один раз – красные, а второй – махновцы. Очень он озлобленный, а пьяный вообще нехорош, агрессивный страшно. Но в бою нет ему равных, в кавалерийской атаке рубака отменнейший… Митенька, может, домой пойдем? – ласково обратился он к Осоргину.

Борис собирался уже откланяться, как вдруг заметил в дальнем конце зала что-то неуловимо знакомое. Он передвинул ведерко с бутылкой шампанского, пригнулся и цепким взглядом еще раз оглядел зал. Ничего необычного на первый взгляд не было заметно. Тех двух девушек наглый тип во фраке подсадил все же в компанию офицеров в другом углу зала. Там же за соседним столиком спиной к залу сидела женщина. Небольшая головка на длинной шее, царственная осанка, спина прямая, безупречно вылепленные плечи… Вот дама повернула голову с высоко забранными в прическу темно-русыми волосами, наклонилась к своему спутнику… Определенно, Борис видел раньше эту женщину, но вот где…

Она сидела за одним столиком с княгиней Задунайской. Было там двое мужчин: один – полковник с прекрасной выправкой и седыми висками, другой – тучный господин из штатских. Он все время что-то жевал.

– Э, голубчик, вижу, куда вы смотрите, – рассмеялся вдруг Мальцев.

Опять добродушные морщинки собрались вокруг глаз, а глаза сами смотрят серьезно, абсолютно трезво…

«Черт знает что такое! – возмутился про себя Борис. – Как противно сидеть с ними за одним столом и всех подозревать. Нет, не гожусь я в филеры…»

– Позвольте совет дать, – продолжал Мальцев, наклоняясь к Борису, – и не глядите в ту сторону. Дама, разумеется, хороша, выше всяческих похвал, но, как говорится, не про вашу честь, уж не сердитесь на старого солдата, что думаю, то и говорю. Ухаживает за ней полковник Азаров, уже несколько недель, если можно так выразиться, эту крепость осаждает. Победы не добился, но всех поклонников у красавицы отвадил. Но надо сказать, она женщина серьезная, строгих правил, возможно, за это его и к себе приблизила, чтобы господ офицеров в повиновении держал. А то наш брат больше к лошадям привык, галантное обращение забыл, а тут такая женщина, аристократка…

– Слушай, слушай его, Борис, – невесело проговорил Алымов, – у ротмистра, видишь ли, репутация всеобщего миротворца, всем он советует, всех поучает.

– Нехорошо, Петр, на скандал нарываться, – с мягкой укоризной проговорил Мальцев, – хватит заботы и с ним. – Он легко кивнул в сторону Осоргина. – А впрочем, господа, не пора ли и по домам, а то невеселая у нас компания сегодня получается. Может, и вправду нужно было девочек пригласить?

Борис напряженно раздумывал. Стало быть, это и есть тот самый полковник Азаров, чью конно-горную батарею расколошматили махновцы, в то время как батарея не успела сделать еще ни одного выстрела. За столом Бориса сидели трое подозреваемых в предательстве офицеров, а в дальнем углу зала присутствовал четвертый.

Не было ничего удивительного в том, что Борис за один вечер встретил четверых из пяти нужных ему людей. В городе было не так много мест, где обитали господа офицеры, когда были на отдыхе: ресторан Пунса, варьете, офицерское собрание. Но полковник Горецкий, давая краткую характеристику каждому из пяти офицеров, сказал Борису, что четверо младших ведут обычную жизнь – развлекаются после рейда, ожидая нового назначения, а полковник Азаров держится особняком и в развлечениях особенного участия не принимает. Очевидно, Горецкий ошибся, потому что вот же он, полковник, собственной персоной, сидит за столиком и смотрит неотрывно на свою визави. Где же Борис ее видел? Нет, не узнать со спины.

– Однако, господин поручик, – смеясь, опять заговорил Мальцев, – я же вас предупреждал – не смотрите на даму эту, шансов никаких, полковник вокруг нее прямо фортификационные укрепления возвел.

– Да я и не на даму вовсе смотрю. Хотя не скрою, зрелище сие глаз радует. Как, говорите, княгиню эту зовут – Задунайская? Не Анна ли Евлампиевна?

– Как вам сказать, – растерялся даже Мальцев, – я, признаться, близко с ней незнаком, не имел чести быть представленным.

– Она это, – поддержал разговор очнувшийся от дум Алымов, – московская княгиня Анна Евлампиевна Задунайская.

– А ведь я ей вроде бы сродни, – неуверенно начал Борис, – ну да, мать рассказывала, какие-то они были дальние родственницы…

Он пригляделся: за столом княгини подали десерт. Следовало поторопиться, если Борис хотел быть представленным княгине и завязать знакомство с полковником Азаровым. Алымов перехватил его взгляд и поднялся:

– Идем, я тебя представлю княгине.

– А ты с ней откуда знаком?

– Знакомство у нас с ней еще до моего рождения началось, – усмехнулся Алымов, – ты забыл, что я до пятнадцати лет в Москве жил?

Борис припомнил, как брат Юрий когда-то рассказывал ему, что мать Алымова была из очень знатной семьи, но вышла замуж по любви за бедного офицера. Однако брак был счастливым, только после неожиданной смерти жены отец Алымова перессорился со всеми богатыми родственниками и увез сына в Петербург.

Они встали одновременно и двинулись через зал – оба высокие, подтянутые, в ладно пригнанной офицерской форме. Алымов более худой, темный волосом, но бледный. Глаза его чуть щурились, угол рта дергался презрительно.

«Экий Печорин нашелся!» – сказал бы про него Аркадий Петрович Горецкий.

Но Борис знал Алымова с детства и теперь видел, что, кроме болей в ноге, вернувшихся так некстати, Алымова точит еще внутренняя забота, которая сильнее, чем боль в раненом колене. Но сейчас было неподходящее время для расспросов.

Итак, они остановились перед столиком, где сидела княгиня Задунайская, – штабс-капитан Петр Алымов с интересной бледностью и поручик Борис Ордынцев – чуть шире в плечах, здоровее на вид, с приятной улыбкой и серо-стальным блеском в глазах.

– Ай да молодцы! – засмеялась княгиня. – Петя, друг мой, ты кого это нам привел?

– Позвольте представить вам, княгиня, старого моего петербургского друга Ордынцева Бориса Андреевича. Мы с ним два года не виделись, а здесь судьба вот снова свела.

Старуха взглянула на Бориса с веселым любопытством:

– Знавала я в Петербурге одного Ордынцева. За него моя родственница замуж вышла. Как, говоришь, батюшка, отчество-то твое?

– Андреич, – улыбнулся Борис.

Несмотря на то что княгине, даже по мужским подсчетам, было явно за семьдесят и возраста своего она нисколько не скрывала, то есть не румянилась и не пудрила морщинистую шею, смотреть на нее было приятно. Очевидно, это проистекало от того, что главное выражение, которое постоянно присутствовало на лице ее, было выражение живейшего и добрейшего интереса ко всему, что она видит перед собой сейчас и готовность принять с таким же интересом все, что случится с ней в будущем. Такое выражение очень молодило старую княгиню.

– Андреич, – протянула она и наморщила лоб, вспоминая, – а тот как раз и был Андрей Никитич Ордынцев!

– Это мой отец. – Борис удивился такой хорошей памяти.

– Родной ты мой! – умилилась старуха. – Да я же тебя вот таким помню. А Шурочка жива ли?

– Мама умерла зимой восемнадцатого. Врач сказал – сердце, – глухо произнес Борис.

– Вот оно что! – посерьезнела княгиня. – Ну, земля ей пухом. Но помню я, что у нее, кроме тебя, еще дети были?

– Варя, сестра, но я не знаю, где она сейчас.

– Что ж, у всех горе, – философски заметила старуха. – А ты не теряй надежды-то. Возможно, найдется сестра. А вот познакомься-ка лучше с моими спутниками.

– Позвольте, Анна Евлампиевна, мне откланяться, – вступил Алымов.

– Иди-иди, товарищи ждут, – закивала она. – А тебя уж, Борис Андреич, я никак не отпущу. Будем сидеть и родственников перебирать да вспоминать, кто куда подевался. Вот, господа, извольте любить и жаловать: родственник мой, Ордынцев. Это Сонечка, Софья Павловна, мой добрый ангел, скрашивает старухину жизнь…

Борис почтительно взял протянутую ему руку, и тут как будто током его ударило воспоминание. Он пристально вгляделся в сидящую напротив даму и вспомнил, точнее, не вспомнил, а узнал: нельзя было не узнать эти фиалковые глаза. Ну разумеется, это она, баронесса Штраум! Он расстался с ней всего полтора месяца назад в Феодосии. Вернее, она провела филеров и людей из контрразведки и сбежала у них из-под носа, в то время как остальных участников заговора удалось арестовать. Борис вспомнил, как он обрадовался, узнав о побеге баронессы, – красивым женщинам не место в контрразведке, даже если они преступницы. Он даже имел по этому поводу крупный разговор с Горецким.

Итак, перед ним сидела баронесса Штраум собственной персоной. Да полно, баронесса ли? Ничто, кроме замечательных фиалковых глаз, не напоминало в сидевшей перед ним женщине хозяйку известного в Феодосии салона любителей искусств баронессу Софи Штраум. Та, как и полагалось хозяйке салона, была чуть манерна, чуть томна, в меру богемна. То есть это было ее амплуа. На самом деле Борису удалось как-то увидеть ее подлинную натуру, и он убедился, что баронесса – человек умный, жесткий и решительный, что лишний раз подтверждает ее успешный побег из Феодосии.

Нынче же перед Борисом сидела красавица с безупречными манерами и со спокойным достоинством во взгляде. Волосы (темно-русые, а не пепельные, как в Феодосии) были забраны в гладкую высокую прическу. Немногочисленные драгоценности были подобраны с большим вкусом.

Борис очнулся и испугался, что слишком долго задерживает руку баронессы. Рука ее была ледяной, но взгляд фиалковых глаз безмятежен. Ни тени узнавания не мелькнуло в нем. Но Борис решил держать ухо востро.

– Что, батюшка, зацепило тебя? – от души веселилась княгиня. – Вон что красота-то с вашим братом делает.

Краем глаза Борис заметил, как стиснул зубы молчавший до того полковник Азаров.

– Позвольте, сударыня, выразить свое восхищение, – пробормотал Борис, – простите, не расслышал фамилию…

– Софья Павловна Вельяминова, – приятным контральто произнесла баронесса, то есть, как понял Борис, никакая теперь не баронесса.

Исчезли непонятный титул, раскованные манеры, даже голос изменился – теперь в нем не было слышно мурлыканья балованной кошечки. Кроме того, женщина, сидевшая перед ним, выглядела лет на шесть моложе, чем та, в Феодосии. Тем не менее Борис мог бы поклясться, что перед ним та самая женщина и что она тоже его узнала, но не стала признаваться, потому что ведет здесь свою собственную игру. Сейчас она наконец мягко отняла у него свою руку.

Полковник Азаров холодно кивнул Борису, а тучный господин, оказавшийся известным писателем, сотрудничающим в данное время в ОСВАГе,[2] пробормотал приветствие, не прекращая жевать, и продолжил свое увлекательное занятие.

Княгиня с неудовольствием посмотрела на сцену, где творилось уже нечто и вовсе несуразное – девицы плясали канкан, что очень одобряли подвыпившие господа офицеры, столпившиеся у сцены.

– Вот что, друзья мои, едемте сейчас ко мне! – распорядилась княгиня. – А то тут уж очень стало беспокойно. Там с тобой не спеша побеседуем, – обратилась она отдельно к Борису.

Тучный писатель вяло отказался, полковник, мрачно поглядывая на Бориса, пробормотал, что завтра рано утром надобно ему явиться в штаб за новым назначением.

– Иди, батюшка Вадим Александрович, за нас не беспокойся – Борис нас проводит, а там уж я за ним присмотрю, – лукаво засмеялась княгиня.

Полковник нежно шепнул что-то на ухо Софье Павловне. Потом перевел взгляд на Бориса. В глазах его читалась откровенная неприязнь.

– Экий, прости Господи, ревнивец! – вполголоса проворчала княгиня, глядя ему вслед.

Никто не ответил на ее реплику: писатель по-прежнему жевал, Софья Павловна молчала, скромно потупив глаза, а Борис отвернулся, наблюдая, как в противоположном конце зала поручик Осоргин, окончательно озверевший от выпитого, все порывается вскочить и выхватить револьвер. Ротмистр Мальцев хлопотал над ним, как нянька над капризным дитятей. У Алымова больше, чем всегда, подергивался угол рта.

«Нервные какие стали господа офицеры», – подумал Борис.

Он устыдился было своего сарказма – отчего же и не быть офицерам нервными, ведь они недавно перенесли такой ужас, махновцы разбили их наголову, выжили единицы, полковник Азаров с большим трудом вывел остатки разгромленного отряда к своим. Вот еще забота: полковник Азаров, боевой офицер, замечательный командир – и совершенно потерял голову от любви к женщине, явно его недостойной. Но с другой стороны, о прошлом его возлюбленной знает лишь Борис, а на первый взгляд Софья Павловна производит весьма приятное впечатление.

За короткое время Борис познакомился с четырьмя из пяти подозреваемых офицеров, и его смущает некоторая нарочитость в их поведении. Азаров со своей любовью, поручик Осоргин, белеющий от злобы, у него явно не в порядке психика. И ротмистр Мальцев – этакий добродушный дядюшка, готовый обо всех печься и заботиться. И Антон Бережной, сама картинная внешность которого наводит на мысли о театре. Горящий взгляд, серьга в ухе, шашка, кубанка… Хоть сейчас портрет пиши.

Глава третья

«Ставится задача превратить Советскую республику в единый военный лагерь не на словах, а на деле, работу всех учреждений перестроить по-военному. При организации агитации и пропаганды разъяснять трудящимся, что Деникин, так же как и Колчак, является ставленником Антанты».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 1919

Княгиня Задунайская занимала весь верх большого каменного дома на главной улице города Ценска. Большой желтый, с белым, дом в стиле александровского ампира, с треугольным фронтоном в центре фасада напоминал какой-нибудь старинный особняк в центре Москвы, и было удивительно видеть его в захолустном Ценске. В помещения, занимаемые княгиней, вела широкая мраморная лестница. В комнатах было просторно и натоплено, но воздух, несмотря на это, был свеж.

– Располагайся, Борис Андреевич, посиди со старухой. А ты, Сонечка?

– Я, Анна Евлампиевна, пойду к себе.

Борис вскочил, подбежал к молодой женщине и заглянул ей в глаза:

– Ах, прошу вас, Софья Павловна, не уходите! Вы так украшаете собой все вокруг!

Софья Павловна взглянула на него с удивлением.

– Посиди с нами, Сонюшка! – поддержала Бориса старая княгиня. – А то обожатель твой и двух слов с тобой сказать никому не дает.

Бориса понесло. Он сыпал анекдотами, припоминал забавные случаи с петербургскими знакомыми, происшедшие с ними до семнадцатого года. Все, что случилось с людьми потом, никак нельзя было назвать забавным. Борис сел так, чтобы Софья Павловна не могла выскользнуть из комнаты незамеченной, и между делом прислушивался к происходящему на улице.

Дело в том, что еще в ресторане, когда княгиня торжественно усаживалась на извозчика, Борис успел передать через мальчишку записку для Саенко. В ней он писал, чтобы Саенко не мешкая направлялся к дому княгини и тихонько ждал там, наблюдая, не выйдет ли кто тайком. Если выйдет женщина, то Саенко следовало идти за ней и ни в коем случае не выпускать ее из виду, а иначе будут у них у всех большие неприятности. И вот наконец с улицы раздался знакомый резкий свист. Борис тешил себя надеждой, что никто, кроме него, не обратил на свист внимания.

Наконец княгиня зевнула и поднялась.

– Ладно, батюшка Борис Андреевич, повеселил ты нас. Завтра увидимся, а теперь пора на боковую.

Борис попрощался со старухой, потом заглянул в фиалковые глаза, надеясь найти там смятение, страх, злобу, наконец, но там было непроницаемо. Он сказал на прощание дежурный комплимент, его поблагодарили кивком.

Княгине прислуживали двое: горничная и лакей, он же кучер в одном лице. Эта пара была взята княгиней с собой из Москвы и очень ей предана. Лакей Федор проводил Бориса до выхода и, закрыв за ним, накинул на дверь здоровый железный крюк.

У крыльца горел фонарь, так что Борис сразу сделал два шага влево, чтобы выйти из круга света. Кто-то дернул его за рукав в темноте.

– Саенко, ну как тут?

– Все тихо, ваше благородие, никто из дому не выходил. А кого ждем-то?

– Знакомую я, братец, встретил. Баронессу Штраум. Очень нужно мне с ней словечком перекинуться не при посторонних.

Борис мучительно думал, что сейчас может предпринять баронесса. Если бы он был на ее месте, он попытался бы сбежать. Но у Бориса к ней множество вопросов, да еще можно воспользоваться знакомством ее с полковником Азаровым и кое-что выяснить.

– Вон ее окна, – шептал Саенко, – как раз с краю.

В двух крайних окнах мерцал свет и двигался стройный силуэт.

– Что, так и будем всю ночь караулить? – бубнил Саенко. – А может, она никуда и не денется?

– Денется, Саенко, еще как денется. В Феодосии всех вокруг пальца обвела. Так, обратно меня ни за что не впустят. Она на людях со мной и знаться не желает, притворяется, что незнакомы.

– А давайте я вас, ваше благородие, подсажу, – деловито предложил Саенко, которому хотелось спать. – Если вон за ту трубу зацепиться, а потом тем карнизом пройти, то аккуратненько в ее окно попадете. А оно не притворено. Мужчина вы молодой, сильный, тихонечко пролезете и побеседуете. А я на всякий пожарный случай внизу постою. Уж если скандал выйдет, прыгайте прямо вниз, в клумбу, авось ничего себе не сломаете – этаж-то второй.

– Давай, Саенко, – решительно согласился Борис.

Дом стоял тихий и темный, только в двух крайних окнах слабо мерцал свет. Борис легко оттолкнулся от спины Саенко, левой рукой зацепился за трубу, она, как ни странно, выдержала, даже не скрипнула. Карниз тоже был крепок. Вот и окно. Чувствуя себя одновременно Дон Жуаном, д’Артаньяном и Дубровским, Борис слегка надавил на створки окна. Они поддались. Отогнув краешек занавески, он заглянул в комнату. В обозримом пространстве никого не было. Комната была очень уютна, на полу – ковер, на туалетном столике стояла свеча. Борис перекинул ногу через подоконник и по возможности мягко спрыгнул на персидский ковер.

– Сделайте два шага вперед и держите руки на виду! – послышался тихий, но твердый голос.

Софья Павловна вышла из алькова совершенно одетая. О серьезности ее намерений говорил направленный в грудь Борису маленький дамский «браунинг». Борис улыбнулся. Развел руки в стороны и сделал два небольших шага вперед.

– Только не уверяйте меня, что станете стрелять! – усмехнулся он.

– А почему вы думаете, что не стану?

– А потому что вы умная женщина и не хотите привлекать к своей особе лишнее внимание. Вы прекрасно знаете, что я залез к вам в окно совершенно не для того, чтобы вас обокрасть или, паче чаяния, еще как обидеть. И если бы вы сегодня вечером подали мне какой-нибудь знак, сами назначили встречу, то я никогда бы не осмелился…

И поскольку она молчала, Борис высказался более жестко:

– Слушайте, опустите же револьвер, предложите мне сесть и закурить. Давайте мы с вами, дорогая Софи, выкурим трубку мира и закопаем топор войны хотя бы на время.

Успокоенный ее молчанием, он сделал было шаг к маленькому диванчику.

– Стойте на месте! – прошипела она, и фиалковые глаза грозно блеснули.

– М-да, надеюсь, что вы умеете обращаться с этой игрушкой и не потеряете самообладания, – грустно промолвил Борис.

– Обращаться с ней я умею, – согласилась она, и на миг в ней проступили прежние черты баронессы Штраум.

– Я вам верю, – покладисто согласился Борис. – Но давайте представим себе, что будет, если вы воспользуетесь своим оружием. Допустим, вы стреляете и убиваете меня наповал. Шум, суета, на выстрел сбегаются люди. Вы говорите, что в темноте приняли меня за грабителя и уложили одним выстрелом. Вызывают полицию, просят вас предъявить документы. И хоть я не сомневаюсь в том, что документы ваши в полном порядке, я, знаете ли, все-таки на службе. Начинается расследование, в дело вмешивается контрразведка. А надо вам сказать, что в городе Ценске сейчас есть один человек, который очень хорошо помнит феодосийские события. Вы, конечно, прекрасно потрудились над своей внешностью, по приметам вас мало кто сможет опознать, но эти дивные фиалковые глазки… – Борис отметил про себя, в фигуре стоявшей перед ним женщины исчезло некоторое напряжение, и продолжал болтать: – Существует второй вариант. Вы стреляете, но мимо или прячете револьвер и начинаете визжать, а потом падаете в обморок. Опять-таки прибегают люди, лакей Федор выталкивает меня в шею либо же вызывает полицию. Назавтра княгиня откажет мне от дома, а ваш обожатель полковник Азаров вызовет меня на дуэль. В результате сплетни, шумиха, нездоровый ажиотаж. Вы этого хотите?

– Позвольте не сообщать вам, чего я хочу, – сухо произнесла Софья Павловна, – а лучше скажите, чего вы от меня хотите.

– Я уже сказал: уберите чертов «браунинг» и разрешите мне сесть.

– Хорошо. – Она кивнула в сторону маленького диванчика.

– Вот так-то лучше. И поверьте, дорогая баронесса, в мои планы не входит вас арестовывать. Во-первых, я не из того ведомства, во-вторых, события в Феодосии – дело прошлое, а контрразведку я сам не люблю. Поэтому, если вы мне поможете, окажете маленькую услугу, я сделаю вид, что мы никогда раньше не встречались.

Она молчала, напряженно о чем-то раздумывая.

– Да, думаю, если бы вы собирались меня арестовать, то не входили бы в комнату таким сложным способом.

– Умница, – улыбнулся Борис, – а теперь, дорогая баронесса, садитесь вот сюда, рядом со мной, и давайте тихонько кое-что обсудим.

– Не называйте меня баронессой, – нахмурилась она.

– В таком случае примите соболезнования – ваш муж барон…

– Ах, оставьте! – Она непритворно сердилась.

– А что – не было никакого барона Штраума?

– Почему же, барон был, но сейчас его нет, я опять взяла девичью фамилию.

– Ну, не совсем девичью… ладно, переходим к делу. Итак, дорогая Софи, расскажите мне о вашем верном рыцаре – этом романтическом полковнике. Давно вы с ним познакомились?

– Сразу же, как только приехали в Ценск, около месяца назад. Он тогда как раз вернулся из рейда.

– И сразу в вас влюбился?

– А вы считаете, что такого не может быть? – Как всякая женщина, она обиделась, что сомневаются в силе ее чар.

– Да нет, я верю. Вы очаровательная женщина, и немудрено, что полковник потерял голову. И простите за нескромный вопрос: он что же, предлагал вам руку и сердце?

– Представьте себе, нет, – усмехнулась она.

– Он предпочитает обожать вас издали… ну, не хмурьтесь, я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне рассказывали, что он оставил вас в полной изоляции, ревнует даже к женщинам. Исключение составляет милейшая княгиня Анна Евлампиевна. Почему-то ей он доверяет свое бесценное сокровище.

– Он сын ее старинного приятеля, – вздохнула Софи, – и представьте себе, именно так он меня и называет – своим бесценным сокровищем.

Борису пришла в голову простая мысль: а почему Софи не погонит полковника прочь, ведь, судя по всему, он надоел ей своим обожанием до чертиков? И вообще, что она делает в Ценске, что ее связывает с княгиней, каковы ее дальнейшие планы?

– А вы как познакомились с княгиней? – задал он следующий вопрос.

– Случайно. – Она смотрела на него безмятежно.

«Ну-ну, – подумал он, – уж настолько-то я тебя, голубушка, знаю, случайно ты ничего не делаешь».

– Ну ладно, мы договорились: я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы поможете мне кое-что прояснить с полковником. Значит, влюблен без памяти, страшно ревнует, но не требует, как бы это поделикатнее выразиться, немедленного доказательства вашей взаимности?

– Послушайте, – от возмущения она даже привстала с места, – соблюдайте же приличия!

– Значит, я прав, – удовлетворенно констатировал Борис, – и не нужно делать такое лицо. А теперь скажите, Софи, только честно: вас не удивляет его поведение? Этакая нарочитость: романтическая страсть, любовь к прекрасной даме, платочек на память он у вас не просил?

Она молчала, отвернувшись.

– Прямо роман Вальтер Скотта получается, – ничуть не смущаясь, продолжал Борис. – И не пытайтесь убедить меня, что вы этого не замечали. Вы женщина умная и наблюдательная. Значит: либо вы с полковником договорились и ведете здесь какую-то свою игру, либо…

– Уверяю вас, что никакой игры мы с ним не ведем и он действительно меня обожает: уж в таких вещах мы, женщины, ошибиться не можем! И что-то он болтал о какой-то причине, но я, признаться, не придала значения…

– Дорогая моя, – Борис поднялся, – дайте мне слово, что вы не сбежите и будете мне помогать.

– Мне просто некуда идти! – Она пожала плечами.

– А я со своей стороны не собираюсь сдавать вас контрразведке.

– Как я могу вам верить?! – воскликнула она.

– Так же, как и я вам, – любезно напомнил Борис. – А теперь позвольте мне удалиться тем же путем – через окно, нужно беречь вашу репутацию. Хотя, признаться, мне этого совсем не хочется. И чтобы насолить надутому полковнику. – Борис неожиданно схватил стоящую перед ним даму за плечи и крепко поцеловал в губы.

Поцелуй оказался длиннее, чем он рассчитывал, и он подумал даже, что если проявит настойчивость и желание остаться, то она не будет против. Но неудобно было перед Саенко, да и рискованно, и Борис с сожалением отказался от этой мысли.

Опять в голове всплыли мушкетеры, и вот уже под ногами земля, и Саенко сердито шепчет, что больно уж долго их благородие разговоры разговаривали.

– Ничего, брат Саенко, – Борис весело хлопнул его по плечу, – а ты вот погоди только полковнику Горецкому про это говорить, я сам потом расскажу.

По дороге Борис вспомнил, что обещал зайти на квартиру к Алымову, и с сожалением повернул в сторону от дома.

Петр тихонько окликнул его из раскрытого окна. В комнате было темно, только мерцал огонек папиросы.

– Я уж думал, что ты спишь. – Чтобы не будить хозяев, Борис влез прямо в окно, такой способ стал для него привычным.

– Поздненько возвращаешься от дамы, – усмехнулся Алымов.

– Ты ревнуешь, прямо как полковник Азаров, – рассмеялся Борис.

– Ничуть я не ревную, – с какой-то злобой ответил Петр, – я женщинами вообще не интересуюсь.

– Что так? – удивился Борис. – Ты всего на два года старше меня, природа своего требует…

– Противно все, – процедил Алымов, – война все перевернула с ног на голову, жизнь рушится, а сегодня в ресторане дамы в бриллиантах сидят как ни в чем не бывало. Делают вид, что ничего не случилось, что им весело, как прежде. И ведь притворяются все! Ведь нельзя забыть, что случилось. А так пир во время чумы какой-то получается. А тогда зачем приличия соблюдать? Делай что хочешь!

– Многие так и делают…

– Вот именно. Я и говорю, что все противно.

– На фронте тебе легче? – осторожно спросил Борис.

– На фронте… – Алымов сердито затянулся потухшей папиросой. – Красные после каждого поражения устраивают децимации, то есть каждого десятого – к расстрелу.

– Я знаю, – кивнул Борис.

– Ты знаешь, а я видел! – крикнул Алымов. – В Добрармии этого не делают, якобы должны драться за идею. Какую только, непонятно.

– М-да, еще офицеры – понятно, а за какую идею воюют солдаты?

– Сказать тебе? – зло прошипел Алымов. – Весной только бой кончился, стояли мы возле Серпуховской. И вот подъезжает ко мне ротмистр и говорит, чтобы я дал своих, с батареи, чтобы пленных махновцев расстреливать. Я говорю: мои расстреливать не пойдут! А он так усмехнулся и говорит, что сам их спросит. И что ты думаешь? Все как один согласились! Вот тебе и идея. – Он прошипел сквозь зубы ругательство.

– Ты что же, с шестнадцатого года на фронте – и никого не убил? – усмехнулся Борис.

– Да не валяй ты дурака! – Алымов грозно блеснул в темноте глазами. – Одно дело – в бою убить человека, который такой же, как ты, боец. А совсем другое – самому вызваться расстреливать безоружных пленных.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! Зачем ты вообще приехал?

– Я на службе, – растерялся Борис.

– Ты думаешь, я не понял, зачем ты просил познакомить тебя с товарищами? – Алымов бросил догоревшую папиросу в окно и немедленно закурил другую. – Тут и ребенок поймет, для чего приехал полковник Горецкий, его видели в контрразведке. А ты, значит, действуешь как бы изнутри.

– Полковник Горецкий приехал по очень важным делам, – отчеканил Борис, – нам с тобой о них знать не положено. Заодно его попросили решить одну задачу – каким образом погибли полторы тысячи солдат и офицеров? Ты не задумывался об этом, ведь результаты рейда всем известны.

– Я очень жалел, что меня не взяли в тот рейд, – горько произнес Петр, – погибнуть в бою, и пусть все провалится в тартарары, мне наплевать…

– Там не было боя, – жестко произнес Борис, – там была бойня. И ее устроил кто-то из пятерых. Полковник Горецкий оторвет мне голову, – добавил он, помолчав, – я выдал служебную тайну. Но помоги мне, Петр, дело очень сложное.

– Я не могу, – Алымов неприятно усмехнулся, – честь офицера…

– А я могу? – Борис подскочил к нему и встряхнул за ворот. – А один из пятерых мог спокойно отправить на смерть полторы тысячи человек? Ради чего?

Они долго молчали.

– Честь офицера, – процедил наконец Борис. – Мне показалось, у тебя не осталось иллюзий.

– Ты прав, – согласился Алымов, – ты меня убедил. Что ты хочешь, чтобы я сделал? – устало промолвил он. – Я ведь уже познакомил тебя со всеми, даже с полковником Азаровым. Ты что думаешь: стоит посмотреть на них твоим орлиным, проницательным взором, и сразу прочтешь их мысли?

– Нет, разумеется, я отнюдь не обольщаюсь. Человек, которого я ищу, очень умен. Но возможно, ты, хорошо зная каждого из них, заметил какие-то странности в поведении, несоответствие слов и поступков…

– Ты хочешь, чтобы я тебе докладывал как филер? – Алымов смотрел на Бориса презрительно сузившимися глазами.

– Вспомни о полутора тысячах, – в свою очередь, рассердился Борис. – И если мы его сейчас не остановим, что он еще натворит?

– Да, и чем выше его чин, тем больше вреда он сможет принести, – задумчиво проговорил Алымов.

– Ты имеешь в виду полковника… – полуутвердительно начал Борис.

– Да, но я… ни в чем не уверен. Дело в том, что он… один раз я заметил… – Внезапно Алымов вскочил, обхватив голову руками. – Ты соображаешь, что мы делаем? Полковник Азаров – боевой офицер, служил в царской армии, служил верно, наконец, участвовал в корниловском походе! А мы его…

– Хватит! – жестко произнес Борис. – Либо ты мне помогаешь, либо я ухожу и считай, что нашего разговора не было. Мне надоели твои метания. Прямо как гимназистка: ах, идти к нему завтра на свидание на большой перемене или это будет неприлично! Если ты уверен, что полковник Азаров чист, как ангел, так пришей ему крылышки!

– Ладно, – неожиданно согласился Алымов, – ты прав. Про остальных офицеров я тебе ничего рассказать не могу, а про полковника вспоминаю вот что. Держится он особняком, это ты знаешь, ни с кем близко не сходится. Но как-то мы с ним разговорились совершенно случайно – он заметил, что я хромаю. Я рассказал ему о чертовом колене, он отнесся с пониманием и сказал, что у него самого иногда сильно ноет старая рана в спине. Иногда приходится даже принимать морфий. Услышав про морфий, я испугался – боюсь привыкнуть, потом не смогу обходиться без него… Но полковник успокоил меня, сказал, что, имея сильную волю, можно удержаться от частого приема и пользоваться морфием только изредка, когда уж совсем невмоготу. И еще он сказал, чтобы я обращался к нему, если станет совсем плохо.

– Добрый самаритянин, – иронически протянул Борис.

– Нет, просто он знает, как может болеть старая рана, – спокойно ответил Алымов и сделал вид, что не заметил, как Борис покраснел от стыда. – Так вот, недели полторы назад меня что-то сильно прихватило. Дело было ночью, спать я не мог. Сначала ходил по комнате, курил – когда нога болит, лежать совсем не могу, лучше ходить, хоть и хромая. Ну, про мои мучения тебе не интересно, в общем, часа в два ночи я окончательно озверел и решил идти к полковнику Азарову, извиниться за то, что разбудил, и попросить у него два грана морфия. Вот и пошел пешком, тут недалеко. Пропуск для ночного хождения у меня есть. Притащился на квартиру полковника, стучу тихонько, потому что увидел, что лампа горит. А у него квартира в небольшом доме, и вход от хозяев отдельно, причем крылечко выходит прямо в переулок, то есть по двору проходить не нужно. На мой стук дверь сразу открывается, не спрашивая, и на пороге стоит этакий гомонкулус. Это его денщик, полковника-то, звать Иваном. Такой мужик саженного роста, руки как грабли. Меня увидел, даже отшатнулся, смотрит дико и молчит.

– А почему тогда дверь отпирал, не спрашивая? Ждал кого-то, да не тебя?

– Ты слушай. Я спрашиваю, мол, нельзя ли полковника попросить, скажи, мол, что штабс-капитан Алымов по известному ему делу срочно. Думаю, уж догадается полковник, что меня прихватило, до утра терпеть мочи нет, хоть волком вой. Тот, Иван-то, стоит в дверях как истукан, будто не слышит. Я просьбу свою повторяю, а у самого язык уже заплетается. Однако так ничего и не добился: отвечает мне это чудовище, что полковник, мол, болен лихорадкой, лекарство приняли и спать легли, приказав до утра не беспокоить.

– А чего ж тогда лампу жечь и дверь на каждый стук открывать? – запальчиво спросил Борис.

– Легко тебе сейчас говорить, – вздохнул Алымов, – а я тогда от боли ослаб совсем, соображать перестал. Да вспомнил вдруг, что и правда день полковника не видел и кто-то говорил, что болен он. Стыдно мне стало, извинился и пошел. Да только одно название, что пошел, потому что нога проклятая совсем отказала. Завернул за угол и сел прямо на землю. В глазах темно, голова кружится. Так примерно полчаса просидел в отупении. От холода ночного в себя пришел немножко, только хотел подниматься, как слышу – конный едет. И заворачивает в переулок, тут дверь сама без стука открывается, на пороге Иван с фонарем, и слышу я по голосу, что это сам полковник приехал, да и Ахилла его узнал.

– Ну и оказия! – удивился Борис. – Постой-постой, это значит, что полковник Азаров, сказавшись больным, пропадает где-то сутками?

– Не сутками, а ночь и еще одни сутки. Но ты слушай, что дальше было. Значит, полковник вошел в дом, а Иван взял Ахилла и повел в конюшни. Ахилл – жеребец чистых кровей, редкой игреневой масти. Слава Богу, до конюшни недалеко, а то я бы не дохромал. Но, честно говоря, у меня от злости и боль-то прошла. В конюшне Иван расседлал жеребца, вытер, а когда ходил он за овсом, я рассмотрел, что хоть жеребец и не в мыле, но видно, что дальний путь проскакал.

– Вот, значит, как… – протянул Борис.

– На прошлой неделе он тоже болел и сутки не показывался. Княгиня Анна Евлампиевна навестить его хотела, так он отговорился, Ивана с запиской прислал, что, мол, ничего не надо, скоро буду. И понимаешь ли, Борис, – Алымов сел на диван и слабо улыбнулся, – если бы я своими глазами не видел, что он ночью издалека приехал, я бы, как и другие, подумал, что полковник запивает. Запрется на сутки и пьет, а потом опять нормальный человек. Ничего странного, говорят, сам Май-Маевский[3] тоже запойный…

– Но тут ведь другое, – прервал Борис. – И ты никому про эти его отлучки не рассказывал?

– А ты считаешь, что я сразу должен был мчаться в контрразведку? – огрызнулся Петр. – В жизни доносчиком не был! И потом, возможно, его отлучкам есть разумное объяснение. И как бы я тогда выглядел? Пришлось бы признаваться, что следил…

– М-да, и что мне с этой информацией делать? – задумался Борис. – Выяснить, что не было в этих поездках у Азарова никакой служебной надобности, не составит труда, но вот как заставить его объясниться, не призывая тебя в свидетели… Впрочем, я, кажется, придумал! Шерше ля фам! – И, заметив, что Алымов нахмурился, Борис рассмеялся:

– Не надо так переживать! Уверяю тебя, что никому не будет плохо, а совсем наоборот.

На следующее утро солнце светило так ярко, что октябрьский день вполне можно было посчитать за летний где-нибудь на широте Санкт-Петербурга. Горецкий с утра был озабочен, за завтраком читал газету и хмурился, потом собрался скоро и ушел, наказав Борису активно втираться в среду офицеров. Борис переглянулся с Саенко, понял, что Аркадий Петрович совершенно не в курсе его ночных похождений, и повеселел. Он ощущал легкое беспокойство по поводу бывшей баронессы и опасался, что Горецкий не станет ей доверять, а, чего доброго, сдаст ее в контрразведку. Полковник Горецкий был чужд какой бы то ни было сентиментальности.

Посему Борис решил разрабатывать операцию с полковником Азаровым самостоятельно, тем более что Горецкий все равно будет устраивать общую проверку всем пятерым офицерам. Он долго брился перед хозяйским зеркалом, потом тщательно причесывался и наконец отправился в город. Алымов с утра собирался к доктору на какие-то процедуры с ногой. Борис проводил его, потолкался в коридорах лазарета, осведомился о здоровье генерала Дзагоева. Генерал был плох, но доктора не теряли надежды. В солдатском отделении Борис неожиданно встретил штабс-капитана Коновалова, с которым накануне познакомил его ротмистр Мальцев. Штабс-капитан навещал своего коновода Пряхина, который и так уже скоро собирался на выписку, потому что в бою с махновцами оторвало ему два пальца на руке. Пальцев все равно не приставишь, резонно рассуждал Пряхин, с лошадьми он и так управится, а чего зря казенную койку протирать. Коновалов дал ему денег и ушел, а Борис посмотрел на часы и решил, что настало подходящее время для визита к княгине Задунайской.

Дамы уже встали, напились кофею и собирались на прогулку. Борис подал княгине шаль, мимоходом прикоснулся к тонким пальчикам Софи и болтал без остановки – словом, усиленно делал вид, что у него решительно нет никаких важных дел, кроме как заботиться о милых дамах. Княгиня принимала его заботы спокойно, только переводила живой взгляд с него на Софи и обратно. Она думала, что Борис увлекся ее приятельницей.

Захолустный Ценск преобразился от присутствия большой армии. На улицах было множество офицеров, нарядных дам, но во всей жизни города чувствовалось какое-то болезненное напряжение – слишком суетливы были местные жители, в особенности неизвестно откуда взявшиеся темные личности – маклеры, перекупщики, – слишком громки были разговоры на улицах и в кафе, слишком развязны извозчики и официанты.

Пешком княгиня ходить не любила, поэтому вскоре остановились у кондитерской, расположенной по теплому времени на открытой террасе. Встретили знакомых, начался общий шумный разговор. Борис поймал себя на мысли, что вчера ночью Алымов был прав, когда утверждал, что все, что происходит сейчас в обществе, – это пир во время чумы. Говорили, как водится, об успехах на фронте, дамы шумно восхищались Деникиным, офицеры солидно помалкивали, штатские больше интересовались экономическим вопросом. Борис улучил минутку и сделал Софье Павловне знак глазами. Та отошла к решетке, ограждавшей террасу. Борис убедился, что никто на них не смотрит, и приблизился к Софи.

– Что вы хотели? – неприязненно спросила она, еле шевеля губами.

– Дорогая моя, у меня к вам огромная просьба! – с жаром начал Борис и взял ее за руку. – Но сначала я должен сказать, что вы сегодня просто очаровательны.

Она и вправду была хороша – в лиловом туалете, чудно подходившем к глазам.

– Сделайте одолжение, переходите сразу к делу, – поморщилась она.

– Жаль, – непритворно огорчился Борис, – мы могли бы совмещать приятное с полезным.

Ему доставляло удовольствие поддразнивать ее, кроме того, он знал, что она-то ни за что не поверит его сладким речам, и от этого чувствовал себя с ней свободно.

– Тогда переходим к делу, – согласился он. – Значит, вы должны как следует потрясти вашего влюбленного полковника и получить от него четкий и правдивый ответ: что означают его тайные и частые отлучки. Примерно раз в неделю он сказывается больным, а сам уезжает куда-то тайно на сутки, а потом возвращается.

– Но почему меня должно это интересовать? – Она пожала плечами. – Возможно, это связано с его службой.

– Никак нет, не связано, потому что он же сам говорил, что сейчас находится не у дел, ждет нового назначения, его батарею полностью разбили махновцы.

Краем глаза Борис заметил, что к террасе приближается полковник Азаров.

– Улыбайтесь, – прошептал он, – вон ваш обожатель, легок на помине. Значит, вы устраиваете ему сцену ревности, жалуетесь, что он обманывает вас с другой женщиной – к кому еще можно ездить тайно ночью? Он, разумеется, будет все отрицать, тогда вы нажмите посильнее, скажите, что в прошлый раз вы, движимая заботой о больном, приходили к нему поздно вечером и видели, как он вернулся верхом. Слез там побольше… ну, не мне вас учить. Помните, его объяснение должно быть разумным, какая-нибудь чушь, что он ездит в степь любоваться на звезды и мечтать о вас, меня не удовлетворит.

Она смотрела на него рассеянно, бездумно обрывая лепестки астры.

– Не беспокойтесь, – наконец произнесла она, – вы получите самое правдивое объяснение. Мне даже стало самой интересно, куда же он ездит. – В голосе ее послышалась непритворная заинтересованность.

Борис поцеловал ее руку, выдернул на память из букета цветок и бегом бросился к выходу, на ходу поприветствовав полковника Азарова, который взглянул на него с ненавистью.

– Что делает возле вас этот хлыщ? – Полковник был так зол, что приветствовал Сонечку весьма холодно.

– Нам нужно объясниться, – спокойно ответила она. – Я давно знала… но больше не могу молчать… – В голосе ее послышалось волнение, и полковник сразу забыл про Бориса.

– Я готов объясниться с вами хоть сейчас, Софья Павловна, дорогая!

– Но не здесь, – твердо ответила она, – здесь нам будут мешать. Приходите к нам вечером, у нас никого не будет.

В комнате Алымова было накурено. Низко подвешенная над столом керосиновая лампа освещала залитую вином скатерть, разбросанные по ней карты, разгоряченные вином и азартом лица офицеров.

– Борис! – радостно повернулся к вошедшему Алымов. – Садись с нами, хорошая игра идет!

– Да я скверный игрок, – поморщился Борис, – мне в карты никогда не везет.

– Должно быть, в любви вам везет больше, – обернулся от стола ротмистр Мальцев, сощурив голубые глаза.

– Твоя правда, – присоединился к разговору смуглый черноусый есаул Бережной, – не успел господин поручик появиться в Ценске, а уж кружит головы здешним дамам. Видели его, господа, в обществе Сонечки Вельяминовой?

– Поздравляю вас, поручик, – усмехнулся Мальцев, – одно только вам скажу – будьте осторожны с Сонечкой, она дама с норовом… и полковник Азаров соперник серьезный, так что по этой дорожке ходите, да оглядывайтесь. Азаров – человек сдержанный. Да только в тихом омуте, говорят, черти водятся. Лучше уж вы держитесь от его дамы сердца подальше.

– Да что вы, господа! – с легкой полуулыбкой ответил Борис. – У меня и в мыслях не было…

– Господину поручику просто зазорно с нами играть, – с неожиданной злобой заговорил молчавший до сих пор Осоргин, – он, должно быть, считает наше общество недостойным своей особы!

– Брось, Митенька, не заводись! – Мальцев потрепал Осоргина по плечу. – Что у тебя за характер! Лучше выпьем, господа! Выпьем за прекрасных дам – и здешних, ценских, и тех, которые с нетерпением ждут нас в Москве!

Бокалы зазвенели. Офицеры выпили стоя. После все сели вокруг стола, и Борис оказался рядом с Бережным. Есаул, весьма импозантный, в черной черкеске с газырями, подкрутил длинный ус и повернулся к Борису:

– Поручик, а славный у вас пистолет!

– Да, неплохой. – Борис расстегнул кобуру и вынул оружие – «борхард-люгер», он же «парабеллум», то есть «готовься к войне».

– Славная, славная вещь… – Есаул разглядывал пистолет, любуясь им, как прекрасной женщиной.

– Позвольте, есаул, я подарю вам его, – поспешно проговорил Борис, вспомнив, что на Кавказе принято дарить понравившуюся вещь.

– Нет, поручик, я не могу принять такого подарка. А давайте мы с вами сыграем – ваш «люгер» против моего кинжала. – С этими словами Бережной отстегнул от ремня кинжал в чудных отделанных серебром ножнах и протянул его Борису. Борис осторожно вытащил клинок из ножен и невольно ахнул – так хорош был кинжал. По темному лезвию бежал тускло отсвечивающий волнистый рисунок, рукоять черного дерева сверкала серебряной арабской вязью.

– Это настоящий пулад… или булат, как говорят европейцы – старинный прекрасный клинок.

– Это фамильный ваш кинжал? – с любопытством спросил Борис. – Или вы его купили?

– Купил?! – Лицо Бережного побагровело. – Оружие не покупают! Оружие можно получить от отца, можно добыть в бою, но покупать оружие нельзя. Этот клинок я добыл в бою. – Бережной, видимо, вспомнил что-то давнее, и краска возмущения сошла с его лица, он успокоился и закончил: – А вот выиграть оружие в карты можно. Давайте, поручик: ваш «люгер» против моего кинжала.

– Извольте. – Борис кивнул. – Коли не хотите принять пистолет в подарок – сыграем.

Бережной перетасовал колоду, велел Борису снять половину и начал метать. Направо выпала десятка, налево – валет. Борис открыл десятку.

– Десятка ваша бита, – с легкой усмешкой произнес наблюдавший за игрой Осоргин.

– Что ж, – Борис пожал плечами, – я ведь говорил вам, господа, что мне в карты не везет! Прошу вас, есаул. – И он протянул Бережному свой «парабеллум». – Так и так я хотел вам его подарить.

Бережной любовно погладил рукоять пистолета, убрал его в кобуру и промолвил:

– Оружие и лошади – вот что должно радовать сердце настоящего мужчины! А бабы… они не стоят того, чтобы долго о них думать.

– Видимо, какая-нибудь брюнетка сильно задела твое сердце, – с прежней легкой усмешкой заметил Осоргин.

– Митенька, – поморщился Мальцев, – ну что у тебя все-таки за характер! Знаешь прекрасно, что есаул не любит подобных разговоров, а все тебе неймется… Ну, господа, выпьем за Москву, за то, чтобы мы с вами прошлись через месяц по ее улицам!

– Выпьем, за это выпьем, – тихо промолвил Осоргин и добавил вполголоса, обернувшись снова к Борису: – А только с вами, поручик, и в карты-то играть неинтересно – проигрыш вас не огорчает, наверное, и выигрыш не радует. Что вы за человек такой… Как шеф ваш, полковник Горецкий, – такая же темная лошадка…

– Это ты, Дмитрий, – перебил его Алымов, – это ты что за человек, вечно на ссору набиваешься, не можешь с характером своим сладить! Чем тебе, спрашивается, Борис не угодил?

– Ладно, Алымов, ладно, – поморщился Осоргин, – скверное настроение… Простите меня, поручик!

– Да я не в обиде. – Борис пожал плечами. – Давайте выпьем с вами на брудершафт.

– А что. – Осоргин улыбнулся чуть криво по своему обыкновению. – Что ж, выпьем.

* * *

Полковник Азаров собирался к даме своего сердца. Ивана он отослал из дому с какими-то поручениями. Раздался стук в дверь. Поскольку в доме никого не было, полковник накинул френч и, не успев застегнуться, отворил дверь. На пороге стояла та, к кому собирался он сейчас идти, чтобы провести вечер. Софья Павловна тяжело дышала, грудь ее вздымалась. Щеки ее горели, глаза сверкали, волосы выбились из-под шляпки. Пораженный полковник отступил внутрь, не успев вымолвить ни слова. Она проскочила в дверь, незаметно для Азарова оглянувшись по сторонам. В переулке никого не было, никто не мог ее видеть.

– Вы… – опомнился Азаров, – Софья Павловна, вы… как вы здесь?

«Обыкновенно», – раздраженно подумала она, но промолчала.

– Простите, я… совсем не ожидал. – Он торопливо застегивал френч.

Софья Павловна глубоко вздохнула и начала представление. Шляпа и перчатки полетели на диван, она подошла к полковнику вплотную и посмотрела ему в глаза требовательно и тревожно. Потом вдруг отскочила в сторону и закрыла лицо руками.

– Нет, – глухо донеслось до Азарова, – нет, не могу, не могу поверить…

– Но что такое, что случилось? – бормотал ошеломленный полковник.

– И вы еще спрашиваете, что случилось? – Теперь она стояла перед ним, грозно сверкая фиалковыми глазами. – Вы, вы еще имеете совесть недоумевать по поводу происшедшего? Вы – низкий, бесчестный человек! Вы думаете, что раз сейчас война, то в такое страшное время можно безнаказанно издеваться над несчастной одинокой женщиной, можно играть ее чувствами… – Тут Софья Павловна сочла необходимым грациозно упасть на диван и разразиться рыданиями.

Полковник Азаров совершенно потерял голову. Вид любимой женщины, так откровенно страдающей, привел его в неистовство. Он упал на колени перед ней, он целовал ее руки, которые она пыталась отнять, – словом, сцена была достойна немого кинематографа. Наконец Софи, чувствуя, что такая опасная близость приводит влюбленного полковника совершенно к определенным мыслям, как и всякого нормального мужчину, села на диване и оттолкнула своего обожателя.

– Не прикасайтесь ко мне! – вскрикнула она.

В суматохе Азаров не заметил, что глаза ее совершенно сухи. Когда нужно, Софи умела вызвать настоящие слезы, но в данном случае решила не тратить силы.

– Давайте объяснимся раз и навсегда, – горько проговорила она.

– Но в чем, в чем вы меня обвиняете? – вскричал он, в свою очередь, засверкав глазами.

– Я хочу знать, зачем вам понадобилось меня обманывать. Вы уверяли меня в искренности своих чувств…

– Но это так, вы же знаете, что я вас люблю!

– Да? А к кому же тогда вы ездите по ночам? – Вопрос вылетел, как пуля из пистолета.

Удар был силен, полковник застыл на месте.

– Да-да, – она продолжала давить, не давая ему опомниться, – вы обманщик, вы говорите женщине, что не можете без нее жить, а сами по ночам развлекаетесь с другой!

– Но… с чего вы взяли, что я езжу куда-то по ночам? – пытался полковник оказать слабое сопротивление.

Он мог бы рассчитывать на успех, если бы дело было на фронте, но в данном случае все его жалкие попытки защиты заранее были обречены на провал.

– Не нужно играть со мной, – как-то даже спокойно заговорила Софья Павловна, и в этом спокойствии Азарову почудилось приближение окончательного и бесповоротного с ней разрыва, – не нужно лгать, изворачиваться, снова начинать вашу сладкую песню о любви, которая не может быть счастливой…

– Но это так и есть! – глухо проговорил полковник и отвернулся. – Всегда существовала причина, по которой я мог любить вас только издали.

«Возможно, он болен, – в некотором смятении подумала Софья Павловна, – этого только мне не хватало».

– Я вам не верю, – в растерянности произнесла она. – Я видела своими глазами, как в прошлый понедельник вы возвращались поздно вечером на уставшей лошади. В тот вечер я долго не могла заснуть, мне представлялось, как вы лежите тут, совершенно один, без помощи, вы ведь изволили сообщить Анне Евлампиевне, что больны, что открылась старая рана. Все это чушь, нет никакой раны!

– Рана есть, – тихо вставил Азаров, – и не одна.

– И вот я долго думала и решилась, – продолжала Софья Павловна, отмахнувшись, – я решилась погубить свою репутацию ради вас. И что же я увидела, подойдя? Вы, на Ахилле! – Она снова заломила руки и зарыдала.

Такого количества рыданий было многовато даже для закаленного в боях полковника, а он к тому же действительно был влюблен. Все желания его были направлены на то, чтобы не причинить еще большего горя любимой женщине, и он совершенно не обратил внимания на то, откуда она знает имя его жеребца и по каким признакам сумела определить в темноте, что лошадь устала. Ведь она неоднократно уверяла его, что абсолютно не разбирается в лошадях…

– Хорошо, – медленно сказал Азаров, – раз вы настаиваете, то я расскажу вам. Я просто не могу оставаться в таком положении, когда вы считаете меня чудовищем. Так слушайте же!

Софи оживилась, но села, сохраняя на лице выражение оскорбленного недоверия.

– Я был женат, – начал полковник глухо, но в глаза своей визави смотрел честно и твердо. – Это было давно, много лет назад. Жена моя умерла при родах…

– Боже, – пробормотала Софья Павловна, чтобы как-то отреагировать. На самом деле сказать ей было абсолютно нечего. Она пыталась понять, не морочит ли ей полковник голову, но по всему выходило, что он не врет, уж настолько-то она успела изучить его за время их знакомства.

– Жена умерла, а ребенок выжил, – с горечью продолжал Азаров, – но лучше ему было не жить.

Он встал, отошел в дальний угол комнаты, помолчал немного, потом сказал жестко:

– Мой сын – полный и законченный идиот. Никакому лечению не подлежит, и не подлежал никогда. Он жил с моими родителями в Москве, я воевал, потом революция. Мать умерла от тифа в восемнадцатом, отец с Андрюшей и его нянькой решил податься на юг. Он умер в дороге, нянька чудом нашла меня. И вот я определил их на хутор Ясеньки, у няни там родня, и навещаю, когда могу.

Он замолчал, но поскольку Софи не произнесла ни слова, то заговорил снова, гораздо нервознее:

– Невозможно поселить его здесь, невозможно, чтобы его кто-то видел из моих знакомых, я не вынесу этой показной жалости, этих перешептываний за спиной, ужаса в ваших глазах…

«Но при чем же здесь я?» – подумала Софья Павловна.

Она была разочарована, потому что по всему выходило, что полковник говорит правду. Конечно, она расспросит еще об этом княгиню Анну Евлампиевну, не может быть, чтобы та хоть краем уха не слышала про сына-идиота.

– Вы молчите?! – воскликнул между тем полковник. – Правильно, потому что это еще не все. Осенью тринадцатого года я возил Андрюшу в Швейцарию. И там врачи сказали мне, что болезнь эта наследственная, причем с моей стороны. Вы представляете? Наши доктора говорили, что болезнь произошла от тяжелых родов, что-то там про неправильное положение плода… А тут мне совершенно определенно дали понять, что в моем роду, очевидно, уже встречались такие случаи, что просто никто не рассказывал мне, не проводил параллели. Болезнь эта передается по мужской линии. Так что даже если у меня родится здоровый ребенок, как я сам или мой отец и дед, то в его потомстве может быть опять такой случай!

Софья Павловна подавила зевок и украдкой взглянула на часы. Следовало выбираться отсюда как можно скорее, уже поздно, и ничего нового полковник ей не расскажет. Она передаст все сведения этому нахальному поручику Ордынцеву, и пусть он делает с ними что хочет. Пускай посылает человека с проверкой на хутор, как его… Ясеньки.

– Вот почему я не могу жениться на вас, Софи! – продолжал свое Азаров.

«Милый мой, да кто же вас об этом просит?» – снисходительно подумала Софья Павловна.

Она улыбнулась ему как можно приветливее, и это было ее ошибкой, потому что влюбленный тут же пришел в неистовство. Он стоял на коленях и просил у нее прощения за обман, за то, что не верил, какая у нее светлая и чистая душа, что она поймет все и простит его. Он целовал ее руки, причем от ладоней поднимался все выше и дошел уже до локтей. В промежутках между поцелуями слова лились из него неудержимым потоком. Он стискивал ее в объятиях, и Софи поняла, что оторвать его от нее сейчас смогла бы только труба, протрубившая немедленный сбор или тревогу. Она была трезвомыслящая дама и понимала, что в определенной ситуации мужчину не смогут оторвать от женщины никакое благородное воспитание и правила приличия. Кроме того, в глубине души ей даже льстила такая сильная страсть, как всякой женщине. Часы на стене начали отбивать десять ударов, но полковник ничего не слышал, он тонул в фиалковых глазах и погружался все дальше и дальше.

Софи думала, что в огне такой страсти он сгорит быстро, то есть, говоря по-простому, чем больше в любви слов, тем меньше дела, но он заснул только глубокой ночью. Тогда она оделась тихонько и выскользнула в темный переулок, моля Бога, чтобы не встретились патрули. Она была очень недовольна, не поведением Азарова, нет, тут все было в порядке, просто все это было совершенно зря. Она не выяснила для себя ничего нужного, а времени на расспросы оставалось мало.

Глава четвертая

«Следует обратить внимание на усиление политработы на фронте и в тылу среди мобилизуемых, пополнение частей Красной Армии коммунистами, укрепление военной дисциплины».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 1919

Поздно ночью Борис сидел в кабинете Горецкого, пил крепкий черный кофе и рассказывал о своих новых друзьях.

– Поручик Осоргин – ахтырский гусар, человек нервный, злой… По каждой ерунде лезет в ссору, обидчив до крайности и вместе с тем постоянно норовит оскорбить своего собеседника. Характер очень тяжелый, но его уважают за смелость. Алымов говорил мне, что в бою он храбр до самозабвения, потому и пули его не берут – он словно заговорен от них…

Горецкий посмотрел на бледное лицо Бориса и сказал ему, поправив пенсне:

– Борис Андреевич, голубчик, должно быть, вам тяжело сейчас делать мне доклад… Может быть, вы поспите и уж утром расскажете мне все на свежую голову?

– Нет, Аркадий Петрович, утром вряд ли у меня будет свежая голова… Я лучше еще чашку кофе себе налью.

– Сделайте одолжение. А насчет того, что пули не берут, – это, может статься, от того, что господин поручик заранее осведомлен, откуда будут стрелять?

– С другой стороны… – возразил Борис, подливая себе кофе и потирая мучительно ноющий висок, – с другой стороны, скверный характер говорит скорее в его пользу. Лазутчик был бы обходителен и вежлив, ни с кем не портил бы отношений – так куда больше можно выведать, большего добиться.

