Арсений Ахтырцев

Сабля Чингизидов

Измаил, декабрь, 1790 г.

Ротмистр Воронежского гусарского полка Александр Самарин очнулся утром после боя во внутреннем помещении Красной мечети Измаила. Тусклый свет не мог пробиться через закопченные окна, и в первый момент ротмистр подумал, что на дворе глубокая ночь. Через минуту, привыкнув к темноте, он начал различать силуэты лежащих вокруг тел. Слева, в малиновых рейтузах Воронежского полка, накинув на плечи тулуп и привалившись к стене, дремал на седле его денщик Семен Каратаев.

«Жив, черт подери!» — подумал Самарин.

Последним, что он запомнил, была сабля налетевшего сзади татарина из ханской стражи Каплан-Гирея. Сабля неотвратимо опускалась ему на голову, а он не мог ни защититься, ни увернуться в тесном переулке у постоялого двора.

«Вот и все», — подумал тогда Самарин и удивился, как медленно опускается сабля.

— Семен, — позвал ротмистр, подняв голову. Резкая боль пронзила затылок. Раненый на минуту потерял сознание. Денщик, вскочив, принялся поправлять повязку на голове офицера:

— Александр Антонович, ваше высокоблагородие, вам нельзя вставать.

— Как же я жив-то остался? — спросил пришедший в себя Самарин. — Мне же голову ханец с полного замаху раскроил!

— Это их благородие корнет Бутович, за него молиться должны. Дотянулся до поганого и ударил сбоку по руке. Вот сабля плашмя и скользнула. Бог милостив.

— А Ванька живой?

— Царствие ему небесное, зарубили корнета. Там татар сабель тридцать было. Как турки табун вдоль улицы пустили, гренадеры назад сдали, и крымцы через постоялый двор на ров пошли. Если б не мы, то и прорвались бы. Больно люты были. Да и то сказать, ханцы, ханскую печать с казной спасали.

— С казной?

— Два кованых сундука. Один с деньгами. Немецкие талеры. И печатью. Другой с посудой золотой. Вся в каменьях.

— Надо полагать, ты своего не упустил?

— Да десяток монет-то всего и досталось. Полковой командир наш, Иван Федорович, приказали на всех поделить, кто в живых остался.

— Врешь небось, рожа…

— Как можно! Вот и вам на память презент достался. Кубок византийской работы и сабелька ханская для папаши вашего.

— У нас этих сабель в имении — вешать некуда…

— Попейте взвару, гречанки местные принесли. Говорят, из трав целебных.

Самарин сделал два глотка, голова закружилась, и ротмистр впал в забытье.

Москва, весна, 2005 г.

Андрей Степанович Сазонов принимал в своем кабинете старого знакомого — Николая Викентьевича Раздольского. Кабинет находился в здании Министерства культуры в Китай-городе, и его хозяин, член Комитета по культуре Государственной думы, бывал здесь только по четвергам. Раздольский занимал какой-то пост в Дворянском собрании Москвы. Какой именно — Сазонов не помнил, так как эта сторона деятельности приятеля его нисколько не интересовала.

— А ты молодцом держишься, — похвалил Сазонов Раздольского. — Сколько мы с тобой не виделись?

— Уже семь лет, Андрей. Да ты не бойся, я ничего просить не буду. У меня предложение. Деловое.

— Предложение? Давай.

— Ты знаком с этой вещью? — Раздольский вынул из кейса большую цветную фотографию и распечатку описания.

Сазонов осмотрел фотографию и внимательно прочел распечатанный текст.

— Помню, как же. Сабля Чингизидов из коллекции Уваровых. Что, нашлась?

— Нашлась. Она и не терялась. После революции попала к племяннице жены Уварова. Та ее прятала, потом дети прятали. А нынче ко мне ее правнучка пришла и просит помочь продать. Это же целое состояние.

— Да уж. Родовая реликвия Гиреев.

— Вот смотри. Я навел все справки. Здесь предварительная оценка эксперта аукциона «Сотбис». Ты его должен помнить. Извольский Веня.

— Извольский? Уже эксперт? Надо же, как люди растут. Эксперт фирмы «Сотбис»… Звучит! А тут сидишь в этом болоте. — Сазонов широким жестом обвел рукой обитый деревом кабинет.

Раздольский вслед за Сазоновым окинул взглядом дубовые панели, коротко вздохнул и продолжил:

— Сабля фигурирует в основных каталогах. Как утерянная. Опубликована фотография, дореволюционная. Так что экспертизу сделать будет нетрудно. Да и вещь известная. Есть десяток описаний. В общем, Извольский считает, что, учитывая известность и уникальную историческую ценность, на аукционе лот можно выставить на восемь — десять миллионов долларов.

— До аукциона еще дожить надо, — философски заметил Сазонов.

— О том и речь. О сабле никто не знает. Кроме меня и владелицы. Даже ее родственники не знают. Бабка, когда умирала, только ей открылась. Ты третий. Помоги ее продать. У тебя же есть связи. Ты знаешь, как это делается.

Сазонов помолчал. Он понял, какие связи имел в виду Раздольский.

— Сколько она хочет?

— Семьсот пятьдесят тысяч. Это уже с моими комиссионными. — Николай Викентьевич внимательно наблюдал за реакцией хозяина кабинета.

— Экспертиза? — вопросительно посмотрел на гостя депутат.

— Разуваев в среду, в семь вечера, нас ждет.

— Хорошо. Буду.

— Только, Андрей, не обижайся, приходи один.

— Ну какие обиды?

— Так что, берешься?

— После разуваевской экспертизы дам окончательный ответ.

— Хорошо. — Раздольский еще раз осмотрел кабинет Сазонова. — А тут у тебя тихо.

— Тихо. Я сюда из Думы убегаю отдохнуть.

— Ну что ж, до среды, — Раздольский поднялся.

— До среды. Бумаги и фотографию я оставляю.

Приятели пожали руки. Депутат вернулся к столу и набрал номер:

— Толя, это Сазонов.

— Да, Андрей Степанович.

— Мне нужно встретиться со Славой.

— Со Славой…

— Да-да, с тем самым.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Хорошо, Андрей Степанович, я перезвоню.

Преуспевающий бизнесмен Вячеслав Львович Корнеев, в определенных кругах известный как Корень, сидел в подвале на Пятницкой напротив депутата Сазонова, и настроение у него было самое препаршивое. Он знал, что он в долгу у Андрея Степановича, и прекрасно представлял, какие услуги потребует тот в счет этого долга. У него накопился достаточный опыт по оказанию услуг депутату, так что он имел полное основание предполагать, что эти услуги будут носить ритуальный характер. А ритуальных услуг успешный бизнесмен Корнеев старался избегать.

Сазонов, прекрасно понимая, чем мается его старый приятель, не спеша расправлялся с осетриной.

Два способных честолюбивых провинциала, Слава Корнеев и Андрей Сазонов, первокурсники факультета искусствоведения, нашли общий язык с первой же встречи. Все годы учебы они держались вместе. Они не имели никаких иллюзий. За место под солнцем, да еще под московским, шла жестокая борьба. На втором курсе представительного Андрея избрали в комитет комсомола. К третьему он уже был комсомольским вожаком факультета и перетащил к себе товарища.

А на четвертом курсе Слава Корнеев попал в тюрьму. На студенческом вечере он проломил голову своему сокурснику о перила парадной лестницы. Батальную сцену с удивлением наблюдали человек пятьдесят студентов и половина преподавательского состава. Так что недостатка в свидетелях на суде не было.

Сазонов проявил себя как самый верный друг. Обошел полфакультета — и в результате статья «умышленное нанесение тяжких телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах», на которой настаивал прокурор (студенты накануне выпивали в общежитии), была заменена на «превышение допустимых пределов самообороны». Свидетели уже сами верили в то, что зловредный пострадавший первый напал на бедного Славу и тому ничего не оставалось, как размозжить ему голову. Повлияло и то, что Корнеева на факультете любили, особенно девушки, а пострадавшего недолюбливали. Корнеев получил три года. На зоне искусствоведы, да еще со спортивным разрядом по боксу, были редкостью, и он быстро оброс нужными связями для дальнейшей криминальной карьеры.

Когда он вышел, Сазонов уже заканчивал кандидатскую. Молодой ученый к тому времени обзавелся ребенком, и аспирантской стипендии катастрофически не хватало. Слава предложил заняться иконами. Тогда русские иконы были в моде. Корень быстро разобрался с конкурентами, и друзья начали зарабатывать такие деньги, которых скромному искусствоведу не заработать за полжизни. Самую опасную работу по сбыту всегда делал Корнеев.

Сазонов купил кооператив, начал обрастать нужными связями в мире коллекционеров. При этом не забывал о карьере. Половина институтского начальства была ему обязана халтурой по экспертизе антиквариата, которую он чаще всего сам же и оплачивал. В тридцать четыре года он уже был доктором, а в тридцать шесть — деканом.

Тут как раз подоспела перестройка, и Сазонов на общеинститутском партсобрании демонстративно выбросил свой партбилет в урну. Студенты выдвинули своего кумира в депутаты Верховного Совета, но неожиданно для себя он провалился. Через два года верный друг Слава Корнеев мобилизовал свои ресурсы, и декан прошел депутатом в Верховный Совет России, который скоро стал называться Думой.

Во время предвыборной кампании его соперники по одномандатному округу начали дружно снимать свои кандидатуры, а один, самый популярный, вообще погиб. Утонул в озере. Общественное мнение бушевало, но Сазонов был безупречен. В числе двадцати пяти претендентов значился Сеня Грач из подольской группировки, на него и пали все подозрения.

— Славик, есть тема.

— Ну? — без всякого энтузиазма промычал Корень.

— Не мычи, тебе понравится.

— Не гони. Знаю я все твои темы, — скривился Корнеев. — Я от них просто балдею.

— Эту не знаешь. — И Сазонов положил на стол фотографию сабли. — Родовая сабля Чингизидов.

— Ты что, Грановитую палату обнес? — Корень пораженно разглядывал фотографию.

— Вещь совершенно чистая. Наследники графа Уварова продают. Все абсолютно законно, — заверил Сазонов.

— Сколько?

— Венька Извольский, ты его знаешь, сделал оценку в «Сотбис».

— Ну? — Корень вопросительно смотрел на Сазонова.

— Они выставят лот на десять миллионов.

— Сколько ты хочешь?

— Три с половиной.

— Это много. — Корень отодвинул от себя фотографию.

— Мне же надо всех оплатить, — Сазонов начал загибать пальцы, — от таможни до министерства. Одна справка на вывоз сколько затянет!

Корень задумался, отпил минералки и наконец ответил:

— Я таких денег из лопатника не вытащу. Мне надо перетереть со товарищи. Потом, экспертиза…

— В среду Разуваев даст заключение.

Корень кивнул:

— Разуваев — это хорошо, но без Зуба братва не подпишется.

— Зуб большие деньги дерет, — засомневался Сазонов.

— Если получим добро Зуба, то мы положительный результат оплатим, а отрицательный на тебе.

Сазонов задумался. Зуб, Зубовских Эдуард Иннокентьевич, был известным специалистом по антиквариату. Проработав несколько лет в различных музеях Ленинграда, он с начала шестидесятых стал заниматься антиквариатом сам. У него был врожденный талант реставратора. Никто не мог довести старинную вещь до кондиции так, как Зуб. Коллекционеры к нему выстраивались в очередь. Несколько раз он привлекался по расстрельной статье, но сел только один раз на пять лет. Поговаривали, что у него были высокопоставленные покровители, и он эти слухи не опровергал. В области антиквариата в криминальной среде не было никого авторитетнее Зуба. Его заключения не обсуждались.

Наконец депутат решился:

— Ладно, согласен. В среду позвони на мобильный после девяти вечера. Я уже буду знать результат от Разуваева.

— Добро, но Разуваеву я позвоню сам.

— Звони, Штирлиц.

* * *

Профессор искусствоведения Илья Филиппович Разуваев, один из лучших российских экспертов по холодному оружию, ликовал. Не часто попадается такой раритет.

— Ну что ж, это она, родимая, — возвестил он, выходя из кабинета и вытаскивая саблю из ножен. — Сабля из коллекции Уваровых. Она! Я, конечно, еще металловедческую экспертизу проведу, но у меня сомнений нет.

— Ты точно уверен? — переспросил Сазонов.

— Уверен. Есть ряд признаков, которые подделать невозможно. Это она. — И профессор рубанул саблей воздух.

— Ну, ты не балуй. Ты футляр лучше для нее подбери. Носите в тряпке…

— Подберу, Андрюша, подберу. Сейчас, погоди. — И Разуваев вернулся в кабинет.

Раздольский довольно улыбался:

— Так что, Андрей, будешь брать?

— Вот что. Металловедческую экспертизу я сам проведу. Саблю забираю. Поедем к тебе. В залог оставлю половину суммы. Остальное через неделю, после окончательного заключения.

В двадцать один тридцать профессору позвонили.

— Добрый вечер, Илья Филиппович, это Слава Корнеев.

— Добрый вечер, Вячеслав Львович, какими судьбами?

— Я по поводу экспертизы.

— Какой экспертизы?

— Сегодняшней.

— У меня сегодня библиотечный день. Я экспертиз не проводил, — удивился Разуваев.

— Да ладно вам, я от Сазонова, — досадливо прервал эксперта Корнеев.

— Ну так бы и говорили, — облегченно вздохнул профессор. — Так что экспертиза?

— Результат я уже знаю. Вы мне скажите, насколько вероятна ошибка?

— Сто процентов гарантии дает только Господь Бог. Профессор Разуваев дает девяносто девять процентов. Но за каждый процент он отвечает. Скажите, Слава, если я ошибся, меня убьют?

— Вас нет, а меня могут, — успокоил профессора Корнеев.

— Тогда вероятность летального исхода один процент.

— Спасибо, доктор, — ухмыльнулся Корень.

Разуваев осторожно повесил трубку.

Старый вор Решето (Решетников Александр Петрович) и антиквар Зубовских вошли в зал ресторана и сразу направились к столу Корня. Усевшись, Решето отпустил охрану, а Зуб достал продолговатый футляр.

— Ну что ж, — начал Решето, — шашка настоящая. Эдуард Иннокентьевич дает добро.

— Сабля в порядке, — подтвердил Зуб.

— Я деньги даю, — продолжил Решетников, — а ты чем ответишь?

Корень задумался, ковыряя вилкой в салате:

— Отвечу бизнесом в Замоскворечье.

Решето засмеялся:

— Да в твоем банке отродясь денег не было. Ты ж их сразу в офшор сливаешь.

Корень посмотрел на старого вора:

— Чего ты хочешь, Петрович?

— Ответишь терминалом в Раменском.

Корень вздохнул.

— Корень, — по-отечески наставлял коллегу Решето, — я тебе верю как сыну, но деньги общественные. Братва требует, чтоб ты ответил на полный возврат.

— Даете четыре, а ответку берете на все десять? Я вам бизнес на блюдце несу, а вы меня как лоха прессуете. Дело же верное.

— Мы деньги из оборота вынимаем, — продолжал убеждать авторитет, — никто не хочет пустышку гонять. А если ты с ними сквозанешь? Меня первого на вилы поставят. В общем, ты правила сам знаешь, тебе решать. Какая твоя доля с навара?

— Тридцать процентов, как договаривались.

— Мы даем тебе сорок, но ответить должен по полной.

Корень отхлебнул из бокала, посмотрел на эстраду с певичкой и наконец произнес:

— Ладно, отвечу.

Решето облегченно вздохнул:

— Завтра пришлю своего юриста. Подпишешь бумаги — получишь деньги. Сколько времени твоему человеку в Париже надо, чтобы все закончить?

— Ну это же «Сотбис», а не лавка антиквара, — пожал плечами Корень. — У них своя экспертиза. Потом юридическая проверка. Затем они должны заявить лот. Ждут несколько месяцев. Потом ждут аукцион по тематике.

— Лады. Времени тебе до конца года. Управишься?

— До конца года управлюсь.

— За успех предприятия. — Решето поднял бокал, чокнулся с Корнем и Зубом и выпил до дна.

Париж, весна, 2005 г.

Эксперт аукционной фирмы «Сотбис» Извольский Вениамин Сергеевич принимал гостей в своем доме под Парижем. Гостей было трое — бизнесмен Корнеев, его охранник Крещеный, фамилию которого вряд ли кто из присутствующих помнил, и юрист Корнеева Виктор Павлович Лашевич.

— Что ж ты, Веня, антиквар, всемирно известный эксперт, а дом у тебя новодел? — шутил Корнеев.

— Новодел, новодел, — радостно откликнулся Извольский. — На подлинник не заработал пока.

— Ну ничего, с нашей помощью заработаешь и на подлинник, — заверил Корень.

— А я не против, — с энтузиазмом подтвердил свое согласие Извольский. — И вам дам заработать, и себе. На такой вещи грех не заработать.

В конце ужина, после многочисленных тостов, Корень обратился к эксперту:

— Слушай, Веня, ты говорил, что саблю можно продать еще до аукциона.

— Ну, это бывает, если владельцы спешат или им делают предложение, от которого они не могут отказаться. Вообще, если вещь известная, такое случается довольно часто. Но в любом случае, если лот заявлен, покупка происходит через фирму.

— Да мы знаем, — успокоил Лашевич, — я контракт изучил внимательно.

— Мы заинтересованы, чтобы продажа произошла официально, но без лишнего шума и, главное, быстро, — пояснил Корнеев. — Нам паблисити не нужно. И очень хотелось бы побыстрей.

— Ну что ж, я могу сообщить дилерам, что клиент заинтересован заключить сделку до аукциона. Если кто-то интересуется именно этой вещью, то мы получим информацию уже на следующей неделе.

— Добро, — повеселел Корень. — Сообщай своим дилерам, а мы подождем еще неделю. Если появится что-то стоящее, то останемся, а нет — уедем, а к аукциону вернемся.

— Завтра утром отправлю запрос. Да, не думал я, Слава, что буду тебя обслуживать как официального клиента «Сотбис».

— Времена меняются, Веня.

— Ну что ж, давайте выпьем за дружбу, которая не стареет во все времена.

Поздним вечером, во вторник, в гостиничный номер Корнеева позвонил Извольский:

— Слава, есть клиент.

— Так. Серьезный?

— Я думаю, да, — подтвердил Извольский. — Позвонил известный артдилер из Женевы. Он работает только с очень богатой клиентурой. Клиент хочет осмотреть лот лично. Он прилетает из Брюсселя в четверг. Встреча в два часа дня. Но он выставил условие.

— Какое?

— До встречи с ним лот никому не показывать.

— Ага. Клюнул, значит? — обрадовался Корень.

— Похоже, даже заглотил.

— А кто он?

— «Сотбис» информацию о покупателях не предоставляет, — извиняющимся тоном сообщил Извольский. — Они могут открыть свое настоящее имя только сами.

— Ну ладно. Ты-то сам его знаешь? — не сдавался Корень.

— Завтра брокер должен представить информацию, согласованную с клиентом. Поскольку он приезжает сам, особенно скрываться ему нет смысла. Но даже после встречи личная информация клиента разглашению не подлежит. Он представится сам на встрече, если захочет. Я перезвоню в среду вечером.

— Ну что ж, это уже кое-что. В четверг так в четверг.

— Оревуар.

— Ауфидерзейн.

В четверг ровно в два часа дня Корнеев со своим юристом Лашевичем в сопровождении Крещеного зашли в кабинет Извольского. Настроение было приподнятое. Извольский позвонил накануне вечером и сообщил, что клиент известен в коллекционерских кругах и имеет самые серьезные намерения. Так что сделка вполне возможна. Через десять минут секретарь ввел троих мужчин. Представительного высокого старика сопровождали плотный мужчина средних лет и совсем молодой человек.

— Панин, — представился старик, — Владимир Георгиевич. — И раздал свои визитки. — А это мой зять, Александр фон Ройбах, и наш эксперт Жорес де Круа. Мы все говорим по-русски, так что переводчик не нужен.

«Граф Панин»— стояло на визитке.

— Из тех самых Паниных? — спросил Корень.

— Из тех самых, — улыбнулся старик. — Но родство не кровное. Моя бабка была замужем за Паниным вторым браком. Детей у них не было, и титул перешел к ее наследникам от первого брака. Отец графский титул не носил, а я польстился. Так что титул ношу не совсем заслуженно. Вот зять мой, Александр, — старик указал на Ройбаха, — он — настоящий барон. А я — урожденный Каратаев. Были на Руси такие промышленники, Каратаевы, может, слыхали?

— Нет, — признался Корень.

— Ну, ничего удивительного. Когда-то была очень известная фамилия.

Вошедшие держались довольно напряженно.

— Перед тем как мы приступим, — начал Извольский, — я бы хотел узнать, насколько серьезны ваши намерения относительно лота. Готовы ли вы приобрести данный лот по заявленной цене?

Панин утвердительно закивал головой:

— Намерения самые серьезные. Я готов выписать чек, не выходя из этого кабинета, если данный лот действительно то, что нас интересует.

— Пожалуйста, ознакомьтесь с сертификатом подлинности российского министерства культуры. — Извольский передал клиенту бумагу.

Старик надел очки, внимательно изучил сертификат и возвратил его эксперту.

— Вот документы, подтверждающие право владения моего клиента. — Извольский передал папку.

Документы владения были прочитаны с не меньшим вниманием.

— Имеются ли какие-нибудь возражения или сомнения у вашей стороны по представленным документам? — Извольский вопросительно посмотрел на гостей.

Возражений не имелось.

— В таком случае приступим к осмотру лота. — Веня торжественно открыл футляр с саблей. Опытный аукционер расположил саблю против окна, и драгоценные камни весело засверкали на солнце. Старик медленно подошел к столу и внимательно осмотрел вещь. Его напряженное лицо смягчилось, он обернулся к своим спутникам и засмеялся:

— Зубовская сабля. Я так и знал!

Спутники старика тоже заулыбались, как будто он сообщил им чрезвычайно приятную новость. Извольский расценил их радость по-своему:

— Будет ли ваш эксперт проводить осмотр и экспертизу лота?

Панин весело посмотрел на Извольского:

— А мне, молодой человек, ее смотреть нечего. Я эту саблю прекрасно знаю. Вынужден вас огорчить, к сабле Чингизидов она не имеет никакого отношения.

Сторона продавца потрясенно молчала.

— Ну что ж, — оглянулся старик на своих спутников, — я думаю, мы можем откланяться. Благодарю, господа. Было приятно познакомиться.

— Погодите. — Корень придержал старика за локоть. — Вы сказали — зубовская? Вы уверены?

— Зубовская, зубовская. Уж я эту саблю не перепутаю.

— Значит, не Чингизидов, а зубовская? — настойчиво повторил вопрос Корень.

— Уж можете мне, старику, поверить. Честь имею.

Потрясенный Корень смотрел в спину уходящему Панину. Извольский взял в руки саблю:

— Невероятно, новодел такого качества! Просто невероятно…

— На всякое «Сотбис» найдется свой Зуб, — назидательно провозгласил Крещеный.

— Заткнись, — злобно процедил Корень.

— Что-то тут не так, — обратился к нему Виктор Павлович. — Чтоб Зуб тебя кинул… Нет, что-то тут не так.

— Кинул меня? — мягко переспросил Корень. — Ладно, посмотрим. Пора нам, Веня. Саблю у тебя оставим.

— Да, пожалуйста, — сочувственно закивал Извольский. — Я еще тут кое с кем посоветуюсь.

— Посоветуйся. А мы пойдем. Подкинул ты нам делишек.

Извольский опять понимающе закивал. Он примерно представлял, каких делишек он подкинул Корню.

Москва, весна, 2005 г.

Елена Леонидовна Усольцева проснулась во вторник раньше обычного. Сегодня Алексей Розум, с которым они жили уже два года, приезжал из командировки, как он называл свои служебные поездки, или с «войны», как называла она. Военные командировки Розума были постоянной конфликтной темой в отношениях Елены и Алексея, и сейчас она, вспомнив об этом, тяжело вздохнула.

Подполковник Розум был специалистом по подготовке операций «на опережение» или, другими словами, по созданию ловушек для любителей круглогодичной жизни в лесу, вдали от очагов цивилизации. Среди своих коллег Алексей считался одним из лучших профессионалов не только в стране, но и, по некоторым сведениям, за рубежом, и такое признание льстило его самолюбию.

Работу свою Алексей очень любил. Елена отнюдь не разделяла профессионального оптимизма Розума и в последнее время все настойчивее пыталась убедить его подыскать что-нибудь пусть менее увлекательное, но зато более безопасное. Напрасно он объяснял ей, что большую часть времени проводит не в густых лесах, охотясь за любителями лесной жизни, а в тихих помещениях с хитрой аппаратурой для электронной разведки и общается в основном с интеллигентными людьми, предоставляющими аналитические услуги разведывательным службам. И что он крайне редко лично принимает участие в заключительной части операций по захлопыванию мышеловок, потому как для этого есть свои быстростреляющие, бесшумноползающие и (чего уж там!) быстроубивающие специалисты.

Лена же, напротив, была уверена, что Розум не отказывает себе в удовольствии при случае поучаствовать в этих мужских играх, подтверждением чему служили отметины на теле подполковника, которых Розум стеснялся как мальчишка и пытался прикрыть от любящего взора Елены майкой.

На сегодня у Лены была крайне напряженная программа. Вчера ей не удалось уйти с работы пораньше, и она не успела на рынок, где собиралась запастись продуктами к приезду Розума. Кроме того, ей предстояло сделать генеральную уборку, приготовить праздничный обед и привести себя в порядок. Еще в пятницу она позвонила своей знакомой Светлане, парикмахеру из салона «Фламинго», и та записала ее на сегодня на два часа дня. Так что время было расписано по минутам.

Усольцева прошла под аркой дома, посторонилась, пропуская въезжающую во двор машину, и быстрым шагом направилась к автобусной остановке.

Возвращаясь с рынка, Елена взяла такси. Обвешанная сумками, она уже вошла в подъезд, когда таксист начал отчаянно сигналить.

«Пакет забыла», — испугалась Лена и, повернув назад, выглянула из подъезда. Такси стояло перед аркой, в которую пыталась въехать большая темно-красная машина, та самая, которую Лена чуть не зацепила утром. «Когда-нибудь они точно друг друга передавят», — злорадно подумала она.

В два часа пополудни, расслабившись в удобном кресле салона, Лена ждала, когда Светлана закончит с очередной клиенткой, и рассеянно смотрела в окно. «Опять эта машина. — Через дорогу стоял знакомый темно-красный джип. За рулем сидел крепкий блондин средних лет и читал газету. — Интересно, он что же, следит за мной?» — подумала Лена. И живо представила себе, как Розум, мучаясь ревностью, просит кого-нибудь из своих приятелей проследить за ней, пока он в отъезде. От того, что Розум может ее приревновать, Лене стало весело. Других возможных поводов для слежки за собой Лена придумать не смогла. Да и этот был, прямо скажем, крайне сомнительный. Представить Розума безумно ревнующим возлюбленную было крайне затруднительно. Лена вздохнула, отвернулась от окна и взяла со столика иллюстрированный журнал.

Вечером того же дня Лена сидела за столом на своей кухне и с умилением наблюдала, как Розум расправляется со второй отбивной.

— Леша, а за мной сегодня следили, — сообщила она игривым тоном.

Розум положил вилку, прожевал кусок, запил его вином из бокала, вытер губы салфеткой и внимательно посмотрел на Лену.

— Кто?

— Ну, машина такая бордовая. Джип. Сначала он к нам во двор заехал, когда я утром на рынок шла. Потом он опять во двор въехал, когда я с рынка вернулась на такси. А потом, представляешь, я сижу в салоне у Светки, а он стоит напротив салона на другой стороне дороги.

— А потом?

— Что «потом»? — спросила Лена, озадаченная неожиданно настойчивым интересом Розума.

— Ну потом, когда ты вышла из салона? Он тебя ждал?

— Ну да, стоял. А потом я села в троллейбус. А там такая давка была, и я уже ничего не видела.

— Если ты его еще раз увидишь, обязательно мне скажи. Как увидишь — сразу позвони на мобильный. Обещаешь?

— Ой, Лешка, да кому я нужна? Я думала, может, это ты за мной следишь… Ревнуешь, — поделилась своей версией Усольцева.

Но Розум снова не принял ее игривый тон и настойчиво повторил:

— Обещай мне, что сразу же позвонишь.

— Ну хорошо, хорошо, обещаю. Ты там совсем одичал со своими горцами. Сам шпион, и везде тебе шпионы мерещатся.

— Я не шпион. И с горцами дел не имею, — устало возразил Розум. — Я теоретик, а не практик. Аналитик. Штабная крыса. Сколько тебе можно повторять!

Какой Розум теоретик — Лена убедилась полтора года назад, когда они поздним вечером возвращались со дня рождения ее подруги Татьяны Дроздовой. На пустынной станции метро «Октябрьская», у соседней колонны, трое подвыпивших парней подошли к пожилому мужчине. Тот, не ожидая ничего хорошего от этой встречи, беспомощно озирался по сторонам, а здоровенный детина деловито осматривал содержимое карманов его поношенного пальто.

Розум медленно повернулся к парням. Его лицо стало каким-то задумчивым.

— Не смей, — зашипела Усольцева. — У них ножи!

— Не бойся, я сейчас. — И Розум мягко, как-то по-кошачьи, скользнул за колонну. Буквально в ту же секунду парень удивленно охнул и стал опускаться на пол. Когда Елена с криком «Не троньте его!» подбежала к месту происшествия, двое парней уже уносили третьего, волоча его по полу и примирительными жестами успокаивали Розума:

— Все, командир, все. Поняли, уходим.

Потом всю дорогу Лена злобно вышептывала Розуму:

— Придурок, их же трое было, а если бы нож?

— Да не волнуйся ты так, Леночка. Ну что нож? Не гранатомет же?

— Рембо х…ев!

— Ты где таких слов нахваталась? — весело удивился Розум.

— А то, наверное, мне негде было нахвататься. Я что, в Швейцарии росла? — сердито фыркнула Усольцева.

— Ну, в Швейцарии тоже, наверное, выражаются.

— Придурок, какой же ты придурок! — Лена вдруг заревела и уткнулась ему в плечо. Розум поцеловал ее в лоб и прижал к себе.

— Помирились, — одобрительно улыбнулась бабка напротив.

— А мы и не ссорились! — засмеялся Розум.

— Завтра с утра поедем на дачу, — сообщила Лена после ужина, убирая посуду. — Я взяла отгулы, и мы там будем до воскресенья. Продукты я приготовила. Протопим печку и будем наслаждаться природой и свежим воздухом.

— И любовью, — улыбнулся Розум.

— И любовью, — согласилась Лена.

— Только мне в пятницу надо быть в городе. С утра, ненадолго. Я позвоню, за мной пришлют машину. Туда и обратно.

— Ну могут они тебя хоть после войны отпустить на пару дней? — возмутилась Лена.

— Устал, — зевнул Розум. — Пошли спать, Ленка.

«С ним невозможно ругаться, — подумала Лена с досадой. — За два года мы с ним ни разу толком не поссорились».

— С тобой невозможно ссориться, Розум. А нормальные супруги должны уметь ссориться.

— Есть такой недостаток. — Розум подхватил Лену на руки.

— Подожди ты, дай мне хоть фартук снять.

— Не хочу ждать. Ты скучала по мне?

И Розум с Еленой на руках направился в спальню.

Дача Усольцевой досталась от бабушки. Она была очень старая, бревенчатая, с покосившейся верандой. Семейный склеп — называла ее бабка.

Дом находился хотя и близко от Москвы, но в непрестижном районе. Практически это был деревенский дом, и дачей его можно было назвать с большой натяжкой. Внутри он тоже напоминал крестьянскую избу. Большая печка старой кладки разделяла внутреннее пространство на четыре почти равные комнаты. Таких уже не делают, говорила бабушка о печке.

Только пристроенная широкая веранда отличала строение от обычного крестьянского жилья. С конца восьмидесятых, когда в Подмосковье началось интенсивное строительство, колхозы постепенно начали уступать земли, уменьшаясь как шагреневая кожа, вокруг появились элитные поселки. В девяносто втором отец Лены провел на дачу водопровод.

Шофер Розума помог занести в дом многочисленные пакеты с провизией и вещами.

— Как на зимовку, — ворчал Розум.

— Еще не хватит. Вот увидишь, — весело уверяла Лена.

— Я тебя жду в пятницу в семь ноль-ноль, — сказал водителю Розум. — Не опаздывай.

— Буду ровно в семь ноль-ноль, Алексей Викторович.

Лена распаковывала вещи, а Розум занялся дровами. Поленница была сложена под навесом, с правой стороны участка, у забора. Через полчаса в печке уже плясал веселый огонь. Лена, разложив вещи и продукты, переоделась в старую рубашку и джинсы, вышла на веранду и блаженно потянулась. Погода была тихая, солнечная, какая бывает в первые дни мая после холодов.

В воздухе, прогретом весенним майским солнцем, летали паутинки. На старой цветущей груше сидела ворона и удивленно качала головой, туда-сюда. Понаехали тут, явно сказала бы ворона, если б умела говорить.

— Лешка, иди сюда, посмотри, какая красота!

Розум вышел на веранду, обнял Лену, и они вместе стали смотреть на ясное весеннее небо, жмурясь от солнца.

В пятницу утром, без пяти семь, Розум ждал машину у ворот дачи. Водитель Сергей прибыл вовремя, и они поехали домой, где Розум собирался переодеться для доклада в «присутствии», как он называл свое управление. Возле подъезда стояла большая лужа после дождя, который шел всю ночь. На коврике возле порога было натоптано. Грязные следы мужских ботинок большого размера были отпечатаны на половике, как будто кто-то пританцовывал здесь, стоя лицом к двери. Розум, стараясь не шуметь, открыл дверь и зашел в квартиру.

Он остановился на пороге большой комнаты. Ящики серванта вперемежку с бумагами были разбросаны на полу. Та же участь постигла ящики письменного стола в комнате Ленкиного сына Саши, содержимое антресолей и прикроватных тумбочек в спальне. Платяной шкаф не тронули, и Розум вздохнул с облегчением. Там висел его служебный мундир.

Розум задумчиво постоял, разглядывая картину погрома. Потом открыл наружную дверь и аккуратно втянул половичок внутрь. После этого стал быстро переодеваться. Переодевшись, спустился вниз и сказал водителю:

— Кто-то у меня обыск провел. Я поеду сам, а ты остаешься в квартире. Позвонишь дежурному и скажешь, чтобы прислали кого-нибудь замок сменить. В квартире ничего не трогай, я пришлю эксперта. Все, пока, жди меня. Да, и на половичок смотри не наступи. Он в прихожей, это вещдок.

Перед совещанием Розум написал короткий рапорт об обыске и распорядился прислать на квартиру эксперта. Когда он вернулся домой из «присутствия», эксперт уже заканчивал осмотр.

— Пальцев нет, Алексей Викторович, — доложил он Розуму. — Искали бумаги. Ящики, в которых бумаг нет, не тронули и задвинули обратно. Следы на коврике обрабатываем. Дверь открыта отмычкой. С отмычкой возились достаточно долго. Подбирали. Замок без всяких секретов, так что это не профессиональный домушник.

— Думаете, искал что-то конкретное? — спросил Розум.

— Думаю, да. Бумаги тщательно просматривали. Все листы. Один за другим. Пришел он пешком. Иначе так бы не наследил. Машину оставил, наверное, на улице. Боялся, что заметят.

— Хорошо. Соседей я опрошу сам.

Окончив разговор с экспертом, Розум позвонил Лене:

— Ленуся, мне придется задержаться где-то до четырех.

— Дурак ты, Розум. Тебя такая женщина ждет!

— Бабы, Ленка, дураков любят.

Обход Розум начал с квартиры напротив. Из нее была хорошо видна дверь квартиры Усольцевой.

— Не видела ничего, — сокрушалась соседка Надежда Анатольевна, пожилая интеллигентная женщина.

— И ничего не слышали?

— Ничего не слышала, Алексей. Вы же в органах работаете?

— В них, — подтвердил Розум.

— Я очень чутко сплю. Я бы услышала. Вот в шестьдесят седьмой ночью опять поругались. Дверь хлопнула, и я слышала, как сбежали по лестнице.

— А кто сбежал? Мужчина или женщина? — сразу заинтересовался Розум.

— Ну какая женщина? Виктор это. Вика его регулярно выгоняет. Они плохо живут.

— Вика?

— Виктория Павловна Кардашева. Мы с их родителями дружили. Даже в Крым когда-то ездили, — вздохнула Надежда Анатольевна.

Розум поднялся на этаж выше и позвонил в шестьдесят седьмую. Дверь открыл хмурый молодой мужчина.

— А вы, наверное, Виктор? — предположил Розум.

— Я-то Виктор, а ты-то кто? — неприветливо ответил парень.

— А я из шестидесятой. Мы на даче были, а у нас кто-то квартиру открыл. Вы никого не видели этой ночью?

— Уже доложили? — недобро усмехнулся Виктор. — Не видел я никого. Никого в подъезде не было.

— А на улице?

— И на улице. Хотя погоди. Я, когда к машине выскочил, мужик какой-то в арку заходил. А когда я выезжал, он на улице, наискосок от нашего дома, в джип садился.

— В джип? А какой марки, цвета?

Виктор на секунду задумался:

— «Тойота». Красная. И знаешь, он хромал.

— Хромал?

— Ну, не сильно так, а чуть-чуть ногу подволакивал.

— Спасибо. А в чем он был одет?

— Не помню. Во что-то темное. Что, сам решил ловить, без милиции? Правильно, — одобрил намерения Розума Виктор. — Ничего они делать все равно не будут. Вот у меня два киоска ограбили, так хотя бы кто пальцем пошевелил. Зато деньги сразу дерут.

Не став развивать тему о коррумпированности системы МВД, Розум спустился к себе. Они с Сергеем быстро собрали разбросанные вещи и бумаги, и Розум подтер тряпкой пол.

— Вот что, сейчас на дачу, а потом привезешь Елену сюда.

Водитель понимающе кивнул.

— Думаете, он на даче объявится?

— Не исключено. Что-то же он искал. Подожду пару дней.

Лена уезжать с дачи отказалась наотрез.

— Я, Лешка, тебя одного не оставлю. Если тебя из-за меня убьют, я себе всю жизнь не прощу.

— Почему из-за тебя? Лена, это может быть опасно, а ты мне связываешь руки.

— Потому что следили за мной, а не за тобой. Забыл? Я одна в квартире ночевать не буду. Я там со страха помру. Хватит того, что я твои командировки терплю.

Розум нехотя отпустил Сергея.

Вечером, когда Лена ставила на печку казан с картошкой, Розуму позвонили. Елена сразу навострила уши.

— Добрый вечер, Владислав, — ответил Розум позднему собеседнику.

— Алексей, что за история с обыском? По твою душу?

— Не думаю. Они следили за Еленой.

— За Еленой? Может быть, шантаж?

— Ну какой шантаж, Владислав? Они почти не скрывались. Даже она заметила. Следили на тойотовском джипе. А потом на этом же джипе приехали ночью на обыск.

— Кто-то видел?

— Сосед.

— Звонки были? Угрозы, предложения?

— Ничего. Да я приехал-то во вторник, и сразу на дачу.

— Ну вот что, до выяснения передашь дела по «Ирокезу» Ледневу.

— Ну зачем так перестраховываться, Владислав?

— Мы рисковать не можем. Леднев будет у тебя в понедельник, в девять утра. А ты пока разбирайся. Оперативная служба в твоем распоряжении, они уже в курсе. Ну все, Алексей, отдыхай.

Розум тяжело вздохнул:

— Спокойной ночи.

Ни в эту, ни в следующую ночь на даче никто не появился. В воскресенье, пообедав, Лена с Розумом собрались и уехали в город.

В среду после двух Розум позвонил Усольцевой:

— Ленка, давай сходим куда-нибудь?

— Ой, Лешка, я должна наши дачные фотокарточки забрать. Я их сдала в фотографию, здесь, за институтом.

— Хорошо, тогда буду ждать тебя дома.

— Вскипяти чайник. Ужин у меня есть.

В три сорок пять Розуму позвонили по внутреннему номеру:

— Алексей Викторович, мы его засекли.

— Где?

— Остановился напротив входа в институт, на другой стороне. Заехал на тротуар и ждет.

— Точно он?

— Он-он. «Тойота» бордовая, блондин средних лет. Все сходится.

— Так. — Розум подумал. — Она выйдет в четыре тридцать и пойдет в фотографию. Если это он, он за ней тронется. Я буду у фотографии через сорок пять минут. Смотрите не упустите.

— Постараемся.

Через сорок минут Розум уже припарковал служебную машину на боковой улице, напротив фотографии, и приготовился ждать.

«Вот и в шпионов пришлось играть», — невесело подумал он. Усольцева, как всегда, оказалась права.

В четыре сорок две из-за угла появилась Лена, прошла вдоль улицы и вошла в фотографию. Почти вплотную за ней на улицу въехал джип. Развернулся и стал метрах в пятидесяти от Розума.

— Все правильно. До станции метро ей идти в обратном направлении. Вот он и приготовился, — разгадал маневр джипа Розум.

Из джипа не спеша вылез крепкий мужчина и закурил, облокотясь на капот.

— Ну совсем ничего не боится, — возмутился Алексей.

Он вышел из машины и направился к красному джипу. Слева из подворотни медленно выполз белый вэн. Страхуют.

— Разрешите прикурить? — обратился Розум к блондину.

Блондин повернулся и выронил сигарету.

— Майор, ты?

— Шпагат? Так это ты, рубль двадцать, за мной шкандыбаешь? — Розум угрожающе надвинулся на блондина. — На меня, тварь, заказ взял?

— Да ты что, командир? Я лучше на президента США заказ возьму. Я тут одну биксу стерегу.

— Эта бикса, Ленчик, моя жена.

— Да нет, командир, ты что-то напутал. Она одна живет, с сыном.

— В общем, так, Камолин, ты мне сейчас все вкратце про заказ расскажешь, а потом мы это все подробно запишем.

— Да вы что, Алексей Викторович? За мной же нет ничего!

— «Нет ничего», — передразнил Розум. — За тобой, Камолин, проникновение в квартиру ответственного работника спецслужб со взломом. С похищением служебных документов.

— Каких документов? Ну что ты гонишь, командир?

— Секретных. План сортиров ФСБ. Я тебя, Камолин, папаше Стригункову сдам. Как переродившегося гада. У него как раз план по задержанию японских шпионов горит. Он из тебя, Камолин, образцового японца сделает. Ты у него, Ленчик, на зону как на курорт проситься будешь.

Шпагат затравленно оглянулся.

— Да, Камолин, правильно, ребята ждут. Выбора у тебя, Ленчик, нет.

— Ну, блин, ежовщина какая-то.

— А ты чем думал, когда против своих работать начинал?

— Да каких своих? Что я, на всю голову отмороженный?

— Вот все и расскажешь. Как вербовали, что обещали, а нет — езжай с ребятами, они тебя давно ждут. В общем, так. Или ты едешь ко мне домой и в дружеской обстановке за рюмкой чая все рассказываешь как на духу, или едешь с ребятами, и они тебе устраивают вечер встречи старых друзей в обстановке, приближенной к боевой. Так что ты выбираешь, Камолин-сан?

— Чай, — угрюмо буркнул Камолин.

— Ладно, машину с ключами оставь, — распорядился Розум. — Садись в мою. Поедем в гости. Будем пить чай.

Розум принимал гостя в большой комнате. Они уселись в кресла за журнальным столиком, Розум достал коньяк и разлил в бокалы:

— Ну, Шпагат, начинай, только поподробней.

— Я работаю на охранное агентство. «Ратник», ты знаешь. — Розум кивнул. — Две недели назад меня вызвал Шургин. Ты его должен помнить, он при штабе армии был в восемьдесят шестом. — Розум снова кивнул. — Мы с ним партнерствуем. Он получил заказ от очень серьезных перцев, банкиров. Чуть ли не Внешторгбанк. Но мне Жека не уточнял. Заказ из Брюсселя. Им нужен архив Каратаева. Был такой крупный промышленник до революции. Сам сбежал, а архив оставил. По их сведениям, архив хранится у родственников Каратаева. Его сын и дочь подались в революционеры. Ну и папаша от них отказался. Сын в гражданскую был командир полка. Потом работал где-то в промышленности. Потомства не оставил. А дочь закончила медицинский, работала врачом, родила двух девочек. Одна умерла в тридцатых от скарлатины, а другая, Софья Ивановна Турпанова, работала в Москве редактором в журнале. — Розум удивленно взглянул на Камолина. — У нее была дочь Лидия. От нее — внучка, Елена Леонидовна Усольцева. Есть сведения, что бабка передала архив ей. Во всяком случае, она писала своим заграничным родственникам, что все завещает внучке.

— Ну ты и шпаришь, как по писаному, — удивился Розум.

— Так неделю в архиве сидел, а во вторник решил за внучкой понаблюдать.

— А в пятницу ограбить.

— Ну да, — угрюмо подтвердил Камолин. — Ты все знаешь. Командир, если б я знал, что ты тут с какого-то боку, я б и пальцем без тебя не пошевелил. Я же все проверил. Не замужем. Живет с сыном. На жилплощади никто не прописан.

— Елена Леонидовна Усольцева, Ленчик, — моя жена. Я с ней живу уже два года и знаю, где что находится в квартире и на даче, лучше ее. Никакого архива у нее нет.

— Ну, нет так нет, — устало согласился Камолин. — Ты мне скажи лучше, ты меня сдашь?

— Подумаю, может, посотрудничаем еще.

— Спасибо, командир. Я твой должник по гроб жизни.

— А ты не радуйся, я еще не решил. И вот что. Ты меня будешь держать в курсе прохождения заказа. Я хочу быть уверен, что опять какого-нибудь отморозка не пришлют.

— Конечно, командир. Я вас прикрою. Чем черт не шутит! Жека сказал, что у заказчика с деньгами проблем нет. Он получил указание тратить по своему усмотрению, в рамках разумного. А мы еще и тратить-то не начинали. А к большим деньгам всякая шушера, как мухи на говно, липнет.

— Если что, я вашу контору по всей Сретенке размажу. Но ты Шургину пока ничего не говори.

— Лады, командир! — Шпагат явно повеселел.

— Ну, давай, капитан, двигай. Тачка твоя во дворе.

Елена Леонидовна Усольцева, в девичестве Алтуфьева, родилась в типичной московской семье технических интеллигентов. Отец, Алтуфьев Леонид Семенович, окончил Бауманку и работал в «почтовом ящике». Уже будучи старшим научным сотрудником, Леонид женился на хорошенькой Лидочке Турпановой, проходившей практику в их лаборатории.

У них родилась дочь Лена. «Почтовый ящик» находился в подмосковном Калининграде, и Лидия после рождения дочери стала подыскивать себе работу в Москве, поближе к дому. Она устроилась лаборантом на кафедру в Академии бронетанковых войск. Здесь у нее начался бурный роман с генерал-майором Николаем Арсановым. В отличие от большинства служебных романов этот закончился разводами обоих участников и воссоединением любящих сердец.

Отец Арсанова, Роман Платонович, большой чин в Генеральном штабе, обеспечил прикрытие тылов, и карьера молодого генерала не пострадала. Когда Лида поняла, что беременна, Роман Платонович сам настоял, чтоб Николай подал на развод. Сыграло свою роль и то, что первую жену Николая в семье недолюбливали и считали ему не парой. Лида же со своими старинными московскими корнями, уходившими в XIX век, вполне удовлетворяла амбиции генеральской семьи.

Молодые жили на Фрунзенской набережной в квартире с высоченными потолками. Мать Лиды, Софья Ивановна Турпанова, отнюдь не разделяла восторгов по поводу новых родственников и совсем не стремилась влиться в высший свет советской номенклатуры. Она резко осаживала дочь, когда та начинала говорить о своем первом муже в пренебрежительном тоне.

— Ну что у меня с Ленькой была бы за жизнь? — риторически вопрошала Лидия. — Простой СНС…

— Зато всего добился сам, — резонно отвечала мать, — без папеньки генерала.

Во время бракоразводной страды Софья Ивановна забрала внучку к себе:

— Нечего Ленке на это смотреть!

Потом решили подождать, пока Лидия родит. Потом еще что-то… Так Лена прожила у бабки до десятого класса. Софья Ивановна, проработавшая всю свою жизнь в редакциях литературных журналов, души не чаяла во внучке. Лена читала запоем. К шестому классу весь стандартный набор одаренного ребенка был исчерпан, и она взялась за подписку «Иностранной литературы».

— У Леночки безукоризненное чувство слова, — радостно сообщала бабка своим подругам-сослуживицам.

С девятого класса бабушка уже привлекала внучку к правке рукописей, когда на работе бывала запарка, и Лена выправляла литературные тексты, безошибочно находя нужную интонацию и стиль, будь это иностранный перевод или шедевр очередного почвенника. И делала все необыкновенно быстро.

Поступила Лена в историко-архивный, где ректором был старинный бабушкин приятель. На первом курсе у них вел литературный семинар аспирант Игорь Усольцев, оказавшийся сыном бабушкиной сотрудницы. Тоненькая шатенка с большими зелеными глазами и прекрасным слогом произвела впечатление на аспиранта, и они начали встречаться. На свадьбе следующим летом Лена уже была на третьем месяце беременности. Она родила сына Сашку, но академический отпуск брать не стала, а начала сдавать экзамены экстерном. Бабушка уже была на пенсии и взяла все заботы о внуке на себя. Лена продолжала подрабатывать правкой текстов, тем более что благодаря бабке в писательской среде ее уже знали.

— Леночка Леонидовна, — звонил ей очередной маститый мастер слова, — только вы вашей божественной ручкой можете привести мое варево в съедобное состояние.

Еще до окончания института бабушкин начальник Аркадий Семенович завел Лену в комнату редакторов и показал на бабушкин стол:

— Это твое будущее место работы. Как получишь диплом, на следующий день можешь выходить.

Через восемь лет безоблачной семейной жизни грянул гром. Усольцев пришел с работы поздно вечером. Лена мыла посуду. Игорь зашел на кухню и убитым голосом пробормотал:

— Лена, у меня другая женщина.

— Какая женщина? — не поняла Усольцева.

— Моя аспирантка, Нина Круглова. У нее будет ребенок. От меня.

Лена домыла посуду, сняла с антресолей чемоданы и быстро собрала свои и Сашкины вещи.

— Ты мне ничего не хочешь сказать? — спросил Игорь.

— Собери все Сашкины игрушки в ящик от телевизора. Он в шкафу на балконе. Мы их потом заберем. — Лене почему-то особенно не хотелось, чтобы игрушками сына играл ребенок аспирантки.

«Хорошо, что Сашка у бабушки», — подумала она.

Бурное начало девяностых перевернуло привычный уклад жизни московской интеллигенции. В редакциях начались массовые увольнения. Но Лене повезло — ей позвонил старый институтский приятель и предложил перейти в Центр политтехнологий. Новой элите, такой же косноязычной, как и старая, до зарезу понадобились спичрайтеры и обработчики текстов. От заказов столичных депутатов и провинциальных губернаторов не было отбоя. Уникальная способность Лены в считаные минуты обрабатывать любой текст пришлась как нельзя кстати. Заявки на Усольцеву были расписаны почти на год вперед.

— Просто чудо какое-то, Елена Леонидовна, — восхищался какой-нибудь крепкий хозяйственник, баллотирующийся в мэры, читая ее правку. — Вы прямо угадываете мои мысли. Это точно то, что я думал, но не мог выразить на бумаге. — Со словами у крепких хозяйственников традиционно была напряженка.

Родной институт пригласил ее вести семинары по воздействию печатного слова на массовое сознание. На одной из конференций по социологии старая подруга Маришка Тарханова познакомила ее с Алексеем Розумом, сотрудником аналитической службы Министерства обороны, как он представился.

— Ну как, нормальный мужик? Не то что твои пузатые губернаторы? Между прочим, холостой. Я его пригласила к себе на день рождения в субботу, сможете познакомиться поближе.

На дне рождения Розум сидел как пень. Он пил коньяк и упорно через стол смотрел в вырез Ленкиного платья. Когда Лена засобиралась, он встал и сказал, что ее проводит. На следующей неделе Розум перевез свои вещи на квартиру Усольцевой.

— А я не знал, что ты Каратаева, — посмотрел Розум на Лену, когда они пили чай на кухне после ужина.

— Ну да, — пожала плечами Лена, — моя прабабка — урожденная Каратаева. А ты откуда о них знаешь? Сейчас о них никто уже не помнит.

— Кое-кто все-таки помнит. Люди, которые за тобой следили и перевернули квартиру, искали архив Каратаевых.

— Архив? Старые письма, что ли?

— И письма тоже, — подтвердил Розум. — А ты их видела?

— Бабушка как-то показывала, когда еще в коммуналке жила у Белорусского вокзала. Говорила, что это единственная память, оставшаяся у ее матери об их семье. Там много было писем, она их в жестяных коробках из-под печенья держала. Листы в коробки не помещались, так она их складывала вдвое и перехватывала резинкой. А ты ничего не путаешь? Кому они нужны?

— А кроме писем там ничего не было?

— Может, и было, я уж не помню, Леша. Да зачем они кому-то сейчас понадобились? Столько лет прошло!

— Вот и я спрашиваю, — задумчиво повторил Розум. — Зачем? А ты не знаешь, где сейчас архив?

— Нет. Я его с тех пор не видела.

— А бабушка твоя перед смертью ничего не говорила?

— Она умерла внезапно. Во сне. Практически не болела. Так что сказать ничего не успела.

— Вот что, Елена Леонидовна, нам надо этот архив найти. Вокруг него нехорошие танцы начинаются. Как ты думаешь, где он может быть?

— Ну, я не знаю. Здесь его точно нет. Я бы знала.

— Может, на старой квартире оставили?

— Может быть. Мы там старые вещи на чердак сносили. Дворник еще ругался. Может, там? Еще, знаешь, бабушка к маме вещи завозила, когда мы квартиру обменивали.

— Обменивали?

— Ну да, когда мама с папой развелись, у нас была трехкомнатная квартира на Ярославском шоссе. Папа решил ее обменять, чтобы мне жилплощадь оставить. А тут как раз бабушке квартиру дали, двухкомнатную. Вот они и обменяли бабушкину двухкомнатную и нашу на Ярославском на эту и папе в Подлипках, поближе к его работе. Там еще какой-то сложный обмен был.

Розум прошел в Сашкину комнату. Сел за письменный стол, взял лист бумаги и стал чертить на нем карандашом схему. Сверху он поместил квадрат и надписал: «Коммуналка у Белорусского вокзала». От квадрата шла стрелка вниз налево к другому квадрату: «Квартира на Ярославском», и направо, к квартире на Ломоносовском. От квартиры на Ярославском вниз уходила стрелка к «Маминой квартире», а от верхнего квадрата, через весь лист, вниз шла стрелка к квадрату с надписью «Дача». Розум скептически оглядел оперативный документ, сложил его вчетверо, положил в карман пиджака и пошел спать.

В четверг в десять ноль-ноль утра подполковник Розум зашел в кабинет начальника аналитического отдела управления спецопераций генерал-майора Суровцева.

— Что будешь делать с Камолиным? — спросил Суровцев вместо приветствия.

— Ничего. Он сотрудничает.

— Рассказывай.

— Он работает по заказу. Заказ пришел из-за рубежа. Ищут архив Каратаевых.

— Кто это?

— Известные в дореволюционной России промышленники. Архип Каратаев уехал из России в восемнадцатом году. Скорее всего архив ищут заграничные родственники, — доложил Розум.

— Чего вдруг они очнулись через столько лет? Ностальгия стала мучить?

— Непохоже. По всему видно, ищут что-то конкретное. Исполнителей в известность не ставят. Они работают втемную.

— А Лена тут при чем? — продолжал расспрашивать Суровцев.

— Ее прабабка — дочь Архипа. Она сочувствовала большевикам и осталась в России. По-видимому, архив остался у нее.

— О, так ты у нас с буржуями недобитыми породнился, Розум? — рассмеялся Суровцев. — Ну, не смущайся, сейчас это модно. И конечно, об архиве она ничего не знает?

— Нет.

— О чем договорились с Камолиным?

— Камолин подстрахует нас со стороны исполнителей. Я буду знать все, что они предпринимают. А если его сейчас закрыть, то мы опять остаемся без информации.

— Разумно.

— Владислав, я могу вернуться к «Ирокезу»?

— Ну вот что, Розум. К «Ирокезу» возвращайся, но дело Каратаевых бери в разработку. Ресурсами я тебя побаловать не могу, извини, дело твое семейное, но подстраховывать будем. Оперативники будут в курсе. На мозоль нам наступать нельзя, даже нечаянно.

Розум получил информацию о жильцах квартиры на Ярославском шоссе из оперативного отдела утром в пятницу. Супруги Николай и Галина Глуховы проживали в квартире с дочерью Светой без выезда после обмена. Светлана Глухова после замужества выехала из квартиры четыре года назад. Николай выполняет мелкие заказы по установке дверей, встроенных шкафов и т. п. Информация о Галине отсутствует.

* * *

В субботу утром Розум звонил в дверь квартиры Глуховых.

— Заходи, — распахнул дверь Николай. — Раздевайся и проходи на кухню, мы тебя уже ждем.

На чистом кухонном столе стояла запотевшая бутылка «Русского стандарта» в живописном окружении селедки с зеленым лучком, вареной картошки, посыпанной укропом, и нескольких тарелок с нарезанной колбасой разных сортов. Банка соленых помидоров и блюдце маринованных огурчиков довершали натюрморт. От картошки шел пар. За плитой хлопотала улыбчивая Галя.

— Я вообще-то уже позавтракал, — неуверенно сказал Розум.

— Ну, значит, обедать будешь, — засмеялся Николай. — Какой разговор может быть без закуски? Давай, служба, не стесняйся!

— Расскажите мне про обмен, — присаживаясь, попросил Розум.

— Ну, это к Галке, она обменом занималась.

— Мы квартиру получили от завода, — улыбнулась Галина, ставя на стол сковородку с яичницей. — Двухкомнатную, на Профсоюзной. А тут моя бабка померла, и дед один остался. Его родители к себе забрали, а комнату нам оставили. Ну мы и обменялись на трехкомнатную. Далеко, зато улучшенной планировки. Тогда это новый проект был. Их только строить начали. Видите, лоджия какая, на всю квартиру, и паркет. К нам все ребята с Колькиной работы с женами ездили смотреть.

— А когда вы въезжали, хозяева ничего не оставляли? Ну, там, вещи старые, бумаги? — уточнил Розум.

— Нет, квартира была пустая. Даже шкафы с антресолями открытыми стояли пустые. Нам еще Сережка антресоли закрывал. Помнишь, Коль? Мы достать не могли, а у него метр девяносто.

— А может, в сарайчике каком-нибудь или подвале?

— Ну откуда тут сарай? — развел руками Николай. — Дом же новой постройки был. Панельный. Сараев не было. Гараж был.

— Гараж?

— Ну да, гараж, железный. Хозяин, как его, Галка?

— Леонид, — подсказал Розум.

— Да, Леонид. Он автолюбитель был. Тогда редко у кого машины были. Он говорит: «Гараж забираю», а мы с Галкой ни в какую. Мы уже сами на машину собирали. Я говорю: «Ну нет, мужик, или с гаражом, или никак». Ну, он на нас и переписал. Четыреста рублей взял.

— А в гараже вещи были? — заинтересовался Розум.

— Да. Был там бутор разный, — вспомнил Николай. — Я что-то выкинул, что-то сложил в погреб. Он там погреб выкопал. Хотя официально нельзя, да тогда никто не проверял. А гаражей на два дома всего штук пять-то и было. Это сейчас уже пройти от них нельзя.

— А бумаг каких-нибудь не было?

Николай задумался:

— Была какая-то сумка не то с газетами, не то с книгами. Я ее, по-моему, в погреб спустил. Сумка крепкая еще.

— Она сейчас там?

— Не помню. — Николай пожал плечами. — Мы этим погребом почти не пользовались. А чего гадать? Сейчас допьем и пойдем посмотрим.

Открыв гараж, Николай первым делом вывел машину. На месте машины, в полу, была крышка с кольцом. Открыв крышку, он полез в погреб.

— Ух, сто лет тут не убирался!

Розум заглянул внутрь. Погреб был примерно полтора на два метра, неглубокий, обшитый досками.

— Досками ты обшивал?

— Ага. Лет пять назад. Вот эта сумка. — Николай вынул темно-коричневую кошелку и поставил на пол гаража. Дно ее было покрыто плесенью. Розум открыл сумку. Она была набита подпиской журнала «Новый мир».

Когда Розум вернулся домой, Елена была явно не в духе.

— Матери звонила? — сразу догадался Розум.

— Ну ты представляешь, они, оказывается, бедствуют, а я им не помогаю.

— Опять им деньги нужны?

— Да я же ей давала прошлый раз. И брату опять одолжила. В сотый раз. Но это, оказывается, копейки. Я, оказывается, деньги лопатой гребу, а родители нуждаются.

— Так у Лиды же муж работает еще. Или генералам уже жалованье не платят?

— Ой, Лешка, одна и та же песня. Ты же знаешь. Мы тебе квартиру сделали, дачу оставили. Всю жизнь помогали. Это они-то мне помогали…

— Что же, им жить негде?

— Ага, их квартира, наверное, уже миллион стоит. Дача генеральская в Затулине тоже не меньше.

— Слушай, а может, архив на их даче?

— Ой, не знаю я, Лешка, может быть. Я ее спрашиваю про архив, а она: «Опять заработать на нас хочешь. Хватит, бабушку обобрала. Архив как раритет, сейчас целое состояние стоит». Я ей: «Ну мама, какое состояние, это же просто письма старые». Бесполезно.

— Думаешь, архив у нее?

— Нет. Она даже не знает, что там было. У меня все выведывала.

— Дай-ка я ей сам позвоню.

— Звони…

— Лида, здравствуйте, это Розум.

Розум знал, что молодящаяся теща обожает, когда он называет ее по имени. «Ну какая я тебе Лидия Вячеславовна? — всегда обижалась она. — Неужели я выгляжу как старуха? Зови меня просто Лида».

— Ой, Алексей, здравствуйте. А мы тут с Леночкой два часа сплетничали. Вы же знаете, какие мы с ней подружки.

Лида считала себя светской львицей и, разговаривая с мужчинами, всегда кокетничала.

— Ну, наверное, про меня уже все сплетни знаете, — поддержал Розум ее игривый тон.

— Да, вам мы тоже все косточки перемыли. Говорят, вы в командировки зачастили. А это плохой признак, когда мужчина надолго уезжает. Не появилась ли там прекрасная утешительница? Такого мужчину утешить желающие всегда найдутся, — продолжала кокетничать теща.

— Как Николай, как Роман Платонович? — постарался уйти от утешительниц Розум.

— Ну что вы, не знаете, как теперь относятся к людям, которым Россия обязана буквально всем? На двадцать третье февраля Роману Платоновичу вручили бутылку коньяка и тридцать тысяч рублей. Он чуть не плакал.

Согласно информации, имевшейся у Розума, против Романа Платоновича в девяносто пятом году военная прокуратура возбудила уголовное дело по фактам хищений в особо крупных размерах. Но дело решили не раздувать, и генерала отправили на пенсию. Любимой темой старого служаки было «как дерьмократы разворовали Россию». Он искренне полагал, что привилегия разворовывать страну принадлежит исключительно таким заслуженным людям, как он.

— Не говорите, Лида. Куда мы идем? — согласно сокрушался Розум.

— Обнаглел народ. Обнаглел! Ни порядка, ни уважения, ничего не осталось. Какая страна была! Никто же пикнуть не смел.

О народе в семье Арсановых говорили как крепостные помещики — несколько отстраненно, в покровительственном тоне. Как о неразумных детях. Как-то так получалось, что народ крупно задолжал Арсановым, а отдавать долги никак не хотел.

— Вам уже Лена говорила про архив?

— Да-да. Он, наверное, сейчас стоит бешеных денег, Алексей?

— Вообще-то он ничего не стоит.

— Ничего? — разочарованно переспросила теща.

— К сожалению, — вздохнул Розум. — Но на меня по службе вышли люди, которые хотят его приобрести. И за приличные деньги. Однако я считаю, что это семейная собственность, так что архив принадлежит всей семье. И решать должны все вместе.

— Ну вот. То же самое я говорила Лене. Но она же слушать не хочет, — расстроенным голосом сообщила теща. — Такая эгоистка, вся в бабку.

— Нет-нет. Я здесь полностью на вашей стороне, — заверил Розум. — В конце концов, вы наследница Каратаевых. Если захотите помочь его найти, то поможете. Если нет, то нет. Это ваше право.

— Ну конечно, помогу, Алексей!

— Вам Софья Ивановна ничего не передавала? Когда были эти квартирные обмены?

— Нет, об архиве ничего не говорила. Она нам вещи завезла. А потом забрала. Правда, не сразу, частями. Николай даже на дачу часть увез, чтобы дом не захламлять. Может, он на даче?

— А вы посмотрите. Может, и там, — предложил зять.

— Давайте, Алексей, приезжайте к нам на дачу в следующие выходные. Вместе с Леной. А то мы совсем мало видимся. Мы ведь одна семья.

— Мы будем у вас в следующую субботу, к часу дня.

Лена начала делать в сторону Алексея угрожающие жесты.

— Договорились, ждем.

— Привет Арсановым.

— Спасибо, Алексей, передам.

— Не умеешь ты, Ленка, разговаривать с моей тещей, — с укором провозгласил Розум.

Лена только отмахнулась. Розум положил трубку и направился на кухню.

— Я предлагаю пообедать и съездить на бабушкину квартиру к Белорусскому вокзалу.

Старый дом за Тишинским рынком недавно отремонтировали. На входной двери красовалась панель с кнопками и домофоном, что, по-видимому, сильно раздражало входящих, поскольку замок был выломан и дверь висела только на одной из петель. В этом было определенное преимущество для непрошеных гостей, и Лена с Розумом вошли в подъезд беспрепятственно.

Они поднялись на второй этаж. Дверь в бывшую бабкину квартиру разительно отличалась от своей невезучей сестры на входе в подъезд. Она была изготовлена в противотанковом стиле постперестроечного ренессанса с применением твердых пород дерева типа дуба и стального листа снаружи. Розум позвонил.

— Кто? — В голосе хозяина не слышалось и тени гостеприимства, на которое можно было рассчитывать от жильцов подъезда с распахнутыми дверьми. Розум молча открыл свое удостоверение и поднес к глазку. За дверью долго молчали, видимо, рассматривая документ. Затем дверь приоткрылась на длину цепочки, и в образовавшуюся щель выглянул крупный молодой мужчина, одетый, несмотря на субботу, в строгий черный костюм с галстуком.

— Управление спецопераций? Это РУБОП, что ли?

— Нет, еще страшнее, — пояснил Розум. — Открывай.

— А в чем, собственно говоря, дело?

— Не дрейфь, — успокоил Розум, — не по вашу душу. Пока. Нужна информация о жильцах, которые здесь раньше жили.

Парень осмотрел Розума, затем Лену и открыл дверь. В конце длинного коридора, положив голову на лапы, лежал крупный ротвейлер и грустно смотрел на вошедших.

— Смирный песик, — похвалил Розум.

— Мой сменщик, — усмехнулся охранник. — Я дежурю — он спит, я сплю — он дежурит.

Ротвейлер громко вздохнул и отвернул голову к стене. Как вы меня все достали — всем своим видом показывал пес.

Гости прошли на кухню.

— Сейчас чай поставлю. Хозяин будет минут через десять. Он мне уже с дороги звонил.

Кушнарев Эдуард Иванович — значилось в оперативной сводке, которую Розум получил на хозяина. Шестьдесят седьмого года рождения. Две ходки. Разбой и ограбление. Бригадир у Глока. Откликается на Циркуля. Особые приметы: рост сто девяносто восемь.

— А хозяйки нет?

— Есть, — нехотя ответил охранник. — Она спит еще.

В коридоре затопали босые ноги, и в дверях показалась высокая блондинка с кукольным личиком и взлохмаченными волосами. Она уставилась серыми наивными глазами на гостей.

— Здрасьте. Толян, ты торт достань из холодильника, а я пока помоюсь.

Девушка запахнула коротенький банный халат, под которым не наблюдалось никаких костюмерных излишеств, и прошлепала в ванную.

— Кто это? — спросила Лена.

— Да Людка, Циркуля жена. Хозяина.

— Не боится Эдуард Иванович жену на охранников оставлять? — усмехнулся Розум.

— Да нужна она мне, лярва сторублевая. Циркуль вечно на этих профурсеток западает. Достал уже. Четвертая за пять лет, и ни одной нормальной.

— Пьет? — участливо спросила Лена.

— Вообще не просыхает. Я если б так пил, за месяц бы откинулся. А ей как с гуся вода. Сейчас ополоснется и сразу начнет зенки заливать. К вечеру уже никакая.

— А что супруг? — продолжала сочувствовать Лена.

— Да они вместе, — махнул рукой Толян.

На мобильник Толяну позвонили, он глянул на номер и побежал открывать дверь. Пес вскочил и радостно залаял. По коридору быстро шел худой мужчина баскетбольного роста, а Толян что-то пытался ему на ходу объяснить. Мужчина вошел на кухню и протянул руку Розуму:

— Кушнарев Эдуард. Можно ваши документы?

Розум протянул удостоверение.

— А ты не ошибся, начальник? — с сомнением спросил Кушнарев, возвращая документ. — У нас масть другая.

— Меня интересуют жильцы этой квартиры, которые жили до вас.

— А что, какие-то проблемы? — удивился Циркуль. — Я всех расселил. Никто жаловаться не должен.

— Ваша семья вселились в комнату Турпановой Софьи Ивановны, вот она нас и интересует, — пояснил Розум.

— О, вспомнили! Я еще пацан был, когда писательша съехала.

— А я ее внучка, Лена. Я вас помню, вы жили в конце коридора.

Циркуль удивленно посмотрел на Лену:

— Ну была какая-то внучка. Всех не упомнишь. Надо-то чего?

— Софья Ивановна, когда съезжала, никаких вещей не оставила?

— Да каких вещей-то? — недоумевал Кушнарев. — Столько лет прошло! Ну, может, и оставляла, разве я теперь вспомню?

— Попытайтесь вспомнить, Эдуард Иванович. Какие-нибудь вещи, бумаги, — настойчиво повторил Розум. — Это очень важно.

Циркуль хмуро взглянул на Розума:

— Ну были там, по-моему, какие-то бумаги. Я не знаю. Говорю же, пацан был. Можно мать спросить, может, она вспомнит.

— А мать с вами живет? — оживился Розум.

— Ага, со мной, щас! Отдельно живет, я ей сейчас позвоню. — Он вынул телефон и набрал номер. — Мамань, это я. Да нигде не пропал. Дела. Тут с тобой поговорить хотят про нашу соседку старую, Турпанову. — И передал трубку Розуму.

— Помню, помню, а как же! — радостно запричитала Кушнарева. — Столько лет рядом прожили! А вещей не оставляла, нет. Только две этажерки старые для книг. Так Иван их продал, зачем они нам?

— А бумаги? Бумаги какие-нибудь оставляла?

— Бумаги? Нет, не помню. Хотя погоди, были бумаги, были. В ящике. Фанерный такой, из-под посылки с сургучными печатями. Иван его на чердак снес. Дворник еще ругался. Говорит: «Вы мне пожар устроите». А Иван ему: «Ты б лучше за дверью на чердак смотрел, а то у тебя шляется там кто ни попадя. А чердак весь деревянный. Без всяких бумаг сожгут».

— А больше ничего не было?

— Нет, мил-человек, не было, больше не было. А что, потерялось что?

— Да сами пока не знаем. Спасибо, вы нам очень помогли. — Розум вернул телефон. — Как мне к вам на чердак попасть? — спросил он Циркуля. Циркуль пожал плечами.

— Идите к тете Тане, дворничихе, — ответила на вопрос Розума хозяйка Люда, появившаяся с феном в проеме кухонной двери. — Она в шестнадцатой квартире. У нее ключи от чердака и подвала.

— Спасибо большое, — поблагодарила Лена.

— Не за что. Как управитесь, приходите чай с тортом пить. Хоть с порядочными людьми пообщаешься. А то к нам одна шпана ходит. — И Люда смерила Циркуля с Толяном уничтожающим взглядом.

— Спасибо, — засмеялся Розум, — в другой раз. Привет Глоку.

— Обрадую, обязательно, — пообещал Циркуль.

Баба Таня в раздумье разглядывала удостоверение Розума:

— Я что, в них понимаю, что ли, в этих документах ваших? Участкового бы позвать, так где ж его найдешь в субботу?

— Не надо участкового, — протянул Розум пятидесятирублевую купюру.

Баба Таня долго разглядывала ассигнацию на свет, вздохнула и нехотя пригласила:

— Ладно, пошли.

— Ты давно тут в дворниках, баб Тань? — спросил Розум.

— Три года.

— А до этого?

— Учительница русского языка и литературы. Завуч 762-й школы.

— Ой, господи, извините нас! — ахнула Лена.

— Да ничего, я привыкла. Я тебя узнала. Ты Лена, Софьи Ивановны внучка. Мы к вам на новую квартиру с мужем приходили.

— Ой, точно, помню! У вас муж военный.

— Полковник в отставке. Умер четыре года назад. Инфаркт.

Лена сердито двинула Розума локтем в бок. На чердаке было на удивление прибрано. В углу аккуратно стояли два старых шифоньера.

— Вот, если есть чего, то в этих шкафах, — показала на них баба Таня, завуч 762-й школы.

Шкафы стояли вплотную друг к другу. Розум начал с переднего. Ящика не было. Они отодвинули передний шкаф и начали поиск во втором. Ящик нашелся на второй полке, глубоко задвинутый к задней стенке.

— Мы его заберем, — сообщила Лена, обнимая ящик двумя руками.

— Забирайте. Это все Софьи Ивановны, а значит, ваше.

Вернувшись домой, Розум с Леной уселись на ковер и начали разбирать старые бумаги. Ящик был забит в основном старыми квитанциями за квартиру и за свет. Ниже лежали письма, все явно советского периода, с советскими марками. На дне было несколько старых газет. «Гудок» и «Пионерская правда».

— Наверное, бабушкины первые правки, — предположила Лена. — Я оставлю письма и газеты на память.

Ничего больше в ящике не было.

— Отрицательный результат — тоже результат, — подытожил поиски Розум и понес выбрасывать оставшееся содержимое ящика в мусор. Когда он тряс ящик над ведром, из щели между фанерными стенками вылетел неровный лист бумаги и спланировал на пол. Розум аккуратно поднял листок. Бумага была желтой от времени, с необычной разлиновкой.

«Дорогая моя Леночка!» — начинался текст на листке.

— Ленка, как звали твою прабабку, Каратаеву?

— Лена, меня в честь ее назвали.

Розум продолжил чтение.

«Я окончательно решил уехать из России. Я вполне отдаю отчет в том, что больше мне с тобой и Сергеем увидеться не придется. Несмотря на то что я уважаю ваш выбор и сам не без симпатии отношусь к революционному движению в целом, но то, что происходит сейчас в России, ни понять, ни принять не могу. Впрочем, хватит! Об этом говорено достаточно.

Я закончил свои дела и сделал все необходимые распоряжения, о которых частично уже известил вас с Сережей в моем предыдущем письме как моих прямых наследников. Все мои дела и бумаги находятся и будут находиться после моей смерти у моего поверенного Тома Хатчинсона из адвокатской конторы «Адлер, Хатчинсон и Роджерс» в Лондоне по известному вам адресу. В случае необходимости вы можете обратиться в филиалы конторы в Берне, Брюсселе или Нью-Йорке.

Все сказанное равно относится к вашим прямым наследникам, коими являются мои кровные внуки, если таковым будет суждено появиться на свет. В противном случае по истечении двадцати лет, если таковых не появится или прав наследования предъявлено не будет, искомые права будут переданы моим племянникам, о чем моим поверенным получены соответствующие инструкции.

Вся собственность, принадлежащая мне в России, остается у вас с Сережей при любых обстоятельствах, в соответствии с распорядительными бумагами, которые вы получили через Михаила Захарьина.

Часть вещей бригадира я передал нашему милому Стасику при нашей последней встрече. У них как раз была оказия в Швецию через их родственника, шведского посланника. Они будут возвращены вам или вашим наследникам по первому требованию. Для этого вам надо связаться…»

Здесь листок письма заканчивался рваным краем. Розум вышел в комнату и положил письмо перед Леной.

— На, читай. Ты, Ленка, оказывается, богатая наследница.

— Да ну, ерунда, — после прочтения письма отмахнулась Лена. — Давным-давно уже наследство растащили и промотали. Сказано же, по истечении двадцати лет. Там родни без нас хватало.

— Но зачем-то же им архив понадобился? — задумчиво спросил Розум. — Вот что, запрошу-ка я справку на твоих родственников. Пусть наша информационная служба поработает.

* * *

В четверг Розум получил первые материалы по Каратаевым. Архип Семенович Каратаев уехал из России в августе 1918 года. Поселился в Брюсселе, где у него были старые финансовые партнеры. Умер в 1925 году. Кроме детей, оставшихся в России, у Архипа за границей находились два племянника — Георгий и Станислав, сыновья его сестры, графини Елизаветы Семеновны Паниной. Станислав на 14 лет младше старшего брата. Совладельцы успешной финансовой компании, пай в которой получили в наследство в 1938 году. Станислав свой пай продал, а Георгий, получивший финансовое образование в Лондоне, успешно продолжил бизнес.

Георгий Панин умер в 1969 году, а Станислав, по непроверенным сведениям, жил в Швеции. У Георгия есть сын Владимир. Граф Владимир Георгиевич Панин — крупный финансист, специализируется на металлургических предприятиях. Однако в последнее время от бизнеса отошел и занимается коллекционированием антиквариата. Его коллекция известна среди специалистов, а экспонаты ее неоднократно показывались на выставках в ведущих музеях мира.

— Станислав, Станислав, — прошептал задумчиво Розум. — Постой-ка, да это же Стасик из письма! Ну да, и Швеция, все совпадает. Значит, он получил какие-то вещи, которые должен отдать детям Архипа или его наследникам. Ну-ка, копнем в этом направлении.

И Розум оформил новый запрос в службу информации.

В субботу Елена с Розумом приехали на дачу к Арсановым. Старик приватизировал дачу в девяносто первом году, еще при коммунистах. Дача была каменной, с крыльцом. По краям крыльца стояли колонны, на которые опирался балкон второго этажа. На крыльце стоял старый Арсанов и, увидев вошедших, весело замахал рукой.

Во дворе дачи, за столом, сидели Николай с женой. Их сын Платон стоял поодаль возле мангала. Он изредка взмахивал над шашлыками квадратной картонкой. С каждым его взмахом из боковых отверстий мангала вылетали искры. На столе были уже приготовлены выпивка в запотевших бутылках, граненые стаканчики и стопка тарелок. Николай налил коньяку и протянул стаканчик подошедшему Розуму.

— А я Лидии говорю: «Если Ленка едет с Алексеем, будут минута в минуту». Молодец, разведка, за твое здоровье.

— Ты бы хоть шашлыки подождал, удержаться не можешь, — цыкнула на него Лидия.

— Ну что, молодежь, как новая жизнь? Долбает? — подошел Арсанов-старший.

При старом генерале новую жизнь хвалить было ни в коем случае нельзя, и Лена с Розумом старательно закивали головами.

— Разруха везде, и на земле, и в головах. — Старик широко развел руки, как бы приглашая присутствующих в свидетели царящей вокруг разрухи.

Розум невольно оглянулся, но признаков разрухи не обнаружил. Напротив, он увидел, что дача со времени его последнего визита приросла бревенчатой банькой, а напротив дома с колоннами была разбита новая клумба с аккуратными кустами роз.

— Бросили старого вояку на произвол судьбы, — продолжал жаловаться генерал. — «Смирно» скомандовать некому. — В этом старик был совершенно прав. До отставки дача никогда не пустовала. Солдаты хозяйственного взвода находились здесь практически круглосуточно.

— А у нас тут еще гость будет. Депутат, из новых, — иронично возвестил Платон Романович. Было не очень понятно, одобряет он депутата из новых или нет.

Когда подали шашлыки, у ворот дачи посигналили, и на дорожку въехал черный «мерседес». Лена с Розумом переглянулись.

Из машины вышел улыбающийся Андрей Степанович Сазонов и, потирая руки, направился к столу.

— А я боялся, что опоздаю.

— Ты разве можешь опоздать? Всегда к самой раздаче поспеваешь, — засмеялся старик.

— Андрей Степанович, что-то вы совсем о нас забыли, — замурлыкала Лидия.

Сазонов получил шашлык и стакан:

— Ох, Лида, да если б не служба, я бы каждый день к вам приезжал. Пока бы не выгнали.

— Тебя выгонишь, как же! Ты в любую задницу проскользнешь. — Старый генерал был настроен сегодня разоблачительно.

— Профессиональные навыки, Роман Платонович, — нисколько не обиделся Сазонов.

Сазонов и генерал Арсанов познакомились в начале девяностых. Генералу нужен был эксперт по предметам искусства и антиквариата, находившимся на учете в расположении Западной группы войск. Нужен был человек, знакомый с коллекционерами за рубежом. Ему порекомендовали Сазонова. Обе стороны остались вполне довольны результатами сотрудничества. С тех пор они поддерживали теплые отношения, которые не прерывались и после отставки генерала, сохранившего обширные связи в армейской среде.

Неделю назад знакомый Сазонова попросил посодействовать в переводе своего родственника-офицера в штаб округа. Знакомый принадлежал к категории лиц, которым Сазонов предпочитал не отказывать.

— Вы, по-моему, с Алексеем еще не знакомы? — спросила Лида.

— Очень приятно. Наслышан, наслышан. — Сазонов энергично потряс Розуму руку.

— Вот, интересуется архивом Каратаевых. Вы же знаете, моя бабка — урожденная Каратаева?

— Ну как же, Роман рассказывал, — подтвердил Сазонов. Он побаивался новоявленных аристократов, членов всяческих собраний, осаждавших комитет культуры со своими просьбами и идеями, как возродить былое величие России-матушки. Рецепт оказывался на удивление простым и всегда одним и тем же. Нужно было просто ссудить наследников российской аристократии деньгами. Согласно задумкам аристократов, это незамедлительно должно было сказаться на культурном уровне менее родовитых сограждан.

— Как вам служится? — спросил Сазонов Розума, пытаясь ускользнуть от обсуждения хозяйской генеалогии.

— Спасибо, не жалуюсь.

— Ну, вы, наверное, единственный в нашей армии, кто не жалуется, — засмеялся Сазонов.

— Служака, — похвалил старый генерал. — Такие и без жалованья служат, еще доплачивать будет, чтобы не выгнали.

— Буду, — подтвердил Розум.

— А где деньги возьмешь? — притворно удивился Николай.

— У Ленки, — засмеялся Розум. — Она у нас богатая наследница.

— Ну пошли, Андрей, в дом, потолкуем, — пригласил Сазонова Роман Платонович.

После ухода старого генерала Николай наполнил опустевшие стаканы и сказал Розуму:

— Ничего мы не нашли, Алексей. Я уж солдат привел, они прочесали дачу, как вражескую территорию. Ничего нет.

— Пустое дело, только время потратим, — подтвердила Лида. — Это все мамины фантазии. Вот и Павел Николаевич мне говорил.

— Какой Павел Николаевич? — спросил Розум.

— Сосед мамин, Кардашев Павел Николаевич, — пояснила Лида.

— Викин отец? — переспросила Лена.

— Ну да, отец Виктории, — подтвердила Лидия. — Я его встретила перед самой смертью мамы. Он сказал, что бабушка советовалась с ним о наследстве Каратаевых. Он же юрист.

Павел Николаевич встретил Лидию в подъезде маминой квартиры и поделился своими опасениями по поводу психического здоровья бабушки:

— Вы знаете, что она вполне серьезно просит меня помочь отсудить наследство Каратаевых?

— А что, есть наследство? — заинтересовалась Лида.

— Ну какое наследство, Лида? Мы же с вами взрослые люди. Вы хоть раз слышали, чтобы кто-то из наследников, а в России их пруд пруди, хоть что-нибудь получил? Да если бы можно было что-то отсудить, были бы поданы тысячи исков. Но их же нет. Я изучил бумаги, никаких шансов.

— Ну да, конечно. А что мама хотела?

— Только между нами, Лида. Я с вами делюсь, потому что вы дочь и должны знать.

— Ну какие разговоры, Павел Николаевич?

— Она попросила меня найти ее родственников и узнать, что стало с сокровищем, якобы оставленным Архипом Каратаевым. Какие-то семейные ценности. Типичный старческий бред.

— А вы?

— Я не стал возражать старому человеку, Лида. Но даже если бы я верил хоть в какой-то успех, это расследование стоит кучу денег. Только на запросы я должен выложить тысячи долларов. Кто же мне оплатит эти расходы, вы?

— Нет, — испуганно ответила Лидия.

— Ну вот, видите. Давайте сделаем так. Мы не будем ее расстраивать, мне кажется, она это воспринимает излишне болезненно, но я буду вас держать в курсе.

— Да, конечно, спасибо вам.

— А после смерти Софьи Ивановны вы с ним встречались? — спросил Розум.

— Только на похоронах.

— Он вам что-нибудь передавал?

— Нет, ничего. Только принес соболезнования, и все.

К концу разговора генерал с гостем уже вышли из дома, и Сазонов внимательно слушал Лиду, прислонившись к большому дереву, служившему столу второй опорой. По дороге домой Сазонов не мог отвязаться от назойливой мысли, что он уже где-то слышал про Каратаевых, причем совсем недавно.

Попрощавшись, Розум с Леной сели в машину и порулили в город. На выезде с дачной дороги Лена повернулась к Розуму и спросила:

— Думаешь, Кардашев?

— Проверим, — задумчиво произнес Розум.

Розум позвонил Кардашеву во вторник вечером.

— Павел Николаевич?

— Он. С кем имею честь?

— Меня зовут Алексей Розум. Я муж Елены Усольцевой, внучки Софьи Ивановны Турпановой.

— Ну как же, Лена! Она же подружка моей Вики. А что, она замуж вышла? Не знал. Рад за нее. Так что же вас ко мне привело? Нужна юридическая консультация?

— В каком-то смысле да.

— Всегда рад помочь Леночке и ее семье.

— Павел Николаевич, вы незадолго до смерти Софьи Ивановны консультировали ее по поводу наследства.

— Ну какого наследства? Я надеюсь, вы серьезный человек. Старуха в конце жизни была немного не в себе. Да я и ее дочери Лидии докладывал. Можете спросить.

— Да, я знаю. Речь идет не о наследстве. Софья Ивановна ничего вам не оставляла? Я имею в виду документы или письма. Бумаги из семейного архива Каратаевых?

— Нет, ничего. Да я ничего и не взял бы у нее.

— Вы упоминали Лидии о бумагах, которые вы просмотрели. Что это за бумаги и где они сейчас?

— Ну, там были какие-то письма, в основном ее деда Архипа Каратаева. Распоряжения перед отъездом его из России. Эти письма не имеют никакой юридической силы. И никто, тем более за рубежом, не примет их к рассмотрению по иску. Так что юридическая ценность их ничтожна.

— Нас не интересует юридическая ценность бумаг. Софья Ивановна сказала Лене, что она передала письма вам. Лена хотела бы вернуть эти письма, — сказал Розум, нажимая на слово «вернуть».

— Да что вы, побойтесь бога! Не брал я у нее никаких бумаг. Я прочитал их у нее на квартире и сделал выписки для себя. Правда, она мне их совала, но я категорически отказался брать. Да и незачем было. Я же уже вам сказал, что юридически бумаги ничтожны. Не знаю уж, что она сказала Лене. Говорю вам, старуха была не в себе.

— Значит, вы точно помните, что она вам ничего не передавала?

— Абсолютно.

— Ну хорошо. Если что-нибудь еще вспомните, позвоните мне по телефону. — И Розум продиктовал номер своего мобильного.

— Даже не сомневайтесь, обязательно позвоню.

Розум посмотрел на Лену.

— У него ничего нет.

— Думаешь, врет?

— Похоже.

— Но как же получить бумаги? — обескураженно спросила Лена.

— Никак. Ничего мы ему сделать не можем.

— Но что-то же надо делать?

— Я подумаю, — пообещал Розум.

В четверг Розума вызвал начальник.

— Получил оперативную сводку от соседей. Опять твои Каратаевы всплыли, Алексей.

— Где?

— По убийству Зуба. Это известный реставратор антиквариата с обширными криминальными связями. У них по делу в разработке Корень. Его людей видели с Зубом накануне убийства. А Корень перед этим вывез в Париж какую-то коллекционную татарскую саблю и выставил ее на аукцион «Сотбис». Саблю эту захотел купить известный коллекционер граф Панин. Но граф он номинальный, а отец его Георгий — урожденный Каратаев. В 1938 году Георгию с братом досталось все наследство Архипа Каратаева.

— Зашевелились родственнички, — пробормотал Розум, просматривая сводку.

— А я тебе говорил, трупов недолго ждать будем. Вот первенец.

— Типун тебе…

— Это не суеверие, Розум, а опыт. Но это еще не все. Панин посмотрел лот, но брать не стал. Он признал в нем саблю Зубa.

— Так он и в Париже известен? — удивился подполковник.

— Выходит, так. Пользуемся международным признанием. Не только в области балета. И с Зубом рассчитались.

— А когда Корень был в Париже? — уточнил Розум.

— В апреле.

— И сразу после этого поступил заказ на архив Каратаевых? — Розум вопросительно посмотрел на Суровцева.

— После восьмидесяти лет молчания! Надо найти архив, Леша, а то мы будем только жмуриков собирать.

В пятницу утром, просматривая оперативную сводку, Розум наткнулся на сообщение:

«В российское посольство в Брюсселе обратился за въездной визой Александр фон Ройбах, жена которого Эмилия, урожденная Каратаева, является двоюродной сестрой графа Владимира Георгиевича Панина».

Ройбах прилетел в среду. Никто его не встретил. На такси добрался до гостиницы «Палас», снял там номер. Затем спустился вниз по Тверской, свернул направо к Новому Арбату и дошел до бельгийского посольства на Большой Молчановской. В посольстве Ройбах пробыл недолго, a затем направился в сторону Красной площади. Оставшуюся часть дня провел, осматривая достопримечательности столицы. Вернулся к семи вечера, поужинал в ресторане «Якорь» и больше из гостиницы не выходил.

Утром в четверг Кардашев взял такси и поехал в сторону Тверской. В восемь сорок пять он уже звонил Ройбаху из вестибюля гостиницы. Ройбах спустился вниз, они поздоровались и поднялись в номер.

— А вы моложе, чем я вас представлял, Александр.

— А вы старше, — засмеялся Ройбах.

— Кстати, как вы предпочитаете, чтоб я вас называл? Барон, ваше сиятельство?

— Да будет вам, Павел Николаевич, Александром зовите, а хотите, Сашкой можете называть. — Лицо Ройбаха искрилось доброжелательностью.

«Умеют они быть приятными. Когда им нужно», — поддался обаянию барона Кардашев.

— Бумаги с вами? — справился Ройбах.

— Бумаги-то со мной. А вы как оплачивать будете?

— Аккредитивами. — Ройбах достал бумажник и протянул Кардашеву чек. — «Америкен экспресс травел». Чек на предъявителя. Получите десять таких чеков прямо здесь на всю сумму, — и широко улыбнулся.

— Хорошо, — согласился Кардашев. — Вот копии документов. Посмотрите.

Кардашев протянул Ройбаху пачку копий. Все имена, адреса, названия фирм, номера счетов и телефонов были в них аккуратно замазаны черным фломастером.

— Большую работу проделали, — подмигнул барон гостю.

— Да уж, не поленился, — согласился Кардашев.

Ройбах начал внимательно читать. Гость подошел к окну и стал наблюдать за Тверской.

Минут через пятнадцать Ройбах закончил с чтением и повернулся к Кардашеву:

— Здесь все?

— Все, а что, вы еще чего-то ждали?

— Вынужден вас огорчить, Павел Николаевич. Это не совсем то, что нас интересует. Архив не полный.

— Но мы же договаривались, Александр. И потом, вы же просмотрели все документы. Я вправе рассчитывать на обещанную компенсацию.

— Мы же вас предупредили. — В голосе Ройбаха не осталось и тени недавнего доброжелательства. — Архив должен быть полный. Никаких изъятий или утерянных частей. В данном виде меня он не интересует, и я не собираюсь платить за него ни гроша.

Старик внимательно посмотрел на барона, порылся в дипломате и вынул из него лист бумаги. На листе была копия то ли схемы, то ли карты, причем картинка обрывалась на первой четверти листа. Ройбах с удивлением следил за манипуляциями Кардашева. Тот протянул лист Ройбаху:

— То, что вы ищете?

Барон взял листок и внимательно его изучил.

— Так, ну и зачем вам понадобился этот цирк, Павел Николаевич? Где остальная часть архива? — рассердился Ройбах.

— А вы не торопитесь, барон. Давайте немножко порассуждаем. Узнав об архиве, вы мне сказали, что интересуетесь им исключительно как семейной реликвией. Однако несколько раз предупредили, что вас интересует полный архив без изъятий. Мне это сразу показалось странным.

Ну действительно, если кто-то решил собрать письма и семейные документы своих предков, то разве для него будет иметь существенное значение, что писем будет не тридцать, а на одно меньше? Нет, ну конечно, желательно иметь все, но если одного письма не хватает, то это вовсе не значит, что остальные тут же теряют ценность. Значит, заключил я, дело тут не в семейных реликвиях. Ищут какой-то конкретный документ, представляющий вполне конкретную ценность.

Ройбах внимательно слушал Павла Николаевича.

— Я изучил бумаги. Несмотря на то что многие из них содержат сведения о счетах и активах Каратаева, с точки зрения юридической они не представляют сегодня никакой силы. Я ведь юрист, барон, и могу судить об этом профессионально. Тогда что? Один из документов привлек мое внимание. Это было приложение к письму, на котором была помещена схема какой-то местности, вероятно, хорошо знакомой тем, кому предназначалось письмо. На схеме указано место, где спрятано какое-то «бригадирово наследство». Это было похоже на приключенческий роман, и я, честно говоря, до последнего момента не верил, что карта действительно имеет реальную ценность. Я решил проверить: изъять карту из архива и посмотреть на вашу реакцию.

— Да вы просто провокатор!

— Все юристы немножко провокаторы, барон. Они заставляют людей признаваться в том, в чем им признаваться совсем не хочется. Итак, семейный архив интересует вас постольку-поскольку. Основная цель — карта, на которой показано, как найти какое-то наследство, представляющее не только семейную, но и вполне конкретную ценность. А это, дорогой барон, в корне меняет дело. Из богатого чудака, выкидывающего деньги на ничего не стоящие старые письма предков, вы превращаетесь в искателя сокровищ. А сокровища, барон, никому еще без партнеров найти не удавалось. Нужны компаньоны. И у вас такой компаньон есть. Я, Кардашев Павел Николаевич, прошу любить и жаловать.

— То есть вы предлагаете взять вас в долю?

— Да. И поскольку, как я уже говорил, я юрист, старый крючкотвор, то уже приготовил соглашение о совместной деятельности, так сказать. Ознакомьтесь, пожалуйста. Тут только проценты осталось проставить.

Ройбах ознакомился с документом.

— А где гарантии, Павел Николаевич, что на заключительной стадии предприятия вы меня кистенем по голове не угостите?

— А вы сами, барон, и являетесь гарантией.

— Я? — удивился Ройбах.

— Ну представьте, мы находим то, что ищем, и это что-то представляет большую ценность. Затем я от вас избавляюсь. Что мне делать дальше? Законным наследником ценностей я не являюсь. Значит, и вывезти их за границу не могу. Мало того, даже открыто продать их в России мне крайне затруднительно. Ну кто мне поверит, что я их просто нашел? Да тут еще вы пропали. Угроза разоблачения заставит меня обратиться к околокриминальным структурам. А они мне заплатят гораздо меньше, чем вы. Это если вообще что-нибудь заплатят, а не убьют.

— Да, перспективы у вас, прямо скажем, не блестящие.

— Паршивые, паршивые перспективы, куда уж хуже? А с вами-то, барон, совсем другое дело. Во-первых, вы член семьи Каратаевых и ценности принадлежат вам по праву. Вы совершенно открыто можете о них объявить. Если после этого что-то с вами случится, за вас горой станет весь клан ваших родственников как со стороны Каратаевых, так и со стороны Ройбахов: известные финансисты, профессора, писатели, сенаторы.

— А вы неплохо осведомлены.

— Да, сложа руки не сидел. Так вот, ваши родственники, они же пол-Европы подымут. И ценности безнаказанно прикарманить уже не удастся ни нашим чиновникам, о кристальной честности которых ходят легенды, ни бандитам. А раз поживиться нельзя, то вы им сразу становитесь неинтересны. И я за вами, барон, как за каменной стеной вашего родового замка.

— Да… — задумчиво протянул Ройбах. — Недооценил я вас, Павел Николаевич.

— Ну, мы ошибаемся даже в людях, которых знаем как облупленных. А меня-то вы практически совсем не знали. Так что вам простительно.

— Хорошо, если ваши требования будут разумны, я готов с вами подписать соглашение.

— Они будут разумны, барон, — уверил Кардашев, вписывая цифры в одну из копий соглашения. — Мы сейчас сходим к нотариусу, тут недалеко, заверим документ, оставим у него на хранение, и затем, ваша светлость, я к вашим услугам.

Выйдя из гостиницы, Ройбах с Кардашевым направились в нотариальную контору на Грузинском валу, всего в нескольких кварталах от гостиницы.

Закончив дела в нотариальной конторе, Кардашев на такси привез гостя к себе домой. Они сидели в гостиной, и Ройбах рассматривал карту из архива.

— Она, она! — радостно подтверждал Ройбах. — Это Нелюдово, поместье Самариных в Псковской губернии. Вот усадьба, здесь верхний пруд с запрудой, а тут нижний. Вода в верхний пруд поступала из ручья. Вот он, ручей. Затем через водопад в нижний пруд. Перепад высот был приличный, около трех метров.

— А почему Каратаев решил прятать ценности в чужом имении, у каких-то Самариных?

— О, это имение не чужое. Каратаевы были крепостные Самариных. Семен Каратаев спас жизнь Александру Самарину при взятии Измаила. В благодарность Александр дал вольную сыновьям Семена. Оплатил их образование. С них и пошла династия Каратаевых. А в девятнадцатом веке один из Каратаевых, тоже Семен, женился на правнучке Самарина, Наталье Петровне. Семен был богатырского телосложения, силач, прожил десять лет в Англии и Германии и был одним из лучших в России специалистов по химии металлургических процессов. Ну и Наталья в него влюбилась. А тридцатью годами позже их сын Архип выкупил долговые векселя своего дяди Самарина, брата матери, чем спас Самариных от банкротства и сохранил родовое имение. Так что эти семьи находились в самых тесных родственных отношениях.

— Ну вот, откуда мне было это знать? Естественно, я ничего и не нашел.

— А что, пытались? — засмеялся Ройбах.

— Да уж, пытался, чего уж там, — признался Кардашев.

— Во время гражданской войны, — продолжал Ройбах, — в имении располагался окружной госпиталь. Это спасло его от окончательного разорения. Его не сожгли и не разрушили. Затем тут был санаторий-профилакторий пограничных войск. Так что, может, что-нибудь и осталось.

— А от Пскова далеко?

— Нет, всего пятьдесят километров.

— А что вот здесь, Александр, за место, куда стрелка показывает? Грот Артем какой-то?

— Грот Артемиды. Под водопадом был оборудован грот с открытой стеной, где гости любовались падающей водой. В гроте была установлена статуя Артемиды.

— Значит, «вещи бригадира» спрятаны в гроте?

— Скорее под статуей. Там был оборудован тайник с секретом. О нем знали только свои.

— Не боитесь, барон, мне все рассказывать?

— Нет. Вы очень убедительно изложили, почему мне вас не надо бояться. Кроме того, по прибытии в Москву я побывал в посольстве Бельгии у моего приятеля, работника консулата. Он мой одноклассник. И он полностью в курсе дела. Он же поможет переправить вещи без проблем. Ну и наше соглашение у нотариуса. Оно теперь защищает не только вас, но и меня.

Выйдя из дома около двух часов дня, Кардашев с Ройбахом опять взяли такси и поехали в железнодорожную кассу на Новом Арбате. Там они купили два билета Москва — Псков на пятницу вечером.

Псков, июнь, 2005 г.

В субботу утром приятели уже ехали с Псковского вокзала на такси в направлении Нелюдова.

— Вам наше приключение «Двенадцать стульев» не напоминает, барон?

Ройбах весело рассмеялся:

— А кто у нас Киса?

— Ну, я на Бендера точно не тяну, — отозвался Кардашев, — так что Киса — это я.

— А я Бендер? В таком случае у меня к вам будет просьба, предводитель. Не режьте мне горло тупой бритвой. Я этого страсть как не люблю, — расхохотался Ройбах.

Водитель такси опасливо покосился на пассажиров: «Опять деловые. Барон и Киса — это, по-моему, заречные».

Дом с колоннами стоял на холме. К старому зданию было пристроено два новых крыла. С правого торца стояли строительные леса. Санаторий был обнесен высокой оградой из железных, заостренных на концах пик. На каждой секции ограды была приварена большая пятиконечная звезда. Пики были черными, а звезды зелеными. Дорога к санаторию упиралась в широкие железные ворота с будкой. Из будки вышел старый вохровец:

— Новенькие? Что это вы к середине смены?

— Да нет, отец, — ответил Киса-Кардашев. — Мы не отдыхающие. Мы хотим парк посмотреть.

— А-а, из музея, краеведы? — догадался вохровец и недоуменно посмотрел на такси.

— Краеведы, краеведы, — подтвердил Ройбах и сунул гвардейцу купюру.

— Проходите, конечно, — засуетился дед, по-видимому, скучавший тут на своей вахте. — Здесь места известные. К нам даже из Питера приезжали передачу снимать.

— Жди нас тут, — сказал Ройбах таксисту. — Мы ненадолго.

Ройбах быстрым шагом, по-хозяйски двинулся от ворот по дорожке в направлении дома. Пруды были на месте, но воды в них было совсем мало, и по берегам они заросли осокой. Ручья нигде видно не было. Уровня воды для водопада не хватало, и дамба между прудами стояла сухая, заросшая травой. Справа в дамбе зиял открытый проход и стояла табличка: «Грот Артемиды». Дорожка к гроту была посыпана речным песком.

Ройбах нырнул в грот, дал глазам привыкнуть к темноте и начал осматриваться. Статуи не было. Сохранилась только небольшая часть пьедестала. Пол грота состоял из гранитных плит небольшого размера. Плиты были старые, их явно не меняли. В двух местах в стену были вделаны светильники в виде рыцарской руки. Явный новодел. Кардашев зашел в грот и начал наблюдать за Ройбахом.

Ройбах подошел к правому углу грота и с силой надавил на одну из плит в стене. Камень не поддался. Тогда барон открыл портфель и достал выдергу и молоток. Он вставил выдергу в щель между плитами и навалился всем телом на другой конец.

— Помочь? — спросил Киса.

— Не надо, уже поддается. — Плита пошла. За ней открылось углубление, в котором торчала железная скоба. Ройбах мощно потянул скобу на себя. Скоба поддалась, и плита под постаментом начала проваливаться, одновременно поворачиваясь и открывая пространство тайника. Тайник был пуст.

Москва, лето, 2005 г.

В понедельник утром, когда Лена с Розумом пили чай, Алексею позвонили на мобильник.

— Алексей Викторович, это Володя. Я из «Паласа» звоню. Здесь Ройбаха убили.

— Как убили, а вы где были? — закричал в трубку Розум.

— А что я мог сделать, Алексей Викторович? — обиделся Володя. — Нам же вторую смену не дали, мы на ночь наблюдение сняли.

— Как это произошло?

— По-видимому, между десятью и двенадцатью часами. Он поужинал в ресторане и поднялся к себе в номер. Консьерж его видел. Его убили выстрелом в голову. В номере что-то искали.

— Какие-нибудь концы есть?

— Никто к нему не поднимался. Опера просматривают кассеты наружного наблюдения и список проживающих в гостинице. В ресторане к нему подсел мужчина. Официант его запомнил. Они о чем-то говорили.

— Где Кардашев?

— У себя дома, он не выходил.

— Живой?

— Живой, мы проверили по телефону.

— Срочно обеспечить охрану Кардашеву. Всех приходящих задерживать, — отдавал приказания Розум.

— Уже сделано, Алексей Викторович.

— В бельгийское посольство позвонили?

— Нет.

— Проконтролируй. Лично. Ройбах — бельгийский подданный. Я на ковер к Суровцеву.

— Кардашеву сообщить?

— Нет, пусть сам узнает. Из квартиры пусть выходит, но вы его должны плотно прикрыть. Плотно, ты меня понял? — с нажимом повторил Розум.

— Так точно, понял.

— Обо всех передвижениях Кардашева сообщать мне немедленно на мобильный. Все, я уехал.

Лена сидела на стуле возле плиты и во все глаза смотрела на Розума. Розум озабоченным тоном давал ей инструкции:

— Лена, ты сегодня никуда из квартиры не выходишь. Ждешь меня. Никому без моего звонка не открывать.

Мобильный Розума зазвонил опять.

— Слушаю, Владислав.

— Что-то мы все время опаздываем с тобой, Зуммер, — назвал генерал Розума спецназовской кличкой. — Уже второй покойник.

— Первый не наш, — хмуро поправил Розум.

— Сейчас они все будут наши.

— Владислав, я за Лену боюсь.

— К ней уже выехали, с минуты на минуту должны быть. Ты выезжай, в девять тридцать у нас совещание с соседями.

Розум еще раз проинструктировал Лену по поводу охраны и выехал в «присутствие».

На совещании от соседей присутствовал розовощекий улыбчивый полковник Старостин. Они поздоровались с Розумом как старые знакомые.

— Опять вы нам работенку подкинули.

— Да уж.

— Давайте, полковник, начнем с оперативной информации, — предложил Суровцев.

— Никто к Ройбаху вчера в гостиницу не приходил. Согласно данным наблюдения, он вернулся с Ленинградского вокзала в семь сорок пять утра с Кардашевым, сразу по приходу поезда Псков — Москва. Кардашев его высадил и поехал к себе на квартиру. Ройбах провел пару часов в номере, затем пошел в город, погулял по Тверской, вышел на Герцена и там пообедал в кафе. Вернулся в номер и находился там до вечера. Никаких контактов наружка не засекла. Вечером спустился в ресторан поужинать. Там к его столику подсел какой-то мужчина. Мы его проверяем. Но на контакт не похоже. Вернулся до девяти тридцати. За весь день сделал только один звонок. Утром после вокзала позвонил из номера Доминику Перье, сотруднику бельгийского посольства в Москве.

— На исполнителей есть что-нибудь? — спросил Суровцев.

— Никто к нему не заходил. Мы отрабатываем постояльцев и их гостей. Особенно тех, кто выехал после десяти вечера, — продолжил Старостин.

— Ну, он мог и не выезжать. Спокойно сидит себе и ждет, пока все успокоится, — опять подал реплику Суровцев, чертя на листе бумаги какие-то схемы.

— Мы этот вариант предусмотрели тоже, — заверил полковник. — Кардашева ваши люди ведут. — Розум кивнул. — Сейчас опера проверяют записи камер слежения гостиницы и ресторана. Что-то конкретное, я думаю, смогу доложить к вечеру.

В десять пятнадцать Кардашев позвонил Ройбаху в гостиницу. Его соединили с оперативником.

— Ройбах сейчас подойти не может, Павел Николаевич. Он просил вас приехать к нему как можно скорее.

— А что, появилась новая информация?

— Это не телефонный разговор.

— Понимаю, я сейчас еду, — забеспокоился Кардашев.

В десять двадцать пять зазвонил мобильник Розума:

— Алексей Викторович, Володя говорит. Он выехал на своей машине в сторону гостиницы.

— Хорошо. После гостиницы везите его на квартиру, я туда выеду.

Однако Кардашев до гостиницы не доехал. Он запарковал машину на Брестской и пошел по Большой Грузинской, по противоположной от гостиницы стороне улицы. Потом подошел ко входу в ресторан на Тверской и спросил у швейцара:

— А что это у вас, отец, столько милиции понагнали?

— Дак жильца убили сегодня ночью, бельгийца.

Кардашев прошел дальше по Тверской, свернул на Васильевскую и вернулся по Брестской к своей машине.

В одиннадцать пятнадцать Розуму опять позвонили:

— Алексей Викторович, это Кардашев. Я согласен вернуть вам архив Каратаевых.

— А что так, Павел Николаевич? Отчего такая быстрая перемена?

— Да жизнь мне пока еще дорога, Алексей Викторович, а вы, как я посмотрю, шутить не любите.

— Хорошо. Вы где сейчас?

— На Брестской.

— Никуда не уходите. К вам сейчас подойдут мои люди. Вы сядете к ним в машину, и они вас отвезут к вам домой, а я подъеду туда через час. И без фокусов, Павел Николаевич.

— Я надеюсь, моей безопасности ничего не угрожает?

— Абсолютно ничего, если будете себя правильно вести.

— Я правильно буду себя вести, Алексей Викторович.

— Вот и отлично. До встречи.

— Что там? — спросил Суровцев.

Розум рассмеялся:

— Звонил Кардашев. Он думает, что это я убил Ройбаха. Предлагает отдать архив.

— Испугался?

— Испугаешься тут.

— Ну, нет худа без добра, — буркнул Суровцев.

Розум сидел в квартире Кардашева и просматривал архив Каратаевых.

— Здесь все, ничего не пропало?

— Ничего, Алексей Викторович, все тут.

— Хорошо, а теперь расскажите мне подробно о ваших делах с Ройбахом.

— Так что, значит, кто-то изъял ценности до вас? — задумчиво спросил Розум после того, как Кардашев подробно описал свою с Ройбахом поездку в Нелюдово.

— Выходит, так.

— А что искали-то?

— Этого я не знаю. Ройбах не рассказывал. Он только сказал, что у Самариных в доме была коллекция старинного оружия. Я хочу официально заявить, Алексей Викторович, что в моих действиях никакого криминального замысла не было. Все мои действия осуществлялись по согласованию и прямому соглашению с наследниками Каратаева, о чем есть официальный документ, зарегистрированный в нотариальной конторе.

— Вот что, Павел Николаевич, вы постарайтесь из своей квартиры без необходимости пока не отлучаться. Люди, которые убили Ройбаха, могут выйти на вас. И нотариальная контора их, боюсь, не испугает. Мы вас подстрахуем, но вы должны нам помочь и вести себя благоразумно.

— В общем, на живца решили ловить, — грустно усмехнулся Кардашев. — Да нет, я прекрасно понимаю свое положение, Алексей Викторович, и готов выполнять все ваши инструкции.

Весь вечер Лена с Розумом изучали архив.

— Не понимаю, — недоуменно признался Розум. — Вот лист, который я нашел в ящике. Архип сообщает, что передал «наследство бригадира» Станиславу. И тот его отправил в Швецию через шведского посланника. А Ройбах — зять Станислава. Почему же он приезжает искать наследство в Россию? Смотрим на лист, который мы нашли. Здесь ясно сказано: «передал». Что же, он в последний момент передумал, забрал передачу у шведа и поехал перепрятывать ее из Санкт-Петербурга в Нелюдово? Летом восемнадцатого года! Через территорию, полную бандитов, дезертиров и революционной солдатни. С ценностями на руках? Даже если бы переправка ценностей по каким-то причинам сорвалась, то Станислав и тем более Архип Каратаев об этом бы знали, не могли не знать. Но он пишет о передаче как о свершившемся факте. Не понимаю я ничего.

— Может быть, связаться с родственниками? — тихо спросила Лена.

— С ними сейчас без нас свяжутся. Да и не знают они ничего, это же ясно. Если б знали, так сюда бы за архивом не ездили.

Утром следующего дня Розума на службе ждал сюрприз.

— Алексей Викторович, звонил Володя и велел передать, что ценности нашлись, — сообщила секретарша.

— Что, так и сказал? Срочно соедините меня с ним.

— Сегодня в восемь тридцать нам позвонил Доминик Перье из бельгийского посольства, — докладывал Володя. — Он сообщил, что у него находятся вещи, принадлежащие семье Каратаевых, и попросил о встрече. Мы договорились, что подъедем в посольство к часу дня.

Корень сидел в кабинете своего банка, куда обычно приезжал с утра. Сегодня он назначил две деловые встречи и просматривал бумаги, подготовленные финансистами.

— Вячеслав Львович, вам Извольский звонит из Парижа.

— Соединяй.

— Доброе утро, Слава.

— Доброе утро. Что, нарыл что-нибудь?

— Нарыл. Докладываю. Во-первых. «Сотбис» провел повторную экспертизу. Параллельно в нескольких экспертных центрах. Результаты идентичны. Сабля — подлинная, из коллекции Уваровых.

— Так это же отлично, — обрадовался Корень.

— Неплохо, — согласился Извольский.

— Кроме того, от «Сотбис» был послан запрос ведущим экспертам-историкам по поводу сабли Чингизидов. На прошлой неделе пришла информация от профессора католического университета кардинала Аугусто Пандолфо. Первое упоминание о сабле Чингизидов относится ко времени войн Джучидов (наследников улуса Джучиева) и Хулагуидов (монгольских правителей Ирана). В первый год царствования хана Менгу-Тимура генуэзцы получают от него ярлык на владение Кафой. Это была важная политическая победа Генуи, позволившая ей закрепиться в черноморских колониях.

В генуэзских хрониках того времени есть упоминание о сабле Чингизидов, которую генуэзцы подарили хану в благодарность за пожалованный им ханский ярлык на Кафу. Есть краткое описание подарка. Это сабля дамасской стали. На обеих сторонах клинка золотая тамга — родовой знак дома Бату. Тамга также выгравирована на серебряной рукояти эфеса сабли. Но главное — торец рукояти украшал бриллиант. Один из самых крупных камней, известных в то время. Есть сведения, что алмаз был вывезен из Персии, и таким образом подарок символизировал подчиненное отношение Хулагуидов к Золотой Орде.

В дальнейшем сабля переходила по наследству к правящим ханам Золотой Орды и считалась символом непобедимости наследников улуса Джучи. После падения Орды сабля перешла к правителям Крымского ханства Гиреям, которые после XVI века остаются единственными правящими потомками дома Бату.

— Ты что, лекцию мне читаешь? Ты скажи, та или не та? — нетерпеливо прервал Извольского Корень.

— Нет, не та. На сабле Уваровых нет отличительных признаков сабли Чингизидов. В первую очередь отсутствует тамга на клинке. Но клинок за семьсот лет могли заменить. Далее, рукоять не соответствует данному описанию. Опять же на ней отсутствует тамга. И самое главное, на торце рукояти нет алмаза. А алмаз, по описанию, должен быть уникальным.

— Но сабля не подделка? — продолжал недоумевать Корень.

— Нет. Сабля подлинная, относится предположительно к XV–XVI векам. Согласно заключению экспертов, скорее всего принадлежала какому-то знатному турецкому паше-сераскиру. Представляет безусловную историческую ценность. Но уникальной реликвией, подобной сабле Чингизидов, считаться не может.

— Значит, подлинная, но не Чингизидов?

— Именно так. Сабля подлинная, но считалась саблей Чингизидов ошибочно.

— И соответственно цена ее становится намного меньше? — В голосе Корня звучало явное разочарование.

— Да, — подтвердил Извольский.

— А настоящая сабля, она на сколько может затянуть?

— Ну, судя по описанию алмаза, цена может быть выше заявленной на порядок. Тем более если сохранилась тамга ордынских ханов, — продолжил Извольский профессорским тоном.

— Даже без алмаза?

— Нет, не думаю. Без алмаза крайне трудно будет доказать ее аутентичность.

— Значит, Веня, старик был прав, реликвией Чингизидов сабля не является. Но откуда он взял, что это сабля Зуба?

— Слава, я попытался опять связаться с Паниным, но он в контактах не заинтересован.

— И сразу после встречи начинает искать архив Каратаевых. Который пролежал себе спокойненько восемь десятков лет. Она где-то здесь, в России. Видал, как он обрадовался, что сабля не настоящая? Значит, старик что-то знает о настоящей сабле. И ищет ее в России. И для этого ему нужен архив.

— Не все так просто, Слава, — виноватым голосом продолжил Извольский. — Как утверждает профессор Пандолфо, в конце XIV века сабля снова попадает к генуэзцам. Пандолфо считает крайне маловероятным, чтобы генуэзцы выпустили из рук такое сокровище. Скорее всего сабля осталась собственностью банка святого Георгия, который был практически владельцем черноморских колоний Генуи с начала XV века. А это значит, что сабля на территорию России никогда больше не возвращалась.

— Ну, не знаю, возвращалась, не возвращалась. А зачем тогда Панин архив ищет? Я, Веня, в случайности не верю.

— И бароны Ройбахи тоже начинают поиски. Практически одновременно с Паниным, — добавил Извольский.

— И именно после нашей встречи. Значит, мы их гнездо расшевелили. И они спешат. Так что, Веня, сабля здесь. И я ее должен найти первым, а иначе мне, Веня, будут вилы.

Крым, октябрь, 1380 г.

По старому степному шляху от Солхата (Старый Крым) к морю двигалась колонна вооруженных всадников. Этой дорогой уже больше столетия неутомимые ордынские волны накатывались на Кафу. Старый шлях помнит стремительную конницу Тохту-хана, который решил наказать генуэзцев за продажу мальчиков из степных улусов египетским султанам. Из мальчиков воспитывали султанских гвардейцев — бесстрашных мамелюков. Тогда Кафа успела обзавестись лишь деревянным частоколом и пала легкой добычей степного владыки. Город сожгли дотла, а генуэзцы спаслись, погрузившись на свои корабли.

Помнит шлях и тяжелые стенобитные машины хана Джанибека. Запряженные попарно быки тянули лежащие на платформах катапульты. Но к тому времени город уже обзавелся мощными каменными стенами. Так что Джанибеку пришлось обложить Кафу и дожидаться, когда голод заставит упрямых генуэзцев открыть ворота.

«Черная смерть» сломала планы свирепого хана. В стане татар началась чума. Степняки гибли тысячами. Команды стоявших на рейде купеческих кораблей пораженно смотрели на громадные костры, сложенные из тысяч мертвых тел. Тут-то и пригодились хану катапульты. Рассвирепевший Джанибек приказал забрасывать в город распухшие тела мертвецов. В ужасе купцы покинули бухту, так и не разгрузив товары. А вернувшись в Геную, принесли в Европу чуму, от которой вымерло полконтинента.

Много чего помнил старый степной шлях. Но растянувшаяся кавалькада всадников была не похожа на грозных захватчиков. Их движения скорее выдавали смертельную усталость побежденных, чем бодрую воинственность завоевателей. Это были остатки непобедимого войска Мамая, наголову разгромленного в азовских степях ханом Тохтамышем. Сам Мамай дремал в повозке, окруженный верной стражей из своей караимской сотни. После того как заволжские юрты переметнулись к Тохтамышу, грозный ордынский владыка больше не доверял соплеменникам.

Бешеная многодневная скачка измотала людей, и черные барашковые шапки караимов от пыли казались белыми. Караимы плотно окружали ордынского темника, самолично управлявшего огромной ордой более двадцати лет. Иудейские всадники славились своей верностью, и татарские владыки охотно нанимали их в свою личную гвардию, но разве теперь можно хоть кому-нибудь доверять? Вот и его крымский наместник Черкес-бек не прибыл из Солхата встретить своего господина, и Мамай после недолгих раздумий решил объехать Солхат стороной. Скорей бы Кафа.