– Возможно, и так, – кивнул Горецкий, – а может быть, что господина этого так переполняет классовая ненависть, что никак не может он сдержать своих эмоций.

– Ну, насчет классовой ненависти – это вряд ли. Что Осоргин дворянин – тут уж сомнений нету.

– Ладно, это я так, различные варианты рассматриваю. Извольте продолжать.

Борис прикоснулся пальцами к виску, чуть заметно поморщился и продолжил:

– Есаул Бережной – весьма колоритная личность. Он из терских казаков и, как все настоящие терцы, полудикарь, глядит этаким абреком, романтическим горцем. Такую мне поэму прочитал про коней и оружие – что твой лермонтовский Казбич! Кстати, – покосился Борис на Горецкого, – я ему пистолет проиграл, который вы мне выдали.

– Ну, голубчик, вы что же, хотите, чтобы я ваши карточные долги платил? Проиграл так проиграл.

– Да больно уж он на этот «парабеллум» засмотрелся. Я уж хотел по кавказскому обычаю пистолет этот ему подарить, а он не захотел, предложил сыграть. Так я для пользы дела согласился.

– Ладно, коли для пользы – посмотрю, может, что-нибудь вам достану.

– А то ведь мне украсть придется, – засмеялся Борис, – есаул ведь что сказал: оружие красть можно, в бою добывать можно, а покупать нельзя.

– Да, настоящий абрек, – усмехнулся Горецкий, – а между прочим, Борис Андреевич, терские и кубанские казаки не слишком надежны. Среди них весьма популярна идея создания на Северном Кавказе независимого государства, и они воображают, что Советы им позволят… Конечно, офицеры менее подвержены красной пропаганде, а среди рядовых казаков такие идеи очень даже в ходу. Что еще можете сказать про этого романтического есаула?

– Вспыльчив, – продолжил Борис, – но в отличие от Осоргина отходчив и добр, нисколько не злопамятен. В общем, мне трудно представить такого человека в роли предателя.

– Это всегда трудно, – негромко сказал Горецкий, – представить человека, с которым ты разговаривал по душам, пил на брудершафт, играл в карты, ходил под пули, представить такого человека в роли предателя, вражеского шпиона или убийцы… Преступники, Борис Андреевич, – такие же люди, как мы с вами, и зачастую очень даже симпатичные… Ладно, я отвлекся. Что вы можете сказать о Мальцеве?

– Менее всего, – смущенно проговорил Борис. – Гусарский ротмистр, человек уравновешенный, спокойный. Хотя в игре азартен, но и в азарте сохраняет некоторое благоразумие, умеет на самого себя взглянуть как бы со стороны и с некоторой долей иронии… Впрочем, я вижу, Аркадий Петрович, что ничего по-настоящему полезного я вам сообщить не смог, не обессудьте.

– Отчего же? Всегда полезно представить себе характеры и психологические типы людей, попавших в сферу расследования. А я, голубчик, вот что подумал, – Горецкий, по своему обыкновению, снял пенсне, приобретя чеканную строгость черт, – устроим-ка мы всем нашим подозреваемым маленькую проверку…

Полковник Азаров явился в штаб корпуса за новым назначением. Он приходил сюда едва ли не каждое утро, и его все отсылали и отсылали, перенося разговор на другой день. Но сегодня все было по-другому. Его направили в кабинет, где прежде не приходилось бывать, и незнакомый ротмистр, приподнявшийся из-за стола, сказал:

– Господин полковник, прошу вас прибыть к полковнику Кузнецову в штаб армии. Он сообщит вам ваше новое назначение. Заодно, не в службу, а в дружбу, передайте полковнику этот пакет.

Ротмистр протянул Азарову небольшой конверт из плотной серовато-желтой бумаги. На конверте не было указано назначения или адреса, была только крупная, дважды подчеркнутая красным надпись: «Совершенно секретно».

– Курьеры все разосланы, – извиняющимся тоном пояснил ротмистр, – а передать срочно нужно… Вы уж, господин полковник, передайте, с соблюдением возможной осторожности. Пакет наиважнейший.

Азаров удивленно взглянул на ротмистра, расписался в какой-то подсунутой тем книге и спрятал конверт в полевую сумку.

– Доставлю, конечно… А что за назначение, не знаете?

Ротмистр пожал плечами и ответил:

– Владимир Зенонович распорядился… Кажется, составляют новую мобильную часть из кавалерии и конной артиллерии.

Азаров поднял руку к козырьку и отправился в штаб командующего Добрармии генерала Май-Маевского, размещавшийся в другом конце Ценска. Там он довольно долго искал полковника Кузнецова – штаб недавно переехал в Ценск, и в здании царила неразбериха, как на вокзале. Наконец какой-то ушлый штабс-капитан указал Азарову нужную дверь.

За столом в кабинете сидел невысокий полноватый офицер, вполне отвечавший представлениям Азарова о штабных крысах. Азаров представился штабному и протянул ему пакет. Кузнецов как-то странно посмотрел на новоприбывшего и быстро спрятал конверт в верхний ящик стола. Затем он предложил Азарову сесть и сообщил:

– Вам предписано принять вновь образованную седьмую батарею конной артиллерии в составе двухбатарейного дивизиона. Начальник дивизиона – полковник Орловский. Старший офицер вашей батареи – штабс-капитан Нефедов. Он уже принял орудия и введет вас в курс дела.

Азаров уточнил, где расквартирована его новая батарея, и, откозырнув штабному, облегченно вздохнул. Тыловая жизнь утомляла и нервировала его. Ему хотелось вернуться к опасной, но размеренной и привычной жизни батареи, к той определенности и ясности, которая есть на войне, в мужском военном братстве, где каждый на виду и нельзя спрятаться за чужой спиной.

Есаул Бережной шел в слободу, где находилась в обозе второй категории его гнедая кобыла Красотка. Квартира, где стоял есаул, совершенно не была приспособлена к тому, чтобы держать лошадь при себе, вот и пришлось сдать ее обозному коноводу, но есаул отлично знал, как скверно ходят в обозе за лошадьми – и не почистят толком, и не покормят, поэтому он каждую свободную минуту старался проведать свою любимицу. Навстречу ему попался знакомый драгунский ротмистр.

– Бережной! – окликнул он есаула. – Вы ведь мимо штаба армии пойдете, так Христом-Богом молю – занесите пакет в штаб, полковнику Кузнецову. Меня срочно на станцию послали, там снаряды подвезли, а пакет тоже срочный… И как назло, никого нет, кому доверить можно – письмо-то наиважнейшее.

Ротмистр протянул небольшой сероватый конверт из плотной бумаги с круглой надписью поверху «Совершенно секретно». Больше на конверте ничего написано не было – ни назначения, ни адреса. Бережной нехотя взял конверт и кивнул ротмистру: передам, мол, невелик труд.

– Только умоляю, есаул, – ротмистр сделал большие глаза, – будьте осторожны, пакет крайне важный и очень секретный.

– Ладно-ладно, – проворчал Бережной, подумав при этом, что коли уж такой важный пакет, так и доставлял бы его ротмистр сам.

Ротмистра, однако, уже и след простыл – видно, и правда он очень торопился на станцию.

В штабе Добрармии Бережному долго пришлось разыскивать полковника Кузнецова – никто такого не знал, и есаул хотел было развернуться и уйти, но тут нужная дверь прямо-таки сама оказалась перед ним, и невысокий полноватый офицер совершенно штатского вида подтвердил, что он полковник Кузнецов и ждет означенного пакета как манны небесной. Бережной протянул штабному полковнику конверт, тот взглянул на есаула как-то странно и убрал конверт в стол. Есаул отдал честь и, облегченно вздохнув, отправился к своей гнедой Красотке. Как он и подозревал, мерзавец коновод не почистил толком лошадь и в кормушке у нее было только старое сухое сено. Бережной обругал коновода последними словами, засыпал в кормушку ячменя и как следует скребком вычистил Красотку. Лошадь благодарно вздыхала, смотрела на хозяина ласковым коричневым глазом и тихим ржанием выражала ему свою любовь.

Поручика Осоргина срочно вызвали к командиру Ахтырского гусарского полка. Самого генерала на месте не было, вместо него Осоргин увидел какого-то драгунского ротмистра.

– Поручик, – ротмистр выглядел озабоченно, – доставьте срочно в штаб армии полковнику Кузнецову пакет. – Ротмистр протянул какой-то небольшой серовато-желтый конверт с крупной надписью «Совершенно секретно». – Будьте осторожны, конверт чрезвычайно важный!

Осоргин по склонности характера хотел было огрызнуться, что он не унтер какой-нибудь с пакетами бегать, но военная дисциплина взяла верх над скверной натурой, и поручик, откозырнув и щелкнув каблуками, отправился в штаб.

В штабе армии, как и ожидал Осоргин, творился форменный бардак, никто ничего не знал, найти полковника Кузнецова удалось с огромным трудом. Полковник этот оказался типичным штафиркой, тыловым прихлебалой – низенький, рыхлый, с гнусной штатской физиономией. Осоргин протянул полковнику пакет, полковник посмотрел как-то странно и сунул пакет в стол, как будто никакой важности в нем не было. Осоргин внутренне кипел и очень хотел штабному нахамить, но дисциплина опять взяла верх. Поручик развернулся и вышел на воздух, где отвел душу, обругав какого-то не в добрый час подвернувшегося штатского.

Борис, отоспавшись после карточной игры и обильных возлияний накануне, отправился к княгине. Сказали, что их сиятельство только что отбыли на прогулку, а Софье Павловне нездоровится, так что не принимают.

– Так-таки и не примет меня? – Борис нарочно говорил громко, чтобы его услышали наверху.

– Кто там, Федор? – раздался слабый голос. – Это вы, Борис Андреевич? Я спущусь.

Софья Павловна была бледна и казалась похудевшей от того, что под глазами ее залегли темные тени.

– Вы и вправду нездоровы? – удивился Борис. – А как поживает наш Ромео? С ним все в порядке? И чем увенчалась ваша миссия?

– Присядьте. – Она слабо кивнула на кресло. – Должна сообщить вам кое-что.

Спокойно и сухо она пересказала ему всю вчерашнюю исповедь полковника Азарова.

– Сын-идиот? – Борис даже вскочил с кресла. – И вы думаете, что я в это поверю?

– Придется. – Она устало прикоснулась к вискам. – Сегодня утром я выяснила кое-что у княгини. Она знала, что у Азарова был больной сын и что жена умерла при родах, но вот куда он потом делся, никто не знал. Но вы ведь можете это проверить.

– Да-да, – рассеянно согласился Борис.

– На этом, как я полагаю, моя миссия заканчивается? Больше я вам ничем не обязана? – рассерженно спрашивала Софи. – Не думайте, что вчерашний вечер достался мне так просто.

– Я и не думаю, – согласился Борис, – но, дорогая моя, согласитесь, что провести вечер с влюбленным в вас мужчиной – это не самое страшное.

– Да, конечно. – Фиалковые глаза дразняще заблестели, и Борис, представив, что с ней было вчера, почувствовал укол ревности.

– Как бы я хотел вчера быть на месте полковника! – непритворно вздохнул он и взял Софи за руку.

В таком положении и застала их вернувшаяся с прогулки княгиня Анна Евлампиевна.

– Воркуете, голубки? – ничуть не удивившись, пропела она. – Гляди, Борис Андреевич, как бы тебя полковник-то на дуэль не вызвал.

– Да он не увидит, он сегодня с утра в штаб пошел, я знаю, – не подумавши, брякнул Борис.

Софи бросила на него взгляд украдкой и упорхнула к себе. Борис тоже думал, как бы половчее откланяться, но княгиня усадила его подле себя с намерением поговорить.

– Что сегодня невеселы, Анна Евлампиевна? – рассеянно спросил Борис, так, для разговора.

– Грустно что-то нынче, тоска заела, – пожаловалась старуха.

Такая хандра была несвойственна бодрой княгине, и Борис учтиво осведомился о ее здоровье.

– Да здорова я, милый мой, здорова, насколько в семьдесят лет можно быть здоровой! – отмахнулась она. – Да только тошно здесь, в чужом доме-то, век доживать… Домой хочется, а домой, в Москву-то, попадем ли теперь?

Борис вспомнил опасения полковника Горецкого насчет успешного наступления на Москву и честно ответил:

– Не могу знать, Анна Евлампиевна, чин у меня не тот, чтобы такие вещи знать.

– Неужто придется за границу уезжать? – вздыхала старуха. – Давеча беседовала я с одним умным человеком, так он очень советовал.

– А почему бы вам и не уехать, хотя бы временно? – рискнул спросить Борис. – Возможно, здесь все утрясется, тогда и вернулись бы.

– Думаю я про это, – неохотно начала старуха, – только вот какое дело… Не могу я уехать, не побывав в имении своем, в «Дубовой роще». От Ценска оно в семидесяти верстах. Место там глухое, ехать боюсь одна, потому как, сам знаешь, очень хулиганят атаманы разные, да и мужички нынче осмелели.

– Да уж, теперь порядок только в городах и на железной дороге кое-как поддерживают, да и то поезда все время грабят, – поддакнул Борис. – Так что навряд ли в имение свое попадете, да и зачем вам туда?

– Детство мое там прошло, не могу уехать, те места не повидавши. – Старуха отвела взгляд.

Борис подумал про себя, что никогда он не замечал в княгине этакой сентиментальности, на редкость здравомыслящая была старуха, и нет ли иной какой причины для того, чтобы побывать ей в своем имении, но тут же засобирался уходить, отговорившись делами, и выбросил из головы мысли об имении княгини Задунайской.

Он не знал, что Софья Павловна, покинув так поспешно их с княгиней, не сразу поднялась к себе, а постояла немножко в маленьком темном коридорчике возле двери в гостиную. Разговор княгини с Борисом она слышала очень хорошо, потому что княгиня была глуховата и говорила громко. Когда старуха сама начала разговор про имение «Дубовая роща», глаза Софи заинтересованно блеснули. Но Борис разговора не поддержал, так что Софи пришлось поскорее отскочить от двери, чтобы ее не заметили. Поднявшись к себе, она заперла дверь комнаты изнутри, потом подошла к платяному шкафу и пошарила за полкой с бельем. Вытащив оттуда маленькую кожаную папочку, Софи наскоро перебрала ее содержимое – это все были какие-то бумаги – и наконец обнаружила старую, потершуюся на сгибах вырезку из журнала «Старая усадьба». Внимательно перечитав вырезку, Софья Павловна надолго задумалась.

Опять поздним вечером Борис явился домой, где ждал его Горецкий.

– Что-то у нас с вами, Аркадий Петрович, день с ночью поменялись местами. Все наши беседы происходят исключительно ночью, будто это мы с вами заговорщики, а не тот, кого мы ищем.

– Сегодня, голубчик, – с довольной улыбкой ответил полковник, – темнота крайне необходима для нашей работы. Без темноты ничего у нас с вами не выйдет.

– Что же – куда-то нужно проникнуть незамеченными?

– Нет, Борис Андреевич. Никуда мы с вами не пойдем, кроме этого чулана, где темнота особенно полная.

– Ну, Аркадий Петрович, вы меня заинтриговали. – Борис пожал плечами и устремился вслед за Горецким в маленькую кладовочку, где раньше у хозяев сложена была всякая рухлядь, а сегодня с утра Саенко все выбросил и вымел сор.

Горецкий зажег керосиновую лампу и надел на нее колпак из тусклого красного стекла, так что свет в чулане стал таинственно-багровым, каким он бывает изредка на закате или перед надвигающейся грозой.

– Я вижу, Борис, что вы удивлены, – начал Горецкий, одновременно вынимая из шкафчика какие-то склянки и пакетики и устанавливая на низеньком столе плоский тазик с водой, – вы же знаете, что я проводил проверку всех пятерых офицеров, подозреваемых в предательстве.

– Все же пятерых? И Коновалова проверяли, хоть у него и алиби?

– Не раз бывало, что самое лучшее алиби при хорошей проверке лопалось как мыльный пузырь. Так вот, относительно проверки. Каждому из пятерых офицеров мы под разными предлогами дали в руки конверт с якобы совершенно секретными документами. Весьма вероятно, что предатель захотел бы ознакомиться с содержимым конверта. Конечно, вероятность тут не стопроцентная – предатель может быть осторожен, он может заподозрить ловушку и не открыть пакета, но некоторый шанс у нас все же имеется. Если один из конвертов вскрыт – тот, кто держал его в руках, почти наверняка и есть предатель.

– А как мы узнаем, что конверт вскрывали? – недоверчиво спросил Борис.

– Вот для этого нам и понадобится темнота. Когда я жил в Петербурге, в нашем доме на первом этаже была фотография Шумахера. Интересный тип был этот Шумахер, мастер своего дела! Всерьез утверждал, что с развитием фотографии искусство живописи отомрет. Зачем, дескать, писать портреты, когда можно сделать снимок. Дешевле – и сходство лучше. Так вот, он даже преподал мне несколько уроков фотографического дела.

Говоря так, Горецкий подсыпал в тазик с водой порошок из одного пакетика, из другого, налил жидкость из склянки, перемешал все это лопаточкой, затем взял в руки один из пяти одинаковых конвертов из плотной серовато-желтой бумаги. В уголке конверта карандашом была написана маленькая буква «А».

– Вот конверт, который побывал в руках у полковника Азарова. – Горецкий осторожно вскрыл ножом край конверта и вытряхнул из него листок с убористым машинописным текстом, а также маленький квадратик плотной глянцевой бумаги.

– Вот это фальшивый приказ по армии, который надо было срочно передать полковнику Кузнецову, а это… – Горецкий аккуратно поднял пинцетом глянцевый квадратик, – это листок фотографической бумаги. Конверты сделаны очень плотными, не пропускающими свет, поэтому, если фотографическая бумага окажется засвеченной – значит, господин Азаров вскрывал пакет.

Горецкий осторожно опустил листок в воду с химикалиями и поболтал его пинцетом. Борис в волнении смотрел через его плечо. Ему никогда не приходилось видеть работу фотографа, и хотя теоретически он представлял себе, какие химические процессы сейчас происходят, действия Горецкого казались ему граничащими с колдовством.

Время шло, но в тазике ничего не происходило, бумага оставалась такой же светлой, как была. Горецкий скосил глаза на часы и произнес:

– Ну что ж, можно с уверенностью сказать, что полковник Азаров свой конверт не вскрывал.

– Да я примерно так и думал, – пробормотал Борис. – У полковника свои проблемы, но он не предатель.

Горецкий вынул бумагу из ванночки и бросил ее на стол. Затем взял второй конверт, на котором стояла пометка «М».

– Это конверт ротмистра Мальцева, – пояснил полковник и вскрыл конверт ножом. Он опустил квадратик фотографической бумаги в ванночку.

Борис с волнением наблюдал за происходящим. Время шло, но бумага, как и в первый раз, не изменила своего цвета.

Горецкий достал листок из проявителя и сказал:

– Мальцев тоже не вскрывал свой конверт.

Следующим был пакет Осоргина. Его листок также не изменил свой цвет в проявителе.

Вскрывая следующий конверт, на котором стояла буква «К» – Коновалов, Аркадий Петрович заметил в некотором смущении:

– Если все пять бумажек не изменят цвет, мы останемся там, где были: все пятеро офицеров остаются одинаково подозрительны. То, что никто из них не вскрыл конверт, не говорит нам ровно ни о чем, разве что об осторожности и подозрительности предателя. Наш эксперимент с фотобумагой может оказаться полезен только в том случае, если один из оставшихся листков будет засвечен.

С этими словами Горецкий опустил в ванночку листок штабс-капитана Коновалова.

Драматичность происходящего притупилась от повторения. Борис смотрел на проявляющуюся фотобумагу без прежнего интереса. У него шевельнулось даже смутное подозрение, что Горецкий устроил для него маленький спектакль, нарезав на пять кусочков лист обыкновенной плотной бумаги. Но он одернул себя, сообразив, что полковник Горецкий – человек серьезный, ему некогда забавляться. Время шло, четвертый листок тоже не хотел изменять свой цвет.

– Что ж, – Горецкий взял последний листок с буквой «Б» в уголке, – проверяем последнюю кандидатуру – есаула Бережного.

Борису окончательно надоели фотографические опыты полковника, он отвернулся от ванночки с проявителем, поэтому возглас Горецкого заставил его вздрогнуть:

– Смотрите, Борис Андреевич! Эксперимент увенчался успехом!

На глазах Бориса листок в ванночке постепенно темнел. Прошло полминуты, и из белой бумага превратилась в черную.

– Итак, – торжествующе произнес полковник, – итак, это есаул Бережной!

– Что же, вы его немедленно арестуете?

– Ни в коем случае! Он не может действовать в одиночку. У него наверняка есть сообщники, связные… Мы должны помочь контрразведке раскрыть всю сеть. За Бережным немедленно будет установлено наблюдение, очень осторожно, чтобы он, не дай Бог, ничего не заметил. Кроме того, нужно тщательно проверить прошлое есаула, его связи, послужной список… Должна же где-то крыться причина его предательства, должен быть мотив…

В доме на одной из главных улиц города Ценска, занимаемом контрразведкой, на рассвете было тихо. Дежурный офицер дремал за столом у телефонного аппарата. Солдат снаружи у входа пялил закрывающиеся глаза. Внезапно послышался стук колес, фырканье лошади и грубый голос соскочившего с пролетки офицера:

– Почему на посту спишь, сволочь? Так у тебя всю контрразведку из-под носа уведут!

Солдат неразборчиво что-то забормотал, протопали сапоги, дверь распахнулась, и на пороге появился усатый подполковник.

– Сейчас срочно солдат и машину! – отрывисто приказал он. – Есть сведения, что в городе появился Блюмкин.

– Вы уверены, господин подполковник? – Дежурный офицер сбросил остатки предрассветного дремотного оцепенения и встрепенулся, как охотничий пес, почуявший свежий след.

– Сообщил один из моих лучших информаторов.

Дежурный офицер штабс-капитан Полуэктов поднял по тревоге всю подчиненную команду. Солдаты, стряхивая сон и передергивая затворы винтовок, погрузились в грузовик «фиат», и машина помчалась по улицам спящего Ценска. В этот предрассветный час страшный рев автомобильного мотора был слышен всему городу, поэтому Полуэктов приказал шоферу остановиться задолго до нужного места.

Штабс-капитан с отвращением покосился на свою команду. Сам он попал в контрразведку из пехоты, он был кадровым боевым офицером и поэтому сверху вниз смотрел на своих подчиненных, в основной массе бывших полицейских и жандармов. В глубине души он считал, что в военной контрразведке должны служить только настоящие кадровые военные, а весь этот полицейский сброд совершенно ни на что не годен.

Вот и сейчас его подчиненные пыхтели и топали, как стадо слонов, держались толпой, хотя он четко приказал им рассыпаться цепью… Обычных армейских команд они просто не понимали. Мало того, эти «контрразведчики» постоянно клацали затворами винтовок, словно старались произвести как можно больше шума.

«Как с такими людьми можно задержать террориста, да еще такого опытного, как Блюмкин? – думал Полуэктов, с тяжелым вздохом наблюдая за продвижением своего отряда. – Да они не то что Блюмкина, они весь город сейчас перебудят!»

Единственное, что успокаивало штабс-капитана, – это сильнейшие сомнения в достоверности полученной информации. В самом деле, что делать знаменитому эсеру, прославившемуся в свое время покушением на немецкого посла Мирбаха, позже работавшему в ЧК, – что делать этому человеку в Ценске? Конечно, здесь размещается в настоящее время штаб Добрармии, но все высшее руководство Вооруженных сил Юга России, Особое совещание, Осваг и сам Антон Иванович Деникин – все находятся в Екатеринодаре.

Контрразведчики наконец подошли к дому, на который указал информатор. С грехом пополам Полуэктову удалось произвести оцепление здания, поставить своих людей у всех входов и выходов, у всех дверей и окон. Убедившись, что все входы перекрыты, штабс-капитан сильным ударом приклада вышиб дверь и ворвался в дом с яростным криком:

– Военная контрразведка! Всем оставаться на местах!

За спиной штабс-капитана стояли двое наиболее толковых его сотрудников. К своему ужасу, Полуэктов услышал, как один из них передергивает затвор винтовки.

«Вот ведь кретин! – подумал штабс-капитан. – Заранее не мог дослать патрон! Ведь всю дорогу только и щелкали затворами, а в критический момент он к стрельбе не готов! Из-за такого нас всех тут как баранов перестреляют!»

Однако опасения Полуэктова были напрасны. В комнате, на пороге которой он стоял с «маузером» в руках, спали на разнообразных матрасах, топчанах и лежанках многочисленные дети самых различных возрастов. От крика контрразведчика большая их часть проснулась, самые маленькие подняли рев, семи-восьмилетние смотрели на военного с любопытством. Изо всех углов сверкали черные блестящие глаза. Стрелять никто из них по-видимому не собирался.

Наконец среди всего этого детского дома Полуэктов разглядел одно взрослое лицо: на сундуке в углу лежала тощая старуха, совершенная ведьма по внешности. Поднявшись на локте, она уставилась на штабс-капитана тусклыми белесыми глазами, один из них был закрыт бельмом, и неожиданно гулким басом произнесла:

– Я так и знала!

Полуэктов и без того уверенный в том, что вызвали их зря, окончательно в этом удостоверился, но на всякий случай сурово гаркнул:

– Где Блюмкин?!

Старуха еще раз повторила с гораздо большим трагизмом в голосе:

– Я так и знала! Таки этот шлимазл влез в политику! – Затем она крикнула куда-то в глубину дома: – Исаак! Исаак! Ты таки доигрался! За тобой пришли из контрразведки!

Удивленный Полуэктов махнул рукой своим подручным и бросился к занавеске, закрывающей дверь в соседнюю комнату. Навстречу ему уже выходил тощий немолодой еврей в длинной рубахе и шлепанцах на босу ногу.

– Что такое? – уставился он на Полуэктова. – Что за содом творится у меня в доме? Кому понадобился таки Блюмкин?

– Блюмкин?! – переспросил штабс-капитан, начиная догадываться, что произошло. – Где Блюмкин?

– Ну я Блюмкин. А что вам нужно от Блюмкина?

– Это вы – Блюмкин? Вы хозяин дома?

– Ну я хозяин этого сумасшедшего дома. А что – это уже нельзя?

– А зовут вас как? – с подозрительной ноткой в голосе спросил Полуэктов.

– Исаак. – ответил хозяин. – А что – это тоже запрещается?

– А никакого другого Блюмкина здесь нет?

– Чего-чего, а этого добра здесь достаточно. Мотл, Хаим, Шлом…

– А Яков есть? – прервал Полуэктов хозяина, опасаясь, что тот будет перечислять до вечера.

– А как же! Есть и Яков, чтоб он был здоров! Эй, Яша, покажись!

Штабс-капитан обернулся, на всякий случай подняв «маузер», но на крик Исаака из-под кровати вылез шустрый чумазый мальчуган лет шести. Ковыряя пальцем в носу, он с любопытством уставился на военных.

– Вот он – Яков Блюмкин! – с заметной гордостью произнес Исаак.

– Это что – все ваши дети? – ужаснулся Полуэктов.

– А что – теперь уже и это нельзя?! – Теперь в голосе Исаака послышался настоящий ужас.

– Можно-можно, – отмахнулся Полуэктов. – А посторонних у вас в доме нет?

– Он сам ведет себя так, как будто он здесь посторонний! – пробасила старуха со своего сундука.

– Теща моя. – Исаак сделал такой жест, как будто представлял бразильского посланника президенту Эквадора. – Не обращайте внимания, она всегда говорит разные странные слова.

– Это ты сам, мишуген, говоришь странные слова, а я пока что из ума не выжила! – пробасила теща.

Штабс-капитан поморщился и повторил вопрос:

– Посторонних у вас в доме нет?

– Что вы, ваше благородие! Никак нет! Какие у нас в доме могут быть посторонние? Бедный портной, его жена с мамашей и немножечко детей – вот и все! Какие посторонние? Упаси Боже!

И в это время над головой у них раздался выстрел.

– Что?! Что такое?! – вскрикнул Полуэктов. – Кто у вас там? А вы говорите – нет посторонних! Быстро, наверх! – махнул он рукой своим помощникам, а потом схватил тщедушного портного за ворот рубахи. – Ты, скотина, ты что же это творишь? Ты ведь сказал – никого нет?

– Посторонних нет, – жалобно запричитал Исаак, – а наверху у нас квартирует господин офицер, так разве же я могу господина офицера считать посторонним? Да уж это скорее я сам в своем доме посторонний, как выразилась эта грубая женщина, моя, извиняюсь, теща, чем господин офицер! Ваше благородие, очень вас умоляю, пустите ворот, а то вы меня скоро совсем задушите!

Штабс-капитан Полуэктов опомнился. Он отпустил Исаака, несколько раз глубоко вздохнул и, покосившись на бесчисленных Блюмкиных, пошел наверх следом за своими подчиненными.

На втором этаже было чище и просторнее, чем внизу. Расторопные контрразведчики уже ворвались в комнату, дверь была широко распахнута, и штабс-капитан Полуэктов увидел сидящего за столом человека, только внимательно присмотревшись, он понял, что человек этот мертв. В руке его был пистолет, хорошее немецкое оружие. Висок прострелен, крови было немного.

Один из подчиненных повернулся к Полуэктову и проговорил сиплым голосом:

– Разрешите доложить, как есть они застрелившись! Аккурат, когда мы внизу стояли!

– Да уж, – произнес штабс-капитан растерянно. Он обошел комнату, машинально отметил обстановку, брал что-то в руки и ставил обратно. В комнате были два окна, оба закрыты. Полуэктов выглянул на улицу. Внизу стоял унтер из его команды. Услышав скрип отворяемой створки окна, унтер посмотрел наверх и, встретившись взглядом с Полуэктовым, успокоенно отвернулся.

«Самоубийство, – думал Полуэктов. – Что я ищу? Обычное самоубийство. Здесь больше никого не было, иначе как бы он ушел? Окна закрыты, внизу – мои люди. Пистолет – вот он пистолет, в руке трупа. Чего мне еще надо? Почему он застрелился именно сейчас, когда мы находились в доме? Да кто же его знает почему. Так его судьба сложилась. Да нет, самое обыкновенное самоубийство. Такими делами контрразведка не занимается, это работа полиции, а у меня и своих забот хватает, нечего даже раздумывать на эту тему».

Тем не менее, сам не зная почему, Полуэктов внимательно рассмотрел края раны на виске мертвого офицера, отметил про себя их слегка опаленную порохом поверхность, внимательно обследовал ствол пистолета, проверил патроны в магазине. Все было совершенно обычно, с ума от безделья сходят господа офицеры, меньше отдыхать им давать нужно, всех на фронт…

– Ваше благородие, Борис Андреевич, вставайте скорее, – тряс Бориса Саенко.

– Что еще там, рано еще! – не открывая глаз, бормотал Борис.

– Рано не рано, а полковник приказал будить.

– Случилось что? – Борис открыл глаза и сел на кровати.

– Случилось, собирайтесь быстрее, а то позавтракать не успеете.

Явившись к завтраку, Борис застал Аркадия Петровича в наисквернейшем настроении.

– Я ждал вас, – коротко бросил полковник, – идемте.

Чувствуя, что расспросы неуместны и лучше подождать, пока Горецкий сам все объяснит, Борис ухватил кусок калача, залпом выпил стакан чаю, переглянулся с Саенко, который молча развел руками, и выскочил вслед за полковником в сад. У калитки стояла ожидавшая их пролетка.

– Куда мы едем? – спросил Борис, чувствуя, что молчание начинает тяготить.

– К вашему знакомому – есаулу Бережному.

– Вы передумали и решили его арестовать? – неприятно удивился Борис. – Тогда зачем вам я? И ведь вы собирались…

– Я собирался, но господам из контрразведки угодно было распорядиться иначе, – прорычал Горецкий.

– Разве они не должны были исполнять ваши распоряжения? – начал было Борис, но полковник посмотрел на него так сердито, что он счел за лучшее помолчать.

Пролетка остановилась возле неказистого двухэтажного домика, во втором этаже которого квартировал есаул Бережной. У входа толклось некоторое количество народа. При появлении Горецкого разговоры смолкли. Горецкий с Борисом поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь комнаты была распахнута. Здесь тоже были люди, и главным среди них, судя по начальственным интонациям голоса и повелительным жестам коротеньких пухлых рук, был полный рыхловатый полковник небольшого роста. В первый момент Борис не заметил самого Бережного – видимо, потому, что хозяин комнаты вел себя гораздо тише и скромнее столпившихся в комнате офицеров. Внимательнее оглядевшись, Борис заметил есаула, который сидел за неказистым дощатым столом – письменным и обеденным в одно и то же время. Есаул сидел за столом, уронив на этот стол свою буйную голову. Черная пулевая рана на виске была не сразу заметна среди черных вьющихся волос терского казака. Крови на столе было удивительно мало. В правой руке есаул сжимал тяжелую ребристую рукоятку немецкого пистолета «борхард-люгер», известного также как «парабеллум» – «Готовься к войне».

– Насколько я могу видеть, – нарушил молчание Аркадий Петрович, – это тот самый пистолет, который я выдал вам две недели назад, верно, Борис Андреевич?

– Так точно, – подтвердил Борис упавшим голосом, – это тот самый пистолет, я проиграл его есаулу два дня назад.

– Так, с этим ясно. – Горецкий холодно взглянул на Бориса и повернулся к пухлому полковнику: – Господин Кузнецов, расскажите, как это случилось.

– Сегодня рано утром, – начал полковник, – в контрразведке получили сигнал от одного весьма надежного информатора. – При словах «надежного информатора» Горецкий поморщился, но знаком попросил Кузнецова продолжать. – Получили сигнал о том, что в этом доме в первом этаже находится чрезвычайно опасный красный диверсант, знаменитый эсер Блюмкин…

Услышав это имя, Горецкий удивленно и вместе с тем насмешливо поднял брови.

– Получив такой сигнал, подполковник Градов, чей был информатор, собрал все наличествующие силы контрразведки, и, соблюдая все возможные меры предосторожности, они чрезвычайно скрытно окружили это здание. Когда солдаты уже собирались проникнуть в дом с целью задержания Блюмкина, во втором этаже раздался выстрел. Не ожидая дальнейшего развития событий, все ворвались сюда и застали вот такую картину. – Кузнецов в крайнем огорчении указал рукой на мертвого есаула.

– Представляю себе, как вы «скрытно» окружили здание, – желчно проговорил Горецкий, – соблюдая все возможные меры предосторожности! Есаул, понятное дело, решил, что вы идете за ним…

– Ваша ирония, господин полковник, неуместна, – обиженно пробурчал Кузнецов. – Штабс-капитан делал свое дело. Он получил приказ, а спрашивать разрешения у начальства у него не было времени – Блюмкин бы ушел. А ежели есаул застрелился при виде чинов контрразведки, стало быть, советь у него была нечиста!

– Значит, значит, – процедил Горецкий, – но это не значит, что вашими топорными методами нужно было провоцировать его на самоубийство. Он был необходим мне живой! Кстати, нашли они своего Блюмкина?

– Блюмкина? – Кузнецов смутился. – Видите ли, в первом этаже этого дома действительно проживает Исаак Блюмкин, портной, пятидесяти шести лет, со своей женой и четырнадцатью детьми… мы его задержали для выяснения… На всякий, так сказать, случай…

– Только это вы и умеете, – раздраженно произнес Горецкий, – портных задерживать… на всякий случай. Отпустите его… к четырнадцати детям.

– Это уж мы как-нибудь сами разберемся, – обиженно ответил Кузнецов, – кого отпускать, а кого нет. У нас тут, господин полковник, своя работа ведется.

– Я вижу, – ядовито ответил Горецкий. – Что ж, проводите обыск, но чувствую, что результаты его нам ничего не дадут.

Сам он подошел к мертвому есаулу, приподнял веко, потрогал глазное яблоко, коснулся сжатого в руке трупа пистолета и быстрым шагом покинул помещение. Борис последовал за ним.

– Самоубийство Бережного подтверждает его виновность, – вполголоса сказал он на лестнице, догоняя полковника.

– На первый взгляд да, – уклончиво ответил Горецкий.

– У вас есть сомнения? – За достаточно долгое знакомство с Аркадием Петровичем Борис научился разбираться в его интонациях.

Горецкий сердито посмотрел на него поверх пенсне и открыл было рот для ответа, как вдруг сверху их окликнули. Полковник Кузнецов, полный, рыхловатый, спешил к ним, взмахивая короткими руками.

– Господин полковник, – он запыхался, даже спускаясь по лестнице, – господин полковник, позвольте кое-что уточнить. Коль скоро вы прибегли к моей помощи в деле проверки пятерых офицеров…

– Ну да, я попросил вас передать им якобы секретные пакеты, каждому – свой, – нетерпеливо сказал Горецкий.

– Я позволил себе провести некоторые расследования, – невозмутимо продолжил полковник Кузнецов.

– Что? – изумленно вскричал Горецкий. – Да кто вас, собственно… А впрочем, простите, продолжайте, – опомнился он.

– Я в этом городе представляю военную контрразведку, – проговорил Кузнецов, – прошу не забывать… Так вот, я поинтересовался прошлым всех пятерых офицеров, а также местонахождением их семей, по возможности.

– И что же вам удалось выяснить? – отрывисто спросил Горецкий.

– Послужной список всех пяти чрезвычайно хорош, – с готовностью начал полковник Кузнецов, – кое-что меня насторожило только в одном случае.

Борис прислушался, думая, что Кузнецов расскажет сейчас про странные отлучки полковника Азарова, но тот продолжал:

– Именно есаул Бережной был не вполне благонадежен. По достоверным сведениям, брат его служит у красных, в конной армии Городовикова.

Горецкий поднял глаза на Кузнецова, и в первый раз за этот день Борис увидел в его глазах неподдельный интерес.

– Родной брат? – спросил он.

– Родной, – утвердительно кивнул Кузнецов. – Артемий Бережной.

– Так-так, – протянул Горецкий и вышел на улицу.

– Ну вот, – начал Борис, когда они уже сидели в пролетке, – все сходится, отбросьте ваши сомнения, господин полковник.

– Как раз теперь они усугубились, – тихо ответил Горецкий, покосившись на спину извозчика. – Во-первых, мне не нравится этот сигнал «надежного информатора». Слишком уж своевременно этот сигнал поступил. Только-только мы с вами обнаружили засвеченную бумагу в конверте есаула – и тут же происходит вся эта цепочка событий: слишком неуклюжая акция господ контрразведчиков, самоубийство есаула… слишком все вовремя! И полковник Кузнецов с его откровениями… Как раз вовремя находит брата Бережного, который оказывается у красных. Само по себе это еще ничего не доказывает – сейчас такое время, война всех разметала. Вполне может быть, что один брат у белых, второй – у красных, а третий – вообще у Махно. Меня настораживает этакая своевременность всего. Такое впечатление, что кто-то стоит за этими событиями, кто-то подсовывает нам эту карту – есаула Бережного.

– Но кто – сам полковник Кузнецов? – изумился Борис. – Вы его подозреваете?

– Да нет, – досадливо отмахнулся Горецкий. – Этот – просто туповатый служака, привык делать, что прикажут. Если бы не Гражданская война, он бы дальше штабс-капитана никогда не дослужился. А впрочем, все это только мои догадки на уровне подсознания, без доказательств на одной интуиции далеко не уедешь. Нет никаких доказательств, что Бережному помогли застрелиться! Никто не видел никого постороннего.

– А если все же предатель – он? Ведь брат у красных – это мотив, – напомнил Борис. – И я не могу избавиться от чувства вины. – Борис ближе придвинулся к Горецкому. – Если бы я не проиграл ему «парабеллум»…

– Если бы вы не проиграли ему «парабеллум», он застрелился бы из другого оружия. Неужели вы думаете, что у этого романтического горца при его любви к оружию не нашлось бы из чего застрелиться? Опять-таки если принять версию, что он застрелился. Представьте себя на его месте, вам это будет легче, чем мне: вы его лучше знали. Итак, он настоящий джигит, казачий офицер, видит подбирающихся к своему дому контрразведчиков… Допустим, он чувствует, что господа прибыли по его душу. Что бы он сделал?

– Думаю, что попытался бы бежать, – честно ответил Борис.

– Вот именно! – воскликнул Горецкий. – Исходя из нарисованного вами психологического портрета, я тоже делаю вывод, что Бережной в таком случае попытался бы убежать. Побег мог удасться или не удасться, но попытку он бы сделал. Но вчера у него были все шансы на удачный побег. Среди посетивших этот дом был всего один офицер – штабс-капитан Полуэктов, остальные – из бывших жандармов, ни стрелять как следует не умеют, ни догнать бы Бережного не смогли. Самоубийство для такого абрека – трусость, побег, напротив, нормальный поступок настоящего мужчины, для которого не зазорно украсть оружие или коня, но зазорно купить за деньги. И времени у него было предостаточно, я спрашивал: шли эти «контрразведчики» долго, оружием бряцали, слышно их было далеко. Потом разбудили еврейское семейство, там, где дети, всегда гвалт, особенно у евреев. И вот вместо того чтобы выскочить в окно и уйти, казачий офицер стреляет себе в висок, как влюбленный гимназист! Что за оказия, право слово! – Аркадий Петрович взмахнул руками, отчего пенсне слетело с носа и заболталось на шнурке.

– М-да, меня-то вы почти убедили, но доказательств по-прежнему у вас нет, – протянул Борис.

– Сам знаю, – сердито прошипел Горецкий. – Но вот что я сделаю. Во-первых, поинтересуюсь, что это за таинственный информатор. Ведь, судя по всему, портной Блюмкин живет в Ценске достаточно давно, и многие его знают. Тогда кто же мог перепутать его со знаменитым эсером? Во-вторых, выясню у полковника Кузнецова, каким образом он получил достоверные сведения насчет того, что брат Бережного в Красной Армии. Пусть он поточнее определит источник этих сведений, я сам с ним побеседую. А дальше будем действовать по обстоятельствам.

«Я тоже предприму кое-какие действия», – подумал Борис.

Про частые отлучки полковника Азарова он так и не успел рассказать Горецкому. Когда все так удачно разрешилось, когда вчера ночью подозрения пали на есаула Бережного, Борис просто забыл упомянуть о полковнике и о том, как Борис раскрыл его тайну. А по совести говоря, не забыл, а не хотел привлекать внимание Горецкого к Софье Павловне. Но в свете событий сегодняшнего утра все представлялось по-другому. Сын-идиот, разумеется, имел место, но разве не мог Азаров использовать его как прикрытие для других тайных дел?

Глава пятая

«В развернувшейся борьбе есть только два пути: либо с Колчаком и Деникиным – либо с Советской властью, и жить в Советской республике имеет право только тот, кто активно участвует в борьбе с интервентами и белогвардейцами, всемерно помогает Красной Армии».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 1919

На окраине Ценска возле колодца терские казаки из корпуса генерала Шкуро[4] поили лошадей. Они по очереди поднимали воду ведрами, наливали ее в большую деревянную колоду и подводили к ней фыркающих, нервно переступающих лошадей. Дело это было долгое, и дожидающиеся своей очереди казаки сидели в сторонке, покуривая и лениво переговариваясь.

Саенко подошел к этому казацкому клубу и, вежливо откашлявшись, поздоровался:

– Здорово, земляки!

– Хохол казаку не земляк, – грубо ответил средних лет казак с большим, сильно смахивающим на красную картофелину носом.

– Прощения просим, господа казаки! – ничуть не обиделся Саенко. – А вот туточки у меня есть одна вещь, так, может, господа казаки подмогнут с ней разобраться, какого она сорту и не может ли от нее быть вреда христианской душе? – С этими словами хохол хитро ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи большой, довоенного образца штоф казенной водки.

Казаки при виде такой невиданной редкости – в России лет уж пять, как был введен «сухой закон», и казенной водки было не достать ни при каких обстоятельствах, так что приходилось довольствоваться самогоном – невероятно оживились и забыли о своем недоброжелательном отношении к великому украинскому народу. Тот же грубый красноносый казак, маленькие глаза которого при виде штофа зажглись огнем, как угольки, какими он раскуривал свою любимую короткую трубочку, подвинулся на бревне, давая Саенко место рядом с собой, и проговорил голосом куда более гостеприимным, чем прежде:

– Христианской душе вреда не может случиться ни от какой соответствующей вещи, а эта вещь и вообще самого знатного сорту, сейчас по ней видно. Только надобно, земляк, опробовать эту вещь на вкус – тогда уж мы точно сможем все про нее сказать. Так что садись рядом и откупоривай.

Решительное и лаконичное предложение красноносого философа было немедленно приведено в исполнение. Штоф откупорили и пустили по кругу.

Саенко сразу же сделался лучшим другом всего казацкого сословия. Его наперебой угощали табачком, подносили огонь к короткой, вполне казацкого вида трубочке и вообще провозгласили единодушно, что еще самая малость – и был бы он, Саенко, самый что ни на есть настоящий казак. Этот лестный приговор как нельзя более воодушевил Саенко, и он в подтверждение его справедливости сообщил благожелательным слушателям, что в молодые свои годы, покинув родные места с чумаками, добрался аж до самого терского края и прожил целый год в станице Кудебской.

– Так что, считай, я вам что ни на есть земляк!

– Земляк, земляк! – добродушно согласились казаки. – В Кудебской, говоришь? Вон Михеев тоже из Кудебской! Эй, Михеев, подойди до нас, тут земляк твой нашелся!

Михеев, молодой довольно казак с густыми сросшимися бровями и обвислыми длинными усами, поил в это время свою лошадь. Услышав про земляка, он с большой готовностью поручил своего коня однополчанину и степенно подошел к беседующим на бревнах. Саенко в качестве первого и наиболее убедительного аргумента протянул Михееву штоф, в котором еще изрядно плескалось. Михеев уважительно приложился к бутылке и, сильно потеплев лицом, обратился к новому земляку:

– Неужто ты, братец, из Кудебской? Чтой-то я тебя в личность не припоминаю. Да и вообще ты вроде бы не казак…

– Не, какой я казак! – скромно отмахнулся Саенко. – Я год только один у вас в Кудебской жил, по молодым годам… А только запомнил станицу вашу на всю мою остатнюю жизнь. Это не земля у вас, а просто мед с сахаром. Рай земной, одним словом. Земля черная, рассыпчатая как пух. Реки рыбны, прохладливы. Леса – ягод, птицы, зверя полным-полно. Сады плодовитые, огороды тугие, сочные. Луга зеленые, веселые, пчелы некусачие, меда сладкие, цветы – нет душистее…

Михеев, совершенно расчувствовавшись, приложился снова к штофу. Глаза его подернулись мечтательной пеленой, и едва ли даже не слеза блеснула в очах сурового казака. Однако по прошествии нескольких задумчивых минут, наполненных сладкими воспоминаниями, казацкая душа запросила конкретных деталей.

– А у кого ж ты, братец, жил? – спросил Михеев новообретенного земляка.

– Так у бабки Акулины, – с готовностью ответил Саенко.

– Это которая же Акулина? – не унимался любознательный казак.

– Да горбатая такая, старая совсем… То ж давно было, ты ее, может, и не помнишь…

– Чего ж не помню? Возле церкви, что ли? Только не Акулина, а Аксинья.

– Во-во, Аксинья, – подтвердил Саенко, – я ж говорю – давно было, я уж и забыл – Аксинью Акулиной обозвал. А неужто еще жива, старая?

– Перед самой перед германской померла. Хорошо ее помню, мальцами к ней в сад лазали, а она с клюкой-то идет, ругмя ругается. Догнать-то не может, а нам и смешно…

– Померла, говоришь? Жалко старую. – Саенко не в шутку пригорюнился. – Добрая старуха была… Ты, земляк, пей, не забывай…

Штоф снова оказался в руках Михеева, он изрядно отхлебнул, глаза его еще более затуманились воспоминаниями о славных довоенных временах.

– А вот дружок у меня был, – Саенко ковал железо, пока не остыло, – дружок был, Артемка Бережной, так не знаешь – жив ли али нет?

– Артемка? – переспросил казак. – Бережной? Так на германской же его убили.

– Точно? – Саенко насторожился, как кот перед мышиной норкой. – Быть не может! Баили – видал его кто-то в прошлом году.

– Врут! – отрезал казак. – Приезжали казаки наши на побывку, привезли отцу с матерью шашку его казацкую да крест георгиевский – все, что от дружка твоего осталося. Помню, как мать его голосила – убивалася, а отец в хату вошел, шашку повесил, вышел обратно на крыльцо, а мы глядим – сивый стал как лунь… А заходил-то в хату – черен был как ворона крыло.

– Не путаешь ли, земляк? Может, не про того Артема ты говоришь? Мало ли казаков в германскую сгинуло, так, может, другой кто был?

– Нет, друг, – Михеев стоял на своем и начал даже немного сердиться: – как это я путаю? Отродясь ничего не путал. Всякий хохол будет еще казаку указывать…

Окружающие казаки вступились за Саенко, напомнили Михееву, что он – не всякий хохол, а лучший друг казакам и почти что сам казак. Тут и штоф снова вернулся в руки, Михеев сделал добрый глоток и смягчился:

– Нет, земляк, точно я все помню. Бережного Артемия однополчане приезжали, шашку привезли и крест. А самого его они схоронили под Барановичами. Так ты, земляк, – оживился вдруг Михеев, – ты с братом его повидайся! Их же два брата было – Артемий и Антон. А Антон-то здесь, есаулом. Ежели ты Артемке друг был, то ты и Антона должен помнить.

– О! – скромно потупился Саенко. – Есаул – важная птица, он с простым солдатом-то и говорить не станет! Да и не вспомнит уж он меня, давно то было – говорю же, в молодые годы…

– Вот так-то, Борис Андреевич, – полковник Горецкий выслушал подробный рассказ Саенко про беседу с казаками, – вот так-то. И кому прикажете верить: земляку есаула Бережного, который своими глазами видел, как голосила мать над вещами убитого сына, как отец поседел над его шашкой, либо же слухам, которые распускает кто-то неопознанный, потому что никакой определенной фамилии Кузнецов мне так и не смог назвать?

– Я бы поверил земляку, – решительно заявил Борис, – тем более что врать ему нет никакого резона.

– Стало быть, можно с уверенностью сказать, что про брата есаула Бережного нарочно наговорили, чтобы имелся якобы у есаула повод для предательства…

– А скажите-ка мне, голубчик Борис Андреевич, ходили ли вы в прежней вашей довоенной жизни на охоту?

Борис посмотрел на Горецкого в совершенном изумлении, однако ответил:

– Бывало, осенью охотился… в имении у тетки.

– Очень хорошо, – улыбнулся Аркадий Петрович, – а верхом ездить умеете?

Борис пожал плечами:

– Случалось и верхом… На волка…

– Замечательно! Не подумайте, что я на старости лет свихнулся и начал заговариваться. Дело в том, что сам-то я, признаюсь, к лошади и подойти боюсь… Не сложились как-то у меня с лошадьми отношения. Да и годы мои несколько…

Борис иронически взглянул на подтянутого худощавого полковника Горецкого с чеканным профилем и подумал, что тот, конечно, не заговаривается, но уж точно кокетничает.

– А обстоятельства складываются так, – продолжал Горецкий, – что в ближайшее время будет произведен еще один рейд. И в этом рейде примут участие все наши знакомцы, то есть все четверо – Мальцев, Осоргин, Коновалов и Азаров. Сами посудите: официально дело в контрразведке закрыто, выявлен предатель – Бережной, стало быть, с остальных сняты все обвинения. На словах я удовлетворился подобным исходом дела, но мы-то с вами знаем, что все не так, как хотят представить господа из контрразведки. Тот самый «надежный информатор» пропал – просто исчез из города. По версии контрразведки, его убили люди из красного подполья якобы за то, что он выдал многих коммунистов контрразведке. Но настоящего Блюмкина-то он не выдал, того портного по моему настоянию отпустили на следующий день. Так почему же подпольщики так рассердились на него именно за этот, последний, раз?

– Опять совпадение… – иронически протянул Борис.

– Далее, всю историю с братом Бережного мы только что разобрали по косточкам и поняли, что дело нечисто. Из всего этого следует, что доверять ценской контрразведке мы с вами не можем – там тоже сидит предатель. В следующем рейде будут участвовать полторы тысячи человек, мы не можем себе позволить, чтобы случилось то, что было в первом рейде. Мы не можем себе позволить потерять полторы тысячи сабель.

Так вот, я считаю, что вы должны участвовать в этом рейде и не спускать глаз со всех четверых подозреваемых. Поэтому я и спросил, умеете ли вы ездить верхом и случалось ли вам ходить на охоту. Охота – хорошая тренировка, приходится ходить по многу верст, и мерзнуть, и мокнуть, и на земле ночевать… Для бывалого охотника тяготы походной жизни привычны. Так что, голубчик, вспоминайте былые навыки. Саенко вам в этом поможет – он с лошадьми обращаться умеет и в седле себя чувствует уверенно.

* * *

– Эх, ваше благородие, кто же тебя так сидеть-то научил! – тяжело вздохнув, сказал Саенко, от расстройства даже обратившись к Борису на ты.

– Англичанин, учитель верховой езды, – ответил обиженно Борис, – у меня правильная посадка, английская…

– Ты гляди, ваше благородие, как казаки сидят: они на рыси вперед наклоняются, едут ровно, а ты откидываешься назад и подпрыгиваешь, как баба на возу! Тебе и самому неудобно, и лошади одно мучение. Ты ей своими прыжками да скачками холку набьешь. Тебя учителя-то твои учили, как по кругу два раза проехаться, а на войне-то по целому дню с коня не слезешь, тут тебе не до прыжков будет. Ты на казаков смотри да учись. Это тебе получше англичанина учителя будут, они в седле родятся, в седле и помирают. А стремена-то погляди, какие у них длинные – чтобы нога в стремени прямая была. Прямая-то нога не устает, а у господ стремена коротки, чтобы ногу сгибать – а так за целый-то день нога затекает. Одно только у господ хорошо придумано: шпоры. Казаки шпор не носят, они лошадь нагайкой посылают. Шпорами оно, конечно, удобнее – правая рука свободна, хоть для шашки, хоть для пики.

– Ну вот, Саенко, хоть что-то ты одобрил, – рассмеялся Борис.

Второй день на безлюдном пустыре, на самой окраине Ценска, Саенко обучал Бориса Ордынцева верховой езде. Собственно, Борис считал, что он умеет ездить верхом, но Саенко, увидев его посадку, только тяжело вздохнул:

– Нет, ваше благородие, коли хочешь живой из похода воротиться, кости себе не переломать да внутренности не отбить, давай-ка учись, как на лошади сидеть да как за ней ходить… Лошадь-то она животная умная, она все понимает, и если ты с ней хорошо будешь обращаться, она тебя завсегда послушает, из-под пуль вынесет, жизнь тебе спасет. Если ты лошадь хорошо понимаешь, так тебе и шпоры не нужны: ты еще только подумаешь, а она уж и пошла, поняла, чего ты от нее хочешь…

Петр Алымов, настоящий опытный кавалерист, приходил иногда посмотреть на эти уроки и с одобрением отзывался о педагогических способностях Саенко.

– Хороший у тебя учитель, – говорил он Борису как-то после занятия, когда они сидели у Пунса за бокалом вина. – Он учит тебя настоящей, очень практичной казацкой манере верховой езды. У казаков в этом смысле есть чему поучиться. Они переняли свои навыки от древних степных кочевников. А ведь все, что связано с лошадьми, пришло в Европу оттуда, из восточных степей. Даже первые стремена были найдены в степных могилах Азии IV века. Они имели форму восьмерки, и тогда было только одно стремя, чтобы садиться в седло.

– Трудно представить, – вставил Борис, – мне казалось, что стремена всегда были такими, как сейчас.

– Такие стремена и удила, как сейчас, появились в Азии только в VI веке, а в VIII веке венгры принесли их в Европу. До этого европейцы применяли путлища без стремян. У азиатских же тюрков найдены первые сабли в могилах VII века – массивные и слегка изогнутые. Европейцы, персы и арабы переняли сабли только в четырнадцатом столетии, до этого они пользовались мечами.

– Здорово же ты изучил историю кавалерии, – поразился Борис.

– Нам все это рассказывали в училище.

– А когда начали ковать лошадей?

– Это тоже пошло с Востока. Киргизы начали ковать лошадей в IX веке, арабы принесли подковы в Европу в XI–XII веках. Ты знаешь, что в армии подковывают только на передние ноги – это безопаснее, когда лошадь лягается, и вполне достаточно защищает копыта при походе.

Для первых уроков Саенко привел тяжеловесную, медлительную обозную лошадь. Борис был очень обижен, он считал себя опытным наездником, но Горецкий велел ему учиться у Саенко, и Борис, сдержав свое возмущение, начал учиться.

Очень скоро он понял все преимущества казацкой посадки, освоился с длинными стременами и почувствовал их удобство. Действительно, ноги не затекали, а при наклонной казацкой посадке на рыси не отбивался копчик. Увидев, что учение продвигается успешно, Саенко одобрительно улыбнулся и, хитро сощурившись, куда-то ушел. Спустя четверть часа хитрый хохол возвратился, ведя в поводу чудного гнедого коня.

– Вот, ваше благородие, так и так, вполне подходящий коник!

– Саенко, братец, да где же ты такого красавца откопал! – восхищенно ахнул Борис. – Ведь это же не конь, а просто чудо какое-то!

– Да, коник гарный, – Саенко расцвел, довольный произведенным эффектом, – только уж ты, ваше благородие, его не обижай, корми хорошенько, седлай аккуратно, чтобы спину не набить…

– Где же ты взял его, братец? – повторил Борис свой вопрос, чувствуя кое-какие подозрения.

– Где взял, где взял, – насупился Саенко, – да сам коник приблудился. Видно, хозяин плохо за ним глядел, вот животная и ушла…

– Ох, Саенко! Чувствую я, украл ты этого коня!

– Ну, ваше благородие, – Саенко прямо-таки кипел от праведного возмущения, – как это вы про меня думаете! Что я – цыган какой? Цыгане – вот эти-то лошадей воруют, так на то они цыгане и есть. Их хлебом не корми, только дай стащить чего-нибудь, а лучше всего – коника… А я – да никогда! Этот коник просто оголодавши был, за ним хозяин, видать, худо смотрел, вот он и ушел… Сам, вот те крест, сам ушел!

Борис покачал головой: подозрения его не рассеялись от саенковских объяснений, а только еще больше укрепились. Гражданская война не время для размышлений на моральные темы, а лошадь Борису была необходима. Тем более такая прекрасная. Борис кстати вспомнил слова покойного Бережного о том, что украсть коня и оружие – не грех, а доблесть для мужчины, и успокоился.

Он с восторгом оглядел своего нового коня. Тонкие легкие ноги, гордая посадка головы, выразительные карие глаза… Немножко портили коня только коротко обрезанные хвост и грива. Когда Борис осматривал короткую и неаккуратно остриженную гриву, он покосился на Саенко и увидел на его лице легкое смущение. Тут он понял, в чем дело: Саенко наверняка сам обстриг хвост и гриву коня, чтобы его не узнал прежний хозяин. Внутренне усмехнувшись, Борис не стал вслух распространяться о своей догадке. Он подошел к коню и погладил его по шее. Красавец покосился на него, и кожа его нервно передернулась.