Наконец показались зубцы-мерлоны башни святого Фомы на горе Митридат. И постепенно сквозь дорожную пыль перед всадниками открылась величественная панорама генуэзской крепости. Даже сейчас, в разгар сбора винограда, самого горячего сезона для жителей города, на стенах крепости не прекращались строительные работы. Рабы, подгоняемые кнутами надсмотрщиков, разгружали подводы с камнем и, обвязав канатами, подымали каменные блоки на строящиеся стены. Крепость поражала своей монументальностью. Но это был только внешний пояс обороны, а за ним возвышались еще стены внутренней цитадели.

«Тохтамыш сюда не сунется», — с облегчением подумал Мамай. В эту минуту он испытывал непривычное чувство благодарности к неутомимым генуэзским колонистам.

Проехали арочный мост и пилоны больших ворот северной башни. Татарам выделили место между внешней стеной и цитаделью, среди живописных садов и виноградников. Когда Мамай подъехал к месту стоянки, его рабы уже разбили белую ханскую юрту. Тут же натянули шатры для его жен и ближних огланов. Между шатрами разложили костры и в огромных казанах кипятили воду для баранины. Стражники караимской сотни выставили вокруг шатров караулы, а остальные падали на землю как подкошенные и засыпали, едва успев подстелить походную кошму. Слуги стреножили лошадей, сбивали их в табун и поили водой.

Мамай ждал консула. В этом не было бы ничего необычного для любого другого, только не для Мамая. Несмотря на то что за многие годы они встречались добрую сотню раз, никогда могущественный ордынский правитель не ждал консула. Это консул смиренно ожидал аудиенции у степного царя. И если грозный владыка был им недоволен, то ожидание растягивалось на недели. Но Мамай был опытный политик и прекрасно понимал, что сейчас не до обид. Ему надо выиграть время. Надо во что бы то ни стало вырваться из этой крымской мышеловки. Добраться до Царьграда. А там царь ромеев поможет своему верному союзнику набрать новое войско.

Он приведет в степь железных всадников, тяжелую конницу императора и смерчем пройдет по предавшим его кочевьям. Они ответят ему за предательство. Он никого не пощадит. А мальчишку Тохтамыша, изображающего из себя грозного потомка Чингиза, приволокут к нему на аркане. Он сам привяжет его к хвосту дикого степного жеребца. И царственные родственники этого сосунка, гордые Чингизиды, первыми плюнут в своего царя.

И не только потому, что будут бояться за свою жизнь. А потому, что все они ненавидят друг друга лютой, кипящей, как смола, ненавистью извечных соперников. Чувство, которое Мамай испытывал ко всем этим царственным потомкам, было совсем другого рода. Это было холодное презрение человека, который сделал себя сам. Человека из рода Кирьят-Юркит.

Ничего хуже для карьеры в Орде, чем быть из этого проклятого рода, испокон веку враждовавшего с самим Чингизом, придумать было нельзя. А он уже в двадцать с небольшим был темником, которому безропотно подчинялись тысячи опытных воинов. Ему не было еще и тридцати, когда заволжские ордынцы признали его владыкой. И эти ни на что не способные Чингизовы недоноски сами отдали ему власть над Ордой. Он буквально жил в седле, годами пропадая в походах, беспощадно подавляя мятежи, разгоравшиеся в разных концах бескрайней степной империи. А теперь они вспомнили о своем великом предке, чтобы оправдать свое предательство.

Но ничего, он еще заставит их целовать копыта своего коня. Не пройдет и полгода, как он вернется с кораблями, полными всадников императора, и выгрузит их прямо в устье Танаиса (Дона). Он уже все продумал. Он упадет на них, как сокол на цаплю. Никто и опомниться не успеет, как он появится на берегу Итиля.

Он прекрасно понимает, что даром ему никто ничего не даст. Но он вывез ордынскую казну, вон она, стоит в углу шатра. Ее хватит на тысячи железных всадников. Лишь бы генуэзцы не подвели. А он стерпит любые унижения. Он еще не такое терпел. Лишь бы консул дал корабль.

Мамай вполне отдавал себе отчет, как он рискует, вверяя свою судьбу в руки консула Кафы. Генуэзцы взбешены. Они отдали ему четыре тысячи воинов. Четыре тысячи граждан республики святого Георгия. И ни один не вернулся. Ни один! Все остались лежать среди выжженной степи в верховьях Танаиса.

Но у него был козырь, который, он уверен, перевесит эти четыре тысячи. Письмо. Всего несколько строк. Но эти несколько строк стоят сотен рукописей, хранящихся в консульском дворце. Во всяком случае для него.

Это было письмо от племянника адмирала, благородного Дориа. Младшего отпрыска могущественной семьи командующего флотом генуэзской республики, адмирала Пьера Дориа. Молодой коммодор был послан в Кафу в качестве инспектора. Совет республики святого Георгия уже давно не доверял консулу, на которого каждый возвращавшийся из Крыма корабль привозил целый мешок жалоб. Ни о каком участии молодого Дориа в сомнительных татарских авантюрах не могло быть и речи.

Но когда в ханской ставке начали собираться войска и молодой посланник республики увидел тысячи разноплеменных воинов, прибывающих со всех концов степной империи, благородная кровь воинов и полководцев забурлила у молодого Дориа, и он решительно заявил консулу, что берет командование генуэзским пехотным корпусом на себя. Консул Кафы Джанноне дель Беско не осмелился возразить могущественному любимцу республики.

И если за гибель генуэзских солдат старик дель Беско еще мог бы вымолить прощение у совета, то племянника адмирала Дориа ему никто и никогда не простит. Но он только думает, что племянник адмирала погиб. На самом деле он жив! Две сотни личной Мамаевой стражи неотступно следовали за ним на Куликовом поле. Когда конная лава засадного полка Боброка ударила татарской коннице в тыл, Мамай дал сигнал уходить, и всадники стражи вихрем вынесли молодого коммодора из боя.

Татары даже не подумали выручить тяжелую генуэзскую пехоту, и она вся осталась лежать в выжженной степи между Доном и Непрядвой.

И пока Мамай в горячке метался по заволжским юртам, собирая свежее войско, Дориа по его приказу был доставлен в устье Танаиса и на греческом корабле отбыл в Геную. Кораблю под страхом смерти было запрещено заходить в порты. Он должен был прямиком доставить пассажира в пункт назначения. Гарантией соблюдения приказа была татарская стража, погрузившаяся на корабль вместе с молодым генуэзцем. Перед отправкой, по требованию Мамая, молодой Дориа написал короткое письмо, где обвинял во всех несчастьях последних месяцев консула Кафы. Вот это письмо и вез Мамай в качестве выкупа за свою жизнь.

Консул Кафы Джанноне дель Беско ждал двух городских синдиков (членов городского совета) в консульском дворце. Синдики, как и все жители, были заняты на сборе винограда, и за ними послали городскую стражу. Согласно уставу Кафы, присутствие синдиков при встречах с иностранными послами и самими правителями было обязательно. Консул знал о поражении Мамая уже три дня. Сразу после битвы с Тохтамышем из генуэзской колонии в Тане отправили фелюку в Кафу.

И хотя он прекрасно понимал, что деваться Мамаю некуда, ему до последнего момента не верилось, что опытный и хитрый ордынец сам засунет голову в генуэзскую петлю. Консулу оставалось только ее затянуть. Четыре тысячи прекрасно обученных арбалетчиков и копейщиков получил этот дикарь от Кафы. Четыре тысячи лучших пехотинцев Европы. Неужели он надеется, что республика простит ему гибель четырех тысяч своих граждан?

Дежурный стражник доложил о прибытии синдиков. Консул встал и быстрым шагом вышел на крыльцо, где черкесы-аргузии (городские стражники) держали под уздцы его коня. Консул легко вскочил в седло и пустил коня рысью. За ним поспешили синдики и личная консульская стража.

Слуги консула внесли в шатер ордынского царя блюда с фруктами и виноградом. Круглое лоснящееся лицо Мамая выражало крайнюю степень доброжелательства. Он радушно обнял своего генуэзского брата и хлопнул в ладоши. Раб принес свиток бумаги. Мамай передал письмо консулу и сообщил ему, что молодой Дориа жив. Он жадно вглядывался в лицо итальянца, наблюдая за его реакцией. Но лицо консула осталось непроницаемым. Проклятые фряги!

Ордынец не знал, что греки сумели подать на берег сигнал, и ночью, когда корабль проходил пролив, к нему бесшумно пристали гребные шлюпки, с которых высадились привычные к абордажным атакам генуэзские пираты и перебили всю татарскую стражу. И племянник адмирала уже две недели находился в городе.

Мамай угодливо улыбался. Ему нужен был корабль. Его друг, император ромеев, уже ждет его в Царьграде. Он даст ему войско. Тысячи железных всадников. Да-да, он знает, что всадники стоят дорого, но у него есть чем заплатить. Пусть его брат не сомневается, у него с собой вся казна Орды. Что хочет его брат за корабль? Пусть он не стесняется. Мамай заплатит любую цену. Золото, жемчуг, самоцветы.

Консул равнодушно посмотрел на сундуки с сокровищами, стоящие в углу юрты, и, посмотрев Мамаю прямо в глаза, сказал лишь одно слово:

— Саблю.

Лицо Мамая окаменело. Он сразу понял, что требует консул. Саблю Чингизидов. Родовую реликвию улуса Джучиева. Никто не смеет требовать ее у ордынских ханов. Отдать саблю — значит отдать власть. Мамай был готов к унижениям, но то, о чем просил консул, выходило за все мыслимые пределы. Это было неслыханное оскорбление. Мамай даже подался вперед, чтобы поближе разглядеть глаза консула. Не шутит ли тот? Консул не шутил. Лучше бы он плюнул Мамаю в лицо. Стерпеть плевок было бы в тысячу раз легче, чем это чудовищно унизительное требование.

Ордынский царь откинулся назад, заскрипел зубами, вскочил с подушек и подбежал к кофру. Из свернутой кошмы он ловко вытащил саблю в ножнах и, обернувшись, бросил оружие под ноги консулу. Консул спокойно кивнул слуге, и тот поднял саблю с войлочного пола. Мамай смотрел на консула, даже не пытаясь скрыть ненависти.

На лице генуэзца не дрогнул ни один мускул. Мамай получит корабль. На рассвете судно будет ждать его на пристани, напротив Доковой башни. И, поклонившись, консул вышел из шатра.

Когда утром ордынский правитель подымался со шлюпки на корабль, его степные дальнозоркие глаза разглядели у стен цитадели молодого Дориа в красной генуэзской шапочке. Дориа стоял в окружении свиты и наблюдал за погрузкой. Но удивиться Мамай не успел. В следующее мгновение острая как бритва сабля черкесского аргузия отделила голову от грузного туловища свирепого степного владыки.

Голову мятежного темника с богатыми дарами послали молодому ордынскому хану. Хан Тохтамыш милостиво пожаловал Кафе селения Южного берега Крыма. А о сабле в ханской ставке никто генуэзцев не спросил. В Сарае было не до сабли. На Золотую Орду надвигался грозный Тимур.

Москва, июнь, 2005 г.

Доминик Перье встретил гостей сам и провел в свой офис на втором этаже посольства.

— Господа, я нахожусь в крайне затруднительном положении. Дело в том, что убитый вчера Александр фон Ройбах был моим школьным товарищем. Он посвятил меня во все свои дела по поиску архива Каратаевых, еще будучи в Брюсселе. Я знал все подробности его переговоров с Кардашевым. Ройбах полагал, что этому человеку доверять нельзя.

Так и оказалось. Несмотря на то что у Александра была вполне конкретная договоренность с Кардашевым о покупке архива, тот с помощью шантажа заставил Ройбаха рассказать о так называемом наследстве бригадира. Это сугубо конфиденциальная информация семьи Каратаевых, совершенно не предназначенная для чужих ушей. Целью приезда Александра как раз и был поиск семейного наследства, и с помощью архива он надеялся получить дополнительную информацию о его местонахождении.

Однако в обмен на бумаги о наследстве из архива Каратаевых Кардашев потребовал долю от найденных ценностей дополнительно к оговоренной плате за сам архив. Александру ничего не оставалось, как согласиться на требования шантажиста.

Но вечером того же дня Ройбах позвонил мне и попросил помочь ему изъять наследство бригадира из тайника в бывшем имении Каратаевых под Псковом. Он очень боялся, что, как только они найдут ценности, Кардашев от него избавится. И для этого у него были все основания. С другой стороны, никого чужого в эти дела Александр посвящать решительно не хотел. Я долго не соглашался, так как считал, что для меня как дипломата участие в данном предприятии может выглядеть достаточно двусмысленно. Но Ройбах меня уговорил. Он всегда умел уговаривать. В пятницу утром я вылетел во Псков. Достал из тайника вещи и вернулся в Москву. Вот эти вещи.

Перье подошел к сейфу и вынул небольшой сверток. Развернул его и выложил на стол один за другим четыре кинжала. Два первых были кавказскими кинжалами с золотой инкрустацией рукояти и россыпью камней на серебряных ножнах. Еще один был кривой кинжал явно турецкой работы, и последний — тонкий стилет в красивых ножнах, украшенных силуэтом волка.

— То есть перед нами — наследство бригадира? — уточнил Розум.

— Вынужден вас огорчить, — вздохнул Доминик. — Это совсем не то, что искал барон. Ройбах был очень разочарован, когда я ему описал находку. Он переспросил меня несколько раз о какой-то сабле. И когда понял, что ее в вещах нет, сразу потерял к ним интерес. Сказал, что заедет посмотреть, как только освободится. А в воскресенье его убили. Я хочу официально передать найденные в Нелюдове вещи российским властям в вашем лице. Здесь бумага, подготовленная нашим юристом, со списком вещей и подробным их описанием. Пожалуйста, распишитесь и забирайте.

Безутешная вдова баронесса Эмилия фон Ройбах прилетела в Москву в среду утренним рейсом из Франкфурта. На ней было тесное, довольно короткое платье, подчеркивающее прекрасно сохранившуюся фигуру вдовы. Черная шляпка с короткой вуалью выдавала цель приезда. Она пожелала остановиться в «Паласе» и сразу по прибытии заявила встречавшему ее работнику прокуратуры, что требует встречи с представителями властей.

— Мы можем проехать в прокуратуру прямо сейчас, — предложил прокурорский работник.

— Я в ЧК не поеду! — возмутилась баронесса.

— Ну почему же в ЧК? — слабо запротестовал прокурорский. — Это прокуратура, мадам, такая же, как у вас в Брюсселе.

— Вы можете морочить голову кому угодно, только не мне, товарищ комиссар.

Лицо новоявленного комиссара приняло страдальческое выражение. «Ну влип, — подумал прокурорский товарищ. — Психопатка».

— Но где же вы собираетесь встречаться с этими представителями, мадам?

— У меня в номере, — безапелляционно заявила баронесса, — в присутствии работников посольства. Я не дам вам меня зарезать, как бедного Александра.

— Его застрелили, мадам, — грустно поправил следователь.

— Прекратите меня запугивать! — взвизгнула Эмилия. — Я вам не слабонервная гимназистка. Бедный Александр, добрый, доверчивый человек. Вы просто звери!

— Кто, мы? — оторопело попытался уточнить прокурорский.

— Ах, оставьте, хватит ломать комедию. Мы когда-нибудь поедем? Где машина?

По дороге в город сопровождающий снова попытался наладить контакт:

— Как вам нравится Москва, мадам?

— Как могут нравиться эти уродливые коробки, построенные на месте ГУЛАГа? — возмутилась баронесса.

— Но, мадам, — обиделся за родной город прокурорский, — ГУЛАГ находился совсем в другом месте, за тысячи километров отсюда.

— Не пытайтесь меня агитировать, господин чекист. Не получится!

Прокурорский сокрушенно вздохнул. Проезжая мимо стадиона «Динамо», он сделал еще одну попытку:

— А это стадион, мадам, где играла бельгийская сборная, когда приезжала к нам в прошлом году.

— Там, где людей пытали, а гитаристу отрубили руки? Как же, знаю.

— Какие руки? Что вы, мадам, это же было в Чили.

— Вы из меня идиотку не делайте. Я прекрасно знаю все ваши приемчики! — злобно фыркнула баронесса. — Стадион у него в Чили, а ГУЛАГ где? В Японии?

Сопровождающий вздохнул и стал тоскливо смотреть в окно на город, перестроенный из ГУЛАГа.

В холле гостиницы их ждал Доминик Перье. Он вежливо поздоровался с прокурорским и взял за руки Эмилию, переходя на французский.

— Ах, Эмилия, какое несчастье. — Перье поцеловал баронессу в щеку. — Бедный Александр.

— Почему ты меня не встретил, Доминик? Бросил меня с этим мужланом.

— Ну что ты, Эмилия, господин Резников — работник местной прокуратуры, очень приятный человек.

— Прекрати, он просто чудовище. Запугивал меня ГУЛАГом всю дорогу от аэропорта.

— Господин Резников? ГУЛАГом? Ты что-то путаешь.

— Он мне рассказывал, как отрубают руки на стадионах. — На глазах баронессы показались слезы.

— На каких стадионах? Эмилия, ты, наверно, подзабыла русский язык. Это естественно, тебе нужно пару дней, чтобы восстановить языковые навыки. Господин Резников — прекрасно воспитанный человек. Я тебя провожу в номер, в двенадцать ленч, а затем мы поедем на опознание.

— На опознание?

— Да, надо съездить в морг и подписать протокол опознания тела.

— В морг? Ты, Доминик, видно, окончательно здесь, в Москве, рехнулся. Ни в какой морг я не поеду! Хватит с меня ГУЛАГа.

— Но, Эмилия, это совершенно необходимая формальность. Ты должна его опознать.

— А ты его видел?

— Видел, я был там вчера.

— Ты его узнал?

— Узнал.

— Ну вот ты и подпиши. Я в морг не поеду! Ты меня хочешь свести в могилу вслед за Александром?

Перье вздохнул. Он предполагал, что с Эмилией будут проблемы, но не так быстро и не в таком объеме.

Доминик подошел к Резникову, и они долго обсуждали ситуацию. Затем мужчины вернулись к сидящей в кресле баронессе.

— В принципе, мадам, — осторожно начал Резников, — закон предусматривает возможность опознания не близким родственником в случае, если для опознания родственниками возникают непреодолимые обстоятельства. Подтверждаете ли вы, что обстоятельства, не позволяющие вам произвести осмотр, действительно носят непреодолимый характер?

— Совершенно непреодолимый, — подтвердила мадам. — Это абсолютно невозможно.

— Тогда мы составим бумагу, делегирующую данную функцию господину Перье. Вы ее подпишете, и он произведет официальное опознание от вашего лица.

— Готовьте бумагу, я подпишу, — милостиво согласилась баронесса.

Они поднялись в номер.

— Бумагу из прокуратуры подвезут к двенадцати. Я к вам заеду, мы спустимся на ленч в ресторан, заодно вы подпишете бумагу, и ее отвезут прямо в морг, где уже будет господин Перье. — Резников был предельно вежлив и корректен.

Баронесса никак на данный план не отреагировала, а Доминик согласно закивал головой.

— Посольство берет на себя все хлопоты по отправке тела в Брюссель, — сообщил Перье.

— Ах, — вздохнула баронесса и промокнула глаза платком.

— Счет за услуги будет выставлен от имени департамента, — продолжал Перье самым мягким и участливым тоном, на который был способен. Не помогло.

— Счет? Вы его убили, — вскричала баронесса, обращаясь к Резникову, — а я еще должна платить?

— Мадам, — терпеливо продолжил Резников, не обращая внимания на чудовищное обвинение, — я представляю прокуратуру Российской Федерации. Мы проводим следственные мероприятия по убийству вашего мужа. Нашим следователям необходимо встретиться с вами. Вы им можете дать очень ценную информацию, которая поможет найти убийцу вашего супруга.

— Можно подумать, что вы не знаете, кто убийца, — саркастически хмыкнула баронесса.

— Эмилия, ты должна взять себя в руки. Ты не можешь разговаривать с официальным лицом в таком тоне, — вмешался Перье.

— Быстро ты тут освоился, Доминик. Ты уже у этих большевиков адвокатом работаешь?

Доминик только развел руками.

— Я буду готова к двенадцати, — неожиданно спокойным тоном возвестила баронесса.

— Вот и хорошо, я позвоню вам снизу, — обрадовался Резников.

— Вы уж простите, у нее стресс, она сама не знает, что говорит, — извинился Перье за баронессу, выходя из гостиницы.

— О, не волнуйтесь. Ничего особенного. Я уже привык.

В двенадцать тридцать баронесса фон Ройбах спустилась в холл гостиницы, где ее уже ждал Резников, и подписала доверенность Доминику Перье на осмотр тела ее мужа. Резников передал бумагу водителю, и они с баронессой прошли в ресторан.

— Это какой-то кошмар, — возмутилась Эмилия, знакомясь с меню. — Не ресторан, а какая-то забегаловка. Даже свежих устриц нет.

Резников согласно кивал головой. Всем своим печальным видом он разделял беспокойство о состоянии дел в отечественной ресторанной индустрии. Вообще он решил следовать тактике соглашательства и баронессе ни в чем не перечить. Так что отсутствие устриц чрезвычайно его огорчило.

— А вы знаете, мы нашли ваших родственников, — поделился Резников.

— Российских родственников?

— Да, потомков Елены Каратаевой.

— Ну и что они? — вяло спросила баронесса. — Живут, небось, в нищете и хотят поживиться за наш счет?

— Да нет, это генеральская семья, и живут они вполне обеспеченно.

— Вот как? — заинтересовалась Эмилия.

— Да. Лидия Арсанова, ваша внучатая племянница, замужем за генералом Николаем Арсановым. А старший Арсанов, его отец, занимал очень высокий пост в Генеральном штабе. Они очень сочувствуют вашему горю и приглашают вас к себе в гости на дачу в пятницу.

— Дачу? Это такой лесной домик?

— Ну, о даче Арсановых я бы так не сказал. Скорее большая вилла. Под Москвой. Лида глубоко сожалеет, что им не удалось познакомиться с вашим мужем. Может быть, если бы он к ним обратился, то и несчастья удалось бы избежать.

— Вы знаете, сугубо между нами, — баронесса заговорщически наклонилась к Резникову, — но сожалеть им особенно не стоит.

Резников изумленно посмотрел на Эмилию. Она с удовольствием наблюдала за произведенным эффектом.

— Мы с Александром не живем уже больше десяти лет. Наш брак чисто формальный. Он, как бы это выразиться, не отказывал себе в удовольствиях вне брака. Нет, вы не подумайте, я вовсе не ханжа, да я и сама не без греха, — тут баронесса одарила работника прокуратуры пронзительным взглядом, — но есть же какие-то рамки, за которые просто нельзя выходить порядочному человеку. Вы согласны?

— Да, конечно, — поспешил согласиться Резник. — Рамки должны быть обязательно.

— Для Александра никаких рамок не существовало. Ему ничего не стоило появиться в обществе с публичной девкой. Один раз он вообще притащил на прием к герцогу Виттенгофу целых три девицы. В конце концов, ему просто стали отказывать от дома.

— Боже мой, мадам, сколько вам пришлось вынести…

— Да, он никого не слушал. И с этим каратаевским наследством. Сколько раз я ему говорила: не лезь ты в это дело. Но разве его остановишь? Закусил удила. Это и мое наследство, мы, Ройбахи, в родстве с Самариными. Вот и лежит теперь в морге. Родственник.

— А что, он действительно имел права на наследство?

— Чисто номинально. Какой-то Ройбах женился в позапрошлом веке на какой-то Самариной. Самарины были чрезвычайно состоятельной семьей, а Ройбахи всегда охотились за богатыми невестами. А ценности так называемого наследства бригадира перешли к Каратаеву от Самариных.

В дверях ресторана показался Перье.

— О боже, Доминик, ты его видел?

— Да, все в порядке, Эмилия, я выполнил все формальности.

— Его сильно изуродовали?

— Нет, очень аккуратная дырочка.

— Как ты можешь? Несчастный Александр, такой доверчивый и такой беззащитный. Надо быть последним извергом, чтобы поднять руку на такого безобидного человека, как он!

Баронесса встала, достала платок из сумочки, промокнула глаза и вышла из зала.

— Бедняжка, как она страдает! — посочувствовал Резников.

— Не принимайте близко к сердцу страдания баронессы, — посоветовал Перье. — Она наследует состояние Ройбахов, которое может утешить в любом горе. — И неожиданно подмигнул собеседнику.

В среду после обеда Розуму позвонил Камолин:

— Здорово, командир. Есть новости. Наш клиент Панин прилетает в четверг утром в Москву.

— Надолго?

— До воскресенья. Он должен быть в Брюсселе на похоронах Ройбаха.

— Какая программа?

— Ну, он хочет прежде всего поддержать баронессу. И еще изъявил желание встретиться с российскими родственниками.

— Вот как? Ну что ж, это мы ему поможем устроить. Что-нибудь еще?

— Он очень интересуется, с кем контактировал Ройбах в России, и запросил у нас охрану на время пребывания в Москве.

— Понятно, спасибо.

Владимир Георгиевич Панин посетил номер баронессы в гостинице «Палас» сразу же после прилета в Москву.

— Ах, Владимир, — воскликнула Эмилия, — я знаю, что виновата!

— Я только не понимаю, почему за твою взбалмошность и жадность Саша должен был расплатиться своей жизнью?

— Пожалуйста, Владимир, мне и так тяжело. Давай отложим наши выяснения на потом?

— Эх, всыпал бы я тебе, — почти мечтательно проговорил Панин.

— Оставь свои вульгаризмы, — возмутилась баронесса. — В конце концов, нас тут могут подслушивать.

— Кто? — удивился кузен.

— Чекисты, кто еще? Ты не представляешь, как они меня запугивали.

— Зачем ты им нужна?

— Ну как ты не понимаешь? — Эмилия перешла на шепот. — Они боятся, что я их выведу на чистую воду. И им придется отвечать за убийство Александра.

— Как же ты их собралась выводить на чистую воду?

— Ты, конечно, уверен, что я круглая дура и ни на что не способна?

— Ну, есть такие подозрения, причем не лишенные определенных оснований, — признался кузен.

— Так вот, — торжественно объявила Эмилия, не обращая внимания на колкости брата, — я знаю, у кого архив Каратаевых.

— Да? У кого?

— У некоего Кардашева, — шепот Эмилии стал почти неразличимым.

— А он что, чекист? — уточнил Панин.

— Да нет, — отмахнулась баронесса с досадой. — Хотя вполне может быть. Он заманил Александра в Россию, взял деньги за архив и убил его, чтобы замести следы.

— Так Ройбах приезжал, чтобы выкупить архив Каратаевых у Кардашева? — переспросил граф.

— Ну конечно, — подтвердила Эмилия. — Я вчера звонила этому Кардашеву и сказала ему, что он очень пожалеет, если не отдаст нам архив.

— Да ты с ума сошла! — вскричал Панин. — Зачем ты ему звонила? Боже мой, ты хочешь, чтобы нас всех отсюда отправили в цинковых гробах? Вот что, дорогая, если ты хочешь, чтобы я тебе помог, будь любезна не предпринимать ничего без моего согласия. А лучше вообще ничего не предпринимай. Ты уже сделала все, что могла. Это ясно?

— Ну вот, ты опять начинаешь злиться. — Голос баронессы опять стал плаксивым. — Неужели нельзя воздержаться хотя бы до похорон Александра?

— Когда придет Перье? — спросил Панин, не обращая внимания на слезы сестры.

— Он должен быть с минуты на минуту.

Перье появился в сопровождении Резникова и следователя прокуратуры по особо важным делам Арсения Синельникова. Видимо, в прокуратуре убийство Ройбаха взяли под особый контроль. Представившись, следователь достал папку и маленький диктофон:

— Госпожа фон Ройбах, мне необходимо допросить вас по факту убийства вашего мужа барона фон Ройбаха. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы сочли возможным предоставить нам сведения, необходимые для следствия.

— Его убили чекисты, разве это не понятно?

— Да, мадам, конечно, мы проверяем эту версию тоже, — невозмутимо подтвердил следователь.

Баронесса гордо взглянула на Панина. Надо отдать графу должное, на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Какова была цель приезда господина Ройбаха в Россию?

— Барон был чрезвычайно сентиментальный человек. Его тянуло в страну, где родились его предки. Он всегда считал себя русским. Разговаривал по-русски практически без акцента, хотя никогда не жил в России.

— Вы тоже говорите по-русски превосходно, — сделал комплимент Синельников.

— Ну, я неудивительно, у нас в доме всегда говорили по-русски. А Александр вырос в немецкой семье. Его мать по-русски говорила еле-еле, хотя и родилась в России, вернее, в Риге.

— Это правда, что барон Ройбах что-то искал в России?

— Да, он интересовался бумагами из архива Каратаевых. По-моему, сейчас в России не запрещено интересоваться прошлым своей семьи?

— Нет-нет, конечно, не запрещено. Вы знаете, зачем он ездил во Псков?

— А он ездил во Псков? — растерялась Эмилия.

— Да, он приехал из Пскова в воскресенье утром, накануне убийства, — подтвердил следователь.

— Я не знала, что он собирается во Псков, он мне ничего об этом не сказал. Хотя постойте, он, наверное, ездил в Нелюдово. Да, конечно, он ездил в Нелюдово. Это поместье Самариных недалеко от Пскова.

— Какое отношение Самарины имеют к вам и вашему мужу? — продолжил допрос Синельников.

— Ну, и Каратаевы, и Ройбахи находились с Самариными в родстве.

— Значит, о поездке во Псков до отъезда Ройбаха из Брюсселя вам ничего не было известно?

— Нет, если бы он собирался в Нелюдово, он бы мне обязательно сказал.

— Значит, он получил какие-то сведения здесь, в России, на основании которых принял решение о поездке?

— Да, я думаю, что так, — подтвердила баронесса.

— Находясь в Брюсселе, имел ли Ройбах какие-нибудь контакты с кем-нибудь из России по поводу бумаг, которые его интересовали?

— Он звонил Доминику. — Баронесса кивнула в сторону Перье.

— Кому-нибудь еще?

Эмилия неуверенно посмотрела на Панина.

— Да-да, расскажи про Кардашева. После твоего звонка они все равно уже все знают, — перешел на французский Панин.

— Ему звонил человек из Москвы и предложил купить архив.

— Когда это было? — заинтересовался следователь.

— Месяца два назад.

— Он назвал себя?

— Да, его зовут Кардашев.

Следователь переглянулся с Резниковым.

— Он что-нибудь еще говорил Ройбаху? Предлагал какие-нибудь вещи, ценности?

— Нет, разговор шел только об архиве.

— У Ройбаха были при себе наличные деньги, мадам?

— Ну, была какая-то мелочь на расходы. За гостиницу он заплатил еще в Брюсселе.

— А чем он собирался расплачиваться за бумаги?

— Чеками.

— Вот бумажник с кредитками и личные вещи покойного, которые мы нашли в номере после убийства. Посмотрите, что-нибудь пропало?

— Да нет, все на месте. Я вообще-то его не собирала. Кредитные карты, паспорт, права, билет. Вроде все на месте. Да, чеков нет.

— Хорошо. Вещи пока останутся у нас, мы вам их перешлем через посольство.

— У вас есть подозреваемые?

— О подозреваемых еще рано говорить, мадам. Мы считаем, что убийство связано с поисками Ройбаха. Кто-то, видимо, решил, что он нашел, что искал. Если бы вы нам помогли понять, что искал ваш муж в России, это бы существенно помогло следствию.

— Он меня не посвящал в свои планы.

— Пожалуйста, взгляните на эту фотографию. — Следователь вытащил из портфеля цветное фото четырех кинжалов, переданных Перье. — Узнаете ли вы эти вещи?

— Нет, — растерянно ответила баронесса, — может, Владимир что-то знает, он лучше разбирается в подобных вещах.

Панин внимательно изучил фотографию.

— Это оружие из семейной коллекции Самариных. Два кавказских кинжала предположительно начала XVIII века. Кривой турецкий тоже. Скорее всего трофеи времен первой турецкой войны. А это — итальянский стилет XVII века.

— Почему вы уверены, что это вещи из коллекции Самариных? Вы их уже видели?

— Нет, самих вещей я никогда не видел. Но я видел фотографии коллекции.

— Где?

— В доме Архипа Каратаева, брата моей бабки Елизаветы. У него были фотографии и описание коллекции холодного оружия, которая находилась в имении Самариных. Дело в том, что перед Первой мировой войной Самарины намеревались опубликовать альбом коллекции. У них даже была договоренность с одним женевским издательством.

— Что, коллекция была настолько ценной?

— Ну конечно, она не могла сравниться с коллекциями ведущих музеев, но из частных она, безусловно, была одной из лучших коллекций холодного оружия XVI–XVIII веков. Там были уникальные экспонаты. И очень удачно тематически подобраны.

— Скажите, а кинжалы на этой фотографии уникальны?

— Да нет. — Панин пожал плечами. — Они, конечно, представляют определенную ценность, но уникальными не являются.

— То есть они не относятся к лучшим экспонатам коллекции? — уточнил следователь.

— Нет, там были куда более ценные вещи.

— А по какому признаку, на ваш взгляд, их могли отобрать?

Панин задумался.

— Вы знаете, ничего не приходит в голову. Разве что по размеру?

— По размеру?

— Ну да, большую вещь, такую, как сабля или шпага, за пазуху не спрячешь, а кинжалы можно. Да и в коллекции они находились рядом.

— Рядом?

— На одном стенде. Я их хорошо помню. И еще, смотрите, они все украшены драгоценными камнями. Это мог быть выбор неспециалиста по чисто внешним признакам.

— Спасибо. — Следователь записал что-то в свой блокнот. — Объясните мне, пожалуйста, кто являлся владельцем коллекции, Самарины?

— Да, — подтвердил Панин.

— То есть наследники Каратаева не могут претендовать на коллекцию?

— Могут. Тут долгая история. Отец Архипа Каратаева, Семен, был женат на сестре тогдашнего владельца Нелюдова Антона Самарина. У Самариных в то время были финансовые проблемы, и имение было заложено. Коллекция тоже была заложена и должна была отойти за долги. Каратаев выкупил закладные на имение и коллекцию и вернул Самарину. Но фактическим владельцем являлся Каратаев и его наследники. Каратаев предлагал оформить дарственную на имение, но Самарины отказались принять этот подарок. Таким образом, они были фактическими владельцами имения и пользовались всеми доходами от него, но юридическими владельцами оставались Каратаевы.

— Да, высокие отношения, — удивленно прокомментировал следователь. — Сейчас таких не встретишь. А остались ли какие-то бумаги у наследников Каратаевых, подтверждающие, что они являлись владельцами имения?

— Да, — утвердительно кивнул Панин, — как это ни странно, все бумаги сохранились и до сих пор хранятся в адвокатской конторе в Лондоне. Архип вел свои дела очень аккуратно и оставил все финансовые документы семьи в образцовом порядке.

— А что потомки Самариных? Вы о них что-нибудь знаете?

— Род Самариных прервался. Последний представитель, штабс-капитан Самарин, был убит при взятии Екатеринодара. Потомства не оставил.

— Он что же, не был женат? — уточнил Синельников.

— Нет. Он был только помолвлен с баронессой фон Аугстрозе.

— То есть вы и госпожа фон Ройбах являетесь законными наследниками коллекции?

— Не только. Есть еще потомки Каратаевых в России.

— Да, я в курсе дела. Скажите, Владимир Георгиевич, вам знаком человек по имени Зубовских? Зубовских Эдуард Иннокентьевич.

— Нет, не имел чести. А кто он?

— Это известный в России реставратор антиквариата.

— К сожалению, не знаком.

— А этого человека вы знаете? — Синельников протянул Панину фотографию Извольского.

— Да, я его встречал в офисе эксперта аукциона «Сотбис».

— Ну что ж, спасибо. Если что-нибудь еще вспомните, сообщите мне по этому телефону. — Следователь передал визитку.

— Должны ли мы беспокоиться о своей безопасности, инспектор? — заволновалась Эмилия.

— Я не думаю, что вам что-нибудь угрожает, хотя ваш кузен, насколько я понимаю, уже принял меры по обеспечению вашей безопасности.

Панин утвердительно кивнул.

— Еще раз спасибо. Не смею вас больше задерживать. Господин Резников готов вам помочь, если вы захотите посетить Красную площадь, Кремль и другие туристические достопримечательности.

— Я еще не растеряла остатки вкуса, чтобы любоваться раскрашенными луковками. Этот татарский китч меня не интересует.

— Ну, все-таки родина ваших предков, мадам.

— Если у родины предков недостаток вкуса, я ей ничем помочь не могу. Да и в Москве я уже была в восемьдесят девятом году.

— Может быть, мадам интересуется театром? Большой театр? Сегодня там прекрасный спектакль.

— Господин Резников, я живу в Париже и Брюсселе, а не в Айдахо, и культурного голода не испытываю. Тем более что мы здесь несколько по другому поводу.

Резников вопросительно взглянул на Панина.

— Я никуда не еду. Посмотрю местное телевидение, оно тут забавное. Я уже был в Москве много раз.

— Вот что, — баронесса обернулась к Резникову, — если хотите оказать мне любезность, помогите выбрать подарок для моей родственницы.

— Можем поехать прямо сейчас, машина внизу.

— А я пойду посплю, — зевнул Панин. — Ты там купи от меня что-нибудь мужчинам.

— Ты хочешь, чтобы я выбирала виски? — фыркнула баронесса.

— Не беспокойтесь, мадам, уж в этом я вам точно помогу, — успокоил Резников, легонько подталкивая баронессу к выходу.

Весь вечер баронесса занималась любимым делом женщин всего мира независимо от их родовитости и социального статуса.

Кафа, июнь 1473 г.

Консул Кафы, благородный мессир Галеаццо де Леванто, смотрел на кафинскую гавань сквозь бойницу Доковой башни. Был первый день июня, на небе не было ни облачка, и перед консулом открывалась великолепная панорама бухты.

Но благородный консул не был расположен любоваться морскими видами. Этим утром из бойницы крепостной башни можно было наблюдать кое-что поинтереснее морских пейзажей. На синей морской глади утреннего моря покачивались боевые корабли. Кораблей было много, очень много.

Это была эскадра великого визиря Ахмад-паши. Она блокировала Кафу с моря. А со стороны берега город взяли в плотное кольцо войска турецкого султана. Мессир Галеаццо не мог знать будущего, но с того самого момента, когда он разглядел на горизонте турецкие корабли, его не покидало нехорошее предчувствие, что он войдет в историю как последний генуэзский консул Кафы.

Как он был счастлив, получив назначение! Сколько времени и средств он потратил, в какие только интриги не пускался, чтобы получить место кафинского консула! Местo, которое должно было обеспечить его и его семью на всю жизнь. Такая удача выпадает только раз!

«Желаю вам дожить до конца срока, монсеньор», — пожелал ему на прощание его предшественник Антониото ди Карбелла. Глядя на эскадру турок, мессир Галеаццо был вовсе не уверен, что ему удастся исполнить пожелание предшественника.

Никаких иллюзий по поводу решимости гарнизона защищать город у консула не было. Ни наемники аргузии, ни городское ополчение отнюдь не горели желанием сложить свои головы на крепостных стенах. Да и особенного смысла в героической обороне славной Кафы ни консул, ни кафинские жители не видели. Кафа уже давно пала. Задолго до прихода грозной эскадры.

Когда турки двадцать лет назад взяли Константинополь и закрыли проливы для генуэзских кораблей, судьба Кафы была предрешена. Все последующие годы были просто затяжной агонией некогда могущественной торговой столицы половины мира. Оставшись без свободной торговли, Кафа потеряла не только свое значение, но и сам смысл своего существования. Генуэзский проект «Кафа» стал нерентабельным.

Все эти двадцать лет были для жителей города годами обнищания и непрерывных потрясений. Годами бунтов городской бедноты и неповиновения торговой элиты. Годами разочарований и беззакония. И турецкая эскадра, появившаяся ранним июньским утром на рейде кафинской бухты, была лишь заключительным аккордом затянувшейся агонии генуэзской столицы Крыма.

Золото, живительная кровь Кафы, питавшая ее артерии, — невольничьи рынки, торговые площади и пакгаузы — уже давно покинуло город.

В обед турки начали обстрел цитадели и прибрежных районов. А уже к вечеру следующего дня на площади у консульского замка появилась делегация горожан и передала консулу через выборных массариев прошение о сдаче города. Но консул к горожанам не вышел. Вместо него на балконе консульского замка появились консульский викарий (начальник канцелярии) и генеральный кавалерий (начальник городской стражи) Франческо де Корса. Консул примет вас завтра утром и объявит о своем решении, сообщил викарий. Вдоль площади плотной шеренгой стояли конные аргузии.

— Их тут больше, чем на стенах, — не скрывали своего недовольства горожане. Значительную часть населения Кафы составляли армяне. Они еще помнили резню в Киликии, после которой, собственно, и произошло массовое переселение армян в Крым. И ни у кого не было никаких иллюзий, что сделают турки с жителями, если им придется брать Кафу штурмом.

Этой же ночью от городской пристани тихо отвалила шлюпка. На шлюпке было трое пассажиров — генеральный кавалерий де Корса, викарий и старейшина городского совета. Все — генуэзцы. Шлюпка направилась к турецкому флагману. Поднявшихся на палубу парламентариев встретил молодой толмач в офицерском мундире янычарского корпуса султана. Толмач бегло говорил на вульгарной латыни. Он принял от делегации дары визирю и исчез за дверью кают-компании. Ждать пришлось довольно долго. Наконец генуэзцев пригласили войти. Они отвесили глубокий поклон визирю. Однако адмирал не захотел выслушать делегатов.

— Передайте моему брату, консулу Кафы, что я приму только безоговорочную капитуляцию крепости. Никаких условий! Иначе весь городской совет закончит свои никчемные жизни на султанских галерах.

Поклонившись, делегаты попятились из каюты. Оказавшись на палубе, они попытались выяснить у толмача причины столь немилостивого приема.

— Визирь — это око султана. И подарки ему полагается делать царские, такие же, как властелину Блистательной Порты, да продлятся дни его и не зайдет солнце над его владениями, — объяснил переводчик. — А ваши подношения — оскорбление султану.

— Но консульская казна пуста, — попытались объяснить толмачу парламентарии. — Город практически разорен поборами банка святого Георгия. Какой же подарок всемилостивейший визирь ожидает получить от несчастной Кафы?

— Великому визирю известно о бедственном положении города, — заверил толмач. — Поэтому он готов закрыть глаза на оскорбляющую его скудность даров. Но только при одном условии.

Генуэзцы напряженно смотрели на переводчика.

— Консул Кафы должен вернуть султану родовую реликвию улуса Джучиева.

— Саблю? — одними губами прошептал викарий.

— Да, — подтвердил толмач, — саблю Чингизидов с алмазом. Тогда адмирал выпустит корабль консула. Иначе — позорный плен и смерть на галерах.

Ночью в зале заседаний консульского замка собрался городской совет города. Неровный свет факела освещал изрезанные морщинами загорелые лица членов совета. Лица бесстрашных воинов, безжалостных пиратов и искусных торговцев. Граждан генуэзской республики, полжизни проведших в смертельно опасных торговых и военных экспедициях. Они не боялись ни бога, ни черта. Ничего, кроме банковского совета.

Протектор банка святого Георгия мог лишить их всего. Жизни, богатства и, самое главное, доброго имени. А это было гораздо больше, чем жизнь. Что жизнь? Они рисковали жизнью сотни раз и привыкли спокойно смотреть в глаза смерти. А если отдать сокровище Чингизидов, то банк конфискует их имущество и пустит по миру их семьи. А самих их сгноит в подвалах замка дожа как государственных преступников.

Смерть не страшна. Семья достойно погибшего получит от банка пенсион, а сын — патент офицера флота республики или статус торгового клиента банка святого Георгия, самого крупного банка Европы. И каждый год будет заказывать мессу за упокой души любимого отца.

Городской совет Кафы наотрез отказался отдать саблю Чингизидов турецкому паше. Консулу Кафы, генеральному казначею и кавалерию совет поручил надежно спрятать реликвию, а консульскому викарию надлежало подготовить письмо в совет банка святого Георгия и до утра через торговых клиентов передать в Геную.

Саблю решено было спрятать в одном из подземных ходов под цитаделью. Генеральный кавалерий Франческо де Корса во главе отряда черкесов-аргузиев спустился в подземелье. Саблю спрятали в неприметной нише одного из бесчисленных боковых ходов. Когда стражники начали заваливать нишу камнями, из глубины главного входа показалась фигура консула. Консул остановился в проходе, не дойдя до ниши, и подал знак факелом. В ту же минуту черкесский сотник, стоявший за спиной генерального кавалерия, перерезал Франческо де Корсе горло.

Этой же ночью, перед самым восходом, турецкая эскадра пропустила небольшую галеру, увозившую последнего генуэзского консула Кафы в сторону Босфора. А еще через два дня Кафа сдалась. Ни один из членов совета города не вернулся в Геную живым.

Через два года крымский хан Менгли-Гирей признает протекторат Османской империи. На долгие три столетия Крым станет вассалом Блистательной Порты. В качестве признания Чингизидов из рода Гиреев единственными законными наследниками дома Бату султан передаст хану саблю с алмазом — родовую реликвию улуса Джучиева.

Москва, июнь, 2005 г.

В пятницу в два часа дня на даче Арсановых принимали брюссельских родственников. Розум поехал за ними в гостиницу, а Лена с утра помогала матери приготовить праздничный обед. Старик Арсанов предстал перед гостями в генеральском мундире с орденскими планками. Уговорить его переодеться в штатское не удалось. Старый генерал на правах хозяина встречал прибывших у ворот. Он галантно поцеловал руку баронессе, они вместе поднялись на крыльцо дачи и прошли в зал, где был накрыт стол.

Генерал представил членов семьи. Баронесса села с Лидой и Леной, а Панина усадили напротив. После вручения подарков завязалась непринужденная светская беседа.

— Я просто счастлива, что у нас оказались такие замечательные родственники, — с чувством провозгласила баронесса. — Просто невероятно, что при ужасном людоедском режиме, при этом кошмаре, царившем в России столько лет, вы сумели создать и сохранить такую прекрасную семью.

Лена застыла с вилкой у рта и испуганно посмотрела на генерала.

Генерал, так удачно сумевший противостоять кошмарному режиму, с неожиданным энтузиазмом закивал головой:

— Вы знаете, вы очень правильно сказали. Ужас и кошмар. Страна разграблена кучкой негодяев.

— Слава богу, грязные руки этой шайки не дотянулись до вашего стола, генерал, — усмехнулся Панин, накладывая себе закуски.

— Пока здесь есть еще такие блестящие офицеры, как вы, — кокетливо кивнула баронесса генералу, — всегда остается надежда на возрождение былого величия России.

— Да, я вам должен сказать, единственная надежда — на офицерство и армию. Больше ни на кого надеяться нельзя, — согласился генерал. — И смею вас заверить, терпение армии не безгранично.

— Я уверена, русское офицерство в конце концов вышвырнет эту большевистскую сволочь вон из России! — с пафосом предрекла баронесса.

— Вот именно! — обрадовался генерал неожиданной поддержке со стороны прогрессивной заграницы. — Именно что большевики, новые большевики. Ничего святого. Я в Бурденко ходил на прошлой неделе, а они мне говорят: «На осмотр надо записываться за две недели». Да разве раньше такое было возможно?

— Чернь. Глумливая чернь, — возмутилась баронесса. — Одна фамилия чего стоит, Бурденко! Плебейство какое-то.

— Вот именно, что чернь. Мерзавцы.

— Ваша фамилия, Арсановы, — это ведь старая русская фамилия, генерал? — поинтересовалась баронесса.

— Да, фамилия старинная, — солидно согласился Арсанов.

— Я так и знала, породу видно издалека. Воронежский предводитель Арсанов не ваш родственник? Меня когда-то с ним знакомили в Париже.

— Да-да, помню, помню. Что-то такое было, — подтвердил генерал, получивший свою фамилию по месту пребывания детдома в маленьком райцентре Арсаново.

— Какая милая шляпка, — решила вмешаться Лидия, чтобы уйти от опасной темы. — И эта вуаль. Она вам так идет. Неужели Карден?

— Это же траур, мама, — простонала Лена в затылок матери.

Но баронессу вопрос нисколько не смутил.

— Моя близкая подруга — владелица салона мод в Брюсселе. Она мне всегда подбирает аксессуары, — с готовностью начала рассказывать баронесса.

И Лида принялась увлеченно обсуждать с баронессой проблемы женской моды в Европе и России.

Слегка ошарашенный фантасмагорическим развитием беседы, Розум с тревогой посмотрел на Панина. В глазах Владимира Георгиевича искрились веселые огоньки.

— Не волнуйтесь, моя кузина может заморочить голову целому генеральному штабу, — шепнул он Алексею. — Пойдемте покурим на веранду.

— А вы из тех самых Паниных? — спросил Розум, когда они вышли покурить.

— Точно такой вопрос мне совсем недавно задал один русский в Париже. Панины те самые, да я не тот. У моей бабки второй муж был граф Панин. А мой родной дед, как выражается наша баронесса, был блестящий флотский офицер. Очень любил играть. К сожалению, в основном проигрывал. Когда Каратаевым надоело оплачивать его долги, он получил пинком под зад. Так что я Каратаев. А дед погиб при Моонзунде. А что это вы так удивленно смотрите на наших дам?

— Да просто поразительно, как баронесса быстро нашла общий язык с Лидией, да и с генералом тоже.

— Ну, я полагаю, ваш генерал вырос не в профессорской семье, — засмеялся Панин. — А Эмилия так и не смогла за свою жизнь закончить ни одного учебного заведения. Так что за них я не беспокоюсь. По-моему, вы мне хотите что-то сказать, Алексей?

— Ну что ж, вы правы. Вас интересует архив Каратаевых, не так ли?

— Да, это так.

— Я вам его предоставлю.

— Правда? Так он у вас?

— У меня. Но у меня будет одно условие.

— Какое?

— Вы мне откровенно расскажете, зачем он вам и барону понадобился через столько лет.

— А вы не догадываетесь?

— Собственно, я знаю наверняка. Вы ищете наследство бригадира.

Панин удивленно поднял брови.

— Так вы же все знаете.

— Не все. Я хочу знать, что собой представляет бригадирово наследство.

Панин задумался.

— В принципе это семейная тайна, но вы имеете право ее знать как член семьи Каратаевых. Так что так и быть, я вам все расскажу.

— Договорились. Завтра утром я за вами заеду. А правда, что Ройбахи практически были в разводе?

Панин усмехнулся.

— Однако вас хорошо информируют. Да, это правда. Вообще барону надо бы поставить памятник. Честно говоря, я был уверен, что Сашка не продержится и месяца после свадьбы. А они прожили целых одиннадцать лет. Впрочем, я не должен сплетничать о наших семейных делах.

— У меня будет еще одна просьба, Владимир Георгиевич.

— Не много ли просьб на сегодня, подполковник?

— Вы не должны никому говорить об архиве. Даже вашим кураторам из «Ратника».

— А где мои гарантии, Алексей?

— Ну, вы можете сообщить, что едете со мной, или даже взять с собой охрану, только об архиве не говорите.

— Хорошо, я вам верю, охрана мне не нужна.

На веранду вышел генерал.

— Как вам наш зять, граф?

— Хорош, хорош. Настоящий каратаевский зять. В нашей семье женщины всегда питали слабость к военным. А как там наши дамы?

— Договариваются на завтра. Лидочка приготовила баронессе программу. Хочет показать Москву. Красную площадь, Кремль, а вечером в Большой.

— И Эмилия согласилась?

— О, она в восторге.

— Неисповедимы пути Господни, — пробормотал Панин.

— Владимир Георгиевич, мне Леша сказал, что завтра вы у нас обедаете, — обратилась Лена к Панину, выходя на веранду.

— Да, если не прогоните.

— Мне надо с вами посекретничать.

— Я к вашим услугам.

— Скажите, только правду, что вы обычно едите? Ну, какие ваши любимые блюда?

— О, вы вряд ли сможете мне угодить, дорогая.

— Ну дайте мне шанс, — засмеялась родственница.

— Тогда, пожалуйста, приготовьте селедочку в подсолнечном масле с лучком, черный хлеб и вареной на пару картошки в мундире. Картошки побольше.

— Вы надо мной издеваетесь.

— Нисколько, дорогая. — Панин обнял Лену за плечи. — Ведь мы с тобой одной каратаевской крови, Лёка. Можно, я тебя буду называть семейным именем?

— Конечно.

— Ну вот, значит, и вкусы у нас должны быть одинаковые. Согласна?

— Согласна, — засмеялась Лена. — Будет вам картошка.

— И сала, если можно, с базара. Меня как-то в Москве угощали, мне очень понравилось.

— И что, вы всегда так, — Лена запнулась, подбирая нужное слово, — демократичны в еде?

— Нет, обычно держу марку. Но тут я среди своих, могу позволить себе расслабиться.

— Ты действительно решил отдать ему архив? — спросила Лена перед сном, прижавшись щекой к плечу Розума.

— Да, а что? Он Каратаев и имеет на архив такое же право, как вы с матерью.

— И этот листок с чердака тоже?

Розум помолчал, заворочался и нехотя ответил:

— С листком я пока повременю. Посмотрим, как будут развиваться события.

Нелюдово, март, 1791 г.

Отставной бригадир Антон Петрович Самарин встречал генерал-поручика Левашова, своего старого однокашника, в своем имении Нелюдово. Старики расцеловались, поднялись на крыльцо с колоннами и прошли в гостиную. Левашов с удовольствием разглядывал стены, сплошь увешанные холодным оружием.

— Хорошо живешь, Антоша. Рад за тебя. Сколько душ-то у тебя?

— Полторы тысячи наберется.

— Богат, богат, как Крез… — Левашов одобрительно осматривал убранство барского дома.

— Да уж, спасибо тетке, оставила наследство, а то так бы в бревенчатых хоромах на полатях и помер.

— А помнишь, в полку на хлебе да на квасе, без жалованья? — мечтательно улыбнулся генерал.

— Да что, Иван, былое вспоминать… Ты зачем приехал-то? Ты же у нас важная птица. При светлейшем.

— При нем, дай ему бог до ста лет прожить. Ты с дороги-то покормишь? — Левашов хитро подмигнул Самарину. Бригадир пожал плечами и отдал распоряжения.

На обед подали копченых перепелов, грибков, капусты квашеной, рыбки соленой, холодную буженину, запеченных карасей, водки, настоянной на орешках, и несколько ягодных наливок.

— Извини, что по-простому, гостей не ждал.

Отобедав, старики уселись в гостиной пить глинтвейн.

— Перепела у тебя знатные, — похвалил столичный гость.

— Сашка настрелял, когда летом в отпуске был.

— Где он сейчас?

— К невесте уехал. Тут недалеко. Усадьба Старыгиных.

— Как он после ранения? Излечился? — продолжал расспрашивать однополчанин.

— Рука зажила, а головой мается. Удар был больно сильный. Я думаю, контузия.

— Читал, читал в реляции. Герой! Слышал я, они казну ханскую отбили?

— Ты не крути, Иван Петрович. За этим приехал?

— За этим, Антоша. Платон меня послал.

— Зубов?

— Он.

— Что ему от нас нужно?

— Говорят, Сашке сабля ханская досталась. А сабелька-то не простая. С достопамятных времен у Чингизовых наследников она знак ханской власти. Родовая вещь. Да и каменья на ней знатные. Больших денег сия сабля стоит.

— Сашка ее в бою взял. По всем законам она его. Как можно трофейное оружие забирать?

— Да я разве не понимаю? А что делать? Платону французский посланник нашептал: «Бесценная вещь, сам Селим справлялся». Ну, он и закусил удила — хочу саблю, и все. Папенька его, обер-прокурор, сразу дознание учинили, кто ханскую казну взял. Ну и добрались до твоего Сашки, нашлись доброхоты, подсказали. Не горячись, Антоша, отдай саблю, а то времена сейчас сам знаешь какие. Накликаешь беду и себе, и мне, и Александру.

— Времена всегда одинаковы. Кто кровь проливает, а кто на дворцовых паркетах шаркает да под одеялом себе чины зарабатывает. Ну да ладно. — Старик подумал, уперев руки в колени, встал и вышел в залу. Встав на оттоманку, бережно снял со стены саблю и вынес Левашову. Левашов восхищенно разглядывал оружие. Вдоль отделанных золотом ножен сабли светились рубины и изумруды отменной чистоты и размера. По золоту вилась арабская вязь. В рукояти сверкали два крупных алмаза.

Генерал вынул саблю из ножен. Клинок равномерного изгиба заканчивался широкой елманью. Булатная сталь потемнела от времени и в отблесках каминного огня казалась черной.

— Да, знатная вещь. Целого состояния стоит. Платоша будет доволен. Успокоится. Спасибо тебе, Антон. А то с пустыми руками мне возвращаться невместно. И так заступником светлейшего прослыл. А это сейчас при дворе первый грех. А так и Зубовым приятно сделаю, и за Сашку твоего похлопочу. В гвардию хочет, в лейб-кирасиры, как отец?

— Нет, Иван. Отвоевался Сашка. Да и моих грехов при дворе не забыли. Так что пусть он здесь отечеству послужит, в губернии.

— Ну, как знаешь. А я поеду. Вели моим молодцам запрягать.

— Что, не останешься? — спросил Самарин без особого сожаления.

— Нет, день еще на дворе. Поеду я, а то ты, старый хрыч, передумаешь еще. Хе-хе.

Проводив карету гостя, Самарин зашел в дом, открыл чулан и снял с полки сверток продолговатой формы. Развернув мешковину, старик вынул саблю в простых кожаных ножнах. Открытый эфес сабли заканчивался простой крестовидной гардой. Рисунок чеканки на черном от времени серебре рукояти почти стерся.

Бригадир вынул саблю из ножен. В основании с обеих сторон клинка золотом был выгравирован несимметричный двузубец. В утолщении торца эфеса темнел большой камень круговой огранки. Старик взял ветошь и потер торцевую грань камня. Камень сверкнул в сполохах камина. Старик ахнул, долго смотрел на камень, потом вложил саблю в ножны, завернул в мешковину и спрятал обратно в чулан.

Москва, июнь, 2005 г.

В субботу утром Розум поднялся, когда Лена еще спала. До встречи с Паниным ему надо было успеть в «присутствие» на совещание по убийству Ройбаха. Докладывал полковник Старостин:

— Среди выехавших из гостиницы наше внимание привлек Паскевич Артур Алексеевич. Он заселился поздно вечером в субботу, а выехал из гостиницы в районе одиннадцати вечера в воскресенье. У нас имеется ксерокопия его паспорта, сделанная работниками гостиницы. Вот его паспортные данные. Прописан в Смоленске. Паспорт липовый, Паскевич Артур Алексеевич в Смоленске никогда не проживал. Покинув гостиницу, он взял такси. Мы нашли таксиста, который его вез. Таксист отвез Паскевича в Домодедово.

Но ни на одном рейсе из Домодедова в эту ночь он не регистрировался и не вылетал. Мы опросили работников смен, работавших на регистрации в ту ночь и на следующий день. Никто его не опознал. Близлежащие гостиницы тоже проверили. Безрезультатно. Тогда мы опросили экипажи рейсов той ночи и следующего дня, и стюардесса томского рейса опознала в нем одного из пассажиров. Гарантировать не может, но предположительно это он.

Место, где он сидел, было зарегистрировано на Полупанова Петра Николаевича. Такой человек действительно существует, живет в Томске, но никуда в эти дни из города не выезжал. Два года назад у него пропал паспорт, и он получил в милиции новый. Кроме того, человек на фотографии с паспорта Паскевича совершенно не похож на Полупанова. Местное МВД получило фотографии и ориентировку, но пока результатов нет.

— Слушай, а Корень ведь сидел в Сибири? — спросил полковника Суровцев.

— Да, Корнеев последний год отбывал наказание в Томске, на химии, но это и настораживает. Такой опытный человек, как Корень, не стал бы оставлять нам такую зацепку.