– Ничего, ваше благородие, – успокоил поручика Саенко, – привыкнет. Ты его покорми, сахарку ему дай.

– А как его зовут-то? – спросил Борис.

– Как зовут? – переспросил Саенко, видимо, не задумывающийся до сих пор над этим вопросом. – Как зовут? Обыкновенно, Васькой зовут.

Простецкое имя не слишком подходило стройному, легконогому жеребцу, но Борис не стал спорить.

Теперь занятия пошли гораздо живее. Васька был резвым, но послушным конем, хорошо объезженным. Он быстро привязался к Борису и выполнял его команды быстрее, чем Борис успевал их произнести. Единственный недостаток, который был у этого прекрасного жеребца, состоял в том, что иногда, когда всадник резко натягивал поводья, чтобы остановить его, Васька, вместо того чтобы остановиться, задирал голову, закидывая ее на спину, как будто любовался небом. Саенко, увидев эту манеру, покачал головой:

– Звездочет! Такую лошадь звездочетом называют. Это плохо, да мы его живо отучим.

Саенко принес несколько сырых яиц и велел Борису, когда Васька снова запрокинет голову, разбить эти яйца у коня на лбу и оставить так, не вытирая.

Борис так и сделал. Васька жалобно ржал, мотал головой. Яичный белок засох, склеив шерсть и залепив глаза коня. Борис не смывал засохшую массу, хоть ему и жалко было Ваську. Несколько дней конь проходил уродом, вызывая насмешки всех встречных, но зато голову больше не запрокидывал. Потом Саенко отмыл его, отчистил, а с вредной привычкой «звездочетства» было уже покончено. В остальном конь был удивительно хорош.

Саенко, убедившись, что Борис вполне освоился с новым жеребцом, наконец позволил ему надеть шпоры. Шпоры подарил ему Петр Алымов, сказал, что покупал их в свое время еще в Петербурге, в магазине Савельева, там только и можно было достать приличные шпоры. Здесь Саенко тоже не обошелся без поучений.

– Шпоры, ваше благородие, надо низко на ноге носить, ровненько, не задирая их кверху. Если кто шпоры носит для фасону, задранными, как у петуха, сразу ясно, что всадник никудышный. Такими шпорами лошадь не пошлешь. Очень большие шпоры – плохо, надо поменьше и не звездочкой, а колесиком, чтобы лошадь не поранить. Серебряные шпоры не нужны, это форс один, они даже и не звенят. Хорошие шпоры – эти вот, что у тебя, из стали, они и для посыла лучше, и звенят-то хорошо, заслушаешься. Сильно лошадь никогда не пришпоривай, она и так все хорошо чувствует. Вон ты первый-то раз его потрогал, так у него аж вся кожа передернулась. Даже перышком пощекочешь – лошадь почувствует. А есть такие орлы, что норовят шпорами лошадь со всей силы бить. Куда же это годится? Ты ее легонечко тронешь, а она уже все поймет и пойдет в карьер, коли надо.

Уроки верховой езды подошли к концу. Горецкий пришел посмотреть, как проходят занятия, и остался, по-видимому, доволен. Он экипировал Бориса – достал для него хорошую тяжелую казацкую шашку, кавалерийский короткий карабин и новый пистолет – «браунинг». Передавая ему пистолет, Горецкий выразительно взглянул на Бориса и сказал:

– Ну, голубчик, надеюсь, теперь вы будете осмотрительнее с оружием… и не станете играть на него в карты.

Борис смущенно потупился: он не мог избавиться от чувства вины после самоубийства Бережного, то, что есаул застрелился из его пистолета, мучило его, как заноза в сердце.

* * *

Коновод Никифор Пряхин возвращался из госпиталя в свою часть. Идти было не так чтобы далеко, но все же порядочно, потому что жили коноводы при конюшнях, а они находились на окраине города. Выписали его с обеда, он долго и растроганно прощался с товарищами по госпиталю и с добрыми сестрицами, после чего с несколькими такими же выписанными заглянул по дороге в трактир. Деньги у Никифора были, потому что штабс-капитан Коновалов, дай ему Бог здоровья, навещал его в госпитале и денег оставил не скупясь. Так что Никифор рассудил, что ничего не будет плохого, если он появится в конюшнях попозже, и с удовольствием посидел в трактире. Выпили по чарочке, потом еще по одной, а дальше подходили к их столу какие-то люди, все свои, солдатики, и немного опомнился Никифор только на крыльце трактира, куда вывел его половой, потому что у Никифора кончились деньги.

Попутчиков к окраине города не нашлось, и Никифор побрел, спотыкаясь и мечтая добраться наконец до постели или, на худой конец, упасть в конюшне на солому, а назавтра уже появиться перед офицером.

Смеркалось, деревья у дороги отбрасывали длинные синие тени. Солнце село где-то далеко в степи, птицы замолкли, и даже ветерок утих. Домики были расположены все просторнее и просторнее, наконец вообще пошел пустырь.

– Никифор! – окликнули вдруг его из высокой травы, что росла чуть в стороне от дороги.

Пьяненький коновод продолжал идти не останавливаясь.

– Никифор, Пряхин! – Голос усилился.

– Свят, свят! – забормотал Никифор и остановился, боязливо озираясь. – Господи, спаси, уже мерещится.

– Да не валяй ты дурака! – Голос прервался стоном. – Подойди, видишь, человеку плохо…

– А чего ты там делаешь? – Никифор решил держаться поближе к дороге, хмель от страха с него слетел.

– Лошадь меня сбросила, ногу, должно быть, сломал. А она, сволочь, в конюшни ушла.

Никифор, услышав разумное объяснение, немного приободрился и сделал несколько шагов к зарослям травы.

– Ваше благородие! – обрадованно закричал он. – Так это вы? Как же вас угораздило! А я по голосу-то не признал сразу, а это вон кто, оказывается…

Никифор наклонился к лежащему человеку, и тут же широкий охотничий нож вонзился ему в грудь. Полные недоумения глаза коновода остановились на лице человека, которому помощь совершенно не требовалась, потому что он легко вскочил на ноги. Никифор рухнул на траву.

Человек огляделся по сторонам, потом прислушался. В недалеких домиках перебрехивались собаки, а в остальном все было спокойно. Убийца убедился, что с дороги не видно трупа, и зашагал в сторону города.

Выступали через неделю, и шли в рейд почти все знакомые офицеры: так интересующая Горецкого четверка, Алымов, еще многие… то есть все оставшиеся в живых офицеры из прежнего рейда, кроме тяжело раненного генерала Дзагоева, а также казаки – все, кто остался в живых, кроме не успевших выздороветь после тяжелых ран. И так много людей погибло в прошлом рейде, да еще коновода Никифора Пряхина нашли мертвым в степи на окраине города. Крестьяне, ехавшие на базар, обратили внимание на скопище собак, которые как-то странно рычали. Нашелся неленивый человек, остановил телегу и отправился посмотреть. Так и обнаружился труп коновода Пряхина, которого, по предположениям местной полиции, зарезали из-за небольших денег, что имел он с собой, когда возвращался из госпиталя.

В последний момент Горецкий отпустил с Борисом Саенко, уж очень тот беспокоился, как там их благородие без него будут, опять же и за конями присмотреть некому. Точный маршрут держался, разумеется, в тайне, но Горецкий по секрету сообщил Борису, что решено сделать большую петлю, чтобы повстречать Махно совершенно не с той стороны, с какой он ждет опасности.

Глава шестая

«Такое отвратительное явление, как махновщина, есть наихудшая измена делу революционного пролетариата… Каждый настоящий коммунист должен употребить все свои силы для борьбы с нею…»

Л. Троцкий. Известия, Харьков, 1919

Предводитель бушевавшей на Украине крестьянской войны Нестор Иванович Махно происходил из бедных крестьян. Он был младшим ребенком в многодетной семье, с семи лет работал сначала подпаском, потом батраком. Шестнадцати лет поступил учеником столяра в родном селе Гуляй-Поле, скоро свел знакомство с анархистами и начал участвовать в «экспроприациях».

Махно с юности был невероятно нервным, иногда впадал в истерические припадки – впрочем, этим грешили многие «народные вожди» и «властители дум».

В 1907 году при очередной «экспроприации», а попросту при нападении на почтовую карету были убиты почтальон и пристав. Группой занялась полиция, арестовали четырнадцать человек. Военный суд приговорил Нестора Махно к двадцати годам каторги. Ввиду его несовершеннолетия каторгу заменили заключением в московских Бутырках.

В тюрьме Махно провел девять лет и заработал туберкулез. Значительную часть срока он пробыл в ручных и ножных кандалах, «за дурное поведение».

Здесь же, в Бутырках, он, как и большинство революционеров, обзавелся кличкой – Скромный. Бледный, тщедушный, маленького роста, на первый взгляд он как нельзя лучше соответствовал этому псевдониму… но только на первый взгляд.

Бутырки стали той кузницей, в которой из юноши-анархиста с весьма расплывчатыми романтическими убеждениями выковали крестьянского вождя, предводителя многотысячной повстанческой армии, который своим высоким певучим голосом мог поднять мятеж на всей Левобережной Украине, повести в бой на вражеские пушки и пулеметы плохо вооруженную, но бесконечно преданную своему батьке крестьянскую орду…

Из Бутырок Нестора Махно освободила Февральская революция. В 1918 году Махно в Гуляй-Поле объединил под своим началом крестьянскую армию и быстро освободил значительную часть Левобережной Украины от петлюровцев и первых белогвардейских формирований.

Махно был именно таким, каким крестьяне хотели видеть своего вождя: грамотный, но не интеллигентный, умный, но не искушенный в политике, хитрый, но недальновидный, не переносящий дворянских сложностей, полагающийся на пулеметы и шашки; неприхотливый, но падкий на красивые атрибуты власти: эффектный гусарский мундир, прекрасные серые кони, лаковая коляска, хлеб-соль, с поклоном подносимые на вышитом рушнике…

Нестор Иванович Махно одинаково ценил титул «батька», которым наградили его соратники, и звание красного командира. Он подписывал свои приказы: «Комбриг батька Махно».

В марте 1919 года Махно заключил с красным командованием соглашение, по которому его армия сохраняла свои черные анархистские знамена, внутреннюю организацию и название Революционной повстанческой армии. Махно получил от красных оружие, комиссаров-коммунистов и поступил в распоряжение командования Южным фронтом.

Этот союз продержался четыре месяца. Прибыв на Украину в начале лета, Троцкий, принципиальный противник любых коалиций с «попутчиками», узнал, что Махно проводит в Гуляй-Поле съезд крестьянских Советов, независимых от большевиков.

Четвертого июня 1919 года в «Известиях» появляется разгромная статья Троцкого под названием «Махновщина». В этот же день 2-я Украинская армия, в которую входили и две бригады Махно, была срочно расформирована.

Троцкий, видимо, не представлял всей мощи войск, сосредоточенных на юге Деникиным. Войска же Махно были обескровлены, они вели тяжелейшие бои с белыми и едва не попали в окружение.

Шестого июня Троцкий выпустил приказ о закрытии съезда крестьянских Советов, предании их суду революционного трибунала, ликвидации махновщины и объявлении самого Махно вне закона.

В тот же день белые казаки прорвались в «вольный район» возле самого Гуляй-Поля и уничтожили целый крестьянский полк. Через несколько дней с севера в «вольный район» вторгаются несколько красных полков, громят крестьянские Советы и коммуны. Затем арестовывают членов штаба Махно и казнят в Харькове.

В большевистских газетах появляются сообщения об измене Махно и открытии им фронта. Отступление Красной Армии на юге списывают на измену Махно.

После отступления Красной Армии на Украине махновцы оказались единственной силой, противостоящей Деникину. Под началом Махно, кроме повстанцев, оказались остатки Крымской армии РККА,[5] а также остатки разбитых красными отрядов атамана Григорьева.[6] Армия Махно была плохо организована, плохо вооружена, но она была огромна – по разным оценкам, от пятидесяти до восьмидесяти тысяч человек – и напоминала многоголовую гидру, у которой на месте отрубленной одной головы отрастают сразу три.

В сентябре 1919 года армия Махно была прижата деникинцами к Петлюре[7] и окружена. Через два дня после жестоких боев, полностью уничтожив два офицерских полка, Махно вырвался из окружения. После этого прорыва махновцы совершают стремительный и победоносный марш по Левобережной Украине. Они с ходу берут Александровск, затем Екатеринослав.

Махновцы уклоняются от прямых столкновений с Добрармией, но разрушают деникинские тылы, перерезают железные дороги, мешают снабжению армии, захватывая склады и обозы.

Рейды Махно по тылам Деникина начиная с сентября 1919 года спутали все карты последнего. Это был небывалый, не имевший примера в истории разгром тыла. На сотни верст с большим трудом налаженная административная жизнь в городах и отчасти в селах была окончательно сметена. Уничтожены и сожжены огромные склады снаряжения и продовольствия для армии, нарушены пути сообщения.

Опустошения тылов и нарушение коммуникаций роковым образом повлияли на боеспособность деникинских войск.

Осень в девятнадцатом году выдалась ранняя и холодная. По утрам подмораживало, утренники сковывали грязь, и лошади легко ступали по твердой, сочно хрустящей корочке льда. Облака стремительно неслись на север, им до Москвы было совсем близко. Отряд же генерала Говоркова шел на юг, и в этом была какая-то унизительная неправильность – как будто Говорков отступал.

Остались позади окраины Ценска, уютные мещанские домики с яркими ставнями, палисадники с георгинами и поздними астрами. Редкие желтеющие рощи разбегались по холмам, впереди расстилались бескрайние степи.

Отряд Говоркова выглядел необыкновенно живописно: проходили эскадроны регулярной кавалерии в красивой довоенной форме – драгуны, гусары; всадники слегка подскакивали на рыси, покачивались пики с яркими значками, каждый эскадрон отличался своими цветами.

Ровной рысью шли казачьи сотни – пригнувшиеся к лошадиной холке казаки казались сросшимися со своими конями, какими-то кентаврами. Они сами готовили свое обмундирование, поэтому все были одеты немного по-разному. Шли сотни кубанцев в папахах с красным верхом, и эти красные вставки были самых разных оттенков, от малинового до бордового и ярко-алого. Это было удивительно красиво.

Борис Ордынцев задержался на краю холма, привстал в стременах и оглядел раскинувшуюся перед ним картину.

«Наверное, это последняя такая война на земле, – думал он. – Потом будут воевать машины, аэропланы. Вот и сейчас уже в Добрармии появились английские танки, французские самолеты, а здесь идет конница, как при Аустерлице, как в Бородинском сражении… Да что там, как при Чингисхане и Батые…»

Проскакала казачья сотня из корпуса генерала Шкуро. В папахах из волчьего меха терские казаки Шкуро казались особенно свирепыми, настоящими дикарями. Впереди сотни знаменосец нес на пике волчью шкуру – отличительный знак шкуровцев. Джигиты, «волчья сотня»… Один из казаков бросил поводья, вскочил ногами на седло и, стоя на скачущей лошади, начал отплясывать лезгинку.

– Что, господин поручик, нравится? – раздался неожиданно голос, заставив Бориса вздрогнуть.

Он обернулся. Рядом с ним верхом на игреневом жеребце Ахилле остановился полковник Азаров, командир прикрепленного к отряду Говоркова артиллерийского дивизиона. С некоторых пор полковник стал относиться к Борису по-дружески – очевидно, поверил, что тот ему не опасен в сложном деле покорения Софьи Павловны. А скорее всего здесь, в походе, далекими казались все штатские заботы.

– Удивительно, что Шкуро дал нам своих казаков. Они очень ему преданы, и он никогда не разделяет свой корпус.

– Да, – кивнул Борис, – иногда кажется, что это не армейская часть, а партизанский отряд… вроде армии Махно, против которой мы сейчас выступаем. Казаки даже называют своего командира не генералом, а батькой…

– Хороший у вас конь, Борис Андреевич, – одобрительно оглядел Азаров Ваську, – острижен только неудачно.

– Да-да, – усмехнулся Борис, – есть такой грех. А в остальном очень хорош.

Местность перед отрядом пошла холмистая, чередовались невысокие возвышенности и ложбины. Генерал Говорков, используя особенности рельефа, выслал вперед по флангам колонны два казачьих разъезда. Казаки осторожно поднимались на следующий холм и, убедившись, что впереди не видно противника, подавали знак. Тогда весь отряд: кавалерия, батарея, обозы – поднимался следом на холм, переваливал его и спускался в следующую ложбину, дожидаясь нового сигнала казаков. Так Говорков обезопасил свой корпус от неожиданного появления противника и одновременно пытался сделать появление корпуса внезапным.

Переваливая холм за холмом, говорковцы продвигались вперед. Степь была безлюдной, такой, какой она была, должно быть, в незапамятные времена, до татарского нашествия, а возможно, и до Рождества Христова.

Часы шли за часами. Ровный шаг коня убаюкивал Бориса. Ему начали уже мерещиться картины из довоенного прошлого, словно он видел короткие сны наяву. С благодарностью он вспомнил Саенко и его уроки верховой езды: благодаря усвоенной им удобной казацкой посадке Борис почти не уставал, ноги не затекали. Только монотонность осенней степи утомляла зрение.

Поднявшись на очередной холм, казаки охранения придержали лошадей и подали знак: в ложбине перед ними кто-то был.

Говорков с десятком всадников выехал вперед отряда, поднялся на холм к казакам, оценил ситуацию и дал несколько коротких распоряжений. «Волчья сотня» поскакала в обход холмов, разделившись на две полусотни, охватив ложбину кольцом. Борис, отъехав от батареи, осторожно поднялся на холм и выглянул через его гребень, стараясь не обнаружить себя. Внизу, в ложбине, десятка два вооруженных людей совершенно разбойничьего вида сидели вокруг костра, на котором жарилась целая баранья туша. Рядом паслись их стреноженные лошади. Борис удивился беспечности этих людей: они не выставили часовых и сидели у костра совершенно спокойно, как будто им нечего было опасаться.

Внезапно из-за края холма с дикими криками вырвались казаки «волчьей сотни». Люди у костра явно были захвачены врасплох. Свирепый вид казаков, их устрашающие крики и сама внезапность их появления полностью деморализовали махновцев. Кто-то бросился к лошадям, кто-то схватился за оружие, но большинство просто пустилось наутек.

Борис чуть тронул поводья, и Васька поднялся на самый гребень холма – теперь уже не было нужды прятаться, а видно отсюда было лучше. Он сам удивился тому жадному любопытству, с каким наблюдал за разворачивающейся внизу драмой. Он даже приподнялся в стременах и вглядывался в происходящее, боясь упустить какую-то деталь. Должно быть, с таким же жадным любопытством древние римляне – и среди них философы, поэты, ученые – наблюдали за кровавой драмой гладиаторских боев.

Казаки, не встретившие серьезного сопротивления, были как будто разочарованы этим и теперь играли с убегающими махновцами, как кот с мышью: дав немного отбежать, они посылали своего коня ударом нагайки наперерез выбранной жертве. Теперь уже удар нагайки доставался беглецу, и он, как заяц, бросаясь из стороны в сторону, пытался увернуться от беспощадного преследователя.

Наконец, утомившись жестокой игрой, казаки один за другим начали ставить в ней точку, меняя нагайку на шашку. Один за другим махновцы падали под страшными ударами. Несколько беглецов не разделили этой судьбы: Говорков приказал казакам привести несколько пленных «языков», чтобы подвергнуть их допросу, и вот пятерых махновцев казаки не зарубили, а оглушив рукоятью нагайки, положили, как баранов, поперек седла.

Борис заметил, что в дальнем краю ложбины характер событий изменился. Несколько человек, осознав, что убежать от казаков не удастся и что все они будут зарублены поодиночке, решились оказать сопротивление. Встав в круг, они начали отстреливаться. С десяток казаков, окружив яростно сопротивляющуюся кучку людей, помчались вокруг них бешеной каруселью, не давая махновцам прицелиться. Гарцуя на конях, они понемногу сжимали свой смертельный круг. Один или два выстрела все же достигли цели. Казак покачнулся в седле и покинул круг товарищей, под другим упала убитая лошадь. Но остальные не обращали на это внимания, и скачка становилась все бешенее…

Наконец круг конных стал так тесен, что шашкой можно было достать последнего из отчаянно сопротивлявшихся махновцев. И вот все они попадали в траву, как падают под ударами серпа срезанные колосья.

Борис опомнился. Ему стало стыдно того, как наблюдал он за чужой смертью. Он поспешно спустился с холма, возвращаясь к своей батарее. При этом думал, что одно только его оправдывает: возможно, самого его ждет близкая смерть от вражеской пули, от махновской сабли или от случайной шрапнели…

Борис не был по-настоящему верующим человеком, но тут, в этот холодный и ясный осенний день, он обратился к некоей высшей силе, в чьих руках была его жизнь и смерть, а также жизнь и смерть всех его товарищей по батарее и по походу и жизнь и смерть всех сражающихся, убивающих и умирающих в этой бескрайней степи: «Кто бы Ты ни был, как бы ни звали Тебя – Бог, Судьба или Случай, – я предлагаю тебе договор. Я не убью ни одного человека иначе как защищаясь, спасая свою жизнь, не убью ни одного человека так, как убивали сейчас казаки – в азарте преследования, в опьянении ненавистью, – не убью так, как охотник убивает дичь… А ты сохранишь меня от случайной, бессмысленной, жалкой смерти в этом походе…»

Внезапный порыв ветра пробежал по степи, пригнув порыжелые осенние травы, растрепав конские гривы, взметнув знамена полков и яркие значки эскадронов. И Борис Ордынцев принял этот порыв ветра как ответ на свою беззвучную молитву, как скрепление своего договора с Судьбой.

Петр Алымов встретил его понимающей усмешкой, но ничего не сказал. Тем временем из-за холма вернулась «волчья сотня». Казаки сбросили на траву перед генералом пленных махновцев. Трое их них поднялись на ноги, двое остались лежать, никак не очухавшись после перенесенных ударов. Генерал Говорков спешился и подошел к ним.

– Здорово, бандиты! – зычным голосом приветствовал он пленных.

– Мы не бандиты, – громко и зло ответил рослый бородатый махновец, гордо выпрямившись и прямо глядя в глаза генералу, – мы бойцы отдельной бригады комбрига батьки Махно!

– Ишь, какой гусь! – с насмешливо-уважительной интонацией проговорил Говорков. – А ты небось комиссар?

– Мы комиссаров не признаем, – ответил бородатый, – мы – революционные анархисты!

– Анархисты – это что же, которые в антихриста веруют? – Говорков явно валял ваньку, хотел вывести из себя решительного махновца.

– Ни в Христа, ни в антихриста мы не веруем, – по-прежнему громко и зло отвечал пленный, – а воюем мы с вами, сволочами, за крестьянскую волю без господ да без начальников…

– Ну, большевики-то вам волю устроят, небо с овчинку покажется, – насмешливо парировал Говорков.

– Мы сами большевикам что хочешь покажем, если пойдут они против крестьянской воли!

– Ну-ну, там видно будет. Гляжу, братец, больно ты речист. Наверняка комиссар. – Говорков подозвал командира «волчьей сотни» худого одноглазого есаула Негоду и приказал: – Есаул, вы умеете с этой сволочью разговаривать. Узнайте, где их основные силы. Не миндальничайте с ними. Впрочем, этому вас учить не надо.

Есаул, необычайно высокий, с ястребиным смуглым лицом, пересеченным пиратской черной повязкой, шагнул к разговорчивому махновцу и страшным сиплым голосом проговорил:

– Ты, антихрист революционный, что вы здесь делали, куда направлялись и где сейчас основные силы вашего батьки-комбрига?

Махновец, до того державшийся вызывающе, принял вид еще более гордый и заносчивый и чуть не выкрикнул:

– Ничего от нас, сволочи, не добьетесь! Революционные анархисты своих не выдают! А основные силы батьки нашего повсюду, в каждой мужицкой избе, в каждой деревне, в каждой станице! Вся степь – батьки нашего сила, и вы с той силой вскорости встретитесь! Тогда не будет вам, собаки, от нас пощады!

Генерал Говорков, казалось, с удовольствием слушал пленного. На лице у него снова появилась ироническая улыбка. Он кивнул, словно соглашаясь с махновцем, и резюмировал:

– Нет, каков Цицерон! Определенно, комиссар.

Есаул Негода знаком подозвал к себе пожилого рослого терского казака в волчьей папахе. Когда тот спешился и подошел к есаулу, Негода что-то приказал ему вполголоса, а затем повернулся к адъютанту Говоркова, молодому драгунскому поручику Стаховичу, и сказал:

– Вы обратили внимание, господин поручик, что в кавалерийской рубке очень часто случается видеть хороший удар, но никогда почти не видишь отрубленной головы?

Стахович удивленно посмотрел на Негоду. Слова его показались поручику более чем странными и несколько даже шокировали его. Есаул же, будто не замечая удивления адъютанта, продолжал:

– Дело в том, что отрубить голову человеку можно только в определенном положении. Для этого нужно обязательно быть с ним на одном уровне. Отрубить голову пешему конный не может, удар придется косо, сверху вниз и в лучшем случае рассечет ему череп. Вот какое нужно для такого удара положение. – И Негода рукой указал на разговорчивого махновца.

В это время пожилой казак зашел пленному за спину и, совершенно неожиданно выхватив из ножен свою тяжелую шашку, нанес по шее махновца страшный и молниеносный удар.

Голова анархиста слетела с плеч и, как мяч, покатилась по траве. Открывшееся на месте удара красное отверстие выплюнуло кверху невысокий фонтан темной крови и тут же сжалось, как детский кулачок, из красного сделавшись почти черным. Обезглавленное тело еще несколько бесконечных секунд простояло и затем грохнулось оземь, обдав Негоду и Стаховича темно-красными брызгами.

– Отличный удар! – раздался сзади восхищенный шепот. – Вы не находите, Ордынцев?

Борис, наблюдавший за всей это сценой, обмер. Тошнота подкатила к горлу. Усилием воли он сдержал рвотный спазм и оглянулся. Поручик Осоргин зло и насмешливо смотрел на него.

– Шел бы ты, Митенька, куда подальше, – доброжелательно посоветовал появившийся из-за спины Осоргина Петр Алымов. – Удар, конечно, неплох, но давай-ка лучше в бою тренироваться, а не на безоружном человеке свое умение показывать.

Осоргин хмыкнул и отошел. Борис увидел, что поручик Стахович тоже страшно побледнел и отвернулся. Генерал Говорков, сохранявший невозмутимость, посмотрел на своего адъютанта и покачал головой.

– Поручик, – сказал он, – вы солдат, а не курсистка. Солдат не имеет права бояться крови. Мы все ходим под Богом, каждый день может стать нашим последним днем.

У Бориса испарина выступила на лбу, и тут он почувствовал, как его локоть сжала сильная рука Алымова. Петр стоял рядом и молчал. Вернее, они стояли рядом, они были вместе. Что бы ни случилось, Борис знал, что они вместе. Друзья, почти братья. И Борису полегчало.

Оставшиеся в живых махновцы в ужасе смотрели на кровавые останки своего товарища. Есаул Негода схватил одного из «зеленых» за ворот и, яростно рванув его, как тряпичную куклу, прорычал:

– Видел, погань бандитская! Смотри, хорошенько смотри! Сейчас и тебе так же голову смахнут, если не заговоришь!

Махновец почти потерял сознание от ужаса. Он смотрел совершенно побелевшими глазами то на свирепого есаула, то на обезглавленного своего командира и бормотал еле слышно:

– Все… все скажу, ваше благородие… Все скажу, только не надо, не губите…

– Что, мозгляк, штаны обмочил? – презрительно прошипел есаул. – Говори, сволочь, где ваша бригада и что вы здесь делаете?

– Батька… батька возле Нечаевской… – проговорил побелевший от ужаса пленный, взглядом загипнотизированного кролика глядя в единственный черный ястребиный глаз есаула. – А мы… с разведкой шли… Да к человеку одному наведаться…

– Что за человек? – рыкнул есаул.

– Не… не знаю… Христом-Богом клянусь… Шлыков знал… – пленный указал на обезглавленный труп, – он нас вел… А к кому – не говорил… Христом-Богом клянусь. – Махновец уже не говорил, а почти визжал от ужаса, как свинья, почувствовавшая нож мясника у себя на загривке.

– Ну смотри, мразь бандитская! – Есаул отбросил пленного, как тряпку. – Если что соврал – видел, что с тобой будет!

Генерал Говорков откашлялся и мягко сказал Негоде:

– Ваши методы, есаул, разумеется, действенны, но все же… вот видите, самого ценного свидетеля лишились. Спешите, торопитесь! И поручику, – генерал с усмешкой покосился на бледного как смерть Стаховича, – плохо стало…

– Господину поручику, – презрительно произнес Негода, – надобно пойти проблеваться. И вообще пора привыкать к крови. Война есть война.

– Пойдем-ка, Борис, к батарее, – вполголоса сказал Алымов. – Хватит с нас на сегодня этакого театра.

* * *

Когда они расположились в сторонке от всех и закурили, Борис спросил:

– Как думаешь, правду тот сказал, что шли они к тайному человеку? Не к нашему ли?

– Нет, – подумав, отвечал Алымов, – по всему видно, Махно не знает, что против него мы выступили. Иначе он бы не такую разведку послал. Эти-то уж больно беспечно себя вели, никакого охранения не выставили, сидят себе у костерка, как на пикнике.

– Значит, шли они тут в одно место… – задумчиво бормотал Борис, – допустим, и наш предатель тоже туда должен был как-то попасть… И передать, где мы находимся и какие у нас намерения… И что же теперь предпринять?

Из оврага неподалеку донеслись выстрелы.

– Пленных расстреливают, – констатировал Алымов. – Но кого-то должны оставить.

Оставили самого незаметного. Как выяснилось, он знает эти места, и по всему выходило, что шли они к пасеке, что находилась от места, где стоял отряд, верстах в десяти, как, подумав, сообщил «язык». К пасеке должны они были поспеть к ночи, а потому и устроили дневку в овраге, чтобы скоротать время.

– Штабс-капитан Алымов! – раздался голос полковника Азарова.

– Слушаюсь! – Алымов вскочил и вытянулся, но больная нога предательски подвернулась.

– Примите батарею! – отрывисто приказал Азаров и, видя, что Алымов еле удерживается от вопроса, пояснил: – Я еду с разъездом, вернусь ночью.

Борис мигом вскочил на ноги и крикнул:

– Господин полковник, позвольте мне с вами!

– Извольте, поручик, – нехорошо усмехнулся полковник, – получите боевое крещение.

Борис с Алымовым переглянулись: с чего это полковнику вызываться идти на пасеку, если не для того чтобы передать что-то важное. То есть это он – предатель? Но с другой стороны, совершенно рядом с тем местом находится небезызвестный хутор Ясеньки, где, по утверждению полковника, у него живет сын.

«На месте разберусь, – подумал Борис, – уж я с него глаз не спущу».

Выехали через полчаса, в последний момент упросился еще с ними Саенко. Офицеров, кроме Азарова и Бориса, не было, только семь человек казаков, Саенко да проводник из пленных – немолодой неприметный мужичок, сразу видно, что из крестьян.

– Тебя как звать? – прицепился к нему Саенко.

– Василий Матвеевич, – охотно ответил тот и покосился на Борисова коня. – Хороший коник, славный.

– Тезка твой, – усмехнулся Борис.

– И чего же это тебя, Василий Матвеевич, к Махно-то понесло? – не унимался Саенко.

– А чего будешь делать, когда хату пожгли да жену убили? – Василий спокойно смотрел на дорогу.

– Кто убил – белые?

– Не, атаман один тут… Ну, я отвез мать-старуху к брату, а сам к Махно подался, потому он за крестьянскую волю и чтобы мужика не обижать.

– А что ж, у Махно не грабят и не жгут?

– Может, и жгут, да только батька на них за это сильно ругается. А вот чего ты, мужицкая душа, с господами делаешь – это мне вовсе не понятно, – высказался Василий Матвеевич и по-старушечьи поджал губы.

– Но! – прикрикнул Азаров. – Агитацию отставить тут! До пасеки далеко?

– Верст с пяток будет по этой вот дороге, – спокойно ответил Василий.

Азаров сверился с картой, долго глядел на нее, размышляя. Борис заметил, что Саенко как-то странно вертит головой и принюхивается.

– Так я замечаю, ваше благородие, что как будто горелым пахнет. – Его хитрый хохлацкий нос беду чуял задолго.

Проехали еще немного, и теперь уже все почувствовали, как налетевший ветерок принес запах гари.

– Это с Ясенек, в Ясеньках горит, – безапелляционно заявил пленный Василий.

– Едем сейчас туда. – Полковник уже поворачивал игреневого Ахилла.

Казаки переглянулись недоуменно, но повернули за ним.

– Саенко! – шепнул Борис, пригнувшись к шее саенковой кобылы. – С пленного глаз не спускать! Чует мое сердце, вскорости он удрать попробует.

Дымом несло уже основательно. Полковник летел впереди, на лице у него было каменное выражение. Один только Борис знал, зачем они едут в Ясеньки, остальные подчинились приказу. Проскакали небольшую рощицу, поднялись на горку – открылась чистая степь, а внизу полыхал хутор, умело подожженный с двух сторон. Черный дым стлался по степи, и занималась уж высохшая трава. Слышались крики, суетились вокруг пожарища люди. Азаров гикнул по-казачьи и послал своего жеребца вперед. Сумасшедшим галопом ринулись за ним остальные.

«Не дай Бог, чей конь споткнется! – мелькнуло в голове у Бориса. – Костей не соберем…»

За лошадиным топотом не слышно было криков и стонов, но роились вокруг догорающих домов все увеличивающиеся фигурки. Вот отделилась от них одна и бросилась к ним навстречу. Еще несколько минут, и Борис вблизи увидел растрепанную простоволосую старуху. Ее седые космы разметались, подол юбки разорвался, по щеке из глубокой царапины стекала кровь. Прижав руки к груди, она бежала им навстречу из последних сил, пытаясь унять прыгавшее сердце. Азаров с размаху осадил жеребца, чуть не стоптав старуху копытами, и соскочил на землю.

– Батюшка! – хриплым голосом закричала она и повалилась ему в ноги. – Батюшка, Вадим Александрович, горе-то, горе-то какое!

– Что? Что? – спрашивал он прерывающимся голосом.

– Уби-или! – бухнула она сразу. – Убили Андрюшеньку, изверги!

– Где? – глухо спросил Азаров.

– Не ходи, батюшка, не ходи туда, не смотри! – заголосила старуха, сидя на земле.

– Кто такие были? – Казаки уже расспрашивали подошедших мужиков.

– От батьки Чижа люди, – вразнобой заговорили мужики. – Приехали пьяные да тут еще самогону набрались. Один, вишь, привязался к Савелия племяннице, та в крик, Савелий-то давай его урезонивать – девка на выданье, а кто потом замуж возьмет? Да с пьяным-то какой разговор, тот выхватил револьвер да давай палить. По пьяному делу Савелия не убил, а только ранил, зато от крови они озверели. А тут ваш бежит, мычит, смеется. Увидели вашего, давай его дразнить, один запалил факел да давай в лицо ему тыкать. Тот мечется, ревет, Семеновна его отстоять пыталась, так и ей досталось. А после плеснули керосином да факел кинули, дом и занялся.

– А он, сердешный, Андрюшенька-то, как вырвется да в дальний угол забился, стонет там, ко мне не идет. Огонь ближе, дом-то сухой весь был, занялось в минуту, – подала голос старуха. – Сгорел Андрюшенька там, сгорел как свечечка… Батюшка! – заголосила она с новой силой. – Прости ты меня, старую, не уберегла, не заслонила…

Борис посмотрел на Азарова и понял, что значит выражение «черен лицом».

– Где? – спросил он одними губами.

Ему указали на то, что осталось от дома, в котором заживо сгорел его сын. Чадили головешки, летали хлопья черной жирной копоти. Азаров постоял над пепелищем, сжав зубы, не издавая ни звука. Казаки молча недоумевали.

– Давно они ушли? – спросил Борис.

– Да не так чтобы давно, с час всего будет. Вон в тот распадок подались, – показал мужик рукой. – Да двигаются они медленно, потому что телеги у них, добра много награбили…

Азаров молча тронул жеребца.

– Едем!

И началась бешеная скачка. Летели всадники, и конские гривы развевались на ветру. Борисов Васька шел ровным аллюром и все порывался перегнать игреневого Ахилла. Иногда Борис видел профиль полковника Азарова с каменеющими желваками на щеках. Борис полностью отдался скачке, слился со своим жеребцом. Ушли из его памяти город Петербург, полковник Горецкий, революция, даже вечно ноющая рана – потеря сестры – отошла куда-то на второй план. Остались человек и его конь да еще степь – огромная, долго можно скакать…

Бандиты в распадке слишком поздно услышали конский топот, да были они слишком пьяные, чтобы обороняться. Однако они все же залегли за телеги, и казаков встретил нестройный залп из винтовок. Но вихрем налетели казаки, и началась рубка. Борис видел, как упал с криком бандит в барашковой шапке под копыта его жеребца, развернул лошадь и ударил плашмя шашкой по голове парня, что целился в полковника из винтовки. Азаров развернул коня и погнал его за единственным конным, кто пытался удрать. Борис видел, как без труда его Ахилл догнал чужую лошадь, как полковник взмахнул шашкой и рассек бандита чуть не пополам. Испуганная лошадь отпрянула, унося бесчувственное тело.

Все было кончено за несколько минут. Казаки вытирали окровавленные шашки и убирали их в ножны. Лошади убитых убежали в степь, а впряженные в телеги стояли молча, понурив головы. Саенко развернул телеги в сторону сгоревшего хутора, свистнул лошадям и огрел еще каждую вожжами:

– Н-но, болезные! Пошли! – И в ответ на недоуменный взгляд Бориса пояснил: – Лошади-то с хутора. Сами назад телеги довезут. Не пропадать же мужицкому добру.

Пленный Василий спешился и оглядел убитых.

– Точно, это батьки Чижа люди. Он с Махно не воюет, но и под его начало не идет, сам себе хозяином хочет быть.

– А ты чего ж не ушел в суматохе-то? – тихонько спросил его Саенко.

– А куда мне идти-то? – Тот пожал плечами. – Одному в степи несладко, без оружия да без жратвы. К тому же с батькой Чижом у меня свои счеты. Да тут столько народу всякого ошивается в степи-то! Чуть подале перелески пойдут, дак там зеленые.

– Это ж какие зеленые, бандиты, что ли? – заинтересовался Борис.

– Сам ты бандит! – обиделся Василий. – Сказано тебе – зеленые. Это которые от войны хоронятся – не хотят ни с кем воевать: ни с белыми, ни с красными, и к Махно тоже не подаются. Их сразу по запаху отличить можно: дух от них нехороший, потому как моются они нечасто, да и с питанием тоже… сами понимаете… Вот не так давно, еще мы к Нечаевской не подошли, остановился наш отряд возле деревни одной. Я на часах стою. Место нехорошее такое: рощица, хаты далеко. Как навалится на меня детина! Колет, режет, кусается, как кошка бешеная. Бьемся в траве, барахтаемся. Никак я винтовку не освобожу. Верещим, орем, как псы, грыземся. Я его одолел, а и сам ослаб, не задержал, как он от меня в кусты уползал. Чуть кровью не зашел, до того я измят, перекусан. Может, это бешеный человек какой-нибудь был, может, дикий, зеленый… Но однако, если хотите на пасеку к вечеру успеть, то поспешать нужно. А коней можно тут недалеко попоить, там бочажок есть…

Азаров уже сидел в седле, спокойный и собранный, только в глаза его смотреть было страшно – не было там никакого чувства, один смертный холод.

Глава седьмая

«Объявленный Махно съезд… должен быть непременно запрещен, его делегаты преданы суду трибунала… Партия призвана употребить каленое железо для борьбы с отвратительным явлением махновщины…»

Л. Троцкий. Известия, Харьков, 191

Маленький отряд подъехал к хутору. За невысоким тыном белела чистенькая хата, поблизости стояли крытая соломой рига, сараи, в несколько рядов располагались ульи.

Навстречу всадникам вышел бодренький аккуратный старичок.

– Здравствуйте, господа хорошие! – приветствовал он гостей. – Здорово ли добрались?

– Здорово, хозяин, здорово! – ответил за всех Саенко, перехватив инициативу у офицеров. – А что, отец, не нальешь ли военным страдателям студеной водицы напиться, а то с утра не емши, так что кишка кишке песню поет?

– Заходите, господа хорошие, и водицы вам налью, и медку свежего с хлебцем…

Всадники спешились и прошли вслед за хозяином в небольшую чистую горницу, в которой сразу стало от них тесно и шумно.

– Скажи-ка, милейший, – обратился к хозяину полковник Азаров, – часто ли к тебе гости заглядывают?

– Ась? – переспросил хозяин, удивленно взглянув на офицера.

– Господин полковник спрашивают, – снова вступил в разговор Саенко, – не озоруют ли тут какие. Может, зеленые безобразят, может, от Махно люди?

– Никаких зеленых я не видел, – проговорил пасечник подозрительно честным голосом, глядя в глаза Саенко своими прозрачными светлыми глазами божьего человека, – а ежели зайдет какой прохожий человек, так я ему, как и вам, водицы налью да медком угощу. Документов у него не спрашиваю.

– Ну-ну, – неопределенно проворчал Саенко.

– Никого, значит, не ждешь… – медленно проговорил Борис, – ну ладно, тогда мы у тебя погостим. Только уж не обижайся, старик, ежели кого увидим неподходящего, то уж не взыщи.

Старик промолчал, только кинул на Бориса взгляд исподлобья. Борису почудилась в нем ненависть, а возможно, и показалось. На столе появились каравай свежего пшеничного хлеба и глечик с медом. Старик протер чистой тряпицей стол и рассыпал по нему деревянные ложки по количеству гостей. Появились также на столе глиняные кружки и две кринки с молоком. Сели к столу, оставив во дворе одного казака да пленного Василия. Полковник Азаров только был в стороне, сидел, молча глядя в крошечное оконце, и думал.

– Ты, старик, один, что ли, живешь? – с набитым ртом проговорил Саенко. – Хозяйки у тебя нету?

– Хозяйка померла годков пять назад, – спокойно ответил старик. – Молодуху мне заводить не к лицу, годы уж не те, что я с ней делать-то буду? А пчелки, они покоя требуют, баб вообще не любят. К пчелкам-то с чистой душой нужно подходить, тогда они и не тронут. А от баб этих только грех один…

– И никто не приходит из деревни-то? – настаивал Саенко.

Старик ничего не ответил и вышел.

– Врет он все, ваше благородие, – вполголоса заговорил Саенко, наклонившись к Борису, – корову, конечно, самому можно подоить, да и с пчелами обычно мужик управляется, но вот что касается такой хлеб испечь… Нет, точно к нему тут гости наведываются: он – медку, ему – хлебушка.

– Это бы еще ничего, если так, – тихо ответил Борис.

– Однако пойду-ка я на двор, сменю там Николая… – Саенко не торопясь вышел и тут же влетел обратно с выпученными глазами:

– Беда, ваше благородие! Николай бездыханный лежит, а этих и след простыл!

– Проворонили, раззявы! – вскочил со своего места полковник Азаров. – Где пасечник?

– Пропал! – с каким-то даже восхищением пробормотал Саенко.

Казаки мигом собрались, обшарили клуню, сарай и погреб, один сунулся даже к пчелам, но вылетел оттуда как ошпаренный. Пасечника нигде не нашли, как в воду канул.

– Времени-то прошло всего ничего… – Саенко озадаченно почесывал голову.

Очнулся казак, которого оставили на карауле, и выглядел очень смущенным.

– Должно, он меня этим шкворнем звезданул…

– Кто – пленный?

– Да нет, его-то я в виду держал все время. А старикашка тут вышел, все что-то копался, я думал, по хозяйству… а он, вишь, из-за угла…

– И куда мог старик подеваться?

– Я так понимаю, что старик убежал, он тут все места знает, а Василий под шумок тоже утек, чтобы на него не подумали, – размышлял Саенко.

– По коням! – скомандовал, очнувшись от дум, полковник Азаров и добавил в пояснение Борису: – Здесь нам больше делать нечего. Пасечник не вернется.

– Вернется, когда мы уйдем, обязательно.

– Здесь сидеть нет смысла, – настаивал Азаров. – Я не могу надолго оставить батарею, кроме того, пасечник может привести бандитов, и нас тут перережут, как кур.

Полковник Азаров был не в курсе всей истории с предателем, поэтому не придавал большого значения допросу пасечника. Борису же как раз хотелось допросить пасечника одному, без посторонних. Возможно, старик знал, кто должен прийти к нему для связи из белого отряда и когда.

– Разрешите, господин полковник, остаться мне с Саенко здесь, возможно, что и выяснится, – неожиданно попросил Борис. – Если к утру на пасеке никто не появится, мы уйдем.

– Хорошо, – кивнул Азаров, – если выедете утром, то на старом месте отряда уже не застанете. Пробирайтесь вот сюда, – он показал на карте место, – там встретите нас.

Борис с Саенко тронулись вместе с небольшим отрядом, проскакали с полверсты, а потом тихонько свернули в балочку и поехали назад не спеша. Когда стала видна пасека, Саенко остановился.

– Я так думаю, коней надо тут оставить. Привяжу их, пускай пасутся. А мы пока пешочком, вон тем овражком да рощицей, к пасеке поближе. Сейчас месяц взойдет, светлее станет.

Так и сделали. В темноте рискнули подойти поближе к пасеке. Там было тихо. Собаки у пасечника не было, так что учуять их никто не мог. Ночь провели за домом, в скирде соломы, но все равно жутко замерзли, потому что осенняя ночь была холодная. При первых проблесках зари Саенко растолкал задремавшего Бориса:

– Вставайте, ваше благородие, надо нам подальше отойти, а то при свете тут уж больно заметно.

– Зря только время потратили, – недовольно спросонья заговорил Борис, – не придет, верно, пасечник.

– Тише! – прошептал Саенко.

Скрипнула калитка.

– Заходите, ребята, заходите, – послышался фальшиво-приветливый голос пасечника.

«Не успели отойти, – пронеслось в голове у Бориса, – теперь придется тут торчать, опасно это».

Саенко выглянул из высокой, подсыхающей уже травы, что росла под вишневыми деревьями. В дом входил невесть откуда взявшийся пасечник, а на дворе топтались человек пять оборванных, заросших бородами мужиков непонятно какого звания и возраста.

«Зеленые!» – прошелестел Саенко одними губами.

«Сам вижу», – кивнул Борис в ответ.

Те зашли в дом, не оставив никого во дворе часовых, что свидетельствовало о полной их беспечности. Пасечник выскочил пару раз во двор по хозяйству, затем тоже скрылся. Пора было уходить, но за всеми сборами сильно рассвело, так что из окошка хаты можно было разглядеть две уходящие к оврагу фигуры. Решили ждать. По прошествии некоторого времени в хате растворилось окошко, видно, душно стало в тесной горнице и накурено. По оживленному разговору, доносившемуся из раскрытого окна, Борис понял, что угощал пасечник своих гостей не только медом и молоком, а также салом и горилкой. Разомлевшие в тепле и сытости гости дошли уже до такой стадии, что начались душевные разговоры.

– Что-то я у вас вот этого, здорового, не помню, – выспрашивал старик.

– А это Федор, недавно к нам прибился, – охотно отвечал ему чей-то бас, по густой интонации которого Борис определил главного среди этого вшивого народца. – Он, вишь, не отсюда, раньше в лесах жил, а сюда надумал, что у нас зима теплее будет.

– Теплее не теплее, а все одно в курене-то зимовать не больно сладко, – проворчал Федор.

– Давно бедуешь? – полюбопытствовал старик.

– Второй год уже. Вся моя судьба повернулась из-за бабы. – В хриплом голосе Федора послышалось оживление.

– Зазноба, что ли?

– Не, сестра родная. Я в ее дела никогда не совался, я парень холостой, она первая на деревне красотка. И вот она поймай меня как-то за рукав, черным глазом на меня косится и говорит: «Братуха, а ведь меня Иван Алексеич сватать хочет, уж и приданое спрашивал». Иван же этот Алексеич первый наш богач был, удачливый такой, магазин у него на слободке. Сам он вдовый, да сестре не пара, потому возраст уже порядочный. Но видно, в красоту-то ее влюбился, вот и начал чудить. «А мне что, – я сестре говорю, – я твоим очам не любитель, а только брат». «А не обидно ли тебе, брат, – сестра спрашивает, – что у меня приданого кот да кошурка и мышь в печурке?» «Нет, – отвечаю, – не я их тебе добывал, не мне их и стыдиться». – «А не хочешь ли ты, брат, этого самого Ивана Алексеича кулаком между глаз нынче попотчевать, когда он с наших посиделок пойдет? Очень он мою красу и гордость обидел». Это я захотел.

Подкараулил Ивана Алексеича вечерком поздно, да и засветил ему между глаз, чтоб на молоденьких не заглядывался. А тут вскоре и казаки в нашу деревню пришли, Иван-то Алексеич и вспомнил мне мои колотушки. Выпороли меня и в сарае заперли. Да только ночью я замок выломал, да и ходу в лес. Хотел Иванов магазин подпалить, да недосуг было. Пожил немного в лесу, после красные пришли. Ивана хозяйство разорили, а сам он куда-то пропал. А я из лесу вышел, все честь по чести, вот тут-то красные нам и показали кузькину мать – всеобщую мобилизацию объявили. И всех под ружье. Думаю, за что же мучился, в лесу мерзнул? И опять в берлогу. А как к весне дело шло, прихожу я в соседнюю деревню к бабеночке одной. Она жила с дедом своим старым. Он мне и говорит, чтобы как кто во двор, так чтоб я сразу на чердак лез. Вскоре шаги, я – на чердак и споткнулся обо что-то. Гроб сосновый, новый, видно, дед для себя припас. Слышу – лезут, я в гроб и крышкой накрылся. Слышу: кто-то тоже об гроб споткнулся, чертыхнулся так тихонечко, и понял я, что это наш Иван Алексеич! «Иван Алексеич!» – шепчу. Он с переполоху спрашивает: «Кто? Что?» Я ему шепчу, а он гроб нащупал! Я ему еще разок: «Иван Алексеич». А он от загробного голоса на гроб мой – бух! Да всеми своими пудами крышку и придавил. Подышал я, подышал с минутку и задохся. Спасибо, хозяева скоро вспомнили, обоих нас водой отлили.

– Да, вот какое дело, – раздался прежний густой бас, – а вот я кабы не зверел в бою, может, и воевал бы. А на германской я чисто тебе волк, ажно зубами врага брал, ажно сине в глазу. Памяти не станет. Чисто сумасшедший. Оттого и сбег в леса.

Тут послышались бульканье и радостные крики оживления, видно, пасечник принес еще один жбан горилки.

– Однако время нам уходить, – шептал Саенко, – как раз они горилкой увлекутся, мы и ходу…

Так и сделали – пошли тихонько, хоронясь в траве, пригибаясь под каждым кустом. Они не знали, что пасечник часто поглядывал в окно зоркими не по возрасту глазами и тут не пропустил своей злой минуты. Мелькнули за плетнем два смутных силуэта, пасечник мигом выскочил во двор и обнаружил, что скирда соломы разворошена сбоку, а трава под вишнями сильно примята.

– Ну вот что, ребята, – строго сказал он, войдя в хату, – я вас кормил-поил, теперь и вы мне службу нетрудную сослужите. Вон там, видите, кусты колышутся? Сидят там два человека, со вчерашнего дня они вокруг хаты крутятся. Так вот вы мне их поймайте. Уж расстарайтесь за ласку мою да за продовольствие…

– Как же мы их поймаем, когда у них, должно, винтовки да револьверы имеются? – опасливо заговорил Федор, чья судьба, как он утверждал, поломалась из-за бабы.

– Я научу. Вот они сейчас пойдут к тому овражку, чтобы незаметнее пройти, так вы бегите через поле, да не топайте, и в конце овражка их и встретите.

– А ну как не пойдут они до конца оврага? – Зеленым было неохота уходить из теплой хаты от недопитой горилки.

– Пойдут, им больше деться некуда, в овраге-то никуда не свернешь.

Борис кубарем скатился ко дну небольшого оврага и перевел дух.

– Ну вот, теперь до конца, а там и до коней близко, – радостно говорил Саенко, сидевший рядом. – И чего мы ночь возле пасеки торчали, только зад я себе отморозил. Пасечник, конечно, та еще сволочь – и нашим, и вашим, всех привечает. Но не поймать его с поличным…

Они пошли по оврагу, хлюпая сапогами по небольшому ручейку. Страшно хотелось есть. Борис на ходу ухватил горсть ягод калины, что росла в изобилии по склонам. Горечь свела скулы, есть захотелось до тошноты. Вот дно оврага потихоньку пошло вверх, и тут что-то темное и мохнатое прыгнуло сверху Борису на плечи и повалило наземь. Револьвер вытащить он не успел, шашка осталась там, где паслись кони, – тяжело было ее таскать и прятаться с ней тяжело. Они барахтались в сырой траве. Человек придавил Бориса к земле, навалился сверху. Пахнуло тяжелым духом потного, давно немытого тела, зловонным дыханием – смесью кислого табака, прогорклого лука и горилки. Борис обманным приемом обмяк вдруг нарочно, как будто сознание потерял. Тот сверху перестал давить, приподнялся на локтях и прогудел басом удивленно:

– Кажись, кончился, а я его и не трогал совсем.

Борис ногой двинул лохматому по причинному месту, тот взвыл от боли, но Бориса не отпустил, а пытался съездить ему по уху, и удачно. Кулак у лохматого был ничего себе, но, видно, отощал он, будучи в зеленых, так что Борис на это ухо не оглох, просто сильно звенело. Тем не менее он двинул еще своего противника в зубы, отчасти потому что сил не было терпеть вонючее дыхание, а потом навалились на него еще двое и скрутили поясами. Рядом Саенко сидел на земле, прижимая руки к разбитому лицу, и стонал, чересчур громко, как сообразил Борис, прислушавшись.

– Ох, да что же это делается, да за что же мне такое лихо, ведь полголовы разбили, да глаз не видит…

Зеленые повели их обратно на пасеку. Борис спотыкался, бредя по кочкам со связанными руками. Шедший сзади Федор покрикивал на него сердито: он связал Бориса веревкой, что заменяла ему пояс, так что теперь полы какой-то хламиды, коей невозможно было придумать название, распахивались беспрестанно, и виднелось внутри голое тело, посиневшее от холода.

Пасечник встретил их у забора.

– Управились, ребятушки? – суетливо спросил он. – Вот и ладно, вот и дело. Узнаю, ваше благородие, – обратился он к Борису, – давно не виделись. Кто такие, что тут искали? – обратился он к Саенко.

– Батюшка, отец родной! – слезливо заныл Саенко. – Да не знаю я ничего и не ведаю, куда шли, зачем пришли. Наше дело маленькое, солдатское, одно слово – нижний чин.

– Ну, ваше благородие, – с угрозой заговорил пасечник, и Борис с удивлением отметил, что он совсем не стар, во всяком случае, не так, как хочет казаться, – ну, ваше благородие, поговорим с тобой по-серьезному. Все расскажешь как на духу, как пятки тебе прижжем! А ну, ребята, разувайте их да привязывайте вот тут во дворе! – остервенело орал он.

Давешний знакомец Федор толкнул Бориса на землю и мигом стянул сапоги. После этого он уселся рядом и скинул свои опорки.

– Эх, и хороша же кожа на сапогах офицерских! – по-детски восхитился он. – Ну, чистый хром.

Он стал натягивать сапоги, и тут экономная хохлацкая душа Саенко не выдержала.

– Да куда ж ты чурки-то свои пихаешь? – заорал он ненормальным голосом и взмахнул руками.

Борис успел заметить, что лицо у него совсем не разбито, а просто в суматохе кто-то засветил ему здоровенный синяк под левым глазом.

– Куда ж ты пихаешь? – надрывался Саенко. – Ить сапоги эти тебе размера на три меньше будут!

Хрясь! – лопнула тонкая кожа. Федор удивленно посмотрел на ноги, потом успокоился.

– Все одно, в сапогах похожу богатых, хоть день да мой. Я страсть сапоги хорошие люблю, прямо слезой меня прошибает, как хорошие сапоги вижу.

– Сапоги – вещь хорошая, – поддакнул его товарищ. – Я в восемнадцатом в поезде ехал, потом сошли мы на станции одной. Народу много, а бабуля одна узел свой еле тащит. Я подошел. «Давайте узел, – говорю, – помогу». Она мне узел еще и через плечо подала. Встряхнул я узел спиною, оттянуло аж до пояса. И твердо так давит. Думаю: «Никак, сапоги», – а спиною-то разве прощупаешь? Ну, долго ли, коротко ли, сшиб я старушечку в неглубокую канавку. Сам сел на обочине, босые мои ножки ажно ноют по сапогам. Раскинул я узел – тряпки да шляпки. И одна твердыня в мякоти – труба самоварная! Ну что ты с такой старушкой сделать должен?

– Пропали сапоги! – грустно констатировал Саенко, глядя на лопнувшие швы и корявые пальцы, вылезающие наружу.

– Вяжи их к дереву! – гнул свое пасечник.

– Э нет, хозяин, – твердо ответил тот самый обладатель густого баса, что показался Борису главным.

– Тебе спасибо за угощение, отслужили мы тебе, этих поймали, а душегубством заниматься не станем. Сам уж ты с ними управляйся, а мы пойдем. Не для того мы от войны скрываемся, чтобы людей мучить, чужую кровь проливать.

– Ребятушки, да куда ж вы? – запричитал Саенко. – Да меня-то за что отдаете извергу этому? Я сам человек простой, дома у меня хата да жена, белые забрали к себе силой, так теперь и смерть приму не за дело? Развяжите вы меня, я с вами пойду. А этот пускай здесь подыхает. – И Саенко пнул Бориса ногой.

– Сволочь! – прошипел Борис сквозь стиснутые зубы больше для фасона, чем от злобы.

На прощание дезертиры связали Борису еще и ноги и по просьбе пасечника оттащили в сарай, наполовину заполненный соломой. Саенко они после недолгих размышлений взяли с собой, им показалась вполне правдоподобной его история. Пасечник напоследок пнул Бориса в бок и вышел, навесив снаружи на дверь сарая замок. Как видно, его планы относительно допроса с применением такого действенного средства, как прижигание пяток, несколько изменились, то есть скорее всего он отложил их пока на время.