— Не стал бы, если бы у него было время подготовиться, — возразил генерал. — А у него времени не было. Они узнали, что Ройбах что-то нашел в Нелюдове, только в субботу, а уже в понедельник Ройбах мог улететь в Брюссель. Значит, на все про все у него были только сутки. Корень знает, что он уже в разработке по убийству Зуба и что его людям светиться ни в коем случае нельзя. Никого постороннего найти и подготовить за это время практически невозможно. Вот он и рискнул. Вызвал человека из Томска, которого знал лично.

— Ну что ж, логично, — подтвердил Старостин. — Все томские связи Корнеева уже проверяются. Если исполнитель из Томска, мы его найдем.

Розум привез Панина в полвторого. Накрыли в гостиной. На столе изобилие земли русской было представлено в полном объеме. Икра красная и паюсная аппетитно поблескивала в хрустальных вазочках, на длинных блюдах матово переливалась осетрина нескольких сортов, маринованные маслята и царские рыжики покорно ждали своей участи в пузатых чашках, из мясных закусок буженина, паштет и, конечно же, подарок братского народа — розовое сало — ласкали взор знатока. От блюда с картошкой валил густой пар, а прямо перед Паниным стояла селедочница с аккуратно нарезанными радужными кусочками, посыпанными лучком и залитыми свежим подсолнечным маслом.

— Лена, — сказал Панин, разглядывая все это великолепие, — мы же не очень близкие родственники? Я, наверное, тебя у Розума отобью.

— Давайте, Владимир Георгиевич, отбивайте, а то он мне уже надоел со своими командировками, — серьезно согласилась Лена.

— Какие командировки? Как можно от всего этого уехать? По-моему, подполковник, вы живете не по чину, как минимум на маршальском довольствии.

— Не сглазьте, граф, — засмеялся Розум, — я каждый день молюсь, чтобы этот сон не кончался.

— Особенно не наедайтесь, — предупредила Лена, — оставьте место для горячего и десерта.

— Ну почему каратаевским зятьям всегда так везет? — сокрушался Панин, принимая от Розума рюмку водки из запотевшей бутылки «Русского стандарта».

— Не лицемерьте, граф, небось разбаловались там на своих французских деликатесах, — улыбнулась хозяйка.

— Помилуй бог, какие деликатесы? Я бывал счастлив, когда моя жена угощала меня круасанами с кофе. Вообще кухня во французских домах весьма далека от того, что подают во французских ресторанах.

После обеда Розум вынес Панину архив Каратаевых, а сам пошел на кухню помочь Лене. Минут сорок Панин изучал архив, внимательно читая старые письма, несколько раз возвращаясь к уже прочитанным бумагам. Наконец он позвал Розума и положил перед ним схему самаринского поместья:

— Вот, собственно, как вы уже наверняка знаете, то, что искал Александр. Получив эту бумагу, он принимает решение ехать во Псков. А вот нашел ли он там то, что искал, — это вопрос.

— Не нашел, — ответил Розум. — В тайнике были только кинжалы, которые вам показывал следователь.

— Ну, я так и предполагал.

— Содержимое тайника по просьбе Ройбаха изъял Доминик Перье, который вылетел во Псков за день до Кардашева с Ройбахом. Когда Ройбах узнал о содержимом захоронки, он был явно разочарован. Несколько раз уточнял у Перье, не было ли там какой-то сабли.

Панин задумался.

— Ну что ж, долг платежом красен. Вы выполнили ваше обещание, я выполню свое. Тем более после такого обеда я определенно ваш должник. У Самариных была великолепная коллекция. Бригадир Самарин начал собирать ее еще в середине XVIII века. Старик был прекрасный знаток оружия и собирал коллекцию вполне профессионально, что было тогда большой редкостью. Он охотился за экземплярами, которые были раритетами уже в его время. Так что перед Первой мировой войной самаринская коллекция была одной из лучших частных коллекций холодного оружия в Европе.

Конечно, это была тематическая коллекция, и в ней были представлены, за редким исключением, экземпляры оружия России и стран, с которыми Россия воевала. Стоимость коллекции уже тогда была несколько миллионов, а сейчас она была бы бесценна.

Когда сын бригадира, ротмистр Александр Самарин, вернулся домой на излечение после взятия Измаила в 1790 году, он привез отцу в подарок трофейную саблю, принадлежавшую ханам Гиреям. Старик ничего не знал об истории сабли, но через некоторое время саблю начал искать Платон Зубов, фаворит Екатерины II. Об этой сабле справлялся сам султан, и Зубов узнает о ней от французского посланника.

Оказалось, что сабля является знаменитой реликвией Чингизидов. По распоряжению отца фаворита, обер-прокурора Зубова, производится следствие, где выясняется, что сабля находится у Самариных, и Платон присылает к бригадиру своего придворного, генерала Левашова. Левашов хорошо знает Самарина, они бывшие однополчане по лейб-кирасирскому полку. Он убеждает бригадира отдать саблю. Да и убеждать-то особенно не понадобилось. Попасть в немилость к фавориту тогда было смерти подобно. Тем более что старик находился в немилости еще у Орловых, когда, будучи секунд-майором лейб-кирасирского полка, вместе с шефом полка Измайловым отказался вывести кирасиров из казарм и поддержать путч Екатерины против Петра III.

Но в последнюю минуту страсть коллекционера берет верх над благоразумием. Самарин понимает, какое сокровище оказалось у него в руках, и вместо ханской сабли выносит генералу жемчужину своей коллекции, саблю знатного турецкого сераскира XVI века. Такое оружие султан дарил своим главным военачальникам исключительно за выдающиеся победы в решающих битвах Османской империи. Сабля была украшена драгоценными камнями редкого размера и красоты. Таких сабель известно по описаниям всего несколько. Стоила такая сабля огромное состояние, и ни одна до наших дней не дошла. В восторге от сабли, Левашов везет ее к Зубову.

Самарина оставляют в покое. Он надежно прячет ханскую саблю, и она надолго становится семейной тайной Самариных. В конце XIX века сабля сераскира как родовая сабля Чингизидов попадает в коллекцию графов Уваровых. Под этим ошибочным именем она вошла во многие каталоги того времени. А настоящая сабля Чингизидов продолжает храниться в доме Самариных, и о ней знают только посвященные в семейную тайну люди. К сожалению, следы реликвии во время революции были утеряны, и я, как и Ройбахи, надеялся, что сведения о ее местоположении содержатся в архиве Архипа Каратаева. И, как вы видите, он действительно составил подробную карту тайника, но тот оказался пуст.

— А как выглядела эта сабля?

— О, она была сделана без особых украшений. На клинке и на рукояти — тамга дома Бату, несимметричный двузубец. Клинок из дамасской стали, рукоять серебряная. Но в торце рукояти вделан алмаз уникальной величины и чистоты. Об этом камне писали еще генуэзские хроники. Камень сам стоит бешеных денег, а вместе с саблей его цена увеличивается минимум в несколько раз.

— А почему вы начали искать архив только сейчас?

— В конце апреля я получил информацию от своего артдилера в Берне, что аукцион «Сотбис» принял для торгов лот из России под названием «Сабля Чингизидов». Через несколько дней поступила информация, что владельцы лота хотели бы его продать до аукциона. Цена была более чем приемлемой, и я дал знать, что заинтересован в покупке. Но при этом не знал, какая сабля находится в «Сотбис». Настоящая сабля Самариных или сабля сераскира Уваровых. Когда я приехал в Париж и увидел саблю, я понял, что она из коллекции Уваровых. О чем и сообщил эксперту фирмы «Сотбис» Извольскому. Владелец сабли, по-видимому, знал о зубовской истории, потому что он меня несколько раз переспросил, уверен ли я, что сабля зубовская.

После этого случая мы с бароном и решили активизировать свои поиски, так как опасались, что разочарованные владельцы зубовской сабли, которым, судя по всему, что-то было известно, начнут свои поиски. Они произвели на нас впечатление людей, связанных с мафией, и мы решили начать действовать. Я изложил свой план барону, однако Ройбах под влиянием Эмилии не счел необходимым согласовывать свои действия со мной. За что и поплатился.

— Так значит, когда вы говорили о зубовской сабле, вы имели в виду Платона Зубова, фаворита Екатерины? — уточнил Розум.

— Ну да, а кого же еще? И для владельца сабли это не было сюрпризом. Он меня несколько раз переспросил, действительно ли сабля зубовская.

Розум мысленно представил себе, что испытал Корень, когда узнал, что сабля зубовская, и усмехнулся:

— Он, Владимир Георгиевич, имел в виду Зуба, Зубовских Эдуарда Иннокентьевича, известного в России эксперта-антиквара.

— Постойте, именно о нем меня спрашивал вчера следователь!

— Потому что его убили в начале мая.

— И вы думаете, что причиной было данное недоразумение? О боже, какой ужас! Я хотя и неумышленно, но стал причиной гибели этого человека?

— Не стоит переживать, граф, вы ни в чем не виноваты.

— Может быть, нужно позаботиться о его семье? Я готов.

— Ну, о его семье есть кому позаботиться, Владимир Георгиевич. Я думаю, они в вашей помощи не нуждаются. Сейчас нам надо подумать о вашей безопасности. Насколько я понимаю, ставки в игре гораздо выше, чем мы предполагали. Речь идет об очень больших деньгах.

— Колоссальных деньгах, — подтвердил Панин. — Если сабля не погибла, на сегодняшний день она один из самых дорогих предметов антиквариата в мире.

— Это меняет дело. Те, кто охотится за саблей, ни перед чем не остановятся. И главным их объектом становитесь вы. Они убеждены, что вы знаете, где ее найти, или уже нашли. И наверняка попытаются не выпустить вас из России, чтобы с вашей помощью выйти на саблю.

— Но что же делать?

— Для начала мы организуем вам круглосуточную охрану. До самого вашего отъезда. Это в дополнение к охране из «Ратника». Вообще я бы предпочел, чтобы вы сегодня ночевали у нас.

— Нет, Алексей, исключено. Я возвращаюсь к себе в отель.

— Тогда вы не должны никуда выходить из отеля, и в вашем номере все время будет находиться наш сотрудник.

— Ну, это мне нетрудно, я старый домосед. Я хочу попросить вас об одном одолжении, Алексей. Обещайте мне, что, если найдете саблю, обязательно известите меня.

— Обещаю, Владимир Георгиевич. Обязательно дам вам знать.

— Спасибо. А сейчас, уж извините старика, разрешите откланяться. Устал я за эти два дня. Отвык по гостям ходить.

Через час после ухода Панина на мобильник Розума позвонили.

— Алексей Викторович, я звоню от Старостина. Корень пропал. Полковник сказал звонить прямо вам.

— Вы что же, его упустили?

— Он утром с дачи поехал в офис, в банк. Ну и сидел там безвылазно. И мы тут сидели. А час назад водитель выходит и уезжает один. Мы к охраннику: «Где Корень?» А он говорит: «С утра был, потом уехал».

— Ушел с заднего хода?

— Там сзади проходные дворы прямо на соседнюю улицу выходят. Ну а его там, видно, уже ждали.

— Сколько времени прошло?

— Семь часов, Алексей Викторович. На дачу он не возвращался.

Розум перезвонил Старостину:

— Здорово, сосед.

— Привет, пехота. Ну вот они и начали, Леша. Ты там своего родственника прикрыл?

— Да родственника прикрыл, а родственница сейчас с Лидией в Большом на балете.

— Вот черт.

— Пошли своих, а то я сейчас никого уже не найду.

— Уже едут. Я тебе перезвоню.

В семь тридцать Розуму позвонили еще раз.

— Это я, — сказал Старостин, — мы не успели, Алексей.

— Давай по порядку, — сразу помрачнел Розум.

— Она в туалет после первого акта пошла. В кабинку зашла и пропала. Кабинка закрыта изнутри.

— Перехват объявили?

— Портрет уже размножили, сейчас рассылают. На всех вокзалах и в аэропортах ее ждут. Они ее не вывезут, Леша, но ты же знаешь…

— Знаю. Срочно подключай телефоны Панина.

— Да знаю я, ты мне лучше скажи, Алексей, как он решился? — спросил полковник удивленно. — Он же знал, что за ним следят.

— Мы не представляли себе, о чем идет речь. Это огромная ценность, полковник. Колоссальная. Как сказал Панин, самая дорогая антикварная вещь на сегодняшний день в мире, находящаяся в частных руках.

— А она действительно существует?

— Не исключено. А Корень уверен, что ее нашли. Ему терять нечего, на нем уже два трупа.

— Три.

— Как три? — опешил Розум. — А кто третий?

— Гастролера в Томске нашли. С перерезанным горлом. В общем, через час твой шеф ждет нас с планом мероприятий.

Совещание межведомственной следственной группы началось в девять вечера.

— Да, быстро они работают. Дерзко. — Суровцев с укором посмотрел на участников совещания. — Что скажете, господа офицеры? Старостин?

— Ее портреты на регистрации рейсов во всех аэропортах страны. Все российские рейсы, находящиеся в воздухе, оповещены. Железнодорожная милиция работает по всем вокзалам. Все поезда проверяются. Дорожно-постовая служба получила ориентировку. Мы их обложили, как медведя, товарищ генерал.

— Что на границе?

— Все контрольно-пропускные пункты пересечения границы были оповещены через сорок минут после похищения.

— Что по Корню?

— Боюсь, он уже за границей, — ответил подтянутый подполковник в милицейском мундире. Семь часов — огромная фора.

— А что у нас по его зарубежным контактам? — Суровцев посмотрел на Старостина.

— У него дом в Испании оформлен на подставное лицо. Но я думаю, он туда не сунется.

— А куда он сунется?

— Он может сидеть в Литве, может в Польше, но скорее всего он там не засидится. Все его контакты нам хорошо известны. А еще он может сунуться в Италию, — спокойно сообщил мужчина в штатском, сидящий в углу.

— Почему в Италию?

— У его приятеля Андрея Сазонова там вилла. И Корнеев уверен, что нам о ней ничего не известно. Нам действительно стало о ней известно совершенно случайно. Мы уже работаем с зарубежными товарищами.

— Наружка в Москве?

— Все основные члены группировки под наблюдением с прошлого понедельника, после убийства Ройбаха. Ничего подозрительного замечено не было, — доложил Старостин.

— Эфир?

— Ни одного подозрительного контакта не засекли. С мобильного Корень перестал звонить со среды. Сменил номер, — продолжал докладывать полковник.

— Надо проверить аэропорты и железку на Украине и в Белоруссии. Свяжитесь с коллегами. Пока все. Будем ждать звонка. — И Суровцев встал из-за стола.

В номере Панина ждали звонка. Двое сотрудников службы прослушивания сидели в наушниках и курили. Розум с Паниным во второй комнате пили кофе. Телефон зазвонил в девять тридцать утра.

— Панина, пожалуйста.

— Это я.

— Владимир Георгиевич, ваша кузина у нас, и ее дальнейшая судьба сейчас полностью в ваших руках.

— Что я должен делать?

— Вы должны отдать нам саблю Чингизидов.

— Но у меня ее нет!

— Владимир Георгиевич, мы даем вам неделю. За неделю сабля должна быть у нас. Если нет, нам придется расстаться с вашей кузиной и вам тоже. И не советую с нами играть в догонялки. Мы ведем себя с вашей сестрой по-джентльменски. Но если вы позволите себе какие-нибудь шалости, условия содержания баронессы будут немедленно изменены на обычные для заложников. Подвал, цепи, наручники. Ну, вы знаете.

— Я должен с ней поговорить.

— Нет, Владимир Георгиевич, это невозможно.

— Тогда ничего не будет. Я должен убедиться, что она жива и здорова.

— Ну хорошо, вы с ней поговорите. Только советую поторопиться, месье Панин. Вы видите, мы не шутим. Либо мы получаем саблю, либо вы получаете труп Эмилии.

Крым, лето 2005 г.

Эмилия долго ворочалась во сне, пытаясь отмахнуться от солнца, бившего ей прямо в глаза. Наконец она окончательно проснулась и испуганно села на кровати. Она находилась на корабле. Солнечные зайчики, отражаясь от поверхности воды, играли на стенах каюты. Эмилия осторожно встала и осмотрела помещение. Прямо за кроватью, точнее — за диванчиком, находилась небольшая дверь. Там оказался туалет с душем. Напротив была дверь побольше, по-видимому, входная. Она была заперта. У диванчика стоял небольшой столик с таким же небольшим стульчиком. И стол и стул были прикручены к полу. На стуле лежали купальник и широкая пляжная юбка.

От помятой одежды Эмилии, сброшенной на пол, шел резкий запах какого-то лекарства. Первым делом она решила принять душ и попытаться привести себя в порядок. Благо в шкафчике она нашла вполне приличную новую косметичку, а полочки душа с высокими бортиками были заставлены шампунями и кремами. Вытираясь после душа, она услышала, как кто-то открыл входную дверь. Она запахнула полотенце и выглянула в каюту. Возле столика стоял молодой парень, сервируя ей завтрак, который он принес на большом металлическом подносе.

— Доброе утро, — поздоровалась Эмилия.

— Здрасьте, — буркнул парень. Он явно не выказывал никакого желания поддерживать беседу.

— Я хотела бы поговорить с вашим боссом. — Эмилия вопросительно посмотрела на парня.

Парень промолчал.

— Передайте, я буду ждать.

— Поговоришь, — хмуро ответил парень и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Через некоторое время дверь опять открылась, и в каюту вошел мужчина средних лет в шортах, майке и вьетнамках. Это был брюнет явно кавказского типа. Лицо мужчины было покрыто густой, минимум трехдневной щетиной, какую отпускают отдыхающие.

— Эй, вы хотели меня видеть?

— Да, я хотела бы знать, где я нахожусь и каковы ваши цели?

— Так, давайте сразу договоримся, мадам, вам ничего не угрожает, если вы будете себя правильно вести. Вопросы здесь задавать нельзя.

— Но зачем-то же вы меня выкрали?

— Мы знаем, что мы делаем. С вами не случится ничего плохого, если вы будете в точности выполнять наши требования.

— Послушайте, молодой человек, — примирительным тоном обратилась к брюнету баронесса, — мы оба заинтересованы в сотрудничестве. Рано или поздно те, кого вы шантажируете, захотят поговорить со мной по телефону, чтобы убедиться, что я жива. Так?

— Так, — ответил брюнет, несколько озадаченный присутствием духа у баронессы.

— Ну вот. Вы же не хотите, чтобы я им сказала что-нибудь лишнее?

— Нет, не хочу, — ухмыльнулся брюнет.

— Ну вот видите. Я буду говорить только то, что вы мне скажете. А вы мне должны разрешить прогулки по палубе. Дело в том, что у меня клаустрофобия. Боязнь замкнутого пространства. Я не могу находиться в помещении дольше суток.

Брюнет задумался.

— Хорошо, только ночью.

— Ночью так ночью. А звать-то вас как?

— Рустик.

— Хорошо, Рустик. А меня будете называть Эмилия, а не «эй». Договорились?

— Лады, — ухмыльнулся Рустик, у которого таких требовательных заложников еще не было. У тех, которые были у Рустика до Эмилии, основные требования сводились к тому, чтобы их не били или если били, то не так сильно. И требования эти высказывались в куда более мягкой форме.

Когда за Рустиком закрылась дверь, Эмилия задумалась. Кого они собираются шантажировать? Панина? Других кандидатов вроде бы нет. Это могут быть, конечно, какие-то дела их российских родственников, но в любом случае похитители бы выбрали кого-нибудь из их семьи, а не дальнюю родственницу, которую, безусловно, жаль, но, уж конечно, не так, как жену или сына. А если это Панин, то речь идет о деньгах. Панин очень богат и может хорошо заплатить за сестричку. Интересно, заплатит или нет? Эмилия грустно усмехнулась. Их отношения с кузеном, особенно в последнее время, оставляли желать лучшего.

Родственников со стороны мужа шантажировать бесполезно. Они и раньше-то ее терпели с трудом, а уж после гибели Александра и подавно. Да и немалое состояние мужа, в случае ее гибели, отойдет к родственникам мужа. Так что они будут только рады, если их любимую невестку здесь укокошат. Кроме того, ее беспокоило, что похитители не прячут лица. Очевидно, они не боятся, что она их опознает, когда ее освободят. А это могло означать только одно — никто ее отпускать живой не собирается. Да, грустные перспективы, ничего не скажешь.

Однако деятельная натура Эмилии не позволяла долго предаваться грустным мыслям. Она осторожно выглянула в иллюминатор и внимательно осмотрела панораму. Вокруг была вода. Это определенно было море, а не река. Спокойная темно-синяя поверхность моря сверкала на ярком солнце. Море было явно южное. Никаких признаков берега Эмилия не заметила. Корабль скорее всего стоял на рейде в открытом море. Вдалеке белел маленький парус, а через некоторое время на горизонте показался крошечный кораблик. Прогулочный, решила Эмилия.

Значит, мы стоим не очень далеко от берега. Может быть, ее каюта со стороны моря и берега просто не видно. Такое море Эмилия помнила по Италии, но это могла быть и Турция, и Греция, и Юг России. Эмилия была не очень сильна в географии. На полке каюты стояли книжки на русском языке. В основном детективы.

Вдоволь налюбовавшись волнами, Эмилия взяла одну из них. Она последний раз читала русские книги еще в школе. Ее мать заставляла ее читать русскую классику — Пушкина, Толстого и Тургенева. В выбранном наугад детективе описывалась женщина, инспектор полиции, которая, рисуя карандашом схемы, разгадывала преступления, как кроссворд. Эмилия запуталась в служебных отношениях инспекторши, подробно описываемых автором. Служебный сленг, на котором общались русские копы, был ей не очень знаком, и она взяла другую книжку.

Во второй книге героиня, живущая попеременно то в России, то во Франции, с большой семьей и кучей собак попадала, в силу своего характера и фантазии автора, в самые нелепые ситуации, и Эмилия до обеда не отрываясь читала, как она из них ухитрялась выпутываться. После обеда, который принес тот же неразговорчивый здоровяк, что и утром, Эмилия решила поспать, чтобы восстановить силы для ночной прогулки, обещанной Рустиком. Однако долго спать ей не пришлось. Дверь отворилась, и в каюту вошли Рустик с молодым мужчиной интеллигентного вида.

— Как отдохнули, баронесса? — спросил мужчина с порога.

— Спасибо, с кем имею честь?

— Можете называть меня боцман. Я здесь главный, — весело представился мужчина. — Вы интеллигентная женщина и наверняка читали в детективах, как безобразно мафия обращается с заложниками. Все эти ямы, наручники, батареи… А мы вам обеспечили прекрасные бытовые условия. Просто курортные. Мы надеемся, что вы это оценили.

— Там еще в детективах пишут, что похитители прячут лица под масками, — подтвердила Эмилия. — Чтобы после освобождения жертва их не смогла опознать. А если не прячут, значит, собираются жертву убить, независимо от того, удастся получить за нее выкуп или нет.

Парень удивленно смотрел на Эмилию.

— Вот, учись, тундра, — обратился он к напарнику. — Это тебе не сержантов внутренних войск воровать. Аристократы мысли. Элита духа. А как держится! Мадам, я просто восхищен. Нет, правда, я много всего повидал, можете мне поверить. А насчет масок — это не про нас. На меня и моего ассистента ориентировки в каждом отделении милиции лежат с фотографиями и подробными биографическими данными. Уже лет десять. Так что еще один эпизод, тем более без трупа, на наше безрадостное будущее никак не повлияет. Поверьте мне, у нас за десять лет столько этих эпизодов накопилось, что на двадцать смертных приговоров хватит. Так что вам не о чем беспокоиться, если Владимир Георгиевич проявит благоразумие. Я лично сочту за честь проводить вас до трапа самолета. Ну а если нет, то уж не обессудьте, законы жанра вы знаете. Вы умная женщина, Эмилия. Ну что ж поделать, если судьба свела нас таким неприятным образом! Давайте не будем усугублять ситуацию друг для друга. Мы позвонили вашему кузену, и, как вы совершенно правильно предполагали, он потребовал разговора с вами. Через пятнадцать минут у нас сеанс связи.

— Что вы от него требуете? Деньги? Сколько?

— Нет, не деньги, мадам. Нам нужна одна безделица. Старинная вещь. Он ее просто должен отдать. Он уже знает наши условия. А сейчас мы потренируемся с вами, что вы ему должны сказать. Главное — не говорить ничего лишнего.

* * *

Эмилию вывели из каюты и провели в большой салон, где стояли несколько кресел, столики и бар. Боцман дал ей в руки трубку и листок с текстом, распечатанный на компьютере. Текст был предварительно согласован обеими сторонами.

— Не вздумайте отойти от текста, баронесса. Я вам чисто по-дружески не советую.

Боцман набрал номер:

— Владимир Георгиевич, с вами хочет поговорить баронесса фон Ройбах. — И дал знак Эмилии.

— Владимир, я тебя умоляю, выполни все их требования, это страшные люди, они меня убьют.

— Как ты себя чувствуешь?

— Со мной все в порядке, условия содержания вполне приличные.

— Что значит вполне приличные? Послушайте, вы, да это же не Эмилия! Она так никогда не говорила. Это же голосовой синтезатор. Если вы сейчас же не дадите мне Эмилию, я с вами прерываю все отношения!

Розум одобрительно кивнул и показал Панину большой палец.

— Ты что гонишь, старик? Какой синтезатор? Ты что, ужастиков насмотрелся? Вот она стоит рядом со мной, жива и невредима! — возмутился боцман.

— Тогда пусть Эмилия скажет что-нибудь, известное только ей. Чтобы я убедился, что я действительно разговариваю с сестрой.

Боцман посмотрел на Эмилию и разрешительно кивнул.

— Володя, это действительно я, и содержат меня тут очень хорошо, в точности как у Ральфа летом.

— Они тебя не били?

Тут боцман забрал трубку из рук Эмилии:

— Ну все, поговорили, и хватит. Убедился? А бить не бьем, но это пока, так что ты бы лучше поторопился, кузен.

— Я должен быть на похоронах Ройбаха завтра в Брюсселе. Так что ответ смогу дать не раньше чем через три дня.

— А куда же мы будем тебе звонить? — забеспокоился похититель.

— Я вам дам свой мобильный. — И Панин продиктовал номер.

После разговора Панин сделал ликующий жест американских тинейджеров «yes!».

— Что, есть что-то? — с надеждой спросил Розум.

— Есть. Она на корабле, вернее — на яхте.

— Откуда вы знаете?

— Она сказала: «в точности как у Ральфа летом». А Ральф — это наш шведский родственник. Он каждое лето приглашает нас провести неделю на его яхте.

— Кто это — Ральф? — хмуро спросил боцман, ведя баронессу обратно в каюту.

— Ральф — наш общий знакомый. Мы каждый год проводим неделю в его имении под Стокгольмом.

— Как его полное имя?

— Ральф Каннингем.

— Я же сказал, чтобы вы не называли имен.

— А что мне было делать? Он же просил что-нибудь, известное только мне и ему. Вы не забыли, вы мне обещали ночную прогулку, если я себя буду правильно вести?

— А вы себя правильно вели? — задумчиво спросил боцман, пристально глядя на баронессу.

— А вы сомневаетесь? — удивилась Эмилия.

— Очень.

— А что, собственно, вас беспокоит?

Боцман вздохнул. Он и сам не знал, что его беспокоит. У него была интуиция зверя, годами преследуемого охотниками. И эта интуиция подавала ему сейчас ясный сигнал: «Внимание, опасность!». А он привык доверять своей интуиции. Если б он ей не доверял, то при его роде занятий не протянул бы и года.

«Может, прижать дамочку? — тоскливо думал боцман. — Но Корень твердо приказал баронессу пальцем не трогать». От этих предчувствий и противоречий на душе у боцмана стало совсем муторно.

— А когда Рустик за мной придет вечером? — спросила баронесса невинным голосом, от которого натренированное чувство опасности боцмана завыло истошной сиреной.

— Я за вами вечером сам зайду. — Боцман решил, что будет лучше держать все под личным контролем. Мало ли что?

Эмилия ликовала. Она сама не ожидала от себя такого хладнокровия. Как она ловко догадалась сказать Панину про Ральфа! И главное, как быстро среагировала! Настроение у баронессы было отличное.

Боцман зашел за Эмилией после девяти вечера. На палубе кроме них было двое, один из которых был Рустик, а другой — незнакомый, совсем молодой парень. Они стояли у борта яхты и курили. Когда Эмилия с боцманом вышли наверх, Рустик немедленно передвинулся на корму. Охраняют, поняла баронесса.

Эмилия подошла к борту, взялась руками за поручень и начала жадно всматриваться в темноту. На стороне, противоположной ее каюте, она различила несколько огоньков. Огоньки стояли на месте. Очевидно, там был берег. Она не могла оценить расстояние, но скорее всего до берега было не близко.

Боцман усмехнулся:

— Мы видим, баронесса, что имеем дело с вполне вменяемым человеком, поэтому я не буду вам объяснять, что прыгать за борт и пытаться, как граф Монте-Кристо, добраться до берега — бесполезное занятие.

— Понимаю, — согласилась Эмилия. — А вы читали Дюма?

— Да, читал. У нас все мальчишки читают Дюма, мадам.

— И эти? — Баронесса кивнула в сторону охранников.

Боцман посмотрел на корму. Он очень сомневался, что Рустик читал Дюма. Не было никакой уверенности, что он вообще когда-нибудь читал какие-нибудь книжки. Если бы Рустик прочитал Дюма, то это был бы уже не Рустик. Если бы боцман узнал, что Рустик прочитал Дюма, то Рустика пришлось бы немедленно выгнать за профнепригодность.

— Вы правы, мадам, эти не читали. Они особый случай. У них на Дюма идиосинкразия.

— Вы, значит, представляете криминальный интеллект, а это ваши солдаты? Вы разрабатываете схемы преступления, а они их осуществляют?

— Вы удивительно хорошо информированы о взаимоотношениях внутри криминальных сообществ, мадам, — похвалил баронессу боцман. — Все так и есть. Я мозг, криминальный гений, как профессор Мориарти, а это мои верные солдаты.

Боцман не слишком кривил душой. После окончания с отличием юридического факультета университета он, Крижановский Андрей Николаевич, единственный на курсе получил назначение в областную прокуратуру. Инициативный и понятливый молодой специалист сразу понравился областному прокурору. Он поручает Андрею дела, которые может поручить далеко не каждому. И Крижановский блестяще с ними справляется. Тут как раз началась очередная борьба за чистоту рядов в органах, и, как назло, одно из этих дел попадает на контроль в Генпрокуратуру. И дело-то было не бог весть, ничего особенного, но, видимо, чистильщикам позарез нужно было отчитаться, и Крижановский попадает в разработку в управление собственной безопасности. Там машина закрутилась, Крижановский был обвинен в служебных злоупотреблениях, попал под следствие и даже просидел в тюрьме пять месяцев. С первого дня следствия ему настойчиво предлагали сделку. Он должен был показать, что за проходящих по делу его просил областной прокурор. Что было чистой правдой, и в управлении прекрасно понимали, что именно так все и было. После этого следствие закрывали, его тут же освобождали и переводили в любую по выбору районную прокуратуру области. Крижановский отказался. Его запугивали суровыми сроками, сажали в камеру к уголовникам, откуда за драку переводили в штрафной изолятор, но он стоял на своем: никаких указаний по ведению дела от прокурора области он не получал.

Тогда ему прокрутили видеозапись сессии областного собрания, где областной прокурор приводит его в качестве примера самоочищения рядов органов надзора. После просмотра Крижановский покурил следовательского «Мальборо», выпил с ним коньяка и снова отказался подписывать показания на босса. Факт взятки доказать так и не удалось, тем более что он действительно взяток, во всяком случае по этому делу, не брал, да и компания по очищению рядов пошла на убыль, и дело до суда не дошло. Его освободили и уволили из прокуратуры с волчьим билетом. Несколько месяцев он перебивался в родном городе случайными заработками, а однажды, поздним ненастным вечером, за ним приехала машина и отвезла в элитный поселок. Там его ждал прокурор с немолодым мужчиной, хозяином особняка.

— Значит, своих не сдаешь? — одобрительно констатировал мужчина. — Знаешь меня?

— Знаю. — Крижановский хорошо помнил собеседника по оперативным сводкам. Это был один из самых известных и удачливых цеховиков, тесно связанный с криминальным миром.

— Большие дела начинаем, Андрей Николаевич. А грамотных, надежных людей нет. Вот Павел Федорович тебя рекомендует. За верность свою пострадал, не скурвился, друзей своих не сдал. Это дорогого стоит. А мне как раз нужен верный человек. Нужна профессиональная служба безопасности. Ты этим и займешься. Вот билет до Москвы, вот ключи от квартиры и от машины, вот деньги на первое время. Завтра после обеда жду тебя в моем офисе. Павел Федорович тебя проинструктирует.

За прошедшее с тех пор время Андрей Николаевич сменил несколько работодателей. В основном по причине внезапной смерти последних. Климат в России крайне тяжел для успешных бизнесменов, и смертность среди этой категории граждан была чрезвычайно высокой. В последнее время Андрей Николаевич все чаще задумывался о том, чтобы отойти от дел и обосноваться в стране, свободной от климатических сюрпризов, так прискорбно влияющих на здоровье. Дело, предложенное Корнем, предоставляло ему прекрасный шанс разом разрешить все финансовые проблемы расставания с родиной.

В понедельник вечером в каюту к Крижановскому зашел Рустик:

— Братва мается, Крыжень, — доложил он вместо приветствия. — Просятся на берег.

— Ты что, Мула, больной на всю голову? Какой берег? Нас никто не должен видеть. Никто, слышишь?

— Да я понимаю, а что делать?

— Ну, мне тебя, что ли, учить? Возьми самого активного и устрой ему гестапо. Остальные успокоятся.

Мула потоптался и вздохнул.

— Нельзя, Крыжень, гестапо. Мы ж не на земле. Ребята мне не нравятся, базарят о чем-то в кубрике, а я захожу — молчат.

— Бойцы твои, Мула, тебе за них и отвечать.

— Да разве ж вы дали своих взять? Впопыхах кого ни попадя нахватали. Чисто «Остров сокровищ».

Крижановский удивленно взглянул на Рустика. Он что же, «Остров сокровищ» читал?

— Ладно, что ты предлагаешь? Только учти, на берег не пущу.

— Не надо на берег, дорогой. Надо банный день здесь устроить. Вот смотри. — И Рустик сунул Крыжню местную газету с подчеркнутым объявлением:

«Интимные услуги. Обслуживаем банкеты, пикники, вечеринки, все типы мальчишников. Доставка в любую точку ЮБК на берегу и на море».

— Видишь, «и на море». Значит, могут и на яхту привезти, — убеждал босса Мула.

Крыжень задумался:

— Ладно, пусть спускают пар из всех своих кингстонов. Закажи завтра на вечер. Но это под твою личную ответственность, чтоб не перепились и девок не обижали. Нам только жалоб не хватало.

Мула не знал, что такое кингстоны, но прекрасно понял, что имел в виду Крыжень. Он вышел из капитанской каюты и поспешил поделиться радостной новостью с братвой.

Во вторник после обеда на яхте царило приподнятое, почти праздничное настроение. Эмилия с интересом наблюдала из своего иллюминатора, как веселые молодые люди перегружали на яхту провизию и неимоверное количество ящиков со спиртным с подошедшего катера. Было очевидно, что команда готовится к какому-то торжеству. Боцман с сигаретой стоял в стороне у борта, хмуро наблюдая за этой суетой. В двадцать ноль пять к яхте пришвартовался большой катер с двумя мощными подвесными «ямахами». На катере кроме рулевого находились восемь молодых женщин в пляжных костюмах.

— Скорую половую помощь вызывали? — закричал рулевой с катера.

— А че лечите? — захохотали на яхте.

— Импотенцию! Принимай конец!

Рулевой приладил к поручням яхты лесенку с катера и начал передавать девушек по счету.

— Первая пошла, — весело кричал он, подсаживая пассажирку левой рукой, а правой шлепая ее снизу по аппетитной заднице. Веселые жрицы любви со смехом прыгали на руки принимавших их яхтсменов.

— Эй, кто старшой здесь?

— Я старшой, — ответил Рустик.

— Рассчитаемся?

— Вот, возьми деньги. Здесь за всех на шесть часов, как договаривались.

— Я их забираю ровно в два. У них еще заказ на ночь. Девчата, все слышали? Чтобы в два часа все были готовы как штык, ждали у борта. Без опозданий, — предупредил рулевой работниц ночной смены. — Катер другой придет. От Тариэла. Не забудьте. Ленка, ты за старшую. Если что, звони. Ну все, приятных вам ощущений.

— А ты че сачкуешь? — веселились на яхте. — Полезай сюда, девятым будешь. Ишь, какой румяный красавчик.

— У вас на меня средств не хватит. Придется вашу калошу продавать, — смеялся в ответ рулевой. — Так что вы уж сами, друг с дружкой как-нибудь. Кучу денег сэкономите. Ну все, пока, в два часа без опозданий, — напомнил торговец живым товаром, отваливая от борта.

В течение четырех часов яхта жалостно стонала от яростного веселья ее обитателей и гостей. В какой-то момент Эмилии даже стало страшно. Она еще никогда не наблюдала вблизи такого накала человеческих страстей. Однако ближе к полуночи веселье стало стихать. Видимо, солидные запасы спиртного, завезенные после обеда, сделали свое дело. Прямо напротив каюты Эмилии, у борта, две девушки с катера остановились покурить. Они находились от нее не дальше метра, и Эмилия робко постучала в иллюминатор.

— Да дайте покурить-то хоть, козлы липучие. — Одна из девушек с досадой швырнула окурок за борт.

Эмилия забарабанила изо всех сил.

— Ну что ж вам неймется-то? Ой, Танька, гляди, это ж девчонка. Они что же, ее заперли, что ли?

Бойкая Танька подскочила к иллюминатору и ловко открутила крепежные винты.

— Ты кто, вроде не из наших?

— Нет. Девочки, помогите мне отсюда выбраться. Я заперта в каюте.

— А ты откуда, от Бека, что ли?

— Да, от Бека, — с готовностью подтвердила Эмилия.

— Ну нет, подруга, у вас тут свои дела, сами и разбирайтесь.

— Вы мне хоть дверь откройте.

— Чтоб нас вместе с тобой тут рыбам скормили?

— Да ладно тебе, Светка, — примирительно сказала более сердобольная Танька, — а если б тебя заперли? Сейчас мы тебя откроем. — И девушка побежала вдоль палубы к двери.

Сразу за дверью во внутренний коридор с каютами сидел охранник. Увидев Таньку, он обрадовался:

— О, тебя ко мне прислали? Давай сюда, здесь каюта свободная.

— Подожди, красавчик, я пописать.

— Ну писай, писай, — загоготал охранник. — Я подожду.

Танька отсчитала третью каюту по правому борту и оглянулась. В коридорчике было темно, и охранник со своего освещенного места видеть ее не мог. Она медленно повернула мощный круговой запор на двери и заглянула в каюту. Эмилия, боясь дышать, сидела с ногами на диванчике. Танька приложила палец к губам и показала глазами на дверь.

— Я попрошу Тариэла прислать за тобой катер. Часа в четыре, — прошептала она.

Эмилия молча кивнула.

— Ну что, заждался, донжуан долбаный? — Танька шла назад по коридору, покачивая бедрами. — Где тут твоя каюта, у тебя хоть выпить-то есть?

— Есть, есть, — засуетился охранник.

Как и было обещано, ровно в два часа ночи к яхте пришвартовался катер. Все восемь девочек, зябко поеживаясь, уже стояли вдоль борта.

— От Тариэла? — заспанным голосом спросила Ленка, которую оставили за старшую.

— Да. Загружайтесь. — Ночной рулевой, в отличие от вчерашнего, был неразговорчив. — Вы расплатились? — спросил он Мулу-Рустика.

— Полный расчет, братан. Можешь забирать своих целок.

— Вот наш проспект, — передал рулевой брошюру Му-ле. — Если надо будет еще, заказывайте.

— Закажем, дорогой, обязательно. Девочки — высший класс, — похвалил Рустик личный состав фирмы.

Катер отвалил от борта, а Мула, позевывая, пошлепал к себе в каюту. Эмилия внимательно наблюдала за происходящим на палубе. После отхода катера она осторожно выглянула в коридор. Охранника не было. Она уселась возле иллюминатора и стала ждать.

В четыре утра катер не пришел. Когда около пяти Эмилия совсем уж потеряла надежду, она услышала шум моторов. Эмилия выглянула в иллюминатор и увидела вдалеке катер. Катер приближался к яхте со стороны моря. Эмилия оглянулась вокруг, ничего подходящего не нашла, сняла с себя яркую оранжево-красную пляжную юбку, высунулась как можно дальше из иллюминатора и отчаянно замахала своим разноцветным флагом. Ее, видимо, заметили, катер сбросил скорость и подошел к яхте прямо напротив ее каюты.

— Ты откуда? — спросили с катера.

— От Бека. Меня тут уже три дня держат, — сымпровизировала баронесса.

— Вот, сволочи, быкуют. Выйти можешь?

— Да, сейчас, меня девочки открыли.

— Выходи, мы тебя на берег доставим.

Эмилии не надо было повторять дважды. Она выскочила из каюты, выбежала на палубу и не раздумывая прыгнула в воду. С катера ей подали руку, и она перевалилась через борт.

— Что это Бек ветеранок начал брать? — с сомнением спросил рулевой катера, разглядывая Эмилию.

— Ну-ка, без хамства, давай к Беку вези, — скомандовала баронесса.

Катер, набирая скорость, пошел к берегу. Они пристали к высокому бетонному пирсу с автомобильными шинами. Над береговой линией возвышалась красивая набережная курортного города, засаженная пальмами.

— Сейчас тебя к Беку доставим, — сообщил рулевой, обматывая канат вокруг кнехта.

Но не успел он сделать первый виток, как женщина с никак не ожидаемой от нее прытью буквально выбросилась с катера на пирс, вскочила на ободранные о бетон ноги и кинулась по направлению к берегу. Рулевой с напарником, скорее по инерции, чем осознанно, рванулись за ней в погоню.

В среду утром на еще сонной ото сна ялтинской набережной редкие ранние прохожие могли наблюдать довольно живописное зрелище. Вдоль чугунной решетки ограждения неслась стройная босая женщина в купальнике и в пляжной юбке. Метрах в ста пятидесяти от нее бежали двое молодых мужчин. Мужчины были в одних плавках. На ногах одного из них были сандалии со свободным задником, а другой был в резиновых вьетнамках. Босые ноги женщины давали ей несомненное спортивное преимущество.

Но вместо того чтобы сбросить неудобную обувь и уравнять шансы на победу в утреннем забеге, мужчины поминутно поправляли свою обувку, прыгая на одной ноге и безнадежно отставая от бегуньи. Женщина уже начала уставать, и скорость ее стала заметно падать, когда из боковой улицы выскочила серая «девятка». Машина повернула и поехала вперед по практически пустой в это раннее время проезжей части. Однако вид живописной погони, по-видимому, привлек внимание водителя, машина сдала к обочине, правая передняя дверца открылась, и из машины в сторону бегущей женщины закричали:

— Давай сюда! Сюда, быстро!

Надежда на спасение придала дополнительных сил беглянке, и она в последнем броске пролетела через клумбы бульвара и буквально рухнула внутрь спасительной дверцы. «Девятка» сорвалась с места и понеслась в город. Запыхавшиеся преследователи в недоумении смотрели вслед быстро удаляющейся машине.

— А чего мы за ней погнались-то? — удивленно спросил сухощавый преследователь своего более плотного товарища. Его напарник стоял в согнутой позе, тяжело отдуваясь и уперев руки в колени.

— Ты меня спрашиваешь, хрен моржовый? Это же ты за ней понесся.

— Ну да, я думал, ее надо Беку сдать, а она как рванет, сучка.

— Ты что, Беку нанялся телок отлавливать?

— Да нет, в гробу я видал его телок, пусть сам их ловит. Пошли, нам девок еще отвозить от Тариэла.

Между тем машина повернула в сторону автовокзала, и ее водитель, миловидная блондинка средних лет, обратилась к пассажирке:

— Тебе, собственно, куда?

— Не знаю, — честно призналась Эмилия. — А мы где? То есть в каком городе?

— Ну ты даешь, подруга. Тебя где держали-то?

— На яхте.

— А на яхту где садилась?

— Я не помню ничего. Меня чем-то опоили.

— Чего это они на тебя польстились? — с сомнением посмотрела на пассажирку водительша. — Что тут, молодых девок мало?

— Меня похитили не с целью сексуального насилия.

Женщина-водитель уважительно посмотрела на Эмилию.

— А ты из интеллигенток, — скорее утвердительно, чем вопросительно заключила она. — Ну, давай знакомиться. Я Катя, а тебя как кличут?

— Меня зовут Эмилия.

— Эмилия? — удивилась Катя. — А фамилия как?

— Фамилия? Ройбах. Баронесса фон Ройбах, — представилась Эмилия.

— Баронесса! — присвистнула Катя. — А мы простые труженики торговли. Ну ладно, с этим разберемся. Ты, баронесса, в Ялте. Слыхала про такой город?

— В Ялте? Это в Тавриде? — догадалась пассажирка.

Катя удивленно посмотрела на попутчицу:

— В Тавриде, в Тавриде. Тебя, видать, крепко по голове шарахнули, баронесса. Ну ничего, подлечим, очухаешься. Сейчас съездим в пару мест, мне надо проверить, как там идут дела, а потом поедем ко мне домой. Покормлю тебя, найду что-нибудь из одежки, и решим, что с тобой делать.

— Я боюсь, Катя, вдруг они номер машины заметили?

Катерина снова удивленно посмотрела на пассажирку:

— Что, так серьезно? Ничего, не дрейфь. У меня в Крыму связи железные. Что у бандюков, что у ментов. Так что не боись, подруга баронесса, прорвемся. — И Катерина заразительно засмеялась.

«Так это, значит, Крым», — подумала Эмилия. От Катиного смеха ей сразу стало спокойнее, и она доверилась новой подруге и судьбе.

Катя Сидоренко — так звали спасительницу Эмилии — жила со своими родителями в городе-герое Севастополе с раннего детства. Катиного отца, флотского специалиста по ремонту и обслуживанию военных кораблей, перевели в Севастополь, когда Кате было четыре года. Катя училась хорошо. После школы поступила на биофак Симферопольского университета. Окончив университет, получила престижное распределение в Институт биологии южных морей.

В это время перестройка уже набирала обороты, и Катина одноклассница Таня Сухарева, окончившая торговый институт, предложила открыть кооператив, кофейню на Южном берегу. У Тани отец работал в управлении общепита и совсем не собирался менять налаженный советский бизнес на призрачные капиталистические дали. Татьяну ждало хорошее место в его управлении с вполне прогнозируемым, а главное, надежным доходом. Он отговаривал девочек как мог, но их уже захлестнула романтика свободного рынка, и отговорить упрямых подружек никак не получалось.

Поддавшись на слезные просьбы новорусских капиталисток, он позвонил своему старому товарищу в Ялте в городское управление торговли и попросил помочь оформить бумаги. Бумаги были готовы за неделю. Осталось найти помещение и завизировать бумаги в горкоме партии. За горком товарищ отца не брался.

— Здесь ничем помочь не могу. Здесь давайте сами. На личном обаянии. — И двусмысленно подмигнул подружкам.

Они присмотрели пустующее помещение на окраине Ялты и пошли в горком. Лицо начальника отдела торговли горкома лоснилось от преданности партии. Девочки приуныли. Но после просмотра бумаг лик идеолога торговли просветлел, он стал приветливым и даже веселым. У партийного торговца были неприятности с выдачей лицензий. Кто-то упорно распространял о начальнике партийной торговли грязные сплетни. Как будто он за взятки раздает разрешения представителям местной кавказской колонии. И чуть ли не сросся с их мафией. Даже его непосредственные начальники из Симферопольского обкома, с которыми он регулярно делился чем бог послал, начали его слегка журить:

— Ну ты, Анатольич, того, поскромнее. А то жалуются на тебя. Только о тебе и слышно. Знаешь же, какое время сейчас. Ты, кстати, там ничего не привез, а то у моей младшенькой свадьба на носу? Расходы просто кошмарные.

Партийно-торговому начальнику для отчетности как раз до зарезу нужны были кооператоры со славянским разрезом глаз и фамилией.

— Так папа у нас на флоте служит? — уточнял Анатольич у Кати. — Офицер?

— Да, капитан второго ранга.

— Очень хорошо. Наш, севастопольский.

Офицер для отчетности подходил идеально. Никому в голову не придет, что дочь советского офицера может дать взятку. При офицерском-то жалованье.

Партторговец представил, как председатель партийной комиссии, адмирал в отставке, находит в списке кооператоров дочку своего сослуживца, и решительно подписал бумаги.

— Вот что. Мы вас, девчата, поддержим. Нам нужны честные кооператоры, а не эти усатые спекулянты. Вот вам разрешение. Если будут проблемы, приходите прямо ко мне без стеснений.

Девчонки покинули горком окрыленные. Уже через месяц кофейня принимала первых посетителей.

А еще через несколько дней в кофейню явилась живописная группа из трех небритых, неприветливых брюнетов. Мужчины подошли к девочкам.

— Кто хазаын? — с сильным акцентом спросил мужчина, по-видимому, старший в группе.

— Мы хозяйки, я и вот Татьяна.

Старшой хмуро посмотрел на румяную Таню и пояснил вопрос:

— Хозяин, на кого работаете?

— А мы работаем на себя, — радостно сообщила Таня.

Мужчина подумал и сделал свои выводы:

— Нэ сказал, говорит, себя. Хорошо, ми сами найдем. — Группа развернулась и вышла из кофейни.

Девчонки весело прыснули. Полные энтузиазма хозяйки сами пекли вкусные пирожные, для которых сами же находили рецепты. Маленькая уютная кофейня с симпатичными, приветливыми кондитершами быстро приобрела популярность. Кофейня никогда не пустовала, даже если они оставались работать за полночь.

В конце месяца выручка составила огромную сумму. Девочки были просто счастливы. Они испекли два громадных торта и отнесли их своим кураторам из горкома и исполкома. В начале второго месяца перед закрытием к ним опять зашли те же трое и с ними высокий, статный, интеллигентного вида мужчина в костюме. Мужчина говорил практически без акцента:

— Молодцы, девчонки. Дело поставили образцово. Хвалю. А вот что без хозяина работаете, это плохо.

— А зачем нам хозяин? — засмеялась Катя. — Мы сами себе хозяева.

— Не перебивай, когда старшие говорят, — строгим тоном сделал замечание мужчина. — Вот вы от кого сейчас деньги получаете?

— От выручки. Сами зарабатываем, сами получаем, — удивилась Катя.

Мужчина неодобрительно покачал головой:

— Не девушек это дело, деньги считать. Со следующего месяца все деньги будете приносить мне. Вот, через Артура. — Мужчина показал на одного из небритых спутников. — Я деньги считаю и вам даю, сколько вы заработали. Не бойтесь, не обижу. А остальное — налоги, инспекции — это не ваша забота. И вам хорошо, и мне. Меня зовут дядя Арчи.

— А нас зовут Катя и Таня, — представилась вежливая Катерина.

Девочки затравленно смотрели на дядю Арчи.

— Так это что же, вы у нас бизнес отбираете? — испуганно пискнула Татьяна.

— Ну почему отбираю? Я вам помочь хочу, защитить. Я в нашем районе всех защищаю, и никто не жалуется.

— А нам защитники не нужны. У нас есть защитники, — неожиданно твердым голосом заявила Катя.

— Ты не поняла, девочка. Здесь только я защищаю, дядя Арчи.

— А нас другие будут защищать. Так что вы можете не беспокоиться, дядя.

Дядя Арчи помолчал, разглядывая свои модельные штиблеты.

— У меня у самого две дочки. Потому и цацкаюсь тут с вами. В воскресенье ровно в девять утра пусть те, кто вас защищает, сюда придут. Познакомимся. Это вам последний срок. Я беспризорщины на своей территории не потерплю.

Девчонки сразу побежали к другу Таниного отца в управление торговли. Узнав о проблеме, тот очень заскучал.

— Ну, это вам в милицию. Я тут ничем помочь не смогу.

Девчонки пошли в милицию. Их принял сам начальник, пригласив одного из своих оперов, красивого капитана-армянина. Девочки все рассказали.

— Составишь словесный портрет этого дяди, — дал начальник распоряжение оперу.

— Кого, Арчила? — не понял тот.

— Вымогателя, представившегося дядей Арчи. Составишь его словесный портрет. Понял?

— Так точно. Разрешите выполнять?

— А вы с нами в воскресенье на встречу пойдете? — спросила Катя.

— Нет, этого мы сделать не можем. У нас нет оснований. Все, что мы знаем на данный момент, что кто-то предложил вам помощь в ведении финансовых дел. Это законом не запрещено. Вот если они вам что-нибудь сделают, тогда мы вмешаемся.

— В смысле убьют? — догадалась понятливая Татьяна.

— Ну, не надо так сгущать краски. Никого еще не убили. Вы лучше постарайтесь с ними договориться по-хорошему.

— Поеду к отцу, — решительно объявила Катя, выйдя из милиции.

Кавторанг Сидоренко внимательно выслушал дочь, надел фуражку и вышел из дома.

— Я буду поздно. Жди меня здесь, — бросил он дочери. Капитан зашел к мичману ремонтного экипажа Козлову.

— На Катьку наехали. Собирайся, к Лешке пойдем. По дороге все расскажу. — И они направились к однокашнику Сидоренко, капитану первого ранга Алексею Стригункову, служившему в особом отделе штаба флота. Со Стригунковым Сидоренко учился на одном курсе училища. Они вместе занимались боксом и в один год на четвертом курсе выиграли первенство Балтийского флота.

— Надо разработать операцию, — изрек Стригунков после рассказа кавторанга.

— Ну, ты и разработай. Ты ж у нас специалист по диверсиям.

После жарких дискуссий было решено отправить машину на базу флота в Керчь. За грузом с грифом «секретно». Такому грузу полагалось охранение. Сопровождать груз пойдут шесть матросов из экипажа и четыре бойца из подразделения Стригункова. С ними поедут Козлов и Сидоренко. На пути в Керчь машина остановится возле кофейни. Дальше по обстоятельствам. В охранение брать только добровольцев. Чтобы не связываться с начальством, заявку на груз оформили через особый отдел.

В воскресенье около девяти утра к кофейне припарковался «лендкрузер». У пассажиров джипа было прекрасное настроение. Перекидываясь незамысловатыми мужскими шутками, они вошли в кофейню. Никто из прибывших не обратил внимания на стоящий в стороне грузовик с номерами ВМФ.

— Ну что, наших красавиц никто защищать не приехал? — добродушно улыбался давешний дядя. — Не бойтесь, без защиты не оставлю. Дядя Арчи не злопамятный.

В это время дверь в кофейню открылась.

— Кто тут у нас главный защитник? — спросил кавторанг, входя в помещение.

— Ты кто, мужик? — изумился один из пассажиров джипа.

— Я — хозяин. Так для вас понятнее.

— Ти посиди тут, хазаын, нэ уходы. Щас мы твоим телкам х…ев в рот натолкаем, а потом твой соленый жопа иметь будем. — И мужчина изобразил, как именно он будет иметь указанный предмет капитана. Как показали дальнейшие события, это он сделал совершенно зря.

— Придется с вами заняться культурой речи, молодые люди, — огорчился кавторанг. — Распорядок занятий будет такой. Сначала вы сожрете все неприличные слова, которые вы сказали при дамах, вместе с этими опилками. — Капитан показал на кучу опилок, которыми девочки чистили каменные полы кофейни. — А затем мы продолжим наши уроки.

— Опилкы? Ты у меня сычас гавно жрать будишь! — взвизгнул любитель нетрадиционного секса и бросился на кавторанга с кастетом.

Встречный справа уложил нападавшего прямиком в те самые опилки, от которых он так опрометчиво отказался. Добровольные защитники местного бизнеса ошарашенно смотрели на своего поверженного товарища.

— Ну что ж, я вижу, переговоры зашли в тупик. Давай, Максимыч, — дал знак кавторанг мичману Козлову.

Из грузовика посыпались матросы. Пассажиров «лендкрузера» обыскали и аккуратно уложили на грязном полу, а ребята Стригункова запаковали незадачливых переговорщиков в наручники.

— В опилки, в опилки их мордами кладите. Пусть свои помойные рыла прочистят, — подсказывал матросам Козлов.

— Ну суки, — рычал дядя Арчи. — Кровью заплатите. Своей и своих мокрощелок.

Козлов вогнал тяжелым флотским ботинком лицо дяди Арчи в опилочную кучу. От боли и унижения дядя взвыл.

— Ладно, кончай развлекаться. Грузи их в машину, — распорядился кавторанг.

— А мы их в расположение повезем? — озадаченно спросил старший группы Стригункова.

— А что же, их за вооруженное нападение на конвой в санаторий везти? — удивился кавторанг, укладывая конфискованные стволы в полиэтиленовый пакет. — Сдадим в особый отдел. Пусть разбираются.

— У-у, суки! — опять взвыл дядя Арчи, услышав про особый отдел.

В два часа ночи задержанного Арчила Кашраева ввели в кабинет каперанга Стригункова.

— Я требую, чтобы меня как гражданское лицо передали в органы МВД, — заявил Арчил с порога.

— А зачем вам в МВД? — приветливо спросил Стригунков. — У них знаете какие очереди? Вы бы допроса неделю ждали. А у нас красота. Только арестовали, а уже допрашивают. Нет, что ни говорите, флотский порядок с гражданским не сравнить. Каким образом вам стало известно о прохождении конвоя с секретным грузом?

— Каким грузом? Каким конвоем? Ты что мне шьешь, начальник? У меня же масть другая. Мы в кафе зашли, а там ваши краснофлотцы хулиганят.

— По нашим сведениям, кофейня «У Кати» работает в воскресенье с двенадцати дня. Каким образом вы вчетвером оказались ранним воскресным утром возле неработающего кафе? Откуда вам стало известно место предполагаемой остановки колонны?

— Да не было нам ничего известно! У нас стрелка была забита с хозяином кафе.

— Можете назвать имя?

— Да не знаю я имени. Они открылись на нашей территории, ну мы им стрелку и забили.

— С какой целью вы назначили встречу предполагаемому хозяину кафе?

— Так наша же территория, они платить должны!

— То есть с целью рэкета?

— Чего, какого рэкета?

— С целью вымогательства денежных средств у хозяев бизнеса с угрозой применения силы, — разъяснил Стригунков. — Так?

— Нет, не так.

— Значит, вы приехали с другой целью. С целью нападения на колонну, — торжествующе заключил каперанг. — Каким образом вам стало известно о прохождении колонны?

Кашраев обхватил голову двумя руками и стал стучать ею об стол.

— Не нападали, не нападали мы на колонну! Понимаешь?

— А зачем стволы с собой взяли? От девочек отбиваться? Давайте подытожим. Хранение огнестрельного оружия. Это раз. Нападение на офицера флота при исполнении служебных обязанностей. Два. Нападение на охраняемую колонну с целью захвата секретного груза. Три. Отказ от сотрудничества со следствием. Это четыре. — Стригунков вышел из-за стола и стал напротив Арчила. — Вы же опытный человек. Четыре срока. Как же вы решились на такой риск? На кого работаете, Кашраев?

— У-у, порву, сука, — вдруг зарычал дядя Арчи и бросился на Стригункова.

Его встретил прямой в челюсть, как две капли воды похожий на удар, успокоивший его товарища утром. Все-таки одна школа давала себя знать.

— Унесите задержанного, — приказал Стригунков, взял трубку телефона и набрал номер Сидоренко.

— Клиент скорее готов, чем нет, — отрапортовал он бодрым голосом. — Завтра приступаю к завершающей стадии операции. Но учти, я его могу держать только до завтрашнего вечера.

Между тем на родной земле задержанных царила некоторая растерянность. К обеду в кофейню заглянул молодой парень в черной футболке с аббревиатурой нью-йоркского управления полиции «NYPD» на груди. Он осмотрел джип, запаркованный у кафе, зашел в кофейню, внимательно осмотрелся внутри и спросил Таню:

— Где Арчил?

— Дядя Арчи? — невинно переспросила та.

— Да, где он?

— Он приезжал утром, но они уехали в военной машине.

— Что за машина? Откуда?

— Из Севастополя.