Борис со стоном подполз к стене и попытался сесть; несмотря на связанные руки и ноги, это ему удалось. Он огляделся. Сарай был небольшой, пол – твердый, земляной. Борис пошарил связанными руками под соломой, ничего не нашел. Доски на стенках пригнаны были плотно, и никаких гвоздей не торчало внутрь. Он подергал веревки, связано было на совесть. Веревка у пасечника крепкая – не растянешь, не развяжешь. Борис посидел немного спокойно, соображая. Зеленые отняли у него револьвер и нож, но почему-то оставили ремень. А на ремне была пряжка с острым краем, Борис не раз уже, неосторожно коснувшись, ранил себе палец. Если попробовать перекинуть связанные за спиной руки вперед, как акробат в цирке… Сказалась походная жизнь – Борис в последнее время похудел, стал подтянутым и подвижным. Он сам удивился, когда сложный акробатический маневр удался.

«Экий я стал гуттаперчевый мальчик», – усмехнулся про себя.

Острый край пряжки очутился рядом с веревкой. Морщась от боли, Борис стал перетирать веревку, стараясь не думать о том, что будет, когда пасечник явится его допрашивать. В таком тонком деле, как освобождение от пут, нельзя было спешить, действовать нужно было неторопливо, но упорно. Страшно хотелось есть и пить, ныл ударенный пасечником бок, в голове от голода шумело, но Борис тер и тер веревку, моля небо, чтобы пряжка не сломалась.

Наконец веревка поддалась, Борис растер онемевшие руки и с трудом распутал узлы на ногах. После этого он обошел сарай по периметру, стараясь найти хоть какую-нибудь лазейку. В одном месте солома оказалась прелой, и земля под ней отсырела и стала мягкой на ощупь. Борис снял ремень и стал царапать землю все той же широкой пряжкой, радуясь, что нет у пасечника собаки, – мигом бы учуяла и принялась лаять. Все-таки кто такой этот старый черт пасечник? Если предположить, что шли к нему махновцы для связи, то есть для того, чтобы узнать о планах отряда генерала Говоркова, то либо был уже у него предатель, либо должен быть вскорости. Но там, в отряде, Борис внимательно следил за всеми четырьмя подозреваемыми, старался держать их в поле зрения. Путь до пасеки не близкий, и на такое долгое время никто из четверых из отряда не отлучался, исключая полковника Азарова. Но Борис не напрасно напросился с ним в разъезд, он все время держал полковника под наблюдением. И вся история с убитым сыном говорила в общем-то о том, что полковник ни при чем, что предатель не он.

Думая так, Борис копал и копал землю. Вот показался край последней доски, земля стала мягче, и Борис, отбросив пряжку, стал копать просто руками. Прошло много времени. На дворе было тихо, как вдруг раздался тихий конский шаг. Скрипнула дверь, затем калитка, пасечник проговорил суетливо: «Что-то вы поздненько, ваше благородие, пожаловать изволили», – и голос, чем-то знакомый Борису, отрывисто ответил:

– Не у тещи на блинах отдыхаю. Раньше отлучиться никак не мог.

Разговаривающие прошли в дом, а Борис принялся копать землю с удвоенной силой. Несомненно, приехал кто-то из отряда, надо думать, один из четверых, вернее, из троих, потому что Борис с уверенностью мог только сказать, что голос не принадлежал полковнику Азарову. Он натолкнулся в земле на острый корень, поранил руку. Копать стало труднее.

В доме вновь пришедший сел за стол, отмахнулся от молока и меда, предложенного пасечником, и сказал:

– Передай как можно скорее. Отряд генерала Говоркова, полторы тысячи сабель, при нем батарея из четырех орудий. Вчера захватили разведку Махно, так что они знают, что батька возле Нечаевской, поэтому будут двигаться туда через Моховые Поляны. Отряд подвижный, кони сытые, в нем части регулярной кавалерии и казачьи сотни. У генерала Говоркова приказ – уничтожить Махно. Возле Нечаевской они будут завтра. Нужно предупредить батьку, успеть раньше их.

– Да как же я успею? – Пасечник всплеснул руками. – Ведь сами же говорите, что разведку Махно они поймали.

– Как хочешь, а передай, – жестко ответил его собеседник. – Иначе Махно плохо придется. Хоть сам езжай туда, а успей. А мне пора, надолго из отряда отлучиться не могу. И так уже под подозрением нахожусь. А к тебе заезжали казачки наши? Так ничего же не нашли и вернулись.

– Они двоих оставили, офицера одного и солдата. Поймали их тут ребята одни, – проговорил пасечник неуверенно. – Солдатик ушел, а их благородие у меня в сарае сидит, вас дожидается.

– Ты чего ж молчал? Они же его хватятся, вернутся! – Офицер вскочил на ноги. – Кто у тебя там – поручик? Ну так, допросить быстро да в овраге том и закопать.

Борис, услышав скрип двери, напрягся. Дыра под стенкой была еще мала для того, чтобы в нее мог пролезть здоровый мужчина. Борис бесшумно подскочил к двери сарая. Решил, что бросится на первого вошедшего, и пусть его убьют, но и он тоже уведет с собой на тот свет одного врага.

– Что ты копаешься, – понукал голос незнакомца.

– Да замок ржавый, заело, – кряхтел пасечник.

– Стой, – шикнул вдруг его сообщник. – Слушай, едет кто-то… конные, много. Вот и дождались, накаркали.

Борис услышал, как тот побежал, коротко заржала лошадь и тотчас замолкла обиженно, видно, получила кулаком по морде. Не раздумывая больше, он быстро-быстро заработал руками, отбрасывая землю, потом сунулся в дыру и чудом пролез. Вдалеке слышались выстрелы, крики и конский топот. Через некоторое время топот послышался рядом, а выстрелы прекратились. Опасаясь неприятных неожиданностей, Борис отполз за сарай и закопался в ту самую скирду соломы, где провели они с Саенко прошлую ночь.

– Открывай, старый черт, так твою и разэтак! – раздалось за забором, и калитка жалобно пискнула, повиснув на одной петле.

– Иду, батюшка, иду, родной! – залебезил пасечник.

В голосе его Борису слышался явный страх, почти ужас.

– Говори, кто у тебя сейчас был! – проревел голос. – Узнал меня небось?

– Узнал, батюшка атаман, – униженно бормотал пасечник, – кто у нас в округе батьку Чижа не знает?

– А раз узнал, – по голосу Борис понял, что батька Чиж спешился, – то вот и поговорим. Давно хотел с тобой побеседовать, да все руки не доходили. Знаю, что ты с махновцами в сговоре, но до поры до времени тебя не трогал. Мне с батькой Махно делить нечего, я с ним не ссорюсь. Говори, кто моих двенадцать человек у Ясенек порубил? – неожиданно взревел атаман.

– Батюшка! Отец родной! – взвизгнул пасечник. – Да я знать не знаю и ведать не ведаю…

– А вот я тебя сейчас вздерну вон на той осине, так сразу все ясно станет, – угрожающе проговорил батька Чиж. – Ну?!

– Не махновцы это, а, должно, был здесь разъезд от белых, – неуверенно пробормотал пасечник.

– Какие белые? – взревел Чиж. – Откуда здесь белым взяться?

– Отряд идет на Махно, – нехотя сообщил пасечник.

– Вот как? А ты им, значит, помогаешь? – процедил батька Чиж.

В это время раздался топот еще нескольких лошадей и нещадная ругань. Борис отважился высунуть голову из скирды. Двое конных вели в поводу лошадь, а всадник лежал поперек седла, не подавая признаков жизни.

– Ушел офицерик-то, батька Чиж! – запыхавшись, сообщил один. – Игнатия вот напоследок подстрелил. Кажись, помирает Игнатий.

Они осторожно подняли товарища и положили на землю.

– Кончился, – заметил один, – не довезли, значит.

– Ах ты, сволочь! – Тихий поначалу голос Чижа помаленьку набирал обороты. – Значит, офицерье покрываешь? Кончилось мое терпение, ребята, вздернем его да поедем, время дорого!

Пасечник взвыл что-то отчаянно и повалился в ноги Чижу.

– Отец родной, не погуби, не с ними я, вот тебе доказательство – в сарае ихний сидит, сам его спрашивай, что за отряд.

«Дожидайся», – злорадно подумал Борис, слыша, как замок сарая сбивают прикладами.

– Ну и где он? – послышались недоумевающие голоса.

– Уше-ел! – Вопль пасечника заглушили выстрелы.

Один, два… семь – всю обойму выпустил в пасечника разозленный Чиж. Заржали испуганно кони, и запахло дымом.

«Запалили, – понял Борис. – Нужно мне отсюда выбираться, а то сгорю вместе с соломой».

Бандиты крутились по двору на лошадях, кто-то хозяйственный растворил настежь дверь хлева – за что же скотине пропадать? Один подхватил на скаку пук соломы из скирды, чуть не наткнувшись на Бориса, запалил его и бросил на крышу.

Наконец конные уехали, топот утих, тогда Борис вылез из скирды, кашляя от дыма. Соломенная крыша хаты пылала вовсю, занимался сарай. Лошадей пасечника забрали бандиты – они впрягли их в телегу, на которую положили убитого Игнатия. Чертыхаясь, когда наступал босыми ногами на колкое, Борис побежал в сторону балки, где спрятали они с Саенко коней. Сзади шумел пожар. Не доходя до места, кто-то наскочил на Бориса в наступающей темноте.

– Саенко! Ты, что ли? – обрадованно крикнул Борис.

– Я, ваше благородие! Никак нельзя было раньше от этих дурней уйти. А как далеко зашли, я и дал деру, им уже лень возвращаться было.

Лошадей нашли в балке, целых и отдохнувших. Оседлали их и всю ночь скакали к своим. На рассвете увидели в неглубокой лощине знакомые орудия. Батарея Азарова расположилась там в боевом порядке. Борис доложил Азарову о смерти пасечника, не упоминая о подозрительном его госте – в этом он должен был разобраться сам. Он искал Алымова, но тот был откомандирован в распоряжение генерала Говоркова. Отряд Говоркова нагнал большую махновскую часть и готовился к бою.

Глава восьмая

«Там, где тверже всего дисциплина, где наиболее заботливо проводится политработа в войсках и работа комиссаров, там нет расхлябанности в армии, там лучше ее строй и ее дух, там больше побед».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 191

– Орудия, с передков! К бою! – прокричал Азаров, перекрывая нарастающий гул приближающейся армии. Казалось, что град идет в степи – это звучал топот тысяч конских копыт.

Борис поддался тому легкому горячечному опьянению, которое охватывает людей в начале боя, когда не замечают времени, не чувствуют боли. Он помогал солдатам снимать орудия с передка, менять позиции, подносить снаряды. Поскольку он не был профессиональным артиллеристом, то мог служить только на подхвате.

Как всегда, артиллеристы во время стрельбы не видели самого боя, выполняя только команды старшего, поэтому Борис не знал, что происходит на равнине. Слышать он тоже ничего не мог, потому что совершенно оглох от грохота артиллерийских залпов. Наконец Азаров сделал отмашку – стрельбу временно прекратили. Борис отошел от орудия и поднялся на холм рядом с полковником, чтобы посмотреть на бой.

Он понял, почему Азаров прекратил обстрел: две огромные конные лавы мчались друг на друга, прицельно стрелять по махновцам с выбранной позиции было невозможно без опасности для своих.

К Борису постепенно вернулся слух, и он был поражен висевшим над равниной гулким страшным ревом, с которым мчались друг другу навстречу два огромных отряда. Дикий нечеловеческий рев тысяч людских глоток и топот тысяч конских копыт складывались в первобытную немыслимую симфонию. С таким же ревом мчались, должно быть, по этой равнине многотысячные татарские орды, а до них армии гуннов, скифов, да бог знает каких еще неведомых народов… Особенно махновский отряд вызывал ассоциации с древними ордами – более многочисленные, одетые кто во что горазд, на разномастных крестьянских лошадях, всадники батьки Махно казались каким-то неизвестным диким степным народом. Кавалерия добровольцев была куда авантажнее – она шла в атаку поэскадронно, с развернутыми знаменами и значками частей, хорошо вооруженная. Отдельным темным, суровым пятном в яркой картине регулярной кавалерии выделялась «волчья сотня» терских казаков Шкуро. Они единственные из всех мчались на врага молча, без обычных своих криков и устрашающего завывания – видно, чувствовали роковую серьезность приближающейся схватки. Впереди них плечистый знаменосец нес страшное их знамя – волчью шкуру на древке.

Две лавы неумолимо сближались, полоса зеленовато-рыжей степи между ними сужалась, сужалась… Борис смотрел на происходящее как зачарованный. Зрелище двух мчащихся навстречу друг другу конных орд поражало воображение. Все уже, уже рыже-зеленый перешеек между передовыми всадниками… Никто не сворачивал, обе лавы решительно мчались навстречу смерти. Так в битве при Аустерлице в 1805 году сшиблись в смертельной схватке французские кирасиры с русскими кавалергардами и конной гвардией. Никто не отступил, и оба отряда пали в том бою, кроме нескольких счастливцев, которых едва ли не по пальцам можно было пересчитать.

Так и сейчас – никто не свернул, оба отряда сшиблись, захлестнув последнюю узкую полоску степи. Дружный многоголосый рев атакующей конницы сменился мешаниной из отдельных выкриков, воплей боли или ненависти. Нельзя было рассмотреть подробностей этой безумной рубки, да и страшно было всматриваться.

Постепенно стало заметно, что пыльно-серая масса махновской конницы поддается. Яркие стройные эскадроны регулярной кавалерии теснили неумелых, хотя и многочисленных крестьян, сдвигали их с центра поля. Сбоку из-за холма вырвался резерв Говоркова – казачьи сотни кубанцев. Они должны были мощным фланговым ударом завершить наметившийся успех.

И тут Азаров ахнул. Борис посмотрел в направлении его взгляда и увидел, что не только Говорков вводит в бой резервы. Со стороны махновцев из-за чахлой осенней рощи выкатилось десятка два пароконных тачанок. Тачанки остановились сбоку от сражающихся конных частей и развернулись так, чтобы пулеметным огнем встретить приближающихся кубанцев.

– Быстро! Орудия к бою! – закричал Азаров. – Гранатой, прицел четырнадцать!

Борис кинулся к своему орудию. Солдаты бегали как угорелые, разворачивая пушки, поднося снаряды. Борис знал, что пулеметы не сразу будут готовы к бою – только человек, не нюхавший пороха, думает, что можно стрелять с тачанки прямо на ходу. Теперь успех дела зависел от того, успеют ли артиллеристы Азарова накрыть махновских пулеметчиков или те перестреляют казачий резерв Говоркова.

– Залп! – крикнул Азаров. И тут же: – Прицел тринадцать! Гранатой!

«Значит перелет», – подумал Борис, поднося следующий снаряд.

– Залп! Заряжай! Залп!

Судя по тому, что в сумасшедшую музыку боя не вплетался стрекот пулеметов, гранаты достигли своей цели.

И вдруг Борис, подняв глаза, увидел, что прямо на расположение батареи скачет небольшой конный отряд махновцев – может быть, человек тридцать – сорок.

– Господин полковник! – истошно закричал Борис.

Азаров, не сводивший глаз с поля боя, повернулся и увидел скачущих на батарею махновцев. Он стоял прямо на пути отряда. Не дрогнув и не пытаясь бежать, полковник повернулся лицом к батарее и закричал высоким, полным ледяного бешенства голосом:

– Батарея, прямой наводкой! Картечью!

Он не успел крикнуть последнее слово команды, потому что махновцы налетели на него и ближайший всадник страшным косым ударом шашки рассек голову полковника. Азаров, долю секунды еще стоявший на ногах, взмахнул рукой с зажатой в ней фуражкой, будто, мертвый уже, скомандовал: «Огонь!»

Борис огляделся и увидел, что солдаты исчезли с батареи, как будто их ветром сдуло. Он понял, что остался один на один с вражеской конницей. Борис встал к орудию за наводчика и, не зная, что полагается делать, открыл затвор орудия и, вертя рукоятку, опускал ствол до тех пор, пока не увидел атакующих через просвет ствола. Он знал, что картечь летит конусом и промахнуться будет трудно. Борис взял боевой шнур и выстрелил. Орудие полыхнуло огнем. Выглянув из-за щита, Борис увидел, что от всего атаковавшего батарею отряда остался один всадник, несущийся прямо на него с совершенно безумными глазами и высоко поднятой тяжелой шашкой. Торопливо вытащив из кобуры револьвер, Борис начал стрелять в махновца. Он посылал пулю за пулей, казалось, без всякого результата. Всадник несся на него неудержимо, как судьба. Выпустив последний патрон, Борис отбросил ставший бесполезным револьвер. Убегать было поздно. Он поднял глаза на махновца и увидел, что тот мертв уже и безумные бешеные глаза его подергиваются смертной тоскливой пленкой. Мохнатая крестьянская лошаденка, нависнув над Борисом, казалась огромной, как конь Медного всадника. Она обрушилась на Бориса вместе со своим мертвым седоком…

И настала глухая, бесконечная тьма.

– Ваше благородие, отзовись!

Что это за голос, удивительно знакомый, пробивается сквозь глухую тьму? Что за голос пытается добраться до Бориса? Кто этот человек, протянувший свой голос в темноте и беспамятстве небытия, как протягивают руку утопающему?

Борис узнал Саенко – и пришел в себя.

– Ваше благородие, рано помирать! Не все дела еще переделаны! Не могу я к Аркадию Петровичу без тебя воротиться – осерчает он очень!

Мокрая тряпка прикоснулась к лицу Бориса.

Вместе с сознанием проснулась боль – гудящая, пульсирующая, мучительная. В голове грохотало, будто копыта махновских коней били в несчастный череп Бориса…

Махновцы. Бой. Борис вспомнил все предшествовавшее беспамятству. Он вспомнил атаку конницы на батарею… гибель Азарова…

– Где я?.. – проговорил он хриплым слабым голосом. – Что со мной? Я ранен? Где наши?

– Ну, ожил, ваше благородие, и славно. Ты молодой, быстро оклемаешься. Не ранен ты. Просто на тебя конный упал и, видно, голову зашиб. А я тебя искал-искал, еле нашел. Наши-то вперед ушли, махновцев догонять.

– Значит, мы победили?

– Победили, победили… Тут ведь как – их победили, а назавтра они опять целехоньки… По хатам попрячутся, а батька свистнет – конька из плуга выпрягут, оседлают – и снова в банду…

Борис приподнялся, превозмогая боль, и огляделся. На поле боя опускались ранние осенние сумерки. Вокруг валялись десятки трупов – человеческих и лошадиных. Это здесь, на позиции артиллеристов, что же творится ниже, на равнине, где кипел главный бой?..

Среди мертвых мелькали какие-то серые фигуры. Борис пригляделся к ним и понял, что это мародеры обшаривают трупы. Его передернуло. Наверняка крестьяне из ближайшего села.

Борис со стоном попробовал подняться на ноги. Кажется, все кости были целы. Саенко помог ему, подставил плечо.

– Ну как, ваше благородие, можешь идти? Надо нам отсюда выбираться, а то… – он покосился на мародеров, – они – ровно волки: сперва остерегаются, а как стемнеет да в стаю собьются…

– Надо наших догонять, – сказал Борис.

– Надо-то надо, да только сперва лошадей достать бы да тебе маленько окрепнуть. Ты уж прости – Ваську я не нашел, а моего Шельму убили… Но уходить так и так нужно.

Борис шел, опираясь на плечо Саенко. Сначала он с трудом сдерживал боль, но постепенно разошелся. Осталась только слабость и головокружение. Стемнело, но ночь была лунная, и они продолжали идти, стараясь как можно дальше отойти от поля боя и кишащих там мародеров.

После полуночи перед ними оказалось огромное поле сахарной свеклы. Чтобы не потерять направление, пошли напрямик через него. Идти было очень неудобно, Борис чувствовал, что последние силы оставляют его. Поле казалось бесконечным, но наконец впереди показалась какая-то стена с решеткой.

– Экономия, – негромко сказал Саенко.

Борис знал, что так на юге называют имения.

Какое-то время они шли воль стены, наконец им попался пролом, они прошли в него и оказались в старинном парке.

Липы и дубы чуть слышно шумели в темноте. Парк не успел еще окончательно зарасти, еще видны были дорожки. Вот и господский дом темной массой возвышается из-за деревьев, конечно, он разграблен, как и все помещичьи усадьбы, но еще сравнительно в неплохом состоянии – остались двери, окна, кое-где даже со стеклами. В лунном свете дом выглядел необыкновенно таинственно, и, довершая эту таинственность, в одном из окон первого этажа мелькнуло пятно света – свеча или прикрученная керосиновая лампа.

– Есть тут кто-то, – почему-то шепотом, видимо, проникнувшись окружающей таинственностью, сообщил Саенко.

– Да уж вижу, – тоже шепотом ответил Борис.

Они подошли к крыльцу. Парадная дверь изрядно пострадала от крестьянского топора, но была подремонтирована, поверх проломов забита простыми нестругаными досками.

Саенко, преодолев несвойственную ему робость, решительно постучал.

Некоторое время было тихо, но потом за дверью послышались шаркающие шаги.

– Что надо? – произнес стариковский скрипучий голос.

– Переночевать бы, папаша, – просительным тоном сказал Саенко.

– Проходите, проходите мимо, – раздалось из-за двери, – негде здесь ночевать!

– Господин офицер не может больше идти, сильно в бою контужен. – Саенко придал своему голосу самую жалобную интонацию, на какую был способен.

– Господин офицер?! – переспросил старик за дверью. – Кто таков? Почему сам молчит?

– Поручик Ордынцев, Борис Андреевич, – подал голос Борис.

– Ордынцев? – По ту сторону двери заскрежетали засовы, дверь приотворилась. На пороге стоял высокий, слегка сгорбленный старик в бараньем полушубке, накинутом поверх темно-красного стеганого халата. В одной руке его был переносной керосиновый фонарь, а в другой – что-то вроде громадного пистолета. Присмотревшись, Борис понял, что это винтовка, у которой обрезаны ствол и ложе – обрез, знаменитое оружие махновцев, которое стреляет неточно, но вблизи наносит страшные раны.

– Ордынцев? – снова спросил старик, подняв фонарь и вглядываясь в лицо Бориса. – Из каких же Ордынцевых будете?

– Из Петербурга, – буркнул недовольно Борис, заслоняясь рукой от света.

Он устал, был измучен, и расспросы старика с обрезом показались ему несвоевременны – пустил бы в тепло, тогда и спрашивал. Старик, будто прочитав его мысли, посторонился и сказал:

– Заходите, господин поручик… Что же я вас на пороге держу.

Ордынцев и Саенко прошли вслед за хозяином по анфиладе комнат, носивших недвусмысленные следы грабежа. Паркет с узорами из черного дерева взломан, мелкая мебель – стулья, столы, диваны – исчезла, крупная – шкафы, буфеты – изрублена: раз я не могу воспользоваться, пусть никому не достанется. Картины изрезаны. У портретов, многие из которых были очень хорошей кисти, проткнуты глаза. Фарфор разбит.

Миновав целый ряд таких разграбленных комнат, они оказались в небольшом помещении, где хозяин сумел создать какое-то подобие жилья. Он снес сюда более-менее уцелевшую утварь – небольшой диванчик с обивкой хотя и вспоротой, но еще вполне пригодной для того, чтобы сидеть на нем, пару целых стульев, стол. На столе горела керосиновая лампа с сильно прикрученным фитилем.

Старик поставил туда же свой фонарь, зажег спиртовку, на которой стоял старинный бронзовый чайник. Борис со вздохом облегчения опустился на диван. Невероятная усталость последних дней брала свое. Глаза слипались.

– Выпейте чаю, господин поручик, – старик протянул ему красивую гарднеровскую чашку, наверняка последний осколок парадного сервиза, – это очень хороший чай, с целебными травами. Завтра вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

Чай действительно оказался необыкновенно хорош. Борис почувствовал, что боль и усталость покидают его тело. Хозяин тем временем достал из небольшого шкафчика полкаравая хлеба и круг копченой колбасы. Саенко необыкновенно оживился, да и Борис вспомнил, как давно он не ел.

Пока гости насыщались, хозяин приступил к расспросам.

– Как вы попали сюда, господин поручик? Простите, Борис…

– Андреевич. Я здесь проходил с кавалерийским рейдом, из Ценска, да вот в бою контузило, и отстали от своих…

– Из Ценска? – заинтересовался хозяин. – А не встречали ли вы в Ценске княгиню Задунайскую?

– Анну Евлампиевну? Ну как же! Ведь мы с ней отчасти родственники, матушка моя – ее двоюродная племянница…

– Матушка ваша? А позвольте узнать ее имя-отчество.

– Александра Прокофьевна. А почему вас это интересует?

– Понимаете ли, Борис Андреевич, имение это, «Дубовая роща», принадлежит княгине, я – здешний управляющий…

– Да что вы?! – проговорил Борис заинтересованно. – Анна Евлампиевна часто вспоминает об этом имении и даже не уезжает из Ценска только потому, что хочет здесь побывать…

– Вот как?! – Управляющий взглянул на Бориса с каким-то странным выражением и продолжил: – Ну вот, Бог даст, увидите матушку-княгиню, скажете, что Борисоглебский не смог уберечь «Дубовую рощу» от разорения…

Накопившаяся усталость брала свое. Слова управляющего доходили до Бориса как будто сквозь толщу воды, и само лицо его стало как-то искажаться – то вытягиваться, как огурец, то расширяться и сплющиваться, как блин… И наконец Борис заснул прямо посреди разговора – не раздеваясь, полулежа на вспоротом солдатским штыком диванчике…

Казалось, он только что заснул, как вдруг его разбудило чье-то осторожное прикосновение. Старик управляющий стоял над ним, прижимая палец к губам. Борис приподнялся на локте, удивленно оглядываясь.

В комнате было темно, только слабый лунный свет, сочащийся из сада сквозь неплотно задернутые занавеси, позволял хоть что-то разглядеть. В углу на хозяйском полушубке спал Саенко, время от времени испуская рулады богатырского храпа.

– Тише, господин поручик! Тише, Борис Андреевич! – прошептал управляющий. – Не разбудите человека своего! Пойдемте со мной, я должен вам кое-что показать.

Борис, не задавая более вопросов, осторожно поднялся и вышел за стариком в соседнюю комнату. Дальше они прошли каким-то узким коридором. Отойдя немного от места их ночлега, Борис вполголоса сказал:

– Зря вы, господин Борисоглебский, Саенко опасаетесь. Это замечательный человек, очень верный и надежный. Не раз уже он мне жизнь спасал.

– Может быть, – управляющий оглянулся на Бориса через плечо, – может быть, но только после всех пережитых мной грабежей я простому народу совершенно перестал доверять. Были среди соседних крестьян такие… Казалось, вполне приличные люди. Но как только не стало власти – все превратились в убийц и грабителей… Ведь что самое ужасное – это бессмысленная страсть к разрушению! Ну хорошо, взял ты у меня стул, взял стол, хоть и воровство это, но по крайней мере не бессмысленное – будешь сидеть на этом стуле, есть за этим столом… Но зачем же рояль топором рубить?!

Борису показалось, что в глазах управляющего блеснули слезы. Старик отвернулся и пошел вперед. Дойдя до очередного поворота коридора, он остановился, огляделся по сторонам, как будто здесь мог быть кто-то еще, кроме них с Борисом. Возле стены стоял громоздкий дубовый буфет. Дверца его была слегка повреждена топором, но, видимо, дерево оказалось слишком прочным, и неизвестный вандал отступил, не закончив свою бессмысленную работу.

Борисоглебский осторожно повернул вокруг оси поддерживавшую верхнюю часть буфета деревянную колонну. Борис вздрогнул от неожиданности: огромный буфет вместе с частью стены отъехал в сторону, открыв темный проход.

Управляющий прошел внутрь и поманил Бориса за собой. Борис прошел следом и оказался в совершенно темном помещении. Старик поколдовал где-то впереди и зажег яркую керосиновую лампу.

Борис ахнул. Комната, в которой они находились, напоминала пещеру Али-Бабы. Видимо, старик управляющий понемногу собрал сюда все самое ценное, что было в имении, и сохранил это от хищных лап грабителей.

Здесь были прекрасная старинная мебель красного дерева, персидские ковры, изумительный севрский фарфор и средневековые китайские вазы, немецкие статуэтки и французские эмалевые табакерки, старинные японские безделушки и английское серебро. Ну и конечно, картины. Глаза разбегались от всего этого великолепия.

Но старик шел к какой-то одной, больше всего волновавшей его вещи.

Подойдя к стене комнаты, Борисоглебский повернулся к Ордынцеву и сказал ему голосом, выдававшим крайнюю степень волнения:

– Борис Андреевич, я потому открываю вам эту тайну, что вы родич матушки-княгини… И потому, что я… я помню матушку вашу, Александру Прокофьевну. Она приезжала однажды в «Дубовую рощу», давным-давно, до замужества еще… Как она была прелестна! – В голосе старика звучало сильное щемящее чувство; он продолжил после небольшой паузы, понадобившейся для того, должно быть, чтобы справиться с волнением: – И еще потому я открываю вам эту тайну, что боюсь… Жизнь стала такой страшной, люди совершенно одичали, стали хуже зверей. Я боюсь, что не смогу исполнить свой долг до конца. Меня каждый день могут убить какие-нибудь зеленые, или красные, или махновцы, или просто крестьяне из соседнего села. И тогда некому будет сохранить это…

Управляющий подцепил узким лезвием ножа, вынутого из кармана халата, край стенной панели. Панель отодвинулась, и он достал из-за нее обернутый в чистую холстину прямоугольный плоский предмет.

«Что же это такое, – подумал Борис, – если даже внутри этой потайной комнаты, наполненной сокровищами, произведениями искусства, драгоценными безделушками, в этой тайной пещере прячут в тайник?»

Старик развернул обертку, и Борис увидел картину.

Картина была не очень велика, но она казалась целым миром, наполненным людьми и событиями. И еще она была наполнена светом, цветом, ярким полднем юга. Борис узнал сюжет – это было «Поклонение волхвов».

Богородица стояла на пороге темного грота, держа на руках большого серьезного и недовольного младенца. На лице ее была печаль и умиротворение – она знала уже судьбу своего сына и смирилась с ней, смирилась с ожидающим его несоразмерным человеческому существу величием. У ее ног склонился первый из волхвов – седобородый внушительный старец, молитвенно сложивший руки, окутанный тяжелыми складками царственных алых одежд. Второй волхв стоял чуть позади него в живописной, слегка неестественной позе святого старинных русских икон – моложавый, импозантный, в таком же алом богатом кафтане, с ларцом в одной руке и яркой восточной шляпой в другой. Вся фигура его выдавала воина и путешественника, с легким недоверием ожидающего обещанной ему встречи с божественным младенцем, как нового приключения.

Позади него, чуть в стороне, стоял на коленях третий волхв – чернокожий, одетый в алый шелк и золотую парчу, сжимающий в руках драгоценный сосуд со святыми дарами. Лицо его было растерянно и потрясенно – он, может быть, один из всех понимал, что ждет его, и еще не готов был к тому великому событию, с которым ему предстояло столкнуться.

Дальше, за спинами волхвов, теснились их слуги – негры в ярких плащах и тюрбанах, восточные кочевники в светлых накидках. Верблюды важно переступали с ноги на ногу, высоко закидывали гордые уродливые головы, демонстрировали зрителю свою драгоценную поклажу… Цепочка вьючных животных и погонщиков, постепенно редея, извивалась по уходящей вдаль горной дороге, среди мрачных серых скал, поразительно гармонирующих с пышными нарядами людей и яркой сбруей верблюдов. А дальше синели разбросанные среди скал замки, выцветшей зеленью выглядывали из-за гор леса, и пейзаж постепенно терялся в синеватом тумане – знаменитом сфумато ранней итальянской живописи…

В небе над пещерой покоились, невозмутимые и отстраненные от всего происходящего, две группы ангелов – алые и золотые. Их спокойные детские лица не заключали в себе ни тайны, ни сочувствия – только непобедимое равнодушие красоты и справедливости…

Управляющий внимательно наблюдал за лицом Бориса, за пробегающими по нему «волшебными изменениями». Наконец, выждав какое-то время, он произнес охрипшим от волнения голосом:

– Я вижу, вы поняли все ее величие. Это – бесценное сокровище, «Поклонение волхвов» Андреа Мантеньи.

– Это – чудо, – взволнованно ответил ему Борис.

– Совершенно с вами согласен… И рад, что вы тоже это почувствовали. Но кроме того, что эта картина – великое произведение искусства, она представляет собой и очень большую материальную ценность.

– Вот почему Анна Евлампиевна не уезжает из Ценска и так хочет побывать в имении! – высказал догадку Борис.

– Вы совершенно правы, – кивнул Борисоглебский. – Может быть, вы возьмете на себя труд доставить картину княгине? Тогда она смогла бы отправиться… туда, куда сочтет нужным. Да и у меня, старика, вы сняли бы с души тяжкий груз…

Борис продолжал разглядывать картину. Услышав просьбу управляющего, он с сожалением оторвал от нее взгляд и ответил:

– Я был бы рад помочь вам и оказать услугу Анне Евлампиевне, но боюсь, что из этого не выйдет ничего хорошего. Здесь картина по крайней мере надежно спрятана, а я буду пробираться в Ценск среди стольких опасностей… Вы сами сказали – вокруг зеленые, махновцы, просто бандиты, да и каждый встречный сейчас опасен. Боюсь, мне не удастся донести картину в целости, а потеря ее была бы подлинным несчастьем. Кроме того, у меня есть мой воинский долг – я обязан догнать свою часть, от которой отстал из-за контузии.

– Да, я опасался, что вы не согласитесь принять на себя эту заботу… Я понимаю вас, – печально согласился старик.

– Может быть, на обратном пути, если наш рейд благополучно завершится и я буду возвращаться в Ценск с кавалерийским отрядом. Тогда я завернул бы снова к вам. В этом случае картина была бы в большей безопасности – среди большого отряда Добровольческой армии я смог бы доставить ее княгине.

– Что ж, – кивнул Борисоглебский, – может быть, вы и правы… Только что-то говорит мне – мы с вами больше не увидимся.

– Почему вы так думаете? – спросил Борис удивленно.

– Не подумайте, Борис Андреевич, что я сомневаюсь в вас – я уверен, вы сделаете все, что должно… и все, что возможно. Просто у меня есть какое-то смутное предчувствие, что я не доживу до вашего возвращения. Вокруг столько банд… столько лихих людей…

– Бросьте! – решительно махнул рукой Борис. – Не верьте предчувствиям!

Борисоглебский, что-то тихонько бормоча себе под нос, аккуратно запаковал картину, убрал ее за стенную панель. Они вышли из комнаты-тайника, тщательно закрыли дверь за собой. Управляющий посмотрел Борису в глаза и сказал:

– Во всяком случае, вы знаете теперь, где ее искать, как открыть тайник. Если меня… не будет, когда вы вернетесь, вы сами сможете достать картину и сделать то, что должно. И очень прошу вас – расскажите матушке-княгине обо всем, что вы здесь видели. Скажите ей, что Борисоглебский помнил свой долг и делал все, что мог…

Они возвратились в жилую комнату. Саенко как ни в чем не бывало спал в углу на полушубке и выдал внезапно такую оглушительную руладу, что Борис вздрогнул и подумал, не нарочно ли хитрый хохол изображает глубокий здоровый сон. Борис улегся снова на диванчик и, несмотря на все пережитые волнения, мгновенно заснул.

Снился ему летний жаркий день, деревенская пыльная улица. Борис шел по этой улице. Он был совсем маленьким, лет шести. Родителей не было с ним, они отчего-то оставили его одного, и маленькому Бориске было одиноко и страшно. Вдруг впереди на улицу вышла не торопясь большая лохматая собака. Мальчик остановился в испуге, но знал, что обязательно нужно идти вперед – там, впереди, в конце улицы, его ждало что-то важное, что-то хорошее… Он снова пошел, но собака тихо угрожающе зарычала. Потом из-за забора вышла еще одна – больше и страшнее первой. Мальчик задрожал от страха, еще немного – и он заплакал бы. Но тут рядом с ним появилась сестра Варя. Борис хоть и во сне, но отметил ту странность, что сестра была того же возраста, что и он, хотя на самом деле в то время, когда ему было шесть лет, ее еще и на свете-то не было. Сестра взяла его за руку и повела вперед. Борису во сне стало стыдно – она, девочка, не боится, значит, ему уж никак нельзя… Они шли вперед, держась за руки, и страшные собаки, скуля и пятясь, отступили с их пути…

Борис проснулся от громкого голоса Саенко:

– Ох, и подлый же народ эти сарацины!

– Господи, Саенко, сарацины-то тебе чем не угодили? – не удержался спросонья Борис, обычно сдержанно выслушивавший философские рассуждения Саенко о различных народах, населяющих землю.

– Как же, ваше благородие! Вон они как бедного Мерседека измытарили!

Борис ошарашенно перевел взгляд на Борисоглебского. Управляющий, который возился в это время с чайником и спиртовкой, усмехнулся и пояснил:

– Мы тут, Борис Андреевич, с господином Саенко поговорили немного об искусстве. Видите, картина висит на стене – «Страдания святого Мельхиседека в сарацинской земле»?

Борис увидел в углу на стене раскрашенную олеографию на тему жизни какого-то баснословного святого, которому пышно одетые чернобородые сарацины наносили тяжелые увечья. Жалкая поделка напомнила ему увиденный ночью шедевр. Борис вспомнил ночной разговор с управляющим и взглянул на него. Старик спокойно встретил его взгляд, и Борис подумал, не приснилось ли ему все – тайник, картина Мантеньи… Но нет, все это было чересчур необыкновенно, чтобы оказаться всего лишь сном.

Управляющий разлил свой замечательный чай, накрыл на стол и пригласил своих гостей к завтраку. За завтраком старик разговорился:

– Пока, Борис Андреевич, дела Белой армии идут неплохо, вы наступаете, но не забудьте, когда играют в карты или воюют, удача редко сопутствует одной и той же стороне от начала и до конца. Садясь за карточный стол или уходя на войну, никогда не знаешь, чем это кончится. Не забудьте, милостивый государь, что коммунизм очень популярен повсюду. Это, конечно, утопия, но он взывает к самым простым инстинктам и основную свою силу черпает в невежестве и глупости масс, а людская глупость – это самая большая сила в мире. Кроме того, сейчас именно для вас начнутся серьезные трудности, потому что вы прошли с боями степи, где ваша кавалерия имела большой успех, поскольку в кавалерийском бою очень важна хорошая подготовка и хорошее командование и на вашей стороне такие прирожденные кавалеристы, как казаки. Но теперь перед вами раскинулись леса, где кавалерия не может успешно воевать, а пехота у красных гораздо многочисленнее.

Помощь союзников? Не особенно на нее рассчитывайте. Союзникам нужна слабая Россия, послушная их воле. Они думают, что большевики будут слабым и покорным им правительством, но они ошибаются: это будет самая страшная диктатура. Лучше бы вы постарались привлечь на свою сторону крестьян. Дайте крестьянину землю, проведите аграрную реформу – коллективизация мужику ни к чему… Правда, Саенко?

– Так что, ваше благородие, не могу знать! Наукам не учен! – бодро отозвался Саенко.

– Но землю-то хочешь, неученый?

– Это уж само собой, ваше благородие, это уж как водится!

– Вот видите. Впрочем, не подумайте, что я критикую ваше дело… Вы ведете святую борьбу, честь вам и хвала за это. Я не хочу охлаждать ваш энтузиазм. Но одно только хочу вам посоветовать. Если вы победите – все будет прекрасно: Москва, цветы, дамы приветствуют победителей, гром победы раздавайся… почет, уважение, ордена… Но вот что вы будете делать в случае поражения? Мой совет – эмигрируйте. Не верьте никаким обещаниям большевиков. Сейчас они все наобещают – амнистию, безопасность, – а назавтра всех загонят на каторгу или поставят к стенке. Они даже со своими союзниками так поступают, а с врагами – тем более.

– Пока до этого дело не дошло, – осторожно остановил Борис управляющего.

– Что ж… мое дело – советовать, а вы – человек молодой, молодость к советам стариков относится без воодушевления…

– А я так думаю, – вступил вдруг в разговор Саенко, – что в этих самых иных странах нам и делать нечего. Все там люди как есть нестоящие. Англичане взять – это ж такой народ! Даже самый простой и тот совсем на нас не похож. Ты приглядись, как он шагает по улице. Идет – не своротит, ровно шкап какой! Всяк стороной его обходит, чтоб об угол не зашибиться. Что там у него за душой такое – неизвестно, все в шкапу на замке. Неудобные они какие-то, англичане эти. Американцы – те как бы ничего: румяные, пьянчуги, драчуны. Это еще ладно, мы сами по этим грехам ходим. Но до чего ж они до денег жадные! Один в Крыму зазвал меня вино пить и все-то передо мной золотом об стол звонил: бросит – и в карман, бросит – и опять в карман… Стол же каменный, золото звенит, так у него даже румянец на лице от радости. А платить – я же и заплатил, сбежал, шельма…

Борис дослушал Саенко и напомнил ему, что пора выходить в путь, если они хотят догнать свою часть. Борисоглебский дал им кое-каких припасов на дорогу и, порывшись в своих закромах, достал для Бориса короткий кожушок, взамен порванной и запачканной чужой кровью шинели. После этого старик проводил их до границы парка, перекрестив вслед.

Борис шел легко. Сапоги не жали, управляющий не обманул: травки, которыми он напоил, сделали чудо, и совсем не чувствовалось последствий вчерашней контузии.

Около полудня путники увидели перед собой полотно железной дороги.

– Ваше благородие, обожди-ка маленько, – сказал Саенко, к чему-то прислушиваясь.

Он лег на насыпь и приложил ухо к рельсе. Немного послушав так, он встал и сказал:

– Поезд идет, и аккурат в ту сторону, куда нам нужно. Он и так-то не спешит из-за плохой кормежки, а здесь дело на подъем пойдет, так совсем замедлится, мы в него и залезем. Подъедем маленько, чтоб до своих поближе было, а там и соскочим. Идти-то до вечера нужно, и как бы лихой кто на нас не наскочил.

Борис с сомнением выслушал предложение, но порядком уже уставшие ноги тоже имели свое мнение, и решено было ждать поезда.

Скоро его стало слышно и Борису. Паровоз и правда еле плелся на скудном дровяном рационе, а на подъеме совсем пополз. Саенко углядел полуоткрытую дверь товарного вагона, запрыгнул внутрь первым и протянул руку Борису, потому что от мелькающих перед глазами колес у того снова началось головокружение. Вагон внутри был пустой, но кучи душистого сена и еще кое-какие следы указывали на то, что недавно везли здесь лошадей. Саенко улегся на сене и блаженно потянулся:

– Эх, часок вздремнуть можно! И что ведь хорошо – мы спим, а к своим помаленьку двигаемся!

Борис согласился с разумностью такой мысли и устроился рядом.

Глава девятая

«Существует необходимость и впредь использовать в Красной Армии военных специалистов под строжайшим контролем партии».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 191

Проснулся Ордынцев не скоро. Поезд шел достаточно быстро, видно, под горку. В вагоне по-прежнему никого не было, только Саенко похрапывал рядом. Борис огляделся, не понимая, что его беспокоит, потом тряхнул головой и сбросил остатки сна. Он еще раз внимательно огляделся и понял, что показалось ему подозрительным: солнечные лучи, которые проникали раньше в щели стен и мешали спать, теперь больше не беспокоили, а светили с противоположной стороны. Борис тронул за плечо Саенко.

– А? Что? – Тот встрепенулся и подскочил, не осознав спросонья, где он и что с ним.

– Саенко, мы с тобой, наверное, долго едем, вечер уже. Свои-то где у нас?

– А! – Саенко сладко потянулся и окончательно пришел в себя. – Да не бойся, ваше благородие, поезд тихо шел, далеко не уедем. Ежели и проскочим, так самую малость, воротимся. Однако посмотреть нужно, вот вроде маленько потише пошел, так и спрыгнуть можно.

Он подошел к двери и попытался отодвинуть ее в сторону, но не тут-то было.

– Вот те на! Дверь-то снаружи закрыта! Это значит, пока мы спали, кто-то из железнодорожников дверь-то снаружи и закрыл для порядка.

– Что делать, Саенко, этак нас черт-те куда увезут, прямо к красным попадем! – забеспокоился Борис.

– Возможен такой поворот, – охотно согласился Саенко. – Это надо предотвратить.

И он пошел по вагону, внимательно рассматривая стены и пол. Борис пытался делать то же самое, но очень уж кружилась голова, когда он наклонялся.

– О, ваше благородие! – весело воскликнул Саенко. – Вот туточки досочка некрепко прибита, видно, лошадка ее копытом расслабила! Вот мы сейчас досочку эту подковырнем. – Дальше Борис слышал только ласковое бормотание. – Саенко уговаривал досочку поддаться.

– Что ты ее, как девку, уламываешь! – Борис оттолкнул Саенко и дернул доску, отчего перед глазами заходили красные круги и голова заболела, как болела она сразу после боя.

– Куда спешить? – рассуждал Саенко. – Вот и поезд тормозит.

Поезд и верно замедлил ход и наконец совсем остановился.

– Чего это он?

– Кто знает? – философски вздохнул Саенко. – Может, станция какая, а может, банда остановила и грабит…

– Типун тебе на язык! – рассердился Борис. – Но только если бы банда была, то стреляли, а там все пока тихо.

– Сейчас выглянем и все узнаем. – Саенко высунул голову в пролом.

На улице стемнело.

– Станция какая-то…

Они протиснулись в щель и оказались на насыпи. Вокруг в несколько рядов стояли железнодорожные составы, не подававшие никаких признаков жизни. Из-за этих составов самой станции не было видно, но справа от путей слышался ровный шум, топот ног и доходили неясные отблески света.

Саенко осторожно полез под днище соседнего вагона, Борис отправился следом. Нужно было двигаться к станции, чтобы определиться, а такой способ был самым безопасным. Они проползли еще под двумя составами, только тогда пути кончились и показался пыльный станционный перрон. Саенко сунулся было наверх, но Борис слегка придержал его за плечо.

По перрону шли солдаты – самые обычные солдаты в серых шинелях, но что-то настораживало в этих солдатах, какая-то неправильность. Солдаты были не такие, каких он привык видеть в Добрармии. Они держались слишком по-хозяйски и разговаривали как офицеры, а не как рядовые.

– Я так думаю, ваше благородие, что надо бы погоны оторвать, – прошептал Саенко, чей хитрый хохлацкий нос, как уже говорилось, беду чуял раньше всех.

– Если вы и дальше будете так же саботировать перевозки, – сказал в это время один из проходящих солдат, – то я доложу обстановку товарищу Маргулису!

– Мать твою, красные! – ошарашенно прошептал Борис.

– Я же говорю – погоны рвать надо! – Саенко протянул Борису нож.

– И как нас угораздило к красным вляпаться, а Саенко?

– Всякое бывает! – Неунывающий Саенко трудился над своими погонами. – Бывает, что паровоз не на ту колею своротит. Шел-шел к своим, раз – и у красных. Теперь чего говорить, тикать отсюда нужно, да поскорее…

Оторвав погоны и дождавшись, пока уйдут подальше солдаты, они выбрались из-под вагона и, хоронясь и оглядываясь, пошли в сторону от путей.

– Знать бы, какое место это, по карте бы определились, – шептал Борис.

Держась в темноте и стараясь не выходить из узких переулков, они удалились от станции на достаточное расстояние. Стало заметно, что приехали они не просто на станцию, а в маленький провинциальный городок, названия которого они по-прежнему не могли определить. Городок постепенно засыпал. Редко где попадались окна, в которых еще не погасили свет, а прохожих и вовсе не было. С одной стороны, это было хорошо – не хотелось сейчас попадаться никому на глаза, – с другой стороны, чувствовали они себя на совершенно пустых улицах весьма неуютно, было такое чувство, что кто-то смотрит в спину.

Завернув за очередной угол, они неожиданно заметили в противоположном конце улицы нескольких солдат с винтовками – явно патруль. Саенко мгновенно юркнул в щель между домами и потянул за собой Бориса. Движение это не осталось не замеченным патрулем, солдаты оживились, послышался близкий топот сапог. Борис бежал по узкому проходу вдоль стены деревянного дома. Стена перешла в забор. С той стороны, где остался патруль, слышались крики. Внезапно злобно залилась собака за забором, и кто-то из патруля шарахнул из винтовки на лай. Пуля просвистела мимо уха Бориса, он пригнулся, Саенко же в это время рванулся куда-то вбок и пропал. Борис ткнулся туда же, но не нашел прохода, а бросился бежать сломя голову, потому что чувствовал шаги этих, из патруля, сразу за собой. Узкий проход кончился, он выскочил в переулок, сзади кричали: «Стой, паскуда! Стой! Стрелять буду!» – и дальше сыпали отборной бранью, потом защелкали винтовочные выстрелы. Борис петлял как заяц, свернул в чей-то незапертый двор, опять пробежал переулком. Темнота была ему на руку, шаги преследователей наконец умолкли в отдалении. Борис перешел на шаг, потому что топот бегущего человека мог привлечь внимание солдат. Следовало срочно куда-то спрятаться и определиться, где он находится и куда теперь нужно двигаться. Кроме того, неплохо было бы отыскать Саенко.

Голова, прошедшая от свежего ночного воздуха, заболела с новой силой от бега. Борис прислонился к стене ближайшего дома, чтобы перевести дух. На улице раздались говор и смех – возвращалась откуда-то компания солдат. Шли они не спеша и покуривая, но винтовка имелась у каждого. Борис отступил в тень от дома, пропуская компанию, и тут буквально наткнулся на солдатика, который отстал от своих, надо полагать, для того чтобы справить малую нужду.

– Это ктой-то? – заверещал солдат и схватил Бориса за рукав.

Борис от неожиданности рванулся, да неудачно, упустил время, двинул солдатику головой в челюсть, тот лязгнул зубами, но успел позвать на помощь. Опять Борис рванулся, оставив полрукава в руках у солдата, и побежал из последних сил. Его не преследовали – видно, тем было лень. Борис пошел шагом, выравнивая дыхание и размышляя на ходу.

От патруля он убежал, от солдат тоже. Но от всех не убежишь – подстрелят. Надо где-то переждать до утра, потому что если сейчас выбираться из города, то наверняка на всех выходах стоят патрули, без документов не пропустят. Очень не хватало Борису Саенко с его природной сметкой – он-то легко бы нашел, куда спрятаться в ночном городке…

С такими мыслями он свернул в темный переулок, где стояли в ряд покосившиеся сараи. Борис осторожно крался мимо, когда заметил, что на одном из сараев замок висит только для видимости. Он тихонько приоткрыл дверь и нырнул в темноту. Пахло в сарае преотвратно – но в его положении выбирать не приходилось: лишь бы нашлась нора, где можно было переждать и собраться с силами. Однако не успел Борис устроиться на земляном полу, рядом послышался негромкий хрипловатый голос:

– А ведь ты, дяденька, охвицер.

– Кто тут еще? – прошептал Борис, хватаясь за револьвер.

– Я это, Миколка Щербатый.

– И что же ты тут делаешь, Миколка Щербатый? – Борис успокоился немного, сообразив, что рядом с ним ребенок – мальчишка лет двенадцати.

– Что делаю – ночую, – сварливо ответил мальчишка.

– Ну и ночуй, а мне не мешай.

– Тогда, дяденька, угости папироской.

– Нету у меня папирос. И вообще, маленьким курить вредно.

– Ишь какой доктор нашелся! А я только с виду такой маленький, а на самом деле мне уж четырнадцатый год пошел!

– Ну, все равно папирос нету, – отмахнулся Борис.

На некоторое время в сарае наступила тишина, и Борис начал уже задремывать, как вдруг рядом опять послышалась возня, и тот же самый голос снова произнес:

– Определенно, дяденька, ты охвицер.

– С чего ты взял, Миколка?

– С чего, с чего – я вас, гадов, носом чую, от вас пахнет не как от простого человека.

– Ну, это ты зря. Здесь в сарае никаким благородным офицером и не пахнет – вонища стоит несусветная.

– А чего же ты, дяденька, в сарае тогда ночью прячешься?

– А ты чего прячешься? – ответил Борис вопросом на вопрос.

– А я прячусь, – Миколка шмыгнул носом, – я прячусь от чекистов. Они нашего брата, беспризорника, ловят и стреляют. Нас шестеро было – я, Жбан, Лешка Косой, Миха, Шкилет и Сявка. Мы вместе кормились – когда на щипок, когда пьяного обшманаем, а когда и скок провернем. Хорошо жили. А третьего дня у станции в облаву-то и попали. Чекисты нас, малолеток, отдельно посадили, говорят – повезем в приют, кормить будем. Шкилет-то и рад – он за кормежку куда хочешь пойдет. Ночь в каталажке просидели, утром повели нас в машину – настоящая, «паккард» называется, – в голосе Миколки прозвучало самое настоящее восхищение, – говорят, что в приют повезут. Тут я вывернулся, одного между ног звезданул, на карачки, прополз – и тикать. Они – догонять, один даже из шпалера шарахнул, да я шустрый – раз-раз, и смылся. А потом спрятался за сараями, смотрю – едет «паккард», тот самый, и едет прямо в Ольховую Балку. А в Ольховой Балке чекисты к Духонину отправляют…

– Куда-куда? – поразился Борис.

– Будто сам не знаешь куда, – презрительно процедил Миколка, – в расход!

– Детей? – недоверчиво спросил Борис.

– Сам ты дите! – разозлился его собеседник и добавил с гордостью: – Мы не дети, мы – малолетние преступники!

– Однако ты, брат, того… загнул маленько насчет того, что в расход… мало ли какой дорогой ехали, может, в приют в ту же сторону надо…

– Ага, а через полчаса в Ольховой Балке отчего, интересно, пулемет строчил?

– Откуда я знаю? – рассердился Борис.

– Ты не знаешь, а я знаю, – стоял на своем Миколка, и непонятно было, сочиняет он или говорит чистую правду, – а только пропали ребята, и как я теперь кормиться буду – не имею понятия. Но ватаг везде много, так что пристроюсь куда-нибудь. А в приют я все равно не пойду, там воспитывают и в школу ходить заставят, а я этого страсть не люблю. А ты, дяденька, зачем здесь прячешься?

– А тебе что за дело, кто я такой и зачем прячусь? Ты сам от чекистов хоронишься!

– Это – дело разное, – солидно разъяснил Миколка, – я – малолетний преступник, а ты – классовый враг. Я вашего брата, офицера, ух как ненавижу! Был бы шпалер у меня – застрелил бы!

– С чего это ты злющий такой? – удивился Борис. – Что я тебе плохого сделал?

– Чего – ничего! – пробасил Миколка. – Того и сделал, что от рождения ты мне классовый враг.

– Говорил, что в школу ходить не хочешь, а сам вон какой политически подкованный, – поддразнил Борис.

Он пошарил в кармане и нашел два куска сахару, что остались у него от продуктов, что дал им на дорогу Борисоглебский.

– Ладно, враг, – примирительно сказал Борис и протянул в темноту сахар, – вот возьми и спи уже.

Беспризорник похрустел в темноте, повозился немного и затих. Вскоре раздалось его мерное посапывание. Во сне он придвинулся поближе к Борису и приткнулся к его боку. Борис снял кожушок и прикрыл полой спящего классового врага, потом и сам заснул.

Снился ему длинный извилистый темный коридор. По этому коридору шел он за кем-то невидимым, этот кто-то нес свечу, которая была в окружающей тьме единственным источником света, но самого человека со свечой рассмотреть никак не удавалось – неровное колеблющееся пламя удивительно искажало его облик. Борис пытался догнать своего проводника, ему казалось очень важным определить, кто же это, но как он ни старался, расстояние между ними не сокращалось. Воздух вокруг был плотен и вязок, Борис шел, с трудом преодолевая его сопротивление, – так бывает трудно идти в реке, преодолевая сильное встречное течение.

– Кто вы? – спросил Борис. – Куда мы идем? – Но вопрос, который он хотел задать громко, в полный голос, еле слышно прошелестел в темноте, как ветер в последних осенних листьях.

Однако человек со свечой услышал его, но вместо ответа предостерегающе поднял руку, призывая Бориса к молчанию.

– Скоро! – прозвучал его голос, удивительно знакомый Борису. – Скоро!

Впереди в неровном свете свечи показалась дверь. Человек взялся за ручку, потянул ее на себя… Дверь начала медленно открываться. Из расширяющейся щели, как кровь из сабельной раны, полился в коридор свет. Борису стало страшно и вместе с тем любопытно, он начал догадываться, кого сейчас увидит… И проснулся.

Сквозь щели в досках пробивался солнечный свет. Борис не сразу вспомнил, где находится. Сарай… земляной пол… Наконец он полностью пришел в себя, вспомнил поезд, бегство по ночным улицам, беспризорника… Миколки и след простыл. Оглядевшись, Борис понял, что исчез и теплый кожушок, а также револьвер, в пропаже которого Борис убедился, сунув руку за ремень. Спал Борис вообще очень чутко, здесь, в сарае, все время вздрагивал от каждого шороха, но тем не менее Миколка умудрился залезть ему за пазуху – видно, был мастером своего дела. Да, подарки Горецкого долго у Бориса не задерживаются – первый пистолет проиграл, второй – украли… Ордынцев обругал про себя ловкого мальчишку, потянулся и выглянул сквозь щель наружу.

Закоулок был пуст. Борис кое-как отряхнул свою одежду и выбрался из сарая. На соседней улице было оживленнее: шли по своим делам мастеровые, железнодорожники, тащились крестьянские подводы. Смешавшись с толпой, Борис дошел до площади, где располагалась импровизированная барахолка. Крестьяне обменивали муку и картошку на мануфактуру, городские босяки продавали поношенную одежду, зажигалки, явно ворованные инструменты. Одноглазый мужик пытался продать или обменять на что-нибудь стоящее старинную французскую книгу, явно из разграбленного помещичьего дома, но покупателей не находилось.

Здесь, в этой толчее, Борис сильно рассчитывал найти Саенко, а в крайнем случае хотел сменять военный френч на что-то цивильное, чтобы не так смахивать на офицера.

Вдруг боковым зрением он заметил поблизости странное движение. Он скосил глаза в ту сторону и увидел, как его давешний знакомец, малолетний уголовник Миколка, ловким движением вытаскивает кошелек у растерявшегося от городской суеты пожилого крестьянина. Борис еще раздумывал, как ему поступить – схватить ли воришку, либо же проследить его и в укромном месте отобрать свой револьвер, а кожушок уж пусть носит, а беспризорник уже истошно вопил:

– Люди добрые, держите его! Я его знаю! Это же белый охвицер, шкура! Как я ихнего брата не люблю, аж в грудях холодеет! Сердце мое их просто не переносит!

Борис кинулся в толпу, но толпа расступилась перед ним, вытолкнула его, как инородное тело, а с краю площади уже пробирались несколько красноармейцев. Борис метался по кругу, а толпа глядела на него пустыми глазами, и не было в этих глазах злобы, а просто тупой интерес к ловле человека. Он остро пожалел о пропаже револьвера – сейчас пальнул бы пару раз в ненавистные хари. Какой-то мужик подставил ему ногу, Борис споткнулся, налетели красноармейцы, его схватили, надавали ему тумаков, а после хорошего удара по голове он охнул и оказался распростертым на земле – ноги не держали. Очевидно, он потерял сознание ненадолго, потому что некоторое время не воспринимал действительность. Очнулся он скоро и попробовал вырваться из держащих рук.