— А номера запомнила?

— Нет, — честно призналась Татьяна.

Они уже закрывались, а в понедельник у них был выходной. Девочки вышли из кофейни. Парень в футболке садился в «жигули», за рулем которых был уже знакомый красавец-капитан из милиции.

В понедельник в течение дня Кашраева еще раза четыре приводили на допрос, но каперанг был занят. Кашраев каждый раз подолгу ждал в коридоре на тесном складном стульчике перед кабинетом особиста. Он то и дело проваливался в сон, но каждый раз дежурный матрос его вежливо будил, теребя за плечо:

— Проснитесь. Здесь спать нельзя.

Наконец в три часа совсем сомлевший от бессонницы и обрушившихся на него неприятностей Кашраев сидел на уже знакомом стуле. Челюсть свою он после ночного допроса почти не чувствовал и хмуро смотрел мимо каперанга куда-то в угол.

— Вот дело на вашу диверсионную группу, Кашраев. — Каперанг показал на белую папку с бумагами. — Все твои подельники указывают на тебя как руководителя группы и уже подписали показания. Военнослужащие, сопровождавшие колонну, также подтверждают, что ты руководил действиями нападавших. Мы не знаем пока, на кого ты работаешь, но кое-какие материалы на тебя у нас есть. Вот твои фотографии вместе с неким Роном Лесли, туристом из США. Вы с ним здесь курите на крыльце ресторана гостиницы «Ореанда». Рон — бывший сотрудник ЦРУ. А вот показания уборщицы гостиницы. Мистер Лесли решил прогуляться глубокой ночью по набережной, где имел продолжительную беседу с лицами кавказской наружности. Так что хозяев ваших найти большого труда не составит, Кашраев. — Стригунков похлопал по папке с показаниями. — Сегодня до девятнадцати ноль-ноль я обязан передать дело в военную прокуратуру. И как только это произойдет, колесо повернуть назад уже не удастся.

Кашраев угрюмо молчал и упрямо смотрел в сторону от каперанга.

— Но мы можем договориться.

Руководитель диверсионной группы без всякого выражения посмотрел на Стригункова.

— Вот, посмотри. — Каперанг придвинул к Арчилу бумаги. — Это примерная схема работы вашей группировки. Здесь откаты ментам. Мне надо, чтобы ты вписал суммы и фамилии. И расписался в конце каждого документа. Объясняю, для чего это нам надо. Чтобы, во-первых, быть уверенными, что с нашими людьми и с их бизнесом ничего плохого на вашей земле не случится.

Взгляд диверсанта Кашраева постепенно приобретал осмысленное выражение, и он внимательно смотрел на бумаги каперанга.

— И, во-вторых, — продолжал каперанг, — нам надо иметь крючок на ваших ментов, чтобы с их стороны не было провокаций. Вот бумаги, уже подписанные твоими бойцами, но они не знают подробностей. А нам нужны именно подробности. Мы со своей стороны не даем этим бумагам ход до тех пор, пока ты соблюдаешь соглашение. Как только ты его нарушаешь, мы, во-первых, возобновляем дело о налете на колонну по вновь открывшимся обстоятельствам, а во-вторых, эти бумаги попадают крымским авторитетам. Ты сам понимаешь, нам нужны гарантии. Вот почитай бумаги и подумай.

Кашраев внимательнейшим образом перечитал все подготовленные каперангом документы, вернул их Стригункову и отрицательно покачал головой.

— Это все равно, что вышку себе подписать, — медленно прошепелявил он выбитой челюстью.

— Правильно, только такой документ и может гарантировать нам безопасность наших людей. Любое другое соглашение без гарантий ничего не стоит, — терпеливо растолковывал Кашраеву особист. — Иди в камеру и подумай. Я тебя вызову к шести. Если не подпишешь, вечерней лошадью отбудешь в Москву, в военную прокуратуру. Борт вас уже ждет, — блефовал каперанг.

— А если подпишу? — прошепелявил диверсант.

— Будешь ночевать дома. Ну все, иди, а то я тут с тобой все дела запустил. Дежурный, забирай его.

В шесть часов вечера Арчил Кашраев подписал все бумаги, подготовленные Стригунковым. А в девять он уже открывал дверь своего «лендкрузера», брошенного у кофейни.

Утром во вторник приехавших открывать кофейню девчонок ждал сюрприз. На ступеньках возле двери заведения стояла громадная корзина цветов. Такие цветы девочки видели только в кино и в Никитском ботаническом саду. На ручке корзины был повязан большой пышный розовый бант с иностранной открыткой. «Happy Grand Openning!» — сверкала золотом надпись на лицевой стороне открытки.

«Дорогие девчонки! — было написано внутри. — Мы очень рады, что вы открыли свой бизнес именно в нашем районе. Ваша кофейня уже стала украшением города, образцом качественного обслуживания и местом, где можно выпить самого лучшего кофе на побережье. Мы желаем вашему бизнесу процветания, а вам самых лучших женихов в Крыму!

Дядя Арчи и его друзья.

Если у вас возникнут проблемы (любые), звоните по телефону на визитке.

Большой привет родителям!»

К открытке скрепкой была прицеплена визитка Арчила Кашраева, коммерсанта.

За прошедшие с тех пор годы у Кати Краснофлотской, а именно так ее стали называть с тех пор в бизнес-сообществе Крыма, кроме кофейни появилось два ресторана, кафе и больше десяти сезонных точек от Гурзуфа до Симеиза. И хотя олигархом Катерина не стала, но была довольно заметной фигурой на местном финансовом небосклоне. А во всех ее заведениях матросам и офицерам ВМФ неизменно предоставлялась президентская скидка.

Часов в одиннадцать утра Катя, закончив инспекцию своих общепитовских точек, привезла новую знакомую в Ливадию, где у нее была вилла, перестроенная в итальянском стиле из старого греческого дома. Двухэтажный особняк был обложен белым камнем и стоял в большом живописном саду, отделенном стеной от крутой узкой улицы. Из окна дома, выходившего на полукруглый балкон, открывался изумительный вид на бухту и царский дворец.

Ворота им открыл охранник спортивного вида с переговорным устройством и маленьким наушником. Когда они подъехали, он кому-то доложил об их прибытии. Баронесса была несколько озадачена увиденным. Она никак не могла понять социальный статус смешливой водительши серой «девятки» и владелицы шикарной виллы с прекрасным видом на море и на знаменитый дворец, да еще с огромным ухоженным садом. По европейским меркам недвижимость в таком месте тянула на многие миллионы. «Наверное, прислуга или экономка», — подумала баронесса.

— А где хозяева? — спросила она Катю, когда они входили в особняк.

— О, хозяева, — засмеялась Катя. — Я бы и сама хотела знать, где они. Большой хозяин взял маленького хозяина, и поперлись в Альпы. Там один знакомый, такой же чокнутый, как они, обещал им показать классный маршрут на каком-то леднике. Чтобы уже шею свернуть наверняка.

— Вы не одобряете их увлечения альпинизмом, — догадалась Эмилия.

— А кому в этом доме есть дело, что я одобряю, а что нет? — риторически вопросила Катерина. — Взяли и поехали. Хорошо, что хоть предупредили, а то бы могли и вообще не сказать.

— Ну, хозяева вообще не очень любят отчитываться. На то они и хозяева, — назидательно изрекла баронесса.

— Во-во, ты меня поняла, — опять засмеялась Катерина. — Да хрен с ними, пошли, я тебе твою койку покажу.

Катерина провела баронессу в уютную спальню. В спальне стоял большой шкаф, полный женской одежды различных цветов и фасонов. Катя критически оглядела Эмилию.

— Ну, вроде мы с тобой одного роста, да и комплекция похожа. Так что вот тебе моя одежка. Выбирай, что понравится. Я пока распоряжусь, чтобы поесть приготовили.

После ленча на веранде Катя отправила баронессу в кровать.

— Я же вижу, что у тебя глаза слипаются. Видно, что всю ночь не спала. Ложись и спи. Я поеду по делам, а вернусь, поговорим. Обсудим, что дальше делать.

Эмилия действительно засыпала на ходу после бессонной ночи, полной приключений и утренних физических упражнений. Она еще раз горячо поблагодарила свою спасительницу и направилась к себе в спальню.

Проснулась баронесса уже после пяти вечера. Она набросила легкое летнее платье из Катиного шкафа и спустилась вниз, внимательно разглядывая фотографии, которыми были увешаны стены вдоль лестницы. На большинстве фотографий была изображена ее новая знакомая в окружении подружек, друзей, а чаще всего с высоким офицером флота. Одна из фотографий была свадебная. На ней молоденькая Катя в подвенечном платье покоилась на руках офицера, одетого в белую парадную тужурку с кортиком.

— Так, значит, Катя все-таки хозяйка, — сделала вывод Эмилия. Было трудно представить себе хозяев особняка, увешавших стены дома фотографиями экономки. Вернее, жена хозяина, этого офицера аристократического вида. Эмилии никак не удавалось представить себе Катю с ее простоватыми манерами наследницей белоснежной виллы.

— Ну что, проспалась, графиня? — встретила гостью владелица поместья и мужа-аристократа.

— Баронесса, — поправила Эмилия.

— Ну да, баронесса. Я думала, ты уж забыла, — хитро прищурилась Катя.

— Катенька, вы не представляете, как я вам благодарна. Вы — удивительная женщина. Подвергать себя опасности ради совершенно незнакомого человека. Тем более зная, что я не смогу никак отблагодарить вас за ваши услуги.

— Э-э, нет, а вот тут ты как раз и ошиблась, дорогая, — весело запротестовала удивительная женщина. — Я же бизнесвумен, а такие ничего задаром не делают. Так что придется тебе, милочка, на меня поработать.

— Да я с радостью, но что же я могу для вас сделать? — удивилась Эмилия.

— Эммочка, родненькая, у меня в Мисхоре завал. У Гальки муж с дочкой попали в аварию, и она час назад срочно уехала в Симферополь, а у нас завтра с утра начинается заезд сразу в трех санаториях вокруг нашей точки. Мы уже рекламную кампанию провели. У них у всех в номерах лежат наши приглашения. Завтра у нас начинается презентация пирожных этого сезона. Бесплатная дегустация. А Гальки минимум три дня не будет. Если мы будем завтра закрыты, все санаторные уйдут к конкурентам и в нашу точку уже не заглянут.

— А что за точка? — заинтересовалась Эмилия.

— Ну, у нас киоск с прилавком и кофеварочным агрегатом. Очень приличный, все оборудование итальянское, одна нержавейка. Мы во время сезона на площадке перед киоском ставим грибки со столиками. Человек на тридцать — сорок. У нас даже навес от дождя установлен. Киоск стоит прямо на дороге с пляжа. Очень удобно. Мы из центральной кондитерской утром пирожные завозим, и они целый день кофе с пирожными продают. И напитки разные. У нас самые вкусные пирожные в Ялте, — гордо похвасталась Катя. — И завтра такой ответственный день, а работать некому. Я бы сама там стала, но мне завтра кровь из носу надо в Симферополе быть в налоговой. У меня там баба Люба убирает и посуду моет. Она все знает, все тебе покажет, что и как. А ты будешь за прилавком.

— Так, может, баба Люба Галю и заменит? — нерешительно спросила Эмилия.

— Нет. Тогда мы точно всех клиентов потеряем. У нее вид совсем не тот. А у тебя тот. Ты как учительница музыки. И хамить не умеешь. Клиент таких просто обожает.

— А что, разве так важно, как выглядит продавец? По-моему, самое главное — какой у тебя товар.

— Ты не представляешь! Особенно в общепите. У нас с Танькой была кофейня, к нам народ валом валил. А когда мы стали расширяться, мы наняли туда работников. Вполне приличных теток. И что ты думаешь?

— Что? — спросила заинтригованная баронесса.

— Оборот за месяц, — Катя подняла указательный палец, — за месяц! Упал в три раза.

Эмилия с плохо скрываемым беспокойством смотрела на Катю. У нее зародились смутные подозрения, что дело вовсе не в Гале, а в том, что предприимчивая бизнесвумен решила использовать ее имидж для увеличения оборота.

— А какой оборот?

— Ну, в хороший день больше тысячи долларов. Иногда и две делаем.

— И сколько у тебя таких точек?

— Двенадцать. Тринадцатую боимся открывать, чтоб не сглазить, — снова засмеялась смешливая Катя.

Эмилия с уважением посмотрела на собеседницу. Теперь понятно, откуда у нее такая вилла.

— Ладно, поработаю на тебя. Тем более я твой должник. Только ты завтра перед началом должна мне все подробно показать и рассказать.

— Ой, Эммочка, не бойся, все покажу и расскажу. Там ничего сложного. Ко мне молодые девки приходят, вообще дебилки, и то в первый же день работают. А ты интеллигентный человек, тебе это раз плюнуть будет. Как два пальца об асфальт, — опять засмеялась Катя.

«Почему два пальца? И почему об асфальт? — мысленно удивилась баронесса. — Доминик прав, языковые навыки я еще не восстановила».

— Ой, Эммочка, ты меня так выручишь! — причитала хитрая Катя. — А то мне еще статотчет на украинский переводить.

— На украинский язык? Зачем?

— Ну, мы же Украина.

— Крым — Украина? — удивилась баронесса.

— Тебя что, только что разморозили? Ну ладно, ладно, все придет в норму. Со временем, — успокоила Катя Эмилию. Было не совсем понятно, то ли она имела в виду баронессу, то ли Крым.

Москва, лето, 2005 г.

Розум докладывал оперативную обстановку по делу о захвате баронессы фон Ройбах в кабинете своего начальника генерала Суровцева:

— В воскресенье утром мы связались с МВД Украины и передали им ориентировку и фотографии. Вечером того же дня была получена информация из транспортной милиции. Фотографию опознали в Харькове, в аэропорту. Ее видели на регистрации рейса Харьков — Симферополь.

— А экипаж ее опознал?

— Стюардная бригада сменилась в этот день в Симферополе. И возвратится на рейс только в среду. Пилоты говорят, что стюардессы собирались на эти дни на море, но куда точно — не знают.

— Так, и что вы предприняли?

— Все работавшие в этот день таксисты, а также водители автобусов и троллейбусов были опрошены. Ее опознал таксист Ашкелянц. Он вез ее с двумя мужчинами до Феодосии. Согласно Ашкелянцу, всю дорогу она проспала.

— Куда он их привез?

— Он их высадил в центре, прямо у порта. Куда они двинулись дальше — не знает. Никаких разговоров пассажиры ни с ним, ни между собой не вели. По его показаниям, выглядели усталыми.

— Их кто-то встречал в Феодосии?

— Нет, водитель никого не заметил.

— С Феодосией связь наладили?

— Ориентировка с фотографиями получена всеми отделами МВД в Феодосии и по всему ЮБК, а также в Севастополе. Кроме того, мы подключили к поискам особый отдел флота.

— А что по звонку?

— Звонили с двух разных мобильников. Оба зарегистрированы в Москве.

— Хозяев, естественно, найти не удалось?

— Нет. Но во время разговора Панина с Эмилией баронесса сумела дать знак, что она находится на корабле или яхте. Во всяком случае, Панин так считает. Распечатка разговора вам передана.

Суровцев утвердительно кивнул.

— Что-нибудь предпринимали по поводу яхты?

— Мы получили список яхт, приписанных к Феодосийскому порту. Тут есть кое-что интересное. Яхта «Жемчужина Крыма», приписанная к Феодосии, принадлежит депутату Госдумы Сазонову.

— Это который однокашник Корня?

— Он.

— Яхту нашли?

— Яхта вышла из Феодосии в воскресенье ночью. Ее видели на рейде Ялты еще вчера вечером. Жду сообщения от флотских с минуты на минуту.

— Думаешь, Ройбах там?

— Есть еще информация. Мы ее получили буквально за десять минут до совещания. Особый отдел Черноморского флота сообщает, что на ЮБК по криминальным каналам распространена информация о женщине, сбежавшей накануне с какой-то яхты. Ее усиленно ищут. Все приметы сходятся с приметами Эмилии фон Ройбах.

— Ах вот как? Так они ее упустили? Вот это номер, ай да баронесса! — оживился Суровцев.

— Мы в постоянном контакте с контрразведкой флота. Они задействовали свои местные ресурсы, включая контакты в криминальных структурах и в милиции. Задача поставлена найти эту женщину первыми, кем бы она ни оказалась. Параллельно ведется интенсивный поиск яхты «Жемчужина Крыма». С сегодняшнего утра для поисков выделено вертолетное звено пограничных войск. Я думаю, что в самое ближайшее время мы получим информацию из Крыма.

— Не зарекайся, знаем мы ваше ближайшее время. Ну что ж, в целом я результатами доволен. Работаете достаточно оперативно. Смотрите, чтоб в заключительной фазе не напортачить. Надо исходить из того, что живой они ее отдавать не собираются ни в коем случае. А нам она нужна живая, иначе все наши действия не имеют смысла. Надеюсь, вам это объяснять не надо. И с флотскими поосторожней. Они любят пошуметь.

Крым, лето, 2005 г.

Капитан второго ранга Аркадий Петрович Половцев, служивший в Севастополе, жил один, без семьи. Неделю назад он получил телеграмму от своей сестры из Северодвинска. Надежда Аржакова приезжала с сыном и мужем в санаторий в Мисхор. Место летнего отдыха в семье Аржаковых было выбрано в процессе жарких дебатов. Старший Аржаков хотел в Европу, младший — в Турцию, но в конце концов победила мама, она не виделась с братом уже пять лет и хотела только в Крым.

Половцев был настоящий служака, пропадал на своем БПЛК круглыми сутками и отпуска не брал уже несколько лет. Поэтому, как только он заикнулся о приезжающей сестре, командир корабля немедленно заставил его написать рапорт об отпуске по семейным обстоятельствам. В четверг рано утром Половцев выехал на своей машине в Мисхор. Сестра уже ждала брата в вестибюле санатория. Они обнялись.

— Седой стал совсем, — ласково пригладила Надя прическу брата. — А лысины нет. У папы в твои годы уже была. Ты у меня молодец, жених хоть куда.

Надежда очень переживала его холостяцкий статус и пыталась убедить брата, что ему до зарезу нужно обзавестись семьей. Но Половцев на уговоры не поддавался. У него уже был опыт семейной жизни, который никак нельзя было назвать удачным, и повторять его у него не было никакого желания.

— Ты Пашку-то узнаешь? Смотри, какой мужик стал.

Пашку, своего племянника, Половцев помнил двенадцатилетним плаксивым пацаном, а сейчас перед ним стоял и улыбался вполне оформившийся молодой, интересный мужчина.

— Ну, иди сюда, мужик. — Половцев крепко обнял и поцеловал в щеку племянника.

— Аркаша, у нас сейчас процедуры будут. Мы с Витькой массаж и ванны взяли. Потом мы должны забрать экскурсии у агентши, так что бери Пашку и идите позавтракайте и покупайтесь. Смотри только, чтобы он не сгорел.

— Мама, успокойся, я не сгорю.

— Идите переоденьтесь в номер. У тебя плавки есть?

Плавки у Половцева были.

— Не беспокойтесь, родители, — заверил Половцев, — Пашку я забираю, вернемся к обеду. Ну что, корнет, по девкам ударим?

— Идите-идите. Вы оба холостые-неженатые, чего вам киснуть? — одобрила планы мужчин Надежда. Она откровенно любовалась крепкими, удивительно похожими фигурами брата и сына.

— Ой, ребята, я б тоже с вами, да вот угораздило в Тулу со своим самоваром приехать, — засмеялся старший Аржаков.

— Давай-ка, идем, бабник, а то на процедуры опоздаешь.

После пляжа дядя с племянником решили попить кофе с пирожными.

Торговля в кафе «Магнолия» — так оригинально называлась мисхорская точка Катерины — была в самом разгаре. Отдыхающие нового заезда сделали первую ходку на пляж и теперь, возбужденные и раскрасневшиеся, возвращались в номера, чтобы отдохнуть перед обедом. В закрытое помещение идти особенно не хотелось, и тут «Магнолия», стоявшая в тени больших платанов, оказывалась как нельзя кстати.

— Сейчас семейные до обеда будут идти, — наставляла Эмилию баба Люба. — Они много не тратят, экономят. Мороженое для детей да кофе родителям или минералку холодную. После обеда мертвое время, часа два. Потом парочки пойдут. Они шампанское холодное берут к пирожным. А к вечеру опять будет очередь.

Каждому покупателю, предъявлявшему приглашение, разосланное накануне Катиной фирмой, Эмилия сервировала дегустационную тарелочку новых пирожных сезона. Свежие пирожные были привезены утром, уложены тесными рядами в плоских картонных коробках и охлаждались в большом холодильнике внутри киоска. Катины пирожные покупателям нравились.

— Ой, девушка, а мы забыли приглашение в номере. Что ж нам теперь, в санаторий возвращаться? — хитрила толстая тетка с высокой прической, которую Эмилия прекрасно запомнила с утра, когда та обменяла Катин буклетик на бесплатный десерт для себя, своего долговязого мужа и крепенького белобрысого мальчишки лет десяти, с упоением ковырявшего в носу. Мальчишка, по-видимому, так с утра и не прерывал своего занятия, продолжая беспощадно расправляться со своим носом, который стал ярко-розовым после пляжного солнца.

— Конечно, конечно. Вот вам наши пирожные, дегустируйте на здоровье и приходите еще.

— Вот спасибо, а то мы думали, что уж и не попробуем. — Тетка плотоядно смотрела, как наполняется картонная тарелочка.

— А вы, красавица, коньяк дегустировать не даете? — засмеялся стоявший за теткой широкоплечий мужчина в военной форме, в какой Эмилия видела Катиного мужа на фотографии. На нем была кремовая рубашка с коротким рукавом и белая фуражка с крабом. Рядом с ним стоял совсем молодой человек в шортах и футболке.

«Наверное, сын», — подумала Эмилия и улыбнулась загорелому здоровяку.

— Наша фирма производит пирожные самые лучшие на побережье, а коньяк — не наша специализация.

— Так зачем же дело стало? Давайте продегустируем вместе где-нибудь сегодня вечером, — предложил здоровяк, отодвигая тетку и переходя на приглушенный баритон профессионального обольстителя.

«Он со мной флиртует», — догадалась баронесса.

Неожиданное открытие изрядно ее развеселило. Видимо, в разворачивающемся действе ей отводилась роль прекрасной гризетки, которая не в силах устоять перед блестящим гвардейцем. Хотя возраст для гризетки у нее вряд ли подходящий. Но и гвардеец, честно говоря, был не первой свежести. Хотя крепкая фигура и голубые глаза на загорелом лице смотрелись недурно. В любом случае во всем, что касается флирта, ее трудно было назвать новичком, и она смело посмотрела в глаза бравому любителю коньяка.

— А вам не кажется, что простая продавщица вам не пара, адмирал?

— До адмирала мне еще два звания, а вы такая же простая продавщица, как я принц Уэльский. Уж простых-то продавщиц я на своем веку повидал.

— Да, а кто же я? — притворно изумилась Эмилия.

— Вы? — Будущий адмирал подумал мгновение и решительно ответил: — Вы — Золушка. И сегодня вечером у вас будет бал. Я вас на него приглашаю. Ровно в девять вечера буду ждать вас вон на той стоянке. Видите, это моя машина белого цвета. Я буду в ней вас ждать. А если вы не придете, я утоплюсь, потому что моряк должен умирать в море.

— Что, все так серьезно? — сочувственно спросила баронесса.

— Вы даже не можете себе представить насколько. Если вы не придете, вы будете жалеть всю свою жизнь. До вечера.

— Эй, хватит очередь задерживать, дома надо личными делами заниматься, — возмутилась сгоревшая в первый же пляжный день, невыпеченная блондинка из северных широт.

— Да ладно вам, — шутливо огрызался коварный ухажер. — Что ж мне, нельзя со своей женой поговорить? А пирожных все равно на всех не хватит.

— Как это не хватит? — поразилась северянка.

— А вы что же хотите? Самые вкусные пирожные на Черном море. Страшный дефицит. — И моряк подмигнул баронессе. — Не забудьте, ровно в девять. — И он пальцем показал на свои часы.

— Толик, иди сюда быстрей! Пирожные кончаются! — требовательно скомандовала блондинка своему супругу, уютно устроившемуся в тени на скамейке.

— Не волнуйтесь, господа! Пирожных много, всем хватит, — успокоила баронесса, укоризненно посмотрев на военно-морского Ромео.

Ровно в шесть вечера приехала машина из Катиной фирмы принимать точку на охрану. Баба Люба проверила опытным взглядом киосочные внутренности и дала добро ребятам, ставившим киоск на сигнализацию.

Эмилия блаженно вытянулась на сиденье машины и с удовольствием задремала. Она уже забыла, когда последний раз так уставала, но усталость была приятной, и настроение у нее было отличное. За все это время Эмилия ни разу не вспомнила об утреннем воздыхателе, но у нее все время было чувство, что ее сегодня ожидает что-то хорошее.

— Ну как первый трудовой день? — спросила Женя, домработница Кати, когда Эмилия вошла в дом. — Кофе сделать?

— О нет, — улыбнулась жиличка, — на кофе я уже смотреть не могу. Пойду в ванну, а то целый день простояла на жаре без кондиционера.

— А Аркадий свидание назначил, — объявил предатель Пашка, едва войдя в номер после пляжа.

— Молодец, Морфлот, время даром не теряет, — откликнулся Аржаков из душа.

— С кем? — сразу заинтересовалась Надежда.

— С продавщицей. Из «Магнолии».

— С продавщицей? — Она вопросительно посмотрела на брата.

— Ну да, с продавщицей. А что тут такого? Продавщицы что, не люди, вернее — не женщины?

— Мама, ты не волнуйся, эта продавщица любой артистке фору даст. Правда, дядя Аркадий? Мы полчаса стояли в очереди, так за все время она ни разу никому не нахамила.

— Да, для продавщицы это, конечно, явное достижение, — скептически заключила Надежда. Она всю свою жизнь прожила в союзе нерушимом республик свободных и в принципе не верила в интеллигентных продавщиц.

— Из «Магнолии», говоришь? — уточнил старший Аржаков, выходя с полотенцем из санузла. — Я ее тоже приметил. О-очень интересная женщина. Давай, Аркаша, не тушуйся. Мы одобряем.

— Ты посмотри, он приметил! Одна я ничего не замечаю, — возмутилась Надя. — Ты когда хоть встречаешься с этой интеллигенткой?

— Сегодня хотел, вечером. Но еще не факт, что она придет.

— Ну конечно, как же, не придет! Ты ей что, не пара? — обиделась Надежда за брата. — Да таких справных мужиков сейчас днем с огнем не сыщешь.

— Ну все, хватит, — рассердился Половцев. — Я что, женюсь, что ли? Мужчина встречается с женщиной. Это нормально.

— Абсолютно нормально, — подтвердил Аржаков.

— Ой, Аркашка, я же тебя знаю, — вздохнула сестра. — У тебя же всегда все серьезно. Тебя окрутить ничего не стоит.

— Да ладно, Надюха, не причитай. Меня под венец на аркане не затянешь. А ты, предатель, еще пожалеешь. — Половцев дал затрещину Пашке.

— А я понял, это вы барышню не поделили, — развеселился догадливый Виктор. — Вот он тебе и мстит.

— Ты че, папа, она же старая, почти как мама.

— А мама что, старая, что ли? Эх ты, балбес, ничего-то ты в женщинах не понимаешь.

* * *

Эмилия приняла ванну и все-таки налила себе кофе из кофейника, стоящего на столе веранды.

— Скажите, Женя, а до Мисхора как можно отсюда доехать?

— На автобусе. Вон там остановка, на площади перед дворцом. А вы куда это собрались на ночь глядя? На свидание? — пошутила Женя.

— Точно, на свидание, как ты догадалась?

— Да вы что? С кем познакомились? Ну-ка, давайте выкладывайте.

— Ну, мужчина как мужчина. Военный.

— О, эти только гуляют. Они в отпуске все холостые, — махнула рукой Женя.

— В каком смысле гуляют? — не поняла баронесса.

— Ну, в койку, и все. До свиданья, Маша, я вернусь не вскоре, — продекламировала домработница.

— А-а, в этом смысле, — наконец-то сообразила Эмилия, для которой мужская ветреность давно уже не была секретом. — Ну, я тоже тут замуж выходить не собираюсь. А автобус часто ходит?

— Ой, Эмилия, а вам нельзя. Катя строго-настрого предупредила, чтобы вас никуда не выпускать.

— Ничего, Женя, я сама с охранниками договорюсь.

Эмилия спустилась к воротам. К ней подошел охранник, привезший ее с работы.

— Нет, даже не просите. Одной, да еще так поздно, меня Катя не то что уволит, а просто убьет.

— Ну хорошо, давайте так. Вы меня отвозите и сопровождаете весь вечер. Это же лучше, чем если я убегу одна и пойду пешком.

— А вы собираетесь убегать?

— А что же мне делать? Меня человек ждет.

— Что за человек-то? — поинтересовался охранник.

— Очень приличный. Морской офицер, как Катин муж.

Охранник вздохнул. Прослужив восемь лет в спецназе ВМФ, он отнюдь не разделял оптимизма Эмилии по поводу морального облика офицеров флота.

— Моряк ребенка не обидит, — философски заметил он. — Ладно, буду сопровождать, а то вас еще раз украдут. Только мне позвонить надо командиру, чтобы меня подстраховали.

Капитан ждал возле своей машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и курил «Мальборо». Конечно, он уже не мальчик, чтобы влюбляться с первого взгляда, но ему все-таки не хотелось думать, что женщина, даже имя которой он не успел узнать, может не прийти. Хотя почему она должна была прийти? В свою мужскую неотразимость в отличие от своей сестры Половцев верил мало. Времена, когда старшие офицеры флота производили на одиноких женщин неизгладимое впечатление, прошли где-то в начале девяностых, и надеяться на это сейчас было просто глупо. Так что он совершенно отчетливо понимал, что на руках у него нет ни одного козыря. Но кавторанг упорно отгонял неприятные мысли и старался не смотреть на часы.

Эмилия появилась сразу после девяти. Она приехала на белом вэне, за рулем которого сидел молодой человек спортивной наружности с миниатюрным микрофоном в ухе. Водитель оставил Эмилию в машине, а сам подошел к Половцеву.

— Добрый вечер. Роман Гонтарь. — И протянул руку.

— Аркадий Половцев.

— Я работник службы безопасности и охраняю эту женщину.

— А что, ей что-то угрожает?

— Да, и я получил четкие инструкции ни в коем случае не допускать ее ухода из дома. Однако она проявила завидную настойчивость, и мне не остается ничего другого, как сопровождать ее этой ночью. Я очень надеюсь на ваше благоразумие, товарищ капитан второго ранга.

— Ну, раз так, сопровождайте. С охраной даже как-то солиднее. Сейчас только ленивые без охраны ходят. А какие инструкции на случай нештатных ситуаций?

— Вы должны в точности следовать моим указаниям. Если со мной что-то случится, вы должны сделать все, чтобы ее спасти.

— Ну что ж, это входит и в мои планы тоже, — усмехнулся Половцев.

— Прекратите запугивать моих кавалеров, Роман, — потребовала вышедшая из машины Эмилия. — Капитан уже выбирает запасную гавань.

— Эмилия, — представилась она Половцеву и протянула руку.

— Аркадий. — Половцев поклонился и поцеловал руку баронессы. — Я предлагаю поужинать. Здесь в Алупке есть чудный ресторанчик прямо над морем.

Половцев с Эмилией сидели за столиком на открытой террасе ресторана, пили новосветовское шампанское и любовались скалами алупкинского пляжа.

— Я так понимаю, что никакой особенной откровенности, кто вы и что тут делаете, мне от вас ожидать не приходится, — предположил Половцев.

— Ну, до определенных пределов, капитан.

— Понятно. Ну хотя бы скажите, вы замужем или нет?

— Я вдова. А вы что же, собрались мне делать предложение?

— Думаю, было бы слишком опрометчиво с моей стороны делать предложение даме через пятнадцать минут знакомства, но не скрою, я к этому близок.

— Не рискуйте так, Аркадий. Женщины часто оказываются совсем не такими, какими они кажутся. Вы же обо мне совершенно ничего не знаете.

— В отсутствие информации мне всегда помогает наблюдательность.

— Интересно, и что же она вам говорит в данном случае?

— Вы родом из Прибалтики. Вас выдает излишне правильное произношение. Таким литературно правильным языком в России уже не говорят. Вы из обеспеченной интеллигентной семьи, скорее всего получили гуманитарное образование. Я бы не удивился, если бы вы свободно владели европейскими языками, например немецким или французским.

Удивленная Эмилия весело посмотрела на Половцева.

— Да вы настоящий оракул.

— Вот видите, нормальная российская баба сказала бы «колдун» или, на крайний случай, «экстрасенс», а «оракул» звучит слишком по-книжному.

— Да? Странно, ведь оракул — это древнегреческий предсказатель, прорицатель, что же тут неправильного?

— Ничего, кроме того, что древнегреческий в наших школах уже не проходят лет этак восемьдесят.

— Ну ладно, что еще подсказывает вам ваша интуиция?

— Наблюдательность, мадам. Я интуиции не доверяю. У вас был муж, который занимал административный пост, скорее всего в области, связанной с научной деятельностью. Во всяком случае, он был человек с положением, достаточно обеспеченный по тогдашним меркам, и вы жили в достатке, — продолжал импровизировать Аркадий. — Несколько странно, что вы до этого не были в Крыму. Обычно такие семьи любили отдыхать именно здесь. Хотя скорее всего у мужа было какое-нибудь хобби типа альпинизма или, там, сплава по рекам, и он вовлек вас в свои походы.

— Ах, капитан, иногда жизнь бывает занимательней любых наших фантазий.

Гонтарь стоял у входа рядом с местным секьюрити и наблюдал за террасой. Его внимание привлек молодой высокий парень в яркой гавайской рубахе. Парень подошел к барной стойке и сделал заказ бармену. Получив свою выпивку, он развернулся спиной к бару и начал лениво наблюдать за публикой в зале. Взгляд его остановился на Эмилии, тут он явно забеспокоился и стал лихорадочно шарить по карманам. Наконец из заднего кармана брюк он вытащил какую-то фотографию и начал сверять изображение с живой картинкой. Видимо, результаты вполне его удовлетворили, он бросил бармену деньги и заспешил к выходу. Роман тихо выскользнул за ним. По пути парень довольно громко беседовал с кем-то по телефону.

— Я срисовал ее, Окунь, это она. Чтоб мне с места не сойти… С каким-то кентом, военным мореманом… Нет, только пришли. Им при мне салаты официант принес, и шампанское у них почти полное. Я просек, когда выходил… Я думаю, еще час, не меньше. Да им и деться-то некуда. Перекройте в обе стороны, а я тут подстрахую, мне халдей с ресторана их машину показал… Машина? Белый «опель»… Номера? Сейчас узнаю и перезвоню.

Роман отстал, повернул назад в темную аллею и быстрым шагом вернулся в ресторан. Он подошел к столику и тихим голосом сообщил:

— Вас обнаружили.

— О боже, только не это. — Кровь отхлынула от лица Эмилии, и оно сразу стало белым.

— Один уже сторожит вас на парковке, а дороги будут перекрыты минут через десять. Так что на машине нам не уйти.

— Давай, командир, командуй. Каковы наши действия? — вопросительно посмотрел на Романа Половцев.

— Вон, видите катер у причала? Мужик возле него вертится. Это наш единственный шанс.

Половцев встал, оставил деньги на столе и показал на них официанту. Официант кивнул.

— Пошли. — Он взял полуживую от страха Эмилию за руку и решительно повел к выходу.

— Что, уже уходите? — с сожалением спросил метрдотель у входа.

— Да, дела, надо идти.

— Служба, — понимающе закивал администратор, провожая их к выходу, и, как только Эмилия со спутниками вышли из ресторана, немедленно стал звонить кому-то по мобильному.

Половцев уверенно шел впереди, за ним Эмилия, а замыкал небольшой отряд Гонтарь. Они поднялись по аллее и вместо того, чтобы начать подыматься вверх к стоянке, резко свернули влево, вниз к причалу.

— Эй, капитан, заводи свой пароход, — закричал Роман, приближаясь к хозяину катера.

— Ты че, мужик, какой пароход! Я ночью в море не хожу, — прокричал в ответ рулевой, с опаской глядя на приближающуюся группу.

— Так. У тебя, командир, есть выбор. Либо мы забираем твое корыто и топим его где-нибудь под Симеизом, либо ты берешь бабки, — тут Роман достал из бумажника доллары, — и везешь нас, куда мы скажем. Не бойся, тут недалеко. Через пару часов уже будешь дома.

Рулевой колебался недолго.

— Грузитесь, — пригласил он, подавая Эмилии руку.

Катер отвалил от причала.

— Куда? — коротко спросил рулевой.

— Давай к Форосу, — приказал Гонтарь. — И топовый гаси.

Рулевой недовольно покачал головой, но топовые огни выключил.

— Убегаете от кого? — повернулся он к пассажирам.

— Ага, — ответил рулевому Половцев. — От официантов. За ужин не заплатили.

— А со мной, значит, вперед решили рассчитаться, — иронично хмыкнул тот.

— Ты давай вперед смотри. А то перевернешь нас на волне.

Но море было спокойное, и катер шел ходко. Минут через семь, когда огни Алупки остались сзади, у Гонтаря ожил микрофон.

— Роман, это первый.

— Да, командир.

— Ты где?

— Идем морем в Форос.

— На меня вышли люди Лукашина. Они ищут нашу клиентку.

— Как, и они тоже? А им-то зачем она понадобилась?

— Она иностранка. Бельгийская подданная. Если ее найдут братки, ее могут убить. У Лукашина приказ из Москвы найти ее первым. Будешь работать с контрразведкой. Из Фороса идите на Байдарские Ворота. Там вас будут ждать. Передашь женщину им. Все, выполняй.

Гонтарь покосился на Эмилию.

— Так вы из Бельгии, мадам?

— Да, из Брюсселя, — коротко ответила та.

— Значит, и баронесса вы настоящая, а Катюха думает, что это у вас травма головы, — засмеялся Гонтарь.

Половцев удивленно посмотрел на свою спутницу.

— Ну вот Золушка и превратилась в принцессу, — вздохнул он и полез в карман за сигаретами.

Эмилия взяла Половцева под руку и тесно прижалась к нему бедром. К Форосу подошли около двадцати трех ноль-ноль.

— Сидите здесь и ждите меня. Я машину найду, — распорядился Гонтарь, когда катер причалил к пустынному пирсу.

Его не было минут пятнадцать. Дрожащая не то от страха, не то от холода Эмилия прижалась к широкой груди Половцева, а капитан успокаивающе гладил ее по голове. Наконец Гонтарь показался в начале пирса и замахал рукой.

— Давай сюда! Есть машина. — И показал рукой на белую «волгу», ждавшую их на верхней дороге.

— А куда едем-то? — поинтересовался Половцев, подавая с пирса руку Эмилии.

— К Байдарским Воротам. Нас там ждут.

Рулевой проводил глазами «волгу», полез в карман, вытащил доллары и аккуратно сложил их в бумажник. Затем он уселся на сиденье и с удовольствием закурил сигарету. Со стороны моря послышался шум мотора. Рулевой с интересом наблюдал за белым скоростным катером, приближающимся к пирсу. Катер шел прямо на него. Когда он приблизился, стали видны три пассажира. Один из них достал пистолет с глушителем и направил прямо на рулевого. Тот от неожиданности выронил изо рта сигарету.

«Да что ж я попадаю-то так сегодня?» — мелькнуло у него в голове.

— Куда они поехали? — Парень в гавайской рубахе направил пистолет ему в голову.

— Кто? — растерянно спросил рулевой.

Гаваец выстрелил мимо головы непонятливого морехода. Ветровое стекло катера разлетелось брызгами по пирсу.

— Баба с моряком. Ну, быстро!

— К Байдарским Воротам, — прокричал рулевой, пытаясь перекрыть шум моторов.

— На чем они уехали?

— На «волге», белой.

Один из пассажиров катера заглушил моторы и сразу начал названивать по мобильному. Затем они выскочили на пирс, и на бегу один из них крикнул невезучему морскому волку:

— Сторожи катер. Пропадет — яйца оторвем.

Рулевой зло плюнул за борт и стал привязывать белый катер к своему плавсредству.

Белая «волга» с Эмилией и ее спутниками шла по старой севастопольской трассе в сторону Байдарского перевала. Красивый античный портик Байдарских Ворот показался сразу за поворотом. Возле него, перегораживая дорогу, стояли три машины. Было время полнолуния, и силуэты людей, стоящих вокруг машин, четко выделялись на фоне круглой луны, выглядывающей через портал ворот.

«Уже ждут», — удовлетворенно подумал Гонтарь.

— Видишь машины? — спросил он водителя. — Тормозни возле них.

Машина сдала к обочине, и Гонтарь с Половцевым и Эмилией торопливо выскочили из салона.

— Не бойтесь, это свои, — успокоил Роман спутников.

Люди от машин уже бежали навстречу.

— Стволы на землю, — прокричал бегущий впереди, вытаскивая пистолет из-за пояса. Гонтарь вытащил свой ПМ, продемонстрировал его бегущему и осторожно положил на асфальт.

— Женщина пусть выйдет вперед, — продолжал командовать, по-видимому, старший группы, держа на прицеле мужчин. Половцев ободряюще кивнул Эмилии, и она пошла навстречу встречающим. Когда она подошла вплотную, из-за их спин вышел высокий мужчина и, улыбнувшись, приветливо спросил:

— Ну, как вам Крым, баронесса?

Эмилия узнала боцмана. Она попятилась назад, но ее уже крепко держали за руки.

Из-за поворота на дорогу выскочила синяя «тойота» и, визжа тормозами, резко остановилась возле «волги». Из машины выскочили трое вооруженных людей и направили стволы на Гонтаря с Половцевым.

— Мужчин в «тойоту», — распорядился боцман. — А вы, баронесса, пожалуйста, ко мне. — И гостеприимным жестом открыл переднюю дверцу большого серебристого джипа. Эмилия села в машину.

В этот момент со стороны моря все отчетливее стал слышен звук работающего авиационного двигателя. Звук быстро приближался. Участники сцены на перевале удивленно задрали головы, наблюдая за черным небом, откуда в считанные секунды материализовался силуэт вертолета.

— Всем лечь на землю! — громко потребовал голос с небес.

Боцман метнулся к рулю, но короткая очередь разорвала капот машины, джип ухнул и опустился на просевшие колеса. Мощный луч вертолетного прожектора ярко осветил площадку у ворот, ослепив стоящих у джипа людей.

— Всем лечь, или я открываю огонь на поражение, — еще раз скомандовал требовательный голос. Боцман стал медленно опускаться на колени.

Дверь вертолета открылась, и из нее посыпались люди в сферах с прозрачными забралами и черных облегающих комбинезонах. Они быстро обыскивали лежащих на земле. Один из прибывших бежал прямо к Эмилии. Когда он приблизился и поднял щиток шлема, Эмилия узнала Розума. Баронесса кинулась к нему в объятия и забилась в рыданиях на спецназовской груди подполковника.

— Ну-ну. Все уже позади, — успокаивал ее Розум.

— Гонтарь здесь? — крикнул он в темноту.

— Здесь, товарищ подполковник.

— Иди сюда, старлей.

— Капитан-лейтенант, — поправил Гонтарь, подходя к Розуму.

— Растешь, когда только успеваешь? — похвалил каплея Алексей.

— Да я уже и уволиться успел, — не то похвастался, не то пожаловался Гонтарь. — А это капитан второго ранга Половцев. Без него мы бы не справились.

— Вам особое спасибо, Аркадий Петрович. — Розум пожал руку Половцеву. — Завтра отправлю рапорт в Севастополь о ваших подвигах.

— Однако вы быстро работаете, — удивился Половцев.

— Стараемся. Женщину в вертолет, — приказал Розум своим бойцам.

Эмилия, поддерживаемая с двух сторон экипированными бойцами, похожими на небесных пришельцев, направилась к вертушке. На половине пути до вертолета она резко повернулась, подбежала к Половцеву и одарила его крепким поцелуем. Нельзя сказать, чтобы он остался без ответа.

— Найди меня, Аркадий, — потребовала баронесса. — Обязательно найди.

— Обязательно найду, принцесса, — пообещал Половцев. Изумленный Розум наблюдал за романтической сценой.

— Как в кино, — вздохнул один из пришельцев.

Москва, лето, начало 2005 г.

— Привет, курортник, — поздоровался Старостин с Розумом на оперативном совещании следующим утром. — То Кавказ, то Крым, мне б такие командировки.

— Могу похлопотать по дружбе, — усмехнулся Розум.

Атмосфера была праздничная. Каждый входивший, перед тем как пройти на свое место, жал руку Розуму как герою дня.

— Ну что, съезд победителей, — улыбнулся Суровцев, начиная совещание, — подведем итоги. Павел Александрович, доложите, пожалуйста, текущую оперативную обстановку. Да сидите, сидите, — посадил он Старостина, когда полковник попытался встать для доклада. У генерала этим утром было хорошее настроение.

— Группа Крыжня допрошена по горячим следам нашими коллегами в Крыму. Никто показаний на Корня не дал.

— А Крыжень?

— Отказался давать показания. Требует адвоката. Наши украинские коллеги усиленно с ним работают.

— Кстати, от них претензий нет?

— Раздражены тем, что баронессу столь оперативно переправили в Россию. Украинская республиканская прокуратура сделала запрос по поводу похищения Эмилии фон Ройбах. Мы готовим для них материалы.

— Ну да, у успеха всегда находятся родственники. Небось если б труп нашли, так их на аркане в это дело не затащили бы. Вы, пожалуйста, обеспечьте их подробной информацией.

Полковник кивнул:

— Сегодня отправим.

— Что по Корню?

— Корень убыл из Италии во вторник. Вылетел на Кипр.

— Ага, как только дама сбежала, он, значит, и рванул? — оживился Суровцев.

— Да, испугался, — подтвердил Старостин.

— Ну, пусть побегает. Что еще?

— По нашей просьбе следователи ФСБ во Пскове нашли таксиста, который вез Перье в Нелюдово, — продолжил полковник.

Суровцев удивленно посмотрел на Старостина:

— Что, что-то новое?

— Да в общем-то ничего, но таксист утверждает, что в сумке у Перье было что-то длинное. Какой-то предмет с ручкой, и ручка сильно выпирала, так что сумка была натянута по диагонали. Спереди вверху и сзади внизу. Видимо, предмет плашмя не помещался. Как теннисная ракетка, только гораздо длиннее.

— Ну, может, инструмент? Он же инструмент брал, чтобы тайник открывать, — предположил генерал.

— Нет, — отрицательно мотнул головой Старостин. — Не инструмент. Таксист точно помнит, что, когда Перье выходил, сумка была свободной, а когда возвращался, она была гораздо тяжелее и натянута с обоих концов. Он еще удивился, что там можно было в санатории найти.

— Значит, Перье все-таки нашел саблю?

— Похоже, что так, — подтвердил полковник.

Суровцев недовольно вздохнул:

— Опять с иностранцами связываться. Послы, дипломаты, согласования…

— Нам необходимо запросить бельгийскую прокуратуру и посольство. Я прошу вашей санкции, товарищ генерал.

— На предмет?

— На предмет досмотра вещей Перье.

Генерал подумал:

— Ну что ж, убит гражданин Бельгии, это, в конце концов, и в их интересах. Давайте, посылайте запрос. Пусть прокурорские поработают. — И он кивнул в сторону Резникова, присутствующего на совещании.

— Что еще?

Старостин помрачнел:

— Тут еще есть информация из Пскова, товарищ генерал.

— Давай, не тяни.

— Вохровец санатория показал псковским следователям, что за два дня до них к нему приходили двое молодых мужчин и расспрашивали о Перье.

— А почему он уверен, что о Перье?

— Они ему фотографию показали.

Суровцев сокрушенно вздохнул:

— Что же это мы у них все время на хвосте висим, а, полковник? Когда же мы их опережать начнем? Срочно наружку к Перье, круглосуточную.

— Мы его уже прикрыли. Сразу, как получили сведения из Пскова, — виновато доложил полковник.

— Так, и какие планы в связи с этим?

— Мы планируем выйти через них на Корня.

— Опять на живца? Что-то у вас это пока не очень получается, полковник. Пока что у нас живца отрывают вместе с леской. По самые, — тут Суровцев запнулся, — поплавки. Так что рисковать безопасностью Доминика Перье запрещаю.

— Есть, товарищ генерал, безопасность обеспечим.

— Корень и так не уйдет, нам сейчас Перье важнее.

Розум со Старостиным обсуждали ситуацию с Перье в кабинете Алексея.

Розум ходил по кабинету от окна к столу и обратно.

— Считаю, что брать его сейчас преждевременно.

— Но у нас же есть свидетели, Алексей, — пытался возражать Старостин.

— Ну и что? Они что, саблю видели и могут ее описать? А если он ее уже где-то спрятал и от всего откажется? Мы его будем вынуждены отпустить. И как тогда мы эту саблю найдем? Как мы его гонцов отслеживать будем? Что ж нам, каждого бельгийского туриста сторожить? А если не бельгийского? Нет, мы рисковать не можем. Надо ждать, пока он саблю попытается вывезти, и брать его с поличным.

— А я бы его взял и хорошенько потряс. Уверен, он расколется, — упрямо возразил Старостин.

— Ты пойми, он же может вынуть из сабли алмаз и вывезти его отдельно. Потом распилит камень в Бельгии и продаст по частям. А саблю просто выбросит. Нет, мы не можем так рисковать.

— Хорошо, уговорил. Резников связывается сегодня с их прокуратурой. Они нам должны дать контакт в посольстве. Мы свяжемся с посольством и отследим его перемещения и отправки. Наверняка он воспользуется дипломатическим грузом. Собственно, для этого Ройбах его и привлек. Бельгийцы должны нам дать санкцию на осмотр его багажа. Без санкции ни вскрывать, ни осматривать мы не можем.

В пятницу вечером Сазонову по телефону, номер которого знали всего несколько человек, позвонил Корнеев:

— Андрей, это я, ты можешь говорить?

— Только недолго.

— Ты узнал, кто по мне работает?

— Контора. Все очень серьезно, Славик, у ментов только самая общая информация. Я тряхнул всех наших ручных, никто ничего конкретного не знает. Знают, что тебя ищут не только здесь, но и по всей Европе по делу Ройбаха. И все.

— Ройбаха? А Ройбах тут при чем?

— Вот и я спрашиваю, при чем тут Ройбах, Славик? Зачем тебе был нужен этот международный жмур?

— Какой жмур, Андрюха, ты что, меня не знаешь? Я этого Ройбаха пальцем не трогал.

— А кто, Славик? Я бы на их месте тоже ни минуты не сомневался. Кто еще?

— Я не знаю, Сазон, но эта мокруха не моя. Тебя-то зачем мне разводить? Да, дамочку взяли, никто не спорит. Но она целая и сухая, сбежала, мать ее. А больше за мной ничего нет. Да и дамочку на меня им не повесить. Крыжень не расколется, он кремень, ты же знаешь.

— Ну-ну, хорошо, ежели так. — В голосе Сазонова явно слышалось сомнение. — Но зачем-то они за тобой гоняются по всей Европе? Я думаю, Ройбах на тебе висит, и пока он висит, тебе надо сидеть тихо и не высовываться.

— Да зачем мне его мочить? Ну ты сам подумай. Сабли у него нет. Да если бы и была, зачем мочить-то?

— А ты уверен, что сабли у него не было?

— А чего мне гадать? Ребята их с вокзала вели. Весь их разговор в машине записан. Не было у него сабли. У него сумочка меньше портфеля была, и у второго не больше. Блин, за чужую мокруху я еще не чалился. Какая сволочь мне это устроила? Ты вот что, постарайся получить побольше информации по этому делу, а я тут пошерстю по своим каналам.

— Лады. Только ты сиди не высовывайся, а то и себя спалишь, и меня. Меня из-за яхты уже прессуют, еле отбиваюсь.

— Ну извини, времени не было что-то лучшее придумать.

— «Времени не было», — передразнил друга Сазонов. — Когда времени нет, хотя бы мозги должны быть. А что по сабле?

— У француза она. Ребята его провели от Пскова. Он ее вынес из пограничного санатория.

— Да ну, что-то не верится.

— Точно, Андрей. Там дед видел, как он что-то в сумку прятал. Длинное с ручкой. Что еще? Ясно, сабля.

— Ну, дай бог, чтоб так оно и было. И что ты собираешься делать? Смотри, на тебе уже один их жмурик повис.

— Ну, где один, там и два, — засмеялся Корень. — Не вибрируй. Ты ж знаешь, я не по мокрому делу. Слушай, Андрей, мне нужны концы на таможне, на бутовской.

— Резко ты тему меняешь, братан.

— Тема та же. Этот француз гребаный собирает багаж. Ящики таскает к себе на квартиру. Значит, груз собирается посылать. А посольство свои грузы отправляет через бутовскую.

— Ты что же, думаешь, он саблю отправит грузом?

— А как? У него другого выхода нет. Он же ее через регистрацию не попрет. А тут дипломатический груз. И Ройбах в дело его взял только из-за этого. И потом, чего это он вдруг груз начал собирать именно сейчас? Я в совпадения не верю. В общем, мне концы нужны на таможне надежные.

— Ну и как ты себе это представляешь? Кто же пойдет на ограбление дипломатического груза?

— А никакого ограбления не будет.

— Как это? А что будет?

— А будет хулиганство без причинения материального ущерба. Ты прикинь, ящики вскрываются и изымается сабля. Все остальное не трогают. Ну и что будет заявлять Перье? Саблю Чингизидов? Которая на половину Эрмитажа тянет?

— Ну, я не знаю, надо подумать.

— Я тебе что, Сазон, шлюха, которая надбавку просит? Ты забыл, чья это тема была? Тебе напомнить? Я напомню.

— Не кипятись, будут тебе концы. Завтра позвони.

— Ну, это другой разговор. Только звонить тебе я не буду. Завтра к тебе мой человек подойдет в японском ресторане. Ты же там завтра обедаешь?

— А ты откуда знаешь?

— Не важно. Ему дашь концы.

— Что-то ты активничаешь не в меру, Славик. Ты не забыл, что ты в розыске? Сгоришь тут вместе с твоим человеком.

— Не волнуйся, у меня все чисто. Ты же знаешь, я не наслежу.

— Так-то оно так, но ты бы все равно поберегся, Корень, ты сейчас как лошадь на картине. Отовсюду видать. Бывай.

* * *

За неделю до приезда Ройбаха Доминик Перье подал прошение о длительном отпуске за свой счет. Доминик был на хорошем счету, и руководство посольства просьбу удовлетворило, тем более что, как следовало из прошения, Перье собирался использовать отпуск для осуществления своих матримониальных планов. Проще говоря, Доминик решил жениться. Он упаковал свои вещи для отправки их дипломатическим грузом. У него была довольно приличная библиотека русской литературы, которую он уже давно хотел переправить в свой дом под Брюсселем. Отправка груза должна была состояться в следующий вторник, а на среду у Перье был уже билет на утренний рейс в Брюссель.

В пятницу утром Розума разбудил звонок Старостина.

— Алексей, нужно срочно встретиться.

— Что-то интересное нарыли? — спросил Розум сонным голосом.

— Скулодробительное. Тебе понравится. Срочно приезжай. Через час я со своими оперативниками жду тебя в кабинете.

Через сорок минут небритый Розум входил в кабинет Старостина. Тот сиял, как золотой дублон.

— Садись, Алексей, — пригласил полковник. — Это старший опергруппы майор Замятин.

Розум кивнул.

— Давай, Коля, докладывай, — приказал Старостин и откинулся на спинку кресла.

— С конца прошлой недели наша группа работает по гастролеру, зарезанному в Томске, — начал майор. — Удалось установить личность убитого. Калинин Павел Егорович, 1965 года рождения, три судимости. Все — разбойные нападения. Кличка — Пашка Солдат. Ходит под Лешим. Леший, Леонидов Алексей Иннокентьевич, вор в законе, имеет бизнес в Томске, Юрге и Новосибирске. Постоянно проживает в Томске. Мы запросили на него информацию и выяснили, что Леонидов привлекался по обвинению в вымогательстве в 1994 году в Москве, куда он приехал с бригадой с целью получения денег со своего земляка Степанова Игоря Александровича, который к тому времени уже полтора года, как перебрался в Москву.

Степанов к этому времени перевел весь свой бизнес из Томска в столицу и справедливо полагал, что ничего не должен своей бывшей крыше на родине. Тем более что его уже больше года крышевали измайловские. Однако томские имели свой взгляд на вещи. В результате несовпадения взглядов бизнесмен прямо в своем офисе был пристегнут наручниками к батарее центрального отопления. При этом представители томской стороны периодически подходили к уважаемому бизнесмену и били его в живот ногами, обутыми в тяжелые зимние ботинки.

— Он нам должен, — объяснили томские наряду милиции, прибывшему по вызову охраны.

— А-а, ну тогда сами разберетесь? — облегченно вздохнул старший наряда.

— Сами, сами. Спасибо, ребята, нам помощь не нужна, — подтвердили томские.

К концу дня гости проголодались и начали смачно зевать. Сказывалась разница во времени. Они решили покинуть офис, но твердо пообещали вернуться наутро, чтобы продолжить попытки прийти к консенсусу. Бизнесмену была предложена заманчивая альтернатива. Либо он отдает все деньги с учетом процентов, набежавших за полтора года, либо переписывает бизнес на Лешего. При этом сумма долга к завтрашнему утру удваивалась.

Поскольку бизнесмен Степанов был не уверен, что сможет выдержать следующий раунд переговоров с земляками, он решил позвонить измайловским. Леший был довольно известен, и измайловские попытались связаться с ним, чтобы решить вопрос по понятиям.

Однако разговора с сибирским законником не получилось. Сибирский авторитет объяснил измайловским разницу между ним и зарвавшимися беспредельщиками и что такие, как они, должны таким, как он, по жизни.

Объяснение было сделано в крайне доступной форме, изобиловало описанием анатомических подробностей и не оставляло места для обоюдовыгодного компромисса.

Измайловские возмутились. Они связались с московскими авторитетами, и те решили поставить гостей на место, чтобы они поняли, что Томск и Москва разнятся не только по времени. Когда на следующее утро Леший явился со своим нотариусом переписывать бизнес Степанова, их уже ждали оперативники местного отделения милиции с ОМОНом.

Лешему грозило до восьми лет. Судья получил указание судить по всей строгости закона, а измайловские приставили к судье и потерпевшему охрану. Томские начали искать адвоката, который имеет достаточные связи и вытащит Лешего с кичи. Им посоветовали Кардашева Павла Николаевича. Ознакомившись с делом, Кардашев, несмотря на свои обширные связи, не стал искать подходы к судье и прокурору. Он пошел прямиком к измайловским.

— Да мы и сами хотели по-мирному решить, — признались москвичи, которые чувствовали себя не совсем комфортно. Сдавать ментам коллегу, тем более авторитетного, было не по понятиям. — Но он же залупился, слышать ничего не желает. Мы уже и в КПЗ к нему подкатывали. Ничего не понимает, только плюется и визжит. Быкует, будто у него три жизни. А так, мы не против. Отбашляет отступного и сканает к себе в тайгу на раз.

Кардашев собрал томских, которые сами уже были не рады московской командировке, и предложил им решение, удовлетворяющее обе стороны и в то же время позволяющее сохранить лицо их шефу. На следующий день он пошел в Бутырку и изложил план действий. Леший дает деньги для судьи и обещает измайловским, что ничего против них предпринимать не станет. За это измайловские не будут мешать Кардашеву договариваться с правосудием.

Леший было заупрямился, но Кардашев пригрозил, что откажется от дела, и, поломавшись, тот согласился. Кардашев взял предназначенные судье деньги и отнес их измайловским. На следующий день свидетели отказались от показаний, а еще через день Леший вышел на свободу. В тот же день он улетел в Томск.