– Не пхайся, не пхайся, ваше благородие! – спокойно приговаривал голос рядом. – А будешь безобразить, я тя штыком проткну, вот и вся недолга…

Борис оставил попытки освободиться и затих.

– Чего ты с ним возишься, Кособродов? – заговорили красноармейцы. – Шлепни тут, и все. Документов нет, подозрительный человек, чего с ним цацкаться…

– Документов нет, а по всему видно, что белый, – обстоятельно ответил Кособродов. – Одет во все военное, и ниточки-то вон торчат от погон споротых. И опять же сапог с него приличных и то не снять, – с огорчением заметил он, глядя на ноги Бориса.

После того как Борис босой вернулся к своим от пасечника, в обозе выдали ему взамен новых, из хорошей кожи, сапоги какие были – солдатские, да еще сильно поношенные. Борис посмотрел на Кособродова – пожилого кряжистого красноармейца и усмехнулся:

– Соображаешь, дядя.

– Я тебе не дядя, а боец Особого краснознаменного отряда имени товарища Бакунина,[8] – наставительно заметил Кособродов на ходу.

– А ты сам-то знаешь, кто такой Бакунин? – заинтересовался Борис.

– Красный командир, – ответил Кособродов без запинки, – порублен белыми, за что и стал героем.

– Ну-ну, – усмехнулся Борис.

– Разговорчики! – строго крикнул Кособродов, услышав в усмешке Бориса обидную нотку. – Ты сам-то кто такой? Вот сейчас в ЧК разберутся, кто ты есть за человек.

– Знаю я, как в вашем ЧК разбираются, – пробормотал Борис себе под нос. При слове «ЧК» тоскливая волна страха шевельнулась где-то в глубине души.

«А Саенко ушел, – размышлял он, – или подстрелили? Тогда плохо».

Он прикинул, не попробовать ли сейчас сбежать. Но далеко ли он убежит со связанными руками да с больной головой? Пристрелит его Кособродов, а если промахнется, то городок вон просто напичкан красноармейцами. И откуда только взялся этот Особый краснознаменный отряд имени товарища Бакунина? А они с Саенко тоже хороши – разоспались в поезде, как дома на перине. Стало быть, если сейчас рвануться в сторону, то это верная смерть. Все его сознание бурно протестовало против такого шага.

– Ребята, а где сейчас ЧК помещается? – прервал его размышления голос Кособродова, доносившийся до Бориса, как сквозь толщу воды.

Определенно, что-то с ним не то, удар по голове был слишком сильным.

«Верно, у меня сотрясение мозга, – в смятении подумал Борис. – А впрочем, чего волноваться? Уж из ЧК-то я точно живым не выйду. Так что какая разница, с больной головой расстреляют или со здоровой».

ЧК помещалась в бывшей каталажке, тюрьмой этот домишко назвать было нельзя.

– Вот, – обратился Кособродов к красноармейцу с винтовкой, стоящему на крыльце, – привел подозрительного без документов.

– Проходи! – коротко распорядился тот.

В обшарпанном помещении с голыми стенами сидели на лавках и прямо на полу какие-то люди. В комнату выходило две двери, одна входная, та, откуда привели Бориса, а другая – куда исчезали люди, вызываемые тощим немолодым человечком с жиденькими волосиками, одетым в красноармейскую форму. Время от времени человечек появлялся на пороге комнаты с бумагой в руке и выкрикивал дребезжащим фальцетом фамилию. Названный поднимался и с обреченным видом шел на зов. За все время, пока Борис находился в комнате, обратно вышел только один старик с растерянными глазами, утирающий обильный пот со лба. Все остальные исчезли бесследно.

Борису становилось все хуже. В душном помещении, в котором вместо воздуха остался, кажется, только тягучий ужас, он чувствовал, что силы его слабеют. В голове шумело, перед глазами стояла пелена. Он сидел с открытыми глазами, но находился в полубессознательном состоянии. Ему вдруг показалось, что он уже умер и попал в ад. Грязные стены, духота, мерзкий голос, выкрикивающий фамилии, а главное – обреченность на лицах людей, входящих в страшную комнату, чтобы никогда не вернуться, наводили на такую мысль.

Усилием воли Борис стряхнул оцепенение и огляделся. В комнату в это время из маленькой двери, которую Борис вначале и не заметил, вошел еще один человек. По тому, как вытянулся красноармеец у входа, Борис признал в нем начальство. Поскольку это был первый чекист, которого видел Борис, то он невольно с любопытством принялся наблюдать.

Вошедший был строен, высок, одет в неизменную кожанку. Он окинул всех находящихся в комнате внимательным острым взглядом и остановился на Борисе. Глаза его были холодны и равнодушны, но при виде Бориса в них появилось некоторое оживление.

– Кто такой? – обратился он к вышедшему в который раз тщедушному глашатаю.

– Взяли без документов, товарищ Черкиз! – доложил тот.

– Ко мне его! – коротко распорядился Черкиз и исчез.

Бориса вне очереди провели в следующую комнату, где стоял простой стол, за которым сидел человек в расстегнутом френче, а в углу – еще один маленький столик, где находилась барышня с пишущей машинкой. Из этой комнаты была и другая дверь, куда выводили, надо полагать, всех допрашиваемых, куда вывели теперь и Бориса. Он шел по коридору, сопровождаемый красноармейцем, и его преследовал такой обыденный стук пишущей машинки. Миновали лестницу в подвал, откуда слышались крики – очевидно, там находились камеры.

«Неужели они расстреливают прямо здесь? – равнодушно подумал Борис, мысль о смерти не вызывала в нем больше ужаса. – Ах нет, мальчишка же говорил, что возят в какую-то Ольховую Балку…»

Красноармеец остановился и заглянул в дверь, находящуюся в конце коридора.

– Заходи! – приказал он Борису, а сам остался за дверью.

Комнатка была маленькая, с голыми стенами, когда-то крашенными серой краской. Теперь краска местами облезла, местами размылась, так что выглядывали старые доски. Сквозь мутное зарешеченное окошко света попадало немного. Из мебели в комнате находились грубый дощатый стол и два стула. Стол освещала настольная лампа на красивой бронзовой подставке в виде трех граций, с зеленым абажуром. Лампу явно реквизировали из ближайшего богатого дома. Человек, которого называли Черкизом, сидел за столом и что-то писал. Он кивнул Борису на стул, не поднимая головы. Борис сел и вспомнил, как его несколько месяцев назад допрашивал в феодосийской контрразведке недоброй памяти штабс-капитан Карнович.

«Интересно, здесь, в ЧК, у них бьют или только расстреливают?» – подумал он.

– Итак, – сидевший напротив человек поднял голову и в упор посмотрел на Бориса, – я облегчу вам задачу. Передо мной вам не нужно лгать и изворачиваться, я все равно вам не поверю. Даже если бы у вас были самые что ни на есть надежные документы и не было следа споротых погон, все равно сразу ясно, что вы – белый офицер.

«Скажите, какой умный нашелся! – издевательски подумал Борис. – Про то, что я офицер, даже неграмотный Кособродов догадался, даже этот паршивец Миколка, тут семи пядей во лбу иметь не надо!»

Вслух он, естественно, ничего не сказал, а только подвигал руками, которые сильно онемели от туго завязанных веревок.

– Давайте с вами, господин офицер, спокойно побеседуем.

– Посадили бы, что ли, скорее в камеру да руки развязали, – ворчливо ответил Борис, – а дружеской беседы, господин комиссар, у нас с вами не получится, потому что вы, вон, револьверчиком поигрываете, а у меня руки связаны. И потом вы меня спрашивать будете, а сами про себя ничего не расскажете.

– Гордиенко! – крикнул Черкиз в коридор.

Вошел тот самый красноармеец, что привел Бориса, и по приказу Черкиза перепилил ему штыком веревку на руках. Борис потер кисти, стараясь быстрее восстановить кровообращение.

– Вы удовлетворены? Так я вам могу представиться: начальник специального отдела ЧК при Особом краснознаменном отряде…

– Имени героя Гражданской войны товарища Бакунина, – издевательски продолжил Борис.

Ему было тошно от мягкого тона Черкиза. Лучше бы орал да запугивал. Голова болела меньше, но все тело было чугунным.

– Напрасно вы так агрессивно настроены, я бы мог вам помочь, облегчить вашу участь, – по-прежнему мягко проговорил Черкиз, – я могу дать гарантии…

«Врешь ты все, сволочь, – лениво подумал Борис, – если бы ты меня отпустить хотел, ты бы не стал говорить, кто ты есть. А так, все равно меня в расход пустят, так можно пооткровенничать».

Черкиз достал пачку папирос, подвинул Борису пепельницу.

– Ну-с, и как же вы здесь очутились? – как ни в чем не бывало продолжал он допрос. – И скажите мне, как же вас называть?

– Петров, – брякнул Борис первую пришедшую на ум фамилию, – Петров Андрей Борисович. Больше ни на какие ваши вопросы отвечать не буду.

– Будете, ваше благородие, будете. Как миленький запоете, – процедил Черкиз.

Глаза его сузились, тонкие пальцы сжались в кулак.

«На черта я ему сдался? – сердито думал Борис. – Если узнать про дислокацию войск да про планы отряда, так это командиру интересно, а этот сидит тут, на психологию давит, с подходцем разговаривает… Все равно конец-то один. Хватить его, что ли, напоследок вот этой пепельницей? На вид тяжелая, фунта два с лишком в ней будет…»

Как бы прочитав его мысли, Черкиз отодвинул от Бориса пепельницу и посмотрел подозрительно. Борис решил подождать, что будет дальше, а пока постараться отдохнуть. За окном пошел сильный дождь. Потоки воды попадали в щели рамы и скапливались на пыльном подоконнике.

– Что вы от меня хотите? – спросил Борис резко.

– Всегда полезно изучить врага не в бою, а в спокойной, так сказать, обстановке, – улыбнулся Черкиз.

И хоть зубы у него были ровные, но глаза из-за улыбки превращались в щелочки, отчего лицо приобретало какое-то иезуитское выражение. Определенно, этот человек не вызывал у Бориса симпатии.

– Насколько я знаю, сотрудники ЧК непосредственно в бою не участвуют, – заметил он.

– В общем, да, – признал Черкиз. – Наша функция заключается в том, чтобы определить, является ли данный арестованный индивидуум врагом революции.

– Так что вам в моем случае неясно? – спросил Борис. – Вы же сами сказали, что сразу определили во мне врага.

– Я сказал, что сразу определил в вас белого офицера, – возразил Черкиз.

– Одно подразумевает другое, – отмахнулся Борис.

– Не всегда, – вкрадчиво заговорил Черкиз, – не всегда. И моя задача заключается в том, чтобы убедить вас, что революция – это неизбежно. И что революция в сути своей прекрасна, да-да, прекрасна, несмотря на смерть, голод, разруху…

«То ли он сам полный идиот, то ли меня за дурака держит», – в каком-то даже удивлении подумал Борис.

– Вы поймите, – настойчиво убеждал Черкиз, – у старого государства ведь не было будущего. Ведь для России совершенно неприменим был путь разных там Америк и Европ! Не зря они называли Россию варварской! Да, мы варвары! Но вы же образованный человек, вспомните историю: Рим разрушили варвары, дальше Золотая Орда, да много всего! И это наши сиволапые мужики, такие же варвары, призваны очистить Россию от скверны!

В продолжение этой горячей речи Борис с интересом наблюдал, как лужа на подоконнике, все увеличиваясь, подходила понемногу к краю, захватывая по дороге, как весенний разлившийся поток, все, что можно унести с собой. В данном случае это были шматки пыли, клочья паутины и достаточное количество дохлых мух. Комнатка-кабинет Черкиза была крошечной, подоконник находился прямо у него за спиной. Вот в процессе монолога Черкиз взмахнул рукой и попал локтем в лужу, оглянулся и поморщился.

– М-да, я, конечно, образованный человек, дворянин, – усмехнулся Борис, – но ведь и вы, товарищ комиссар, не пролетарий: вон как морду-то скривили, когда локтем в лужу вляпались. А мужичку-то такое привычно, он и не заметил бы. Да и говорите вы… слишком правильно.

– Именно поэтому я сейчас беседую с вами, – откликнулся Черкиз. – Я хочу, чтобы вы поняли то, что понял в свое время я: они вошли в революцию, как в свою избу – не мешкая и ничего не оставляя на пороге, а нам понадобилось отшелушить с себя много ненужного, чтобы понять: только такой выход возможен, история повторяется и против полчищ варваров ничто не устоит, это только вопрос времени.

– Ваш взгляд на революцию для меня интересен, – осторожно начал Борис, – но что вы, собственно, хотите от меня?

– Сотрудничества, – обыденным голосом проговорил Черкиз. – То есть работы не за страх, а за совесть.

– Каким же образом вписывается мое присутствие в лавину варваров, которые и так снесут все старое?

– Не нужно шутить, – кротко произнес Черкиз, – это очень серьезно. Для успешного ведения войны нужны профессионалы, вы же не будете с этим спорить? Так что бросьте ваше Белое дело, потому что все равно оно будет вскорости разбито, это процесс необратимый.

– Пожалуй, в ваших словах есть доля правды, – неуверенно начал Борис.

– Хватит мямлить! – жестко проговорил Черкиз. – Я предлагаю вам жизнь, а за это можно многое отдать, не то что эти ваши химеры. Вы за что присягали – за веру, царя и отечество? Так царя уже нет, отечество другое, а веру мы вам тоже дадим – в светлое царство коммунизма. Согласны? Даете слово офицера?

– Согласен, – медленно ответил Борис, надеясь сбежать при первом же удобном случае, но вместе с тем ощущая смутный подвох во всем разговоре.

Черкиз между тем откинулся на стуле и от души рассмеялся:

– Вот видите, господин офицер, как все оказалось легко. Ведь я вам даже ничего не обещал, а вы уже продали и предали все свои убеждения. Решили, что вам поверят? Нет, я противник вербовки в Красную Армию бывших офицеров, они ненадежны. Так что теперь, когда вы отказались от своих убеждений, вас можно и должно расстрелять.

– Вам что – здесь, в ЧК, совершенно нечем заняться? – по возможности спокойно спросил Борис. – Вы потратили на разговор со мной без малого час, и это только для того, чтобы вынести решение меня расстрелять?

– Моя задача – не только устранить, но еще и унизить врага, растоптать его, доказать, что он, как личность, ничего не стоит. Вот вы же все-таки сломались, согласились работать на нас?

– С чего вы решили, что я сломался? – удивился Борис. – Я нарочно согласился, для виду, чтобы сбежать при первой же возможности. Не пытайтесь меня убедить, что вы этого не знали, ни за что не поверю, что начальником Особого краснознаменного и дальше как-его-там отряда назначат такого идиота.

– Однако это аморально, – оживленно ответил Черкиз, видно, ему немалое удовольствие доставлял весь разговор. – Вы же дали слово, честное слово. А как это сочетается с честью офицера?

– Аморально? – Борис пожал плечами. – Война, тем более гражданская, самая аморальная вещь на свете. Честь и война есть вещи несовместные. Убийства на войне становятся доблестью. Врага берут внезапно, превосходящим числом. Пленных расстреливают, потому что их негде содержать и нечем кормить. Так что честь офицера тут абсолютно ни при чем.

– Однако все же вы обрели надежду на отсрочку расстрела, на побег, а после этого принять смерть для вас будет особенно мучительно, – с обезоруживающей откровенностью заметил Черкиз.

– И многие так – поддавались вашей пропаганде? – сам того не желая, спросил Борис.

– Вы знаете, многие… Вы будете… – он подумал, – одиннадцатым по счету. Очень, знаете, действенный метод – входит в этот кабинет человек героем, а потом в ногах валяется, готов мать родную продать, чтобы жизнь оставили.

– По-моему, вы ненормальный, – с абсолютной искренностью сказал Борис, – и врете вы, что все десять в ногах валялись.

Губы у Черкиза задергались, и он опять быстро начал сжимать и разжимать пальцы левой руки. Борис смотрел на него насмешливо, как вдруг заметил, что в правой руке Черкиза находится «наган», направленный Борису в голову. Палец Черкиза лежал на курке. И в это время за дверью раздался шум, извинительное гудение Гордиенко, и женский голос, такой родной и знакомый, что-то потребовал, строго, но не сердито. Сердце Бориса вздрогнуло и чуть не остановилось.

– Товарищ комиссар! – Гордиенко приоткрыл дверь и заглянул опасливо. – Она вас требует…

Но тут же был отодвинут смелой рукой, и на пороге показалась Варвара Андреевна Ордынцева, сестра Бориса, младшая и единственная, та, которую потерял он в этом ужасе, именуемом Гражданской войной, и которую нашел сейчас так не ко времени. Борис был готов к встрече, потому что узнал ее по голосу, еще не видя. А когда увидел, то поразился происшедшей с ней перемене. Они не виделись больше двух лет, тогда тетка, сестра матери, увезла Варю в свое имение под Орлом, а Борис с матерью остались в Петербурге. Потом разгорелась Гражданская война, потом умерла мать, и Борис пустился в долгое странствие по России в поисках сестры. Сейчас Варя была очень худа, огромные глаза, прежде синие, теперь казались темными из-за теней под глазами. На ней была черная юбка и суконный жакетик, подпоясанный узким ремешком. На голове – косынка, по моде, введенной красными, у которых женщина в шляпке сразу же считалась буржуйкой.

– Сергей! – начала Варя, указывая на узелок в своих руках. – Я принесла еду…

Борис рассмотрел Варю за долю секунды, и как только она произнесла первое слово, он отвернулся, закатил глаза, чтобы подумали, что ему дурно, и грохнулся как будто в обмороке на пол, причем голова его оказалась под столом, чтобы Варя не видела его лица. Он рассчитывал на то, что Черкиз рассердится и выгонит Варю из кабинета.

– Что это с ним? – услышал он растерянный Варин голос.

– Слабак, – презрительно ответил Черкиз, – увидел револьвер и испугался. А тебе нечего тут делать. Гордиенко, подними его!

Грубые руки схватили Бориса и выволокли из-под стола. Не открывая глаз, он услышал Варин заглушенный стон, как будто она закрыла себе рот рукой.

«Узнала!» – пронеслось в мозгу.

– Вон отсюда! – взревел Черкиз. – Не мешай работать!

Хлопнула дверь, и Борис открыл глаза.

– Этого – в депо! – приказал Черкиз. – И руки связать покрепче!

Борис, конвоируемый Гордиенко, вышел в коридор, моля Бога, чтобы не встретить Варю. Но там было пусто. Гордиенко поручил его двум солдатам с наказом препроводить в депо и следить строго, чуть что – сразу стрелять. Борис не слышал разговоров вокруг себя, не видел дороги, по которой его вели. Он был в шоке. Варя, его маленькая сестренка, которую он считал навеки потерянной, а скорее всего погибшей, оказалась жива, да еще находилась у красных! Кто она этому ненормальному ублюдку Черкизу? Как ни противно это признавать, но, кажется, Варька его жена или, как говорят у красных, которые отменили законный брак, сожительница. На это указывает еда, принесенная в узелке, а также та смелость, с которой Варвара проникла в кабинет, несмотря на запрет Гордиенко. И что теперь будет? Несомненно, сестра его узнала. Но, молодец, сдержалась, не показала виду. Станет ли она просить Черкиза за него? Но это – пустое дело, ничего не выпросит у этого комиссара, а только себе навредит.

– Ребята, у вас огоньку не найдется? – прервал грустные размышления Бориса очень знакомый голос.

– Стой, вражина! – скомандовал старший красноармеец и ткнул Бориса прикладом в спину.

Борис поднял голову и с замиранием сердца узнал в подошедшем коренастом красноармейце Саенко.

Вот те раз! Оказывается, Саенко не только сумел удрать от патрулей, но еще и раздобыл где-то красноармейскую форму и винтовку.

– Огоньку-то у нас, может, и найдется, – издалека начал старший конвоир Бориса, – да вот только было бы чего прикуривать…

– А я сегодня добрый, – Саенко мигом ухватил мысль, – могу табачком поделиться.

– Но, – уперся второй конвоир, помоложе, с хитрым лицом, похожий на хорька, – мы при исполнении ответственного задания…

– Да подождет задание ваше, – махнул рукой Саенко, – ему спешить некуда.

Он уже достал кисет и махал им перед носом пожилого. Борис незаметно оглянулся. Улица, по которой вели его красноармейцы, находилась на окраине, народу на ней было немного, военных и вовсе никого, кроме его конвоиров. Саенко сумеет нейтрализовать этих двоих. Конечно, бежать со связанными руками несподручно, но у него нет выбора.

– Стой! – неожиданно заорал на Саенко похожий на хорька красноармеец. Он отскочил на два шага и выставил вперед винтовку, передергивая затвор.

– Ты чего, Семушкин? – недоумевал пожилой. – Человек к нам со всей душой…

– С чего это он такой добрый? – шипел «хорек». – Табачком, вишь, поделиться… Отойди назад быстро, а то стрелять буду! – заорал он на Саенко.

Борис оценил позицию. Теперь уже не удастся убежать внезапно. «Хорек» сразу же станет стрелять, а у Саенко винтовка за спиной, пока он ее достанет. Тут из-за поворота показались еще трое красноармейцев. Борис встретился глазами с Саенко и едва заметно покачал головой.

– Ну, как хотите, – отступил Саенко, – я вон у тех товарищей огоньку спрошу.

Пожилой, которому хотелось курить, а табака своего не было, все раздражение из-за поведения своего напарника перенес на Бориса, ругал всю дорогу белую сволочь и обещал, что вскорости сметут их всех с лица земли, как нечисть поганую. Дошли до старого депо. Это было довольно-таки большое здание с железными воротами, возле которых толпились женщины. Красноармеец у входа вяло отгонял их, устав уже ругаться. Женщины не уходили, пытались вступить с красноармейцем в разговор, слышались крики и плач детей, которых матери привели с собой.

– Расступись! – заорал «хорек» и постучал в ворота.

Когда ворота приоткрылись, поднялся жуткий крик и визг. Женщины лезли ближе, пытались заглянуть внутрь, выкрикивали имена мужей и сыновей.

– Борис! – послышалось вдалеке.

Борис споткнулся и встал на месте.

«Нельзя оглядываться, – внушал он себе, – заметят, узнают, будет только хуже…»

«Хорек» толкнул его в спину прикладом винтовки да еще пнул ногой, и перед тем как железные створки ворот захлопнулись, Борис все же оглянулся на голос. Она стояла там, среди женщин, такая одинокая и беззащитная. Светлые волосы разметались по плечам. Она прижала руки к сердцу и тяжело дышала. Видно, бежала всю дорогу от ЧК до депо, чтобы успеть раньше. Слезы текли не переставая, оставляя на запыленных щеках светлые дорожки.

– Боря, Боренька, – прошептала она, но Борис услышал.

Помещение, носившее в городе название депо, являлось на самом деле огромным каменным сараем, пол был твердый, возможно, тоже каменный. О том, что раньше это помещение действительно имело отношение к паровозам, говорили остатки рельсов, что лежали на полу, Борис больно ударился о них коленом, пролетев от толчка похожего на хорька конвоира. Вскочив на ноги, он огляделся. Его окружали высокие серые стены без окон. То есть окна в здании когда-то имелись, только сейчас они были наглухо заложены кирпичом. Свет попадал в помещение сквозь дыры в крыше. Очевидно, приспособив старое здание под тюрьму, красные озаботились только забить окна и починить ворота, чтобы контрреволюционные элементы не удрали, остальное их мало волновало.

Помещение было поделено на две неравные половины. Возле ворот образовалось пустое пространство, и чуть справа сидели несколько красноармейцев, а рядом стоял пулемет, направленный в глубь депо. Красноармейцами распоряжался матрос в кожанке.

– Чего стал? – рявкнул он на Бориса. – Проходи, не задерживай.

Вся дальняя и большая половина помещения была заполнена людьми, преимущественно мужчинами, но попадались и женщины – простоволосые и в платках. Одна старуха сидела в стороне, бормотала про себя молитвы и часто кланялась, касаясь лбом пола. Борис пытался найти свободное место у стены, но везде сидели и лежали люди прямо на холодном полу. Он наступил на чью-то руку, его обругали, потом человек сел, зевнул и подвинулся.

– Здравия желаю, ваше благородие! – протянул он, вглядевшись в Бориса. – Присаживайтесь, гостем будете.

«Как это он в полутьме разглядел, что я из благородных, – думал Борис, усаживаясь на грязном полу, – очевидно, и впрямь что-то в лице у меня есть, если мальчишка этот, подлец малолетний, сразу определил, что я офицер, да и Черкиз с первого взгляда понял. И ведь что интересно: офицер-то я офицер, но не кадровый, так что ни выправки у меня военной, ни еще каких отличий… Значит, что-то в лице есть, раз даже в таком виде, как сейчас – грязный я весь, воняет от меня после ночевки в сарае помойкой, – а все равно благородием называют…»

От пыли и запаха потных тел Борис закашлялся.

– Вода есть тут? – спросил он соседа, рябого мужика в поддевке.

– Эвон, размечтался! – хмыкнул тот. – Воды ему подавай! Может, еще пожрать прикажешь? Сала, колбаски… Не бойсь, ваше благородие, отощать не успеешь, потому проживешь ты в этом депо от силы два дня.

– Откуда точность такая? – усомнился Борис.

– А вот сам посуди: расстреливать они возят отсюда ночью, перед рассветом. Грузовик у них один, и помещается в нем… ну, если поплотнее набить, так от силы человек двадцать. А здесь нас… ну, с полсотни наберется, а то и побольше.

– И никто отсюда не выходит?

– Ну, если бабу какую они себе высмотрят. Так что, не сомневайся, скоро и ты поедешь…

– В Ольховую Балку, – докончил Борис.

– Вот и сам все знаешь, – согласился сосед. – Один раз в ночь они рейс делают, на рассвете, потому что если раньше – то темно очень, боятся, что разбежимся мы. А если позже, то бабы рано-рано перед воротами дежурить начинают, надеются, глупые, своих увидеть да еды передать.

– Черт знает что! – вздохнул Борис и сел, уткнув голову в колени.

Глава десятая

«Сохраняется необходимость повышения бдительности, решительного пресечения всех контрреволюционных вылазок меньшевиков, эсеров и др.».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 191

Начальник специального отдела ЧК Особого краснознаменного красноармейского отряда имени знаменитого некогда анархиста Михаила Бакунина, которого бойцы отряда по серости считали героем Гражданской войны, Сергей Черкиз вернулся домой поздно вечером. Стоял он на квартире в бедном доме на окраине городка, так как не позволял себе никаких привилегий. Хозяин домика, сапожник, исчез куда-то еще в восемнадцатом, и теперь оставалась в доме только одна старуха, которая тихо доживала на своей половине, мало общаясь с внешним миром по причине глухоты.

Автомобиль, что привез Черкиза, уехал, нещадно дымя и оглашая ночной город шумом мотора. В окнах домика было темно, чему Черкиз неприятно удивился – он привык, что Варвара всегда поджидала его с ужином, никогда не ложилась, как бы поздно он ни пришел. Проходя под окном, он недовольно в него стукнул: просыпайся, мол, – но ответа не услышал. Обиделась и теперь сидит в темноте? Он вспомнил, как выставил ее сегодня за дверь. Грубо сказал, но справедливо. Что это за манера – являться к нему на службу, соваться в кабинет не спросясь. Никакой дисциплины! Еду она, видите ли, принесла, мещанство какое!

Он стукнул в дверь, но она легко отворилась – была не заперта. Это его обозлило – ночью не запирает двери, да что она, право, как ребенок малый! Все же в городе неспокойно, много контрреволюционных элементов, да и просто бандиты. В темноте он налетел на ведро, оно покатилось, гремя, Черкиз чертыхнулся и крикнул:

– Варвара! Лампу зажги!

Из комнаты послышались звуки, которые говорили о присутствии там человека, и Черкиз успокоился. Все в порядке, она здесь, просто заснула. Сегодня ему не хотелось ссориться, хотелось провести тихий, спокойный вечер. Он не успел даже удивиться такому своему абсолютно мещанскому желанию, как на пороге появилась Варя с керосиновой лампой в руках. Она молча поставила лампу на стол и отошла к окну.

– Что ты сидишь в темноте? – спросил он резко.

Она не ответила, и тогда он постарался придать голосу мягкость.

– Сейчас поужинаем, я вот тут принес… паек.

Он положил на стол свертки, снял куртку и привычно освободился от кобуры. Варя за все это время не шелохнулась.

– Что с тобой? – Он подошел ближе и повернул ее лицо к лампе. – Тебе нездоровится? – спросил он машинально и опять в глубине души удивился своему вопросу.

За тот год, что они были вместе, Варя, хоть и была внешне очень хрупка, никогда ничем не болела, во всяком случае, никогда ни на что не жаловалась – ни на нездоровье, ни на отсутствие удобств и сносной еды. За это он ее уважал – профессорская дочка, выросла в холе и достатке, а лишения переносить умеет. Но сегодня он почему-то пригляделся к Варе особенно внимательно. Это бывало очень редко, когда он начинал относиться к ней с нежностью. Он ругал себя потом за это, считал непростительной слабостью, грубо называл такие чувства отрыжкой прошлого. Но ничего не мог с собой поделать и от этого злился на Варю. Но никогда, с того самого момента, когда увидел девочку с распахнутыми от ужаса глазами среди пьяной солдатни, он не хотел с ней расстаться. Ему была нужна именно такая Варя – несмотря на ее непонимание, на неприятие этой грозной, всеобъемлющей силы – революции. Никак он не мог представить с собой рядом горластую стриженую деваху в красной косынке и в кожанке, такая боевая подруга не вызывала у него никаких чувств. А о толстомясых деревенских бабенках с визгливыми голосами он вообще не мог думать без отвращения.

Да, Варвара – это, пожалуй, единственная слабость, которую позволял он себе в такое строгое время. Она была ему нужна, порой он даже не на шутку тревожился, когда осознавал, насколько она ему необходима. Но он отгонял от себя эти мысли. Несмотря на то что она никогда ему не возражала, всегда внимательно слушала то, что он говорил – горячо, искренне, убежденно, – несмотря на это, в глубине души он знал, что она с ним не согласна и в революции она видит только ужас, смерть, хаос.

«Пусть хаос! – кричал он. – Пускай смерть, страдания, без этого нельзя обойтись!»

Она молчала, только опускала синие глаза, в которых стоял вопрос: «Почему? Почему обязательно нужно убивать и насиловать?»

Он не терял надежды, что сможет ее переубедить, ему так нужно было иметь рядом преданного единомышленника.

– Сергей, – очень тихо произнесла Варя, – Сергей, ты должен помочь.

– Что случилось? – Он уже понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее, потому что никогда не слышал у Вари такого голоса.

– Ты должен его спасти. – В ее голосе он не услышал просьбы, а только утверждение и еще надежду. – Это мой брат Борис – тот, кого ты допрашивал сегодня в ЧК.

– Что? – Он отшатнулся. – Что ты говоришь? Какой брат? Ты говорила, что у тебя никого нет!

– Я думала, что все погибли и я осталась одна. Но вот сегодня совершенно случайно увидела его у тебя в кабинете. Это мой родной брат Борис Ордынцев. Сергей, ты должен его спасти! – вскричала Варя и схватила его за руки.

– Подожди-подожди. – Он освободил руки и потер лоб. – Он сказал, что фамилия его… ну не важно, это совершенно не важно. Ты уверена, что это он?

– Ты что – меня не слышишь? – громко закричала Варя. – Я тебе говорю, что там, у тебя на допросе, я встретила своего брата, с которым не виделась почти два года. И ты допрашивал его, а потом послал в депо. Я знаю, куда деваются люди из депо. Так вот, его ты должен отпустить!

– Откуда ты знаешь, что он в депо? – неприятно удивился Черкиз. – А впрочем, это не важно. Важно то, что он – белый офицер, он сам признался на допросе, что он в Добровольческой армии. Он воюет против нас!

– Какая разница? – отмахнулась Варя. – Какая разница, в какой он армии, если это мой единственный брат?

– Что? – Он отшатнулся. – Ты соображаешь, что говоришь? Ты чего от меня хочешь? Чтобы я собственными руками отпустил человека, который тут же снова возьмется за оружие? Хорош сотрудник ЧК, который отпускает на волю белых офицеров!

Он неприятно поразился происшедшей в Варе перемене. Она смотрела на него… не с ненавистью, нет, но с каким-то новым чувством. Раньше она никогда не спорила с ним в открытую. Всегда умела тактично перевести разговор на другое, успокоить, отвлечь.

Но сегодня Варе было не до того. Она была в шоке и не в состоянии искать обходные пути в беседе – слишком важной была тема.

– Значит, его расстреляют? – Варя нарушила зловещее молчание. – Посмотри мне в глаза и скажи прямо: моего брата расстреляют?

– Да, – твердо сказал он, – его расстреляют.

Она всхлипнула и вдруг приникла к нему. Из глаз, не раз омытых сегодня слезами, потекли новые слезы.

– Сережа, – он вздрогнул, потому что никогда она его так не называла, даже в интимные минуты, – Сережа, ты ведь все можешь, ты ведь там, в ЧК, главный. Милый, сделай это ради меня. Ну просто отпусти его, никому ничего не объясняя. Никто и не заметит в этом столпотворении, что у вас творится. Был человек – и нету, куда делся – никто и не спросит. Он тихо выберется из города и исчезнет. И пусть я никогда его больше не увижу, это не важно. Я останусь с тобой, пока не прогонишь, и буду вечно молить Бога за тебя. Сережа, дай ему шанс! Спаси его ради меня!

Она обнимала его все крепче и сползала все ниже и наконец опустилась перед ним на колени. Сердце его дрогнуло, он потянулся поднять это хрупкое, невесомое тело, обнять и защитить, осушить слезы и сделать все, чтобы не плакала никогда, защитить, заслонить плечом…

Вот оно! Вот оно, испытание, что посылает ему революция. Легко было говорить красивые слова, ораторствовать на трибуне, призывать людей все отдать революции. А вот сможет ли он сам отдать революции все, что у него есть, самое дорогое? Раньше он не раз задавал себе этот вопрос и всегда отвечал на него утвердительно, ничуть не колеблясь. Самое дорогое? Да что у него было! Ни братьев, ни сестер, родители умерли давно. Легко было говорить тогда, когда у него не было в душе ничего, кроме революции. И он отдавал ей себя, всего целиком.

Но теперь… он осознал внезапно, что девочка, обнимающая его колени, дорога ему, дорога безумно, он не представляет, как будет без нее жить. А он, несомненно, ее потеряет, потому что сохранит твердость до конца и не поддастся на ее уговоры. Вот оно, испытание!

Он сделал над собой усилие и оттолкнул Варю. Она осталась лежать на полу, только смотрела на него, как испуганный зверек, снизу вверх. Он сжал зубы до хруста, это помогло успокоиться. Так и должно было быть, воля у него всегда была твердая.

– Ты не разжалобишь меня своими слезами, – глухо произнес он, – напрасный труд. Твой брат – враг революции, а враг должен быть растоптан.

Она поднялась молча и смотрела на него глазами, казавшимися черными из-за расширенных зрачков. И он понял, что Варя – враг, потому что никогда она не поймет его и не примет его сегодняшнего решения. Но он должен довести до конца начатое, и немедленно, потому что просто не знает, как себя вести с Варей дальше.

– Я ухожу, – сказал он и отвернулся, – я должен отдать приказ.

Он накинул кожанку и не глядя протянул руку за кобурой.

– Ты идешь в депо? – спросила Варя.

– Ну да, – раздраженно проговорил он, шаря по столу в поисках «нагана», который куда-то подевался. Я все решил, и больше мы на эту тему разговаривать не будем.

– Не будем… – как эхо повторила Варя.

Почувствовав что-то в ее голосе, он обернулся, но лампа светила в лицо, и в ее колеблющемся пламени он увидел, что Варя сжимает в руке его «наган». Выстрела он не услышал, только что-то сильное толкнуло в грудь, и свет лампы померк в глазах.

Варя выбежала на улицу, хлопнув дверью, и остановилась у калитки. Вдруг сзади ее окликнул приглушенный голос:

– Варвара Андреевна!

Варя вздрогнула и обернулась. После того, что она совершила, душу ее переполнял ужас и вместе с тем бесконечная решимость, казалось, что она голыми руками может справиться с любым врагом, лишь бы… лишь бы это помогло спасти Бориса. Позади, стараясь не выглядывать из тени полуразвалившегося лабаза, стоял коренастый красноармеец средних лет, прижимая палец к губам – тише, мол.

– Кто такой? Что надо? – спросила Варя незнакомца сердито, но негромко.

– Вы ведь Бориса Андреича сестрица будете? – спросил красноармеец полуутвердительно. – Я как вас увидел, сразу догадался – очень уж вы с ним на личность схожие, а также походка, жесты – все как у него.

Варя шагнула ближе к этому непонятному человеку – просто чтобы разговаривать, не повышая голоса, и снова спросила:

– Ну, чего надо?

– Вы меня только не пугайтесь, я Саенко, как бы ординарец ихний. Это я в такую форму оделся, чтобы сподручнее было по городу ходить. Борис-то Андреевич все только про вас и говорил – как бы вас найти да как бы отыскать. Как матушка-то, сказывал, ваша померла, так и кинулся он вас искать по всей России.

– Мама умерла? – Варя прижала руку к губам и покачнулась. – А почем я знаю, что ты не врешь? – вскричала она с недоверием.

– Вы уж не сердитесь да на слово мне поверьте. – В маленьких глазках Саенко появилась некоторая обида. – Некогда нам с вами долгие разговоры вести, нужно братца вашего выручать – в нехорошую он попал переделку.

– А как ты меня нашел?

– А утром видел я вас у депо, – ласково пояснил Саенко, – видел, как вы переглянулись. И понял сразу, кто вы ему есть. А сейчас под окошечком сидел, слышал, как вы со своим-то беседовали… да что потом приключилось… Сейчас нам с вами скорее уходить отсюда нужно, а то не ровен час, товарищи набегут, на выстрел-то…

Саенко подхватил Варю за локоть и потащил в какую-то щель между сараями. Варя подчинилась скорее от испуга и растерянности, чем от доверия. Сзади уже слышались суета, окрики, хлопанье дверей. Саенко быстро провел ее переулками, пустырями, в одном месте пролезли через щель в заборе и пробежали чьим-то огородом, невзирая на протесты цепного Кабысдоха. Наконец на самой окраине городка остановились возле невысокого ладного домика. Саенко постучал в ставню и на испуганный вопрос хозяйки ответил вальяжным бархатистым баритоном:

– Я это, Аграфена Никитична. Или вы другого кавалера поджидаете?

Дверь распахнулась, и на пороге появилась дородная бабенка интригующе неопределенных лет в большой цветастой шали поверх домашней кацавейки. Увидев Варю, прелестница посуровела и, уперев руки в боки, прокурорским тоном спросила:

– А кого это вы, Пантелей Григорьевич, с собой притащили? У меня честный дом! Или вы думаете, что если я одинокая беззащитная вдовица, так можно ко мне все что ни попадя тащить? Где это вы подобрали такую лахудру подзаборную?

Саенко изобразил на своей выразительной физиономии максимальную степень обиды, на какую был способен, и произнес с необыкновенным достоинством:

– С вашей стороны, любезная Аграфена Никитична, необыкновенная для меня обида такие ваши подозрения. Неужели же я не доказал вам своего отношения? Дозвольте хотя бы взойти нам в дом, чтобы всякими разговорами на улице на ваше честное имя мораль не наводить, а там уж я все как есть вам объясню и растолкую в подробностях.

Аграфена Никитична суровости из взгляда не убрала, но посторонилась, пропуская гостей в дом, чтобы не давать пищи для размышлений любопытным соседям.

В домике у нее царила та несколько нарочитая чистота и тот немного чрезмерный порядок, какой зачастую заводят у себя сдобные нестарые вдовы. Всякое место, свободное от вышитых разноцветным узором рушников, было непременно застелено кружевными салфеточками. Несравненную, с блестящими шарами, кровать украшало такое количество подушек, что верхняя едва ли не упиралась в потолок.

Не давая хозяйке времени собраться с мыслями для новых обвинений, Саенко начал первым:

– Дозвольте вас познакомить, Аграфена Никитична, с Варварой Андреевной. Я у ихнего батюшки до самой до германской кучером служил, а теперь вот свиделись. А насчет того, что вы есть одинокая вдовица, так это, может быть, и ненадолго и на ту тему нам с вами от Варвары Андреевны большая помощь выйти может, только дело тут секретное.

Аграфена Никитична, вполне однозначно воспринявшая намек относительно прекращения своего вдовства, как стояла, так и села, благо подвернулся вовремя достаточно устойчивый табурет. Хлопая длинными белесыми ресницами, она растерянно переводила глаза то на бравого кавалера, то на его подозрительную знакомую, но в конце концов поборола как ревнивое недовольство, так и женское обязательное любопытство и решила полностью довериться своему Пантелею Григорьевичу.

– Вы, Аграфена Никитична, малость обождите, – продолжал Саенко ковать железо, – нам с Варварой Андреевной надобно одно важное дело обсудить. – С этими словами он затолкнул Варю в чуланчик, который со вчерашнего времени официально снимал у любвеобильной вдовушки.

Аграфена Никитична в полной растерянности осталась сидеть на табурете, раздумывая, не напрасно ли она в очередной раз поверила мужчине. Тем временем Саенко, притворив дверь чулана, горячим шепотом обрисовал Варе ситуацию:

– Из депо, считай, только один выход – в Ольховую Балку. Увозят туда под утро, человек по двадцать… Да что я вам рассказываю – вы небось все это лучше меня знаете. Так что надо его сегодня же ночью вызволять. У меня еще одна форма красноармейская припрятана, вам нужно надеть. Одному-то мне они не поверят, за арестованным всегда по двое посылают, а вам после сегодняшнего в своем виде ходить никак нельзя. Волосы у вас недлинные, под шапкой спрячете, сойдете за солдатика молоденького. Главное, помалкивайте, чтобы голосом себя не выдать, я уж сам как-нибудь постараюсь договориться. Одно только худо, – Саенко горестно вздохнул, – документ бы найти какой-нито, без документа трудно будет… Да что ж сделаешь, коли нету!

– Есть, – коротко ответила Варя и выложила перед Саенко чистый бланк с круглой страшной печатью «ГубЧК».

Саенко посмотрел на бумагу со смешанным выражением испуга и уважения и перевел взгляд на Варю:

– Ну, Варвара Андреевна, теперь-то что! Теперь мы запросто братца вашего вызволим!

Через полчаса Аграфена Никитична в совершенном изумлении увидела, как из чулана вышли с самым решительным видом бравый кавалер Пантелей Григорьевич и с ним небольшого роста худенький красноармеец с нежным девичьим румянцем во всю щеку.

– Свят, свят, – перекрестилась беззащитная вдовица при виде такого безобразия, но Саенко подмигнул ей и сказал:

– Ожидайте вскорости, Аграфена Никитична, с самыми лучшими для вас известиями!

Аграфена Никитична снова без сил опустилась на табурет и стала ждать.

А Саенко, выйдя на улицу и оглядевшись по сторонам, подошел почему-то к поленнице. Там, раздвинув поленья, он вытащил две трехлинейные винтовки Мосина. Одну протянул своему юному напарнику, и двое вооруженных красноармейцев направились в сторону депо.

Возле страшного здания депо дремал на часах усатый немолодой солдат. Саенко легонько ткнул его в плечо. Часовой вздрогнул и чтобы никто не подумал, что он спит на посту, схватился за винтовку и рявкнул:

– Стой, кто идет! Стрелять буду!

– Спишь на посту, дура! – беззлобно ухмыльнулся Саенко. – Не видишь, за арестантом пришли, приказ имеем.

Он помахал перед носом часового бумагой, не давая тому в руки. Впрочем, часовой и не собирался читать приказ по причине неграмотности. Он прислонил винтовку к стене и крикнул в темную железную фортку:

– Эй, крикните товарища Защипу! Тут какие-то за арестантом пришли!

Ворота лязгнули, и на пороге появился матрос в кожанке.

– Ну, что тут у вас? – Матрос протянул за бумагой огромную лапу, украшенную татуировкой в виде сабли, разрубающей мерзкую синюю гидру. Саенко неохотно выпустил из рук драгоценный документ. Защипа внимательно оглядел знакомую печать «ГубЧК, увидел подпись товарища Черкиза, которую Варя очень похоже изобразила в чулане Аграфены Никитичны, и, не желая сообщать всяким незначительным личностям о своей малой грамотности, вернул бумагу Саенко, снисходительно разрешив:

– Прочитай сам, а то тут темно да буквы все какие-то мелкие.

Саенко поднес бумагу поближе к свету и прочитал замечательный документ собственного сочинения:

– «Незамедлительно выдать специальному уполномоченному красноармейцу товарищу Саенко с помощником злостного контрреволюционера, белогвардейского наймита Бориса Ордынцева с целью его дальнейшего препро… препровождения для дознания его вреда против всемирной революции трудящихся всех стран».

Матрос с уважением выслушал заковыристый текст и даже крякнул в конце, будто рюмку водки выпил.

– Эх, завернул! – проговорил он радостно. – Вот что значит – настоящий большевик товарищ Черкиз!

После этих слов Защипа гостеприимно распахнул створку железных ворот и пригласил:

– Проходьте, товарищи, будьте как дома.

– Нет уж, мы только заберем своего буржуя и обратно, – ответил Саенко без особенной радости.

Защипа вышел на середину большого каменного помещения и гаркнул голосом, в прежние времена перекрывавшим шторм и грохот главного калибра:

– Ор-р-рдын-цев!

Дремавшие в самых неудобных позах заключенные встрепенулись, как от удара. Матрос, довольный произведенным эффектом, повторил:

– Котор-рый Ор-рдынцев! На выход!

– Новое дело, – забормотал спросонья рябой сосед Бориса. – Раньше только с рассветом вызывали, а теперь ночь-заполночь возить начинают…

Борис поднялся, обреченно оглянувшись на товарищей по несчастью, на чьих лицах читалась явственная радость, что вызывают пока что только одного Бориса, а значит, им осталось еще несколько часов, а то и дней жизни. Рябой вздохнул сочувственно и произнес:

– Эх, ваше благородие, я тебе два дня отмерил, а эти гады и того не дали…

Борис кивнул ему на прощание и пошел к выходу. В депо было темно, и он не видел издали лиц двух красноармейцев, стоявших рядом с матросом. Однако когда он приблизился, старший из двоих удивительно знакомым голосом прикрикнул:

– Ну ты, гидра недорезанная, что еле тащишься? Шевелись быстрее, товарищ комиссар ждать не любит!

Борис еле успел низко наклонить голову, чтобы матрос не заметил его блеснувших глаз. Ай да Саенко, не подвел! А кто же второй?

Скосив глаза на молоденького красноармейца, он закусил губу. Сердце пропустило удар. Варенька, сестренка!

– Забирай свою контру, товарищ! – доброжелательно напутствовал матрос Саенко. – Смотри, чтобы не сбег, а то Черкиз – товарищ строгий, как бы тебя самого к стенке не поставили в таком случае! Да бумажку-то мне отдай – для отчетности!

Борис торопливо шагнул за порог депо, конвоиры, демонстративно щелкая затворами, последовали за ним. Они не успели еще отойти от ворот на десяток шагов, когда на дороге показался бешено мчащийся автомобиль. Чуть ли не на ходу из кабины выскочил человек, с головы до ног одетый в черную кожу, и бросился к воротам.

– Эй, Защипа! – закричал «кожаный», – Отворяй! ЧП в городе! Черкиза убили!

– Ваше благородие, – вполголоса произнес Саенко, – не суетись, не беги, а то стрелять начнут. И вы, барышня, тоже. Идите как шли, только до пакгауза дойдете – сразу сворачивайте.

Борис шел, стараясь не торопиться. Ему казалось, что в спину сейчас ударит пулемет Защипы. Однако позади все было тихо, Защипа с «кожаным» разговаривали внутри депо. Еще десять шагов… Пять… Три… Борис завернул за угол железнодорожного пакгауза и бросился бежать. Сзади, топая сапогами, догоняли его двое «красноармейцев».

Глава одиннадцатая

«Необходимо в тылу развернуть работу по-революционному. Только так рабочие и крестьяне могут помочь в той борьбе, которую сегодня ведет РККА».

В. Ленин. Известия ЦК РКП(б), 191

В кабинет Владимира Зеноновича Май-Маевского, генерал-лейтенанта, командующего Добровольческой армией, вбежал адъютант, штабс-капитан Макаров.[9] На нем лица не было.

– Ваше превосходительство, – доложил адъютант срывающимся от волнения голосом, – на подступах к городу неожиданно появилась огромная масса махновской конницы. Позицию держит батальон корниловцев,[10] но надолго их не хватит. В городе войск нет…

Май-Маевский поднялся из-за стола – большой, тучный, громоздкий, с некрасивым, но мощным одутловатым лицом. Он остановил адъютанта коротким жестким окриком:

– Молча-ать! – И тут же продолжил гораздо мягче, но столь же решительно: – Павел Васильевич, вы что же панике поддаетесь? Вы должны ее пресекать, излучать уверенность в наших силах!

– Виноват, ваше превосходительство. – Макаров опустил глаза.

Генерал сел и уже совсем спокойным, деловым голосом начал диктовать приказы:

– Весь мой штаб – на позицию. Все интендантские службы – под ружье и на позицию.

– Трудненько будет… – позволил себе реплику Макаров.

Генерал снова вызверил лицо и рявкнул:

– Пусть кто-нибудь попробует увильнуть! Под тр-рибунал! – И снова продолжил спокойно: – Выздоравливающих в госпиталях срочно вооружить – и на позицию. Теперь распорядитесь, чтобы мне подали к крыльцу автомобиль… открытый автомобиль! Непременно открытый! И соедините меня срочно с генералом Эрдели.[11]

Час спустя от крыльца резиденции командующего отъехал черный открытый «рено».

Хорошо знакомый всему городу, Владимир Зенонович громоздился на заднем сиденье, решительный и спокойный. Автомобиль сделал несколько замысловатых петель по центральным улицам города, и охватившая было обывателей паника сама собой начала спадать. Генерал здесь, генерал спокоен, генерал знает, что делает.

Пока командующий производил эту демонстрацию, корниловцы, цвет и гордость Добровольческой армии, теряя людей, теряя надежду, щедро проливая свою и чужую кровь, держали оборону на подступах к городу.

Махновцы, превосходившие их численностью в десятки раз, шли в атаку волна за волной, как море атакует берег, – и так же откатывались назад, неся страшные потери. Конная атака захлебнулась, остановленная пулеметами, и теперь на позиции корниловцев наступали отряды перешедшего на сторону Махно «французского корпуса».[12] Это были хорошие, опытные солдаты, не чета необученным крестьянам.

– Еще одна такая атака, и от нашей роты не останется даже воспоминаний, – сказал, приподнявшись над бруствером окопа, поручик Селиванов, за смертью всех остальных офицеров командовавший третьей ротой корниловского батальона, – похоже, мы так и не дождемся подкреплений…

– Ваше благородие, кажись, идут! – Унтер-офицер Шаньгин дотронулся до плеча поручика и показал ему на приближающуюся со стороны города разномастную неровную колонну.

– Бог мой! – Селиванов едва не расхохотался, несмотря на серьезность положения, – где только они раскопали таких вояк?

Во главе с прихрамывающим офицером – артиллеристом, спешно выписанным из госпиталя, – приближалась толпа штатских, изо всех сил пытающихся держать строй. Какой-то немолодой барин в дорогой тяжелой шубе шел, опираясь на трехлинейную винтовку, как на трость. Остальные были ничуть не лучше.

– Господин поручик! – обратился артиллерист к Селиванову как к старшему на позиции. – Штабс-капитан Стеклов, прибыл в качестве подкрепления с отрядом мобилизованных из числа городских жителей в количестве ста штыков.

– Ох уж и подкрепление, – тяжело вздохнул поручик, – хоть патроны-то есть, господин штабс-капитан?

– Есть, по двадцать патронов на брата.

– Богато! А стрелять ваши орлы умеют?

– Сказали, что умеют, – с сомнением отвечал Стеклов, – но, судя по тому, как обращаются с оружием…

– Ладно, – махнул рукой Селиванов, – некогда разговаривать. Занимайте в окопах места убитых, будем отбиваться.

Штатское подкрепление расползлось по окопам, в ужасе косясь на трупы корниловцев и залитые кровью откосы.

Со стороны махновцев неумолимо надвигалась черная цепь пехоты.

– Штабс-капитан, – безнадежным голосом сказал Селиванов, – умоляю, объясните вашей инвалидной команде, чтобы не стреляли без приказа, не тратили зря патронов. Вы ведь артиллерист, сами понимаете, как важно дать своевременный залп!

– Я-то понимаю, – поморщился Стеклов, – но вы сами видите, что у меня за сброд. – С этими словами он побежал, пригнувшись, по ходу сообщения.

В небольшом домике на одной из тихих уютных улочек Ценска собирались гости. В этом, казалось бы, не было ничего необычного, но сторонний наблюдатель, если бы таковой нашелся, мог бы заметить, что гости сходились по одному, оглядываясь по сторонам, словно проверяя, нет ли за ними слежки, внимательно смотрели на окна домика, как будто искали в них какой-то условный знак, а поднявшись на крылечко, стучали в дверь определенным, специальным образом – стукнет три раза, подождет и еще один раз стукнет.

Когда сбор гостей закончился и хозяйка принесла чай, высокий худой длинноусый господин прищурил один глаз и ткнул пальцем в сторону подвижного как ртуть пузатого коротышки в очках с маленькими, очень выпуклыми стеклами:

– Ну что, господин Кулябко, доигрались? Завтра у нас по улицам будут разгуливать махновские бандиты!

Господин Кулябко всем корпусом развернулся к своему длинноусому обвинителю и ответил неожиданно высоким, визгливым голосом:

– А вам милее бандиты деникинские?

– Деникин хотя бы не грабит моего магазина, а уж махновцы-то не преминут воспользоваться плодами победы…

– Вы, господин Лозовой, кроме своей лавки, ничем уже не дорожите!

– У меня, позвольте заметить, не лавка, а первоклассный кондитерский магазин! Лучший в городе!

– И что же – вам этот магазин дороже судьбы родины?

– Это спекуляция, Кулябко! Я не понимаю, как связаны судьбы родины с разграблением моего магазина! Я пожертвовал бы магазином, если бы это действительно могло приблизить независимость Украины, но вовсе не хочу, чтобы победили эти сиволапые махновские бандиты!

– Не беспокойтесь, с батькой Махно Симон Васильевич, – назвав это имя, Кулябко воздел взор к потолку, едва не уронив очки, – Симон Васильевич сладит! Сейчас для нас важно, что махновские, как вы изволили выразиться, бандиты изрядно портят кровь господину Деникину…

– При Деникине хотя бы обеспечен порядок! – прервал говорившего Лозовой, нервно ухватив себя за длинный ус.

– Вам прекрасно известно, что только негибкая политика Деникина привела его к открытому столкновению с Петлюрой! Господин Деникин, которому вы так явно симпатизируете, не хочет даже обсуждать вопрос о независимости Украины! – Кулябко побагровел от возмущения и, кажется, еще больше раздулся. – Он воображает, что живет все еще в Российской империи, и не хочет замечать происходящих перемен! Центральная Рада[13] для него – пустой звук, Симона Васильевича он не признает… Какие с ним могут быть антимонии? Всякий, кто враг Деникину, – наш потенциальный союзник. Поэтому, как вы знаете, мы поручили нашему человеку передавать людям Махно оперативную информацию, которая помогла бы в его борьбе против великодержавных агрессоров.

– Этак вы договоритесь до того, – ехидно произнес Лозовой, – что и с красными можно заключить альянс. Они ведь воюют с Деникиным.

Кулябко даже поперхнулся от возмущения.

– О чем вы говорите! Во-первых, мы видим, что Деникин наступает и дни красных сочтены…

– Как раз сейчас красные перешли в контрнаступление, и Деникин откатывается…

– Ну, это наверняка временное отступление… а во-вторых, красные скорее пойдут на самостоятельность Украины, чем Деникин. Генерал – страшный упрямец, он со своей «великой неделимой Россией» совершенно неспособен ни к каким компромиссам.

– Короче, мы своими руками должны помогать этому сумасшедшему анархисту победить, забрать всю власть в свои руки, отнять у нас все имущество…

– Господин Лозовой, – насмешливо заметил Кулябко, обращаясь к остальным присутствующим и как бы призывая их в свидетели, – очень беспокоится о своем имуществе. Он невероятно радеет о процветании своего магазина, а мы с вами, господа, больше радеем о процветании и независимости нашей родной Украины. Не беспокойтесь, господин Лозовой, – Кулябко издевательски поклонился своему оппоненту, – будет процветать Украина, будет процветать и ваш драгоценный магазин. Но сегодня нас волнуют более серьезные, более значительные вопросы… В то время, когда такие лозовые думают о своей коммерции, наш человек, тот самый глубоко законспирированный агент УНА,[14] ежеминутно рискует жизнью в стане врагов! Деникинская контрразведка неоднократно пыталась к нему подобраться, но этот герой, этот пламенный борец за наше общее дело вышел из всех проверок безупречным и сможет дальше выполнять свой патриотический долг. Сегодня батька Махно – наш вольный или невольный союзник, и мы должны содействовать его победам над белым отребьем, топчущим священную землю нашей родной Украины. Завтра наши дороги разойдутся, и этот бешеный анархист получит свою пулю… Эта пуля уже отлита, господа, уже отлита!

Поручик Селиванов, помогая себе зубами, перетянул раненую руку куском ткани, оторванной от рубахи. Каким-то чудом роте удалось отбить еще одну атаку махновцев, соседняя рота тоже держалась из последних сил. Во время атаки ему приходилось не столько стрелять по цепи противника, сколько следить, чтобы не разбежалась присланная ему на подмогу гражданская шваль. Молодец Стеклов! Хороший офицер, когда надо, рявкнул на свою инвалидную команду и даже «наганом» пригрозил, чтобы они поняли – сейчас для них безопаснее сидеть в окопе и отстреливаться, а не удирать по открытому полю под пулями махновцев и собственных офицеров, которые шутить не будут.

Неужели опять? Снова впереди показалась черная цепь махновцев. При виде этого зрелища барин в тяжелой шубе заверещал, как поросенок, и полез из окопа – прочь, в сторону города.

– Стой, сволочь! – яростно крикнул Селиванов и передернул затвор винтовки. – Стой, скотина, стрелять буду!

Барин, ополоумевший от страха, ничего уже не слышал и не соображал. Он только дико повизгивал и полз на бруствер, съезжая обратно по скользкой глинистой земле.