— Так, значит, Кардашев, — задумчиво заключил Розум. — А может быть, просто совпадение…

— Да, доказательств пока никаких, — нехотя согласился майор. — Мы проверили все разговоры Лешего за неделю до убийства Ройбаха. В четверг и пятницу у него было шесть междугородних звонков. Два из них — из Москвы. Мы пробили телефоны, Кардашева нет.

— Можно список посмотреть? — Розум придвинул к себе листок с фамилиями владельцев телефонов. Вторым в списке стоял Виктор Кисленко. Розум на секунду задумался и сразу вспомнил влaдельца палаток, сожителя Вики Кардашевой, которого он опрашивал в связи с обыском на квартире у Лены.

— Ну что ж, ребята, я вам, пожалуй, сэкономлю кучу времени. Второй номер — это сожитель дочери Кардашева.

— Иди ты? — поразился Старостин. — А ты откуда его знаешь?

— Его дочь — моя соседка.

— Ну вот, не зря мы тебя пригласили. Надо срочно брать Кардашева.

— И Кисленко, — добавил Розум.

Через час оперативники подъезжали к рынку, где у Виктора Кисленко было несколько торговых точек.

— Где хозяин? — спросил один из них продавщицу, полную женщину яркой южной наружности.

Женщина смерила оперативников неприветливым взглядом, даже не взглянув на удостоверения.

— Он что, мне докладывает?

— Предъявите вашу регистрацию.

— Моя регистрация дома.

— Собирайтесь, поедем домой.

— Куда поедем, а кто торговать будет? — возмутилась продавщица.

— Забирайте ее, лейтенант, и в «уазик» до выяснения.

— Витька в шашлычной, вон там, за киосками, с Казбеком сидит.

— Спасибо, удачного вам дня, — вежливо попрощался старший группы.

Продавщица буркнула в ответ что-то на гортанном языке, малопонятном для оперов, единственным знакомым им словом было «шайтан». В шашлычной, за сдвинутыми столами, сидело человек шесть. Виктора узнать было легко, так как пять остальных гостей заведения были явными земляками продавщицы.

— Собирайтесь, Кисленко, — распорядился старший группы.

— Может быть, по шашлычку? — засуетился хозяин заведения.

— Жри сам свою ослятину, — отрезал старший неподкупным голосом.

Земляки продавщицы сосредоточенно рассматривали свои тарелки, стараясь не проявлять интереса к происходящему.

В четыре часа после обеда Розуму позвонил Замятин:

— Алексей Викторович, у нас новости, я к вам подъеду.

Майор зашел в кабинет Розума минут через сорок.

— Мы получили результаты экспертизы по человеку в ресторане, сидевшему за столиком вместе с Ройбахом в позапрошлое воскресенье.

— Да, ну и что?

— Экспертиза определила, что у него был парик. Вот фотография из ресторана. А вот без парика, когда ему примерили несколько других причесок. Взгляните на эту.

Розум вопросительно взглянул на Замятина:

— Кисленко?

— Да, Виктор Кисленко.

— Вы его взяли?

— Да, уже допрашиваем.

— Как он?

— Сотрудничает со следствием. Вот его показания. — Замятин передал Розуму кассету.

Розум вставил кассету в магнитофон.

— Послушайте, Кисленко, вы же умный человек. Смотрите, что показывает ваш подельник Леший. — Следователь надел очки, чтобы зачитать показания, якобы данные Леонидовым. — В пятницу вы звоните ему в Томск и просите прислать человека. Когда он спрашивает зачем, вы говорите, что надо попугать Кардашева с Ройбахом. Леший утверждает, что ни о каком убийстве речи не шло. Максимум, чего он мог ожидать, — это кража. Когда он присылает вам человека, вы настаиваете на убийстве Ройбаха. Таким образом, вы являетесь единственным организатором убийства. Пашка Солдат уже мертв.

— Как мертв? — совсем сник Кисленко.

— Да вот так, найден в Томске с перерезанным горлом. Так что, я думаю, и вам недолго бы осталось, если б мы вас не взяли. Вас зафиксировала камера наружного наблюдения, когда вы встречались с Ройбахом в ресторане гостиницы. Вот результаты экспертизы. Человек в парике за столиком убитого — это вы. Все указывает на вас как заказчика убийства.

— Да не хотел я его убивать, не хотел! Это Солдат, дебил отмороженный. Я Ройбаха в ресторан вытащил, чтобы он номер обшмонал, мы просидели больше получаса. Солдат должен был все закончить. Но он не нашел ничего и решил в номере остаться, чтобы Ройбаха покошмарить. Тот на него кинулся, и Солдат его застрелил. А я и не думал убивать.

— А что вы надеялись найти?

— Так клад же. Они с Кардашевым ездили за кладом во Псков.

— Откуда вы узнали о планах Кардашева и о приезде Ройбаха?

— Мне Вика рассказала.

— А откуда Вика знала о планах отца? Он что же, ей все рассказал?

— Так она же у бабки бумаги вытащила, когда бабка померла. Так что она все знала, — немедленно сдал сожительницу Виктор.

— Вы имеете в виду у Турпановой?

— Ну да, а у кого же?

— А откуда вы знаете Лешего?

— Когда они в Москву приезжали, Кардашев мне говорит: «Хочешь заработать? Им колеса нужны». Ну я и возил их всю неделю. Потом еще в Томск приезжал. У них вагон товару завис. Я взял на реализацию в Москву.

— Что за товар?

— Шмотки. Китайские. Мне еще тогда Пашка сказал: «Если будет тема какая в Москве, звони, мы подскочим».

— Почему вы решили, что Кардашев нашел клад?

— Вика боялась, что папенька ее кинет. Поэтому и Пашку вызвали. А Кардашев, как приехал, сказал Вике, что они ничего не нашли. Ну она и решила, что отец ее кинул. Мы с ней сразу к нему приехали. Она взяла его сотовый позвонить, а у него номер бельгийца.

— Перье?

— Да, он сразу после вокзала ему звонил. Бельгиец должен был цацки переправить в Брюссель. Ну она все и поняла.

— А почему вы решили, что клад у Ройбаха?

— Да ведь договоренность была с самого начала, что все к нему везут, а потом Ройбах относит в посольство. Кардашев же сам в посольство не пойдет. Потому и спешили. Посольство в воскресенье не работает, значит, вещи будут у Ройбаха до понедельника.

— Кто вам рассказал о кладе? Кардашев?

— Ну да, он расскажет. Он и дочке-то не хотел ничего говорить. Вика мне все рассказала. Она отцу до конца не доверяла.

— Чья идея была привезти людей Лешего?

— Вместе решили. В день отъезда Кардашева, в пятницу, они с Викой поссорились. Он не хотел ей говорить, куда они едут. Ну она мне и сказала: «Не нравится мне все это, кинут они нас». Вот мы и решили подстраховаться.

Розум внимательно прочитал показания Кисленко.

— Вот что, надо срочно работать с Кардашевым.

— Но у нас нет ничего на Кардашева.

— У нас есть соучастие в убийстве Вики Кардашевой, его дочери.

— Думаете, он пойдет на сделку со следствием?

— Дочь все-таки. Мы не можем упустить этот шанс. У нас ничего другого нет. И вот что, надо с ним работать немедленно, пока ему ничего не известно и он не успел переговорить с Викой.

В шесть вечера Кардашев уже сидел в кабинете следователя. Держался он очень уверенно.

— Кардашев Павел Николаевич, вы подозреваетесь в соучастии в убийстве бельгийского подданного Александра фон Ройбаха.

— А в убийстве президента Кеннеди я не подозреваюсь? — с улыбкой спросил Кардашев.

— Нет. По Кеннеди на вас ничего нет, — успокоил следователь адвоката.

— А по Ройбаху, значит, есть? — Допрашиваемый вновь одарил следователя всепонимающей улыбкой.

— Вы правы, честно говоря, и по Ройбаху нет, — Кардашев удовлетворенно кивнул, — но хотелось бы развеять подозрения, поскольку в убийстве участвовали ваши близкие.

— Какие близкие? Что вы городите?

— Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с показаниями сожителя вашей дочери Виктора Кисленко.

Кардашев читал показания со все возрастающим удивлением.

— Боже, какие идиоты, еще и Лешего сюда впутали. Он же их пополам бы переломил, если б саблю нашел.

— Как видите, и ваша дочь, и ее потенциальный жених являются организаторами убийства.

— Ну, участие моей дочери лишь косвенное.

— Не скажите, Павел Николаевич, не скажите. Согласно показаниям Кисленко — самое непосредственное. И вы знаете, вы же человек опытный. — Тут следователь сделал реверанс в сторону Кардашева. — Я уверен, что в процессе следствия его показания по поводу участия Виктории Павловны будут все полнее. Это же в его интересах — вывести себя из-под удара и представить дело так, что ваша Вика — основной организатор. А моральными соображениями данный субъект, как видно, не очень озабочен.

Кардашев задумчиво взглянул на следователя.

— Что вам от меня нужно? Чего вы добиваетесь?

— Сейчас я вас оставлю с одним человеком. Он наш коллега. Да вы его прекрасно знаете, Розум Алексей Викторович. Было бы просто замечательно, если бы вы с ним нашли общий язык.

И следователь стал звонить по телефону.

Розум не стал тратить время на предисловия.

— Павел Николаевич, мне нужна сабля.

— Уважаемый Алексей Викторович, — веско произнес Кардашев, — я как юрист заявляю, что в моих действиях состава преступления нет.

— Вот распечатка ваших разговоров за прошлую неделю. В течение этого времени вы позвонили Доминику Перье пять раз. И он вам звонил три раза. Особенно длинный разговор между вами состоялся в четверг, за день до вашей поездки во Псков. На следующий день утром он вылетает во Псков и забирает там клад. Вот показания вохровца и таксиста.

Кардашев ознакомился с показаниями.

— Затем в воскресенье, после приезда из Пскова, вы с ним созваниваетесь еще три раза, — продолжил Розум. — Павел Николаевич, Перье саблю не вывезет, мы его полностью перекрыли. Вчера мы получили санкцию бельгийской прокуратуры на вскрытие дипломатического груза и личный досмотр Доминика Перье. И если сейчас в ваших действиях нет состава преступления, то, как только мы конфискуем саблю, вы становитесь соучастником нелегального вывоза из России антиквариата особой художественной и исторической ценности. Я надеюсь, у вас нет иллюзий в том, что Перье станет вас выгораживать?

Лицо Кардашева стало неестественно серым. Он мрачно смотрел на Розума.

— Павел Николаевич, я бы не стал с вами договариваться, если бы не опасался, что Перье уничтожит саблю.

— Что мне дает сотрудничество с вами?

— Ну, во-первых, с вас снимаются все обвинения. И во-вторых, я вам обещаю сделать все, чтобы облегчить судьбу Виктории.

— Вы действительно поможете моей дочери?

— Слово офицера.

Кардашев просмотрел листок.

— Павел Николаевич, мне нужна сабля, — нетерпеливо повторил Розум.

— Сабли, — поправил Кардашев. — Их две.

Розум удивленно на него посмотрел:

— Они у Перье?

— Да. Они у Доминика.

— Значит, насколько я понимаю, это вы направили Перье во Псков?

— Вообще-то идея принадлежит Ройбаху, но мы ею воспользовались.

— А почему вы решили действовать через Перье? У вас же с Ройбахом было подписано соглашение, — продолжил допрос Розум.

— А что соглашение? Ройбах собирался официально разделить стоимость сокровищ на всех Каратаевых, включая российских родственников. После всех налогов, а в Бельгии они одни из самых высоких в Европе, у меня оставалось меньше процента. А Перье он вообще не собирался платить. Считал перевозку мелкой дружеской услугой. Доминик же, особенно в последнее время, очень нуждался в деньгах. Он держал свои капиталы в акциях и после биржевых обвалов прошлого года потерял почти все свои сбережения. Понимаете, Ройбах был очень состоятельный человек. Его семья владеет недвижимостью по всей Европе. Для него поиск каратаевских сокровищ был всего лишь игрой, увлекательным приключением. Его совершенно не интересовало, кто и сколько в результате получит. Более того, он собирался официально известить российские власти о находке сокровищ.

— Где Перье держит сабли?

— В камере хранения на Курском вокзале.

— Они еще там?

— Там. Он их заберет только в понедельник.

Бригадир Корня Крещеный в раздумьях курил возле открытого окна в комнате службы безопасности банка. Думы были невеселые. После поездки в Париж Корня как будто подменили. Он практически полностью отошел от дел. Перепоручил руководство бизнесом своему окружению, порою совершенно случайным людям, которых прежде на пушечный выстрел не подпускали к принятию решений.

Крещеный, Крестовский Павел Герасимович, начинал простым качком в Подольске. Когда начались новые времена, у него уже была одна ходка, и у подольских он был не последним человеком. С Корнем его свел Сеня Грач, веселый фартовый парень, у которого с Корнем были общие дела по сбыту антиквариата не очень понятного, а иногда и совсем загадочного происхождения.

Корень появился в Подольске после отсидки. В Москве его не прописывали, и Андрюша Сазонов попросил помочь с пропиской своего тестя, одного из секретарей Подольского горкома. Тесть долго ломался, но в конце концов сделал Корню подольскую прописку за скромное, но справедливое вознаграждение. Так что, когда Корню для расширения предприятия понадобились люди, он недолго думая обратился по месту прописки к подольской братве, благо дефицита трудовых ресурсов у братвы не наблюдалось.

Это было веселое времечко, когда новые преступные синдикаты появлялись как грибы после дождя и от новоявленных кандидатов в крестные отцы не было отбоя. Кандидаты гнули пальцы и прельщали бойцов амбициозными проектами крышевания автостоянок и проституток. Крещеный пользовался авторитетом у местной братвы и получал множество предложений от новоиспеченных отцов присоединиться к ним вместе со своей бригадой.

Однако никакого доверия у него новые отцы мафии не вызывали. Павел по натуре был надежный и хозяйственный парень, и ему было очень сложно представить, как эти распальцовщики будут создавать криминальные империи. Корню же он поверил сразу и безоговорочно. Крещеный сразу почувствовал в Корне хозяйскую жилку и при всей их непохожести признал в нем своего. Как волки узнают члена своей стаи или истребители своих по коду «свой-чужой». Правильная речь и жесткие, умные глаза нового знакомого выгодно отличали его от пальцующих коллег. Крещеный принял предложение не раздумывая. Его ребята поначалу встретили новое назначение без особого восторга.

С самого начала Корень дал ясно понять, что никакой самодеятельности он не потерпит. Он собрал бойцов и конкретно им объяснил, что у них серьезное предприятие, а не общество вольных стрелков и кто не хочет расставаться с вольной жизнью, тем лучше сразу поискать себе работу в других, более либеральных местах.

Некоторые ушли, тем более что выбор был богатый, спрос явно опережал предложение. Но из тех, кто остался с Корнем, ни один не пожалел. Чтобы посчитать переживших эти смутные годы среди тех, кто тогда ушел от Корня, хватило бы пальцев одной руки, а из оставшихся погиб только Алик Лучок, да и то по своей вине, уснул за рулем. Империя Корня функционировала без сбоев и прирастала новыми подданными. Все проблемы с конкурентами Корень решал путем переговоров.

У Славы Корнеева был талант переговорщика и начисто отсутствовали амбиции, присущие криминальным авторитетам. Очередной быкующий конкурент уходил после таких переговоров совершенно уверенный, что он добился своего, а Корень пошел на попятную.

Корень мог видеть возможности там, где остальные проходили мимо. Он предпочитал открытие новых бизнесов криминальным разборкам, и это неизменно приносило ему дивиденды. Крещеный верил своему шефу как самому себе, полностью подчинив себя его воле. Любые приказы выполнялись Крещеным неукоснительно и без вопросов, даже если они были ему не совсем понятны. Корень знал это и ценил. Но сейчас, в первый раз за все время работы с Корнем, Крещеный начал сомневаться в шефе.

Сразу после парижской поездки вокруг шефа стали крутиться какие-то личности, которых Крещеный до того в глаза не видел. Со счетов постоянно стали снимать крупные суммы налички и передавать неизвестно кому. Шеф сидел целыми днями на телефоне, вел неизвестно с кем непонятные переговоры и стал совершенно недоступен для Крещеного с ребятами. Было ясно, что шеф осуществляет какую-то операцию, о которой его окружению знать не обязательно. Несколько раз за это время Корень давал Крещеному мелкие задания — типа позвонить кому-нибудь или походить за кем-нибудь, но смысла операции Крещеный не понимал.

В июне Корень внезапно уехал, даже не предупредив о своем отъезде. И если последнее время дела и так шли через пень-кoлоду, то после его отъезда все конкретно начало разваливаться. Не далее как на прошлой неделе Крещеному пришлось посетить ресторан с банкетным залом «Изумрудный», входящий в холдинг Корнеева. Директор ресторана Николай Афанасьевич Ростовцев, солидный мужчина, бывший работник Моссовета, не перевел деньги за прошлый месяц. Такого с Николаем Афанасьевичем не случалось за все время работы у Корня. Это был очень серьезный проступок со столь же неизбежными, сколь и неприятными последствиями. Но Николай Афанасьевич, похоже, перестал опасаться грозивших ему неприятностей.

— Ты что же это делаешь, Афанасьич? Ты если себя не жалеешь, хоть яйца свои пожалей. Я ж их сам без горчицы откушу, — пытался вразумить директора Крещеный, усаживаясь за стол в директорском кабинете.

Старый стул с черным дерматиновым сиденьем жалобно скрипнул под ста двадцатью килограммами начальника службы безопасности. Директор ностальгировал по своему славному советскому прошлому и перетащил в новый кабинет всю меблировку из своего старого кабинета в исполкоме. Середину просторной комнаты занимал стол с приставкой для заседаний. Вдоль приставки плотными рядами с двух сторон были расставлены светлые деревянные стулья с высокой спинкой. В спинках и сиденьях стульев были черные дерматиновые вставки. Такие же стулья были расставлены вдоль боковых стен комнаты. Сзади стола, во всю ширину торцевой стены, стояла книжная стенка, заполненная трудами классиков марксизма. На подставке, в углу у окна, пламенело пышное знамя из алого бархата с золотыми кистями. На знамени желтым цветом была вышита надпись с завитушками: «За победу в социалистическом соревновании предприятий общепита г. Москвы». В кабинете смело можно было открывать экспозицию «Быт советского чиновника».

— Паша, ты меня знаешь, — оправдывался директор. — Я сам никогда ничего себе не позволю. Но в понедельник звонил Евстафьев, сказал, что у него внеочередная налоговая инспекция, и приказал, чтобы я задержал перевод. Ну что я могу сделать в этой ситуации? Я был уверен, что ты в курсе.

Петр Евграфович Ефстафьев был главным бухгалтером в корнеевском королевстве, и Крещеному было хорошо известно о внеплановом наезде налоговой. Но у него были серьезные подозрения, что Евстафьев сам же и организовал эту проверку, чтобы под нее было удобнее списывать многочисленные нарушения, которые в отсутствие Корня расцвели в королевстве пышным цветом.

— Вот, всю наличку в сейфе держу, — продолжал директор, указывая на стоящий в углу сейф, выкрашенный строгой грязно-зеленой краской. Сейф тоже был из старого кабинета Николая Афанасьевича и представлял собой экземпляр славного семейства сейфов конструкции «Мечта медвежатника», заполнявших кабинеты советских учреждений от Черновцов до Владивостока.

Помешать современному взломщику открыть это технологическое чудо могло разве что полное отсутствие конечностей. Крещеный тоскливо посмотрел на сейф, потом перевел взгляд на переходящее красное знамя. Он прекрасно понимал, что не сможет один остановить разрушительные процессы, нараставшие в хозяйстве Корня как снежный ком.

Вечером того же дня на квартиру Крещеному позвонили. На пороге стоял молодой парень с хвостом, перевязанным резинкой, и в цветастой бандане.

— Ты Крещеный? — спросил парень.

— Ну я. А чего надо?

— Велели передать. — Парень протянул Павлу миниатюрный сотовый телефон. — Будут звонить после десяти. Как поговоришь, сразу выброси.

— А кто будет звонить-то? — спросил парня Крещеный.

— Не знаю. Сам разберешься, — весело ответил парень и подмигнул хозяину.

Сотовый зазвонил в двадцать два пятнадцать.

— Добрый вечер, Паша, — раздался в трубке знакомый голос. — Слушай меня внимательно. Нужно наладить круглосуточное наблюдение за одним человеком. На это можешь привлечь всех ребят из отдела.

— Но, Слава, у меня на текущие дела людей не хватает, а если я их еще и на слежку брошу, вообще завал будет.

— Все дела побоку, Крещеный. Это сейчас самое главное твое дело. Ты понял?

— Понял, Слава. Кого пасти-то будем?

— Всю информацию получишь через курьера. Завтра утром он тебе передаст подробные указания.

— Очень трудно работать, Корень, когда не знаешь цели операции.

— Ты помнишь, что мы оставили у Веньки?

— Да, конечно, помню.

— Ну вот, это и есть цель операции. Только то, что оставили, — фуфел, а нам надо найти оригинал.

— А он существует, в натуре, оригинал-то? — с сомнением спросил Крещеный.

— Существует. Он у хмыря, которого вы пасти будете. А этот фраер собрался его вывозить за бугор. И ты должен его перехватить. Вот такая стратегическая задача, Паша. Понятно?

— Понятно, подожди, Корень, не отключайся. Что происходит, Слава? У нас уже больше десяти дочек не проплатили за прошлый месяц. Я не успеваю их гасить. Если тебя еще месяц не будет, все развалится. Мне нужны твои конкретные указания по каждому делу. Я зашиваюсь, Корень.

— Я знаю, Паша, знаю, — подтвердил Корень усталым голосом. — Но ты должен понять: весь наш, мой и твой, бизнес сейчас зависит от успеха операции. Если мы с этой цацкой обосремся, весь бизнес у нас просто заберут. Врубился наконец?

— Как же так, Корень? — почти прошептал пораженный известием Крестовский. — Что ж ты так закладываешься-то? Все на одну цацку?

Корень помолчал:

— Вот так получилось, Крещеный. Так карта легла. Сам себя кляну, а ничего не исправишь уже, поздно. Ты уж не упусти его, Паша.

Крещеный отключил мобильник, аккуратно положил его на кухонный пол, выстеленный итальянским кафелем, и резко ударил каблуком. Пластмассовые осколки брызнули в разные стороны.

— Убери здесь, — распорядился Крещеный, отвечая на удивленный взгляд домработницы, заглянувшей на кухню.

На следующий день около десяти утра Крещеному позвонила секретарша Корня:

— Павел Герасимович, вас тут курьер дожидается с бумагами. Велено передать только вам в руки.

— Пропусти, я его жду.

Через минуту в кабинет зашел пожилой, аккуратно одетый мужчина. Он внимательно посмотрел на Крещеного и протянул тоненькую папку:

— Это вам.

Отдав папку, мужчина повернулся к выходу.

— Подождите, а как мне связь с вами держать?

— Ничего не знаю. Все найдете там. — Посыльный махнул на папку.

Когда Крещеный внимательно изучил принесенные бумаги, его настроение заметно ухудшилось. Им надлежало организовать наблюдение за гражданином Бельгии Домиником Перье. В сопроводиловке подробно указывались адреса квартиры и работы фигуранта, его домашний, мобильный и рабочий телефоны, а также номера машины. Номера были дипломатические. Это Крещеному чрезвычайно не понравилось.

Негласный закон братвы гласил: «Никаких дел с иностранцами, тем более с дипломатами, не иметь». Они проходили по другому ведомству, и иметь с ними дело было «не в масть».

Единственный контакт, содержащийся в бумагах, был сотовый телефон Сазонова, но им можно было воспользоваться только в крайнем случае. Бумаги содержали инструкции для различных сценариев развития событий. В случае если ребятам Крещеного каким-либо образом удастся выйти на саблю, инструкция предписывала сделать все возможное для ее изъятия. Все перемещения объекта надлежало докладывать по определенному номеру. Телефон каждый раз должен быть другой. Новый номер будет сообщаться звонящему после каждого звонка.

— Черт вас подери, — разозлился Крещеный, — конспирируются, как Ленин.

Сам Крещеный ни в какую конспирацию не верил. Единственным эффективным, действенным из всех способов противодействия правоохранительным органам он признавал подогрев. Богатый опыт Крещеного полностью подтверждал эффективность данного метода. Однако объект-иностранец путал все карты. Иностранцем, тем более дипломатом, занималась не милиция, а контора. Никаких концов в конторе у Крещеного не было, а на завязывание новых времени не оставалось.

Начало наблюдения за объектом тут же подтвердило самые худшие опасения корнеевского бригадира. Объект уже пасли. Причем явно не менты. Наружка была выставлена по всем правилам, использовала дорогую оптику и прослушку, а машины наблюдения периодически менялись.

— Ты че, старшой, на ФБР подрядился? — невесело шутили бойцы Крещеного. — Ты ж нам на полную накрутишь. Здесь минимум изменой родине пахнет.

Но конкурирующая наружка не обращала на людей Крещеного никакого внимания. Каждый день Крещеный звонил по указанному номеру и диктовал отчет о перемещениях Перье. После того как стало ясно, что бельгиец пакует вещи, Крещеному снова позвонил Корень и распорядился встретиться с Сазоновым на предмет получения контактов на бутовской таможне. Корень был уверен, что груз с саблей пойдет через Бутово в ближайшие дни.

В понедельник, сразу после обеда, Крещеному позвонил Саша Грек:

— Он вышел из посольства, взял машину и едет сейчас по кольцу в сторону Парка культуры.

— Смотрите не упустите, держи меня в курсе.

Через двадцать минут Грек позвонил опять:

— Он паркуется у Курского, что нам делать?

— Грек, это он в камеру хранения идет, зуб даю, он саблю решил вынуть. Срочно за ним.

— Понял, сейчас Рубец нас у входа выбросит, и мы у него впереди будем.

— Кто с тобой?

— Слон и Пуля.

— А что наружка у соседей?

— Ничего, запарковались и стоят. Похоже, в машине ждать собираются.

— Лады. Идите за ним. Только не спугните.

Перье быстрой походкой вошел в просторный зал вокзала и направился к эскалатору. Спустившись на нижний этаж, он обогнул ряд магазинчиков, прошел в проходе кресел зала ожидания и двинулся вдоль ячеек автоматической камеры хранения. Ячейки стояли двумя длинными рядами, причем правый примыкал к стене нижнего этажа здания. Грек с бойцами остановились у кресел, наблюдая за бельгийцем.

— Ждем, когда он возьмет груз, и сразу двигаем за ним, — инструктировал Грек. — Я со Слоном иду к нему, а Пуля остается здесь.

— А мне-то че делать здесь? — уточнил не очень понятливый Пуля.

— Ты нас прикроешь. Вон видишь, мент ходит у кафе?

— Вижу, — подтвердил Пуля.

— Если двинется к нам, ты его должен задержать.

— Отключить, что ли?

— Хоть как, хоть за жопу кусай.

— Понял, все будет тип-топ, Грек.

— Слон, ты его должен вырубить. — Грек показал кивком головы на идущего вдоль рядов Перье. — А я беру груз. И сразу валим.

В это время Перье остановился возле ячейки и, сверяясь с записной книжкой, набрал номер. Дверца щелкнула и открылась. Перье вытащил из внутренностей ячейки длинную спортивную сумку с изображением пумы на боку.

— Пора, быстро к нему, — скомандовал Грек, и они со Слоном, здоровенным парнем с борцовской фигурой, метнулись вдоль прохода.

Неожиданно прямо на Слона, откуда-то слева, выкатилась тележка на колесиках с огромным баулом, привязанным к вертикальной стойке индивидуального транспортного средства.

— Ой, божечки, — запричитала бабка откуда-то между ячеек левого ряда, — там же стекло!

Слон рванул влево, пытаясь избежать столкновения с чертовым баулом, но бабка метнулась вслед за тележкой прямо ему под ноги. В дальнейшем, вспоминая этот эпизод, Слон мог поклясться, что бабка провела ему подсечку и переворотом через бедро со всего маха припечатала спиной к гранитным плитам грязного вокзального пола.

Грек, бежавший по правую руку от Слона, на скорости попытался обойти тележку справа, но перед ним совершенно непонятным образом вдруг оказался высокий седой старик в светлой шведке навыпуск и дачной шляпе с дырочками.

Старик выбросил вперед руки, пытаясь остановить тележку. При этом острым локтем левой руки неловкий ветеран заехал набегавшему Греку прямо в солнечное сплетение. События происходили как в замедленном кино, распадаясь на отдельные кадры. У Грека было такое ощущение, как будто ему проткнули внутренности здоровенным тупым колом. От страшной боли у него перехватило дыхание, он рухнул навзничь и потерял сознание.

Милиционер, дефилирующий вдоль кафе и принюхивающийся к вкусным запахам, исходившим из кафешного гриля, заинтересовался происходящим и быстро поспешил в сторону автоматических камер хранения.

— Товарищ милиционер, у меня чемодан украли, — громким голосом заявил неожиданно возникший перед ним Пуля.

Публика, жадная до зрелищ, мигом переключила внимание с инцидента у автоматических камер на обворованного Пулю.

Внезапно миниатюрный микрофон оперативной связи в Пулином ухе завибрировал и разразился высокочастотным зуммером. Пуле показалось, что у него в голове разорвалась граната светошумового действия. Он покачнулся и упал на пол.

— Вот ведь ворье, что с людьми делают, — прокомментировала события дородная тетка в крепдешиновом платье.

— Всем отойти, сейчас врача вызову. — Милиционер стал связываться с кем-то по рации. — Михалыч, у нас тут человеку плохо. Срочно медицинскую бригаду пришли к камерам хранения.

Стоя с газетой у киоска напротив зала ожидания, подполковник Розум с интересом наблюдал за развитием событий. Свою спецназовскую кличку Зуммер подполковник получил в Афгане, где впервые применил технику резонансной подстройки к переговорным устройствам с направленной генерацией болевого сигнала.

«Да, все-таки России предстоит еще долгий путь к цивилизации», — подумалось Доминику Перье, когда он бочком протискивался к выходу сквозь свалку в проходе между ячейками.

Розум дождался, когда Перье с сумкой в руке выйдет из камеры хранения, аккуратно сложил газету, выбросил ее в урну и не спеша направился вслед за бельгийцем в сторону эскалатора.

Грека и Слона ввели в зал ожидания с помощью подоспевшего наряда милиции. Слон озирался вокруг, осматривая мизансцену непонимающим взглядом, а Грек еще не пришел в себя и висел на руках милиционеров.

— Вот сюда их садите, — хлопотала женщина в крепдешине, освобождая места около сидевшего в прострации Пули.

— Это тоже ихний, они вместе пришли, — объясняла милиционерам наблюдательная пассажирка.

— Кто же вас так? — участливо спрашивала, осматривая бойцов, молодая докторша.

— Ы-ы, — мычал Грек, еще не восстановивший нормальное дыхание, указывая подбородком на удалявшуюся фигуру старика в шляпе.

Перье поднялся наверх и пошел по стеклянному переходу второго этажа. Пройдя через переход, он спустился по лестнице, направляясь к месту своей парковки. Однако за десять шагов до машины он буквально налетел на Розума.

— Добрый день, месье Перье, — приветливо поздоровался с дипломатом Розум. — А я знаю, куда вы так торопитесь.

— Неужели? — не поверил нисколько не обрадовавшийся неожиданной встрече Доминик.

— Да, представьте себе. Вы несете предметы из тайника в Нелюдове, которые вы по чистой забывчивости не передали нам в прошлый раз. Две сабли. Угадал?

Доминик поставил сумку на землю, достал сигареты и закурил.

— Курите? — предложил он Розуму.

— Нет, спасибо. Так угадал я или нет, месье Перье?

— Угадали, — вздохнул Доминик. — Вы прямо читаете мои мысли на расстоянии. Вот, как раз собираюсь к вам. Совсем забыл, знаете ли, про эти безделушки.

— Ну, немудрено. Вы так были заняты в последнее время. Эти переезды занимают кучу времени, — понимающе успокоил Розум. — Разрешите взглянуть, раз уж вы их к нам несли?

— Глядите, — безразличным тоном разрешил Перье.

Розум приоткрыл молнию и заглянул внутрь. По диагонали сверху вниз вдоль сумочного пространства лежали два продолговатых предмета, завернутых в полуистлевшую мешковину. Сквозь прорехи мешковины чернели металлом бока и рукояти сабель. Розум удовлетворенно кивнул, закрыл молнию и спросил Перье:

— Можно мне взять вместе с сумкой? Я верну.

— Берите, — легко согласился Перье. — Это подарок.

— Левченко, неси сумку в машину. Едем ко мне, — распорядился Розум. — Месье Перье, спасибо за сотрудничество. Я очень рад, что мы встретились здесь, а не в другом месте.

— Я тоже. Я бы не хотел, чтобы информация о нашей встрече дошла до посольства, господин Розум. Могу я на это рассчитывать?

— Вполне. Мы тут по частному семейному делу, и сообщать что-нибудь в посольство я не вижу никакой необходимости. Счастливого вам пути, месье Перье. Приезжайте к нам еще.

— Это вряд ли, — усмехнулся Доминик.

— Ну, не зарекайтесь, — засмеялся Розум. — Еще скучать будете.

Шоферу корнеевской наружки Коле Рубцу со своего водительского места было хорошо видно, как Доминик Перье передает сумку Розуму.

— Что же это, они его упустили, что ли? — недоумевал Рубец. Коля был бывалый боец, и, когда понял, что сумка вот-вот уйдет, он решил действовать. Передернув затвор ТТ, Коля резко открыл дверцу машины и вылез наружу. Первое, что он увидел, было два ствола, направленных ему в голову.

— Тихо, — один из владельцев стволов приложил палец к губам. — Пушку давай сюда. — Рубец передал пистолет. — Молодец, теперь закрой дверь, сиди и не высовывайся.

Рубец медленно повернулся, залез обратно в машину и захлопнул дверцу.

В кабинете Розума собралась вся оперативная группа во главе со Старостиным. Всем было интересно посмотреть на трофеи. Ждали Суровцева.

— Я из-за тебя и твоих семейных дел, Розум, два совещания сегодня отменил, — пожаловался Суровцев, входя в кабинет.

— Ну, давай, именинник, разворачивай подарки, — подбодрил он Розума, усаживаясь поближе к сумке, возвышающейся на служебном столе подполковника.

Розум торжественно открыл молнию, извлек из сумки сверток и развернул мешковину. Мешковину он аккуратно свернул и положил в ящик стола.

— Черт его знает, может, тоже историческая ценность, — объяснил он свои действия присутствующим.

На столе лежали два боевых клинка. Розум аккуратно взял ближний к нему раритет и медленно вынул из ножен.

Это была шпага с прямым стальным однолезвийным клинком с одним широким долом. Ее рукоять была оклеена черной кожей и целиком обмотана сплетенной золотой проволокой. Восьмигранная головка рукояти была украшена в верхней части растительным орнаментом — резьбой по металлу. На пуговке сверкал один крупный алмаз и четырнадцать мелких вокруг него.

Гарда состояла из двойной овальной чашки, крестовины и дужки, верхний конец которой был скреплен с головкой. У места скрепления гарда имела два алмаза. Гарда, головка рукояти, пуговка, обе втулки были сделаны из золота или позолоченной бронзы. Кроме пуговки, скрепляющей эфес с хвостовиком клинка, алмазные украшения находились на втулке под головкой рукояти, на дужке и на краях передней чашки гарды. Два лавра, выложенные бриллиантами, сверкали на обеих гардовых чашках.

Розум положил шпагу эфесом к публике. Собравшиеся сгрудились вокруг стола, восхищенно рассматривая это произведение ювелирного искусства прошлого, так странно смотревшееся в скромном кабинете Розума.

— Да, умели предки вещи делать, ничего не скажешь, — поцокал языком Старостин.

— Приятно, когда работаешь не зря, — подтвердил майор Замятин.

— Ну, это, насколько я понимаю, наградное оружие, а теперь давай саблю показывай. Мы же вроде за саблей охотились? — поторопил Розума Суровцев.

Розум взял второй клинок и положил его рукоятью к зрителям. Это была сабля со средней кривизной клинка и слабовыраженной елманью — расширяющейся к концу клинка частью, предназначавшейся для усиления удара. Рукоять сабли была с замкнутой гардой, а тыльный ус перекрестия был выполнен в виде трилистника.

Сабля была украшена богатыми ножнами. Они были обтянуты черной кожей и окованы тремя узорными обоймицами из желтого металла. Центральная обоймица была двойная и декорирована лаврами, выложенными из изумрудов и алмазов. Поверхность обоймиц была покрыта чеканным орнаментом. Рукоять сабли была выполнена из позолоченной бронзы с поперечными желобками, по которым проложена витая золотая проволока.

Гарда, также из позолоченной бронзы, состояла из одной передней и трех ответвляющихся от нее боковых дужек. Выгнутые боковые дужки соединялись с узкой чашкой, также выполненной из золота или позолоченной бронзы. Фигурные дужки и чашка были украшены россыпью алмазов, а головка рукояти — двумя крупными изумрудами.

Розум взялся за рукоять и слегка вынул саблю из ножен. Солнце заиграло на алмазных россыпях дужек.

— Вот это сабля так сабля, — восхищенно выдохнул Суровцев. — Ну что, Розум, признаешь родовую реликвию?

— Признаю-признаю, — улыбнулся Алексей. — Родовая, каратаевская. Но на саблю Чингизидов не похожа.

— Нет? — вопросительно взглянул на Розума начальник.

— Нет. Вроде не она, — отрицательно мотнул головой Розум. — Во всяком случае, описанию Панина не соответствует.

— Ничего, она и без всяких Чингизидов на миллионы потянет. Царская вещь. — Суровцев провел рукой по сабельным ножнам. — Так что ты у нас, Розум, наследник миллионного состояния.

— Не я, — засмеялся подполковник, — это Ленка наследница.

— Ну что ж, господа офицеры, всех поздравляю, хорошо сработали. Полковник, — Суровцев обратился к Старостину, — надо найти способ поощрить личный состав.

— Найдем, Владислав Сергеевич, обязательно.

— Ну а этих красавиц я пока забираю. — Суровцев осторожно взял оружие со стола. — Отнесу в особый отдел Стригункову. Там их точно не сопрут. А ты, Алексей, — обратился он к Розуму, — закажи фотографа. Надо фотографии сделать и разослать экспертам. Посмотрим, что они скажут. И Панину пошли, не забудь. Фотографии получше сделай, не жмись, я оплачу. Кто там у нас официальный эксперт по антиквариату?

— Депутат Сазонов Андрей Степанович. Проходит по делу о похищении Эмилии фон Ройбах, — осторожно ответил Старостин.

— Тьфу ты, не в говно, так в депутата. Ну, найди там кого-нибудь поприличней. Если еще остались, — вздохнул Суровцев и с находками вышел из кабинета.

Во вторник экспонаты самаринской коллекции осматривал профессор искусствоведения Илья Филиппович Разуваев. Взглянув на стол, где лежали сабля и шпага, профессор сразу заявил Розуму:

— Алексей, обещайте мне, что после экспертизы вы мне расскажете, где вы взяли это сокровище. А то я умру от любопытства.

— Обещаю, — заверил профессора Розум.

Вооружившись лупой, Илья Филиппович буквально обнюхивал каждый квадратный миллиметр драгоценного оружия. Розум решил оставить эксперта одного:

— Илья Филиппович, не буду вам мешать. Позвоните мне по этому номеру, когда закончите.

— Алексей, я закончил, — доложил Разуваев по телефону через полчаса.

— Ну, что скажете, профессор?

— Во-первых, вещи этого класса так хранить нельзя, — сердито выговаривал Розуму эксперт. — Я вам завтра пришлю специальные футляры. Размеры я снял. Вы должны мне дать слово, что будете держать вещи только в них.

— Илья Филиппович, я вам это твердо обещаю.

— Ну что ж, и сабля и шпага подлинные. Спасибо вам, порадовали старика. Чрезвычайно ценные раритеты, чрезвычайно. Я, честно говоря, не понимаю, каким образом о них до сих пор ничего не было известно. Такие вещи взаперти не хранят. Это публичное достояние. Общественное. Золотая шпага с бриллиантами — наградная, одна из шпаг, которыми Екатерина II награждала своих генералов за победы, в основном в турецкой войне. Всего шпаг было одиннадцать. Ни одна из них до нашего времени не дошла.

Что касается сабли, то это несомненно польское оружие. Так называемая венгерка, начало XVII века. Судя по убранству, принадлежала очень знатному вельможе-военачальнику. Оружие, безусловно, не боевое, парадное. Ни одной зазубрины, микротрещины или царапины на клинке. Ее ни разу не точили. Да и конструкция эфеса не боевая. Гарда перегружена декоративными дужками, что смещает центр тяжести к рукояти и уменьшает силу удара. Такие сабли довольно редко — известно всего несколько случаев — дарили своим ведущим полководцам польские короли. Ее историческую ценность трудно переоценить. Чтобы вам дать представление о ценности данного экземпляра, достаточно сказать, что ничего подобного на сегодняшний день в самой Польше не сохранилось.

— А сколько могут стоить эти вещи, профессор?

— Мне трудно судить, Алексей. Ну представьте себе, что это шпага Румянцева. Или Орлова. Или Суворова. Это же национальное достояние! Она может стоить миллионы. Что же касается сабли, то скорее всего сабля принадлежала какому-то коронному гетману. Судя по датировке, Жолкевскому или Замойскому. Если так, то вся Польша будет собирать деньги, чтобы ее выкупить. Алексей, откуда у вас эти вещи? Расскажите, не томите старика.

— Вы слышали о Владимире Георгиевиче Панине?

— Что значит «слышали»? Я прекрасно знаю графа. Встречался с ним несколько раз в Москве и за рубежом. Известный коллекционер. Очень компетентный человек. А почему вы спрашиваете?

— Вы, наверное, знаете, что он потомственный Каратаев?

— Это какие Каратаевы, промышленники?

— Да.

— По-моему, что-то слышал, но сейчас уже не помню. Да и какое это имеет значение! Насколько я помню, никаких коллекций, тем более оружейных, Каратаевы не собирали.

— Вы абсолютно правы. Каратаевы не собирали. Собирали Самарины.

Профессор пораженно уставился на Розума.

— Вы хотите сказать, что всплыла легендарная коллекция Самариных?

— Да, вещи оттуда.

— Но этого просто не может быть! Через столько лет…

— А почему вы назвали коллекцию легендарной, Илья Филиппович?

— Видите ли, о коллекции Самариных ходило много слухов еще в прошлом, простите, в позапрошлом веке. Хозяева коллекции никогда ее не выставляли. Все сведения о ней исходят от очевидцев. Нет ни одного официального подтверждения эксперта. По слухам, там были уникальные вещи, но уже в XIX веке среди специалистов достоверность этих слухов считалась крайне сомнительной. Сами Самарины развеять эти сомнения никогда не пытались. Наоборот, на все запросы на осмотр коллекции — не важно, от частных лиц или от официальных учреждений, — отвечали неизменным отказом. Так что отношение к этой коллекции в профессиональных кругах было откровенно скептическим. Поэтому сведения об экспонатах из коллекции Самариных не вошли ни в один из серьезных каталогов того времени. Ну а после революции она пропала. Впрочем, как и многие другие. И тут вы приносите уникальные вещи и говорите, что они из самаринской коллекции. Согласитесь, в это трудно поверить.

— Я понимаю, Илья Филиппович, но тем не менее факт остается фактом. Вещи из имения Самариных.

— Ну а при чем здесь Панин или, как там его, Каратаев?

— Каратаев является официальным наследником коллекции.

— Как это? Коллекция же самаринская?

— Дело в том, что Каратаевы находились в близком родстве с Самариными, и к началу Первой мировой войны именно Каратаевы были юридическими владельцами и имения и коллекции.

— И что же, он претендует на эти вещи? — кивнул Разуваев в сторону клинков.

— Ну, он не единственный наследник, но дело не в этом. В настоящее время он является наиболее квалифицированным экспертом по коллекции Самариных. Мы выслали ему фотографии и ждем результатов его экспертизы. Мы бы вас очень попросили, чтобы вы ознакомились и прокомментировали его заключение, когда оно будет готово.

— И вы думаете, что, получив эти фотографии, он усидит в Брюсселе?

— А что, думаете, приедет?

— Сразу видно, Алексей, что вы не коллекционер. Сегодня что, вторник? Бьюсь об заклад, он будет здесь не позже понедельника.

Панин прилетел в четверг. Чем сразу же создал Розуму проблемы. Он не мог пригласить Панина к себе в рабочий кабинет, а разрешения на вынос вещей у него не было. Но Стригунков пошел навстречу и выписал пропуск на вещи, приставив к ним своего сотрудника.

— Что же это вы, Владимир Георгиевич, так нам заключение экспертизы и не прислали? — укорил Розум, здороваясь с Паниным.

— Ну извините, Алексей, не утерпел. Хочу эти игрушки сам в руках подержать. Соблазн для меня слишком велик. И потом, не забывайте, что эти вещи мне не совсем чужие, все-таки наследство Каратаевых. А если б я заключение прислал, то вы бы мне, пожалуй, вещи и не показали, — лукаво усмехнулся Панин. Он даже не подозревал, как близок был к истине.

— Если вы не возражаете, мы прямо сейчас поедем к профессору Разуваеву, вы должны его знать, — Панин утвердительно закивал, — и вы осмотрите вещи прямо в его реставрационной лаборатории.

— Нищему собраться — только подпоясаться, — снова улыбнулся Панин, продемонстрировав знакомство с русским фольклором. — Я готов.

— Тогда не будем терять время. — Розум открыл дверь номера, пропуская вперед нищего графа.

* * *

Поздоровавшись с Разуваевым, Панин вставил в глаз монокль, и эксперты вместе занялись осмотром оружия, не обращая на Розума внимания.

— Итак, вы ждете моего заключения, — торжественно изрек Панин. — Извольте. — Панин взял в руки шпагу. — Согласно описанию коллекции, сохранившемуся у моего двоюродного деда Архипа Каратаева, шпага — наградное оружие генерала Петра Ивановича Панина, брата знаменитого канцлера Никиты Панина. Екатерина II, благоволившая Панину, наградила его этой шпагой в день своей коронации в 1762 году. Шпага была подарена семейству Каратаевых-Самариных специально для самаринской коллекции женихом моей бабки графом Паниным в день их помолвки в имении Нелюдово. Таким образом, это одно из последних поступлений коллекции.

— Не может быть, — прошептал Разуваев, прикрывая ладонью рот. — Наградная шпага генерал-аншефа Панина. Не может быть.

— Понимаю ваше состояние, дорогой профессор, я взволнован не менее, чем вы.

— А чем он знаменит? Я знаю канцлера, а генерала не помню. — Розум глядел на экспертов непорочными глазами.

— Вам как офицеру надлежало бы о нем знать, — укорил подполковника профессор и продолжил менторским тоном: — Это тот самый Панин, который в битве под Цорндорфом отразил натиск прусской кавалерии фон Зейдлица. Прусская кавалерия была на то время самой сильной в мире и считалась непобедимой.

— А сабля, есть ли какие-то сведения по сабле? — нетерпеливо спросил Розум.

— Ну что ж. — Панин хитро улыбнулся. — Саблей я надеюсь удивить нашего профессора, пожалуй, побольше, чем шпагой.

— Неужели гетманская? Сабля коронного гетмана? — Профессор привстал со стула, снял очки и просяще глядел на Панина близорукими глазами.

— Гетманская, — подтвердил Панин, вызвав у Разуваева подобие стона. — Но не коронного. Это сабля Великого Литовского гетмана Яна Кароля Ходкевича. Была подарена ему королем Сигизмундом Вазой за разгром взбунтовавшейся шляхты, выступившей против короны.

— О боже, сабля с изумрудами гетмана Ходкевича. — Разуваев сел на стул и надел очки. — Та, с которой он умер в Хотине?

— Ну, это достоверно подтвердить не представляется возможным. Но расписка за саблю, купленную бригадиром Самариным у потомков Ходкевича, сохранилась в бумагах Архипа Каратаева.

— А что, Литовский Великий гетман по рангу ниже коронного? — поинтересовался Розум.

Оба эксперта посмотрели на подполковника с сожалением, как на неразумное дитя.

— У Речи Посполитой, — терпеливо пояснил Разуваев, — во всей истории не было более героической фигуры, чем гетман Ходкевич. Этот гетман почитается как национальный герой сразу у трех народов: польского, белорусского и литовского.

— Ну как, удалось мне вас удивить? — весело спросил Панин, потирая руки.

— Это находки национального, да что там национального — мирового значения. У меня культурный шок, мне нужно время, чтобы прийти в себя, — признался Илья Филиппович.

— Так что тайник оказался не так уж пуст, подполковник? — обратился Панин к Розуму, когда они ехали назад в отель.

— Не могу раскрывать секреты следствия, но вы близки к истине, граф.

— Значит, Перье? Так что же, и Ройбаха он убил?

— Нет, Перье тут совершенно ни при чем. В гибели барона фон Ройбаха виновны случайные люди. Владимир Георгиевич, я, честное слово, не могу вам больше ничего сказать. Идет следствие, и это следственная тайна.

— Ну хорошо-хорошо, я понимаю. А что будет с находками?

— До окончания следствия они будут храниться в следственных органах как вещдоки.

— Вещдоки? А это что?

— Вещественные доказательства.

— А-а, полицейский сленг, понятно. Скажите, Алексей, а больше сабель там в тайнике не находили?

— Нет, Владимир Георгиевич, той сабли, которую вы имеете в виду, там не было. Я, как узнал про сабли, честно говоря, сам обрадовался, думаю, ну все, это точно она. А как развернул мешковину…

— Они что же, в мешковине были?

— В мешковине. Футляры уже потом Разуваев раздобыл. Так что, как только я на них глянул, сразу понял — монголки нашей здесь нет.

— Как вы сказали? Монголки? — захохотал Панин.

— Ну да, они же монголы были, ханы эти. Так что монголочка наша потерялась.

— Ну ничего, зато какую гордую полячку и русскую красавицу поймали! Вы знаете, такой удачи за последние лет пятьдесят я просто не припомню. Так что вам расстраиваться нет причин. Ваше имя уже вписано в историю.

— Мое имя не должно фигурировать ни в одном официальном документе, граф. Так что все лавры достанутся вам с Разуваевым.

— Нет худа без добра. А по ханской сабле никаких концов?

— Нет. — Розум отрицательно покачал головой.

— Жаль. — Панин вздохнул и посмотрел в окно машины на Тверскую. — Алексей, — опять обратился он к Розуму, — вы помните о нашей договоренности? Если вы найдете саблю, обязательно известите меня.

— Помню, Владимир Георгиевич, наша договоренность остается в силе.

— Дайте мне слово офицера.

— Даю слово, граф.

— Я вам верю.

Розум с Леной на кухне пили чай.

— Лешка, мне нужна твоя помощь. Ты можешь послать запрос в свою службу информации?

— Могу, а что тебя интересует?

— Мне нужно генеалогическое древо генерала Брандстрема, посланника Швеции в России в 1918 году.

— Ты что же, надеешься найти, кому Архип передал ценности?

— Ну, попытаться по крайней мере.

— Думаешь, что-нибудь из этого получится? — с сомнением покачал головой Розум.

— Ну Леша, я же в историко-архивном училась. Поиск в архивах — моя специальность.

— Ну-ну, давай попробуй. А что тебя конкретно интересует?

— Меня интересуют все российские родственники генерала. Помнишь, в письме сказано, что некий Стасик передал ценности через шведского посланника, который доводился ему родственником. Я решила покопать в этом направлении.

— Ну что ж, вполне разумно, вполне, — задумчиво одобрил затею Лены Розум. — Я завтра же пошлю запрос на генерала, как его?

— Брандстрем, генерал Брандстрем, — с готовностью подсказала Лена.

— Хорошо, я сделаю запрос завтра же, пусть запросят Швецию. Это же дипломат в ранге посла, так что мы можем официально запросить их министерство иностранных дел.

Через две недели в четверг Розум получил ответ на шведский запрос. Семейство Брандстрем имело обширные родственные связи с дворянскими родами Прибалтики. В качестве наиболее известных родственников Брандстремов были перечислены семь семейств остзейских баронов:

фон Тизенгаузены,

фон Аугстрозе,

Виллард фон Гогенау,

фон Розены,

фон Корны,

фон Кнорринги,

фон Ливены

и почему-то графы Коцебу.

Министерство также подтверждает, что в течение 1918 года генерал Брандстрем действительно оказывал содействие переправке в Швецию документов и ценностей по просьбе их законных владельцев. Из перечисленных выше фамилий достоверно известно о помощи генерала представителям семейства Вилларда фон Гогенау. О содержимом переданных грузов никакими сведениями министерство не располагает.

Министерство просит принять к сведению, что вся деятельность генерала Брандстрема и его дочери по оказанию помощи гражданам России, оказавшимся под угрозой репрессий, в чем бы она ни выражалась, носила сугубо частный характер и осуществлялась исключительно от имени частных лиц. Правительство Швеции не может нести ответственности за деятельность частных лиц. Соответственно любые претензии к шведскому правительству по поводу данной деятельности являются неправомочными.

— Ленка, пляши, тебе письмо, — объявил Розум, войдя вечером в дом.

— Откуда?

— Из Швеции.

— Ну что ж, это уже кое-что, — заключила Лена после прочтения. — Во всяком случае, есть с чего начинать архивные раскопки.

— И как ты собираешься искать? Какая технология поиска? — заинтересовался Розум.

— Каратаевы были людьми публичными, известными. Значит, о них должны быть сведения в периодических изданиях. Газетах, журналах. В первую очередь во всяких финансовых и промышленных вестниках. И конечно, в светских хрониках. Помолвка, женитьба или крестины представителя семейства Каратаевых, одного из богатейших семейств России, обязательно должны были освещаться ведущими газетами.

Розум с удовольствием слушал ровный, рассудительный голос Лены. «Студенты ее, наверное, обожают», — немного ревниво подумал он.

— В газетных сообщениях, — продолжала Лена свою лекцию, — обычно довольно подробно перечислялись присутствующие на церемонии. Такая информация служила питательной средой для различных слухов и светских сплетен. Например: «Графиня фон Фален присутствовала на церемонии венчания в сопровождении поручика Делагарди. Это уже второй раз за последний месяц, когда графиня появляется на публике без мужа в сопровождении молодого виконта». Ну, и в случае Каратаевых это, конечно, биржевые, финансовые и промышленные новости. Они изобилуют именами партнеров, сотрудников, акционеров, родственников, знакомых и т. д. и т. п. Таким образом, вырисовывается круг общения фигуранта. Я собираюсь проверить, был ли среди всех имен, которые удастся найти, кто-нибудь из семейств, перечисленных в шведском списке. Если удастся кого-то найти, поиск сужается и проводится уже целенаправленно по контактам с данным лицом или группой лиц. Вот такая технология. Вкратце.

— Это же сизифов труд, — поразился Розум.

— Ну, есть определенные технологические приемы, существенно сокращающие объемы поиска. Но в общем ты прав, архивный поиск всегда очень громоздкая работа. И самое главное, не дающая никаких гарантий. Но я все-таки попробую.

Поиск по Каратаевым дал обескураживающе большое количество ссылок. Только с 1900-го по 1917 год Каратаевы упоминались в многочисленных выпусках газет: «Русское слово», «Биржевые ведомости», «Русская воля», «Новое время», «Раннее утро», «Вечерние известия», «Коммерсант», «Трудовая копейка», «Русские ведомости», «Русская мысль», «Московский телеграф», «XX век», «Русская земля», «Маленькая газета» и «Вечернее время».

Кроме того, поиск дал положительные результаты по дореволюционным журналам: «Исторический вестник», «Русское обозрение», «Наборщик и печатный мир», «Конный спорт», «Лукоморье».

«А в «Конный спорт» как их занесло?» — удивилась Лена.

Ссылка на Каратаевых в «Конном спорте» содержалась в пространном отчете о Большом Красносельском стипль-чезе — скачках с препятствиями. В шестидесятые годы XIX века военное министерство совместно с управлением Красносельских лагерей приняло решение об организации места для скачек, или, как называли в то время, «гипподрома». Но предназначался он не для соревнований лошадей под седлом жокеев, а для состязаний военных кавалеристов, для чего соорудили большую четырехверстную беговую дорогу эллиптической формы.

На финише построили императорскую беседку, украшенную резными колоннами, кружевными аркадами, деталями, изображающими военную амуницию, исполненными искусными мастерами — резчиками по дереву. По бокам царской беседки соорудили четыре галереи. Они предназначались для придворных и высшего общества. Эти скачки в «Анне Карениной» описал Лев Толстой.

В отчете о скачках лета 1912 года сообщалось, что «среди высокого общества наш журналист встретил недавно вернувшегося из Англии известного промышленника и финансиста Архипа Каратаева. Мужчины в семье Каратаевых традиционно являются заядлыми лошадниками. Основатель династии Семен Каратаев служил в гусарском полку и передал страстную любовь к лошадям и конному спорту своим потомкам. В этом году Архип Каратаев прибыл на скачки вместе со своим компаньоном по «Прибалтийским спиртовым заводам» бароном Людвигом Виллардом фон Гогенау и графом Паниным, женихом сестры Архипа Елизаветы. Племянник графа, подпоручик лейб-гвардии кирасирского полка, молодой князь Заруцкий, — участник сегодняшнего четырехмильного заезда…»

Лена решила провести перекрестный поиск по семейству Гогенау. Результаты поиска дали больше сотни ссылок в различных изданиях. Из них три содержались в тех же газетных номерах, что и ссылки на Каратаевых. В «Биржевых ведомостях» сообщалось о собрании директоров акционерного общества «Прибалтийские спиртовые заводы», на котором было принято решение о выпуске дополнительных акций общества. В перечне присутствующих директоров АО значились Архип Каратаев и Людвиг Виллард фон Гогенау.

Но настоящая удача ждала Лену в номере «Русского слова», где в отделе светской хроники описывалась помолвка сестры Архипа Елизаветы Каратаевой и графа Панина. На помолвке присутствовали представители семьи фон Гогенау: баронесса Ангелика и сын Станислав.

— Вот и наш Стасик нашелся! Посмотрим, что теперь скажет господин главный аналитик министерства обороны! — ликовала Усольцева. Было уже девять вечера, когда она сделала ксерокопию, собралась и направилась домой, где недовольный Розум уже вторую неделю терпел ее, как он их окрестил, «вечерние занятия по специальности».

— Эй, кто живой есть? — крикнула Лена из передней.

Розум сразу же вышел в прихожую.

— Лена, я тебе не разрешаю так поздно возвращаться. Мало у нас было приключений? Если задержалась, позвони мне, я за тобой приеду.

— Все, Лешенька, все. Больше задерживаться не буду. Я его нашла.

— Кого?

— Стасика, — засмеялась Лена и показала Розуму язык. — А ты не верил.

— Так, рассказывай, — потребовал Розум, неся за Леной портфель.

После рассказа Елены Розум задумался:

— Ну и где мы теперь этих Гогенау искать будем?

— А это теперь твоя забота. Пусть твоя служба информации поработает.

На запрос по семейству Людвига Вилларда фон Гогенау информация пришла в следующую пятницу. Из прямых потомков Станислава фон Гогенау жива его дочь Сабина Элизабет фон Гогенау, 1935 года рождения. Проживает в г. Элинген, Германия. Сын Сабины Эрик Штейнглиц-Виллард проживает в Нью-Йорке, США. Не женат, детей не имеет. Работает в финансово-инвестиционной компании «Морган Стэнли». Сотрудники российского посольства в Германии связались с Сабиной по поводу запроса, но она отказалась давать какую-либо информацию кому-либо, кроме родственников Архипа Каратаева.

Розум заехал за Леной в институт.

— Есть контакт, — похвастался он, когда та села в машину.

— Да ты что? Нашли кого-нибудь? — обрадовалась Лена.

— Дочь Станислава Сабина Элизабет проживает в Германии, в городе Элинген.

— С ней говорили?

— Она отказывается обсуждать эту тему с кем бы то ни было, кроме каратаевских родственников.

— Вторая Эмилия?

— Эмилию попрошу не трогать, — твердо прервал Лену Розум. — Это сугубо личное дело.