Селиванов вскинул винтовку и выстрелил над головой дезертира. Тот грохнулся на дно окопа, глаза у него были белые от страха, но визжать перестал. Селиванов как следует тряхнул его за воротник шубы, вложил винтовку в руки и повернул в сторону врага:

– Стреляй, скотина! И не в воздух, мразь, а в махновцев! Иначе сдохнешь – или они тебя убьют, или я, что, впрочем, тебе будет уже безразлично!

Махновская цепь приближалась. Пули циркали над краем бруствера – нет звука отвратительнее для солдатского уха. Селиванов посмотрел на правый фланг своей роты и увидел, как падает навзничь штабс-капитан Стеклов.

«Все, теперь уже точно все. Эту атаку мы не отобьем». Подумав так, Селиванов ощутил вдруг странный покой. Теперь уже все равно, совершенно все равно, что будет, – ведь это уже конец… Только повинуясь многолетней солдатской привычке, он продолжал заряжать винтовку, наводить на вражескую цепь и стрелять, стрелять, стрелять…

Вдруг что-то изменилось. Какой-то новый звук дошел до его отупевшего, приглушенного, словно под наркозом находящегося сознания. Приподняв голову над бруствером, поручик оглянулся. Со стороны города подходил железнодорожный состав. Неужели пришло наконец подкрепление?

Поезд остановился в полуверсте от позиции. Отъехали в сторону раздвижные двери теплушек, и из вагонов начали выталкивать оседланных лошадей.

Кони скатывались по насыпи и вставали на ноги, отряхиваясь. Следом за лошадьми на насыпь выпрыгивали терские казаки Шкуро, выглядевшие свирепыми дикарями в своих папахах из волчьего меха. Они быстро ловили своих лошадей, поправляли седла и строились, готовясь к бою.

Поручик Селиванов первый раз видел такой способ выгрузки и с удивлением убедился, что ни одна лошадь не покалечилась, не сломала ног. Усмехнувшись, он вспомнил Толстого, у которого Вронский, неудачно сев в седло, сломал хребет своей лошади Фру-Фру. На самом деле это невозможно, лошадь – очень сильное животное, с крепкими костями.

Казачьи сотни выстроились, вперед выехал знаменосец с известным каждому в армии стягом разбойничьей дивизии Шкуро – волчьей шкурой на древке. Раздалась четкая команда, и казаки пошли в атаку. Махновские цепи, смешавшись, побежали назад, к своим…

– Ну, инвалидная команда! – весело крикнул Селиванов, поворачиваясь к своему окопу. – Считай, повезло, выжили!

Он хлопнул по плечу привалившегося к брустверу барина в шубе. От удара тот потерял равновесие и завалился на спину у ног поручика. Селиванов помрачнел: во лбу барина зияла черная дырка. В самом конце боя несчастный штафирка поймал шальную пулю.

Переброшенные по приказу Май-Маевского с фронта казаки быстро решили исход дела – покрошили махновцев в капусту, а уцелевших отогнали далеко от города. Через два часа их погрузили обратно в эшелон и отправили снова на фронт против красных. Владимир Зенонович Май-Маевский очень часто применял такой прием – имея гораздо меньше войск, чем противник, он перебрасывал части по рокадной[15] железной дороге с одного участка фронта на другой, так что один и тот же полк мог принимать участие в двух-трех боях в один день.

Он видел перед глазами только ее залитое слезами лицо. Она то отстранялась от него, чтобы рассмотреть получше, и с болью замечала преждевременные морщины, горечь в глазах, то снова прятала лицо у него на груди и сотрясалась от рыданий. Здесь, в старой риге на окраине города, они нашли себе пристанище. Оставаться так близко к городу было опасно, но пришлось остановиться, потому что Варя совсем обессилела, да и Борис от голода и переживаний был не в лучшей форме. Саенко оставил их ненадолго, чтобы поискать воды.

– Я никогда не думала, что встречу тебя снова, я считала, что потеряла тебя навсегда, – бормотала Варя сквозь слезы.

– Я искал, искал тебя, родная моя. – Борис почувствовал, что в глазах защипало. – Был в Горенках, но там все разграблено. Потом поехал на юг, был в Крыму – в Ялте, в Феодосии… Потом пошел в Добрармию, но никогда я не терял надежды.

Она снова прижалась к нему, как в детстве, когда он утешал ее в мелких горестях и обидах. Как давно это было! Только сейчас Борис почувствовал, как же он был одинок все эти годы, как не хватало ему родного, близкого человека. Теперь словно распрямилась у него в душе туго сжатая пружина. Он еще не полностью осознал, что держит в объятиях свою сестру, чудом найденную, а уже в сердце его закрался страх ее снова потерять.

– Но как же, как же ты оказалась там, у красных? – спросил он.

– Ты не понимаешь… – Она опустила голову. – Я сама не понимаю. Конечно, это получилось случайно. Сергей… он фактически меня спас, не знаю почему, скорее всего это был порыв. Он вообще был, – она проглотила комок в горле, – он был… человеком порывов.

– Я понял, – процедил Борис, не обратив внимания, что сестра употребила местоимение «был», – имел удовольствие беседовать с твоим… Кто он тебе?

– Никто, – печально молвила Варя, – теперь – никто. Он отбил меня у пьяных солдат. Батумский полк восстал в Киеве…

– Ты была в Киеве? – удивленно перебил Борис. – Как тебя туда занесло?

– Когда умерла тетя Аглая – от тифа, я встретила папиных знакомых. Помнишь Романовских – Александра Федоровича, а у жены еще такое имя – Неонила?

– Помню, – угрюмо пробормотал Борис, он не хотел сейчас говорить Варе, что Романовского вместе с женой зарезали в Феодосии бандиты из-за бриллиантового кулона.

– Мы случайно встретились, они взяли меня с собой и собирались в Крым. А потом как-то в Киеве разминулись, в общем, то ли они меня не дождались, то ли просто обстоятельства так сложились, я осталась одна… Там солдаты взбунтовались, захватили склады со спиртом. В общем, они перепились все, хватали женщин прямо на улицах и тащили в казармы. – Варя отвернулась от Бориса и заговорила глухо: – В Багумский полк послали агитаторов, только солдаты всех убили, оставили одного – Черкиза, потому что им нравилось, как он говорил про всеобщую мировую революцию. Они отвлеклись от водки и бросили женщин… надо полагать, на время. Должна сказать, – усмехнулась Варя, – что я тоже чуть не заслушалась. Говорить он умел красиво.

Опять Борис не обратил внимания на то, что Варя употребляет в применении к Черкизу только прошедшее время.

– И вот, пока он говорил, – продолжала сестра, – в казармы подоспели красные курсанты, которых срочно подняли под ружье и направили на ликвидацию мятежа. А самого главного предводителя солдат Сергей застрелил из «нагана». А потом взял меня с собой, не знаю почему.

– Из жалости, – буркнул Борис.

– Нет, чувства жалости он никогда и ни к кому не испытывал, – живо возразила Варя. – Скорее всего он просто упивался своей смелостью – один вышел против пьяной толпы обозленных вооруженных солдат. А я была там и видела его триумф. Ему захотелось иметь рядом человека, который видел его в такой момент.

Варвара вытерла слезы и отодвинулась подальше от Бориса.

– Знаешь, а ведь я почти научилась его любить, – заговорила она удивленно. – Ведь он почти убедил меня, что ничему старому – никаким чувствам и отношениям не место в новом мире. Это не важно, что сейчас нет пока еще никакого нового мира, главное, говорил он, – это измениться самим… Он был романтиком революции…

– Сволочью он был первостатейной, – не выдержал Борис, – десятками, а то и сотнями отправлял людей на расстрел. Там, в депо, половина по его приказу сидели, смерти ждали.

– Я поняла это позже, я ведь не знала, чем он занимается, – согласилась Варя. – Но он говорил, что его послала партия, что он не может не выполнить приказа, что если он откажется от работы в ЧК, то этим предаст революцию.

– Это партия заставляла его вести долгие беседы с арестованными, давать людям надежду на избавление от смерти, а потом отнимать эту надежду и упиваться их отчаянием?

– Тише, ваше благородие, – послышался шепот Саенко неподалеку, – неспокойно тут, не ровен час кто крик услышит.

– Когда я увидела тебя там, на допросе, я думала, что сойду с ума, потом посчитала, что мне показалось, что это не ты. Но когда там, у депо, ты оглянулся… – Голос ее прервался, она всхлипнула и некоторое время молчала. – Как добралась я домой, не помню. Он пришел вечером, веселый, даже какой-то ласковый, говорил, что все идет хорошо, что скоро на фронте обязательно будет перелом, что мы, то есть они, красные, все равно победят. В общем, я плохо его слушала. А потом все рассказала ему про тебя. Что ты единственный, кто у меня остался, потому что раз ты здесь оказался, раз уехал из Петрограда, стало быть, мамы больше нет в живых. Я сказала ему, что потеряла надежду найти тебя, что мне нужно только, чтобы ты остался жив. Я просила его отпустить тебя, я обещала, что никогда с тобой не увижусь… Он меня не слышал или делал вид, что не понимает. Он говорил, что это испытание, посланное мне и ему революцией, что для меня это удачный случай пожертвовать всем ради революции, чтобы я отбросила сомнения… в общем, он очень много говорил. И я отбросила сомнения и сделала то, что подсказывало мне сердце, – просто закончила она.

– Что ты сделала? – тревожно спросил Борис.

– Я убила его. Из его же собственного револьвера.

– Разве ты умеешь стрелять? – От неожиданности Борис спросил совершенную ерунду.

– Он научил меня стрелять, да и в упор трудно промахнуться. – Глаза у сестры стали совсем темными. – Я должна была спасти тебя. И сказать тебе еще? – вдруг по-детски добавила она. – Я совершенно об этом не жалею, если бы понадобилось сделать это еще раз, то ради тебя я сделала бы это не колеблясь.

– Боже мой, девочка, – пробормотал Борис и подумал, что ради спасения ее жизни он не колеблясь перестрелял бы целую красную дивизию.

– В голове у меня теперь все встало на свои места, – продолжала Варя. – Возможно, кто-то всерьез верит в мировую революцию, но я никогда не соглашусь, что ради сомнительного ее торжества сын должен убивать отца, а сестра спокойно смотреть, как брата ведут на расстрел. Я не понимаю, как могла так долго жить с ним, он мне отвратителен, уж лучше пьяные солдаты Багумского полка или этот матрос из депо.

– По тем хоть сразу видно, что сволочи, – согласился Борис, – а этот Черкиз сам не из простых, как ему может быть с ними по пути? Из-за таких, как он, больше всего вреда. С теми-то все ясно: страшный народный бунт, еще Пушкин описывал. Зависть к богатым одолела – опять же можно безнаказанно пограбить. Набрал мужик добра, все, что взять не мог, – сломал, пожег – и доволен. Больше ему ничего и не надо. А эти, большевики грамотные, как твой Черкиз, теорию под такую, с позволения сказать, революцию подводят. Вот кто самые мерзавцы-то и есть.

– Я хочу быть с себе подобными, нормальными людьми, – тихо говорила Варя.

– Эх, милая! Да где ж вы теперь нормальных-то найдете! – заговорил появившийся неожиданно Саенко. – Озверели люди, война все хорошее из них повыбила. И в Белой армии грабят да расстреливают…

– Что же делать? – поникла Варя.

– Главное, что мы вместе. – Борис обнял ее и поцеловал в мокрые от слез щеки. – Сестренка моя родная!

– Отдохнули маленько, ваше благородие, так идти нужно, – строго заговорил Саенко, – рассиживаться некогда, а вот я водички принес тут из ручейка.

Пошли напрямик по степи, придерживаясь направления на юг. Карты у Бориса не было – все отобрали при аресте, но идти, по самым скромным подсчетам, предстояло им верст пятьдесят. Красных впереди быть не должно, но шляются разные мелкие банды. На усыпанное звездами небо выплыл совершенно гоголевский месяц, так и казалось, что сейчас выскочит откуда ни возьмись черт и начнет играть с месяцем в прятки. Борис загляделся на небо, пытаясь определить дорогу по звездам, и не услышал конского топота.

Они вынырнули из-за холма – трое всадников.

– Стой, кто такие? – послышался окрик.

Борис схватил Варю за руку и бросился бежать.

– Не красные это, но все равно в сторону забирайте, там канавка, – кричал на бегу Саенко.

– Стой, сволочь, застрелю! – рычал конный, и действительно у щеки Бориса щелкнула пуля.

С разбегу плюхнулись в неглубокую канаву, хорошо что сухую, только внизу хлюпала грязь.

– Что за люди? – прошипел Борис.

– Однако не белые, потому что погон не видно, – авторитетно заметил Саенко. – Опять же красные по трое не ездят, боятся таким малым количеством. Должно, бандиты, тут мелких батек столько развелось. А лошади-то у них хороши…

– Чего они к нам привязались, ехали бы своей дорогой, – процедил Борис, его охватила холодная злость.

Конные скакали прямо на них, Борис толкнул Варю на дно канавы, велел не высовываться, потом они с Саенко положили винтовки на край, прицелились и по команде Бориса дали залп. Один всадник и лошадь упали. Второй конный пошатнулся. Но удержался в седле и натянул повод, останавливая лошадь. Третий всадник, как было видно, совсем молодой парнишка, растерялся и продолжал скакать не останавливаясь. Борис жахнул еще из винтовки. Лошадь встала на дыбы, сбросив седока, и в это время Саенко выскочил из канавы и повис на поводу лошади, чтобы не убежала с перепугу. Мальчишка, видно, ударился о землю, потому что не подавал признаков жизни.

– Очухается! – пообещал Саенко.

Раненого всадника и след простыл. Третья лошадь билась на земле, не в силах освободиться от своего мертвого седока. Саенко освободил стремя, и лошадь поднялась невредимая. У мертвого забрали обрез и хороший охотничий нож. Варю Борис посадил на лошадь впереди себя. В седельной сумке нашли флягу с самогоном, краюху хлеба и здоровый шмат сала. Поели на ходу и направили коней к югу.

Глава двенадцатая

«От рабочих и крестьян, прежде всего от коммунистов, требуется упорное изучение военного дела».

Л. Троцкий. Известия ЦК РКП(б), 191

В душном, прокуренном, пропитанном запахами самогона, лука и немытых человеческих тел вагоне поезда Харьков – Ценск ехал плотный немолодой человек в офицерской шинели без погон, с маленькой острой бородкой и темными мешками под глазами. Он безуспешно пытался заснуть, но разговор двух солдат, вольготно разместившихся на скамье рядом с ним, не давал ему никаких шансов.

– Говорят старые люди: теперь последнее время, скоро конец света. Может, оттого и в поездах такая бестолочь? Ни свистка, ни звонка, ни билетика. Есть ли машинист, нет ли его – не знаем. Кто топит, тот и едет.

– А со мной как-то было: не то еду, не то ползу поездом. Лесок, зовут нас дрова рубить, паровоз топить. Не до работы. Стрелочникову хату разобрали, несем сухое-то топливо к паровозу – что такое? Нет машиниста, и когда сбег, никто не приметил! Пошукали его недолго и пошли.

Плотный господин поморщился, брезгливо покосился на своих соседей и встал.

На всякий случай – от греха – прихватив свой вещмешок, он двинулся к тамбуру – глотнуть свежего воздуха. Перешагивая через чужие узлы и свертки, а кое-где и через головы людей, которым не досталось места на скамье или полке, плотный господин не обратил внимания на то, что следом за ним двинулся молодой широкоплечий казак в черной, несколько поношенной черкеске.

Добравшись наконец до тамбура, плотный господин с приятным удивлением заметил, что там никого нет, кроме невысокого кавалерийского унтер-офицера с плоским и невыразительным восточным лицом, – может быть, из калмыков или киргизов.

Плотный господин откатил в сторону вагонную дверь и с удовольствием подставил лицо свежему осеннему ветру. Почему-то удовольствие от этой свежести очень быстро прошло, уступив место странной тоске. Действительно, в этом ветре чувствовался запах унылой осенней степи, бесконечных верст без жилья и приюта, запах медленного умирания.

Плотный господин отодвинулся в теплую глубину тамбура, где было хоть и душно, но как-то спокойнее. В это время дверь тамбура отворилась, и на пороге появился тот самый молодой казак, который следовал за брезгливым господином по вагону. Переглянувшись с унтер-офицером из калмыков, казак плотно закрыл за собой дверь и, шагнув к плотному господину, с ласковым укором сказал:

– Нехорошо, ваше благородие.

– Что такое? – высокомерно проговорил господин, поворотившись к казаку, но тот подошел к нему совсем близко, ухватил за отворот шинели и могучей рукой подтолкнул к распахнутому проему вагонной двери, к тоскливому степному ветру и ритмичному грохоту убегающих под колеса рельсов. Высокомерный господин попытался ухватиться за что-нибудь, но казак так хитро держал его своей рукой, что господин оказался совершенно беспомощен. Он скосил глаза на стремительно несущуюся под ним насыпь и с ужасом подумал, что сейчас, вот сейчас казак разожмет руку, отпустит шинель, и немолодое нездоровое тело на страшной скорости грянет вниз, на насыпь или под колеса. Думать об этом ужасно не хотелось.

– Что вам нужно?! – пролепетал господин еле слышно слабым от страха голосом.

– Куда едем, Георгий Ардальонович? – невозмутимо спросил приблизившийся унтер-офицер.

Таким тоном он мог бы спросить попутчика в самой мирной, самой привычной обстановке. Эта будничность вопроса особенно испугала Георгия Ардальоновича. И еще больше испугало его то, что этот совершенно незнакомый ему унтер знает его имя-отчество… Значит, отпадала слабая надежда на то, что эти двое – обычные грабители и удовлетворятся его вещмешком… Хотя и в мешке было немало важного, немало такого, за что его очень даже могли убить. Но раз его знают по имени – это может быть только одно: провал.

– Так куда же едем? – повторил калмык свой вопрос, и чтобы вопрос этот стал еще более доходчив, казак подальше выдвинул Георгия Ардальоновича за пределы вагона в степной тоскливый ветер.

– В Ценск… – еле слышно выговорил несчастный.

Несмотря на то что говорил он тихо, страшный калмык вполне его расслышал и удовлетворенно кивнул. Казак тут же подтянул его поближе, поощряя за правильный ответ.

– А к кому мы едем? – задал калмык новый вопрос.

Георгий Ардальонович растерянно молчал, и казак снова высунул его подальше.

– Едет он к своим коллегам по петлюровскому подполью, – послышался из темного угла тамбура негромкий, хорошо поставленный голос. А Георгий Ардальонович и не заметил, что там стоит еще один человек. – Это мы и так знаем, это нам неинтересно, – продолжал невидимый человек из темноты, – а интересно нам другое. Нам интересно, кто его должен встречать и где, какой пароль и что уважаемый Георгий Ардальонович везет в своем вещмешке. Он нам сейчас все расскажет, у него и в мыслях нет что-то утаить, он только очень перетрусил, и поэтому язык у него прилип к гортани. Правда, Георгий Ардальонович?

– Пра-а-авда… – дрожащим голосом ответил несчастный господин. Его била крупная дрожь, а тело от страха стало мягким, как тряпичная кукла.

– Это хорошо, что он такой трус, – продолжал голос из темноты, – он нам будет говорить правду, только правду и всю правду… Итак, господин Синяго, давайте по пунктам. В Ценске вас встретят прямо на вокзале?

– На вокзале… – как эхо повторил Георгий Ардальонович.

– Кто?

– Не… не знаю…

– Верю. Они к вам сами подойдут?

– Д-да…

– Как узнают?

– Траурная лента на рукаве офицерской шинели… Лента у меня в вещмешке приготовлена.

– Очень хорошо. Еще какие-нибудь приметы есть?

– Нет, больше ничего.

– Что они должны сказать?

– «Не нужна ли господину полковнику удобная квартира?»

– Ответ?

– «Извольте, только чтоб без тараканов».

– В лицо вас кто-нибудь из здешних знает?

– Нет, но им передали словесное описание.

– Что вы должны им передать и в какой момент?

– Передавать только хозяину конспиративной квартиры, куда меня привезут. В вещмешке у меня листовки, личное письмо от Петлюры, деньги, инструкция для здешнего подполья…

– Вот и славно, – донесся вполне доброжелательный голос из темного угла тамбура. – Как вы думаете, Ельдигеев, наш новый друг говорил нам правду?

Унтер-офицер из калмыков, к которому, по всей видимости, был адресован вопрос, откашлялся и ответил:

– Так точно, ваше высокородие, он говорит правду.

– Видите, Георгий Ардальонович, господин Ельдигеев вам верит. А он в этом смысле большой специалист, ему очень часто приходится заставлять людей говорить правду. И я, честно говоря, тоже считаю, что вы говорили правду – слишком уж вы боитесь, чтобы врать… Да, господин Синяго, вы говорили правду, и только правду… Но вот всю ли правду? Может быть, вы что-то важное от нас утаили?

– Нет-нет, – поспешно заверил Георгий Ардальонович своего собеседника и тут же прикусил язык: если он все сказал, то он вроде бы уже и не нужен…

– А мне все же кажется, вы скрыли от нас одну очень важную вещь, – голос из темноты звучал еще более зловеще, – вы не сказали нам, как зовут вашего человека, который погубил отряд генерала Дзагоева. Как зовут вашего человека, засланного в отряд?

– Я… я не знаю… – пролепетал Синяго чуть слышно, – эта информация чересчур важна, и наши здешние люди не рисковали передавать ее, пользуясь случайными и ненадежными каналами. Я должен был узнать это у них лично, при встрече.

Невидимый человек сделал, должно быть, какой-то знак, потому что молодой казак далеко высунул несчастного Георгия Ардальоновича из поезда. Казалось, еще вершок – и Синяго вылетит на полном ходу, размозжив голову о насыпь.

– Нет! – взвизгнул он. – Не надо! Клянусь, я не знаю его имени! Я говорю правду, правду!

– Что ж, – раздался голос из темноты, – я снова верю вам. Вы так боитесь, что не смогли бы солгать. Но тем хуже для вас. К сожалению, вы становитесь для меня опасным свидетелем, можете сорвать важную операцию, а коли уж больше ничего не знаете – не смеем вас больше задерживать.

И тут же могучий казак разжал свою руку, которая удерживала несчастного немолодого, насмерть перепуганного господина Синяго, и тот, жутко вскрикнув, полетел вниз, на рельсы, под колеса бешено мчавшегося поезда…

Из темного угла выдвинулся на свет немолодой представительный господин в такой же, как у Синяго, офицерской шинели без погон.

– Как, Ельдигеев, – обратился он к унтер-офицеру, – похож я на нашего друга?

Калмык с сомнением оглядел его и покачал головой:

– Извините, ваше высокородие, не слишком.

– Что же, наверное, я все-таки больше похож, чем вы или Швидкой. Так или иначе, мы должны проникнуть в подполье. На наше счастье, господа петлюровцы не видели Синяго, у них есть только словесное описание. А сходство, Ельдигеев, – это дело наживное.

С этими словами господин в шинели раскрыл небольшой чемоданчик, дал его подержать унтер-офицеру. Внутри чемоданчика обнаружилось зеркало, и господин, глядя на свое отражение, начал что-то делать с собственным лицом, будто он находился в театральной гримерной, а не в тамбуре мчавшегося по степи поезда. Наведя себе глубокие тени под глазами и придав своему выразительному чеканному лицу некоторую одутловатость, свойственную покойному Синяго, господин намазал подбородок сильно пахнущей жидкостью и ловко приклеил небольшую накладную бороду.

– Ну что, Ельдигеев, сейчас я стал больше похож на Синяго?

Унтер-офицер еще раз осмотрел своего начальника и удовлетворенно кивнул:

– Если у них только словесное описание, то вполне сойдете.

– Ну и ладно.

Немолодой человек в офицерской шинели с острой бородкой клинышком вернулся в тот же вагон, откуда ушел каких-нибудь двадцать минут назад. О, чудо! Его место было свободно. Он сел туда же, где сидел прежде, и, примостив вещмешок под скамейку, прикрыл глаза, как будто заснул. Двое солдат, его соседей, продолжали рассказывать друг другу истории из своей богатой событиями жизни. Покосившись на вернувшегося господина, они ничего странного в нем не заметили и не прервали разговора.

– Стою на часах, место открытое, всешеньки видно, как на блюдечке. Хлоп! – пуля мне в левое плечо вскочила. Хлоп! – вторая сквозь шинель. Еле ружье поднял, уйти же без смены нельзя. Тут хлоп! – третья пуля, мимо! Тут и наши пули завизжали, меня перевязывать стали…

Через час поезд подошел к Ценску. Незадолго перед прибытием господин в шинели развязал вещмешок, достал оттуда черную траурную ленту и повязал ее на рукав.

Когда поезд остановился у вокзала, господин не торопясь вышел и пошел по перрону к выходу в город. Не успел он далеко отойти от вагона, как к нему подошел рослый детина в сером армяке, с широким рябым лицом.

– А вот, господин полковник, квартиры хорошей не надо ли?

Господин в шинели недовольно поморщился, но ответил в точности:

– Извольте. Только чтобы без тараканов!

– Пройдемте, вашество, у меня здесь колясочка близехонько, господа вас уже дожидают.

– Ты, любезный, – господин поглядывал на своего провожатого все так же недовольно, – ты пароль-то получше учи, а то ведь в другой раз переврешь так – и можешь ненароком пулю схлопотать. Люди ведь разные бывают, некоторые очень нервные попадаются.

– Да я что, вашество, я ничего… – детина огорченно захлопал белесыми ресницами, – я разве что не так сказал? Как меня учили, все в точности…

– Ладно, любезный, это у тебя, видно, память плохая.

Выйдя на вокзальную площадь, детина указал господину в шинели нарядную коляску. В десять минут они домчали до небольшого домика на одной из тихих, уютных улочек Ценска.

У самых дверей гостя ждал невысокий кругленький господин в выпуклых очках, демонстративно одевшийся к его приезду в вышитую украинскую рубаху. Потирая маленькие ручки, он подскочил к новоприбывшему и начал суетливо помогать ему освободиться от вещмешка и шинели, одновременно рассыпаясь в приветствиях:

– Мы чрезвычайно рады видеть в нашем глухом захолустье представителя великого украинского дела, личного эмиссара Симона Васильевича Петлюры! Разрешите предложить вам наше скромное жилище… Здесь, может быть, не так роскошно, как в тех апартаментах, к которым вы привыкли, но в нашем скромном доме вам будет уютно и безопасно…

Кругленький господин продолжал еще что-то тараторить, почему-то говоря о самом себе во множественном числе: «мы рады», «мы готовы», «мы уверены». При этом чувствовалось, что он еще кого-то ждет: все время поглядывал то на окно, то на часы. Наконец, хлопнув себя по лбу маленькой пухлой ручкой, кругленький господин, коротко рассмеявшись, проговорил:

– Что же это я, даже не представился… Кулябко Остап Андриевич, к вашим услугам!

«Гоголя начитался господин петлюровец, – подумал гость с усмешкой, – небось раньше Осипом Андреевичем назывался». Вслух он, однако, не прокомментировал звучное имя своего нового знакомого, в ответ тоже представившись:

– Георгий Ардальонович Синяго. Документы мои находятся в вещевом мешке, сейчас я передам вам…

Кулябко замахал на гостя пухлыми ручками:

– Георгий Ардальонович! Весьма о вас наслышаны! Такой человек, как вы, не нуждается в документах. А относительно тех бумаг, которые вы с риском для жизни привезли, то подождите самую малость, с минуты на минуту должен появиться человек, в чьих руках сосредоточено руководство нашим обществом. Вот ему вы и передадите все документы.

– Однако у меня имеется инструкция вручить все доставленное именно вам при встрече на конспиративной квартире…

– Позвольте, господин Синяго, объяснить вам ситуацию. В глазах рядовых членов общества руководителем его является ваш покорный слуга, – с этими словами Кулябко прижал пухлые ручки к груди, – но истинное положение дел таково, что наш действительный глава занимает важный пост у деникинских захватчиков и настоящее его лицо известно только мне. В целях конспирации, понимаете ли…

– Умно, – коротко прокомментировал гость, в темных глазах его загорелся неподдельный интерес, – не этот ли человек… не его ли заслуга – разгром рейда генерала Дзагоева отрядами батьки Махно? Я хотел бы передать ему поздравления Симона Васильевича…

Глазки господина Кулябко под очками хитро блеснули, и он промурлыкал довольным голосом:

– Нам удалось внедрить к деникинцам не одного человека. Тот, о ком вы говорите, находится сейчас в походе, и вы сможете увидеть его только через несколько дней.

– Вот даже как! – Гость высоко поднял густые темные брови. – Я надеюсь в этом случае конспирация так же соблюдена и рядовым членам вашего общества неизвестно имя этого героя?

– Конечно, Георгий Ардальонович, конечно. – Кулябко просто лоснился от удовольствия. – Имя этого человека знаем только мы двое – я и Сергей Степанович… А вот и он! – Кулябко повернулся к двери, услышав шаги на крыльце и условный стук.

Гость отступил чуть в сторону, как бы невзначай опустив руку в карман френча. Кулябко распахнул дверь и жизнерадостно произнес:

– Позвольте, господа, представить вас друг другу…

На пороге стоял полковник контрразведки Сергей Степанович Кузнецов. Мгновенно обежав взглядом комнату, он жестко произнес:

– Контрразведка давно следила за вами, господин Кулябко! Если вы думали, что от нас можно скрыть подрывную деятельность, то вы глубоко ошибались. На кого вы работаете? На красных? На Махно? Впрочем, на допросе вы все очень быстро расскажете. А это что за господин? А, да это, кажется, Аркадий Петрович Горецкий собственной персоной! Как вы объясните, господин полковник, ваше присутствие в этом сомнительном месте, да еще в таком виде – накладная борода, грим?

С этими словами Кузнецов расстегнул кобуру и схватился за рукоять пистолета. Господин Кулябко в совершенной растерянности переводил взгляд с одного офицера на другого, разевая, как рыба, рот в намерении сказать что-то, но не зная, что же тут говорить. Горецкий – а это был, разумеется, он, – опередив Кузнецова, выхватил револьвер из кармана френча и резко произнес:

– Не двигаться, Кузнецов! Держите руки на виду! Не думайте, что вам удастся обмануть меня! Если бы вы шли сюда арестовывать Кулябко, вы пришли бы не один, оцепили бы дом и послали вперед солдат. А тут все ясно: условный стук, пришли конспиративно… Ваша игра проиграна. Я давно уже подозревал вас. Когда не удалась моя проверка при помощи фотографической бумаги, только вы могли подменить пакеты, только вы имели к ним доступ. Вы постарались свалить вину на есаула Бережного, распустили слух о том, что его брат служит у красных. А ведь его брат погиб еще на германском фронте, мы нашли надежного свидетеля. Кого вы пытались вывести из-под подозрения – Осоргина, Мальцева, Коновалова? Остальные двое уже погибли, так что у нас осталось только трое подозреваемых…

Полковник Кузнецов стоял бледный как смерть. На его полном нездоровом лице одно за другим проходили выражения растерянности, злобы, отчаяния. Переведя взгляд на Кулябко, он прошипел:

– Ты, идиот несчастный, кого ты привел?

– Откуда мне было знать… – пробормотал несчастный толстяк, – пароль… и описание… все совпадало.

– Поздно сводить счеты, господа конспираторы, – жестко произнес Горецкий, – игра сыграна, пришло время платить по счетам.

– Погодьте, господин хороший, – раздался вдруг голос за спиной у Горецкого, – пистолетик-то положьте, а то как бы чего не вышло, да руки-то подымите!

Горецкий замер. Почувствовав холод упершегося в спину ствола, он разжал правую руку, так что револьвер с неожиданно громким стуком упал на пол, и поднял руки. Повернув голову, он увидел у себя за спиной давешнего рябого детину в сером армяке. В руке у него был обрез.

– Не дергайтесь, вашество, а то как бы ненароком не выстрелило. Как вы давеча мне говорили – люди разные бывают, некоторые очень нервные попадаются. Можешь тогда и пулю схлопотать. – Повернувшись к Кузнецову и Кулябко, детина сказал: – Он мне сразу не понравился. Вишь ли, паролю я ему не так сказал, так он уж мне в печенки въелся! Мы люди маленькие, а только сразу он мне не понравился!

– Молодец, Охрим! – Кулябко облегченно вздохнул и немножко порозовел. Затем он повернулся к Кузнецову и спросил: – Сергей Степанович, что теперь с этим делать? – Он махнул короткой ручкой в сторону Горецкого.

– Что, что, – зло передразнил его Кузнецов, – известно что. Есть у тебя место, где можно труп спрятать?

– Ну… найдем, конечно. Проще всего в погребе закопать. Кто его там будет искать?

– Ладно, в погребе так в погребе. Только чтобы тихо, никакой стрельбы, нельзя внимание привлекать.

Кулябко мигнул Охриму. Рябой детина довольно осклабился, вышел на минуту в сени и возвратился с огромным топором.

– Ты, любезный, не того… – поморщился Кулябко, – топором здесь… кровищи будет, не отмоешь потом. Ты лучше веревкой его удави. Или если топором, то на заднем дворе где-нибудь.

– На заднем-то дворе как бы кто не увидел, – с сомнением проговорил Охрим.

Горецкий оглядывался, судорожно ища выход. Охрим усмехнулся и подмигнул ему:

– Не бойсь, вашество, все будет в лучшем виде. Я таких, как ты, не один десяток умаслил. А чтобы сбежать от меня – это ты даже и думать не моги.

Кулябко протянул своему подручному моток бельевой веревки и суетливо промолвил:

– Давай уж, Охримушка, скорей его… В сенях, что ли. Только не здесь, все-таки…

– Как прикажете, – презрительно усмехнулся Охрим, – ежели вам неприятно…

Он отмотал часть веревки, демонстративно смастерил на ней петлю и схватил Горецкого за воротник френча.

В это мгновение дверь со страшным грохотом распахнулась, и на пороге появился унтер-офицер Ельдигеев с двумя «наганами» в руках.

– Стоять!!! – завопил он высоким и страшным голосом.

Полковник Кузнецов с неожиданной для его возраста и комплекции прытью развернулся к двери, направляя на Ельдигеева «браунинг». Но, опережая его, от окна шарахнуло пламенем, и Кузнецов отлетел к стене, отброшенный пулей из кавалерийского карабина. В разбитое окно заглядывал молодой казак, напарник Ельдигеева, с дымящимся карабином в руках.

Охрим стоял как истукан, держа в руках приготовленную веревку и с глупым видом хлопая ресницами. Господин Кулябко при первых признаках паники грохнулся на четвереньки и теперь полз почему-то в сторону убитого наповал полковника Кузнецова. Добравшись до него, он неожиданно зарыдал. Его толстое неуклюжее тело жалко и противно вздрагивало. Он смотрел на мертвого полковника и повторял сквозь рыдания:

– Сергей, Сережа, брат…

Вдруг он схватил из мертвой руки Кузнецова «браунинг» и, зарычав по-звериному, развернулся, целясь в Горецкого.

– Не стрелять! – закричал полковник.

Но Ельдигеев уже опустил вниз ствол «нагана» и выстрелил. Во лбу Кулябки открылось черное отверстие, и он, утробно ухнув, повалился на труп Кузнецова.

Охрим наконец ожил. Он по-бабьи тоненько завизжал и начал отступать к окну, повторяя:

– Я ни при чем, я ни при чем… Дяденьки, отпустите сироту… Я ни при чем, не знаю ничего…

– Умолкни, сирота. – Ельдигеев шагнул к нему и с презрительной усмешкой ударил ладонью по шее. Охрим охнул и осел на пол.

– Этот оживет, – пояснил унтер-офицер Горецкому, который огорченно осматривал комнату, полную безжизненных тел, – полежит минут десять и очухается, чтобы не мешал покуда.

Горецкий подошел к телам Кулябко и Кузнецова. Оба были безнадежно и абсолютно мертвы.

– Братья, значит, – протянул полковник в задумчивости, – м-да… Полный, можно сказать, провал. Оба насмерть… Теперь ничего не узнаем. Кроме них, имя предателя никто не знал.

– Извините, ваше высокородие, если бы я не выстрелил, он мог бы вас убить, – проговорил Ельдигеев с плохо скрытой обидой в голосе.

– Простите, – Горецкий повернулся к унтер-офицеру и протянул ему руку, – простите и спасибо – вы спасли мне жизнь. Я нисколько не виню вас – так неудачно сложились обстоятельства. Я сам виноват, пошел туда, где меня могли опознать. Но с другой стороны, кроме меня, идти было некому – надежных людей у меня, кроме вас, в городе сейчас нет, никому из контрразведки, как вы понимаете, доверять было нельзя. – Он снова повернулся к двум трупам на полу и удивленно повторил: – Значит, они братья… Действительно в них есть сходство. И Кузнецов, выходит, никакой не Кузнецов. Хороши эти, в контрразведке, собственного шефа проворонили!

Глава тринадцатая

«Необходимо мобилизовать все силы партии и профсоюзов на помощь фронту; провести поголовное вооружение всех членов профсоюзов в прифронтовой полосе и их мобилизацию…»

В. Ленин. Правда, 191

День обещал быть ясным, несмотря на осень. Вообще в последнее время ночи становились все холоднее, бывали и заморозки, зато днем солнышко пригревало по-весеннему. Ехали без дороги, старательно минуя встречавшиеся хутора и деревни. Погони за ними не было.

В полдень остановились в балке, чтобы напоить лошадей. Саенко стреножил их и пустил пастись. Варя как села на расстеленную шинель, так и замерла, не сказав ни слова.

– Устала? – ласково обратился к ней Борис.

– Ничего, – не ответила, а простонала она, потом встала и, пошатываясь, побрела к густым кустам, что росли на краю балки. Ее долго не было, а когда она вернулась, Борис с испугом вскочил на ноги. Она шла с трудом, согнувшись, прижимая руку к животу.

– Сестренка! – подскочил к ней Борис и подхватил на руки.

Когда он заглянул в ее запрокинутое совершенно белое лицо, то пришел в ужас.

– Господи, что с тобой, что?

Она молчала, стиснув зубы, ввалившиеся глаза казались двумя бездонными колодцами. Борис положил ее на шинель, она со стоном свернулась калачиком, подтянув ноги к животу.

– Что ж такое с ней… Саенко! – крикнул Борис в полном отчаянии.

– Ох, Борис Андреевич, ничем мы с вами тут не поможем, – угрюмо проговорил Саенко, внимательно глядя на Варю, – туточки непременно баба требуется опытная…

– Да что с ней? – не понимал Борис.

– Неприятности у ней, по женской части…

– Он прав, – раздался слабый голос Вари.

– Что же делать? Это серьезно? – забеспокоился Борис.

– Одно знаю – нельзя ее дальше с нами тащить, несподручно ей это. Эх, – вздохнул Саенко, – придется круг давать. Сейчас подождем здесь до вечера, а там поедем в село одно, Большие Раздоры называется, у меня там кума живет, она поможет.

– А чего ж ты раньше не сказал, что у тебя тут родня?

– Не родня, а кума, – строго поправил Саенко, – а не говорил, потому что не хотел в то село показываться – самое что ни на есть бандитское логово и есть. Мужики там богатые, и Махно поддерживают, и своих батьков подкармливают.

– Эх, и богатая же здесь земля! – вздохнул Борис. – Сколько дармоедов мужик кормит от пуза, да еще и сам неплохо живет.

Варя задремала, положив голову на колени Борису. Он смотрел на ее бледное, почти прозрачное личико, и когти тревоги стискивали ему сердце. К вечеру похолодало, оседлали отдохнувших коней и поехали в сторону от ранее намеченного маршрута. И хоть Борис сдерживал коня и пустил его шагом, чтобы не было так тряско, Варя едва сдерживала стоны. Саенко только удрученно покачивал головой и думал о чем-то своем. Вообще, по наблюдению Бориса, с приближением села Большие Раздоры Саенко все больше мрачнел. К селу подъехали в полной темноте. Глухо лаяли собаки, нигде не мелькало ни огонька.

– Вот ее дом, с краю. Вы тут обождите, я сам на разведку схожу, – прошептал Саенко, соскальзывая с седла. – Да придержи лошадей-то, чтобы не ржали! – вполголоса донеслось из темноты.

Чуть слышно скрипнули ворота, и Саенко надолго пропал из виду. Борис слез с лошади и стоял, поддерживая одной рукой Варю, а в другой держа два повода. Саенко не было целую вечность, наконец ворота скрипнули чуть громче, и раздались шаги двух человек. Шустрый парубок принял у Бориса лошадей и исчез с ними в темноте. Борис внес Варю в хату.

– Вот кума моя, Галина, она посмотрит, – кивнул в сторону Саенко.

– Вот сюда, на кровать кладите! – распорядилась певучим голосом Галина.

– Не надо на кровать, – слабым голосом сказала Варя.

Она зашептала что-то наклонившейся Галине, и та, мгновенно вскинувшись, приказала невесть откуда появившейся босоногой девчонке:

– Живо беги к бабке Акулине, чтоб шла сюда, да быстрее, дело срочное.

– Что с ней? – спросил Борис.

– Известное дело, – охотно пояснила Галина, – беременная она была, третий месяц. Растрясло на лошади-то, вот и…

Бабка появилась минут через двадцать, а до того времени Борис сидел возле Вари и держал ее за руку. Саенко о чем-то за занавеской переговаривался с Галиной, причем голос его был тих и даже робок. Бабка Акулина сразу распорядилась:

– Шли бы вы, мужики, отсюда, тут вы нам не надобны.

Они присели на лавочке под окошком, закурили. Борис вздрагивал, слыша Варины стоны. Наконец появилась Галина с глиняным тазом, наполненным чем-то страшным, и унесла это в отхожее место, отгоняя по дороге рычавшую собаку.

– Ничего, – деловито сказала бабка Акулина, – даст Бог, все наладится. Не она первая…

Она дала последние наставления Галине и удалилась, унося в узелке плату за труд.

– Уж рассвет скоро, – сказала, подходя, Галина, – идите-ка на сеновал. Выспитесь, а утро вечера мудренее.

Борис проснулся от утреннего голоса большого села. Мычали коровы, скрипели вороты у колодцев, проезжали мимо телеги, слышались голоса. Саенко рядом с собой он не нашел и направился в хату, откуда слышался певучий голос. Саенко в чистой рубахе, сам весь вымытый, с размягченным лицом, сидел на кухне и пил молоко из большой глиняной кружки. На столе Галина месила тесто. Борис при свете разглядел ее хорошенько и остался доволен такой кумой. Была она смуглая, белозубая и улыбчивая. Оголенные по локоть руки ловко двигались в тесте. Яркими глазами-вишенками она ласково посматривала на Саенко, а тот, непривычно тихий и смущенный, все тянул свое молоко.

Варя спала, но, по предположениям Галины, должна была чувствовать себя лучше.

– Что так долго к нам не заглядывали, Пантелей Григорьевич? – посмеиваясь, спрашивала Галина.

Борис даже оглянулся – где тут такой Пантелей Григорьевич, а оказалось – это Саенко.

– Дела у меня были, Галина Онуфриевна, – солидно отвечал Саенко.

Опять она посмотрела на него долгим взглядом и рукой в муке поправила выбившиеся из-под платка волосы. Саенко уставился на след от муки, оставшийся на виске, и замолчал.

– Вы уж извините, – кашлянул Борис, – но как будет насчет сестры? Что дальше-то делать будем?

– А что делать? – Саенко с неудовольствием оторвался от созерцания темных глаз. – Оставаться нам здесь надолго никак нельзя, потому как очень торопимся. Ее с собой не потащим – куда же слабую-то? Да и не место женщине там, куда мы едем.

Борис понял, что имел в виду Саенко: не место Варе в рейде – там бои, бандиты кругом, да и свои казачки не подарок. А в Ценск они еще нескоро попадут.

– Не беспокойтесь, ваше благородие, – с усмешкой сказала Галина, – уж если такая будет от Пантелея Григорьевича просьба, то я уж за сестрицей вашей пригляжу, на ноги поставлю. А потом, даст Бог, заедете за ней и заберете.

До вечера Борис сидел рядом с Вариной постелью и смотрел на бледное лицо с темными кругами вокруг глаз. Потерю ребенка она восприняла довольно спокойно.

– Не время сейчас, – шепнула тихонько, – да и Бог с ним, с Черкизом этим, незачем семя его на свете оставлять, не тот он был человек, от кого детей рожать нужно. Тебя вот только подвела, задержала.

– Сиди здесь и с места не двигайся, – строго наказал ей Борис при расставании. – Галина – женщина надежная, ничего с тобой не случится.

Она доверчиво кивнула, но на душе у Бориса скребли кошки. Саенко тоже всю дорогу был мрачен и молчалив, а на провокационное высказывание Бориса о том, что такую красивую женщину, как Галина, нельзя надолго одну оставлять, а то уведут, посмотрел волком, но ничего не ответил.

Ехали всю ночь, а на рассвете услышали звуки боя.

– Интересно, кто там с кем воюет? – сам себе задал вопрос Борис. – Не наши ли?

– Не, бой-то маленький, орудий не слыхать, хотя… – Саенко прислушался, – пулемет работает, «льюис».

Они сделали большой крюк, чтобы подойти к деревне со стороны рощи и не маячить в степи у всех на виду.

– Тихо, ваше благородие, – встрепенулся вдруг Саенко, – неспокойно мне чего-то…

– Чего уж тут спокойного, когда бой рядом! По всему видать, что наши это с махновцами дерутся, для красных тут далековато будет. – И Борис послал свою кобылу вперед.

– Краешком вон той поляны пройдем, да в роще и обождем, – бубнил сзади Саенко, – чую я, беда близко.

И накликал. Из кустов вдруг неожиданно стеганули по ним из пулемета. Как потом понял Борис, бой с махновцами был в стороне, а тут оказалась засада на случай, если белые прорвутся. Увидев двух конных, пулеметчик в засаде не разобрался и со страху дал очередь, тем самым обнаружив себя. Как видно, пулеметчик был неопытный, потому что пули не причинили Борису с Саенко особого вреда. Однако лошади испугались и понесли всадников прямо навстречу беспорядочно отступавшим махновцам. В отряде примерно было человек семьдесят, навскидку определил Борис. Одуревший пулеметчик садил и садил им вслед, не видя, что близко свои.

– Мама моя, вот попали-то! – заорал Саенко. – В сторону, в сторону забирай, ваше благородие!

И тут Борис почувствовал, что лошадь под ним покачнулась. Шестым чувством он понял, на какой бок она сейчас упадет, и вытащил ногу из стремени, так что, когда кобыла грузно упала в пожелтевшую траву, Борис вскочил, невредимый. Пулеметчик наконец замолчал, махновцы же, малость очухавшись, заметили двух конных.

– Спасаться надо, делай, как махновец в том бою! – кричал Саенко.

Борис вспомнил, что видел в одном из боев, когда жив еще был полковник Азаров. Они стреляли картечью, и под одним из махновцев убили лошадь. Наступали уже казаки, но махновец ухватился за хвост жеребца своего товарища, и это помогло ему убежать от казаков. Борис ухватился за хвост лошади Саенко и, делая огромные скачки, побежал что было сил.

– Быстрее надо, ваше благородие, – подгонял Саенко, – а то конец нам.

Борис не отвечал, чтобы не сбиться с дыхания, только зло сверкал глазами: куда уж быстрее! Махновцы приближались, и тут выскочила из деревни конница белых.

– Наши! – обрадованно заорал Саенко, заметив, как сверкнул погон на плече офицера.

Кавалеристы, человек сорок, шли ровно, с шашками наголо. Они без труда догнали махновцев и частью порубили, частью обезоружили, сбили с лошадей и взяли в плен. Победа далась им с такой легкостью, потому что махновцы устремились за Борисом с Саенко, то есть свернули в сторону, также в сторону свернули и преследующие. И совершенно случайно получилась такая позиция, что между пулеметчиком в засаде и белыми находились махновцы. Пулемет молчал, это решило исход боя.

– Кто такие? – послышался строгий голос над Борисом.

– Ребята! – умилился Саенко. – Да мы же свои, заплутались тут…

– Я поручик Ордынцев! – Борис с трудом поднялся с земли, так как ноги не держали после сумасшедшего бега. – Кто командует отрядом?

– Ротмистр Мальцев! – ответил кавалерист, недоверчиво глядя на Бориса.

– Веди! – обрадовался Борис. – Мы с ротмистром сами разберемся.

Белые подсчитывали потери, сгоняли в кучу спешившихся пленных. Подъехал офицер, в котором Борис с неудовольствием узнал Осоргина. Тот тоже не выказал особой радости при виде Бориса, поглядел насмешливо на потертый френч без погон и хмыкнул. Сердце стало биться в нормальном ритме, красные круги перестали плавать перед глазами, и Борис пошел потихоньку к деревне.

Ротмистр Мальцев встретил его приветливо. Борис вкратце рассказал, что с ним случилось после боя, как очнулся он при помощи Саенко, как ночевали в имении, как позорно проспали в поезде и попали к красным. И как потом удалось бежать совершенно случайно. Отбили лошадей у мелких бандитов, которые, на свою беду, решили с ними связаться, и вот, встретили отряд ротмистра. В целом рассказ был правдив, только Борис промолчал, разумеется, о картине, что показал ему в экономии Борисоглебский, о мерзавце Черкизе и о найденной сестре.

Ротмистр, в свою очередь, рассказал Борису, что после того замечательного боя, в котором погиб полковник Азаров, махновцев вроде бы разбили. Они мигом рассыпались на десятки мелких банд и затаились по деревням. Решено было поступить так же. Подсчитали потери, отправили раненых с обозом в Ценск, а остальные разделились тоже на несколько отрядов, чтобы удобнее было преследовать расколовшуюся армию Махно. Отряд насчитывает около пятидесяти шашек, имеются две пулеметные тачанки, а также несколько хозяйственных и санитарных повозок – небольшой обоз. Командует отрядом ротмистр Мальцев, есть еще один офицер – поручик Осоргин.

– Теперь будет два поручика, – заметил Мальцев, – присоединяйтесь к отряду, Борис Андреевич! Походим по своим тылам, наведем относительный порядок, а будет приказ – сразу в Ценск.

– Думаю, что мне ничего более не остается, – согласился Борис.

– Если интересуетесь местонахождением друга вашего Петра Алымова, то могу сообщить, что после смерти полковника Азарова он принял батарею, которая находится сейчас при большом отряде под командованием самого Говоркова. Идите, поручик, погоны пришейте да лошадь достаньте – у пленных.

– Слушаюсь, господин ротмистр!

Пленных согнали ближе к селу, чтобы не разбежались. Солдаты толпились возле, хозяйственно присматривая, что бы можно было взять из одежды. Но махновцы одеты были так себе, да и из оружия при них были обрезы да плохонькие шашки.

– Ну что, ребята, начнем? – Это подъехал Осоргин, возбужденный, с блестящими глазами. – Кто со мной?

Вызвались несколько – двое одетых в гусарскую форму, один унтер, еще кто-то. От всех сегодняшних переживаний Борис несколько отупел и не сразу понял, что сейчас произойдет. Пятеро конных отъехали подальше, разогнали лошадей и с размаху врезались в безоружную толпу. Кто-то пытался бежать, его давили лошадьми. Борис видел только ровные взмахи шашек и слышал звук – вжик, вжик… Конные действовали деловито и слаженно, чувствовалось, что такое они проделывают не впервые. Все кончилось минут за пятнадцать. Двадцать восемь зарубленных пленных лежали на земле.

– Отличные удары! – горделиво сообщил Осоргин, вытирая окровавленную шашку и убирая ее в ножны. – Вы только посмотрите, Ордынцев.

Против воли Борис перевел взгляд на трупы.

– Обратите внимание, – пояснял Осоргин, – черепа срезаны блюдцем и открыты, как крышка коробки, которая держится только на полоске кожи. Это казачий удар. Понятно, что в древности делали из черепов кубки – вот это готовые кубки и есть.

Борис посмотрел на него с твердым презрением, он чувствовал отвращение не к теплым еще трупам, а к поручику Осоргину. Он отвернулся молча и встретил внимательный взгляд ротмистра Мальцева.

– Изволите любоваться? – процедил Борис.

– Вам прекрасно известно, что пленных уничтожают и с той и с другой стороны, – спокойно ответил тот. – Таков приказ, иначе нельзя – они снова возьмутся за оружие.

– Однако вы не устраиваете из этого представления, – не утерпел Борис.

– Я – командир и могу поручить такое отвратительное дело другим, – вздохнул Мальцев.

– Осоргин и остальные делают это совершенно добровольно.

– Человек – великая тайна, но и большая сволочь, – философски изрек ротмистр и отвернулся.

– Ваше благородие, пока вы тут канителитесь, всех приличных коней разберут! – окликнул Бориса Саенко.

Так оно и вышло. Когда Борис притащился к лошадям, там уже оставались только последние клячи. Саенко, охая и причитая, рассматривал их и безнадежно качал головой.

– Уж не знаю, как вы ездить будете на этом старье. Выбирать-то не из чего, – вздыхал он.

Пришел солдат, привел заморенную лошадь с опавшими боками, снял уздечку, плюнул и ушел.

– Забирайте этого! Я себе у махновца нормальную кобылку нашел.

Это был очень худой жеребец непонятного цвета с длинными гривой и хвостом, про которые только при очень внимательном осмотре можно было сказать, что они светлые. Бока были покрыты паршой, глаза мутные. Саенко осторожно подошел к жеребцу.

– С виду породистый, да только больной. – Он погладил жеребца по холке. – Ваше благородие, так это ж Ахилл!

– Да ты что, Саенко? – Борис никак не мог узнать в заморенной кляче игреневого красавца Ахилла.

– Он самый, полковника Азарова жеребец! Ах ты Господи, что же с ним сделалось-то!

Борис погладил жеребца по морде. Тот не сделал попытки отстраниться.

– Ноги целы, – деловито приговаривал Саенко, – холка тоже не набита. Похоже, что просто оголодал коник, а этот паразит его не кормил да не чистил…

– А где же масть-то его замечательная? – удивлялся Борис.

Раньше жеребец был игреневый, то есть темно-рыжий со светлыми гривой и хвостом. Теперь же шерсть была бурой от грязи.

– Тут вот что вышло, – приговаривал Саенко откуда-то снизу, – он переживал очень после смерти Азарова, есть отказывался. Конь нежный, породистый – кубанской строевой породы, между прочим. К нему бы с лаской, а этот, – Саенко кивнул в сторону ушедшего солдата, – небось нагайкой норовил. Ахилл – жеребец самолюбивый, есть отказывался, а тому и наплевать, да еще кормил небось пустой соломой, сволочь… Ох, накостыляю я ему, как разыщу!

Саенко выпросил у хозяина котел и поставил его на огонь во дворе.

– Перво-наперво мы его вымоем да выскребем как следует, а уж потом накормим.

– Ты вот что, Саенко, – Борис решительно взялся за скребок, – я сам хочу за ним ухаживать. Теперь у нас так будет: кто на лошади ездит, тот ее и кормит-поит.

– Это правильно, ваше благородие, – оживился Саенко, – лошадь она завсегда чувствует, кто хозяин. Ты к ней с лаской да заботой – она тебе сторицей отплатит, жизнь в бою спасет. А теперь слушай, что делать нужно.

Горячую лошадь после похода нужно поводить медленно, чтобы она остыла, поставить в конюшню и дать сена. Два часа после похода ее сперва напоить надо, а потом уж кормить овсом или ячменем. Кормить сперва нельзя, потому как зерно разбухнет и разорвет желудок – уж так лошадь устроена. Сена ему на всю ночь положить надо. – Приговаривая так, Саенко усердно работал скребницей.

Ахилл тихонько переступал с ноги на ногу, один раз даже тихо заржал.

– Видишь, нравится ему, ишь как оживился. Ничего, голубчик, ты у нас скоро еще краше станешь! – посулил Саенко и ушел за водой.

– Что, Ахилл, жалко хозяина? – спросил Борис и прижался щекой к теплой морде. – Мне, брат, тоже его жалко. Хороший человек был полковник Азаров, и смерть у него была хорошая, в бою.

Расчесывая спутанную светлую гриву, Борис думал, что полковник Азаров погиб, как настоящий мужчина и офицер. И не было никаких душещипательных сцен, когда полковник, умирая, просит слабым голосом передать далекой любимой женщине платок либо еще какой-то пустяк. С некоторым злорадством Борис подумал, что полковник даже и не вспомнил в походе о своей обожаемой Софи. «Делу – время, потехе – час», – одобрил Борис.

Дальше мысли его обратились к тому самому делу, за которым и послал его в рейд полковник Горецкий, – обнаружить предателя среди четверых офицеров. За всеми последними событиями Борис о главном своем деле как-то подзабыл. Вопрос этот никак не прояснился, за исключением того, что после смерти полковника Азарова осталось трое подозреваемых вместо четырех.

«Эдак они все перемрут, а который останется, тот предатель и есть», – невесело подумал Борис, а затем решил, что судьба опять дала ему шанс – ведь он встретил в отряде двоих подозреваемых – Мальцева и Осоргина. Конечно, заманчиво было бы думать, что предателем является Осоргин – уж очень большую неприязнь вызывал он у Бориса, но доказательств у него не было никаких. Наоборот, логика подсказывала, что не стали бы вербовать в разведчики такую необузданную личность. Борис видел его в бою. Осоргин действительно храбр до безрассудства и как боец один стоит пятерых. А что касается его упорного желания каждый раз самому расправляться с пленными, то здесь Борис видел нечто ненормальное, какие-то психические отклонения. Любой врач, без сомнения, дал бы характеристику Осоргину как психически неуравновешенному, склонному к убийству типу. Нет, будь Борис на месте тех, кто в свое время вербовал предателя, ни за что не стал бы доверяться такому человеку, как поручик Осоргин. С этой точки зрения больше подходит ротмистр Мальцев – всегда спокоен, со всеми у него ровные отношения, головы не потеряет, вроде бы и смотрит добродушно, а на самом деле жесткий, решительный… А в общем, черт их всех разберет, нет, слишком сложно такое поручение для Бориса!

Допрос продолжался второй час.

– Ну, Охрим, – с деланной мягкостью проговорил полковник Горецкий, внимательно вглядываясь в рябое лицо арестованного, – твоя судьба в твоих руках. Если ты будешь честен со мной, расскажешь все, что тебе известно, – останешься жив, а может быть, даже выйдешь на свободу, а если будешь и дальше ваньку валять…

– Мы люди маленькие! – захныкал верзила. – Знать ничего не знаем, ведать не ведаем! Это все господа, ихние дела, а я что, я что прикажут, то и делаю…

– Ох, не верю, друг любезный, не верю, – усмехнулся Аркадий Петрович, внимательно следя за мимикой и жестами Охрима, – ты ведь знаешь, мне часто приходится людей допрашивать, и что интересно, люди мне часто врут. Так вот я научился определять, когда они врут, а когда говорят правду.

– Ничего я этого не понимаю. – Охрим смотрел прямо в глаза Горецкому, хлопая ресницами и делая совершенно честные глаза.