— Да, я сразу поняла, что у тебя с ней симпатия образовалась после Крыма, прямо как у брата с сестрой, — съязвила Лена.

— Да, — серьезно признался Розум. — И может быть, даже больше, чем с сестрой.

— Слушай, так тебя же к баронессам на пушечный выстрел нельзя подпускать, ты к ним неравнодушен. Так что о баронессе фон Гогенау забудь. Я сама с ней буду общаться.

— Общайся, — тут же согласился Розум. — Ты Каратаева, тебе и карты в руки.

— Она по-русски говорит?

— И по-шведски, и по-эстонски, и по-французски с английским. Это помимо немецкого. Так что у тебя широкий выбор.

— Я выбираю эстонский, — засмеялась Лена.

— Ну что же, выбор правильный, язык вероятного противника надо учить, — одобрил Розум.

В субботу утром Лена позвонила в Элинген.

— У вас есть документы, подтверждающие ваше родство с Каратаевыми? — сухо поинтересовалась Сабина после того, как Лена ей представилась.

— Ну да, сохранилась метрика бабушки. Там она записана Каратаева. И там же сведения о ее матери, моей прабабушке.

— Что ж, привозите с собой документы, и мы поговорим. Я вам расскажу все, что вас интересует.

— Вы уверены, что мне нужно для этого к вам приезжать? — растерянно уточнила Лена.

— А какие проблемы? Сейчас с этим просто. Сели на самолет и прилетели, — успокоила Лену неумолимая баронесса Виллард фон Гогенау. — Если, конечно, дело того стоит. А если нет, то и разговаривать нечего.

— Да, конечно, — совсем растерялась Лена. Поездка в Германию в ее планы не входила.

— Что, требует приехать? — догадался Розум.

— Ага, представляешь, ехать в Германию!

— Ну а что? Почему бы не поехать? Дамочка, по всему видно, серьезная. Может, что-то и найдем.

— У меня заказ новый из Красноярска. Я только начала с ним работать, — расстроилась Лена.

— Ну так это же ненадолго. Туда и обратно. Слетаем на выходные, — успокоил Розум Лену. — А я о визах и билетах позабочусь.

— Ты никак со мной собрался?

— А куда же я тебя одну отпущу?

— Ну, все понятно, кагэбэшник в тургруппе, — съязвила Лена. — Ладно, если с тобой, можно слетать на выходные.

— А ты как думала? За тобой глаз да глаз нужен. А то ты там немецкого пива обопьешься и начнешь к бюргерам приставать.

Элинген, осень, 2005 г.

Несмотря на оптимизм Розума, слетать в Германию удалось лишь через два месяца. Сабина фон Гогенау принимала гостей в скромной квартире на окраине города, где она жила одна с двумя собаками, старым грустным лабрадором Баддом и веселым йоркширским терьером Мишей, который, оказавшись у Лены на руках, сразу же облизал ей все лицо.

— Осторожно, он помаду любит, — предупредила, усмехаясь, хозяйка.

«Да, не похоже, что она нашла сокровища Каратаевых», — подумал Розум, оглядывая жилище баронессы.

— Ну, садитесь, молодые люди. Я вам сейчас семейный альбом покажу, — пригласила Сабина. — Там много каратаевских снимков. — Она поставила на стол, покрытый белой скатертью, кофе с печеньем для гостей и пошла за альбомом.

— Вот как надо гостей принимать, — подмигнул Розум Лене. — А ты вечно комплексуешь, неделю готовишься.

Баронесса открыла альбом:

— Вот мой дед Людвиг Виллард фон Гогенау. Это опять он, с бабкой, в Царском Селе, на приеме у Александры Федоровны.

— Кто это? — чуть было не спросил Розум, но вовремя осекся под ледяным взглядом Усольцевой.

— Вот опять Людвиг. Здесь неинтересно. А вот и ваш прадед Архип Каратаев. Это они на Рижском механическом заводе.

— Представительный у тебя прадед был, Лена, — одобрил предка Розум.

— Да, красавец-мужчина, — удовлетворенно подтвердила хозяйка. — Они оба хороши. Одни усы чего стоят.

— А кто слева от Архипа? Красивая девушка.

— О, это же молодая баронесса фон Аугстрозе. Я с ней встречалась в Стокгольме в конце пятидесятых. Она еще была жива. А это красносельские скачки. Смотрите, одних генералов сколько! Весь высший свет империи.

— Да, недостатка генералов в России никогда не ощущалось, — философски заметил Розум.

— Баронесса, а можно будет сделать дубликаты каратаевских фотографий?

— Конечно, я закажу, а вы мне оставьте ваш адрес, и я вам их вышлю.

— Спасибо вам огромное, мы все оплатим, — заверила Лена.

— Да не за что. А, собственно, какова цель вашего приезда, не фотографии же?

— Видите ли, Сабина, дело в том, что летом 1918 года Архип Каратаев передал в Швецию семейные вещи через одного из своих хороших друзей. Мы знаем только, что его звали Станислав. Этот Станислав приходился родственником шведскому посланнику генералу Брандстрему.

— Да-да. Брандстремы — наши шведские родственники, — подтвердила баронесса.

— Архип оставил письмо, — продолжила Лена, — в котором он сообщает, что передал в Швецию какие-то вещи бригадира. Вот мы их, собственно, и ищем.

— Ну, в общем-то фон Гогенау действительно передавал в Швецию ценности и бумаги через посланника. Свои и, вполне возможно, чужие, но только мой отец Станислав этого сделать никак не мог.

— Почему? — в один голос воскликнули Лена с Розумом.

— Потому что он получил тяжелое отравление газами на фронте и с осени 1916 года находился в Швейцарии на излечении. И ни разу в Россию, тем более в восемнадцатом году, не возвращался. У него были поражены легкие. Практически остался инвалидом. Он лечился в Швейцарии с 1916-го по 1920 год. Там в то время были лучшие пульмонологи в мире. Они его поставили на ноги.

Лена и Розум переглянулись.

— А вы никакого другого Станислава не знаете в вашей семье или среди друзей?

— Нет, сожалею, но никого припомнить не могу.

— Архип в письме называет его «наш милый Стасик».

— Ну, это точно не мой отец. Они, конечно, были в хороших отношениях, но «наш милый Стасик» — это уж слишком. Так он называть его не мог.

* * *

— Ты знаешь, Лешка, — призналась Лена Розуму в самолете на обратном пути в Москву, — что-то я уже устала от этих каратаевских тайн. Чувствую себя, будто меня всю выжали.

— Ничего, у тебя болезненная реакция на неудачи. Это естественно.

— Нет, Розум, больше тебе в эти исторические поиски меня втянуть не удастся. Я этим высшим светом сыта по горло, — продолжала сердиться Лена.

Розум погладил ее по голове и поцеловал в розовое ушко, аппетитно торчащее из густых каштановых волос.

Москва, осень, 2005 г.

В Москве их ждал сюрприз. Позвонила Эмилия и сообщила, что прилетает в конце сентября. Спросила, можно ли ей у них остановиться вместе с Аркадием. Жить в московских гостиницах она панически боялась.

— Это что же, она медовый месяц у нас решила справить? — недоуменно посмотрела Лена на Розума.

— Да ладно тебе. Ну боится человек. Ты бы тоже боялась на ее месте.

— Что-то ты ее слишком рьяно защищаешь, Розум.

— Ну, не ревнуй, Ленка. Я же сухопутный офицер, а Аркадий морской. Моряки в дамских делах всегда верх у пехоты берут.

В пятницу утром Аркадий Половцев позвонил с вокзала.

— Доброе утро, Лена, — извиняющимся голосом поздоровался кавторанг. — Лена, я буду ужасно себя чувствовать, если я как-то вас стесню. Вы уж меня пожалейте, скажите правду. Я знаю, что Эмилии с ее напором отказать невозможно. Она не очень представляет себе наши реалии. Вбила себе в голову, что мы будем жить только у Розума. Прямо молится на него и хочет жить только под его личной охраной.

— Ну, вообще-то Алексей ее родственник, и она вправе надеяться на его помощь и защиту. Что же касается наших реалий, капитан, то они вполне позволяют нам принять вас у себя. Тем более что мы сейчас в основном на даче живем.

— Ну вот, я так и знал, — продолжал комплексовать Половцев. — Это мы вас выселили.

— Послушайте, капитан, я сейчас на вас рассержусь. А вам разъяренную родственницу иметь ни к чему. С вас одной Эмилии за глаза хватит.

— Да уж, Эмилии хватит, это точно.

— Ну вот, так что приезжайте немедленно. Мы из-за вас сегодня в Москве остались ночевать, а вы капризничаете. Давайте быстрей, а то мы без вас обедать не садимся.

За столом Розум достал запотевшую бутылку «Русского стандарта», и после нескольких рюмок гость начал оттаивать, хотя и продолжал извиняться за беспокойство.

Розум подшучивал над стеснительным капитаном.

— Ты мне скажи лучше, Аркадий, как ты баронессу заарканил? Там же в Крыму столько баб на пляже, глаза разбегаются, а ты — раз и безошибочно, с первой попытки склеил баронессу.

— Да ладно вам, — отбивался кавторанг, — тоже мне, нашли донжуана. Да я если бы знал, что она баронесса, я б и близко к ней не подошел. А тут продавщица, я и решил познакомиться.

— Ну а с продавщицами ты запросто, — засмеялся Розум. — По всем правилам военно-морского искусства. Атакой с ходу. Молодец, капитан.

— Ну что ты, Лешка, пристал к человеку? Аркадий, вы ешьте, не обращайте на него внимания.

— Нет, Лена, ну мне же действительно интересно, как он в продавщице баронессу распознал.

— Это не я, а Пашка, мой племянник. Мы с ним на пляже были, а на обратном пути решили кофе попить. Ну, он мне, пока мы в очереди стояли, все уши прожужжал. Смотри, какая продавщица вежливая, прямо актриса из сериала.

— Ну и ты, конечно, шанса не упустил.

— Выходит, не упустил, — сдался Половцев.

— Слушай, Аркадий, так вы же и виделись с ней всего-то один день? — продолжал наседать Розум.

— Ну да, больше увидеться не довелось. Только по телефону разговариваем каждый вечер. Она меня к себе все время зовет. А мне нельзя, я подписку давал. Вот и маемся. Решили хоть в Москве встретиться. В Крым ехать она отказалась наотрез.

— Ну, здесь я как раз с ней вполне солидарна, — поддержала родственницу Елена. — Я бы на ее месте после всего этого кошмара и шагу не сделала восточней немецкой границы. Еще удивляюсь, как она на Москву решилась. Любит она вас, Аркадий.

— Прямо не знаю, — вздохнул Половцев, — что теперь будет.

Назавтра утром они втроем поехали в Шереметьево встречать Эмилию.

Баронесса появилась в коротком темно-вишневом платье, плотно облегающем ее безупречную фигуру. За кажущейся простотой покроя Лена безошибочно угадала один из ведущих домов моды. Лена смотрела на гостью, удивленная переменой, которая явно произошла с баронессой. С лица баронессы исчезла недовольная гримаса, глаза сверкали, и вся она помолодела лет на двадцать.

«Да она же вся светится изнутри, — внезапно поняла Лена. — Вот что любовь с людьми делает».

— А тебе гражданский костюм больше идет, — ворковала баронесса, целуя Аркадия. — Ты по мне скучал?

— Ни о чем другом говорить не может. Только о вас, — засвидетельствовал Розум.

— Алексей, мы же еще в прошлый раз договорились, что будем на ты. Мы же родственники. Правда, Лена? — Баронесса просяще посмотрела на Лену, ища поддержки со стороны племянницы.

— Конечно, Эмилия, дай-ка я тебя тоже поцелую, а то все капитану достанется.

В машине Эмилию с Половцевым посадили на заднее сиденье, и они всю дорогу нежно шептались, тесно прижавшись друг к другу.

— А я, между прочим, соскучилась по Москве, — неожиданно призналась Эмилия Лене, сидевшей на переднем сиденье.

— По этим коробкам? — хитро спросила Лена.

— О, эти, как ты говоришь, коробки прекрасно вписываются в архитектуру свободного пространства широких проспектов. Вот представь себе здесь какие-нибудь вычурные здания. — Баронесса показала рукой на мелькавшие за окном машины виды Ленинградского проспекта. — Они были бы тут совершенно неуместны.

— Да? А мне эта архитектура больших проспектов всегда казалась какой-то казарменной и безликой.

— Нет, что ты! Здесь видна рука талантливого архитектора. Москва определенно имеет свое лицо, — решительно защитила столичную архитектуру Эмилия.

— А вот и стадион, — через некоторое время опять оживилась баронесса. — Мне господин Резников рассказывал, что здесь год назад играла бельгийская сборная.

«Ну и дела, — подумал Розум, которому следователь прокуратуры Резников в подробностях описал свои злоключения в первый приезд баронессы. — Воистину любовь совершает с человеком чудеса».

— Мы поживем у вас две недели, — делилась своими планами Эмилия. — Погуляем с Аркадием по Москве. Походим в театры. Так что мы вас особенно не стесним. Мы только будем приходить ночевать. — И многозначительно посмотрела на Половцева.

— Аркаша, ты хорошо знаешь Москву?

— Да так чтобы очень, так нет, — признался Половцев. — Я тут всегда был по делам, на пару дней. Я Ленинград знаю хорошо, Севастополь, Мурманск.

— И Владивосток, — засмеялся Розум.

— И Владивосток, — подтвердил капитан.

— Я тебе Москву покажу, — радостно сообщила баронесса. — Мне Лида обещала нас по Москве повозить.

— Завтра у нас пикник на даче Арсановых, — напомнила Лена. — В честь Эмилии и Аркадия.

— Алексей, — обратилась баронесса к Розуму, и в ее голосе послышались знакомые капризные нотки, — неужели никак нельзя решить вопрос о поездке Аркадия в Брюссель? Ну это же дикость какая-то! Все эти запреты. Неужели все так серьезно? — Аркадий стал делать Эмилии умоляющие жесты.

— Серьезно, — подтвердил Розум. — Он же носитель секретов, а Брюссель — это штаб-квартира НАТО.

— Но что же нам делать?

— А мы завтра на эту тему поговорим со стариком Арсановым. У него связи в верхах остались. Может, чем-то и поможет.

— Мы уже его попросили подумать, что можно сделать, — ободрила Лена Эмилию. — Так что не вешайте нос, молодые, все еще образуется.

Утром в воскресенье молодые встали раньше хозяев и приготовили завтрак. Большую сковородку омлета и кофе с гренками.

— Как хорошо иметь таких постояльцев, — провозгласил Розум, садясь за стол. Лена еще была в халате с мокрыми волосами.

— Так, быстро завтракаем, собираемся и едем к Арсановым, — распорядился Розум. — Я обещал не опаздывать.

— Никогда не даст расслабиться, — пожаловалась Лена Эмилии. — Даже в воскресенье.

— Тебе дай расслабиться, ты и на свои похороны опоздаешь, — подгонял Розум. — Тебе еще матери на даче помогать.

— Ну, нашего полку прибыло, — прогудел старик Арсанов, пожимая руку Аркадию. — Прав оказался Панин, каратаевские девицы влюбляются только в офицеров.

— Вы должны были это понять, генерал, еще в прошлую нашу встречу, — томно заметила баронесса, подавая генералу руку для поцелуя, который не замедлил последовать.

— Ах, — горестно вздохнул генерал, — где мои пятьдесят, да что там пятьдесят, хотя бы шестьдесят. Я бы всех ваших поклонников, баронесса, разбросал как щенков.

— Не сомневаюсь, генерал. Нормальная женщина против такого, как вы, мужчины устоять не в состоянии.

— А ненормальных нам и не нужно, — поддержал генерал светскую беседу.

Лидия взяла баронессу под руку:

— Наслышаны про ваши с Аркадием трудности. Просто ужасно, после десяти лет демократии мы все еще не доверяем людям.

— Да какой там демократии, — отозвался старший Арсанов, — только болтают, а делают что хотят, как и раньше.

— Я просто не знаю, что делать, — пожаловалась баронесса. — У меня троюродный брат Ян, полковник голландской армии, так он уже три раза ездил в Санкт-Петербург. И у него нет никаких трудностей с его начальством. Он у них, по-моему, вообще не спрашивает.

— Я пригласил одного моего знакомого, депутата Госдумы, — сообщил генерал. — Надеюсь, что он нам поможет.

— Это кого? — заинтересовался Розум. — Сазонова?

— Его. Знаю, знаю, Алексей, скользкий тип, но обладает большими возможностями. Что ж поделать, если у нас телефонное право все еще процветает. Без таких, как он, не обойтись. А вот и он, легок на помине.

Сазонов пружинистой походкой шел по дорожке от своего «мерседеса». В руке он нес букет белых роз. Еще два алых букета в специальной корзинке нес за ним его водитель, еле поспевая за подвижным депутатом.

— Белые розы невесте. — Сазонов поцеловал ручку баронессе, вручая белый букет. — А красные розы — хозяйке и доченьке. — Депутат повторил процедуру дважды с Лидией и Еленой.

— Подарки не принес, жду приглашения на свадьбу, — хитро улыбнулся Андрей Степанович.

— Ну, без тебя разве обойдутся? — усмехнулся генерал.

— Считайте, что вы уже приглашены, — милостиво известила баронесса галантного кавалера.

Розы пришлись как нельзя кстати к праздничному столу.

— Ну что, культура, поможешь нашему новому родственнику? — перешел к делу Арсанов после многочисленных тостов за жениха, невесту и бельгийско-российскую дружбу.

— Я вот что подумал, — с готовностью поделился Сазонов, — может, мы нашего капитана к военному атташе российского посольства в Брюсселе прикомандируем? Месяцев на пять-шесть? А там видно будет.

— Голова! — Генерал значительно покачал указательным пальцем в сторону Сазонова. — Отличная идея. А что для этого требуется?

— Во-первых, официальная бумага из Министерства обороны с обоснованием и заданием на командировку. Здесь твоя помощь нужна, Роман Платонович. — Арсанов согласно кивнул. — А во-вторых, распоряжение на прикомандирование от Министерства иностранных дел. Это я беру на себя.

— Ой, как здорово, — тихо обрадовалась баронесса, боясь спугнуть удачу, — а это возможно?

— Для кого-нибудь другого нет, а для вас, баронесса, нет ничего невозможного, — поклонился Сазонов Эмилии.

— И когда это можно осуществить? — спросила баронесса. — Когда Аркадий может приехать в Брюссель? Я вас не тороплю, Андрей Степанович, но все же хотелось бы хотя бы приблизительно знать.

— Ну, ничего гарантировать я не могу, но у меня совместное заседание с коллегией МИДа в четверг, так что на следующей неделе, я думаю, Аркадий получит приказ, если наш генерал не подведет, конечно.

Арсанов замахал руками:

— Я не подведу.

— Так что на конец ноября можете назначать свадьбу, — ободрил молодых Сазонов.

— Андрей Степанович, вы гений. Я у вас в долгу на всю жизнь. — Эмилия прижала руки к груди.

— Осторожнее с ним, баронесса, — предупредил Арсанов, — он таких заявлений не прощает.

— А я никакого прощения и не ищу, — весело парировала баронесса. — И разрешите мне сейчас же сделать официальное заявление. Мы с Аркадием приглашаем вас всех к нам на свадебный ужин в Брюссель. Официальные приглашения я вышлю, как только мы определимся со сроками.

Стояла тихая и солнечная погода, редкая для этого времени года, и пить коктейли гости вышли на воздух.

— Ну, что там у вас слышно с саблями, Алексей? — спросил Сазонов, подойдя к Розуму.

— Вам и это известно? — удивился Розум.

— Мы друг друга пока мало знаем, Алексей, но я вас могу заверить, что все, что меня интересует, во всяком случае в России, становится мне рано или поздно известно. Да вы не напрягайтесь так, в вашей организации утечек нет. Это мне Разуваев по старой дружбе шепнул. Мы с ним старые друзья, не один пуд соли съели.

— Не утерпел, значит, профессор, проболтался?

— Ну, вы слишком многого хотите от старого профессора. Вы его в такое возбуждение ввели, что он до сих пор трясется. Шутка сказать, такие раритеты!

— А вас они тоже чисто из профессиональных соображений интересуют?

— А что тут удивительного? Я ведь тоже доктор искусствоведения, как и профессор. Хотя на экспертизу вы мня не пригласили.

— Я эти вопросы не решаю, — сухо ответил Розум.

— Да знаю я прекрасно, кто у вас вопросы решает. Мне для этого ваша помощь не нужна. Вы мне вот что скажите: как будут решаться вопросы собственности на эти вещи?

— Я не знаю, — пожал плечами Розум. — Эти вещи сейчас проходят по уголовным делам об убийстве барона и похищении баронессы фон Ройбах. Дальше будет решать юридическая экспертиза.

— Но вы понимаете, что Лена и ее мать могут претендовать на эти вещи как наследники Каратаева?

— Да, я знаю, но право наследования надо еще доказать.

— Вот в этом я и могу вам помочь.

— Извините, но ничьей помощи в этом я не ищу, — твердо ответил Розум.

— Послушайте, Алексей, я прекрасно знаю, что вы настоящий офицер, человек чести. Но, положа руку на сердце, неужели вы верите, что вам, ну не вам, Лене с Лидой, отдадут эти ценности? Ну скажите, верите?

— Не очень.

— А я вам могу сказать со знанием дела — не отдадут ни при каких обстоятельствах. Передадут в фонд какому-нибудь музею. Музей сам произведет оценку. И поверьте, это будут какие-нибудь смешные копейки, ничего общего не имеющие с реальной стоимостью вещей. Но и этих денег у музея не окажется. Где вы видели сейчас в России музей с деньгами? И будет он вам выплачивать помесячно тысяч пять. Рублей.

Но мало того, на оборудование системы безопасности для таких ценных экспонатов денег тоже не будет. Их положат в запасник. И будут они там лежать годами. Пока их оттуда не сопрут, заменив на копии. Сейчас реплики можно сделать тысяч за десять, от оригинала не отличишь. А оригиналы вывезут за рубеж. Но вы исправно будете получать от музея по пять тысяч в месяц.

— Ну, не так-то просто их вывезти.

— Для кого? Для вас? Может быть. Но не для тех, кто их будет вывозить. Этих людей никто никогда не досматривает. А теперь скажите мне, как вы считаете, это справедливо? По отношению к Лене, к Лиде? Ведь сабли, вне всяких сомнений, их наследство. Вы же сами прекрасно знаете. И все документы Архипа Каратаева на владение коллекцией в целости и сохранности. И оставил он их своим прямым наследникам. Не Панину, не баронессе, а именно Лене с Лидой.

— Знаете, — прервал депутата Розум, — даже если все, что вы тут описали, правда, я все равно ничего предпринимать не собираюсь. Пусть будет как будет.

— А это не нам решать, дорогой мой подполковник. Вы у Лиды спросили? Согласна она просто так выкинуть на ветер целое состояние? Лично я в этом сильно сомневаюсь.

Тут Розум полностью разделял сомнения Сазонова. Представить, что Лида легко смирится с потерей состояния, было трудно.

— Ну хорошо, а что вы предлагаете? Выкрасть сабли у Стригункова?

— Нет, я вам предлагаю приобрести у вас, ну не у вас, у Лены с Лидой, права на эти ценности.

— Приобрести права? — Розум с изумлением смотрел на Андрея Степановича. — А кто приобретать-то будет? Вы?

— Нет, не я. Без меня найдутся желающие. Это же не яйца Фаберже, а национальное достояние, воинские реликвии России. Да и не только России. Вы, наверно, уже в курсе.

— Да, — задумчиво подтвердил Розум, — меня уже просветили.

— Тогда вы должны понимать, что историческая ценность этих вещей не имеет денежного эквивалента. Любой, кто вернет стране эти ценности, навечно останется в российской истории. Его имя будет вписано в эту историю золотыми буквами. И поверьте мне, желающих на эти буковки выстроится целая очередь.

— Я подумаю, Андрей Степанович.

— Пожалуйста, думайте быстрее, — настойчиво посоветовал Сазонов.

— А почему вы обратились ко мне, а не к Лиде?

— Я обратился к вам как к самому здравомыслящему члену семейства. Во-первых, я не хочу, чтобы сведения о находках преждевременно стали достоянием гласности. Как только это произойдет, процесс сразу выйдет из-под контроля. Сейчас о сокровище знает ограниченный круг людей, и предложение получили только вы и только от меня. А представьте себе, если бы о ценностях узнала Лидочка и она стала бы получать десятки предложений каждый день от самых разных людей, которых она в глаза не видела. С ее самомнением и полным отсутствием опыта. Да еще если Арсановы к этому ажиотажу подключатся. Тут у самого трезвого человека голова кругом пойдет, а в нашем случае ни на какое здравомыслие рассчитывать не приходится, случай клинический. Не вам объяснять, что в сегодняшней России это просто смертельно опасно.

— Пожалуй, — согласился Розум.

— Поэтому я предпочитаю иметь дело пусть не с самым доброжелательным, но, во всяком случае, вполне вменяемым и предсказуемым членом каратаевского семейства.

— Ну а в чем конкретно заключается ваше предложение?

— У меня есть знакомый. Один из самых богатых людей России. Очень честолюбив и давно мечтает облагодетельствовать родину каким-нибудь показательным актом патриотизма. А каратаевское наследство предоставляет прекрасную возможность для осуществления его амбициозных планов. Просто идеальный шанс. И он такой шанс не упустит. Но это должно произойти до того, как о находках узнает публика. Чтобы первые же сообщения в прессе были связаны с именем нашего патриота, а иначе все предприятие теряет смысл. Вот я вас и прошу поспешить, пока информация не попала в печать.

— Да, заманчиво, конечно. И вроде бы все законно. Дайте мне поговорить с Леной. Я с вами свяжусь на следующей неделе.

— Конечно-конечно, поговорите.

— А об утечках не беспокойтесь. Утечек у нас не будет. Только вы своего профессора нейтрализуйте как-нибудь, а то он не утерпит и еще кому-нибудь нашепчет.

— Профессора заинтересовали, и он будет молчать как рыба.

— Тогда у нас еще минимум три месяца.

Первое, что сделал Розум в понедельник утром, — подал рапорт Суровцеву с подробным описанием его разговора с Сазоновым. После обеда Суровцев вызвал его к себе.

— Ну что, совесть заела, миллионер? — усмехался начальник. — Вспомнил о боевых товарищах?

— Владислав, депутат Сазонов проходит подозреваемым в соучастии по делу Ройбахов. В связи с тем, что я хоть и косвенно, но вовлечен с ним в переговоры, представляя интересы наследников Каратаева, считаю себя не вправе продолжать работать по этому делу.

— Хочешь быть святее папы римского? Нет, дорогой, не получится. Я хочу, чтобы ты участвовал во всех переговорах от начала до конца. И надежно контролировал процесс. Мне больше трупов не нужно. А они вполне могут появиться, если мы пустим дело на самотек. Ты знаешь, от чьего имени он выступает, кого представляет? Хорошо, если все здесь, — Суровцев указал на рапорт, — правда, и там действительно какой-то олигарх. А если опять криминал? Ты можешь поручиться, что это не разводка? То-то.

Розум упрямо смотрел в стол.

— Я прошу дать мне официальный ответ на мой рапорт, товарищ генерал.

Суровцев с интересом посмотрел на Розума, взял из стаканчика карандаш и поверх напечатанного текста наложил резолюцию: «Работу по делу прерывать запрещаю. Суровцев». Затем подвинул бумагу к Розуму.

— На, пойди зарегистрируй, крючкотвор. И можешь расслабиться, Сазонов больше в качестве подозреваемого по делу не проходит.

Розум оторвал взгляд от стола:

— Как это?

— Был звонок, — Суровцев показал глазами наверх, — переквалифицировать его в пострадавшие.

— Вот как, так он пострадал?

— Да, у него угнали яхту.

Розум присвистнул.

— А-а, значит, яхту угнали? Вот горе-то. Ну что ж, значит, мы с ним сейчас на одной стороне баррикад. Разрешите идти?

— Подожди. Вот что, Алексей. — Суровцев внимательно посмотрел на Розума. — Хватит играть в донкихота. Этот прохвост, — тут генерал постучал по рапорту Розума, — по существу, совершенно прав. Да и юридически ничего незаконного в передаче прав я не вижу. Так что, если предложение Сазонова для семьи Лены выгодно, пусть они его принимают. А мы проследим, чтобы их не развели.

— Спасибо, Владислав.

В среду вечером, когда Лена с Розумом и гостями собрались пить чай, раздался звонок в дверь. Розум пошел открывать. Когда он вернулся, в руке он нес увесистый конверт.

— Ленка, пляши, тебе письмо из Германии.

— Из Германии? — заинтересовалась Эмилия.

— Да, у нас там знакомая, Сабина фон Гогенау, — пояснила Лена. — Она должна была прислать нам фотографии из своего семейного альбома. Там много снимков Архипа Каратаева. Дед Сабины Людвиг фон Гогенау был партнером Архипа.

— Гогенау, — задумчиво повторила Эмилия. — Что-то знакомое. Ну-ка, давайте фотографии смотреть.

— Сейчас посмотрим. — Лена аккуратно распаковала плотный конверт. — Надо же, прислала, не обманула.

Розум убрал посуду, тщательно вытер поверхность стола, и хозяйка начала передавать снимки по кругу.

— Архип с Паниным на скачках, — комментировала Лена.

— Эту фотографию я помню, — подтвердила Эмилия.

— А вот собрание акционеров.

— Нет, эту я не видела.

— А здесь какое-то семейное торжество. — Лена передала Эмилии большой групповой снимок.

— О, это помолвка моей бабушки Елизаветы и графа Панина, — оживилась Эмилия. — В Нелюдове. 1912 год. Вот Архип, а высокий старик в смокинге — старый Самарин. Еще был жив. Слева его сын Саша, юнкер Александровского училища. У него как раз той весной был выпуск. Крайняя справа — Лена, твоя прапрабабка, а студент — Сергей, сын Архипа. Вот барон фон Аугстрозе с женой, я не помню, как ее звали, и их дочь Анастасия. Рядом с ними поверенный Каратаевых и Самариных Захарьин, он потом в Париже жил, его сын у нас в Брюсселе часто бывал. Мальчик побольше — дядя Георгий, а маленький мальчик в матроске — мой отец.

— А вот они на заводе. — Лена достала следующую фотографию.

— Эту тоже не помню. Усатый мужчина за Людвигом — барон фон Аугстрозе, а слева опять его дочь, Стасик.

— Как? — в один голос вскричали Лена с Розумом.

— Стасик. — Эмилия удивленно посмотрела на родственников. — А что?

— Но она же Анастасия, Настя, ну, в крайнем случае, Настенька?

— Ну да. По-русски Настя, а они же немцы, вечно все перепутают. Они ее Стаса звали, а жених, Саша Самарин, ее Стасиком дразнил. Так и пошло. Она была Стасик-большой, а мой папа — Стасик-маленький.

— Так Самарин был женат на Анастасии фон Аугстрозе?

— Нет, они были только помолвлены, пожениться не успели. Она его младше на семь лет была. Он погиб под Екатеринодаром.

— Послушай, Эмилия, в одном из писем Архип называл кого-то «наш милый Стасик». Ты думаешь, он так называл Анастасию фон Аугстрозе?

— Да, конечно. Ее все любили. Так что «наш милый Стасик» — это она, больше некому.

— А твой отец?

— Нет, со стороны Архипа я таких нежностей не припомню. Ну, может быть, только в раннем детстве. А Аугстрозе все называли «милый Стасик» даже тогда, когда она уже была старухой.

— Вы ее знали?

— Родители с ней поддерживали связь.

— А где она жила в эмиграции?

— В Швеции.

Розум утвердительно кивнул Лене, уставившейся на него во все глаза.

— Но для них это трудно назвать эмиграцией, они же шведы, — пояснила Эмилия. — Так что они практически вернулись на родину.

— Историческую, — хмыкнул Розум. Эмилия недоуменно посмотрела на него, не поняв юмора.

— Отец ее, — продолжала Эмилия, — Лео фон Аугстрозе происходил из старинной шведской семьи, а мать была немка. Говорили в семье по-немецки, но все знали шведский, а Стасик закончила шведскую гимназию в Гельсингфорсе.

— Надо же, как знала, — удивился Розум.

— О, не только это, — продолжила баронесса. — По рассказам отца, Архип говорил, что Лео оказался умнее их всех. Он перевел весь свой бизнес в Стокгольм еще до войны.

— Так что они, видимо, не нуждались?

— Что вы, конечно, нет. Они жили в Стокгольме на широкую ногу. Лео держал большой дом, машину, давал приемы. Жертвовал на эмиграцию. Родители его часто вспоминали.

— А Стася жива?

— Нет, она умерла. Но у нее, по-моему, осталась дочь. После смерти родителей я с ними связь потеряла. А что это мы на Аугстрозе зациклились? Давай-ка, Лена, остальные фотографии смотреть.

— Да-да, конечно. — И Усольцева передала следующий снимок.

— Думаешь, она? — после отбоя спросила Лена Розума, сопевшего ей в затылок.

— Ну, я тогда не знаю, если и это не она, то я бросаю большой спорт и ухожу в управдомы. Я завтра же сделаю запрос на Аугстрозе. И на следующей неделе можем уже получить ответ.

Ответ пришел уже во вторник. Семья Аугстрозе была достаточно известна в Швеции, входила в многочисленные шведские и европейские справочники «Who is Who», и информации по ней было в избытке.

Отец Анастасии барон Леопольд фон Аугстрозе действительно незадолго до Первой мировой войны очень удачно перевел весь свой бизнес в Швецию. Такое бизнес-решение было тем более примечательно, что как раз в это время в самой Швеции считалось чрезвычайно выгодным вкладывать деньги именно в России. Барон вложил деньги в недвижимость в Стокгольме и выкупил акции пивного производства в Упсале, частью которых владел еще его отец. Ничего лучшего сделать для своих внуков, чем вложить деньги в самую стабильную экономику Европы, нажившуюся на двух мировых войнах, старик Аугстрозе не мог, и к настоящему времени семья Аугстрозе входила в число ста богатейших семейств Швеции.

У барона было двое детей — старшая дочь Анастасия и младший сын Юрий (Эрик). Сын детей не имел, а у Анастасии в 1936 году родилась дочь Александра, получившая в наследство все состояние семьи Аугстрозе. Она филолог, доктор наук, проработала больше тридцати лет в университете Стокгольма. Специалист по древнескандинавским сагам.

У нее два сына и три внука. Старший сын — военный летчик, генерал шведской армии, младший — финансист, президент третьей по величине инвестиционной компании страны. Александра фон Аугстрозе, по мужу графиня Риденбергер, активно занимается благотворительной деятельностью. Она — основатель двух благотворительных фондов. Семья Аугстрозе традиционно делает крупные пожертвования в Толстовский и другие фонды поддержки русской эмиграции.

Александра дважды была в России — в Санкт-Петербурге, Москве, Новгороде и Пскове. Свободно говорит по-русски.

— А ты, Лешка, растешь, — похвалила Розума Лена, — уже графини пошли.

— Я попросил с ней связаться через российское посольство, но она сейчас в Лондоне на конференции, будет на следующей неделе.

— Ну что ж, баронессу проводим и займемся графиней.

Эмилия улетала в субботу. Баронесса с Половцевым стояли в стороне от регистрационных стоек, а Лена с Розумом отошли с багажом в сторонку, чтобы не мешать молодым прощаться. Всю дорогу Эмилия держалась прекрасно, шутила с Леной и с Розумом и только изредка нежно прижималась к свежевыбритой щеке капитана. Но в аэропорту, похоже, силы ее оставили, и она плакала, уткнувшись в широкую военно-морскую грудь Аркадия, изредка громко всхлипывая, как школьница, получившая несправедливую двойку. Половцев гладил симпатичную головку баронессы и платком вытирал ей подтеки туши вокруг глаз.

— Ну не надо, Милочка, — ласково называл он баронессу ее детским именем, — не плачь. Видишь, приказ уже вышел, я приеду максимум через месяц.

— Да-а, — ревела баронесса, как деревенская баба, — а если они тебя не выпустят?

— Ну, тогда я уволюсь к чертовой матери. Я тебе обещаю, я не могу смотреть, как ты плачешь.

— «Варшавская рапсодия», — саркастическим шепотом прокомментировал Розум прощание международных влюбленных.

— Да ладно тебе. — Лена с умилением смотрела на родственницу. — Гляди, как убивается. Надо же, от кого-кого, но от Эмилии такого не ожидала.

— Любовь никого не щадит.

— Циник ты все-таки, Розум.

— Я не циник, я реалист, — поправил Усольцеву Розум и направился к стойке регистрации. — Молодые, заканчивайте прощаться, самолет улетит.

Заплаканная баронесса прошла на регистрацию. Проверять ее багаж таможенники не рискнули.

Проводив баронессу, Розум с Леной повезли Половцева во Внуково, откуда он в тот же день вылетел в Симферополь.

Во вторник утром пришла информация из российского посольства в Стокгольме. Александра Ридербергер очень рада, что потомки Архипа Каратаева в России наконец дали знать о себе, и просит их позвонить ей по домашнему телефону. Она будет ждать звонка сегодня после восьми вечера. Ей есть о чем поговорить с родственниками Архипа.

После работы Розум заехал в магазин и купил бутылку дорогого шампанского.

— Отпраздновать удачу, — объяснил он Лене. — Сегодня ты звонишь Александре в Стокгольм.

— Она что-то знает?

— Пока непонятно. Но она сказала, что ей есть что с тобой обсудить. И у меня очень хорошие предчувствия. Так что шампанское, я думаю, нам пригодится, чтобы отпраздновать успех предприятия.

— Или отметить очередной облом. — Лена была настроена не столь оптимистично.

— Еще один облом я не переживу, — признался Розум.

— Здравствуйте, Александра, я Лена, правнучка дочери Архипа Каратаева, Лены Каратаевой, — представилась Усольцева.

— Леной назвали в честь прабабки? — У Александры был сильный прибалтийский акцент.

— Да, меня в детстве Лёкой звали, точно так же, как и ее.

— А меня назвали в честь Саши Самарина, двоюродного брата Архипа.

— Я так и думала.

— Мама его любила до самой смерти.

— А ее правда Стасиком называли? — осторожно осведомилась Лена.

— Правда. Наш милый Стасик. Это у нее подпольная кличка была. Так она шутила.

— Александра, мы недавно нашли старые письма Архипа Каратаева. В основном его распоряжения перед отъездом из России.

— Так, и что там в этих письмах?

— Я хочу вам прочитать отрывок из одного письма: «Вся собственность, принадлежащая мне в России, остается у вас с Сережей при любых обстоятельствах, в соответствии с распорядительными бумагами, которые вы получили через Михаила Захарьина».

— Да-да, дядя Миша, я его помню, он в Париже жил, — радостно подтвердила Александра.

Лена продолжила:

— «Часть вещей бригадира я передал нашему милому Стасику при нашей последней встрече. У них как раз была оказия в Швецию через их родственника, шведского посланника. Они будут возвращены вам или вашим наследникам по первому требованию. Чтобы их получить, вам надо связаться…» — тут, к сожалению, письмо оборвано. Вам случайно ваша мама об этом ничего не рассказывала?

— Да, я все знаю, она передала вещи Каратаевых в Швецию.

— Так, может быть, вы что-нибудь знаете об их дальнейшей судьбе?

— Знаю, все я знаю, — охотно подтвердила графиня Риденбергер.

— В передаче Архипа, по нашим сведениям, должно было быть старинное оружие, и мы хотим его найти. Вы нам поможете?

— А что его искать? Приезжайте и забирайте, если вы наследница Лены Каратаевой.

— Так эти ценности у вас?

— У меня. А у кого же? Архип специально их не забирал. На том отрывке, что вы потеряли, он велел своим наследникам по поводу переданных им вещей связаться с моим дедом Лео фон Аугстрозе и оставил его стокгольмский адрес. Поэтому он ничего и не забирал и завещал маме передать их его прямым наследникам, если таковые объявятся. А вещи держать бессрочно. Дед и мама уже умерли, а адрес остался тот же. Так что я сижу и жду вас здесь уже больше шестидесяти лет.

— Боже мой, и адрес тот же?

— Тот же, тот же. Кстати, у вас e-mail есть?

— Да, я сейчас вам продиктую.

— Ну вот и отлично. Я вам вышлю адрес. Вы приезжаете в Стокгольм в любое удобное для вас время. Покажете адрес таксисту, и он вас привезет прямо ко мне. И заберете свое наследство. Заодно и познакомимся.

— Ой, спасибо вам большое! Я прямо не знаю, как вас благодарить!

— А благодарить не надо. Я же вам ваши вещи отдаю, а не свои. Вы лучше мне в ответ на мой e-mail, я его прямо сейчас посылаю, вышлите свой номер телефона. Я буду изредка вам звонить, а то я русский забывать начала.

— Конечно-конечно, звоните. Спасибо вам огромное, Александра. До свидания.

— Лешка, кажется, вещи нашлись. — Лена неуверенно смотрела на Розума. — Аугстрозе хранили их все эти годы.

— Ну конечно, нашлись, а куда они денутся. — Розум прихлебывал кофе и искал что-то по телевизору, переключая каналы.

— Сейчас ты этим пультом по голове заработаешь, Розум. Ты слышал, что я сказала? Сабля нашлась! И мы можем ее забрать.

— Ну конечно, заберем, не оставлять же, — не отрываясь от телевизора, пробурчал Розум и тут же вскочил с кресла, перехватывая разъяренную Усольцеву, надвигавшуюся на него с явно недружественными намерениями. — С тобой уже и пошутить нельзя. Ну все, все, — смеялся Розум, целуя изворачивающуюся Лену. — Ура, мы победили! Идем пить шампанское!

— Такими темпами, Розум, ты скоро «Лукойл» обгонишь, — ворчал Суровцев, когда Алексей пришел к нему просить добро на поездку в Швецию. — Станешь первым российским офицером-миллиардером. Ты хоть уверен, что на этот раз сабля настоящая?

— Практически уверен, Владислав. Несомненно, речь идет о вещах из письма Архипа. И Аугстрозе хранили их все эти годы.

— Да, удивительно, что у них за более чем восемьдесят лет ни разу не возникло искушения их прикарманить, — продолжал ворчать политически некорректный Суровцев.

— Нам просто повезло. Семья финансово исключительно благополучная, и за это время никогда не испытывала материальных проблем. Одно из богатейших семейств Швеции.

— Ну, по богатейшим семьям мы им сейчас большую фору дать можем, но я бы нашим богатейшим семьям и червонца не доверил.

— Что ж ты хочешь? Старая школа, — развел руками Розум.

— Ладно, — вздохнул генерал, — надо так надо. Я позвоню в МИД, чтобы тебе с визами помогли. Но я очень надеюсь, что на этом твои сабли, Розум, кончатся.

Однако звонок в МИД не понадобился.

— Какой МИД? — удивилась Александра. — Не надо никакого МИДа. Скажите, что вы от меня, и вам сразу дадут визы.

— Вас что же, и в посольстве знают? — засомневалась Лена.

— Лена, Швеция маленькая страна. Здесь все друг друга знают. А Аугстрозе были в родстве еще с королевской династией.

— Так вы в родстве с королем Швеции? — поразилась Лена.

— Нет, ну что ты, не с этими французскими выскочками Бернадоттами, а еще с Пфальцами. Карл XII — наш родственник, — гордо возвестила Александра.

Имя Александры Риденбергер на работников шведского посольства подействовало завораживающим образом.

— Она ваша родственница? — удивленно спросил работник консулата, разглядывая приглашение, посланное по e-mail.

— Мой прапрадед Архип Каратаев был двоюродным братом Александра Самарина, жениха матери Александры, Анастасии фон Аугстрозе.

— А-а, так вы родственники старого барона, — решил консул, не очень разобравшись в хитросплетениях родственных связей Каратаевых.

— Да, его. Барона Лео фон Аугстрозе, — сдалась Лена, решившая прекратить эти генеалогические упражнения.

— Через час ваши визы будут готовы, — улыбнулся просителям радушный консул. — Передавайте привет графине.

— Надо же, — подумала Лена, — они, оказывается, и улыбаться умеют.

Визы получили в пятницу после обеда, а вечером на розумовской «волге» уехали на дачу. В понедельник утром в «присутствии» секретарша передала Розуму, что его ищет Суровцев.

— Прибыл? Садись. Вот, полюбуйся. — И Суровцев положил на стол перед Розумом лист бумаги.

Это была оперативная сводка. В ней сообщалось, что в субботу поздно вечером в Стокгольме, на Рыцарском острове, было совершено проникновение в дом Александры Риденбергер, в девичестве фон Аугстрозе. Утром хозяева уехали в свое загородное поместье Лиденхольм и находились там до конца воскресенья. Прислуга была отпущена на выходные. Таким образом, в момент происшествия никого в доме не было. Дверь была вскрыта отмычками. Сигнализация предварительно отключена. Все указывало на то, что работали профессионалы высокого класса.

— У них что же, замок механический? — удивился Розум.

— Замок механический, старинный, ему чуть ли не двести лет. На Рыцарском острове дома не грабили уже лет сорок. Последнее ограбление, которое там помнят, — это ограбление, которое описано в книге Астрид Линдгрен, в доме, на крыше которого живет смешной человечек с моторчиком.

— А что взяли? — забеспокоился Розум, вопросительно посмотрев на Суровцева.

— Ишь, всполошился, собственник. Не бойся, сабля твоя цела. Они ее в поместье держали. Читай дальше.

Далее в сводке сообщалось, что в доме Аугстрозе злоумышленники провели тщательный обыск. Все три сейфа, находящиеся в доме, были вскрыты. Два сейфа вскрыты без повреждений и один автогеном. Из дома ничего не пропало, включая небольшую сумму денег, которая осталась нетронутой в одном из вскрытых сейфов.

— Значит, это по нашу душу, Владислав? За саблей?

— А у тебя есть другие версии?

— Но тогда утечка информации идет от нас. Ведь сабля восемьдесят лет уже там лежит.

— Слушают тебя, Розум, — хмуро сообщил Суровцев. — Наш эксперт уже работает у тебя на квартире.

— Жучки?

— Да. Уже четыре нашел, — нехотя подтвердил генерал.

— Вот черт, что за жизнь пошла, — в сердцах выдохнул подполковник.

— Привыкай, миллиардер, богатые тоже плачут. Еще чаще, чем бедные.

— Но кто? Неужели Корень? Что-то не верится.

— Ну, это вряд ли. — Суровцев с сомнением покачал головой. — Тут совсем другие ресурсы нужны. Но проверить, конечно, надо.

— Тогда кто?

— Не знаю, Розум, не знаю. Ты у нас становишься объектом интереса международных преступных группировок. Наших тебе уже мало. Ты мне скажи, сколько времени прошло после первого звонка Лены в Швецию?

— После ее разговора с Александрой?

— Ну да, с Александрой. Когда она впервые узнала, что каратаевские ценности находятся в Стокгольме?

Розум задумался:

— Где-то дней пятнадцать назад.

— За пятнадцать дней Корню такого не провернуть. Здесь, Леша, кто-то посерьезней работал. Так что о твоей поездке в Стокгольм надо хорошенько подумать.

— Я не могу не ехать, Владислав. Как я могу оставить Лену без прикрытия, особенно сейчас?

— Может быть, Лене тоже пока не ехать?

— Ну, ее сейчас уже не остановишь. Да и потом, что изменится? Ты что же, веришь, что шведы их возьмут?

— Да нет, конечно, — согласился Суровцев. — Это профи, их можно взять только с поличным. Но, может быть, что-то удастся сделать с нашей стороны.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Розум.

— Ну как-то же они в эту Швецию попали. Я не думаю, что это местные. Они же там не сидят и не ждут, пока им задание дадут. Значит, визы получали через посольство. Мы уже запросили шведов дать нам список всех, кто получал визы за последний месяц.

— Думаешь, шведы будут сотрудничать?

— У них нет другого выхода. Графиня, по-видимому, уже взяла их за глотку. Сегодня утром наша прокуратура получила официальный запрос из криминальной полиции Стокгольма. Они просят оказать им содействие и начать следствие с нашей стороны. Все эти сведения, — Суровцев кивнул на оперативку, — от них.

— Да, — подтвердил Розум, — графиня там пользуется влиянием, мы в посольстве убедились. Значит, с саблей у них вышел облом. Сейчас саблю спрячут, и им ее не достать.

Суровцев согласно кивнул:

— Александра передала каратаевские ценности своему старшему сыну на хранение. Они сейчас на авиабазе ВВС Швеции в Упсале. Надеюсь, — Суровцев развел руками, — налет на авиабазу в планы наших оппонентов не входит.

— Значит, единственный шанс для них получить саблю, — заключил Розум, — организовать нападение на меня с Ленкой, когда ценности окажутся у нас в руках.

— Боюсь, что так. Это их последний шанс. Они прекрасно понимают, что, если вы привозите саблю в Россию, мы вас тут так плотно прикроем, что саблю им уже не достать. У них уже есть опыт с двумя предыдущими. Кроме того, из России ее еще вывезти надо, а тут она уже за границей. Сел на паром, и ты уже в Копенгагене, Роттердаме или Лондоне.

— Да, умеешь ты успокаивать. Значит, мы с Ленкой неизбежно становимся объектом нападения. Слушай, Владислав, мне нужно прикрытие в Швеции на время нашей поездки.

— И как ты себе это представляешь? Генерал Суровцев высылает в Стокгольм подразделение спецназа ГРУ для прикрытия подполковника Розума? Предъявителю сего оказывать безусловное содействие на всей территории Шведского королевства?

— Ты знаешь, какие каналы я имею в виду, — упрямо возразил Розум.

— А ты что, Розум, министр иностранных дел? Или олигарх? Чтобы из-за тебя задействовать эти каналы? Ты простой офицер, Леша. Эти каналы люди десятилетиями нарабатывали. Все твои татарские сабли не стоят одного такого канала. И ты хочешь, чтобы мы ради тебя, простого офицерика, рисковали этими каналами?

— Понял, товарищ генерал. Разрешите идти?

— Да подожди ты. — Суровцев досадливо скривился. — Вы когда вылетаете с Леной?

— В эту среду.

— Придется задержаться на неделю. Перенеси билеты на следующую среду. А мы за это время что-нибудь придумаем. И не обижайся ты, самому тошно.

— Да я не обижаюсь, Владислав.

После некоторых колебаний Розум решил позвонить Панину. Предварительно они известили Александру, что каратаевский родственник, вероятно, захочет присутствовать при передаче вещей.

— А-а, Панин, Владимир Георгиевич, как же, знаю, — без труда вспомнила графиня. — Мы даже встречались несколько раз. Последний раз на похоронах князя Заруцкого в Париже. Ну что же, пусть приезжает. Надеюсь, у вас не возникло проблем с Паниным по поводу ваших прав на вещи? Эти вещи Архип завещал своим прямым наследникам, потомству своих детей, которые остались в России. Так что они ваши, и только ваши.

— Нет, что вы. Он на них не претендует. Он известный коллекционер, специалист в области старинного оружия и интересуется каратаевским наследством чисто профессионально, — успокоила Александру Лена, хотя сама была совсем не уверена в бескорыстности Владимира Георгиевича. — Да и потом, он сам Каратаев, так что судьба коллекции Самариных для него не безразлична.

— Ну что ж, понимаю, пусть приезжает, милости просим, — великодушно согласилась внучка барона фон Аугстрозе.

Стокгольм, осень, 2005 г.

Лена с Розумом вылетели из Москвы в Швецию рано утром и около десяти были уже в Стокгольме. Первый, кого они увидели, выходя из зоны прилета, был Владимир Георгиевич Панин. Лена заметила, что Розум недовольно нахмурился.

— Не ожидали? — приветливо встретил их родственник.

— Вы что же, раньше нас к графине приехали? — осведомился Розум. — Вы, кажется, говорили, что прибудете завтра.

— Вы знаете, я решил совместить приятное с полезным и воспользоваться этой поездкой, чтобы встретиться со своими финансовыми партнерами в Стокгольме, с которыми я уже давно не видался. У нас есть кое-какие совместные дела, и мы изредка встречаемся. Так что я в Стокгольме уже три дня. Но с Александрой еще не встречался. Только по телефону разговаривал. Она меня попросила встретить и занять вас до пяти вечера. У нее какие-то дела в магистрате.

— В мэрии Стокгольма? — удивилась Лена.

— Видите ли, семья Аугстрозе одни из самых крупных владельцев недвижимости в старой части города. И у них постоянные дела в мэрии. Так что вы поступаете в мое распоряжение до пяти часов. Вы бывали в Стокгольме?

— Нет, мы здесь в первый раз.

— Тогда программа будет такая. Сначала едем на смотровую площадку. Затем в ратушу. Там пообедаем в ресторане, где устраивают банкеты нобелевским лауреатам. Потом едем в Старый город и, если останется время и желание, на остров Юргорден, там посмотрим знаменитый корабль-музей «Васа», но это только если хватит времени. Ну что, согласны?

— А что, у нас есть выбор? — уточнил Розум.

— Нет, — засмеялся Панин. — У человека, первый раз приезжающего в Стокгольм, выбора нет. Это программа обязательная.

Со смотровой площадки открывался прекрасный вид на набережную Гамла Стана — Старого города, остров-музей Юргорден с виднеющимися «американскими горками» парка развлечений «Грена Лунд Тиволи», в общем, весь город был как на ладони. Дома были разноцветные, окрашены в яркие краски, и казалось, что в городе праздник. Причудливые формы крыш, квадратные, полукруглые, конусообразные и такое же изысканное оформление фасадов придавали городу какой-то сказочный облик.

— Господи, — размечталась Лена, — неужели и у нас так когда-нибудь будет?

— Будет-будет, — успокоил Панин. — Нужно совсем немного. Лет двести не совершать революций и путчей, постараться не убивать банкиров и журналистов, как бы этого порой ни хотелось, вовремя ходить на работу и пить водку только по выходным дням.

— Значит, никогда, — резюмировал Розум. — Если даже удастся убедить население не пить в будни, то уж банкиров не стрелять никак не получится. Стрелять банкиров — наша основная народная забава. Можно сказать, национальное развлечение. Без этого нам никак нельзя.

— Ну что ж, тогда убивайте, раз иначе не можете, — рассмеялся Панин. — Экие вы кровожадные.

— Да мы не со зла. Просто традиция такая. Пяток банкиров в год умри, но завали, — объяснял серьезный Розум.

— Да, а журналистов сколько? — заинтересовался граф.

— Ну а этих кто ж считает? Этих у нас без лицензии бьют. Тем более что за журналюг никому ничего не бывает. Это ж не белые медведи.

— Перестаньте вы, — оборвала мужчин Лена, — дайте красотой полюбоваться.

* * *

Посмотрев город, поехали в ратушу. Башня ратуши поражала своей огромностью. Во внутреннем дворе ратуши было темно, у входных дверей горели тусклые лампочки. Мрак создавали не только высокие стены ратуши, замыкающие небольшой дворик, но и их обрамление чрезвычайно пышной растительностью. У одной из ее стен с наружной стороны сверкала маленькая скульптура ангелочка, похоже, даже позолоченного.

— Это ангел-хранитель города Стокгольма, — рассказывал Панин, взявший на себя роль экскурсовода. — Именно здесь, в ратуше, вручается знаменитая Нобелевская премия. Мы сейчас пройдем в ресторан, где можно заказать блюдо, которым в то или иное время угощали какого-нибудь нобелевского лауреата. Какого лауреата вы предпочитаете?

— Я — Эйнштейна, — сразу застолбила Лена.

— Это потому, что она никого другого не знает, — доверительно сообщил Розум Панину.

— По себе не суди, — оскорбилась Лена. — А ты-то сам кого выберешь?

— Я — Шолохова, — гордо парировал Розум.

— Выбор, достойный патриота, — одобрил Панин. — Ну, я тогда тоже кого-нибудь из русских возьму. Скажем, Леонтьева.

— Розум такого не знает, — злорадно оповестила Лена.

— Нет, ну я помню, только смутно, — признался Розум.

— Хватит ссориться, молодежь. Сейчас я куплю брошюру со списком, и помнить никого не надо будет.

Лена как дама заказывала первой. Когда она посмотрела на цены, она решительно засобиралась:

— Это просто какой-то разврат. Мы тут и сами разоримся, и вас, Владимир Георгиевич, разорим.

Панин взял Лену за руку.

— Лена, сядь. Сядь, я сказал. — Панин повысил голос. — Меня разорить не так-то просто. Вы мои гости и не должны думать о деньгах.

— Вы же бельгийский буржуа, а не новый русский, чтобы платить такие деньжищи за ленч.

— Ну, не совсем бельгийский. Я русско-бельгийский буржуа, — усмехнулся Панин. — Отец Архипа и моей бабки Семен как-то проиграл во Франции за один вечер двести тысяч франков. Это миллионов пять на сегодняшние деньги.

— Вот как, никогда не слыхала. И как он, не разорился?

— Нет, отыгрался.

— Да вы что? — изумился Розум. — Отыграл пять миллионов? Заядлый был, видно, игрок.

— Заядлый. Да только после этого ни разу за карточный стол не сел.

— Испугался, что разорится?

— Нет. Испугался за репутацию. После счастливого выигрыша ему сразу два банка отказали в кредитах. В финансовом мире на игроков очень косо смотрят. И стараются не иметь с ними дела.

После обеда Панин повез гостей на Рыцарский остров.

— Именно здесь берет начало город Стокгольм, и на предполагаемом месте его основания стоит вот этот памятник. — Панин старательно продолжал выполнять обязанности гида. Памятник представлял собой тарелку формы неправильного овала с дыркой.

— А знаете, как его окрестили русские туристы? — улыбнулся гид хитрой улыбкой.

— Нет, — честно признались гости столицы.

— Ухо КГБ.

— Интересно, — отозвался Розум. — А что, действительно походит.

— Походит, походит. Уже и в путеводители включили.

Побродив по бульвару Галма Стан, они вышли на живописную улочку, посреди которой стояла, увитая плющом и увенчанная скульптурами диковинных животных, скалистая горка. В ней были вырублены маленькие роднички-фонтанчики. На одной из крыш расположенных здесь домов, за низенькой чугунной решеткой, виднелся маленький круглый столик в обрамлении цветов.

— Стокгольмцы считают, — рассказывал Панин, — что Карлсон жил именно на этой крыше.

Дома и крыши в округе были настолько сказочно красивы, что предположить проживание Карлсона можно было практически на любой из них.

К дому Александры подъехали уже далеко после пяти.

— Ну, проходите, гости дорогие, — приветствовала хозяйка. — Значит, ты Лена. Ну что ж, есть что-то каратаевское, есть. Как считаешь, Володя?

— Похожа, наша, каратаевская. Я ее сразу признал. Что-то у нее есть от бабки моей, Елизаветы.

— Владимир в гостинице остановился, а вам я апартаменты приготовила.

— Да нам неудобно как-то, — попыталась протестовать Лена.

— Удобно, удобно. Мне тут одной скучно, а вы развлечете старуху. Я вам спальню приготовила с большой кроватью и балдахином.

— На балдахин соглашайтесь, — порекомендовал Панин.

— Ну, от балдахина отказаться мы, конечно, не сможем. — Розум последовал за графиней, пропуская вперед Лену.

— Ну-ка, граф Панин, голубчик, рассказывай, что это там у вас за страсти творятся? — потребовала Александра за ужином. — Как Саша Ройбах погиб? Я его мать видела в Лондоне, так у нее до сих пор истерика, и ничего путного я от нее добиться не смогла. Только плачет и твердит, что его убили большевики.

— Решил Сашка за каратаевскими сокровищами поохотиться, вернее — за самаринскими, — вздохнул Владимир Георгиевич.

— Значит, правда, что он в Нелюдово ездил?

— Правда. Ездил, за день до убийства.

— Как же он решился на такое безрассудство? И зачем это ему? Что ему, своих денег не хватало? Бьюсь об заклад, здесь без твоей сестрицы не обошлось.

— Не обошлось, как в воду глядишь. Но она за свою глупость и легкомыслие расплатилась. Сполна.

— Так что, действительно ее мафия в Крыму похитила? А я грешным делом подумала, что это она сама свое похищение организовала. Извини меня, ради бога. — Александра приложила руки к груди.

— Нет, все было натурально, — подтвердил Панин. — И похищение, и мафия, и побег, и чудесное освобождение. Кстати, Алексей — ее освободитель.

— Так это все, оказывается, правда. — Александра задумчиво рассматривала бокал с вином. — Да, прав был дед Лео. Настоящая жизнь с адреналином возможна только в России или во Франции.

— Сейчас только Россия и осталась, — засмеялся Панин, — во Франции уже настоящей жизни тоже не найдешь.

— А вы, значит, ее спасли? — обратилась графиня к Розуму.

— Не совсем так. Скорее принимал участие, — скромно поправил тот.

— Ты, Александра, не представляешь, как все было серьезно. Если бы не Розум, ее бы просто убили. Эмилия об этом до сих пор спокойно не может говорить, сразу плачет, — рассказывал Панин.

— Я слышала о каком-то русском офицере. Она будто бы за него замуж вышла. Амалия, мать Ройбаха, была вне себя, когда мне рассказывала. Это правда?

— Еще не вышла, но собирается, — отозвалась Лена. — Любовь-морковь.

Александра вопросительно посмотрела на Панина.

— Молодежный сленг, — пояснил тот. — Значит, роковая страсть.

— Ой, извините, — спохватилась Лена, — я увлеклась.

— Ничего, но как это она убежала от бандитов? Вот уж не ожидала от нее таких подвигов.

— Ты не поверишь, — Панин развел руками, — но Эмилия проявила удивительное хладнокровие и находчивость. Просто поразительную находчивость. Видимо, экстремальные обстоятельства обнаруживают у человека качества, о которых он сам у себя до того времени совершенно не подозревает.

— Да, никогда не знаешь, как поведешь себя в экстремальных обстоятельствах. А вы ее нового жениха знаете?

— Да, они останавливались у нас в сентябре. Очень положительный мужчина, — подтвердила Лена.

— И как она к нему относится?

— По-моему, она в него влюблена, как гимназистка, — улыбнулась Лена.

— Ну, дай бог, дай бог. Давайте-ка мы определимся с нашими планами. Сегодня вы у меня переночуете, а завтра с утра мы едем в наше имение Лиденхольм.

— О, у вас дача за городом? — обрадовалась Лена.

— Дача? — удивилась Александра. — Ну да, что-то в этом роде.

Панин, усмехаясь, ловил вилкой маслину.

— Там будет семья моего старшего сына Лео, — продолжала графиня. — А сам Лео подъедет позже и привезет каратаевские ценности, которые он хранит сейчас у себя на службе в связи с известными вам событиями. Кроме того, я пригласила моего юриста, чтобы официально оформить передачу вещей Архипа в руки каратаевских наследников. Мы передадим вам ваше наследство, а потом отпразднуем это событие. Обмочим… — Графиня вопросительно посмотрела на Панина.

— Обмоем, — подсказал Владимир Георгиевич.

— Вот-вот, обмоем возвращение каратаевской собственности историческим владельцам.

— Ну что ж, план великолепный, — похвалил Розум. — А сейчас разрешите нам с супругой откланяться, а то нам не терпится добраться до кровати с балдахином.

— Давайте, дело молодое, — засмеялся Панин, в очередной раз обнаруживая хорошее знание русского языка.

— Конечно-конечно. Идите, а то вы устали, наверное, после дороги и экскурсии. Пойдемте, я вам покажу вашу спальню. — Графиня встала из-за стола, провожая гостей и строго посмотрев на Панина. Она прекрасно поняла, какое дело имел в виду старый граф.

Наутро встали рано и уже к одиннадцати были на месте. На въезде в имение стояли большие чугунные ворота. Два вензеля, по форме напоминающие старинный герб, украшали обе створки. Ворота были вделаны в мощный фронтон стены, выложенный кирпичом.

Однако фронтон фигурными уступами сходил на нет сразу за дорогой, и собственно ограда в имении отсутствовала. «Lidenholm» — было выложено на обоих крыльях фронтона. Машина въехала в открытые ворота и двинулась дальше вдоль узкой асфальтовой дороги. По бокам дороги стояли мощные липы. С левой стороны аллеи за липами сверкала на солнце вода озера, заросшего по берегам плотной стеной камыша.

«Идеальное место для засады», — профессионально оценил Розум.

Дорога повернула влево, липы расступились, открывая вид на дом.

— Это ваша дача? — пробормотала растерянная Лена.

Трехэтажный дом был выстроен в строгом стиле английского поместья из темного серого камня с трубами каминов на красной крыше. Два крыла примыкали к центральной части дома, формируя русскую букву «П». Большое, расширяющееся книзу полукруглое крыльцо из светлого мрамора вело к центральному входу с огромными дубовыми дверьми, украшенными внушительными бронзовыми ручками. Прямо перед домом располагался фонтан с круглым бассейном. Брызги фонтана рассыпались на солнце огненными всполохами.

«Как на ВДНХ, а я, дура, со своей дачей», — с досадой корила себя Лена.

Машина объехала фонтан справа и остановилась, выгружая гостей.

— Так вот оно какое, родовое гнездо баронов фон Аугстрозе. Впечатляет. — Розум поцокал языком.

— Отец моего деда, то есть мой прадед, купил это имение еще в XIX веке. По семейному преданию, имение Лиденхольм было подарено нашему предку отцом Карла XII. Но потом то ли он его продал, то ли его у него отобрали за долги. Скорее всего второе, так как в конце XVII века он появляется в Курляндии без гроша и поступает на службу к местному герцогу. Дед здесь все переделал и выстроил этот мрачноватый замок в двадцатых годах. Видимо, он считал, что так должно выглядеть родовое гнездо шведских баронов. Вообще он был англоман и в имении все построил в английском стиле. Хотя лично я предпочла бы итальянский. Но с предками не поспоришь. Дом слишком большой для нас, так что мы пользуемся только двумя этажами центральной части и первым этажом правого крыла, где у нас кухня и другие хозяйственные помещения. Левое крыло не используется вовсе. Пойдемте в дом.

Они поднялись на крыльцо, где их ждали моложавая женщина с двумя подростками.

— Знакомьтесь, моя невестка Улла и внуки Харалд и Эрланд. У нас в Швеции сейчас пошла мода на исконно шведские имена, как в России на русские.

Гости проследовали за хозяйкой в большой обеденный зал с длинным столом и тяжелыми стульями с высокими спинками.

— Как в кино, — шепнула Лена Розуму, когда они занимали свои места за столом.

— Так что вы нам можете сказать, Алексей, о взломе нашего дома? Только не говорите, что вы ничего не знаете. Я все равно не поверю, что человек на такой работе, как ваша, ничего не знает.

— А вы знаете, где я работаю? — осторожно осведомился Розум.

— А вы как думали? Семья Аугстрозе не последняя в Швеции. Я получила полную информацию от нашего посольства в России. Так что я о вас все знаю, подполковник.

— Ну, тогда скрывать что-то бесполезно, — сдался Розум. — Но я действительно знаю только то, что наши следственные органы работают в тесном контакте со шведами по этому делу. И основная версия взлома — каратаевское наследство.

— Ну и как вы собираетесь вывозить ценности? Ведь если они не остановились перед ограблением моего дома в Галма Стане, где ограблений вообще никто не помнит, то вас-то они точно ограбят. Причем сразу же, как только представится подходящий случай, например по дороге в аэропорт. И это еще хорошо, если не убьют.

— Не стоит излишне преувеличивать опасность, Александра, — примирительным тоном успокоил графиню Розум. — Не все так безнадежно. Комиссариат криминальной полиции Стокгольма обещал самое энергичное содействие в обеспечении нашей безопасности.

— Да, ну и как они собираются ее энергично обеспечивать? — саркастически поинтересовалась Александра. — Что-то я их нигде не вижу.

— Ну, это их дело, они мне не докладывали.

— А я вам скажу. Они зарегистрируют ваш труп вне очереди. Это единственное, что может сделать полиция Стокгольма. — Графиня явно не питала никаких иллюзий относительно стражей порядка родного города. — А вам, Алексей, я должна честно признаться как профессионалу: я с этим наследством без охраны ни на одну ночь не останусь. Лео должен скоро привезти вещи, и с ним прибудет его охрана. Они останутся сегодня на ночь, и я буду их просить, чтобы они вас проводили завтра до аэропорта.

— А что, у вашего сына есть охрана? — задумчиво спросил Розум.

— Да, генерал Риденбергер — заместитель командующего ВВС Швеции, и ему по должности положена личная охрана, — подтвердила графиня. — Правда, он ее всегда отпускает, но в свете нынешних обстоятельств им придется поработать. Уж я об этом позабочусь.

— Тогда нам не о чем волноваться, господа. Мы будем под охраной вооруженных сил Швеции, — с оптимизмом подытожил дискуссию Розум.

— Вы не хотите посвящать бедную глупую женщину в ваши планы, господин подполковник, и напрасно. Самомнение — это порок всех мужчин, даже самых выдающихся, и они от него страдают всю жизнь.

— Помилуйте, графиня, я нахожусь в чужой стране, за границей, как частное лицо, а вы от меня требуете, чтобы я был в курсе дел ваших правоохранительных органов.

— Ах, бросьте, можно подумать, ваше ведомство когда-нибудь останавливали такие условности, как границы.

— Мадам, я не знаю, где вы получаете информацию о моем ведомстве, но я вас уверяю, к государственным границам у нас самое трепетное отношение.

— Я думаю, ваш сын, заместитель командующего ВВС, — решил разрядить атмосферу Панин, — должен обладать достаточной информацией, чтобы удовлетворить ваше любопытство, графиня.

— Конечно, тем более что он член государственного совета безопасности.

— Я этого не слышал, мадам, — поспешил предупредить Розум.

— Ах, бросьте, у вас в России из всего делают тайну, — с досадой отмахнулась графиня. — Список совета опубликован в Интернете. Конечно, он знает все, но он такой же самоуверенный осел, как и остальные представители мужского племени.

Невестка с внуками вертели головами, не поспевая за эмоциональными репликами участников дискуссии. Они не понимали ни слова, но дискуссия их явно занимала.

Розум вытер вспотевший лоб и просяще посмотрел на Панина.

— Я предлагаю, — примиряюще изрек тот, — отложить этот разговор до приезда нашего генерала.

Графиня фыркнула, но возражать не стала.

— А сейчас, — продолжил Панин, — я надеюсь, дамы нас с Алексеем извинят, если мы выйдем покурить перед обедом.

— Вы можете покурить в гостиной, — предложила графиня.

— Нет, спасибо, — поклонился Панин, — мы выйдем на крыльцо.

— Ну зачем же на крыльцо? Повернете направо и выйдете на веранду, с другой стороны дома. Там есть стулья, столы и пепельницы.

С противоположной стороны к дому была пристроена просторная деревянная веранда, выходящая в живописный сад с розарием и какими-то экзотическими кустами. Здесь находились несколько легких столов и стулья из белого пластика. Мужчины закурили.

— Вы меня просто спасли, Владимир Георгиевич, — поблагодарил Розум, — а то я уж и не знал, что мне делать.

— Что, достала графиня? — в очередной раз продемонстрировал Панин знание русского языка, на этот раз молодежного сленга. — Она не Эмилия, всю душу наизнанку вывернет. Цепкая баба. Но в главном я с ней согласен. Вы с Леной в опасности. Как только ценности окажутся у вас, нападения можно ждать в любую минуту. Так что охрана генерала вам совсем не повредит. И потом, Алексей, ну в самом деле, трудно поверить, что, находясь на такой работе, как ваша, вы ничего не знаете о мерах, предпринимаемых полицейскими, и шведскими, и российскими, чтобы обезвредить преступников. Я не хочу даже думать, что они бросили вас на произвол судьбы.

— Я тоже не думаю, что нас бросили, граф. Но я действительно не знаю деталей операции.

— Значит, вас, и нас заодно, используют как наживку, вслепую. Не очень-то гуманно со стороны полиции. По-видимому, они успешно перенимают русские методы.

— Бросьте, граф. Полиция везде одинакова. Для того чтобы они по-настоящему начали работать, им нужен труп.

— Ах вот как? Надеюсь, они не рассчитывают на мой?

— Им все равно чей, — заверил Розум философским тоном. — А сейчас у них что? Всего лишь попытка ограбления без причинения материального и физического ущерба. По их понятиям, мелочи. Если бы не графиня, то никто бы вообще ничего предпринимать не стал.

— Да уж, умеете вы успокаивать, подполковник.

— Вы не барышня, чтоб я вас успокаивал. И приехали сюда по собственной воле.

— Да, вы правы, винить некого. Пойдемте-ка в дом. Что-то я продрог, — признался Панин, и в этот момент ему показалось, что один из кустов за розарием пошевелился. Панин внимательно посмотрел в сторону куста, но ничего не заметил.

— Что-нибудь подозрительное? — поинтересовался Розум.

— Да нет, померещилось, пошли в дом.

Когда они возвращались, со стороны главного входа послышался шум вертолетного двигателя. Вертолет шведских ВВС «Super Puma» развернулся над домом и приземлился на площадке перед озером.

Дверь вертолета сдвинулась вбок, и на землю из кабины легко спрыгнули моложавый генерал и два бойца в полевых комбинезонах и касках. Из кабины им передали какой-то сверток, и все трое поспешили к дому.

Вся семья во главе с невесткой высыпала на крыльцо встречать главу семейства. Сыновья весело замахали отцу руками. Улыбчивый генерал поднялся на крыльцо, отдал распоряжения охране и вошел в дом. После знакомства с гостями Лео уселся рядом с женой. К этому времени уже принесли напитки и холодные закуски. Выпили за знакомство.

— Надеюсь, сегодня ты не отпустишь охрану? — спросила Александра по-русски.

— Нет, они останутся здесь на ночь и будут сопровождать нас завтра в аэропорт, — ответил генерал на вполне сносном русском.

— Тогда надо распорядиться, чтобы их покормили, — забеспокоилась графиня.

— Не надо, у них уже был ленч на базе, — успокоил генерал и сказал что-то жене по-шведски, видимо, объясняя, о чем они беседуют с графиней. Невестка согласно закивала головой.

— Тогда, может быть, удовлетворим любопытство гостей и посмотрим вещи Архипа перед тем, как мы запрем их в сейф? — предложил Панин.

— Конечно-конечно, — согласился генерал и начал распаковывать объемистый пластиковый мешок, который он положил на соседний стул, слева от себя. Из мешка генерал извлек старую парадную шинель штабс-капитана русской армии. Шинель была аккуратно свернута.

— Это шинель штабс-капитана Самарина, — пояснила Александра, отвечая на вопросительные взгляды гостей. — Единственная память, оставшаяся у мамы от Саши. Эту шинель Александр Самарин оставил в Нелюдове. В декабре 1917 года он отправился на Дон к Корнилову, и парадная шинель была ему ни к чему. Он командовал ротой в знаменитом Ледяном походе. А в апреле восемнадцатого Саша был убит при штурме Екатеринодара. Мама всю жизнь была благодарна Архипу за то, что он какими-то немыслимыми путями смог вывезти шинель из Нелюдова в Петроград. За офицерскую шинель любой разъезд красных мог его запросто расстрелять.

Александра подошла к свертку и начала его разворачивать. Внутри шинели лежал продолговатый предмет, завернутый в мешковину, точно такую же, в какую были завернуты шпага и сабля Ходкевича. Александра развернула мешковину и вынула из нее саблю в простых кожаных ножнах.

— Ну, принимайте свое наследство, — пригласила графиня Лену с Розумом. — То, что вы искали, или нет?

Лена подтолкнула Розума вперед, и Алексей взял саблю в руки. Рукоять оружия удобно легла на ладонь. Розум вынул саблю из ножен. На обеих сторонах в основании клинка был выгравирован несимметричный двузубец. Золото гравировки потемнело от времени и казалось черным. Такой же двузубец проглядывал на серебре полустертого узора рукояти. Розум повернул торец рукояти вверх к свету. В торце был крупный камень. В месте контакта камня с металлом рукояти образовался черный налет, оттеняющий искрящиеся прозрачные грани.

— Вроде она? — Розум вопросительно посмотрел на Панина. Панин подошел, уверенно взял саблю, вынул лупу и внимательно исследовал алмаз.

— Она, — уверенно объявил он результаты осмотра, — сабля Чингизидов из коллекции Самариных.

В это время охранника, стоявшего на крыльце, привлек шум за входной дверью, и он заглянул внутрь. В следующий момент ему показалось, что на его голову обрушился дом со всеми его перекрытиями. Охранник рухнул на пол рядом со своим напарником, уже лежавшим на полу возле двери. Человек в маске, уложивший охранника на пол, присел на колено и левой рукой сделал кому-то знак двумя пальцами, как бы показывая направление в сторону обеденного зала. Четыре фигуры с кошачьей грацией бесшумно переместились к дверям трапезной. Человек еще раз подал знак, дверь отворилась, и перед обедающими, как призраки, возникли люди в масках.

— Ну, вот и дождались, — совершенно спокойно прокомментировала появление призраков Александра.

Невестка с внуками воззрились на ворвавшихся в столовую людей, открыв рты от удивления. Нападавшие были вооружены компактными автоматами «Скорпион». Розум угрюмо смотрел, как двое из них уставили свои малыши-«скорпионы» прямо ему в грудь. Видимо, нападавшие считали его самым опасным из присутствующих. Поверх комбинезонов у обоих автоматчиков были надеты выцветшие армейские разгрузки, так хорошо знакомые Розуму по Афганистану. Один из них был так близко, что Розуму были отчетливо видны три пулевых отверстия по диагонали на клапанах подсумков, заштопанных черными нитками. Смутное воспоминание шевельнулось у Розума, но вспоминать было некогда.

— Всем оставаться на своих местах, руки на стол, — скомандовал один из призраков, по-видимому, главный. И продублировал команду на английском. Первым делом один из нападавших заставил встать генерала, прохлопал его сверху донизу и велел ему лечь на пол лицом вниз. Затем уложили женщин, детей, Панина и только после этого взялись за Розума. При этом один из бандитов держал автомат упертым в затылок Розуму, а второй его подстраховывал. Как только Розум был уложен, ему заломили за спину руки и надели наручники. Больше наручники никому не надевали.

Трое налетчиков наставили автоматы на лежащих на полу людей, а четвертый подошел к столу, где лежали каратаевские вещи. Он с недоумением разглядывал шинель, даже прощупал обшлага и красную штабс-офицерскую подкладку, затем решительно забрал саблю и начал звонить по мобильному:

— Казань, мы готовы. Груз у нас.

Затем он отключил мобильный, аккуратно сел на стул лицом к окну столового зала, выходившему на площадку перед парадным входом, и начал отрывать виноградины с кисти на блюде. В столовой стояла странная тишина, никто не произносил ни слова, только налетчики изредка обменивались знаками.

— Чего они ждут? — почти неслышно прошептал Панин в затылок Розуму.

— Вертушку, — также неслышно ответил Розум, не меняя позы.

Харалд зашептал что-то, повернув голову к лежащему рядом Эрланду.

— Shut up! — крикнул стороживший их грабитель и двинул пацана тяжелым берцем в бок.

Так продолжалось минут десять. Затем послышался мерный перестук винтов, и на площадке прямо перед домом с разворота приземлился небольшой вертолет. Тут же налетчик с саблей выбежал из столовой, спустился с крыльца и в несколько прыжков вскочил в кабину вертолета. Оказавшись в кабине, он сразу же высунулся с автоматом, прикрывая следующего. Так, один за другим, в строгой очередности, под прикрытием товарищей из вертолета, все четверо покинули дом. Последний запрыгнул в уже взлетавшую машину. Буквально через несколько минут после того, как вертолет взмыл вверх, на площадку у бассейна, визжа тормозами, влетели две полицейские машины.

— Как всегда, вовремя, — продолжила комментировать события графиня, с трудом разминая затекшие ноги.

Розум перевернулся на спину, сел и с помощью Панина встал на ноги. Постепенно все подымались, приходя в себя. В зал вбежали два шведских копа и в первую очередь кинулись к генералу. Генерал начал давать им указания на шведском, и они торопливо вышли в коридор. К крыльцу подъехала еще одна машина, и четверо в штатском, выскочившие из дверей, поспешили в дом. Столовая быстро заполнялась полицейскими.

— Кто тут Розум? — спросил высокий штатский на ломаном русском.

— Я Розум, — откликнулся Алексей и показал свои руки в наручниках. Высокий сказал что-то полицейскому, и через минуту Розуму перекусили наручники мощными кусачками.

— С вами хочет поговорить господин Орлов из посольства, — сказал высокий швед, передавая Розуму радиотелефон.

— Алексей Викторович, как у вас дела? — раздалось из трубки.

— Все в порядке. Пострадавших нет. Правда, я не знаю, что случилось с солдатами, охранявшими генерала.

— Они живы, — успокоил Орлов. — Что ты можешь сказать по нападавшим?

— Это русские, Павел Аркадьевич. Они даже не скрывались. Бывшие спецназовцы.

— Почему спецназовцы? — заинтересовался Орлов.

— Они обменивались жестами. Типично спецназовскими знаками. Да, и потом, вся выучка спецназа. Нет, это точно армейский спецназ.

— А почему бывшие?

— У двоих из четырех были старые афганские разгрузки. И они немножко медленные для строевых. Грузные немного.

— Спасибо, Алексей Викторович, ты нам очень помог.

— Павел Аркадьевич, они уйдут?

— Нет, что ты. Их вели с самого начала. Звено полицейских вертолетов дежурило рядом с Лиденхольмом со вчерашнего дня. Наблюдатель полиции тоже сидел в доме.

— Где? — удивленно спросил Розум.

— В неиспользуемом крыле здания. Он посадил пару маяков на их вертолет. Так что они не уйдут.

— А сабля, Павел Аркадьевич? Они же ее могут сбросить кому-нибудь на земле.

— Сабля? А ты ничего не знаешь?

— А что я должен знать? — удивился Розум.

— Там Панин от тебя далеко?

Розум оглянулся. Панин стоял рядом с ним и внимательно слушал разговор.

— Он тут рядом стоит.

— Ну, вот он тебе и расскажет про саблю.

Розум вернул трубку шведу и повернулся к Панину:

— Что с саблей, Владимир Георгиевич? Что вы должны мне рассказать?

Послушать Панина подтянулись Александра, Лена и генерал, вернувшийся в столовую.

На прошлой неделе к Владимиру Георгиевичу обратились за помощью из полицейского управления Стокгольма. Ему объяснили, что кто-то охотится за каратаевским сокровищем. В связи с этим полицейское управление обратилось к Владимиру Георгиевичу с просьбой изготовить копию сабли. Панин тут же разместил срочный заказ в мастерской по реставрации холодного оружия Брюссельского музея, и в прошлую субботу сабля была уже готова.

В воскресенье Панин привез копию в Стокгольм. Прямо из аэропорта они с полицейским представителем выехали на базу в Упсалу и заменили оригинал сабли копией. Оригинал же передали на хранение в управление полиции.

— Странно, камень не выглядел как стекло. Я в этом немножко разбираюсь. — Розум вопросительно посмотрел на Владимира Георгиевича.

— Правильно, — подтвердил Панин. — Не стекло, а горный хрусталь, очень качественная страза. Мастера из музея сделали запрос в Австрию, и оттуда срочно выслали камень подходящего размера.

— Ну слава богу, сабля цела, — с облегчением вздохнула Лена.

— А нас, значит, использовали как подсадных уток? — возмутилась графиня. — А если бы они нас убили?

— Риск, конечно, был, — подтвердил генерал. — Но оставлять трупы было не в их интересах. Я только не ожидал, что они так легко справятся с моей охраной.

— Это профессионалы, Лео, спецназ, — успокоил Розум генерала. — А у вас первогодки.

— Спецназ? Это что? — тут же потребовала объяснений Александра.

— Войска специального назначения, — пояснил генерал.

— Понятно. Тебе, значит, дают кого попало. Хороша охрана, ничего не скажешь. А в полицейское управление я сегодня же напишу жалобу.

— Алексей, — обратился к Розуму Панин. — Саблю завтра утром из полиции привезут в Лиденхольм. Я с вами и с Леной хочу серьезно поговорить о ее дальнейшей судьбе.

— Вы можете спокойно поговорить в библиотеке, — предложила графиня, которая, по-видимому, знала, что именно Панин хочет обсудить с московскими гостями.

Библиотека была стилизована под колониальную викторианскую эпоху с низкими столиками на слонах и наборными панелями красного дерева, укрывающими стены и потолок.

— Что вы собираетесь делать с саблей? — прямо спросил Панин, когда они уселись в удобных креслах библиотеки.

Лена посмотрела на Розума, который задумчиво рассматривал фигуру Будды на столике возле кресла. Молчание затягивалось.

— Честно говоря, Владимир Георгиевич, ни я, ни Лена еще серьезно об этом не задумывались, — наконец произнес Розум, продолжая разглядывать Будду.

— Ну что ж, понятно, делить шкуру неубитого медведя — плохая примета. Но теперь медведь убит и освежеван. Завтра вы получаете саблю, и сейчас самое время подумать, как вы собираетесь ею распорядиться.

— Сабля Ленкина, ей и решать, — наконец оторвался от Будды Розум.

— А какие, собственно, у нас варианты, Владимир Георгиевич? Мы, к сожалению, не очень осведомлены в этой области, — призналась Лена.

— Да вариантов, Елена Леонидовна, — Панин официально назвал Лену по-имени отчеству, подчеркивая серьезность разговора, — собственно, только два. Либо вы решаете продать саблю, либо вы ее оставляете у себя. Хотя второй вариант в вашем случае вряд ли осуществим.

— Это почему же? — вмешался Розум.

— Дело в том, — охотно пояснил Панин, — что содержание такого экспоната само по себе чрезвычайно дорогостоящее мероприятие. Необходимо обеспечить определенный режим хранения, специальное помещение. Кроме того, сабля нуждается в неотложных восстановительных работах. Например, дамасская сталь после такого длительного времени претерпевает изменения на структурном уровне и скорее всего нуждается в восстановительной обработке. То же с импрегнированной гравировкой золотой тамги на клинке. И многое другое. Эта чрезвычайно ответственная и высокопрофессиональная работа может быть выполнена только в условиях специализированной лаборатории. Таких лабораторий всего несколько во всем мире. Специалистов для работы такого уровня можно пересчитать по пальцам. Я уж не говорю про безопасность. Обеспечить в России безопасность для раритета такого уровня по карману, пожалуй, лишь нескольким самым богатым олигархам.

— Хорошо, вы нас убедили, Владимир Георгиевич, держать у себя мы ее не можем. Остается второй вариант. Продать саблю. — И Лена оглянулась, ища поддержки у Розума.

— Наверное, вы правы, граф, — согласился Розум. — Мы в этом деле дилетанты, а вы коллекционер с мировым именем. Но лично я бы не спешил с продажей. Я считаю, что надо привезти саблю в Россию и посоветоваться с российскими специалистами. Я думаю, в России есть и лаборатории, и профессионалы достаточного уровня, чтобы провести экспертизу и все необходимые работы по восстановлению и необходимой профилактике сабли.

— Я нисколько не сомневаюсь, Алексей, — заверил Панин. — Безусловно, все это можно сделать в России. Но продавать саблю в России я бы на вашем месте не рискнул.

— Если вы имеете в виду безопасность, то мое ведомство здесь пойдет мне навстречу, как и в случае с двумя первыми находками, так что безопасность сабли, во всяком случае до момента продажи, гарантирована.

— У нас с вами, Алексей, немного разные понятия о безопасности для такого бесценного экспоната, каким является сабля Чингизидов. Согласно мировым стандартам безопасность не является очевидной, пока вещь не застрахована в одной из ведущих страховых компаний, такой, например, как «Ллойд». Ну представьте, что в здании вашего ведомства, где вы собрались хранить это сокровище, случился пожар. Или после того, как вы ее сдали на хранение, вы с Леной попадаете в автомобильную катастрофу и погибаете. Как ее сын получит саблю из вашего ведомства, Алексей? Но в данный момент я говорю даже не о безопасности, а совсем о других рисках.

— Чем же мы еще рискуем, Владимир Георгиевич? — Лена внимательно смотрела на Панина.

— Ваше право владения, голубушка моя Лена, не является юридически бесспорным, а основывается исключительно на согласии заинтересованных сторон. К примеру, если бы нашей милой графинюшке Александре вдруг взбрело в голову не отдавать вам саблю, то никаким образом получить ваше наследство вам бы не удалось.

— А как же письмо Архипа? — удивилась Лена.

— Видите ли, по вполне понятным причинам мне глубоко неприятен ваш бывший сосед Павел Николаевич Кардашев, но как с юристом я с ним абсолютно согласен. Эти письма, не оформленные в виде официального завещания на конкретное лицо, юридически ничтожны. И ни один суд их к рассмотрению не примет. Да что говорить, если там даже не назван предмет наследования! Ну где там написано о сабле? Там идет речь о каких-то вещах, принадлежавших какому-то бригадиру.

Лена во все глаза смотрела на Панина.

— Но даже если суд примет к рассмотрению это письмо и сочтет его документом, подтверждающим право наследования на самаринскую саблю, то почему вы уверены, что распорядителем наследства являетесь вы?

— А кто? — совсем растерялась Лена.

— Ну, есть еще как минимум пара претендентов. Ваша мама Лида и ее сын Платон. Вы уверены, что Лидия не оспорит ваше право как старшая из каратаевских наследников? Нет-нет, я ни в коем случае не хочу поставить под сомнение порядочность Лиды, но, положа руку на сердце, разве вы застрахованы, что она не попадет под чье-то недобросовестное влияние? И вам, Алексей, по решению суда придется передать раритет из вашего всемогущего ведомства в руки семьи Арсановых. И тут за безопасность сокровища я не дам и ломаного гроша.

Розум хмуро кивнул в знак согласия.

— Но я сейчас говорю даже не о ваших родственниках. Где гарантии, что кроме семьи Арсановых не появятся другие наследники?

— Но из прямых потомков Архипа остались только мама и ее дети, — робко возразила Лена.

— Да знаю я прекрасно, — отмахнулся Панин, будто досадуя на непонятливость Елены, — я же говорю не о настоящих, а о мнимых наследниках.

— О мнимых? Это каких?

— Хорошо, — терпеливо вздохнул Панин. — У Архипа, как вы знаете, был старший сын Сережа. О нем упоминается в письме.

— Да, только он потомства не оставил.

— А это не факт. Фактом является только то, что вы ничего не знаете о существовании каких-либо потомков Сергея Каратаева.

— Да, ничего не знаем ни о каких потомках, — подтвердила Лена.

— Теперь представь на минуту, что у командира полка Красной Армии Сергея Каратаева на фронте случился роман. Могло такое быть?

— Могло, конечно.

— Где он воевал?

— У Тухачевского.

— Ну вот, представь себе, что объявляется какая-нибудь семья Пупкиных из Поволжья, скажем из Самары, и предъявляет письма их прабабки Дуси Пупкиной, из которых совершенно ясно, что их дед Пупкин — родной сын Сергея. Может такое быть?

— Ну, в принципе может.

— А теперь объясните мне, пожалуйста, если я человек, который охотится за каратаевским наследством, и я настолько влиятелен, что в состоянии послать группу спецназа в другую страну для проведения акции захвата, насколько трудно для меня будет организовать появление таких наследников в России в любом требуемом мне количестве?

— Совсем нетрудно. Элементарно, — оживился Розум, заинтересовавшийся панинским сценарием.

— Я думаю, для такого человека это не составит труда, — подтвердила Лена.

— Прекрасно. Как только эти мнимые родственнички заявляют о себе, они сразу же становятся юридическими претендентами на каратаевское наследство. Опять же саблю изымают из вашего, Алексей, ведомства и в лучшем случае передают судейским. И опять же за ее безопасность я и ломаного гроша не дам. Впрочем, им и грабить не нужно. Просто оформят передачу прав наследования семье Пупкиных в нужные руки и все. А с вами уж как-нибудь разберутся. Не таких там обламывали.

Собеседники помолчали, осмысливая панинскую информацию.

— Так что же нам делать, Владимир Георгиевич? — наконец спросила Лена.

— А у вас разве есть выход? По-моему, нет. Везти саблю в Россию — это для вас подвергать себя и своих близких смертельной опасности. Ведь самый простой способ для тех, кто охотится за саблей, — убрать вас с дороги. Проще говоря, убить. Вас и детей. В России убивали и за гораздо меньшие деньги.

— Значит, вы предлагаете продать саблю здесь? — еще раз спросила Лена.

— Да, в данной ситуации это единственный выход, — развел руками Панин.

— Ну, что ты скажешь, Лешка?

Розум затянулся и стряхнул пепел в экзотическую пепельницу.

— Признаю, доводы Владимира Георгиевича достаточно убедительны, хотя я и не со всем, что он говорит, согласен. Одно бесспорно — мы имеем дело с очень сильным противником. И в России, как ни прискорбно, он играет на своем поле. И ни перед чем останавливаться он явно не собирается. Сегодняшний налет — убедительное тому доказательство. Если бы это касалось только меня одного, я бы не задумываясь сыграл с ним партию до конца. Но в сложившейся ситуации я не считаю себя вправе рисковать Леной, ее сыном и родственниками. А риск вполне реален.

— Значит, решено? Продаем саблю здесь? — облегченно вздохнула Лена.

— Продаем, — подтвердил Розум. — Только я понятия не имею, как это делать.

— Вам не придется ни о чем беспокоиться, господа, — успокоил Панин, — я ее у вас покупаю.

— Но мы даже не знаем, какова ее реальная стоимость, — засомневался Розум.

— Я вам предлагаю тридцать миллионов фунтов стерлингов, — спокойно сказал Панин. — Это больше пятидесяти миллионов долларов.

— Сколько? — одними губами прошептала Лена.

— Сразу предупреждаю: если вы выставите саблю на аукцион, скорее всего вы получите больше. Правда, для этого вам придется оплатить дорогостоящие экспертизы — юридическую и экспертизу подлинности. Возможно, несколько. Но если вы решитесь продавать самостоятельно, с экспертизами я вам помогу. Однако, честно говоря, мне очень хотелось бы, и тут я надеюсь на ваше понимание, чтобы каратаевское наследство осталось в семье. В каратаевской семье.

— Конечно, — согласилась приходящая в себя Лена. — Конечно, лучше всего, если она останется у Каратаевых. Мы согласны, Владимир Георгиевич. Правда, Леша?

— Я, честно говоря, не ожидал такой суммы, — признался несколько озадаченный Розум. — Тем более если соблюдены интересы семьи. Конечно, мы принимаем это предложение.

— Я пригласил на завтра своего адвоката и нотариуса, чтобы оформить сделку. Будет также адвокат от семьи Аугстрозе для оформления передачи наследства во владение каратаевским потомкам, то есть в ваше владение, Елена Леонидовна. — Панин поклонился в сторону Лены. — Мы должны также обсудить кое-какие юридические и финансовые вопросы.

— Но завтра у нас будет мало времени. Может, мы их предварительно обсудим сегодня? — забеспокоился Розум.

— Да, конечно. Главный вопрос — форма передачи денег. У нас очень высокие налоги, поэтому я решил оформить на тебя, Лена, фирму. Это также предотвратит подачу исков мнимыми наследниками. Фирма уже зарегистрирована. Учитывая специфику рода деятельности господина Розума, я назвал ее «International Security Providers Ltd». Я уже перевел на счета фирмы тридцать миллионов фунтов. Завтра Лена вступит во владение фирмой. С полным правом распоряжения активами компании.

Честно говоря, я давно уже собирался инвестировать в российский рынок и хотел бы, чтобы компания была реально действующей и преуспевающей. И здесь я очень на тебя, Алексей, надеюсь. И в качестве подтверждения серьезности моих намерений я оговорил мое участие в распределении прибылей компании.

Со своей стороны я берусь обеспечить консультации ведущих специалистов Европы в этой области. Вот заверенный русский перевод учредительных документов компании. Вот справка о переводе денег, а это соглашение об условиях передачи сабли вашему покорному слуге. Здесь максимально учтены интересы потомков Архипа. Так что, я думаю, у вас будет занятие на сегодняшний день — прочитать и переварить всю эту информацию.

— Пусть Розум читает. Во-первых, я вам верю, а во-вторых, я все равно в этом ничего не понимаю.

— Можно подумать, я большой спец в этих гроссбухах, — проворчал Розум, листая бумаги.

— Ничего не поделаешь, придется учиться, — подбодрил Панин. — Ваша компания, подполковник, будет заниматься и финансовой безопасностью тоже.

— Моя компания, — саркастически хмыкнул Розум.

— Не прибедняйся, Лешка. Все у тебя получится, я же знаю. У него все получится, Владимир Георгиевич, он такой въедливый, просто ужас, — заверила Панина Лена.

— А я и не сомневаюсь. Другому бы не доверил. Твой Лешка мужик справный. — И Панин подмигнул Усольцевой.

— И в командировки свои наконец перестанет ездить, — размечталась Лена.

— Да ладно тебе, обрадовалась, — улыбнулся Розум и поцеловал Лену в щечку.

— Ну что ж, я вижу, у вас наблюдается консенсус, как пишут сейчас в российских газетах. Вы тут милуйтесь, а я пойду к графине. Ей сейчас моральная поддержка нужна.

* * *

Ночью Розум долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок и вздыхал.

— Курить хочешь? — участливо спросила Елена. — Закуривай, вон же пепельница стоит.

Розум обычно не курил в помещении, не хотел обкуривать Лену, но тут подошел к окну и закурил в форточку.

— Ну что ты мучаешься? — Лена встала и уткнулась Розуму в спину.

— Я не мучаюсь.

— Я же вижу. Ну не надо. Нам не в чем себя упрекнуть, Лешка.

— Знаешь, ведь сабля Чингизидов… она не может одному человеку принадлежать. Это же не мешок денег, а память, память народа. Я не люблю высокопарных слов, но ведь она — национальное достояние России.

— А может, ты тому уроду, который бандюков сюда прислал, объяснишь, что она достояние России? Чингизидам она принадлежит, а не России. А где они, твои Чингизиды? Ау-у. Нету Чингизидов.

— У нас полстраны Чингизиды. От Рязани до Казани едешь — сплошные Чингизиды.

— Это наследство, Розум, наследство моей прапрабабки. И почему я должна от него отказываться, чтобы им воспользовалась какая-то сволочь, которая бандитов аж в Швецию засылает, причем за мои же денежки? Это, по-твоему, справедливо?

— Твоя прапрабабка от наследства отказалась еще в восемнадцатом. И между прочим, из-за таких энтузиасток-революционерок, как твоя прапрабабуля, мы сейчас в такой заднице, что свою собственность люди боятся в страну ввезти, как в бандитскую малину. А теперь ее праправнучка-миллионерша очень недовольна, что на ее прародине слишком много бандюков развелось и вообще мало моются.

Пораженная Лена смотрела на Розума широко открытыми глазами:

— Лешка, я тебя таким никогда не видела. Ты что же это, ссоришься со мной?

Розум хмуро посмотрел на Лену, тряхнул головой, будто стряхивая с себя что-то, и улыбнулся.

— Прости меня, Ленуля, я дурак, полный кретин. Чего я на тебя накинулся, дебил малахольный? — Розум притянул Лену к себе. — Видишь, мы уже становимся социально чуждыми. Солдат принцессу полюбил.

— Ты прав, Розум, ты полный кретин. Ну хочешь, я от этой сабли откажусь, хочешь? Я откажусь, — пригрозила Лена.

— Ты-то можешь, верю, — Розум погладил Лену по голове, как ребенка, — а как же Лида?

— Да, уж мама точно не откажется. Так что, Лешка, мы просто обречены с тобой стать мультимиллионерами. Но мы будем добрыми капиталистами и справедливыми. Ты будешь простым людям как отец, а я как мать. Мы дворнику будем на праздники сто долларов давать.

— Угу, а городовому чарку наливать. «Хеннесси». Пошли спать, Ленушка.

Всю оставшуюся ночь Розуму снились беспокойные сны. Он кого-то догонял и от кого-то прятался. Опять снился Афган, засады, погони и рейды к духам. Еще не начало светать, когда Розум внезапно проснулся, явственно ощутив какой-то толчок. Как будто кто-то его ударил. Он что-то должен был вспомнить. Что-то очень важное. Но не понимал что.

Розум сел, аккуратно вытер пот со лба и заставил себя вспомнить свой сон в обратном порядке. Итак, ему снился Афган. Вот они с группой вернулись из очередного рейда. Они сидят возле медицинской палатки и смеются. Почему они смеялись? Это важно. Надо вспомнить. Ах да, они смеются над Шургиным, прикомандированным к его группе из штаба армии. Шургин при отходе наткнулся на караульного, и ему пришлось уложить его ножом, чтобы не поднимать шум. И он залил себя кровью.

Так, дальше, дальше. Девчонки постирали ему одежду, и вот он стоит утром у палатки и ее рассматривает. И он ругается. Почему он ругался? Это очень важно вспомнить, почему он ругался. Нет, не могу вспомнить. Давай с другого конца. Смеялись над Жекой потому, что он залил себя кровью. Первый раз у всех так бывает. Потом уже учатся все делать чисто. Вот и смеялись над Шургиным. Поздравляли его с почином. А он был расстроен. Почему? А-а, вспомнил! Он новую разгрузку залил. Он перед рейдом в штабе армии разгрузку выпросил нового образца, а дух ему разгрузку кровью залил.

Погоди, разгрузку, разгрузку. Стоп. На утренних налетчиках были разгрузки, и у одного дырки от пуль были заштопаны черными нитками. Ну конечно! Шургин сначала не заметил этих дырок, потому что все было залито кровью. Он еще все удивлялся, все себя осматривал и говорил: «Меня точно ранили, а ничего нет», — пули попали в магазины, которые были рассованы по подсумкам. А когда разгрузку постирали, дырки стали видны, и девчонки их зашили. А он их ругал, потому что они не нашли защитных ниток и зашили клапана черными. Надо срочно позвонить Суровцеву. Немедленно! Так, где мобильный, ах да, он здесь не берет. Был еще телефон на столике возле зеркала. А-а, вот он. Так, ну давай, возьми трубку, ну давай же!

— Але. Это кто? — спросили на другом конце недовольным голосом розумовского начальника.

— Телефонные хулиганы из Швеции.

На другом конце помолчали.

— Что, саблю нашел?

— Нет, кое-что получше. Я знаю, кто совершил налет на Лиденхольм.

— Да? И кто же?

— Это Шургин. Я его разгрузку узнал.

— Да ты что? Жека Шургин? Ты уверен? — поразился Суровцев.

— Уверен, говорю же, разгрузку узнал.

— Отлично, молодец. А других не узнал?

— Нет, хватит с тебя Шургина, — усмехнулся Розум.

— А чего сразу не позвонил?

— Да только сейчас ночью вспомнил.

— Ладно, отдыхай. Спасибо за звонок.

Розум в изнеможении откинулся на кровать. Теперь наконец можно поспать. Афган отпустил, и он спокойно проспал до самого утра.

Утром в восемь тридцать должны были подъехать адвокат и нотариус, поэтому встали после семи и в восемь уже позавтракали. Первыми приехали полицейские, привезли саблю. Она была в футляре. Как для музыкального инструмента. Такие футляры Розум уже видел у профессора Разуваева.

«Панин привез из Брюсселя», — догадался Алексей.

Панин все утро с графиней что-то обсуждали. Какие-то цены на недвижимость. Розум не вникал, тем более они то и дело, забывая про гостей, переходили на французский. Когда уже приехали юристы, Панин подошел к Розуму и взял его под руку.

— Алексей, я с вами должен поговорить. Я вижу, вам наша сделка не совсем по душе, и, кажется, понимаю причину. Вот, почитайте документ, который я приготовил, он должен поднять ваше настроение.

Розум открыл папку. Это было приложение к договору о передаче сабли Панину. Приложение содержало обязательство нового владельца предоставлять раритет для экспонирования в Эрмитаже минимум на четыре месяца в году. Данное обязательство было бессрочным и оставалось в силе при передаче/продаже сабли другому владельцу. Копия приложения после подписания договора отправлялась в Эрмитаж. Многочисленные юридические и финансовые детали Розум читать не стал.

— Вы что же, будете каждый год ее Эрмитажу отдавать? — недоуменно спросил Розум.

— Если они окажут мне такую честь, — улыбнулся Панин. — Сразу видно, господин Розум, что вы не коллекционер.

— Мне это недавно уже говорили.

— Правильно говорили. Ничто не доставляет такого удовольствия истинному коллекционеру, как демонстрация его коллекции, тем более в таком музее, как Эрмитаж. Ну что, подполковник, мир? А то вы на меня все утро волком смотрите. Даже Лена уже волноваться стала.

— Да нет, что вы, — смутился Розум. — Я просто думал, что сабля эта для России потеряна.

— Она была бы потеряна, если б вашим коллегам ее вчера удалось у нас забрать. Вот тогда она была бы точно потеряна. А так она нашлась и для вас, и для меня, и для России. Пошли, нам еще с Леной документы подписывать. Вон их сколько наши крючкотворы наготовили.

После того как все бумаги были подписаны и заверены и счет компании «ISP Ltd.» окончательно переоформлен на имя Усольцевой, Панин торжественно открыл футляр и достал саблю. Алмаз в торце рукояти показался присутствующим огромным. Он имел симметричную, слегка овальную форму. Края камня были покрыты черноватым налетом, вероятно, в результате окисления серебра рукояти, но центральные его грани светились чистым голубоватым светом, будто подсвеченные изнутри. Все присутствующие подошли поближе посмотреть на этот роскошный подарок природы. Даже бесстрастные полицейские проявили интерес. Александра сделала знак, и в зал внесли бокалы шампанского.

— Давайте обмоем, — тут графиня вопросительно посмотрела на Панина, тот утвердительно кивнул, — обмоем возвращение Архипова наследства в каратаевскую семью, — уверенно закончила графиня.

И повторила по-шведски. Шведы с энтузиазмом закивали головами. Панин продолжал держать саблю камнем к зрителям, и сверкающий алмаз отражался в бокалах на большом серебряном подносе, отсвечивая сотнями ярких вспышек света на стенах зала.

— Красиво как, — вздохнула Лена. — Спасибо вам, Александра, и всей вашей семье за то, что сохранили для всех нас эту красоту.

— Ну, посмотрели, и хватит, пора и честь знать, — ухмыльнулся Панин и аккуратно уложил саблю обратно в футляр.

Брюссель, декабрь, 2005 г.

Прием по случаю бракосочетания баронессы Эмилии фон Ройбах и Аркадия Половцева начался в восемь часов промозглого декабрьского вечера в большом бальном зале брюссельского отеля «Краун Плаза». В углу зала струнный квартет тихо играл классическую музыку. Невеста с женихом обходили гостей. Было больше двухсот человек, и гости с бокалами в руках разбились на группы. От голосов гостей, занятых светской беседой, в зале стоял ровный гул. Розум с Леной вошли в зал из коридора и зажмурились от яркого света многочисленных люстр, свисавших с потолка зала. Привыкнув к свету, они огляделись. Сразу несколько человек в одной из групп приветственно замахали им руками.

— Пошли, вон русская сборная. — Розум легонько подтолкнул еще не привыкшую к свету Елену в нужном направлении.

В центре внимания русской группы был генерал Арсанов. Родственникам удалось убедить генерала одеться в штатское, только пообещав персональный фрак от Армани, и сейчас высокая и грузная фигура генерала в роскошном фраке возвышалась над менее крупными соотечественниками. Розум тоже в первый раз в своей жизни надел фрак и ужасно комплексовал по этому поводу.

— А вот еще один мученик этикета, — представил генерал Розума. — Ну что, брат, и тебя засунули в эту перчатку? Ты тоже скоро взвоешь. Мне этот фрак как корове седло, и сесть здесь негде.

— Так специально делают, Роман Платонович, чтобы гости не задерживались, — засмеялся Розум. — А фрак вы напрасно ругаете, вам идет. Вы в нем как сенатор США смотритесь.

— Мне как сенатор США не надо. Я бы прекрасно смотрелся как русский генерал, да вот эти не дали. — Арсанов кивнул на невестку с сыном.

— Папа, прекратите ваш солдатский юмор, — вмешалась Лидия — давайте, Алексей, я вас представлю, а то мы тут уже все перезнакомились. Это Леня и Павел, ребята из посольства, с Аркадием работают.

Ребята из посольства крепко пожали руку Розуму.

— А это, должно быть, Катя? — Розум повернулся к миловидной блондинке.

— Точно, а как вы меня узнали, товарищ подполковник? — Глаза Кати Краснофлотской искрились весельем.

— А мне Эмилия вас описала. Самая веселая гостья будет Катя. Вы самая веселая. Как там Гонтарь поживает? Еще не уволился?

— А вы что, переманить захотели?

— Я бы его взял.

— Э-э нет, Гонтаря я вам не отдам. Хватит того, что вы у меня Эмилию из-под носа увели. Какая продавщица была. — Катя закатила глаза. — Мне хотя бы пяток таких, я бы три плана делала.

— Ну конечно, если баронесс продавщицами ставить, то торговать можно. Нет уж, вы как все. С простым человеческим контингентом поработайте.

— Да я только и делаю, что с простым контингентом работаю, — залилась смехом Катя. — Меня уже этот простой контингент достал.

— А меня, Алексей, вы еще не забыли? — вынырнул навстречу Розуму Андрей Степанович Сазонов.

— Да уж, тебя забудешь, — пробасил генерал, — ты десять раз о себе напомнишь.

Тут к русской сборной подошли молодые. Аркадий был в парадной белой тужурке, а Эмилия в атласном серебристом платье и шляпке с розами. Гости начали поздравлять молодых.

— Счастливый ты, Аркашка, — обратился к жениху генерал, — тебе мундир разрешили надеть. А меня в этот фартук обрядили, как пингвина.

— Ну что же вы генерала мучаете? — засмеялась Эмилия. — Завтра ко мне, генерал, прошу в мундире.

Панин, сопровождавший молодых, поздоровался с Розумом:

— Не пропустите девятичасовых новостей, вон у той стены телевизор стоит, — у противоположной стены отсвечивал экраном громадный домашний кинотеатр, — там интересные новости из России будут передавать.

— Что за новости? — заинтересовался Арсанов.

— Посмотрите, посмотрите. Вам, генерал, тоже будет интересно.

— Роман, представь меня наконец графу, — вмешался в разговор Сазонов.

— Депутат Госдумы Сазонов Андрей Степанович, — без всякого энтузиазма исполнил генерал свои представительские обязанности.

— Доктор искусствоведения, — добавил Сазонов, — так что мы с вами, граф, в некотором роде коллеги. Я столько слышал о вашей коллекции…

Панин холодно кивнул депутату.

— Еще я слышал, вы приобрели знаменитую саблю Чингизидов?

— Ничего я не приобретал, господин Сазонов. — Холодные глаза Панина излучали такой мороз, что казалось, будто депутат вот-вот покроется инеем. — Вещь вернулась законным владельцам, в семью Каратаевых.

— Ну да, я в курсе дела. Но наследников много, — тут депутат широким жестом обвел присутствующих, — а владелец сабли вы. — Сазонов улыбнулся всепонимающей улыбкой.

— Я не являюсь, как вы изволили выразиться, владельцем. Мне Каратаевы доверили семейные ценности как хранителю.

— Странно, почему же они ее в России хранить не захотели?

— Потому что в России, господин депутат, к сожалению, слишком много развелось мерзавцев. — От Панина повеяло прямо-таки могильным холодом. — Говорят, что это жулье завелось даже среди депутатов Государственной думы. Поэтому каратаевские наследники решили, что Россия для сокровища пока не лучшее место. Пока, — подчеркнул Панин. — Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство, господин депутат?

— О да, вполне, — любезно заверил Сазонов. Андрея Степановича смутить было невозможно. — Рад был познакомиться, граф.

Панин проследовал за молодыми, даже не посмотрев в его сторону.

Около девяти Розум с Леной, семейство Арсановых и Сазонов подтянулись поближе к телевизору.

— Как ваша фирма, Алексей? — подошел депутат к Розуму. — Заказы уже принимаете?

— А вы уже с «Ратником» не работаете?

— Ой, да бросьте вы эти намеки, подполковник. Я никогда ни с «Ратником», ни с кем-либо из их сотрудников не работал. Ну знал кого-то там из них. Даже фамилии вспомнить не могу. Вы тоже, между прочим, многих там знали.

— Да, странно. А Шургин показывает, что у вас были довольно тесные контакты.

— Клевета. Ну что вы, Алексей, верите этому оборотню? Вы знаете, — проникновенно зашептал Сазонов, — скольким могущественным людям я мешаю? Они еще и не такого, как Шургин, наймут, только бы меня свалить. Я им вот где. — И Сазонов провел ладонью по горлу.

— Странно, а я думал, вы в основном помогаете могущественным людям, а не мешаете, — усмехнулся Розум.

— Это действительно так. Помогаю. Я мирный человек и со всеми стараюсь быть в хороших отношениях. И помогаю по мере сил. Но я никогда не делал и не сделаю ничего противозаконного. А у нас в России, вы же знаете, вот и граф тут жаловался, правовое сознание на нуле. Дня не проходит, чтобы меня не просили помочь обойти закон. Приходится отказывать. Ну и становишься человеку врагом. Публика нецивилизованная, кругом ведь сплошные уголовники.

— Да, такому идейному борцу с беззаконием, как вы, в России трудно, — посочувствовал Розум депутату.

— Не любите вы меня, Алексей, ой не любите. И напрасно. Вы даже не подозреваете, какого преданного друга вашей семьи вы имеете в моем лице.

— Подозреваю, Андрей Степанович. — Розум был сегодня настроен на веселый лад. — Я давно уже вас подозреваю.

— Кстати, Алексей, — депутат предпочел не замечать иронии Розума, — вы слышали, что нашлись новые каратаевские родственники в Уфе?

— Oни предпочитают общаться через адвокатов. Так что мой юрист больше в курсе дела, чем я. — Розум весело смотрел на Андрея Степановича.

— Вы думаете, они самозванцы?

— Дети лейтенанта Шмидта. Обычные жулики.

— Но у них, по-моему, есть документы, подтверждающие их родство с Сергеем Каратаевым.

— Я ничего об этом не знаю.

— Так вы не знаете? Ну что вы! Их прабабка Ефросинья Листратова была на фронте сестрой милосердия в полку, которым командовал Сергей. И молодые люди полюбили друг друга.

— Да? Ну и что эта Дуся, небось родила Сергею Каратаеву сына? — Глаза Розума откровенно смеялись.

— Какая Дуся? — не понял депутат. — Фрося, Ефросинья Листратова. И не сына, а дочь.

— А я думал, Дуся. Дуся Пупкина. — И Розум, уже не сдерживаясь, расхохотался. — Извините, Андрей Степанович, навеяло.

Сазонов недоуменно смотрел на Розума.

— Напрасно вы к этому так легкомысленно относитесь, Алексей Викторович. Ее правнуки имеют такие же права на каратаевское наследство, как и Лена с Лидочкой.

— Ну так пусть его забирают, раз права имеют, — предложил щедрый Розум.

— Так вы с Леной не против? Не против того, чтобы наследство разделить? — Лицо Сазонова засветилось надеждой.

— А мы тут при чем? У нас никакого наследства нет. Я даже не знаю, о чем вы говорите.

— Ну как же нет, Алексей, как же не знаете, — горячился депутат, — когда вы нашли саблю?

— Ах, вы вот о чем! Ну где же здесь вы увидели наследство, Андрей Степанович? Это подарок семьи Аугстрозе нашему уважаемому Владимиру Георгиевичу. Так что хороша Маша, да не наша.

— Позвольте, — продолжал горячиться Сазонов, — но что же это такое, если не наследство?

— Да бог с вами, Андрей Степанович, какое наследство? Ну посудите сами, какое может быть наследство, если даже нет завещания? Эту саблю штабс-капитан Самарин передал своей невесте Анастасии фон Аугстрозе. А ее дочь передала ее в дар Владимиру Георгиевичу. А наследством здесь и не пахнет.

— Что значит «в дар»? Взяла и просто так передала такое сокровище? Кто же в это поверит, Алексей?

— Вы знаете, Аугстрозе очень богатая семья, — охотно давал пояснения депутату Розум, — одна из богатейших семей Швеции. А у богатых, сами знаете, все не как у людей. Александра фон Аугстрозе решила, что сабле лучше быть у такого известного коллекционера, как Панин, тем более что они почти родственники. И отдала. Ничего необычного я лично в этом не вижу.

— Да бросьте вы, «ничего необычного»… Виданное ли дело, чтобы такими ценностями разбрасывались? У нас в России сейчас найдутся сотни семей, куда как богаче вашей графини. И никто что-то никому таких подарков не делает.

— Ну, я думаю, Андрей Степанович, вы на наших богачей наговариваете. Делают, и еще как делают. Я лично знаю одного такого дарителя, Эльдара Аскерова. Да вы, должно быть, слышали. Передал бесценные вещи в Грановитую палату. Наградную шпагу с алмазами и гетманскую саблю. Что, забыли уже?

Депутат затравленно смотрел на Розума.

— Но Лена же получила деньги от Панина? — Сазонов никак не хотел сдаваться.

— Да успокойтесь вы, Андрей Степанович. Никаких денег Лена от Панина не получала. Лена руководит фирмой, которую основал Панин, вот и все.

— Да что он там основал! Не смешите меня. Это просто форма перекачки денег.

— Э-э нет, вот тут вы ошибаетесь. Панин очень серьезно относится к своим инвестициям в России. Мы ему каждую неделю подробнейший отчет пишем. Обо всех расходах. Такой прижимистый, просто жуть. И с деньгами вы напутали. Деньги перекачивают обычно из России, а тут мы имеем обратную картину. Так что за Россию можете не переживать, там все в порядке, — успокоил Розум депутата доброжелательным голосом. — Вон, смотрите, уже Кремль показывать начали.

За спиной дикторши на экране показалась панорама Кремлевской стены.

— Что она говорит, Лена? Переведи, — попросила Лидa.

«Сегодня в Москве известный предприниматель Эльдар Аскеров передал в дар Грановитой палате старинное оружие, представляющее для России и всего мира огромную историческую ценность».

На экране показывали один из залов Кремля. В центре зала стояли полукругом министр культуры РФ, какие-то правительственные чиновники, представители духовенства и сотрудники музея «Московский Кремль». Прямо в центре полукруга, спиной к чиновникам, стоял Эльдар Аскеров. Перед ним на старинном столике с гнутыми ножками лежали два футляра, похожие на футляры от скрипок.

Впереди, перед импровизированным каре, прямо на узорчатом паркете зала, разместилась толпа журналистов, нацеливших на участников сцены свои камеры и микрофоны. Аскеров что-то говорил, придерживая футляр левой рукой и усиленно жестикулируя правой. Затем он открыл футляр со шпагой генерал-аншефа Панина и показал ее присутствующим. Алмазы шпаги искрились под светом громадных хрустальных люстр, свисавших с потолка. По залу пронесся восторженный гул. Аскеров повернулся лицом к каре и передал шпагу женщине, по-видимому, работнице музея. Женщина расцеловала олигарха-патриота. Затем процедура повторилась с саблей гетмана Ходкевича.

Андрей Степанович Сазонов рассеянно смотрел на экран. Он был явно не в духе после разговора с Розумом. Подошедший Владимир Георгиевич, напротив, с интересом наблюдал за церемонией. Затем он повернулся и вопросительно кивнул Розуму, показывая глазами на Сазонова. Розум с улыбкой показал Панину большой палец. Панин тоже улыбнулся, повернулся к экрану и стал смотреть, как сотрудник музея, не веря своему счастью, вынимает гетманскую саблю из ножен.

Между тем на экране православный священник начал обряд освящения оружия. Ему помогали служки. Засверкали вспышки фотокамер. Эльдар Аскеров растерянно оглянулся вокруг. Он оказался единственным в мизансцене, кто не крестился вслед за священником, и репортеры старались не захватывать его в кадр. Это никак не входило в планы олигарха. Аскеров еще немного поколебался и решительно осенил себя крестом вслед за работниками культуры.

Content

Арсений Ахтырцев
Сабля Чингизидов