– Зря стараешься, любезный. Мы арестовали кондитера Лозового – этот милейший человек имел неосторожность заявиться на квартиру Кулябко, не обратив внимания на знак в окошке. Что с него взять – кондитер… Так вот этот господин скоро заговорит, кондитер, одно слово, ему много не надо. А когда он заговорит – ты будешь мне совершенно неинтересен… Сам понимаешь, что тебя ждет. Опять-таки ты ведь мужичок неглупый, ты понимаешь – когда заговорит Лозовой, он тебя представит в самом мрачном свете… Извини, любезный, я слишком мудрено для тебе говорю… Короче, будет на тебя всех собак вешать… А сейчас ты можешь на него наговорить… Кто первый запоет, тому больше веры.

Охрим уставился на Горецкого своими круглыми бледно-голубыми глазами, на лице его читалась напряженная работа мысли. Казалось, еще немного – и станет слышен скрип вращающихся в его голове жерновов. Полковник, почувствовав, что чаша весов колеблется и Охрима надо подтолкнуть, крикнул в соседнюю комнату:

– Ельдигеев!

Дверь отворилась и вошел невысокий унтер-офицер с невыразительным восточным лицом. Щелкнув каблуками, он замер в ожидании приказаний.

Охрим повернулся к вошедшему и побледнел. После первой встречи этот восточный человек вызывал у Охрима суеверный, почти животный ужас.

– Вашество, – повернулся детина к Горецкому, – все скажу, все как есть… Все, все, что знаю, – только уберите вы, Христом-Богом молю, басурмана эфтого… У меня от евонной рожи руки-ноги отнимаются!

– Это бывает, – удовлетворенно кивнул Горецкий. – Ельдигеев, выйдите пока.

Два дня отряд Мальцева простоял в селе – отдыхали после боя. Борис чистил Ахилла и кормил три раза в день, расчесывал гриву. Жеребец привык к нему и встречал тихим ржанием. Борис заметил, что больше всего Ахиллу нравятся размельченные подсолнечные жмыхи. Саенко раздобыл где-то целый мешок, Ахилл ел их с аппетитом.

С лошадью-то все было хорошо, вот с людьми не складывалось. Казалось бы, всего три офицера в отряде, делить им нечего, нужно держаться вместе. Но Борису был очень неприятен Осоргин, его злоба и жестокость, подчас абсолютно бессмысленная. Но ради дела он должен был проводить свободное время со своими сослуживцами. Поэтому Борис откликнулся на приглашение ротмистра Мальцева провести вечер за выпивкой.

– Присаживайтесь, господин поручик! – приветствовал его Мальцев, сидящий за столом. – Хозяин самогону обещал очищенного, говорит – тройного перегону.

– Как слеза, – подтвердил, появляясь, хозяин – крепкий высокий старик.

Все шло свои чередом, Осоргин хмелел быстрее всех. Он поглядывал на Бориса мутными глазами и искал повода, чтобы прицепиться.

«Черт бы побрал их всех! – с тоской думал Борис. – Зачем я сюда пришел? Что я хочу у них узнать? Надеюсь, что напьются и проболтаются? Как бы самому от этого пойла под стол не свалиться».

Он вспомнил, что слышал голос предателя там, на пасеке. Вернее, не голос, тот говорил полушепотом. И поэтому никак Борису не удавалось идентифицировать этот голос. То казалось ему, что слышит он что-то похожее в рокочущем тембре Мальцева, то проскальзывали знакомые нотки в надрывном голосе Осоргина. А ведь был еще где-то штабс-капитан Коновалов… Вот если всех троих попросить поговорить вполголоса… но вряд ли это возможно, да и вряд ли поможет.

Ну вот, кажется, началось.

– Ор-рдынцев! – Осоргин стукнул кружкой по столу и остановил белые глаза на лице Бориса. – Что вы все морщитесь, что нос воротите? Если вам пр-ротивно сидеть со мной за одним столом, зачем вы вообще пришли?

– Митенька, – укоризненно проговорил Мальцев, – Бориса Андреевича я сам пригласил. Мы должны вместе держаться.

– Я пойду, пожалуй, спать. – Борис поднялся с места, но Осоргин внезапно вскочил и толкнул его так, что он снова оказался на стуле.

Борис этим вечером тоже выпил лишнего, поэтому выдержка ему изменила. Он вскочил на ноги и не долго думая с размаху двинул Осоргина по скуле, так что тот отлетел в угол.

– Господа, господа! – Мальцев проворно бросился между ними. – Что же это за безобразие?

Осоргин сидел на полу, удивленно потирая щеку.

– Вот это да, господин поручик! – почти радостно протянул он.

– Откровенно говоря, Митенька, ты сам напросился! – в сердцах высказался Мальцев. – Так что претензий к поручику у тебя никаких быть не может.

– Это верно, – дружелюбно согласился Осоргин и встал с пола, причем сделал это достаточно энергично, что доказывало его относительно трезвое состояние.

– А хотите, поручик, я скажу вам, отчего вы меня не любите? – произнес он. – Оттого что вы хотите в этой войне совместить несовместимое – стать героем и вместе с тем остаться чистеньким, как рождественский ангелочек. Это вам никак не удается, поэтому вы злитесь на других.

– Не спихивайте с больной головы на здоровую, – рассердился Борис, – если мне противно смотреть, как убивают безоружных пленных, то это не значит, что я хочу остаться чистеньким. Я прекрасно понимаю, где нахожусь.

– Вряд ли, – отмахнулся Осоргин. – Вы до сих пор не поняли, что эта война не на жизнь, а на смерть, что побежденных просто не будет, их уничтожат. Нельзя заключить никакого перемирия, нельзя проводить никаких переговоров. До тех пор пока останется хоть один человек из этого быдла, есть опасность, что они опять пойдут грабить имения и убивать людей дворянского сословия.

– Но что вы предлагаете? – изумился Борис. – Перебить их всех? Их же много, больше, чем нас.

– Они ненавидят меня как классового врага, я ненавижу их той же классовой ненавистью. В восемнадцатом пьяный сапожник в Москве услышал лозунг «Бей буржуев!». Он взял чужие, только что сшитые сапоги и сменял их у солдата-дезертира на винтовку с патронами. После этого он пошел прямиком – куда? – в свой дом, где для начала врезал дворнику, за то что тот отводил его в участок, когда он бил свою жену и детей. А потом он поднялся на второй этаж в квартиру к буржую Осоргину, который неустанно воспитывал его, что пить нехорошо, а надобно работать и с женой обращаться ласково. Так вот, прошел он в квартиру и, следуя лозунгу, застрелил буржуя прямо в кабинете. А заодно и жену его, которая вечно посылала сапожниковым детям конфеты и другие гостинцы к каждому празднику. После этого он прихватил в прихожей бобровую шубу и спокойно ушел делать революцию. Отличный лозунг – «Бей буржуев!». Тот, кто в шубе, тот и буржуй. Так я выдвигаю свой лозунг – Бей мужика!» Который кондовый, сиволапый – того и бей! Чтобы неповадно было…

Осоргин налил себе полстакана самогону и жадно выпил не закусывая. Борис молчал, потому что сказать было нечего. Речь Осоргина была искренней, это он понял сразу. Осоргин между тем сделал несколько шагов по комнате и вдруг повалился на лавку.

– Вот, всегда так! – вздохнул Мальцев. – Выпьет лишнего и очень злобным становится.

– Правда это – что он про родителей рассказывал?

– Надо думать, – отвернулся Мальцев. – Он эту историю часто вспоминает, как выпьет. И всегда одинаково рассказывает, стало быть, не врет…

Отряд ротмистра Мальцева действовал по-партизански. Штук семь разъездов сновали по степи, искали махновцев. Затем налетал отряд. Воевали с бандитами, отбивали обозы и лошадей. На железнодорожном полотне согнанные крестьяне из окрестных деревень по приказу батьки Чижа разбирали рельсы. Подцепляли к упряжке волов целую секцию и спихивали под откос. Дальше вручную выковыривали шпалы. Как-то утром налетел отряд Мальцева. Присматривающих за работой людей батьки Чижа всех порубили, мужиков перепороли нагайками, бабы с визгом разбежались сами. Телеги пожгли, волов выгнали в степь. Но дорога все равно была испорчена, и никак нельзя было присылать рабочих для ремонта, потому что банда Чижа находилась поблизости, да и неоткуда было взять этих рабочих.

От генерала Говоркова пришел приказ – уничтожить батьку Чижа, потому что он стал доставлять слишком много хлопот, портил железные дороги и захватывал обозы. За бандой гонялись три дня, наконец один из разъездов наткнулся на следы дневки. Места пошли Борису знакомые – сгоревшая пасека, хутор Ясеньки. Ехали той же дорогой, что в свое время Борис с Саенко, когда уходили с горящей пасеки. Сбоку нагонял батьку Чижа такой же конный отряд в сорок сабель, состоящий их кубанских казаков. Казачки были злы, в рубке не знали пощады, батька понял, что дело его плохо, и уходил, не давая боя. Банда его была по местным масштабам велика – человек шестьдесят, но, по рассказам крестьян, кое-кто потихоньку разбегался, чуя неминуемый разгром.

Бандиты нахлестывали лошадей, пытаясь вырваться из ловушки, которую представляли собой два сходящихся отряда. Однако низкорослые, коренастые крестьянские лошадки не предназначены были для бешеной скачки и явно уступали строевым, хорошо обученным лошадям казаков и кавалеристов Мальцева. Бандиты отстреливались из обрезов, но и оружие это, опасное в ближнем бою, наводящее ужас на мирное население и наносящее страшные раны, в настоящей схватке сильно уступало многозарядным, легко перезаряжающимся кавалерийским карабинам и скорострельностью, и точностью боя. Несколько бандитов уже упали, раненные или убитые. Под некоторыми были убиты лошади. Здесь Борис снова увидел замечательный прием: лишившийся лошади бандит схватился за хвост коня одного из своих товарищей и мчался за ним, делая огромные скачки.

Увлеченный боем, захваченный яростью погони, Борис впал в своеобразный транс. Наверное, сейчас он не почувствовал бы раны, не услышал бы обращенного к нему окрика. Он скакал за бандитами, слившись воедино со своей лошадью, и не видел ничего, кроме врагов.

В какой-то момент показалось, что люди Чижа смогут прорваться в узкое пространство между двумя отрядами, но тут вырвавшийся далеко вперед молодой казак, привстав в стременах, издал такой дикий, нечеловеческий крик, что лошади преследуемых, испугавшись, сбились с галопа, смешались, потеряли скорость… Наверное, такими криками столетия назад татарские, а еще раньше половецкие, скифские, Бог знает какие безымянные кочевники гнали по степи свои бесчисленные табуны.

Воспользовавшись замешательством противника, отряд казаков отрезал бандитам дорогу к лесу. Бандиты носились по кругу, пытаясь вырваться из мешка, но повсюду их встречал либо огонь карабинов, либо сверкающие казацкие шашки. В отчаянии некоторые спешились и пробовали отстреливаться, используя как укрытие трупы убитых лошадей, но кавалеристы Мальцева заходили им в тыл и доставали выстрелами из карабинов.

Через полчаса дело было сделано: оставшиеся в живых сдавались казакам и кавалеристам, складывая в кучу свое устрашающего вида оружие – обрезы, топоры, дедовские кривые сабли. Как их оружие, так и сами эти люди казались страшны только мирному населению, страдавшему от их грабежей, плохо вооруженным маленьким отрядам и обозам Добровольческой армии, которым причиняли огромный урон. Встретившись же с настоящим, хорошо вооруженным дисциплинированным отрядом, они очень быстро были разбиты и запросили пощады.

* * *

Банду разгромили полностью. Казаки деловито прикончили пленных, но батьки Чижа среди них не оказалось – в суматохе боя он успел сбежать, прихватив нескольких товарищей. Казачий отряд собирался на соединение с отрядом Говоркова, и путь его лежал мимо села Большие Раздоры, так что Саенко, прознав про это, выпросился у Бориса проведать куму и заодно посмотреть, как там Варя, а если может ехать, то привезти ее в отряд Говоркова и определить в обоз, потому что по всему выходило, что скоро тронется отряд в Ценск. Бандитов в этих краях немного утихомирили, армия батьки Махно рассредоточилась, чтобы вновь объявиться где-нибудь совершенно в другом месте. К тому же стало известно, что махновцы предприняли штурм самого Ценска и чуть было в этом не преуспели, поэтому командование решило вернуть отряд генерала Говоркова в Ценск.

Вечерело. Борис накормил Ахилла, расседлал, протер спину соломой и дал поваляться, а после решил съездить в имение княгини Задунайской – в ту самую «Дубовую рощу», где ждал его старик Борисоглебский. Он не забыл данное управляющему слово заехать при первой же возможности и взять картину Мантеньи, чтобы передать ее самой княгине. Он справился по карте – до имения было прямиком по степи верст восемь. Он вполне успеет обернуться, да еще время на сон останется.

Ночь была холодная и ясная. В этом году вообще была ранняя холодная осень. Конец октября, а ночами подмораживало. Борис ехал не спеша, предоставляя Ахиллу самому отыскивать дорогу. Было светло от звезд. Здесь, в степи, под открытым небом на всадника и лошадь снизошел покой. От мерного покачивания Борис начал было задремывать, как вдруг вдалеке послышались выстрелы. Борис встряхнулся, сжал коленями бока лошади, и Ахилл полетел как птица.

Вот и экономия. Каменная ограда кое-где обвалилась. Просто удивительно, как быстро все приходит в запустение без хозяев. Борис не стал искать ворота, а перепрыгнул через ограду. Ахилл прекрасно взял препятствие, он вообще окреп благодаря правильному уходу и питанию. Они тихонько ехали по заросшим дорожкам бывшего господского сада. Слева осталось помещение оранжереи. Лунные блики отражались в разбитых стеклах. Ничто не нарушало сонную тишину. Борис ехал к бывшей парадной двери и тут неприятно удивился. Дверь, и раньше порубленная топором, но укрепленная простыми досками, теперь была распахнута настежь. Неприятное предчувствие шевельнулось в глубине души. Он спешился, отвел Ахилла в густую тень, что отбрасывал дом, и велел ждать. Он не сомневался, что умное животное никуда не убежит. Затем он крадучись поднялся на крыльцо и ступил внутрь.

На первый взгляд ничего не изменилось в доме с тех пор, как был он тут с Саенко. Все так же в большом зале находился разрубленный топором рояль, мелких предметов мебели не было вовсе, а из крупных ни одного целого. Валялись книги из огромной некогда библиотеки, у всех портретов были обязательно выколоты глаза. Пыль, грязь и запустение царили в некогда прекрасном доме. Но где же старик управляющий? Распахнутая настежь дверь наводила Бориса на нехорошие мысли. Однако звать Борисоглебского он не стал, а наоборот, старался ступать еще тише, что было весьма затруднительно, учитывая хрустевшие под ногами битые стекла и обломки мебели.

Поднимаясь по лестнице, Борис и увидел валявшийся на мраморных ступенях труп довольно-таки молодого мужика в обрезанной шинели. Лужа крови натекла из раны в животе. Глядя на не успевшую свернуться кровь, Борис понял, что выстрелы, которые он слышал, подъезжая, и были теми, что убили бандита. Борис вспомнил, что у Борисоглебского он видел бандитский обрез – оружие, стреляющее недалеко и не метко, зато раны от него страшные. Он прислушался – в доме стояла гулкая тишина. Где же старик?

Борис прихватил «наган», что валялся тут же, возле мертвого, и побежал, чувствуя, что случилось несчастье. Когда через анфиладу разгромленных комнат он добрался до крошечного помещения, где жил сам Борисоглебский, он, как и предполагал, никого там не нашел. В комнатке был относительный порядок: на столике, как и раньше, расположился старинный бронзовый чайник, стояли две чашки – одна тонкого гарднеровского фарфора, с отбитой ручкой, а другая – простая глиняная кружка. Борис прихватил фонарь, но не стал зажигать и устремился по коридорам тем же путем, что вел его Борисоглебский ночью к заветной картине. В некоторых местах приходилось пробираться в полной темноте, но Борис не зажигал фонарь. Вот и небольшой зал, где нужно было отодвинуть огромный буфет, чтобы проникнуть в секретное помещение. В темном углу почудилось Борису какое-то шевеление, раздался не то вздох, не то стон. Одним прыжком он оказался на месте и при свете луны с трудом узнал в лежащем человеке старика управляющего. Глаза его были закрыты, но по каким-то неуловимым признакам Борис понял, что тот еще жив. Он тронул управляющего за плечо, тот с трудом приподнял тяжелые веки. Борис торопясь зажег фонарь и поставил его так, чтобы свет не бил Борисоглебскому в лицо.

– Борис Андреич, – прохрипел старик, и взгляд его прояснился. – Вы пришли… Я знал, я молился… Еще не поздно…

– Что здесь произошло?

– Они появились, двое… я не пускал, стрелял даже… одного, кажется, ранил, а второй… это… – слова давались умирающему с трудом, – второй – это же батька Чиж.

– Что? – вскрикнул Борис. – А хотя это самое правильное, что он мог сделать, – спрятаться здесь. Формально эта территория считается занятой белыми, и крестьяне боятся здесь появляться… Где он? Он ушел?

– Он… он ушел. – Борисоглебский сделал попытку приподнять руку, и Борис с ужасом увидел, что все пальцы у него обуглены до черноты. А он никак не мог понять, чем же тут пахнет. Борис хотел было вскочить на ноги, но старик продолжал: – Передайте матушке княгине, что я… не смог, не выдержал… проговорился.

– Я помогу вам, рука заживет. – Борис хотел приподнять старика.

– Оставьте, голубчик, – тот слабо махнул здоровой рукой, – дело не в руке… Сердце, надо полагать, сердце не выдержало от боли. Почему я не умер сразу! – Он замолчал, потом вытянулся на полу, глаза его закатились, и старый управляющий княгини Задунайской испустил дух.

Борис поднялся на ноги с тревожным чувством. Кровь у трупа бандита на лестнице была совсем свежей, и тело еще не успело остыть. Как же за такое короткое время Чиж успел допросить с пристрастием Борисоглебского и побывать в тайной комнате? Возможно, он не понял, что бормочет старик, и решил уходить? Буфет, он же дверь в пещеру Али-Бабы, стоял на месте. Старик бормотал что-то о картине, но, возможно, батька Чиж позарился на драгоценности и серебро, спрятанные в тайной комнате, и не тронул картину? Вряд ли он понимал ее ценность…

Борис осторожно подошел к буфету, как вдруг он сам собой повернулся и из щели показалась сначала рука с фонарем, а потом человек невысокого роста в офицерском френче без погон. Борис рванул из-за пояса «наган» и выстрелил, вернее, хотел выстрелить, но получилась осечка. И, бросаясь на пол и откатываясь в сторону, он услышал вслед три выстрела. Фонарь, который был в руках у батьки Чижа, упал и разбился, свой Борис потушил еще раньше. Теперь комната освещалась только бликами луны. Стараясь не шуметь, Борис приподнял голову. Там, где, по его предположениям, должен был находиться батька Чиж, никого не было. «Куда он мог подеваться?» – в недоумении подумал Борис. Он переполз к комоду красного дерева с пузатыми ящиками. Комод был в относительно приличном состоянии, только без одной ноги, и на то место аккуратный Борисоглебский подсунул чурочку. Еще с ящиков были сорваны все медные ручки – очевидно, какой-либо хозяйственный мужик решил у себя дома приспособить их к делу. Борис вытащил свой собственный «наган», проверил – все патроны были на месте, полный барабан. Потом он осторожно выглянул из-за комода, осматривая зал. Стояла ничем не нарушаемая тишина. Неужели Чиж ушел? Нет, он не успел бы этого сделать, все произошло очень быстро. Надо ждать. Наконец в дальнем углу зала послышался какой-то подозрительный звук, Борис шарахнул на звук из «нагана» два раза, и только когда плечо обожгла пуля, прилетевшая совсем с другой стороны, он понял, что его провели.

Откатившись в сторону, он снова замер. Ему опять померещилось еле заметное движение в дальнем конце помещения. На этот раз он не стал стрелять сразу, а осторожно подобрав на полу стреляную гильзу, бросил ее в сторону. Тут же темноту трижды прожгло огнем – затаившийся в дальнем углу противник выстрелил туда, где упала гильза, – как видно, тоже нервничал и попался на свой собственный трюк. Борис мгновенно отреагировал – выстрелил три раза в то место, где только что был Чиж… Точнее, он хотел выстрелить три раза, но «наган» шарахнул только дважды, третьего выстрела не было – патрон заело… Услышав сухой щелчок бойка, Борис обмер. Он быстро откатился на новое место, чтобы не получить пулю, но Чиж молчал. Борис снова бросил в сторону стреляную гильзу, чтобы проверить – может быть, его выстрелы достигли цели и Чиж убит, – но надежда не оправдалась: снова раздались два выстрела. Борис положил на пол ставший бесполезным «наган» и осторожно пополз по полу, вглядываясь в темноту и пытаясь определить место, где притаился враг.

– Что, господин офицер, никак, патроны кончились? – раздался в темноте голос, показавшийся Борису странно знакомым.

В ту же минуту загорелся фонарь Бориса, подобранный Чижом. Его свет ослепил после царившей в комнате темноты. Худощавый человек в офицерском френче без погон стоял возле стены с фонарем в одной руке и револьвером в другой, оглядывая помещение, чтобы найти и добить Бориса. Ордынцев вдруг вспомнил, где он слышал этот голос, где видел этого человека: минувшим летом этот худощавый офицер допрашивал Бориса в феодосийской контрразведке – наркоман и садист, находившийся на грани помешательства…

– Мать честная, Карнович! – закричал Борис, не веря своим глазам. – Вы что – с того света, что ли? Вас же в Феодосии расстреляли…

– Собирались, – злорадно сообщил Карнович, – да не успели.

– Ну, здравствуйте, штабс-капитан, – хрипло проговорил Борис, усаживаясь поудобнее и демонстрируя Карновичу раненое плечо. – Или вас теперь нужно называть батькой?

– Старый знакомый! – процедил Карнович, высоко подняв фонарь и направляя его свет на Бориса. – Господин Ордынцев, если не ошибаюсь!

– Не ошибаетесь. – Левую раненую руку Борис держал на виду, а правой пытался нашарить на боку единственное оставшееся оружие. – В отличие от вас, Карнович, я имени не менял и присяги не нарушал. А вам, выходит, удалось из тюрьмы бежать? Я всегда говорил, что в нашей контрразведке бардак!

– Ах, какие мы благородные – присяги он не нарушал. Да вашему Белому делу все равно скоро конец – не сегодня, так завтра. А я со своими мужичками успею озолотиться.

– Мужичков ваших сегодня порубили всех до одного, вы это прекрасно знаете, и вы их бросили как последний трус.

– Этих порубили – другие придут. Чего-чего, а бандитов в нашей стране немерено!

– А где вы здесь достаете кокаин? – осведомился Борис, он тянул и тянул время, втягивал Карновича в бесполезный разговор, говоря нарочно слабым голосом, делая вид, что ему совсем плохо от раны. – Вы ведь не можете без него обойтись и двух часов?

– Отчего вас это заботит? – огрызнулся Карнович. – Казалось бы, вам сейчас нужно думать о собственной жизни, ведь вы сейчас умрете!

Борис добился своим вопросом того, чего хотел: Карнович отвлекся, разозлившись, и отвел в сторону ствол револьвера. В ту же секунду Борис резко выбросил руку из-за спины, и в Карновича полетел отобранный у убитого в степи бандита широкий охотничий нож. Карнович выстрелил, но не прицельно, и пуля пролетела мимо. Борис вспомнил уроки, преподанные ему греческим мальчишкой-контрабандистом по пути из Батума в Феодосию, – широкий нож с хрустом вонзился в горло Карновича, прервав его страшную и злую жизнь.

С тяжелым мучительным стоном бывший батька Чиж рухнул на узорный паркет, заливая все вокруг кровью.

– Вот так-то лучше, – высказался Борис. – Так оно мне будет спокойнее, когда точно знаю, что такой сволочи на свете больше нет.

Он поднял фонарь и вгляделся в лицо этого человека, когда-то причинившего ему немало страданий. На желтом лице его врага застыла гримаса – смерть не облагородила его черты.

Нужно было уходить. Рана на левом плече горела и кровоточила. Оглядевшись в поисках какого-нибудь куска ткани, которым можно было бы перевязать рану, Борис увидел рядом с трупом Карновича свернутый в трубку холст. А он-то думал, что батька Чиж по неграмотности не оценит картину. Как бы не так – Карнович прекрасно понимал, что за шедевр у него в руках. В волнении подняв холст, Борис развернул его и увидел «Поклонение волхвов». Яркие немеркнущие краски итальянского Возрождения вспыхнули прекрасным неуместным пятном в этой разграбленной ночной усадьбе рядом с двумя трупами. Вспомнив старого управляющего, отдавшего жизнь ради спасения этого шедевра, Борис свернул холст и спрятал его на груди. В углу валялся мешок, с которым Карнович вышел из тайной комнаты. Борис посмотрел – серебро, табакерки… Он усмехнулся и занес мешок обратно. Там все было по-прежнему – ценная мебель, фарфор, портреты… Борис аккуратно задвинул стенку дубового буфета на прежнее место. Ежели не спалят по подлости весь дом, то тайник сохранится до лучших времен. Хотя настанут ли они когда-нибудь – лучшие времена?

В зале под ноги Борису попался кусок гобелена, который мужички не изрезали на портянки, – видимо, ткань показалась им слишком жесткой. На гобелене в свое время была выткана обычная пастораль – пастушки и овечки. Теперь в руках у Бориса был кусок с изображением пухленькой ручки, гладящей кудрявую овечку с розовым бантиком. Проходя мимо трупа Борисоглебского, он прикрыл старику лицо куском гобелена, сложил на груди руки и перекрестил, пробормотав наскоро «Отче наш». Это было все, что он мог сделать для верного управляющего.

Спустившись в нижний зал, Борис свистнул в два пальца. Тут же сквозь распахнутую дверь в зал влетел скучавший в саду красавец Ахилл. Борис, начавший слабеть от раны, с трудом поднялся в седло и тронул поводья. Умный конь легко переступил ногами по паркету и мягкой рысью понес Бориса к своим, к отряду. Напоследок Борис оглянулся. Кое-где в зале еще уцелели зеркала, и он увидел в треснутом стекле редкое зрелище – всадник на коне посреди бального зала старинной усадьбы, видевшего прежде только танцующие пары в роскошных вечерних туалетах.

Глава четырнадцатая

«…Организовать широкое вовлечение крестьян, особенно молодежи неземледельческих губерний в Красную Армию и в продотряды… Тех, кто помогает Деникину, арестовывать; тех, кто желает помочь борьбе с белогвардейцами, – привлечь к работе под строгим контролем…»

В. Ленин. Правда, 191

В конце октября отряд Говоркова собрался полностью. И хоть были за время рейда внушительные потери, все равно рейд можно было считать успешным. Из Ценска пришел приказ – возвращаться не мешкая. Борис отослал Варю с большим санитарным обозом в Ценск, а сам двигался с отрядом, ежечасно переживая о судьбе картины. Он не отважился сказать о ней даже Саенко. Завернутый в несвежую тряпку холст приходилось носить на груди, что очень раздражало. Но Борис не мог ни на минуту выпустить такую ценность из рук. В походе быт неустойчив: только что, казалось бы, встали на дневку, чтобы отдохнуть, выспаться, выстирать белье, наконец, как вдруг раздается команда: «Седлай! Заамуничивай!» – и приходится скакать чуть не целую ночь неизвестно куда, едва успев прихватить на ходу мокрое белье в сумку. Нет уж, пока он не доберется до Ценска, он не расстанется с картиной ни на минуту.

Встали на дневку в большом селе перед окончательным переходом до Ценска.

Саенко вышел на крыльцо и увидел замечательную картину. Малорослый казак по имени Тетеря воевал с соловым коньком, таким же невысоким и крепеньким, как казак, и явно самого казацкого нрава. Конь был уже взнуздан, но неоседлан. Тетеря, утратив бдительность, отпустил повод чуть подлиннее, и конь тотчас этим воспользовался: быстро повернувшись к казаку задом, он лягнул его и поскакал прочь. Тетеря побежал следом, держа в левой руке повод, а правую уперев ему в круп, чтобы не дать коню снова себя лягнуть. Конь, однако, извернулся, снова лягнул казака, свалил его, протащил немного по земле и ускакал в сад. Тетеря встал, потирая бока, закрыл ворота и пошел ловить беглеца…

Саенко спустился с крыльца и пошел следом – помочь.

– Слышь, земляк, – окликнул он Тетерю, – ты своего-то мерина потерял, что ли?

– Да, – махнул казак рукой, – неохота и говорить. Как с бандой-то бой был, поседлал его, да спешил и с похмелья малость был. Ну, он все головой вертел, за коленку меня кусал, видать, что недоволен, а тут бой, некогда доискиваться. Когда уж вернулись, расседлал его – гляжу, потник складку дал, и я набил ему холку. Стыд сказать! Теперь три недели нельзя его седлать. Хорошо, этого поймал, видать, хозяина убили или сбежал просто. Такой анархист, чистый Махно!

Конь в сторонке делал вид, что щиплет травку, но искоса наблюдал за людьми. Подпустил на три шага, заложил уши, лягнул ногами в их направлении и отбежал дальше. Так повторилось несколько раз, наконец конь утомился, или ему просто надоела такая игра, и он дал Тетере себя поймать. Казак повел его к яблоне. Конь по дороге несколько раз вставал на дыбы и нес казака по воздуху. Потом опускался и шел по земле, потом снова дыбил.

Когда лошадь, которую ведешь в поводу, встает на дыбы, нужно повиснуть у нее на оголовье. Ей становится тяжело, и она опускается на землю.

Наконец с помощью Саенко Тетеря привязал коня к яблоне и как следует отходил его плетью. Потом они вдвоем стали его седлать. Сразу было видно, что его прежде никогда не седлали. Жеребец был за оголовье привязан к яблоне, Саенко закидывал седло на спину, а Тетеря должен был передать ему подпругу под животом жеребца. Конь вырывался, крутился вокруг дерева, седло валялось в траве, но все же вдвоем оседлали его, отвязали и вывели на дорогу. Тетеря сел в седло и крикнул Саенко:

– Пускай!

Жеребец прыгнул и помчался в облаке пыли. Конь скакал, казак его нахлестывал, наконец жеребец начал понемногу уставать. Тетеря перевел его на рысь и стал с ним разговаривать. Конь дрожал и был весь в мыле. Потом казак перевел его на шаг, похлопал по шее и повел к дому. Конь навострил уши, слушал, что говорит ему человек. Он явно сдался.

Вернулись шагом, Тетеря расседлал коня, протер ему спину соломой. Конь смотрел на нового хозяина виновато, но с явной хитрецой. Тетеря вытер пот со лба и облегченно вздохнул:

– Ну, спасибо, тебе, земляк, без тебя нипочем бы я с эфтой холерой не справился! Не лошадь, а Петлюра форменный!

– Ничего коник, уважительный, – покачал головой Саенко, – стати у него хорошие, только сердит на кого-то. Видать, хозяин у него дурак был, обижал животную.

– Закурим, землячок? – Тетеря протянул Саенко вышитый кисет.

– Это отчего же нет, это мы завсегда не против. – Саенко неторопливо смастерил самокрутку, прикурил от тетериного огонька и затянулся. – Хорош табачок, так и продирает! Нет, коник ладный, зря ты его ругаешь, к нему только подход нужно найти. Животная – она понимает: когда ты к ней с добром, так и она к тебе по-хорошему…

– Это ты точно говоришь, земляк. – Тетеря закашлялся от крепкого табаку, отдышался и продолжил: – Вот хоть взять – помнится, вороной с белым чепраком был, Буян, – уж на что злющий конь был, никого к себе не допускал, окромя хозяина, так и то…

Саенко, услышав про вороного Буяна, насторожился, он помнил, как говорили об этом коне Горецкий с Ордынцевым. Он не стал торопить Тетерю, чтобы не спугнуть его, а спокойно курил, ожидая, пока казак сам продолжит. Так оно и вышло.

– Выпил я как-то лишку, да и сморило меня. Заснул я на конюшне – мы в деревне тогда стояли, лошадей поставили на конюшню к мужику богатому, – так заснул я, это, и просыпаюсь, слышу – двое разговаривают. Я лежу на сене, им меня не видать, а я их вижу. И гляжу – Пряхин это, Никифор, коновод. И с ним драгун один. Драгун Пряхину-то и говорит: «Ты, братец, лошадей хорошо понимаешь, ты меня научи, как бы мне к этому дьяволу, Буяну, подход найти. А то я с хозяином его поспорил, чтобы, значит, поменяться с ним конями на один день и что я с Буяном его справлюсь».

Это, значит, драгун Пряхину говорит, а Пряхин-то отвечает, что, мол, ваше благородие, так и так, со всем нашим удовольствием я вас научу и все вам обскажу, как того Буяна укоротить, только, сами понимаете, хорошо бы по такому случаю получить на водку. Ну, драгун тут ему – мол, не обижу, не сумлевайся, будет тебе и на водку, и на закуску, только ты научи меня этакой хитрости, чтобы Буян меня до себя допустил. И еще, говорит, я тебя Христом-Богом прошу, чтоб никому ты про наш разговор не сказывал, чтобы до штабс-капитана это не дошло…

– До кого? – переспросил заинтересованно Саенко.

– До штабс-капитана. Этого Буяна хозяин-то штабс-капитан был… как уж его… Коноплев… да нет, Коновалов. С этим-то штабс-капитаном драгун, видать, и поспорил.

– Ну-ну, – поощрил рассказчика Саенко, – и что же, научил его Пряхин, как с тем вороным совладать?

– Да, видать, научил, потому как Пряхин на тот вечер пьянехонек ходил, да и меня угостил – хороший мужик был, царствие ему небесное.

– А как же он научил того драгуна, какую ему хитрость устроить?

– Да, понимаешь, земляк, они в сторонку отошли, и я уже не слыхал, больно тихо говорили, а потом вовсе из конюшни вышли, так что врать не буду. А только дал драгун Пряхину на водку, значит, научил его Никифор какой хитрости.

– А когда же это было, ты не помнишь?

– Как не помнить! После того на другой день как раз такой страшный бой был, какого я и не упомню! Чудом я живой остался! Да еще, может, десяток-другой… Это со всего-то отряда, почитай, больше тысячи народу положили! А ты, земляк, кури, не стесняйся. – Тетеря снова протянул Саенко свой кисет.

– Вот, значит, какие дела… – протянул Саенко, колдуя над новой самокруткой, – а драгуна-то того тоже на другой день убили?

– Видать, убили, – ответил Тетеря равнодушно, – когда после того боя возвращались, не было его с нами.

В Ценске Горецкий встретил Бориса как ни в чем не бывало, но в суховатой его манере появилось что-то новое. Возможно, это объяснялось присутствием Вари, которая вполне прижилась в их уединенной квартире, навела там кое-какой уют и тут же отрядила Саенко ладить что-то по хозяйству. Обращалась она с ним строго, но называла тем не менее уважительно Пантелеем Григорьевичем, так что Саенко был доволен и выполнял все ее распоряжения беспрекословно.

Борис вкратце успел пересказать Горецкому про свои приключения, про допрос у Черкиза, про то, как Саенко спас его от расстрела, про смерть Карновича, то есть батьки Чижа, про происшествие на пасеке, где он слышал голос предателя, но не сможет его опознать. Не сказал он только о картине – это была не его тайна.

Вечером Борис с Горецким удалились в небольшую комнатку, служившую полковнику спальней и кабинетом. Аркадий Петрович достал из дорожного саквояжа фляжку с коньяком. Разлив по рюмкам янтарный напиток, он сделал приглашающий жест, но вдруг спохватился, приоткрыл дверь и крикнул:

– Саенко, голубчик! Неси-ка закуску…

Борис недоуменно воззрился на полковника: что это с ним, разве коньяк закусывают, но тут явился Саенко с большой фаянсовой супницей, явно реквизированной у хозяев. В супнице горкой лежали яблоки разных сортов – красные, желтые, розовые…

У Горецкого в руках уже был невесть откуда взявшийся маленький серебряный ножичек для фруктов. Он ловко очистил яблоко и пододвинул блюдечко Борису.

– Пробуйте, голубчик, коньяку-то мы с вами, возможно, еще и выпьем, если живы будем, а уж таких яблок вряд ли попробуем…

– О чем вы, Аркадий Петрович? – Борис чуть не поперхнулся ароматным кусочком.

– Грушевка, анис медовый, – бормотал Горецкий, перебирая яблоки, – а вот обратите внимание – золотой ранет – видите, как косточки просвечивают? А антоновки нету – слишком жарко, не растет здесь антоновка… Не смотрите на меня как на сумасшедшего, – произнес вдруг Горецкий совершенно другим голосом, – думаете, спятил полковник, яблочками играет, когда у нас так и не решен вопрос с предателем? Ваше здоровье, Борис Андреич. – Он пригубил коньяк. – Оценили напиток? Между прочим, мы с вами сейчас занимаемся исконно русским делом – пьем и обсуждаем судьбы России, – усмехнулся Аркадий Петрович.

– Что тут обсуждать, – резче, чем хотелось, произнес Борис.

Он никак не мог понять, куда клонит Горецкий, и от этого чувствовал раздражение.

– Ого, вижу, что участие в рейде пошло вам на пользу, – поддразнил полковник, – вы стали меньше задумываться, теперь вы человек действия.

– Что здесь плохого? – обиделся Борис.

– Не сердитесь, голубчик, что-то я в последнее время расстроен. Старость, наверное, а в старости люди становятся болтливы.

– Оставьте, Аркадий Петрович, вам еще рано говорит о старости, – абсолютно искренне произнес Борис.

Горецкий откусил яблоко, пожевал задумчиво, потом, распробовав, улыбнулся:

– Хорошо. Русским духом пахнет. Как в детстве в имении у бабушки. Что теперь с тем имением?

– Известно что, – резко произнес Борис, – разграбили мужички, все ценное вынесли или сломали, сад вырубили. А может быть, и вообще сожгли весь дом. Либо же красные устроили в нем какой-нибудь Совет или ревком… Странно, что вы сомневаетесь – ведь я же рассказал вам, что сделали с имением княгини Задунайской.

– Да-да, – рассеянно пробормотал Горецкий, – и сколько таких имений по всей стране… Это же невосстановимо, этого никогда не вернуть… Дома, картины, книги…

– А людей? Сколько пропало людей? Это вас меньше волнует?

– Что-то вы, Борис Андреич, сегодня слишком агрессивны, – примиряюще улыбнулся Горецкий. – Я, знаете ли, соскучился, давно вас не видел, поговорить захотелось… А хотите я вам скажу, кто в этом виноват? То есть не в самой революции, а в том, что она стала возможна?

– Ну и кто же? – без особого интереса спросил Борис.

– Такие, как вы!

– Что-что? – Борис отставил в сторону рюмку и смотрел на Горецкого сердито.

– Именно: такие, как вы. Восторженная интеллигенция! Ах, свободы им захотелось, ах, царь – тиран и деспот!

– Да я никогда политикой не занимался…

– Вот-вот, политикой не занимались, а подпольную литературку-то небось почитывали.

– Было дело, – хмыкнул Борис, – да только глупость одна там была…

Борис вспомнил студента Ковалевского, который считался на курсе признанным революционером. Ковалевский ему никогда не нравился – уж очень был лохмат и неопрятен. Многих раздражала его манера стоять очень близко к собеседнику, дергая его за пуговицу тужурки и при разговоре брызгать в лицо слюной.

– А ведь не признались же, что глупость, не выступили открыто против Ковалевского! Еще бы, ведь руки бы не подали вам товарищи! А за что? За то, что дурака разоблачили?

– М-да-а, попробовал бы я тогда… А сами-то, прогрессивный профессор!

– Да уж, каюсь, совсем эти революционные идеи головы студентам заморочили… И какую манифестацию устроили, когда Ковалевского отчислили! И холуи-то мы царские, и сатрапы оказались… Хотя все знали, что Ковалевского отчислили за хроническую неуспеваемость, а все равно митинговали.

– И ни одного не нашлось, чтобы в лицо ему сказать, что враль он, лентяй и дурак, работать и учиться не хочет, а потому и изображает из себя революционера, – вздохнул Борис.

– Вот, господа хорошие, за что боролись, на то и напоролись! – желчно произнес Горецкий. – Ну да ладно, Борис Андреич, вернемся к нашим делам, – добавил он обычным голосом, полностью успокоившись и разливая по рюмкам оставшийся коньяк. – Стало быть, у нас осталось трое подозреваемых, остальные выбыли в связи со смертью. Но алиби штабс-капитана Коновалова трещит по всем швам.

– Вы и раньше-то ему не очень верили?

– Да, конечно, но теперь благодаря нашему другу Саенко открылись новые обстоятельства – точно известно, что Коновалов перед боем обменялся лошадьми с неким драгунским офицером. Кто такой – неизвестно, да и не нужно теперь, раз его все равно убили. Стало быть, Коновалов на другой, менее заметной, лошади вполне мог скрыться на время с глаз остальных и предупредить махновцев.

– Но почему вы все же склоняетесь к тому, что предатель – Коновалов? Ведь у остальных тоже нет алиби…

– А потому, во-первых, что сама эта история с обменом лошадьми выглядит очень подозрительно в свете дальнейших событий – похоже, что Коновалов заранее обеспечивал себе алиби, и не он ли и убил того самого драгуна. А во-вторых, только предательством Коновалова объясняется убийство коновода Пряхина! – торжествующе ответил Горецкий. – Помните перед рейдом? Ведь если Никифор Пряхин знал, что на приметном жеребце Буяне был в том бою не Коновалов, то он мог рассказать об этом – случайно, не придавая значения. Этим он был опасен для Коновалова, и тот его убил, когда Пряхин возвращался из госпиталя, потому что раньше это было сделать невозможно – в госпитале Пряхин был на виду.

– Логично, – протянул Борис. – Но никакого обвинения вы Коновалову предъявить не сможете – у вас по-прежнему нет доказательств…

– Это верно, – согласился Горецкий, – но мы заманим его в западню. И вы мне в этом очень поможете. Как я говорил, петлюровское подполье в городе арестовано в полном составе, исключая убитых братьев Кулябко. Просто удивительно, как эти опереточные, совершенно несерьезные личности могли принести столько вреда! То есть они-то сами – эти лавочники, кондитеры и бакалейщики – совершенно ничего не стоят, но вот один из братьев – кто пролез в контрразведку, а тем более наш человек – это совершенно другое дело! Он один принес вреда столько, сколько не принес бы вражеский кавалерийский эскадрон. Его просто необходимо нейтрализовать!

Полковник встал, подошел к окну и закурил трубку.

– Значит, я продолжаю. Подробности провала подполья держатся в строжайшей тайне, то есть никто из обывателей не знает, кто убит, а кто сидит в контрразведке. На допросе Охрим, подручный убийца братьев Кулябко, показал, что имелись две тайные явки: одна – та, куда привели меня, а другая – в мясной лавке Стаднюка, что на Грибоедовской улице. Про эти явки знали только трое: оба брата и Охрим. Думаю, что и предатель про них тоже знает. Итак, Борис Андреевич, сможете вы завтра вечером собрать у Пунса всех троих подозреваемых?

– Разумеется, – пожал плечами Борис, – господа офицеры сейчас только и делают, что пьют, отдыхают то есть.

– Вот и отлично! А теперь выпьем за нашу удачу! Прозит!

На следующее утро Борис взял картину, обернутую холстиной, подсунул ее под френч и закрепил пластырем. Плечо все еще болело под бинтами, так что если посторонние заметят некоторую скованность в его осанке и походке, то отнесут это за счет раны в плече, тем более что рука покоилась на черной шелковой повязке, которую раздобыл где-то вездесущий Саенко.

Борис подошел к двери знакомого особняка и постучал. Открыл Федор, старый лакей княгини Задунайской. Он приехал с ней из самой Москвы, потому что был очень и очень ей предан. Сегодня он был хмур и смотрел на Бориса неприветливо.

– Здравствуй, Федор! – обратился к нему Борис. – Госпожа княгиня дома?

– Не принимают, – хмуро ответил Федор.

– Это что же случилось, что княгиня свою родню не принимает? – удивился Борис.

– Они больны-с, поэтому никого не принимают, – стоял на своем Федор.

– А ты пойди, голубчик, доложи, – ласково, но в то же время настойчиво велел Борис.

– Что мне докладывать? – сердито закричал Федор. – Сказано – больны они. – Голос его дрогнул.

Удивленный Борис пригляделся к нему внимательнее и понял, что старый лакей не груб, а просто очень расстроен. В глазах его стояли слезы.

– Что, Федор? Никак, совсем плохо? – упавшим голосом спросил Борис.

– Неделю назад удар был, – угрюмо сообщил Федор, глядя в сторону.

– С чего это вдруг? Вроде здорова была…

– Как прошел слух, что махновцы город возьмут, так что-то забеспокоилась, а потом засмеялась и говорит, что, мол, двух смертей не бывать. «Ну, ограбят, все заберут, да и ладно, а больше-то со старухи ничего не возьмут. Ты, – говорит, – Федор, дверь покрепче закрой, да и сидите тихо. А я молиться буду, надобно в такой момент о душе подумать». А после Агафья заходит к ней, а она, матушка, лежит на полу без памяти.

– А доктора звали, что доктор-то говорит?

– Что доктор? – Федор с ненавистью махнул рукой. – Ничем тут доктор не поможет.

– Она в сознании?

– В сознании, только ноги отнялись и слабая очень, – неохотно сообщил Федор.

– Так ты вот что. Кто за ней ходит-то?

– Агафья как ходила, так и ходит, – обиделся Федор.

– Ты передай: пусть скажет Анне Евлампиевне, что вернулся, мол Борис Андреич из «Дубовой рощи». Что очень важные известия привез. Не перепутайте там ничего.

Федор ушел, а Борис поднялся по лестнице и присел в гостиной. Когда он проходил мимо двери, ведущей на половину Софьи Павловны, ему показалось, что штора на дверях шевельнулась. Он спохватился, что не успел спросить Федора, здесь ли находится Софи, и хотел было уже без доклада отправиться на ее половину, но тут вернулся Федор и сказал, что просят.

Княгиня Анна Евлампиевна была плоха, это Борис понял сразу. Но, предупрежденный Федором, он успел входя сделать то глупо-радостное выражение лица, которое появляется у всякого здорового человека при входе к тяжелобольному. Однако приветствовала она его хоть и вполголоса, но твердо, и взгляд был ясный. Княгиня полулежала на кровати, обложившись подушками, на голове у нее был чепец с оборочками, что придавало ей такой уютный вид. Борис приложился губами к сухой, но все еще сильной старушечьей руке.

– Здравствуй, батюшка Борис Андреич, вот и довелось свидеться на этом свете. Бога молила я, чтобы живой ты вернулся из рейда да здоровый. Вот Вадим-то Александрыч не выжил, а жаль – хороший был человек.

– Геройски он погиб, в бою, – вставил Борис.

– Я от него другого и не ожидала. Да ладно, будет время, ты потом расскажешь. А сейчас надо дела все решить – мне, брат, время дорого. Да ты глаза-то не отводи, – рассердилась старуха, почувствовав, что Борис смутился. – Всякому в жизни свой срок положен, мне смерти бояться нечего – вовремя она за мной придет. Это молодым умирать глупо и страшно, а я-то, дай Господи, в свое удовольствие пожила.

– Может, поправитесь, – фальшиво улыбаясь, сказал Борис.

– И, батюшка! Не трать ты время понапрасну на утешения. Почему это все думают, что как только человек заболел, так у него и ум отказал? Я ведь, друг мой, обезножела, а не обезголовела. Глаза да уши при мне пока, так что давай рассказывай про свои приключения.

– Большая радость у меня, – начал Борис обычным голосом, облегченно вздохнув, – сестру нашел совершенно случайно. С трудом вывез от красных. – Борис промолчал о том, что не он спасал Варю, а она его.

– Это хорошая новость, – обрадовалась Анна Евлампиевна, – в следующий раз ко мне ее приведи, посмотреть хочу. А теперь скажи – был ты в «Дубовой роще»?

– Был. – Борис помолчал, собираясь с мыслями. – Видел управляющего вашего, Борисоглебского.

Борис сел на низенькую скамеечку у кровати и вполголоса рассказал княгине про разграбленное имение, про то, как управляющий показал ему картину, про второй свой приезд в имение, про смерть Борисоглебского и про то, как он убил батьку Чижа и отобрал у него бесценную картину.

– Вот, значит, как, – нахмурилась княгиня. – Ну что ж, земля пусть будет пухом Степану Алексеичу, скоро с ним свидимся, сама за все спасибо скажу.

Борис расстегнул френч и достал картину, обернутую холстиной.

– Вот она какая. – Старуха благоговейно развернула грязный холст и разглядывала картину. – Спасибо тебе, Господи, что дал еще раз поглядеть на такую красоту перед смертью.

– Возьмите ее, Анна Евлампиевна. Довез я ее и сдаю вам в целости и сохранности.

Старуха посмотрела на Бориса очень серьезно.

– На что мне она теперь? – молвила она тихо и печально. – Раньше в имении висела, глаз радовала. Потом, думаю, вывезу ее за границу и отпишу музею какому-нибудь, Лувру, что ли. Пускай, думаю, люди приходят, радуются, на такую красоту глядючи. А теперь – куда я поеду калекой-то. Да и знаю – недолго мне осталось. И правду тебе скажу, как на духу, не хотела и уезжать-то. Бывала я в молодости по заграницам, а только ничего там хорошего нету, и помирать нам, русским, нужно здесь, в России.

– Какая она теперь будет, Россия-то? – угрюмо пробормотал Борис.

– Верно говоришь. Вот, казалось бы, все русские – и мы с тобой, и мужики эти самые, которые имение грабили, а по сути сказать – что у нас с ними общего? Речи разные – мы даже когда не по-французски говорили, а по-русски, и то простой мужик таких слов не знает, он все больше по матушке выражается… Песни у нас с ними разные, обычаи разные, весь уклад жизни не такой. Мы господа, а они – мужики, и никогда друг друга нам не понять… Литература наша… Разве Пушкин да Гоголь для них писали? – Княгиня внезапно замолчала, приложив руку к груди.

– Я позову кого-нибудь! – вскочил Борис.

– Не нужно. Подай мне микстуру вон, на столике… Ну вот что, – начала она, выпив воды и отдышавшись, – мне долго разговаривать некогда. Так что слушай внимательно и не перебивай. Картину эту отдаю я тебе. – Она нетерпеливо махнула рукой на Бориса, сделавшего возмущенный жест. – Сиди, слушай, потом спорить будешь. Так вот, отдаю тебе картину с одним условием: чтобы ты ее там, за границей, продал, а деньги пустил на добрые дела. И не генералам на их амбиции, а обычным людям в помощь, как вот ты, например, добрым да порядочным, которые честно воевали и будут потом на чужбине скитаться, больные да нищие. Чует мое сердце, хлебнут они еще горя.

– Да я, Анна Евлампиевна, и за границу-то пока не собираюсь.

– Рано или поздно все там будете, кто выживет, – вздохнула княгиня.

Взгляд ее устремился вдаль, и Борис вдруг уверовал, что и правда перед смертью видит она то, что случится вскоре с ними всеми и со всей Россией.

– А еще помогать будешь тем беженцам, кого через всю Россию гнали красные да махновцы, у кого последнее отняли, только жизнь случайно оставили. Вот я, столбовая дворянка, княгиня, богатство наше не мной нажито. Много поколений родни так жили. Все приличные люди – не промотали, в карты не проигрывались… Сохранили, значит, для мужичка… – горько проговорила княгиня. – А твой отец, насколько я знаю, всю жизнь работал, собственным трудом положения достиг, профессором стал…

– В технологическом институте, – подсказал Борис.

– И что было-то у вас, какое такое богатство? – продолжала княгиня. – Квартира да что на себе. Драгоценностей-то у матери много ли?

– Что было – два колечка да брошка бриллиантовая – все еще в восемнадцатом проели, – угрюмо пробормотал Борис.

– Вот, а по их, по-мужицкому, получается, что буржуи вы, кровь из народа сосали, – зло выговорила княгиня.

– Анна Евлампиевна, вы откуда такие слова знаете? – поразился Борис.

– Наслушалась уж, – вздохнула она.

Борис вспомнил, что почти то же самое говорил ему недавно пьяный поручик Осоргин.

– Вот таким людям там и помогай, – продолжала княгиня. – Они ни в чем не виноваты, если и были у них какие грехи, то заранее они их искупили. И смотри: дело тебе поручила важное, так что уж сделай одолжение, под пули не подставляйся даром, а картину при первом случае постарайся за границу переправить. Есть у тебя возможность-то?

Борис вспомнил о полковнике Горецком и кивнул.

– Теперь иди, картину спрячь, чтоб никто про это не знал. Сам знаешь, время нынче страшное, береженого Бог бережет. Завтра Варвару пришли, посмотреть на нее хочу, помнится, была она на Шурочку похожа… – И старуха утомленно откинулась на подушки.

– Спасибо, Анна Евлампиевна, что доверие такое мне оказываете, – пробормотал Борис.

– Иди-иди. – Она махнула рукой. – Уж настолько-то я в людях разбираюсь, долгую жизнь прожила, благородного да честного с первого взгляда отличу.

Борис снова поцеловал старческую руку и вышел, думая о том, что напоследок сказала княгиня. Она в него верила, это, конечно, приятно, но что теперь делать с картиной? Как сохранить этакую ценность в таком сумбуре?

Борис очень бы обеспокоился, если бы узнал, что и этому его разговору с княгиней имелся свидетель, вернее, свидетельница. Прелестная Софи услышала голос Бориса еще на лестнице – лакей Федор имел гулкий бас и говорил всегда громко. Услышав, что гость привез новости из «Дубовой рощи», Софи навострила очаровательные ушки и, уверившись, что Бориса допустили к княгине, выскочила на лестницу. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что Федор ушел подметать двор перед крыльцом, а Агафья спустилась вниз на хозяйскую половину попить чайку и посплетничать, Софья Павловна торопясь пробежала гостиную, затем еще одну небольшую комнатку, которая служила княгине не то кабинетом, не то будуаром, и остановилась у дверей спальни. Борис, входя, плотно закрыл за собой довольно-таки солидную дверь, так что когда Софи приникла к ней ухом, она услышала только неразборчивое бормотание. Соблазн приоткрыть дверь был очень велик, но Софи недаром была женщиной осторожной и благоразумной: она сдержала порыв, потому что шестым чувством поняла, насколько важен разговор, происходящий в спальне, а следовательно, Борис будет начеку и совершенно правильно всполошится, если почувствует в комнате легкий сквознячок. В первый момент Софи почувствовала сильную досаду от того, что старуха разболелась и принимает теперь визитеров прямо в спальне, а не в гостиной – там очень удобно было подслушивать, стоя в маленьком темном коридорчике у двери, спрятавшись за портьерой. «Но за неимением гербовой пишем на простой», – мысленно произнесла Софи, мобилизовала все чувства и приникла ухом к двери. Понемногу она стала различать в неясном бормотании отдельные слова. Она никак не отреагировала, когда услышала слова Бориса о геройской смерти полковника Азарова, она сделала пренебрежительную гримаску, когда услышала о найденной сестре Варе, но когда она уловила, что речь в разговоре пошла о «Дубовой роще», то лицо ее сразу же волшебно изменилось. Тот, кто сумел бы заглянуть ей в лицо в данный момент, увидел бы не миловидную молодую женщину, нет, в лице ее проступили жесткие, решительные черты, и даже покойный полковник Азаров, если бы был жив и находился рядом с ней, не узнал бы своей возлюбленной.

Далее на лице Софьи Павловны появилась самая настоящая злость, потому что из рассказа Бориса, переданного княгине вполголоса, она не поняла ни слова. Дело в том, что прелестная Софи была полностью осведомлена о чудной картине, что хранилась в имении княгини Задунайской.

Это было давно, еще в Петербурге, в тринадцатом году. На глаза Софье Павловне, тогда уже не Вельяминовой, но еще не баронессе Штраум, попалось несколько номеров журнала «Старая усадьба». Она тогда выполняла одно конфиденциальное поручение своего хорошего знакомого, нет нужды называть его имя, он давно умер, о чем с сожалением подумала теперь Софи. Пришлось сидеть на даче в Павловске, где она невыносимо скучала. И на глаза ей попались журналы. От скуки она принялась листать их и неожиданно отыскала для себя много интересного. Один номер был полностью посвящен имениям на юге России и на Украине. Среди прочих одним из богатейших называлось имение княгини Задунайской «Дубовая роща». В статье подробно описывался дом, сад, а также предметы искусства, хранящиеся в имении, в том числе предположительно, как подчеркивал автор, картина Андреа Мантеньи «Поклонение волхвов». Каким образом она попала в имение, не уточнялось. Софья Павловна всегда считала себя женщиной, разбирающейся в искусстве. Кроме того, из своей богатой приключениями жизни она вынесла твердое убеждение, что никакая информация, пусть даже самая пустая, никогда не бывает ненужной. Рано или поздно настанет минута, когда знания могут оказаться весьма кстати. Поэтому она аккуратно вырезала из журнала заинтересовавшую ее статью и спрятала подальше в кожаную папочку, где хранила нужные бумаги.

И надо же было такому случиться, что года через полтора в поезде из Петербурга в Москву, опять-таки совершенно случайно, в попутчиках у нее оказался весьма симпатичный старичок. Старичок был большим знатоком искусства, преподавателем Академии художеств. Софья Павловна вспомнила о статье, вырезанной из старого журнала, и отнеслась к старичку весьма благосклонно. Тот, приятно пораженный заинтересованностью приветливой и миловидной молодой дамы, оживился и, говоря по-простому, распустил хвост, то есть болтал всю дорогу. Надо заметить, что рассказать ему было о чем. Он много раз бывал в Италии и Франции, отлично разбирался не только в живописи, но и в архитектуре. Софья Павловна умело направляла нить разговора на итальянских мастеров периода кватроченто, ибо не поленилась как-то зайти в публичную библиотеку и прочитать там кое-что из книги Джорджо Вазари «Жизнеописание итальянских художников эпохи Возрождения».

Престарелый любитель искусства мысленно округлил глаза, отметив, что молодая дама не только привлекательна, но и весьма образованна. Далее он рассказал ей об Андреа Мантеньи, работавшем в городе Падуе, и сообщил, что как раз сейчас после остановки в Москве едет на юг России, в имение княгини Задунайской, чтобы посмотреть воочию на знаменитый шедевр Мантеньи – «Поклонение волхвов», а кстати выяснить, каким же образом эта картина много лет назад попала в Россию.

Приветливо простившись с попутчиком на вокзале, Софи отложила в памяти беседу с ним на долгое время. Вскоре события понеслись вскачь – война, революция, потом Гражданская война. Все эти события подхватили Софи, как бурный поток подхватывает щепку, и вовлекли в водоворот. Но Софи была умна и предусмотрительна, поэтому смогла выплыть из мутного потока целой и невредимой. Кроме того, Софи всегда хотела разбогатеть, но в царской России мошенничество было уголовно наказуемо, а все уголовно наказуемое претило ее натуре. Все же она была дамой благородного происхождения. Иное дело – нынешние времена, когда все оказалось дозволено. Софи чувствовала себя как рыба в мутном потоке Гражданской войны. В Феодосии она связалась с Вольским – у них было старое знакомство. И как же потом она себя за это ругала! Хорошо, что фортуна оказалась к ней благосклонна, и удалось унести ноги от контрразведки.

Едва успев прихватить кое-какие деньги и драгоценности, Софи бежала в Ценск, там изменила как могла внешность, почистила перышки и огляделась. И поняла, что судьба послала ей грандиозный шанс, потому что как-то в гостях у знакомых она встретила старую княгиню Задунайскую. Войти в доверие к старухе не составило труда, да еще как по заказу появился вдруг влюбленный полковник Азаров. По тому, как упорно расспрашивала княгиня офицеров, побывавших в районе «Дубовой рощи», в порядке ли имение, Софи поняла, что старуха и сидит-то здесь, в Ценске, надеясь каким-то образом побывать в имении и забрать там картину. Значит, ей, Софье Павловне, нужно только находиться рядом с княгиней и в удобный момент похитить шедевр. А уж потом можно смело уезжать с картиной за границу. Тот старичок в поезде, любитель искусства, с большим приближением, но все же сообщил ей цену, что может стоить в Париже картина, подобная этой. Эта цена, хоть и приблизительная, потрясла Софью Павловну. Ради такого стоило терпеть влюбленного полковника и ублажать старуху княгиню. Справедливости ради, Софи тут же отметила, что характер у старой княгини был вовсе не вздорный, она была спокойна в обращении и щедра на подарки.

Все шло прекрасно, терпения у Софи хватало, чтобы ждать, но вот появился этот несносный поручик Ордынцев и чуть было не испортил все дело. Но она быстро его приручила и справиться с ним будет несложно – ишь как смотрит, прямо глазами ест.

Итак, Софи страшно рассердилась на Бориса за то, что он так тихо и неразборчиво говорит. Но по логике вещей, если бы Борис рассказал княгине, что он не привез картину, что она пропала, то реакция на такое сообщение была бы иной. Княгиня громко сокрушалась бы, возможно, рассердилась бы на Ордынцева и прогнала бы его. Но по воцарившемуся за дверью благоговейному молчанию Софи безошибочно поняла, что там рассматривают картину. Сердце ее забилось гораздо сильнее, чем в тот день, когда она собиралась на бал по случаю окончания гимназии… Но что это? Интонации княгининого голоса стали требовательными, в них проскальзывали приказные нотки. Софи уловила что-то про добрые дела и не поверила своим ушам. Старая дура собирается пожертвовать картину на добрые дела! Уж не попам ли? Или на святое Белое дело? От возмущения Софи чуть было не выдала свое присутствие, но вовремя опомнилась и стала слушать дальше. Там пошла обычная светская беседа, так что Софи не поняла, оставляет ли княгиня временно картину себе либо же прямо сейчас отдает ее Борису.

Внезапно из дверей послышался вскрик и звук упавшего стула. Софи испугалась, что Борис сейчас выйдет, подхватила юбки и резвой ланью метнулась обратно через будуар и гостиную к себе. Ей нужно было обязательно перехватить этого несносного Ордынцева перед уходом. Сетуя на то, что приходится бежать, а от этого растреплются волосы и появится румянец, в то время как ей нужно в данный момент быть бледной, со слезами на глазах, Софи выскочила на лестничную площадку, моля Бога, чтобы не встретился Федор, потому что он и так в последнее время отчего-то посматривал на нее с подозрением. Ей удалось благополучно проскочить на свою половину. Борис, однако, появился не сразу, что навело ее на тревожные мысли: что они там еще придумали с картиной?

Ордынцев в задумчивости спускался по лестнице, когда его окликнул нежный голос:

– Борис Андреич!

Рука с тонкими пальцами показалась из-за малиновой портьеры и сделала приглашающий жест.

«Черт, как же это я забыл!» – недовольно подумал Борис и с прытью, удивившей его самого, устремился за портьеру.

Софья Павловна за это время успела причесаться и накинуть черную шаль, которая выгодно оттеняла ее фиалковые глаза и пепельные волосы. Она была бледна и показалась Борису похудевшей и ужасно красивой.

– Я рада вас видеть в добром здравии, – робко нарушила Софи затянувшееся молчание. – Хотя, – она показала на его руку, висевшую на повязке, – вы ранены?

– Пустяк! – с самодовольством, опять удивившим его самого, поспешил заверить Борис.

Он вгляделся в нее внимательнее и поразился происшедшей в ней перемене. Шаль не скрывала скромное серое платье с глухим воротом, на руке, которую Софи подала ему как бы даже с неохотой, Борис не заметил ни одного кольца. Изменились также ее духи. Раньше от красавицы Софи исходил бодрящий пряный аромат. Этот запах пьянил, и недаром свел он с ума полковника Азарова. Теперь же от Софи скучно пахло лавандой.

– Хм, – Борис помолчал и откашлялся, – не знаю, право… но… примите мои соболезнования по поводу смерти вашего… вашего, в общем, по поводу смерти полковника Азарова, – выпалил он и вздохнул с облегчением. – И я тоже безумно рад вас видеть! – добавил он не столь официально.

Софи молча наклонила голову, потом сказала:

– Боюсь, что я нынче плохой собеседник. Героя нужно встречать не так.

– Но я вовсе не претендую на славу героя, – возразил Борис, – вот Азаров…

– Вы потом мне расскажете подробно, – живо прервала его Софи, – мы с вами встретимся и поговорим. Что вы так смотрите на меня? Это своего рода траур, – пояснила она, указывая на платье. – Теперь уже не для кого наряжаться, да и Анна Евлампиевна болеет… Вы удивлены видеть меня такой? – добавила она.

– Очень, – честно признался Борис, – я никогда не думал, что вы были настолько привязаны к Азарову. – В его голосе прозвучали ревнивые нотки, что не укрылось от внимательного слуха Софьи Павловны.

– В такое страшное время женщине плохо одной, и начинаешь ценить верность и преданность, только когда их потеряешь навсегда. – Голос ее дрогнул.

Борис с испугом отшатнулся – он подумал, что прелестная Софи сейчас разрыдается в его объятиях. Как бы она ему ни нравилась, такого испытания он не выдержит. Но глаза ее были сухи.

– Ну же, дорогая, – воскликнул он, взяв ее руки в свои, – выше голову! Возьмите себя в руки. Я вас не узнаю! Осушите ваши слезы, иначе эти дивные фиалковые глазки поблекнут, ведь соленая вода очень вредна для лилового цвета.

– Вы думаете? – Софи встревоженно наморщила носик. – Ох, друг мой, – на миг глаза ее заблестели по-прежнему, – как же я рада, что вы вернулись живым! Вы, конечно, можете мне не верить, – заторопилась она, видя, что Борис прищурился скептически, – но это ужасно, когда умирают такие молодые… Но вряд ли вам интересно со мной, вы мне совершенно ничем не обязаны и можете больше не приходить, – закончила она довольно сухо, при этом нижняя губка чуть надулась, а фиалковые глаза смотрели в сторону с подчеркнутым равнодушием.

Софья Павловна была большим мастером своего дела, потому что Борис, услышав такие сухие ее речи, немедленно заинтересовался и расхотел уходить. Ее же интересовал на данный момент только один вопрос: если княгиня решилась отдать картину на добрые дела, то отдала ли она ее Борису или оставила пока у себя? Она успела поразмыслить, пока не пришел Борис, и решила, что на нужды церкви княгиня картину отдавать не будет – она не была слишком религиозной, к тому же еще перед болезнью отчего-то рассорилась с местным батюшкой. Что-то подсказывало Софи, что и на нужды Белой армии княгиня отдавать картину не собирается. Стало быть, она завещает шедевр своему родственнику Ордынцеву, с тем чтобы он поступил с наследством по княгининому наказу. Борис вышел от княгини с пустыми руками, но это еще ни о чем не говорит. Софи видела его мельком до того, как он попал к княгине, и тогда у него тоже не было в руках никакого свертка. А это значит… Софи сбросила с плеч отвратительную черную шаль и села в кресло, призывно улыбаясь Борису.

– Вот так-то лучше, – обрадовался он, – такой вы мне больше нравитесь.

Он поискал глазами стул, чтобы сесть с ней рядом, но она привлекла его к себе, так что пришлось опуститься перед креслом на колени.

«Вот так и Азарову она голову морочила», – сердито подумал Борис.

Но фиалковые глаза, осененные темными ресницами, смотрели так завлекающе, что сердиться на прелестницу стало совершенно невозможно.

«В конце концов, Азаров ведь свое получил, – лениво размышлял Борис, легонько касаясь губами тонких пальчиков, – так почему бы и мне не попытаться…»

Они с Софи были знакомы еще раньше, до Азарова. Она всегда ему нравилась, и она тоже еще там, в Феодосии, давала ему понять, что была бы не против… Война войной, а без любви жить тоже нелегко.

Он положил голову Софи на колени и предался блаженной истоме, чувствуя, как нежные пальчики перебирают волосы на затылке. В его отуманенную голову не пришла здравая мысль, что полковник Азаров добился благосклонности Софи только потому, что ей было нужно получить от него кое-какую информацию и что если сейчас Софья Павловна так благосклонна к нему, к Борису, то что ей, собственно, может быть от него нужно?

Она рассмеялась тихим волнующим смехом, и Борис вскочил на ноги, забыв обо всем.

– Софи, дорогая…

– Молчите, – шепнула она, обвив его руками за шею, и Борис Ордынцев получил такой поцелуй, какого не получал еще никогда в жизни, хотя был уже далеко не мальчиком.

«Нехорошо, конечно, стыдно перед памятью Азарова, – пронеслось у него в мозгу, – ну да ведь его нет, а она ему все же была не жена».

Софи прижималась к нему все теснее, из глубины ее сердца вырвался вдруг воркующий стон. Не отрываясь от ее губ, Борис подхватил ее на руки и сделал несколько шагов в сторону спальни, однако Софи мягко, но настойчиво освободилась.

– Вы… вы с ума сошли! – Голос был возмущенный, но глаза говорили совершенно другое. – Мы же не можем здесь… когда в любую минуту меня могут позвать к княгине…

– Но когда же, Софи, когда и где? – задыхался Борис.

– Мой мальчик, я все устрою, а сейчас вы должны идти.

– Но вы обещаете?

– Конечно. – Голос ее чаровал, а фиалковые глаза сулили неслыханное блаженство.

Он с сожалением выпустил ее из объятий и нетвердыми шагами направился к двери. После его ухода Софи закурила длинную дамскую папиросу и подошла к окну. Когда внизу появился Борис, она спрятала руку с папиросой за занавеску и помахала ему свободной рукой. Она была совершенно спокойна, потому что выяснила все, что ей было нужно, когда прижималась к нему в страстном поцелуе, – картина Мантеньи была у него с собой.

Еще в саду из раскрытого окна Борис услышал смех Вари. Это было так удивительно – слышать ее смех, звонким колокольчиком рассыпавшийся по комнате. Раньше она только плакала, потом болела, Борис думал, что сестра разучилась смеяться. Войдя в комнату, Борис понял, кто сумел заставить сестру смеяться. Алымов сидел у стола и тоже выглядел необычайно оживленным. Исчезло хмурое выражение лица, даже появился румянец на щеках. Они смотрели друг на друга и все время спрашивали: «А помнишь?» Борис открыл дверь, думая, куда бы ему половчее спрятать картину.

– Где ты был? – осведомилась Варя, и в голосе ее послышались ревнивые нотки.

– У княгини Анны Евлампиевны, она больна, – коротко отвечал Борис.

– А эта женщина, ее компаньонка, тоже была там? – Варя подошла и звонко чмокнула его в щеку.

– С чего ты взяла? – неподдельно удивился Борис.

– От тебя пахнет ее духами, – уверенно заявила сестра.

– Вовсе это не ее духи! – запротестовал Борис.

– А чьи же тогда? Вот и попался! – Варя засмеялась и, как в детстве, захлопала в ладоши.

– Варвара, прекрати! – сердито заговорил Борис. – Я к княгине ходил по делу.

– Да ты посмотри на свое лицо, – не унималась сестра.

– Она права, – поддержал Алымов, – у тебя, брат, физиономия так сияет, что весь Ценск осветить можно, не хуже электричества.

– Саенко! – рявкнул Борис. – Аркадий Петрович скоро придет?

Глава пятнадцатая

«Партия наметила жесткие меры, которые должны провести все партийные, советские и профсоюзные организации для привлечения более широких слоев рабочего класса к делу борьбы с Деникиным на Южном фронте, который стал главным фронтом страны…»

В. Ленин. Правда, 191

На третий день после возвращения из рейда офицеры собрались в ресторации Пунса. Компанию пригласил Петр Алымов, который, естественно, никому не сказал о том, что попросил его об этом Ордынцев. Борис же назвал Алымову участников нынешнего сборища. За столиком неподалеку от эстрады сидели Алымов, Мальцев, Осоргин, Коновалов и Ордынцев.

Народу в зале было предостаточно, дамы в присутствии такого количества офицеров, что называется, воспрянули духом и показали себя во всем своем великолепии. Сияли свечи и бриллианты, звенели хрусталь и дамский смех.

Сцена была украшена разноцветными китайскими фонариками, сзади какой-то голодный художник намалевал пагоду. Заиграла тихая музыка, и на сцену мелкими шажками выбежали девицы из кордебалета с японскими веерами и в кимоно. Публика перестала разговаривать, с любопытством ожидая, что последует дальше. Но внезапно в луче света появился грустный человек в костюме Пьеро, лицо его было щедро присыпано мукой, а глаза подведены черным.

– «В бананово-лимонном Сингапуре…» – завыл он, бездарно подражая Вертинскому.

Посетители ресторана разочарованно вздохнули и вернулись к прерванным занятиям – еде и легкому флирту.

Борис старался показать всем, что сегодня он много пьет. Он сидел в стороне от штабс-капитана Коновалова, которого увидел воочию, только вернувшись из рейда, – раньше как-то не случалось. Борис старался приглядываться к нему, но незаметно, чтобы не спугнуть. Он надеялся, что в глазах у него не отражается его отношение к этому человеку – ведь в том, что именно Сергей Коновалов является тем самым предателем, пославшим на смерть больше тысячи людей, у Бориса уже не осталось сомнений.

– «…Сингапуре…» – тянул жалкий Пьеро.

– Вот в каком-нибудь Сингапуре все мы и окажемся через некоторое время, – оглянувшись на сцену, желчно бросил Осоргин.

– Брось, Митенька, – похлопав его по руке, промолвил Мальцев, – дела не так уж плохи… Мы славно потрудились в рейде, а в дальнейшем я еще не потерял надежду пройтись по златоглавой! А вы что скажете, поручик? – обратился он к Борису. – Что-то вы сегодня непривычно тихи, пьете много…

Борис сделал вид, что с трудом поднял опущенную голову.

– А? Я считаю счастьем то, что мы живы! – Он залпом допил вино из своего бокала и сделал знак официанту. – Далеко не всем так повезло! Когда мы сидели здесь в прошлый раз, с нами был Бережной… и полковник Азаров… то есть я хотел сказать, что он был не с нами, но здесь, в ресторане.

– А кстати, – оживился Мальцев, – куда же делась пассия полковника Азарова Сонечка? Что-то ее не видно… Петя, ты ведь вхож к княгине, так что с ней случилось, не знаешь?

– Княгиня больна, а где находится Софья Павловна, я не интересовался, – нелюбезно ответил Алымов, он вообще был мрачен, оттого что нервничал.

Сама по себе его мрачность вряд ли кого-нибудь бы взволновала, как не удивляла уже никого злобность Осоргина после выпитых нескольких рюмок, но вот нервозность Алымова могла насторожить Коновалова, и Борис, чтобы разрядить обстановку, пьяно рассмеялся и проговорил, растягивая слова:

– Зато я интересовался. Никуда Сонечка не пропала, просто сидит взаперти из-за болезни княгини и невыносимо скучает от этого. Она была мне безумно рада.

– Уж не хотите ли вы сказать, поручик, что заступили на место покойного Азарова? – недоверчиво спросил Мальцев.

– Борис Андреич у нас баловень судьбы и любимец женщин, – срывающимся голосом произнес Осоргин.

Мальцев взглянул на него с отеческой тревогой в глазах:

– Митенька, ты бы пил сегодня поменьше.

«Что он все его опекает, как маленького?» – с внезапным раздражением подумал Борис, а вслух произнес:

– Пардон, господа, и хотел бы похвастать победой над прелестной Софи, но как порядочный человек… – Он пьяно рассмеялся и поднял бокал, глядя на Коновалова: – Выпьем за знакомство, господин штабс-капитан! Жаль, что вас тогда с нами не было.

Коновалов кивнул, пригубил свой бокал и отвернулся, хмуро рассматривая зал.

– Вы видите, кто здесь сидит? – наконец сказал он после долгой паузы. – Тыловая шваль! Спекулянты, торговцы, служащие интендантства – на них такая же форма, как на нас, но в то время как мы проливаем кровь и теряем своих товарищей, они сколачивают состояния, обворовывая армию, то есть нас с вами!

«Силен! – подумал Борис. – Сколько пафоса!»

– А контрразведчики? – продолжал Коновалов горячо. – Эти хуже всех: изображают боевых офицеров, делают карьеру, а что конкретно они делают? Шныряют вокруг фронтовиков, что-то вынюхивают…

– Однако, – протянул удивленно Алымов, – что это у вас, штабс-капитан, накипело… – и замолчал, почувствовав под столом пинок Бориса, которому такой разговор был очень на руку.

Коновалов перехватил взгляд Бориса и немедленно вцепился в него:

– Вот вы, поручик, – сейчас вы прошли с нами рейдом, понюхали пороху, послушали, как цвиркают над ухом пули, а ваш таинственный шеф, полковник Горецкий, отсиживался в это время в тылу! Так от кого, позвольте спросить, больше пользы для Белого дела: от вас или от него?

Борис мысленно даже крякнул от удовольствия – так удачно складывался разговор. Коновалов сам шел в расставленную ловушку.

– Не нужно, Сергей! – Как всегда, ротмистр Мальцев выступал в роли всеобщего миротворца. – Мы пришли сюда не ссориться, не считать обиды, а порадоваться жизни и вспомнить тех, кого уже нет с нами. Давайте, господа, выпьем за полковника Азарова и многих других…

Борис, казалось, не слышал его слов. Приподнявшись из-за стола, он заговорил, обращаясь к одному Коновалову:

– Вы несправедливы, господин штабс-капитан! Полковник Горецкий рисковал жизнью, может быть, не меньше нас с вами! Всего лишь несколько дней назад он перехватил петлюровского курьера, посланного к здешним единомышленникам, и сам под видом этого эмиссара направился прямо в логово заговорщиков, на их явку. Там его опознали и едва не убили – одним из заговорщиков оказался полковник Кузнецов из контрразведки, который, впрочем, вовсе и не Кузнецов, а Кулябко, брат главаря здешнего петлюровского подполья… Кузнецова убили при аресте, а брата его Горецкий арестовал, и сейчас его допрашивают… Впрочем, господа, – как бы опомнился Борис, – я слишком разговорился… Это все конфиденциально, господа, прошу вас сохранить мои слова в тайне… – Он растерянно оглядел сидящих за столом офицеров. – Я только хотел доказать штабс-капитану, что Горецкий не менее мужественен, чем мы с вами…

– А вот и ваш герой! – с язвительной усмешкой сказал Осоргин, показывая взглядом на приближающегося к столу полковника.

Аркадий Петрович выглядел чрезвычайно взволнованным.

– Господин поручик! – громко обратился он к Ордынцеву, сдержанно кивнув всем присутствующим. – Вы что-то празднуете? Не вижу особенных оснований. Вы немедленно нужны мне. И попрошу вас как можно скорее привести себя в порядок.

– Что случилось? – проговорил Борис, медленно поднимаясь из-за стола.

– Наш человек сбежал. – Горецкий понизил голос, однако всем сидящим за столом его слова были хорошо слышны.

– Как это ему удалось? – растерянно спросил Ордынцев.

– Проворонили, мерзавцы! Оглушил часового… Ну, далеко он все равно не уйдет – город мы оцепили, единственная конспиративная квартира нам известна – это его собственный дом, так что деваться ему некуда… Идемте, поручик! – После этих слов полковник обвел взглядом присутствующих и сказал негромко, но твердо: – Простите, господа офицеры, я должен увести вашего приятеля. – С этими словами он развернулся и быстрыми решительными шагами покинул зал.

…Князь, ваша светлость, прошу вас, прошу вас, не надо

Этого пьяного, этого снежного ада… —

надрывно выводил бледный человек на эстраде.

Вечером того же дня на Грибоедовской, в мясной лавке Стаднюка, где всегда можно найти свежую телятину и отличный тамбовский окорок, творилось что-то странное. Сам хозяин, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, был заперт в кладовке. Он поводил по сторонам выпученными глазами и горько сожалел о том дне, когда черт дернул его влезть в политику и связаться с петлюровским подпольем. В эту минуту лицо его, полнокровное, надутое и очень раздосадованное, весьма напоминало ту бычью голову, что многие годы служила вывеской и украшением его лавки.

Сама лавка была заперта, что неудивительно в девятом часу вечера и не опасно для коммерции господина Стаднюка. В помещении лавки не было посторонних, одни только мясные туши безучастно висели на своих крюках, напоминая ранних христианских мучеников.

В заднем помещении лавки было, напротив, весьма людно. Аркадий Петрович Горецкий, отойдя на пару шагов от созданного им шедевра и воздев на нос пенсне, с немалым удовольствием любовался своим творением. Унтер-офицер Ельдигеев был по своему восточному обыкновению невозмутим, Борис же Ордынцев хохотал до слез и махал руками:

– Ох, Аркадий Петрович, ну и юмор у вас!

Горецкий повернулся к Борису и сказал:

– Не вижу ничего смешного. По-моему, сходство удивительное. Ельдигеев, погасите-ка свет!

Посреди комнаты, ловко пристроенная Горецким в глубокое резное кресло, сидела одетая в темно-серый сюртук свиная туша, позаимствованная из запасов господина Стаднюка. Голову туши украшал аккуратный черный картуз, а на рыло были надеты круглые очки с очень выпуклыми стеклами. Когда Ельдигеев погасил свет, в чрезвычайно слабом освещении, пробивающемся сквозь закрытое ставнями окно, сходство свиной туши с покойным, недоброй памяти господином Кулябко, сделалось просто бесспорным.

– Шутки шутками, – проговорил Горецкий вполне серьезным и несколько напряженным голосом, – но сейчас от нас потребуется большая осторожность и предельное внимание. Господин Коновалов – крайне опасный преступник, на его совести больше тысячи погибших в рейде Дзагоева. Никакой Джек-потрошитель, никакой знаменитый душегуб прошлого не сравнится с ним числом своих жертв. Есть, правда, поговорка: «Одно убийство – убийство, тысячи убийств – политика», – но я эту поговорку считаю аморальной. Кроме того, если отряд Дзагоева он погубил руками махновцев, то Никифора Пряхина убил своими руками. Итак, еще раз повторяю диспозицию. Вы, Борис Андреевич, прячетесь за дверью, ведущей в лавку, вы, Ельдигеев, – возле выхода во двор. Я караулю в кладовке, заодно прослежу, чтобы хозяин вел себя прилично и не шумел. И будем надеяться, что Коновалов заглотил нашу приманку. По местам, господа!

Все трое разошлись по своим позициям, проверили оружие и приготовились к долгому ожиданию. Связанный Стаднюк пытался на первых порах жалобно и укоризненно мычать, но Горецкий ткнул его револьвером в бок, и мясник обиженно замолчал.

Массивная фигура «приманки» – свиньи в сюртуке – неподвижно возвышалась посреди комнаты, посверкивая в лунном свете очками.

Время, казалось, остановилось. В темноте и тишине каждый случайный звук становился подозрительным и заставлял Бориса вздрагивать. То слышался скрип рассохшейся мебели, то возня и писк в мышиной норке, то по улице за окном лавки проходил припозднившийся прохожий. Казалось, прошло уже много часов, но по перемещению полоски лунного света на полу Борис понял, что время еще только подходит к полуночи.

На улице послышались пьяные голоса, неумело выводящие унылую кабацкую песню, время от времени перемежая пение руганью, – видно, возвращалась из кабака подвыпившая компания. Борис насторожился, однако нетвердые шаги прошли мимо мясной и удалились, а чуть позднее нестройное пение тоже смолкло вдалеке.

Снова ничего не происходило. Время шло мучительно медленно. Борис почти уверился, что Коновалов не придет, что он почувствовал неладное и не попадется в расставленную для него ловушку.

Тело мучительно ныло от вынужденной неподвижности, глаза слипались, внимание притуплялось.

Вдруг Борис услышал тихий, но совершенно отчетливый скрип. Скрип донесся со стороны окна, и тут же неуловимо изменилось пятно лунного света на полу. Кто-то осторожно и почти бесшумно приотворил ставень на единственном маленьком оконце.

На мгновение заслонив пробивающийся с улицы бледный лунный свет, в окне появилась бесформенная темная фигура. Борис осторожно поднял револьвер, готовый в любое мгновение к молниеносной схватке. Теперь еще больше нужна была выдержка, нужно было дождаться, когда Коновалов проявит свои намерения, чтобы взять его на месте преступления, не оставив никаких лазеек, никакого сомнения в его предательстве. Борис был весь как сжатая пружина. Дремоты и утомления как не бывало, все чувства необычайно обострились. Бориса волновало только одно: заметили ли появление гостя остальные участники засады.

Его беспокоило, сыграет ли свою роль приманка. Но, переведя взгляд на неподвижную фигуру в кресле, он успокоился: в темной комнате она казалась неотличима от дремлющего толстого человека в картузе и блестящих выпуклых очках.

Отвлекшись на приманку, Борис на долю секунды потерял из виду гостя и теперь безуспешно пытался найти его: темная фигура растворилась в темноте комнаты, а двигался Коновалов так бесшумно, что никакой ничтожный звук не выдавал его перемещений. Борис покрылся холодным потом: неужели Коновалов раскрыл их обман и скрылся?

И в это мгновение раздался окрик унтер-офицера Ельдигеева:

– Стоять! Ни с места!

Послышался звук удара, короткой борьбы, и неясная тень метнулась к окну. Борис бросился ей наперерез, сшиб с ног убегающего человека, схватил его, получил болезненный удар в живот, но не выпустил беглеца, продолжал держать его, несмотря на сыплющиеся удары…

И тут наконец помещение осветилось.

В дверях кладовки появился Горецкий с зажженным керосиновым фонарем в руках. Тут же к борющимся подскочил Ельдигеев и помог Борису скрутить бешено сопротивляющегося человека, одетого в неброскую форму донского казака.

– Игра закончена, Коновалов! – прохрипел Борис, едва отдышавшись и поднимаясь на ноги.

Горецкий подошел к ним и направил свет фонаря в лицо ночному гостю.

– Что?! – изумленно воскликнул Борис не веря своим глазам. – Это вы?

Перед ним со скрученными за спиной руками стоял, тяжело переводя дыхание, ротмистр Мальцев.

К 10 октября 1919 года на орловском направлении Красная Армия имела шестьдесят две тысячи штыков и сабель, более тысячи пулеметов и двести семьдесят орудий против двадцати двух тысяч штыков и сабель, трехсот семидесяти пулеметов и семидесяти двух орудий Добровольческой армии. Тем не менее белогвардейцы, владея инициативой, продолжали наступление. Главком РККА С.С. Каменев[16] отдал приказ о контрнаступлении двумя ударными группами. Однако Добровольческая армия продолжала наступать и 10 октября захватила Кромы, а 13 октября – Орел. Ударная группа красных и Эстонская стрелковая дивизия наступали на Кромы и Орел. Обстановка на фронте менялось ежечасно. В ночь на 20 октября «добровольцы» оставили Орел, в который вступили 3-я Латышская стрелковая бригада и Эстонская стрелковая дивизия. Белогвардейцы пытались вернуть утраченную инициативу и вновь захватить Орел. Особенно ожесточенные бои развернулись в районе Кром, которые несколько раз переходили из рук в руки. Тяжелые бои продолжались. 3 ноября красные ввели в образовавшийся прорыв кавалерийскую дивизию Примакова,[17] которая, выйдя в тыл противнику 4 ноября, овладела Понырями, 5 ноября – Фатежем, а 15 ноября – Льговом. 17 ноября Эстонская стрелковая дивизия заняла Курск. Стратегическая инициатива перешла к Красной Армии. Началось быстрое отступление деникинских войск.

Горецкий явился под вечер и был мрачнее тучи.

– Аркадий Петрович, мне нужно с вами поговорить! – заявил Борис.

– Вот именно, голубчик, у меня тоже есть для вас новости, – вздохнул Горецкий. – Дела мои в Ценске закончены, и наше с вами общее дело мы благодаря вам и Саенко довели до логического конца, хотя и с большими сложностями. Допросил я ротмистра Мальцева, он совершенно спокоен, ведет себя мужественно, чего я и ожидал. Такого человека надобно иметь в единомышленниках, а не во врагах! И на черта он связался с Петлюрой? – вздохнул Горецкий.

– Послушайте! – встрепенулся Борис. – За всей этой суматохой мне только сейчас пришло в голову: если предатель – не штабс-капитан Коновалов, то кто же тогда убил коновода Пряхина и зачем?

– Я задал ротмистру этот вопрос, и он ответил, что Пряхина убил он, потому что Никифор Пряхин, будучи в госпитале, совершенно случайно подслушал разговор Мальцева с Кулябко. Разговор был конфиденциальный, и, если бы Пряхин начал болтать, кое-кто мог бы заинтересоваться, а Мальцев должен был быть вне подозрений.

– Как Кулябко оказался в госпитале?

– Так он же служил там заместителем начальника по снабжению. А вы не знали? – удивился Горецкий. – В общем, они так и не поняли, слышал ли Пряхин что-нибудь, но рисковать не могли, оставляя его в живых… Не один Пряхин был его жертвой в Ценске. Когда Кузнецов узнал о задуманной мной проверке пятерых подозреваемых при помощи пакетов с фотографической бумагой, он решил переиграть меня и подставить в качестве подозреваемого есаула Бережного. Естественно, Бережного нужно было убрать, пока его не арестовали. Бережной хорошо знал Мальцева и впустил его к себе, ничего не подозревая. Этим он подписал себе смертный приговор. Значит, так, голубчик Борис Андреевич, послезавтра я выезжаю в Новороссийск, а вам надлежит подождать три дня, кстати, отдохнете пока, рану подлечите, к тому времени я вам пришлю инструкции, куда ехать.

– Но я должен позаботиться о Варе, – растерялся Борис.

– Вот об этом я и хотел поговорить. В Новороссийске у меня будет возможность устроить вашу сестру на пароход, отправляющийся в Константинополь. Это хорошая возможность для нее покинуть Россию.

– Вы считаете, что это необходимо? – упавшим голосом спросил Борис.

– Более чем, – сухо проговорил Горецкий, – я вам настоятельно советую использовать представившуюся возможность, а не ждать, когда объявят официальную эвакуацию.

– Что вы говорите? Неужели такое возможно?

– Дурные вести с фронтов, голубчик, – вздохнул Аркадий Петрович, – очень дурные.

Он отвернулся к окну, помолчал немного, потом сказал:

– Вы же знаете: существовал проект: в начале сентября, когда погода еще теплая и полно везде корма для лошадей, собрать кулак из лучших полков и идти на Москву. Не думаю, чтобы красные тогда смогли нас остановить. А если судить по рейду генерала Мамонтова у Тамбова, где население встречало его с радостью и пополняло его ряды, то и войска, шедшие на Москву, ожидал бы такой же прием. Разумеется, это был очень смелый план, Лукомский очень стоял за него. Но Антон Иванович… надо было срочно решаться, а они все судили да рядили. И он не сказал своего веского слова вовремя. А теперь уже поздно, – жестко закончил Горецкий.

– Неужели поздно? – Борис сжал руки в кулаки и подошел вплотную к полковнику. – Значит, все напрасно и не видать нам никакой победы?

– После Орла кончились степи, и начинается лесополоса, где коннице воевать значительно труднее.

– Мне это известно, – саркастически улыбаясь, вставил Борис.

– А пехота у красных гораздо многочисленнее, – продолжил Горецкий профессорским голосом, как будто читал лекцию в аудитории университета.

– Что вы мне прописные истины рассказываете! – взорвался Борис. – Вы все всегда знаете, что же теперь будет?

– Поручик! – В голосе Горецкого не осталось ничего профессорского, пенсне слетело с носа и закачалось на шнурочке. – Не забывайтесь!

– Виноват, господин полковник! – угрюмо проговорил Борис.

– Ох, Борис Андреич, хотел бы я быть не прав! Но ожидать нужно самого худшего… Пока шло время, красные смогли подтянуть освободившиеся силы с других фронтов. Наши полки дрались геройски, не мне вам рассказывать, но они измотаны штопкой прорех – фронта-то сплошного не было. Были отдельные группы войск, а между ними – никого. Красным просто просочиться. Резервов у нас нет, в общем, начался отход, – произнес Горецкий роковое слово. – Отступают с боями, но отступают и будут отступать – время упущено. Так что собирайте сестрицу вашу – все, что смогу, для нее сделаю…

– Благодарю вас… Аркадий Петрович, у меня еще одно дело к вам, – нерешительно начал Борис.

– Слушаю вас, голубчик, – рассеянно ответил полковник, поворачиваясь к лампе, и тут Борис отметил, как он постарел и плохо выглядит.

Борис развернул холстину и разложил на столе картину Мантеньи. Горецкий удивленно сверкнул пенсне и склонился над столом.

– Вот это да! Откуда у вас такой шедевр?

– Мне отдала его княгиня Задунайская, я привез его из ее разграбленного имения. Вы не поверите, но она хочет, чтобы деньги от продажи картины пошли на помощь русским за границей, когда мы… если мы…

– Отчего же не поверю – поверю. Княгиня – женщина добрая и честная, а еще дальновидная, умом не обижена. Стало быть, она тоже считает, что единственный выход – эмиграция?

– Она умирает, – печально сообщил Борис.

– Тем более, перед смертью некоторые люди вещунами становятся. Жаль княгиню, но, возможно, для нее так лучше. Итак, что вы хотите, чтобы я для вас сделал?

– Аркадий Петрович, возьмите вы эту картину в Новороссийск и переправьте за границу! – взмолился Борис. – Как ее нашел, ни минуты покоя не имею, спать спокойно не могу!

– Нет, голубчик, – твердо сказал Горецкий, – не могу я такого сделать. Если бы сам ехал, тогда взял бы. А девушке молодой такую ценность доверять никак нельзя – значит, ее жизнь опасности подвергать. Нет у меня в Новороссийске настолько верного человека, чтобы такой шедевр вывезти. Вы хоть примерно представляете себе, сколько она стоит?

– Примерно, – вздохнул Борис. – Что же мне делать?

Горецкий вытащил из шкафа свой дорожный саквояж и достал из него небольшую трость. Он что-то сделал с ней, покрутил, и в руках у него оказались две половинки. Тогда он вынул из углубления длинный металлический цилиндр примерно полдюйма в диаметре. Потом он еще раз посмотрел на картину и аккуратно навернул ее на цилиндр, а тот убрал в половинку тросточки. Опять что-то покрутил и протянул трость Борису.

– Попробуйте развинтить!

Как Борис ни старался, у него это не получилось. Горецкий усмехнулся и объяснил ему секрет трости.

– Так что, Борис Андреевич, возите всюду ее с собой, а как представится оказия, так мы сразу ее перешлем. А пока вам она княгиней отдана, вам и отвечать, – твердо сказал полковник.

Рано утром из ставки Деникина к командующему Добрармией прибыл капитан с секретным пакетом и просил разбудить Май-Маевского. Адъютант командующего Макаров постучался в спальню.

Генерал уже проснулся и, уставившись в потолок, курил папиросу. Капитан передал пакет в собственные руки командующего и вышел. Генерал сорвал сургучные печати и начал читать письмо. По мере того как он читал, выражение его лица становилось все мрачнее и печальнее. Наконец он обратился к адъютанту:

– Капитан, прочтите мое новое назначение и возьмите бумагу, я продиктую вам ответ.

«Дорогой Владимир Зенонович! – писал Деникин. – Мне грустно писать это письмо, переживая памятью Вашу героическую борьбу по удержанию Донецкого бассейна и взятию городов Екатеринослава, Харькова, Полтавы, Киева, Курска, Орла.

Последние события показали: в этой войне решающую роль играет конница. Поэтому я решил части барона Врангеля перебросить на Ваш фронт, подчинив ему Добровольческую армию, Вас же отозвать в мое распоряжение. Я твердо уверен, что это принесет успех в дальнейшей нашей борьбе с красными. Родина требует этого, и я надеюсь, что Вы не пойдете против нее.

С искренним уважением к Вам – Антон Деникин».

– Я этого давно ждал, – с горечью сказал генерал. – Писать не нужно: я раньше буду, чем дойдет ответ. Прикажите из состава поезда выделить мой вагон и приготовить паровоз.

Генерал назначил начальника штаба своим заместителем до прибытия нового командующего. В это время из ставки уже пришла телеграмма о выезде Врангеля.

– Я так и знал, что Врангель появится сразу же вслед за письмом, – сказал Май-Маевский.

Начальник штаба просил командующего дождаться барона, но Май-Маевский не соглашался.

Весть о замещении Май-Маевского Врангелем очень быстро распространилась по всему фронту. Войска симпатизировали командующему и восприняли новое назначение с недоумением. Все понимали, что на Май-Маевского хотят свалить неудачи на фронте.

На вокзале к Май-Маевскому подошла почетная рота, изъявившая желание сопровождать его в ставку. Генерал не возражал.

В вагон к Владимиру Зеноновичу являлись представители от частей, выражая соболезнования и намекая на то, что не Деникин, а сам Май-Маевский должен быть верховным главнокомандующим. Генерал выслушивал их, крепко пожимая руки, и говорил:

– Я человек военный. Надо подчиняться ставке. Ни на какие авантюры я не пойду.

На станции Мерефа в вагон Май-Маевского быстрым шагом вошел Врангель.

– Владимир Зенонович, – сказал он громко, – ты меня прости, я в этом не принимал никакого участия. Даже отказывался, но пришлось подчиниться воле Деникина.

– Я тебя не виню, я это раньше предвидел, так и должно было случиться, – сказал с расстановкой Май-Маевский.

– Твое мнение о фронте? – спросил Врангель.

– Положение безвыходно. Причин много. Объяснять их бесполезно: ты все это и так знаешь…

В последний раз Варя поцеловала его и прижалась мокрой от слез щекой.

– Береги себя, береги. Ты мне нужен живой, не для того мы друг друга нашли, чтобы расстаться навеки, – шептала она.

– Все будут хорошо, сестренка, сиди в Константинополе и жди от нас весточки, – бормотал Борис.

– Я бы не уехала, если бы не знала, что тут буду тебе обузой, – вздыхала она. – А так ты будешь думать только о собственном спасении.

Она отстранилась от него, и вдруг взгляд ее прояснился. К ним, торопясь и от этого прихрамывая больше, чем обычно, приближался Алымов с огромным букетом самых поздних астр и георгинов.

– Петя! Где же вы их достали? – счастливо рассмеялась Варя и на миг стала прежней девочкой с широко распахнутыми синими глазами.

Она спрятала лицо в букет, потом сняла перчатку и погладила Алымова по щеке.

«Неужели, когда я с Софи, у меня такой же глупый вид, как сейчас у Алымова?» – невольно подумал Борис.

Вот уже последний раз паровоз свистнул у семафора, и его дымок исчез вдалеке. Алымов простился и поспешил по делам. Борису тоже было куда торопиться.

– Слышишь, Саенко, – начал он, тщательно подбирая слова, – у тебя тут в Ценске никакой кумы нету?

– С чегой-то? – От удивления Саенко даже остановился.

– А с того, что шел бы ты куда-нибудь сегодня на вечер погулять, да на ночь задержался бы, – с ходу брякнул Борис.

– Понятно! – расплылся Саенко. – Стало быть, дамочка, значит, несвободная? Места у ней, значит, нету, где встречаться?

– Стало быть, – подмигнул Борис.

– Ну, это мы с нашим удовольствием, – протянул Саенко, – разве ж я не понимаю, что дело молодое, а естество свое требует? Кумы у меня нету, но уж найду, куда на ночь деться…

– А тогда снеси-ка, брат, вот записочку по одному адресу, – повеселел Борис. И добавил, чтобы сказать Саенко приятное: – Тебе бы сюда ту куму, из Больших Раздоров… Ох, и хороша Галина!

– Хороша Глаша, да не наша, – угрюмо отвернулся Саенко.

– Ты чего, Саенко, я тебя обидеть не хотел! – удивился Борис.

– Я и не обижаюсь. А только не про меня та Галина… Муж у нее есть!

– Вот как! – присвистнул Борис. – То-то я гляжу, вы как-то… А где же муж-то?

– У Махно, – понурился Саенко, – в больших чинах там. Говорил – самое бандитское село! А ты не верил… Ладно, давай свою записку.

Через час Саенко принес розовую надушенную записочку, в ней говорилось, что прелестная Софи любит, ждет, тоскует и непременно будет вечером попозже, чтобы никто ее не заметил. Борис встрепенулся, спросил у Саенко чистое белье и горячей воды для бритья, а получив все это, вдруг рассердился и закричал, чтобы сейчас же выметался Саенко из дому, а то нашел время уборкой заниматься. Саенко и вправду что-то завозился на кухне совершенно не ко времени.

Дальше началось мучительное ожидание, минуты текли как годы. Придет, не придет? – терзал Бориса извечный вопрос. Обманет, посмеется или явится страждущему неземным видением, ангелом чистой красоты? Борис потерял уже всякую надежду, когда раздался еле слышный стук в дверь. С бьющимся сердцем он отворил – на пороге стояла она. Сегодня Софи была просто обворожительна, ведь она очень старалась так выглядеть. Она сбросила плащ и шляпку и предстала перед Борисом во всеоружии своей красоты. Бледно-лиловое платье с отделкой из кружев того же цвета выгодно подчеркивало фигуру и изумительно подходило к глазам. Глаза сияли, губы были соблазнительно полуоткрыты, грудь ее вздымалась от волнения. Вдобавок от соблазнительницы исходил совершенно чарующий аромат духов – пряный, будоражащий…

Борис совершенно потерял голову и бросился на Софи с утробным рычанием.

Софи бурно дышала, постепенно и сама стирая тонкую грань между хорошей актерской игрой и подлинным увлечением.

– Только ты, дорогой, только ты… – ворковала она низким, волнующим голосом, прерывающимся страстными вздохами, – только тебя…

Борис, не вслушиваясь в ее бессвязный лепет, покрывал жаркими поцелуями шею и плечи Софи, ее грудь, едва прикрытую сильно декольтированным платьем. Тяжело дыша, не в силах больше бороться со страстью, он торопливо начал расстегивать крючки и застежки. Огрубевшие в походе пальцы не могли справиться со сложной женской механикой.

– Как ты неловок, милый, – с легким недовольством промурлыкала бывшая баронесса и несколькими уверенными движениями помогла возлюбленному преодолеть последние преграды. Освободившись от тесных одежд, она раскрыла объятия и воскликнула:

– Иди же ко мне, дорогой! Я не в силах больше ждать!

Борис и сам был больше не в силах. Торопливо овладев Софи, он тяжело задышал, и все кончилось слишком быстро.

– Фи, дорогой, – обиженно проговорила Софи, но тут же сменила гнев на милость и проворковала: – Ничего страшного, ты просто слишком долго был один… Не волнуйся, у нас впереди целая ночь. – И ее восхитительные пальчики принялись исполнять на весьма чувствительном музыкальном инструменте такую волнующую пьесу, что Борис в мгновение ока забыл о своей неудаче и был готов к новым подвигам. Софи была упоительна и неутомима. Час за часом проходил в чередовании бурных ласк и коротких передышек, полных нежных перешептываний и любовного воркования. Наконец, уже под утро, Борис, совершенно обессиленный и опустошенный, забылся глубоким сном. На лице его играла счастливая улыбка.

Софи полежала немного неподвижно, вслушиваясь в ровное дыхание. Вряд ли он теперь проснется до утра, но осторожности ради следовало немного подождать. Наконец она сочла возможным легонько выскользнуть из его сонных объятий, не спеша оделась и оглянулась по сторонам. Тусклый осенний рассвет заглядывал в окно. В комнате было полутемно, но Софи видела неплохо.

Пора было приступать к обыску. Всего три маленькие комнатки, она быстро найдет то, что ей нужно. Итак, куда он мог это спрятать?

Софи быстро обшарила ящики стола – они были пусты, потому что полковник Горецкий забрал сегодня утром все бумаги. Всего один шкаф, подоконники и один чемодан. Картины нигде не было. Куда он мог ее задевать? Она перетрясла еще вещмешок Бориса, не особенно заботясь о тишине – ее любовник спал как убитый… И вот когда Софи уже начала волноваться, она совершенно случайно обнаружила одну очень любопытную вещь… Так вот в чем дело! Так вот почему он был так спокоен…

Уже в шляпке и плаще она подошла к постели.

– Прощайте, милый мальчик! – нежно прошептала прелестница. – Никто меня не упрекнет в том, что я не выполняю своих обещаний. По крайней мере у вас будет что вспомнить – вы получили взамен картины ночь любви… И кто знает, возможно, это даже больше, чем небольшой кусок холста, покрытый краской, не имеющий здесь, в России, никакой ценности? И существует огромная вероятность того, что вас вскоре просто убьют. Так что вспоминайте меня с нежностью и считайте, что вам повезло!

С этими словами бывшая баронесса Штраум запечатлела на лбу спящего Бориса целомудренный поцелуй и удалилась, аккуратно притворив за собой дверь.

* * *

Утром Борис проснулся поздно с ощущением счастья. Он поднялся, умылся, насвистывая мотивчик из Оффенбаха. Отсутствие Софи нисколько его не удивило: не может приличная дама позволить себе выходить утром из дома мужчины. Наверняка выскользнула на рассвете. Конечно, Борис ощутил легкую неловкость от того, что не проводил ее, спал как убитый… А впрочем, это не страшно.

На кухне возился Саенко, готовил завтрак, недовольно бурча себе под нос:

– Ох, и подлый же народ эти немцы!

– Чем тебе немцы-то не угодили, старый ворчун? – спросил его Борис со счастливой улыбкой.

Все ему казалось сегодня замечательным – и осеннее утро, и ворчливый ординарец.

– Так ведь что за человек! – охотно ответил Саенко. – Хотел я немцу-колонисту керенки сплавить, так ведь не взял! Пришлось «колоколами»[18] расплачиваться.

– Да керенки сейчас ни один дурак не возьмет! – рассмеялся Борис. – Ты, брат, побольше яиц жарь, я бы сейчас целого быка съел.

Огромная яичница аппетитно скворчала на сковороде. В ожидании завтрака Борис по привычке заглянул за киот, где у него была спрятана трость Горецкого с картиной внутри… О ужас! За киотом было пусто, только красивый паук с красно-синей спинкой приступал там к созданию нового шедевра ковроткачества и был очень недоволен тем, что ему мешают.

Борис похолодел.

– Саенко! – крикнул он на кухню севшим от волнения голосом. – Саенко, ты за киотом ничего не прибирал?

Саенко вошел в комнату со сковородой в руке и предвкушением завтрака на выразительной физиономии.

– Чего-с, ваше благородие? – переспросил он.

– За киотом… ничего ты не прибирал?

– За киотом? – Удивлению Саенко не было границ. – Чего мне там делать-то, за киотом? Али у вас что пропало?

– Пропало… – проговорил Борис упавшим голосом, вспоминая старика Борисоглебского, отдавшего жизнь за эту картину, княгиню Задунайскую, сделавшую его, Бориса, исполнителем своей последней воли…

Так вот зачем приходила к нему несравненная Софья Павловна!

Дурак! Несчастный дурак! Так глупо, так бездарно попасться! Купиться на лживые слова смазливой бабенки, на ее фальшивую улыбку, на фиалковые глазки! Видел ведь, как она обращалась с покойным Азаровым, помнил по Крыму, какая она авантюристка, – и все равно попался в старую как мир ловушку! Как тот паучок за киотом, Софи раскидывает свои сети и ловит в них таких вот легкомысленных идиотов. Господи, до чего легко мужчины попадают в сети таких очаровательных паучих!

А он-то удивлялся, зачем она поселилась у княгини. Все ясно: она откуда-то пронюхала о картине и выжидала. И Борис, рискуя жизнью, сам, своими руками добыл для нее бесценный шедевр! Какой же он идиот!

Борис стоял посреди комнаты, ругая себя последними словами. Чувства его были так ярко написаны на лице, что Саенко переполнился жалостью к поручику и спросил:

– Ваше благородие, что ж ты так убиваешься? Что у тебя там такое пропало, что на тебе лица нет?

– Ох, Саенко… – в голосе Бориса отчаяние и раскаяние были смешаны в равных пропорциях, – ох, Саенко, как дурак позволил я себя обокрасть…

– Эта не та ли барынька, приживалка княгинина, которой записку вчера носил?

– Она, Софи… – проговорил Борис покаянно, – больше некому…

– А ведь говорил же я, – в голосе Саенко звучало нескрываемое удовлетворение своей прозорливостью, – говорил я, что подлая она женщина, нету к ней у меня доверия…

Конечно, Саенко скорее думал так, чем говорил, – высказывать вслух такие мысли о даме благородного происхождения он бы не посмел, но это, в конце концов, не так уж и важно.

– А что у тебя пропало-то, ваше благородие?

Борис махнул рукой и нехотя ответил:

– И говорить-то не хочется…

– Все ж таки… не тросточка ли, что у Аркадия Петровича прежде была?

– Тросточка, – удивленно ответил Борис, – а ты-то откуда знаешь?

– Да так… – ответил Саенко уклончиво, – видел как-то…

– Тросточка-то что, Бог бы с ней, а в тросточке-то картина была… – выдохнул Борис с отчаянием, – такая картина… за ту картину жизнью человеческой заплачено, да, может, и не одной.

– Картина? – переспросил Саенко, вытирая руки вышитым полотенцем. – А какая такая картина? Не эта ли? – Он шагнул с чистой половины на кухоньку, сунул руку по плечо в устье печи и вытащил оттуда валенок.

Наклонив валенок над столом, он вытряхнул на скатерть свернутый в трубку холст.

Борис, не веря своим глазам, развернул трубку.

«Поклонение волхвов» озарило комнату светом итальянского полдня.

– Саенко, дорогой ты мой! – Борис повернулся к ординарцу с глазами, полными благодарности. – Саенко! Не знаю прямо, что и сказать тебе. Ты ведь просто спас меня… Я бы, может, со стыда застрелился, что не уберег ее! Как же ты догадался? Как ты нашел ее? А у Софи, выходит, пустая трость осталась?

– Отчего же пустая? – рассудительно ответил довольный хохол. – Зачем же барыньку обижать, хоть и аферистка она первостатейная! Я туда другую картину положил, пущай любуется.

– Какую еще картину? – удивленно спросил Борис.

– Хорошую картину. В лавочке вчера купил, двугривенный отдал, промежду прочим. Дорогая картина, хорошая – «Как мыши кота хоронили».

– А когда же ты все успел?

– А вот когда обратно записку нес, тогда и в лавочку зашел, – объяснил расторопный Саенко. – А теперь давайте завтракать, а то яичница простынет.

Борис представил себе, как Софи развинчивает трость и вынимает оттуда дешевый лубок, хлопнул Саенко по плечу и расхохотался.

В ноябре девятнадцатого года морозы чередовались с оттепелями и частыми затяжными дождями. Победоносное наступление Белой армии захлебнулось, и начался медленный мучительный отход с непрерывными боями. Ведь день под унылым моросящим дождем шел бой, такой же как этот дождь, долгий и изматывающий, без решительной атаки и без надежды победить. Это утомляло и деморализовывало солдат и офицеров. Как только темнело, армия отрывалась от противника и отходила дальше на юг. Ночевали не раздеваясь, очень скученно, чтобы быстро собраться в случае внезапного нападения. Все это необычайно изнуряло людей и лошадей. Усталые солдаты, едва войдя в тепло, тут же засыпали, у них не было сил для того, чтобы накормить и расседлать лошадей, а ведь от их состояния зависела возможность двигаться дальше. Едва светало, появлялся противник, и снова завязывался бесконечный и нудный бой до темноты. И так день за днем, день за днем.

Иногда, в крайнем утомлении, батарея Алымова, с которой шел Борис, отставала от других, более подвижных, частей, и приходилось догонять их. На одном из ночных переходов в степи потеряли дорогу, нашли крестьянина-проводника. По ошибке или нарочно проводник привел их в деревню, занятую красными. Дошли уже до середины села, где в темноте размещалось по квартирам множество вооруженных людей. Возле колодца солдаты поили лошадей.

– Товарищ комиссар! – крикнул один из солдат подъехавшему к колодцу всаднику. – Наши на том конце расквартировались.

Алымов, поняв, в какую ловушку они попали, не растерялся, развернул батарею и приказал шагом выходить из деревни и отойти от нее подальше, прежде чем перейти на рысь. К счастью, было уже темно. Когда на деревенской улице с кем-нибудь из артиллеристов заговаривали красные, офицеры задирали плечо, чтобы те не увидели погоны. Несмотря на холод, все были в поту. Однако красные ничего не заметили, стрельбы не было.

С середины декабря установились жестокие морозы почти без снега. Дороги замерзли, грязи не было, шли как по паркету. Отступление стало непрерывным, бои прекратились, началось настоящее безостановочное бегство. Останавливались только два раза в сутки, чтобы накормить лошадей. Спали на ходу. От холода, усталости и лунного света у людей начались галлюцинации. Однажды ночью в рыхлом снегу, разбитом копытами тысяч лошадей, Борис увидел бесчисленные охапки белых роз. Он ехал, покачиваясь в седле, борясь с дремотой, и думал о том, что ждет их всех. Это отступление – закончится ли оно когда-нибудь, или Белая армия, отступая шаг за шагом, день за днем, оставляя позади один за другим города и села, покинет Россию навсегда, уйдет на чужбину и растворится, исчезнет без следа среди чуждых народов, словно ее никогда не было, словно не было героизма и предательства, самоотверженности солдат и офицеров, генеральских амбиций, словно не было попытки спасти Родину – Родину, которая не захотела понять и принять своих спасителей, Родину, которая дарит им на прощание охапки призрачных лунных роз, Родину, которую каждый их них бесконечно любит и прощает ей все…

Примечания

1

Вооруженные силы Юга России – общее название подчиненных Деникину военных формирований.

2

ОСВАГ – Осведомительное агентство – информационно-пропагандистское управление Белой армии.

3

Май-Маевский, Владимир Зенонович (1867–1920) – генерал-лейтенант, с 1918 г. командовал дивизией, в мае – ноябре 1919 г. – командующий Добровольческой армией, главноначальствующий Харьковской области. После поражения похода на Москву отстранен от должности и заменен в декабре 1919-го П.Н. Врангелем. Умер в Севастополе.

4

Шкуро (Шкура), Андрей Григорьевич (1887–1947) – белогвардейский генерал-лейтенант из семьи казачьего офицера. Участник Первой мировой войны, полковник. В 1918 г. создал казачий отряд, был начальником Кубанской казачьей бригады, дивизии в армии Деникина. С мая 19-го г. – командующий 3-го Кубанского конного корпуса. Войска Шкуро отличались особой жестокостью и недисциплинированностью. После разгрома белогвардейцев эмигрировал, был во Франции наездником в цирке. В 1939–1945 гг. сотрудничал с гитлеровцами. В 45-м г. задержан англичанами в Австрии и выдан советскому командованию. Повешен.

5

РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

6

Григорьев, Николай Александрович (1878–1919) – один из руководителей крестьянского повстанческого движения на Украине. Участник Первой мировой войны, штабс-капитан. Служил в войсках Центральной Рады, гетмана Скоропадского, Петлюры. В 1919 г. перешел на сторону Красной Армии. Командовал бригадой, затем дивизией. Увел дивизию с фронта, поднял мятеж, захватил значительную часть юга Украины. Его войска достигали численности двадцати человек, имели пятьдесят орудий, шесть бронепоездов. В июле 19-го г. присоединился к Махно, 27 июля расстрелян по его приказу как изменник революции за грабежи и погромы.

7

Петлюра, Симон Васильевич (1879–1926) – один из руководителей Центральной Рады и украинской директории. Боролся как с Деникиным, так и с Красной Армией. Вступал в союз с польскими войсками во главе с Пилсудским. С 1920 г. – эмигрант.

8

Бакунин, Михаил Александрович (1814–1876) – русский революционер, философ, один из идеологов анархизма. Идеи Бакунина оказали большое влияние на многих вождей крестьянского движения России и Украины.

9

П.В. Макаров – большевик, обманом проникший в Добровольческую армию и долгое время исполнявший обязанности адъютанта В.З. Май-Маевского. Впоследствии разоблачен, бежал из тюрьмы в Севастополе, был в Крыму командиром партизанского отряда. Автор известных мемуаров, послуживших первоосновой для фильма «Адъютант его превосходительства».

10

Именной генерала Корнилова полк, позднее дивизия – гвардейские части, ядро Добровольческой армии. Корниловцы носили фуражки с околышем черного цвета и красной тульей. Обмундирование черного цвета с белым кантом. На рукаве – нашивка с изображением мертвой головы – череп со скрещенными костями.

11

Эрдели, Иван Григорьевич (1870–1939) – белогвардейский генерал от кавалерии, соратник Корнилова и Деникина. Участвовал в формировании Добровольческой армии, командовал конной бригадой и конной дивизией.

12

Русские части, во время германской войны воевавшие в составе французской армии. В 1918 г. Антанта перевезла эти войска в Россию, чтобы усилить ими Добровольческую армию, но, оказавшись на Украине, значительная часть «французов» переметнулась к Махно.

13

Центральная Рада – объединенный орган буржуазных партий и организаций на Украине. Создана в марте 1917 г. в Киеве, являлась верховным органом правительства Украинской народной республики (независимой от России).

14

Украинская народная армия – вооруженные силы Центральной Рады и украинской директории, подчинявшиеся С.В. Петлюре.

15

Рокада – железная дорога, проложенная вдоль линии фронта.

16

Каменев, Сергей Сергеевич (1881–1936) – советский военачальник, участник Первой мировой войны, полковник. С сентября 1918 по июль 1919-го – командующий Восточным фронтом. С июля 1919 по апрель 1924-го – главнокомандующий Вооруженными силами республики.

17

Примаков, Виталий Маркович (1897–1937) – командир Красной Армии. В январе 1918 г. сформировал первый полк Червонного казачества, которым командовал до августа 1919 г. Затем командир бригады Червонного казачества, начальник кавалерийской дивизии, кавалерийского корпуса.

18

«Колокола» – бытовое название деникинских денег с изображением Царь-колокола.

Content

Наталья Александрова
Волчья сотня

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания