Дяченко Марина

Дяченко Сергей

Мир наизнанку (Сборник)

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО

МИР НАИЗНАНКУ

ПИСАТЕЛЬ

Клавдия Васильевна вызвала меня к себе в кабинет и спросила очень грозно:

— Это что такое?

Перед ней на столе лежала моя тетрадка по русскому языку. Она давно закончилась, и на последней странице я немножко написал от себя. Всего несколько строчек.

— Это что такое, я тебя спрашиваю?!

— Тетрадка, — сказал я и покраснел.

— Вижу! А в тетрадке что?

И она открыла последнюю страницу:

— «Однажды утром капитан Железный Глаз вышел на палубу своего космического крейсера…» Что это? Где ты это прочитал?

— Нигде, — признался я, потому что выкрутиться никак не получалось. — Я это сам придумал.

— Сам?! Придумал и написал?

По ее голосу я понял, что случилось что-то совсем ужасное.

— Ну! Отвечай!

— Я больше не буду, — сказал я и всхлипнул.

— Ты что, писатель? А?

— Нет.

— Может, у тебя есть талант? Говори!

— Нет…

— Может, твоя фамилия Полимеров?!

— Нет…

— Так почему ты позволяешь себе писать в тетради то, что сам придумал?!

Я молчал, потому что отвечать было нечего. Это Ленка-ябеда, наверное, вытащила у меня из парты тетрадку и отнесла Клавдии Васильевне. Она слышала, как я шепотом читал свое сочинение Борьке.

— Я больше не буду…

— Если еще хоть раз тебя на этом поймают, — сказала Клавдия Васильевна, — можешь прямиком собираться в спецшколу! А это я забираю и в четверти по русскому ставлю двойку. Иди и хорошенько подумай над своим поведением!

Я вышел в коридор и стал думать.

Через неделю должна выйти новая книжка Виталия Полимерова. Очень долго ждать. Писатель не может сочинять больше двенадцати книжек в год, потому что писательское творчество — очень медленный и важный процесс. Поэтому мы получаем только по книжке раз в месяц. И нам еще везет, что Виталий Полимеров наш соотечественник. А в других странах, где нет Писателя, еще приходится ждать перевода на иностранный язык.

На каждой улице висит плакат с названием новой книжки Полимерова. Но и так всем известно, что новая книжка будет называться «Разрывающий гром». Уже по всей стране работают типографии, и миллиарды книг будут напечатаны точно в срок, и их завезут во все книжные магазины, где стоят на всех полках допечатки прежних книг Полимерова. Но это будет только через неделю.

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, я решил сам придумывать приключения полюбившихся героев. Например, капитана Железный Глаз. А из-за проклятой Ленки Клавдия Васильевна меня засекла.

Я грустно взял портфель и пошел домой. Мама огорчится, узнав, что у меня двойка по русскому. А еще больше она огорчится, узнав, что Клавдия Васильевна забрала тетрадку с моим сочинением.

Я сам видел позавчера, как мама, от всех спрятавшись, потихоньку читала телефонную книгу. Мы все очень любим читать. Двести тридцать шесть книг Полимерова, составляющие нашу домашнюю библиотеку, зачитаны до дыр и выучены почти наизусть.

Жалко, что я не Писатель и у меня нет Таланта. Писатель во всем мире может быть только один. Его читают Все на Свете, и еще у него Слава и Огромные Тиражи.

Папа однажды сказал в сердцах, что весь наш мир похож на чью-то выдумку. Такого, конечно, быть не может. Выдуманные миры существуют только в книжках.

Но будь я писатель Полимеров с Талантом — я бы, конечно, устроил наш мир именно так.

МИР НАИЗНАНКУ

Девятнадцатого мая поздним вечером Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку, соединяющую два переулка, темный и освещенный. Влюбленная парочка — единственные зрители, досидевшие вместе с Лизой до конца сеанса, — повернула налево, обозначая свой путь в темноте воркованием и звуками поцелуев. Лиза двинулась направо.

Большие каштаны обступили фонарь: растопырив листья, воинственно вскинув белые свечки, они обворовывали прохожих, оставляя им вместо света паутину теней. Вечер был душный и даже жаркий. В отдалении грохотало — на город шла гроза. Лиза нащупала в сумке ручку автоматического зонтика; зонта, которому через несколько минут суждено было изменить ее жизнь.

Она шагала вверх по переулку, не пустому даже ночью. Прокатили парень и девушка на роликах, прошел, тяжело топая, милицейский патруль. Если бы Лизу спросили сейчас, о чем был фильм, на который она убила сегодняшний вечер, — не вспомнила бы даже за вознаграждение.

Она ходила в кино не затем, чтобы развлекаться или приобщаться к искусству. Она забивала время дешевыми зрелищами, как забивают голодный желудок недоваренной крупой.

На углу, выкипая из клумбы, будто каша из горшка, громоздился куст сирени. Лиза умерила шаг — запах цветов действовал на нее, как на пчелу. Тяжелые соцветия мотались под ветром. Лиза остановилась на секунду, с первого взгляда нашла цветок с пятью лепестками, отщипнула и съела.

Цветок был горький.

Ветер швырнул в лицо пригоршню пыли с песком. Лиза зажмурилась, запоздало сообразила, что лучше бы повернуть к метро, но маршрут менять не стала: шаг в сторону с привычной колеи вызывал страх. Тысячу раз пройденный путь, шорох зубной щетки на зубах, звон посуды и радужные мыльные пузыри в раковине — ежедневная рутина подтверждала своим существованием, что мир незыблем и безопасен.

Песчинка застряла в углу глаза. Лиза мигала, смахивая с ресниц слезы, и упрямо продолжала идти вперед, где уже виднелась остановка маршрутки. Здесь когда-то был навес для пассажиров, потом его почему-то разобрали, остались только металлические трубы, как два дырявых крыла над деревянной скамеечкой. Рядом помещалась будочка валютного обменного пункта. Ее коротенький козырек мог укрыть от дождя разве что летучую мышь.

На асфальт одна за другой шлепнулись первые капли. Лиза вытащила зонтик из сумки — тяжелый и автоматический, как армейское орудие убийства. По мостовой одна за другой катились белоглазые машины — почти невидимые в темноте. Маршрутки не было и в помине. Остановка пустовала, только у самого края тротуара стоял высокий человек в сером свитере. Он смотрел налево, туда, откуда тянулся поток машин: видимо, очень ждал маршрутку. Лиза остановилась чуть в стороне.

Хлынул дождь. Хлопнул, открываясь, яркий автоматический зонтик, и на остановке сделалось пестро от ягод и ромашек. Замолотили по ягодам капли, дождь летел в свете фар, как спутанные волосы. Человек на краю тротуара не двинулся под ударом воды, не сделал попытки укрыться, только втянул голову в плечи; вся его поза выражала покорность судьбе.

Он вымокнет в две минуты, подумала Лиза, на секунду выныривая из болота привычных мыслей. Сделала несколько шагов, чувствуя, как молотят брызги по щиколоткам, и вопросительно подняла зонт:

— Может, спрячетесь?

Он повернул голову. Если бы Лиза была блохой, решившей предложить помощь кошке, — взгляд, которого она удостоилась, не мог бы оказаться более скептическим.

Она отступила. Вот так шагнуть с зонтом к незнакомому мужчине — в безлюдном месте, на темной остановке — могла только законченная дура, ага. Вода, заливавшая туфли, показалась вдруг очень холодной.

Человек продолжал смотреть. У него были тонкие губы, сардонически сжатые, и довольно-таки крупный нос. В глазах отражались фары проносившихся машин.

Потом он молча встал рядом. Лиза почувствовала себя очень скованно; возможно, человек прочитал в ее предложении смысл, которого там вовсе не было? Краем глаза она видела свет, горящий в будочке обменника, и бледное лицо за стеклом; в конце концов, она просто предложила зонт человеку, стоящему под ливнем, только и всего.

— У тебя приличные проблемы, — сказал незнакомец и посмотрел на Лизу с высоты своего роста, сверху вниз.

— Что?

— Ты научилась прикидываться человеком. Но тебе не сладко.

— Что?!

Дождь молотил по ткани зонтика, возможно, из-за этого грохота ей мерещились в устах незнакомца дикие слова.

— Проконсультируйся, — сказал обладатель серого свитера. — Если совсем прижмет — можешь приехать ко мне.

Земля задрожала, из темноты вышел трамвай. Красный, узкий, очень мокрый, он остановился у края тротуара, и двери-гармошки разъехались.

— Спасибо за зонтик, — сказал человек и шагнул внутрь. На секунду стал виден профиль женщины, сидящей на месте водителя: в детстве Лизу поражало, что у трамваев нет руля, только поручень, чтобы вагоновожатый мог держаться.

Двери трамвая захлопнулись. Вагон вздрогнул и покатился дальше, снова задрожала земля. Дождь хлестал, как сумасшедший. Лиза некоторое время смотрела вслед трамваю, пока не сообразила, что на гладком асфальте нет рельсов.

* * *

— Девушка! Девушка!

Шли и шли друг за другом мокрые лица машин. Дождь колотил по твердому покрытию, капли шлепались, разбивались, подпрыгивали, над землей висела туча брызг, и Лиза не сразу различила за этим грохотом стук по стеклу:

— Девушка!

Она обернулась.

Парень в обменной будке колотил по стеклу костяшками пальцев. Решетка, прикрывающая окошко от грабителей, была похожа на восходящее солнце с растопыренными лучами.

— Да подойдите же! Пожалуйста!

Переложив зонтик из одной руки в другую, перешагивая через сухое пространство из лужи в лужу, Лиза подошла.

— Что он вам сказал? — жадно спросил кассир, бледный, с ввалившимися щеками парнишка лет двадцати с небольшим.

— Он сказал, что у меня проблемы, — призналась Лиза и спросила, помолчав: — У вас что, круглосуточный обменный пункт? Уже поздно…

— Он вас пригласил или нет? Скажите? Пригласил?

Дождь потоками лился с краев зонтика.

— Здесь ведь нет рельсов, — сказала Лиза.

— Конечно, нет!

— И здесь не ходит трамвай.

— Как вы вообще сюда попали? — напряженно спросил кассир.

— Пешком! — она поежилась, чувствуя, как дождь водяной пылью пробивает ткань зонта.

И огляделась.

Блестел асфальт. Остановка казалась нарисованной на мокром стекле, дальние пропорции искажались, как отражение в елочной игрушке. Горел фонарь, и единым потоком шли машины, не останавливаясь, не замедляясь, будто на карусели.

Странно, что никого нет на остановке, подумала она и вдруг замерзла до кончиков ногтей. Кассир настойчиво постучал в окошко:

— Эй! Как вас зовут?

— Елизавета…

— Елизавета, вы говорили с Хозяином, понимаете?

— Нет. Он ваш хозяин?

— Ваш тоже… Как вы сюда попали? Как вы вообще решились к нему подойти?!

— Я просто предложила человеку зонтик, — Лиза отступила от окошка.

— Не уходите! — завопил кассир.

Еще один сумасшедший, подумала Лиза.

Из пелены показалась маршрутка. Лиза кинулась к ней что есть духу, но белый микроавтобус только чуть притормозил, поднял веер брызг и уехал — как будто Лизы не было, как будто остановка пустовала. И машина казалась пустой — Лиза видела, как салон ее насквозь пробивают дальние фонари, высвечивают спинки незанятых сидений.

Она почувствовала, что ноги промокли до колен. Машины двигались в торжественной тишине, мокрая остановка казалась окруженной туманом, как сцена — темнотой.

Медленно, бочком она вернулась к будке обменника.

— Послушайте, Елизавета, — торопливо сказал мужчина в будке. — Если он вас приглашал — это шанс, один на миллион, вы можете к нему приехать. Но только если он вас звал. Что он конкретно сказал?

— Он сказал, что я научилась прикидываться человеком, — Лиза разглядывала кассира сквозь мутное стекло и солнцеподобную решетку.

— Так вы не человек?!

— Я марсианин.

— Зря вы так шутите, — горестно сказал кассир. — Вы посмотрели бы на меня повнимательнее.

Почти против своей воли Лиза вытянула шею и заглянула в темноту будочки. Кассир восседал на офисном стуле — нет, он сам ниже пояса был офисным стулом. Его торс вырастал из сиденья, как орхидея из пня.

— Бред, — прошептала Лиза. Мигнула: наваждение прошло, в будке стояла полутьма, а окошечко было таким крохотным, что туда и мелкая купюра, наверное, протискивалась с трудом.

— Хотите поменять доллары, евро? — спросил кассир. — У нас хороший курс.

— Спасибо, — сказала Лиза. Повернулась и, опустив зонтик, мокрая, как мышь, пошла по направлению к станции метро.

* * *

Ее страх выбиться из привычного был, скорее всего, простым неврозом. Рутина служила оболочкой защитного пузыря, стоило пробить в ней крохотное отверстие, как вся ткань мира расползалась. В детстве Лиза иногда ловила себя на странном ощущении: она будто не знала, кто она, привычные вещи казались новыми, собственное имя — странным. Это были жуткие, неприятные моменты, сродни падению с высоты. Она всерьез верила, что, если пойти по незнакомой улице, заблудиться в чужом городе, просто выйти на неправильной станции метро — можно превратиться в другого человека и забыть, кем был раньше. И стоять перед дверью, хмурясь, роясь в чужих воспоминаниях, осознавая, что дверь знакома — но чужая. Чужая, — но в нее придется войти и жить.

— Лизавета, — сказала Алена, которая отлично знала, что Лиза терпеть не может, когда ее так называют. — Пашка женится.

Пашке было двадцать, он снимал наушники только в ванне, потому что его мозг составлял одно целое с ай-фоном. Лиза была уверена, что такие, как Пашка, не женятся никогда.

— Ага, — сказала Алена. — Я сначала пришла в ужас. Но, ты понимаешь, если сейчас его не окольцевать, потом он вообще не захочет. Надо вогнать его в какие-то рамки, пока возможно.

— Наверное, — согласилась Лиза. — А на ком?

— Что?

— На ком он женится?

— На восемнадцатилетней девочке из провинции, — сообщила Алена с удовлетворением. — Собственно, я приняла решение их расписать, когда ее увидела. Хороший материал, поддается влиянию, а Пашка слушает ее, как теленок. Даже если ничего не выйдет. Лучше разведенный, чем холостяк с детства, ты не находишь?

— Не знаю, — сказала Лиза.

Алена считалась ее сестрой, хотя у них были разные родители. Когда Лиза в бантиках ходила во второй класс, Алена поступила в университет и скоро забеременела. Мама называла девочек сестрами, хотя недосягаемо взрослая, да еще и обремененная младенцем Алена казалась Лизе чужой. Как и новый папа. Как и новый распорядок дня, новый дом, новая школа; может быть, в те дни и зародилась Лизина боязнь перемен?

И вот Пашке двадцать, и нет уже ни мамы, ни папы. Племянник младше всего на десять лет, но между ним и Лизой пролегла граница поколений — Паша сделан не из «линеек и батареек», как положено мальчишке, а из чатов, понтов и информационных пакетов неясного происхождения.

— Не знаю, — повторила Лиза. — А где они будут жить?

— А тут мы подбираемся к интересному вопросу, — Алена кивнула. — Идем?

На кухне она вытащила из шкафа бутылку с яичным ликером, разлила тягучей струйкой в две крохотные рюмки и жестом пригласила Лизу сесть напротив за чисто вымытый стол.

— В квартире зарегистрированы я, ты и Пашка, — без предисловий начала Алена. — Записано на меня. Правильно?

Алена не спрашивала, правильно ли квартира, доставшаяся в наследство от отца, принадлежит ей. Она просила подтвердить верность изложенной информации.

— Пашкина жена будет жить здесь. Ни на какие съемные хаты я их не пущу, да и на какие бабки они будут снимать? Им еще учиться… Комнат у нас три. Я предлагаю выплатить тебе некую сумму… потом договоримся… С тем, чтобы ты выписалась.

— А где я буду жить? — почти без удивления спросила Лиза.

— Либо купишь что-то за городом. Либо будешь снимать: мы же договорились, что свою долю квартиры ты получишь деньгами. Альтернативный вариант — продавать квартиру, разъезжаться. Но ты прекрасно понимаешь: за нормальные деньги сейчас хату не продать, цены сильно упали.

— Могу я подумать? — спросила Лиза.

— Разумеется, — Алена поднесла к губам рюмку с ликером. — Что мы, сестры, не договоримся, что ли?

* * *

— В скульптуре воспроизводится реальный мир, но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело, передача движения (голова, бюст, торс, статуя, скульптурная группа). Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений. Большое значение имеют четкость и цельность силуэта…

Среди коллег Лиза считалась середнячком — в основном потому, что неохотно отказывалась от старых экскурсий в пользу новых. Экскурсия была кольцом, похожим на год и сутки. Лиза по опыту знала, когда экскурсанты заскучают, когда оживятся, когда разбредутся, когда и чем можно снова их собрать.

— Скульптор категорически восставал против холодных аллегорий, говоря, что «это убогое обилие, всегда обличающее рутину, и редко гений». Он отказался от изображений Добродетели и Славы и оставил лишь змею, имеющую не только смысловое, но и композиционное значение…

Сыпался песок в ее внутренних часах. Упала последняя песчинка. Разошлись экскурсанты; Лиза вернулась в контору, расписалась в журнале, взяла сумку и вышла.

В привычном кинотеатре шел все тот же фильм. Лиза купила самый дешевый билет, села в первом ряду и отключилась — происходящее на экране вводило ее в транс. Ранним вечером, когда низкое солнце отражалось в верхних окнах многоэтажек, Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку, соединяющую два переулка.

Постояла, раздумывая. И пошла на остановку маршрутки.

На остановке было светло и пыльно, переминались с ноги на ногу люди, каждый говорил по телефону. Все смотрели в разные стороны. Под скамейкой лежал бездомный пес и тоже, казалось, говорил по встроенному мобильнику — такой отрешенной и нездешней была его морда.

Лиза огляделась. Обменник исчез. На его месте помещался цветочный киоск.

Лиза обошла остановку по периметру. Заглянула в киоск; цены были заоблачные.

— Вы не подскажете, где тут ближайший обмен валют?

— В гастрономе, — сказала цветочница. — На углу.

Подъехала маршрутка, потом еще одна. Катились машины — будничные, как мошки, прочно вшитые в ткань повседневности. Вчера, возвращаясь из кино, Лиза случайно вывалилась в боковой карман реальности, но теперь все хорошо, все надежно и прочно, все по-прежнему.

Она не боялась оказаться в роли бомжа. Ее пугала перемена квартиры. Любая перемена привычного сводила ее с ума, даже если шторы перевесить или отодвинуть кровать от окна. А перемена дома? Быта? Всех маршрутов?

Она влезла в микроавтобус, умостилась на боковом сиденье и покатилась, как шарик в лузу, как вода по желобу, в привычное место. Туда, куда привыкла скатываться каждый день вот уже два десятка лет. В место, до сих пор считавшееся ее домом.

* * *

— Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений…

Собирался дождь.

Лиза вышла из кинотеатра под уличную арку. Было совсем темно. Фонарь не горел. В отдалении грохотало.

Она смотрела фильм пятый или шестой раз. Билетерша ее узнавала и поглядывала с удивлением.

— Большое значение имеют четкость и цельность силуэта…

Мир вокруг хранил четкость и цельность, в то время как Лизе хотелось, чтобы он их потерял — случайно, не нарочно, как малолетняя дура теряет девственность. Вчера и позавчера она шла той же дорогой из того же зала после того же фильма, но вчера и позавчера не было дождя. Имеет ли это значение?

Лиза остановилась у куста сирени, уже отцветающего, нашла цветок с пятью лепестками, отщипнула и съела. Цветок был горький. Фонари на улице горели через один, за пределами светлого круга пространство смазывалось, как будто Лизу посадили в колоссальный аквариум. Она свернула к остановке маршрутки, на ходу вытаскивая из сумки зонтик.

Остановка была пуста, и желтый огонек горел в окошке обменного пункта. Лиза остановилась, чувствуя, как шевелятся на голове волосы.

Из узкого окошка, прикрытого решеткой, смотрели на Лизу два испуганных глаза:

— Это вы? Как вы снова сюда попали?

— Он предлагал мне проконсультироваться, — сказала Лиза. — Я хочу понять, что со мной не так, что происходит. Хочу поехать к нему. Как это сделать?

Парень в будочке мигнул:

— Надо ждать трамвая. И заплатить за билет всеми деньгами, что у вас есть.

— Значит…

— Значит — всеми. Всем, что у вас есть в карманах, в ящиках стола, на карточке, на счету… Если у вас есть собственность — ее надо продать, обратить в деньги и тоже выложить за билет. Это знак, что вам очень нужна эта поездка. Притом что он запросто может вам отказать, отправить с порога, потому что у него будет плохое настроение, или вы ему на второй взгляд не понравитесь, или еще что-то…

— Я о таком читала, — пробормотала Лиза.

— Да, это ритуальная плата. Но безвозвратная. Не понарошку.

— Вы бы поехали?

— Я бы поехал, — сказал парень с горьким сарказмом в голосе. — Но я не могу встать. Я посажен здесь навсегда, не хотите продать или купить доллары? У меня очень хороший курс…

— Кто ты? — помолчав, спросила Лиза.

— Меня зовут Игорь, я меняла. И больше ни о чем не спрашивай.

— Я искусствовед, — сказала она неуверенно. — Но либо я сумасшедшая, либо со мной что-то похуже происходит. Я себя чувствую, как…

Она замолчала.

— Как кто? — Игорь прижался лицом к солнцеобразной решетке.

— Как фигурка в музыкальной шкатулке. Как будто я иду вдоль желоба, иногда слегка поворачиваясь, и не прихожу в сознание. Не чувствую себя. Вижу только желоб.

— Тебе надо бы к нему съездить, — помолчав, сказал Игорь. — Но я не берусь дать совет. За советы, знаешь, надо отвечать.

— Я долго не могла сюда попасть, — призналась Лиза. — Я выходила… на другую остановку.

— Понимаю, — Игорь кивнул. — Но помочь не могу.

Сквозь тесное окошко с решеткой его нельзя было как следует рассмотреть.

* * *

— Ремонт будете делать сами, — Алена говорила по-матерински напористо, ее голос шел, как поток сгущенки по бетону. — Окно, конечно, заменят рабочие, но наклеить обои — святое дело для молодой семьи… Привет, Лизавета, ты сегодня рано?

Лиза остановилась в дверях своей комнаты. В центре, на вытертом коврике, возвышалась Алена, на подоконнике сидел флегматичный Паша, а с краешка, у дивана, жалась тусклая девочка лет семнадцати-восемнадцати, тощая, как кузнечик, и босая.

— А мы тут строим планы, — весело поделилась Алена. — Паша, приготовь чай. Я сейчас.

И Алена поманила Лизу за собой; по темному коридору, где пахло корицей, сестры молча проследовали в комнату Алены, по-зимнему стылую из-за постоянно включенного кондиционера.

— Я ведь ничего еще не решила, — с порога сказала Лиза. — А ты уже планируешь в моей комнате ремонт?

Алена поморщилась:

— Послушай, зачем эти бабские бытовые сцены? Зачем коммуналка, зачем война, мы ведь не первый день друг друга знаем?

— А если я откажусь? — предположила Лиза.

— Как же ты откажешься? — Алена сочувственно покачала головой. — Уже они подали заявление, уже день свадьбы назначен, куда же тебе отказываться?

— Пусть живут в Пашкиной комнате, я не против.

— Как ты себе представляешь — четыре человека на пятидесяти метрах? Да еще молодая семья?

— А куда я денусь?

— Да я ведь тебе денег дам, балда! Тебе же лучше: может, мужика какого-нибудь найдешь наконец, а то ведь тридцатник на носу и полный привет с личной жизнью…

— Сколько? — спросила Лиза.

— А? — Алена, кажется, не поверила своему счастью.

— Сколько ты мне дашь?

— Десять тысяч долларов, — сказала Алена непререкаемым тоном. — Это больше, чем твоя доля. Выдам наличными без проволочек. Когда к паспортистке пойдем?

* * *

Дождь колотил по ягодам и ромашкам на ткани зонта. Машины катились сплошным потоком, их белые глаза глядели, как у вареных рыб. Парень в обменном киоске, Игорь, неотрывно смотрел Лизе в спину, но она не оборачивалась.

Она стояла у края тротуара. Казалось, прошел час и другой, но минутная стрелка на ее часах едва сдвинулась. Холодные капли подпрыгивали, отталкиваясь от асфальта, и били по ногам ниже колен.

Потом дождь прекратился.

Лиза постояла, слушая тишину над зонтом. Капли скатывались с его металлических ребер. Лиза опустила зонт, посмотрела на небо, потом в конец улицы — и увидела трамвай.

Красный, узкий, он шел, сотрясая землю, фары светились теплым желтоватым светом. Лиза попятилась. Трамвай подошел к краю тротуара и остановился, тихо звякнув. Разъехались автоматические двери.

Лиза обернулась и посмотрела на обменный ларек. Лицо Игоря, ставшее частью решетки, было похоже на погашенную марку.

Лиза шагнула вперед и вверх, по ступенькам. Проход в салон был загорожен турникетом. Женщина-кассир чуть повернула голову.

Лиза открыла сумку, которую все это время судорожно сжимала под мышкой, и вытащила пачку денег, перетянутую аптекарской резинкой. Положила в жестяной лоток перед женщиной. Добавила кредитную карточку, на которую ей иногда перечисляли гонорары, и выгребла из карманов всю мелочь.

Женщина коротко зевнула и побарабанила пальцами по поручню. Лиза, не совсем понимая, что происходит, запустила руку в сумку и глубоко, на самом дне, нашла еще две мелкие монеты. Они звякнули о лоток, повертелись и успокоились.

За спиной у Лизы зашипели, закрываясь, двери. Турникет замигал зеленым.

— Пройдите в салон, — в микрофон сказала вагоновожатая. У нее был усталый голос человека, равнодушного к своей работе.

Лиза повернула рычаг турникета и вошла. Трамвай был пуст, светло-шоколадные сиденья напомнили ей зрительный зал; она выбрала место справа, у окна, и села.

Поползла назад будочка обменника, отразилась в большой луже и пропала. Трамвай повернул, скрежеща колесами, навстречу потянулись новостройки, типовые и привычные, но Лиза готова была поклясться, что никогда раньше их не видела.

Трамвай въехал в тоннель. Под сиденьем что-то щелкнуло, и промокшие Лизины ноги явственно ощутили тепло. В салоне включился обогреватель; трамвай вынырнул из тоннеля посреди унылого осеннего поля. Лесополоса стояла как последний отряд ополчения, елки сильно раскачивались на ветру, вокруг берез смерчами вились сухие листья. Трамвай набрал скорость и въехал в ливень; Лиза почувствовала, что в салоне становится жарко. Несколько минут ничего нельзя было разглядеть, такими густыми оказались дождь и туман, а потом снаружи проглянуло солнце. Лиза принялась тереть запотевшее стекло, и ладони ее замерзли прежде, чем она поняла: стекло затянуто не испариной, а изморозью.

Печка под сиденьем работала на полную мощность. Ледяные узоры стали таять. Сдвигая пальцем угловатые пластинки льда, Лиза проделала в изморози смотровое окошко. Трамвай шел по улице, уставленной двухэтажными домами; крыши, ограды, вывески были завалены снегом, как на рождественской картинке.

Трамвай замедлил ход и остановился. С шипением открылись задние двери. По салону пополз холод.

— Мне выходить? — громко спросила Лиза и поразилась, до чего жалобно прозвучал ее голос.

Вагоновожатая прокашлялась в микрофон, но ничего не ответила.

Лиза поднялась и, по-прежнему сжимая в руке мокрый зонтик, подошла к выходу. За распахнутыми дверцами горел снег на солнце, на снегу лежали тени голых кустов, похожие на синие веники, и ни единого следа не отпечатывалось на высоченной гладкой целине.

Лиза посмотрела на свои туфли-лодочки, мокрые, белые, под стать снегу. Ей всегда нравились фильмы-сказки про зиму, где герои могли танцевать на снегу чуть ли не босиком.

Она спрыгнула с подножки и утонула сразу по колени. Последние лоскуты тепла соскользнули, остались в салоне; дверь за спиной захлопнулась, трамвай звякнул, и тронулся с места, и укатил, оставив после себя рельсы — настоящие стальные рельсы, горящие на ярком, но совершенно не греющем солнце.

Лиза почувствовала, что дрожит. Что зуб не попадает на зуб и что она замерзнет прямо здесь, на трамвайной остановке, если немедленно не найдет пристанища.

Вдоль улицы стояли дома с плотно закрытыми ставнями. На дверях висели замки, каждый был размером с голову казненного и украшал собой массивный засов. Здесь не ждали гостей, здесь и хозяева, кажется, были в отлучке; солнечные блики играли на флюгерах и оконных стеклах верхних этажей. Печные и каминные трубы смотрели в синее небо, пустые, бездымные.

Грохот трамвая стих вдалеке. Лиза прислушалась. Еле слышно поскрипывал флюгер где-то в вышине, хотя ветра, кажется, не было вовсе.

— Эй! — сказала она, и голос прозвучал очень хрипло.

Банда волшебников-аферистов, выманивающих у людей последние деньги. Галлюциногены. Хорошо бы этот холод был галлюцинацией; ладно с ними, с деньгами, приду обратно к Алене, буду ночевать в парадном на коврике…

Лиза заплакала просто оттого, что больше нечего было делать, и пошла по снегу, оставляя неровную цепочку следов. Третий справа дом был снабжен вывеской, заваленной снегом. Дверь его почти сливалась со стеной, но замка не было видно. С железной балки свисал на цепях огромный медный чайник.

Лиза пошла на блеск чайника, как на огонь маяка, взяла молоток, висящий у двери, и не почувствовала рукоятки. Бахнула раз, выронила молоток, тот запрыгал на веревке, беспорядочно ударяясь о дверной косяк. Лиза стукнула по двери зонтиком и бросила его, и ромашки с ягодами живописно распластались на снегу.

Она безо всякой надежды нажала на ручку, и дверь легко поддалась. Потеряв равновесие, Лиза не вошла — ввалилась в полутьму, сырую и теплую, с еле слышным запахом очага.

Дверь захлопнулась, оставив холод снаружи. Хлопья снега, прилипшие в ногам и подолу юбки, теперь опадали с Лизы, как с весенней елки, и ложились на каменный пол. Внутри, в доме, кто-то был; на темно-красных кирпичных стенах играли отблески огня.

— Здравствуйте, — очень тихо и хрипло сказала Лиза.

И, не дождавшись ответа, вошла.

В большом камине горел огонь, блестела лакированным боком стойка, похожая на барную, вдоль стен высились шкафы из темного дерева. Человек в сером свитере стоял перед круглым столом, наблюдая, как варится над спиртовкой бурая жижа в джезве с длинной ручкой. Лиза стояла, не шевелясь и почти не дыша, несколько минут, и имела возможность разглядеть все это в подробностях: камин, заключенный в кованую ограду, огонек спиртовки, медную ручку джезвы, замкнутые лица шкафов и грубые нитки свитера, связанного «косичкой».

— Входи, — сказал человек, не оборачиваясь. — Чего ты ревешь?

Лиза вспомнила, что плачет в три ручья. Задержала дыхание, чтобы не всхлипывать, и нащупала в сумке упаковку бумажных салфеток.

— Входи, — повторил Хозяин с оттенком раздражения. — Не ко времени, конечно. Но, раз уж пришла…

Он поддернул рукава свитера, снял джезву со спиртовки и переставил на стойку. Принюхался, раздувая ноздри.

Лиза, не чувствуя под собой ног, вышла в центр комнаты. От камина тянуло жаром, снег окончательно растаял, и от туфель-лодочек повалил пар.

— Как уже было сказано, у тебя приличные проблемы. — Хозяин, остановившись напротив, оглядел ее с ног до головы. — Ты это чувствуешь?

— Я…

— Ты не человек, да?

— А кто я? — спросила Лиза, очень удивленная этим вопросом.

— Не знаю. — Хозяин смотрел пристально, глаза его были цвета очень горького шоколада. — Поглядим…

И он пошел куда-то прочь от камина, жестом приглашая Лизу следовать за собой. Лиза шла, на ходу чихая, кашляя, вытирая бумажным платком лицо; Хозяин открыл дверь в маленькую комнату, сплошь уставленную картотечными шкафами.

На маленьких полках пирамидками, как детские кубики, одна на другой стояли сигаретные пачки… Нет, не сигареты. Упакованные колоды карт.

— Значит, так, — Хозяин подумал. — Вариант, — он снял с полки упаковку, — вот еще, и для разнообразия вот это…

Пирамидка на стеллаже покачнулась, покосилась и снова обрела равновесие. Хозяин бросил три упаковки на деревянный стол, и Лиза увидела, что это действительно карты — если считать картами любой комплект изображений на прямоугольниках с закругленными углами.

— Возможно, — Хозяин ногтями разорвал полиэтиленовую пленку на первой колоде, — ты информационный фантом, скажем, неверная формулировка. Держи колоду, тасуй, сдвигай, раскладывай против часовой.

Онемевшими пальцами Лиза приняла из его рук колоду. Она оказалась трескучей, и легкой, и сыпучей, будто крупный песок. Двумя пальцами левой руки Лиза взялась за края карт и потянула вверх — колода тасовалась легко, приятно, это занятие успокаивало,

— Достаточно. Раскладывай. Рубашками вниз.

Лиза принялась раскладывать карты, просто ронять их на стол одну за другой, и тут только увидела изображения. Кусочки фотографий — будто кто-то нарезал, не глядя и вперемешку, глянцевый журнал, черно-белые фото из старого альбома и фотодневник патологоанатома: половина серьезного женского лица с тенью вуали, отрезанная кисть руки с золотым кольцом на окровавленном пальце, новая сумочка с ценником, ребенок в бассейне, сердце на цинковых весах. Лиза зажмурилась.

— Стоп, — сказал Хозяин. — Это не твое, долой, — он рукавом смахнул карты на пол. — Попробуй вот эту.

Он провел ногтем по шву упаковки, распечатывая новую колоду. Рубашки карт оказались гладко-белыми, неотличимыми от лиц — пустых, без изображений и меток. Лиза взяла их, чуть содрогнувшись, и начала тасовать.

Эта колода поддавалась трудно, будто каждая карта была смазана жиром. Лиза всматривалась, пытаясь понять, чем они отличаются друг от друга — может, весом? Колода не слушалась, топорщилась неровным веером, смысла в тасовании не было; Лиза поскорее начала ее раскладывать: белые прямоугольники на деревянный стол.

— Не твое, — констатировал Хозяин задумчиво. — Многовато ты у меня отнимаешь времени…

Он в раздражении отбросил, не распечатывая, третью отобранную колоду и пошел вдоль стеллажей, присматриваясь. Остановился, что-то снял с полки, небрежно запустил Лизе через всю комнату, и она поймала.

Надорванная упаковка топорщилась пластиком. Лиза осторожно высвободила карты. Пол у ее ног был усеян забракованными, она не хотела наступать на них — не то опасаясь испортить, не то боясь обжечься.

Она принялась тасовать эти новые карты и почувствовала, как они нагреваются под пальцами. Торопливо стала выкладывать их против часовой стрелки — и карты вдруг загорелись. На лицевой стороне у них были дорожные схемы, как на «Яндекс-картах», странички из паспортов незнакомых людей, планы каких-то комнат, набросанные от руки красными и синими чернилами, распечатки счетов и чеки из супермаркетов. Все это двигалось в огне: на счетах менялись цифры, по нарисованным схемам комнат метались человеческие фигурки, лица на ксерокопиях паспортных фотографий улыбались и старели. Лиза заплакала снова.

— Все не так страшно, — Хозяин, не боясь огня, сбросил карты на пол. — Ты не человек, Елизавета, ты второстепенный герой сериала.

— Это шутка? — Она нащупала в кармане бумажный комочек, остаток салфетки.

— Нет. Ты не воплотившаяся вещь, как я поначалу боялся, ты не проклятие и не тень. Всего лишь герой сериала, самый безобидный из информационных фантомов. Второстепенный герой, заметь, а не статист. Статисты — те вообще не понимают, что с ними происходит, просто живут, и живут комфортно.

— Я — информационный фантом?

— Разумеется. Ты и сама давно почуяла. Ведь почуяла?

— Да.

— С этим можно жить.

— Но я ведь родилась, выросла… Среди людей… У меня кровь в жилах, трудовая книжка в конторе, карточка в поликлинике, паспорт…

— Биографии сериальных героев написаны до последней детали. И у них тоже кровь в жилах. Известно, что было с ними в прошлом, но в будущем — только планы. Только предположения.

— Я что, живу в сериале? Я придуманная?!

— Ты живешь в сложной информационной среде. Вокруг тебя разные существа — люди, идеи, вещи, идеи людей и идеи вещей. Все они считают друг друга людьми. И себя, разумеется, тоже — кроме тех, кто знает правду.

— Мне это совсем не нравится, — прошептала Лиза.

— Где-то рядом обретается твой главный персонаж, или персонажи. Поищи — и найдешь.

— Я хочу быть человеком! Что мне делать? Как мне это изменить?!

— Сам не рад, что с тобой связался, — помолчав, признался Хозяин. — Ты заплатила за билет, но это не значит, что ты купила мое время.

— Помогите мне! — взмолилась Лиза. — Пожалуйста!

— Ты можешь внятно объяснить, зачем тебе быть человеком?

— Мне плохо жить, — призналась она, помолчав. — Я чувствую себя скованной и глупой.

— А хочешь быть умной и свободной?

— Хочу быть человеком.

— Для тебя есть отличный выход — стать главным персонажем сериала. В этом я могу тебе помочь — рецепт есть, и он известен. Класс фантома тот же, а статус выше. У главного героя сериала напряженная, интересная жизнь…

— Я хочу быть человеком!

Хозяин склонил голову к плечу:

— Елизавета, ты можешь угодить в переплет. Смена информационной природы — затея и дурацкая, и опасная одновременно. Технически стать человеком может хоть пачка от сигарет. Другое дело, чем за это придется платить.

Голос его прозвучал так глубоко и мрачно, что Лиза испугалась.

— Я могу уехать далеко-далеко, — сказала она торопливо. — Я могу сменить имя. Если Елизавета Кравцова — персонаж, то я назовусь, к примеру, Машей Пахомовой… |

— И станешь второстепенным персонажем, решившим убежать от себя. Маша Пахомова — тот же герой сериала, только с легендой, а уж отыщут тебя под новым именем или ты станешь частью другой сюжетной ветки — это ведь все равно?

Лиза переступила на каменном полу мокрыми туфлями-лодочками:

— Значит… я не могу?

— Я отдаю тебе твою колоду, — Хозяин протянул руку, и Лиза, почти против воли, получила в ладонь увесистую стопку карт. — Вспомни какое-нибудь девчоночье гадание — «Что было, что будет, чем сердце успокоится». Или пасьянс разложи на досуге.

— И я стану человеком?

— Если выживешь. Поначалу можешь испугаться, отказаться, отыграть назад. Но с какого-то момента изменения станут необратимыми, и тогда ты получишь свой приз или умрешь…

— Это правда?

Он вдруг ухмыльнулся и посмотрел с откровенной насмешкой:

— Елизавета, а где ты сейчас находишься? Не кажется ли тебе, что ты бредишь, галлюцинируешь или просто видишь очень реалистичный сон?

Она посмотрела на карты в своих руках, Только что они пестрели, рассыпанные, на полу — и вот снова плотно прижались друг к другу, образуя единое целое: колоду с опаленными уголками.

— Нет, — призналась наконец. — Мне так не кажется.

— А жаль, потому что это красивый повод завершить бесе…

Мелькнул свет, и наступила темнота; Лиза открыла глаза почти сразу, но ресницы слиплись и веки воспалились, как от сильного ветра.

— Что ты здесь делаешь? Отвечай! Что за демонстрация? Лиза!

Алена трясла ее за плечо и еще что-то выкрикивала сдавленным шепотом, боясь привлечь внимание соседей. Лиза узнала двор, в который они с мамой переехали двадцать лет назад, детскую площадку, палисадник; она сидела на скамейке, рядом валялись зонт, пестрый от ромашек и ягод, и сумка, выпотрошенная, как цыпленок.

— Что ты тут делаешь? Это… это что? Где деньги? Ты же взяла у меня целую пачку денег! Десять тысяч!

Лиза покачала головой. С неба лил дождь, волосы промокли и спутались, лицо горело.

— Где ты была? Тебя опоили? Тебя обокрали?! Ах я, идиотка, ведь как чувствовала же… Ведь так и знала…

— В скульптуре, — прошептала Лиза, — воспроизводится реальный мир, но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние…

— Господи, да что с тобой?! Надо «Скорую» вызывать… Пошли! Вставай! Вон, уже люди смотрят…

Она мой главный персонаж, с удивлением подумала Лиза. А я при ней — второстепенный.

И, шатаясь, послушно вошла за сводной сестрой в знакомое парадное, встретившее сырым, пыльным, до одури знакомым запахом.

* * *

— Ма, я не знаю, где она. Мобильный отключен… Она сказала, что позвонит вчера после пары, но не позвонила…

Пашкин голос бубнил и зудел, будто парень отвечал скучный урок у доски. Лиза лежала на своем диване, по-прежнему на своем диване, и не решалась открыть глаза.

— Нет, ма, мы точно не ругались. Она могла уехать к себе, может, телеграмму получила. Может, в телефоне аккумулятор сел. Свинья она, если честно, так поступать…

Мать и сын разговаривали на кухне. За последние несколько дней Алена похудела — она, когда нервничала, вообще не прикасалась к еде. А нервничать доводилось часто; теперь Лиза понимала, откуда взялись многочисленные перипетии Алениной жизни. Алена была героиней сериала, его центральным персонажем, и упивалась своей ролью даже тогда, когда по сюжету приходилось плакать.

Сводная сестра сперва отказалась от прав на жилье, потом стала жертвой грабежа и очутилась на улице без единой копейки. Теперь Алене следовало либо выгнать ее сделав бомжом, либо приютить, потеряв и жилплощадь, и деньги. Либо извернуться как-нибудь еще; Лиза не сомневалась, что Алена извернется. Персонаж, подобный Алене, не может быть однозначно черным либо белым. Алена попробует сплавить сестру, не нанеся критического урона собственной совести; а тут, в довершение всем проблемам куда-то пропала Пашкина невеста Света, тусклая девочка, тощая, как кузнечик.

— Телеграмму ее матери? А если она не там — прикинь, как мать перепугается?

Не в характере Паши было заботиться о нервах будущей тещи. Лиза пошевелилась, села, дотянулась до своей джинсовой юбки, брошенной на спинке стула. В кармане, оттопыривая его, лежала колода карт с обгоревшими кромками.

— Да не волнуйся ты! Вернется — я ей объясню, что так делать нельзя…

— Я сама ей объясню, — резко сказала Алена. — Голова у нее в последнее время не болела, на тошноту не жаловалась?

— Да нет, она здоровая как лошадь, даром что худая…

Лиза, сглотнув, положила колоду перед собой на одеяло.

Руки тряслись. И прыгало, сотрясая футболку, сердце.

* * *

— Здравствуйте. Я ищу Горохова Дениса.

— А по какому поводу? — не очень любезно сказал охранник в форме какой-то частной фирмы.

— Ну… он мне нужен.

— Девушка, я не могу звонить Денису Дмитриевичу потому, что он вам нужен! Назовите свой вопрос, где вы работаете, как вас зовут…

— Зовут меня Кравцова Елизавета, я… скажите ему, что я от Хозяина.

Охранник чуть заметно дрогнул лицом. Удалился в свою будочку и снял там трубку телефона. Лиза перевела дыхание.

Гадать на обгорелых картах оказалось просто и жутко. Трижды подряд одна за другой выпали три карты: две странички из паспорта Горохова Дениса Дмитриевича, с фотографией и штампом регистрации, а также нечеткая фотокопия его визитной карточки, витиеватой, с английским текстом. С каждым разом карты становились тяжелее, слипались, подчинялись неохотнее; раскладывать в десятый раз Лиза не стала и долго мыла руки, пытаясь соскоблить с ладоней следы копоти.

Невеста Света до сих пор не нашлась, хотя ее искали уже неделю. Ее мать в провинции понятия не имела, куда девчонка могла подеваться. Сегодня Паша с Аленой понесли заявление в милицию о пропаже человека.

— Входите, — охранник провернул турникет. — Хауз номер шесть!

Лиза вошла в длинный ухоженный двор: трехэтажные дома стояли, соприкасаясь гаражами, увешанные тарелками антенн и коробками кондиционеров, будто бродячие торговцы-коробейники. На лакированной двери медно блестела шестерка; Лиза остановилась, мгновенно вспомнив, как шла по колено в снегу, мимо фасадов заколоченных домов к строению с запорошенной снегом вывеской и чайником у входа. Было это или приснилось? Она в сотый раз задала себе ритуальный вопрос, но тут дверь номер шесть отворилась сама. На порог явился мужчина тридцати в золотистом махровом халате, со светлыми влажными волосами, зачесанными назад, и с надписью «барин» на высоком лбу — если надпись Лизе и пригрезилась, то вполне обоснованно.

— Здравствуйте, — сказала она, очень жалея, что пришла сюда. — Я ищу Горохова Дениса Дмитриевича…

— Входите, — любезно разрешил барин.

Лиза прошла через просторную переднюю, увешанную зеркалами и украшенную безделушками, начала было снимать туфли, но барин пренебрежительно дернул головой, и Лиза ступила, цокая каблуками, на блестящий паркет большой гостиной.

— Извините, я не ждал гостей, — сказал барин. — Вы сказали, вы от Хозяина?

Это недоразумение, тоскливо подумала Лиза. Сейчас окажется, что под Хозяином имеется в виду какой-нибудь криминальный авторитет…

Она придвинулась к журнальному столику и выгрузила из кармана три карты, завернутые в блокнотный лист. Барин склонился над ними, но в руки брать не стал.

— А вы, простите, кто?

— Я Елизавета Кравцова, я…

— Нет, я вижу, что вы фантик, то бишь информационный фантом. Я имею в виду — вы тень, или вещь, или, не про нас будь сказано, проклятие?

— Я персонаж сериала, — после паузы призналась Лиза. — Второстепенный.

Последнее слово она произнесла с плохо скрываемым стыдом. Барин не удивился:

— И чего вы хотите?

— В целом?

— Ну, не в частности же, — барин улыбнулся.

— Хочу перестать им быть. Хочу нормального человеческого статуса.

— Ага, — барин задумался. — Я оденусь, если вы не против, а вы пока вот закусите яблочком…

Он поставил на стол перед Лизой вазу с фруктами и ушел. Она осталась одна в огромной комнате, оформленной по всем правилам дизайнерского искусства, снабженной гардинами, вазонами, декоративными водопадами и огромным аквариумом чуть не во всю стену, где, против ожидания, не было рыб, а сидели в живописных позах два больших геккона.

Барин вернулся через несколько минут. На нем были потертые джинсы и клетчатая рубашка, и в целом он выглядел уже не так монументально и барственно, как в халате.

— Я вообще не знала, что вы меня поймете, — Лизу от напряжения вдруг прорвало потоком болтовни. — Я не была уверена, что вы станете со мной говорить, я долго не решалась к вам идти…

— Помолчите, — сказал он, снова склоняясь над картами. — Хозяин обещал, что я буду вам помогать?

— Нет, — призналась Лиза, чуть запнувшись. — Но он дал мне карты, а они…

— Ясно, — барин кивнул. — Меня зовут Денис, я перемещенное лицо. Знаете, что это значит?

— Ну…

— Слушайте внимательно, — он сел напротив, уперся локтями в колени и соединил кончики пальцев. — Я родился котом. В возрасте шести месяцев меня сбила машина. За рулем был Горохов Денис, порядочная сволочь, на ту пору ему было чуть больше двадцати. Я помню запах асфальта, бензиновую вонь и как меня стукнуло. Потом сразу вижу себя в машине, за рулем, а координация движений и представления о жизни, сами понимаете, у кота иные… Да и машину я не умел водить, а скорость — сто двадцать… Я врезаюсь в забор, срабатывают все подушки безопасности, а машина классная, у меня с тех пор только «БМВ»… Удар, подушки, я без единой царапины, только синяк на ноге… Машина — в хлам. Ну я и лезу в кусты, отлеживаться от этого ужаса, но вижу, что не помещаюсь, я очень большой… Меня находят люди, привозят в клинику, у Дениса Горохова обнаруживаются папаша и мамаша, такую сволочь воспитали… Ну и вот. Человеческий мозг — удивительная штука. Адаптируется потрясающе. Я теперь даже говорю без акцента.

Лиза неуверенно улыбнулась.

— Да, конечно, это шутка, — сказал Горохов, наблюдая за ней. — Это я рассказал, чтобы вас позабавить. Теперь о вашей проблеме, Елизавета. Вы собираетесь перестать быть частью сериала. Это теоретически возможно, но трудно, потому что сериалу это не понравится. Сериалы — изобретательные твари, жестокие и с чувством юмора. Раненый или напуганный сериал начинает менять жанры: лирическая комедия за несколько дней мутирует в мистический триллер с маньяками и демонами ада, и дальше — в кровавый трэш-мясорубку… А поскольку вы персонаж, выключить экран вы не сможете.

Лиза услышала, как цокают ее зубы.

— Это все вы должны знать, прежде чем пуститесь в плаванье, — сказал Горохов. — Собственно, вы уже пустились, потому что пришли ко мне. Теперь жанр вашей жизни изменится, будьте готовы.

— Вы специально меня запугиваете? — спросила Лиза.

— Нет, — помолчав, сказал Горохов. — Вы мне симпатичны, Лиза. Открою вам тайну: все фантики инстинктивно хотят стать людьми. Получается у единиц. Кое-кто гибнет.

— Вы хотите, чтобы я отказалась?

— Я хочу, чтобы вы знали, что вас ждет. Вы кто по профессии?

— Искусствовед…

— А я торгую сталью. Вернее, скорее владею, чем торгую. Это наследство Горохова, будь он неладен.

— Он… умер? — тихо спросила Лиза.

— Видите ли. На ста двадцати у него… у меня не было шансов. Но поскольку случилось некое событие, выходящее за рамки повседневности…

Он поднялся, вышел и снова вернулся. В руках у него был рыжий кот, ухоженный и пушистый, но без левой передней лапы. Кот висел, не пытаясь высвободиться, и только время от времени помахивал хвостом.

Горохов поместил кота на диванную подушку. Тот сразу же лег и закрыл глаза.

— Устройство мозга, — сказал Горохов. — Денис адаптировался, сволочь такая, теперь не помнит, что был человеком, гонял на «бумере» и сбил меня.

Он почесал кота за ухом. Тот еле слышно заурчал.

— И вы, — сказала Лиза, — вот это все… называется «перемещенная личность»?

— Да.

— И таких много?

— Не много. Фантиков больше, вот как вы.

— Чем вы можете мне помочь? — спросила Лиза. — Ведь если карты привели меня к вам — предполагается, что поможете?

— До чего вы прагматичны, — Денис прищурился, и Лиза ясно увидела на его лице хитрое кошачье выражение. — Помочь-то я вам помогу, но в основном советом. Давайте, рассказывайте, что там было в последних сериях?

* * *

Паша прикатил домой на мотоцикле. Лиза не предполагала, что он умеет чем-нибудь управлять в реальности, а не в компьютерной игре. Хотя за последние недели Паша изменился очень сильно.

Он перестал носить наушники и даже продал кому-то свой ай-фон. Он занялся спортом, подкачал мышцы и вот — купил мотоцикл. Алена наблюдала за сыном со стороны, ничего не комментируя. Лиза старалась пореже попадаться ей на глаза: деньги пропали, права на проживание оставались птичьими, но и свадьба, по-видимому, отменилась уже окончательно.

Фотографии Светы висели на щитах у милицейских отделений и на станциях метро: «Помогите найти человека!» Алена не понимала, как могла провинциальная девчонка так по-свински себя повести: сбежала небось с кавалером побогаче и постарше Пашки. Пашка нес какую-то вялую чушь насчет паломничества по монастырям, в которое Света якобы когда-то собиралась. А Лиза с беспокойством догадывалась, что исчезновение Светы — сюжетный ход, который обязательно будет иметь развитие.

Паша описал по двору круг: сбежалась малышня. Паша эффектно выглядел в шлеме, в черной кожаной куртке, черных джинсах и сапогах до колен. Лиза, тихо сидевшая в уголке на лавочке, издали наблюдала за ним.

Дни стояли длинные и жаркие. В доме нечем было дышать, и Лиза выходила во двор — просто посидеть в тени. Паша заметил ее и подкатил в облаке выхлопных газов.

— Хорошо выглядишь, Лизхен!

Лиза в последние дни и сама изменилась, причем к лучшему: похудела, коротко подстриглась, накупила косметики и выглядела почти ровесницей сводного племянника.

— Хочешь покататься?

Он был взвинченно-весел. Лиза подумала, что он, наверное, глубоко переживает исчезновение Светы, иначе ничем нельзя объяснить его предложение. Племянник никогда не предлагал Лизе ни леденцов, ни аудиодисков, ни яблок, ни компьютер починить, и уж тем более не стал бы катать на мотоцикле. Но раньше у него и мотоцикла-то не было…

Она поудобнее надела сумку набок, нахлобучила шлем и взобралась на сиденье позади Пашки. Тот газанул, Лиза схватила его за плечи, чтобы не свалиться, и мотоцикл выехал со двора.

«Дави на газ, давай, мой мальчик, дави на га-аз…» — прилетела с порывом ветра старая песня. Было жарко, дышал раскаленный асфальт, мотоцикл уверенно прорезал маленькую пробку на перекрестке и под зеленый свет вырвался на свободу, на чистую дорогу, на оперативный простор. Изменился звук мотора — он гудел уже не басовито, а контральтово, и Лиза, почти уткнувшись носом в Пашкину спину, невольно заслушалась этим пением.

«Он-н и-лл я-ааа…»

Мотор повторял и повторял одну фразу, все более четкую по мере того, как Лиза прислушивалась.

«Он уиллл ме-яа…»

«Они убиллл меняа…»

— Пашка! — закричала Лиза. — Притормози!

Но он не слышал ее, или не хотел слышать, или решил, что она просто испугалась скорости. Мотоцикл летел к солнцу, дорога была свободна — суббота? Вечер? Может быть, поэтому?

«Он убил меня! — низко пел мотор. — Он убил меня, он убил меня, он убил меня…» Лиза хотела зажать уши, но тогда бы она свалилась с седла на полном ходу.

К счастью, впереди замаячил красный, появилась откуда-то сбоку машина дорожного патруля, и Пашка сбавил ход. Мотор заворчал невнятно, и пение превратилось в обычный механический звук.

Пашка тяжело дышал. Остановившись, коснувшись подошвами асфальта, он оглянулся на Лизу через плечо — но она не видела его лица за дымчатым забралом шлема.

* * *

— …И убил он девушку и закопал под корнями вербы, но весной мимо проходил пастушок, сделал дудочку из ветки дерева, и дудочка запела нежным голосом: «Барский сын убил меня и закопал под корнями вербы…»

Горохов сидел, положив длинные ноги на пуфик, и скалил белые зубы. Чем дольше Лиза с ним общалась, тем заметнее ей становилось, что манеры его не столько барственные, сколько кошачьи.

— Кто убил? — спросила Лиза.

— Хозяин мотоцикла.

— Пашка? Это бред!.

— Это смена жанра. Я предупреждал. Медленно и плавно вас относит в мистический триллер… Возможно, кого-то убил предыдущий хозяин мотоцикла, а мотор знает о преступлении и твердит эту песенку всем подряд. Как вышеупомянутая дудочка.

— Либо мне послышалось, — предположила Лиза.

— Как только вы говорите себе — «мне послышалось», вы отступаете назад, загоняя себя в привычный бытовой мирок. Эдак вместо того, чтобы вырасти в человека, вы деградируете в статиста.

Трехногий кот мирно дремал на диванной подушке.

— Что мне конкретно надо делать? — спросила Лиза. — Я так понимаю, мне нужно совершать какие-то действия, вместо этого я жду уже больше месяца, раскладываю карты и жду, жду…

— Это не квест, девушка! Это гораздо более сложный процесс!

Горохов уселся поудобнее. Читать Лизе лекции явно доставляло ему удовольствие.

— Если бы вы были девочкой, заблудились в лесу и искали дорогу домой при помощи подсказок в тайниках, зверей-помощников, примет и прочей машинерии — это был бы квест. Но вы-то должны не выйти из леса, а изменить его, видоизменить, превратить этот лес в ваш дом! Для этого, конечно, нужны «какие-то действия», но гораздо важнее смотреть раскрытыми глазами, видеть изменения среды и правильно их истолковывать…

— Вы были очень умным котенком, — сказала Лиза.

— Разумеется, — сухо отозвался Горохов. — В ваших словах мне чудится ирония, спишем это на то, что мы практически незнакомы… Что говорят карты?

Лиза вытащила из пластиковой папки — файлика — единственную карту, выпадавшую три раза подряд. На лицевой стороне была инженерная схема неведомого помещения: шесть метров двадцать пять сантиметров в длину, четыре метра в ширину, сверху «надземная часть», снизу, соответственно, «подземная».

— Хм, — сказал Горохов, разглядывая карту в Лизиных руках. — Что это?

— Я думала, вы знаете!

— Откуда? Это ваша колода и ваша специфика.

— Это схема, — устало сказала Лиза. — Скорее всего, склепа. Потому что я не представляю, для какого еще помещения требуется подземная часть.

— Для сарая с погребом, например. Или… погодите.

Он вытащил маленький ноутбук, вошел в Сеть и через минуту показал Лизе длинный ряд картинок с общим названием: «Схема гаража».

— Это гараж. Вероятно, опорная точка сюжета. Давайте подумаем… Откуда у вашего племянника мотоцикл?

— Купил… Пригнал откуда-то.

— Откуда?

— Понятия не имею.

— А где он его хранит?

— Нигде, он его только вчера пригнал.

— Узнайте, у кого племянник купил свой мотоцикл. Узнайте, где хранит. Но будьте осторожны. Жанр может поменяться так резко, что вы и «ой» не успеете сказать.

* * *

— …Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений…

На остановке торговали цветами. Подкатывали к тротуару белые и желтые микроавтобусы, люди выходили и входили, скорчившись в три погибели, иногда задевая головой о дверной проем. Давно отцвела сирень, отлетал тополиный пух, воздух был тяжелый и густой от пыли, света и бензиновых выхлопов.

Лиза ругала себя за то, что не спросила Хозяина об Игоре, кассире из обменного пункта. А должна была не только спросить, но как бы невзначай сказать об Игоре что-то хорошее; инстинктивно она чувствовала, что тот наказан за что-то, заключен в будочке, как кукушка в часах, и любой свободный человек, удостоенный разговора с Хозяином, должен замолвить за Игоря словечко.

Но она забыла, и это тенью легло на ее совесть.

Подошла маршрутка, Лиза влезла в нее, удачно пристроилась на грязном кресле у окна и вдруг услышала, как пожилой мотор ворчит под капотом: «От клевера брюхо вздуется… От клевера брюхо вздуется…»

Лиза попросила водителя остановиться и вышла, не проехав и половины своего маршрута.

* * *

Ноги устали еще днем, а теперь, когда она прошагала на каблуках почти два километра, — вообще отваливались. Ни Алены, ни Пашки не было дома — на звонки никто не отвечал. Лиза так и не вернула своего ключа — Алена будто бы об этом забыла, а Лиза не решалась напоминать; пошатываясь, она вышла из подъезда и села на скамейку в зарослях жасмина.

Прошло полчаса. Из дома вышел Пашка, ведя под руку девушку пышных форм, яркую блондинку в фиолетовом летнем платье. Блондинка села за руль темно-синей «Шкоды», Пашка уселся рядом, и они укатили, громко врубив музыку.

Вот это номер, подумала Лиза. Поднялась со скамейки и снова села: квартира по-прежнему была заперта, а ключам неоткуда было появиться.

Она нащупала колоду карт в кармане юбки — и вдруг увидела Пашкин мотоцикл на другой стороне двора, за мусорными баками, между нерабочим «Запорожцем» соседа-инвалида и чьим-то старым джипом. Не сводя с мотоцикла взгляда, она вытащила телефон и перезвонила сестре.

— Ты уже дома? — спросила Алена. — У нас совещание, буду не раньше десяти.

— Хорошо, — сказала Лиза и дала отбой. Поднялась со скамейки и мелкими шажками пересекла двор.

Мотоцикл был прикован цепью к железной ограде. Лиза не смогла бы завести его, даже будь у нее ключ, — она никогда не водила ничего сложнее велосипеда. Огромный черный байк притягивал ее безотчетно, будто картина абстракциониста.

Она коснулась ладонью черной кожи сиденья.

«Кто ты? Кто тебя убил?»

Мотоцикл дрогнул и завибрировал. Секунда — завелся мотор. Лиза отступила.

Мотоцикл стоял, прикованный к ограде. Из выхлопной трубы вырывался сизый дым.

— Лиза!

Она обернулась, еле удержав крик. За спиной стоял Пашка, странно бледный, всклокоченный. Смотрел недоверчиво и даже со страхом.

— Это ты его завела?!

— Нет. Что ты. Нет, конечно… Как бы я смогла… Послушай, я с работы и очень устала, — пробормотала она скороговоркой. — Я есть хочу… Ты не мог бы мне квартиру открыть?

— Ты давно вернулась? — Он будто не слышал.

— Нет…

— Примерно сколько? Минут сорок назад?

— Нет… Только что, — она врала не мигая. В конце концов, сорок минут назад в дверь квартиры мог звонить сосед, почтальон или свидетель Иеговы.

Пашка провел ладонями по нагрудным карманам рубашки:

— Вот, блин… Оставил ключи в гараже…

— В каком гараже?

— Где мотоцикл сегодня чинил… Оставил борсетку, а в ней ключи от квартиры… Мать убьет… Лизхен, слушай, давай прокатимся до гаража, я возьму ключи, а ты в гастрономе кефира купишь?

— Кефира?

— Мать велела кефира, а я забыл, — Пашка смотрел неотрывно. — Поехали? Только шлем надень…

— Я лучше здесь подожду.

— Нет, поехали, — сказал Пашка со знакомыми интонациями маленького балованного мальчика. — Поехали! Мать все равно не вернется раньше десяти!

И Лиза с замиранием сердца взобралась на седло, уже зная, что жанр изменился.

* * *

Гараж она узнала сразу же. Подземной части, разумеется, не было видно — стоял за забором кирпичный домишко без окон, шесть двадцать пять в длину, четыре метра в ширину. На железных гофрированных воротах висел замок, и еще один, поменьше, — на маленькой двери.

— Гастроном там, — Пашка махнул рукой. — Кефир и еще эти, булочки с маком.

Он вытащил ключ из тайника под железной бочкой, отпер дверь, прорезанную в воротах гаража, и шагнул внутрь. Лиза проводила его взглядом.

Гаражи тянулись направо и налево, у ворот их росла трава, в крышах зияли прорехи. Дорога была разбита, на противоположной стороне ждала осени брошенная стройка, очень похожая на развалины. Дорогу пересекала железнодорожная насыпь, и по ней проехал, рокоча, маневровый тепловоз.

Гастроном оказался продуктовым ларьком с беднейшим выбором и заоблачными ценами. Лиза купила кефира: и черствую булку и тут же, не удержавшись, вонзила в нее зубы. Пришлось купить еще одну; Пашка уже ждал ее у входа, повеселевший, с борсеткой на поясе:

— Ну, поехали?

Мотор ревел, не желая переходить на человеческую речь. А может быть, он и не умел говорить по-человечески. Может, Лизе все это померещилось со страху.

— Я тут с девушкой одной познакомился, — сказал Пашка, когда Лиза слезла с мотоцикла во дворе. — Римма ее зовут. Вот все думаю: как мать к этому отнесется?

Лиза неуверенно улыбнулась:

— А что?

— И у нее дом в наследство от бабки остался, — задумчиво сказал Пашка. — Хороший дом. Она мне показывала.

* * *

Карты не желали раскладываться. Колода слиплась комом. Лиза спрятала ее в верхний ящик тумбочки и легла на диван.

— Кто главный герой сериала — ваша сестра или все-таки племянник? — спросила телефонная трубка.

— Не знаю. Раньше он был сонный, вялый, ведомый. А теперь будто переключился на другую скорость, — Лиза говорила шепотом, чтобы не разбудить ненароком Алену и Пашку.

— Значит, он рассказал матери насчет этой блондинки на «Шкоде»?

— Да.

— Значит, это не тайна? А зачем он возил вас в гараж?

— За ключами. Он забыл в гараже ключи.

— Лиза, вы определенно превращаетесь в статиста, — грустно сказал Горохов.

— Почему?

— Потому что сериал сильнее. Не вы преобразовываете информационную среду — среда преобразовывает вас. Через пару недель вы вообще забудете, что были у Хозяина и что-то пытались изменить. Может, это и к лучшему.

И Горохов отключил свой телефон. Лизе иногда хотелось изо всех сил заехать пятерней по его нахальной, барской, кошачьей физиономии.

Она вытянулась на диване. Ныл висок, но не хотелось шлепать на кухню за таблеткой. Некстати вспомнился Игорь; со времени визита к Хозяину Лизе больше ни разу не удавалось попасть на остановку с будочкой обменника. Что это — случайность?

И даже карты больше не желают раскладываться. Горохов прав: она ничего не может изменить, маячит, как картонное дерево на театральной сцене. Деградирует в статиста.

Она зажмурилась. Потом решительно села на диванчике. Где-то там, в глубине ее тумбочки, со школьных времен хранился туристский фонарик.

* * *

Дверь даже не скрипнула — хорошо была смазана. Луч фонарика скользнул по верстаку с инструментами, по доске с развешанными гаечными ключами, по мятому крылу от «Волги», оставленному у стены. Все предметы в электрическом свете казались плоскими, все тени — черными и гуттаперчевыми. Лиза перевела дыхание.

Ключ от гаража она нашла там, где его оставил Пашка, — в тайнике под железной бочкой. Гараж был местом, куда вели ее карты; как сказал Горохов, опорная точка сюжета.

Луч фонаря пересек темноту крест-накрест. Велосипед без одного колеса, несколько железных и пластиковых канистр, лопата…

Позвольте, а где ремонтная яма? Ведь в гараже есть и «подземная часть», согласно схеме, а значит, вот здесь, в полу, должна быть щель в полметра шириной, и ступеньки, ведущие вниз…

Пол в гараже был земляной, влажный, с отпечатками рифленых ботинок. Лиза осторожно потопала ногой… Звука не было — будто в вату стучишь.

Ее взгляд снова остановился на лопате. До половины черная, до половины серебристо-стальная, остро отточенная лопата, бережно вычищенная, и даже отмытая, и заново заточенная. Чистая лопата, но не новая. Штыковая лопата, заступ. Штык.

Лиза плотнее закрыла дверь. Лучом фонарика нашла рубильник, щелкнула, включая свет. Освещенный лампочкой под потолком, гараж стал зрительно меньше, в углу заполошно метнулась мышь. Лизе плевать было на мышей и даже на крыс; она еще раз перевела дыхание. Чего бояться? Она не вор. Да и нечего тут воровать. Кто поверит, что тридцатилетняя дама-искусствовед явилась ночью в гараж, чтобы стащить пассатижи?

Она прошла вдоль гаража — шесть метров двадцать пять сантиметров — и взяла лопату в руки.

Проснулись мухи и закружились вокруг лампы. Толстые, массивные бомбовозы-мухи. Их гудение было под стать реву моторов.

Лиза провела языком по пересохшим губам. Несильно размахнулась и вонзила лопату в пол. И чуть не заорала: лопата сразу же ушла почти до половины, очень мягко, легко, будто в кашу.

— Вы как хотите, а я статистом быть не собираюсь, — прошептала она неизвестно кому и осторожно откинула в сторону горку рыхлой земли.

Лопата звякнула о бетон. Потом стукнула о дерево. Закусив губу, Лиза откинула землю от люка для ремонтных работ, который был заложен досками.

Поддев одну из досок краем лопаты, она открыла окошко в «подземную часть» гаража. Там было темно, сыро, и оттуда с воем вылетела еще одна муха.

Лиза стиснула зубы. Сжала фонарик в руке, осторожно опустилась на четвереньки и посветила фонариком вниз.,

Прямо на нее смотрели широко открытые мертвые глаза девушки Светы, и прежде тощей, а теперь совсем ссохшейся.

Лиза завизжала и выронила фонарик. Он упал вниз, в яму, прямо на живот Свете, и в его луче сделалось видно, что грудь у Светы вскрыта от шеи до пупка и недостает как минимум сердца. Лиза, мокрая как мышь, метнулась к двери гаража и чуть не сбила с ног стоящего в проеме Пашку.

— Потише, — сказал он глуховато.

Лиза часто задышала ртом.

— Так и знал, что ты придешь, — сказал племянник с явным удовольствием. — Не удержишься. Ключик тебе показал… Любопытная ты слишком, Лизхен.

— А ты убийца, — сказала она неожиданно для себя; она никогда бы не подумала прежде, что в такой ситуации решится заговорить, да еще и голос прозвучит вполне внятно. — Ты убийца, Пашенька. Мотор тебя выдал!

— Я знаю, — племянник говорил неторопливо и мягко, — я слышал. Мотор, да. Я сделал из Светкиного сердца мотор.

— Ты сумасшедший, — Лизу передернуло.

— Да! Матушка считает меня сопляком… «Я приняла решение их расписать», надо же! Из ее головы я сделаю процессор.

Лиза попятилась от него, помня, что сзади яма, судорожно нащупывая ногой землю.

— Прыгай, — Пашка улыбнулся.

— Пошел на хрен!

— Прыгай, — Пашка вытащил из-за спины устройство, похожее на лейку с оптическим прицелом. — Прыгай к Светке, жди, скоро вас там будет мно-ого…

Лиза оступилась и чуть не упала. Пашка поднял устройство на уровень груди, нажал кнопку, из черного сопла с шипением вырвалась струя пламени.

— Прыгай, а то ведь поджарю и все равно сброшу…

— Помогите! — крик вышел очень тихий, глухой. — Помогите!

Пашка шагнул вперед, держа перед собой паяльную лампу. Лиза отступила, спасаясь от жара, одной ногой угодила в дыру и грохнулась на колени у самого края ямы. Разъехались доски, закрывавшие ремонтный люк, посыпалась вниз земля; там, на груди мертвой Светы, ярко горел фонарик.

Пашка радостно засмеялся.

— Пры-ы…

Он хрюкнул и замер, выронив адскую машинку. Глаза его повернулись в глазницах, будто желая заглянуть внутрь головы. Из груди на секунду вынырнуло узкое лезвие и тут же спряталось, как жало.

Неведомая сила рванула Пашку назад, потом швырнула вперед. Племянник упал, головой ударив Лизу по колену; за его спиной стоял Горохов со шпагой в руках. — Жанр, — сказал он сквозь зубы. — Вставайте.

Лиза разрыдалась.

— Поздно реветь! — Горохов блеснул белыми зубами. — Вы преуспели, вы на полпути к успеху. Не раскисайте!

Лиза еще раз посмотрела вниз, на Свету:

— Это… вот так? Вот так происходит?

— Может быть и хуже. Это пока у нас триллер, а в триллере, как правило, приходит помощь в самый торжественный момент… Но вы не главный герой, вот в чем беда. Как и Света. Света была второстепенным героем…

— Бедная девочка, за что ее убили?!

— Да вставайте же, не торчать же тут всю ночь… Что с ногой?

Лиза ощупала лодыжку.

— Не знаю… Ничего… Болит…

Она с превеликим трудом поднялась на ноги и убедилась, что может идти, во всяком случае пройдет несколько шагов до дороги. При мысли о том, что придется возвращаться домой и говорить с Аленой, начиналась тошнота.

— Одно меня очень беспокоит, — признался Горохов, протирая чистой тряпкой острие своей шпаги.

— Только одно?!

— Да… Моторы, сделанные из сердец, и процессоры из голов.

— Он был маньяк сумасшедший! — Лиза с ужасом покосилась на Пашкин труп. — Мало ли что он мог сказать в бреду…

— Да. В лучшем случае. В худшем — у нас мистический триллер с большой буквы М… Или…

Взгляд его остановился. Он смотрел куда-то Лизе за плечо. Задержав дыхание, она обернулась.

За край ямы, зияющей теперь посреди гаража, ухватилась девичья рука. Потом вторая. Показалось лицо с прилипшими ко лбу и щекам волосами. В зубах девушка держала Лизин фонарик.

— Зомби-муви, — с нервным смешком сказал Горохов. — Все, поле пошло в разнос. Ненавижу.

Мертвая девушка Света выплюнула фонарик.

— Где мое сердце? — спросила очень тонко и жалобно. — Где мое бедное сердечко?

Лиза кинулась к Горохову, начисто позабыв, что тот барин и кот. Горохов схватил ее в охапку и вылетел из гаража, чуть не снеся дверь, которая, к счастью, открывалась наружу.

У дороги стоял Пашкин мотоцикл, с ключа свисал, красиво поблескивая, брелок в виде голой женщины. Горохов стряхнул Лизу в седло, спрятал свою шпагу в трость модели «Доктор Хаус» и вскочил сам, сунув трость под мышку. Взревел мотор, и в звуках его почти сразу прорезался низкий женский голос: «А-ай… сердце… мое…»

В дверях гаража показалась девушка Света. Лиза зажмурилась, вцепилась в Горохова, спрятав лицо у него на спине. Мотоцикл понесся, подпрыгивая, выхватывая фарами горы битого кирпича, увязшие в бетоне конструкции, закрытый магазин «Продукты», покосившийся дорожный знак, и Лиза продолжала их видеть, хотя глаза у нее были зажмурены. Наконец мотоцикл вырвался на трассу и понесся ровно, с низким гудением, и голос в звуке мотора, ставший совсем тоненьким, жалобно умолял: «Отдай мое сердечко! Отдай мое сердечко!»

Горохов сбросил скорость, свернул куда-то в лес и заглушил мотор. В свете мотоциклетных фар обозначилась машина — большая, тусклая и черная, как загорелый бегемот.

— Пересаживаемся, — сказал Горохов. — Пусть забирает свое сердце.

Лиза, шатаясь, но все-таки двигаясь без посторонней помощи, добралась до машины и упала на просторное сиденье «БМВ».

— Пока все идет по плану, — сообщил Горохов, выруливая на дорогу.

— Где она сейчас?

— Кто? «Отдай мое сердце»?

Лиза дернулась:

— Не надо!

— А что такого? Вы привыкайте, привыкайте и молитесь, чтобы тем все и закончилось. Жанр у вас неприятный, но зато простой и предсказуемый…

Машина гнала по шоссе, как гепард по ночной пустыне. За окном мелькала и вмазывалась привычная, почти умиротворенная картина пригорода, но Лиза не позволяла себя обмануть: это был уже другой мир, не подробно-бытовой, но жанровый. Бледнело небо, приближался рассвет.

— Как вы себя чувствуете, Елизавета? — вкрадчиво спросил Горохов.

Она посмотрела на свои ободранные, грязные, трясущиеся ладони.

— Прекрасно, — призналась прежде всего сама себе. — Мне как-то… как-то очень ярко перед глазами, очень четко, и хочется дышать глубоко… хочется жить…

— Да. Это вкус жизни. Завидуйте мне — я все время так живу. Я каждую секунду помню, что я живой и управляю своим будущим, что мог быть кошачьим прахом, а стал — мужчиной, почти миллионером, хозяином вот этой прекрасной машины.

— Денис, — сказал Лиза. — Вы мне жизнь спасли. Два раза.

— Не за что.

— Как вы узнали? Как вы оказались в гараже? Как вы вообще… — она запнулась.

— Видите ли, Елизавета, — Горохов снова перешел на вальяжный тон, — у меня почти нет принципов. Я человек свободный, не скованный комплексами, жизнелюб… Но пожелания Хозяина я всегда выполняю так хорошо, как только смогу.

— Вы ему служите?

— Пф! Я никому не служу. Я выполняю его пожелания, потому что мне так хочется. Я рад, что могу ему помочь.

Он мягко притормозил. Через дорогу метнулась тень — на мгновение сделались видны серые бока в клочьях белой свалявшейся шерсти и оскаленная красноглазая морда.

— Ой! Что это было?!

— Не важно, главное — вовремя сбавить ход… Карты при вас?

Она потянулась рукой к карману. Потом быстро ощупала себя.

— Денис, у меня, кажется, проблема. Я оставила в гараже сумку с документами, и…

— Да, это проблема завтрашнего дня, — Горохов мельком посмотрел в зеркало заднего вида. — А вот проблема сегодняшнего дня, вернее, сегодняшней ночи… Слышите?

Издалека приближался рев мотора — такой громкий, что казался оглушительным даже на шоссе.

— Я бы хотела проснуться, — жалобно попросила Лиза. — Проснуться в своей кровати.

Горохов утопил педаль газа.

Здесь полно подушек безопасности, вспомнила Лиза, когда лес по обеим сторона шоссе стал размазываться перед глазами. На скорости сто двадцать человек после аварии получает пару синяков… А на скорости двести сорок?!

Во всех зеркалах отразилась мотоциклетная фара. Лиза закрыла лицо руками, но сквозь щели между пальцами продолжала видеть: на скорости двести сорок машину медленно-медленно догоняла тень на двух колесах. Кажется, девушка Света получила обратно свое сердце, но получила его вместе с мотором и собственно мотоциклом. К счастью, Лиза видела ее долю секунды, мельком, и слепящая фара мешала разглядеть подробности.

Лиза завизжала.

Ее визг будто придал машине сил. «БМВ» рванул вперед так, что на спидометре не осталось отметок, и физические законы взяли все-таки верх над законами жанра: многострадальное Светино сердце по мощности уступало мотору «БМВ». Рев мотоциклетного мотора взмыл наивысшей нотой — и вдруг оборвался взрывом. Взметнулся столб огня, взлетело в утреннее небо одинокое колесо, и где-то далеко-далеко завыла милицейская сирена.

* * *

— А кто кормит кота, когда вас нет? Рыжика?

— Домработница, конечно. За Рыжика не волнуйтесь — я этого гада Дениса кормить и баловать буду до глубокой старости.

Маленький костерок, разложенный среди леса, горел экономно и чисто, цедил дымок и потрескивал ветками. Лиза и Горохов сидели по разные его стороны, Горохов на пне, Лиза на свернутом одеяле.

В придорожном деревенском магазинчике им удалось купить минеральной воды, хлеба и колбасы, но потреблять эту колбасу без предварительной термической обработки Горохов не рискнул и теперь жарил колбасные колечки на острие шпаги. Что до Лизы, она испытывала чувство, противоположное голоду, — тошноту.

— Вы обещали рассказать о Хозяине.

— Вряд ли у меня получится. Я не могу сказать, что такое Хозяин, но точно знаю, чем он не является. Он не судья, не помощник, не палач, не надзиратель, не нянька, не фея, не демон. Он появляется, когда захочет. Иногда заглядывает каждый месяц, иногда не показывается по году. Как вы понимаете, в городе вечно неспокойно, полно завихрений, перерожденцев, теней, отражений. Бывает, и вещи похаживают. Но единственное, что может вывести Хозяина из себя, — натуральные люди, лишенные мотивации к жизни. Здоровые, благополучные, но вылинявшие и слабые, без воли и радости. Я знаю как минимум один парковый питьевой фонтанчик, который раньше был неопрятным студентом и повстречался Хозяину в темном переулке…

— Он превратил студента в фонтанчик?

— Он не превращает, он преобразовывает.

— Еще Игорь, — содрогнувшись, вспомнила Лиза.

— Какой Игорь?

— Тот парень, что сидит в обменной будке на остановке трамвая, он ведь всегда там сидит, посажен навечно. Он врос в свою будку, как…

Она запнулась.

Пережитый кошмар возвращался реже и слабее, будто затухало движение маятника. Но произнеся слово «врос», она тут же вспомнила Свету, похожую на экспонат кунсткамеры: голые руки вместо руля, рама из обнаженных костей и напомаженные губы, натянутые вокруг фары.

Хорошо бы забыть это все навсегда. И хорошо бы поверить, что несчастная девушка не вернется.

— Игорь врос в свою будку, — повторила она глухо. — Это наказание?

— Я понял, о ком вы! — обрадовался Горохов. — Нет, это скорее награда: парень никогда не был человеком, он просто курс доллара, да и то аномальный…

— Что?!

— Ну, был момент, паника на рынке, курс доллара скакнул так резво, что частично вывалился за границу установленной реальности, ну и остался бы призраком во веки веков. Хозяин его подобрал — может, из любопытства, а может, и пожалел. И вот — сидит Игорь в своей будочке, существует, смотрит на мир глазами, дышит, даже кофе, кажется, пьет… Кстати, не вздумайте у него ничего покупать, ни долларов, ни…

— У меня нет денег, — сказала Лиза. — Все, что мне платят в аванс и зарплату, я отдаю Алене… Ох, Алена! Что я ей скажу, что я ей скажу?!

Зазвонил мобильный телефон. Горохов поощрительно кивнул.

— Алло, — обморочным голосом сказала Лиза в трубку.

— Лиза? Лиза, ты где?!

— Я?

— У тебя все в порядке? Тут Пашка куда-то пропал, когда я спала, и ни слова не сказал! Приперлась его новая… то есть приехала его девушка, Римма, компостирует мне мозги, вынь да положь ей Пашу… Я с ума сойду! Ты где?

— Не знаю, — сказала Лиза. — То есть я тут со знакомым поехала погулять… Просто…

— Со знакомым? У тебя есть «знакомый»?! Браво, браво, рада за тебя… Когда ты вернешься? Он не говорил тебе, куда пошел?

— Нет. То есть нет, не говорил. Я вернусь…

— Скоро, — подсказал Горохов.

— Скоро, — обреченно повторила Лиза.

— Учти, после двух меня не будет дома!

И Алена дала отбой. Лиза опустила трубку.

— С меня хватит, — сказала тихо, но твердо. — Я согласна быть героем сериала, хоть второстепенным, хоть статистом. Я согласна жить в колее и вслепую. Пусть все станет, как было!

Горохов взял шпагу, как шампур, и придирчиво понюхал колбасу.

— Мне ведь их жалко, — еще тише сказала Лиза. — Они же родные люди.

— Персонажи.

— Ладно. Родные персонажи. В сущности, они ничем не отличаются от людей.

— Если, — Горохов по-кошачьи прищурился, — персонажи ничем не отличаются от людей — зачем вы вообще заварили эту кашу?

Лиза, не отвечая, долго смотрела в костер. За прошедшие сутки мир поменялся разительно; что же теперь, смотреть в глаза Алене, врать, что не знает, где Пашка…

А что будет потом? Когда найдут его тело в гараже, вместе с Лизиной сумкой?! Где, кроме колоды карт, лежат еще и документы…

— Лиза, вас ведь предупреждали, — Горохов зубами снимал колбасу с клинка и ел, часто облизываясь.

— О таком? Если бы я знала…

— Смену жанра сложно предугадать заранее. Все зависит от множества факторов. До сих пор я был уверен, что вы, во-первых, претендуете на человеческую жизнь совершенно справедливо, а во-вторых, своего добьетесь. Но теперь я больше не уверен. Мне жаль.

— Мне тоже, — честно призналась Лиза.

Они замолчали.

— Денис, а что это значит — быть человеком? — спросила Лиза.

— Ну, как же, — Горохов сорвал пучок травы и принялся чистить шпагу. — Во-первых, быть гуманным, чувствовать ответственность за мир, опекать животных, своих младших братьев. Во-вторых, гордиться человеческим званием и не ронять его перед лицом опасностей, неудач, мировых катаклизмов…

— Вы издеваетесь? — Лиза бледно улыбнулась.

— А вы? — серьезно спросил он в ответ. — Вы у перемещенной личности, у кота, по сути, спрашиваете, что значит быть человеком!

Он поскреб шпагу ногтем, повертел, ловя солнечные блики, и спрятал обратно в трость.

— Ну, вы, насколько я понимаю, общались со всеми этими… фантомами вроде меня, — сказала Лиза. — С тенями, с проекциями, с вещами… с проклятиями…

— С проклятиями не общался, — суховато ответил Горохов. — С остальными — да. На бытовом уровне разница незаметна.

Солнце поднималось, высвечивая сосновые кроны. В стороне, в отдалении, все громче звучала трасса.

— Лиза, — сказал Горохов, поигрывая тростью. — А зачем вы решили стать человеком, если даже не знаете, что это значит? Чем отличается от вашего прежнего статуса? Ради чего дразнить сериал, возмущать информационную среду и рисковать, между прочим, своим существованием?

Она не ответила.

— Я могу точно сказать, что быть человеческим мужчиной значительно лучше, чем котом, потому что котам не дают водительских прав, — сказал Горохов. — Но вы, вы можете сказать, почему быть человеком лучше, нежели простым героем сериала?

— Мне было… тесно, — сказала Лиза. — Иначе не могу объяснить.

В траве неподалеку от костра включился звонкий кузнечик.

— Что мне теперь делать? — спросила Лиза.

Горохов пожал плечами:

— Ищите карты. Где они?

* * *

На заброшенной стройке было тихо и сонно, дремали в траве бездомные собаки, вились бабочки и мухи. Лиза сидела, дрожа, оглядываясь каждую секунду: ей казалось, что за ней наблюдают, что тень придорожной липы шевелится как-то странно, что на краю зрения происходит движение, неразличимое прямым взглядом. Выбирая между двумя страхами — остаться одной или идти с Гороховым в невыносимо жуткий гараж, — она устроила так, чтобы бояться одновременно того и другого. Гараж был здесь, в двадцати шагах, и прошло долгих пять минут с тех пор, как туда вошел Горохов; вокруг, казалось, не было никого, кроме собак и насекомых, и даже продуктовый магазинчик не поднимал с утра пыльных оконных жалюзи. Лиза сидела на краю катушки из-под кабеля, скрытая травой и грудами кирпича, и мечтала, чтобы их с Гороховым здесь никто не увидел. И не запомнил. И не сообщил потом милиции.

Открылась дверь гаража. Вышел Горохов, держа в левой руке Лизину сумку, а в правой — трость. Прикрыл дверь, но не стал запирать и зашагал по тропинке, легко и буднично, словно каждый день тем и занимался, что возвращался на место убийства.

— Вот, — он протянул Лизе сумку. — Проверьте: карты там?

На боку сумки имелось кровавое пятно, темное и заскорузлое, похожее по форме на Африку. Лиза колебалась целую секунду, прежде чем взять сумку в руки.

Колоды не было. Груда мелкого хлама, паспорт и пустой кошелек — но карт в сумке не оказалось.

— Интересно, — сказал Горохов. — Может, вы их оставили дома?

— Нет… Не помню.

Она посмотрела на Горохова снизу вверх — и удержалась от истерики:

— Я не могу идти домой. Алена меня увидит и сразу все поймет. Я не смогу с ней разговаривать.

— Кажется, после двух ее не будет дома?

— У меня нет ключей!

Горохов вытащил из кармана связку ключей, на которой Лиза узнала Пашкин брелок.

* * *

В квартире все было так привычно и буднично, что у Лизы закружилась голова. Она не спала ночь, она несколько раз пережила смертельный ужас; больше всего на свете ей хотелось принять душ и завалиться спать на родной диван.

Алена, уходя, оставила на кухонном столе записку: «Позвони, когда придешь! И включи телефон!»

Карты нашлись на тумбочке в Лизиной комнате. Лиза взяла их между ладоней, крепко сдавила; некстати вспомнился тот день, когда Алена здесь, в этой самой комнате, наставляла молодых насчет ремонта, Пашка с сонным видом сидел на подоконнике, а девочка Света переминалась с ноги на ногу, заранее со всем согласная, смирная, обыкновенная до зубовного скрежета…

Была ли Света персонажем? Как определить, кто из твоих ближних — человек, кто информационный фантом, кто ожившая вещь?

Она вытащила телефон, чтобы позвонить Горохову, но обнаружила, что аккумулятор сел. Отыскав зарядное устройство в ящике письменного стола, Лиза подключила его к розетке и снова без сил опустилась на диван.

Она не желала зла ни Свете, которую едва знала, ни Пашке, который вырос на ее глазах. Она понятия не имела, что делать теперь и что будет с Аленой. Хотелось закрыть глаза.

Колода пересыпалась легко, как новенькая, обгоревшие кромки щекотали ладонь. Лиза тщательно перетасовала ее, подтянула поближе диванную подушку и принялась раскладывать. Для дома, для дамы, для сердца. Что было, что будет, чем сердце успокоится; в летнем лагере они с девчонками, помнится, знатно гадали на королей…

Требовательно позвонили в дверь. Еще раз и еще. Лиза неудачно повернулась на диване, и разложенные на подушке карты соскользнули, перемешались.

Она не думала открывать. Незваный гость не думал снимать палец с кнопки звонка.

— Я знаю, что вы дома!

Резкий женский голос. Сейчас сбегутся все соседи; суббота, три часа дня, скандал на лестничной площадке.

— Я знаю, что вы дома! Отпирайте, или я вызову милицию!

Лиза поежилась. Босиком пошла к двери.

— Откройте!

— Кто там?

Звонок оборвался. Лиза посмотрела в глазок и увидела девушку пышных форм, яркую блондинку; вместо фиолетового платья на ней было теперь бирюзовое.

— Это кто? — спросила блондинка несколько растерянно. — Мне надо Алену Дмитриевну!

— По какому вопросу? — поинтересовалась Лиза.

— По такому вопросу, что я беременна от ее сына! — блондинка говорила громко и внятно. — По такому вопросу, что она его от меня скрывает!

Лиза на цыпочках отошла от двери. Вернулась в свою; комнату, включила мобильный телефон, не отсоединяя от розетки.

— Алло, — вальяжно сказал Горохов.

— У меня, кажется, началась комедия абсурда, — с нервным смешком сказала Лиза.

— А что карты?

— Карты?

Лиза посмотрела на диван. Карты рассыпались и частью упали на пол. Все лежали рубашками кверху.

— Я сейчас, одну минуту… Снова грянул дверной звонок.

Лиза торопливо собрала колоду. Пересчитала; одной карты недоставало.

Звонок не унимался. В помощь ему заголосил мобильный.

— Алло?

— Лиза! — Алена не скрывала раздражения в голосе. — Почему ты не звонишь? Где ты?

— Дома…

— Слава богу! Пашка вернулся?

Лиза поперхнулась. Алена отлично помнила, что у сводной сестры нет ключей от квартиры.

— Я тебе перезвоню, — Лиза дала отбой. На лестничной площадке слышались, кажется, уже голоса соседей.

Она снова пересчитала карты. Одной не хватало; Лиза встала на четвереньки и заглянула глубоко под диван.

Карта лежала рубашкой кверху почти у самой стены. Лиза потянулась, нащупала гладкий прямоугольник, подтянула к себе.

Перевернула, открывая карту.

Это были две строчки из восьми цифр. Или восемь колонок по две цифры. Или восемь пар, разделенные точками. Цифры не были ни датами, ни номером телефона, они не имели смысла и вместе с тем показались Лизе чрезвычайно знакомыми.

Трясущимися руками она быстро перемешала колоду. Сбросила подушку на пол и разложила карты на вытертой диванной обивке. Выпала та же карта: цифры, красно-коричневые, в стилистике простейшего табло.

Она разложила во второй раз. В третий. Колода поддавалась все хуже, слипалась, норовила выскользнуть из рук. Выпадала все время одна и та же карта; Лиза тупо смотрела на нее и не могла понять. Колода, изловчившись, все-таки съехала с края дивана и рассыпалась по полу.

Дверной звонок не умолкал ни на секунду. Лиза набрала номер Горохова.

— Денис, я ничего не могу понять, здесь цифры.

— Какие цифры?

— Три, один, точка, пять, два… Три, три, точка… Что мне делать? Здесь новая Пашкина любовница, она переполошила весь дом, скоро вернется Алена… Что мне делать?

— Зависит от того, что вы хотите получить в результате.

— Хочу все вернуть обратно!

— Да, — помолчав, сказал Горохов. — Вам надо к Хозяину. Но я не уверен, что он вас примет.

— Примет!

Она заметалась по комнате. Взяла сумку. Отложила, заметив пятно крови. Снова взяла. Торопливо собрала колоду, сунула в карман джинсовой юбки. Обулась в прихожей, на всякий случай взяла теплую куртку и, секунду помедлив, распахнула дверь; на лестнице, свешиваясь с перил и поднимаясь на цыпочки, живописно располагались соседи, а в центре их внимания пыхтела раскрасневшаяся блондинка. Она давила на кнопку звонка и после того еще, как Лиза выбралась из квартиры.

Соседи оживились.

— Вы же видите, она не в себе, — сказала им Лиза. — Вы же видите, человек ломится в чужой дом — хоть бы участкового вызвали, что ли!

— Я сама пойду в милицию! — рявкнула блондинка. — Ваша семейка вся заодно! Где Павел? Я беременная!

— Павла нет дома, — любезно сообщила Лиза. — И не будет. Я его убила, иду сдаваться, — в доказательство она потрясла свернутой теплой курткой.

Соседи весело заржали. Блондинка выпучила глаза:

— Вы его не спрячете! Даже на том свете! Он обещал мне жениться — вот пусть и женится!

Лиза воспользовалась ее замешательством и сбежала вниз по ступенькам.

Мир вокруг был очень ярким. Синяя и желтая плитка на лестничных площадках, красные перила, зеленые стены; странно, Лиза никогда раньше не замечала, в какие тропические тона окрашен обыкновенный городской подъезд. Разве что в детстве, когда она вдруг будто забывала, кто она, и привычные вещи казались новыми, а собственное имя — странным. Но в детстве это чувство было жутким, как падение, а теперь она удивленно оглядывалась, как человек, впервые снявший очки с очень грязными стеклами.

Она вышла во двор и на секунду остановилась, пораженная потоком свежего воздуха, силой и уверенностью солнечного света, совершенством птичьих голосов. Она слабо улыбнулась — и поняла, что не улыбалась уже много дней, что лицо ее отвыкло улыбаться и нужные мышцы едва не атрофировались. Она зашагала через двор, отлично помня и понимая, что Пашка убил Свету и погиб сам, что Алена еще ничего не знает, и жизнь с каждым шагом становилась прекраснее — может быть, потому, что каждый шаг приближал к пропасти.

* * *

Сиреневый куст еле вздрагивал пыльными листьями. Солнце стояло еще высоко, небо оставалось чистым, и зонтика не было в сумочке. Лиза решительно шла к остановке маршруток; огромная улица была пуста, желтая бабочка сидела на асфальте, на белой полоске дорожной разметки. В пыли у скамейки валялся измятый пластиковый стаканчик. В окошке будки обменника светились, как у кошки, глаза сидельца Игоря.

Лиза подошла. Игорь смотрел на нее снизу вверх, почти подобострастно.

— Я хочу поехать к Хозяину, — сказала она.

— Я тоже, — сразу согласился Игорь. — Но это нельзя, если он не зовет.

— Меня он звал.

— Однажды звал, и вы к нему ездили. А второй раз он вас не звал.

— У меня проблемы, — сказала Лиза. — Гораздо серьезнее, чем были раньше. Я уже не хочу быть человеком. Меня устраивает роль персонажа второго плана.

— Вы напрасно так говорите, — сказал Игорь шепотом. — Быть человеком — круто. Я бы хотел. Но я не могу.

— Вы правда — курс доллара?

— В прошлом, — Игорь торопливо кивнул. — В прошлом — курс доллара, это было трудное время, меня так бросало…

Он поднял глаза, будто мысленно обращаясь к высшей силе. Лиза, почти против воли, вслед за ним тоже подняла голову и увидела доску над обменником с сегодняшним курсом валют: три, один, точка, пять, два. Три, три, точка, девять, ноль…

Она сдавила колоду карт в кармане, так что обгорелые кромки врезались в ладонь.

— Очень хороший курс, — оживился Игорь, проследив за ее взглядом. — Хотите купить доллары, евро?

— Игорь, — сказала Лиза. — Что мне теперь делать? Вы должны знать.

— Идти до конца, конечно, — будто иллюстрируя свои слова, он подался вперед, к решетке. — Быть человеком… круто. Завидую.

— А почему круто? В чем крутизна? — Лиза склонилась к окошку и взялась за решетку так крепко, будто не Игорь, а она была здесь заключенной.

Кассир мигнул. Секунду молчал, будто никак не мог решиться.

— Персонажи живут по вертикали, — сказал наконец. — От события к событию, от перипетии к перипетии. Вещи живут по горизонтали — только тем, что есть сейчас, они увязают во всем, что творится вокруг, быт ли это, ремонт ли, болезнь или любовь — они увязают, как в битуме Тени вообще не живут… Проклятия… я не знаю толком, и не будем о них. И только человек, насколько мне известно, способен жить сразу во многих измерениях. Только человек способен радоваться солнечному свету сейчас — и встрече с другом завтра. Быть человеком — прекрасно, Елизавета. Если Хозяин сказал, что вы способны им стать, — почему вы отказываетесь даже пытаться?

Лиза закусила губу:

— Потому что сериал сопротивляется.

— Это хорошо, значит, вы все правильно делаете.

— Да, но гибнут люди… Ладно, пусть даже персонажи, но они гибнут…

— Вы сочувствуете полюбившимся персонажам, когда они погибают. Это правильно. Так и люди ведут себя.

— Но ведь я — причина их гибели!

— Это вам так кажется. На самом деле сериал сам знает, кого и когда убить…

Игорь говорил горячо и убедительно. Лиза закусила губу, чтобы удержать слезы, и отошла от окошка.

На дороге по-прежнему не было ни единой машины. И ни единого прохожего. Лиза встала у кромки тротуара, дожидаясь трамвая, высматривая его, — но минута шла за минутой, и ничего не происходило.

Ноги перестали держать ее. Она тяжело опустилась на край лавочки, вытащила карты и разложила прямо здесь, на коленях, на юбке. Выпала новая карта.

Это был текст, который она помнила наизусть, текст, напечатанный косо, по диагонали, поверх неясных карандашных схем: «…человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело, передача движения…»

Она заново перетасовала колоду.

«…внутренний мир, характер, психологическое состояние, а также человеческое тело…»

Зазвонил телефон в перепачканной кровью сумке.

— Алло!

— Лиза, у нас проблемы, — сдавленным голосом сказал Горохов. — Быстро идите в ближайшее отделение милиции.

— Куда?!

— Идите в милицию, признавайтесь в убийстве племянника.

— Что?!

— Если вас сейчас запрут — может быть, спасетесь.

— От чего?

— Нет времени!

— Но я его не убивала! Я не убивала…

— Делайте, если хотите жить!

Запищали короткие гудки. Лиза встретилась взглядом с Игорем, наблюдавшим за ней из глубины своей будочки.

— Трамвай не придет? — спросила она.

Игорь отрицательно помотал головой.

Лиза встала и, пошатываясь, двинулась к метро. Туда, где должно быть метро. Куст сирени служил ей ориентиром; вот прошел прохожий, а вот сразу трое. Вот прокатила, сигналя, машина по тротуару. А вот уже толпа, как много людей, тени на асфальте, фантики возле урны, дети с шариками из «Макдоналдса», троллейбус…

— Елизавета Николаевна!

Она обернулась. Человек с острыми глазами, похожий на следователя в штатском, как их изображают в кино, — этот самый человек поднялся со скамеечки у края газона.

— Елизавета Николаевна, можно вас на пару слов?

Она открыла рот, чтобы ответить, может быть, отрицательно и резко — но в эту минуту ее захватили сзади, зажали рот, чем-то брызнули в лицо, и она отключилась.

* * *

Когда ее втолкнули в подвал, она соображала еще очень плохо, и ноги подкашивались через шаг. Ее вели или тащили с двух сторон двое мужчин в медицинских перчатках; в подвале горели под потолком голые лампочки, вдоль стен тянулись трубы, крашенные серо-зеленой краской, и черные кабели. Пол был бетонный, с редкими подсохшими лужами, каждая — в белом неровном ободке кристаллизовавшейся соли.

На полу, в кольце света под яркой лампой, сидел Горохов: оба глаза в кровоподтеках, губы в крови, глаза мутные; руки его были скованы за спиной милицейскими наручниками.

— Денис! — Лиза только теперь испугалась.

— Попали, — только и сказал Горохов. И отвернулся, будто не желая смотреть ей в глаза.

Лизу отпустили. Она пристроилась рядом с Гороховым, вытащила платок из сумки и попыталась промокнуть его все еще кровоточащее, надорванное ухо. Он мотнул головой:

— Не надо.

— Денис…

— Что сказали карты?

— Не знаю. Я не успела. Я не поняла.

Горохов зарычал сквозь сомкнутые зубы.

Лиза потрясла головой. К ней возвращалась способность смотреть без головокружения и соображать без длинных пауз; вокруг в полутьме происходило что-то, собирались люди, их туфли то уверенно, то опасливо ступали по бетонному полу: мужские летние туфли, пыльные кроссовки, пляжные сандалии, женские мокасины и даже туфди-лодочки на шпильках. Прокатился, поскрипывая колесиками, сервировочный столик. Щелкнула зажигалка, загорелась одна свеча, другая, и скоро на полу вокруг Лизы и Горохова вырос целый лес горящих свечек. Противный звук мелка по бетону заставил ее поежиться: несколько рук взялись выписывать на полу знаки, круги и треугольники, и Лиза с Гороховым оказались в кольце меловой вязи.

Признаки оккультного ритуала становились все более явными. В полумраке обозначились лица, покрытые прозрачные силиконовыми масками и оттого казавшиеся намазанными толстым слоем жира.

— Что это вы делаете? — спросила Лиза громко.

Ей никто не ответил. Один мелок с хрустом сломался, его осколок отлетел Лизе чуть ли не под ноги — белый и острый, словно косточка. В ту же секунду лампочки погасли. Подвал освещался теперь только огоньками свечей; лица, подсвеченные снизу, утратили последний намек на обаяние.

— Фагоциты, — сказал голос, усиленный микрофоном из-под караоке. — Вы знаете, как страдает в последнее время информационное пространство, как чудовищно засоряют его, искривляют и загаживают выхлопы нашего нездорового общества. Среди людей нечувствительно приживаются герои сериалов, пошлые и примитивные создания, пародии на людей! Среди людей живут также тени и вещи, не говоря уже о проклятиях, которых нам еще не доводилось захватывать, но обязательно доведется! И Хозяин терпит это, то ли бросив людей на произвол судьбы, то ли целиком положившись на нас, фагоциты. И мы оправдаем его ожидания.

Голос замолк. Под сводами подвала сделалось тихо. Еле слышно журчало нутро толстых труб.

— Перед вами две нечеловеческие твари, фантом и перемещенная личность, — с усталой брезгливостью в голосе сказал невидимый оратор. — Сегодня мы очистим от них информационное пространство. Готовность — шестьдесят секунд.

И снова сделалось тихо. Силиконовые маски подступили ближе и плотнее обступили Горохова и Лизу.

— Погодите! — сказала она громко. — Вы ошиблись. Вы поймали не тех! Это ошибка!

По-видимому, все жертвы до нее начинали оправдание именно этими словами. И жертвы после нее, конечно же, не придумают ничего нового; маски подступили еще на один шаг. Лизины слова их не взволновали.

— Никто не имеет права чистить от нас пространство! Мы такие же существа, как вы! Мы… может, мы как раз стараемся стать людьми!

Никакого эффекта. Толпа сходилась в молчании, и непонятно было, что именно собираются предпринять фагоциты. Раздавить пленников массой, задушить, как в переполненном автобусе?

Горохов поднял голову, поднял дыбом волосы на макушке и оскалился, как загнанный в ловушку кот. Лиза всматривалась в маски, силясь различить под ними лица; она пыталась понять, кто из фагоцитов явился в подвал в кроссовках, кто в сандалиях, кто в туфлях на шпильках. Обувь, которую она случайно видела получасом раньше, показалась в этот момент ключом к спасению, кодом, пуповиной, соединяющей бредовое видение с бытом, с повседневностью, с жизнью.

Маски начали слипаться. Монолитная толпа сделалась плотной агрессивной средой, будто серная кислота, загустевшая до плотности жевательной резинки. Лиза поняла, что происходит и что произойдет через минуту; как сливаются шарики ртути, как спекаются расплавленные стружки, так окружавшая их толпа слиплась в единое целое, заключая Лизу и Горохова в пищевую вакуоль и готовясь приступить к трапезе.

Она пошатнулась, собираясь свалиться на Горохова, и наступила на осколок мела. Острый край проткнул тонкую подошву туфли, как ни одна горошина не пробивала дюжины матрацев. Лиза вскрикнула.

В детстве да и в юности у нее бывали моменты, когда казалось, что все вокруг чужое. Имя ее, повторенное сто раз, непривычно и странно звучало, а знакомые предметы выглядели по-другому. Тогда единственным спасением был повседневный, рутинный, ежедневный быт: повторяющиеся маршруты, распорядок, расписание.

Она боялась затянувшихся выходных. Внезапно изменившихся планов. Праздников. Отпусков. Переездов.

Но она была экскурсоводом и не боялась толпы. Она знала, что противопоставить безразличию, насмешке или даже агрессии: громкую выверенную речь.

— В скульптуре воспроизводится реальный мир! — выкрикнула она в лицо подступающим маскам. — Но основным объектом изображения является человек, через внешний облик которого передается его внутренний мир, характер, психологическое состояние! А также человеческое тело!

Неподвижный воздух в подвале дрогнул. Горохов тяжело дышал и смотрел на Лизу снизу вверх.

— Выразительность скульптуры достигается с помощью построения основных планов, световых плоскостей, объемов, масс, ритмических соотношений! Большое значение имеют четкость и цельность силуэта! Четкость и цельность силуэта! Четкость и цельность!

Она шагнула вперед, и стена масок отступила под напором.

— Один из видов скульптуры, обозримой со всех сторон, называют круглой скульптурой! Обход — одно из важнейших условий восприятия круглой пластики!

Лужи испарялись, поднимая туман над зеркальцами темных поверхностей. Белые кромки соли становились шире и обретали сходство с кольцами Сатурна.

— Чтобы рассмотреть трехмерный объем скульптуры, представить себе решение статуи в целом или увидеть все фигуры скульптурной группы, зрителю надо обойти вокруг скульптурное произведение!

Лиза кричала в полный голос. Лиза испытывала вдохновение, словно оперная дива в момент бенефиса; в эту минуту, ненадолго, впервые и, может быть, раз в жизни, она увидела мир — и себя, — как его видят люди.

Совершенная яркость и четкость. Покой в сочетании с движением. Гармония каждого шага, звука падающих дождевых капель и шелеста листьев под ногами, осознание, что некуда спешить. Лиза поняла в этот момент, по чему тосковал несчастный Игорь, когда говорил о радости солнечного света.

А потом наваждение закончилось, и Лиза сразу забыла половину всего, что чувствовала и знала в этот момент. И ей сделалось грустно.

В подвале тяжело дышали десятки ртов. Переминались на бетоне кроссовки и туфли. В задних рядах кто-то начал снимать силиконовые маски — лица под ними были потны, красны и растерянны.

— Скульптура бытового жанра показывает людей в привычной для них среде, за постоянным занятием, — сообщила Лиза резко, будто вбивая в могилу осиновый кол. Язычки оплывающих свечей задергались. Под ногами скрипнул мел, растертый почти в порошок.

— Кто следит за освещением?! — дискантом крикнул кто-то в глубине подвала. — Почему у вас половина софитов вообще не горит? Где прострел в правом дальнем углу?

Напряженная тишина разбилась. Разом начались движение, ворчание и ругань.

— Не ходите по кабелям! Под ноги смотрите!

— Конец смены, обед будет сегодня или нет?

— Я ухожу, у меня закончился контракт…

— Проверьте штекеры! Где-то искрит…

— Дежурного инженера ко мне! Немедленно!

Фигуры двигались в полумраке, соединяясь и распадаясь. Где-то капала вода, ворчали трубы, разными голосами звонили мобильные телефоны.

Лиза опустилась на бетон, на раздавленный мел. Горохов повернул к ней распухшее, в кровоподтеках лицо:

— Как вы это сделали?

Она не знала, что ответить.

* * *

Рыжий трехлапый кот мирно спал на диване. Горохов сидел, держа у лица пузырь со льдом, и время от времени вздыхал сквозь сомкнутые зубы. В его просторной, тщательно обставленной гостиной скучали гекконы в большом аквариуме и дымились на сервировочном столике две чашки кофе.

— Я открою вам страшную тайну, — сказала Лиза. — Людей нет.

— Не понял? — Горохов смотрел на нее из-под пузыря, как из-под огромной кепки.

— Людей нет. Мы все — фантомы и фагоциты. Тени, вещи, персонажи, отражения, перемещенные личности и еще, наверное, тысячу наименований. Мы придумали, будто живем среди людей, и это помогает: некоторые из нас даже хотят стать людьми. А фагоциты — те вообразили, что воюют за людей.

— Люди везде вокруг нас, — неуверенно предположил Горохов. — На улице. В толпе…

Лиза покачала головой:

— Нет. Человек — колоссальная редкость. И ценность. Понимаете?

— Нет, — грустно сказал Горохов. — Я просто кот. И сегодня я струсил так, как не пугался со времени памятной катастрофы.

— Вы никогда раньше не встречались с фагоцитами?

— Не было никаких фагоцитов, понимаете? До тех пор, пока я не взялся помогать вам, — фагоцитов не было! А теперь они есть, мало того — они были всегда! Они охотятся, видите ли, на фантомов, очищают информационное пространство, и мне, перемещенной личности, надо ходить с оглядкой! Потому что я, в отличие от вас, неспособен на ходу перекраивать действие, превращать палачей в экскурсантов, реальность — в имитацию, и если меня заловят в одиночку — от меня, кота, надежно очистят мир, будьте спокойны!

— Простите, — сказала Лиза.

— Вам не за что извиняться…

Он подобрал пульт от телевизора, валявшийся на ковре, и направил на плазменную панель на стене. Экран осветился.

— …пришла в ужас. Но, ты понимаешь, если сейчас его не окольцевать, потом он вообще не захочет. Надо вогнать его в какие-то рамки, пока возможно…

Шел сериал. Говорила молодая женщина, ухоженная, нарядная, с профессиональным макияжем.

— Наверное, — согласилась ее собеседница, милая простушка с рыжими колечками на висках. — А на ком он женится?

— На восемнадцатилетней девочке из провинции…

Горохов переключил каналы. Появился баскетбольный зал, и двухметровые мужчины с мокрыми от пота лицами повели борьбу за мяч.

Горохов выключил телевизор.

— Расскажите мне, как это, — сказал, помолчав.

— Что?

— Как это — быть человеком.

— Я не знаю. Я же не…

— Вы, по крайней мере, имеете представление.

— Ну… — Лиза задумалась.

Она вытащила колоду из кармана юбки. Карты скользили и шелестели, как новехонькие, и сами, кажется, просились, чтобы их перетасовали.

Чертежи и схемы помещений. Дорожные развязки, странички из паспортов, распечатки счетов и чеки из супермаркетов — все в черной рамке обгорелых краев. Лиза складывала их, карту к карте, тринадцать в ряд, и еще, и еще, пока не выложила все на ковре посреди комнаты, лицевой стороной кверху.

— Человек, — сказала Лиза, — способен жить сразу во многих измерениях. Он — волна, последовательность волн, как прибой. И он же — поток частиц, движение к цели, он замах и удар, он мотивация и действие. Он отбрасывает тени, создает вещи, творит проклятия, выдумывает персонажей. Мы все — плоские картинки, следы подошв на дороге или отпечатки зубов на огрызке яблока. Мы все осознаем себя в этом мире потому, что в нем существуют люди. Пусть они не ходят вокруг, но они — существуют, как идея, как ценность…

Горохов слушал ее с напряженным вниманием. Лиза, на секунду задумавшись, посмотрела вниз.

В этот момент узор на картах, случайным образом выложенных на ковре, соткался в единую картину. Лиза увидела дождь, подвижную поверхность луж, потоки воды на асфальте. Лиза увидела цветущий куст сирени, выкипающий из клумбы, будто каша из волшебного горшка. Брызги ударили ей в лицо, закружилась голова, и она упала в карты, будто в колодец, — под дождь.

* * *

Потоки воды молотили по ткани зонтика, по пестрым ягодам и ромашкам. Ноги промокли до колен; под кустом сирени стоял, укрывшись от ливня, человек в светлом пиджаке и джинсах. Прижимал к груди плоский портфель — и блестящую упаковку с кошачьим кормом.

Он казался сошедшим со старой черно-белой фотографии, хотя джинсы его были синими, а пиджак — бежевым. Наверное, в этот момент не стало категорий «цвет» и «форма», или даже «время» и «возраст», или «фактура», или «цена»; человек поглядывал вверх, на небо, ежился и слабо улыбался. Сквозь листья сирени уже пробивались капли.

Он вымокнет за две минуты, подумала Лиза. Подошла, ступая по лужам, вопросительно приподняв раскрытый зонт:

— Может, спрячетесь?

— Спасибо, — торопливо сказал мужчина. — Но я побегу, пожалуй, на метро, у меня кот с утра не кормлен..

— Я тоже побегу, — сказала Лиза. — Нам по дороге мне тоже надо к метро.

— Спасибо, — он улыбнулся шире. — Осторожно, вы ступаете по лужам…

— Мне все равно, — сказала Лиза.

Она смотрела на него, будто сквозь запотевшее стекло и по мере того, как дождь смывал испарину, видела все четче.

ОСА

Окно было распахнуто настежь, хотя Ольга отлично помнила, как закрывала задвижку изнутри. Скверно; квартира на втором этаже, решеток нет. Приходите, люди добрые, берите все, нам не жалко.

Первым делом она попятилась к двери. Если вор еще в квартире… Нет, Ольга не собиралась предъявлять ему претензии лично. Отступая, она вернулась в коридор. Прислушалась. Снова заглянула в квартиру — очень осторожно, чтобы в случае чего моментально дать деру.

Тихо. Только ветер колышет занавеску. На улице плюс тридцать, дико орут воробьи, но в квартире не слышно ни чужого дыхания, ни скрипа паркетины под затаившимся человеком. А ведь старый паркет лучше любой сигнализации: трещит, даже если стоишь на месте.

И вот еще: запах. Ольга отлично знала запах своей квартиры и моментально различала посторонние примеси в этом букете. Когда приходил сантехник, когда являлись редкие гости, когда почтальонша, встав на пороге, просила расписаться в ведомости за бандероль — всякий раз Ольга ощущала чужой запах и радовалась, когда через некоторое время он рассеивался.

А теперь ее нос не чуял пришельца. Букет квартиры стоял первозданным, только с улицы летели, вместе с клочьями тополиного пуха, выхлопные газы от соседских «Жигулей».

— Эй, — сказала Ольга вслух.

Никто ей не ответил.

— Почему открыто окно? — громче спросила Ольга.

Окно не признавалось. Возможно, вор — если здесь был вор — уже свершил свое черное дело и убрался вон? Ольга ощутила новую тревогу. Ей еще не приходилось бывать ограбленной, и она не хотела пробовать.

На цыпочках, под скрип паркета и крик воробьев за окном, она начала обследовать квартиру шаг за шагом. Большая комната; никого. В шкафу полный порядок. На кресле валяется ноутбук. Оставил бы вор его вот так валяться?

— Пиджак импортный замшевый — две штуки, — сказала Ольга и услышала в своем голосе облегчение. — Портсигар золотой, отечественный — три штуки…

Дело ясное. Дамочка неплотно закрыла задвижку, ветром распахнуло окно, и незадачливая хозяйка, вернувшись, мысленно пережила целое приключение.

На всякий случай Ольга еще раз обошла квартиру и не нашла не то чтобы вора — вообще не обнаружила никакой странности. Кроме разве что светлого плаща в шкафу в прихожей. У Ольги никогда не было такого плаща — светлый, длинный, весь какой-то неуместный и в то же время стильный. Ношеный. С подсохшими пятнами на подоле — как будто хозяина плаща обдало струей грязи из-под колес проезжающей машины. Странное дело.

Ольга прищурилась. Любое событие имеет причину и следствие. То, что случается, может пугать или радовать, приносить пользу или вред. Ничего удивительного; она повторила несколько раз про себя: ничего удивительного.

И, конечно же, сразу вспомнила: пару лет назад она купила этот плащик по случаю, но неудачно. Надевала раза два или три. Как он попал в шкаф? Наверняка есть объяснение. Наверняка сама Ольга по рассеянности поместила его сюда, причем давно, еще весной. Конечно же, так и есть: в карманах плаща нашлись две мелкие монеты и смятый чек из супермаркета от шестнадцатого апреля.

Плащ звенел в руках даже после того, как была извлечена из карманов мелочь. Ольга присмотрелась: опять-таки ничего удивительного. На светлом рукаве болталось украшение — штука вроде металлического браслета, причем узор на нем явственно складывался в слово «ОСА». Ольга повертела ее так и эдак, даже задумалась — оторвать, что ли? Оригинальная штучка… Хотя смотрится, конечно, дешево; Ольга свернула плащ и сунула на антресоли — туда, где ждала своего часа старая одежда.

Поужинав, окончательно успокоилась и взяла телефонную трубку.

— Добрый вечер, Витя, — сказала очень сдержанно. — Поздравляю: меня сегодня чуть не обокрали. Открыли окно… Я не знаю как! Поставь мне, пожалуйста, решетки, если не хочешь, чтобы тебе позвонили из милиции и пригласили на опознание моего трупа, который зарезали ночью в собственной постели. Целую. Бай.

* * *

Ночью она проснулась от совершенно определенного шороха.

Это был не сон и, к сожалению, не фантазия. На кухне горел свет, косой дорожкой падал на линолеум в прихожей, и эту дорожку то и дело перекрывала тень — на кухне хозяйничал человек.

На этот раз было слышно дыхание. И вроде бы даже шепот сквозь зубы. А чужого запаха по-прежнему не ощущалось. Ольга, затаившись, лежала в постели, натянув одеяло до подбородка.

Без паники. Где телефон?

На подзарядке, в кухне. Там же рядом и мобильный. Выключен на всякий случай: вдруг среди ночи позвонит какой-нибудь сумасшедший?

Дрожа, Ольга выбралась из-под одеяла. Подхватила со стула шелковый халат с бабочками и драконами. Какого лешего она озадачила Виктора своим зловещим предостережением, историей о трупе в кровати? Страшно, зуб на зуб не попадает…

В крайнем случае успею выпрыгнуть во двор, подумала она обреченно. Лучше сломанные ноги, чем маньяк с ножом у горла. И, покосившись на приоткрытое окно, Ольга босиком, на цыпочках двинулась в сторону кухни.

Незваный гость не услышал треска паркета. Он был очень занят — выложил на стол содержимое холодильника, все полностью, до последнего яйца и коробочки с медикаментами. И, склонившись над этой — не очень внушительной — грудой, быстро ел, хрустя и давясь, повернувшись к двери спиной.

Ольга постояла. Время шло, тикали часы над холодильником. Ночной грабитель ел; когда он проглотил в два приема плавленый сырок вместе с упаковочной фольгой, у Ольги заныло сердце. Когда он добрался до пластмассовой баночки с шарообразной крышкой, она не выдержала:

— Это крем для лица!

Грабитель замер. Медленно обернулся; Ольга попятилась. Незваный гость был тощ, довольно высок и бледен. Уши оттопыривались. Глаза неопределенного цвета сидели глубоко, обведенные темными тенями.

Ольга осознала всю глупость своего поступка. Пусть бы жрал крем на здоровье; пока вор был занят, у хозяйки оставался шанс выйти из квартиры, позвонить в милицию, поднять соседей…

Она попятилась, готовясь закричать.

— Добрый вечер, Оля, — быстро сказал пожиратель сырков. — Все хорошо. Ты меня узнаешь? Я твой муж, Эдик!

Говоря, он улыбался, понимающе разводил руками, подмигивал — словом, делал все, что полагается делать маньяку за секунду до нападения. Но Ольга, вцепившаяся в дверной косяк, вдруг припомнила: Эдик… Лыжный курорт… Они познакомились у камина, сидели, потягивая коньяк, и беседовали до утра…

— Бросьте, — она провела рукой перед глазами, будто обирая паутину. — Мой муж — Витя. И мы разошлись ко всеобщей радости…

Грабитель быстро замигал:

— Нет. Твой муж — Эдик, это я. Хочешь, пойдем завтра в кино? Или в театр? Я Эдик, твой муж, это естественно! Оля, ложись спать, что ты ходишь среди ночи, я просто проголодался, ты помнишь, у меня есть такая манера — ночью подходить к холодильнику… Иди спать, ну, иди!

Она повернулась, как сомнамбула, и двинулась в спальню. Села на постель, хлопнула глазами.

Воспоминания наступали, рваные, в общем приятные, но не слишком правдоподобные: она живет с мужем… Любит его… Мужа зовут Эдик… Он работает в каком-то банке…

Эта неопределенность — «в каком-то банке» — здорово смутила ее. Кем работает? Или у них в семье настолько не принято говорить о работе, что она понятия не имеет, клерк ее благоверный — или генеральный директор?

Она провела по одеялу трясущейся ладонью. На кухне все еще горел свет. Судя по звуку, муж Эдик вылизывал баночку из-под крема.

— А почему у нас в доме одна кровать? — спросила Ольга вслух. — Причем односпальная?!

Сквозь ее оцепенение прорвались другие воспоминания, более определенные, но вовсе не приятные: будто в теплую ванну под большим напором хлынула ледяная вода. Как они разъезжались с Витей, как он увез кровать, а ей взамен привез вот эту, «детскую», был в этом какой-то оскорбительный намек…

На кухне было очень тихо. Ольга поднялась, на этот раз решительно, прошлепала по скрипучему паркету, остановилась в освещенном прямоугольнике дверей. «Муж Эдик» сидел на табуретке, облизывая перемазанные кремом губы.

— Я же сказала, что это крем для лица!

— Прости, — быстро сказал Эдик. — Я куплю тебе другой. Я ведь твой муж, Эдик…

Он покосился на стол — на остатки трапезы. Потянулся к позавчерашней вареной колбасе, которую Ольга собиралась подарить дворовым кошкам.

— Ты не ответил, почему у нас в доме нет двуспальной кровати, — Ольгино сознание раздвоилось. С одной стороны, все это выглядело жутко: незнакомый безумец, съеденный крем… С другой стороны, очень важным казалось разрешить загадку: если они в самом деле поженились, неужели ночуют по очереди, а любовью занимаются на полу?!

— Двуспальной нет, потому что… мы собираемся ее купить. Завтра. Да и… послушай, какие мелочи, при чем тут кровать? Я с одинаковой силой могу тебя любить на ковре, в машине, на верхушке небоскреба, на гребне волны!

Он встал и распростер объятия. Ольга отпрыгнула и раскрыла рот, собираясь немедленно перебудить весь дом.

— Не кричи! — в голосе «мужа Эдика» была теперь мольба. — Можешь пугаться. Это естественно. Только не удивляйся.

Он судорожно сцепил ладони. На правом его запястье Ольга разглядела крошечную татуировку — ОСА. Я рехнулась, подумала Ольга обреченно. С моим образом жизни — ничего удивительного.

— Я не причиню тебе вреда. Никакого. Я безвреден. Абсолютно. Разве это не счастье — жить рядом с верным, ласковым, преданным мужем?

Он говорил и смотрел ей в глаза. Ольга откинула со лба волосы; захотелось зевнуть, прикрыв рот ладонью, потянуться, пробормотать под нос: «Ну, Эд, ты даешь», и уковылять в спальню, лечь в кроватку, зная, что завтра утром на весь дом запахнет кофе…

Но это же все вранье!

Две Ольгиных жизни — истинная, в которой не было никакого Эдика, и мнимая, иллюзорная, навеянная непонятным гипнозом — схлестнулись. Понимая, что пропадает, Ольга схватила воздух ртом, наполнила легкие и даже ухитрилась издать первый звук:

— По…

Эдик рухнул. Сложился сам в себя, изменил форму, как герой пластилинового мультика. Какое-то мгновение он был плащом, светлым плащом, потом съежился, как пара свернутых носков. Секунда — темная тень скользнула по полу и закатилась под шкаф. Ольга потеряла сознание.

* * *

— Бли-ин!

Солнце пробивалось сквозь выгоревшие шторы. Ольга лежала на спине, слушая развязное чириканье воробьев. Под окном взвыл кот, не то возмущенно, не то победно.

— Ну почему мне в последние дни снится всякая дрянь? — вслух спросила Ольга. И тут же ответила: — Наверное, магнитные бури.

За последний год она настолько привыкла к самостоятельной жизни, что обменивалась репликами сама с собой не только без стеснения, но даже с некоторой гордостью.

Массируя веки, она неторопливо направилась в ванную. Краем глаза заметила, что стол чист, пол блестит и ничего общего с кухней из ее кошмара реальная кухня не имеет. Умывшись, она потянулась за тюбиком зубной пасты и вдруг вытаращила глаза: рядом с канареечной веселой щеткой, привычно желтевшей в стакане, торчала другая, такая же, только синяя.

Минуту Ольга морщила лоб. Так ничего и не вспомнила. Почистила зубы безо всякого удовольствия, вышла на кухню, чтобы сварить себе кофе, механически открыла дверцу холодильника — и замерла, будто прилипнув босыми подошвами к полу.

Холодильник был пуст. Туманилась запотевшая задняя стенка. Сиротливо просвечивали решетчатые полки. В дверце не осталось не то что яиц — даже коробочки с медикаментами не оказалось, даже засохшего ломтика лимона, даже мятой пачки из-под кетчупа.

Ольга закрыла дверцу. Еще раз открыла; ничего не изменилось. Подумав, она наклонилась и посмотрела под шкаф. Там было пыльно, у самой стены лежала старая пробка из-под шампанского.

Завопил дверной звонок. Ольга подпрыгнула.

Снова зазвонили.

Взяв в каждую руку по телефону — стационарный и мобильный, — Ольга двинулась… не то чтобы открывать, нет. Просто посмотреть, кто там пришел.

Дверной глазок искажал перспективу. Ничего нельзя было различить, кроме того, что пришедший — мужчина с двумя большими продуктовыми сумками.

— Кто там? — спросила Ольга слабым голосом.

— Муж пришел! — радостно донеслось из-за двери. — Жратоньки принес!

— Не открою, — сказала Ольга тихо. — Катись.

Стало тихо. Ольга, сама не зная почему, подумала о Вите. Вите она не говорила «катись», да и он ей не говорил; они были страшно вежливые оба, чопорные, натянутые, как на приеме у английской королевы…

— Оль, — сказали из-за двери, причем наигранная веселость исчезла без следа. — Если ты меня не впустишь, меня убьют.

* * *

Они познакомились на лыжном курорте. На Эдике был черно-белый свитер ручной вязки с двумя оленями на груди. Мамина работа, сказал Эдик, заметив Ольгин взгляд.

И просветлел.

Катался он здорово, но никогда не рисковал. Мне хватает риска в обыкновенной жизни, сказал однажды, смеясь. Я оперуполномоченный…

Ольга взялась за голову.

Она так ясно помнила и тесный холл маленькой гостиницы, и огонь в камине, и подогретое вино в стакане. И запах корицы. И сладость на губах. Но в прошлый раз, в этом же самом воспоминании, Эдик работал в банке!

Она потерла виски. Посмотрела прямо перед собой и увидела огромный нож с загнутым, как у турецкой туфли носом. Эдик кромсал этим ножом мясо, а потом, напевая вполголоса, складывал кусочки в разогретую жаровню. Рядом томилась на маленьком огне сковородка, топился сыр, исходили соком овощи…

— Жаркое будет через час. А мы пока закусим, смотри, что я принес: помидорчики, свежие и соленые, огурцы, зелень, брынза… Хочешь вина?

— Ты кто?

Эдик сглотнул. Потер шею таким нервным жестом, словно ему грозили повешеньем.

— Ничему не удивляйся, ладно?

— Ты кто?

— Да никто! — он то ли рассердился, то ли впал в отчаяние. — Я… Меня ищут. Я прячусь. Оль, не выгоняй меня. Я не бандит, не убийца. Я… долго рассказывать. Но единственный способ для меня укрыться и пересидеть — подключиться к местной информационной сети… сойти за своего. Представь: аист ловит лягушку, а та замирает среди болота, неотличимая от ряски…

— Мимикрия.

— Нет. Это неточный пример, — Эдик сокрушенно покачал головой. — Представь: сокол гонит голубя… А тот садится на дерево и прирастает, как лист. Становится листом.

— Паразитизм, — Ольга нахмурилась.

— Оль, тебе от меня будет только польза, — прижимая ладони к груди, Эдик почти коснулся подбородка кончиком ножа. — Только не удивляйся. В жизни все закономерно, все размеренно, иногда страшно, но поводов для удивления — нет. Ты же такой человек, такой стабильный, определенный, взвешенный человек. Рациональный, даже когда психуешь.

— Погоди… Откуда ты все-таки меня знаешь?!

* * *

Они поженились весной, когда проклюнулись листья. Сбежали от родственников в аэропорт, а оттуда — к теплому морю.

Все изменилось. Привычки. Взгляды на жизнь. Любимая музыка. Любимые духи. Десять дней они купались, танцевали и строили планы, а когда вернулись домой, то первым делом купили двуспальную кровать с очень упругим, удобным матрацем…

Ольга остановилась на пороге комнаты. Вот эта кровать. Широченная, загораживает полкомнаты. Укрыта шелковым покрывалом — бабочки и драконы. Распахнутое окно. Чирикают воробьи. Снова тридцать градусов, лето, жара… У Ольги дрогнули ноздри. Да: запах квартиры изменился.

Немного мужского одеколона. Влажное полотенце на сушилке. Две зубные щетки в стакане — теперь уже точно две. А на кухне…

Ольга открыла холодильник. Полный, как автобус в час пик, продукты борются за пространство: кастрюлька громоздится на судке, пакетик на баночке, сверток на свертке. Понедельник, вечер.

Ольга прошлась по квартире, то хмурясь, то улыбаясь. В гостиной работал ноутбук. Его оставили включенным на журнальном столе; ноут не «заснул», значит, оставили недавно. Две минуты назад, может быть, три…

Компьютер был подключен к Интернету. Ольга испытала мгновенное любопытство — но тут же сочла ниже своего достоинства проверять, какими сайтами интересуется муж. Решительно выключила компьютер, вернулась в спальню, присела на край двуспальной кровати…

Да, они поженились весной! Ольга помнит это так же ясно, как сегодняшнее, к примеру, утро. В том же ноуте, если открыть папку «Фото», найдутся тысячи фотографий — одних только Ольгиных портретов, цветных и черно-белых, гигабайтов пять. Ведь муж ее — дизайнер и фотохудожник… Как?!

Рявкнул дверной звонок. Ольга подпрыгнула; толчком заболела голова. Наверное, и сознание ее на время помутилось, иначе нельзя объяснить поспешность, с которой она открыла дверь. На лестничной клетке перед ней обнаружились двое хмурых рабочих с железными решетками в руках; Ольга отшатнулась.

— Решетки привезли, — вместо приветствия сказал старший рабочий, дородный и усатый. — Занести можно?

— Какие решетки?

— На окна, от воров! — объяснил второй, маленький и белобрысый. — Виктор Александрович… да вот и он сам.

На лестничную площадку поднялся Виктор — очень прямой, в летнем костюме и при галстуке, несмотря на жару. Он был начальником строительной фирмы и со временем обещал вырасти в действительно крупного бизнесмена; Ольга, охнув, отступила в прихожую.

Ее судьба снова порвалась и расползлась, как рваные колготки. Виктор — реален. В ее жизни нет и не было никакого Эдика!

— Привет, — сказал бывший муж и мельком оглядел переднюю. — Поскольку квартира отчасти моя и на опознание твоего трупа мне не хочется, то привез решетки, как ты просила. Мужики, давайте.

— Погоди, — сказала Ольга, чувствуя, как немеет лицо. — Что значит — «давайте»? Сперва покажите, что за решетки…

— Обыкновенные, — усатый рабочий, пыхтя, втащил в прихожую первую партию железяк. — Куда бы тут прислонить?

— Погоди, — сказала Ольга уже с возмущением. — Это же тюремный дизайн!

— Ерунда, — Виктор повысил голос. — Отличные решетки! Еще усиленные, но ты же сама говоришь, что воры…

— Я не собираюсь жить в тюрьме! В гробу я видела твои медвежьи услуги! — Ольга загородила собой вход в спальню. — Мне ничего не нужно, а понадобится, я сама поставлю, я вполне в состоянии…

— У тебя новая мебель? — спросил Виктор неуловимо изменившимся, истончившимся, как бритва, голосом.

Он смотрел поверх Ольгиного плеча на двуспальную кровать под шелковым покрывалом.

Ольга растерялась.

Виктор прошелся по прихожей, раздувая ноздри. Распахнул дверь в ванную. Конечно, влажное полотенце, мужской одеколон на полочке и две зубные щетки никуда не делись.

— Поздравляю, — сказал Виктор сквозь зубы. — Больше, пожалуйста, не звони.

Через минуту рабочие, перемигиваясь, вытащили решетки из квартиры и принялись грузить их в грузовичок под самыми окнами, а Виктор стоял поодаль, на краю детской площадки, и курил, повернувшись к дому спиной.

Ольга набрала его мобильный номер. Виктор и ухом не повел — стоял и курил, хотя телефон в его кармане курлыкал на весь двор.

* * *

Наступил вечер. Потом ночь.,

Ольга легла спать одна — на широченной кровати, показавшейся пустой и холодной. Она то проваливалась в сон и начинала видеть цветные бессвязные картинки. То просыпалась, сжимала ладонями виски; ей вспоминался странный тощий человек, пожирающий сырки прямо в оберточной фольге.

Где его носит? Куда он ушел, почему до сих пор не вернулся?

В два часа ночи она встала, заварила себе чая и уселась с чашкой на подоконник. Верещали цикады, на дальнем конце двора обнимались влюбленные на скамейке. Точеным силуэтом прошмыгнул соседский кот.

Нет никакого Эдика и не было. А если и был, если навещал ее в бреду какой-то морок — теперь он ушел и больше не вернется; ничего удивительного. Такие люди, как Ольга, прекрасно существуют в одиночестве. Я сама по себе, я самодостаточна. Три часа утра. Четыре.

Можно огорчаться. Можно даже поплакать или принять курс транквилизаторов. Но нельзя удивляться тому, что случилось; это естественно. Она живет жизнью, которая ей нравится. Рассталась с Витей. И хватит экспериментов.

Приближался рассвет. Завтра с утра на работу. Жизнь войдет в колею: утро, день, вечер, Новый год, Восьмое марта, снова Новый год… Она зажмурилась, чтобы не выпустить слезы, и так, с закрытыми глазами, услышала шаги.

Он шагал по пестрому от рисунков асфальту, по намалеванным домикам и красавицам с пышными волосами. За ним тянулась длинная тень от уличного фонаря.

* * *

— Где ты был?!

Он стоял перед ней, бледный, с кругами вокруг глаз, с виду очень усталый. На щеке краснела свежая ссадина.

— Ты что, дрался?!

— Нет, — он снял в прихожей туфли, — хотя… Сложно было выпутаться. Понаставили везде колючей проволоки…

— Проволоки? Кто?!

— Это я так, фигурально выражаясь, — он потер скулу. — Оль, а что у тебя на кафедре? Антонова увольняется или нет?

— Не увольняется, — Ольга смотрела, как он стягивает рубашку. — Переходит на полставки, ее часы поделят между мной и Ирой… Эд, тебе это интересно?

— Конечно.

— В пятом часу утра?

— А что удивительного? — он остановился на пороге ванной. — Мы ведь почти не говорили со вчерашнего дня!

Перехватив ее взгляд, он вдруг забеспокоился, подошел ближе, положил большие ладони ей на плечи:

— Ты волновалась? Прости. Я не смог тебе позвонить… Я больше так не буду. Ложись, ведь уже практически утро…

Лежа под простыней, Ольга слышала, как перестала шуметь в душе вода. Мелькнул и погас свет; босые ноги прошли по скрипучему паркету. Тень ивы лежала на полу, переплетаясь с лунным светом причудливее любой решетки…

— Слушай… ты реален?

— Конечно, — он улегся рядом, вытянулся, тихо засмеялся. — Ты, наверное, очень устала, Оль?

* * *

Утром пел соловей.

— Ему заплатили, — сказала Ольга.

— Он повинуется природе, — серьезно возразил муж.

Они лежали, сцепившись, как две части сложной детали. Две идеально заточенные друг под друга части.

— Оль…

— Что?

— Ничего, — он вздохнул. — Поспим?

— Мне на работу, — она опять засмеялась. — Сессия на носу.

— Махнем на море? В смысле после сессии?

— А куда?.

— Куда скажешь… Пусть даже жара.

У Ольги дрожали ноздри. Луч солнца упал на подоконник, соловья поддержали мощным хором воробьи…

— Эд… а правда, мы счастливы?

— Разумеется. Почему должно быть иначе?

* * *

— Что с тобой, Ольга Николаевна? — спросила коллега Ирина.

Это был шестой или седьмой вопрос за день. Спрашивали студенты, преподаватели, случайно встретившаяся во дворе соседка, даже знакомый кот, дежуривший на углу рынка, посмотрел с изумлением: что с тобой?

— Ничего. А что?

— Ты какая-то…

— Обыкновенная, — Ольга с достоинством выпрямила спину. — Человек рожден для счастья, как птица для полета. Ничего удивительного.

— Вы ребенка не планируете? — Ирина поправила очки в тонкой оправе.

— Мы? — механически переспросила Ольга.

— Ну да. С Эдиком. Он же хотел ребенка, ты говорила, так? — Ирина ухмыльнулась кончиками губ. — Вот это будет счастье, это да. Только ходить и светиться времени не хватит и сил! — Она назидательно подняла палец.

— Хватит, — сказала Ольга. — Вот увидишь — буду ходить и светиться.

— Неудивительно, что тебе так везет, — с ноткой печали сказала Ирина.

Ольга засмеялась и вышла с кафедры.

На улице был снегопад в тридцатиградусную жару. Летел тополиный пух, прохожие шагали в струистом воздухе и отражались в сухом горячем асфальте, будто горячие парафиновые тени. Липы тянули ветки над мостовой и тротуарами, в их пушистых зарослях гудели пчелы, гудели машины в раскаленных пробках, гудело, трескаясь от зноя, бледно-синее небо над городом. Цокая каблуками, Ольга удивилась этому миру, может быть, впервые в жизни.

Изумилась, как детсадовец в цирке. И рассмеялась сама себе.

— Ольга Николаевна?

Человек лет сорока, лысоватый, с серыми внимательными глазами, поднялся со скамейки у парадного.

— Я прошу прощения… Можно отнять у вас несколько минут?

Он что-то вытащил из внутреннего кармана рубашки. Мелькнули красные «корочки», но Ольга ничего не успела толком рассмотреть.

— Не волнуйтесь, только несколько минут… Мы занимаемся расследованием тяжкого преступления. Преступник, предположительно — гипнотизер, человек с сильной волей, легко подавляющий и вводящий в заблуждение менее стойких граждан… Авантюрист, он втирается в доверие к одиноким женщинам, а потом убивает их ради жилплощади. У него было уже пять или шесть «жен», Синяя Борода рядом с ним — мальчишка… Может представляться как Эдуард. У нас есть опасения, что… вы меня понимаете?

— Нет, — сказала Ольга.

Ей сделалось очень холодно посреди залитого солнцем двора, полного листвой и воробьями. Лысоватый прищурился:

— У нас есть основания полагать, что следующей жертвой так называемого Эдуарда будете вы, Ольга Николаевна.

— Это полная ерунда, — сказала Ольга с достоинством. — Я не знаю никакого Эдуарда. Моего бывшего мужа зовут Виктор, мы давно расстались и не жалеем об этом. Кстати, Виктору принадлежит половина квартиры, в которой я сейчас живу, и версия о «наследовании» несостоятельна. А теперь, позвольте, я пойду…

— Погодите, — в голосе лысоватого прорезалась сталь. — Одну минуту, Ольга Николаевна. Вы трезво рассуждаете… Но продолжаете его покрывать?

— Я не понимаю, о чем вы, — сказала она холодно. Развернулась и зашагала к двери парадного, но лысоватый преградил ей дорогу.

— Вы что же… Я не могу представить, что вы вступили с ним в сговор сознательно… Он сказал вам, что он — вероятностная флюктуация, так? И вы поверили?

— Он такого не говорил, — пролепетала Ольга.

Лоб ее собеседника пересекли пять параллельных морщин — будто пустой нотный стан:

— А что он говорил? Как-то он объяснял свое неожиданное появление, и то, что вы совсем не удивились… Вы ведь не удивились вначале?

— Удивилась, — сказала Ольга и поняла, что это неправда.

— Он авантюрист, — с нажимом сказал сероглазый. — Гипнотизер. Он ввел вас в состояние транса.

Двор съежился, небо опустилось ниже.

— Чего вы хотите? — спросила Ольга, с трудом выталкивая каждое слово.

— Он дома? — быстро спросил лысоватый.

— Не знаю, — призналась Ольга после паузы.

— Тогда давайте поднимемся… Если он есть, побеседуем втроем. Если нет… Я хотел бы его дождаться.

Ольге показалось, что дверь в парадное прыгнула на нее, размазалась в пространстве и наделась на шею, как ожерелье. В мареве плыли серые ступеньки; Ольга считывала их ногами, как пальцы пианиста считывают клавиши. Сероглазый шел за ней и говорил, он говорил страшно много, слишком много, будто от радости, что она слушает его, не мог никак замолчать:

— Мне жаль вас… Ольга Николаевна. Но вы подумайте, вы взрослая женщина: как такое может быть? Ни с того, ни с сего у вас появился муж, у ваших отношений — история, которой на самом деле не было… И вы это в глубине души понимаете… Он издевается над вашими чувствами. Он всегда так. Он хочет вашу квартиру…

Ольга стояла на лестничной площадке с ключом в руке, и дверь квартиры медленно приоткрывалась.

— …Он не рассказывал вам, что он парадокс? Что одним своим существованием нарушает законы физики? А на самом деле он применяет комплексный гипноз, в ход идут слова, взгляд, жесты, даже запах!

Ольга медленно вошла в прихожую. Не переставая говорить, лысоватый обладатель «корочек» сунулся в кухню, заглянул в ванную; тогда Ольга, закусив губу, толкнула его внутрь — вложив в этот толчок все силы, что у нее были.

Щелкнула задвижка. Чтобы высадить эту дверь, потребуется секунд двадцать…

— Эдик! Уходи, тебя хотят убить!

Большая комната была пуста. На журнальном столе мерцал включенный ноутбук; Ольга метнулась в спальню, но в этот момент на пороге появился лысоватый. Дверь ванной комнаты, еще узнаваемая, стекала у него по плечам, как оплывающее желе; с пластмассовым стуком отвалилась железная петля.

— А вы боец, Ольга Николаевна. Он все рассчитал. Как ловко вплелся в эмоциональную сеть, как точно угадал ваши желания… Затесался в вашу жизнь под видом старого плаща, но, существуя впроголодь, захотел энергии, эмоциональной подпитки… И получил ее, да, получил! С вами, чокнутая вы баба, он стал сильнее…

Паркет под ногами вдруг просел, и Ольга утонула в нем по щиколотку.

— Проклятая жара? — спросила она с надеждой, глядя, как жирными каплями стекают остатки двери по штанинам, по лацканам человека с фальшивыми «корочками».

— Нет, — лысоватый, кажется, торжествовал. — Вы сами не понимаете, во что влипли, Ольга Николаевна. Вы эмоционально с ним связались, он крючочек, а вы петелька. Он зависит от вас, для вас это очень плохо. О-Си-Эй! Проявляйся, или ей конец!

Оглушительно чирикали воробьи за приоткрытым окном. Ольга задергалась, как муха на липкой ленте.

— Эдик! Уходи!

На крик должны были сбежаться соседи, но Ольга и сама понимала — крика нет. Она разевает рот, как поющая рыба, а паркет ее собственной комнаты втягивает ее все глубже, вот утонул подол юбки, вот цепкая, как бетон, жижа подступила к коленям, и хватит уже, хватит, я хочу проснуться, что за бред…

— Эдик!

Стены лопнули, и комната пропала. Обои разбились, как стекло, из-под них проступили кирпичи, но не белые, силикатные, из каких был сложен дом, а красные, кое-где покрытые сажей и поросшие мхом. Ольга, дернувшись, не смогла освободиться — и тут же ощутила, как две горячие руки ложатся ей на плечи.

— Эдик?!

— О-Си-Эй, — лысоватый человек преобразился, теперь он был уже совершенно лысый и вместо серого костюма на нем был серебристо-черный, как расплавленная смола, комбинезон. — Только посмей. Только…

— Я ПОСМЕЮ.

Реальность дрогнула.

Воробьи обвились вокруг ствола, подрагивая тонкими антеннами. Телевизор развалился пополам, выпуская на волю румяные зрелые семена. Соседская машина «Жигули» обернулась порносайтом, а из горячего крана на кухне потоком хлынули флешмобы. Ольга стояла посреди этого безобразия, по-прежнему увязнув в твердом полу, чувствовала руки на плечах и — присутствие рядом обезумевшей слепой силы, готовой взболтать сейчас весь мир, как яичницу в шейкере.

— Стой! — лысоватый тоже почувствовал присутствие силы. Он пятился, пенился и шипел, как струя из огнетушителя. — Стой… Назад… Я выпускаю ее!

— ВЫПУСКАЙ.

Ольга сделала шаг, будто марионетка, и села на паркетный пол. Комната была на месте, чирикали воробьи за окном, ноутбук на журнальном столике темнел пустым экраном. В прихожей, у самой двери, стоял лысоватый человек с разбитым носом, и черные капли падали ему на рубашку.

— Вот каждая баба хочет, чтобы вокруг нее вращался свет, — сказал лысоватый с непонятной тоской. И вышел не попрощавшись.

* * *

Они пили кофе. Слезы капали в чашку, круги расходились по темной поверхности.

— Значит, не было никакого лыжного курорта? И свитера? И камина?

— Нет.

— И моря тоже не было?

— Не было, Оль. Я все врал.

— А ты…

— Нет, не то, что ты думаешь… Я в самом деле парадокс информационного пространства. Узелок на ткани. Я был ранен и очень ослаб. Я пришел к тебе, потому что ты ничему не удивляешься. И они не нашли меня.

— Кто?

— Законы физики не для того писаны, чтобы их нарушать, мироздание сопротивляется и хочет прибить возмутителя спокойствия. Я не могу сидеть на месте. Вечно то прячусь, то воюю. Они зовут меня вирусом О-Си-Эй.

Слезы потекли обильнее, и поверхность в чашке пошла кругами, как лужа во время дождя.

— И ты можешь…

— Да, — он кивнул. — Я могу парализовать мировую банковскую систему. Я могу блокировать Интернет — полностью. Да что там — я могу отключить электроэнергию везде, всюду, разорвать сеть в клочки… Энергетическую. Информационную. Эмоциональную… Оленька, прости меня, дурака. Не плачь.

— Я думала, ты мой муж… Я тебе поверила…

— А я и есть твой муж.

— Нет. Ты виртуальный, как в «Матрице»…

— Я реальный, — сказал он горячо. — Я есть. Этого достаточно.

Они помолчали.

— Я удивилась, — призналась Ольга. — Я впервые посмотрела на мир, как…

— Да, знаю. На это твое удивление меня поймали.

— Прости.

— Ну что ты. Ты приютила меня и защитила. Если бы не ты, меня прихлопнули бы, как муху.

— За что?

— Я слишком опасен, Оль. Я очень много могу. Это ненормально.

— Зачем ты ел сырки в фольге? — спросила Ольга, рыдая над чашкой.

— Мне надо было восстановить энергобаланс в человеческом теле… честно говоря, я не подумал, что фольгу надо снять.

И он грустно покачал головой.

* * *

Антонова все-таки уволилась, и Ольге досталась половина ее академических часов.

Миновало лето. Пролилась осень.

Зимой Ольга поехала на лыжный курорт, одна. Она часами сидела у камина в маленьком в холле гостиницы, пила подогретое вино и прогоняла любого, кто решался завести с ней разговор.

Наступила весна.

* * *

— Привет, — сказала телефонная трубка. — Ты только не удивляйся.

СНЕГ

Она открыла глаза. Потолок был высокий и очень белый, похожий на перевернутое снежное поле. В комнате светало. Который час?

Она протянула руку направо, где обычно стояла тумбочка. Или комод. Вот, так и есть: твердая прохладная поверхность, часы на ремешке… И вот главное: зеркало и паспорт.

Села на постели. Поглядела сперва в зеркало: заспанное лицо, серо-голубые глаза, светлые волосы до плеч. Развернула жесткие «корочки» и уставилась на паспортную фотографию: здесь она помоложе лет на пять, при макияже, короче постриженная, но, безусловно, это она и есть. Петровская Ева Александровна.

Оглянулась; рядом посапывал мужчина. Спал на боку, повернувшись к женщине спиной. Его темные волосы чуть поредели на макушке, и одеяло он натянул до самого уха.

Муж. Она замужем. В последнее время охладели друг к другу. У мужа, кажется, есть кто-то на стороне…

Он обвела глазами супружескую спальню. Добропорядочно, хоть и несколько пыльно. Пара фото на стене, традиционные, свадебные. Дети есть? Она прислушалась к себе; детей нет. Ну и ладно. Доброе утро, Петровская Ева Александровна.

Вчера ее звали Елена Людвиговна Петри. Она была рыжей, вернее, красилась в рыжий цвет, и служила секретаршей у медиамагната.

Память о «вчера» живет только в первые минуты после пробуждения, потом ее вытесняет ежедневный быт. Всякий раз новый. Чтобы не сбиться, не запутаться, она кладет на тумбочку паспорт и зеркало. Где бы ни ложилась спать — в гостинице, в тесной одинокой квартирке или супружеской спальне.

Ева поднялась и подошла к окну. Кружатся снежинки. Горят фонари, хотя совсем почти светло. Позднее утро, декабрь, на календаре — тринадцатое декабря, если оторвать листок — вот так, — наступит четырнадцатое. Сегодня. Что же это за город, в котором я живу?

Минск. А вчера был Вильнюс. Позавчера она была полькой в маленьком городке Ольштине, где аккуратные домики и много озер, а в старом центре по вечерам играет оркестр. Она уже не вспомнит, как ее звали позавчера и как звали позапозавчера. Был город Щецин, а перед этим Гамбург, а перед этим Амстердам. Она определенно движется с запада на восток, между пятидесятой и шестидесятой параллелью. Куда?

Нельзя об этом задумываться. Надо смело и счастливо прожить этот день, Ева Александровна, не надо помнить. Следует верить, что это всего лишь легонькое психиатрическое расстройство. Никому не надо об этом знать.

* * *

В ее власти было вообще не ходить на работу. Все равно завтра она проснется в другом доме, в другом облике, с другим паспортом на тумбочке. Или на комоде. Или на табуретке — на чем-нибудь, что стоит у кровати, что можно придвинуть к кровати. Где будет завтра Ева Александровна Петровская? В смутных воспоминаниях. Или нигде. Прошлогодняя фантазия.

Она никогда не помнила телефонов. Нет памяти на цифры. А записи не сохраняются, когда во сне перескакиваешь из одной жизни в другую, похожую, но не такую.

Когда-то, помнится, она была учительницей. Потом стала воспитательницей в детском саду. Потом медсестрой. Потом врачом. Потом чиновником в медицинском ведомстве. Потом опять чиновником при каких-то лесозаготовках. Потом бизнесвумен, вице-президентом крупной фирмы. Потом секретаршей. Сегодня она журналист в приличном журнале, немного глянцевом, но все-таки приличном, без излишней желтизны. Интересная работа; надо поярче прожить этот день.

Она шла по улицам незнакомого города, который был ей родным. Ева Александровна родилась здесь и выросла. Какой красивый, чистый город. Какой белый снег на карнизах, как он кружится, мокрый, желает удержаться на траве, на крышах, хочет жить, эфемерный, преходящий. Как прекрасно быть снегом на один день.

Прожить его — так, чтобы потом не жалеть. И увидеть вечер.

* * *

— Ева, разреши тебя угостить?

В уютном уголке кафе, где столовалась почти вся их редакция, пахло сигаретным дымом и мокрой шерстью. Андрей, зам главного редактора, сидел напротив, вертя в пальцах ай-фон, время от времени чуть не роняя его в коньячную рюмку.

— С какой стати? — она прищурилась.

— Просто так, — он улыбнулся. — День был тяжелый…

Он оглянулся. Потом вдруг наклонился через стол, провел большим пальцем по ее щеке и откинулся обратно, тяжело дыша.

Она подняла брови.

— Я схожу с ума, — тоскливо признался Андрей. — Я схожу по тебе с ума, Ева.

И, не дожидаясь ответа, позвал официанта:

— Еще сто граммов коньяка, пожалуйста, да, того же… И два эспрессо.

Ева закурила. Андрей сидел перед ней, решительный и трогательный одновременно.

— И что? — спросила она, помолчав.

— Ты ведь не любишь мужа. Слушай: переезжай ко мне.

— Я подумаю, — она мягко улыбнулась.

— О чем тут думать? Поехали ко мне, ну пожалуйста…

— Завтра, — она затушила в пепельнице едва начатую сигарету. — Завтра обязательно.

* * *

Она проснулась в темноте. Зима; утро. Нащупала кнопку лампы на тумбочке. Зажмурилась от вспыхнувшего света. Вот они, зеркало и паспорт: лежат друг на друге, как любовники.

Первый взгляд — на себя… Загорелое круглое лицо, каштановые волосы: Елизавета Григорьевна Петренко. Гражданка Украины. Позавчера мы вернулись из Турции — я, муж и близнецы… Так, двое детей, вот их фото в рамке на тумбочке, Саша и Оля. Рядом на кровати пустое место: муж уже встал, гремит кастрюльками на кухне, готовит завтрак.

— Деточка! Ты уже проснулась? Малым я сварил гречневую кашу, а ты что будешь?

Она улыбнулась. Муж показался в дверях спальни, поверх халата — смешной кухонный фартук, привезенный из Лондона.

— Спасибо, я сама себе сделаю омлет…

— Мама! Он порвал мою резиночку!

Ворвалась девчонка, щекастая и очень похожая на мужа, а за ней мальчишка, на полголовы ниже и килограмма на три легче.

— Я нечаянно. А ты ябеда… Мама! Мы хотели сегодня пойти за нашим щеночком, ты помнишь?

Она вспомнила: в самом деле, насчет собаки решено, щенка выбрали, сегодня после трех их ждет заводчица. Далматинец, как в мультике, смешной, черно-белый…

Сидя на краю постели, обняла детей, чувствуя их запах — мыла, кожи, детского пота.

— У меня сегодня очень трудный день… Могу не успеть… Давайте так: если не сегодня, то завтра, я обещаю. Завтра, хорошо?

* * *

Она проснулась и первым делом потянулась к тумбочке. Евгения Игоревна Петрова. Золотисто-смуглая, с вьющимися волосами, высокими скулами и немного курносым носом. Похожа на Елизавету Григорьевну — если бы той чуток похудеть.

Но Елизаветы в Киеве больше нет. Нет мужа рядом — кровать узкая, квартирка крохотная. Нет детей. Я не замужем, я свободна, мои родители живут в Америке, брат — в ЮАР. А я живу…

Она выглянула в окно. Туман. Блестит мостовая.

Город Москва.

Хорошо бы поярче прожить этот день.

* * *

Ночью все поверхности оказались матовыми. Матовый асфальт и неблестящие витрины, матовое небо. Тусклые двери супермаркета разъехались навстречу, толчком выпустили волну теплого влажного воздуха, и Женя вошла. Стойки, ребра металлических тележек, ряды уставленных товаром полок были подернуты будто инеем. Мягко блестел отделанный плиткой пол.

Из десяти касс работали только две. Женя прошла вдоль полок, механически бросая в тележку то пачку соли, то банку консервов, то башенку кефирной упаковки. У холодильника с йогуртами стоял человек в короткой черной куртке, матовой, как этот вечер.

Женя мимоходом взглянула ему лицо. Отвела взгляд, потом посмотрела еще раз. Человек шевелил губами, читая надписи на пластиковой коробочке, у него было удивленное и счастливое лицо.

— Сахар, натуральная вишня… Вишня! Сто двадцать пять граммов… хорошо, — он фыркнул, облизнулся, быстро поставил йогурт обратно на полку и, пройдя несколько шагов, подхватил с полки плитку шоколада.

— Тертое какао, сахар, какао-порошок, какао-масло, эмульгатор-лецитин… надо же… ароматизатор «Ваниль», идентичный натуральному. Может содержать в незначительном количестве молокопродукты и орехи… Сто граммов. Ой. Много.

На лице человека в черной куртке появилось выражение, похожее на экстаз. Он икнул и осторожно вернул шоколад на место.

Женя подумала и взяла с полки другую плитку — с молоком и орехами.

— Этот не такой вкусный, — шепотом сказал странный покупатель. — Вот этот, черный, с какао и эмульгатором… Просто чудо.

— Вы пробовали?

Она чувствовала себя, как весенний снег. Ее жизни в облике Жени оставалось несколько часов. Зачем она покупает шоколад? Она не сможет забрать его с собой в будущее, где новый город, новый облик и новая жизнь. Новый паспорт. Хорошо, что мы живем в век поголовной паспортизации — по крайней мере, можем оперативно установить собственную личность.

Человек в черной куртке судорожно сглотнул.

— Сто граммов шоколада, — сказал и улыбнулся. — Да, я пробовал. С какао и эмульгатором.

— Что за дрянь этот эмульгатор?

— Не знаю. На вкус не определяется.

Приятельски кивнув Жене, он переметнулся к полке напротив и снял полукилограммовую упаковку мюсли. Прочитал состав, всматриваясь в крохотные строчки, и вдруг поперхнулся.

— Вот же дрянь… Ну разумеется, способ приготовления: залить кипящим молоком и оставить на… Как можно вот так, в открытом доступе, продавать неготовые продукты?!

— Вы что, впервые видите мюсли? — удивилась Женя.

— Как сказать, — он смутился, было видно, ему хотелось произвести на Женю хорошее впечатление, и тот факт, что он никогда не видел мюсли, мог его скомпрометировать. — Это… это вкусно?

— Мне нравится. Но, конечно, надо залить горячим молоком и поставить в микроволновку…

— Там йогурты очень вкусные, — посоветовал он несмело. — Там, в холодильнике. Попробуйте.

Он похож на гостя из голодной страны, подумала Женя. Из дальнего поселка, затерянного в пространстве и времени. А с виду — такой же, как все, человек из толпы. Бродит поздним вечером по супермаркету, но при нем нет ни сумки, ни тележки для продуктов, ни единой покупки.

Безденежный? Всякое бывает…

— Почему же вы себе ничего не купили? — спросила она осторожно.

Он улыбнулся.

Только что Женя была уверена, что перед ней блаженный — чудак или, может быть, даже городской сумасшедший. Теперь, когда он улыбнулся, из глаз его исчезло мечтательное выражение. Он смотрел прямо и остро, в его взгляде был блеск хирургического инструмента.

— Вы забыли салфетки, — сказал он вкрадчиво.

— Что?

— В вашем списке покупок были еще салфетки. Вы сейчас пойдете к кассе, а салфетки забыли.

— Спасибо, — сказала она, растерявшись всего на секунду.

Новый способ знакомиться? С салфетками этот человек угадал, но Женя решила не выказывать ни удивления, ни заинтересованности…

Если это специалист по съему, желающий соблазнить женщину на одну ночь — порядочную, заметьте, женщину, без всяких легкомысленных склонностей… Ловелас? Спортсмен-соблазнитель? А почему бы и нет, если завтра Женя проснется далеко от Москвы, и звать ее будут по-другому, и, что самое смешное, — окажется, что ее всегда так звали. Прошлое сидит на булавке, как дохлая бабочка, подшито в архив со множеством любительских фотографий: с мамой, с братиком, в школе, в институте…

— Спасибо, — повторила она рассеянно. Бросила в тележку упаковку ярко-синих салфеток и направилась к кассе. Незнакомец, снова забыв о ней, двинулся параллельным маршрутом; краем глаза Женя увидела, как он берет с полки огромную бутылку вермута.

— Вино виноградное, сахар, натуральные добавки (настои ароматических трав), спирт этиловый особой очистки… Два литра…

Звякнуло стекло. Женя быстро обернулась.

Незнакомец стоял у стеллажа, бледнея и на глазах оседая, клонясь к земле. Хватаясь левой рукой за полки, чудом удерживая в правой бутылку вермута, он стекал на пол, как поток расплавленного воска.

Бутылка звякнула о плитку, развалилась, и запахло вермутом на весь огромный зал. Человек тяжело дышал. Лицо его приобрело нежно-салатный оттенок.

— Что с вами?

Никого, кроме них двоих, не было в промежутке между двумя стеллажами, только в отдалении, на другом конце зала, маячила старушонка с тележкой.

— Ч-что это было? — пробормотал человек. Его глаза косили — казалось, он вдребезги пьян. Но минуту назад он был трезв как стеклышко!

— Зачем это представление? — спросила она укоризненно. — Сейчас явится охранник и вышвырнет вас. А может, вызовет ментов, и ночевать вам тогда в обезьяннике!

Человек смотрел на нее с пола, из лужи вермута, снизу вверх. В его глазах был настоящий ужас, а лицо сделалось матовым, как лампочка «Филипс». И этот цвет, бледно-зеленый цвет кожи… Неужели можно так притворяться?

— Это… ал…коголь?

Женя пошевелила носком сапога горлышко бутылки, оставшееся целым:

— Это был вермут. Основа для коктейлей.

По проходу уже шел охранник — неторопливо, обреченно, заранее костеря под нос пьяного покупателя.

— Вставайте, — решительно сказала Женя.

Человек замотал головой. Болезненно сморщился:

— Башка… Голова…

— В чем дело? — охранник остановился рядом.

— Человеку плохо.

— Да от него разит на полверсты! «Плохо»!

— Разит, потому что он бутылку разбил случайно…

— И кто заплатит за товар?

— П-помогите мне, — пробормотал человек на полу. — Н-на воз…дух…

— Он только что был трезвый, — сказала Женя охраннику. — И он не дебоширит.

— Ваш знакомый?

— Нет…

— Помогите, — незнакомец смотрел умоляюще. — Женя…

— Так, значит, все-таки знакомый, — сказал охранник тоном обвинителя.

— Я заплачу за этот проклятый вермут, — она разозлилась, но больше на охранника, чем на несчастного пьяницу.

Человек на полу протянул к ней руку:

— По…жалуйста!

Она, ругнувшись про себя, протянула руку в ответ. Цепляясь за тонкий локоть, тяжелый мужчина кое-как поднялся, навалился на тележку с Жениными покупками и, толкая ее перед собой, направился куда-то в недра магазина.

— Не туда!

Он качался, то и дело рискуя обрушить полки. За ним шлейфом тянулся запах вермута. Проклиная все на свете, поддерживая его и толкая, Женя кое-как добралась до касс. На нее глазели — девушки-кассирши, поздние покупатели, охранник, контролер, уборщица. Пьяница висел на ее плече, наваливаясь то на Женю (тогда она чуть не падала), то на тележку.

Ну и что теперь с ним делать?!

Выбравшись за стеклянные двери, она сгрузила пьяного на скамейку под фонарем, у въезда на автостоянку.

— Значит, так. Я понятия не имею, кто вы такой, откуда меня знаете, и не могу тут нянчиться, меня муж ждет!

— У вас нет м-мужа, — пробормотал пьяный, видимо пытаясь навести глаза «на резкость». — Тут аптека… Дежурная… Что-нибудь против… этого… против…

— Вытрезвитель!

— Н-нет… Сорбент. Энтерос…гель.

* * *

— Гидрогель метилкремниевой кислоты, — читала она вслух. — Вспомогательные вещества — подсластители. Вода очищенная…

Препарат предназначался для выведения из организма токсических веществ. Женя не имела понятия, как это поможет пьяному, но незнакомый человек, уже доставивший ей множество проблем, не собирался принимать лекарство. Сперва он пожелал, чтобы Женя прочла вслух состав, а потом, вдруг приободрившись, взялся изучать инструкцию сам: способ приема, показания и противопоказания, и дальше от строчки к строчке, включая адрес производителя.

На его белом лбу выступили капельки пота. Дочитав, незнакомец откинулся на скамейку и глубоко, прерывисто вздохнул.

— Спасибо, Женя.

Он говорил тихо и выглядел обессиленным, но все признаки опьянения исчезли. Даже запах вермута выветрился.

— Если это цирк, — проговорила она с угрозой, — если вы притворялись все это время…

— Нет! — он выставил ладонь, будто защищаясь. — Я… как я могу вас отблагодарить?

— Просто оставить в покое. Откуда вы знаете мое имя?

— А вы? — он вдруг подался вперед, при свете фонаря вглядываясь в ее лицо. — Откуда вы знаете свое имя? А-а-а… Женя… Не отворачивайтесь… секунду…

— Мне пора, — сказала она и поднялась со скамейки.

— Женя… Да вы ведь не человек, — с удивлением и страхом сказал незнакомец за ее спиной.

Она вздрогнула и остановилась.

— Вы только не волнуйтесь, — сказал он виновато. — Я тоже, в общем-то, не человек. Я сканер.

* * *

— Я сканер. Пожиратель информации, потребляю ее прямо и косвенно.

— Вы чувствуете вкус шоколада, читая состав?

— Да. Чувствую вкус и включаю в обмен веществ. Мне достаточно этикетки. Если знакомы все ингредиенты… Я так ошибся с вермутом! Почти три промилле за долю секунды…

— Вы хотите, чтобы я в это поверила?

— А вы-то сами? Кто вы?

Пошел мокрый снег. Становилось холодно.

— Я Женя Петрова. Спортивный врач, работаю в фитнес-центре…

— И больше ничего?

Она вернулась и села рядом:

— Ну? Кто я, по-вашему?

— Вы проклятие, — тихо сказал мужчина.

— Что?!

— Вы проклятие. Некто, живущий сейчас в Канаде, проклял кого-то, живущего сейчас… дайте посмотреть…

Он внимательно заглянул ей в глаза.

— Проклял человека, живущего в Новосибирске или где-то рядом. Вы — проклятие. Вы идете к нему. И, судя по сроку вашей жизни, по скорости продвижения… Сколько вам дней?

— В смысле? Мне двадцать девять лет…

— Вы не помните, сколько дней вы существуете? Мне кажется, на первый взгляд десять или двенадцать. Дней через пять самое позднее вы найдете его. Того, кому посланы.

Шел снег.

— И что тогда будет? — спросила Женя.

— Посмотрите на меня внимательно.

Он коснулся кончиками пальцев ее висков.

— Тот, к кому вы идете, — мужчина. Женщина, проклявшая его, хочет, чтобы он умирал долго. Чтобы он испытал разорение, позор, болезнь, чтобы его предали собственные дети, чтобы он спился, чтобы умирал много лет. Каждый день осознавая, что с ним происходит.

— Перестаньте, — быстро сказала Женя.

— Извините, — ее собеседник убрал руки. — Зря я… это.

Снег валил тяжелыми хлопьями.

— Допустим, — сказала Женя, — я что-то такое про себя знала… Догадывалась.

— О чем именно?

— Что я… Ну вот скажите, это нормально — каждый вечер класть рядом паспорт и зеркало? И каждое утро помнить, что вчера был другим человеком?

— Для проклятия это нормально.

— Погодите. Я не злая. Я никого не знаю, кто жил бы в Новосибирске. Да и как я могу все это проделать с человеком — все, что вы сказали?

— Не знаю. Я никогда никого не проклинал. Я многого не понимаю в человеческой жизни — я просто сканер. Мое дело чувствовать, а не анализировать.

— Ваше дело болтать, вы болтун и пьянчуга! А я сижу здесь и слушаю вас, как дура!

— Да, — сказал он тихо. — Вы совершенно правильно мне не верите. Это, пожалуй, мудрый выход для вас.

Она поднялась со скамейки — и села опять на прежнее место, на теплое, не занесенное снегом пространство.

— Что же мне делать?

— Ничего. Ничего тут не сделаешь, Женя.

— Я, наверное, завтра пойду к психиатру, — сказала она неуверенно.

— Завтра, — он улыбнулся. — Завтра — непременно.

* * *

Она проснулась и потянулась к тумбочке. На привычном месте стоял круглый мягкий пуфик. Паспорт; зеркальце. «Алиса Дмитриевна Ингергольд». Женщина с пепельными волосами, зеленоглазая, скуластая. Большая светлая квартира; снег за окном. На этот раз настоящий, крепко слежавшийся, глубокий белый снег.

Она стояла, чувствуя тепло батареи на уровне бедер и ледяное дыхание сверху, из приоткрытой форточки. Иногда влетали снежинки и садились ей на волосы; было легко и очень весело. Все ее прежние жизни, истории, встречи помнились смутно, вяло и нечетко, будто в самом деле это был сон. Она знала откуда-то, что с этого дня ей не потребуются паспорт и зеркало у кровати. Она знает, кто она, и будет оставаться собой — день за днем, год за годом.

Она оделась и отправилась в мастерскую. Она была архитектором, молодым, но очень перспективным. Сегодня в двенадцать встреча в мэрии; если ей сегодня повезет — а ей повезет! — она получит крупный, денежный и очень интересный заказ.

Она шла по белой улице, длинной и прямой, как стрела, а навстречу ей сквозь легкий снежок шел мужчина в длинном черном пальто. В какой-то момент все звуки стихли.

Она увидела его в толпе. И в ту же секунду он увидел ее.

Между ними было сто метров. Они шли, каждый по своим делам, навстречу друг другу. Летел снег, замирая в воздухе. Шагали по белому сапоги на высоченных каблуках; шагали блестящие черные ботинки. Шестьдесят метров. Идущие смотрели поверх голов — и друг на друга.

Сорокалетний бизнесмен, отец троих детей, семьянин, хозяин большого дома, спаниеля, кота; любящий муж. Порядочный человек. Чего ему не хватает в жизни?! Алиса Дмитриевна, однако, наперед уже знала, что без этого человека не сможет жить, равно как и он без нее. Что рутина закончена и теперь начинается счастье.

Сорок метров. Летели снежинки.

Двадцать метров. Ни один не ускорил шаг. Они шли, теперь уже не скрываясь, навстречу друг другу, будто заранее условились о свидании.

Десять метров. Пять. Три шага.

Они остановились одновременно.

Пар их дыхания сплелся в воздухе.

ЗМЕИ

В одном городе на берегу океана торговцы продают воздушных змеев. Там есть один старик в остроконечной шляпе: его змеи лучше всех и выше всех летают. Но если вы захотите купить у старика его змея, всегда окажется, что вы забыли дома кошелек и в карманах у вас недостаточно денег. Может быть, совсем нет, а может быть, не хватает всего нескольких монеток.

Вы тогда огорчитесь и откажетесь от покупки. Но старик добрый. Он улыбнется и скажет: ничего, берите змея сейчас, а деньги принесете завтра.

Назавтра вы принесете деньги старику на берег, но не найдете его. Будут ходить другие, молодые и старые, предлагать вам змеев и сувениры, но старика вы не отыщете среди торговцев, хоть с утра, хоть днем, хоть под вечер.

Вам будет неловко, но делать-то нечего. Скоро придет время уезжать из города на берегу океана. И вы уедете, оставшись должником старика с воздушными змеями.

Вы забудете об этой истории. Но вам начнут сниться странные легкие сны: как будто вы летаете. Поначалу вы даже обрадуетесь.

А потом ваши сны станут явью. Однажды вы превратитесь в воздушного змея и вылетите в форточку. И полетите через океан туда, на берег, где ждет вас старик в остроконечной шляпе.

ИНФАРКТ

Тимур был из них самый трезвый, во всяком случае, не налетал на стволы, когда шел. Поэтому его посадили за руль. Саня просил — ну, останьтесь еще, ну, чего вы, хлопцы. «Льются пе-есни, льются вина, и стучат, стучат, стучат…» Но Витька сказал, что если они просидят еще полчаса, то он, Витька, своими руками пойдет бить морды, причем начнет с жениха. И тогда его заметут в местную ментовку, сказал очень рассудительно Витька. Так что поехали, пацаны, а то ведь и вы не удержитесь в смысле мордобития. Уж больно хари тут заманчивые.

Они вчетвером сели в Антошин джип, Тимур кое-как завел мотор и очень медленно, чтобы не слететь в канаву, вывел машину с кривой боковой улочки на чуть менее кривую, в прошлом Шестидесятилетия Октября. Кругом стояла темнотища, какой никогда не бывает в городе, свет фар увязал в ней. За разновеликими заборами гавкали собаки всех калибров, да с такой злобой, будто всю жизнь ненавидели именно этих случайных проезжих. Потом лай начал стихать — собачьи голоса отдалились, мимо потянулись косые заброшенные плетни. Тимур ехал, ехал и приехал в какие-то кусты смородины.

Пришлось выбираться из машины, потому что всех уже укачало. На небе не нашлось ни звездочки. Свадьба осталась позади, провалилась куда-то в душную ночь, и только отдаленное «умц-умц» еще сливалось с робким комариным звоном. В темноте пахло ягодами.

— Ребя, — сказал Игорь и убил кровососа на лбу. — Мы смородину подавили.

Джип стоял, уткнувшись конусами света в глухие заросли. Крапива поднималась чуть не вровень со смородиной, но мужественные кусты продолжали плодоносить: отражая боками фары, на ветках блестели здоровенные черные ягоды.,

Витька бесстрашно вошел в крапиву — а чего она сделает, через джинсы-то — и принялся обдирать кусты, горстями забрасывать ягоды в рот. К нему присоединился Тимур; Игорь отошел в темноту по насущным делам. Антоша тяжело ворочался на заднем сиденье: он был самый пьяный. Он по полгода мог капли в рот не брать, а потом как дорвется до бутылки — и в стельку.

— Придурки, — сказал Витька, формулируя общее мнение. — Жлобы.

Тимур ничего не ответил — только ойкнул, случайно угодив рукой в самое крапивное пекло.

Вернулся Игорь, нашел свою сумку в багажнике и вытащил пачку влажных салфеток. Игорь был человек аккуратный; сегодня к нему долго клеилась местная девица Ленка, строила глазки и трогала под столом коленкой. А когда он, вняв Ленкиным призывам, все-таки соизволил ее потискать, явились какие-то местные мужики с претензиями. Самым неприятным оказался актерский талант, с которым Ленка изобразила оскорбленную невинность.

Вопрос разрулил Витька — он был мужик решительный и бывалый, на такого где сядешь, там и слезешь. Мужики ушли, но осадок остался: Игорь был разочарован, а Витька зол. Что касается Антоши, то он с самого начала — как только увидел столы во дворе, котлы, поварих, толпу нарядных родственников, как услыхал Сердючку в чудовищных динамиках, — с того самого момента впал в уныние и надрался, как зонтик, за полчаса. Тимур пытался всех помирить: все-таки приехали на свадьбу. С Санькой, женихом, на последних курсах института были очень дружны, Санька искренне звал друзей на торжество, в конце концов, они проехали такое расстояние! Привезли подарок — ящик хорошего коньяка, который был, кстати, опрокинут спьяну одним из гостей. Вернее, опрокинут столик, на котором стоял ящик, — вдребезги, только коньячный аромат поплыл над самогонным застольем.

Жених Саня с невестой Ирой жили уже года два, родня все давила — где штамп, где свадьба? Наконец решили расписаться и сыграть свадьбу, как положено. Человек пятьдесят родни и близких знакомых, сотня дальних знакомых, и всех надо пригласить, а то обидятся. Чтобы сидели за столами, поставленными прямо во дворе под брезентовым шатром, и пили по команде тамады с микрофоном. А подарки чтобы дарили деньгами, да еще сумму громко называли, чтобы соседи могли оценить. Такова древняя народная традиция.

— Как они меня достали, — сказал Игорь. — Ну и свадебка.

— Вас, ребятки, жестоко снобит, — заметил Тимур.

Никто не ответил.

Антоша наконец выбрался из машины. Икнул и быстро ушел в темноту. В отдалении протарахтел мотоцикл: надсадный треск мотора прочертил будто линию в темноте, обозначая шоссе.

— У нас вода осталась? — спросил Витька.

— Хрен его знает. Тимур, посмотри в багажнике.

Подсвечивая себе мобилкой, Тимур порылся в содержимом багажника и вытащил пластиковую бутылку — на дне ее болталось полстакана воды.

— Это что, все? Блин, надо было со стола прихватить.

— Надо было, — уныло согласился Тимур.

Витька помедлил — и отхлебнул. Протянул бутылку Тимуру:

— Будешь?

Тимур поглядел на Игоря.

— Пейте, — сказал тот, и Тимур заглотнул последние капли.

Игорь и Витька закурили. В тишине слышно было, как Антоша страдает где-то впереди за кустами — блюет и вполголоса матерится. Зловещий симптом: обычно от него слова матерного не дождешься. А тут достали.

— Давайте подождем, что ли, пока просветлеет, а пока разложим сиденья в машине да поспим? — неуверенно предложил Игорь.

— Пить охота, — Витька вытер руки о штаны. — Поехали лучше магазин искать.

— И хрен ты найдешь магазин в этой глуши, да чтобы ночью работал?

Помолчали.

— Все равно надо ехать, — сказал Витька. — Тимур! Ты как?

— Коньяка жалко, — сказал Тимур. — Лучше бы мы сами его выпили.

Порывом ветра чуть качнуло смородиновые кусты. И снова все стихло. На жестких листьях медленно, испариной, проступала роса.

Покачиваясь, вернулся Антоша. Заглянул в багажник, пошарил в темноте:

— Эй, тут бутылка была с водой…

— Была, только пустая. Антош, мы решили ехать магазин искать.

— Ох, — сказал Антоша и сел прямо на траву. Единственный из четверки, он явился на свадьбу в костюме, дорогом и приличном. Теперь штаны были измяты и перепачканы землей, от пиджака оторвалась пуговица, а галстук остался заложником где-то на свадьбе.

— В магазин, — настойчиво повторил Витька. — Тимурка, заводи.

— Сейчас, — Тимур поморщился, потирая живот. — Смородина эта, сволочь, кислая…

И быстро удалился в темноту, крикнув напоследок:

— Я сейчас!

Тихонько и нежно, пробуя голос, запела утренняя птица. Проступили очертания тополей у дороги; наметились, пока только контуром, далекие холмы, поросшие лесом.

Пустая пачка сигарет, брошенная в траву, забелела во мраке ярким четырехугольником.

— Рассвет, — Витька докурил до самого фильтра. Один за другим на землю полетели два огонька и погасли, зашипев, в росе.

— Ну, где он там, водила наш?

— В принципе, — сказал Игорь, — я уже сам почти протрезвел, могу сесть за руль.

— Так что, мы его тут бросим? — Витька сдержал раздражение. — Тимур! Эй, Тиму-ур!

Откликнулся далекий голос, мол, скоро-скоро, оставьте меня в покое. Антоша дремал, привалившись к колесу, вздрагивая от утренней прохлады. На его костюм легла роса — как на траву и на листья смородины.

— Куда это мы заехали? — Витька огляделся. — Хорошо Антохе на джипе, посадка высокая, а то моя тачка на этих камнях давно бы пузо себе продырявила… Антоха! Вставай! Праздник закончился!

Антон ответил мычанием.

Игорь снова закурил. Вместо черной тьмы вокруг была теперь серая муть. Туман поднимался от земли, с каждой минутой становясь гуще. Очертания далеких холмов снова пропали.

— Нелетная погода, — пробормотал Витька. — Пить охота, хоть росу с листьев слизывай. Ти-има!

В тумане ответ прозвучал глуше. Витька двинулся на звук, оступаясь, матерясь вполголоса, обходя выступающие из земли не то пни, не то…

Он присмотрелся.

Прямо перед ним — вернее, под ним, на земле — обнаружилась поваленная оградка, не крашенная много лет. Прутья проржавели. Надгробие ушло в землю почти полностью, только края торчали.

— Вот зараза…

Витька огляделся. Отовсюду из тумана проступали надгробия, позеленевшие, поросшие мхом. Нигде не было крестов: советские могильные камни походили на гробы, вставшие дыбом. Кое-где на очень старых обелисках темнели звезды из фанеры, редко — жестяные, с остатками краски-серебрянки.

Он вернулся к машине одновременно с Тимуром. Тот был бледен, лицо светилось в полутьме, как полинявшая луна:

— Это кладбище. Какого лешего нас сюда занесло?!

— Ты же нас сам сюда завез, — сказал Игорь укоризненно.

— А я знал? Я пьяный за руль вообще никогда не садился, так нет, вы пристали — едем, едем…

— Едем, — сказал Витька.

Рассветало с небывалой скоростью. Проявился джип и смородиновые заросли на краю старого кладбища. Маленькое, поросшее сорняком, оно выглядело поразительно, космически забытым: как будто и дети, и внуки, и правнуки здешних покойников исчезли с лица земли, а вместе с ними исчезла и память. В отдалении, откуда вернулся Тимур, высился каменный обелиск.

— Паршиво получилось, — сквозь зубы признался Тимур. — Сел я вроде как на пустыре, пока сидел — прояснилось, вижу — вокруг кладбище, оборачиваюсь — а за спиной у меня вон тот здоровенный памятник, и я как раз под ним.

— Забудь, — коротко отозвался Витька. — Покойникам все равно.

Они подобрали Антошу, который снова задремал, и пристроили на заднем сиденье. Потом Тимур сел за руль, задним ходом съехал на проселочную дорогу, где навеки, казалось, окаменели в глине отпечатки тракторных гусениц. Развернулся, снова ломая кусты, и повел машину к трассе.

* * *

В пять утра они обнаружили магазинчик на краю села, но тот был закрыт наглухо, стучи не стучи. В полшестого добрались до заправки, где слыхом не слыхивали о безалкогольном пиве, а из бензина имелись только девяносто восьмой и дизель. Купили воды, жадно выпили каждый по бутылке, прикупили кое-чего на дорогу. Потом взяли кофе в автомате и приободрились.

— Вечером заправлялись, — сказал оживший после кофе Антоша. — Тим, посмотри — там должен быть чуть ли не полный бак.

— Хватит, — сказал Тимур. — Потом найдем еще заправку.

Сонная девушка за прилавком, поначалу равнодушная, приободрилась тоже: заулыбалась, очень мило зарумянилась, и видно было, что ей приятны гости, особенно Игорь.

— Энергии нет, — с сожалением сказал Игорь, когда все вернулись в машину. — Нет у меня, братцы, куражу в шесть утра после гулянки. А девочка хоть и простенькая, но такая живая…

— Слетаются они на тебя, — проворчал Витька. — Как мухи.

— Вот еще, — Игорь обиделся. — Почему — как мухи? Известно, на что мухи летят… Как бабочки!

— Не завидую твоей будущей жене, — сказал Тимур.

Игорь скорчил рожу:

— Ни слова о женитьбе, женах, свадьбе, а то Антошу опять стошнит.

— При чем тут я, — сказал Антоша.

Полностью разошелся туман. Взошло солнце; в траве у заправки лежали две собаки, подставив солнцу бока, с видом совершенного счастья на мордах.

— Умение радоваться жизни — внутреннее свойство, — глубокомысленно заметил Тимур. — Вот, казалось бы, наблюдаем бездомных кабысдохов со сложной судьбой. Но радость — величина абсолютная, эти псы сейчас счастливее меня, у которого есть дом, и работа, и, между прочим, карьерные перспективы.

— Мужики, давайте встанем на обочинку и поспим, — Антоша мучительно зевал, похожий на Щелкунчика, прикрывшего пасть ладошкой.

— Я домой хочу, — сказал Витька.

— И я, — поддержал его Игорь. — Я помыться хочу в нормальном душе.

— Да и кто тебе мешает спать, — добавил Тимур. — Витька за руль сядет.

— Ладно, — Витька потянулся. Несколько лет в своей разнообразной жизни он работал таксистом и обожал междугородние, «дальнобойные» заказы. — Дрыхните, сынки, как устану — разбужу кого-нибудь.

И он рванул с места, взвизгнув колесами, чтобы напоследок порадовать «королеву бензоколонки». Солнце поднималось выше, и окрестный пейзаж становился с каждой минутой теплее и ярче.

* * *

От Гулятичей к Сиромахам. В населенных пунктах Витька только чуть-чуть сбрасывал скорость. В воскресенье, в седьмом часу утра, жизнь кипела: вдоль обочины гнали коров. Катили на велосипедах мальчишки с удочками. Вдалеке звонил церковный колокол, его звук призрачно стелился над лугами, над холмами, над дорогой.

От Сиромах к Веселому. На разъезде Витька притормозил, чтобы свериться с картой. Тимур опустил окно и тут же выскочил из машины, раскинул руки:

— Нет, ну вы посмотрите!

Справа тянулся лесок и в еловых кронах пели птицы. Слева открывался луг, идущий вниз, к реке, которой не было видно, только вереница далеких ив — и еще подробная карта — указывала, где она должна быть.

— Ну, поехали, — сказал Игорь.

— Игореха, ты когда в последний раз на природе был?

— Поехали, я сегодня вечером обещал Катьку выгулять. Она и так злится, что не взял ее на свадьбу.

Витька молча вытащил из багажника три банки энергетика и раздал всем, кроме задремавшего Антохи. Шикнули, теряя целостность, жестяные крышки.

— Санька на нас обиделся, — сказал Тимур.

— Хрен с ним, — отозвался Витька.

— Ругаю себя, что вообще поехал, — пробормотал Игорь. — Еще эта телка пристала…

— Знал бы, когда собирать своих бабочек, а когда придержать.

Игорь вздохнул. Он был смугл, черноволос и до неприличия голубоглаз; хуже — он был невыносимо обаятелен. Когда он улыбался большим жестким ртом, на щеках его, покрытых вечной мужественной щетиной, залегали ямочки. Катька была у него, кажется, четвертая постоянная подруга и ревновала отчаянно. И правильно делала. Более того: Санькина невеста, а на самом деле гражданская жена, тоже когда-то спала с Игорем, еще во времена студенчества, но только один раз. Санька не знал, слава богу.

Сегодня ночью Игорь на чем свет ругал себя, что поехал на эту свадьбу. Но с утра, с того момента, как они нашли заправку, его досада понемногу начала протухать — и теперь, на солнышке, совсем протухла, уступая место благодушию.

— А все-таки славно, — Тимур будто прочитал его мысли. — Когда бы еще мы собрались и рванули вот так, вместе, на Антошкином джипе? Чтобы утром пить кофе на заправке? Чтобы смотреть на эти поля… Вы поглядите, какая красота!

Солнце начинало припекать. Антоша спал в машине, подложив под голову свернутый пиджак.

— «Ха-ра-шо, все будет харашо!» — гнусаво запел Витька, и в его пение вдруг вплелось далекое слабое поскуливание.

* * *

Дно глубокой ямы было засыпано мусором, стенки почти отвесные. Здесь, кажется, добывали песок, потом собирались хоронить отходы, потом бросили все как есть. На донце трехметровой западни сидел, затравленно глядя вверх, щенок дворняги — тощий, неопределенно-серого цвета, давно впавший в отчаяние. Увидев наверху людей, он заскулил и одновременно зарычал, вжимаясь в землю.

— Опа, — сказал Витька.

— Я спущусь и его вытащу, — сразу предложил Тимур.

— А если он тебя цапнет? — Игорь присел на корточки. — Просто с перепугу. Он же дикий. А тебе потом уколы от бешенства.

— Что ты предлагаешь?

— Во-первых, у нас где-то были остатки колбасы позавчерашней. Он поест и подобреет. Во-вторых… у Антоши в багажнике лестницы, конечно, нет?

* * *

— А еще чего вам? Лестница, лебедка, бетономешалка… У меня тут не строительный заводик!

Пес ловил куски колбасы на лету. Он был очень голоден. Наверняка сидел здесь уже несколько дней.

— И как этот дурень туда свалился?

— Все мы бываем дурнями, — философски изрек Игорь. — Если спустить туда толстую ветку…

— Это собака, а не белка! По вертикальному стволу не полезет. По идее, если обвязать его под мышками веревкой…

— И кто будет обвязывать?

— Хлопцы, — сказал Витька. — Это не болонка. Это серьезный собачий мужик. Он выйдет сам, ему просто надо организовать еще одну ступеньку. Взять доску, привесить, как качели, на две веревки… Веревка-то у тебя найдется, Антон?

* * *

Операция по спасению пса заняла полчаса, никак не меньше. Животное проявило прямо-таки академическую сообразительность — при виде старой покрышки, спустившейся сверху на веревках, пес моментально сориентировался, доскочил до новой опоры, подтянулся, прыгнул, упал животом на край ямы и через секунду уже несся прочь, не оглядываясь на спасителей и не собираясь благодарить. Энергию ему давала любительская колбаса, позавчерашняя, но еще вполне пригодная.

Все четверо пришли в удивительно благодушное состояние. Игорь помог Антоше свернуть трос; посмеиваясь, потягиваясь, отряхивая ладони, вернулись к машине. Солнце поднялось еще выше, птицы пели над дорогой, над лесом и над лугом, где таяла, исходя дымком, роса.

— Давай спустимся к речке и искупаемся, — предложил Игорь.

— Там курице по колено, — Витька почесал грудь. — Поехали, ладно.

— Я спать хочу, — Антоша снова забрался на заднее сиденье. — А вы делайте, что хотите.

— Поехали, — согласился Тимур.

— Эх, — признал Игорь. — Надо ехать.

Джип свернул на развилке и покатил от Веселого к Пятичам и дальше согласно карте. Витька смотрел на дорогу. Игорь рядом с ним задремал. Антоша спал как младенец, сопя и шевеля губами. Тимур, сбросив туфли, подтянул колени к животу и задумался о красоте земли — о том, как прекрасны луга, и далекие лесополосы, и кружащие над ними большие птицы, и маленькая церквушка на пригорке, и старое кладбище с покосившимися оградами…

Тут Антоша закричал, да так, что Витька чуть не выпустил руль.

— Ты че, придурок?!

Джип притормозил. Антоша сел, вращая глазами, и видно было, что он не шутит и не притворяется: что-то в его сне было такое, что крик вырвался сам по себе.

— Антон, — Тимур хорошенько тряхнул его за плечи. — Ты чего?

— Ой, блин, — жалобно сказал Антоша. — Отравился я, наверное, их поганым самогоном.

Витька ругнулся и снова начал набирать скорость.

— Мы все их самогон пили, — рассудительно заметил Тимур. — И незачем так орать.

Антошу передернуло. Он потер лицо, обхватил себя за плечи, будто замерзая — хотя в машине было душно:

— Явственный такой кошмар. Как наяву. Будто мы ночью на каком-то старом кладбище, могилы проваленные, крестов нету, а столбики такие…

Тимур и Игорь переглянулись.

— Алкоголик, — нежно сказал Витька. — Ты что, не помнишь, где мы ночью смородину жрали с куста? Где тебя рвало, а Тимурка…

— Ну, перестань, — дернулся Тимур.

Антоша мучительно заморгал:

— Я, это… Помню, как у невесты туфлю украли, а потом — сразу мы кофе пьем на бензоколонке. Такой, понимаете, монтаж…

Он засмеялся, но явно через силу.

— Чего орал-то? — поинтересовался Витька. — Ничего там страшного нет, на этом кладбище. Смородина вкусная.

Антоша перестал смеяться.

— Ну… там еще было кое-что… приснилось. И вообще, это моя машина, когда ты пустишь меня за руль?

— Я еще жить хочу, — отрезал Витька.

Они поехали дальше. Антон заново разглядывал измятый, изгвазданный пиджак и штаны с пятнами глины на коленях, охал и тихонько вздыхал. Потом, извернувшись, залез изнутри в багажник и вытащил банку энергетика. Облился на ходу, плюнул, повесил голову. Хмурясь, откинулся на спинку сиденья.

Антон, внук крупного советского чиновника и сын талантливого бизнесмена, знал в совершенстве три языка. Объездил еще в детстве весь мир и был добрейшим, щедрым, безобиднейшим существом — полноватым и сонным флегматиком. Отец обеспечил его рабочим местом — и Антоша работал добросовестно, но звезд с неба не хватал; в нем не было ни капли снобизма. Женился в девятнадцать лет по залету, через год развелся и платил алименты на сына. Когда приходила охота, рисовал отличные комиксы и этим прославился еще в школе; к сожалению, его теперешняя должность не была связана с рисованием и с искусством вообще.

— Будешь еще спать? — спросил Тимур, глядя, как Антоша понуро качает головой в такт каким-то своим мыслям.

— Нет, — тот потряс банкой, слушая, как бесятся внутри остатки энергетика. — У тебя таблеток нет от головы?

— От головы гильотина хорошо помогает.

— Я не против, — Антоша поежился. — Слушай, Тим. Что там было, на кладбище?

— Ничего. Могилы. Смородина.

— А… и все?

— А что еще? Мы сначала не поняли, куда заехали. Думали, пустырь.

— Пустырь, — Антоша молча пошевелил губами. — А… какая там земля?

— В смысле?

— Сухая? Или… мокрая? Твердая или комками?

— А я откуда знаю? Темно, трава по колено, крапива… Ты свой костюм разгляди получше, увидишь, какая земля!

— Ох, — Антоша озабоченно потер виски. — Как башка трещит… Ребята, реально, у них самогон на грибах какой-то. Иначе с какого перепугу мне бы такое мерещилось?

— Да что тебе приснилось, скажи, наконец?!

Антоша долго молчал. Когда все уверились, что он не будет отвечать, тихонько подал голос:

— Мне приснилось, что там земля расседается. Под такой высокой штукой вроде обелиска. Как гнилое мясо. Вот так — агм… ш-шу… Расходится, со скрипом таким или… уханьем. На кладбище.

— В черном-пречерном лесу, — подал голос Игорь. — На черной-пречерной поляне… Отдай мое сердце!

Антоша вздрогнул и выронил банку. Печально заругался, полез подбирать:

— Машину всю залил, костюм изгадил… Еще и башка раскалывается. Ну, съездили на свадебку!

* * *

В восемь пятнадцать они остановились позавтракать в придорожной забегаловке. Витька набрал себе бутербродов с колбасой и моментально сжевал, Игорь и Антоша взяли по пицце и едва откусили по кусочку, а Тимур вообще не стал брать еды — ограничился кофе, который, против ожидания, оказался вполне приличным.

На столах лежали вышитые салфетки. Смирные июньские мухи ползали по красным и черным клеточкам, будто играли друг с другом в шахматы. Игорь улыбнулся буфетчице, та ответила равнодушным рыбьим взглядом, и это неожиданно его уязвило.

Дикие люди, думал он, глядя, как буфетчица наклоняется над соседним столиком, сметая тряпкой крошки. На Западе в ответ на улыбку принято отвечать улыбкой же. Видно, что человек к тебе с добром, а ты что?

У буфетчицы была красивая попа. Игорь подумал о Катьке, которую он сегодня обещал повести в ночной клуб, и невесть почему разозлился. Вот приедет он усталый, похмельный, с красными глазами — а ей плевать на его настроение, ей нужно танцевать, манерничать, рисоваться, по сторонам глазками постреливать…

Он осадил себя. Это было глупо и несправедливо, так думать о Катьке. Она всего два месяца как его постоянная подруга. Ждет, скучает, котлет небось нажарила…

Слишком много ненужных мыслей лезло в голову в это утро — от усталости, разумеется. Буфетчица, мухи, котлеты. Надо попробовать поспать в машине.

…И приснится какая-нибудь дрянь, вот как Антону. Антоша икнул и промокнул белый лоб бумажным платочком. Тимур о чем-то думал, и глаза его смотрели внутрь. Витька меланхолично дожевывал последний бутерброд. Все мы устали, подумал Игорь. Все мы ели и пили какую-то дрянь. Добраться домой, помыться в душе, выспаться в своей постели — и все эти сны о расседающихся кладбищах вывалятся из сознания, как песок из опрокинутого кузова. Псу, которого мы спасли, тоже было жутко, пока голодал и мерз в яме. А сейчас вырвался, наелся и спит где-то на солнышке, забыв о плохом…

Старые могилы, бывает, проседают, и оттуда вырывается сноп фосфорных, светящихся в темноте искр. Рассказывал старый преподаватель в институте — якобы видел такое еще мальчишкой, долго заикался потом, его даже к бабке водили «выливать переполох». Преподаватель, надо сказать, действительно чуть заикался, особенно когда злился на особо тупых студентов. Ну и пусть его; в такое ясное летнее утро не стоит думать о каких-то там кладбищах…

Он тут же увидел его будто воочию — неровные плиты, два покосившихся креста у дальней ограды. Но ведь не было крестов? Ограды вокруг кладбища точно не было. Помнится, кусты, гнилые столбы…

— Ты чего? — спросил Тимур, и Игорь обнаружил, что на него все смотрят.

— Ничего, — он изобразил удивление. — А что?

Витька тряхнул головой:

— Вот, блин, в ушах звенит. От недосыпа. Ну, чего вы такие смурные?

— Устали, — сказал Тимур, и одновременно Игорь отозвался:

— Да так…

Антоша снова икнул, да так громко, что буфетчица оглянулась.

* * *

В машине они пережили маленький скандал — Игорь хотел курить, опустив окно, Антоша был категорически против:

— Вонища будет! Я же не курю, я терпеть не могу, когда в машине курят! Ты же знаешь! Давай остановимся, отойди на десять метров и дыми сколько хочешь!

Игорь, раздраженный, еле сдержался, чтобы не послать Антошу, куда друзей обычно не посылают. Согласился потерпеть; почти сразу его начало мутить, во рту пересохло, и вода мало помогала. А хуже всего — Тимур вдруг начал петь, сперва тихо, потом все громче.

— Заткнись, а? — обернулся к нему Игорь. Получилось резче, чем он хотел. Тимур замолчал и нахмурился.

— Может, радио включить или диск поставить? — миролюбиво предложил Витька.

Включили радио, но ничего не нашли, кроме трескучей попсы. Тогда Игорь, по совету Антоши, поставил Энрике Иглесиаса, но Витька взбунтовался, определив музон как «сладенький». Против шансона возразил уже Тимур; Игорь менял диски, пока не нашел хард-рок, кое-как удовлетворивший Тимура, но тут Антоша жалобно сказал:

— Пацаны, уберите, у меня башка сейчас лопнет…

В конце концов они включили каждый по девайсу — мобильнику, плееру — и поехали дальше в наушниках. Тимур снова подпевал, иногда очень громко.

— Остановись, отлить надо, — сказал Антоша. Витька не услышал, Антоша выдернул у него наушник из правого уха и закричал с неожиданной злобой: — Остановись! Уссусь!

Витька сразу свернул к обочине. Дорога здесь была узкая, всего две полосы, давно не чиненная, разбитая грузовиками. На обочинах стояли одуванчики с невероятно длинными стеблями — желтые шапки и белые шары покачивались в полуметре над землей. Прокатили ржавые «Жигули», стих мотор, и сделалось тихо.

Антоша отошел за ближайшую елку. Тимур вертел головой, будто пытаясь определить стороны света. На бетонный столбик с давно смытой разметкой села бабочка-капустница.

Игорь жадно закурил. Протянул пачку Витьке и Тимуру.

— Слушай, — Тимур смотрел в небо, голубое, с редкими облачками. — Мы таки отравились, наверное, их самогоном. У меня теперь вроде бред наяву.

Игорь покосился на него, но ничего не сказал, только глубоко затянулся.

— Бред, — сквозь зубы повторил Тимур. — Сижу и думаю, как придурок, про это кладбище. Уже песни меняю, уже стихи вспоминаю, какие помню, про девок пытаюсь думать. Все равно лезет и лезет. И ведь вспоминаю, блин, такие штуки, которых и видеть не мог, потому что темно было.

Игорь курил, глядя в сторону. У него онемело лицо. Надо было сказать: «Я тоже» или: «Как, у тебя то же самое?» Но Игорь молчал и делал вид, будто навязчивое состояние Тимура его не касается. Перед глазами у него мельтешила будто бы сетка, будто туча мошкары затрудняла зрение, и казалось, что привычный мир расседается, как гнилое мясо. Твердые вещи, как дорога, и мягкие вещи, как спинка сиденья, и повторяющиеся вещи, как начало рабочего дня или новости по телевизору. Все они складываются в систему, в картину наших представлений о мире, но достаточно крохотного толчка, чтобы иллюзия растаяла. Мы смертны, висим над пропастью, и все твердые, мягкие, повторяющиеся вещи слишком хрупки, чтобы защитить нас от хаоса…

Но мы вернемся домой. Выспимся, успокоимся, примем душ. Ничего нет правильнее душа в родной ванной: мир сразу встанет на место. Ничего.

Зашелестели верхушками елки. Витька сплюнул, поглядел направо, налево; со времен древних «Жигулей» ни одной машины не показывалось.

— А мы правильно едем? — спросил вдруг Тимур. — Что-то дорогая какая-то…

— Воскресенье, — Витька сплюнул. — А дороги везде одинаковые. Возьми, если хочешь, карту в бардачке и проверь.

Вернулся Антоша, бледный до синевы и очень задумчивый. Молча сели в машину; елки поехали назад, промелькнула автобусная остановка, а на ней бабка с жестяным ведром, накрытым тряпкой. Тимур снова запел на заднем сиденье. Игорь плотнее надвинул наушники; звучала попсовая песенка из альбома, который слила ему на флешку Катька. Простая песенка с припевом: «Топ, топ, топ…»

…Люди, когда-то похороненные там, были забыты. Их дети и внуки сами умерли и лежали на других кладбищах, возможно, за много тысяч километров от родного, заброшенного, поросшего дикой травой.

Топ, топ, топ.

И фанерные звезды со следами серебрянки. Да хрен бы его побрал, это кладбище!

Он снял наушники, но припев звучал в ушах. Топ, топ, топ. Далекие медленные шаги.

* * *

К десяти тридцати воздух дрожал над разогретой дорогой, и вдалеке мерещились несуществующие лужи. В машине работал кондиционер, развеивая перегар и табачный дух, нагнетая прохладу.

Антоша пытался загрузить карту областей в свой телефон и открыть GPS-навигатор. Карта никак не хотела грузиться, а когда установилась наконец, телефон сдох — закончился заряд аккумулятора.

У Игоря был простой надежный телефон без всяких карт и отдельно — хороший плеер. Витька не доверял GPS-навигаторам, а Тимур ничего не смыслил в технике. Впрочем, это дела не меняло — машина шла по прямой, развилок на трассе не было, только съезды к деревням.

Игорь пытался дозвониться Катьке. Связь то возникала, то пропадала, пока не сгинула совсем. Странно. Он был уверен, что везде, даже в самой глуши, теперь есть покрытие. Может, дело в мобильном операторе?

Они ехали и молчали: Антоша пытался заснуть, мысленно проделывал йоговские упражнения, но расслабиться не удавалось ни на секунду. Игорь смотрел вперед; Тимур тупо рассматривал свои пальцы, массировал суставы и вглядывался в ладони, будто желая прочитать по ним судьбу. В десять сорок две Игорь в первый раз оглянулся. Быстро повернул голову, посмотрел назад — и принялся тереть уши, и они сделались багровыми, как гребешок растревоженного индюка.

Тимур сделал вид, что ничего не заметил. Тогда Игорь обернулся еще, и еще, и еще раз. Он то заглядывал в зеркало заднего вида, то поворачивался всем телом и смотрел назад, всякий раз оказываясь почти нос к носу с Тимуром, но не фокусируя на нем взгляд; при этом лицо у Игоря было рассеянно-деловое — смотрю, мол, на кое-что необходимое, и ничего странного в этом нет. Просто оглядываюсь назад. Просто.

— Что ты все время вертишься? — не выдержал Витька. Игорь не ответил. Вертеться на некоторое время перестал, сел, скособочившись, постукивая по ушам, будто туда попала вода.

Зато Тимур с Антошей начали переглядываться. Им не хотелось встречаться глазами — каждый пытался застать другого врасплох. Они смотрели искоса, натыкались взглядами друг на друга и быстро отворачивались; каждому очень хотелось заговорить. Никто не решался начать первым.

Игорь, прервав десятиминутный мораторий, оглянулся назад и снова начал вертеться, как на сковородке.

— Курить охота, — сквозь зубы сказал Витька. — Остановимся?

— Не надо, — быстро и как-то суетливо сказал Игорь.

— Я говорю, курить…

— Кури в машине, — вдруг разрешил Антоша.

Это было как гром среди ясного неба. Антоша сам смутился.

— Да, кури, — повторил тоном ниже, но очень уверенно. — Просто поехали вперед. Просто поехали, и все.

— Поехали, — пробормотал Тимур.

Витька крякнул:

— Мужики, я хочу нормально покурить, без суеты!

Джип остановился на обочине посреди поля, в стороне виднелось село, а в ста метрах впереди валялся остов легковушки, недавно сгоревшей дотла. На него не хотелось смотреть — но он все равно притягивал взгляды. Витька вышел на дорогу, остальные трое как сидели в машине, так и не трогались с места.

Витька помял в руках сигаретную пачку. Обошел машину, открыл заднюю дверь:

— Ну, в чем дело?

Игорь и Тимур переглянулись.

— Ты курить хотел, — пробормотал Игорь. — Кури скорее, и поехали.

— А то — что? — с каждой секундой Витька все больше раздражался.

— А ты сам не знаешь? — шепотом спросил Антоша.

Прокатил, посигналив джипу, облепленный грязью автобус и сгинул за пригорком. Тимур переглянулся на этот раз с Антошей. Залегла пауза, каждый ждал, что другой заговорит. Трое из четверых очень надеялись, что Витька начнет скандалить, материться и требовать объяснений: тогда станет ясно как день, что трое отравлены, во власти бреда, а Витька…

Витька побледнел. Его загорелое лицо за несколько мгновений сделалось желтым. Он продолжал мять в руках пачку сигарет, оттуда на жухлую траву сыпались крошки; трое отвели взгляды. Пауза из напряженной сделалась естественной, как труп: больше ничего не нужно было говорить.

Они молчали секунд двадцать, но каждому показалось — не меньше минуты.

— Мужики, — Тимур первым решился разорвать молчание. — Когда приедем домой… будем ржать друг над другом. Дома. А теперь… Теперь поехали, а?

— Это не смешно, на самом деле, — пробормотал Антоша.

— Это психоз, — шепотом предположил Игорь. — Или отрава. Вот у меня в ушах все время…

— Шаги, — быстро сказал Тимур.

Снова сделалось тихо.

— У тебя тоже? — тающим голосом спросил Антоша.

Витька хмуро переводил взгляд с одного на другого.

— Мужики, — пролепетал Антоша. — По-моему, мы зря здесь стоим… Вить, давай теперь я за руль сяду.

— Нет, — жестко отозвался Витька. — Я среди вас лучший водила. Я и поведу.

* * *

Теперь им сделалось легче — они говорили, говорили без умолку и хохотали так, что звенело в ушах.

— Я слышал, на свадьбе однажды отвергнутая подруга жениха…

— Да, я что-то такое тоже…

— Да, он бросил свою подружку и женился на другой, а та, первая, устроилась поварихой и всю свадьбу…

— Да, прикинь! Слабительное в холодец…

— В самогон слабительное, это — пять…

— Ты прикинь, только сели за стол, только тост за молодых, первое «горько»…

— А нам что, грибов в самогон накрошили?

— И как ломанутся все в сортир!

— Молодец, хорошо отомстила…

— Галлюциногенчики свежие, непросроченные…

— Только непонятно мне, — хриплым от постоянного смеха голосом пролаял Игорь, — кто Саньке с его Ирой мог отомстить? Они ведь живут уже сколько… Вот если бы Санька на другой женился…

— Какая разница! — бодро оборвал его Витька. — Мало ли, у них в селе, может, отомстили за то, что Санька устроился хорошо… Или что жили они в блуде без брака, не венчались, все такое. Мало ли в селе может быть сумасшедших?

Все разом замолчали.

Джип ехал на ровной скорости сто двадцать, Витька не гнал, потому что дорога была плохая, но не притормаживал даже в населенных пунктах. Урчал мотор, проносились назад поля, лесополосы, огороды.

Наконец пришлось остановиться перед железнодорожным переездом. Сзади остановился желтый микроавтобус, рядом — дряхлый и грязный «Фольксваген».

Поезда не было, но полосатый шлагбаум и мигающие огни обещали его скорое появление.

— По-моему, он отстал, — тихо сказал Антоша. Игорь обернулся всем телом:

— Что?

— Он… отстал.

Тимур обхватил себя за плечи.

Секунду назад, когда машина встала перед шлагбаумом, он ясно представил себе придорожную забегаловку, где вышитые скатерки и мухи как шахматы, и буфетчица с круглым задом. На растрескавшийся асфальт перед кафе упала тень… Не туча набежала на солнце — упала тень, и ползет дальше, по трассе, не ускоряясь, не замедляясь, не останавливаясь никогда. Медленно, медленно ползет.

— Ему нас не догнать, — сказал Тимур неожиданно для себя. — Он… еле движется. А мы спокойно разгоняемся до двухсот. -

— «Нас не догонят», — процедил сквозь зубы Витька.

— Зато он никогда не останавливается, — Антоша сглотнул. — Не задерживается. А мы стоим и ждем этого проклятого поезда!

Его голос вдруг сорвался на визг. Антоша съежился и по-девичьи закрыл лицо руками.

— Нас таки отравили? — глухо спросил Витька.

— А хрен его знает, — прошептал Игорь.

Он вдруг перекрестился и вслух стал читать Отче наш. Тимур, помедлив, последовал его примеру.

— Сдурели? — Витька облизнул губы.

Игорь дочитал молитву до конца и начал опять, Тимур сбился. Поезда все не было; издалека доносился еле слышный стук колес.

— Мы там нагадили, на кладбище, — сказал Тимур.

— Ты там нагадил, — пробормотал Антоша.

— А ты? — Тимур резко к нему обернулся. — Напомнить, что ты там делал?

— Мы же не знали, — сказал Игорь. — Мы не знали. Отче наш, иже еси…

— Мы просто были пьяные, — прошептал Антоша.

— Мужики, — Витька хлопнул ладонью по рулю, — у меня никаких галлюцинаций сроду не было, а дурь я за сто верст обхожу. Кто-то из вас пробовал?

— Ну, я, — признался Антоша.

— Похоже?

— Нет, — Антоша подумал. — Не похоже. Там весело было, ржали мы, рыбок ловили…

Колеса поезда стучали все ближе.

— Мужики, — сказал Тимур. — Никто нас не травил. Просто надо ехать, очень быстро ехать. И все.

Игорь дрожащей рукой взял бутылку воды, стоявшую между ним и Витькой, отхлебнул из горлышка и закашлялся.

— Я все вспоминаю это кладбище, — начал Тимур. — Оно какое-то… Там не все в порядке.

— А что должно быть в порядке? — вдруг рявкнул Витька. — Если ты лежишь спокойно в своей могиле, а кто-то пришел и насрал?!

Антоша всхлипнул.

— Не ори, — тихо попросил Тимур.

— Не мы первые, — Антоша поежился. — Сколько народу гадят на кладбищах. Развлекаются, спят, проводят черные мессы…

Игорь снова начал молиться вслух.

— Там могилы со звездами… — начал Тимур.

— Мертвые солдаты не стали бы за нами идти, — отрезал Витька. — Они…

Накатил поезд и замелькал, заглушив его последние слова: пассажирский, сине-зеленый, с белыми шторками на окнах, с табличками, которые невозможно было на скорости прочитать. Поезд вез людей далеко-далеко; четверым, сидящим в машине, захотелось перебраться в купе, в плацкарт, да хоть в пригородную электричку. Грохот оборвался и почти сразу стих.

— Мы все четверо сошли с ума, — тоскливо предположил Тимур.

Шлагбаум не торопился подниматься.

— Ну давай, — забормотал со слезами в голосе Антоша. — Давай, давай… пожалуйста… Сука, пусти нас!

Послышался резкий звонок, и шлагбаум пополз вверх, открывая дорогу; Витька так рванул с места, что завизжали покрышки и повалил дым.

* * *

Следующие полчаса они молчали. Витька гнал, от него шарахались редкие встречные машины. Игорь оборачивался каждые десять секунд.

Было страшно не смотреть назад, не знать, что происходит за спиной. Еще страшнее было оборачиваться — Игорь всякий раз дергался так, что трещала шея. Оборачивал лицо к заднему стеклу и всматривался в тени на освещенной солнцем дороге, такой ясной, обыкновенной дороге, оставшейся позади. И в какой-то миг ему мерещился далекий силуэт.

Это всегда был обман зрения, всегда столбик пыли, или тень от тополя, или велосипедист, появившийся с проселка. От ужаса во рту появлялся противный привкус. Тенниска липла к телу, хоть кондиционер работал на полную мощность. Волна страха отступала — и после коротенького облегчения накатывала опять. И снова надо было оборачиваться.

На прямых участках Витька разгонял машину до опасной, очень опасной на такой дороге скорости. Нас не догонят, повторял про себя Игорь.

— Надо заправиться, — Антоша глядел через плечо водителя на стрелку бензобака.

— Увидишь заправку — скажи, — глухо отозвался Витька.

Чуть не врезались в козу на обочине. Витька скинул скорость, и очень счастливо: машину почти сразу повело на дороге, будь скорость повыше — улетели бы в кювет.

— Что это?!

— Колесо, — Витька не разжимал зубов. — Колесо меняем, мужики, быстро.

* * *

Запаска крепилась снаружи, зато ящик с инструментами Антоша хранил на дне багажника. Оттолкав машину к обочине, они суетливо, в восемь рук, стали извлекать, передавать друг другу, складывать на траве Антошину спортивную сумку, теннисные ракетки в чехлах, пустой баллон — для акваланга, компенсатор, портплед, набор для пикника, складные стулья, одеяло, куртку, пакет с полотенцами, еще что-то, еще что-то, еще что-то. Наконец извлекли инструменты, поставили домкрат, взялись менять колесо, мешая друг другу локтями и советами. Каждый старался не оглядываться.

Игорь вытащил сигарету, сломал, бросил на обочину. Ему казалось, что Витька, закручивая гайки, копается слишком долго.

…Тень упала на дорогу, где на обочине — свежие окурки и пустая пачка из-под сигарет, брошенная Витькой. Там они ждали Антона, убежавшего за елку. Там они стояли и болтали, глядя в голубое небо, а сейчас там тень, она движется медленно, но подползает с каждой секундой ближе.

— Он ближе, — прошептал Антоша, будто услышав мысли Игоря. — Витя!

— Все, — Витька в последний раз подтянул гайку. — По машинам!

Они забросили в багажник, не разбирая, сумки, пакеты, ракетки, баллон; пара складных стульев осталась лежать на обочине, Антоша махнул рукой:

— Хрен с ними! Поехали!

И Витька газанул.

* * *

Через четверть часа все одновременно поняли, что машина быстрее, что Антошин джип — чудо, что за ним не угнаться. Идущий следом отстал; они обязательно оторвутся от него совсем, вот только бы заправку, хоть какую-нибудь бензоколонку, потому что кончается бензин.

— Витя! Заправка! — Игорь и Егор закричали одновременно.

Витька сбросил скорость. Въехал на заправку, с визгом остановился рядом с бежевым «Шевроле», чистеньким и новым, как игрушка. Схватил со стойки «пистолет», обернулся к Антоше:

— У тебя есть деньги?

— Карточка…

— Мужики, у кого есть наличные?

— У меня, — Игорь пошарил по карманам. — Полный бак, я на кассу!

Было жарко и плотно, как в бульоне. Игорь пробежал десять метров, отделяющих его от стеклянного магазинчика, где пестрели бутылки и коробочки, рекламные плакаты машинного масла, где угадывались силуэты кассира и покупателя; Игорю казалось, что он бежит очень долго, что он бежит по эскалатору, относящему его назад.

Наконец он распахнул стеклянную дверь. Внутри работал кондиционер. Блондинка расплачивалась у кассы: с платиновыми волосами до середины спины, в голубых обтягивающих джинсах, в красной футболке с глубоким вырезом, аппетитная фигуристая блондинка лет двадцати.

Игорь остановился у нее за спиной.

— А это у вас какая кола? А без сахара есть?

Блондинка говорила медленно, будто издеваясь. Будто нарочно растягивая каждое слово. Будто впереди у нее был целый день в шезлонге на берегу бассейна, а потом еще вечность.

— У меня нет сдачи, — сообщила кассирша, тетка лет тридцати, загорелая вовсе не пляжным, а огородным иссушающим загаром. — Посмотрите мелочь.

— Простите, — сказал Игорь, и ему тоже показалось, что он говорит очень медленно. — Нам нужно срочно. Мы очень спешим. Полный бак. Пожалуйста.

Он оглянулся, будто ища, к кому еще обратиться, но больше никого в «аквариуме» не было.

— Одну минуту, — сказала кассирша. — Сейчас я рассчитаюсь с девушкой.

Игорь посмотрел наружу. Витька, Тимур и Антоша стояли у машины, шланг торчал из бензобака, трое смотрели на Игоря со странным выражением в глазах.

— Вот, — блондинка рылась в кошельке. — Возьмите, я нашла…

— Скорее! — рявкнул Игорь.

Тень упала на дорогу в том месте, где валялся на обочине обгоревший остов «Жигулей».

— Что же вы хамите, — удивленно сказала блондинка. Игорь хотел ей улыбнуться, открыто, с ямочками на щеках, как делал это обычно. Но не смог. Губы не слушались.

— Скорее, — пробормотал он чуть ли не умоляюще.

Блондинка наконец отступила. Кассирша, поджав губы, стала принимать у Игоря деньги и выбивать чек, а время шло и шло; когда мы останавливаемся, он двигается быстрее, понял Игорь и покрылся потом с макушки до пяток.

Он уже возле переезда. Возле железной дороги. Ничего, ничего, сейчас мы поедем, и он нас не догонит.

Заработала колонка. Запахло бензином. Блондинка остановилась рядом со своим «Шевроле». Скользнула взглядом по Игорю, посмотрела на Тимура, наконец слабо улыбнулась Антоше:

— Вы не могли бы мне помочь заправить машину? Я сама еще никогда не заправляла…

— Нам некогда, — сказал Антоша сквозь зубы.

Витька вырвал пистолет, и, едва закрыв отверстие бака, кинулся за руль. Игорь и Тимур уже сидели на местах. Антоша хлопнул дверцей перед носом блондинки…

Завизжали колеса, и блондинка едва успела отскочить.

* * *

Расстояние перестало сокращаться. Но оно и не увеличивалось, вот в чем проблема. По всем предположениям Тимура — оно должно было увеличиваться. Потому что машина идет на скорости чуть меньше двухсот, ей сигналят, орут, но и сигналы и крики улетают назад, не достигают слуха. Хоть бы никто не гнал через дорогу стадо в этот полдень. Хоть бы ни ремонта, ни объезда.

— Верую, в единого Бога верую… — бормотал Антоша.

— Может, нам найти церковь? — тихо спросил Игорь. — И спрятаться там?

Витька смотрел на дорогу.

Тимур подумал над словами Игоря.

— Почему ты считаешь, — он старался говорить иронично, — что эта… штука не пойдет за нами в церковь?

— По идее, она должна бояться Бога, — Игорь покосился на Антошу.

— По идее, она должна бояться солнечного света, машин, людей, всего, что есть в любом поселке…

Тимур представил, как они забьются в сельскую церковь и станут ждать затаив дыхание: тот, кто идет за ними, решится войти? Не решится?

Его передернуло.

— Просто надо быстро ехать, — сказал он уверенно. — Просто быстро ехать.

— Быстрее уже нельзя… — подал голос Антоша. — Мы и так…

Витька выматерился.

Тимур прислушался к своим ощущениям. Там, на бензозаправке, он чуть с ума не сошел: было ясное ощущение, что тот, кто идет за ними, приближается с огромной скоростью. Он был готов убить Игоря, который расплачивался, как черепаха, наверное, потому, что загляделся на красивую девочку.

Потом оказалось, что Игорь — Игорь! — на девочку даже внимания не обратил, но значения это не имело. Они летели, как стрела, по трассе, расстояние долго оставалось неизменным…

А вот теперь — в эту самую секунду! — оно стало увеличиваться. Тот, что шел за ними, понемногу отставал!

— Он отстает, — в ту же секунду сказал Антоша.

— Точно, — прохрипел Игорь.

— Витька, ты супер, — сказал Тимур. — Ты Шумахер. Ты лучше Шумахера. Давай, родной, оторвемся!

Витька ухмыльнулся.

Игорь откинулся на спинку кресла и глубоко вдохнул. Там, на заправке, он не догадался проверить мобильный — должна была появиться связь. Можно было попросить у кассирши стационарный телефон… Впрочем, кому звонить, что говорить? «Здравствуйте, мы на неизвестном километре незнакомой трассы, за нами гонится чудовище»?

Он засмеялся. С каждой секундой страх отступал и, отступая, делался комичным. Блин, неудобно-то как перед девушкой… Так грубо с ней… Не помогли заправиться, нахамили… Стыд-позор…

Он вспомнил, как облегали голубые джинсы ее маленькую, с кулачок, попу.

И в эту секунду закашлял мотор.

* * *

— Что с ним? Это твоя машина! Что с ним?!

— Я не знаю, — Антоша стоял перед раскрытым капотом, откуда-то из горячих масляных недр валил пар. — Наверное, это бензин… Такое было однажды от плохого бензина… Правда, зимой…

— Бензин ни при чем, — сказал Игорь. — Он закипел, и все.

Джип стоял посреди дороги. Вбок уходил раздолбанный проселок, в пыль было вдавлено раскатанное почти в лепешку ведро. Рядом, в бурьяне, грелась на солнце маленькая свалка, и мутные пластиковые бутылки сверкали в лучах, как брильянты в короне.

Минуту назад казалось, что все будет хорошо. Все в порядке. Они прорвались.

Тень упала на разогретый асфальт в том месте, где на обочине валялись брошенные раскладные стулья — цветной брезент на алюминиевом каркасе.

— Что теперь делать?! — Антоша вдруг обернулся к Витьке и заорал, брызгая слюной ему в лицо: — Ты за приборами не следил! У тебя вода выкипела, а ты не заметил!

Витька дал ему по морде, коротко, не размахиваясь. Антоша отлетел, но удержался на ногах. Тимур и Игорь схватили Витьку за локти. Он не вырывался. Зато Антоша, не то икнув, не то вскрикнув, шагнул вперед и ударил Витьку в лицо кулаком.

— Ты что?!

Тимур и Игорь кинулись к Антоше.

— Ну, спасибо вам, — сказал Антон не своим, высоким, а очень глухим и низким голосом. — Спасибо. Это из-за вас, дружочки, это с вами я… Да чтоб вы сдохли, сволочи!

— Прекрати истерику! — заорал на него Игорь.

— Ты прекрати! Ты привез нас… туда! Ты привез, ты был за рулем, чтоб ты сдох маленьким!

От его взгляда Игорь попятился и выпустил Антошину руку.

— А ты, — Антоша смотрел теперь на Тимура, — ты…

Он вдруг затрясся, осененный идеей.

— Витя… Игорь… Надо этого здесь оставить, это ведь за ним… за ним, за Тимуром. Он виноват. Пусть остается. Надо давно было его выкинуть из машины! Мы бы оторвались!

Он замолчал, с надеждой глядя то на Витьку, то на Игоря. Тимуру захотелось подойти к нему, взять за вьющиеся чуть рыжеватые патлы и рвануть так, чтобы обнажился череп…

— Ты не надейся, — проговорил Витька, глядя Антоше в глаза. — Ты там тоже блевал. Тебе он первому приснился. За кем идет… непонятно. Может, за тобой?

— Мужики, — Игорь смотрел назад. — Машина у нас поедет или нет?

— Поедет, куда она денется, — Витька облизнул запекшиеся губы.

* * *

Через десять минут Витька завел мотор.

Они ехали вперед и вперед, и вокруг было слишком мало поселений, и ни одной машины, велосипедиста, пешехода не встречалось на пути. На какой-то развилке они свернули неверно — четверо поняли это в разное время, но никто не признался вслух.

Витька надеялся скоро выехать на основную трассу. Он искал поворот налево, но поворота не было. Дорога становилась хуже с каждым десятком километров, а пустынность ее невозможно было объяснить ни случайностью, ни глушью, ни воскресным днем.

Надо было остановиться и посмотреть карту. Но останавливаться нельзя было ни на секунду. Расстояние между джипом и тем, что его преследовало, оставалось неизменным.

В десять минут второго случилось сразу два события: снова пробило колесо и окончательно заглох мотор.

Жгло солнце, и на небе не было ни облачка. Справа от дороги колыхалось поле подросшей кукурузы, слева тянулись пустые вспаханные борозды, чуть оживленные сорняками. Впереди, примерно в километре, видна была лесополоса; назад никто не хотел смотреть.

— Бежим, — сказал Витька.

Они бросили машину и побежали. Прихватить с собой воду догадался только Тимур.

Сзади, в мареве над дорогой, показалась машина. Витька бросился к ней, размахивая руками, пытаясь остановить, но старый «Фольксваген» предусмотрительно набрал ход и проскочил мимо.

У Витьки из разбитого носа снова пошла кровь, каплями скатывалась в пыль на дорогу. Антоша, в брюках от дорогого костюма, в измявшейся белой рубашке, пропитанной потом, едва стоял на трясущихся ногах.

— Пацаны, простите меня… Простите, я не хотел…

Тимур дал ему хлебнуть из своей бутылки.

Больше машины не показывались.

Тень упала на дорогу — в том месте, где лежало сплющенное ведро и грелась свалка под солнцем. Там, где мотор заглох в первый раз.

Они бежали, а потом шли по дороге — шли, пока хватало сил. Почему я не ходил в тренажерный зал, спрашивал себя Тимур. Почему я ленился, не бегал, не ходил в тренажерный зал…

Антоша сбросил щегольские узкие туфли и пошел босиком, морщась на каждом шагу:

— Ну, я дурак… У меня же были кроссовки в багажнике…

— Мужики, — хрипло сказал Витька. — А может, оно не…

Он запнулся.

Четверым было ясно, что расстояние очень медленно, очень медленно сокращается.

— Может, оно не станет нас убивать, — безнадежно сказал Витька.

— Оно прочитает нам лекцию о правилах хорошего тона, — задыхаясь, предположил Тимур.

— Можем же мы объяснить, — начал Антоша.

— А оно станет нас слушать?

Игорь обернулся через плечо:

— Что оно… Что это? Кто это? Скажите мне, может, мы с ума сошли? Может… Что это такое, что идет за нами, что это такое?!

Он повторял и повторял, и от частого употребления слова теряли смысл.

— Чтоэ тото коеч? Too ното кое?

— Нам надо разойтись, — сказал Тимур.

Витька, идущий впереди, обернулся.

— Если оно идет за всеми, у нас все равно нет шансов, — сказал Тимур. — Но если оно идет за кем-то одним…

«За мной…»

— …Тогда у остальных есть надежда, что оно отстанет.

— Принято, — сказал Витька.

Они остановились.

Справа по-прежнему тянулась кукуруза. Слева — пустое поле. Игорь подумал, что если уходить — так налево. Лучше видеть издалека того, кто идет за тобой, чем оглядываться каждую секунду и ждать, что вот сейчас из стеблей появится…

Он мигнул.

Лесополоса была теперь совсем близко. Безнадежно редкая — тополя в два ряда, да кое-какой подлесок. И зайцу негде спрятаться.

— Разбегаемся, — прошептал Тимур.

Он задержались еще на секунду. Переглянулись, понимая, что больше никогда не встретятся, и разошлись. Витька побежал направо вдоль лесополосы, Игорь свернул налево, Антоша кинулся в кукурузу, надеясь спрятаться. Тимур какое-то время стоял на месте…

А потом похромал вперед, по дороге, не оглядываясь и не видя, как на разбитый асфальт падает тень.

ЭПИЛОГ

Эту историю рассказал нервный молодой человек в аэропорту Борисполь, у пыльного окна во всю стену, за которым видна площадь перед аэровокзалом и — в перспективе — дорога. Рейс задержали на полчаса. У молодого человека был билет через Франкфурт до Сингапура и только два часа стыковки во Франкфурте. Он сильно нервничал — как мне показалось, оттого, что мог опоздать на сингапурский рейс, и то и дело поглядывал через стекло на дорогу — взгляды были, как нервный тик.

Он рассказывал о приключениях своих друзей после свадьбы то в первом лице, то в третьем, путал имена и, казалось, сочинял историю на ходу.

— За самолетом ему не угнаться, — сказал он, ежесекундно поглядывая на дорогу. — И в Индонезию не доплыть. Вы знаете, я ведь из Сингапура лечу в Индонезию…

По радио объявили, что наш рейс задерживается еще на полчаса. Молодой человек, и без того бледный, сделался как синька.

— Я сейчас, — сказал он и пошел через зал к туалету. Он шел и то и дело оборачивался ко входу, туда, где сотрудники аэропорта пропускали пассажиров через рамку, а их багаж: — через рентгеновский аппарат.

Он ушел, оставив летнюю куртку на сиденье, и больше никогда за ней не вернулся. Спустя несколько минут наступил переполох, из мужского туалета выскочили ревущий мальчик и его перепутанный отец, прибежала охрана, замелькали белые халаты, половину зала оцепили…

Я так и не знаю, что случилось с моим собеседником. Боюсь, инфаркт. Он был такой нервный.

ГЕК

Мы — невозможность в невозможной вселенной.

Рэй Брэдбери

ОН

Весь урок они сидели тихо, как мышки, но теперь то один, то другой начинал вдруг ерзать. Две минуты до звонка: Владка, укрывшись за спиной Олега, соорудил крохотный лук из прутика и нитки. Алена уже три раза посмотрела в окно, где над весенней травой дрожали крыльями бабочки. Света потихоньку дергала ее за косу, но Алена не обращала внимания.

Миша, не утерпев, поднял руку:

— Геннадий Евгеньевич, можно выйти?

— Сейчас прозвенит звонок, — он поглядел на часы. — Домашнего задания сегодня не будет…

Оживление в классе.

— Давайте напоследок все вместе повторим наше Главное Правило. Три-четыре! «Если мы увидим…»

Тридцать голосов зазвучали одновременно — звонкие и хрипловатые, веселые и заунывные. Павлик вечно тянет безо всякого выражения: «Если мы-ы уви-идим…»

— «Если мы увидим существо, похожее на ГЕК, мы не будем с ним говорить! Мы не будем к нему подходить! Мы быстро пойдем и скажем Геннадию Евгеньевичу!»

— Молодцы, — он взял с подоконника большой медный колокольчик. — А теперь — отдыхать! И прозвенел звонок.

ДИМА

Меня зовут Дима, я истопник при школе, мне семнадцать лет. Сколько себя помню, мне всегда было семнадцать лет: я убираю в классах, ношу воду от колонки, готовлю ребятам горячие обеды. На последнем уроке, за минуту до звонка, из-за дверей класса несется Главное Правило: «Если мы увидим существо, похожее на ГЕК…»

Я видел существа, похожие на ГЕК. Их было много. Я был тогда Димой, истопником при школе, и мне было семнадцать лет. Один раз — в те времена Главного Правила еще не было — я пошел в лес за хворостом, зашел очень далеко и видел, как они приземляются.

Их машина, казалось, спалит весь лес, но потом от нее осталось всего лишь круглое пятно выжженной земли. Небольшое, пять шагов в диаметре. Я спрятался и видел, как открылась дверь и они вышли — существа, похожие на ГЕК, в костюмах с откинутыми шлемами.

Я убежал, потом вернулся. Я приходил туда день за днем; я уже понимал, что они не уйдут. Им нравилось здесь. Они хотели присвоить наш мир и наш лес.

Однажды существо, похожее на ГЕК, вышло из леса прямо к нашей школе. Я так испугался, что выронил метлу. Хорошо, что дети его не видели — они еще спали, потому что было раннее утро.

Существо ГЕК посмотрело на детей и на меня. Потом приложило палец к губам. Потом он ушел; я крался за ним. Я был очень смелый в то утро. Наверное, от отчаяния, что они заберут нашу школу.

Если бы я не крался, было бы гораздо лучше. Я подошел близко и все видел; существо, заходившее к нам в школу, смеялось и что-то рассказывало своим. Я думал, что нам конец, что оно рассказывает своим про нас.

Потом оно вытащило свое оружие и убило всех — за несколько секунд. Я так испугался, что у меня ноги вросли в землю. Он обернулся — и увидел меня.

Я даже не мог убежать. Он догнал меня в два прыжка и схватил. Он сказал: зачем ты смотрел? Я ничего не смог ему ответить. Он сказал: не бойся. Как тебя зовут? Я сказал: я Дима, я истопник при школе, но не только истопник, а еще и уборщик, и повар. Он сказал: пожалуйста, никому не говори, Дима, что ты видел. Очень тебя прошу.

Я понял — если я скажу, он убьет и меня.

ОН

Вечером он развел костер для детей, они водили хороводы и ели поджаренный на прутиках хлеб. Прыгать через костер он не разрешил: мало ли. Костер большой, можно обжечься.

В полночь, когда все улеглись, он подтащил к кострищу складной стульчик и сел, глядя, как тлеют угли. Он любил смотреть на угли. Его успокаивало это зрелище.

Беспокойство приходило все реже. Беспокойство и чувство, что он что-то сделал не так. Нет, все спокойно; угли переливаются красным и сизым, и высоко в небе стоят неподвижные звезды.

Неслышно подошел Дима, горбун, служка при школе. Уселся рядом прямо на траву.

— Что же ты не спишь? Завтра рано вставать…

— Я люблю смотреть на угли, — сказал Дима. — И еще на звезды.

Он поднял глаза как раз в тот момент, когда небо перечертила еле заметная мерцающая полоса. Упал метеорит.

* * *

— Геннадий Евгеньевич! Геннадий Евгеньевич!

Алена и Света, красные от бега, бантики съехали набок:

— Геннадий Евгеньевич! Мы видели существо, похожее на ГЕК!

— Где?!

— За лесом, на поляне…

Он не станет сейчас спрашивать, кто разрешал им ходить так далеко.

— Оно было одно?

— Да!

— Оно вас видело?

— Нет!

— Точно?

— Точно-точно! Мы сразу спрятались и побежали!

— Молодцы, — он вздохнул с облегчением. — Быстро в школу. Соберите ребят. Скажите, я велел сидеть и ждать… Откройте шкаф, где пластилин и краски, лепите, рисуйте, но из класса чтобы ни ногой!

Они умчались.

* * *

Разведочный модуль. Значит, на орбите висит корабль. Значит, они все-таки собрали вторую экспедицию.

Двое в легких биологических скафандрах обернулись в ответ на его крик. Он бежал им навстречу, раскинув руки, будто желая обнять. Глаза слезились.

— Человек? Здесь?!

— Погодите, это из первой экспедиции…

— Я единственный, кто выжил! — Он остановился в нескольких шагах, не решаясь сразу подойти ближе. — Я Геннадий Ковтун, вы должны помнить списки…

— Боже мой! Вы остались без связи?:

— Без связи, столько лет! — Слезы текли по его щекам и застревали в усах. — Я не думал, не мог надеяться, что пришлют еще корабль…

— Что случилось с вами? — жадно спросил человек с нашивкой на рукаве, видимо, командир модуля. — Что стадо с первой экспедицией, почему оборвалась связь, почему никто не вернулся?

— Это все система, — сказал он с тоской.

— Система? — они переглянулись, решив, видимо, что во время робинзонады он повредился рассудком. — Что с ними случилось, с двумя десятками человек?!

— Вот что, — сказал он и вытащил пушку.

* * *

Горбун Дима опять прокрался следом. Проклятый дурачок. Что теперь с ним делать?

— Не убивайте меня, — Дима смотрел снизу вверх голубыми мутноватыми глазами, полными ужаса, и даже не пытался убежать. — Пожалуйста.

— Зачем ты пошел за мной?

— Я испугался…

— Дурачина, если ты боишься, надо сидеть в школе! Зачем ты пошел за мной?

— Пожалуйста, не убивайте меня!

— Да кто собирается тебя убивать. — Он сел и обнял парня за плечи. — Просто не говори никому. Они испугаются и огорчатся. Не скажешь?

ДИМА

В тот вечер мы опять сидели у костра. Я спросил: те, которых он убил сегодня, они были плохие?

Он сказал: нет. Они были хорошие. Каждый, сам по себе, был очень хороший, добрый и смелый человек.

Тогда почему ты их убил? — спросил я.

Он ответил: потому что они часть чужой системы, чужого устройства. Огромной чужой машины, которая сделана совсем по-другому. Если они узнают про нашу школу, сказал он, они присвоят ее и впустят в свой мир. Их мир растворит наш, как кислота растворяет яичную скорлупку. Тогда наша школа умрет, и не будет ни детей, ни звонка, ни бабочек.

Я признался, что ничего не понимаю. Я сказал, что он сам с виду такой же, как они; когда он рисовал для детей плакат — для Главного Правила, — он нарисовал на нем ГЕК, себя.

Он сказал, что я дурачок и не мне судить о сложных вещах.

Я спросил: почему тех, первых, он сам похоронил за лесом и иногда ходит на их могилы? Почему этих он положил обратно в их маленький корабль, и еще что-то положил, и корабль сам взлетел?

Он сказал, что не хотел оставлять их тела здесь, в лесу.

Тогда я сказал, что другие, наверное, прилетят с орбиты, когда увидят в корабле мертвые тела. Они захотят узнать, кто их убил, и поймать его.

Он очень грустно на меня посмотрел и сказал: нет, они не прилетят.

И посмотрел на небо. И на небе вдруг случилось очень красивое зрелище: как будто огненный фонтан. Как будто лопнула звезда и полетели к нам метеориты, ночной дождь из света, из таких горящих ниточек.

Он повторил: они не прилетят. И добавил: две экспедиции не вернулись, неужели они пошлют третью? Неужели им не жаль губить людей?

ОН

В костре переливались угли. Странно, но их мерцание не могло теперь заглушить тревогу. Все, что случилось, вывело его из равновесия, в контурах усиливались колебания. Это был нехороший, очень плохой симптом.

— Две экспедиции не вернулись, — сказал он с досадой. — Не надо бы им посылать третью. Не жалко ресурсов — пожалели хотя бы людей.

Мальчишка Дима сидел перед ним, почти невидимый в красноватом полумраке.

— Ты храбрый, — сказал он горбуну.

Дима помотал головой:

— Я трусливый. Я очень тебя боюсь. Кто ты?

— Я не уверен, что ты поймешь, — сказал он. — Я в самом деле ГЕК, гносеологически-энергетический комплекс, исследовательская машина. На чужих планетах я иду впереди, осмысливаю то, что вижу, и адаптирую для слабых человеческих мозгов. Когда я увидел вашу школу, я сразу все понял про нее. Тогда я в первый раз сошел с ума: отказался от своего предназначения и убил двадцать шесть человек, чтобы этот мир остался прежним.

Дима смотрел как огорченная маленькая сова и казался таким смешным, что он не удержался и улыбнулся.

— У меня нет бессмертной души и нет совести, но теперь я чувствую, что снова схожу с ума, Дима. Так электрон слетает с орбиты: то, что случилось один раз, может повториться. Это опасно для школы.

— Я не понимаю, Геннадий Евгеньевич, — сказал он очень жалобно.

— А тебе не надо ничего понимать. Просто слушай и запоминай.

ДИМА

Он дал мне иголку в прозрачном пакете и сказал: если ты увидишь, что я веду себя странно, что я делаю что-то не так, сломай ее, не вынимая из пакета. Носи всегда при себе.

Я сказал: а как я пойму, что вы ведете себя странно?

Он сказал: догадаешься. Только не зевай.

Я не понял, что он имеет в виду, а иголку положил в нагрудный карман тенниски и всегда носил с собой: и в лес, и на речку, и в школе, конечно, она была со мной. И это оказалось очень правильно.

Потому что когда через несколько недель он собрал всех детей в классе, положил перед собой на учительский стол свое страшное оружие и начал им втолковывать, что на самом деле они — фантомы, порождение информационной флюктуации, не живые дети, а призраки…

Тогда я сломал иголку, хоть руки у меня вспотели и тряслись.

Он сразу же осел. Но нашел еще в себе силы встать, улыбнуться, сказать, что урок окончен; он нашел в себе силы выйти в сторожку, чтобы дети его не видели, и только тогда упал.

Глаза у него сделались совсем белые. Он закрыл их, чтобы я не пугался, и сказал: ты успел, спасибо.

СКАФАНДРЫ

На одной планете люди ходили в синих и красных скафандрах. Те, кто ходил в синих, ненавидели тех, кто носил красные, и наоборот. Они сражались друг с другом долгие годы не на жизнь, а на смерть. Хотя никакой разницы, кроме цвета скафандра, между ними не было.

А один человек решил отказаться от скафандра, чтобы не ввязываться в бессмысленную войну. Он вышел на улицу как был — в костюме.

И задохнулся, потому что на этой планете не было атмосферы.

ИМПЕРАТОР

— Итак, речь идет о мальчике с «Императора»?

— Да. По документам Денис Донцов. Хотя у него сроду не было никаких документов, это уже сейчас…

— Понимаю.

— На данный момент тринадцать лет. Зачат и рожден в экспедиции. Треть исследовательских отчетов — я имею в виду, нормальных отчетов, когда у них было еще все нормально — касаются течения беременности, родов, потом развития младенца…

— Роды были частью исследовательской программы?

— Да. Вы понимаете, как это важно. Воспроизводство популяции в условиях дальнего похода. Первейший вопрос… Хотя, конечно, они сделали массу важных дел. Других дел. В состав экспедиции входили двенадцать человек, все блестящие специалисты…

— Прошу прощения, но я читал материалы, которые мне передали. Там это есть.

— Да, извините.

— И что с мальчиком? Кроме того, что он…

— С ним все нормально. Он адаптирован. Говорит на четырех языках кроме родного. Играет на скрипке и фортепиано. Развит физически. Общителен. Понимает шутки и шутит сам. Терпелив. Выдержан. Вежлив.

— У вас странный эмоциональный фон, какое-то напряжение по отношению к парню…

— Я расскажу. Денис родился в срок, легко и без осложнений. Развивался совершенно нормально. Первые слова были — «мама» и «пилот»… Когда ему было восемь лет, умер командир экипажа. Через месяц — биолог, отец мальчика.

— Они сразу заподозрили эпидемию…

— Да. Хотя взяться ей было неоткуда. Командир и биолог умерли одинаково: сперва помрачение рассудка. Потом отказ жизненно важных органов. Вы знаете, на борту был сильный медицинский модуль с реанимацией, способной поддерживать жизнь хоть отдельного органа, хоть отсеченной головы… Но ни командира, ни биолога не спасли. Когда стало ясно, что мозг мертв…

— Понимаю.

— Их поместили в саркофаги в специальном отсеке. Таково было предписание. Из этой экспедиции должны были вернуться все — живые и мертвые.

— У меня нет информации, как малыш пережил потерю.

— У меня тоже. Нет записей — в те дни им было не до протокола. Они искали причину…

— И не нашли.

— Нет. Забегая наперед, скажу, что мы тоже не нашли. Ни о каких бактериях, вирусах, инопланетных тварях не может быть и речи. Мы чуть не на атомы разложили корабль и содержимое саркофагов…

— Мальчику было восемь?

— Да. Командование полетом принял второй пилот. Начальник экспедиции возобновил нормальную работу… Насколько это было возможно…

— Потери неизбежны.

— Да. Наверное, они тоже так подумали, когда через год умер диетолог.

— С теми же симптомами?

— Абсолютно. Когда Денису было десять, за три месяца умерла вся команда. Последней — его мать, бортинженер. Денис получил точные инструкции: управляя автоматами, уложил мать в двенадцатый саркофаг. Резервный.

— Та-ак…

— Три года он провел на борту один, в компании роботов и покойников. Разумеется, курс был проложен, автоматика не сбоила. Но — я повторяю — сейчас это общительный, образованный, совершенно нормальный мальчик.

— Незаурядный, признаю. Но он вырос среди незаурядных людей, в обстоятельствах, которые нельзя назвать рядовыми…

— Поверьте, мы не стали бы к вам обращаться. Мы встречали экспедицию — по графику. Денис вышел на связь точно в срок… Разумеется, узнав, что экипаж мертв, мы оставили корабль на орбите. Разумеется, Денис попал в карантин. Он сотрудничал, вы не поверите, с охотой, он нас утешал! Его чуть не на части разбирали, пытаясь выявить аномалию, а он шутил… Он здоров. Корабль стерилен. Прах наших товарищей подвергнут всем тестам, какие только возможны.

— Ничего не нашли.

— Нет. Правда, ведущий инженер проекта умер через месяц после возвращения «Императора». Но это понятно: обширный инсульт…

— Так.

— Дениса отправили в школу, в одну из лучших школ, мы чувствовали вину перед его родителями.

— Это напрасно.

— Он проучился полгода. Характеристики положительные.

— Мы подбираемся к тому, чего нет в моих материалах.

— Да. В последний месяц, один за другим, умерли трое его учителей. Помрачение рассудка, отказ жизненно важных органов… Причина неизвестна.

* * *

Школа была в самом деле хорошая — маленький, замкнутый городок на берегу моря, с парком, обступившим строения, с бесконечными треками, терренкурами, спортплощадками, беседками и экспериментальными делянками, наконец, с крепостной стеной вдоль главной аллеи — стена олицетворяла прогресс, а потому была сложена из разных материалов, начиная от кирпича и заканчивая строительным монолитом. Мозаичные картинки из цветного стекла изображали людей, занимающихся своим делом, — инженеров над пространственными моделями, древних греков с мотыгами и космонавтов в старинных скафандрах. У самого входа две фигурки в спортивных костюмах, мужская и женская, стояли, целомудренно взявшись за руки.

Что должен испытывать мальчик, который первую дюжину своих лет видел только виртуальное небо? Что он должен испытать, оказавшись на берегу, в парке, среди сотен ровесников? Потрясение? Или, может быть, разочарование? Настоящее небо так похоже на виртуальное, что, бывает, их трудно различить…

В вестибюле на информационном экране были выставлены три портрета в траурных рамках. Стояла тишина, чрезмерная для школы.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр. Вам звонили.

— Да, разумеется, — женщина в административном кресле улыбнулась очень натянуто. — Вы хотите поговорить с Денисом?

— Нет. То есть хочу, конечно, но позже. Сперва я собираюсь встретиться с несколькими его друзьями… Вряд ли у него есть друзья. С товарищами. С педагогами.

— Разумеется. — Женщине физически трудно было улыбаться.

— И еще, я заранее приношу извинения за бестактность. Мне надо поговорить о ваших последних потерях — тех педагогах, что умерли.

Женщина молчала секунд тридцать. Ее левая рука начала подрагивать, и она крепко прижала ладонь к столу.

— Понимаю, — сказала она наконец. — Что бы вы хотели знать?

— Я изучал их медицинские карты. Все трое были практически здоровы.

— Да.

— Я вижу, в школе траур?

— Шок, — просто сказала женщина. — Многие, кажется, до сих пор не верят. Знаете, детское желание отгородиться от плохого. Мы здесь, к счастью, редко сталкиваемся со смертью…

— Денис Донцов часто с ней сталкивался.

— Да. — Женщина снова помолчала. — Видите ли. Эти трое были лучшими. Разумеется, у нас много прекрасных педагогов… Но эти трое были особенными, за ними тянулись, им хотели подражать.

— Все преподавали в классе у Дениса?

— Елизар Степанович и Лука Викторович — да. А Эльза Себастьяновна, учитель японского, — нет. Но Денис ходил к ней на факультативные занятия. Почему вы связываете то, что случилось, с Донцовым?

— А вы не связываете?

Женщина перевела взгляд на окно, за которым светило солнце сквозь сплетенные ветки:

— Нам стоит огромного труда удерживать учеников от паники. Потому что историю Дениса тут знают все. Знаете, как его прозвали? Император. С первого дня. А теперь зовут Император Смерть.

— Он заносчив? Считает себя особенным?

— Нет. Но он непростой. Очень непростой мальчик. Нам пришлось… схитрить, объявить Дениса больным и поместить в изолятор.

— Но он здоров?

— Совершенно. Как ни жаль признавать, мы, наверное, будем настаивать на его переводе… куда-то.

— Основания?

Она снова посмотрела ему в глаза:

— А нет никаких оснований. Одно только чувство самосохранения. Думаю, нам удастся убедить попечительский совет.

* * *

— Император Смерть? — девочка посмотрела почти враждебно. — Не слышала. Его звали просто Император.

— Он много о себе возомнил, тебе не кажется?

— Нет, — она вздернула нос. — Учитывая все, что выпало на его долю, — нет! Вот если бы вы три года один сидели внутри консервной банки, нашпигованной техникой, а потом прибыли на планету, где у вас нет знакомой даже крысы… Даже крысы! — Голос ее дрогнул. — И вас что, встретили как героя? Нет, как разносчика неизвестной инфекции! Я бы посмотрела на вас. Вы бы всех возненавидели. А Денис — нет.

Она уставилась на него победно и мрачно, будто ожидая немедленного признания: да, я неудачник.

— Он рассказывал о себе? — Александр вильнул, обходя эмоционально опасную тему.

— Не сразу и не всем.

— Тебе рассказывал, Оля?

— Мне — да, — девочка высокомерно прищурилась. — О том, как играл со взрослыми в первые годы. И как жил потом один. А о времени, когда они все вокруг умирали, — он никому не говорит.

Она закусила губу и уставилась поверх плеча Александра, вдаль, где возвышались над зеленью парка старые пинии на берегу.

— Император. Это детская кличка. Так звали его отец и мать. По названию корабля. А вовсе не потому, что он много о себе возомнил… Понимаете, мы — человечество, а Денис — сам по себе. Он это чувствует каждый день, он с этим живет.

— Считает себя особенным?

— Да нет же! Он самый обыкновенный парень. Не очень умный, не очень сильный. Какой-то растерянный… Очень одинокий.

— А как у него складывалось с ребятами?

— Мы его пытались адаптировать, как могли. Кое-что получилось. Он стал смеяться. Стал играть в волейбол за школу. Он… понимаете, ему тринадцать, на вид пятнадцать. Психологически он младше, он ребенок. Император Смерть — дикая выдумка, очень жестокая. Какое отношение он имеет к чьей-то там смерти?! За что его запирать в изолятор? А?

— Он болен, — осторожно сказал Александр. — Его иммунитет…,

— У него прекрасный нормальный иммунитет! — Она выкрикнула эти слова и сразу поникла, как увядший листик. — Говорят, его вообще уберут из нашей школы… А за что, можно узнать?!

* * *

— У нас в школе пятьдесят семь процентов учеников составляют девчонки, — сказал высокий парень со шрамом на скуле. — Поэтому, как можете себе представить, некоторая эмоциональная безалаберность имеет место.

— Ты хочешь сказать, в самом деле верят в проклятие?

— Необязательно в проклятие. Девчонки, особенно в этом возрасте, — парень снисходительно улыбнулся, — это такая каша, такая гормональная мешанина… Рыдания, смех без причины, секретики. Дениса они облепили с первой минуты, как он переступил порог: им было любопытно. Потом они стали его жалеть. Потом они стали его любить… Теперь они его боятся, верят, что он в самом деле Император Смерть, распространяет некие черные флюиды всюду, где появится.

— А ты что о нем думаешь?

— Скотина, — не колеблясь, отозвался парень. — Лишенный эмоций отморозок. С высочайшим уровнем интеллекта.

— Ты с ним дружил?

— Я с ним водился. Он позволял мне с собой водиться. Для меня это, надо сказать, был очень полезный опыт.

— У него, кажется, было много товарищей…

— Так кажется, да. Он умеет наводить тень на плетень. Он знает, чего от него хотят, и поддерживает иллюзию общительности. По-настоящему он позволял с собой водиться только мне… и еще кое-кому. Иногда.

— Те учителя, что умерли, — у них были какие-то особые отношения с Денисом?

Парень замолчал и некоторое время смотрел, как кружится пчела над огромным садовым одуванчиком.

— Он делил учителей на полезных и бесполезных. Эти трое были у него в числе полезных, даже очень. Это все, что я могу сказать.

* * *

— Как вам удалось затащить в волейбольную команду такого замкнутого мальчика, как Денис?

— Затащить? — Девушка хмыкнула. Ей было шестнадцать лет, волосы и глаза у нее были одинакового яркого цвета, рыже-каштановые. — Да он просился три недели! На тренировки ходил, на скамейке сидел!

— В самом деле?

— Ну да… Он-то физически развит, но ручки кривые, по мячу не мог попасть. Я на него столько тренировок убила — ужас! И он заиграл, у меня и мартышка заиграет.

— Вы его не боитесь?

Девушка хлопнула очень густыми, темными ресницами.

— В смысле? Этот бред насчет проклятия, Император Смерть? Я не верю в проклятия.

Щеки ее, секунду назад загорело-алые, вдруг посветлели и стали просто загорелыми.

— Вообще, — сказала она нехотя, — у нас тут траур, четыре тренировки уже пропустили… Лука Викторович был у нас спортивным организатором… Накануне… У нас была товарищеская игра… Мы вылетали в другую школу, утром вылетели, днем сыграли, вечером назад…

— Выиграли?

— Продули. Денис запорол подачу… Но не в этом дело. Лука Викторович всю обратную дорогу был бодрый, нас утешал. Особенно Дениса. Потом замолчал. Потом я смотрю — он идет по дорожке… На кусты натыкается… Так шел, шел и упал. Ну, скорее врача вызвали…

Она посмотрела на свои ладони — большие и жесткие, как у парня.

— Я не верю в проклятия, — повторила с нажимом. — Но если это не проклятие, то что это за чушь, а?!

* * *

Изолятор стоял вдали от берега. С главным корпусом его связывала крытая галерея.

— Он что же, все время один? Никто его не проведывает?

— Он привык один. — Женщина-врач отвела глаза. — К тому же ребята много общаются по Сети. Приходится, знаете, специально напоминать ему, что пора зарядку сделать или на воздухе погулять…

На стенном экране сидел, закинув ноги на низкий столик, тощий подросток с коммуникатором на коленях. Виден был его затылок, умеренно лохматый, и небольшое аккуратное ухо. Светлая футболка обтягивала спину — не сутулую, в меру мускулистую.

— Он знает о камере?

— Конечно. Камера только в главной комнате его палаты. Еще у него есть спальня, санблок, спортблок, медблок…

— Кстати, как он себя чувствует?

— Прекрасно. — Врач мельком глянула на Александра и снова потупилась. — Вы понимаете, он здоров. Его помещение в изолятор — лукавство.

— Вы верите в проклятие?

— Я верю фактам: три человека умерли.

— Люди смертны.

Врач подняла глаза и посмотрела теперь уже пристально:

— Я работаю в этой школе пять лет. Мы тут редко встречаемся со смертью, знаете ли. У нас даже животные живут долго и счастливо.

— Хорошо вам.

— Да. А этот мальчик пришел оттуда, где смерть густая, как… как сжиженный воздух. Он Император Смерть. Я бы на вашем месте не встречалась с ним.

— Вы серьезно?! Вы, взрослый человек, когда даже дети не верят в такую…

— Именно потому, что я взрослый, серьезный человек, — упрямо сказала врач. — Когда к нам привезли Дениса, его прошлая жизнь была под запретом. Тайна, и все. Сразу же стало ясно, что парень нуждается в психологической помощи. Тогда я, как ответственный медработник, поставила вопрос о доступе к информации… Сперва рассекретили для меня и администрации. А потом для всех, потому что… Ну, глупо ведь, такое в тайне не сохранишь.

— Понятно. Значит, неведомые черные силы, которые невозможно ни зафиксировать приборами, ни вычислить, ни предугадать…

— Я не знаю, — устало сказала врач. — Елизар Степанович… Елизар Горошко, тридцать лет, учитель теплофизики. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Медицинская карта чиста. Пловец. Велосипедист. Лыжник. Выпал из окна второго этажа, потеряв способность ориентироваться в пространстве. Перелом руки. Я поместила его в реанимационный модуль… Вы видели отчеты? Вначале там наверняка мои записи идут…

— Да.

— Он просто выключился, как прибор. Сердце не удалось запустить. Я подключила его к машине — сердце, почки, печень… полностью. Когда его увезли отсюда в госпиталь, он был еще жив. Если можно так выразиться. Потом мне ничего не хотели говорить, просто сообщили о смерти. И я ничего бы не узнала, если бы не второй случай. Эльза Себастьяновна Лун, учитель японского. Пятьдесят лет. Не замужем. Мать пятерых взрослых детей. Со склонностью к гипертонии. В прошлом году — перелом ноги, травма получена во время поездки с учениками на горнолыжный курорт. Срослось без осложнений. Потеряла сознание среди бела дня, в парке, по дороге от столовой к учебному корпусу. Не узнавала меня. Не узнавала никого. Я поместила ее в реанимационный модуль… Дальше рассказывать?

— Почему это случилось? Диагноз?

— Официально — гипертонический криз. Она носила пластырь, контролирующий давление и подающий сигналы всякий раз, когда систолическое едва-едва превышало сто сорок. Показания пластыря у меня фиксировались на приборах, я все передала в госпиталь. Там был зубец, ее давление скакнуло до ста пятидесяти и сразу же вернулось к норме минут за десять до того, как она упала… Но сто пятьдесят на девяносто — это не гипертонический криз!

— То есть вы не согласны с официальным диагнозом?

— А какая разница, согласна я или нет? Лука, спортивный организатор, сорок лет. У этого сроду не было гипертонии. Девочки рассказывали потом, что он шел, налетая на кусты. Я видела потом переломанные ветки. Видела следы. Он шел, виляя, как тяжело пьяный или полностью дезориентированный человек. Первым отключился мозг… Не совсем отключился, но был тяжело поврежден. Тело какое-то время жило и двигалось по инерции. А потом выключилось. Я, конечно же, поместила его в реанимационный модуль. Но какой смысл поддерживать жизнь тела, если оно пустое? Если человек уже вылетел из него неизвестно куда?

Врач замолчала. Подросток на экране переменил позу — убрал ноги со столика, повозился в кресле, сел ровнее.

— При чем тут мальчик? — спросил Александр.

Врач пожала плечами:

— А при чем тут мальчик? Только при том, что там, где он, умирают люди. Больше у нас нет никаких ни данных, ни сведений, только… чувство самосохранения.

— Думаю, вам удастся убедить попечительский совет, — сказал Александр.

Врач внимательно на него посмотрела.

— Да, — ответила суховато. — Если вы хотите говорить с мальчиком — пожалуйста. Ваша работа, в конце концов, и вы знаете об этой истории куда больше меня… Только примите во внимание одно обстоятельство.

— Да?

— Умерли те, кто был важен Денису. Кто был ему особенно интересен.

— Бедный мальчик, — пробормотал Александр.

— Да. Я тоже ему интересна. Я никогда с ним не разговариваю лицом к лицу. Можете меня презирать. Можете написать рапорт.

— Я не собираюсь…

— Спасибо. Услуга за услугу: и вы ему будете интересны. Вы, с вашей работой, с вашим заданием. Особо интересны. Он любопытен.

— И что случится со мной, если я поговорю с тринадцатилетним мальчиком лицом к лицу?

— Может быть, ничего. А может быть… Я, конечно, помещу вас в реанимационный модуль в случае чего. Но результат известен.

Александр засмеялся. Врач подарила ему скудную улыбку.

* * *

— Здравствуй, Денис.

Парень обернулся.

Он в самом деле выглядел на пятнадцать — нескладный, мосластый, совершенно нормальный подросток. Он улыбнулся с естественной вежливостью, начал уже отвечать — «Здра» — и вдруг запнулся.

Это было очень короткое мгновение. Кто-то другой, не Александр, не заметил бы или не придал значения. Но парень запнулся, увидев его, и в глазах промелькнула… радость, что ли? Удивление? Неопознанное чувство. В целом позитивное, но с ноткой тревоги.

— Здравствуйте, — сказал он в следующую секунду, совершенно так, как должен был сказать нормальный парень в такой ситуации. — Вы следователь?

— Я специалист по разного рода нештатным ситуациям, — округло пояснил Александр. — Мы ведь раньше не виделись, да?

— Нет. — Парень приподнял уголки губ. — Вы показались мне похожим на одного человека.

— На кого?

— На моего отца. — Голос парня не дрогнул. — Хотя я помню его гораздо моложе. Вам около сорока. А папе, когда он умер, еще тридцати не было.

Александр растерялся на целую секунду. Очень не хотелось произносить дежурное «сожалею», но ничего лучшего придумать не получалось.

— Тебе непросто пришлось.

— Да, мне уже говорили, — он смягчил дерзость улыбкой. — Вы верите, что трое преподавателей умерли из-за меня?

Глядя в его безмятежные серо-голубые глаза, Александр растерялся во второй раз. Он вдруг вспомнил женщину-врача, которая не хотела встречаться с этим мальчиком лицом к лицу.

— Я не оперирую верой. Только фактами. И, разумеется, не собираюсь обвинять тебя в том, чего ты не совершал…

Его язык произносил слова, по смысловой нагрузке сравнимые с храпом. Александр смотрел в глаза мальчишке. Тот улыбался и смотрел в ответ.

Волосы на затылке у Александра поднялись дыбом. То, чего не измерить приборами — чутье, — заставило сердце забиться быстрее, и сигнал опасности прошелся по коже, как ветер по равнине.

— Очень интересно, что теперь со мной будет, — тихо сказал мальчик. — Вроде бы я ни в чем не виноват… Но я в изоляторе. Меня теперь навсегда изолируют? Чтобы я жил всю жизнь взаперти, как прожил первые годы?

Александр с трудом отвел глаза. Комната была большая, Александр стоял теперь спиной к камере, а Денис — лицом. Правда, возможно, здесь не одна камера… В окно билась муха. Жуткая история, ж-жуткая — вот так прожсить всю ж-жизнь, как одинокий ж-жук на предметном стекле…

— Нет, — сказал Александр и прокашлялся, потому что голос вдруг сел. — Ты ведь не хочешь одиночества? Тебе предлагали дистанционное обучение, ты отказался? Тебе предлагали программу адаптации, но ты захотел в нормальную школу…

Денис кивнул:

— Я хотел пообщаться с разными людьми. Это ведь естественно?

Александр чувствовал его взгляд щекой.

— Что случилось там, в экспедиции? Ты знаешь?

— Меня много раз спрашивали. Я все рассказал. Вы читали мои отчеты.

— По закону, — признался Александр, — нужна очень веская причина, чтобы запереть подростка против его желания. Но если всюду, где ты появишься, будут умирать люди…

— Но почему они будут умирать? По какой причине? — В голосе парня послышалось усталое изумление. — При чем тут я?!

«Вот и я не знаю».

Денис пересек комнату. Взял волейбольный мяч, закатившийся в угол, подбросил на руке:

— Вы играете в волейбол?

— Нет. Только раньше, в юности…

Мяч ударился о стену, обшитую деревом.

— В комнате лучше не играть, — виновато сказал Денис.

Мяч ударился еще раз, косо отскочил от декоративного керамического светильника и с силой ударил во что-то хрупкое над входной дверью. Посыпались крохотные осколки.

— Камера, — сказал Денис растерянно. — Вот ведь незадача… Я камеру случайно разбил.

Александр почти против воли посмотрел ему в глаза.

— Вы никому не сказали в комиссии, что знали моего отца,- сказал Денис.

— Откуда ты… с чего ты взял?

— А мать вы видели всего один раз. Но она хорошо вас запомнила.

— Тебе рассказывали? Обо мне?!

— С вас все началось, — сказал Денис. — Отца отчислили из отряда. Он нашел другой способ вернуться в экспедицию. Он женился на маме. Которая была хреновым инженером. Но которая идеально подходила на роль матери, особенно в сочетании с моим папой в роли отца…

— И они все это тебе рассказали?!

— Признайтесь, Александр. Что вы сделали, чтобы отца отчислили из отряда претендентов?

— Ничего. Правда.

— Жалко, если так.

Мальчишка вдруг улыбнулся не своей улыбкой. Мышцы его лица странно подрагивали. Александр невольно попятился к двери.

— Камера разбилась, — сказал Денис. — Но у вас с собой устройство. Дневник. Вы все записываете.

— Это моя работа.

— А врач ни за что не войдет. Она боится со мной встречаться.

— Ты фантазируешь…

— Отец был вашим другом. Лучшим другом. До одного разговора. Ночью, в дождь. Вы шли пешком до станции. Помните?

— Он что, и о разговоре рассказал тебе? Учитывая, что тебе было восемь, когда он умер?!

— Да, — Денис довольно зажмурился. — Думаю, в память о человеке, который был вашим другом, вы могли бы не преследовать меня? Тем более за то, чего я не совершал?

— Ерунда, как я могу тебя преследовать? Я дознаватель…

— С правом веского слова, — Денис крепко закрыл глаза. Поразительно — он был похож в эту минуту на кота, греющегося на солнце.

— Ты очень… удался в отца, — сказал Александр. — Ты так на него похож, что я поверил бы в переселение душ.

Денис подбросил мяч и снова поймал:

— Жалко, повторяю, что вы ничего не сделали, чтобы отца убрали из отряда. Потому что он-то был уверен, что это вы. Для него в этом был смысл, противостояние, соперничество. А если вы ничего не делали — получается, он зря засчитал себе победу над вами.

— Я предчувствовал, что экспедиция плохо закончится, — медленно признался Александр.

— Плохо — для кого? Их портреты — в зале славы космонавтики. Их имена учат в школе. Так для кого плохо закончилась эта экспедиция?

— Для тебя.

— Для меня, — Денис стукнул мячом о стену, — еще ничего не закончилось. Я надеюсь.

Александр помедлил, сунул руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана куртки черный цилиндр дневника на петельке. Положил на стол.

— Это жест доверия? — Денис поднял брови неприятным взрослым жестом.

Александр молчал.

Денис покачал головой. Взял со стола дневник. Повертел в пальцах. Вспыхнуло красное кольцо, развернулась в воздухе панель управления.

— Не могу привыкнуть к этим штукам, — пробормотал Денис и отключил запись. Красное кольцо погасло, отключенный дневник перестал быть похожим на тлеющую сигару.

— Больше никто не умрет, — сказал Денис. — Мальчишка сглупил. Он жадный. Он хотел больше.

Александр прикусил язык.

— Я сочиняю сказки, — Денис раскрутил мяч на пальце, как глобус на оси, все его движения были поразительно точны и рассчитаны. — Я сочиняю сказки и рассказываю себе. Это ведь не признак сумасшествия? Я одинокий мальчик со сложной судьбой. Сказки ни к чему не обязывают и ничего не значат. Это просто фантазии. Я фантазирую о том, как маленький мальчик стал пирамидкой. Пластмассовой пирамидкой, на которую так приятно нанизывать цветные кольца. И он нанизал на себя дядю Толю, потом папу. Потом Криса, потому Еву. Потом их всех. Забрал себе. Жадный мальчик, хотел игрушек. К моменту посадки у него было тринадцать историй жизни, тринадцать подробных памятей обо всем, тринадцать хранилищ умений и навыков, из которых личностный стержень — наиболее слабый. Но самый живучий. Цепкий. Маму он хотел оставить снаружи, но мама догадалась обо всем. Она была несчастна и грустила без папы. Поэтому маму я тоже забрал себе. Я фантазирую о том, как славно было бы забирать себе людей и жить с ними. Я очень хотел бы забрать тебя, но это подозрительно. Император Смерть. Нельзя так жадничать. Но я их всех люблю. Они мои граждане. Я их император.

— Ты в самом деле сумасшедший, — прошептал Александр.

— Да, — Денис уронил вертящийся мяч и поймал у самого пола. — Но я не опасен. У меня склонность к фантазированию. В одиночестве я развлекал себя сам.

Мяч снова завертелся у него на пальце, и швы на темно-красной волейбольной коже мелькали, будто материки чужой планеты.

— Цветные кольца, — сказал Александр. — Пирамидка. Братское кладбище.

— Но, может быть, они живы? — Денис кротко на него покосился. — А? Может, они смотрят на тебя моими глазами? Первые граждане великой империи, преодолевшие трагическое несоответствие духа и тела?

Александр молчал.

— Неужели ты никогда не вспоминал Владика? — мягко спросил Денис. — Который, чтобы доказать что-то тебе… и себе в основном, полетел в экспедицию не столько в качестве биолога, сколько в роли самца?

— Замолчи.

— Он простил тебя. Я простил тебя, Сашка-черепашка. И не смотри на меня, как Эля Диминуэндо на дохлую лягушку.

Мяч звонко ударил о пол. Александр долго слышал эхо удара. Хоть эха быть не могло.

— Хочешь присоединиться к нам? Стать гражданином империи? — Голос Дениса сделался густым и вязким.

— Нет.

— Свобода? Братство? Глубокое взаимопонимание в коллективе таких разных, но таких достойных личностей? Слияние…

— Нет!

— Переход на иной качественный уровень? Иной способ существования, открывающий…

— Заткнись!

— Зря. Очень скоро свободный прием в гражданство будет закрыт. Только самые достойные. А ты заурядный парень, Сашка, как был, так и остался. Так пойди же и скажи им, что трагедии в школе — не более чем цепь случайностей. У меня был гипертонический криз, у Луки — давняя травма головы, о которой никто не знал. Реально, была такая травма, я еще в школе с лошади свалился. А я выпал из окна… Елизар выпал из окна, этим все объясняется. Просто помутилось перед глазами. Пусть меня переведут в другую школу, если эти меня не хотят… Больше смертей не будет. Не могут ведь случайности длиться вечно.

И он бросил Александру мяч.

* * *

— Он расколотил камеру мячом! Сказал бы — пожалуйста, я бы ее отключила!

Женщина-врач нервничала и очень внимательно смотрела Александру в лицо. Как будто боялась, что сейчас он начнет ходить, налетая на стены.

— О чем вы говорили?

— Я задал ему все вопросы, которые хотел, — сказал Александр. — Я свяжусь, за мной пришлют транспорт…

— Вы уезжаете?

— Я закончил.

— Вы получили ответ?

Он твердо посмотрел ей в глаза:

— Цепь случайностей, ничего больше. Роковых случайностей. Или придется поверить в невероятные вещи. Которые разрушат наше представление о мире. А мы ведь этого не хотим?

— Вы меня спрашиваете? — Врач пришла в замешательство.

— Себя, — признался он. — Но в любом случае этот мальчик больше не будет здесь учиться. Спасибо, вы мне очень помогли, до свидания…

— Мяч-то оставьте, — тихо сказала женщина-врач.

* * *

Он вышел из здания изолятора в парк и пошел к берегу, иногда натыкаясь на кусты. Но сознание его было ясно. Он просто видел перед собой не школьный парк с его цветами и бабочками, а бетонную дорогу, залитую дождем, и путь двух молодых людей к станции, где через полчаса должна была пройти электричка. Значит, с меня все началось, думал он.

Фамилия Эли была Рене. Диминуэндо ее прозвали за еле слышный, вечно затихающий голос. Где она сейчас? Крохотный маркер, точечное воспоминание, не имеющее значения ни для кого, кроме пары участников. Эля Диминуэндо, желающая непременно похоронить лягушку по обряду какой-то экзотической секты, а лягушка в конце концов ожила и тихонько смоталась под вытяжку кондиционера…

Они много пили в тот вечер. На обратном пути меланхолия переправилась в злость. Десятиминутной прогулки хватило, чтобы объяснить Владику, почему его никто не возьмет в экспедицию. Не то что в долгий рейс — но даже в лес за грибами. Всего несколько примеров из жизни — кем был Владик, как он поступал, как с ним обходились. Чего он стоил. Наверное, это было слишком. Потом сделалось стыдно. Но раскаяние опоздало — Владик закусил удила, между ним и Сашкой-черепашкой навеки встала стеклянная стенка.

Значит, с меня все началось?

На взлетную площадку у берега опускался вертолет. Александр отвернул лицо от ветра. Цепь случайностей, сказал он себе строго. Больше не повторится.

И зашвырнул свой бесполезный дневник в море.

АПТЕКА

Что бы мы делали, если бы не аптека! Нервничали, переживали, и болели. Жаль только, что самые сильные лекарства отпускаются по рецептам — для того, чтобы их не глотал кто попало и когда угодно.

Вот, скажем, Ангелина Петровна. У нее на работе начальник был противный, все время придирался и организовывал ей моббинг. Она приняла таблетку, чтобы не волноваться, и начальника сместили, а на его место продвинули Ангелину Петровну. И она теперь довольна, не нервничает.

Или Верочка. Ей шумные соседи за стенкой не давали спать: то караоке поют среди ночи, то собака у них воет. Она приняла полтаблетки всего, и соседи уехали в длительную командировку, а их квартира стоит пустая.

Петров поругался с тещей, проглотил порошок — и теща сама пришла мириться. У Юли аллергия на тополиный пух, приняла антигистаминное — и все тополя в их районе спилили.

Правда, иногда бывают побочные эффекты: Дима Грищенко замучился чинить свою машину, принял таблетку от нервов, и машину угнали.

А меня беспокоят мировой экономический кризис, свиной грипп и экологическая обстановка. Пойду к врачу, пусть выпишет мне что-нибудь посильнее.

Чтобы спать спокойно.

ЛИХОРАДКА

На перевале автобусы двигались медленно: казалось, они переставляют колеса, будто ноги, нащупывая дорогу. Девчонки зажмуривались и слегка визжали. Парни, наоборот, липли к окнам; Руслан сидел с правой стороны, ближе к пропасти, и тоже поглядывал, хотя его тошнило.

Смотреть было не на что — пустота, туман, временами дождь, превращавший мутное стекло в фасеточный глаз. Автобусы витали в киселе, едва угадывая камни шипастой резиной покрышек. Потом вдруг туман разошелся, открылись дальние склоны, белые и серые; казалось, в этом месте землю кромсали огромные челюсти, и она встала дыбом. Руслан никогда не видел таких холодных, злобных гор.

— Прошли перевал, — в микрофон сказала руководительница группы, и голос ее дрогнул от волнения. — Через несколько дней он закроется на всю зиму. А мы его уже прошли. Сядьте на места! Запрещено вставать! Пристегните ремни…

Из душной глубины салона прилетел комок жеваной бумаги. Загоготал хрипловатый голос — Джек, кто же еще. Руслан поежился.

— Джек, немедленно сядь! — рявкнула воспитательница в микрофон. — Мы проходим опасный участок трассы!

Дождь за окном сменился снегом. Мокрые снежинки бились о стекло, как медузы о набережную; Руслан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Водитель включил музыку — по несчастному совпадению, это оказался саундтрек из фильма «Arizona Dream». Меньше всего Руслан хотел бы слышать это сейчас. Потому что ему сразу вспомнилось — машина, лето, он сидит на заднем сиденье, в центре, и через плечи родителей смотрит на дорогу. Видит ленту асфальта, помеченную пунктиром, тополя и цветущие липы на обочинах, чуть оттопыренное ухо отца, профиль мамы — она повернула голову и что-то говорит. Отец кивает и ставит вот эту мелодию…

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something's pulling me outside

To ride around in circles…

Автобус повело на повороте. Завизжали девчонки, а Джек громко крикнул: «Упс!» Автобус выправился и покатил дальше, кто-то захохотал, как на аттракционе в парке, а песня в динамиках звучала как ни в чем не бывало.

Автобус шел, все еще притормаживая, но двигаясь куда увереннее, чем минуту назад. Они в дороге четыре часа, и не меньше часа впереди. Так говорили: от перевала час езды, по плохой дороге полтора. В сетчатом кармане, пришитом к спинке кресла перед Русланом, болтались на дне пластиковой бутылки несколько глотков воды.

Он хотел, чтобы дорога закончилась и чтобы она не заканчивалась никогда. Часы, проведенные в душном и тесном салоне, были передышкой, безвременьем, с которым можно смириться. А там, в санатории, придется признать, что ты приехал и дальше некуда бежать. Ты «дома».

* * *

— Вот мы и дома!

Четыре автобуса выстроились на площадке перед двухэтажным корпусом. Здание казалось серым, как горы, и таким же старым.

— Всем сидеть! Выйдете из автобуса по команде! Джек, сидеть, я сказала! Порядок будет такой: первым делом берем из багажного отделения свои вещи. Потом складываем их под крыльцом, где укажет комендант. Потом отправляемся на обед, и только потом… Артур, ты меня слышишь? Потом заселяемся в комнаты по шесть человек. Нет, не кто с кем хочет, а как укажет воспитатель! Выходим!

Руслан спустился по лесенке одним из последних. Перед корпусом собралась группа взрослых — их лица не понравились Руслану. Комендант, щекастый увалень; две поварихи с маслеными улыбками, врач в неприятном белом халате, техник, мужичонка в синем комбинезоне. Воспитатели шумно работали — быстро и властно строили новоприбывших. Это были опытные люди с ухватками дрессировщиков, они прекрасно понимали, как «надо себя поставить». Начальник стоял в расстегнутом пальто, будто специально затем, чтобы виден был костюм с галстуком. Может, он искренне считал, что костюм и в особенности галстук добавят ему авторитета. А может, человеку, надевшему партикулярное платье, нечего бояться мировых потрясений.

Из первого автобуса вышли семи- и восьмилетки. Из второго и третьего — школьники постарше, а в группе Руслана собрали подростков.

— Построились. Построились, быстро!

Дети озирались, сжимая в руках сумки и рюкзачки, толпились на мокром снегу, ежились от ветра, жались друг к другу. Руслан, по своему обыкновению, отошел чуть в сторону.

Старший преподаватель радушно поднял руки:

— Поздравляю, дети, вы дома! Санаторий «Перевал», ныне дом-интернат, не очень роскошный, зато здесь вы в безопасности! Никаких карантинных зон! Дети — наше будущее, поэтому мы стараемся для них. То есть для вас. Сейчас младшие возьмут вещи и пойдут поселяться в комнаты, а старшие — автобус номер четыре — вымоют руки и пойдут накрывать обед для всех. Здесь у нас слуг нет, все делаем сами! Позже установим порядок дежурства. А сейчас — первый, второй, третий автобус — за мной!

Малышня широкой вереницей потекла к крыльцу. Колесики ярких чемоданов подпрыгивали и увязали в снегу. Кто-то сильно толкнул Руслана в бок.

— Закрой варежку, — Джек приблизил злую веснушчатую физиономию. — И запомни, если кто-то спросит, — я припадочный, у меня порок сердца, мне работать нельзя.

* * *

Столовая показалась огромной, как заводской цех страшно холодной и пустой. Руслану и Пистону велели резать хлеб. Пистон начал бодро: он был из многодетной семьи и работой по хозяйству не брезговал, но приятель Джек что-то сказал, проходя мимо, и наступил саботаж.

— Что-то нож тупой, — Пистон задумчиво разглядывал сизый тесак, чье лезвие хищно искривилось от многократной заточки. — А хлебушек вкусный.

Он выудил из груды ломтей, нарезанных Русланом, горбушку и принялся смачно жевать.

— Тащите хлеб! — раздался из глубины зала повелительный голос поварихи. — Живее, сироты косорукие!

Руслан посмотрел на гору круглых краюх, которые предстояло еще нарезать, и на свою правую ладонь, натертую до лопнувших пузырей. В зале звенела посуда — девочки расставляли тарелки, парни разносили кастрюли с супом, и дико ржал над чем-то вездесущий Джек. Пахло едой — не аппетитной, не вкусной, но, безусловно, питательной, горячей, в меру жирной.

— Режь, — сказал Руслан Пистону. — Иначе не успеем.

— Поднажмешь, и успеем, — Пистон потянулся. — Ты работай, Валенок. А то придут злые зомби и сожрут тебя!

Руслана передернуло. Он до сих пор не понимал, как можно шутить на эту тему.

* * *

Коридоры, устланные тусклым линолеумом. Туалеты, облицованные синей и белой плиткой, душевые с деревянными мостками поверх ржавых стоков. Казенная, добротная, надежная обстановка. Это ведь не на всю жизнь, сказал себе Руслан.

Их группа формировалась наспех. Некоторые были сироты, всю жизнь мотавшиеся по детским домам и приемным семьям: эти были смелы, злы и всегда находили силы для веселья, причем посмешищем становился кто-то из «соплей». Руслану долгое время удавалось не попадать в число «сопливых», он все-таки был уверенный в себе, спортивный парень. Но именно его Джек в конце концов избрал любимой жертвой. Именно над ним издеваться было веселее всего.

Руслан категорически отказался поселяться в одной комнате с Джеком и компанией. Тогда комендант, ведавший распределением коек, склонил над ним толстое, испитое лицо:

— Ты, щенок, будешь там, где я сказал. Или пойдешь спать в сортире на полу. Попробуй вякни.

Вряд ли комендант собирался намеренно причинить Руслану как можно больше вреда. Просто у него не было времени входить в тонкости подростковых отношений: он распределял воспитанников по койкам, не глядя на лица, как расставляют пешки на шахматной доске.

Руслан бросил под кровать свой рюкзак. Не хотелось ничего распаковывать. За окном пошел снег — на этот раз настоящий, тяжелый, хлопьями.

— Валенок, сгоняй в столовую за печеньем, — Джек развалился на койке, не раздеваясь.

— Там нет никакого печенья.

— А я видел — есть. На складе есть такой шкафчик, — Джек прищурился, — там они держат жратву для себя. Кофе есть. Чай. Печенье. Ну, сгоняй, Валенок, чего тебе стоит? Чайку заварим…

— Кипятильника нет.

— У меня есть, — Пистон вытащил из своего огромного рюкзака маленький электрический чайник. — Вон и розетка. Тут электричество есть, цивилизация, прикинь!

— Я тебе не мальчик на побегушках.

— Ладно, — после паузы мягко отозвался Джек. — Не хочешь — не надо… Хрустик, сбегай!

Хрустику не хотелось выполнять приказ, но и ослушаться он не посмел. От окна, из огромных щелей, тянуло холодом, но электрическая батарея в комнате была горячей, как уголь. За корпусом, в редком леске, работал дизельный движок: автономное жизнеобеспечение. Вот что ценится сейчас по всему миру — автономные базы, оторванные от мира уголки, где здоровые могут спрятаться от тех, кому не повезло.

Руслан лег, не раздеваясь, на серое вафельное покрывало. Его родители ухитрились в последний момент перевести крупную сумму на счет фонда «Здоровые дети». Руслана срочно забрали на медкомиссию, признали здоровым и занесли его имя в списки, может быть выкинув оттуда кого-нибудь не столь удачливого. А Руслану, выходит, очень повезло. Родители были бы счастливы, если бы узнали. Если они живы до сих пор.

За окнами быстро темнело, и горы, без того скрытые туманом, пропали вовсе. Здесь мы в безопасности, думал Руслан и повторял про себя эти слова, пока они окончательно не потеряли смысл. В безопасности — от чего? От тоски, от страха? Через шесть месяцев, когда перевал откроется после зимы, эпидемия, наверное, пойдет на спад. Никто не знает точно. Полгода назад тоже думали, что через шесть месяцев эпидемия пойдет на спад… Когда он в последний раз говорил с отцом по мобилке, тот бодрился и уверял, что карантинные меры вот-вот отменят…

Потом мобильники перестали работать.

Вернулся Хрустик, притащил пакет с печеньем и две пачки с чайными пакетиками.

— Молодец, — похвалил Джек. — А Валенку ничего не дадим. Он дров не носил, он печку не топил…

Руслан повернулся к ним спиной и закрыл глаза. Он запретил себе думать о родителях. Делом чести было выжить, это был долг перед ними, долг, который надлежало исполнить любой ценой. Джек, Пистон, Хрустик, молчаливый детдомовец Дима, еще один парень по кличке Попугай вскипятили чайник и принялись хрустеть печеньем на подоконнике.

— Батареи жарят, — сказал Пистон.

— Нормально, — подхватил Хрустик. — Жратва есть в холодильниках, с голоду не подохнем.

— А выпивки нет?

— Выпивки не видел, — Хрустик виновато засопел. — Вот с этим плохо, тут не добудешь.

— В медпункте должен быть спирт, — предположил Пистон.

— Спирт — это бы здорово, — согласился Джек. — Иначе чего тут делать? Столько-то времени?

— Плеер есть, — заговорил Попугай. — Ди-ви-ди в смысле, и экран неплохой. Я видел там у них в зале… Какие-то диски, кинище есть. Будем смотреть, значит.

— Тут и классы есть, — Пистон хохотнул.

— Да кто нас учиться заставит? И чему, главное, учиться, если все вот-вот накроется тазом?

— Не накроется, — не очень уверенно предположил Пистон.

— Тут девки в старшей группе, — пробормотал Джек. — Одна, Алиска, так у нее такие буфера!

— А даст? — жадно спросил Хрустик.

— Тебе — точно нет! — отрезал Джек. — А кому-то другому…

Он понизил голос и забормотал глумливо, и Руслану сразу же показалось, что говорят о нем. Все засмеялись — хором, и Руслану захотелось укрыться одеялом.

Поспать бы. Во сне хорошо. Может, приснится прежняя жизнь, приснятся родители. Время, когда не было эпидемии.

Он поднялся, пошатнувшись. Сунул ноги в ботинки.

— Ты куда? — сразу спросил Джек.

— На кудыкину гору.

— Ну, иди.

Руслан вышел. Коридор был пуст, из-за двери соседней палаты долетали возбужденные голоса. Сейчас все сбились в компании и утешаются как могут — рассказывают анекдоты, пьют чай. Девчонки, наверное, прибирают в комнатах, расставляют фотографии в рамках, раскладывают игрушки, пытаясь прижиться, врасти, свить гнездо, маленькими ритуалами задобрить этот мир и стать в нем своими…

Он подошел к окну в конце коридора. Не увидел ничего, кроме своего отражения: высокий, когда-то плотный, а теперь исхудавший парень с выступающими скулами и ввалившимися глазами, очень коротко стриженный, чуть лопоухий. Уши у него от отца.

Он сложил ладони очками и прижался к стеклу. Увидел летящий снег и отраженный свет, падающий из окон. Через несколько секунд лампы под потолком притухли. Берегут энергию, подумал Руслан. Наверное, на ночь вообще отключат.

У него где-то был фонарь, но рыться в рюкзаке не хотелось. Сгорбившись, иногда касаясь рукой крашеной стены, он проковылял к двери в туалет. Из душа тянуло запахом влаги.

Он вымыл руки серым гостиничным мылом. Вытер единственным полотенцем, висящим на крючке. По темному коридору проковылял обратно, постоял перед дверью в комнату, вошел. Его не заметили — как-то слишком демонстративно.

Он откинул одеяло на своей кровати. Простыня была полностью мокрой. На Руслана пахнуло характерным запахом свежей мочи.

— Спокойной ночи, сынок, — ласково сказал Джек за его спиной. — Ой, что это? Ты уже уписался?

* * *

Посреди ночи Руслан проснулся от холода. Накануне он отыскал незапертый склад со всяким барахлом, где среди прочего нашелся продавленный, кое-где прожженный сигаретами диван. Снег к тому времени прекратился, вышла луна, и в окошко, забранное фигурной решеткой, падал широкий сноп света. Снаружи, на заснеженной площадке, стояли четыре автобуса, которые завтра с утра должны вернуться за перевал. Руслан долго смотрел на горы, на скрюченные сосны, росшие под окном и казавшиеся старухами в белых платках. Потом лег, укутавшись в свою зимнюю куртку, и почувствовал себя почти спокойным.

Здесь даже было уютно.

У дальней стены громоздились один на другом два конторских стола. Рядом стояли лыжи — старые, но на вид совершенно целые. Согнувшись пополам, как великан с желудочными коликами, возвышался скатанный в трубку ковер. Кажется, здесь раньше был санаторий для детей с легочными заболеваниями… Или сердечно-сосудистыми… Никогда бы не выходить из этой комнаты. Стать бы домовым, которого никто не видит.

Корпус жил поздней вечерней жизнью. Кто-то ходил по коридорам, громко стуча башмаками. Где-то смеялись, где-то еле слышно плакали. Начальственно взмывали голоса воспитателей. Хлопали двери.

Урчали водопроводные трубы. Здание недавно ремонтировали, видно по свежей плитке в местах общего пользования, по замененным кранам и розеткам. Канализация работает, вода уносится в стоки с немыслимой скоростью. Это надежное, даже комфортное убежище. Перевал вот-вот закроется, мы останемся в безопасности на шесть месяцев.

Он повторил «мы в безопасности» десять раз и заснул, сбившись со счета. И вот проснулся среди ночи от дикого холода.

Из неплотно закрытой форточки несло морозом. Снаружи завывал ветер. Луна исчезла, но какой-то свет все-таки был — Руслан ловил очертания предметов расширенными до предела зрачками. Все окна надо утеплить, сказал себе Руслан. Странно, что до сих пор этим никто не занимался.

Он встал, чтобы согреться. Сделал несколько упражнений, ударился рукой о сломанный стул и зашипел от боли. В корпусе теперь было тихо, ни звука, кроме завывания ветра… И отдаленных шагов. Кто-то из дежурных воспитателей обходил коридоры.

Потом хлопнула входная дверь. Она была железная и запиралась на ночь. Значит, кому-то понадобилось ее отпереть.

Хлопнула вторая дверь — дверь маленького тамбура. Идущий совсем не беспокоился о ночной тишине. Он шел через холл, торопливо, почти бежал.

Шаги зазвучали совсем близко. Человек прошел — просеменил — по коридору, торопливо поднялся по лестнице. Руслан прижал ухо к двери.

Человек кого-то позвал — приглушенно, но все равно очень громко. Руслан не расслышал имени. В голосе, далеком и неразборчивом, было нечто такое, что у Руслана подтянулся живот.

Хлопнула дверь. Снова послышались шаги. Трое или четверо мужчин быстро шли по коридору и переговаривались на ходу — сдавленными голосами, то и дело переходящими от шепота к глухому крику.

— …Это точно, вот как я тебя вижу! Я вчера еще… за генераторной…

— Так что же молчал?!

— …проверить. Отказаться от всего, завалить проект…

— …мать твою?! Водители завтра…

— …и бежать отсюда, пока перевал…

— Если он открыт… Снег был…

— Заткнись!

Они остановились неподалеку. Теперь Руслан мог расслышать больше половины сказанных слов.

— …нас запрут. Когда вернемся с такими… Мы же контактные считаемся…

— Не успеют. Что творится на санитарном посту…

— …зато здесь мы точняк подхватим! За шесть месяцев! Останемся тут с мертвяками…

— Что ты паникуешь? — Руслан узнал голос коменданта — Что ты паникуешь, как баба? Сколько их, ты знаешь? Может, один всего или два? Мы можем запереться, пересидеть…

— Идиот! — рявкнул надтреснутый тенор, кажется, врача. — «Пересидеть»! Если мертвяки захотят войти — они войдут, ты же не знаешь, придурок, что это такое!

— А ты знаешь? А хоть кто-то знает?!

Послушалось глухое сопение. Возня. Неразборчивые реплики. Резкий голос бросил: «Хватит!»

— Поднимать всех и выезжать…

— Ночью через перевал? Уж лучше сразу вниз головой…

— Как раз водители пускай спят. Как только развиднеется…

— Заткнитесь оба! Надо думать, как остаться. Спалить их можно? Слить солярку…

— …иди, зажигай! Спалил один такой…

— …а не драпать в первую же…

— …Дорога закроется!

— Не паникуй. Не паникуй! Есть шансы, есть, что…

Теперь они удалялись, продолжая говорить. Руслан перестал разбирать слова.

Его все еще трясло — он не мог понять, от холода или предчувствия. Где-то снова хлопнула дверь, прошел по коридору кто-то тяжелый, сонный. Руслан выбрался из комнаты-склада и пошел, ведя рукой по стене, — ему вдруг захотелось оказаться рядом с людьми.

В четверть накала горели лампы под потолком. За дверью женского санузла светилось ярко, весело. Щелкнула ручка, на линолеум упала полоска света. В коридор вышла девочка лет двенадцати, в домашнем махровом халате поверх пижамы. Руслан остановился — его поразил этот халат посреди казенной обстановки.

— Ты чего? — спросила она с опаской.

— Ничего, — он отступил, чтобы ее не пугать. — Просто иду.

— У тебя губы синие, — сказала она, присмотревшись. — Ты замерз?

— Нет.

— У меня брат похож на тебя, — она потерла нос указательным пальцем. — Был. Или есть. В карантине. У него губы синие, когда он мерзнет.

— Я уже согрелся, — соврал Руслан.

— Холодно, — она поежилась. — Идем к нам в комнату. Там тепло.

— Нельзя, — пробормотал он.

— Почему? Идем…

И она уверенно пошла по коридору, а он, поколебавшись, последовал за ней. Она была очень наивна для своих лет. Совершенно домашняя, какая-то нездешняя девочка. Глупая. А может, немножко святая. Надо быть святой, чтобы разгуливать вот так спокойно по этому корпусу, где существует Джек.

Руслан вдруг подумал, что огромное мужество заключается в этом ее халате, и пижаме, и готовности быть такой, как обычно, посреди сиротского быта, куда ее ни с того ни с сего забросила судьба. Посреди того, что творится с человечеством. Быть собой в спокойной уверенности, что если мир можно обустроить в отдельно взятой комнате — то и в глобальных масштабах все как-нибудь образуется.

— Только тихо. Все спят.

Она уверенно пригласила его внутрь. Как дома, наверное, позвала бы к себе в комнату — посмотреть книжки, или альбомы, или еще что-то. Руслан вошел, не смея отказаться. Комната была типовая, такая же, как у парней, и на пяти кроватях спали, натянув одеяла до ушей, неразличимые в темноте девчонки. Шестая койка пустовала.

Здесь было тепло, даже душно. Гораздо теплее, чем в коридоре, и несравнимо теплее, чем в комнате-складе. Щели в раме были забиты тряпками и заклеены газетными полосками.

Девочка указала ему на стул. Руслан сел, зажав холодные ладони между коленей. Девочка опустилась на кровать, и сетка скрипнула.

— Что-то случилось? — спросила она еле слышно.

Он подумал. Потом кивнул:

— Мы, наверное, уедем отсюда.

— Мы же только приехали!

— Кажется, — он заколебался, на этот раз не желая пугать ее, — кажется, кто-то из старших видел… здесь, за перевалом…

Он замолчал.

— Кого? — Она явно не хотела сама додумывать худшее.

— Мертвяков, — признался Руслан.

.. — Не может быть, — она судорожно сжала край одеяла. — Здесь же никого не было… Только здоровые…

— Значит, кто-то был. Или пришел. Или приехал. Короче, их видели. А поскольку перевал вот-вот закроется, то…

Она поднесла ладонь к губам. Кто-то из спящих застонал и повернулся во сне.

— Но мы успеем, — сказал он, чтобы ее успокоить.

— Мы попадем в карантин, — сказала она безнадежно.

— Необязательно. Но если мы останемся здесь — то наверняка попадем в карантин, само это место станет карантином, да и вообще…

— Я бы ни за что не осталась здесь с мертвяками, — ее передернуло.

Корпус понемногу наполнялся звуками. Где-то текла вода в жестяной поддон. На кухне включилась газовая колонка. Все чаще хлопали двери.

— Как тебя зовут?

— Зоя.

— Ты поаккуратнее с парнями. Здесь есть такие, что…

— Я знаю, — сказала она просто. — Думаешь, я не разбираюсь в людях?

— Не разбираешься, — сказал он грустно.

Она упрямо помотала головой:

— Разбираюсь… Ты, например…

Она не успела закончить фразу. В коридоре чихнул и затрещал динамик.

— Подъем! — рявкнул бессонный злой голос. — Подъем, всем вставать! В программе произошли изменения, мы уезжаем!

* * *

В столовой всем выдали сухой паек — по пачке печенья, сырку и паре вареных яиц. Яйца, по-видимому, сварили еще вчера — они были холодными и тяжелыми, как булыжники.

Водители разогревали двигатели автобусов. Было еще темно, выхлопные хвосты сизо мотались в свете фонарей.

— В каждый автобус — по ящику воды! Сопровождающие групп, возьмите воду и стаканы!

Руслан зашел в свою комнату за рюкзаком и испытал моментальное удовольствие от того, что эта палата, эта кровать, залитая мочой, и эти соседи больше не будут портить ему жизнь. Ни Джеку, ни Пистону не было до него дела — они висели на подоконнике, высматривая что-то в медленно сереющем мраке.

— Я вроде видел, — неуверенно сказал Хрустик. Джек тяжело глянул на него. Хрустик проглотил язык.

— Если ветер с той стороны, то может лихорадку принести, — пробормотал Пистон. — По ветру.

— До ветру! — зло рявкнул Джек. — Кретины косорукие, не могли выжечь пару мертвяков…

— Может, их не пара, — сказал Пистон. — Мы не знаем. Может, их пара десятков. Там вроде старая турбаза, ну, что от нее осталось…

Джек плюнул на пол.

— Уматываем отсюда, — сказал сквозь зубы. — Полгода сидеть взаперти с мертвяками — нафиг.

Они вышли, не глядя на Руслана. Тот вздохнул с облегчением, поискал на полке фанерного шкафа свою вязаную шапку и не нашел. Беззвучно застонав, заглянул под кровати; шапка нашлась у дальней стены, ею, кажется, играли в волейбол, а больше ничего. Ничего страшного.

Он отряхнул шапку от пыли. Автобусы начали заунывно сигналить — Руслан не видел их, окно комнаты выходило на другую сторону. Сам собой погас свет — наверное, вырубили электричество по всему корпусу. В сереющем сумраке проступил лесок на склоне напротив и крыша генераторной — где-то там техник видел мертвяков.

Руслан бегом спустился по лестнице. Дверь туалета стояла распахнутой настежь. Руслан заскочил — на секунду.

Туалет был просторный, кабинки разделялись фанерными стенками. Между стенками и полом оставалось сантиметров двадцать пять, чуть больше — между стенками и потолком. Как только Руслан закрыл за собой задвижку кабинки — в туалет вбежали, топая, несколько человек.

Тусклый свет проникал из высоких окошек, забранных стеклоплиткой. Послышалось сдавленное хихиканье, дверь кабинки чуть дернулась, и в щель между дверцей и полом Руслан увидел две пары ног в знакомых ботинках.

— Джек! — рявкнул он. — Пошел вон!

Дверь кабинки дернулась снова. Джек заржал, на этот раз не прячась, и ботинки исчезли. Надсадно гудели автобусы, снаружи выкрикивал что-то мужской голос. Руслан толкнул дверь и, как в кошмарном сне, понял, что она не открывается.

— Придурки! Идиоты!

Ничего нельзя было придумать глупее, когда все так взвинчены и напряжены. Когда сигналят автобусы. Когда над всеми нависла тень лихорадки Эдгара. Впрочем, Джек всегда так поступает.

Чем они ее заперли? Руслан ударил кулаком, потом навалился на дверь всем телом. Кабинка затрещала. Дверь не поддавалась. Защелка уже отскочила бы… Что там, снаружи, как они ухитрились запереть?!

— Эй! Откройте! Сюда!

Сейчас вернутся и откроют, подумал Руслан. И будут мерзко ржать. Или придет комендант, злой до невозможности, и виноватым окажется Руслан. Задержатся из-за него минут на пятнадцать… Пока станут делать перекличку, пошлют кого-то искать…

— Сюда! Откройте! Придурки, откройте!

Он встал ногами на унитаз. Ухватился за верхний край перегородки, подтянулся, выглянул наружу. В туалете никого не было. Его рюкзак валялся под раковиной, полуоткрытый. В мутном зеркале напротив Руслан увидел себя: он был похож на куклу над ширмой. Он покосился вниз и увидел, что внешние ручки двери связаны чьим-то облезлым шарфом, судя по расцветке, девичьим. Дотянуться до него сверху не получалось.

Громоздкая зимняя куртка мешала пролезть между стенкой и потолком. Руслан спрыгнул с унитаза, наспех стянул куртку, прислушиваясь к отдаленному шуму. Автобусы вроде бы перестали сигналить.

Нацепив куртку на крючок, Руслан снова вскарабкался наверх. Перебросил ногу через перегородку. Щель под потолком показалась страшно узкой. Он поцарапал ухо, протискивая голову. Перевалился, неуклюже спрыгнул на пол. Вот дрянь, теперь надо вызволять куртку, надо развязывать затянутый узел… А шарф еще и мокрый…

Никто не шел за ним. Подождут, подумал Руслан. Он бросил дергать шарф, открыл рюкзак. Где-то тут был перочинный ножик. Где? Вот дрянь, завалился на самое дно…

Он выловил ножик, с трудом открыл, распорол коротким лезвием ткань. Отбросил шарф, превратившийся в тряпку, распахнул дверцу, сорвал с крючка свою куртку… Теперь придется оправдываться, что-то объяснять. Провались они все, пропади пропадом этот Джек.

Подхватив рюкзак, он выбежал в пустынный холл. Распахнул одну дверь и вторую.

Площадка перед корпусом была пуста. Четыре прямоугольника обозначали места, где провели ночь автобусы. Снег был истоптан, валялся брошенный мусор, но никого не было, и автобусов не было, только след огромных колес тянулся по дороге в горы. К перевалу.

Руслан охрип.

Они, конечно, не могли уехать далеко. Они же только что были здесь. Нужно время, чтобы один за другим вывести на трассу четыре больших машины… Они едут осторожно, на дороге снег…

Он кинулся бежать. Выскочил за поворот. Успел увидеть, как мелькнул в конце видимого участка трассы, поворачивая за каменную гряду, последний автобус. Метрах в трехстах.

— Стойте!

Так быстро он не бегал никогда в жизни. Визжал под подошвами снег. Автобусы скрылись, отпечатки их шин вели в никуда. Руслан бежал, задыхаясь, пока сильная боль в боку не заставила его остановиться.

Вот так скандал. Если они вернутся за ним с половины пути… Они же убьют его, они просто…

Они не вернутся.

Он отодвинул эту мысль, чтобы дать себе отдых. Дать время. Не сейчас; во всяком случае, гнаться за автобусом глупо.

Они не вернутся! Его отсутствия просто никто не заметил в суете отъезда. Спросили — все здесь? И Джек с Пистоном радостно ответили — все!

Но зачем? Им нравилось над ним издеваться. Но оставлять вот так… какой смысл?

Никакого. Они просто не думали. Они делали то, что казалось им забавным. Ничего личного: его не хотели убить. Просто так вышло.

Руслан закусил губу. В группе его мало кто знает. Если заметят отсутствие — решат, что просто сел в другой автобус. Никто не поднимает тревогу. Здесь у него нет друзей.

Он шел и шел по следу за автобусами. Было очень тихо. Еле слышно поскрипывали сосны. Снова начал идти снег.

За перевалом, подумал Руслан, уже не будет иметь значения, заметят пропажу человека или нет. Потому что никто не захочет рисковать жизнью и возвращаться. Перевал закрывается сейчас, вот с этим снегопадом. Автобусы проскочат в последний момент…

Ему вдруг захотелось, чтобы не проскочили. Там крутые склоны, колеса могут забуксовать. И ничего не поделаешь, некуда деваться — они вернутся сюда.

Он ускорил шаг. Если вот так идти и идти по следам автобусов — можно выйти за перевал. И вообще прийти к людям. Вчера автобусы катились от перевала полтора часа, со средней скоростью сорок километров в час — значит, до перевала примерно шестьдесят километров по дороге, и, шагая со скоростью пять километров в час… Налетел ветер и забил ему дыхание. Что, двенадцать часов? Двенадцать часов пешего шага до перевала?!

Он все еще продолжал идти. Придется ночевать… Или идти ночью? Пробираясь через сугробы, которые наметет на дороге? Или проще сесть прямо здесь, свернуться калачиком и замерзнуть?

Он заплакал, на не от горя, а от злости. Холод пробирался под куртку, ветер окутывал, как ледяная простыня. Зубы стучали все сильнее. Мороз выматывал; снег валил теперь хлопьями, и Руслан понял, что если не вернется сейчас — не найдет дорогу к корпусу.

Тогда он повернулся и пошел назад, ни о чем не думая. Перестал чувствовать пальцы в ботинках. Чуть не потерял рюкзак. Но вниз идти было легче, и скоро сквозь снежную муть проступили очертания строений.

* * *

Света в здании не было. Руслан прижался к первой же батарее, в холле, и грелся, пока она не остыла окончательно. Очень болели, отогреваясь, пальцы рук и ног. За окнами валил снег, и неизвестно было, пройдут автобусы через перевал или нет.

Не пройдут. Вернутся. Обратная дорога займет время: водители будут спускаться очень осторожно.

Полтора часа до перевала и два… или даже три обратной дороги. Но, возможно, они скоро поймут, что через горы не проехать, и тогда вернутся раньше.

Автобусы перегружены. Туда набился весь обслуживающий персонал, воспитатели, все, кто здесь был. На каждое место по полтора человека. Стоят в проходах. Водителям не позавидуешь. Водители, а не кто другой, станут принимать решение, вернуться или нет…

Тяжело хлопнула входная дверь. Руслан подскочил. Бросился к выходу, спотыкаясь в темном холле. В маленьком тамбуре намело снега по щиколотку: входя, Руслан не запер дверь, и теперь ветер распахивал и захлопывал ее.

Дрожа, он выскочил наружу. Автобусов не было — площадка перед корпусом на глазах порастала сугробами. В ста шагах уже ничего нельзя было разобрать. Руслан схватился за дверную ручку, потянул на себя, преодолевая силу ветра, — и вдруг увидел в пяти метрах, под корявой сосной, человеческую фигуру.

Человек был без пальто и без шапки. Метель облепила его ватой, сделав похожим на снеговика. Смутная безликая фигура шагнула к Руслану — и вдруг остановилась, будто только что его увидев.

У Руслана хватило мужества захлопнуть дверь. Засов — стальная полоса в мощных петлях — поддался со второй попытки, взвизгнул и встал на место.

Пятясь, Руслан налетел спиной на вторую дверь. На ней не было замка, только защелка. Руслан захлопнул ее и бросился вверх по лестнице, прочь из холла, оставляя мокрые следы.

Паника мешает думать. Он заметался на втором этаже: Двери жилых комнат не запирались даже символически. О планировке здания он имел очень смутное понятие, и не было времени, чтобы сориентироваться. В ужасе он бросился на чердак, но чердачная дверь оказалась закрытой на огромный замок.

Окна на первом этаже такие хлипкие. Без решеток. Только на складе, где он ночевал, решетка была, но какая же слабенькая там защелка!

Он заставил себя спуститься на второй этаж и бегом, через относительно светлый коридор, переметнулся в административное крыло. Здесь двери были обиты дерматином и снабжены табличками. Руслан рванул первую незапертую дверь и оказался в просторном кабинете коменданта. Первое, что бросилось в глаза, — решетка на окне, несмотря на второй этаж. Второе — спасительное — замок на двери.

Щелчок. Руслан огляделся. В комнате было почти темно — из-за непроглядной метели за окном. Тяжело дыша, Руслан передвинул низкий диван и забаррикадировал дверь изнутри. Попытался сдвинуть книжный шкаф, но тот оказался невыносимо тяжелым.

Обрывая петли, он задернул серые шторы. Потом забился в угол, в нишу между двумя шкафами, и замер.

Выл ветер. Еле слышно дребезжало стекло. Руслан попытался вспомнить, куда выходят окна кабинета, но не смог сосредоточиться. Да это и не имело значения.

Снова заболели примороженные пальцы. Там, на дороге, он испугался холода и вернулся, а надо было идти! Идти, согреваться на ходу, шагать. Через двенадцать часов, ну ладно, пятнадцать, он вышел бы на перевал.

Или не вышел бы. Не важно. Лучше спокойно замерзнуть в горах, чем сидеть теперь в закрытой комнате и прислушиваться, не зазвучат ли в коридоре шаги мертвеца.

Тот человек мертв. Люди, умершие от лихорадки Эдгара, встают через несколько дней или даже недель. В это сначала не верили, а потом вспыхнула паника еще большая, чем после начала эпидемии… И было уже поздно что-то делать, потому что от лихорадки Эдгара половина заболевших умирает. А из умерших — девять десятых встает. Некоторые еще помнят, что они люди, другие — нет.

Метель начинала стихать. Порывы ветра становились слабее и реже, в кабинете явно посветлело, Руслан мог теперь разглядеть на противоположной стене календарь, который поначалу казался ему просто цветовым пятном. На фотографии, иллюстрирующей ноябрь, был парк с гуляющими людьми, клумбы с красными астрами и желто-оранжевые клены.

И еще на стене обнаружились часы. Секундная стрелка шла коротенькими рывками, и в ее движении было что-то успокаивающее: время, по крайней мере, не остановилось.

Снаружи вышло солнце. Луч косо пробился сквозь щель в занавесках и почти коснулся ботинок Руслана. В кабинете время от времени потрескивала мебель: может быть, шкафы проседали под свежим грузом каких-нибудь никому не нужных документов. Этот звук подчеркивал тишину, воцарившуюся в корпусе: тишину глубокого безлюдья.

Руслан шевельнулся. Звук движения, треск половиц, собственное дыхание показались ему оглушительными. Мертвецы не дышат, им не надо разминать ноги, что стоит такому остановиться за дверью комнаты — там, в коридоре — и терпеливо ждать?

Их тянет к живым. Руслан читал в Интернете, когда еще Интернет работал, что было много случаев убийства людей мертвяками. Но даже если мертвяк просто постоит рядом — ты с гарантией получаешь лихорадку Эдгара.

Трясясь от холода, он выбрался из своей ниши. Взгляд его упал на стол коменданта: там помещался черный телефон.

Телефон!

Старинный пластиковый аппарат, сочетающий нелепость музейного экспоната и музейную же солидность. Здесь есть телефонная линия! Вот что надо было сделать в первую же минуту! Руслан понятия не имел, куда звонить и чего требовать, но одно сознание, что он здесь не один и есть связь, сделало его счастливым на целую долю секунды.

Он схватил трубку. Пластмасса молчала, мертвая.

Он постучал по рычагам. Может быть, провод был, но оборвался. Может, другие телефоны в здании работают? В пластиковом окошке можно было разобрать написанные карандашом номера: ноль тридцать три — генераторная, ноль тридцать четыре — склад…

Он попытался вспомнить: упоминал ли кто-то из взрослых телефонные переговоры с внешним миром? Не упоминал, но это ничего не значит. Кстати, сколько времени прошло? Автобусы могли уже вернуться. Вот сейчас он выглянет из окна — и одновременно они покажутся в конце видимого участка дороги, осторожно приминая снег колесами, выбрасывая из-под хвостов облачка дыма…

Он прокрался к окну. И дорога, и площадка перед корпусом оставались чистыми и пустынными. Ни единого следа на белой пелене. Ни птичьего, ни звериного, ни человечьего. Гладко. Тишина.

* * *

К середине дня его одолели холод, голод и жажда. Батареи остыли. С голодом можно бороться, с холодом, худо-бедно, тоже, но жажда донимала все сильнее. Открыв форточку, он собрал весь снег с рамы, до которого мог дотянуться, и съел.

Потом отодвинул диван, загораживавший выход. Прислушался. Отпер дверь и прислушался опять. С превеликими осторожностями высунул голову и осмотрел коридор — никого.

Вот так прислушиваясь, оглядываясь, задерживая дыхание, он добрался до ближайшего санузла. Воды в кранах не было. Руслан на минуту растерялся. Он не задумывался раньше, как тут устроено водоснабжение. Скважина? Отключился насос, подача воды прекращена, что же теперь, снег растапливать в кастрюле?

Он открыл форточку, дотянулся до сосульки, свисавшей с жестяного козырька над окном, и стал сосать ее, как конфету. Губы онемели от холода, пальцы сделались синие, как баклажаны. Руслан подумал о кухне, где наверняка есть вода в чайниках и кастрюлях. Столовая на первом этаже. В кухне есть решетки на окнах.

Отчаянно оглядываясь, прислушиваясь, вздрагивая, он пробрался в столовую — огромное помещение, носившее следы эвакуации и бегства. Какой-то малыш забыл под столом свой рюкзак. В широкие окна светило солнце.

Руслан бегом пересек столовую. Дверь в кухню была прикрыта, но не заперта. Изнутри имелась защелка. Руслан задвинул ее и огляделся.

Здесь пахло едой, и запах не успел выветриться. На дне первого же чайника нашлась остывшая кипяченая вода.

* * *

Он нашел газовые баллоны и вспомнил, как ими пользоваться. Открыл газ, зажег горелки. Согрелся, вскипятил воду, приготовил себе чай и растворимую кашу из пакетика. Осмелел. Нашел ключи и отпер все, что было заперто. Холодильники без электричества отключились, но из продуктов, подлежащих порче, там были только сливочное масло, бульонные кубики и немного мороженой рыбы. Все это, подумал Руслан, можно сложить в мешки и вывесить за окно.

Он сжевал полплитки хорошего черного шоколада. В порыве облегчения и тепла ему подумалось даже, что фигура в метели могла быть обманом зрения. Очень уж хотелось в это верить.

Я один на хозяйстве, думал он, грея руки над плиткой. Продовольствия здесь хватит на несколько лет. Никто не станет надо мной издеваться, толкать, щипать и мочиться в постель. Никто не смеет ничего мне приказывать. Собственно, единственная проблема — мертвецы вокруг. Но, во-первых, дверь заперта…

Он оборвал свои рассуждения и насторожился. Дверь, конечно, заперта. Входная дверь. А окна спален первого этажа? А двери этих спален — без замков? Это не тюрьма, здесь нет железных дверей, перекрывающих коридоры. Если мертвецы захотят войти — они войдут.

Но я найду укрытие, подумал он, пытаясь сдержать новый приступ паники. В административном крыле есть помещения, которые отлично запираются. Я наберу себе еды, воды, топлива…

На подоконниках в кухне не таял снег. Руслан поглубже натянул шапку. Здание обесточено; если пройти в генераторную и запустить электростанцию — было бы и тепло. И свет. Одна беда — в генераторной вполне меня может поджидать зомбак. Или два. Я могу взять топор и рубить мебель на дрова, развести костер и так согреваться. Или ночевать в столовой, топить газовыми горелками.

Да, но ведь тогда ночью будет полная темнота. А всем известно, что в темноте мертвяки чувствуют себя комфортнее всего.

Никто с уверенностью не доказал, что они боятся света. Но вроде бы такие сообщения проскакивали в прессе. По идее, все, что встает из могилы, должно бояться света. Они увидят свет из окон и уйдут, подумал Руслан. Не решатся приблизиться.

Этот, в метели, расхаживал посреди дня. Но ведь в метель темно. Мертвец мог спутать вьюгу с сумерками.

А я боюсь темноты, признался себе Руслан. Я боюсь ее с каждой минутой сильнее.

Он выглянул в окно кухни, забранное решеткой. Небо оставалось чистым, как стеклышко, но солнце уже ушло за горы. Синие тени лежали на свадебно-чистом снегу. Через час нельзя будет разглядеть даже вытянутой руки.

Я или пойду сейчас, или проведу много часов в полной тьме, подумал Руслан. В рюкзаке есть фонарик, но батарейки хватит ненадолго. В кухне есть свечи, но что такое несколько огоньков на всю громаду корпуса?!

Снег на моей стороне, подумал он. Я увижу следы, если что.

Он встал коленями на подоконник и выглянул так далеко, как мог, прижавшись щекой к стеклу. У входа снег лежал плотным нетронутым покрывалом. Ступеньки тонули в сугробе. После того как окончилась вьюга, здесь никто не ходил.

* * *

Лыжи. Там на складе были лыжи. Он вспомнил о них, пройдя половину расстояния до генераторной. Ноги проваливались выше колена, он брел, рассекая снег, как тяжело груженный катер рассекает волны. С лыжами было бы проще, но ведь нет лыжных ботинок. И непонятно, где искать.

Солнце высвечивало верхушки гор на юго-востоке. В долине темнело с каждой минутой.

Руслан остановился, не доходя пяти шагов до генераторной. Под дверью не было следов, и сама дверь была закрыта на задвижку снаружи. Руслан чуть не заплакал от облегчения; значит, внутри никого нет. И, скорее всего, техник был последний, кто вышел отсюда, — обесточив предварительно корпус и остановив генератор.

Сосчитав до трех, он отодвинул задвижку. Распахнул дверь и отпрыгнул, готовый бежать. Но врага не обнаружилось, помещение просматривалось целиком. Изнутри пахнуло машинным маслом, копотью и застоявшимся сигаретным духом.

Он приблизился, скрипя снегом. Комнатушка оказалась тесной, как шкаф. Часть ее занимал генератор, на удивление маленький: Руслан представлял его себе совсем другим. Движок, вмонтированный в стойку из гнутых труб, был еще не старый, и цыпляче-желтый корпус просвечивал сквозь слой пыли и копоти.

Руслан не стал закрывать дверь. Не мог дать мертвякам шанса подобраться ближе, пока он занят.

Тусклые окошки приборов. Желтый листок технической документации, приклеенный скотчем к стойке. Красный рубильник в положении «Выкл.». Рубильник, надо полагать, обесточивает корпус. Это просто. Но как здесь происходит подача горючего? И где цистерна?

Руслан растерялся. Вся его опасная дорога, смелость и риск были напрасны, если он окажется беспомощен, как девчонка. Это двигатель, так? Это всего лишь двигатель, как в обыкновенной машине, здесь на желтом листке написано, среди прочего, «электростарт»…

Несколько минут он стоял в полутьме, разбирая текст на листке, шевеля губами. Потом щелкнул стартером.

Загудел и завибрировал движок. Дернулись стрелки в окошках и перевалились слева направо. Все строение затряслось, и Руслан мельком подумал: а на бумажке заявлена «бесшумная работа»!

Двигатель набрал обороты, и вибрация ощутимо стала меньше. Здоровенная машина, подумал Руслан с уважением. Если она сломается, или перегреется, или еще что-то, я ничего не смогу сделать. Где тут датчик уровня топлива?

Темнело с каждой минутой. Руслан, закусив губу, повернул красный рубильник. Звук получился страшно громкий, и откуда-то посыпались искры. «Все», — успел подумать Руслан, но в этот момент вспыхнула лампочка под потолком. А в отдалении, видимый сквозь открытую дверь, загорелся окнами корпус и вспыхнули два фонаря на столбах у входа.

Я это сделал, ошалело подумал Руслан.

Он обшарил генераторную. Нашел полпачки сигарет, набор инструментов, пустой термос, пластиковый стакан и — наконец — маленькую бутылку водки, на две трети полную. Найденные бумаги интереса не представляли. Основная техническая документация, как он понял, хранилась не здесь: скорее всего, в административном крыле, где-нибудь в сейфе или просто в ящике стола, надо поискать и почитать на досуге. А досуг будет, теперь будет полно времени, можно смотреть кино, можно слушать музыку. Можно вывести на внешние динамики саундтрек из фильма «Arizona Dream». И пусть хоть один мертвяк посмеет приблизиться.

Изо рта вырывались при дыхании облачка пара. Движок работал ровно, урчал надежно, будто успокаивая. Руслан еще раз все осмотрел, потом вышел наружу и закрыл дверь на задвижку. Огляделся…

Два фонаря подсвечивали гладкий снег между генераторной и корпусом. Глубокой рытвиной тянулся след, оставленный Русланом по дороге от крыльца. И еще один, глубже и шире, вел со стороны заброшенной турбазы через редкий сосновый лесок.

Этот след подходил почти к самой двери генераторной и, оставив на снегу петлю, уводил опять к соснам. Там, в темноте, ничего невозможно было рассмотреть. Руслан понял очень ясно: пока он шарил тут, радуясь своей победе, ничего не слыша за гудением двигателя, некто очень тихо вышел из леса и остановился в нескольких шагах, глядя, как Руслан управляется.

Три-четыре шага отделяло Руслана от смерти.

Но этот решил не спешить. Посмотрел и ушел обратно. Может быть, потому, что времени у него очень много.

* * *

Руслан не помнил, как добрался до корпуса. Закрыть задвижку на входной двери получилось лишь с третьего раза.

Почему зомбак не набросился на него? Имел такую возможность. Может быть, его отпугнул шум двигателя?

Мертвецы, вставшие после лихорадки, полностью забывают себя. Писали об одном, который три ночи подряд навещал свою бывшую семью и убивал родственников. Может, это и сказка. Чего только не писали. Напустили ужасов в желтой прессе, а жизнь, как всегда, оказалась ужаснее.

Он обнаружил, что стоит в холле, дрожа и прислушиваясь, а в руках у него початая бутылка водки, добытая в генераторной. В коридорах горел свет, лампочки мутно отражались в обледенелых окнах. Больше я никогда не выйду из корпуса, сказал себе Руслан. Запрусь, забаррикадируюсь и продержусь до весны.

Свет горел, но батареи оставались ледяными. Он не сразу сообразил, что внутри здания должен быть распределительный щит, и не сразу отыскал его в каморке на первом этаже. Тумблеры и переключатели были снабжены бумажными ярлычками, написанными от руки, с ужасающими ошибками. Руслан включил отопление по всему корпусу, водопроводный насос — и только потом сообразил, что вода-то в трубах, наверное, успела замерзнуть.

Сперва трещало, и довольно жутко, но в результате обошлось. Электрические батареи нагревались, замерзшие окна потихоньку оттаивали, из ледяных делаясь запотевшими. В проступившие черные полыньи заглядывала внешняя ночь. Руслан, все еще трясясь, поздравил себя: в корпусе с отключенным электричеством он не продержался бы долго.

Очень хотелось есть. На кухонном складе нашлись перловка, пшено, немного риса и тонна муки. На время забыв о голоде, Руслан открыл мешок, отсыпал муку в большой ковш и прошелся по всем комнатам первого этажа.

Он рассеивал муку тонким слоем на полу. Если эти заберутся в окно — по крайней мере, будет видно, где они ходили.

* * *

На ночь он устроился в кабинете коменданта. Запер дверь изнутри, проверил решетки, лег на диван и закутался в принесенные из спальни одеяла.

Он очень устал. Глаза слезились. Стоило ему задремать — и мертвец, огромный, голый, вышел на середину кабинета и протянул к Руслану черные руки в лохмотьях лопнувшей кожи. Руслан закричал и от крика проснулся. Потрескивала батарея. За окном мощно горели два фонаря. В комнате было душно.

Он снова закрыл глаза. Мертвец только того и ждал: медленно повернулся ключ в замке. Рука шарила по стене в поисках выключателя… Погас свет, погасли фонари за окном, в полной темноте мертвец шагнул в комнату, его босые ноги влажно шлепали по линолеуму.

Руслан глубоко вздохнул и сел на диване. В коридоре слышались шаги, но это был всего лишь звук ветра за окном.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark…

Реальность и сон перемешались. Ему казалось, что он в автобусе, что он сам автобус — и медленно переваливает горы по узкой небезопасной дороге. Он слышал громкие голоса, смех Джека, звон посуды, шум работающего двигателя на солярке. И одновременно он гнался за автобусом по заснеженной дороге. Ноги проваливались все глубже, и Руслан тонул в снегу, нырял глубоко и выбирался по другую его сторону: по другую сторону земной коры, где все было черным и вокруг стояли, будто деревья, неподвижные мертвецы.

Стоп, сказал он себе. Я в безопасности. Мне тепло. Есть свет. Есть еда и вода. Мне надо продержаться здесь не десять лет и не двадцать, а всего лишь полгода. Эти вещи очень прочные. Прочный подоконник, сизый, с вкраплениями белых точек, из камня, похожего на мрамор. Прочный шкаф из фанеры и стекла. Прочная железная дверь. Я живой и никаким мертвецам не дамся.

Он опустил голову на жесткую диванную подушку и впервые за много часов задремал без сновидений.

Но тут зазвонил телефон. Старый черный аппарат на столе коменданта звонил глубоким контральто, и стол весь трясся и вибрировал от этого звона. Руслан схватил трубку:

— Алло?!

В трубке молчали. Не было слышно дыхания. В отдалении работал, кажется, большой мотор.

— Алло, это кто? — Руслан снова начал дрожать. — Здесь санаторий «Перевал», я остался… Меня оставили…

На том конце провода не издали ни звука. Может быть, звонок тоже был сном? У Руслана замкнуло в мозгах — или замыкание случилось в проводках старого аппарата и теперь он бредит вслух, звонит контральтовым низким звоном?

Что-то щелкнуло в трубке, и послушались короткие гудки. Настоящие гудки, отбой телефонной станции.

Руслан нащупал бутылку, свой трофей, отвинтил крышку и отхлебнул несколько раз. Обжег гортань и закашлялся, но через несколько минут согрелся и отключился до утра — без снов.

* * *

Утром он долго экспериментировал с телефоном: гудок появлялся, если нажать на рычаг и отпустить. Попытки набрать больше трех цифр подряд — любых цифр — заканчивались неудачей, короткими гудками. Зато когда он набирал внутренние номера, ответом всегда были длинные гудки. Шел вызов. Стало быть, внутренняя сеть работает и вариантов два: либо телефонный аппарат замкнуло, либо кто-то позвонил в кабинет коменданта, находясь на складе, например, или в генераторной. Или в изоляторе. Или где еще есть телефоны.

Снаружи поднялось солнце. Руслан всячески оттягивал момент, когда надо будет выйти из укрытия. В конце концов выгнали его не голод и не жажда, а брезгливость: он, как воспитанная собака, не мог себя заставить сесть по нужде в углу.

Он вышел и сразу же попятился обратно.

Вчера он предусмотрительно рассыпал муку на полу в коридоре, перед дверью своего убежища. Теперь на сером мучном покрывале виднелись отпечатки огромных ступней: кто-то подходил к двери вплотную, некоторое время стоял там, переминаясь с ноги на ногу, а потом ушел.

* * *

Его настроение менялось, будто следуя движениям невидимого маятника. После паники, от которой было горько во рту, наступил приступ отчаяния. Выплакав все слезы, Руслан проспал несколько часов и проснулся злой, суровый, полный решимости.

В комнате воняло: накануне Руслан все-таки не дошел до туалета и устроил отхожее место в нише между шкафами. Взобравшись на подоконник, он открыл форточку. Снаружи, в ранних сумерках, шел крупный снег. Горели два внешних фонаря — горели вот так целый день, зря потребляя энергию. Впредь нельзя такого допускать, решил он про себя. Я собираюсь тут жить в тепле и свете, пользоваться всеми благами, я живой, я имею право.

Мука, рассыпанная в коридорах, выявила маршрут ночного гостя. Мертвец влез в окно одной из спален, прошел через холл первого этажа и сразу же поднялся в административное крыло. На кухню не заходил, и в столовую не ступала его огромная нога, оставляющая продолговатые бесформенные отпечатки. Мертвец, очевидно, знал, куда идти. Он знал, что Руслан заперся в кабинете коменданта. И перезвонил, прежде чем отправляться.

Значит, он не совсем безмозглый. Будь он из тех, кто вообще ничего не соображает, — обороняться было бы легче. Но я все равно умнее, сказал себе Руслан, потому что я живой.

Медблок был заперт, кабинет начальника был заперт, и замки сломать не удавалось. Руслан уверился, что начальник и врач увезли ключи с собой, и пришел в уныние — как вдруг целая связка дубликатов обнаружилась в кармане белого халата, брошенного в душевой для персонала. Подбирать ключи оказалось увлекательным занятием. Войдя в медблок, Руслан первым делом отыскал марлевую маску и резиновые перчатки.

Перчатки понадобились на случай, если они с мертвяком случайно коснутся одной поверхности. Маска — просто для спокойствия. Скоро Руслану стало душно, он не выдержал и стянул марлю, позволив ей свободно болтаться на шее.

Он критически оглядел изолятор. Это было замечательное, очень уютное место, одна беда — на первом этаже. Снаружи полностью стемнело: окна изолятора выходили в противоположную от крыльца сторону, в редкий лесок. Именно в этом леске предположительно ждал ночи мертвяк.

Маятник качнулся: Руслан вновь ощутил приступ паники. Оставив медблок, он взбежал по полутемной лестнице, кое-как отпер кабинет начальника и вздохнул свободнее, только когда заперся изнутри.

Кабинет был обставлен прилично, даже солидно. Здесь имелся компьютер, но что гораздо важнее — здесь нашлась вода в пластиковых бутылках, электрический чайник и пачка чайных пакетиков. Руслан выпил два стакана, смешивая чай с малодушными слезами, взобрался на подоконник, открыл окно и помочился наружу, в снежную ночь.

* * *

Начальник санатория, или кто там был до него, успел слить на винчестер казенного компа несколько гигабайт разрозненной информации: ксерокопии документов, не имеющих больше значения, должностные инструкции, отчеты ВОЗ полугодичной давности, офисные игры, невнятные семейные фотографии и огромный порнографический блок, неизвестно как затесавшийся в эту папку. Руслан внимательно просмотрел все картинки, испытывая попеременно неловкость, изумление и восторг. Парад голых, совокупляющихся тел произвел на него странное впечатление: как будто раздвинулись границы мира. До того были стены санатория, мороз снаружи и мертвяки, оставляющие следы на рассыпанной муке. Была лихорадка, закрытый перевал и полгода, которые нужно продержаться. Теперь, глядя на лоснящихся тугих теток с губами, похожими на вымя, он вдруг осознал, что есть еще другие земли и страны. Придет весна, а за ней лето. Если он выживет сейчас — будет жить долго и счастливо. И ничего, больше ничего не будет бояться.

Блестящие, будто смазанные лаком, бритые в потайных местах женщины снились ему до утра. Он ворочался на диване в кабинете начальника и просыпался ночью, но мерещились ему не зомбаки, тайно прокравшиеся в корпус, а голые бабы. Они извивались, поглаживая ладонями бедра, и зачитывали вслух информационные сводки: эпидемия лихорадки Эдгара пошла на спад, журналисты, как всегда, раздули панику без достаточных на то оснований… Лихорадка Эдгара мутирует, появились новые штаммы… Летальность возросла до десяти процентов… Известие о том, что выявлен возбудитель лихорадки Эдгара, оказалось не соответствующим действительности… Еще десять смертельных случаев в Европе… летальность растет… сто смертельных случаев… Фальшивая статистика: жертвы лихорадки Эдгара в сорока процентах случаев умерли от других болезней… Лихорадка Эдгара как результат преступного сговора фармацевтических компаний… Лихорадка как диверсия… Лихорадка как расплата, как следствие техногенной катастрофы, как инопланетное вмешательство… Голые женщины улыбались, и Руслан понимал во сне, что слова не имеют значения.

* * *

Снег шел вечером, а к полуночи перестал, и небо очистилось. Зима выступила на стороне осажденного, будто предлагая ему вести ежедневный протокол и фиксировать присутствие чужих на территории. Ни под одним окном не было ни следочка: горел на солнце гладкий снег.

Внутри здания отпечатки на муке оставались прежними. Новых не прибавилось.

Со всеми предосторожностями Руслан пробрался на кухню. Запер дверь изнутри. Снял перчатки и маску, тщательно вымыл руки. Открыл банку тушенки, сварил на плите три пригоршни вермишели и съел, урча, обжигаясь горячим, изредка поглядывая в окно. Горы стояли акварелью на фоне синего неба, подрагивали кривые сосны, и ни единой фигуры не показывалось на площадке перед корпусом.

Может, он хочет притупить мою бдительность, думал Руслан. Не на того напал. Хочет ли он свернуть мне шею, как велит ему неуправляемая агрессивность мертвяков, или рассказать свою биографию, чего требует могильная скука, — ему придется смириться с тем, что я не согласен. Я живой и собираюсь жить долго. А лень и небрежность в борьбе за жизнь — недопустимы.

Он снова прошел в медблок и отыскал дезинфицирующее средство в огромной бутыли с резиновой крышкой. Резкая вонь успокаивала: против такого напора наверняка не мог устоять возбудитель лихорадки. Никто не знал в точности повадки этого возбудителя, одно повторялось ежедневно во всех информационных сводках: проводите дезинфекцию. Дезинфекция помогает.

Руслан снял с себя все, дрожа, влез в халат уборщика и затянул сверху прорезиненный фартук. Надел очки и маску. Взял на складе швабру и ведро. Набрал теплой воды, добавил полбутылки дезинфицирующей вонючки и, морщась, сглатывая слезы от едкой вони, очень тщательно убрал все коридоры, где ступала нога мертвяка, а заодно холл и кабинет коменданта. К концу уборки у него болела спина и на руках появились новые волдыри, но Руслан впервые за много дней почувствовал себя уверенно.

Он отправился в душ для административных работников, помылся, согрелся и даже помечтал немного о голых бабах. Полотенца лежали стопкой на шкафчике; Руслан насухо растер себя, надел шерстяной спортивный костюм и отправился обедать в кабинет начальника.

Солнце склонялось. Снег оставался чистым. Руслан поймал себя на том, что тихонько напевает.

Пшенная каша подгорела и оказалась невкусной. Руслан залил кипятком бульонный кубик и накидал в тарелку черных сухарей. Двести человек, подумалось ему, здорово проголодались бы на этом пайке. А один-единственный хозяин всего добра может шиковать, как посетитель дорогого ресторана.

Он перетащил съестные запасы в кабинет начальника, как в норку, и заново посыпал чистые коридоры мукой. На всякий случай захватил в медблоке ночной горшок. Бдительность не должна притупляться, ни сегодня, ни завтра, ни через полгода. Запершись в кабинете, он сел играть в старинный шутер — единственную приличную игру, без проблем идущую на компе начальника. Голые зеленые зомби, в лохмотьях облезлой кожи, с закатившимися под лоб глазами бросались на него из-за нарисованных развалин, и Руслан срезал их очередью из автомата. Они валились и умирали окончательно, а Руслан шел дальше, пробирался лесом и разрушенными городами и валил зомбаков десятками.

Солнце село. В тайнике нашелся огнемет, без которого штурм крепости живых мертвецов представлялся невозможным. Охваченные пламенем, враги падали на землю и долго чадили, поверженные, неопасные.

— Так вам, — кровожадно приговаривал Руслан. — Так вам, зомбаки. Получайте. Только подойдите, я вас…

Пропал свет во всем корпусе.

Руслан увидел сперва, как дрогнуло и свернулось изображение на мониторе. Потом сделалось темно, и окно, казавшееся темным секунду назад, проявилось, просветлело светом звезд и снега.

Неуверенно щелкнула батарея. Маленький красный индикатор на ее торце погас. Руслан почувствовал, как липнет футболка к спине и поднимаются на макушке волосы.

Поломка? Нехорошо. Может быть, перегрузка, сработал предохранитель? Тогда еще ничего. Но если неисправность серьезная, вряд ли у Руслана хватит умения починить генератор.

Эти мертвяки, в игре, так здорово горели пламенем, так замечательно валились под градом пуль…

Он перевел дыхание и признался себе: неисправность — это еще лучший вариант. Генераторная не запирается. Если у мертвяка хватает ума звонить по телефону — почему у него не хватит ума обесточить здание?

— Но зачем? — прошептал Руслан.

Затем, чтобы навестить осажденного в темноте.

Трясясь, Руслан отыскал спички. Накануне у него хватило ума принести из столовой набор именинных свечей. Идиоты, они что же, собирались праздновать здесь чей-то день рождения?! Наверное, да. Наверное, именинным свечам какая-нибудь должностная инструкция предписывает храниться в столовой: детям ведь необходимы праздники. Особенно дни рождения. Хэппи бесдей. Пусть вся земля летит в тартарары.

Дрожащими пальцами он распечатал пластиковый пакет. Чиркнул спичкой. Тоненькая, как спица, витая свечка горела высоким ярким огоньком, будто предлагая задуть ее под аплодисменты. Капли синего парафина скатывались чуть не каждую секунду: свечка не имела понятия об экономии. Всей ее жизни было — несколько ярких веселых минут, и долгая, долгая память на именинных фотографиях. Он поставил свечку в пустой стакан. Прокрался к двери. Хорошая новость: никто не топтался в коридоре. Во всяком случае, пока. И дверь эта, пожалуй, самая крепкая во всем корпусе. И замок самый новый.

Ему остро не хватало оружия. Того самого огнемета. Идиот: ведь в цистерне полно солярки! Если бы выследить мертвяка, облить соляркой и бросить спичку…

Он задул огонек. Сел на диван и взялся за голову. Замечательный план. Побочный эффект: санаторий сгорит до головешек. Не исключено, что вместе с Русланом. Дополнительное условие: надо вывести мертвяка далеко в горы, там облить соляркой, бросить спичку и быстро убежать. Отличный план.

Глаза привыкли к темноте и ловили очертания предметов. Руслан поискал под диваном бутылку с остатками водки; а что еще остается делать в темноте? Будем пьянствовать, морально разлагаться, спать…

Послышался далекий хлопок. Склоны гор, обращенные к санаторию, осветились. Руслан бросился к окну.

На снегу дрожали нежные розоватые отблески. Все самое интересное происходило за санаторием, Руслан мог видеть только отражение событий — сполохи на белом. Как будто в дальнем леске, не видимом из окна кабинета, метался туда-сюда огромный факел.

* * *

Он выпил полстакана водки и заснул мертвым сном. Проснулся с головной болью на рассвете: под потолком горела лампочка, и снова работали обогреватели.

Снаружи шел снег. Природа коварно отказалась от договора: протоколы ночных перемещений аннулировались. Стерлись возможные следы — и у крыльца, и под окнами, и у генераторной.

Морщась от головной боли, Руслан напился воды. Включил компьютер. К счастью, игра была сохранена всего за минуту до того, как вырубился свет. У него приподнялось настроение: не придется искать тайник с огнеметом заново.

Он вскипятил себе чая. Надо было начинать новый день: открывать дверь кабинета. Проверять, не приходил ли мертвяк. И, что самое неприятное, смотреть в окна на другую сторону здания. Туда, где ночью метался и бегал факел.

— Я могу и здесь посидеть, — сказал себе Руслан.

Голова тем временем болела все сильней. У Руслана был запас из нескольких таблеток, но тратить их просто так, ради обыкновенной головной боли, он счел преступным. Вот если бы выйти в медблок: там этих таблеток, должно быть, пруд пруди.

— Я лучше выпью еще чая, — вслух сказал Руслан.

Снег ложился на землю, успокаивающе, мягко. Некоторые снежинки ненадолго прижимались к стеклу. Это были настоящие шестигранные снежинки, как их рисуют в детских книгах и вырезают из бумаги.

— А ведь будет еще и Новый год, — сказал Руслан.

Он расфокусировал зрение, и кристаллик, на секунду прилипший к стеклу, сделался центром мира. В мире, где существуют такие правильные снежинки, все должно быть выверенно, точно, совершенно…

А что, если мертвяк сгорел?!

Руслан потер замерзшую щеку. Два события, случайно совпавшие. Сбой электрической сети и… мертвяк облился соляркой? Случайно? Или это самоубийство? Говорят, мертвяки ничего не чувствуют и ничего не соображают. Но мы ведь не знаем наверняка. Мог он сознательно покончить с собой?!

Если так — я один тут и свободен. В полной безопасности. Если так…

Он встал и отпер дверь в коридор. Мука с вечера лежала нетронутой, выявляя только вчерашние отпечатки Руслановых рифленых ботинок. Он так и не решался ходить по зданию в тапочках, как это делала смелая девочка Зоя.

Где она теперь?

Он пересек коридор. Глянул с опаской — и ничего не увидел, кроме снега, сосен, спортивной площадки под окнами и далеких гор. Тогда он прижался носом к стеклу и посмотрел внимательнее.

Шел снег. Лесок стоял белый, ветки беспомощно провисли под белым грузом. Руслану казалось, что кое-где он различает пятна копоти, что зеленая хвоя под снегом кое-где пожелтела. Но вот, например, что это — тень?!

Сперва показалось, что сосна двинулась с места и пошла. Но это был человек — по крайней мере, очертания у него были человеческие. Он двигался рывками, будто припадая на обе ноги. Руслан не мог разглядеть ни его лица, ни одежды, однако способ движения далекой фигуры был настолько неестественным и нечеловеческим, что у Руслана ослабели колени.

Он упал на четвереньки. Штаны его и ладони моментально испачкались в муке.

* * *

К водке он больше не прикасался.

Генератор работал и не сбоил. Что случилось в ночь, когда за корпусом бегал факел, узнать не представлялось возможным. Только через несколько дней, в ясный полдень, Руслан осмелился выйти из корпуса и посмотреть — издали — на генераторную; из длинной узкой трубы шел сизоватый дым — Руслан не помнил, было так раньше или нет.

За целую неделю он не видел ни единого чужого следа ни снаружи, на снегу, ни внутри здания, на муке. Уже можно было уверять себя, что фигура в леске ему померещилась. Что это мог быть, например, волк. Или просто игра теней. Или игра воображения.

Понемногу осмелев, он решился наконец на методичный осмотр здания. Оказалось, что многие, спешно эвакуируясь, забыли вещи; Руслан нашел несколько перчаток, все разные, штук десять зубных щеток, плюшевого зайца и сумку с мобильным телефоном. Связи все равно не было. Телефон сгодился бы как игровая приставка, но батарейки сели и не нашлось зарядного устройства.

В каптерке отыскалась целая связка валенок: пропахшие нафталином, они сохранились на удивление хорошо. Руслан долго придумывал им применение, но так и не придумал.

Бродя по корпусу, он заглянул в комнату, где принимала его Зоя. Постель была брошена в беспорядке. На низком столике валялся зеленый фломастер. Руслан покрутил его в пальцах и вышел.

Окно одной комнаты на первом этаже было выбито: именно этим путем мертвяк проник в здание в первую же ночь. Снег таял на подоконнике, на полу кисла давняя лужа. Руслан решил заколотить дверь этой комнаты наглухо. В подсобке нашлись молоток с гвоздями, но Руслан долго не мог найти подходящих планок или досок. В поисках материала он забрел в комнату-склад, где ночевал неделю назад на старом диване, и нашел там лыжи.

Не то чтобы он забыл о них. Они всегда оставались где-то на краю его сознания: деревянные беговые лыжи, сделанные лет двадцать назад, если не больше. Это были еще крепкие, когда-то хорошие, совершенно целые лыжи, и Руслан сразу же отказался от мысли заколотить ими дверь, как досками.

С дверью пришлось повозиться. Руслан намучился, отпиливая ножки от старого стола в бытовке. Хотел отпилить все четыре, но насилу справился с двумя. Крупными гвоздями прибил их к двери параллельно, как рельсы, и понял, что смешнее и хлипче этой конструкции не бывает в мире. Отчаялся — и тут только сообразил, что, раз дверь открывается наружу, ее можно блокировать, приколотив к полу «башмак» вроде того, что кладут под колеса.

Уже темнело. Закончив работу, он вернулся в административное крыло, прихватив с собой лыжи.

Лак, когда-то желтый, почти облез, и синяя надпись на нем не читалась. Зато на острых загнутых носах еще можно было разглядеть изображение земного шара с летящей вокруг искоркой. К лыжам прилагались палки из бамбука, с пластиковыми кольцами и остриями из нержавейки, с ременными петлями для рук. Чем больше Руслан разглядывал находку, тем больше она ему нравилась.

Он примерил ботинки к остаткам креплений. Если сосредоточиться — а времени все равно полно… Так вот, если хорошенько сосредоточиться — можно соорудить элементарное, детское, но вполне эффективное приспособление. Упор для носков — и тугая резиновая петля, обхватывающая ботинок сзади. Плюс резиновые полоски в том месте, где подошва будет касаться лыжи.

А еще лучше, подумал осененный Руслан, устроить это крепление под валенки. Потому что его ботинки не годятся для перехода через зимний перевал.

Он понял, что сам себе признался в безумном плане. И план этот так ему понравился, что он вскочил и заметался по комнате.

Перевал закрыт, да. Для любого транспорта. Для пешехода. Но почему он закрыт для умелого и хорошо снаряженного лыжника? А?

Он ощутил эйфорию, какой не чувствовал давно. Пусть лыжник движется со средней скоростью десять километров в час. Сколько мы насчитали до перевала? Шестьдесят километров? Мы пройдем это расстояние за шесть часов, а в долину спустимся с ветерком. Ладно: допустим, быстро я могу проходить только относительно ровные участки. Пусть дорога займет вдвое больше времени. Если у меня с собой будет рюкзак, еда, спички, топор — я смогу отдыхать, греться и идти снова.

Он подпрыгнул несколько раз.

А может быть, уже есть первые вести о победе над лихорадкой? А может, его дожидается письмо?! А может…

Он заставил себя успокоиться. Сел за стол, взял листок бумаги и вывел на нем мягким карандашом: «Крепления. Валенки в подсобке. Что взять из еды? Котелок. Сухой спирт. Фонарь. Воды не надо — натоплю снега. Инструменты? Крепления!!!»

* * *

Под валенки он натянул все носки, какие смог достать. Получилось неожиданно удобно. Сложил в рюкзак те консервные банки, которые можно открывать замерзшими руками на морозе. Из трофеев, найденных в корпусе, подобрал себе две варежки: одну зеленую, другую белую.

Адреналин не давал сидеть на месте. Наконец-то — наконец — он был занят чем-то полезным.

Площадка перед корпусом отлично подходила для тренировок. Погода стояла как на заказ — ясно, солнечно, безветренно. Руслан надел лыжи под крыльцом и двинулся по снежной целине, то и дело оглядываясь на генераторную.

Мертвяки плохо ходят в глубоком снегу. Если что — Руслан домчится до крыльца в пять раз быстрее.

Он проложил лыжню, довольно-таки безалаберную, неровную. Потом приспособился, и лыжня заблестела под солнцем. Изо рта вырывался пар. Руслан устал быстрее, чем хотелось бы, и скорость по ровному пространству была все-таки меньше десяти километров в час. Но это была всего лишь первая тренировка.

На другой день он проснулся с болью во всех мышцах. Уже очень давно на его долю не выпадало физических упражнений. Он встал, шипя сквозь зубы, и после обязательных ритуалов — не ждет ли кто в коридоре, нет ли следов на муке — принял горячий душ. Оделся, взял лыжи, и, неуклюже переваливаясь в валенках, пошел заново полировать лыжню.

Через пару дней он почти освоился. Он даже съехал с небольшой горки прямо перед корпусом, и свист ветра в ушах привел его в восторг. Правда, в самом конце блистательного спуска он потерял равновесие и упал. Это отрезвило его: лыжи деревянные, тонкие. Нельзя рисковать.

Но и медлить нельзя. Опять начнутся снегопады и ветры — что тогда?

Весь поход был продуман, казалось, до мелочей. На другой день, едва дождавшись рассвета, Руслан взял на плечи рюкзак и вышел по дороге — вслед автобусам.

Сперва, метров пятьсот, шел по лыжне, проложенной накануне. Потом началась целина. Тонкие лыжи проваливались в снег, сил на движение уходило очень много, но Руслан тем не менее продвигался вперед очень бодро.

На повороте остановился, чтобы глянуть на корпус. Зияло выбитое окно на первом этаже. Горели два фонаря у крыльца, которые он напоследок не стал выключать.

* * *

Они поехали в Канаду на какой-то любительский кинофестиваль, где были членами жюри. Уже началась лихорадка. Но никто не принимал ее всерьез.

Руслан остался дома один — на неделю. Ему нравилось время от времени оставаться одному. Мама с пяти лет в шутку звала его «хозяином».

Потом они позвонили и сказали, что задержатся еще на несколько дней: дурацкая паника из-за дурацкой лихорадки.

Потом их самолет все-таки вылетел. За те двенадцать часов, что он был в полете, на земле и в воздухе случилось множество событий.

Летальность болезни официально признали составляющей сорок процентов (потом она еще повысилась).

Встали из гробов первые мертвяки.

И на борту выявили трех заболевших.

Самолет отказались принимать во Франкфурте. Дозаправили в Цюрихе, но тоже отказались принимать. Несчастный борт мотался, пытаясь высадить пассажиров, и вернулся в конце концов в Канаду. Но приняли его только в Мексике и сразу же заперли в карантин. Оттуда родители еще несколько раз дозванивались. Оба были здоровы или говорили, что здоровы.

Через несколько недель прервалась связь.

Узкие лыжи проваливались в снег. Они были созданы для твердой лыжни, для забегов в парке или на заснеженном школьном стадионе. Здесь, в горах, уместнее были бы широкие туристские лыжи, чтобы идти по целине.

Дорога свернула опять. Непуганая белка, будто штопор, вилась вокруг соснового ствола. Руслан остановился: белок было две… нет, три. Распушив хвосты, они вертели свою карусель, не обращая на путника внимания. Одна свалилась в снег, взметнула белый фонтанчик, нырнула, прорыв туннель, и снова вскочила на сосну. Руслан использовал минутку, чтобы перевести дыхание. Спина у него взмокла, и колени подрагивали.

Он помнил, как родители в последний раз садились в такси. Как мама забыла берет и кричала, чтобы Руслан бросил его в форточку. Она хохотала, это было очень смешно — погоня за летящим беретом, который так и норовил приземлиться на верхушку липы. Потом они помахали руками и перезвонили из аэропорта, что нормально добрались, прошли уже паспортный контроль и ждут посадки…

Квартира теперь стоит запертая, опечатанная. А кактус на подоконнике живет. Кактусы можно не поливать месяцами.

Руслан попал в категорию «несовершеннолетних, лишенных опеки в результате карантинных мероприятий». Его должны были отправить в детский карантин, но родители успели перевести деньги на счет фонда «Здоровые дети». Так он угодил под программу «Будущее человечества». Его должны были сохранить, хотя бы и насильно.

Каждый день писали, что изобретено лекарство от лихорадки. Каждый день предыдущее сообщение оказывалось ложью. Единственный проверенный способ — изоляция; во всем мире вдруг стали популярны глухие углы, таежные поселки, горные хижины, заброшенные в океане острова…

Белки стряхнули снег с большой ветки и пропали. Руслан заставил себя двинуться дальше — пришлось совершить усилие. За несколько минут ноги застоялись, а к лыжам прилипли комья.

Он медленно поднимался в гору. Слева тянулся обрыв, справа — каменная стена, ощетинившаяся голыми, подрагивающими прутиками. Руслан шел уже два с половиной часа, но не мог сосчитать, сколько пройдено километров

На резком повороте установлено было зеркало, выпуклое, как линза. Руслан увидел в зеркале себя — искаженную фигуру, паучка на лыжах. Он состроил рожу, как в комнате кривых зеркал, но смешнее не получилось.

Дорога снова повернула. Он прошел несколько шагов и остановился.

Отсюда открывалась панорама, за право нарисовать которую передралась бы тысяча художников. Две тысячи фотографов ползали бы в снегу, выискивая ракурс, ловя свет: обрывы и пропасти. Снежные барельефы, скульптуры, картины. Дорога, вьющаяся спиралью, как лестница в старом здании. Какой-то дорожный знак — треугольный, с неразборчивой картинкой — покосился, лег над пропастью почти горизонтально под напором снежного потока. Огромная масса снега, в которой кое-где угадывались вырванные с корнем сосенки, перегородила дорогу. Руслан вспомнил глухое ворчание, доносившееся до его ушей сквозь ночь, снегопад и плотно закрытые окна корпуса.

Он посмотрел вверх.

Тонна снега висела над его головой, тонна ленивого слежавшегося снега. Или десять тонн. Или пятнадцать. Снежное чудище, навалившись на узкий каменный бордюр, глядело вниз на остатки дороги, на крохотную фигурку лыжника. Сорвался камушек и покатился вниз. Утонул в сугробе в полуметре от носка правой лыжи Руслана.

На остром деревянном носке, торчащем из снега, был нарисован земной шар с вертящейся вокруг искоркой — спутником.

Он попятился. Потом торопливо развернулся. Над головой прошелся ветер. Руслан заспешил назад, по своим следам, похожим больше на глубокую колею, нежели на лыжню. Упал. Лыжа затрещала. Руслан встал, не отряхиваясь, подхватил палки и побежал, хлопая пятками о лыжи, вниз, за поворот. Мимо зеркала. Мимо рощицы с белками. Мимо…

Уже стемнело, когда он, едва двигаясь, вышел на дорогу к корпусу. Ярко горели, приветствуя его, два фонаря. Руслан покачнулся, готовый упасть и замерзнуть здесь, не доходя до здания каких-нибудь пятисот метров…

Там, у перевала, глухо хлопнуло. Загудела земля, порыв ветра накрыл его снегом, Руслан неуклюже грохнулся в снег — и наконец-то сломал правую лыжу.

* * *

Он принял горячий душ, но тут же снова замерз.

Лег под три одеяла. В кабинете начальника было жарко, Руслан пил горячий чай из стакана и чувствовал, как зубы бьются о стекло.

Заснуть не удавалось. В полночь он пробрался в медблок и притащил оттуда аптечку первой помощи. Нашел термометр. С головой ушел под одеяла.

Тридцать девять и девять. Вот дрянь, подумал Руслан. Я простудился.

Стуча зубами, он принялся рыться в аптечке. Она была новая, укомплектованная согласно последним международным требованиям, и ампул было больше, чем таблеток. Руслан растерялся, увидев надписи на упаковках лекарств: вязь, вроде арабская. Пупырышки шрифта Брайля для слепых. Коды с цифрами и латинскими буквами. Ни одной надписи хотя бы по-английски.

— Откуда это? — спросил он сам себя.

Аптечка была маркирована ярко-желтой лентой с кодом. Кажется, такие комплекты рассылались в развивающиеся страны. Или нет? Руслан беспомощно разглядывал таблетки, не умея найти среди них хотя бы аспирин.

— Погоди…

Он встал. Накинул на плечи одеяло. На дрожащих ногах прошел через комнату и взял из шкафа свой рюкзак. На дне большого кармана лежали, завернутые в цветной полиэтиленовый кулек, шесть таблеток парацетамола в упаковке и капсулы от поноса, четыре штуки.

Он взял с собой лекарства, уходя из дома, и чудом пронес через все кордоны и досмотры. Наверное, потому, что большой карман рюкзака был с секретом: несведущая рука, шаря в нем, не могла ничего нащупать. Надо было знать о дополнительном клапане и уметь его открыть. Правда, спустя месяцы неприкосновенный запас слегка подрастрясся, особенно это касалось средства от поноса…

Он проглотил таблетку парацетамола. Хотел сэкономить, взять полтаблетки, но в последний момент рассудил, что в его положении экономить незачем. Пусть температура упадет. Завтра, возможно, она поднимется совсем чуть-чуть, а послезавтра и вовсе не поднимется. Ничего страшного: поболеем немного.

Он влез в постель, скорчился под одеялами и уснул.

* * *

Весь следующий день он провел в постели. Сил не было дойти даже до туалета. Выручал ночной горшок из медблока.

Температура, слегка снизившись утром, к полудню поднялась опять. Руслан глотал таблетки парацетамола, эффект был коротким и раз от разу все слабее. Зато начал болеть живот.

Стемнело. Снаружи выл ветер. В горах, наверное, обвал следовал за обвалом; Руслан бредил вполглаза. Ему казалось, что он идет на лыжах вперед и вперед и перевал уже близко.

Он выключил свет, оставил только ночную лампу. Яркий свет заставлял глаза слезиться.

Поздно вечером зазвонил телефон. От винтящегося в голову звука резко заболел затылок.

Звонок. Звонок. Звонок. Руслан накрыл голову подушкой.

Звонок. Это замыкание в аппарате. Сейчас закончится. Надо переждать.

Звонки прекратились. Руслан вздохнул с благодарностью и вытянулся на диване. Тянула и болела каждая мышца.

Что-то треснуло в коридоре. Он содрогнулся и сел. В коридоре, за дверью, явно слышался звук, которого не было раньше.

Динамики. Во всем здании динамики. Руслан еще мечтал запустить по ним музыку…

— Мальчик, — без выражения сказал глухой слабый голос. — Возьми трубку.

Динамики пошелестели и умолкли. И почти сразу снова зазвонил телефон.

Звонок. Звонок.

Я, наверное, брежу, сказал себе Руслан. Потянулся с дивана. За провод подтащил к себе телефон. Старый пластмассовый аппарат. Трубка на витом шнуре. Антиквариат.

Трубка показалась очень холодной. Внутри не было ни гудка, ни дыхания.

— Что. С тобой. Случилось?

Руслан не мог сказать, что не так с этим голосом. Наверное, все дело в дыхании. И не очень подвижном речевом аппарате. Но онемевшие губы и неуклюжий язык бывают у живых тоже. А вот говорить не дыша — это уже эквилибристика.

— Что с тобой случилось? — снова повторил чужой голос.

— Ничего, — сказал Руслан.

Нечего признаваться чудовищу в своих слабостях.

— У тебя хриплый голос. Ты весь день не выходил из комнаты. Ты заболел?

Руслан молчал.

— Температура есть?

Руслан выпустил трубку, и она повисла на шнуре. Голос продолжал звучать — тоньше, тише, но отлично различимый:

— Какая?

— Сорок и пять, — сказал Руслан.

— У тебя есть аптечка, — после короткой паузы отозвался голос.

— Я ничего не могу понять, — безнадежно признался Руслан. — Тут по-арабски написано и коды.

— Что на ящике? Какого цвета маркировка?

— Желтая.

— Найди ампулы с кодом три-девяносто семь-Ди. Чужой голос говорил с уверенностью, которая могла

бы напугать, если бы Руслан еще имел способность пугаться. Преодолевая головокружение, он опять потянулся к ящику. Картонная упаковка нашлась почти на самом дне.

— Здесь не ампулы. Здесь стеклянные баночки с крышками.

— Тем лучше. Сломай жестяной защитный колпачок. Возьми шприц на два кубика. Надень иглу. Проткни резиновую крышку. Набери два кубика… Ты делаешь?

— Я не умею делать уколы, — признался Руслан и содрогнулся.

— Внутримышечно. Элементарно, — сухо отозвался голос. — Когда наберешь лекарство, поменяй иглу. Ты делаешь?

— Да.

— Надави на поршень, чтобы наверняка выпустить воздух. Коли в бедро. Место укола продезинфицируй спиртом.

— Водка подойдет?

— У тебя что, там водка? — после паузы спросил голос.

— Да.

— Можно водкой. Хотя в аптечке должен быть пузырек со спиртом. Ты делаешь?

— Я не умею, — у Руслана кружилась голова. — Может, здесь есть таблетки?

— Это элементарно. Захвати одной рукой кожу, другой резким движением втыкай иглу.

— Я не могу…

— Тогда я приду и помогу тебе. — В голосе прорвалось нечто, похожее на раздражение. — Ты этого хочешь?

— Нет!

— Тогда делай.

* * *

Ночью с него сошло семь потов. Он кое-как стянул с себя мокрый насквозь свитер, футболку и спортивные штаны. Каждое движение давалось с трудом, приходилось долго отдыхать.

Потом он заснул как убитый. Его разбудили короткие гудки — трубка висела на шнуре, пунктирно пищала, динамик работал очень громко, оглушительно.

Руслан ухитрился взгромоздить ее на телефон. Это усилие показалось ему сравнимым с покорением Эвереста.

Телефон зазвонил опять, когда солнце снаружи село, а Руслан кое-как налил себе в стакан горячей воды из чайника.

— Как? — без приветствий спросил чужой голос.

— Вчера упала, — сказал Руслан. — Сегодня… Вроде опять поднимается.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я не могу встать, — признался он. — Ну, могу. Но только трудно.

— Живот болит?

— Нет.

— Значит, так, — помолчав, сказал голос. — Мне нужна твоя кровь на анализ.

— Зачем? — со страхом спросил Руслан.

— Чтобы знать, что у тебя.

— Простуда.

— А если воспаление легких?

— Вы врач? — тихо спросил Руслан.

— Был, — коротко сообщила трубка. — Теперь слушай меня и делай, что я скажу.

* * *

Сперва он вколол себе жаропонижающее. Прошло хуже, чем вчера. Получился синяк.

Потом затянул руку жгутом поверх локтя. Проступил синий шнурок вены. Большой шприц в руке дрожал, и Руслан никак не мог прицелиться.

— Наркоманы справляются, — сказала трубка, лежащая на полу. — Ты что, глупее наркомана?

Руслан закусил губу — и воткнул иголку. Рука непроизвольно дернулась.

— Я промахнулся.

— Снайпер, — сказала трубка. — Робин Гуд. Стреляй еще. Стреляй, пока не попадешь.

Вид крови, заполняющей шприц, не произвел на Руслана особого впечатления. Он закончил, вытащил иглу, перевел дыхание, зажал место укола ватой — и только тогда поплыл, пошатнулся и провалился в неприятную черную воронку внутри головы.

— …Эй! Ты что там? Ты вырубился? Эй!

Он открыл глаза. Шприц лежал на полу в десятке сантиметров от лица. Руслан лежал на полу, как прикроватный коврик. Трубка пищала гудками. Нетерпеливый голос доносился откуда-то с другой стороны… из-за двери, понял Руслан.

— Не подходите, — сказал он еле слышно. — У меня… огнемет.

— Ты что, бредишь?

Руслан молчал.

— Ты вырубился, — сказали за дверью. — Ты валялся тридцать две минуты. Можешь встать?

— Конечно, — сказал Руслан и не двинулся с места.

— Мне нужно, чтобы ты открыл дверь и положил шприц за порог.

Руслан молчал.

— Алло, ты меня слышишь? Ты что, не можешь встать?

— Могу.

— Не бойся. — Голос за дверью изменился. — Я отойду подальше. Поднимайся и делай. Потом отдохнешь.

* * *

Время остановилось.

Он лежал на диване, прикрыв глаза, и успевал мысленно побывать в десятках мест. На перевале. В автобусе. В своей старой квартире, где помнился каждый сучок на дверном косяке, где вечно стучала в стекло ветка липы.

Он открывал глаза, и всякий раз ручные часы, лежащие рядом с диванной подушкой, показывали десять.

Потом он с облегчением понял, что часы остановились. Очень хотелось пить, но не было сил вставать и браться за чайник.

Потом в коридоре послышались шаги. Очень характерные, неровные, будто идущий ворочал ногами, как тяжелыми колодами, и припадал на каждом шаге: та-там. Та-там.

Руслан вспомнил, что не запер дверь. У него хватило силы оставить шприц за порогом, а закрыть обратно замок он уже не сумел. Теряя сознание, добрался до кровати и не видел даже, куда девался шприц. Когда в следующий раз посмотрел за порог — шприца не было, будто он растаял.

Его первым побуждением было вскочить и захлопнуть дверь перед носом идущего. Он рванулся, но смог лишь чуть приподняться на диване. В глазах резко потемнело.

В полумраке, сдобренном желтыми блуждающими пятнами, дверь медленно открылась. Руслан повалился в постель. Все, что он мог сейчас сделать, — укрыться одеялами с головой.

Шаги остановились.

— У меня для тебя хорошие новости, — сказал от двери глуховатый знакомый голос.

Руслан плотнее закутался в одеяла.

— Очень хорошие новости. Ты слышишь? У тебя есть пятьдесят шансов из ста выздороветь!

Он врет, додумал Руслан. У меня не может быть лихорадки Эдгара.

— И еще — я тебе не опасен.

Сделалось тихо. Пришелец стоял неподвижно. Руслан задыхался в своей темноте.

— А это тоже хорошо, — добавил пришелец, будто раздумывая. — Ближайшие несколько дней тебе будет трудно голову повернуть, не то что встать.

— Уходите, — прохрипел Руслан.

— Сейчас уйду. Можно, я возьму аптечку?

Руслан не ответил.

Тяжелые шаги послышались совсем рядом.

— Желтая маркировка — не самый лучший вариант, но далеко не худший. — Голос слышался сейчас в двух шагах, почти над самым ухом у Руслана. — Его начали комплектовать ньюхопом еще в октябре… Ага, вот, — звякнуло стекло. — Нам редкостно повезло с аптечкой. Хочешь есть?

Руслан молчал.

— Скорее всего, нет, — сам себе ответил вошедший. — Но пить тебе необходимо часто и много. Принесу тебе воды и бульон в термосе.

— Не надо.

— Надо, надо… Я принимаю во внимание твои предрассудки относительно ходячих мертвецов — но горшок-то ты мне вынести позволишь? Острое течение лихорадки Эдгара — точно не парк аттракционов. А у тебя острый вариант. Отдыхай.

Неровные шаги удалились. Хлопнула, закрываясь, дверь.

* * *

Вторую половину дня Руслан не запомнил. День и ночь спутались. Ему было одновременно жарко, холодно, душно; потом вдруг сразу, ни с того ни с сего, сделалось легко и спокойно. Он стоял на бетонном причале и смотрел, как подходит катер, как загорелый парень в тельняшке стоит на борту с канатом в руках, покачивает просоленной канатной петлей и кричит Руслану, чтобы тот отошел от причальной тумбы. Прогибаются огромные покрышки, мягким слоем облепившие причал, — борт катера прижимается к ним основательно и в то же время нежно. Пахнет морем и водорослями. Очень легко. Не жарко. Хорошо.

Не хотелось открывать глаза. Было ясно, что моря он не увидит, а увидит комнату. Бывший кабинет бывшего начальника бывшего санатория.

Он промок как мышь. Оба одеяла валялись на полу. Руслан пошевелился; у него заново появились силы. Он чувствовал, что может встать.

— Это никакая не лихорадка! — сказал он вслух. Голос вышел чужой, но громкий.

— Это лихорадка, — тускло отозвались от двери. — Ложись. Я рад, что тебе лучше, но ньюхоп действует всего пару часов. Так что ложись и не танцуй без надобности.

Руслан повернул голову.

Дверь была приоткрыта. Тускло горели лампочки в коридоре. Видно было лицо, закрытое синей хирургической маской и темными очками, черная бейсболка, козырьком надвинутая почти на нос, и рука в резиновой перчатке, уцепившаяся за дверной косяк.

Руслан попятился.

— Я вколол тебе лекарство, — сообщил мертвец. — Заметно, да?

— Я выздоровел? — прошептал Руслан.

— Нет.

— И у меня лихорадка Эдгара?

— Естественно.

— Но… лекарство, это же… у меня повысились… шансы?

— Твои шансы ничто не повысит и ничто не понизит. — Мертвец не двигался, но марля, закрывающая нижнюю часть лица, шевелилась. — Эта штука всего лишь облегчает течение болезни. Но ощутимо облегчает. Я серьезно говорю — сядь.

Руслан повалился обратно на диван.

— Давай переведем тебя в медблок, — помолчав, предложил мертвец. — Там все есть. Изолятор. Условия. Нормальная кровать. Можно будет менять белье. А садиться сейчас за компьютер тебе все равно нельзя.

— Вы кто? — помолчав, спросил Руслан.

— Ты не видишь, кто я? Руслан перевел дыхание.

— Я слышал. Кто встает после… кто поднимается… они не думают и не говорят.

— Скажем так: девяносто семь процентов ходячих мертвецов в самом деле не думают и не говорят. Как рыбы, которым незачем думать. Они все знают. — В голосе мертвеца, лишенном обертонов, Руслану померещилась ирония. — А я знаю еще не все. Поэтому я счастливчик.

— Я ведь заразился от вас, — тихо сказал Руслан.

— Идиот, — на этот раз голос прозвучал бесстрастно. — Инкубационный период лихорадки Эдгара — от трех месяцев. Ты привез эту штуку сюда. Возможно, не только ты, но насчет тебя мы знаем определенно. Все, кто был с тобой в одном автобусе, кто находился с тобой в одной комнате — все уже вступили в игру.

— В игру?

— Лотерея, — пояснил мертвец. — С высоченными шансами на выигрыш.

Руслан подумал о Джеке и компании. Потом вспомнил о Зое. Крепко зажмурил глаза. Наверное, действовало лекарство: он видел девочку отстраненно. Как будто все, что с ним случилось, произошло двести лет назад.

— Пока ты под кайфом, — продолжал мертвец, — давай, пошли в медблок.

— Если бы я знал… — начал Руслан.

— Только не вздумай ныть. Будущее за людьми с иммунитетом. Не за теми, кто спрятался и не заболел, а за теми, кто переболел, выиграл и остался в живых. Ну, еще за теми, кто встал из гроба с мозгами. — Мертвец издал странный звук. — Если бы мировая организация здравоохранения вовремя осознала это, не было бы многих трагедий, всех этих карантинов, всех этих отвратительных бессмысленных мер… Где твои родители?

Руслан молчал.

— Если бы я обладал достаточной властью, — задумчиво сказал мертвец, — я бы наделил мертвых гражданскими правами. По крайней мере тех, кто может назвать свое имя, дату рождения и смерти и пять животных на «л».

— Почему на «л»?

— Для проверки памяти и сохранности интеллекта, — серьезно отозвался мертвец.

— Лев, лошадь, — Руслан запнулся. — Лемур. А больше я не помню. Мне не дадут гражданских прав?

— Хорошая вещь этот ньюхоп, — подумав, сказал мертвец. — Не зря его назвали «новой надеждой»… Пошли. Опираться на меня не предлагаю. Я сам едва на ногах стою.

* * *

У себя на бедре Руслан обнаружил следы от трех уколов: два он сделал сам, и теперь на их месте расплылись синяки. Третий он нашел только потому, что хорошо искал.

Он лежал в изоляторе в настоящей кровати. Здесь были отдельные туалет и душ в двух шагах и стопка чистых простыней с полотенцами.

— Я вспомнил — еще лисица. Четвертый зверь на «л»…

— Поздравляю.

Его собеседник распространял вокруг сильный запах дезинфекции. Руслан подозревал, что резкая химическая вонь служила маскировкой для чего-то другого, но приказал себе не думать об этом. Лекарство было причиной, или действовала болезнь, или просто наступила реакция на долгие дни и ночи, проведенные в пустом корпусе, — Руслан говорил много, бессвязно, шутил — или ему казалось, что он шутит, — и смеялся надо всем, что попадало в поле зрения.

— А рыбы считаются? Еще лещ…

— Рыба — это рыба, а не животное. Внимательнее к условиям задачи. Так что там с твоими родителями?

Руслан запнулся.

— В карантине. Их накрыло… первой волной.

— Значит, они уже определились, — мертвец кивнул. — Определенность — лучшее, что может быть.

— Лучше надежды?

— А, ты в этом смысле. — Мертвец помолчал. — Думаю, все-таки лучше. Что такое твоя надежда? Она промаринована страхом, как луковица в уксусе. Ты не столько надеешься, сколько боишься.

— А что такое ваша определенность?

— Уел. — Мертвец снова помолчал. — Зато я ничего не боюсь. Не чувствую боли. Холода. Не дышу.

— А как же вы говорите? — не выдержал Руслан.

— А как я двигаюсь? Как может двигаться труп, которому застыть бы и лежать тихонько? Как работают мои суставы? — Он замолчал. Руслан увидел, как он качает головой, укрытой слоями марли, стеклом очков и черной бейсболкой. — С биологической и медицинской точек зрения — полный нонсенс. Мой коллега, академик, не поверил в побочный эффект лихорадки, даже когда дверь морга снесли с петель бывшие пациенты…

— Вы врач? Ученый?

— Зови меня Питер, — сказал мертвец. — Кстати, тебя зовут…

— Руслан.

— Очень приятно. — Мертвец снова издал звук, который мог бы сойти за смешок.

— Я вас ужасно боялся, — признался Руслан.

— А теперь? Нет?

— И теперь, — Руслан смотрел в потолок, белый, с едва заметным желтым потеком в углу. — Но теперь как-то… по-другому. Леопард. Я назвал пять животных на «л». Я в здравом рассудке.

— Во-первых, не факт, — возразил мертвец. — А во-вторых, ты живой. Температура тела выше тридцати шести. Кровь давит на стенки сосудов. Сердце работает. Происходит обмен веществ. Короче, ты являешься человеком. Твои права называться так не подлежат сомнению…

Он замолчал. Руслан лежал на спине, прислушиваясь к своим ощущениям. Эйфория, накрывшая его после укола, таяла, как облачко пара на солнце, но ощутимо хуже пока не становилось. Руслан, прикрыв глаза, видел дорогу, весенний день, солнце, пробивающееся сквозь кроны. Солнечная искорка прыгала перед глазами, даже если зажмуриться. Проступали в золотом ободке кленовые листья и хвоя. Шелестели, задевая крышу машины, низкие ветки лип. Отец включил музыкальный центр… мама повернула к нему голову…

— Вся эта затея, привезти сюда детей, — сказал Питер, — была с самого начала дурацкой. Что, на двести человек не найдется ни одного носителя? Смешно! А этот так называемый санаторий? Ты в курсе, что генератор жрет вдвое больше топлива, чем указано в технических документах?

Руслан покачал головой на подушке.

— Вообще запереться на полгода в здании с водопроводом! Канализацией! Электрическими обогревателями! Проще сразу сесть в сугроб и расслабиться. Гораздо надежнее были бы печи из кирпича и запас угля, который можно, по крайней мере, точно рассчитывать. Ну и цистерна с водой. Плюс растопленный снег. Плюс физическая работа — заготавливать дрова… А в этой душегубке бедные ребятишки просто перемерзли бы, дожидаясь дедушки Эдгара.

Руслан любовался картиной лесной дороги, бегущей навстречу. Внутреннее кино продолжалось без его волевых усилий, но краски блекли в каждой секундой.

— Вы сознательно их… тех людей, начальника… напугали? Чтобы мы ушли? — спросил Руслан.

Питер помолчал.

— Нет, — признался наконец. — Кроме меня, здесь еще кое-кто… был.

— Кто?

Внутреннее кино продолжалось, теперь черно-белое. Руслан приподнялся на локте и видел одновременно комнату, закутанную фигуру в дальнем углу — и бегущую навстречу дорогу.

— Лежи спокойно. Уже никого нет.

— В тот вечер, когда что-то горело…

— Да, да. Видишь ли, там, на старой турбазе, застряли с лета пара ребят, студентов. Сюда они приехали вроде тебя, как бы здоровые, а потом их накрыло. Альпинисты-экстремалы с палаткой. Муж и жена.

— Не рассказывайте, — быстро сказал Руслан.

— И не собираюсь. Мертвые, как ты уже знаешь, ничего не чувствуют и не боятся. Но бывают очень общительными и даже агрессивными. А я не знал, что ты уже болен.

— Так это из-за меня?!

— Что — из-за тебя? Ребята бы сами мне спасибо сказали, если бы могли. Кстати, давно хотел поинтересоваться… а как так вышло, что все уехали, а ты остался один? Это был твой гениальный план?

— Меня заперли в сортире, — сказал Руслан. — Я всего-то на пару минут опоздал.

У него перед глазами по-прежнему рябило. Но это была уже не дорога в летний полдень — надвигался тоннель, ведущий все глубже. Все тело покрылось гусиной кожей.

— А как… как вы сюда попали?

— Пешком, Руслан. Через перевал. Не будучи уже ни здоровым, ни живым… Собственно, я сбежал из морга, потому что знал, что от принудительной кремации не отвертеться.

Руслан вытянулся под одеялом. Его снова начало трясти, но хуже всего был тоннель перед глазами, который не кончался и не кончался.

— Я очень умный покойник. Самый умный в нашем полушарии. Поэтому я решил, что достоин, э-э… существования. Хоть какого-нибудь.

— Мне снова плохо, — прошептал Руслан.

— Это естественно. Ты же болен. Но если ты повернешься к стене, я вколю тебе лекарство.

— Мне станет лучше?

— Ты просто будешь спать. До утра.

* * *

На другой день хваленый «ньюхоп» не подействовал. После укола наступило краткое облегчение, немного упала температура — и все.

— По крайней мере, ты быстро справляешься, — сказал Питер.

— Что?

— Через пару дней ты получишь свою определенность.

Руслан закрыл глаза. Сразу же появился тоннель — мелькающие темно-коричневые стены, склизкий пол. Дорога, ведущая вниз, в темноту.

Мертвец тяжело поднялся со стула. Скрипнула дверь.

— Питер, не уходите, — прошептал Руслан.

— Я воды принесу.

— Я не хочу пить.

Мертвец взгромоздился обратно. Сиденье офисного стула опустилось под его весом почти до самого пола.

— Тебе хочется знать, как это происходит?

— Мне не хочется знать. Мне бы хотелось выключиться… И включиться потом, с иммунитетом. Или совсем не включаться.

Питер оттолкнулся ногами. Стул проехал полтора метра по гладкому деревянному полу и остановился перед высоким шкафом. На дверце болталась оборванная печать на шнурке.

— Можно попробовать тебя загрузить, — сказал мертвец, открывая дверцы. — Но я не уверен, что получится. Лихорадка специфически действует на нервную систему… Я говорил уже, что был знаком с Эдгаром?

— С Эдгаром? С тем, который…

— Да, он якобы первый ее распознал. На самом деле он ее создал. Но доказательств нет, поэтому меня можно привлечь к суду за клевету.

Питер возился в шкафу, позвякивая склянками, Руслан видел его спину в грязном белом халате.

— Я встречался с ним лет пять назад на одной конференции в Америке. Вовсе не старый, как можно было предположить, полный сил… оптимист. Он обо мне тоже кое-что слышал. Мы сели с ним в баре и славно просидели за скотчем часика три. Заказав четвертую порцию, он стал немножко болтлив. Он сказал мне, что его цель — бессмертие. Разумное существо не может быть смертным, это нонсенс с точки зрения философии. Безмозглые твари, жуки, червяки, птицы, живут естественно, повинуясь природе, дарят жизнь потомству и насыщают землю перегноем после смерти. Это естественный цикл. Разум в него не укладывается, поэтому главное стремление разума — преодоление смерти. Не смирение, нет, сказал Эдгар. Преодоление. Я заинтересовался и спросил, есть ли успехи на данном пути. Я, разумеется, иронизировал. И он иронизировал. Мы оба были очень веселыми в ту ночь, немного пьяными и довольными собой. Я думал, что забуду его слова на другое же утро.

Он выпрямился, держа в руке упаковку с ампулами и шприц.

— Ты все еще хочешь, чтобы я тебя вырубил?

— Расскажите, — попросил Руслан. — Мне интересно.

Питер положил шприц и лекарство на стол. Снова уселся в кресло. Положил на подлокотники большие руки в резиновых перчатках.

— Бессмертие — философская категория, а не биологическое свойство организма. Ты согласен?

— Я не знаю…

— Он сказал: блестящий разум вынужден существовать внутри будущего трупа. Но почему? Почему человеческое тело подчиняется тем же законам, что улитка, амеба? Птичка на ветке? Надо, чтобы менялись поколения, чтобы возникали и закреплялись полезные мутации. А территории и корма для всех не хватит, поэтому высидел птенцов, научил летать — и вали отсюда, удобряй корни этих высоких деревьев. Человеческое тело болеет, стареет, разум не находит выхода и придумывает отговорки… Например, крестьянин вырыл колодец у дороги и умер. Всякий, кто пьет воду, вспоминает его. Крестьянин бессмертен?

— Нет.

— Художник написал портрет женщины, и через четыреста лет люди стоят в очереди за право посмотреть на нее. Художник бессмертен? Женщина бессмертна?

— Ну…

— Правильный ответ — нет. Они давно в могиле, им плевать.

Питер подался вперед. Их с Русланом разделяло пять шагов через комнату.

— Эдгара не устраивали протезы бессмертия вроде мемориальных досок. Ему не интересно было, кто его вспомнит или не вспомнит, кому или чему он даст жизнь. Он не хотел обессмертить свое имя. Его раздражала неизвестность в вопросе о посмертном существовании души. Он полагал, что мыслящее существо не должно умирать здесь, в материальном мире.

— И поэтому, вы говорите — он создал лихорадку?

— Лихорадка — побочный эффект. Полагаю, то, чем занимался Эдгар, было не совсем наукой. Или совсем не наукой. Он вышел на грань дозволенного — и за грань. Кстати, должен тебе признаться в преступлении: я убил человека.

— Вы убили Эдгара?!

— Нет, зачем… Это трудно, да это и было бы бессмысленно… Я убил одного пациента, который выздоровел после лихорадки.

— Что он вам сделал?

— Просто выздоровел. У него был иммунитет. Я дождался, пока он заснет, взял шприц…

— Зачем?!

Питер поднял лицо, укутанное синей марлей, к белому потолку:

— У меня была идея. Я боялся, что лихорадка Эдгара… вот ты веришь в бессмертие души?

Руслан облизнул растрескавшиеся губы.

— Я? Да. Наверное. Верю. Но я не очень религиозный, если вы об этом.

— Не об этом, — с ноткой раздражения сказал Питер. — У нас имеется эмпирический факт: сознание покидает мертвое тело, а потом возвращается в него, сознание возвращается в разлагающийся труп.

— Только у вас. Или у трех процентов умерших. А прочие…

— Если ты реанимируешь человека, чей мозг слишком долго пробыл без кислорода, мозг частично умрет, и ты реанимируешь растение. Но пациент тем не менее будет жив, с биологической и юридической точки зрения. Если в тело вернется душа, поврежденная долгим пребыванием в… в тамбуре для душ, если ты понимаешь, о чем я, — получится ходячий мертвец, который мало помнит, очень мало соображает, а потому бродит в поисках чего-то, чего ему здорово не хватает. Я не совсем понимаю, кому или чему я обязан тем, что моя душа вернулась в тело почти без повреждений. Я пришел в себя на каталке — как в дрянной комедии, честное слово. Было бы еще смешнее, если бы каталку не везли прямиком в крематорий… Но я отвлекся. Думая об Эдгаре, я в какой-то момент спросил себя: а что, если его эксперименты по установлению бессмертия привели к тому, что душам больше некуда уходить?

Он замолчал. Комната казалась очень шумной — это Руслан дышал.

— Я спросил себя, — скрипуче продолжал мертвец, — что, если Эдгар, в погоне за вечной мечтой человечества… если он закрыл дорогу уходящим душам? Бессмертие здесь и сейчас — это ведь отказ от… другой участи. Что, если души несостоявшихся бессмертных пошли по дороге к Богу, а там шлагбаум? Или снежный занос, или обвал на дороге?

Он сумасшедший, подумал Руслан с новым страхом. Только кажется, что этот мертвец — в своем уме. На самом деле он только чуточку менее безумный, чем остальные.

— Я не прав, — Питер немедленно повернул к нему голову, Руслан увидел свое крохотное отражение в темных очках. — Я не должен был заводить этот разговор. Мне хотелось… поговорить, это естественно, но непростительно. Повернись, попробуем тебя вырубить.

Руслан, сжав зубы, повернулся лицом к стене. Минута потребовалась мертвецу, чтобы сменить перчатки; Руслан слышал влажный шелест тонкой резины. Потом послышались тяжелые шаги через комнату. Холодная рука приподняла футболку на Руслановой спине.

Руслан задержал дыхание. Игла входила в тело почти нечувствительно, но прикосновения мертвых рук сводили его с ума.

— Зачем вы все-таки убили того человека? — прошептал Руслан, почувствовав, как его снова укрывают одеялом.

— Я хотел удостовериться, что его душа не вернется в тело. Что рай до сих пор существует.

— Рай?

— Или чистилище. Место, куда душа этого бедолаги в конце концов ушла. Она ведь ушла, Руслан, и не вернулась, я проверял.

— Проверяли путь следования души?

— Точно удостоверился, что она не вернулась. Мне этого было достаточно.

— Расскажите мне про это место, — Руслан перевернулся на спину.

— Про какое?

— Где были вы между смертью и возвращением.

— Нечего рассказывать, обыкновенное безвременье… Ни света в конце тоннеля, ни умерших родственников, ничего. Знаешь, Руслан, за что я тебя уважаю?

Руслан на секунду приподнял тяжелеющие веки.

— Ты ни разу за все это время не подумал о том, как бы по-быстрому все закончить, — сказал мертвец. — Ты об этом даже не подумал.

— Откуда вы…

Он заснул мгновенно, будто щелкнули рубильником.

* * *

Тоннель шел все глубже. Все чернее становились стены. Руслан не мог проснуться, понимал, что спит. Его затягивало вниз, по дороге, проторенной многими, тянуло в земляную воронку — как в болото, как в омут, без возврата.

— Пи…тер…

Он не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться.

— Помогите…

Он понимал, что не издает ни звука. Тоннель несся навстречу, Руслан полулежал на заднем сиденье машины, впереди сидели мертвецы.

— Питер!

Он увидел свет, но не свет в конце тоннеля. Тусклый свет зимнего дня, отраженный в белом с желтыми потеками потолке. Руслан пошевелился, преодолевая сопротивление тяжелого, деревянного тела.

Он умер и вернулся. Его душе некуда деваться. Он бессмертен внутри трупа.

— Я… умер!

— Ты жив, — сбоку, из мути, заполнявшей комнату, появилось укутанное марлей, закрытое темными очками лицо. — Ты пока жив, а в чем проблема?

Появился стакан. Руслан почувствовал, как в рот капля за каплей вливается вода.

— Это течение болезни, — спокойно объяснял мертвец. — Ты был в отключке, дай-ка посчитаем… Ого, больше десяти часов. Постель сухая?

— Я не чувствую.

— Тебе надо принимать жидкость и отдавать жидкость. Поскольку ты ничего не ел уже двое суток, нормальной дефекации от тебя требовать опрометчиво… Живое тело требует ухода. Оно живое, капризное. Живое. Не садись, подожди. Я тебе утку дам.

— Питер, — Руслан все еще плохо соображал, — вам бы хотелось, чтобы я выжил или чтобы я умер?

— Мне бы не хотелось, чтобы ты умер, — после паузы признался мертвец.

— Но тогда вы были бы не один.

— Меня никогда не смущало одиночество… в отличие от тебя. Кроме того… ты же не думаешь всерьез, что я собираюсь основать тут колонию ходячих мертвецов и коротать вечность, слоняясь по окрестностям и теряя конечности?

Он отошел от постели. Руслан сперва заметил, что звук его шагов изменился, и только потом, с трудом повернув голову, увидел костыль, на который Питер налегал при ходьбе.

— Что… с вами?

— Догадайся с трех раз.

Он взгромоздился на кресло. К его левой ноге была намертво примотана шина из двух досок — от бедра до пятки.

— Противоречие, — пробормотал Питер. — Бессмертная душа внутри мертвого носителя. С точки зрения биологии бред: как я могу говорить, если не дышу? Как я вижу, если отмерли зрительные нервы? Да чего там — мой мозг умер, чем же я мыслю? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального, вот что. Непознаваемый на данном этапе.

В комнате остро пахло дезинфекцией, но тот, другой запах, проникал уже через заграждение.

— Я напичкан консервантами, как самая долговечная мумия, — сказал Питер. — Только мумия не таскается по снегу, не мокнет, не греется у батареи, не шастает из сугроба в тепло и обратно…

— Вам надо было оставаться на холоде. А вы сидели тут со мной.

— Разумеется, все из-за тебя. Лихорадка из-за тебя. Я умер из-за тебя. Ты заболел — сам виноват… Кстати, возьми термометр.

— А зачем? — Руслан закрыл глаза.

— Затем, что ты жив и температура тела имеет значение.

— Питер, — сказал Руслан. — Можно, я попрошу об одной… штуке?

— Да?

— Если я умру, вы не могли бы… организовать дело так, чтобы мое тело не ходило, безмозглое, по этому санаторию?

— О! — Мертвец пошевелился в кресле, костыль несильно стукнул о пол. — А может, ты войдешь в три процента моих товарищей и поднимешься, как огурчик, в своем уме?

— Я не хочу быть ходячим мертвецом.

— А это зря. — Голос Питера чуть заметно изменился. — Вот не поверишь. Я тоже так думал, пока был жив. А когда сообразил, что меня после смерти собираются ликвидировать, — откуда и прыть взялась, и хитрость, и ловкость… Я мертвый, но я продолжаю думать. Невозможно от этого отказаться.

Он вдруг наклонился к кровати, так что внутри его явственно заскрипели кости:

— Может быть, мы еще сможем удержать от разложения наши тела. Если бы я мог заняться этим всерьез! Если бы лаборатория… Мумии хранились тысячелетиями. Мыслящее существо нельзя убивать.

— Питер, — Руслан приподнялся на локте. — А сознание и душа — это одно и то же?

— Вопрос терминологии… Что с тобой?

— Ничего, — он прислушался к своим ощущениям. — По-моему, мне лучше.

* * *

Он съел целую тарелку каши и выпил бульона. Он почувствовал силы пройтись до туалета, умылся и несколько минут смотрел в зеркало на свое худое, бледное лицо.

Подмигнул себе. Улыбнулся. Это оказалось очень приятно, раньше он не замечал, сколько удовольствия доставляет бессмысленная улыбка.

— Смотри, что я нашел, — Питер показал ему издали серебристый дисковый плеер из старых, таких, кажется, давно не выпускают. — Хочешь музыку?

— Хочу, — Руслан поудобнее улегся на свежих простынях.

Питер отлучился и через некоторое время принес десятка три разнообразных дисков — в коробках, в конвертах и просто в стопках, без маркировки. Первый не пожелал звучать, второй оказался аудиокнигой на немецком языке, третий молчал секунд двадцать, прежде чем вдруг Разразиться знакомой барабанной дробью.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something's pulling me outside

To ride around in circles…

Это был знак. Таких совпадений не бывает.

I know that you have got the time

Coz anything I want, you do

You'll take a ride through the strangers

Who don't understand how to feel…

Руслан вдруг понял как-то очень естественно, что момент его смерти настал; комната подернулась морщинками, как мокрая шелковая ткань. Шевеление массы черных жуков. Мелькание темных стен.

— Питер, я…

Он цеплялся за сознание. Вот потолок. Вот стол, шкаф. Вот неуклюжая фигура мертвеца, в двух шагах…

Все залило чернотой, будто на мир плеснули битумом. Руслан провалился в тоннель и продолжал движение в тоннеле, и теперь оно ускорялось с каждой секундой.

In the deathcar, we're alive…

В тоннеле воняло непереносимо, никакая дезинфекция не могла перебить трупный запах. Руслан сидел на заднем сиденье машины и не имел доступа к управлению. Его утаскивало вниз, в воронку, где прекратили быть верх и низ, где вообще ничего не существовало, только вонь.

Он не пытался ни оправдаться, ни убедить кого-то в; чем-то, ни уцепиться за светлое воспоминание. Миллиардам людей это не помогло, а он чем лучше?

Он подумал, что должен взлетать, а не тонуть в земле. Что душа, освободившись от смертного тела, стремится вверх. Если все в этом уверены, ну, почти все… есть ведь в этом какой-то смысл?

Потом он вспомнил, что умирает от лихорадки Эдгара, человека, который искал земное бессмертие. Поэтому, наверное, он увязает в земле, и тоннель утаскивает его все глубже, стены подступают все ближе, крыша машины вдавливается, сжимаются бока, летят осколками стекла… Под колоссальным давлением автомобиль превращается в жестяную банку, скоро земля полезет в рот и уши, ни вздохнуть, ни крикнуть, все, конец…

In the deathcar, we're alive…

Ветка липы хлестнула по ветровому стеклу. Шлеп.

Светлые прожилки. Множество капилляров. Липкие капли на внешней жесткой поверхности листа. И два цветка на прутиках, как глаза удивленного рака, два цветка липы, оставшиеся от всего соцветия.

Резануло солнце, обжигая глаза. Наискосок прострелило салон машины, мама на переднем сиденье повернула голову, Руслан увидел ее профиль на фоне пустой дороги, пунктирной разметки, на фоне подступивших к асфальту тополей и лип. В динамиках звучала отрывистая инструментальная тема.

— Переключи, — сказала мама. Руслан слышал ее голос очень четко. Отец протянул руку к пульту…

И все пропало.

* * *

За окном было темно. В комнате горела крохотная настольная лампа.

Кресло напротив кровати пустовало.

Руслан медленно поднял руку. Посмотрел на бледные пальцы. Не смог сфокусировать зрение, чтобы проследить линию жизни.

— Питер, — получилось очень тонко и жалобно.

Ответа не последовало. Весь корпус казался пустым, очень тихим, и даже ветер за окном дышал очень сдержанно.

Дышал. Руслан попытался сделать вдох. Как-то все сжалось внутри, мало объема в легких. Но вдох все-таки получился. Или нет? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального… Дело не в том, что я могу дышать, а в том, что мне это не нужно. Принципиально иной способ…

Боль?

Он ударил рукой о стол. Слишком слабо. Боли не было. Он ударил сильнее — боли все-таки не было; он хотел закричать и тут увидел градусник, нависающий над краем стола: тот чуть не свалился на пол от его ударов.

Он вытащил градусник из пластикового футляра. Поднес к глазам: ртутный столбик был сбит до тридцати четырех. Руслан взял градусник губами, как леденец.

Где Питер? Почему он ушел?

Ему надо быть на холоде. В закрытой камере с постоянной влажностью и температурой. В саркофаге, во многих слоях бинтов. Где Питер?

Очень хотелось взглянуть на градусник. Руслан заставлял себя терпеть минуты три, потом все-таки посмотрел. Тридцать четыре, и, кажется, ртуть поднялась на половину маленького деления.

Или она с самого начала была там?!

Он снова взял градусник, сжал во рту, рискуя надкусить. Пять животных на «л». Лев, лиса, лемур, леопард… лошадь! Лось! Шесть животных на «л», никто не смеет отказывать мыслящим покойникам в гражданских правах… Послышались далекие шаги. Деревянные удары в пол. Будто шел, сдвинувшись с места, дубовый комод времен королевы Виктории.

Руслан замер с градусником во рту.

Приоткрылась дверь. Большая фигура привалилась к косяку: мертвец стоял на двух костылях. Правая нога его была в лубке, левая заканчивалась над полом, на уровне колена. Штанина была завязана в узел.

Руслан молчал.

— А я говорил, — тихо сказал Питер.

Руслан почувствовал жжение на щеке. Очень крупная мокрая слеза выкатилась из края глаза и закатилась за ухо.

— Ты жив, — сказал Питер. — Я говорил… Ты жив. Ты выжил.

Его голос терял звучание на каждом слоге, пока не растаял совсем.

Руслан вытащил термометр изо рта. Посмотрел на ртуть; тридцать шесть и один.

— Ты ослаб. Я принесу тебе из кухни чая, бульона, масла…

— Питер, — спросил Руслан, — что с вами?

Мертвец медленно снял маску. Потом стянул с лица очки; он выглядел, как персонаж фильмов ужасов. Глаз не было. На дырявых щеках проступали наружу связки.

— Мне очень стыдно, — сказал Питер. — Я думал, это несправедливо, что я умер, а ты жив. У меня были те же пятьдесят процентов.

Руслан сглотнул. Когда мертвец говорил, то, что осталось от его губ, рефлекторно подергивалось:

— Мне очень стыдно. Я набрал кое-что в шприц, подошел к тебе…

Руслану казалось, что его тело превратилось в кусок заскорузлой соли.

— …И удержался, — ровным голосом закончил мертвец. — Я мог бы тебе всего этого не рассказывать, но так уж вышло, что это наш последний разговор…

— Питер?!

— Я стыжусь не того, что я сделал, а того, что не смог… — он оборвал себя. — Ты будешь жить, и ты будешь здоров. Добро пожаловать в новый мир — в мир планеты, за пару месяцев скинувшей половину населения.

— Питер…

— Да, я тебе завидую. Я просто с ума схожу от зависти. Ты будешь вспоминать меня, возможно, твои дети тоже, но это не бессмертие. Не бессмертие, — черное лицо мертвеца изобразило что-то вроде улыбки. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не убил тебя не потому, что хотел тебе добра. А затем, чтобы ты передал по адресу вот это.

Он шагнул вперед. Покачнулся и чуть не рухнул на костылях. В комнату вплыл запах тления.

Удерживая локтем костыль, мертвец вытащил из кармана халата пухлый бумажный конверт и положил на дальний край стола.

— Ты прав, потому что сознание и душа — не одно и то же. Где-то в аду сидит теперь моя душа, лишенная сознания, и ее даже мучить бесполезно — она не понимает, за что. А сознание уйдет вместе со мной. Через пару часов. Как я все приготовлю.

— Питер, вы не в себе, — сказал Руслан. — Вы…

— Я пережил шок, — просто ответил мертвец. — Я видел, как ты умирал и как ты выжил. У меня к тебе последняя просьба. Когда ты вернешься за перевал, и узнаешь о судьбе своих родителей, и как-то устроишься в этой новой жизни… Тогда найди, пожалуйста, человека, чье имя стоит на конверте. Я там написал несколько его адресов и телефонов, не знаю, какой сработает. Но найди его и передай вот эти бумаги от меня, из рук в руки… Последнее, неприятное — я много тебе врал.

Он с трудом развернулся и, грохоча костылями, заковылял к двери.

— Питер! — крикнул Руслан.

— Не ори, — сказал мертвец. — Сперва я принесу тебе пожрать. Я же обещал.

ЭПИЛОГ

От станции Руслан шел по длинной улице, обсаженной старыми липами. Здесь еще полно было заброшенных домов, но строительные работы велись вовсю. Урчал маленький бульдозер, расчищая боковой переулок.

— Привет, имунок! — крикнул парень-рабочий лет восемнадцати, в синем комбинезоне на голое тело. — Кого ищешь?

— Дом шестнадцать, — он развернул распечатку, потершуюся на сгибах.

— Это там, — парень жизнерадостно махнул рукой. — Эй, имунок, электричка ходит?

— Ходит, — сказал Руслан.

Мама хотела поехать с ним. Но не смогла — у нее девчонки на руках.

Дом шестнадцать пришел в упадок, как и прочие, несколько лет назад, но сейчас здесь виднелись следы обновления. На звонок вышла пожилая дама, ухоженная, будто не было никакой эпидемии.

— По какому поводу? — спросила подозрительно.

— У меня письмо, — сказал Руслан. — Для профессора Питера Вазова.

— Давайте, я передам.

— Тот, кто мне дал это письмо, — сказал Руслан, — попросил из рук в руки.

Дама пожевала напомаженными губами и ушла. Руслан остался стоять на пороге. Через несколько минут вышел человек лет пятидесяти, седой, щуплый, с обаятельным подвижным лицом:

— Что же вы? Входите, входите…

— Спасибо, — Руслан неловко вытер ноги о половичок. — Вам просили передать, профессор, — и протянул запечатанный пластиковый конверт с бумажным письмом внутри.

— Кто? — Профессор поднял брови.

— Человек, которого я звал Питером. Больше ничего о нем не знаю, кроме того, что он умер от лихорадки.

Профессор взвесил конверт на ладони.

— Вы не возражаете, если я… садитесь. Вот так. Вам принесут чая. Или… просто подождите пару минут, ладно?

Он вышел. Руслан сел на мягкую кушетку в углу прихожей большого дома. Под потолком висела клетка, пустая, с зеркальцем и колокольчиком. В углу мирно пылился огромный кактус.

Он ждал этого дня почти три года. Мама не готова была отпускать его в далекую поездку, тем более на другой континент. Просто удача, что действующий адрес Вазова обнаружился в Европе, на разумном расстоянии от нового дома Руслана, его мамы, отчима и двух крохотных сестер-близнецов.

Послышались торопливые шаги.

Профессор вернулся. Руслан поразился, как может меняться человеческое лицо — минуту назад живое, как вода, оно теперь застыло гипсовой маской.

— Вы… кто вы такой, вообще?

— Меня зовут Руслан. Я был…

— Минутку, минутку. Кто еще знает об этом письме? О его содержании?

Руслан растерялся:

— Я его не распечатывал. Мама знает, что я обещал отнести…

— У вас есть фотокопия?

— Говорю же: я его не распечатывал!

Лицо профессора Вазова еле заметно расслабилось.

— Я пережил тяжелые времена, — пробормотал он сквозь зубы. — Я, в отличие от многих, никакого отношения не имел к работам Эдгара. Никакого отношения. А теперь, вы знаете, в научном мире идет охота на ведьм, истерическая жажда мести, как будто все микробиологи мира… Нет. Я совершенно не был причастен к опытам этого авантюриста. Напрасно он мне написал, вообще упомянул мое имя… Я надеюсь, вы говорите правду и об этом письме никто не знает.

Руслан почувствовал, как отливает кровь от щек:

— Кто? О ком вы говорите?

— О Милоше Эдгаре, — с желчной улыбкой отозвался профессор, — о ком же еще. Вашем знакомом, которому вы так любезно вызвались быть письмоносцем.

— Но его звали Питер!

— Это меня зовут Питер! — На бледном носу профессора проступили капли пота. — Он назвался моим именем. И, кажется, наплел вам всякой ерунды вроде как… от моего лица.

— Нет, — Руслан разом охрип.

— Единственное, что меня немного примиряет с реальностью, — то, что он в полной мере хлебнул собственного дерьма. Безумная тварь, пустившая по ветру великий свой дар… — Профессор закашлялся. — Я ничего общего с ним не имел. Напрасно он именно ко мне обратился.

Руслан молчал. Новость, которую он узнал только что, еще стояла на пороге. Еще требовалось время, чтобы впустить ее.

Профессор думал о своем. Губы его шевелились.

— Имунок, — сказал он наконец со странным выражением. — Хорошее словечко. Знаешь, если бы он оказался имунок, я бы поверил, что Бога нет. Он точно умер? Вы уверены?

— Он был уже мертв, когда мы познакомились.

— Ага. Очень интересно. Но написал он все-таки мне… — На лице профессора появилось мечтательное выражение. — Могу я быть уверенным, что ты никому об этом не скажешь? Кроме того, никто ведь не поверит, знаешь ли. Эдгара видели во многих местах, есть как минимум пять свидетельств о его смерти…

— Я был ему обязан, — через силу сказал Руслан. — Я сделал, что он хотел. Теперь я пойду.

— Он был гениален, — пробормотал профессор. — Пишет, вспоминает тот вечер, когда мы в баре пили скотч… Да. Тогда он не взял меня в программу. Но написал все-таки мне!

Он обернулся к Руслану, сияя растерянной улыбкой:

— Мальчик, хочешь чая? Ты голодный? Есть галеты…

— Нет, спасибо. Я пойду.

Профессор вышел провожать его на крыльцо. Он шевелил губами, хмурился и растерянно улыбался. В последний момент, когда они уже попрощались, он спросил, будто невзначай:

— Ты хотел бы жить вечно?

Руслан обернулся. Улыбка профессора померкла:

— Что ты. Дурацкая шутка. Прости.

— Вы что, хотите продолжать?!

— Нет, — профессор испугался. — Ерунда. Во-первых, нет мощностей, да что там… нет! Это невозможно. И… это было бы безнравственно. Конечно, нет. Забудь.

Захлопнулась дверь.

Руслан вышел со двора, прикрыв за собой калитку. Постоял, глядя на небо. Вытащил из сумки плеер, повертел ручку, заряжая аккумулятор. Надел наушники. Нажал на кнопку.

A howling wind is whistling in the night

My dog is growling in the dark

Something's pulling me outside

To ride around in circles…

Он шел по улице, усаженной липами. Некоторые уже цвели.

ПРОБНЫЙ ШАР

Для сухой кожи. Для чувствительной кожи. Для жирной, для увядающей. Я скопировала их на пробу — профессиональные кремы и радикально действующие сыворотки, и решила провести испытания.

В наш век можно копировать что угодно, в каких угодно масштабах — хоть один к одному, хоть один к миллиону. Я скопировала земной шар, чтобы на лице Земли пробовать свои кремы.

Попробовала крем против морщин в районе Гималаев. Кайнозойская складчатость немного разгладилась. Но все-таки не до конца.

Попробовала тонизирующую сыворотку на Прикаспийской низменности. Неплохо, равнина даже поднялась немного над уровнем моря. Попробовала два разных крема от прыщей — один на Гавайских островах, другой на Маршалловых. Второй лучше: острова почти все ушли под воду.

Стемнело. Мой пробный шар начал мерцать, светиться — Европа ярко освещена, Африка в полумраке, Японские острова сияют так, что глазам больно. В Гималаях и возле Каспия темновато — только мигает что-то, вроде фотовспышек.

Тогда я решила попробовать омолаживающий крем — радикально, по всей поверхности суши. У меня этого крема полно — ведь что угодно можно копировать без конца.

И прямо на глазах омолодилась планета! Сошли ороговевшие частички платформ, порозовели равнины, юношескими прыщами поднялись горы. Молодая Земля окуталась дымом, всю квартиру наполнила смрадом, копотью пришлось ее вынести поскорее и выбросить на помойку.

Очень эффективным оказался этот омолаживающий крем, только жаль, что названия я в суматохе не записала

Завтра попробую еще раз.

Марина и Сергей Дяченко

ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ

Сценарий художественного фильма

по одноименному роману А. и Б. Стругацких

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЦЕНАРИЮ

Предлагаем вниманию наших читателей сценарий фильма «Обитаемый остров», снятого Федором Бондарчуком и вышедшего на экраны в 2008/2009 году. Мы благодарны продюсерам Александру Роднянскому и Сергею Мелькумову за возможность работать над этим проектом. Нам дорога оценка Бориса Стругацкого, который назвал фильм одной из лучших экранизаций прозы братьев Стругацких.

В одном из интервью Борис Натанович сказал:

«Сценарий писали супруги Дяченко. Они со мной не советовались, но в этом и нужды не было. Они прекрасные писатели и высококвалифицированные читатели… Роман они прочитали внимательно и сюжет на экран перенесли бережно и точно. Отклонений от текста — минимум. Я думаю, что поклонники творчества Стругацких должны, наконец, остаться довольны».

В процессе работы над сценарием было написано много вариантов. Вы имеете возможность прочитать последний из них, то есть тот, что лег в основу фильма.

ФИЛЬМ ПЕРВЫЙ

Космический корабль над чужой планетой. Четыре естественных спутника — «луны». Свет чужой звезды — местного «солнца».

В переговорном устройстве звучат голоса.

ГОЛОС БАБУШКИ. Максик, ты где?

ГОЛОС МАКСИМА. Да вот, только из прыжка вышел… Вижу планету. По-моему, ее нет в реестре.

ГОЛОС БАБУШКИ (язвительно). Новую открыл, вундеркинд, умничка… Университет уже раздумал оканчивать? Что, четыре года учебы — собачке под хвост?

ГОЛОС МАКСИМА (оправдывается). Ну почему раздумал? Я вернусь через пару дней…

ГОЛОС БАБУШКИ. Уже сколько раз ты говорил «пару дней»? Ты заигрался, по-моему, в космического волка! Тебе двадцать лет или двенадцать?

ГОЛОС МАКСИМА. В двенадцать лет люди не занимаются свободным поиском.

ГОЛОС БАБУШКИ. В двадцать УЖЕ не занимаются! Это не занятие для серьезного человека… Я все думала, что ты перерастешь… Скоро сессия, ты все провалишь, мать волнуется, отец… Ты звонил отцу?

ГОЛОС МАКСИМА. Позвоню.

Корабль тем временем снижается над планетой — полностью покрытой живописными облаками. Медленно облетает планету по орбите. Утопает в плотных облаках.

ГОЛОС БАБУШКИ. Тебе Дженни звонила три раза. Задурил девочке голову и смылся.

МАКСИМ (возмущенно). Ну ба, что ты говоришь!

ГОЛОС БАБУШКИ. Значит, так, во-первых, позвони отцу. он нервничает, что ты не готовишься к экзаменам. Во-вторых…

Корабль содрогается от взрыва.

* * *

Космический корабль терпит крушение.

Врывается в плотные слои атмосферы. Окутанный пламенем, опускается все ниже, несется над поверхностью планеты, тормозит… Его заносит…

В последний момент подключаются резервные посадочные двигатели. Корабль совершает аварийную посадку.

* * *

Рубка корабля. Мало-помалу восстанавливается освещение. В пилотском кресле Максим — парень двадцати лет, загорелый, крупный, атлетически сложенный. Из одежды на нем только серебристые короткие шорты. Он не то чтобы напуган — несколько ошарашен случившейся катастрофой.

Перед ним — приборная панель. Экран компьютера, сбоку на цветных кнопках — какие-то схемы-распечатки, пилотское удостоверение Максима, две фотографии: на одной Максим с друзьями. На другой мужчина и женщина лет под пятьдесят смеются, обняв друг друга за плечи, — отец и мать. Фото бабушки. Дедушки. Еще одной бабушки. Рубка уютная, обжитая — кусочек дома. Над пилотским креслом болтается собачка на пружинке. Максим трогает ее пальцем. Включает экран. Перед ним анимированная компьютерная схема: отчет о повреждениях корабля. Вмятины в обшивке, повреждены некоторые узлы. Экран мигает: компьютер слегка сбоит. Максим переключает картинку: отчет о повреждениях корабля сменяется таким же зримым отчетом о начале ремонта. Появляется шкала-линейка: как всегда, когда компьютер выполняет какой-то процесс. До конца ремонта остается всего несколько минут.

Максим облегченно потягивается в кресле.

* * *

Максим опасливо выглядывает из приоткрытого люка. Втягивает в себя воздух — сперва осторожно, потом уверенно. Морщится от вони.

Корабль стоит в воронке — земля потрескалась от высокой температуры, песок застыл стеклом. Максим удрученно вздыхает: да, насвинячил… Осторожно ступая по горячей земле, поднимается вверх, на гребень, и перед ним раскрывается потрясающей красоты местность: леса, холмы, неподалеку речка течет. Солнца не видно — все небо матово светится. Теней, естественно, нет.

Все залито однородным мягким светом.

Максим глубоко вдыхает запах чужой планеты. Улыбается. Бежит к реке, Как беспечный дачник. На ходу врывается в воду… И сразу же выскакивает обратно, с отвращением отряхиваясь. Вода — оказывается — покрыта неприятной пленкой, она странного цвета, нечистая. Максим снимает с тела какие-то приставшие ошметки, срывает пучок травы, чтобы вытереться, — трава расползается в ладони, будто комок гнили. Максим, гадливо морщась, вытирает руки о шорты. Оглядывается — роскошная фантастическая природа, с виду все так заманчиво… Максим сокрушенно качает головой, поворачивается, чтобы идти к кораблю, в этот момент гремит взрыв. Максима взрывной волной сбивает с ног, но он тут же вскакивает, бежит на холм… На месте корабля — столб огня великолепной красоты, сыплющий багровыми и зелеными искрами. В небо гигантским штопором уходит дым. Максим прикрывает лицо от жара, пятится, отступает… Через несколько секунд срабатывает противопожарное устройство, и закопченные оплавившиеся баллоны заливают огонь пирофагом. От корабля остается груда дымящихся обломков, явно не поддающихся восстановлению. Максим смотрит на них, будто не может поверить. Он стоит посреди чужого мира, голый, в одних шортах.

НАЧИНАЮТСЯ ТИТРЫ

Максим идет по чужой планете — через густой, дикий, странный лес. Из-под ног у него вырываются не то птицы, не то летучие мыши.

Он идет через топь, над которой поднимаются тучи мошкары. Максим шипит сквозь зубы, сбивает, со звоном расплющивает мошек на голых плечах.

Продирается сквозь кусты. Перелезает через гнилое поваленное дерево. Вброд переходит лужу, полную тухлой воды.

Идет по чужой планете, присматриваясь, принюхиваясь, прислушиваясь — пытаясь понять, куда он попал и кто здесь живет.

В чаще нарастающий треск — там ворочается что-то огромное, грузное. Максим настораживается, невольно занимает оборонительную позицию… Треск отдаляется, пока не затихает вовсе.

Максим идет дальше и выходит на дорогу. Это точно дорога, результат человеческой деятельности, бетонка (Максим, чтобы проверить, даже трогает ее руками). Но она очень старая, потрескавшаяся, лес близко подступил к ней с двух сторон и почти накрыл сверху.

Максим, несколько приободрившись, идет по дороге.

В лесу шорох — то здесь, то там. Максим оглядывается. На всякий случай дружелюбно улыбается, разводит руками, всячески демонстрируя добрые намерения.

МАКСИМ. Эй!

В лесу теперь уже блестят глаза. Раздаются голоса — трескучие, нечеловеческие, один спросил, другой ответил, и вот уже целый хор поизносит, скандируя, одно слово…

Максим, старательно улыбаясь, воспроизводит это слово. Хор раздражается непонятной бранью. На дорогу перед Максимом выпрыгивает темная тень. Максим присматривается, улыбка застывает у него на лице: это огромная собака с непропорционально большой головой и круглыми, пристальными, жуткими глазами.

МАКСИМ (как может, доброжелательно, указывая на себя). Максим. Мак-сим. Максим!

Собака приподнимает верхнюю губу, обнажая очень острые зубы.

СОБАКА (странно артикулируя). Маххсим.

Максим переводит дыхание, что-то хочет еще сказать, но собаки уже нет. Максим таращит глаза — собака пропала, будто растворилась. И голоса стихли. Максим опять один. Оглядывается, ничего не может понять…

ЗАКОНЧИЛИСЬ ТИТРЫ

Темнеет. Из низин выползает туман. Максим идет дальше.

Присматривается — и видит среди чащи огонек. Это костер.

Максим осторожно подходит. Ближе… Еще ближе…

У костра сидит человек. Человек, а не собака. Над огнем кипит в котелке варево, человек мурлычет себе под нос песенку без слов, облегченно вздыхает, улыбается, выходит на освещенное пространство…

Сидящий человек вскакивает. Хватает железную трубу — оружие, направляет Максиму в живот. Он весь порос рыжим волосом, глаза маленькие, голубые, буравящие, очень недобрые и вместе с тем веселые. Он сейчас пристрелит гостя, нет никакого сомнения, палец на курке…

Максим широко, как только может, улыбается. Разводит руками, демонстрируя добрые намерения. Голая кожа блестит в свете костра, блестят белые зубы…

Маленькие глазки рыжего удивленно расширяются.

РЫЖИЙ (потрясенно. Массаракш!

* * *

Утро. Опушка леса. Несколько однотипных строений, прикрытых ветками. Из репродуктора на столбе разливается веселая мелодия.

Перед строениями — что-то вроде спортивного городка, полосы препятствий. Идет тренировка: молодые парни в черных комбинезонах прыгают через рвы, подтягиваются, взбираясь на вертикальные стены, подныривают под колючие ограждения. Руководители — такие же парни, только с нашивками на комбинезонах, — покрикивают, подгоняют.

На столбе рядом с громкоговорителем висят большие часы — непривычные для глаз землянина. Под столбом, у входа в канцелярию — часовой с автоматом.

Вдруг тренировка на полосе препятствий приостанавливается: все глядят в одну сторону, кто обалдело, кто с любопытством. От леса приближается странная пара: рыжий, заросший бородой мужик в мешковатом клетчатом комбинезоне конвоирует Максима.

Максим оглядывается. Улыбается. Ни намека на растерянность или страх — одно добродушное любопытство.

* * *

Максим — на стендовом кресле, весь опутанный электродами. В тесной комнате штабной канцелярии кроме него — офицер и врач. Перед врачом — маленький тусклый экран.

За окном переминается с ноги на ногу рыжий, который нашел Максима. Ему любопытно, он украдкой заглядывает в окно.

На площадке за окном все так же идет тренировка.

Врач что-то монотонно говорит — язык свистящий и шипящий.

Максим слушает. Напрягается. Комната расплывается у него перед глазами…

На экране из серой мути вдруг проступают обрывки ярких образов — вода, лес, яркое солнце, тени, трава… Но все это сменяет друг друга так быстро, что рассмотреть невозможно.

Врач что-то корректирует на приборной панели. На половине фразы чужая речь вдруг становится понятной.

ВРАЧ (раздельно). …Понял меня? Понимаешь меня или нет, массаракш?

Максим сглатывает. Говорит на чужом языке, будто пробуя слова на вкус.

МАКСИМ. А кто такой «Массаракш»?

Офицер смеется, хлопая себя по бокам. Врач даже не улыбается.

ВРАЧ. Имя?

МАКСИМ. Максим Камеррер… С Земли.

ВРАЧ. Задание?

МАКСИМ (с улыбкой). Нет задания. Несчастный… случай.

Максим закрывает глаза, сосредотачивается. На тусклом экране появляется «видеоотчет» о крушении Максима: корабль снижается над планетой, в шлейфе пламени идет на посадку… Его заносит… Включаются аварийные двигатели… Стены корабля становятся прозрачными, видно, что внутри сидит человек, и видно, что это Максим.

Врач поднимает брови. Офицер тоже приник к экрану — смотрит. Рыжий, вытянув шею, заглядывает в окно. На брезгливом лице врача мало-помалу проступает интерес.

ВРАЧ. Ого…

МАКСИМ (подбирая слова). Мне нужно встретиться с вашими учеными. Контакт. Несчастный случай. Мне нужна связь.

ВРАЧ. Понимаю. С учеными. Обязательно.

Быстро что-то пишет на бумажке, передает офицеру.

* * *

Штабная канцелярия. Писарь за стойкой, перед ним допотопный, огромный, чуть ли не ламповый компьютер.

Напротив сидит Гай Гаал. У ног его — собранный в дорогу вещмешок.

ПИСАРЬ (вполголоса). Как тебя писать? Гал?

ГАЙ. Никак нет. Гаал моя фамилия.

ПИСАРЬ. Жалко. Если бы «Гал» — как раз впечаталось бы в строчку.

Жмет что-то на своем ископаемом компьютере. Из щели выползает документ с гербами, штампами и текстом. В этот момент входит офицер. Гай вскакивает по стойке «смирно». Писарь едва приподнимает зад.

ОФИЦЕР. Капрал Варибобу! Проездные документы капрала Гаала готовы?

ПИСАРЬ. Так точно! (Подает офицеру бумагу.)

ОФИЦЕР. Впечатайте сюда подконвойного Мах-сима. Капрал Гай Гаал!

ГАЙ. Слушаю, господин ротмистр!

ОФИЦЕР. В столице, прежде чем явиться на новое место службы, доставите подконвойного по адресу, означенному на этом листке.

ГАЙ. Так точно!

Из двери за спиной офицера появляется Максим. Широко улыбается Гаю, писарю; писарь отодвигается назад вместе со стулом. Гай, все еще стоящий по стойке «смирно», глядит на Максима, и готовность служить на его лице сменяется сперва удивлением, а потом растерянностью.

Максим улыбается — огромный, полуголый, белозубый. Гай нервно сглатывает.

Офицер выходит на крыльцо. За ним Гай, сурово хмурясь, выводит Максима, подталкивая в спину стволом автомата. Максим улыбается. Рыжий, который привел его из леса, на всякий случай отступает подальше.

Офицер окидывает взглядом тренировочную площадку…

В этот момент часы, укрепленные на столбе, издают короткий звук. Мелодия из репродуктора сменяется маршем — с половины такта.

Все вокруг неуловимо меняется.

Гай стоит навытяжку, с обожанием смотрит на офицера. А тот, нахмурив брови, вскинув руку, смотрит куда-то вдаль, будто видит там наступающие полки. У обоих глаза навыкате. У обоих губы шевелятся, будто они молятся или поют одну и ту же песню:

Боевая гвардия тяжелыми шагами

Идет, сметая крепости, с огнем в очах,

Сверкая боевыми орденами,

Как капли свежей крови сверкают на мечах…

И на тренировочной площадке все изменилось. Парни не оглядываются, не сачкуют, их лица вдруг становятся озверелыми, глаза стеклянными. Они кидаются на линию препятствий, как в последний бой — кричат на бегу… Летит песок… месят грязь сапоги… рты перекошены в крике…

Максим смотрит удивленно. Переводит взгляд…

Рыжий корчится на земле, схватившись за голову, будто от сильной боли. Улыбка соскальзывает с лица Максима…

Офицер, будто опомнившись, вдруг бросается к рыжему, хватает его за шиворот, рывком поднимает и бьет по лицу. Рыжий снова падает.

Максим больше не улыбается. Смотрит, широко раскрыв глаза.

* * *

По склонам холмов, по старой дороге, по серпантину медленно движется поезд. Вагоны, похожие на автобусы, сцеплены друг с другом и приводятся в движение огромным тягачом. На каждом вагоне по два-три этажа, в зависимости от класса: люди сидят внутри и на крышах, вещи — тюки, корзины — свисают с бортов, странно, как эти вагоны не переворачиваются… В вагонах третьего класса полно женщин и детей.

Максим и его молодой конвоир едут с подобием комфорта — сидят у окна лицом друг к другу, между ними — узкий столик, разрисованный грубыми картинками, изрезанный ножом. Максим во все глаза смотрит в окно, на открывающийся мир. Это мир былого величия, разрушенного почти полностью. Повсюду — следы большой войны. Грандиозные развалины — убогие новостройки — серые поля, закопченные станции — роскошные многоэтажные виллы причудливой архитектуры… Тощие оборванные женщины провожают поезд запавшими тоскливыми глазами…

Поезд проезжает мимо высокой башни странной конструкции.

МАКСИМ (улыбаясь). Гай… Что это?

Указывает на башню.

ГАЙ. Башня противобаллистической защиты.

МАКСИМ (медленно выговаривая слово). Противобаллистической?

Гай вытаскивает блокнот и карандаш. Все так же снисходительно рисует картинку, как для ребенка: башня. На нее летит ракета. Из башни вырывается луч, ракета взрывается в воздухе.

ГАЙ (указывает на ракету). Это враг. Бабах! (Изображает взрыв, закрывает глаза, как мертвый.) Башня — защищает людей от врагов, от смерти. Понял, дикарь?

МАКСИМ (улыбаясь). Понял…

Гай глядит на него с недоверием. Поджимает губы. Хмурится. Подтягивает к себе оружие. Смотрит на Максима с неожиданной неприязнью.

ГАЙ (сквозь зубы). Понятливый…

Он еще что-то хочет сказать, но в этот момент башня противобаллистической защиты взрывается у самого основания и раскалывается надвое. Верхний ее обломок, накренившись, на секунду замирает в воздухе — и валится прямо на поезд.

ГАЙ. Выродки! Это выродки!

Тяжелая ржавая арматурина проламывает вагон и падает на стол, как раз между Максимом и Гаем. Стол сминается. Максим успевает отскочить, а Гай оказывается в ловушке.

Дым. Вагон-автобус загорелся. Гай рвется — но столом ему так прижало ноги, что он не может сдвинуться с места. Пытается разогнуть покореженное железо, но это ему не под силу. В поезде паника, крики, вертятся в воздухе колеса, все ярче разгорается огонь, кто может, спасается, кто не может — тщетно зовет на помощь…

Купе, в котором ехали Гай и Максим, уже с одной стороны горит. Гай в отчаянии смотрит на Максима…

У Максима в руках — оружие Гая. Гай смотрит уже со смертельной тоской…

Максим кидается на него — Гай рефлекторно отшатывается. Максим с натугой оттаскивает арматурину, крякнув, разгибает помятый стол, хватает Гая за шиворот и вытаскивает из купе. На ходу отдает ему его оружие; через секунду весь их вагон уже охвачен огнем.

Вокруг творится страшное — башня примяла вагон, многие оказались в ловушке, в пожаре. Максим, не оглядываясь на Гая, кидается на помощь женщинам и детям. Вырывает людей прямо из огня. Гай рядом, помогает, подхватывает на руки какую-то девочку; появляется пожарная машина, ревет сирена, хлещут струи пены…

* * *

Пассажиры поезда, оставшиеся в живых, стоят и смотрят на обломки поезда. Максим больше не улыбается. Перепачканный сажей Гай смотрит на него по-другому — с удивлением. С робостью. Снизу вверх.

ГАЙ. Массаракш… Это выродки.

МАКСИМ (переводит взгляд на развалины башни). Выродки?

ГАЙ (сквозь зубы). Выродки. Вот ублюдки, массаракш!

МАКСИМ (серьезно). Массаракш.

* * *

Максим и Гай идут по дороге пешком. Поднимаются на холм, увенчанный циклопическим монументом.

Перед ними открывается панорама мегаполиса. Надо всем возвышается небоскреб — здание департамента информации.

Панорама со шпиля небоскреба на площадь. Максим и Гай входят в здание.

* * *

Вестибюль большого служебного помещения. Много людей, лифты, строжайшая пропускная система. Гай предъявляет документы; вместе с Максимом они проходят металлоискатель, рентген-контроль, их обнюхивает специальное служебное животное, отдаленно похожее на собаку.

Наконец, в кабинете со стеклянными стенами Гай передает Максима желтолицему чиновнику с бэджем на тонкой шее. Гай и чиновник по очереди подписывают разноцветные карточки. Девица в толстых очках ставит на них штампы разной формы, рвет напополам, пропускает через какое-то устройство и снова дает на подпись. Максим осматривается: он воодушевлен, он даже доволен, в отличие от Гая, — как будто эта суета, этот зал и это помещение сулят ему благоприятные перемены в судьбе. Улыбается желтолицему чиновнику, хотя тот на него даже не смотрит.

ЧИНОВНИК. Спасибо, капрал. Принято.

ГАЙ (Максиму). Ну… Прощай, дикарь.

МАКСИМ (удивленно). Почему «прощай»?

Чиновник уводит его к лифтам. Максим не сопротивляется, только недоуменно оглядывается на Гая через плечо.

Закрываются створки лифта; Максим видит Гая в последний раз.

На табло мелькают цифры: 10, 20, 50… 105, 106…

Гай стоит и смотрит вслед странному человеку, который спас ему жизнь и которого теперь увели непонятно куда.

* * *

Гай выходит из здания. Поднимает голову…

Следуя за его взглядом, камера стремительно несется вдоль застекленных этажей небоскреба и под самой крышей проникает в венчающее здание куполообразное помещение лаборатории. Массивный, похожий на бегемота мужчина разворачивается на винтовом кресле и оценивающе смотрит на Максима.

БЕГЕМОТ (желтолицему). Готовьте стенд.

* * *

Ворота Департамента специальных исследований. Поднимается шлагбаум. Под арку с эмблемой департамента въезжает машина Фанка.

Фанк — невысокий, грузный, с квадратным шелушащимся лицом, говорит по рации — огромная трубка с антенной.

ФАНК. Вы меня звали, Странник?

Машина останавливается перед зданием.

СТРАННИК (голос в трубке). Да, Фанк. На южной границе поймали дикаря. Он сейчас в департаменте информации. Мне надо получить его — обязательно живым.

Фанк идет через лабораторию, где в застекленных отсеках люди в белых, синих, зеленых халатах с шевронами на рукавах работают за разнообразными приборами. Подрагивают биопрепараты в прозрачных емкостях. Атмосфера творческая — и одновременно жутковатая.

ФАНК. Мутант?

Фанк поднимается по лестнице. Входит в приемную — она нависает над лабораторией, как наблюдательный пункт.

СТРАННИК. Да. Очень интересный материал.

Кивнув секретарю, Фанк проходит в кабинет. Странник — тощий, лысый, жесткий человек — сидит за рабочим столом.

СТРАННИК (продолжая телефонный разговор «вживую»). Поезжайте и привезите его — прямо сейчас. Успеете?

Протягивает Фанку бумагу с печатями. Тот пробегает ее глазами.

ФАНК (быстро смотрит на часы). Да, Странник. Успею.

На часах — без десяти восемь.

СТРАННИК. На всякий случай возьмите мой жетон.

Передает Фанку золотой правительственный жетон с гербом и выгравированным номером.

* * *

Лаборатория.

Максим внутри испытательного устройства — под водой, опутанный датчиками. Дышит через трубку. Вода — маслянистая, вязкая, специальная «контактная» жидкость. Поднимаются пузыри к поверхности аквариума.

Исследователь — тот самый представительный мужчина, похожий на бегемота. Перед Бегемотом — большой экран. На экране — Солнечная система.

БЕГЕМОТ (с отвращением разглядывает схему). Массаракш! Это не то. Это мне не надо.

Максим не понимает, почему исследователя на устраивает картинка, жестами пытается объяснить: это жизненно важная для него информация.

БЕГЕМОТ (с раздражением). Не то! Давай то, что раньше.

МАКСИМ (избавившись от трубки, поднимает лицо над поверхностью жидкости). Понимаете, мне нужна связь. Мне нужно вернуться на Землю. Место… Светило… я еще не знаю всех ваших слов. Земля, система…

БЕГЕМОТ (водворяет его на место, поправляет датчики). Будет тебе Земля! Работай.

Максим вздыхает. Прикрывает глаза, сосредотачивается…

Изображение на экране меняется. Из-за красных скал неотвратимо надвигается чудовище, покрытое панцирем. Разбегаются фигурки людей в комбинезонах, землян, с флажками разных стран на рукавах. Чудовище наступает. Человек, глазами которого зритель смотрит на бестию, поднимает ствол экзотического оружия, выстрел — чудовище разлетается в клочья…

Максим в жидкости повторяет движения человека с оружием.

БЕГЕМОТ (в восторге). Хорошо! Еще!

Огромный корабль придавлен глыбой льда. Взрыв — глыба разлетается, и корабль свободен. Максим в жидкости подергивается — будто бежит во сне.

БЕГЕМОТ. Хорошо! Еще!

На экране — полутемная пещера, в пещеру равнодушно смотрит желтая размытая луна, и еще одна, поменьше, красноватая луна, а со всех сторон наступают голые пятнистые обезьяны — десятка два, все отвратительные, желтозубые, оскаленные. Человек, глазами которого зритель видит обезьян, дерется за свою жизнь — голыми руками. Выпученные, налитые кровью глаза, слюнявые пасти… Человек сражается… Максим в жидкости «сражается» тоже — его мышцы «вспоминают» этот бой.

БЕГЕМОТ (в восторге). Хорошо! Молодец! Давай еще, давай!

В этот момент дверь открывается, и вслед за испуганным лаборантом входит Фанк. Максим видит его изнутри аквариума — сквозь жидкость.

БЕГЕМОТ. В чем дело?!

Лаборант что-то шепчет Бегемоту на ухо. Фанк протягивает бумажку, данную Странником.

БЕГЕМОТ. Департамент специальных исследований… С какой стати? Не отдам!

Фанк кротко улыбается.

Максим выныривает. Вынимает изо рта трубку, удивленно наблюдает.

Фанк вытаскивает из кармана золотой правительственный жетон. Подносит Бегемоту к самому носу. Тот отшатывается.

БЕГЕМОТ (растерян и разгневан). Да что это… да я… подам рапорт! Массаракш! МАССАРАКШ!

Хватает телефон, удаляется к себе в кабинет, смежный с лабораторией, слышно, как он ругается с кем-то по телефону, но из слов можно разобрать только «массаракш».

Лаборант помогает Максиму выбраться из жидкости. Трясущимися руками снимает с него контакты. Максим мокрый, весь в маслянистых потеках.

ФАНК (как ни в чем не бывало касается пальцем кончика носа, представляясь). Фанк.

* * *

Максим (вместо балахона на нем серая униформа департамента специальных исследований) и Фанк выходят в вестибюль, по-прежнему полный людей и суеты. Вверх-вниз ходят лифты.

Проходят к пропускному пункту. Секретарша ставит штампы, разрывает пополам цветные бумажки и снова дает на подпись Фанку. Тот смотрит на часы: четверть десятого. Нервно барабанит пальцами по столу.

Наконец выходят из здания. Фанк раскрывает перед Максимом дверцу большого черного автомобиля с маячком на крыше. Смотрит на часы. Сам садится за руль. Включает мигалку. С диким воем машина срывается с места и несется, то и дело вылетая на встречную полосу.

* * *

Кабинет государственного прокурора — эстетский, с картинами и статуями, с великолепной антикварной мебелью, среди которой инородным предметом кажется кресло для посетителей, нелепое, неудобное. Прокурор завтракает — с кислой миной жует какие-то ягодки, крошечное диетическое печенье, пьет молоко из тонкой фарфоровой чашки.

На часах — без двадцати десять.

На цыпочках входит референт.

РЕФЕРЕНТ. Ваше превосходительство, информация о Страннике.

ПРОКУРОР (расстроенно). Массаракш, прямо с утра…,

РЕФЕРЕНТ. Ничего особенного, ваше превосходительство. Странник забрал из Департамента информации дикаря, которого недавно поймали на южной границе.

ПРОКУРОР (брезгливо). Зачем ему дикарь? Массаракш… Собери мне информацию про этого дикаря, что такое, откуда взялся…

Звонит желтый телефон на столе. Прокурор меняется в лице. Референт поспешно выходит.

Прокурор быстро дожевывает, вытирает рот салфеткой.

ПРОКУРОР. Я слушаю.

ГОЛОС В ТРУБКЕ. Привет, Умник.

ПРОКУРОР. Здравствуй, Папа.

ПАПА. Сегодня в два. Не опаздывай.

ПРОКУРОР. Да, Папа. Конечно.

* * *

Фанк гонит машину. Мигает маячок на крыше.

МАКСИМ (Фанку, с надеждой). Контакт?

ФАНК. Что? Ах да. Контакт.

МАКСИМ (с приязнью, подбирая слова). А я думал, обо мне забыли… Много у вас тут таких, чужих людей, пришельцев сверху? Некогда с каждым разбираться?

Фанк смотрит на него очень внимательно. Кивает: Потом, одной рукой держась за руль, предлагает Максиму сигарету. Максим отказывается. Фанк закуривает. Максим кашляет.

МАКСИМ (с возмущением). Не надо!

Фанк выбрасывает сигарету в окно. Едут дальше. Максим с интересом разглядывает местный транспорт: здесь и колымаги с велоприводом, и заляпанные грязью тарахтелки, выпускающие клубы зловонного дыма, и огромные блестящие автомобили, и автобусы, доверху загруженные пассажирами и кладью…

Машина притормаживает на перекрестке, в это время из боковой улицы, рыча и дымя моторами, показывается колонна военной техники. Она запруживает собой всю улицу. Колоссальная пробка.

ФАНК. Массаракш!

* * *

Государственный прокурор вступает в ванную комнату, посреди которой исходит паром огромная ванна. Свет приглушен, звучит нежная расслабляющая музыка. Прокурор снимает халат, со стоном погружается в ванну, кладет голову на подушку… На часах — без десяти десять.

На часах — без десяти десять. Машина Фанка увязла в пробке. Фанк почему-то в панике. Выскакивает из машины, Максим видит, как он ругается с регулировщиком, показывает тому блестящий жетон… Как регулировщик беспомощно разводит руками, указывая на колонну… Фанк возвращается в машину.

ФАНК (стонет). Массаракш… Массаракш!

Выбирается на боковую улочку. Гонит изо всех сил, задевая машины. Стрелка подползает к десяти… Максим сидит, удивленный, глядя, как Фанк с выпученными глазами ставит рекорды скорости…

Впереди показывается здание Департамента специальных исследований. До него — рукой подать.

* * *

Государственный прокурор в ванной. Глубоко дышит, закрывает глаза… Мягкий свет, тихая музыка…

Стрелка часов — на десяти.

Прокурор вдруг выгибается дугой от страшной боли. Кричит, бьется, разбрызгивая воду, содрогается в конвульсиях…

* *

До ворот Департамента специальных исследований — несколько десятков метров. Виден шлагбаум, эмблема над аркой…

По улице, запруженной народом, проходит будто волна. Люди переглядываются, улыбаются, вроде бы одновременно каждый услышал, как его окликнул друг.

Кто-то смеется, будто услышав радостную новость. Кто-то запевает песню, люди подхватывают, песня переходит в скандирование, но слов не разобрать. Взлетают в воздух кулаки, кто-то прыгает, кто-то размахивает шарфом — эти люди похожи на толпу фанатов, болельщиков, опьяненных победой родной команды.

Максим удивленно смотрит на них из окна машины…

Переводит взгляд на Фанка.

Фанк хватает воздух ртом. Ему плохо. Он выпускает руль, хватается за голову, кричит от боли…

МАКСИМ. Фанк?!

Фургон, идущий впереди, тормозит, машина Фанка врезается в него, а сзади врезается еще одна машина. Скрежет сминаемого металла.

МАКСИМ. Фанк! Что случилось?

Люди обступают машину со всех сторон, кричат, размахивают руками. Не то они возмущены аварией, не то без памяти радуются. Максим отрывает Фанка от руля — у того пузыри на губах, лицо искажено, его мучает нестерпимая боль.

МАКСИМ. Помогите! Человеку плохо!

Дверца рядом с Фанком открывается, двое в черных беретах выволакивают Фанка наружу. Тот пытается что-то вытащить из внутреннего кармана, но двое крепко держат его за руки. Максим тоже вылезает из машины и оказывается в толпе. Поверх голов видит, как двое в черных беретах ведут согнутого, скрюченного Фанка к закрытому желтому автомобилю, квадратному, как коробка.

Желтый автомобиль, сверкая мигалкой, протискивается через толпу и исчезает из виду.

* * *

Тесная комнатка, обтянутая красным бархатом. Пять золоченых кресел; пятеро мужчин в этих креслах. Это Неизвестные Отцы: в центре Папа, по сторонам Деверь, Шурин, Тесть и Свекор. Напротив стоят государственный прокурор, Странник и еще один человек — среднего роста, с залысинами, с бегающими глазами.

ПАПА. Как-то скверно здесь пахнет.

СВЕКОР. Правда? А я не чувствую.

ДЕВБРЬ. Пахнет, пахнет. Тухлятиной какой-то. Как на помойке.

ПАПА. Стены, должно быть, сгнили.

ШУРИН. Да все сгнило…

Папа бросает на него мимолетный взгляд.

ПАПА. Странник, а тебя где носило на прошлой неделе?

СТРАННИК. Научная командировка. Сбор материала.

ПАПА. Разберусь я с твоими командировками… Ты человек нужный, но знай же меру… Ладно. Есть у нас одно дело, неприятное, зато быстрое. Волдырь!

Человек с залысинами невольно вздрагивает.

ПАПА. Эх, Волдырь… А еще начальник Департамента общественного здоровья, глаза и уши Неизвестных Отцов, броня и секира нации… Столько людей положил, чтобы узнать одну маленькую тайну, и узнал, и… стыдно, Волдырь. Проболтался. Трепло ты и алкоголик.

Волдырь меняется в лице.

ПАПА. Эх, дети… Непутевые чада. «Если чадо твое ослушается тебя — сотри его с лица земли», так, кажется?

ВОЛДЫРЬ. Папа…

ПАПА (властно). Сотри его с лица земли!

Странник вскидывает тяжелый пистолет и стреляет в Волдыря — в упор, два раза. Тот обхватывает руками пробитую лысину и валится на пол.

Тишина. Государственный прокурор тщетно пытается сдержать дрожь в коленках.

ПАПА (устало массирует виски). Спасибо, Странник.

СВЕКОР (сварливо). Опять всю обшивку забрызгали… И без того воняет.

Государственный прокурор и Странник встречаются взглядом. Странник хищно ухмыляется. Прокурор пытается выдавить ответную улыбку.

* * *

Максим бродит по городу.

Город похож на гигантский часовой механизм, в котором нет повторяющихся деталей, но все движется, вращается, сцепляется и расцепляется в едином вечном ритме. Улицы с высокими каменными зданиями, улочки с маленькими деревянными домишками; кишение толп, величественная пустота обширных площадей. Автобусы и машины, колымаги и лимузины и закрытые ярко-желтые автомобили. Человеческий поток. Максим становится его частью, плывет в толпе — по течению, оглядывается, смотрит во все глаза и слушает разговоры прохожих.

Обрывки чужой жизни: тетка на задворках кафе чистит рыбу… На перекрестке старый, бедно одетый человек продает кукол-марионеток, его пальцы сложно двигаются, куклы танцуют, дети смотрят… Максим тоже останавливается посмотреть…

Разглядывает вывески, рекламные щиты. Местные буквы — странного, непривычного для землянина начертания. И надо всем — башня Департамента информации.

* * *

Кабинет Странника в Департаменте специальных исследований. Перед Странником стоит, повесив голову, Фанк.

СТРАННИК. Вы его упустили.

ФАНК. Я… не успел. Эти пробки на дорогах… Я ничего не мог сделать. Вы же знаете, как это бывает.

СТРАННИК. Вам ничего не надо было «делать»! Надо было просто взять с собой водителя!

ФАНК. Я виноват. Я найду его. Он не сможет уйти далеко, он слишком бросается в глаза. Это дело двух-трех дней.

СТРАННИК. Если вы упустите его еще раз, я вас. уволю.

ФАНК (бледнеет). Второй раз я его не упущу.

* * *

Максим в городе. Наступил вечер.

Он останавливается перед дверью, ведущей в полуподвал. Над дверью — три светящихся золотистых шара.

Максим входит. Это маленькое уютное кафе с низким потолком: пол, толсто посыпанный чистыми опилками, стеклянный буфет, уставленный подсвеченными бутылками с радужными жидкостями. Играет музыка — довольно громкая, но приятная.

Максим выбирает себе столик в углу. Единственный посетитель кроме него — малорослый, но крепкий человек с бледным квадратным лицом и толстыми черными усами. Сидит в небрежной позе, прихлебывает прозрачную жидкость из длинного стакана. Мельком смотрит на Максима пустым, ничего не выражающим взглядом.

Из-за стойки выходит девушка лет двадцати двух, очень милая, в кружевном переднике. Выжидательно останавливается рядом со столиком, смотрит усталым взглядом поверх головы Максима. Максим смотрит на нее.

МАКСИМ (касаясь пальцем кончика носа). Максим.

Девушка будто впервые замечает его. Встречается с ним взглядом — Максим улыбается. Это очень хорошая, доброжелательная улыбка. Девушка на секунду замирает — а потом улыбается в ответ, широко и искренне.

ДЕВУШКА (коснувшись пальцем носа). Рада.

МАКСИМ. Хорошо! Я хочу есть.

Рада уходит за стойку, Максим провожает ее взглядом — она тоненькая, легкая, на нее приятно смотреть. Усатый за столиком поглядывает на Максима — у него нехороший, тяжелый взгляд. Максим не обращает на него внимания.

Рада возвращается. На подносе у нее тарелка с дымящейся кашей и толстая стеклянная кружка с пенной жидкостью. Максим улыбается ей. Рада улыбается — несколько натянуто, и быстро уходит, забрав пустой поднос. Усатый провожает ее пустым холодным взглядом.

Максим отхлебывает из пенного бокала. Прислушивается к ощущениям. Пиво ему нравится.

Тем временем усатый подзывает Раду к своему столику и что-то ей говорит. Максим краем глаза за ними наблюдает, но в этот момент его атакует муха.

Муха мощная, синяя, наглая, наскакивает со всех сторон сразу, гудит и завывает, упорно хочет ходить по Максиму, его тарелке, его кружке и его еде. Максим сперва отгоняет ее, потом пытается поймать, одно неверное движение, и муха падает в пиво.

Максим с отвращением берет кружку и переставляет на соседний столик. В это время Рада наклоняется, чтобы что-то прибрать со столика усатого, и тот, ухмыляясь, по-хозяйски цапает ее за попу.

Рада вырывается. Усатый, ухмыляясь, встает, что-то ей говорит, щерит в ухмылке желтые зубы…

Рядом оказывается Максим. Легко оттирает усатого от девушки

МАКСИМ (проникновенно). Вы себя ведете, как голое пятнистое… животное. Нехорошо. Не надо.

Усатый, чуть отступив, глядя сквозь Максима, поднимает тяжелую полированную трость.

УСАТЫЙ (невнятно). Ща, фырек, офрамзел?

МАКСИМ (удивленно). Не понимаю…

Усатый ухмыляется — и вдруг бьет Максима палкой.

Максим молниеносно перехватывает палку у своего лица. Легко вырывает из рук усатого, отбрасывает в сторону.

Усатый, судорожно сглотнув, отступает.

Усатый и Максим смотрят друг на друга. Максим по-прежнему удивлен. Усатый потрясен такой наглостью.

Он быстро берет себя в руки. Неприятно улыбается. Переводит взгляд на Раду. Рада очень бледная, губы дрожат.

Усатый ухмыляется и выходит, подобрав по дороге трость.

* * *

Фанк катит в машине по улицам города. Проезжает мимо кафе. Через секунду из кафе выходят Максим и Рада.

* * *

Вечер. Максим и Рада идут рядом по темной улице. Максим то рассказывает, Рада смеется.

МАКСИМ (смотрит вверх). Ото, какое небо… Странное. Там должны быть… Я вашего слова для них не знаю. Такие точки на небе, светятся, горят… как они называются?

РАДА. Фонари?

МАКСИМ. Да нет, что ты. На небе. У вас тут такая… не знаю слова. Может, у вас вообще их не видно?

Небо темное, чуть фосфоресцирует. Максим и Рада сворачивают в переулок — здесь почти нет фонарей.

Рада берет Максима под руку.

Впереди темнеет арка. Перед входом стоят и курят трое в плащах. Рада останавливается, будто налетев на препятствие.

МАКСИМ. Пойдемте, Рада. Ничего страшного. Все в порядке.

Рада прижимается к нему и дрожит.

МАКСИМ. Холодно?

Обнимает девушку за плечи, желая согреть. Идет вперед, мягко увлекая ее за собой, — идет прямо на людей в плащах. Те расступаются перед ним. Максим и Рада входят в подворотню. У выхода из подворотни стоят еще четверо. Заступают путь. Максим оборачивается — те, что стояли у входа, догоняют, на ходу отбрасывая сигареты.

Вперед выходит уже знакомый усатый с тростью. Максима оттирают к стене. Появляется длинный нож в чьей-то руке.

Усатый подходит к Раде, перекладывает трость из правой руки в левую и неторопливо, лениво бьет девушку по лицу.

У Максима на секунду темнеет в глазах. Смещается сознание: вместо арки полутемная пещера, в пещеру равнодушно смотрит желтая размытая луна, и еще одна, поменьше, красноватая луна, а со всех сторон наступают голые пятнистые обезьяны — десятка два, все отвратительные, желтозубые, оскаленные. Выпученные, налитые кровью глаза, слюнявые пасти…

И Максим начинает драться.

Он двигается в таком темпе, что его противники просто не успевают среагировать. Грязные когти хватают его за шею — и соскальзывают. Желтые клыки глубоко впиваются в плечо — и тоже соскальзывают. К выходу из арки спешит вожак с тростью — Максим настигает его и укладывает на потрескавшийся цемент рядом с остальными.

Останавливается. Опускает руки. На грязном цементном полу мешками лежат тела, рядом с ними нож, цепи, выпавший у кого-то кастет… Усатый вожак трудно копошится, тщетно пытаясь встать. Максим озирается…

Рада дрожит. Берет руку Максима, всхлипнув, проводит его ладонью по своему мокрому лицу.

РАДА (шепотом). Пойдем, Максим.

* * *

Максим и Рада входят во двор — через арку. В освещенном окошке — лицо дворника с полуприкрытыми глазами — он дремлет.

* * *

Рада поворачивает ключ в замке, и они с Максимом входят в небольшую, заставленную мебелью комнату.

Рада первым делом — автоматически — включает телевизор. Неразборчивое бормотание диктора.

Раду трясет до сих пор. Она пытается взять себя в руки.

РАДА. Вот…

Максим оглядывается.

Маленькая газовая плита в углу. В потолке — закрытый люк, к нему ведет лестница. Свернутая ширма у стены. Повсюду стоят в лужицах воска обгоревшие свечи. Большой книжный шкаф.

Максим, как примагниченный, подходит к шкафу, берет самую толстую книгу, «Детскую энциклопедию» об устройстве мира. Разворачивает, жадно пролистывает…

Вдруг, будто что-то вспомнив, поднимает глаза. Смотрит на Раду. Та все еще стоит посреди комнаты, обхватив руками плечи. Глядит на Максима. Пытается улыбнуться.

Он кладет книгу на край стола. Неловкая пауза.

МАКСИМ (нерешительно). Ты извини… Я тут ничего у вас не знаю.

Рада молчит. Максим не знает, что сказать.

В этот момент звенит дверной звонок. Рада, подхватившись, спешит открывать…

…И попадает в объятия Гая.

ГАЙ (уронив вещмешок, обнимает ее после долгой разлуки). Привет… Я приехал… Все, теперь надолго… Рада… Такая тощая…

Рада обнимает его, целует и плачет. Гай замечает Максима. У него сам собой открывается рот.

РАДА (счастливая). Мак, это мой брат! Гай! (С гордостью.) Он гвардеец, видишь, его к нам перевели… Гай, а это Мак, он… Ты чего?

Гай смотрит, выпучив глаза. Максим улыбается.

* * *

Дворник смотрит на освещенное окно.

* * *

Мертвое тело на лабораторном столе, черепная коробка вскрыта. Странник и лаборанты: идет эксперимент. Странник в раздражении отталкивает окуляр какого-то сложного прибора.

СТРАННИК. Поганый материал… Никуда не годится…

Берется за телефон.

* * *

По городу, распугивая всех сиреной, летит машина. За рулем водитель, на заднем сиденье — Фанк. Звонит телефон.

ГОЛОС СТРАННИКА В ТРУБКЕ. Вы говорили — дело двух-трех дней. Где он?

ФАНК. Странник, я поднял своих людей в полиции. У него нет документов. Обо всех задержанных без документов сообщают лично мне. У него нет ни единого шанса скрыться!

ГОЛОС СТРАННИКА В ТРУБКЕ. Работайте, Фанк. Я жду.

* * *

Тощий слепой человек ползет по потолку, затянутому пыльной паутиной. Спиральная лестница круто уходит вниз, сквозь частую решётку виден подвал, забитый копошащимися телами, между которыми выглядывают неподвижные белые лица…

Все это происходит на экране телевизора. Гай и Рада смотрят увлеченно, не сводя глаз.

К ширме, отгораживающей часть комнаты, приколоты булавками рисунки. Земные пейзажи: Адмиралтейство и Медный Всадник, Красная площадь, Эйфелева башня, Андреевская церковь, космопорт… Два больших портрета, нарисованных той же рукой: родители. Портрет бабушки — практически шарж, но очень добрый.

Сам Максим сидит за столом, заваленным книгами — словари, учебники, справочники.

На экране маленький человечек пробирается в копошащейся массе обнаженных заизвесткованных человеческих тел. Звучит уныло-угрожающая музыка. Максим подсаживается на диван к Гаю и Раде.

МАКСИМ (недоверчиво). Что это?

ГАЙ (расслабленный и очень довольный). «Панорама», развлекательный блок.

Максим пожимает плечами, поднимается, чтобы вернуться к книгам, в этот момент на экране возникают его собственные воспоминания: панцирное чудовище, которое выстрелом разносит в клочки… бегут люди в земных скафандрах, с флажками на рукавах… Взрывом высвобождают застрявший во льдах корабль… Максим замирает.

МАКСИМ (совсем другим тоном). Что это?

РАДА (нетерпеливо). Ну, на телецентре записывают бред разных сумасшедших и потом показывают. Вот посмотри!

На экране опять цветные бредовые картинки — лицо безумного человека, у которого вместо рта — изрыгающее фарш жерло мясорубки…

МАКСИМ (глухо). Ничего.

Отходит к окну. Перед ним — город, отдаленные огни… И вдруг становится темно. Гаснет лампа. Телевизор замолкает.

РАДА (с досадой). Ну вот! Опять света нет…

Над погрузившимся во тьму городом продолжает светиться огнями Департамент информации.

* * *

Та же квартира. Ночь. На раскладушке спит Гай. Кровать Рады отгорожена ширмой.

Вдруг включается телевизор. Загорается настольная лампа. Гай переворачивается на другой бок.

Из-за ширмы выбирается сонная Рада в ночной рубашке. Выключает телевизор. Оглядывается…

На столе книги шелестят страницами от сквозняка. Рада поднимает голову…

Люк на крышу открыт.

Набросив халат, Рада поднимается на крышу

* * *

Максим сидит над огнями города, на самом краю крыши. Панорама города поднимается вверх по краям — там огни теряются в дымке.

Рекламная вывеска то освещает крышу, то снова все проваливается в полумрак.

Рядом лежит раскрытая книга об устройстве мира.

На крышу выбирается Рада.

РАДА. А ну отойди оттуда, немедленно! Сдурел совсем?!

Максим мельком на нее смотрит. Послушно отодвигается от края.

РАДА (всматриваясь в его лицо). Мак, что случилось?

Он не отвечает. Рада, помедлив, садится рядом.

РАДА. Тебе что-то приснилось? У тебя что-то болит?

Максим качает головой, упорно не глядя на Раду. Она касается его плеча.

РАДА. Мак… Скажи.

Максим глубоко вздыхает. Проводит ладонью по странице энциклопедии: там нарисован мир в виде круглого пузыря в бесконечной тверди всей остальной Вселенной.

МАКСИМ. Это Сфера Мира? Твердая?

РАДА. Да… ты что, не знал?

МАКСИМ (тычет пальцем в фосфоресцирующее небо). А там Мировой Свет? И он один во всей Вселенной?

РАДА. Да. Это каждый ребенок…

МАКСИМ (обводит рукой панораму). И вы живете внутри пузыря? Головами к центру?

В книге картинка: дома и человечки на внутренней поверхности шара, головами к центру его.

РАДА. Да. Мы это в школе…

МАКСИМ (берется за голову). Рада, все не так! Все наоборот! (Показывает «на пальцах».) Вот — планета, вот звезда, вокруг которой она вращается, и во Вселенной таких звезд… много!

Рада смотрит, не понимая.

МАКСИМ. Вы живете не на внутренней поверхности шара! А на внешней! Сюда можно прилететь, отсюда можно улететь… наверное…

РАДА (мягко). Мак, посмотри вокруг. Горизонт уходит вверх.

МАКСИМ. Это обман зрения! Такое явление называется… слова не знаю. Это называется… (Присматривается к ней.) Ты тоже думаешь, что я сумасшедший?!

РАДА (терпеливо). Нет.

Максим отворачивается. Потрескивает свечка.

РАДА (тихо). Ты скажи, что с тобой происходит. Я пойму. Честное слово. Ты только скажи.

МАКСИМ (пытаясь улыбнуться). Да ничего… Просто это был не контакт. Это… Они меня считали забавным таким психом. Занятным… Все. Корабль я потерял. Без корабля меня не найдут. Значит, мне отсюда не выбраться. Я все потерял!

Рада сжимает его руку.

РАДА. Послушай… Так не бывает, чтобы… совсем все потерял.

Максим внимательно смотрит на нее.

РАДА. Понимаешь, я знаю… Когда мама… понимаешь, наш с Гаем папа был врач, оказался в районе, где чума… зачумленном. Он сказал, что не уедет, он же врач… И вот он остался, а лечить чуму было некогда, и… просто сбросили бомбу.

МАКСИМ (в ужасе). Кто?!

РАДА. Хонтийцы… или наши, старая власть. Мама получила извещение… А через десять дней она умерла от дизентерии. Мы остались с Гаем, мне было пятнадцать, ему тринадцать. Я пошла мыть посуду… Иногда по восемнадцать часов… Гай учился… Есть было нечего, но он днем ходил в школу, а вечером работал на стройке… Мы не сдались, Мак! И вот — мы выжили… Я все время знала, что все еще будет хорошо. И вот — появился ты…

Максим смотрит на нее, будто впервые видит. Хочет что-то сказать…

Вместо этого целует ее.

Они целуются. У Рады слезы катятся по щекам. Над крышей, над городом поднимается гигантская туша дирижабля.

* * *

Кабинет государственного прокурора. Входит референт.

РЕФЕРЕНТ. Ваше превосходительство, донесение по этому дикарю, которого упустил Странник.

ПРОКУРОР. Да?

РЕФЕРЕНТ. На данный момент никаких результатов. По-видимому, дикарь погиб в городе.

ПРОКУРОР (посмеивается). Ну-ну… Жалко, что я не видел лица Странника, когда ему доложили… Ладно, спасибо. Закрывай это дело.

Референт выходит, а прокурор с наслаждением поддевает на двузубую вилку маленький склизкий гриб.

* * *

Максим и Гай дома. У Гая в руках книга — учебник геополитики. Максим улыбается. Рада стряпает здесь же, в углу комнаты, на маленькой плите.

ГАЙ (тоном экзаменатора). Что такое удельное демографическое давление?

МАКСИМ. Мера агрессивности.

ГАЙ. Каково удельное демографическое давление на границе с государством Хонти?

МАКСИМ. Сто шестнадцать стандартных единиц. (Тише.) Это означает постоянную готовность к войне.

ГАЙ. А в устье Голубой Змеи?

МАКСИМ. Сто пятнадцать, погрешность ноль четыре.

Гай проверяет по книжке. Рада, очень довольная, показывает брату язык.

РАДА. Ты проиграл. Будешь еще спрашивать или сразу полезешь под стол?

Гай лихорадочно листает учебник.

ГАЙ. Ладно… Сейчас…

МАКСИМ (смотрит на Раду). Я только не понял почему.

ГАЙ. Что?

МАКСИМ. Почему Хонти и Пандея так нас ненавидят.

ГАЙ. Потому что до войны мы были одним государством. Они же наши бывшие провинции, понимаешь, они нас ненавидят просто за то, что у них и у нас такая история! Они хотят, чтобы здесь была пустыня, как на юге…

РАДА (помешивая в кастрюльке). Гай, ты проиграл спор. Он запомнил всю книжку за полчаса…

ГАЙ. Не верю!

РАДА…а проигравший лезет под стол и кукарекает.

ГАЙ. Подожди. (Максиму.) Каков урожай злаков в северо-западных районах?

МАКСИМ (смеется). В северно-западных районах никогда не выращивали злаков.

РАДА (Гаю, с торжеством). Лезь под стол!

Гай пытается удрать из комнаты, но Максим хватает его в охапку.

ГАЙ. Ладно, кукареку! Кукареку! Эй, пусти, черт здоровенный!

Максим и Рада смеются.

* * *

Внизу, во дворе, дворник слышит взрыв смеха. Поднимает голову, внимательно смотрит.

* * *

Максим, Гай и Рада заканчивают обедать за маленьким столом. Рада собирает посуду.

ГАЙ (вполголоса, горячо). Я на южной границе три года прослужил. Там джунгли радиоактивные… И мутанты, они уже не люди, просто ходячие куски мяса, только и могут, что жрать да стрелять.

Рада со стопкой грязной посуды выходит из комнаты.

ГАЙ (понизив голос). Наша страна в кольце, Мак. За морем, на архипелаге, Островная империя. Говорят, они еще хуже выродков… хотя нет, хуже выродков все равно никого нет.

МАКСИМ. Почему?

ГАЙ (нервничает). Ну что ты как… дурак! Ты же сам видел! Эта система башен, она же… Я, когда пацаном был, на стройке надрывался, все мы надрывались, чтобы систему ПБЗ протянуть. Башни остановили войну! То есть Неизвестные Отцы остановили войну, когда пришли к власти, с помощью башен! Если их не будет, Хонти и Пандея нас в две минуты разбомбят, а мутанты придут и дожрут то, что останется! А выродки эти башни взрывают — за деньги! За грязные хонтийские бумажки! Ты сам видел! Продажная сволочь, им бы все взрывать. Убийцы, выродки…

РАДА (вносит, балансируя, большую бутылку пива на голове). Пиво нашлось в холодильнике… Хотите?

ГАЙ (опомнившись). Конечно!

Разливают пиво.

МАКСИМ. А Неизвестные Отцы — они кто?

ГАЙ. Они нас всех вытащили из… (косится на Раду) ямы. У них хватило воли окоротить этих зарвавшихся сволочей, которые после развала империи нахватали, что плохо лежит, и решили, что вся страна — их собственность.

МАКСИМ. А почему Отцы анонимные?

ГАЙ. Потому что они чиновники на службе народа. Они не царствуют, а работают. Знаешь, как им трудно? Постоянно угроза войны отовсюду, а выродки, мразь, подкладывают бомбы под жилые дома, под детские сады, под башни…

РАДА (тихо). Гай…

ГАЙ (сбавив тон). Понимаешь, Мак… Поэтому я пошел в Гвардию, не на завод, не в поле, не в контору — в Боевую Гвардию. Мы сейчас за все отвечаем. За всех. За них…

Гай взглядом показывает на Раду. Рада смотрит на Максима, улыбается…

Максим впервые не отвечает на ее улыбку. Смотрит серьезно.

* * *

Кабинет ротмистра Чачу. Ротмистр — боевой офицер, приземистый, темнолицый, на лице шрамы, на мундире — орден Огненного Креста и три значка «За ярость в огне». Перед ним стоит Гай Гаал.

На столе перед ротмистром лежат два листка бумаги — два официальных документа.

ЧАЧУ. Не люблю болтовни и писанины, капрал. Либо ты рекомендуешь кандидата Мака Сима, либо ты его не рекомендуешь.

ГАЙ. Так точно, рекомендую.

ЧАЧУ. Тогда как я должен понимать эти две бумажки? Здесь: «Рекомендую Мак Сима для утверждения в звании кандидата в рядовые Боевой Гвардии». А здесь: «Необходима тщательная проверка прошлой жизни Мака Сима». Массаракш! Чего же тебе, в конце концов, надо, капрал?

ГАЙ. Господин ротмистр… Я считаю, ему место в Гвардии. Он мне как брат. Но мне действительно неизвестно его прошлое! Понимаете, у него нет документов, а он сам о себе ничего не помнит. И я… не имею права этого скрывать.

ЧАЧУ (мягко, по-отечески). Две трети нашей территории до сих пор погрязают в анархии, капрал, там голод, эпидемии, народ оттуда бежит, и все без документов. Департамент общественного здоровья его пропустил?

ГАЙ. Да, но…

ЧАЧУ (сдвигает брови). Мы в Гвардии, а не на философском факультете, капрал! Либо да, либо нет. Решай.

Гай глубоко вздыхает. Берет одну из бумаг и решительно рвет на мелкие части.

ЧАЧУ. Молодец, капрал. Гвардеец другу доверяет полностью… Не волнуйся, я сам за ним присмотрю.

Гай отдает честь.

* * *

Построение. На плацу — шеренги людей в черных комбинезонах с блестящими пуговицами, в сапогах с короткими голенищами, в лихо сдвинутых на ухо черных беретах. Стоят, вытянувшись, прижав правую руку к груди.

Из репродукторов звучит гвардейский гимн. Многие подпевают. Кто-то просто слушает, глядя в пространство — в экстазе. У многих на глазах — слезы.

Во главе своей секции — капрал Гай Гаал. На левом фланге той же секции — Мак Сим в черном комбинезоне без шевронов и нашивок. Гай поет шепотом, будто повторяет слова молитвы.

Максим чуствует себя неловко. Косится направо, налево… Поет, старательно выговаривая слова.

* * *

Тренировка на полосе препятствий. Гай ведет свою секцию: через окно муляжа дома… через огненное препятствие… через водную преграду… Бойцы по очереди подныривают, плывут под водой вдоль узкого бетонного коллектора, выныривают, взбираются на очень крутой осыпающийся склон; Максим сильнее всех. Помогает, подтягивает самого слабого в команде парнишку, почти все время улыбается, как будто это — игра.

Подбегают к огневому рубежу. Падают, приводят в готовность оружие (артиллерийское). Вдалеке мелькают фигурки; Гай чуть в стороне, смотрит в бинокль, шевелит губами. Дает прицел.

ГАЙ. Секция… Прицел пять-семь-три!

Максим быстро на него смотрит.

ГАЙ. Секция! Огонь!

Все стреляют одновременно. Гай смотрит в бинокль, кусает губы.

МАКСИМ (вполголоса). Пять-семь-двенадцать.

Гай оглядывается на него. В ярости готов заорать, но берет себя в руки.

ГАЙ. Секция… Прицел пять-семь-двенадцать!

Залп. Впереди, на линии огня, что-то взрывается, валит цветной дым. Гай опускает бинокль.

* * *

Гвардейцы секции, усталые и грязные, идут к казарме. Гай придерживает Мака.

ГАЙ (шепотом). Больше никогда так не делай.

МАКСИМ (примиряюще). Кто угодно может ошибиться.

ГАЙ (злится). Я твой начальник! Я сказал — ты выполняешь, а не поправляешь!

МАКСИМ. А если в бою?

Гай хочет одернуть Максима, но вдруг осекается. Задумывается. Играет желваками.

ГАЙ. Слушай… В интересах дисциплины — не показывай, что знаешь больше меня.

Максим кивает.

* * *

Городской пруд. В прозрачной воде видны рыбьи спины.

Максим резко выбрасывает руку. Летят брызги. На ладони у Максима — пойманная рыбешка. Даже не бьется.

РАДА (смеется). Она обалдела просто от такой наглости!

Максим улыбается. Разглядывает рыбину.

РАДА. Вот какой ты добытчик, мог бы голыми руками семью кормить.

МАКСИМ. Ее нельзя есть. Она… очень грязная.

Осторожно выпускает рыбу. Поверхность пруда покрыта бензиновой пленкой, плавает мусор. Максим ищет, обо что бы вытереть руки.

РАДА. Я шучу. Тут уже нельзя рыбу ловить. А мы с папой еще ловили. Давно… На.

Рада дает Максиму платок. Вместе с платком вытаскивает из кармана старую пластмассовую пуговицу. Держит ее на ладони.

РАДА. Раньше все было по-другому. Или мне так кажется? Мы когда были маленькие с Гаем, мир был как-то… добрее. Люди улыбались. Как ты.

Они идут рядом — по старому парку, хранящему следы имперского величия. Мимо заброшенного здания с огромными колоннами. Мимо облупившейся детской площадки. Параллельно, за старой решетчатой оградой, идет полицейский патруль.

МАКСИМ. Да, у нас реки чистые. И море. И озера есть в лесу, такие озера! Я, правда, без акваланга не очень хорошо ныряю. Минуты три, не больше. Только до дна донырнуть.

РАДА. Мне такое мама рассказывала про волшебную горную страну Зартак. Вроде там все счастливы, все добрые… Я совсем маленькая была, но почему-то запомнила. Может, ты из волшебной страны Зартак?

МАКСИМ (грустно улыбается). Я из Москвы вообще-то… Но здесь, у вас, в это никто не поверит.

Смотрит на Раду печально и нежно.

РАДА. Скучаешь по дому?

МАКСИМ. Скучаю. А главное, знаешь, мне родителей жалко… Им уже сказали, что я погиб.

РАДА. Ну, ты погоди… ты, может, еще сделаешь себе этот… нуль-передавальщик со спиральным ходом?

Максим тихо смеется.

Они идут дальше — по берегу грязной мутной речушки, под чахлыми деревьями, мимо играющих детей. Начальник патруля внимательно смотрит на Максима, у входа в парк сворачивает ему навстречу — но в этот момент с противоположной стороны улицы раздается звон стекла и крик. Кто-то убегает по переулку с дамской сумочкой в руках, кто-то за ним гонится, женщина кричит; патруль отвлекается. Максим и Рада не замечают инцидента.

МАКСИМ…не волшебная страна. Раньше у нас бывали войны. Страшные войны. Пустые недра, изнасилованная природа… голод… но мы справились. Потому что мы люди… а люди должны…

Останавливаются и смотрят друг на друга.

Целуются.

Маленькая девочка, ковыряющая песок у скамейки, смотрит на них разинув рот.

* * *

Ревет сирена.

Колонна несется по улице — впереди квадратный желтый автомобиль с мигалкой. За ним — два крытых грузовика с гвардейцами.

В кузове грузовика Мак и Гай сидят рядом на скамейке. Тряска ужасная. Все напряжены и сосредоточены перед заданием.

* * *

Вслед за желтым автомобилем грузовик круто сворачивает во двор. Желтый автомобиль останавливается посреди двора, из крыши выдвигаются телескопические антенны. Слышны голоса командиров других секций: «Выходи!»

Гвардейцы вместе с Маком вскакивают.

ГАЙ. Первой секции остаться на месте!

Гвардейцы снова садятся. Снаружи слышны голоса: «На тройки разберись! Вторая секция, вперед! Третья секция, за мной!»

Бледные прохожие жмутся к стенам.

ВЗВОЛНОВАННЫЙ ГОЛОС ОБЫВАТЕЛЯ. Господа! Это Боевая Гвардия!

Из окон высовываются головы. Все в восторге.

ГОЛОСА. Боевая Гвардия! Да здравствует Боевая Гвардия!

Люди радуются гвардейцам, как лучшим друзьям.

СТАРУШКА БОЖИЙ ОДУВАНЧИК, НА БАЛКОНЕ. Ура! Ура!

Гвардейцы радостно переглядываются. Сосед Максима, тощий парнишка-гвардеец, улыбается, подмигивает. Бойцы других секций исчезают, у двери каждого подъезда замирает капрал.

Хлопает дверь кабины. Появляется ротмистр Чачу.

ЧАЧУ. Первая секция, выходи, стройся!

Максим прыжком перемахивает через борт. Ротмистр оглядывает строй, его взгляд на секунду задерживается на лице Максима.

ЧАЧУ. За мной.

Ротмистр бегом ведет секцию под темную арку мимо железных баков с гниющими отбросами, во двор, узкий и мрачный, потом в другую арку, в другой такой же двор. Грохочут сапоги. Ротмистр останавливается перед облупленной дверью под тусклой лампочкой.

ЧАЧУ. Внимание! Первая тройка и кандидат Сим — со мной. Остальные — здесь. Никого не выпускать, брать живым. Первая тройка и кандидат Сим, за мной!

Гай быстро смотрит на Максима, но тот уже спешит вслед за ротмистром внутрь подъезда. За дверью крутая каменная лестница с липкими железными перилами, узкая и грязная, озаренная каким-то нездоровым гнойным светом. Максим бежит вслед за ротмистром. Парень и девушка, обнявшись, прижались в темном углу, лица у них испуганно-радостные. Одежды на девушке совсем немного.

ЧАЧУ (на бегу). Прочь, вниз!

Безобразная коричневая дверь с облезшей масляной краской, исцарапанная жестяная дощечка со стилизованным изображение зуба. За дверью кто-то протяжно кричит.

ЧАЧУ. Замок!

Максим не понимает. Молодой гвардеец отталкивает его, приставляет дуло автомата к двери под ручкой и дает очередь. Сыплются искры, летят куски дерева, и сейчас же, словно в ответ, за дверью глухо, сквозь протяжный крик, хлопают выстрелы, снова с треском летят щепки, пули с визгом проносятся у Максима над головой.

Ротмистр распахивает дверь, там темно, желтые вспышки выстрелов озаряют клубы дыма.

ЧАЧУ. За мной!

Коридор, пороховой дым. Максим выбрасывает руку влево, ловит ствол, рвет оружие на себя и вверх. Тихо, но очень отчетливо хрустят чьи-то вывернутые суставы, кто-то хрипит, падает большое мягкое тело.

ЧАЧУ. Не стрелять! Брать живьем!

Максим бросает автомат и врывается в большую освещенную комнату. Очень много картин и книг. На полу корчится мужчина — сухой, жилистый, одна рука у него искусственная. Он то кричит, то стонет сквозь зубы. В кресле, откинув голову, лежит в обмороке женщина — молодая, миловидная, белая до прозрачности. Ротмистр озирается, засовывая пистолет в кобуру. Сильно толкнув Максима, в комнату вваливаются гвардейцы, волокут грузное тело того, кто стрелял в прихожей. Молодой гвардеец, мокрый и взволнованный, протягивает Максиму брошенный автомат.

ЧАЧУ. А где еще один?

В этот момент падает синяя портьера, с подоконника тяжело соскакивает длинный худой человек в белом запятнанном халате. Он, как слепой, идет на ротмистра, медленно поднимая два огромных пистолета на уровень стеклянных от боли глаз.

Ротмистр успевает только судорожно разинуть рот…

Максим прыгает. Человек с пистолетами успевает все-таки один раз нажать на спусковые крючки. Пули проносятся в нескольких миллиметрах от лица Максима; он хватает стрелявшего за руки, пистолеты падают. Человек опускается на колени и, когда Максим отпускает его, валится ничком.

ЧАЧУ. Ну-ну-ну… (В переговорное устройство.) Гаал, когда закончишь у себя, поднимись ко мне. (Легонько тычет лежащего сапогом в бок.) Хлипкая дрянь, мусор… Обыскать! И положите их всех в ряд. Тут же, на полу. И бабу тоже, а то расселась в единственном кресле!

Арестованные лежат рядком на полу — без сознания. Все четверо. Толстяк; человек в белом халате; однорукий с искусственной рукой и женщина.

Ротмистр усаживается в кресле, закуривает, жестом подзывает Максима.

ЧАЧУ. Почему бросил автомат?

МАКСИМ. Вы приказали не стрелять.

ЧАЧУ. Господин ротмистр.

МАКСИМ. Так точно. Вы приказали не стрелять, господин ротмистр.

ЧАЧУ. Значит, если бы я приказал не разговаривать, ты бы откусил себе язык?

Максим молчит.

ЧАЧУ. Кто отец?

МАКСИМ. Врач, господин ротмистр.

ЧАЧУ. Жив?

МАКСИМ. Так точно, господин ротмистр.

Ротмистр внимательно смотрит на Максима.

ЧАЧУ. Где он?

Максим понимает, что проговорился.

МАКСИМ. Не знаю, господин ротмистр. Точнее, не помню.

ЧАЧУ. Однако то, что он врач, ты помнишь… А что ты еще помнишь?

МАКСИМ. Не знаю, господин ротмистр. Помню многое, но капрал Гаал полагает, что это ложная память.

В коридоре слышатся торопливые шаги, в комнату входит Гай. Первым делом находит глазами Максима, облегченно вздыхает и останавливается перед ротмистром.

ГАЙ. Разрешите доложить, операция проходит успешно, жильцы оказывают активную помощь, как всегда…

Ротмистр мельком смотрит в окно. Из соседнего подъезда гвардейцы волоком вытаскивают молодого оборванца, обывателя в банном халате и человека в хорошем костюме, ухоженного, но встрепанного и почти без чувств.

ЧАЧУ. Хорошо. (Задергивает штору, кивает Гаю на людей на полу.) Займись этими полутрупами, капрал. Наручников хватит?

Гай смотрит на арестованных.

ГАЙ. С вашего разрешения, господин ротмистр, одну пару придется взять во второй секции.

ЧАЧУ. Действуй.

Гай выбегает. Гвардейцы снимают книги со стеллажей, пролистывают, бросают на кровать. Книг очень много, словари, справочники, собрания сочинений…

ЧАЧУ. Займитесь картинами… Только вот с этой осторожнее, я ее возьму себе… (Снова оборачивается к Максиму, кивает на картину.) Как ты ее находишь?

На картине морской берег, высокая водная даль без горизонта, сумерки и женщина, выходящая из моря.

МАКСИМ. Хорошая картина, господин ротмистр.

ЧАЧУ. Узнаешь места?

МАКСИМ. Никак нет. Этого моря я никогда не видел.

ЧАЧУ. А какое видел?

МАКСИМ. Совсем другое, господин ротмистр. Но это ложная память.

ЧАЧУ. Вздор. Это же самое. Только ты смотрел не с берега, а с мостика, и под тобой была белая палуба. А на берегу была не эта баба, а танк, и ты наводил под башню… Знаешь ты, щенок, что это такое, когда болванка попадает под башню? Массаракш…

Ротмистр в ярости давит окурок об стол.

МАКСИМ (холодно). Не понимаю. Никогда в жизни ничего никуда не наводил.

ЧАЧУ. Как же ты можешь это знать? Ты же ничего не помнишь, кандидат Сим!

МАКСИМ. Я помню, что не наводил.

ЧАЧУ. Господин ротмистр!

МАКСИМ. Помню, что не наводил, господин ротмистр. И я не понимаю, о чем вы говорите.

Входит Гай в сопровождении двух гвардейцев. Они начинают надевать на задержанных наручники. Максим переводит взгляд на лица арестованных — бледные, страдальческие.

ЧАЧУ (вполголоса) Тоже ведь люди. У них жены, у них дети. Они кого-то любили, их кто-то любил…

МАКСИМ. Да, господин ротмистр. Они, оказывается, тоже люди.

ЧАЧУ. Не ожидал?

МАКСИМ. Да, господин ротмистр. Я ожидал чего-то другого.

Гай испуганно смотрит на него.

МАКСИМ. Я думал, что это действительно выродки. Вроде голых пятнистых обезьян.

ЧАЧУ (веско). Голый пятнистый дурак. Они как люди. Добрые милые люди, у которых при сильном волнении отчаянно болит головка. Бог шельму метит. А у тебя не болит головка при волнении?

МАКСИМ. У меня никогда ничего не болит, господин ротмистр. А у вас?

ЧАЧУ (выкатив глаза). Что-о?

МАКСИМ. У вас такой раздраженный тон, что я подумал…

ГАЙ (в панике). Господин ротмистр! Разрешите доложить… Арестованные пришли в себя.

Ротмистр переводит взгляд на Гая. Ухмыляется.

ЧАЧУ. Не волнуйся, капрал. Твой дружок показал себя сегодня настоящим гвардейцем. Если бы не он, ротмистр Чачу валялся бы сейчас с пулей в башке… (Закуривает очередную сигарету.) Но я теперь очень хорошо понимаю тебя, капрал. Твой рапорт имел все основания.

Ротмистр поднимается. Останавливается перед Максимом.

ЧАЧУ. Он хороший боец, но он еще молокосос. Мы займемся его воспитанием… Внимание! Капрал Гаал, вывести арестованных! Кандидат Сим, забрать свое оружие, массаракш!

Ротмистр выходит из комнаты. Гвардейцы поднимают задержанных, пинками и тычками ведут их к двери. Кто-то выносит картину. Последним выходит Гай, оборачивается, смотрит на Максима и выразительно стучит себя пальцем по лбу.

Максим остается один в пустой комнате. Оглядывается: пустые перекошенные стеллажи, темные пятна — там, где были картины, сами картины, выдранные из рам, затоптанные… Автомат Максима лежит на столе. Максим берет его в руки: открывается фотография под стеклом. На фото та самая прозрачная женщина, и на коленях у нее мальчик лет четырех с изумленно раскрытым ртом, а женщина — юная, счастливая, гордая…

Максим забрасывает автомат за спину.

* * *

Тесная комната. Большой стол, за столом сидят бригадир (высокий гвардейский чин), его адъютант, выполняющий обязанности секретаря, ротмистр Чачу и человек в штатском — невзрачный, с вялым желтоватым лицом.

Напротив — железный табурет, привинченный к полу. На табурете — тот самый хорошо одетый, но помятый и встрепанный человек. Он старается держаться с достоинством. За спиной у него стоят на страже Максим и еще один гвардеец.

БРИГАДИР. Ноле Ренаду, пятьдесят шесть лет, домовладелец, член магистратуры… (Оборачивается к адъютанту.) Документы проверены?

АДЪЮТАНТ. Так точно, все в порядке.

БРИГАДИР. Так… Скажите, господин Ренаду, вам знаком кто-то из арестованных?

РЕНАДУ. Нет. Только фамилия одного из них — Кетшеф… У меня в доме живет какой-то Кетшеф…

Штатский зевает, просматривая иллюстрированный мужской журнал.

РЕНАДУ. Но может, я ошибаюсь, у меня несколько домов…

ШТАТСКИЙ (не отрываясь от журнала). А о чем говорили в камере остальные арестованные, вы не обратили внимания?

РЕНАДУ. Прошу прощения, у вас там… насекомые, так вот мы главным образом о них…

БРИГАДИР. Понятно. Ну что же, мы не извиняемся, господин Ренаду. Вот ваши документы, вы свободны… Начальник конвоя!

Входит Гай.

РЕНАДУ (с достоинством). Ни о каких извинениях не может быть и речи. Виноват только я, я один… И даже не я, а проклятая наследственность…

БРИГАДИР (передает Гаю документы). Верните господину Ренаду документы и изъятое имущество…

Ренаду выходит. Гай, сопровождающий его, успевает взглянуть на Максима.

БРИГАДИР. Ну вот, весь мусор кончился, теперь пойдет группа.

ШТАТСКИЙ. Начинайте прямо с руководителя. Как там его — Кетшеф?

* * *

На табурете — худой человек в белом халате. Тот самый, который шел на ротмистра с пистолетами, которого разоружил Максим.

БРИГАДИР. Ваше имя — Гэл Кетшеф?

КЕТШЕФ. Да.

БРИГАДИР. Зубной врач?

КЕТШЕФ. Был.

БРИГАДИР. В каких отношениях находитесь с Орди Тадер?

КЕТШЕФ. Она моя жена.

БРИГАДИР. Дети есть?

КЕТШЕФ. Был. Сын.

БРИГАДИР. Где он?

КЕТШЕФ. Не знаю.

БРИГАДИР. Почему решили заняться антигосударственной деятельностью?

КЕТШЕФ. Потому что в истории мира не было более отвратительного государства. Потому что любил свою жену и своего ребенка. Потому что вы убили моих друзей и растлили мой народ. Потому что всегда ненавидел вас. Достаточно?

БРИГАДИР (спокойно). Достаточно. Более чем достаточно. Скажите нам лучше, сколько вам платят хонтийцы? Или вам платит Пандея?

КЕТШЕФ. Кончайте эту комедию, бригадир. Зачем это вам?

БРИГАДИР. Вы — руководитель группы?

КЕТШЕФ. Да. Был.

БРИГАДИР. Кого можете назвать из членов организации?

КЕТШЕФ. Никого.

ЧЕЛОВЕК В ШТАТСКОМ. Вы уверены?

КЕТШЕФ. Да.

ЧЕЛОВЕК В ШТАТСКОМ (мягко). Видите ли, Кетшеф, мы знаем о вашей группе все. Мы даже знаем кое-что о связях вашей группы. Вся эта информация получена нами от какого-то лица, и теперь только от нас зависит, какое имя будет у этого лица — Кетшеф или какое-нибудь другое…

Кетшеф опускает голову.

ЧАЧУ (резко). Вы понимаете, что вам предлагают? Не жизнь, массаракш! Честь!

Кетшеф смеется. Смех переходит в кашель.

Бригадир смотрит на штатского. Тот отрицательно качает головой. Бригадир пожимает плечами и поднимается.

БРИГАДИР. Гэл Кетшеф, пятидесяти лет, женатый, зубной врач, приговаривается к уничтожению. Срок исполнения приговора — сорок восемь часов. Конвой!

Напарник Максима выводит Кетшефа.

БРИГАДИР (вполголоса, штатскому). Не понимаю тебя. По-моему, он разговаривал довольно охотно. Типичный болтун — по вашей же классификации. Не понимаю.

ШТАТСКИЙ (с усмешкой). Вот потому-то, дружище, ты командуешь бригадой, а я… а я — у себя.

Бригадир обиженно сопит. Ротмистр Чачу тем временем поднимается, подходит вплотную к Максиму.

ЧАЧУ (шипит ему в лицо снизу вверх). Как стоишь, кандидат? Куда смотришь? Смир-рна! Глаза перед собой! Не бегать глазами!

Несколько секунд, шумно дыша, разглядывает Максима, потом возвращается на место и закуривает.

АДЪЮТАНТ. Так. Остались: Мемо Грамену, эта баба и еще один, который отказался себя назвать.

ШТАТСКИЙ. Вот с него и начнем.

АДЪЮТАНТ. Номер семьдесят три-тринадцать.

* * *

На табурете сидит сухой жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами. Одна рука у него искусственная, но несмотря на это, он в наручниках. Это Вепрь.

БРИГАДИР. Ваше имя?

ВЕПРЬ (неожиданно весело). Которое?

БРИГАДИР. У вас их много? Тогда назовите настоящее.

ВЕПРЬ. Настоящее мое имя — номер семьдесят три-тринадцать.

БРИГАДИР. Та-ак… Что вы делали в квартире Кетшефа?

ВЕПРЬ. Лежал в обмороке. Я это очень хорошо умею. Хотите, покажу?

ЧЕЛОВЕК В ШТАТСКОМ (очень зло). Не трудитесь. Вам еще понадобится это умение, господин Тик Феску по кличке Вепрь!

Вепрь вдруг заливается веселым смехом. Смеется искренне. Люди за столом будто каменеют, слушая этот смех.

ВЕПРЬ. Массаракш! Ну и угроза!.. Впрочем, вы еще молодой человек… Вот посмотрите на мою левую руку. Мне ее отпилили в доброй довоенной охранке, в три приема. Палачи выполняли тяжелую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. А сейчас…

БРИГАДИР (штатскому). По-моему, достаточно.

Штатский быстро пишет что-то прямо на своем журнале и дает бригадиру прочитать. Бригадир очень удивлен. Колеблется. Смотрит с сомнением на штатского. Штатский улыбается. Бригадир пожимает плечами.

БРИГАДИР (ротмистру Чачу). Свидетель Чачу, как вел себя обвиняемый при аресте?

ЧАЧУ (мрачно). Валялся, откинув копыта.

БРИГАДИР. То есть сопротивления не оказывал? Та-ак…

Бригадир еще секунду думает, поднимается и оглашает приговор.

БРИГАДИР. Обвиняемый номер семьдесят три-тринадцать, Тик Феску по прозвищу Вепрь, приговаривается к бессрочному пребыванию в работах на воспитании.

ВЕПРЬ (удивленно). Ну и ну…

* * *

На табурете сидит женщина, все такая же бледная и прозрачная.

БРИГАДИР. Ваше имя Орди Тадер?

Женщина молчит.

БРИГАДИР. Ваш муж Гэл Кетшеф? И у вас есть ребенок?

Женщина молчит.

БРИГАДИР. Вы проживаете в доме номер восемь по улице Трубачей?

Женщина молчит.

БРИГАДИР. Подумайте, может, все-таки лучше отвечать на вопросы? Может быть, тогда мы сумеем отыскать вашего ребенка?

ЖЕНЩИНА. Вы, все, оболваненные болваны. Убийцы. Вы все умрете. Ты, бригадир, умрешь скверной смертью. Не от моей руки, к сожалению, но очень, очень скверной смертью. И ты, сволочь из охранки. Я бы сама убила тебя, я бы до тебя добралась, если бы не эти холуи у меня за спиной… И ты, пушечное мясо, палач. Вы все здесь сдохнете еще до того, как мы сшибем ваши проклятые башни!

Она поднимается и делает шаг к столу. Напарник Мака бросает ее обратно в кресло, тогда она плюет, плевок не долетает до стола, женщина роняет голову и плачет.

Сидящие за столом смотрят, как она плачет. Максим потрясен, ему тяжело. Наконец бригадир поднимается и зачитывает приговор.

БРИГАДИР. Орди Тадер приговаривается к уничтожению в течение сорока восьми часов.

Максим вздрагивает — и ловит на себе внимательный взгляд ротмистра Чачу.

* * *

Кафе, где работает Рада. Довольно много посетителей — рабочих после смены, компания молодежи, компания сереньких клерков. В углу Максим и Гай, оба в форме, пьют пиво за столиком. Максим задумался.

МАКСИМ. Отчего все-таки у них болит голова?

ГАЙ (удивленно оглядываясь). У кого?

МАКСИМ. У выродков. ГАЙ. Тихо ты… Люди кругом.

МАКСИМ. Это тайна?

ГАЙ. Это… служебная информация. (Шепотом.) Понимаешь, они летят с копыт от злости, от страха, от нервного напряжения… У них организм такой, вырожденный. Ненормальный.

МАКСИМ. А почему домовладельца этого, Ноле Ренаду… отпустили? Он что, не выродок?

ГАЙ (оглядывается). Он выродок, только трусливый. Таких тоже полно. Он нас ненавидит, но боится. И потом, его не подкупишь, он ведь богатый человек…

МАКСИМ. Знаешь, я уверен, они это делают не за деньги. За деньги нельзя так ненавидеть.

ГАЙ (невольно повысив голос). Так они же выродки!

Сидящие рядом клерки прислушиваются, насторожив уши. Гай, опомнившись, начинает говорить тише.

МАКСИМ. Что ты мне рассказываешь, я же их видел. Вот этот зубной врач. Это очень смелый и хороший человек.

ГАЙ. Выродок!

От ближайших столиков оборачиваются.

МАКСИМ. Хорошо, очень смелый и хороший выродок. И образованный человек — я видел его библиотеку. А его жена…

ГАЙ (шепотом кричит). Ты расклеился, да? От бабских слез? Они террористы и убийцы, и баба тоже! Если бы ты видел то, что я повидал, если бы ты видел, как из наших ребят выдавливало кишки…

На них уже откровенно смотрят. К столику подходит Рада с подносом, на подносе обед.

РАДА (Гаю, недовольно). Чего ты кричишь на весь зал?

Ставит перед ними тарелки. Отходит. Гай очень смущен.

ГАЙ. Ну, Мак, вечно из-за тебя… Распустили языки, как последние…

Максим смотрит вслед уходящей Раде. Его лицо вдруг каменеет.

ГАЙ (испуганно). Ты чего?

МАКСИМ. Слушай. Все можно. Даже пытать, наверное, можно. Вам виднее. Но женщин расстреливать… женщин мучить…

Гай озадаченно на него глядит.

* * *

Звонок в кабинете Странника. В трубке — голос Фанка.

ФАНК. Странник, я нашел его. Не поверите, где он!

СТРАННИК. Поверю. Где?

ФАНК. В Гвардии! Это создает некоторые осложнения…

СТРАННИК. Никаких осложнений. Когда вы его привезете?

ФАНК. Сейчас.

* * *

Из чугунных ворот Департамента специальных исследований выезжает большая, зловещего вида машина Фанка.

* * *

Квартира Гая и Рады. Вечер. Опять отключили свет. Гай, Рада и Максим сидят вокруг свечи. Максим настраивает струнный инструмент, похожий на гитару.

МАКСИМ…А бабушка у меня учитель. Сорок лет с учениками, день в день. Как раз должны были юбилей праздновать… А тут я. Опять все испортил.

РАДА. Почему испортил?

МАКСИМ. Да какой уж тут праздник, если внук без вести пропал.

РАДА (сочувственно). Ну, Мак…

МАКСИМ (перебирая струны). Да… Отец хотел, чтобы я занимался наукой, мама — чтобы я был художником.

ГАЙ. А где больше платят?

МАКСИМ. Да какая разница, сколько платят? Работа — творчество, к ней надо иметь талант, ее надо любить… А я все никак не мог понять, к чему у меня талант. Вот ушел в свободный поиск… и нашел.

Рада и Гай переглядываются. Максим вдруг звонко бьет по струнам. Откладывает гитару, встает. Вытягивается по стойке «смирно».

МАКСИМ. Капрал Гай Гаал, разрешите обратиться.

ГАЙ (в пижаме, ошарашенный). Обращайтесь, кандидат Сим.

МАКСИМ. Я официально прошу у вас руки вашей сестры. Я хочу жениться на Раде Гаал.

Пауза. Гай сглатывает. Рада молча смотрит на Максима.

ГАЙ (преодолевая смущение). Я давно знал… но… ты ее спросить не пробовал?

Максим оборачивается к Раде.

МАКСИМ. Не пробовал. Я стесняюсь.

Рада смеется. За ней смеется Максим, к ним присоединяется Гай, и они смеются втроем, пока в их смех не вплетается резкий дверной звонок.

* * *

На пороге — гвардеец-вестовой.

ВЕСТОВОЙ. Господин капрал, разрешите обратиться! Господин ротмистр Чачу приказали вам и кандидату Симу срочно явиться в канцелярию роты. Машина внизу.

Пауза. С лиц сползают улыбки.

ГАЙ. Подождите в машине, мы сейчас спустимся.

Вестовой уходит. Максим и Гай быстро одеваются. Бледная Рада берет гитару на руки, как ребенка.

МАКСИМ. Как ты думаешь, зачем?

ГАЙ. Не знаю. Мне кажется, ротмистр тебя продвинуть хочет побыстрее… или проверяет.

Максим затягивает ремень. Обнимает Раду.

МАКСИМ. Скоро вернемся. Ты нас жди.

РАДА (прячет лицо). Позвоните. Если задержитесь — обязательно позвоните.

Максим целует ее.

* * *

Армейский автомобиль отъезжает от дома Гая и Рады как раз в тот момент, когда из-за угла выезжает машина Фанка.

* * *

Кабинет ротмистра Чачу. Ротмистр за столом, снарядная гильза перед ним полна окурков. На столе лежат два автомата.

Ротмистр стоит, навалившись на стол руками, не отрывает глаз от лица Мака, который замер рядом с Гаем по стойке «смирно».

ЧАЧУ. Кандидат Сим. Ты проявил себя хорошим бойцом и верным боевым товарищем. Я ходатайствовал перед командованием о досрочном производстве тебя в достоинство действительного рядового Боевой Гвардии. Экзамен огнем ты выдержал. Остается последний экзамен — кровью.

Гай радостно смотрит на Мака. Тот стоит не шелохнувшись — лицо одеревенело, глаза стеклянные.

ЧАЧУ. Капрал Гаал, иди в караульное помещение приведи приговоренных. Возьми автомат…

Гай тянется за автоматом.

ЧАЧУ (неожиданно резко). Нет! Вот этот, с краю.

Гай, на секунду растерявшись было, берет автомат, поворачивается кругом и выходит.

ЧАЧУ (глядя на застывшего Максима). Ничего, кандидат, не трусь. Это страшно только по первому разу.

* * *

Ротмистр садится за руль машины-фургона. Максим с автоматом — на заднем сиденье, скамейке вдоль борта. Слышны шаги, задняя дверь распахивается, и Максим видит женщину.

Она бледная до прозрачности, отрешенная, будто ее ничего не касается. Вслед за ней в машину взбирается толстяк, который стрелял в коридоре, которому Максим вывихнул пальцы. Толстяк придерживает правую руку левой.

За приговоренными показывается Гай с автоматом.

ГАЙ. На пол!

Приговоренные опускаются на пол, Гай садится напротив Максима. Ротмистр трогает машину и гонит на сумасшедшей скорости…

Гай пытается поймать взгляд Максима, но тот смотрит на приговоренных. Вернее, он смотрит на женщину, которая съежилась на полу, обхватив колени. Рев мотора… Тряска… Максим ловит взгляд женщины, Гай ловит взгляд Максима, а толстяк все пытается удержаться на поворотах, хватаясь рукой за пол, за колени конвоиров…

Машина въезжает в лес.

ЧАЧУ. Выходи!

Вечер. В лесу сгущается туман. Горят фары автомобиля. Толстяк и женщина неуклюже выбираются из машины. Толстяк держится с достоинством, женщина готова потерять власть над собой: судорожно сжимает кулаки, прижимает к груди и снова отпускает.

ЧАЧУ (Максиму, закуривая). Веди по тропинке. Там дальше сам увидишь, где их ставить. Если понадобится — добей контрольным выстрелом. Что такое контрольный выстрел — знаешь?

МАКСИМ (деревянным голосом). Так точно.

ЧАЧУ. Врешь, не знаешь. Это — в голову. Действуй, кандидат. Сюда ты вернешься уже действительным рядовым.

ЖЕНЩИНА. Если среди вас есть хоть один человек… сообщите моей матери… Поселок Утки, дом два… это рядом… Ее зовут…

ТОЛСТЯК. Не унижайся.

ЖЕНЩИНА. Ее зовут Илли Тадер…

ТОЛСТЯК (повысив голос). Не унижайся!

Ротмистр, не размахиваясь, бьет его кулаком в лицо. Грузный хватается за щеку. Смотрит на ротмистра с ненавистью.

ЧАЧУ. Действуй, кандидат.

Мак поворачивается к приговоренным и автоматом указывает на тропинку. Приговоренные идут. Женщина оборачивается.

ЖЕНЩИНА. Поселок Утки, дом два, Илли Тадер!

Мак, выставив перед собой автомат, медленно идет за ними. Скрываются в тумане.

ЧАЧУ. Ну вот. Теперь подождем.

ГАЙ (смотрит вслед Максиму), Так точно, господин ротмистр.

ЧАЧУ (сплюнув сквозь зубы). Не боишься разочароваться в своем приятеле?

ГАЙ. Никак нет… Хотя, с вашего позволения, мне очень жаль, что ему досталась женщина. Он — горец, а у них там…

ЧАЧУ. Он такой же горец, как мы с тобой. И дело здесь не в женщинах… Впрочем, посмотрим.

Ротмистр расхаживает по тропинке взад-вперед. Гай прислушивается: ждет выстрелов. Выстрелов нет.

Ротмистр останавливается. Бросает сигарету.

ЧАЧУ. Н-ну, так. Вот и все, капрал Гаал. Боюсь, что мы не дождемся твоего дружка. И боюсь, тебя сегодня в последний раз называют капралом.

Гай смотрит на него с изумлением. Ротмистр ухмыляется.

ЧАЧУ. Ну, что ты таращишься, как свинья на ветчину? Твой приятель бежал, дезертировал, он трус и изменник! Понятно, рядовой Гаал?

Гай смотрит на него с изумлением. Ротмистр в восторге. Он торжествует, будто выиграл крупное пари…

И вдруг лицо у него вытягивается. Он смотрит Гаю через плечо, Гай оборачивается и видит Мака.

Мак возвращается один, автомат несет за ремень.

ЧАЧУ. Массаракш!

В пяти шагах от них Мак останавливается. Глядя ротмистру в лицо, швыряет автомат ему под ноги.

МАКСИМ. Прощайте, господин ротмистр. Я их отпустил, и теперь хочу уйти сам. Вот ваше оружие, вот одежда… (Он расстегивает ремень комбинезона и оборачивается к Гаю.) Тебя обманули, Гай. Вас всех обманули. Вы живете… (запинается, будто подбирая самые уничижительные, оскорбительные слова) …вы живете не на внутренней поверхности шара, а на внешней, и таких шаров во Вселенной — миллиарды! И нет никакого Мирового Света, а есть звезда соларного типа и на орбите — планета, геоид…

Говоря все это, он стягивает сапоги и комбинезон и остается таким, каким Гай его впервые увидел — почти голым, в одних серебристых трусах. Гай переводит взгляд с Мака на ротмистра…

ГАЙ. Господин ротмистр! Не надо! Он сошел с ума!

ЧАЧУ (рука на кобуре). Кандидат Сим! Немедленно садитесь в машину! Вы арестованы.

МАКСИМ (не обращая на него внимания). Гай, пошли! Тебе тут нечего делать.

Ротмистр вытаскивает пистолет.

ЧАЧУ. Кандидат Сим! В машину!

МАКСИМ (Гаю). Ты идешь?

Гай в ужасе мотает головой. Он понимает, что Мака сейчас убьют, и не знает, что делать.

МАКСИМ. Ладно. Поцелуй Раду. Я найду вас. До свидания.

Он поворачивается и уходит.

ЧАЧУ (не повышая голоса). Кандидат Сим. Приказываю вернуться. Буду стрелять.

Максим уходит. Ротмистр поднимает оружие.

ЧАЧУ. Считаю до трех; Садись в машину, кандидат. Раз!

Максим уходит, не оборачиваясь.

ЧАЧУ. Два!

ГАЙ. Не надо!

Ротмистр стреляет. Пуля бьет Максима сзади — в плечо.

Максим оборачивается. На лице — удивление.

МАКСИМ. Идиот. Злобный идиот.

Он поворачивается к ротмистру лицом. Делает шаг навстречу. Ротмистр пятится и быстро стреляет трижды Максиму в грудь. Мака отбрасывает, он падает на спину и сразу же снова вскакивает, снова падает, приподнимается, и ротмистр, присев от напряжения, выпускает в него еще три пули. Максим перекатывается на живот и замирает.

У Гая подкашиваются ноги. Он садится на подножку машины.

Тело Мака лежит в лучах фар. Ротмистр жадно курит, не глядя на Гая. Обжегшись, отбрасывает окурок и делает два шага в сторону убитого. Не решается подойти вплотную. Производит контрольный выстрел и промахивается — пуля бьет в землю рядом с головой Мака.

ЧАЧУ. Массаракш…

С трудом засовывает пистолет в кобуру. Подходит к Гаю, берет его за воротник, подтягивает к себе.

ЧАЧУ (растягивая слова, как пьяный). Ладно, ты останешься капралом. Но в Гвардии тебе делать нечего… Напишешь рапорт о переводе в армию.

Машина уезжает. В лесу темнота… Тело Мака неподвижно, как камень.

* * *

Обрывки видений. Лица родителей — нарисованные «перетекают» в настоящие. Лицо матери искажается от горя — и так, искаженное, снова становится рисунком. Фанк за рулем корчится в припадке. Муха падает в пиво. Ухмыляется усатый бандит. Лицо Рады….

* * *

Неподвижное тело застыло среди травы.

* * *

Огромный танк, устрашающий, мощный, давит гусеницами заграждение, сминает пушки. Взрыв под гусеницей: танк не сбавляет скорости, едет, охваченный пламенем, стреляет, и от этих выстрелов разлетается все вокруг…

Танк — на большом куполообразном экране. Экран гаснет. Открывается круглая комната, обтянутая красным бархатом. В золоченых креслах сидят Отцы.

ТЕСТЬ. Вот так вот. Термический барьер до тысячи градусов.

ШУРИН. Когда на конвейер?

ТЕСТЬ. Уже. Десять машин в сутки.

ДЕВЕРЬ. С вашими танками скоро без штанов останемся.

ТЕСТЬ. Лучше без штанов, чем без танков.

ДЕВЕРЬ (сварливо). Как был ты полковником, так и остался. Все бы тебе в танки играть.

ПАПА. У меня что-то зуб ноет… Странник, неужели так трудно изобрести безболезненный способ лечения зубов?

Все взгляды обращаются на Странника. Странник сидит в стороне, в тени — лысый, ироничный, зловещий. Поигрывает телефоном.

СТРАННИК. Можно подумать.

ШУРИН. Ты лучше вот о чем подумай, Папа. Пандейцы перебросили на хонтийскую границу еще одну дивизию. (Шурин тянется к пульту, на экране возникает карта со значками, с объемным изображением военных баз и частей.) Я прикидывал такой вариант: пандейцы вмешиваются в хонтийскую кашу, быстренько ставят там своего человека, и мы имеем объединенный фронт — пятьдесят миллионов против наших сорока.

ДЕВЕРЬ. Я бы большие деньги дал, чтобы они вмешались в хонтийскую кашу. Кто Хонти тронет, тот и проиграл.

СВЕКОР (разглядывая карту). Смотря как трогать. Если деликатно, небольшими силами, да не увязать — тронул и отскочил, как только они там перестанут ссориться… и при этом успеть раньше пандейцев…

ТЕСТЬ. В конце концов, что нам нужно? Либо объединенные хонтийцы, без этой своей гражданской каши, либо наши хонтийцы, либо мертвые хонтийцы… В любом случае без вторжения не обойтись.

ПАПА. А ты что молчишь, Умник? Ты ведь у нас умник.

Государственный прокурор сидит в дальнем конце стола. Улыбается.

ПРОКУРОР. Когда говорят отцы, благоразумным детям лучше помалкивать.

ПАПА. Ну. говори, будет тебе.

ПРОКУРОР. Я не политик…

Все весело смеются.

ПРОКУРОР. Право, господа, здесь нет ничего смешного… Я действительно всего лишь узкий специалист. И как таковой, могу только сообщить, что сейчас очень выгодный момент для вторжения. Перевооружение армии заканчивается…

ПАПА. Так-так, господа. Значит, воевать хотите? Что же, можно и повоевать, хотя… На сколько нас хватит, Странник?

СТРАННИК. Дней на десять.

ТЕСТЬ. План глубокого вторжения предусматривает разгром Хонти в течение восьми суток.

ПАПА (пристально глядя на Странника). Хороший план. Ладно, так и решим… Ты, кажется, против, Странник?

СТРАННИК (равнодушно). Меня это не касается.

ПАПА. Ладно. Побудь против… Что ж, Деверь, присоединимся к большинству?

ДЕВЕРЬ (с отвращением). А! Делайте, как хотите…

СВЕКОР (торжественно). Папа! Я знал, что ты будешь с нами!

ПАПА. А как же! Куда я без вас?.. Помнится, были у меня в Хонтийском генерал-губернаторстве какие-то рудники… медные… Как они там сейчас, интересно?.. Да, Умник! А ведь, наверное, надо будет организовать общественное мнение. Ты уже, наверное, что-нибудь придумал, ты ведь у нас умник.

ПРОКУРОР. Конечно, Папа. Все готово.

ПАПА. Покушение какое-нибудь? Или нападение на башню? Иди-ка ты прямо сейчас и подготовь мне материалы, а мы здесь обсудим сроки.

Прокурор поднимается, кланяется и выходит. Проходя мимо Странника, победоносно улыбается ему. Странник внимательно смотрит прокурору вслед.

* * *

Темнота. Дыхание. Звук мелкого дождя.

ГОЛОС MEMO ГРАМЕНУ (резко). Это все разговоры. Доктор, на вашем месте я бы его осмотрел. Что-то я не очень верю в эту историю с ротмистром.

ГОЛОС ДОКТОРА (раздраженно). Я не могу осматривать в темноте.

ГОЛОС МАКСИМА. А вы зажгите свет. Все равно я вас вижу.

Шумное дыхание в темноте.

ГОЛОС MEMO. Ерунда! Ну, что я сейчас делаю, если вы видите?

ГОЛОС МАКСИМА. Вы наставили на меня… то есть это вам кажется, что на меня, а на самом деле на вашего соседа… ручной пулемет. Вы — Мемо Грамену. На щеке у вас царапина.

Пауза. Скрип, сопение, шорох. Тяжелый вздох.

ГОЛОС ДОКТОРА. Нокталопия… Давайте зажигать свет. Глупо. Он нас видит, а мы его не видим.

Кто-то пытается зажечь спичку, но спички все время ломаются.

ГОЛОС МАКСИМА. Давайте, я.

Зажигается спичка. Освещает лицо Максима снизу. Максим изменился: осунулся. Порос щетиной. Глаза ввалились.

Максим зажигает керосиновую лампу, ставит на плоский камень. Становится видна поросшая лианами руина в лесу. Вокруг лампы сидят на ящиках люди. Среди них Мемо Грамену (толстяк, которого Мак сперва захватил, а потом отпустил), Орди Тадер (та самая бледная женщина) и еще трое: Доктор, простоватый Лесник и Генерал, немолодой, суровый. Сквозь остатки крыши моросит дождь. У Мемо на коленях ручной пулемет.

ДОКТОР. Раздевайтесь.

Максим через голову стягивает брезентовую рубаху. Все смотрят на его голую грудь; на ней — затянувшиеся следы от пуль. Доктор начинает осматривать и ощупывать его.

MEMO (нервно). Не копайтесь. Скоро сеанс.

ЛЕСНИК. Красивый мальчик. У меня сын был… Тоже… (Вытаскивает флягу.) Выпить никто не хочет?

ГЕНЕРАЛ (раздраженно). Погоди, Лесник! Ну, что, Доктор?

ДОКТОР. Я бы голову дал на отсечение, что в этого молодчика действительно стреляли из армейского пистолета, с короткой дистанции, но только очень давно. По меньшей мере полгода назад! (Максиму.) Где пули?

МАКСИМ. Они вышли, и я их выбросил.

ДОКТОР. Слушайте, как вас… Мак! Вы врете. Признайтесь, как вам это сделали?

МАКСИМ (качает головой). Я не вру. Просто у нас быстро заживают раны. (Протягивает руку.) Разрежьте мне руку. Если надрез будет неглубокий, я затяну его за десять-пятнадцать минут.

Все переглядываются. Мемо поудобнее устраивает на коленях пулемет.

ОРДИ. Гэл рассказывал про древнюю горскую медицину… Они умеют заговаривать раны.

ДОКТОР. Ах, горская медицина… В молодом человеке семь дыр! И если это дыры от настоящих пуль, то по крайней мере четыре из них — каждая в отдельности! — были смертельными.

ГЕНЕРАЛ (Максиму}. Что вы на это скажете?

МАКСИМ. Он ошибается. Для нас эти раны не смертельны. Вот если бы ротмистр попал мне в голову… но он не попал.

ДОКТОР. Н-да.

Пауза. Доктор берет у Лесника флягу и отхлебывает, не закусывая. Максим натягивает рубашку.

MEMO (держит Максима на прицеле). До сеанса осталось всего ничего! Нас всех скрутит, а этот будет как огурчик! Решайте быстрее, за минуту до сеанса я его пристрелю!

ОРДИ. А я ему верю. У него концы с концами не сходятся, но это просто потому, что он странный человек. Но он не провокатор. Я за него, Генерал.

Пауза. Доктор передает флягу Леснику. Тот тоже пьет.

ГЕНЕРАЛ. Зачем вы пришли к нам? Хотите участвовать в нашей борьбе?

МАКСИМ (качает головой). Я хочу разобраться.

ЛЕСНИК. У нас так не делается, милый. У нас так: либо ты наш, и тогда на тебе оружие и иди воевать. Либо ты, значит, не наш, и тогда извини… куда тебя — в голову надо, да?

ДОКТОР. У меня предложение. Пусть он нас поспрашивает… У вас же есть вопросы, Мак?

ОРДИ (усмехаясь, преображается, ее лицо теряет жесткость, делаясь молодым и очень милым). У него много вопросов. Пока жил у моей матери — все с вопросами приставал…

MEMO (нервно). Нет времени!

ГЕНЕРАЛ. Ну, пара минут еще есть… (Максиму.) Спрашивайте.

МАКСИМ. Кто такие Неизвестные Отцы и чего они хотят?

Кажется, этого вопроса никто не ожидал.

ДОКТОР. Неизвестные Отцы — это анонимная группа интриганов, захвативших власть. Некоторые из них искренне считают себя благодетелями отечества, но в основном они хапуги, сибариты, садисты. Вы удовлетворены?

МАКСИМ. Нет. Их экономическая программа? Их идеология? Их база, на которую они опираются?..

Все опять переглядываются. Лесник передает флягу Орди, та пьет, как мужчина.

ДОКТОР. Вы слишком многого от нас хотите. Мы не теоретики, мы — практики… Собственно говоря, мы боремся за свою жизнь…

МАКСИМ. Я не хотел никого обидеть. Я просто хочу разобраться. К чему вы стремитесь, кроме сохранения жизни?

ЛЕСНИК (закипая). Ты, мил-человек, того… Не знаю, как там у вас в горах, а у нас тут люди любят жить. Как это так — кроме, говорит, сохранения жизни? А мне, может быть, кроме этого ничего и не надо!

ГЕНЕРАЛ. Подожди, Лесник.

ЛЕСНИК. Нет, это пусть он подождет! Ишь ты, какой нашелся!

ДОКТОР. Подожди, дядя. Не сердись. Видишь, человек ничего не понимает… (Максиму.) Видите ли, какой-то единой политической программы у нас нет: мы убиваем, потому что убивают нас.

МАКСИМ. Почему вас убивают?

ДОКТОР. Нас считают выродками. Неизвестным Отцам выгодно нас травить, это отвлекает народ от внутренних проблем, от коррупции финансистов, загребающих деньги на военных заказах и на строительстве башен.

МАКСИМ. Это уже нечто. Значит, Отцы служат деньгам?

ДОКТОР. Отцы никому не служат. Они сами — деньги.

МАКСИМ. При чем здесь башни противобаллистической защиты? Зачем вы на них нападаете?

Все смеются — неприятно.

ЛЕСНИК. Вот дурак. А туда же — базу ему подавай…

ДОКТОР. Это не противобаллистическая защита. Это источники специального излучения. Большинство людей — вот и вы, например, — его не замечают. А несчастное меньшинство из-за каких-то особенностей своего организма при облучении испытывают адские боли. Вот этих людей и называют выродками… Излучатели включаются два раза в сутки по всей стране. В десять утра и десять вечера. Каждый день. Плюс установки локального действия на патрульных автомобилях… Нам негде укрыться, защиты не существует, мы сходим с ума, стреляемся, вымираем…

Доктор яростно пьет из фляги.

У Максима дрожат губы — он потрясен, буквально раздавлен этой новостью. Он переводит взгляд с лица на лицо, будто впервые видит. С колоссальным сочувствием смотрит на Орди… Та, закусив губу, отводит взгляд.

ЛЕСНИК. Да-а, жили — не тужили… Гады.

Генерал хмурится.

MEMO (истерично). Ему это бессмысленно рассказывать! Он же не знает, что это такое. Он понятия не имеет, что это значит — ждать каждый день очередного сеанса… Решайте быстро, сейчас включение!

ГЕНЕРАЛ (угрюмо). Не знает — и говорить не о чем. Мы знаем, что Орди за него. Доктор?

ДОКТОР (с сомнением). Не знаю.

ГЕНЕРАЛ. Мемо?

Мемо отрицательно качает головой.

ГЕНЕРАЛ. Лесник?

ОРДИ (перебивает). Послушайте. Я не все сказала. Он… умеет снимать боль. Меня дважды схватывало у матери, и оба раза он мне помог.

Все сидящие вокруг лампы потрясены. Судьи превратились в измученных людей, которым дали надежду.

ДОКТОР. Вы действительно это умеете?

ГЕНЕРАЛ (одновременно). Вы можете снимать боль?

МАКСИМ. Да.

ДОКТОР. Как?

ЛЕСНИК. Эй, погоди, погоди, получается, что он наш благодетель? Да ведь этому человеку цены нет!

ГЕНЕРАЛ. То есть ты, Лесник, за него?

ЛЕСНИК (криво ухмыляясь). То есть я так за, что ежели кто его тронет, я своими руками того порву!

Все переглядываются.

ДОКТОР. Ну…

ГЕНЕРАЛ (принужденно улыбаясь). Очень хорошо. Вы симпатичный парень, Мак, и мне было бы жалко убивать вас… (Сотрит на часы.) Сейчас… Мак покажет нам свое искусство.

* * *

Среди леса — башня противобаллистической защиты. Часовой с автоматом. Проволочные заграждения. Капонир — приземистое здание с амбразурой. В амбразуре — пулемет.

На часах — десять.

Бесшумно разворачиваются лепестки трансляторов. Часы щелкают…

* * *

Моросит дождь. На плоском камне посреди руины горит керосиновая лампа.

Максим сидит, держа на коленях голову Орди. Массирует ей виски, что-то шепчет — и видит, как корчится Лесник. Как сползает на землю бледный Генерал. Как Доктор грызет рукав, чтобы не кричать, как хрипит и стонет Мемо.

Генерал теряет сознание.

ОРДИ (слабо, указывая глазами на Генерала). Помоги… Я продержусь.

Максим, поколебавшись, осторожно выпускает ее. Садится рядом с Генералом, кладет пальцы на его виски. Ему трудно сосредоточиться. Он прикрывает глаза. Генерал чуть расслабляется, начинает дышать ровнее.

ЛЕСНИК (почти визжит). Помоги мне! Мне!

На губах у него пена.

Оставив Генерала, Максим кидается помогать Леснику. Натыкается на затравленный, воспаленный взгляд Мемо. Ему тоже очень больно.

Орди бьется в судорогах. Генерал ловит ее руку, сжимает… Максим оглядывается. Всем нужна помощь, и он не знает, кого выбрать.

Орди теряет сознание. Генерал утыкается лицом в ее рукав.

* * *

Государственный прокурор приходит в себя после лучевого удара — в ванной. С трудом разлепляет глаза. Прямо перед его лицом покачивается на воде что-то розовое; прокурор фокусирует взгляд — это ванночка для благовоний в виде пышнотелой пластмассовой красотки. Над красоткой курится розовый дымок.

Звонит телефон на краю ванны. Прокурор, морщась и постанывая, берет трубку.

ПРОКУРОР (вяло). Государственный прокурор.

ГОЛОС В ТРУБКЕ. Ваше превосходительство, агент семь-один-один сообщает: операция назначена на сегодня.

ПРОКУРОР (оживляется). Превосходно, ротмистр. Превосходно. Только не спугните их раньше времени!

* * *

Башня стоит среди леса, смутно угадывается в темноте.

Максим и Лесник ползут, пригибаясь, в зарослях, в тумане, под мелким дождем. У Лесника шест с удлиненным зарядом. У Максима — тяжелый мешок.

Впереди перед ними поднимается громада башни. Вокруг — колючая проволока. Капонир — приземистое здание. Слышатся неразличимые голоса, внутри загорается спичка, и становится видна амбразура с пулеметом.

Лесник подсовывает шест под проволоку. Максим ему помогает.

ЛЕСНИК. Готово. Отползай.

Оба отползают. Лесник вытаскивает часы. На фосфоресцирующем циферблате бежит секундная стрелка.

Лежит в зарослях Мемо. Смотрит на башню.

Генерал поворачивает голову. Рядом Орди — она обняла ствол дерева, как родное существо. Прижалась щекой. Закрыла глаза.

Генерал смотрит на нее, не отрываясь. Секунды бегут.

Генерал с усилием переводит взгляд на циферблат…

ЛЕСНИК (лукаво, тоном сказочника). А вот жила на болоте жаба, большая была дура, прямо даже никто не верил, и вот повадилась она, дура… Не боишься?

Максим качает головой.

ЛЕСНИК. Ну… В добрый час.

Включает запал. Пистонный щелчок. И вдруг впереди взмывает столб огня, летят комья земли; Максим и Лесник подхватываются и, строча из автоматов, бегут вперед, к капониру, прорываются через проволоку. На вершине башни вспыхивают прожекторы, выхватывают фигурки людей, со всех сторон несущихся к капониру. Трещат автоматы…

Бежит и стреляет Орди.

Свирепо ругается Генерал, бежит, стреляет. Молча несется Мемо Грамену, страшно, как бык.

В ответ грохочет пулемет с капонира.

И вдруг включается знакомая маршевая музыка — гвардейский гимн. Накрывает все вокруг. Люди в капонире ревут, подпевая, почти перекрывая грохот пулемета. Это включилось излучение. Мелькают лица гвардейцев, искаженные праведной яростью.

Орди запрокидывает бледное лицо. Падает на ходу.

Падает Мемо.

Ревет пулемет. Максим, оскалившись, бежит, выхватывает гранату, бросает в капонир…

Взрыв!

Пулемет замолкает. И наступает тишина. Прожекторы на верхушке башни светят вовсю, и Максим отбрасывает сразу много коротких черных теней.

Он оглядывается.

Лесник лежит, раскинув руки. Он мертв.

Выронив автомат, лежит Генерал. Он не то стонет, не то хрипит.

МАКСИМ. Сейчас. Сейчас. Подождите. Я сейчас.

Кидается к Орди, которая лежит ничком. Переворачивает…

Орди мертва. Грудь разворочена выстрелами. Мемо Грамену ранен, истекает кровью.

Максим оглядывается. Смотрит на башню. Смотрит на Генерала, на Лесника, на Мемо…

В капонире пожар. На ступеньках лежит убитый гвардеец.

Максим бегом возвращается за своим мешком. Открывает — там магнитные мины. Трясущимися руками лепит мины на опоры башни.

Подхватывает Генерала. Оттаскивает. Осторожно оттаскивает Мемо. Возвращается к заминированным опорам…

Поворачивает голову. Встречается взглядом с неподвижными глазами мертвой Орди.

Сглатывает. Поджигает запалы. Возвращаясь, берет Орди на руки — на залитом светом пространстве возле башни остается тело Лесника.

Взрыв!

У башни подламываются опоры. Прожекторы все еще светят. Башня медленно валится набок, удар, треск, скрежет, и становится темно, только догорает капонир.

В полутьме возится Генерал. Приходит в себя.

ГЕНЕРАЛ. Кто здесь?

МАКСИМ. Это я.

ГЕНЕРАЛ. А башня?

МАКСИМ. Готова.

ГЕНЕРАЛ. Не может быть! Массаракш! Неужели! (Смеется.) Мы ее прикончили! Мы ее… все верно. Подожди, Мак. А кто это?

МАКСИМ. Мемо.

ГЕНЕРАЛ. Дышит… А кто еще жив? Кто это у тебя?

МАКСИМ. Это Орди.

Он кладет тело Орди на землю. Генерал смотрит, будто не веря.

ГЕНЕРАЛ (нерешительно). Орди…

Прикладывает ладонь к ее щеке. Замирает.

МАКСИМ. Нужно уходить.

Генерал смотрит на обломки башни. На Орди. Не оборачиваясь, идет прочь, через пролом в проволочных заграждениях. Сильно хромает. Максим подхватывает Мемо на одно плечо, Орди на другое и идет следом.

ГЕНЕРАЛ (не оборачиваясь). Только раненых.

МАКСИМ. Мне не тяжело.

ГЕНЕРАЛ. Только раненых! Выполняйте приказ.

Максим кладет тело Орди на землю.

ГЕНЕРАЛ. За мной.

Они почти бегом пробираются через лес. Генералу хуже — он тоже ранен.

MEMO (хрипит). Больно. Я больше не могу.

Максим не отвечает.

MEMO (еле слышно). Оставь… Больно. Это я, это… докладывает агент семь-один-один, Копыто… Я больше не могу, ротмистр…

Мак спотыкается. Кладет Мемо на землю. У того на губах пузырится кровь.

MEMO (узнает его). Мак… Прости. Это я.

Его глаза стеклянеют. Максим секунду смотрит на труп Мемо, потом, шатаясь, идет вслед за раненым Генералом.

На проселочной дороге их встречает Доктор — у него мотоцикл.

ДОКТОР (с ужасом смотрит на Мака и Генерала). Это все?!

Максим помогает Генералу забраться на мотоцикл.

МАКСИМ (Доктору). Вперед. Не останавливайся, прорывайся.

ДОКТОР. А ты?

МАКСИМ. Я постараюсь отвлечь их на себя. Не беспокойся, я уйду.

* * *

Тревога в гвардейских частях. Ревет сирена. Выбегают гвардейцы из казарм. Машины несутся по шоссе. Звонят телефоны. Звучат команды: «Оцепить район», «Усилить патрули», «Перекрыть дорогу».

Опускаются шлагбаумы.

Максим бежит через лес. Срывает с себя куртку, бросает в кусты. Выбегает на дорогу, бежит изо всех сил: Останавливается, разбрасывает гранаты — гремят взрывы. Максим поворачивается и бежит обратно.

Рев моторов. Максим прячется в лесу и пропускает мимо грузовики с гвардейцами.

Через поле идет цепь гвардейцев с собаками на поводках.

Максим на бегу прислушивается к отдаленному собачьему лаю.

Резко меняет направление.

Впереди — узкий грязный канал. Грузовая баржа отходит от пристани. Вдоль бетонного берега стоит цепь гвардейцев, патруль проверяет документы у случайных прохожих. Максим отступает. В вагончике смотрителя пристани работает телевизор.

КОММЕНТАТОР (взволнованно). …взрыв был организован по прямому заказу из Хонти. Очередной удар нанесен не просто по башне — по чести и обороноспособности нашей страны… Но наше терпение не безгранично! Хонтийские провокаторы, упиваясь безнаказанностью…

Максим бежит прочь.

Залегает в зарослях над каналом, на крутом берегу. Мимо проходит баржа. Максим прыгает.

Часовой с автоматом поворачивает голову. Обходит баржу по периметру. Стоит над бортом.

Наклоняется, смотрит на грязную воду. Разводы бензина, плывет мусор… Ржавые скобы на борту баржи уходят все глубже в воду…

Часовой выпрямляется и идет дальше. Проходит несколько секунд…

Максим выныривает. Хватает воздух ртом. Снова скрывается под водой.

* * *

Ночь. Прокурор дремлет в кресле, в рабочем кабинете, с желтым телефоном на коленях.

Телефон звонит. Прокурор подскакивает, хватает трубку.

ПРОКУРОР. Да?

ГОЛОС ПАПЫ. Я доволен тобой, Умник.

ПРОКУРОР (расплываясь в улыбке). Спасибо, Папа. Ты можешь на меня положиться.

* * *

Раннее утро.

Максим осторожно пробирается во двор дома, где живут Гай и Рада.

На цыпочках проходит мимо дворника, который задремал на скамейке перед дверью. В глубине подсобки бормочет радио.

КОММЕНТАТОР…оказался уязвимым для атаки с воздуха. Террористы-выродки честно отработали хонтийские деньги: башня противобаллистической защиты превратилась в груду руин. Передаем имена гвардейцев, погибших на боевом посту и удостоенных…

Максим поднимается по лестнице. Тихо стучит в квартиру.

Ему открывает Рада. Хочет закричать — но задыхается и зажимает себе рот ладонью. Максим обнимает ее. Прижимает к себе.

РАДА. Живой. Живой. Живой!

Максим подхватывает ее на руки. Он и сам только теперь понимает, что он — живой.

На секунду отстраняется. Смотрит Раде в глаза. Рада плачет и смеется одновременно.

РАДА. Живой… Живой… Мак… родной… родной мой мальчик…

Валится сбитый стул. Падает с покачнувшегося столика стакан с водой, разбивается на мелкие осколки.

Максим плечом отодвигает ширму.

Летит на пол сброшенная одежда. Максим и Рада, полуголые, обнимают друг друга, отстраняясь только затем, чтобы избавиться от очередной тряпки…

* * *

Снизу на освещенное окошко внимательно смотрит дворник. Уходит в подсобку. В глубине подсобки — громоздкий телефонный аппарат.

* * *

Максим и Рада в постели. Рада растеряна и счастлива. Руки Максима находят ее грудь. Ее бедра. Рада замирает. Максим ласкает ее, все более страстно, она оживает, впивается ногтями ему в спину, шепчет: «Мак… Милый… Живой…» Они любят друг друга, Рада в какой-то момент замирает, задерживает дыхание, потом начинает кричать, зажимает себе рот, кричит, улыбается, слезы текут и тонут в подушке.

Тишина. Они замерли, прижавшись друг к другу.

РАДА. Я только теперь поняла, что живая.

Тихо шепчутся, слова не имеют значения. Дверь приоткрывается, и входит Гай — усталый, запыленный. На нем уже не гвардейская черная форма, а серая армейская.

Замирает. Прислушивается. За приоткрытой ширмой видит силуэты, различает голос Мака…

Прислонившись к стене спиной, медленно сползает на пол.

Максим поднимает голову. Накинув на плечи простыню, выглядывает из-за ширмы…

Гай сидит, привалившись к стене, и безнадежно смотрит на него снизу вверх.

* * *

Максим, Гай и Рада сидят за столом. Гай умылся и переоделся, Максим — тоже. Рада подает на стол.

Гай очень хмурый. Очень сосредоточенный. Рада нервничает.

ГАЙ. Здорово они обвели тебя вокруг пальца.

Максим смотрит на Раду, будто ожидая поддержки. Рада отводит глаза. Закусывает губу.

РАДА. Не знаю… Может быть, конечно, была одна такая башня… Попадаются ведь негодяи даже в муниципалитете… Понимаешь, Мак, это просто не может быть, то, что ты рассказываешь.

ГАЙ (срывается). Идиот! Ты себе представляешь, сколько таких башен стоит по стране? Сколько их строится ежегодно, ежедневно, на это тратят… бухают… миллиарды! И зачем — ради жалкой кучки выродков?!

МАКСИМ. Я не знаю, Гай, но…

ГАЙ. Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь, а всему веришь! Извини, Мак, но если бы ты был не ты… Все мы слишком доверчивы.

Максим упрямо мотает головой. Рада гладит его по плечу, заглядывает в глаза.

ГАЙ (понизив голос, быстро). Слушай, Мак. Брось ты все эти глупости, не для тебя они, не твоего ума дело. Поезжай обратно к себе в горы, найди своих. Головой не вспомнишь — сердце подскажет, где твоя родина…

МАКСИМ. Где моя родина…

Задумывается. Рада подхватывает грязную посуду, выходит, Гай продолжает тихо и быстро говорить, глядя Максиму в глаза.

ГАЙ…Устроишься, наладишь жизнь, тогда приезжай, забирай Раду, и будет вам там хорошо. А может, мы к тому времени уже и с хонтийцами покончим, наступит наконец мир, и…

РАДА (в прихожей, отчаянно). Мак!

Крик обрывается, будто Раде зажимают рот.

Максим оборачивается.

Дверь слетает с петель. Вваливается ротмистр Чачу, за спиной у него гвардейцы.

Максим вскакивает. Гай растерялся. Гвардейцы колеблются одну секунду — все-таки и Гай, и Максим были их товарищами…

ЧАЧУ. Не стрелять! Брать живым!

Гвардейцы идут вперед. Схватка в тесной комнатке. Максим отступает наверх, к люку. Выбирается на крышу, за ним гвардейцы; их много, Максим один, но он одолевает. Не калечит гвардейцев — просто вырубает. Кажется, он вот-вот уйдет…

В этот момент на крышу выбирается Чачу. Тащит Раду. Ствол пистолета упирается девушке в лицо.

ЧАЧУ. Стоять! Пошевелишься — стреляю!

Рада с отчаянием смотрит на Максима. Максим замирает на месте.

ЧАЧУ. Руки вперед! Наручники, живо!

К Максиму подходит, хромая, его вчерашний товарищ, белобрысый парнишка, которому Мак помогал во время тренировок. Очень боится подойти — теперь не знает, чего ждать. Наконец защелкивает наручники. Одновременно наручники защелкиваются на запястьях Гая.

Максим смотрит на Раду.

Во дворе стоит грузовик, с поводков рвутся собаки, гвардейцы их осаживают. Ротмистр идет, не отрывая пистолета от лица Рады. Злорадно смотрит на Максима.

В подъезде, прислонившись к косяку, стоит, сложив руки на животе, дворник. Дремлет.

* * *

Кабинет государственного прокурора. Прокурор кушает из изысканной тарелочки тонкие кушанья с таким видом, будто его сейчас стошнит.

Приоткрывается дверь. Заглядывает референт.

РЕФЕРЕНТ. Ваше превосходительство! К вам… Странник.

ПРОКУРОР (оживившись). Да-да. Да, конечно, пригласите.

Опускает руку под стол, чем-то щелкает. В углах кабинета оживают скрытые камеры.

Входит Странник — высоченный, тощий, лысый. Прокурор поднимается навстречу.

ПРОКУРОР. Привет, Странник! Вернулся?

СТРАННИК. Как видишь.

ПРОКУРОР (как бы шутливо). Куда ты все-таки ездишь, а? Будто в твердь мировую провалился, нигде тебя нет… В горы?

СТРАННИК (скалит зубы). На курорт. Здоровье поправляю.

Садится в кресло для посетителей, колени его нелепо задираются кверху.

СТРАННИК. Массаракш… Все время забываю про это твое устройство. Когда прекратишь издеваться над посетителями?

ПРОКУРОР (наставительно). Посетителю должно быть неудобно. Посетитель должен быть смешон, иначе какое от него удовольствие?

СТРАННИК. Да, я знаю, что ты веселый человек…

ПРОКУРОР. Да?!

СТРАННИК. Между прочим, можешь сесть.

Прокурор обнаруживает, что все еще стоит перед сидящим Странником. Крякнув, садится на свое место.

ПРОКУРОР. Итак?

СТРАННИК. У тебя в когтях некто Мак Сим. Ты его упек на перевоспитание по делу о взрыве башни. Помнишь?

ПРОКУРОР. Нет… И что?

СТРАННИК. Все. Он мне нужен.

ПРОКУРОР (с досадой). Погоди. Процесс вел не я, не могу же я помнить каждого осужденного.

СТРАННИК. А я думал, это все твои люди.

ПРОКУРОР. Там был только один мой, остальные — настоящие… Как, ты сказал, его зовут?

СТРАННИК. Мак Сим.

ПРОКУРОР. А-а… Этот горский шпион… Да, мне что-то докладывали… А зачем он тебе нужен?

СТРАННИК. Это мутант. Он мне нужен для работы.

ПРОКУРОР. Препарировать будешь?

СТРАННИК. Обязательно.

ПРОКУРОР (нервно хихикает). Живодер… Ну а как у тебя вообще дела?

СТРАННИК. Как всегда — прекрасно. У тебя, я слышал, тоже. Так когда я получу своего Мака?

ПРОКУРОР. Дней через пять-семь его доставят.

СТРАННИК. Неужели даром?

ПРОКУРОР. А что ты можешь мне предложить?

СТРАННИК. Первый же защитный шлем.

ПРОКУРОР (вздыхает). И Мировой Свет в придачу… Кстати, правда, что твоей банде поручили разработку… направленного излучателя?

СТРАННИК. Возможно.

ПРОКУРОР (заискивающе). Слушай, прижал бы ты эту работу, а?

СТРАННИК (ухмыляется). Боишься, Умник?

ПРОКУРОР. Боюсь. А ты не боишься? Или ты, может быть, вообразил, что у тебя любовь с Тестем на века? Он ведь тебя же твоим же излучателем… Это же дважды два.

СТРАННИК (голосом Папы). Ты же у нас Умник… (Своим голосом.) Убедил. Договорились. Ну, будь здоров.

Встает и выходит, еще раз ухмыльнувшись на пороге.

* * *

Прокурор секунду смотрит ему вслед. Потом, будто опомнившись, торопливо включает компьютер. Бормочет: «Мак Сим… Мак Сим…»

На экране появляется официальный документ — какой-то текст, сверху фотография Мака в тюремной одежде. Прокурор, давясь, подхватывает с тарелки остатки еды, перелистывает страницы…

ПРОКУРОР. Мак Сим… Вот же… Знал же… Массаракш, как же это я…

Спохватывается. Лезет в стол и отключает камеры. Снова вперивается в экран.

На экране мелькают материалы, текст и картинки: фотография Рады. Фотография Гая. Ротмистр Чачу… Документальный материал: фильм, снятый с верхушки башни, где Максим бросает гранату в капонир. Рисунки Максима — природа, пейзажи… портреты родителей. Какие-то графики и тексты. Фотография серебристых трусов крупным планом. Прокурор хмурится.

ПРОКУРОР. Штаны… Трусы… Ну и что? Массаракш… Что-то было… Я пропустил… (Перелистывает материал назад.) Южная граница… Видит в темноте… Реакция на А-излучение… Стоп! «Реакция на А-излучение нулевая в обоих смыслах». Нулевая. В обоих смыслах…

Прокурор хватается за сердце.

ПРОКУРОР. Реакция на излучение нулевая в обоих смыслах…

С трудом берет себя в руки. Нажимает на кнопку — является референт.

ПРОКУРОР (пытается сдержать волнение). Немедленно подготовить специального курьера с охраной. Отдельный вагон на юг… Нет! Мою электромотриссу… Действуйте!

Референт выходит. Прокурор включает принтер, раскрывает программу в окне, диктует в микрофон.

ПРОКУРОР. «Генерал-коменданту Особого Южного Округа. Немедленно передать в опеку подателя сего воспитуемого Мака Сима… С момента передачи считать осужденного Мака Сима пропавшим без вести, о чем иметь в архивах соответствующие документы. Государственный прокурор…»

Из принтера выползает распечатанное распоряжение на бланке. Прокурор подписывает. Откидывается на спинку кресла. Переводит дыхание. Меняет режим в программе и диктует снова.

ПРОКУРОР. «Дорогой Странник! Получилась глупая история. Как только что выяснилось, интересующий тебя материал пропал без вести, как это частенько бывает в южных джунглях…»

Из принтера вылезает частное письмо, уже на другом бланке.

* * *

Взрывается граната под гусеницей огромного, грязного, архаичного танка. Железное чудовище сворачивает с дороги, выламывая куски бетона, вламывается в чащу, поворачивается на одном месте, и второй заряд попадает ему в ржавую корму с болтающимся на заклепках листом железа. Танк выбрасывает клуб раскаленного дыма и останавливается. Включаются и выключаются аварийные системы, скребет землю уцелевшая гусеница. Грозно и бессмысленно, как брюхо раздавленной осы, поднимается и опускается облезлая труба ракетной установки.

Рыжебородый — первый человек, которого встретил Максим на этой планете, — опускает гранатомет. Поворачивается и идет в лес, волоча оружие за ремень, за ним идут Максим и однорукий Вепрь — все они в клетчатых арестантских комбинезонах.

На лужайке все трое валятся на траву — отдохнуть.

ВЕПРЬ. Сверни мне цигарку, Зеф.

Рыжебородый вытаскивает табак и бумагу. Сворачивает цигарки себе и Вепрю.

ЗЕФ (Максиму, кивая на подбитый танк). Так и только так. А гранатой под гусеницу — у нас на каторге так не принято.

МАКСИМ. Я просто хотел его остановить.

ВЕПРЬ. Зачем?

МАКСИМ. Посмотреть. Все-таки боевая машина…

ЗЕФ. Был тут один до тебя, тоже интересовался, что у танка внутре. А граната срикошетила в ракету, и наступил тому умельцу карачун… У нас тут как? Естественный отбор. Кто дурак, подрывается сразу, в первые дни. Кто умный, вот вроде нас с Вепрем, — те до старости в говнище этом ползают. Правда, Вепрь?

Однорукий молча курит. Зеф вытаскивает фляжку.

ЗЕФ. Никому не предлагаю, кроме себя. Потому что я человек конченый, а у вас впереди светлое будущее. За наше отечество… будь оно трижды счастливо.

Зеф пьет, фыркает, затягивается. Максим смотрит сквозь редколесье, как танк агонизирует, выпуская из развороченных внутренностей последние клубы пара.

ЗЕФ (докуривая). Подъем, братцы-смертники! За работу, если мы хотим сегодня жрать!

Зеф идет вперед. Максим — позади, рядом с Вепрем.

МАКСИМ (вполголоса, кивая на Зефа). А он тоже политический?

ВЕПРЬ (серьезно). Что вы. Как можно!

МАКСИМ. Тогда за что он сидит?

ВЕПРЬ. За неправильный переход улицы.

Максим, оскорбившись, что-то хочет ответить, но тут Зеф впереди вскидывает руку.

ЗЕФ (орет). Ложись!

Максим и Вепрь бросаются на землю.

Толстое дерево впереди с протяжным скрипом поворачивается, выдвигает из себя длинный тонкий орудийный ствол, водит им из стороны в сторону, как бы примериваясь, затем раздается жужжание и щелчок, из черного дула лениво выползает облачко дыма.

ЗЕФ (поднимается, отряхивая штаны). Протухло.

Поднимает гранатомет, целится, всаживает заряд в дерево. Взрыв. Развороченное горящее дерево падает, обнажив искореженную пушку. Все вздыхают с облегчением, доля секунды — кажется, можно отдохнуть…

В этот момент из кучи листвы с диким ревом вырывается автоматическое устройство — подвижный огневой модуль. Он очень быстрый, на нем установлен пулемет. Максим вскакивает, прежде чем другие успевают среагировать. Борьба Максима и модуля; Максим, изловчившись, отрывает у него блок управления, будто голову.

ЗЕФ (удивленно-одобрительно). Гляди ж ты…

Сплевывает.

Они идут дальше. За холмом — джунгли колючей проволоки. Продираются, оставляя на колючках клочья одежды и капли крови. Полоса колючек кончается, открывается болото; секунда тишины. Толстая лягушка на листе. Каторжники переглядываются. Зеф находит камушек, бросает в болото, лягушка прыгает, по воде расходятся круги…

Из болота толчком выныривает трехствольный огнемет. Моментально вспыхивает все — даже вода.

ЗЕФ. Массаракш! Массаракш!

Палит из гранатомета наугад. Кругом — стена огня.

ЗЕФ. Бегом! За мной!

Разом вскакивают и бегут, а там, где они только что лежали, полыхает пожар.

* * *

Зеф идет впереди, за ним Максим, позади плетется усталый Вепрь. Зеф насвистывает сквозь зубы свою песенку — «Я мальчик лихой, меня знает окраина».

ЗЕФ. Это уже граница соседнего квадрата, тут мы чистили в прошлом году, так что, по идее… А это что?

Он останавливается. Максим останавливается рядом.

Перед ними — на дне воронки — странная обгорелая конструкция, заросшая вьюнком. Это остатки Максимова корабля.

ЗЕФ. Ну, это безопасно. Эту штуку уже прикончили. Может, я сам и прикончил в прошлом году, не помню…

Максим медленно подходит к кораблю. На остатках пульта управления цветут веселенькие цветочки. Максим проводит пальцами по закопченной обшивке…

ЗЕФ (издалека). Эй, юный техник! Экскурсия закончена! Хочешь жрать — давай работать!

Максим идет следом, то и дело оглядываясь на корабль. Видит тень, проскользнувшую в зарослях. Хмурится, всматривается… Показалось?

* * *

Вепрь водит миноискателем. Максим, осторожно разбирая траву и листья, выкапывает и разряжает мину.

ЗЕФ. Вперед, если хочешь жрать! Пошевеливайся!

Идут через лес. Максим оглядывается.

МАКСИМ (вполголоса). По-моему, за нами следят.

Зеф озирается, водит стволом.

ВЕПРЬ. Человек? Зверь?

МАКСИМ. Не пойму.

Все трое оглядываются. Качнулась ветка; Зеф палит наугад. Грохот, горят листья. Наступает тишина, и в этой тишине отчетливо слышен гортанный крик.

И другой такой же крик — в отдалении.

ВЕПРЬ. А… Это упыри.

МАКСИМ. Кто?

ЗЕФ. Упыри! Ночью как начнут орать по всему лесу — душа в пятки уходит. Был один уголовник, так он хвастался, будто знает этот язык. Переводил.

Идут дальше через заросли. Вепрь опирается на свой миноискатель, как на клюку.

МАКСИМ. А где этот уголовник?

ЗЕФ. Да его съели.

МАКСИМ. Упыри?

ЗЕФ. Да нет. Он был в строителях, партия в лесу заблудилась, ребята оголодали, ну и это, дело житейское…

В лесу переговариваются гортанными голосами странные существа. Зеф прислушивается.

ЗЕФ. Живыми я их не видел. А дохлых — много раз. За живого упыря в комендатуре обещают банку мяса… (Ухмыляется.) Размечтались.

МАКСИМ. Это животные?

ЗЕФ. Ага. До войны жили в лесу звери, похожие на тебя, умные очень. Дрессировать их было — одно удовольствие. Ну и, конечно, стали их учить под танки с минами ложиться, переносить к противнику посуду с заразой, ну и всякая такая чепуха. А когда всерьез шандарахнуло, тут стало не до них, вообще ни до чего. А теперь пожалуйста: упыри.

МАКСИМ. Так они и есть мутанты?

ВЕПРЬ (тяжело дыша). Мутанты — это просто очень уродливые люди…

ЗЕФ. То человеческие. А это звериные мутанты. Вот мы тут ходим и мечтаем о жратве, а они на нас смотрят и тоже мечтают. Но из кустов не вылазят, потому что у нас пушки. А были бы мы без пу… А-а-а!

Зеф вдруг проваливается под землю. Максим и Вепрь подбираются поближе. Щель глубокая, непроглядная, из нее доносятся хруст, дребезг и невнятная ругань.

МАКСИМ. Зеф! Где вы там?

ЗЕФ (из щели). Спускайтесь сюда! Прыгайте, здесь мягко!

ВЕПРЬ (отрицательно качая головой). Это не для меня.

ЗЕФ (вдруг орет). Кто здесь? Стрелять буду, массаракш!

Максим спрыгивает. Приземляется на мягкую кучу земли посередине длинного коридора с шершавыми цементными стенами. Рядом Зеф осматривается, светя фонариком.

ЗЕФ. Здесь только что кто-то был… Гляди.

Присаживается на корточки. Максим тоже видит отпечатки в пыли под стеной — странные следы. Максим сжимает кулак и делает отпечаток рядом со следом.

ЗЕФ (с уважением). Похоже. (Светит фонариком в глубь коридора.) Сходим посмотрим?

МАКСИМ. Тише. Не двигайтесь.

Максим прислушивается. Вглядывается в глубь коридора.

МАКСИМ. Нам обязательно надо идти?

ЗЕФ (нервничает). Надо посмотреть, может быть, это Крепость… Ты знаешь, что такое Крепость? Максим качает головой.

МАКСИМ. Там кто-то есть.

ЗЕФ. Да. Если это Крепость… А говорят, что гнездо упырей как раз в Крепости и есть… А что нам упыри, когда у нас — во?

Потрясает гранатометом. Но все-таки очень нервничает.

ЗЕФ. Вся техника в лесу управлялась из Крепости. Это пульт управления. Понимаешь? Если это Крепость, нам больше не надо лезть под пули. Если это Крепость, мы все можем. Понял, ребенок?

МАКСИМ. А упыри?

ЗЕФ. А пушка?

Медленно идут вперед, Зеф светит фонариком. Максим за ним. Вглядывается, вслушивается, раздувает ноздри.

МАКСИМ. Вы очень шумите. Там что-то происходит, а вы так сопите…

ЗЕФ (оскорбленно). Что же мне — не дышать?

МАКСИМ. Давайте я пойду впереди.

ЗЕФ (неуверенно). Н-ну, как хочешь…

Максим идет вперед по коридору. Впереди — едва уловимые звуки. Мелькают тени. На мгновение появляются и исчезают светящиеся желтые глаза. Позади крадется Зеф, ему не по себе, он боится отстать.

Из узкого коридора Максим попадает в большое помещение. Почти ничего не видно — металл, стекло, провода… Максим рукой нащупывает рубильник. Замирает…

Резко включает свет.

Лампы вспыхивают на долю секунды, потом летят искры, и свет гаснет, но на какой-то миг высвечиваются странные существа: их двое, они похожи на собак с огромными головами. И они моментально исчезают, будто их не было.

ЗЕФ. Видел? Видел?!

МАКСИМ. Точно, похожи на собак.

По стенам прыгают отсветы фонарика.

ЗЕФ. Массаракш! Да это же Крепость!

Зеф замирает посередине помещения, шаря лучом по стенам, по рядам циферблатов, по распределительным щитам. Стекло, никель, выцветшая пластмасса.

ЗЕФ. Это же пульт! Если в нем разобраться — весь край наш! Если бы разобраться, массаракш…

Максим отбирает у него фонарик, ставит так, чтобы свет рассеивался по помещению. Везде слой многолетней пыли. На столе в углу, на расстеленной истлевшей бумаге стоит тарелка, заляпанная черным, и рядом — вилка.

Максим идет вдоль пультов, разглядывает, берется за какой-то рубильник — рукоять остается у него в пальцах.

МАКСИМ (брезгливо отряхивает руки). Вряд ли отсюда можно чем-нибудь особенным управлять.

Зеф озирается, дергает заржавленные рычаги, протирает темные экраны. Его восторг сменяется растерянностью. Он разочарованно сопит, вздыбив рыжую бороду.

Из стены торчат длинные трубки, соединенные резиновым наглазником. Максим, пододвинув стул, садится и заглядывает в окуляр.

В поле его зрения — совсем незнакомый пейзаж: бело-желтая пустыня, песчаные дюны, остов какого-то металлического сооружения… Там дует сильный ветер, бегут по дюнам струйки песка, мутный горизонт заворачивается чашей.

МАКСИМ. Где это?

ЗЕФ (передает ему гранатомет). Ты все-таки поглядывай… Не спи… (Смотрит в окуляр.) Странно. Это пустыня. Это от нас километров четыреста… (Отрывается от окуляра, смотрит на Максима.) Вон ветер гуляет по пескам, а какой это был край!.. Леса… Сады… Меня до войны мальчишкой еще на курорт возили… Эх… Давай сматываться отсюда, пока живы.

Зеф отбирает у Максима гранатомет. Они с оглядкой, крадучись, выбираются из зала. Через несколько шагов Зеф резко останавливается.

ЗЕФ. Массаракш.

На полу поперек коридора лежит человеческий костяк. Зеф вскидывает гранатомет.

ЗЕФ, Этого здесь не было.

Из глубины коридора доносится целый хор гортанных протяжных воплей. Зеф смотрит на скелет.

МАКСИМ. По-моему, это намек.

ЗЕФ (гранатомет на изготовку). По-моему, тоже…

В глубине коридора — движение. Зеф приседает…

МАКСИМ. Не стреляйте!

Поздно. Зеф нажимает на спусковой крючок, подземелье озаряется вспышкой, где-то впереди — глаза, оскаленные зубы, вздыбленная шерсть, взрыв, огонь, крики боли…

И почти сразу же на Максима и Зефа наваливаются со всех сторон упыри.

Драка в подземелье. Максим, с его многократно ускоренной реакцией, едва успевает прикрыть Зефа.

МАКСИМ. Не стреляй! Меня пристрелишь!

Горят в темноте желтые глаза упырей. Дыбом стоит рыжая борода Зефа. Максим расшвыривает упырей, но их полно, они нападают со всех сторон…

* * *

Вепрь склоняется над дырой в земле. Он сильно встревожен.

ВЕПРЬ. Эй! Что там у вас?

За край отверстия хватается окровавленная рука. Появляется сперва гранатомет, потом Зеф, встрепанный, исцарапанный, с выпученными глазами. Вепрь подает ему свою единственную руку.

ВЕПРЬ. Мак?

Зеф тяжело дышит, мотает головой.

ГОЛОС МАКА СНИЗУ. Эй! Дайте веревку или пояс, быстро!

Зеф отстегивает от пояса моток веревки, бросает в дыру- Вепрь ничего не может понять…

Из дыры в земле поднимается Максим. Одного рукава у него как не бывало. На плече — связанный упырь с мордой, завязанной клетчатой тканью.

ЗЕФ (потрясенно и радостно). Банка жратвы!

* * *

Развалины какого-то строения, из крыши которого торчит хвост самолета. Все давно сгнило и поросло кустами, травой, молодыми деревьями.

Горит небольшой костерок. Измученный Вепрь и израненный Зеф дремлют на траве. Чуть поодаль лежит стянутый веревками упырь, похожий на большую собаку. Морда завязана, будто в мешке.

Максим подходит к животному. Садится рядом. Протягивает ладонь, не касаясь, проводит над неподвижным телом. Потом осторожно высвобождает морду.

Огромная, страшная голова с очень большими желтыми глазами.

Взгляд осмысленный. Упырь скалит зубы, глядя на Максима.

Максим сглатывает.

Осторожно протягивает руки… Упырь скалится сильнее. Максим касается его висков. Массирует. Что-то приговаривает, шепчет. Упырь прячет клыки. Смотрит на Максима. Из глаз уходят боль и ненависть.

Максим осторожно убирает руки.

Упырь беззвучно артикулирует, будто шепотом произносит слово.

Максим облизывает губы. Повторяет, как может, его артикуляцию… Упырь снова говорит то же слово, теперь его можно услышать.

Это похоже на диалог.

Зеф, чуть приподняв голову, видит, как Максим вытаскивает нож.

ЗЕФ. Ты что делаешь!

От его крика просыпается Вепрь.

Максим тем временем перерезает веревку, стягивающую ноги упыря. Метнулась тень. Качнулась ветка. Упыря — как не бывало.

ЗЕФ. Идиот! Это ж банка жратвы! Мы же его в комендатуру…

МАКСИМ. Его нельзя в комендатуру. Это не животное.

ЗЕФ (плюет от злости). Ну вы посмотрите не него. Не животное! Сам ты животное! Массаракш!

Максим не слушает его. Смотрит в лес. Там покачиваются, перетекают друг в друга смутные тени.

* * *

Каторжный барак. Вечер. На нарах лежат «воспитуемые». Уголовники шлепают картами при свете самодельной свечи и сдавленно порыкивают друг на друга. Кто-то бормочет во сне. Над входом большие часы, стрелка подползает к десяти.

МАКСИМ (Вепрю, вполголоса). А может, попробовать с упырями договориться?

ЗЕФ. Ну иди, договаривайся. Юный натуралист.

ВЕПРЬ. Бросьте, Мак. Странные у вас идеи.

Зеф сопит.

Мак прикрывает глаза. Ему видится Рада: вот он касается ладонью ее щеки. Вот рука опускается ниже, гладит шею, плечо… грудь…

В этот момент часы показывают десять.

Зеф и Вепрь — и еще несколько выродков в бараке — корчатся от боли. В углу барака кто-то визжит, его толкают в бок. Моментально вспыхивает ссора: уголовники, сцепившись в драке, катятся по полу. Кто-то стонет, кто-то поет гимн, кто-то смеется идиотским смехом…

Мак лежит посреди всего этого ада, неподвижно смотрит в потолок.

* * *

Город. Ночь. Рада сидит на самом краю крыши своего дома.

Смотрит вниз на панораму города.

В какой-то момент кажется, она готова спрыгнуть вниз.

* * *

Грохочет пулемет. Максим, Вепрь и Зеф лежат, вжавшись в землю. Перед ними — стреляющая промышленная руина, сплошное проржавевшее железо.

ЗЕФ. Хорошо начинается день…

Зубами вырывает чеку, бросает гранату, та летит по широкой дуге, у земли ее догоняет граната, брошенная Максимом. Два взрыва сливаются в один. Огонь на секунду прекращается, Максим, Вепрь и Зеф одновременно палят из гранатометов. Смрадный, чадящий пожар…

Выгоревший лес. Черным снегом летит копоть. По тропинке обычным порядком идут Зеф, Максим, Вепрь.

ВЕПРЬ (на ходу). Ну так вот, Мак. Мы вас проверили. С сегодняшнего дня вы будете подчиняться мне.

МАКСИМ (криво улыбаясь). Очень рад.

ВЕПРЬ. Вы не боитесь радиации, вам не страшны излучатели, значит, будете связным. Когда я вам прикажу, вы переплывете реку и пошлете из ближайшего почтового отделения телеграммы, которые я вам дам. Понятно?

МАКСИМ. Понятно… Но я не буду связным.

Зеф останавливается. Оборачивается к Максиму, задирает бородищу, но Вепрь останавливает его движением руки. Зеф, хмыкнув, забрасывает гранатомет на спину и идет дальше. Максим и Вепрь — за ним.

МАКСИМ. Я не желаю действовать вслепую. Мне было приказано взорвать башню. Мне не объясняли зачем. Я видел, что это глупо и всех убьют, но я выполнил приказ. А потом оказалось, что все это — ловушка государственной прокуратуры. И я говорю…

Зеф привычно падает. Рядом валятся Максим и Вепрь. Впереди из обгорелого ствола выскакивает пулеметный ствол. Стрельба. Зеф, приподнявшись, разносит огневую точку из гранатомета.

Летит пепел.

ЗЕФ (устало). Так что ты там говоришь?

МАКСИМ (упрямо). Я говорю: хватит. Больше ничьих приказов — вслепую — я не выполняю.

ЗЕФ. Ну и дурак. Сопляк.

ВЕПРЬ (не торопится вставать). Другими словами, вы хотите знать все планы штаба?

МАКСИМ. Да. Башни ретрансляционные, а значит, надо бить в центр, а не сколупывать их по одной…

ВЕПРЬ (приподнимаясь). Откуда вы знаете про центр?

ЗЕФ. А где ты его, этот центр, найдешь?

МАКСИМ (вставая, отряхивает безнадежно грязные штаны). То, что центр должен быть, ясно каждому мало-мальски грамотному инженеру. А как найти центр — так этим и надо заниматься! Не бегать на пулеметы, не губить зря людей, а искать центр…

ЗЕФ (закипая, лезет на Мака, хватает за воротник). Массаракш! Каждому мало-мальски грамотному инженеру, сопляк ты сопливый, должно быть ясно, что, повалив сразу несколько башен, мы нарушим систему ретрансляции и освободим целый район! И если ты еще раз, массаракш, скажешь, что наши ребята гибнут зря…

МАКСИМ. Уберите руки. Освободить район… Ну хорошо, а дальше?

ЗЕФ. Всякий сопляк приходит здесь и говорит, что мы гибнем зря!

МАКСИМ. А дальше? Гвардейцы подвозят излучатели, и вам конец?

ЗЕФ. Черта с два! За это время население района перейдет на нашу сторону. Одно дело — десяток так называемых выродив, а другое дело — десяток тысяч озверевших…

ВЕПРЬ (предостерегающе). Зеф, Зеф!

ЗЕФ…Десяток тысяч озверевших людей, которые поняли и на всю жизнь запомнили, что их двадцать лет бесстыдно дурачили…

МАКСИМ. С какой это радости они вдруг поймут? Да они вас на куски разорвут. Они-то думают, что это противобаллистическая защита…

Вепрь и Зеф переглядываются. Между ними — молчаливый диалог. Максим понимает это и переводит взгляд с одного на другого.

ВЕПРЬ. Хватит, Зеф.

ЗЕФ (тихо и как-то очень интеллигентно). Почему хватит? Мы оба считаем, что об этом надо кричать на всех перекрестках, а когда доходит до дела — вдруг вспоминаем о подпольной дисциплине и принимаемся послушно играть на руку всем этим вождистам, либералам, просветителям, всем этим неудавшимся Отцам… А теперь вот этот мальчик. Ты же видишь, какой он. Неужели и такие не должны знать?

ВЕПРЬ. Может быть, именно такие и не должны знать.

Пауза. Вепрь и Зеф смотрят друг на друга.

ЗЕФ (решаясь). Я расскажу ему.

Вепрь молчит.

ЗЕФ (он изменился, не балагурит, не играет бесшабашного уголовника). Мак… Эти башни — они не для выродков. Излучение действует на нервную систему каждого человека. И оно не включается дважды в сутки. Оно действует постоянно.

Максим слушает. У него расширяются зрачки. Ему видится земля, покрытая городами и развалинами, дорогами, лесами — и сетью башен. Башни везде, от горизонта до горизонта, башни на улицах и среди поля. Звучит голос Зефа.

ЗЕФ. Под этим излучением мозг человека… теряет способность анализировать. Он не может мыслить, зато он верит… верит всему, что ему говорят. Газетам, радио, телевизору… учителям в школе, офицерам в казарме… рекламе… проповедникам… вся система информации работает заодно с системой башен…

Максиму видятся реки людей, текущие по улицам, вливающиеся в дыры подземных переходов, потоки транспорта, потоки огней — человеческий муравейник, и над ним — башни. Антенны обращены на город, как раструбы гигантского пылесоса.

ЗЕФ. Им можно внушить все, что угодно, они поверят в это, как в единственную истину. Но психику не обманешь. Между внушенным и реальным — такой чудовищный конфликт, что в подсознании накапливается напряжение…

Максим видит, как лица вдруг меняются, как люди начинают смеяться, кричать, скандировать, обниматься.

ЗЕФ. Поэтому дважды в сутки этот пылесос запускают на полную мощность, и он подавляет даже рефлексы и инстинкты. Тогда с людьми можно делать все, что угодно. Восторг? Будет восторг. Ярость — будет ярость… Депрессия — все упадут и будут рыдать. Можно заставить всех покончить с собой. Убить своих детей. Можно… да все можно. Это лучевой удар.

МАКСИМ. Этого не может быть!

ЗЕФ. Это есть! Единственные люди, которые хоть что-то соображают, — это выродки. Постоянное излучение на них не действует, а удары вызывают боль. Вся правящая элита — выродки. Все выродки, не вошедшие в элиту, — враги человечества.

Максим берется за голову.

Зеф молчит, смущенный. Вепрь глядит на него укоризненно. Максим молчит. Где-то гремят взрывы — работают саперы-смертники. Неподалеку рычит и ворочается в чаще самоходный танк.

МАКСИМ. На что же вы надеетесь? (Поднимает голову, смотрит на их лица.) Простите… Я… Это все так… Простите.

ВЕПРЬ (ровным голосом). Мы должны бороться.

МАКСИМ (ему вдруг приходит идея). Это излучение… Оно действует одинаково на все народы вашего мира?

Вепрь и Зеф переглядываются.

МАКСИМ. Я имею в виду вот что. Есть здесь какой-нибудь народ, где найдется хотя бы несколько тысяч таких, как я?

ЗЕФ. Вряд ли. Разве что у этих… у мутантов. Массаракш, ты не обижайся, Мак, но ведь ты — явный мутант…

МАКСИМ. Мутанты… Это там, дальше на юг?

ВЕПРЬ (пристально глядя на Максима). Да. Там лес, потом пустыня… Мутанты — полузвери, сумасшедшие дикари, людоеды. Слушайте, Мак, бросьте вы это.

МАКСИМ. Вы их когда-нибудь видели?

ВЕПРЬ. Я видел только мертвых. Их иногда ловят в лесу, а потом вешают перед бараками для поднятия духа.

МАКСИМ. За что?

ЗЕФ. За шею! Дурак! Это зверье! Они опаснее любого зверя! Я-то их повидал, ты такого и во сне не видел…

ВЕПРЬ. Бросьте, Мак. Это безнадежно.

Зеф идет вперед. Максим и Вепрь за ним. Нарастает лязгающий рык.

ЗЕФ. Танк… Это уже восемнадцатый квадрат. Сейчас его убить — или завтра?

МАКСИМ (принимая решение). Я сам им займусь. Идите, я вас догоню.

Вепрь и Зеф смотрят на него с сомнением.

ЗЕФ. А сумеешь? Учти, там могут быть мины, еще подорвешься…

ВЕПРЬ. Мак, подумайте!

Максим поворачивается и идет к танку.

ЗЕФ (усмехаясь). Ладно… ужин я тебе сберегу, одумаешься — приходи жрать… Пошли, Вепрь. Он догонит.

* * *

Максим, «обманув» самоходный танк, перехватывает управление.

* * *

Ночь. Максим выбирается из башни танка, спрыгивает с брони, вытирает травой руки. Танк мирно клокочет мотором, уставив в небо острую верхушку ракеты. Небо слабо фосфоресцирует.

В кустах раздается знакомый гортанный крик. Максим вздрагивает.

Другой крик доносится с противоположной стороны дороги. Максим на всякий случай подтягивает к себе гранатомет.

В кустах горят глаза. Максим различает тени; один упырь влез на дерево почти над головой Максима. Не выпуская из рук гранатомета, Максим перебирается на открытое место.

Голоса вопят и перекликаются. Максим, будто по наитию, вслух повторяет то слово, которому научил его пленный упырь.

Упыри умолкают. Пауза.

Потом тот, что сидел на дереве, спрыгивает на дорогу: Максим видит его совершенно отчетливо: тот похож на собаку. Огромная голова, круглые желтые глаза, вздыбленная шерсть на загривке.

УПЫРЬ (старательно артикулируя). Маххсим! Мах-хсим!

МАКСИМ (потрясенно). Подожди… Ты что… помнишь?!

Нет ответа. Упыри исчезают. Шелестят кусты… Тихо.

* * *

Утро. Максим спит на броне танка. Работает мотор.

Из кустов вываливаются Зеф и Вепрь. Видят Максима.

ЗЕФ (удовлетворенно). Жив…

Максим поднимает голову.

ЗЕФ (вытаскивает узелок). Держи. Баланду твою я, брат, того… не в чем нести. А хлеб принес, лопай.

МАКСИМ (принимает краюху, сразу откусывает кусок). Спасибо.

ЗЕФ (неохотно). Это самое… Там, брат, за тобой приехали. По-моему, на доследование тебя хотят…

МАКСИМ (перестает жевать). Кто?

ЗЕФ. Нам не доложился. Какой-то штымп в орденах с ног до головы. Орал на весь лагерь, почему тебя нет, меня чуть не застрелил… Так что лопай — и пошли.

Максим жует дальше. Переводит взгляд с Вепря на Зефа. Зеф сопит. Вепрь отводит глаза.

МАКСИМ. Я ухожу на юг.

ЗЕФ. Куда?! Это ж восемнадцатый квадрат, там сплошные минные поля!

МАКСИМ (жует). А дальше?

ЗЕФ. А дальше две заставы. А дальше радиация ужасная, жрать нечего, мутанты шкуру живьем сдирают, а еще дальше — пески, безводье.

МАКСИМ. Спасибо. До свидания.

Вспрыгивает на гусеницу, отваливает люк. Вепрь и Зеф переглядываются.

ВЕПРЬ (так убедительно, как только может). Мак, послушайте, это смерть!

Максим оборачивается.

МАКСИМ. Слушайте. А почему истинное назначение башен скрывают от рядовых подпольщиков?

Зеф сплевывает.

ВЕПРЬ. Потому что большинство в штабе надеется захватить власть и использовать башни по-старому, но для других целей.

МАКСИМ. Для каких — других?

Несколько секунд они с Вепрем смотрят друг другу в глаза. Зеф старательно заклеивает цигарку.

МАКСИМ. Желаю вам выжить.

Захлопывает люк. Танк гремит, гусеницы с хрустом приходят в движение. Танк катится вперед.

Вепрь и Зеф смотрят вслед почти с отчаянием. Танк набирает скорость, все дальше…

Мощный взрыв! Танк едва не опрокидывается, подскакивает, какое-то время катит на одной гусенице. Второй взрыв, третий. Слепящие вспышки. Чудовищные столбы пыли, дыма. Сплошная бурая пелена скрывает уходящий танк. Взрывы гремят все дальше, дальше…

Смолкают. Вепрь и Зеф смотрят, прислушиваются, ждут… Тишина.

Молча переглянувшись, они бредут в сторону лагеря.

* * *

Кабинет государственного прокурора. Прокурор орет в телефон.

ПРОКУРОР. Как — взорвался?! Массаракш, я с вас шкуру спущу, я вас… сгною на южной границе! Как так — взорвался?!

Бросает трубку на пол. Трубка разбивается. Летят осколки.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ФИЛЬМА

ФИЛЬМ ВТОРОЙ

Танк, похожий на развороченную консервную банку, катится вперед по разбитой дороге через дикие джунгли. Броня почернела, частью обвалилась, гремят полусорванные листы броневой обшивки. Пушка свернута набок. Максим сидит на броне, догрызает хлеб, вполне довольный жизнью, смотрит по сторонам.

Показывается первая застава. Две большие палатки и автофургон. Дымит полевая кухня. Два гвардейца, голые до пояса, умываются. Посреди шоссе стоит и глядит на танк часовой в черной накидке. Справа от шоссе два столба, соединенные перекладиной, и с этой перекладины что-то свисает.

Максим забирается в отсек, чтобы была видна одна голова. Часовой отходит к обочине, оглядывается на фургон. Полуголые гвардейцы смотрят на танк. Из фургона выходят еще несколько человек, один — в мундире офицера. Офицер показывает на танк рукой, что-то говорит, и все смеются.

Максим поравнялся с заставой. Часовой что-то кричит, за шумом двигателя не разобрать.

МАКСИМ (кричит). Все в порядке, стой, где стоишь!

Часовой тоже ничего не слышит, но кивает с удовлетворением. Пропустив танк, снова выходит на шоссе и останавливается в прежней позе…

Максим поворачивает голову и на долю секунды видит то, что свисает с перекладины. Это изуродованный труп мутанта — человека настолько жуткого, что он и на человека-то не похож.

Максим, не удержавшись, закрывает глаза.

* * *

Опустевшая квартира Гая и Рады. Все по-прежнему, только ширма, разгораживавшая комнату, свернута и стоит у стены. На столе стопка книг. Рада вытирает пыль — стол давно чистый, но она все еще вытирает…

Звонок в дверь. Рада на секунду замирает. Спотыкаясь, бросается открывать…

На пороге — хорошо одетый, подтянутый господин лет пятидесяти с лишним. Это Ноле Ренаду, которого когда-то задержали как выродка, во время рейда, а потом отпустили.

Рада с трудом скрывает разочарование.

РЕНАДУ. Добрый день. Госпожа Рада Гаал?

РАДА. Да.

РЕНАДУ (присматриваясь). Простите, вы кого-то ждали?

РАДА (глухо). Добрый день. Нет.

РЕНАДУ. Мне показалось… Ну что же, меня зовут Ноле Ренаду, я член магистратуры, домовладелец… Неделю назад я купил этот дом у вашего прежнего домовладельца, господина Попшу… Вы хорошо с ним знакомы?

РАДА. Нет. Не очень.

РЕНАДУ (улыбается). Ну вот. Теперь я ваш домовладелец и, как видите, знакомлюсь с жильцами… Дело делом, а человеческие отношения — прежде всего, так ведь?

РАДА (спохватываясь). Конечно. Пожалуйста, проходите…

Ренаду входит в крохотную комнату. С интересом оглядывается.

РЕНАДУ. Ваш брат на службе?

РАДА. Брат? Он… да. Его отправили… Он теперь на южной границе.

РЕНАДУ. Ого! Юг… И здесь, мне сказали, жил еще один молодой человек, сослуживец вашего брата…

РАДА (глухо). Да. Но он здесь больше не живет.

РЕНАДУ. Понимаю… Кажется, я не совсем вовремя.

РАДА (ставит на стол тарелку печенья). Что вы. Пожалуйста. Угощайтесь.

РЕНАДУ. Спасибо. Госпожа Гаал… Можно просто Рада?

Рада кивает.

РЕНАДУ. Дело вот в чем, Рада. Господин Попшу передал мне дела, и оказалось, что у вас большой долг за квартиру. (Выкладывает из портфеля бумаги, распечатки, счета.)

РАДА (заваривая чай, чуть не обливается кипятком). Да. У нас… Вы понимаете, у меня… Мне задерживают зарплату. Такое время… Но мне скоро все выплатят, и я заплачу за квартиру, честное слово.

РЕНАДУ. Не волнуйтесь. Я все понимаю. Брат на дальней границе, а этот молодой человек… вы расстались?

РАДА. Он на каторге. Его осудили за… короче говоря, его приговорили к пожизненной каторге.

Рада опускается на стул. Заварочный чайник вываливается у нее из рук. Она рыдает, не может остановиться, у нее истерика — конец света.

Ренаду секунду в замешательстве смотрит на нее. Не знает, что делать, — растерялся.

РЕНАДУ. Рада… Простите, я не хотел…

Наливает из графина воды.

РЕНАДУ. Выпейте… Вот как не вовремя… У меня и в мыслях нет требовать от вас деньги. Я подожду. Подожду, сколько надо. Пожалуйста, успокойтесь, сейчас такое время… всем нам нелегко… Я уже ухожу.

Быстро собирает бумаги, с сочувствием смотрит на Раду. Погладив ее по руке, выходит и закрывает за собой дверь.

Рада безутешно плачет. Вытаскивает из кармана большую пластмассовую пуговицу, гладит ее, держит в ладони. И плачет опять.

* * *

Максим едет на танке. Местность вокруг изменилась — теперь она больше похожа на лесостепь, чем на джунгли.

Впереди показывается вторая застава. Максим снова забирается в отсек.

Два временных домика, невысокий искусственный холм, на нем — серый приземистый капонир. Над ним уже поднимаются первые секции башни. Вокруг стоят автокраны, валяются железные фермы. Копошатся люди в клетчатой одежде. У шоссе — деревянная вышка с часовым, пулемет на треноге. Под вышкой — еще солдаты, все курят.

Максим поддает газу и прячется в отсек совсем. Смотрит сквозь щель внешнего обзора.

Солдаты, все как один, глядят на танк. Один из них выходит на середину шоссе и поднимает руку, приказывая остановиться.

Максим сжимает губы и направляет танк прямо на него. Танк ревет, фигура человека на дороге приближается…

Это Гай — похудевший, осунувшийся, заросший щетиной, в мешковатом солдатском комбинезоне.

Максим теряется. Снимает ногу с газа, хватается за рычаг, машина замедляет ход…

Гай опускает руку и идет к танку. Начальственно стучит по броне.

ГАЙ. Эй! Кто такой?

Максим, притаившись в танке, вдруг широко улыбается.

ГАЙ (неуверенно). Есть там кто?

Гремят каблуки по броне. Открывается боковой люк, Гай просовывается в отсек. Максим хватает его за шиворот и рывком втаскивает внутрь.

Танк с ужасным ревом срывается с места.

Пулеметчик и автоматчики вскидывают оружие. По корме танка бьют и бьют пули, двигатель дымит… Гай, которого Максим прижал к полу, брыкается, каска съехала ему на лицо, он пытается высвободить автомат…

Танк врывается в лес. Пули по броне уже не стучат. Танк гонит вперед по свободному шоссе.

Гай наконец-то высвобождает автомат. Максим стягивает с него каску — оскаленное, яростное лицо, потом страх, растерянность…

Потом Гай узнает Максима.

ГАЙ. Массаракш.

Видно, как шевелятся его губы, но из-за рева двигателя ничего не слышно. Максим обнимает его. Выбираются наверх, на башню.

ГАЙ (помятый и растерянный, оглядывается). Куда?! Зачем?!

МАКСИМ. На юг! Хватит с меня твоего гостеприимного отечества!

ГАЙ. Побег?!

МАКСИМ. Да!

ГАЙ. Ты с ума сошел! Тебе подарили жизнь!

МАКСИМ. Кто это мне подарил жизнь?! Жизнь моя! Принадлежит мне!

Впереди показывается ветроэлектростанция — дорога пролегает между двумя рядами ветряков на столбах. Лопасти кое-где погнулись, вертятся с отвратительным звуком, заглушают слова. Максим что-то говорит, жестикулируя, Гай становится все мрачнее и мрачнее.

ГАЙ (кричит). Я обязан тебя вернуть!

МАКСИМ. А я обязан тебя отсюда увезти!

ГАЙ. Ты совсем сдурел! На юге нас съедят… Массаракш, возвращаться тебе тоже нельзя, тебя расстреляют… Провались ты пропадом! Придурок! Псих!

МАКСИМ. Не ори! Я тебе все объясню.

ГАЙ. Не желаю ничего слушать. Останови машину! Идиот! Болван!

МАКСИМ. Ты сам болван! Ты — болван! Дай рассказать!

Гай пытается спрыгнуть с танка, Максим не дает. Они борются, но Максим сильнее. Он прижимает Гая к броне и так, зафиксировав его, начинает рассказывать. Слов не слышно — ворочаются ветряки, гремит мотор. Гай выдирается, выкручивается, кричит, плюет Максиму в лицо…

Танк все дальше углубляется в страну мутантов. Верхушка последней башни «баллистической защиты» опускается за горизонт.

Гай больше не вырывается. Он лежит, слушая Максима, и лицо у него безнадежное.

МАКСИМ. Это правда. Это правда. Сейчас десять часов. Что вы обычно делаете в казармах? Поете гимн? Пузыритесь энтузиазмом?

ГАЙ (механически). Этот энтузиазм у нас в крови.

МАКСИМ. Этот энтузиазм вбивают в ваши тупые головы!

Максим выпускает его. Гай так и остается лежать на броне. Максим помогает ему подняться.

МАКСИМ. Ну давай. Спой гвардейский марш. Давай, пой!

Гай шевелит губами. Пытается петь. Теряет голос.

МАКСИМ. Ну?!

Гай смотрит на него. Обхватывает плечи руками. Его трясет.

МАКСИМ. Что с тобой?

Гай, не отрываясь, смотрит на Максима. Тянется к автомату. Вдруг упирает ствол себе в подбородок, Максим едва успевает выбить автомат у него из рук.

МАКСИМ. Ты что? Ты что?!

ГАЙ. Не хочу жить. Нет смысла.

Его тошнит.

* * *

Телефонный звонок в кабинете прокурора.

РЕФЕРЕНТ. Ваше превосходительство, вы просили докладывать обо всех неординарных происшествиях на южной границе…

ПРОКУРОР (бросает в рот целебную ягоду, морщится). Да.

РЕФЕРЕНТ. На передовой заставе похищен армейский капрал. По-видимому, мутантами.

ПРОКУРОР (хмуро жует ягоду). Мутанты всегда кого-то похищают, на то и юг… В чем неординарность?

РЕФЕРЕНТ. В рапорте начальника заставы фигурирует самоходный танк… Якобы мутанты угнали танк, и…

ПРОКУРОР (закашлялся). Мутанты угнали танк?! Идиот!

РЕФЕРЕНТ. Ваше превосходительство?

ПРОКУРОР. Рапорт этого идиота, начальника заставы, ко мне… (Смотрит на опустевшую тарелку из-под ягод.) И пусть принесут еще этой целебной дряни!

Откидывается на спинку кресла. Переводит дыхание. Раскрывает файл на компьютере.

ПРОКУРОР. Жив. Жив наш красавец, жив, лапушка, жив, умничка… Не взорвался, нет. Танк угнал… Куда же тебе податься, дурачок, куда ты денешься…

У него раздуваются ноздри: он взял след.

* * *

Максим ведет танк. Гай, безучастный, сидит рядом, обхватив себя за плечи. Ему очень плохо.

МАКСИМ. Ну как тебе? Лучше?

Голова Гая клонится набок. Кажется, он вот-вот потеряет сознание.

Вокруг странный пейзаж. Одинокая руина, похожая на лестницу, уходящую в небо. Максим останавливает танк; Гай сползает с брони. Ложится на землю, свернувшись калачиком. Его бьет крупная дрожь.

МАКСИМ (он растерян, испуган). Слушай… Ничего же страшного не случилось. Наоборот, ты теперь свободен! Свободен мыслить, анализировать… принимать решения… Это же лучше!

Гай в изнеможении закрывает глаза.

Максим расстегивает ему воротник. Массирует виски. Гай тяжело, с хрипом, дышит.

МАКСИМ. Послушай, все будет хорошо! Давай… Расскажи мне… О Раде. Ты когда в последний раз письмо получал?

Гай тяжело качает головой.

МАКСИМ. Когда?

ГАЙ. Давно. Почта плохо работает…

МАКСИМ. Как она там?

ГАЙ (безучастно). Живет…

Закрывает глаза.

МАКСИМ. Да что же такое… Что же с тобой такое, а…

Максим прижимает пальцы к его вискам, начинает массировать, раскачиваясь, приговаривая. Дыхание Гая выравнивается, он чуть расслабляется…

Хрустит ветка. Максим резко поднимает голову.

Перед ним на дороге стоят трое. Мутанты — очень уродливые люди. На них подобие одежды. Двое держат перекладину, с которой свисает убитое животное. У третьего на груди — тяжелый автомат.

Максим смотрит на них с ужасом. И они на него — со страхом.

Тот, что с автоматом, поднимает жуткую руку с двумя длинными многосуставчатыми пальцами. Раздается сперва шипение, потом скрипучий голос.

МУТАНТ. Кушать хочешь?

МАКСИМ (с трудом разлепив губы). Да.

МУТАНТ. Стрелять не будешь?

МАКСИМ. Нет. Ни в коем случае.

* * *

Огромный имперский город разрушен атомным взрывом. Дикие картины запустения. Развалины. Огороды со странными овощами, поля с мелкой выродившейся пшеницей, кое-где — проплешины блестящего, как зеркало, шлака.

Ободранная комнатка с единственным окном без стекла. Окно выходит на огромный, загроможденный, заросший диким кустом серо-рыжий пустырь. На стене осталась старая фотография: огромное круглое здание, статуи по бокам от входа, лестница во много ярусов, на лестнице кто-то стоит, позируя…

Гай чистит автомат за грубым деревянным столом. Бледный, подавленный, двигается через силу. Преодолевает себя, со злостью, с усилием загоняет на место затвор. Щелкает защелкой.

Роняет голову на руки.

Перекошенная скрипучая дверь распахивается. На пороге Максим, почти голый, в одних черных шортах, поджарый и злой. Гай смотрит на него и отворачивается.

МАКСИМ. Ну, не выдумывай. Пошли.

ГАЙ. Не хочу. Ну их всех. С души воротит, невозможно.

МАКСИМ. Глупости. Прекрасные люди, очень тебя уважают. (Поднимает его.) Принц-герцог меня просил, чтобы ты остался здесь. Я, говорит, умру скоро, нужен настоящий человек, чтобы меня заменить.

ГАЙ. Это я — настоящий человек?! Я так, кукла поломанная…

МАКСИМ. Неправда. Ты настоящий человек. Ты справишься. Вставай.

Максим останавливается напротив Гая. Смотрит ему в глаза.

МАКСИМ (тихо). И ты не один такой. Вас таких сорок миллионов. Помнишь?

ГАЙ (сглатывает). Автомат брать?

МАКСИМ. Бери. Мало ли что?

Они спускаются по трухлявой лестнице, идут по узкой улице, как по дну оврага, — кругом громоздятся развалины. Возится в пыли карапуз-мутант — страшно смотреть. Падает, ревет, из-за развалин выскакивает мать… Увидев ее, Гай быстро отводит взгляд.

Выходят на площадь, посреди которой громоздится оплавленная статуя, в своем уродстве похожая на мутанта.

* * *

Большая комната, полная людей-мутантов. Смотреть на них страшно, и Гай сидит в углу, ни на кого не глядя. Рядом Максим — перед ним на столе дымится чашка с чаем. Это очень хорошая, тонкая фарфоровая чашка из древнего дорогого сервиза.

Один из мутантов, Бошку, разливает чай. Тлеют угли в железной печурке.

Посреди комнаты стоит пожилой коренастый человек — он не мутант, но все лицо у него в шрамах и рубцах. Улыбается. Это Принц-Герцог.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Друзья! Мы собрались, чтобы обсудить предложения нашего друга Мака. Бошку, голубчик, заваривай чай покрепче, а то кое-кто уже задремывает. Не надо задремывать, не надо. Соберитесь с силами, может быть, сейчас решается наша судьба…

Собрание одобрительно гудит, какого-то бельмастого, который примостился подремать, расталкивают. Бошку подносит ему чашку чаю.

БЕЛЬМАСТЫЙ. Да не хочу я…

БОШКУ. Ну выпей чашечку, что это тебе — шею мыть?

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Солдаты отжимают нас на юг, в пустыню. Лет через десять-пятнадцать нас вытеснят окончательно, и там мы все погибнем без пищи и без воды. Бошку, голубчик, налей чаю уважаемому Хлебопеку. По-моему, заснул Хлебопек.

Хлебопека расталкивают, Бошку сует ему чашку в пятнистую руку. Тот обжигается и шипит.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Наш друг Мак хотел сначала вооружить нас и повести в бой, но убедился, что мы слабые и воевать не можем. И тогда он решил добраться до жителей пустыни, договориться с ними и повести их на солдат. Что требуется от нас? Пропустить жителей пустыни через наши земли и обеспечить их продовольствием, пока будет идти война. Вот для чего мы собрались.

Собравшиеся переглядываются, шумят, кто-то кому-то растолковывает, повторяет слова Принца-Герцога. Максим переводит внимательный взгляд с одного лица на другое.

ПЛЕШИВЫЙ МУТАНТ. Что-то я не понял. Что же это он хочет? Чтобы варвары сюда к нам пришли? Так они же нас всех перебьют. Что я — варваров не знаю? Всех перебьют, ни одного человека не оставят.

МАКСИМ. Они придут сюда с миром. Или не придут вовсе.

ПЛЕШИВЫЙ. Пусть уж лучше вовсе не приходят. С варварами лучше не связываться. Тогда уж лучше прямо к солдатам выйти под пулеметы. Все как-то от своей руки погибнешь, у меня отец солдатом был.

БОШКУ. Это, конечно, верно. Но ведь, с другой-то стороны, варвары могут и солдат прогнать, и нас не тронуть. Вот тогда и станет хорошо.

БЕЛЬМАСТЫЙ. Почему это они вдруг нас не тронут? Все нас спокон веков трогали, а эти вдруг не тронут?

БОШКУ. Так ведь Мак с ними договорится…

Бельмастый вдруг поднимается.

БЕЛЬМАСТЫЙ. Пойду я. Ничего из этого не выйдет. И Мака они убьют, и нас тоже не пожалеют. Чего нас жалеть? Все равно лет через десять нам всем конец. Дожить бы до смерти спокойно, и ладно.

Он выходит, перекошенный, неуклюжий, споткнувшись о порог.

ПИЯВКА. Да, Мак. Извини нас, но никому мы не верим. Что мы для варваров? Мох под ногами. Не верю, Мак. Пустая твоя затея.

ХЛЕБОПЕК. Да. Не нужно это нам, Мак. Дай уж нам помереть спокойно, не трогай нас. Ты солдат ненавидишь, хочешь их сокрушить, а мы-то здесь при чем? У нас ни к кому ненависти нет. Пожалей нас, Мак. Нас ведь никто никогда не жалел. И ты, хоть ты и добрый человек, но тоже нас не жалеешь… Не жалеешь ведь, а, Мак?

МАКСИМ. Неправда. Я жалею вас. Но я не только вас жалею. Я…

ХЛЕБОПЕК. Не-ет, Мак. Ты ТОЛЬКО нас пожалей. Мы ведь самые разнесчастные люди в мире, и ты это знаешь. Ты про свою ненависть забудь. Пожалей — и все…

ОРЕШНИК (до глаз замотанный грязными бинтами). А что ему нас жалеть? Он сам солдат. Когда это солдаты нас жалели?

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Голубчики, голубчики! Мак — наш друг. Он хочет нам добра, хочет уничтожить наших врагов…

ХЛЕБОПЕК. Не надо нам ничего, Мак! Пусть идет, как идет… Двадцать лет худо-бедно прожили, и еще двадцать протянем, а там, глядишь, и еще…

Плешивый принимается жадно хлебать остывший чай. Все сникают, опускают головы, стараются не глядеть на Максима.

БОШКУ. Тебе бы к Колдуну сходить, Мак.

Мутанты — все одновременно — смотрят на Бошку с ужасом. Тот теряется, чуть не роняет чайник.

БОШКУ. А я ничего… Только Мак, ведь он… Все-таки это Мак, так, может, они с Колдуном и договорились бы…

ПЛЕШИВЫЙ (осуждающе). Чай у тебя хороший, Бошку. (Максиму). Не ходи к Колдуну! И не думай даже!

* * *

Город. Музей естественных наук. Диорама, изображающая устройство мира. Старенький экскурсовод тычет деревянной указкой, видавшей лучшие времена.

ЭКСКУРСОВОД. Здесь схематически изображен Мировой Свет — гигантский, но конечного объема газовый шар неизвестного пока состава.

Экскурсовод говорит надтреснутым, старческим голосом, обращаясь к большой толпе экскурсантов; но он один в огромном зале, и его слушает только Рада Гаал. Экспонаты покрыты пылью — очень величественный, очень старый и совершенно пустой музей. Голос экскурсовода разносится эхом. Рада останавливается перед рядом пустых стеклянных емкостей — мутных, надтреснутых, с потеками.

ЭКСКУРСОВОД (не меняя интонации). Здесь, где вы смотрите, были заспиртованные препараты. Во время голода их съели. А спирт выпили. Мировая Твердь им пухом… Да… Плотность газа быстро возрастает к центру газового пузыря, там происходят физические процессы, вызывающие регулярное изменение яркости Мирового Света, обуславливающие смену дня и ночи.

РАДА. Скажите, пожалуйста… Я слышала о такой теории, будто бы все наоборот.

ЭКСКУРСОВОД (не меняя интонации). Все наоборот… Не было голода, его выдумали враги.

РАДА (преодолевая неловкость). Нет. Будто… мы живем не на внутренней поверхности шара, а… на внешней.

Экскурсовод внимательно ее разглядывает. Ей становится все более неуютно под этим взглядом.

ЭКСКУРСОВОД (сухо). Теория «мира наизнанку» возникла еще в античные времена, получила математическую стройность трудами гениальных математиков прошлого века…

РАДА (вдруг задохнувшись). Так это возможно?!

ЭКСКУРСОВОД (странно глядя на нее). Это всего лишь абстрактная теория! Единственное ей практическое применение нашли в баллистике. Сверхдальнобойные баллистические снаряды…

Его лицо вдруг искажается. Он не замечает Раду, смотрит мимо нее. В глазах — гнев и горе.

ЭКСКУРСОВОД. Дальнобойные снаряды… Бомбы… Его Императорского Величества Академии… батальон.

И уходит прочь, бормоча, забыв про Раду, опираясь на указку, как на клюку, — один в пустом музее, старый, жалкий.

* * *

Земли мутантов — остатки города, поросшие лесом. Максим пробирается через развалины, Гай с автоматом — за ним. Ему очень не по себе, поэтому он говорит без умолку.

ГАЙ. А еще говорят, что ему летучие мыши прислуживают. Тоже мутанты. Ужас летучий, а не мыши. Вообще тут места… такие. Вот ты слышал, кто-то ходит ночью с топором, детей крадет. И, главное, в дом не заходит, а дети прямо так, сонные, к нему сами…

МАКСИМ. Вранье.

ГАЙ. Может, и вранье, но кое-что я сам видел…

Углубляются в джунгли: здесь развалины города почти полностью покрылись лесом. На месте площади — зеленая лужайка, на месте разрушенного дома — поросший кустами холм, в холме пещера…

Максим резко останавливается. Гай вскидывает автомат. Вся лужайка, перед входом, завалена телами упырей — существ, похожих на собаку, с огромными головами. Они не ранены, не покалечены — будто оцепенели.

ГАЙ (потрясенно). Боже ты мой…

Максим медленно идет вперед. Останавливается возле одного тела. Присаживается рядом. Протягивает над ним руку, не касаясь. Смотрит в тусклые желтые глаза.

МАКСИМ. Они живые. Они как будто… в судороге. Будто их кто-т» загипнотизировал.

ГАЙ. Кто?!

Оба, не сговариваясь, смотрят на вход в пещеру.

МАКСИМ (хрипло). Оружие убери. Или, лучше, здесь оставь. Или, лучше, ты сам здесь оставайся, я один пойду.

ГАЙ. Ну уж нет…

Из черной дыры вдруг вырывается, резко ударив крыльями, черная птица. Гай отшатывается.

ГАЙ. Слушай, зачем нам это все надо? Ну что тебе Колдун может рассказать? Чем он тебе…

МАКСИМ. Пошли.

Максим решительно лезет в дыру. Гай, поколебавшись, за ним. Идет, оглядывается…

Резкий жалобный крик. Навстречу бросаются из темноты еще три или четыре птицы. Со свистом разрезая воздух, проносятся мимо и исчезают.

ГАЙ (жалобно). Массаракш!

Максим, поколебавшись секунду, идет дальше.

* * *

Максим и Гай в темном тоннеле — на входе в логово Колдуна.

Настороженно оглядываясь, входят. Озираются…

Это развалины планетария. Саракшанского планетария — где вся планета, горы и воды, острова, материки, изображена на внутренней поверхности колоссальной сферы. Все это великолепие облупилось, растрескалось, но в общем сохранилось неплохо.

На сферообразном потолке, зацепившись за какие-то горные хребты, спят летучие мыши — их сотни. Они огромные и седые. В помещении не так уж темно — кое-где в проломы проникает свет. Максим выходит на середину зала. Гай старается держаться к нему поближе.

Максим, будто забыв, зачем он здесь, рассматривает Сферу Мира. Разрушенного, загаженного, кое-где закопченного, кое-где расколотого…

ГОЛОС МАКСИМА. Равновесие.

Максим и Гай резко оборачиваются. Под низким сводом, на подстилке из трав, сидит Колдун. Это молодой человек небольшого роста, плотный, чистый. У него огромный череп, покрытый густым жестким волосом, похожим на серебристый мех. Лицо худощавое, глаза закрыты. Рта нет совсем. Он говорит без рта — голосом Максима.

КОЛДУН (голосом Максима). Этот мир в равновесии, Максим. А вы хотите перемен. Вы обратились за помощью к мутантам, к самым жалким и несчастным людям, которым досталась в этом равновесии самая тяжкая доля, но и они не хотят ничего менять. Тогда зачем?

Колдун открывает глаза: длинные и узкие, с вертикальным, как у змеи, зрачком. Его голос — голос Максима — продолжает звучать. Максим озирается. Вокруг, кроме Колдуна, никого нет, и непонятно, где источник звука.

Максиму не по себе. Испуганный Гай прислушивается к странному голосу колдуна.

МАКСИМ (собирается с мыслями; говорит, преодолевая ощущение, будто говорит сам с собой). Затем, что человек должен быть Свободен. Духовно и физически.

КОЛДУН (голосом Максима). Эти люди верят, что они свободны. Кто вы такой, чтобы решать за них?

МАКСИМ. Но я же знаю то, чего не знают они!

КОЛДУН (голосом Максима). Ваш отуманенный совестью разум утратил способность отличать настоящее добро от воображаемого. Ваша совесть слишком избалована. Разум должен прикрикнуть на нее и поставить на место.

МАКСИМ (холодно). Не могу с вами согласиться. Совесть задает идеалы, разум ищет средства, чтобы их достигнуть…

КОЛДУН (голосом Максима). Но эти средства никогда не лезут в рамки идеалов. И тогда оказывается, что или рамки нужно расширить, или совесть слегка подразмять. Ваша совесть хочет свергнуть Неизвестных Отцов. Разум дает совет: поскольку изнутри тиранию взорвать невозможно, ударим по ней снаружи, бросим на нее варваров. Пусть погибнут мутанты, пусть русло Голубой Змеи запрудится трупами, пусть начнется большая война. Ну что же, сказала совесть, поморщившись, придется мне ради такого дела слегка огрубеть…

МАКСИМ (красный и злой, как никогда). Да, массаракш! Да! А что еще остается делать?! За Голубой Змеей сорок миллионов людей превращены в ходячие деревяшки!

Гай, притихнув, испуганно переводит взгляд с одного на другого. Колдун прикрывает глаза.

КОЛДУН (голосом Максима). Что ж… Вы — сила, Максим. И ваше появление здесь само по себе означает неизбежное крушение равновесия нашего маленького мира. (Обводит глазами старый планетарий, останавливается взглядом на группе островов.) Попробуйте связаться с Островной империей. Действуйте… Но советую вам помнить: не знаю, как в вашем мире, а в нашем — никакая сила не остается долго без хозяина. Вот и все, что я хотел сказать.

С потолка тучей срываются летучие мыши. Максим и Гай прикрывают лица. Когда мыши разлетаются, Колдуна нет, будто никогда не было.

* * *

Квартира Рады. На пороге — Ноле Ренаду, в костюме, с букетом цветов.

РЕНАДУ. Добрый день!

РАДА. Здравствуйте… (Глядя на цветы.) Я прошу прощения, у меня пока нет денег. Скорее всего, завтра…

РЕНАДУ (протягивает ей цветы). Ничего страшного. Вам не о чем беспокоиться. Я уже сказал, что подожду, сколько надо…

Ренаду входит в квартиру Рады. Выставляет на стол бутылку дорогого вина. Рада стоит с цветами, не зная, куда их девать.

Ренаду по-хозяйски открывает шкаф, находит бокалы, выставляет на стол.

РЕНАДУ. Рада, я бизнесмен, человек прямой, простите… Я тут навел справки… Вы в самом деле оказались в ужасном положении. Брат служит в таком месте, где люди через одного мрут, а бывший жених осужден за терроризм… Он, конечно, выродок?

РАДА. Кто?

РЕНАДУ. Ваш бывший жених.

РАДА. Он не бывший… И он не выродок, почему вы решили?

РЕНАДУ (разочарованно). Я полагал, только выродки связываются с террористами… Гм. Но среди выродков есть и порядочные люди! В конце концов, бизнес бизнесом, а человеческие отношения прежде всего, правда?

Ренаду разливает вино. Протягивает бокал Раде.

РЕНАДУ. Я человек состоятельный. А мелкие недостатки — у кого их нет? Я хочу выпить за вашу новую жизнь. Ведь вы молоды, красивы, вы должны быть счастливы, правда?

Ренаду чокается с Радой. Она стоит неподвижно.

РЕНАДУ. Вы будете счастливы, я вам гарантирую. За ваше будущее счастье!

Ренаду пьет. Рада чуть касается губами бокала.

РЕНАДУ (улыбается). Я напугал вас?

РАДА. Нет.

РЕНАДУ (ставит бокал). И хорошо. Потому что жизнь — это жизнь. Я много старше вас, но в душе — я ваш ровесник. (Обходит стол, кладет руки Раде на плечи. Проникновенно смотрит в глаза.) Рада… Поверьте, я желаю вам добра.

Пауза.

Ренаду целует Раду в губы.

Рада с силой отталкивает его. Тот отшатывается.

РЕНАДУ. Не надо так. Понимаю, сразу трудно… Но жизнь есть жизнь.

Снова идет к Раде. Между ними уже серьезная борьба.

Ренаду удерживает ее руки, лезет под юбку, не переставая умиротворяюще приговаривать, будто обращаясь к животному.

РЕНАДУ. Тихо, тихо, жизнь есть жизнь. Хорошая девочка, умница, хорошая девочка, тихо, тихо…

РАДА. Я закричу!

РЕНАДУ. Не надо кричать, потому что это мой дом. Мой дом, все хорошо, все нормально, не надо кричать…

Ренаду, несмотря на свои годы, тяжел и силен. Зажимает Раду в углу. Она сильно бьет его коленом. Ренаду отшатывается — и вдруг начинает визжать от боли. Корчится, падает, катается по полу. Летят бокалы… Рада в ужасе.

РАДА. Что с вами… Господи… Я не хотела…

Ренаду смотрит на нее с ненавистью, кричит и бьется. Рада кидается к окну — во дворе стоит желтая машина с передвижным излучателем и гвардейский грузовик. По всему двору хлопают двери, звучат команды, у подъездов замерли капралы… Дверь распахивается. В квартиру врывается наряд гвардейцев. Берут Ренаду, защелкивают наручники, волокут наружу. Остается карпал, молодой, высокий, прыщавый. Быстро осматривает квартиру. Оценивает взглядом цветы, бутылку вина, осколки бокалов на полу…

КАПРАЛ. Кто такой?

РАДА. Домовладелец…

КАПРАЛ. Домовладелец… Небось за квартиру платить нечем? Нашла себе доброго папика?

Рада кидается на него, собираясь выцарапать глаза. Гвардеец отбрасывает ее, не напрягаясь.

КАПРАЛ. Пока мы за вас проливаем кровь, вы, шлюхи, ложитесь под богатых выродков!

Выходит. Дверь за ним остается висеть на одной петле.

* * *

Кабинет государственного прокурора. На экране компьютера — дело Максима. Прокурор разминает лицо, трет покрасневшие глаза.

Мелькают текст и картинки: фотография Рады. Фотография Гая. Ротмистр Чачу… Документальный материал: фильм, снятый с верхушки башни… Графики. Фотография серебристых трусов крупным планом.

ПРОКУРОР. Да что мне все время эти трусы… Стоп.

Пролистывает страницы назад. Открывает фотографию Рады. Проглядывает текст. Увеличивает фотографию: Рада крупным планом.

ПРОКУРОР. Вот как ты держишься за эту самочку, Мак Сим…

Нажимает кнопку переговорного устройства.

ГОЛОС РЕФЕРЕНТА. Я слушаю, ваше превосходительство.

ПРОКУРОР. Запишите имя: Рада Гаал.

* * *

Та же комната, где происходило собрание мутантов. Бошку раздувает угли в печурке. Принц-Герцог прохаживается по комнате. Максим и Гай сидят на полу.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Во-первых, я не советую вам углубляться в пустыню. Ничего подходящего вы там для себя не найдете. Может быть, стоит, по совету Колдуна, установить контакт с островитянами…

МАКСИМ. Островная империя… Вы слыхали о белых субмаринах? Нет? А я слыхал, и Гай вот слыхал… Спасибо, принц-герцог, вы очень помогли нам. Пойдем, Гай.

Максим поднимается. Гай с неохотой идет за ним. Выходят на площадь. Колышется желтое марево среди развалин.

ГАЙ (себе под нос). Вот так я полжизни был марионеткой… А вторую половину придется быть бродягой без родины… вообще без всего. Без завтрашнего дня…

МАКСИМ. Держись. Не ной.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Куда же вы все-таки намерены идти, Мак?

МАКСИМ (оборачиваясь). К морю. Далеко отсюда море?

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ (раздумывая). Триста километров… Через очень зараженные места… Слушайте, а может быть, сделаем так?

* * *

Самолет в просевшем ангаре — поистине чудовищная машина. Ребристое узкое тело, длинное, как улица, изукрашено многочисленными золотыми эмблемами. Грозно и величественно простираются исполинские крылья. Шесть огромных пропеллеров почти касаются лопастями земли.

Гай смотрит на самолет, потрясенный, разинув рот.

МАКСИМ. Ну и сундук… Извините, принц-герцог. Это у меня… вырвалось.

Принц-герцог и Гай глядят на Максима возмущенно.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ (сухо). Это «Горный Орел». Личный Его Императорского Высочества Принца Кирну Четырех Золотых Знамен Именной Бомбовоз «Горный Орел»… Солдат, помнится, наизусть заставляли зубрить… Рядовой такой-то! Проименуй личный бомбовоз его императорского высочества! И тот, бывало, именует…

Максим идет вдоль самолета. Бомбовоз стоит на трех колесах в несколько человеческих ростов каждое. Хвост этажерчатый. Кабина блестит стеклом, к ней ведет серебристая ниточка легкой алюминиевой лестницы. Это настоящий символ старой империи.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Я сначала хотел на нем эвакуировать раненых, но их было слишком много. Потом, когда все раненые умерли… (Вздыхает.) Берите его себе, голубчик. Летите. Горючего здесь хватит на полмира.

МАКСИМ. Спасибо. Спасибо, принц-герцог. Я вас никогда не забуду.

ПРИНЦ-ГЕРЦОГ. Да что ж — меня. Не ради себя даю… А вот если удастся вам, голубчик, что-нибудь, вы этих вот не забудьте.

МАКСИМ. Удастся, массаракш! И я никого никогда не забуду.

* * *

Максим и Гай в кабине. Гай, пристегнутый к креслу ремнем, держит автомат между коленями, вертит головой — он восхищен и растерян. И несколько трусит.

Максим быстро и уверенно осваивается с управлением.

Загораются циферблаты на пультах, раздается треск, громовые выхлопы, кабина дрожит мелкой дрожью. Принц-герцог далеко внизу, среди полегших кустов и струящейся травы, хватается за шляпу и пятится. Лопасти гигантских пропеллеров сливаются в огромные мутные круги. Бомбовоз разбегается по полю… Взлетает.

Из зарослей его провожают взглядами две «собаки» с огромными головами. Переглядываются.

Принц-герцог смотрит вслед, прижимая к груди свою шляпу.

Смотрят из развалин мутанты… Разевают рты. Невиданное зрелище!

В кабине все ревет, сверкает и трясется. Гай в первый раз в жизни поднялся в воздух. Он смотрит на быстро уходящую вниз землю… На облака вокруг…

Переводит восторженный взгляд на Максима. Тот сидит в небрежной позе, ведет машину одной рукой, глаза прищурены, губы наморщены, будто он посвистывает. Восторг на лице Гая сменяется обожанием.

«Горный Орел», сверкая всеми своими эмблемами, величественно плывет над верхушками леса. Внизу видны ниточки дорог… какие-то строения…

Гай смотрит вниз и опять на Максима — как на божество. Максим, почувствовав его взгляд, оборачивается — и улыбается ему. Гай со слезами на глазах хватает его руку, лежащую на подлокотнике, и приникает к ней в поцелуе.

Максим выдергивает руку. Он больше не улыбается.

МАКСИМ. Сдурел?!

Гай, не в силах вымолвить и слова, качает головой. Смотрит на Максима с обожанием. По щекам катятся слезы.

МАКСИМ. Ты что? Что с тобой происходит?!

ГАЙ. Ничего. Я хочу умереть за тебя, прикажи что-нибудь. Хочешь, я прыгну с бомбой?

МАКСИМ (в ужасе). Заткнись!

Гай судорожно сжимает губы, восторг распирает его изнутри, но он не смеет нарушить приказа. Максим резко разворачивает самолет… Одно крыло поднимается почти в зенит, другое опускается, становятся видны очертания башни…

Самолет уходит от башни прочь. Гай задыхается. Рвет на себе ворот комбинезона. Кашляет. Максим ведет самолет — у него хмурое, жесткое лицо.

ГАЙ. Я… что-то не то… сделал?

МАКСИМ (нехотя). Это я. Взял слишком к северу. Мы попали под лучевой удар.

Гай осознает. Втягивает голову в плечи.

ГАЙ. Я… орал гимн?

МАКСИМ. Хуже.

Гай отворачивается, ему очень неловко. Смотрит вниз — там ползет будто лоскутное одеяло, и еще была видна река, тусклая металлическая змейка, исчезающая в туманной дымке далеко впереди…

Самолет вдруг сильно вздрагивает. В белесом небе расплываются угольно-черные пятна.

ГАЙ. Что это?

Над верхушками леса вспучивается грузная желтоватая куча. Это дым. В недрах кучи — вспышка, из нее вырывается вверх длинное черное тело, и в ту же секунду горизонт вдруг наклоняется, встает стеной, и Гай впивается в подлокотники.

МАКСИМ. Массаракш! Вот что это! Ах я, дурак!

Горизонт снова выравнивается. Прямо по курсу над лесом поднимается фонтан разноцветных брызг, снова горой вспучивается желтое облако. Вспыхивает огонь, длинное черное тело поднимается в небо и лопается ослепительно-белым шаром. Белый шар меркнет, наливается черным и расплылся гигантской кляксой.

Самолет падает. Гай широко раскрывает рот, хватая воздух. Рваный черный дым скользит навстречу и в стороны. Лес под крыльями совсем близко. Стучит пулемет, в борту появляются одна за другой пробоины…

Бомбовоз трясется и валится, и опять выравнивается. Двигатели смолкают, наступает свистящая тишина — свистит ветер, врываясь сквозь пробоины.

Максим держится за рычаг обеими руками. Поглядывает то на приборы, то вперед. Гай оглядывается на крыло — крыло горит.

ГАЙ. Пожар!

Он пытается вскочить, но ремни не пускают.

МАКСИМ (сквозь зубы). Сиди спокойно.

ГАЙ. Крыло же горит!

МАКСИМ. А я что могу сделать?

Бомбовоз летит совсем низко. Впереди поднимается море.

МАКСИМ. Не дергайся. Держись крепче… Сейчас…

Удар. Хруст. Ужасающее шипение. Опять удар. И еще удар. Гай вопит от ужаса. Все трещит и ломается, горит и шипит кипящей водой. Потом все затихает. В тишине слышится плеск и журчание, что-то шипит и потрескивает, пол начинает медленно колыхаться.

Максим, наклонившись над Гаем, расстегивает ему ремни.

МАКСИМ (деловито). Плавать умеешь?

* * *

Край моря. Песчаный пляж. Ленивые волны.

Мокрые Максим и Гай лежат на песке. Смотрят в небо. Там расплываются черные кляксы.

МАКСИМ. Нам повезло. Штук десять выпущено было… Ракет. Двадцать лет они ждали, пока мы пролетим, — дождались… И как только я не подумал!

ГАЙ (ворчливо). Спасибо, конечно, принц-герцог, но лучше летали бы вы на своем бомбовозе сами…

Поднявшись на локте, он оглядывается на море. «Горный Орел» метрах в ста от берега почти совсем затонул, изломанный этажерчатый хвост его жалко торчит из воды.

ГАЙ. Как я понимаю, до Островной империи нам теперь не добраться. Что делать будем?

Максим легко поднимается.

МАКСИМ. Пошли.

Гай покорно встает и закидывает на спину автомат.

* * *

Город. Ночь.

Рада выходит из кафе, где она работает, где они встретились с Максимом. Закрывает дверь, за которой смех, музыка, голоса подвыпивших людей.

Моросит дождик. Рада идет тем самым маршрутом, по которому ее провожал Максим. Идет, глубоко засунув руки в карманы, втянув голову в плечи. Беззвучно шевелит губами.

Впереди — подворотня. Рада замедляет шаг. Останавливается.

Фонарь у входа в подворотню не горит. Рада оглядывается…

Улица пустынна. Сзади приближается смутный мужской силуэт, виден огонек сигареты.

Рада решается. Идет вперед.

У входа в подворотню стоит еще один мужчина и тоже курит. Рада проходит мимо. Как только она углубляется в подворотню — мужчина бросает окурок и идет за ней.

Рада идет по грязному тоннелю подворотни. Ее шаги эхом отдаются от стен. Она нервничает. Шарахается от мусорного бака. Из-под ног вылетает тень — Рада отпрыгивает. Это просто кошка. Рада переводит дух. Озирается назад…

Ее догоняют двое. Идут неторопливо, но уверенно. Все повторяется, как в страшном сне, только теперь Максима рядом нет…

Она кидается вперед. Почти бежит. В темноте спотыкается. Выход из подворотни — вот он, совсем рядом, там светит фонарь…

Рада вырывается под его свет. Из-за угла выезжает гвардейская машина. Рада кидается ей навстречу.

РАДА. Помогите! Помогите!

Гвардейская машина останавливается. Одновременно раскрываются двери, справа и слева от Рады оказывается по гвардейцу.

Она оборачивается — в подворотне пусто, тени растаяли.

Перед ней останавливается ротмистр. Блестят нашивки под лучами фонаря.

РОТМИСТР. Госпожа Рада Гаал?

РАДА (растерянно). Да…

РОТМИСТР. Вы задержаны по распоряжению государственной прокуратуры.

Двое берут Раду под локти и мягко, но непреклонно запихивают в машину.

* * *

Максим и Гай бредут вдоль берега, оставляя две цепочки следов.

ГАЙ. А если нас накроет патруль, скажем, будто меня похитили выродки, а ты за ними погнался и отбил меня, блуждали мы с тобой, блуждали по лесу и вот сегодня вышли сюда…

МАКСИМ (без энтузиазма). А что нам это даст?

ГАЙ (рассердившись). А то нам это даст, что нас, по крайней мере, не шлепнут сразу же на месте!

МАКСИМ (мрачно). Ну уж нет, шлепать я себя больше не дам, да и тебя тоже…

ГАЙ. А если танк?

МАКСИМ. А что — танк? Подумаешь, танк…

Идут дальше. Вокруг поднимаются пустые песчаные дюны.

МАКСИМ (задумавшись). А это хорошая мысль. Захватим танк. Слушай, Гай, отличная идея! Смотри, как только они появятся, ты пальни в воздух и веди меня под конвоем прямо к ним. А там уж мое дело. Ты держись в сторонке, не попадись под руку и, главное, больше не стреляй…

ГАЙ (воодушевленно). А тогда давай идти по дюнам, чтобы нас издали было видно!

Они поднимаются на дюны…

И внизу, у берега, в маленькой бухте им открывается белая субмарина — страшная, похожая на тушу двугорбого морского животного.

* * *

Кабинет государственной прокуратуры. На мониторе — документальные кадры штурма башни. Максим бежит с автоматом, стреляет, лицо перекошено. Наезд крупным планом: Максим стреляет, выпучив глаза, оскалив зубы…

В кресле перед столом сидит Рада. Смотрит на монитор, слезы на глазах.

ПРОКУРОР. Ну вот, вы сами видите. Красивого мало, правда?

РАДА. Его обманули. Он… очень добрый человек. Он… может убивать, но только в крайнем случае.

ПРОКУРОР. Знаете, во время оглашения приговора у меня было такое чувство, будто я приговариваю к каторге ребенка. Он похож на ребенка, да? Такой наивный… Доверчивый… Вот вы говорите, добрый, а в чем эта доброта проявляется?

РАДА (подбирает слова). Ну… Он не такой, как мы. Он лучше. Я не знаю, как объяснить. Он… будто человек из другого мира.

ПРОКУРОР. Он в самом деле горец? Он рассказывал вам про горские обычаи, какая там жизнь?

РАДА. Рассказывал. Он очень скучал по дому. Там чистые реки и моря. Не бывает войн.

ПРОКУРОР (скептически). Надо же…

РАДА. И еще он рассказывал про устройство мира. У них в горах считают, что мир устроен наоборот: мы живем не на внутренней поверхности большого шара, а на внешней, и этот шар будто бы плавает в пустоте.

ПРОКУРОР. Массаракш… Вот это и называется мир наизнанку. Очень, очень интересно… С чего бы такому человеку связываться с выродками, валить башни, убивать людей?

РАДА. Они ему наплели, будто башни — это какие-то излучатели. А он и поверил. Излучатели, представляете? Это же бред, все сумасшедшие говорят, будто их кто-то облучает!

ПРОКУРОР (хмурит брови). В самом деле.

РАДА. Скажите мне, пожалуйста… Он ведь жив, правда?

ПРОКУРОР. Думаю, да. Думаю, у нас есть все основания считать, что он жив. Более того, я думаю, мы с ним скоро увидится: вы, я… Мне ведь тоже очень интересно с ним поговорить. Я хочу, чтобы он и мне рассказал об устройстве мира вот так, наизнанку.

Прокурор улыбается. Рада смотрит на него с надеждой.

ПРОКУРОР. Мне очень надо найти общий язык с этим странным человеком. И вы мне поможете. Ведь поможете?

Рада смотрит на него. Ее робкая ответная улыбка медленно тает.

РАДА. Нет. Я не буду вам помогать.

* * *

Гвардейцы привозят Раду в тюрьму. Плавучая тюрьма — док. Входят в огромную ржавую стену. Тюремный двор; Рада в ужасе озирается. Ее ведут вверх, вверх по лестницам, вводят в камеру, на удивление приличную и неплохо обставленную.

На окне нет решетки. Окно — на страшной высоте над пропастью тюремного двора.

Рада без сил опускается на кровать. Поворачивается ключ в замке; Рада вытаскивает из кармана плаща большую пуговицу.

Смотрит на нее. Плачет.

* * *

Субмарина стоит у берега давно. Длинный корпус и обе надстройки покрыты ржавыми пятнами, белая краска облупилась, артиллерийская площадка свернута набок, и пушка смотрит в воду.

В обшивке зияют черные дыры с закопченными краями.

МАКСИМ. А это точно белая субмарина?

ГАЙ. По-моему, она. Учебный фильм был — «Танки в береговой обороне»… Это она. Ее вынесло штормом в бухту, села она на мель, а тут подоспел патруль… Видишь, как ее расковыряли?

МАКСИМ (вглядывается). Пойдем посмотрим?

Гай смотрит на субмарину. На Мака. Отрицательно мотает головой.

МАКСИМ. А что такое?

ГАЙ. Рассказывают… вот один капрал, он в береговой обороне служил… так он говорил… Будто на этих субмаринах…

МАКСИМ. Что?

Гай колеблется.

ГАЙ. Ну, ты будешь смеяться. А это не смешно.

МАКСИМ. Что?

ГАЙ. На белых субмаринах… ходят не обыкновенные моряки.

МАКСИМ. А какие?

ГАЙ (колеблется). Ну… есть всякие суеверия, легенды всякие… я тебе рассказывать не буду, но вот ротмистр Чачу говорил, что все эти субмарины заразны и что запрещается подниматься на борт… приказ даже такой есть, говорят. Мол, подбитые субмарины…

МАКСИМ. Ладно. Ты здесь постой, а я пойду. Посмотрим, какая там зараза.

Максим прыгает в воду. Ныряет. Выныривает почти под самым бортом. Легко вскарабкивается на палубу, перебирается на носовую надстройку и исчезает.

Тихо. Даже волны не шуршат в этой мертвой бухте. Пустое белое небо, безжизненные белые дюны, все сухое, горячее, застывшее. Гай нервно ходит вдоль берега. Потом садится и нерешительно начинает снимать сапог.

Длинный жуткий звук возникает над бухтой, то ли вой, то ли визг. Гай роняет сапог. Гай переводит дыхание. Вытирает пот. Вытянув шею, глядит на субмарину, прислушивается…

Тишина. Прежняя страшная тишина, и даже еще страшнее после этого ржавого воя… Гай облизывает пересохшие губы.

ГАЙ (хрипло). Эй, Мак!

Тишина.

ГАЙ. Эге-гей!

Дюны откликаются мрачным эхом.

Не спуская глаз с субмарины, Гай нащупывает автомат, трясущимся пальцем сдвигает предохранитель, выпускает в бухту очередь. Короткий глухой треск. На гладкой воде взлетают фонтанчики, расходятся круги. Гай поднимает ствол повыше.

Пули грохочут по металлу, визжат рикошеты, отвечает эхо.

И снова тишина.

Гай, как был — в одном сапоге, входит в воду, сначала медленно, потом все быстрей. Бежит по пояс в воде, всхлипывая и ругаясь вслух. Ржавая громадина надвигается. Гай добирается до борта, пытается вскарабкаться — срывается.

Цепляется за какие-то тросы, забирается на палубу и в страхе оглядывается.

ГАЙ. Эй! Э-эй!

Палуба пуста, на дырчатом железе налипли сухие водоросли, словно железо обросло свалявшимися волосами. Носовая надстройка огромным пятнистым грибом нависает над палубой. Гай видит железные скобы, ведущие наверх, еще влажные. Лезет по ним, забросив автомат за спину. Сверху, на надстройке, открыт люк — глубокий, ржавый, внутри темно, внизу мерцает мутный свет…

ГАЙ. Мак! Ма-ак!

Тишина.

Гаю очень страшно. Но он все-таки лезет в люк.

Торопливо спускается по лестнице, срывается, падает на песок. Железный коридор тускло освещен редкими пыльными лампочками, на полу под шахтой за годы и годы нанесло тонкого песку. Гай вскакивает.

ГАЙ. Мак, я здесь! Я иду! Я иду…

МАКСИМ (высунувшись из стены, недовольно). Что ты кричишь?

Гай останавливается. Прислоняется к переборке. Смотрит на Максима. Тот присматривается…

ГАЙ. Я думал… тебя здесь… что ты тут… что тебя…

МАКСИМ. Это я виноват, надо было тебя сразу позвать. Но тут странные вещи, понимаешь…

Гай вытирает мокрое лицо мокрой ладонью.

ГАЙ (сердито). Тебя нет и нет. Я зову, я стреляю… Неужели трудно отозваться?

МАКСИМ (виновато). Массаракш, я ничего не слышал. Понимаешь, здесь радио… я и не знал, что у вас умеют делать такие мощные приемники.

ГАЙ. Приемник, приемник… Ты тут развлекаешься, а человек из-за тебя чуть не свихнулся…

Протискивается в дверь. Вслед за Максимом оказывается в большом помещении с истлевшим ковром на полу, с тремя полукруглыми плафонами в потолке, из которых горит только один. Посередине круглый стол, вокруг стола — кресла. На стенах фотографии в рамках, картины, лохмотьями свисают остатки бархатной обивки. В углу потрескивает и завывает большой радиоприемник.

ГАЙ. А экипаж?

МАКСИМ. Никого нет. Ни живых, ни мертвых. Нижние отсеки залиты водой. По-моему, они все там… Знаешь, это, кажется, хорошо, что мы до Империи не долетели.

Максим подсаживается к приемнику. Надевает наушники.

Гай идет вдоль стены, смотрит развешанные фотографии… Это рентгеновские снимки. На него смотрят оскаленные черепа, и на каждом неразборчивая надпись, будто кто-то ставил автографы. Гай отходит. В дальнем углу висит большой красочный плакат: синее море, из моря выходит, наступив одной ногой на черный берег, оранжевый красавец, очень мускулистый и с непропорционально маленькой головой, состоящей наполовину из мощной шеи. В одной руке богатырь сжимает свиток с непонятной надписью, а другой — вонзает в сушу пылающий факел. От пламени факела занимается пожаром какой-то город, в огне корчатся гнусного вида уродцы, и еще дюжина уродцев окарачь разбегается в стороны.

Гай кривит губы.

ГАЙ (сквозь зубы). Ну это мы еще посмотрим, кто кого прижжет…

Он оборачивается, будто почувствовав взгляд. С изящной лакированной полки на него глядит стеклянными глазами квадратное лицо с русой челкой над бровями, с приметным шрамом на правой щеке… Это голова, ссохшаяся, с желтой мертвой кожей. Гай отступает — и видит еще одну голову на полке. И еще… И еще…

ГАЙ. Мак! Ты видел?!

МАКСИМ. Да. Посмотри альбомы на столе.

Гай с трудом отрывает взгляд от жуткой коллекции, нерешительно подходит к столу. Максим сосредоточенно слушает приемник. Гай наугад берет один из альбомов и откидывает твердую, оклеенную кожей обложку. Портрет. Странное длинное лицо с пушистыми бакенбардами, свисающими со щек на плечи, волосы надо лбом выбриты, нос крючком, разрез глаз непривычный. Неприятное лицо. Военный мундир, какие-то значки или медали в два ряда…

Гай переворачивает страницу. Тот же тип в компании с другими типами на мостике белой субмарины. На заднем плане, не в фокусе, — что-то вроде набережной, строения, мутные силуэты не то пальм, не то кактусов… Следующая страница. Гай задерживает дыхание: горящий танк со свернутой набок башней, из открытого люка свисает тело гвардейца-танкиста, и еще два тела, одно на другом, в сторонке, а над ними, расставив ноги, все тот же тип — с пистолетом в опущенной руке, в шапке, похожей на остроконечный колпак. Дым от «дракона» густой, черный, но места знакомые — этот самый берег, песчаный пляж и дюны позади… Гай напряженно переворачивает следующую страницу. Толпа мутантов, человек двадцать, все голые, целая куча уродов, стянутых одной веревкой. Несколько деловитых солдат с дымящими факелами, а сбоку опять этот тип — что-то, видимо, приказывает, протянув правую руку, а левая рука лежит на рукоятке кортика. Та же куча мутантов, но уже сгоревшая. Тип — поодаль, нюхает цветочек, беседует с другим типом, повернувшись к трупам спиной…

Огромное дерево в лесу, сплошь увешанное телами. Висят кто за руки, кто за ноги, и уже не уроды — на одном клетчатый комбинезон воспитуемого, на другом черная куртка гвардейца.

Горящая улица, женщина с младенцем валяется на мостовой…

Старик, привязанный к столбу. Лицо искажено, кричит, зажмурившись. Тип тут как тут — с озабоченным видом проверяет медицинский шприц…

Повешенные, горящие, сгоревшие, мутанты, воспитуемые, гвардейцы, рыбаки, крестьяне, мужчины, женщины, старики, детишки… целый пляж детишек и тип на корточках за тяжелым пулеметом, здесь он улыбается… панорамный снимок: линия пляжа, на дюнах — четыре танка, все горят, на переднем плане две черные фигурки с поднятыми руками…

Гай захлопывает альбом. Отшвыривает. Стоит несколько секунд, потом рывком сбрасывает все альбомы на пол.

ГАЙ (Максиму в спину). Это ты с ними хочешь договариваться? Хочешь их привести к нам?!

Максим выключает приемник.

МАКСИМ. Ничего я уже больше не хочу. И нечего на меня орать, сами вы виноваты, массаракш, разорили все, разграбили, оскотинели, как последнее зверье! Что теперь с вами делать? (Хватает Гая за воротник.) Что мне теперь делать с вами? Что? Что? Не знаешь? Ну, говори!

Гай слабо отбивается. Максим его отпускает.

МАКСИМ. Сам знаю. Никого нельзя приводить. Кругом зверье… на них самих насылать нужно… (Подхватывает с пола один из альбомов, рывками переворачивает страницы.) Какой мир загадили! Какой мир! Ты посмотри, какой мир!..

В альбоме просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные фотографии — синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое…

МАКСИМ. Где это все теперь? Куда вы все это девали, проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на железо… Просрали свой мир!

Роняет альбомы. Гай стоит перед ним, опустив руки.

МАКСИМ (тихо). Пошли отсюда.

* * *

Максим и Гай молча выбираются на берег. Максим оглядывается… Из-за мыса показывается патрульная машина-амфибия.

МАКСИМ. Патруль! Очередь в небо, быстро!

Закладывает руки за спину. Гай стреляет, сглатывает слюну; Максим уже идет вперед, Гай едва успевает за своим «подконвойным».

ГАЙ. Захватим танк?

МАКСИМ. Нет. По твоей легенде. Ты похищен выродками, а воспитуемый тебя спас.

ГАЙ (в ужасе). Сдаваться? И мне тоже? Обратно под излучение?

МАКСИМ. Нет… То есть да… но это уже будет не так, как раньше. Это, конечно, тоже… хорошего мало… но все-таки лучше, много лучше…

ГАЙ. Да зачем? Зачем это тебе нужно?!

МАКСИМ. Видишь ли, Гай, дружище. Я по радио слышал… Началась война. То ли мы напали на хонтийцев, то ли они на нас… Одним словом, война…

ГАЙ (в отчаянии). Зачем, зачем… война… опять… все… будьте вы прокляты!.. Будьте вы тридцать три раза прокляты!

МАКСИМ (жестко). А ну-ка возьми себя в руки! Нам надо выжить. Прежде всего выжить. А потом добраться до города и вытащить Раду.

ГАЙ. Как?!

МАКСИМ. Сейчас всех амнистируют и отправляют на фронт. Уголовников, политических, штрафников. А ты ведь тоже штрафник. Нам, главное, оказаться вместе. В одной бригаде. Номер твоей части?

ГАЙ. Что?

МАКСИМ. Номер части?!

ГАЙ. Вторая… штрафная бригада. Четвертая рота.

МАКСИМ. Вторая… Четвертая… Хорошо.

ГАЙ. На фронт? А потом?

МАКСИМ. А потом я тебя вытащу. И Раду. Проберемся в горы. Я, в конце концов, горский шпион… Пусть они тут делают, что хотят, а я вас вытащу.

Гай смотрит безнадежно. Оставляя за собой неровную цепочку следов, они приближаются к танку.

* * *

Ночь. Плавучая тюрьма.

Рада стоит у окна в темной комнате. Смотрит вниз, в пропасть двора. Внизу горят мощные фонари, расхаживают часовые с автоматами.

Стена — в грубых заклепках, вдоль нее тянется толстый кабель. Она залита светом прожекторов. Где-то играет веселенькая музыка — работает радиоприемник.

Рада задергивает штору и включает свет.

Становится видна маленькая комната, довольно уютная, с низким столиком и россыпью глянцевых журналов на нем. На спинке кровати — махровое полотенце. Рада садится на кровать, тупо перебирает журналы, голова ее клонится на грудь. Она засыпает… Снаружи в замочную скважину ее камеры кто-то вставляет отмычку. Неслышно поворачивает. Виден рукав мундира — это униформа служащих Департамента специальных исследований, то есть людей Странника.

Вдруг гаснет свет. Вырубается радио. Рада открывает глаза: темно и в комнате, и снаружи.

Шаги по коридору. Беготня. Голоса.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС (приглушенно). Нештатная ситуация. Подстанция вырубилась.

ВТОРОЙ ГОЛОС. Запускай резерв.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС. Минуту… Я его на профилактику поставил, сейчас…

ВТОРОЙ ГОЛОС. Сейчас ротмистр тебе устроит профилактику… Живо!

Темнота — глаз выколи, только где-то в отдалении горят далекие фонари. Рада замечает тоненький луч света, который лежит на полу, — дверь едва-едва приоткрыта. Рада выбирается из камеры. Оглядывается. Пролетом ниже — фигура гвардейца. Рада поднимается вверх, все выше, на верхний край тюремной стены. Здесь стекло и колючая проволока. Рада оглядывается.

Вдоль стены натянут толстый изолированный кабель. Рада повисает на руках, нащупывает кабель вытянутыми носками ног. Разжимает пальцы, переносит вес тела на кабель. Тот провисает ниже, но держит. Рада стоит, распластавшись по стене, на страшной высоте, в темноте.

Крючья, которыми кабель крепится к стене, скрипят. Рада замирает. Но те, что возятся внизу, ее не слышат.

Рада медленно, шаг за шагом, идет вдоль железной стены, по кабелю, как канатоходец, прижимаясь к стене всем телом, цепляясь за заклепки. Ржавчина крошится под ее пальцами.

Где-то внизу возня, звяканье металла, неразборчивые проклятия. Горит тусклый ручной фонарик.

НАЧАЛЬСТВЕННЫЙ ГОЛОС. Массаракш! Где резервный генератор?!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС. Сейчас запускаю…

НАЧАЛЬСТВЕННЫЙ ГОЛОС. Пойдешь под суд, сволочь!

Звук пощечины. Железная палуба гудит под тяжелыми шагами. Рада, пробираясь по кабелю, добирается до железной лестницы. Хватается за нее мертвой хваткой. Подтягивается…

В этот момент вспыхивает свет и заливает двор, стену и девушку, которая болтается на железной арматуре на огромной высоте,

ПЕРВЫЙ ГОЛОС. Смотри!

ВТОРОЙ ГОЛОС. Сучка!

Автоматная очередь.

НАЧАЛЬСТВЕННЫЙ ГОЛОС. Не стреля-ать!! Ублюдки! Взять живой!

Рада из последних сил переваливает через стену. По железным скобам — вниз, к свободе.

За ней по пятам — гвардейцы. Рада падает…

Ее перехватывают буквально на лету. Запихивают в катер, ожидавший в темноте под стеной.

Катер несется от тюрьмы на полной скорости. Автоматные пули бьют по воде.

Рада поворачивает голову…

Ее «спаситель» — Фанк. Он ухмыляется.

* * *

Военкомат. Толпы полуголых мужчин в большом зале. За длинным столом сидят офицеры с соловыми глазами, ставят штампы поперек цветных картонных прямоугольников. Бубнят голоса: «Амнистирован. Мобилизован. Третья штрафная танковая бригада, первая рота. Мобилизован. Вторая бригада. Амнистирован. Третья штрафная танковая бригада, вторая рота. Амнистирован…» Тем, кто получил назначение, тут же выдают уродливое обмундирование солдат-штрафников — как попало, не глядя на рост.

Максим — в общей очереди.

Среди офицеров-мужчин сидит, ближе к краю стола, совсем молодая женщина с ввалившимися от усталости глазами. Отхлебывает кофе из чашки с отбитой ручкой. Перед ней под стеклом, среди бумаг и распечаток, фотография Максима из его «террористического» дела с крупной пометкой: «В розыске». Женщина, видимо, не спала несколько суток. У нее слипаются глаза. Максим останавливается перед ней, кладет на стол картонку с фотографией.

ЖЕНЩИНА-ОФИЦЕР. Мак Сим. Амнистирован. (Ставит огромный штамп поперек фотографии.) Мак Сим…

Внимательно смотрит на него, на фотографию, будто пытаясь что-то припомнить.

МАКСИМ (наклоняется ниже). Сестренка, у меня брат в капралах, во второй штрафной бригаде. Вторая бригада, четвертая рота. Брат, понимаешь?

Женщина смотрит на Максима. Тот чуть улыбается.

ЖЕНЩИНА. Мак Сим…

Трясет головой. Оглядывает зал — всех этих людей, старых, молодых, уродливых, красивых. Обреченных.

Откладывает уже занесенный штамп, берет другой. Снова смотрит на Максима.

ЖЕНЩИНА. Мобилизован. Вторая бригада, четвертая рота.

Ставит штамп. Ставит чашку на стекло — поверх фотографии «В розыске».

* * *

Максим, в новом солдатском комбинезоне, входит в барак. Барак огромный, в нем полно людей. Штрафники не обращают на новичка внимания — кто-то спит, кто-то украдкой ест, кто-то травит байки. Максим идет вдоль нескончаемого ряда нар, высматривая свободное место. От храпа звенит воздух.

Максим вдруг видит искусственную руку, свесившуюся с верхней койки.

Поднимает глаза…

На койке спит Вепрь. Максим переводит взгляд — рядом, разинув рот и выпятив бородищу, дрыхнет Зеф.

Максим опускается на свободную койку рядом.

Он счастлив. Улыбается во весь рот.

Не снимая одежды, ложится, закидывает руки за спину и с колоссальным облегчением закрывает глаза.

* * *

Институт специальных исследований. Кабинет со стеклянной стеной, открывается вид на огромную лабораторию, где роятся люди в лабораторных халатах. В кабинете Странник и Фанк. У Фанка на коленях — ноутбук.

ФАНК. Таким образом, Рада Гаал изъята из ведения господина государственного прокурора и находится у нас, полностью изолированная от внешнего мира. По делу Мака — все.

СТРАННИК. Хорошо. Эта чертова война спутала все планы. Я опять вынужден уехать. К моему приезду Мак должен быть здесь. Дайте ему понять, очень мягко, что от его поведения зависит судьба Рады Гаал.

ФАНК. Охрана?

СТРАННИК. Никакой. Это бессмысленно.

ФАНК. Слежка?

СТРАННИК. Очень осторожная… Нет, вообще не надо. Не спугните. Дайте ему должность, пусть работает. Сделайте все, чтобы он не захотел покинуть институт… Массаракш, и в такое время я должен уезжать!..

Странник идет к выходу.

ФАНК. Последний вопрос, извините, Странник.

СТРАННИК. Да?

ФАНК. Кто он все-таки такой? Зачем он вам?

СТРАННИК (с порога). Я боюсь его, Фанк. Это очень, очень, очень опасный человек.

* * *

Подъем в бараке солдат-штрафников. Сирена. Сутолока. Неразбериха.

Штрафники бегут по наклонному пандусу.

Посадка в эшелон в огромном подземелье, где стоит состав. Толкотня, крики, тычки в зубы.

Максим, Вепрь и Зеф рядом забираются на нары.

Поезд трогается.

Медленно выкатывается из подземелья, подъезжает к станции, едет мимо. Становятся видны толпы на перроне, суета и путаница, два генерала орут друг на друга: «Саботажник!» — «Вредитель!» — «Под трибунал!» Носятся ординарцы с рациями, человек в форме железнодорожника истерически орет: «Не могу! Не могу! Это железная дорога, а не резиновая!» А вокруг пути, забитые поездами, в поездах люди, техника на платформах, санитарный эшелон, столпотворение…

Зеф вытаскивает и включает маленький радиоприемник.

ГОЛОС ПО РАДИО (с патриотическим восторгом). …Передаем репортаж с митинга ненависти, который второй час продолжается на главной площади нашей столицы. Народ поднялся в едином порыве! Хонтийские провокаторы и разжигатели войны, вы нас слышите?! Яритесь, визжите, брызгайте слюной! Вас ждет такое сокрушительное поражение, что вы никогда больше не осмелитесь сунуть нос через свои границы! Неодолимая сеть стальных башен — это не только наш несокрушимый щит, это символ гения и нечеловеческой проницательности тех, кому мы обязаны всем, — наших Неизвестных Отцов!

Музыка.

ГОЛОС ПО РАДИО (обрывки переговоров). Куда прешь?! Куда прешь, тыловая крыса?! Да я таких, как ты, с говном ел! А ну освободи ветку для бригады, своими руками пристрелю, штабное чмо!

ГОЛОС ПО РАДИО. Массаракш! Уберите с пути цистерну с аммиаком!

ГОЛОС ПО РАДИО. Какая сволочь сидит на стрелке?! Зогу, посади на стрелку своего человека, или пойдешь под трибунал, скотина…

Поезд понемногу набирает ход. Станция остается позади. У переезда строй машин и девушка-регулировщик; штрафники машут ей руками, улыбаются, девушка улыбается в ответ.

* * *

Поезд катится мимо переездов, забитых транспортом, мимо товарных поездов. Эшелон с военной техникой: на платформах стоят зачехленные танки и броневики.

Уголовники играют в карты, вагон полон руганью и табачным дымом. На нарах лежит Максим, рядом с ним молчаливые Вепрь и Зеф. Максим закрывает глаза…

* * *

Городской пруд. В прозрачной воде видны рыбьи спины.

Максим резко выбрасывает руку. Летят брызги. Бьется пойманная рыбешка.

Рада смеется… Они вместе идут по парку, где очень светло, но нет теней… Разговаривают… У Рады на ладони лежит большая пластмассовая пуговица…

И вдруг выходит солнце.

Весь мир вокруг изменяется, становится ярче, контрастнее. Появляются тени.

Рада смотрит затаив дыхание. Оборачивается к Максиму. Они стоят посреди огромного космодрома, и светит солнце.

* * *

Останавливается поезд. Со скрежетом откатывается тяжелая дверь.

ЗЫЧНЫЙ ГОЛОС СНАРУЖИ. Четвертая рота! Вылетай!

Светает, стоит туман и сыплет мелкий дождик. Штрафники, конвульсивно позевывая, трясясь от озноба, вяло вылезают из вагона. Среди них Максим, Зеф и Вепрь. Капралы злобно и нетерпеливо хватают за ноги, сдергивают на землю, особенно флегматичным дают по шее, орут.

КАПРАЛЫ. Разбирайся по экипажам! Становись! Куда лезешь, скотина? Из какого взвода?.. Ты, мордастый, тебе сколько раз повторять?.. Куда полезли? Вшивая банда!..

Кое-как разобравшись по экипажам, штрафники выстраиваются перед вагонами.

ЗЕФ (сквозь зубы). Давайте, давайте, стройте, мы вам сегодня навоюем…

Пробегающий капрал бьет его по уху, Максим выставляет ногу, капрал падает в грязь, экипажи довольно ржут.

Вдоль вагонов бегут, растягиваясь в редкую шеренгу, гвардейцы в блестящих черных плащах, с автоматами на изготовку.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ГОЛОС РОТМИСТРА ЧАЧУ ИЗ ТУМАНА. Если кто-нибудь из мерзавцев раскроет пасть, прикажу стрелять.

Делается тихо. Туман, рассеиваясь, открывает неказистую станционную постройку, мокрые рельсы, телеграфные столбы.

Из тумана выходит ротмистр Чачу.

За спинами штрафников неподвижно стоят гвардейцы, глядят из-под капюшонов с подозрением и ненавистью.

Чачу останавливается перед строем.

ЧАЧУ. Солдаты! Штрафники! Я не ошибся, я обращаюсь к вам, как к солдатам, хотя все вы пока еще дерьмо, отбросы общества… Мерзавцы и сволочи! Будьте благодарны, что вам разрешают нынче выступить в бой! Через несколько часов почти все вы сдохнете, и это будет хорошо. Но те из вас, подонки, кто уцелеет, заживут на славу! Дороги назад нет, зато есть дорога вперед! Кто попятится — сожгу на месте. Бр-р-ригада! Напра-во! Капралы, разберите этих свиней по четыре! Массаракш…

Чачу свирепо оглядывает строй. Суетятся капралы.

ЗЕФ. Давайте-давайте, мы вам навоюем…

МАКСИМ. Замолчи. Надоело.

К ротмистру подходит грузный мужчина, штатский, в длинном плаще с поднятым воротником и в шляпе. Это Фанк. Максим присматривается.

Фанк что-то говорит полковнику. Показывает пальцем через плечо на колонну штрафников.

ЧАЧУ. Что?!

Фанк достает и показывает бумагу. Чачу просматривает ее, потом оборачивается к строю; видит Максима. Они смотрят друг на друга.

ЧАЧУ (оборачиваясь к Фанку). Не дам! Все, как один, должны подохнуть или искупить! И этот тоже!

Фанк вытаскивает золотой правительственный жетон. Чачу смотрит на жетон, на Максима, на Фанка. Глаза его суживаются. В ответ жетону Чачу вытаскивает из кобуры огромный армейский пистолет.

ЧАЧУ. А я плевал! И на департамент твой плевал. (Поднимает пистолет.) Колонна, шагом марш! Кто отстанет — убью!

Стреляет в воздух.

Начинается движение. Каша, толпа, колонна ползет в беспорядке. Чачу тем временем направляет ствол на Фанка. Тот, отшатнувшись, скрывается в тумане вместе со своим жетоном.

* * *

Штрафники шагают по расхлябанной, разъезженной танковыми гусеницами дороге, скользя и хватаясь друг за друга. Колонну нагоняют командиры взводов. Гай почти бежит, высматривает Максима. Они обнимаются ходу, и Гай идет рядом.

ЗЕФ (Гаю). Слушай, взводный! Нам что, так и не дадут пожрать?

Гай вытаскивает краюху хлеба. Протягивает Зефу.

ГАЙ (мрачно). Все. До самой смерти.

Зеф начинает жевать на ходу.

МАКСИМ (Гаю, вполголоса). Видел ротмистра?

Гай мрачно кивает.

ГАЙ. Свиделись… Напоследок.

Штрафники идут, украдкой озираясь, нельзя ли смыться. Вдоль дороги маячат фигуры автоматчиков.

МАКСИМ (Вепрю и Зефу, вполголоса). Вот на что они надеются? Все ведь знают, что идут на верную смерть. И все-таки идут.

ЗЕФ. Как же, как же… Каждый думает: где-нибудь по дороге сверну, выскочу из танка и прилягу, а дураки пусть наступают…

ВЕПРЬ. Никто ведь не знает, Мак, что это такое — война с излучателями за спиной.

МАКСИМ. Вот этим надо было заниматься. Не башни валить, а рассказывать правду об излучении. Эх… Грош цена всему вашему подполью.

ЗЕФ (вскипая). А ты кто такой, чтобы судить?!

Голова колонны уже спускается в болотистую лощину.

Слитный гул громкоговорителей, треск выхлопов, раздраженные крики. На пологом травянистом склоне, поднимающемся к северу, стоят в три ряда танки. Слоится сизый дым.

ГОЛОС В КОЛОННЕ (весело и громко). А вот и наши гробы!

ГАЙ (Максиму). Ты посмотри, что они нам дают… Хлам имперский, консервные банки… Слушай, Мак, мы что же, так и подохнем здесь? Оружие отобрали…

МАКСИМ (на ходу). Сколько да границы? И что там вообще — за гребнем?

ГАЙ. Там равнина. Как стол. Граница километрах в трех, потом начинаются холмы, они тянутся до самой…

МАКСИМ. Речки нет?

Гай качает головой.

МАКСИМ. Овраги?

ГАЙ. Н-нет… Не помню. А что?

МАКСИМ. Не падай духом. Все будет хорошо. (Пристально смотрит на Гая.) Только меня слушай. Больше никого не слушай. Все остальное — вранье. Я твой начальник. Запоминай. Я приказываю: запоминай.

Гай с отчаянной надеждой смотрит на него. Судорожно кивает. Колонна подходит к танкам. Прямо на траве установлены громкоговорители.

БАРХАТНЫЙ ВКРАДЧИВЫЙ ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКОВ. Там, впереди, коварный враг. Только вперед. Только вперед. Рычаги на себя и — вперед. На врага. Вперед… Впереди коварный враг… Рычаги на себя и — впе…

МАКСИМ (перекрикивая динамики, Гаю). Только меня слушай!

Гай кивает.

Подкатывает грузовик, в кузове — гвардейцы и ротмистр Чачу. Автоматная очередь в воздух. Голос из динамиков обрывается.

ЧАЧУ. По машинам, подонки! Убью!

Снова очередь, теперь поверх голов. Все штрафники толпой кидаются к последнему, заднему ряду танков. Гвардейцы сыплются из грузовика, как груши.

ГОЛОС В ДИНАМИКАХ. Рычаги на себя. Там, впереди, коварный враг.

МАКСИМ. Пошли.

Берет Гая и Зефа за плечи, тащит к крайней машине в первом ряду — угрюмой, пятнистой, с бессильно поникшим орудийным стволом. Рядом бежит Вепрь.

ГАЙ. Подожди… Мы же четвертая рота, мы же вон там, мы же во втором ряду…

ЗЕФ. Может, ты еще и взводом покомандовать хочешь?!

Гвардейцы стреляют поверх голов, по броне танков стучат пули. Максим пригибается.

МАКСИМ. Зеф, Вепрь, в машину. Гай, заводи мотор… Только меня слушай! Больше никого!

Гай торопливо кивает. Вепрь и Зеф первыми лезут в танк. В этот момент рядом с тонком появляется Фанк — грузный, в длинном плаще, без шляпы. На щеке царапина, губа разбита. На лацкане — радужный пропуск с фотографией, вроде бэджа.

ФАНК (орет, перекрикивая шум). Мак! Массаракш! Вы оглохли, что ли? Узнаете меня? Пошли! Быстрей!

МАКСИМ. Куда?

ФАНК (тащит его). К черту отсюда! Пошли! У меня на вас пропуск!

Фанк выхватывает радужную картонку с фотографией Максима.

МАКСИМ (вырывается). Я не один!

ФАНК. Что?

МАКСИМ. Я не один! Нас четверо! Один я не пойду!

ФАНК (срывает голос). Жить надоело?!

Максим оглядывается. Гай все слышал — теперь смотрит на него, бледный, губы дрожат. В соседний танк двое гвардейцев забивают прикладами окровавленного штрафника.

ФАНК (хрипит). Пошли! Вас убьют!

Из танка выглядывает Зеф.

МАКСИМ. Кто вы такой? Зачем я вам нужен?

Фанк смотрит на Зефа, потом на Гая. Он растерялся, не знает, что делать.

ФАНК. Этот тоже с вами?

МАКСИМ. Да! И этот тоже!

Глаза у Фанка становятся дикими. Он выхватывает пистолет из-под плаща и направляет ствол на Гая. Максим подбивает его руку снизу, пистолет взлетает высоко в небо. Одновременно Гай коротко и точно бьет Фанка по шее. Тот валится ничком.

Гвардейцы, захлопнув люк соседнего танка, кидаются к Максиму.

МАКСИМ. В машину!

Гай лезет в люк. Максим подхватывает грузное тело Фанка и втягивает за собой в танк.

ЗЕФ. Кто это?! Массаракш…

Максим не отвечает. Наполовину высунувшись из люка, оглядывается…

Вокруг танков уже нет никого, кроме гвардейцев. Все двигатели работают, стоит адский рев, стелется сизый дым, Некоторые танки двигаются, кое-где из башен торчат головы. Штрафник, высунувшийся из соседнего танка, делает Максиму какие-то знаки, подмигивает — у него распухшая от синяков физиономия…

И вдруг он исчезает. И все танки как один срываются с места — вперед и вверх по склону.

У Максима расширяются глаза. Он поворачивает голову… Сзади, из леска, цепью выползают другие машины. Ярко-желтые, квадратные, как коробки. На крыше у них — антенны. Танки-излучатели выползают, как на парад, и застывают — цепью. Танки штрафников рвутся вперед наперегонки, задевая друг друга, бессмысленно ворочая башнями. У одного танка на полном ходу слетает гусеница, он волчком вертится на месте, переворачивается, вторая гусеница срывается и тяжелой блестящей змеей взлетает в небо. Вспыхивает огонь, сквозь лязг и рев звонким треском прорывается пушечный выстрел, и сразу все танки принимаются палить, длинные красные языки вылетают из пушек, танки приседают, подпрыгивают, окутываясь густым черным дымом…

Максим ныряет в танк.

Вепрь и Зеф корчатся от нестерпимой боли. Фанк по-прежнему без сознания. Гай хватается за Максима, заглядывает ему в глаза, непрерывно говорит, повторяет одно и то же.

ГАЙ. Я умру за тебя. Я готов умереть за тебя. Я хочу умереть, позволь мне умереть за тебя! Прикажи мне идти в огонь! Прикажи!

За гулом и грохотом почти ничего не слышно. Максим падает на сиденье водителя и рвет рычаги на себя. Танк срывается с места и вливается в общий поток. Летят клочья дерна из-под гусениц.

Танк проскакивает через густую струю черного дыма. Резко сворачивает, чтобы не столкнуться с другим, горящим танком.

Перед танком выныривает из дыма и сразу же исчезает пограничный знак, за ним изодранные, смятые проволочные заграждения. Из неприметного ровика высовывается на миг человек в странной белой каске, яростно трясет кулаками и тотчас исчезает, словно растворившись в земле. Дымная пелена впереди понемногу рассеивается, и Максим видит бурые круглые холмы, совсем близко, и заляпанную грязью корму танка, ползущего почему-то наискосок к общему движению, и еще один горящий танк.

Максим сворачивает, направляя машину в овражек между двумя холмами. Навстречу вдруг бьет огонь, весь танк гудит и содрогается от страшного удара. От неожиданности Максим дает полный газ и налетает на замаскированное орудийное гнездо с расчетом. Мелькают белые каски, искаженные ненавистью лица… под гусеницами что-то трещит, ломаясь… Максим сглатывает, стиснув зубы, круто поворачивает и ведет машину по склону, сильно кренясь, едва не переворачиваясь, огибая холм.

* * *

Один из танков-излучателей притормаживает возле машины Чачу. Чачу взбирается на броню и исчезает в люке.

* * *

Танк Максима въезжает в узкую лощину, поросшую молоденькими деревцами. Останавливается. Открывает люк, оглядывается. Со всех сторон это место прикрыто высокими бурыми склонами.

ГАЙ (в экстазе, в истерике, под лучевым ударом). Я умру за тебя! Я хочу умереть за тебя! Дай мне умереть за тебя! Позволь…

МАКСИМ. Заткнись! Слушай меня, слушай и запоминай: вытащи этих людей из машины, уложи… Стой, я еще не закончил! Делай это осторожно, это наши друзья, наши любимые друзья, ты понял?

ГАЙ (задыхаясь от восторга). Так точно!

Максим смотрит на него с горечью. Поворачивается. Бежит вверх по склону.

* * *

Желтый танк-излучатель останавливается по другую сторону холма от танка Максима. Ротмистр Чачу выглядывает из башни. Присматривается…

* * *

Максим на вершине холма. Перед ним открывается грандиозное зрелище — тем более грандиозное, что края горизонта поднимаются чашей.

По равнине между холмами, сгрудившись, гусеница к гусенице, сплошным потоком идут танки — низкие, приплюснутые, мощные, с огромными плоскими башнями и длинными пушками. Это уже не штрафники — это регулярная армия. Максиму кажется, что он слышит, как ревут в экстазе танкисты под лучевым ударом… Воздух шатается и вздрагивает, дрожит земля. Максим оглядывается назад и вниз: Гай осторожно вытаскивает тяжелого Фанка. Вепрь и Зеф уже лежат рядом с танком на траве — Вепрь без сознания, Зеф стонет.

* * *

Ротмистр Чачу, пригнувшись, поднимается по склону. Держит автомат наготове.

* * *

ГАЙ (улыбается Максиму). Я все исполнил! Как ты приказал — я точно все сделал!

МАКСИМ (хлопает его по плечу). Молодец. Теперь слушай внимательно…

* * *

Раздвигается высокая трава. Ротмистр Чачу, скалясь от ненависти, поднимает автомат…

* * *

Максим стоит к Чачу спиной. Поворачивает голову…

Палец ротмистра нажимает на спусковой крючок.

Гай кидается вперед.

Летят пули.

Гай встречает их грудью — пули, предназначавшиеся Максиму.

Еще бежит, еще улыбается…

Максим подхватывает его. Гай мертв.

Максим поднимает глаза — и встречается взглядом с ротмистром Чачу.

Секундная пауза. Максим осознает: Гай мертв, Чачу убил Гая.

Чачу осознает: этот человек опять увернулся.

Максим, выпустив тело Гая, идет к Чачу. Тот в истерике стреляет… Максим уворачивается, он в амоке, его невозможно остановить… До стычки остается несколько шагов… В этот момент взрывается ядерная бомба.

* * *

Над холмистой равниной с приподнятыми краями, с идущими по ней танками — атомный взрыв.

* * *

Максим приходит в себя. Он лежит, прикрывая собой мертвое тело Гая, будто хочет его защитить. Все вокруг изменилось, мир стал багровым, мир завален листьями и обломанными ветвями, мир наполнен раскаленным воздухом, с красного неба дождем валятся вырванные с корнем кусты, горящие сучья, комья горячей сухой земли. И стоит болезненно-звенящая тишина.

Вепря, Зефа и Фанка раскатало по сторонам. Вепрь лежит лицом в землю. Зеф, прислонившись спиной к гусенице, по-прежнему корчится от боли. Фанк валяется мешком.

Чачу нигде нет.

Гай смотрит в небо. Максим поднимает его, заглядывает в стеклянные глаза…

Осторожно укладывает мертвого на землю, будто боясь причинить ему боль.

Оглядывается, будто слепой…

В этот момент из-за обожженного холма вырывается, взрывая гусеницами пепел, желтый патрульный танк.

* * *

Чачу в танке. Хочет размазать Максима по земле гусеницами. Максим уворачивается. И еще раз уворачивается от бешено несущегося, очень маневренного танка, который намерен смешать его с грязью. Вскакивает на броню…

Танк резко тормозит, но Максим удерживается.

Из люка выскакивает Чачу.

Экипаж танка — еще двое гвардейцев, в боевом угаре под действием излучения — пытаются вмешаться, но тут же гибнут. Одного убивает Чачу — случайно, промахнувшись по Максиму. Другого Максим срубает ребром ладони по шее.

Поединок с Чачу. Ротмистр под действием излучения — очень силен, в ярости.

Максим ныряет под его руку. Бьет в живот.

ЧАЧУ (хрипит). Надо было… сдать тебя в департамент… мразь. Ну ничего… Странник… еще порежет тебя, как крысу… Он тебя найдет.

Чачу мертв.

* * *

На земле вокруг двух танков — мертвые и живые. Зеф стонет. Вепрь и Фанк без сознания. Мертвые гвардейцы, Чачу, Гай.

Максим взбирается на танк и руками вырывает антенну. Отшвыривает. Гадливо вытирает руки о комбинезон.

Зеф стонет и открывает глаза. Вздыхает с облегчением. Вепрь тоже приходит в себя.

ЗЕФ. Массаракш… (Оглядывается.) Что это…

Кустов больше нет, спекшаяся глина дымится и потрескивает. Там, куда ушли танки, багровое небо сливается со сплошной стеной черно-коричневого дыма, и над этой стеной поднимаются, распухая на глазах, ярко-оранжевые, маслянисто-жирные тучи: тысячи тысяч тонн раскаленного праха. Испепеленные до атомов надежды выжить и жить.

На равнине пляшут огоньки: тлеют листья и догорают сорванные сучья. Неподвижно чернеют одинокие коробочки — испорченные и поврежденные танки штрафников…

Максим садится над телом Гая. Кладет его голову себе на колени. Закрывает Гаю глаза.

Зеф и Вепрь стоят над ним, не зная, что делать.

ЗЕФ (непривычно мягко, даже растерянно). Мак…

Максим его не слышит.

ЗЕФ. Мак, что нам делать-то? Мы же не можем тут… Как же…

ФАНК (хрипло). Я вас выведу.

Вепрь и Зеф оборачиваются к нему. Максим не двигается. Фанк пришел в себя, он сидит на земле среди пепла.

ФАНК. Вы все мертвецы, вы убили экипаж танка особого назначения. Я вас выведу живыми. Я знаю как.

ВЕПРЬ. Кто вы такой?

Фанк, не отвечая ему, тяжело поднимается. Подходит к Максиму.

ФАНК (повелительно). Господин Мак Сим! Вас все еще интересует судьба Рады Гаал?

Максим, содрогнувшись, поднимает на него глаза.

* * *

Желтый танк катится по разбитому шоссе. Излучатель на крыше изуродован, как будто его долго били и крушили.

Впереди — гвардейский блокпост. Дорога перегорожена. Стоит орудие.

Желтый танк замедляет ход, останавливается.

РОТМИСТР. Массаракш… Почему не на передовой? Открывайте, или сожжем к чертовой матери!

Открывается люк желтого танка.

И оттуда появляется Фанк. Лицо у него опухшее, в руке — золотой правительственный жетон.

ФАНК (хрипло, но начальственным тоном). Немедленно пропустить!

* * *

Спальня государственного прокурора. Тишина и покой. Все очень изысканно, стильно, на стенах картины — умеренный декаданс.

Прокурор спит, приоткрыв рот.

Нежный звонок телефона.

Прокурор стонет во сне. Еще не проснувшись, протягивает руку.

ГОЛОС РЕФЕРЕНТА В ТРУБКЕ. Шесть часов тридцать минут, ваше превосходительство.

ПРОКУРОР (через силу). Да. Спасибо.

Кладет трубку. Садится, смотрит на свои голые бледные ноги, тяжело вздыхает. Он не выспался.

ПРОКУРОР (сквозь зубы). Надо. Надо, ваше превосходительство. Надо, ваше благородие. Надо, господин председатель. Надо, сыночек…

Ворча, поднимается. Смотрит на себя в зеркало. Массирует щеки. Надевает халат.

В кабинете его уже ждет накрытый завтрак. Прокурор смотрит на него с отвращением. Нажимает кнопку звонка.

Входит референт с папкой.

ПРОКУРОР. Последние сводки с фронта?

Референт протягивает ему папку с распечатками. Прокурор садится за стол, раскрывает папку, начинает просматривать — сперва небрежно…

Проливает молоко. Кашляет, подавившись кусочком печенья. Смотрит на страницу в ужасе, будто не веря собственным глазам. Бледнеет. Быстро, как загнанный зверь, смотрит на ярко-желтый телефон на краю стола.

* * *

Военное кладбище. Растрескавшаяся земля. Грубые бетонные надгробья. Могилы под номерами.

Двое медленно идут от свежей могилы. Максим в военном комбинезоне, с ним Фанк в синяках. Уголок губы заклеен пластырем. Безлюдные дорожки. Умиротворенно поют птицы.

ФАНК. Вас может немного утешить тот факт, что сестре этого несчастного молодого человека не угрожает ничего. Как и вам, и вашим друзьям-каторжникам.

Максим хмурится.

МАКСИМ (отрывисто). Я арестован?

ФАНК (улыбается, тут же морщится от боли в разбитой губе). Нет, что вы. Вы свободны. У вас есть квартира на, территории института специальных исследований. У вас есть собственная машина. И вы вольны ехать куда угодно и делать что заблагорассудится. Вот так.

Максим внимательно на него смотрит.

МАКСИМ. Где Рада? Я хочу ее видеть.

ФАНК. Всему свое время.

МАКСИМ. Я хочу ее видеть немедленно. Иначе я не стану с вами сотрудничать.

ФАНК (улыбается). Здесь мы ставим условия, Максим. Рада Гаал находится в полной безопасности. Пока. Понимаете?

Максим, развернувшись, идет прочь. Старичок-ветеран, стоящий у ворот кладбища, заглядывает ему в лицо.

СТАРИЧОК (восторженно). Молодой человек, вы с передовой? Отпуск по ранению, так? Разрешите пожать вашу руку!

Максим хочет ответить что-то резкое, но, встретившись со старичком глазами, отводит взгляд. Спешит за Фанком прочь — к выходу.

* * *

Звонит желтый телефон на краю стола. Прокурор смотрит на него в ужасе, как на взведенную мину. Трясущейся рукой берет трубку.

ПРОКУРОР (хрипло). Государственный… (Прокашливается). Государственный прокурор.

ПАПА (в трубке). Умник? Это Папа говорит.

Прокурор содрогается.

ПРОКУРОР. Я узнал… Здравствуй, Папа.

ПАПА. Сводку читал?

ПРОКУРОР. Нет.

ПАПА. Все. Прогадили войну.

Прокурор сглатывает. Пытается что-то придумать, что-то сказать, облизывает губы…

ПАПА. Молчишь? А что я тебе говорил? Не лезь в эту кашу, штатских держись, штатских, а не военных! Эх, ты, Умник…

ПРОКУРОР (через силу). Ты — Папа. Дети ведь вечно не слушаются родителей…

ПАПА (хихикает). Дети… А где это сказано: «Если чадо твое ослушается тебя…» Как там дальше, Умник?

Прокурор хватает воздух ртом.

ПАПА. Память отшибло? Эх ты, Умник. Что собираешься делать? Умник…

ПРОКУРОР (хрипит). Я ошибся… Ошибка…

ПАПА. Ошибся… Ну, ладно, подумай, Умник. Поразмысли. Я тебе еще позвоню…

В трубке — отбой. Прокурор стоит, выпучив глаза, с трубкой в руках.

* * *

Прокурор мечется по кабинету.

ПРОКУРОР (бормочет). Без паники. Подожди. Да подожди ты, сволочь!

Изо всех сил бьет рукой по краю стола. Шипит от боли. Переводит дыхание, берет себя в руки.

ПРОКУРОР (бормочет). Умника так просто… нет, это ничего. Он всегда так. Время есть… Время есть…

Звонит телефон. Прокурор подпрыгивает. Телефон звонит. Прокурор смотрит широко раскрытыми глазами, берет трубку.

ПРОКУРОР (еле слышно). Государственный… прокурор.

ГОЛОС РЕФЕРЕНТА В ТРУБКЕ. Ваше превосходительство, пришло донесение… Мак Сим находится в институте специальных исследований. Назначен руководителем темы в лаборатории химического синтеза.

Прокурор сглатывает. Молчит.

РЕФЕРЕНТ (обеспокоенно). Ваше превосходительство?

ПРОКУРОР (обрывисто). Странник вернулся?

РЕФЕРЕНТ. Не было донесений.

ПРОКУРОР (сглатывает). Очень хорошо. Замечательно. Превосходно. Соедините меня с Фанком — сейчас.

Щелчок в трубке. Прокурор переводит дыхание.

ГОЛОС ФАНКА В ТРУБКЕ. Я слушаю, ваше превосходительство.

ПРОКУРОР (другим голосом, искренне и весело). Доброе утро, Фанк, давай-ка без церемоний… Ну-с, как ты себя чувствуешь? Как желудок?

ФАНК. Спасибо. Удовлетворительно.

ПРОКУРОР. Странника еще нет?

ФАНК (после паузы). К сожалению, нет.

ПРОКУРОР (рассеянно). Ага… Мне тут позвонили сверху и приказали немножко вас проинспектировать… Это чистая формальность, но ты подготовь там какой-нибудь рапорт… И позаботься, чтобы все были на местах, а не как в прошлый раз… Договорились? До встречи!

Выдохнув, кладет трубку. Несколько секунд стоит, замерев, сосредоточившись.

* * *

Институт специальных исследований. Прокурор и Фанк за столом, секретарша подает чай, за прозрачной стеной копошатся у своих стендов исследователи. Синяки у Фанка на лице пожелтели, губа поджила, но вид у него все равно помятый.

ПРОКУРОР (просматривает рапорт). Эге… Топчетесь на месте. По физической защите вообще ничего не добились, по физиологической — и того меньше… А вот химики молодцы… Да, кстати. Странник просил тебя перезвонить.

ФАНК (вежливо). Спасибо. А куда?

ПРОКУРОР (поднимает бровь). То есть?

ФАНК. Он ведь телефона не оставляет. Ты знаешь, куда ему звонить?

ПРОКУРОР (улыбается). Нет… Слушай, а куда он вообще-то ездит? Ты не знаешь?

ФАНК. Не имею понятия. Государственная тайна.

ПРОКУРОР (рассеянно). Ага-ага… (Отдает документы референту.) Чай у вас восхитительный, спасибо. А теперь проводи-ка ты меня… пройдусь по лабораториям.

Прокурор и Фанк выходят из кабинета. У входа поджидает охрана прокурора — двое телохранителей.

Прокурор, ласково улыбаясь, подает одному чуть заметный знак. Тот делает шаг к Фанку и колет его сквозь рукав шприцем, спрятанным в ладони. Это секундное дело.

Фанк падает как подкошенный. Прокурор кидается к нему и поддерживает.

ПРОКУРОР. Помогите!

Телохранители подхватывают Фанка на руки. Подбегают секретарша и референт Фанка.

ПРОКУРОР. Это сердце, сердце… Вот эти военные приключения до чего доводят… (Секретарше.) Тихо, тихо, не надо паники, люди работают… В дворцовый госпиталь, на моей машине, быстро. (Референту.) Поставят на ноги вашего шефа, всего за пару дней… Не волнуйтесь.

Телохранители выносят безжизненное тело Фанка.

ПРОКУРОР. Эх… Горят на работе, надрываются… (Референту.) Проводите меня в отдел химического синтеза. Раз уж я все равно приехал.

* * *

Государственный прокурор в сопровождении свиты идет по лабораториям. Смотрит в микроскоп. Качает головой. Кивает, здороваясь, кого-то похлопывает по рукаву, разглядывет с умным видом какие-то устройства… Все высматривает кого-то, высматривает — и не находит. Референт распахивает очередную дверь… Прокурор видит Максима. Тот сидит на подоконнике и смотрит наружу.

РЕФЕРЕНТ ФАНКА (нервно). Господин Сим, у нас инспекция…

Максим оборачивается. Равнодушно смотрит на прокурора.

ПРОКУРОР (оглядывая лабораторию). Ой как интересно! Ну-ка, ну-ка… объясните мне, что тут у нас происходит…

Прокурор делает вид, что вид колбы с цветной жидкостью очень его заинтересовал. Отходит к окну, чтобы рассмотреть получше, подзывает за собой Максима.

ПРОКУРОР (улыбаясь). Я знаю, кто вы. Вы беглый каторжник и убийца Мак Сим. Наконец-то. Приятно познакомиться. А я… я государственный прокурор.

* * *

Горит огонь в камине.

Государственный прокурор и Максим сидят в уютных креслах уютного кабинета, за низеньким уютным столиком. На столе мерцает в бокалах дорогое вино.

ПРОКУРОР. Я — государственный прокурор, доверенное лицо правительства, допущенное к высшим государственным тайнам… Я предлагаю вам свергнуть Неизвестных Отцов.

Прокурор переводит дух. Максим внимательно на него смотрит. Прокурор залпом осушает свой бокал.

ПРОКУРОР. Я знаю, где находится Центр. Центр сие темы башен. Центр излучателей.

Зрачки Максима расширяются.

ПРОКУРОР (волнуясь). А вы единственный человек, который может этот Центр захватить. Вы проникаете в Центр и прежде всего переключаете всю систему башен на депрессионное поле. Пока вся страна валяется в глубокой депрессии, а выродки валяются в обмороке под лучевым ударом, вы поднимаетесь в радиостудию и ставите на многоцикловую передачу… (Кладет на стол кассету.) Все просто: Неизвестные Отцы преступники, убейте их, спасайте страну… После этого вы снимаете депрессионное поле и становитесь во главе государства. Я остаюсь при вас политическим и экономическим советником… какая у вас политическая программа?

МАКСИМ. Построение справедливого общества на основе гуманности и высокой морали.

ПРОКУРОР (активно кивает). Я согласен! Но это еще не все. Имейте в виду, что, захватывая центр, вы уничтожаете человека, который пытается манипулировать вами. Того, кто держит сейчас в руках Раду Гаал. Максим выпрямляется в кресле.

ПРОКУРОР. Да, да… Ее контролирует Странник. Он действительно страшный человек. Палач. Конец Отцов означает конец Странника. Вы должны об этом помнить, Мак.

МАКСИМ. Где она? Вы знаете?

ПРОКУРОР (шепотом). Объект «Хрустальный лебедь» на территории Департамента особых исследований. Но пока Странник жив, вы туда не войдете.

Максим смотрит ему в глаза.

МАКСИМ. Где находится Центр?

* * *

Из ворот выкатывает неприметная легковая машина. За рулем — Максим. На заднем сиденье — Вепрь и Зеф.

Машина выруливает на дорогу, пристраивается в общем потоке машин.

ЗЕФ. Массаракш… Что происходит? Куда мы едем?

МАКСИМ (сквозь зубы). Молчи.

Город живет как ни в чем не бывало. Все те же толпы на улицах. Максим включает радио в машине.

ДИКТОР (по радио). …Будто вновь поднялись славные тени наших единственных непобедимых предков и рванулись в бой во главе наших танковых колонн! Хонтийские провокаторы и разжигатели конфликтов потерпели такое поражение, что никогда уже отныне не позарятся на нашу священную землю!

ЗЕФ (неуверенно). А что, война кончилась?

Машина останавливается перед светофором.

* * *

Прокурор вступает в ванную комнату, посреди которой исходит паром полная ванна. Дымятся курильницы. Звучит тихая музыка, по поверхности плавают нежные цветочные лепестки… Прокурор сбрасывает халат… Входит в ванну. Пытается расслабиться. Ждет, стиснув зубы. Глядя на часы — на часах около трех…

* * *

Машина еле ползет в пробке. Работает радио.

ДИКТОР…Многотысячные армады бомбовозов, ракет, управляемых снарядов были брошены на наши города, но нас защитил непроницаемый панцирь противобаллистической защиты! Не зря мы много лет терпели лишения, создавая…

Максим выключает радио. Лавирует. Вырывается на боковую улицу и выжимает из машины все, что можно.

МАКСИМ. Что такое термическая бомба — знаете?

Вепрь и Зеф переглядываются.

ВЕПРЬ (небрежно). Слыхали.

МАКСИМ. С синхронными запалами имели когда-нибудь дело?

ЗЕФ (презрительно). Поучи отца жесткой эротике…

МАКСИМ. Очень хорошо.

* * *

На краю ванны звонит телефон. Прокурор, вздрогнув, берет трубку.

ГОЛОС СТРАННИКА. Умник? Это Странник говорит.

Прокурор чуть не захлебывается.

ПРОКУРОР (еле слышно). Странник? Привет… ты уже вернулся?

СТРАННИК. Да. Только что виделся с Папой.

ПРОКУРОР. И… как дела?

СТРАННИК. Плохо. Кто-то надоумил хонтийцев стрелять по танкам заграждения, сегодня ночью расстреляли девятосто процентов излучателей… Конец войне… И многим здесь конец… Может быть, даже Свекру и Шурину. Как ты считаешь, Умник?

Прокурор что-то невнятно сипит.

СТРАННИК. Кстати, какое впечатление на тебя произвел наш дикарь? Мак Сим?

Прокурор молчит.

СТРАННИК (насмешливо). Ты же у нас Умник… Ладно. О Маке мы поговорим потом.

В трубке — отбой. Прокурор мокрой рукой вытирает пот со лба.

ПРОКУРОР (бормочет). Потом… Потом у тебя уже не будет никакого «потом».

* * *

Машина с Максимом, Зефом и Вепрем катит по городу.

МАКСИМ. Я вам очень благодарен.

ЗЕФ. Массаракш.

ВЕПРЬ. Вот как?

МАКСИМ. Да. Дела сложились таким образом, что… У меня есть возможность проникнуть в Центр.

Зеф подпрыгивает на сиденье. Вепрь каменеет лицом.

МАКСИМ. Я войду в здание. Вы ждете двадцать минут. Если за это время вы получите лучевой удар — значит, все обошлось. Можете падать в обморок со счастливой улыбкой на лице… Если нет — выходите из машины. В багажнике лежит бомба с синхронным запалом на десять минут. Выгрузите бомбу на мостовую, включите запал и уезжайте. Будет паника. Постарайтесь выжать из нее все, что только можно.

ВЕПРЬ. Вы разрешите мне позвонить кое-куда?

МАКСИМ (неприязненно). Штаб?

ВЕПРЬ. Нет. У нас с Зефом есть своя группа.

МАКСИМ. Ладно. У входа есть телефон-автомат. Когда я войду внутрь — но не раньше! — можете выйти из машины и позвонить.

Максим тормозит перед зданием телецентра. Именно отсюда Максима когда-то вывозил Фанк. Максим смотрит на здание. В машине тишина.

МАКСИМ. Ну, все. Пожелайте мне удачи.

ЗЕФ. Ну…

ВЕПРЬ (сдавленным голосом). От всей души… (Осекается, кашляет.) Все-таки я дожил до этого дня.

Максим кладет щеку на руль.

МАКСИМ. Хорошо бы пережить этот день. Хорошо бы увидеть вечер.

Вепрь смотрит на него с тревогой. Зеф сопит.

МАКСИМ. Неохота идти. Ох, неохота… Кстати, имейте в виду и расскажите своим друзьям. Вы живете не на внутренней поверхности шара. Вы живете на внешней поверхности шара. И таких шаров еще множество в мире, на некоторых живут гораздо хуже вас, а на некоторых — гораздо лучше вас. Но нигде больше не живут глупее… Опять не верите? Ну и черт с вами. Я пошел.

Максим выходит из машины и идет ко входу в здание. Вепрь смотрит ему вслед.

* * *

Максим открывает стеклянную дверь и протягивает гвардейцу входной пропуск. Одна рамка, другая, третья… Пересекает вестибюль — мимо девицы в очках, которая все ставит штампы, мимо администратора в каскетке, который все ругается с кем-то по телефону. У входа в коридор показывает другому гвардейцу внутренний пропуск.

Идет по длинному коридору, сворачивает направо. Перед мысленным взглядом у него разворачивается инженерный план здания — коридоры, повороты, лифты…

* * *

Государственный прокурор застыл в своей ванне. Напряженно чего-то ждет.

* * *

На посту у большой двери стоит гвардеец с нашивками капрала, по бокам — двое здоровенных гвардейцев с автоматами. Максим протягивает капралу внутренний пропуск.

На двери надпись:

«Отдел специальных перевозок».

Капрал очень внимательно рассматривает пропуск. Потом, продолжая рассматривать, нажимает на кнопку в стене. За дверью звенит звонок.

Капрал возвращает Максиму пропуск.

КАПРАЛ. Прошу. Приготовьте документы.

Максим кивает, делает вид, что лезет в карман, раскрывает двери, входит в комнату…

Комнат три. Три. Анфиладой. И в конце — зеленая портьера.

И ковровая дорожка из-под ног до самой портьеры. По крайней мере, тридцать метров. И шестеро офицеров.

Двое в армейском сером — в первой комнате. Уже навели автоматы.

Двое в гвардейском черном — во второй комнате. Еще не навели, но тоже готовы.

Двое в штатском — по сторонам зеленой портьеры в третьей комнате.

Максим широко улыбается… И рывком кидается вперед — что-то вроде тройного прыжка с места. Прямо перед ним возникает зеленая портьера…

Автоматчики открывают огонь по тому месту, где он только что стоял.

Максим ребром ладони срубает штатского, загородившего ему дорогу, и сквозь портьеру бросается в лифт.

В лифте темно. Максим нашаривает кнопку. Лифт идет вниз. Как только кабина останавливается, Максим выскакивает, и сейчас же по крыше кабины бьют автоматы. В шахте грохот, звон, летят щепки.

Максим оглядывается. Перед ним три совершенно одинаковых тоннеля. Два пустых и темных, в одном — звук работающего устройства… Максим кидается по коридору. За спиной рычит лифт — поднимается.

Максим бежит, все сильнее прихрамывая. Сворачивает за угол. И сейчас же в тоннеле грохочут автоматы, визжат пули, видны язычки огня, гвардейцы преследуют его по пятам.

Максим склоняется над распределяющим устройством. Срывает кожух, отбрасывает. Перед ним — сложная система проводов, плат, электронных блоков…

Максим, закусив губу, запускает пальцы в схему. Из-под пальцев летят искры. В тоннеле грохочут выстрелы — все ближе. Бегут гвардейцы.

Максим ощупывает платы, заново соединяет провода и, зажмурившись, переводит тумблер из одного положения в другое.

В этот момент гвардейцы с автоматами наперевес выбегают из-за угла коридора.

* * *

Государственный прокурор дико кричит от боли. Одновременно на лице у него — выражение полнейшего счастья. Он кричит, извивается в ванне, разбрызгивает воду, орет, и смеется, и снова орет…

* * *

Гвардейцы застывают. У них опускаются руки.

Падают автоматы.

Гвардейцы, пошатываясь, опускаются на пол. Кто-то взялся за голову. Кто-то вцепился в волосы. Кто-то вдруг начинает рыдать, биться головой о стену, в слезах и соплях. Кто-то безучастно смотрит перед собой.

Максим сидит на полу перед распределителем и тыльной стороной руки вытирает лоб.

* * *

Лаборатория Странника.

Вдруг все работы останавливаются. Лаборант, державший пробирку, роняет ее на пол. Разлетается стекло.

Люди обессиленно опускаются на пол.

Секретарша в кабинете Странника рыдает, сидя на полу. Странник подскакивает к стеклянной стенке, смотрит вниз…

У него расширяются зрачки.

* * *

Максим бежит по Департаменту информации. Всюду полно людей, офицеры, солдаты, капралы, армейцы, гвардейцы, штатские, все при оружии, все лежат, сидят, пригорюнясь, некоторые плачут в голос, один бормочет, трясет головой и стучит себя в грудь кулаком… а кто-то и застрелился.

Мак выбегает в вестибюль, перепрыгивая через бессильно шевелящихся людей, чуть не кубарем скатывается по каменным ступенькам и останавливается перед своим автомобилем, с облегчением переводя дух. Зеф и Вепрь на заднем сиденье — Вепрь без сознания, Зеф тихонько стонет.

Максим открывает багажник. Вытаскивает промасленный пакет.

* * *

Странник выбегает из департамента. Кидается к своей машине. Вытаскивает из-за руля водителя в депрессии, вскакивает в машину; гвардеец у ворот в депрессии, Странник выезжает на улицу, пробив бронированной машиной закрытые ворота.

Город парализован — все в депрессии. Много аварий. Автомобили стоят, как придется. Странник едет, притормаживая, объезжая, лавируя…

* * *

В комнате перед лифтом Максим освобождает от промасленной бумаги некий механизм. Тщательно проверяет. Включает счетчик. Ставит устройство в лифт, и лифт уезжает вниз.

Максим возвращается к машине. Прежде чем сесть за руль, оглядывается…

Над ним нависает здание телецентра. Дверь приоткрыта, в проеме сидит, покачиваясь в тоске, гвардеец. Виден кусочек вестибюля — там полно людей, военные, штатские, женщины…

Максим резко, со всхлипом, вздыхает и лезет в машину. Заводит мотор. Трогается.

* * *

Машина Странника вылетает на площадь в тот момент, когда машина Максима отъезжает от входа в Департамент информации. Странник бросается в погоню.

* * *

Во всем городе, где неподвижно застыли машины, где в депрессии люди, только два автомобиля на ходу — Максима и Странника. Максим видит погоню в зеркале заднего обзора.

Сжимает губы.

* * *

Странник сидит за рулем. У него страшное, напряженное, перекошенное лицо.

* * *

Погоня. Ситуация на дороге не дает возможности разогнаться ни Максиму, ни Страннику. Впереди показывается Департамент специальных исследований — ворота с эмблемой.

Ворота снесены.

За воротами — относительно свободный участок. Максим вжимает в пол педаль газа. Набирает скорость, машина Странника нагоняет, надвигается сзади…

Максим, весь подобравшись, жмет на тормоз.

Машина Странника вминается ему в багажник. Сыплются стекла. Максим вышибает дверцу и вываливается наружу. Странник уже стоит перед ним — длинный, сухой, грозный.

Максим бросается на него, вложив в этот бросок все, что у него еще осталось.

И промахивается.

Получает страшный удар в затылок. Шатается, чуть не падает, а Странник снова перед ним: голый череп, пристальные зеленые глаза и рука, отведенная для удара…

И вдруг Странник с застывшим лицом смотрит куда-то поверх головы Максима. Максим бросается снова — и на этот раз не промахивается. Длинный черный человек валится на асфальт. Тогда Максим оборачивается.

Серый куб Центра плющится на глазах, проваливается внутрь себя, над ним поднимается дрожащий знойный воздух, и пар, и дым, и что-то ослепительно-белое выглядывает сквозь длинные вертикальные трещины и оконные дыры.

Максим с торжеством поворачивается к Страннику. Тот лежит на земле — замертво.

Город оживает. Ошеломленные люди, приходя в себя, хмуро озираются, топчутся возле своих машин, пытаясь сообразить, что с ними произошло, как они сюда попали, что делать дальше.

В машине приходит в себя Вепрь. Зеф, кряхтя, выбирается наружу.

ЗЕФ. Мак… Что это? Получилось?!

Не отвечая, Максим бегом направляется к мрачному зданию в стороне от прочих построек департамента.

Включается сирена у входа.

Максим с боем прорывается в здание. Охрана еще не пришла в себя; Максим оглушает первого, второго, третьего. Подтаскивает оглушенного охранника к двери, прикладывает его палец к сенсору, расходятся железные створки.

* * *

Государственный прокурор приоткрывает один глаз. Другой. Смотрит на часы…

Поспешно, суетливо выбирается из ванны. Лепесток розы прилип к его старческому плечу. Трясущимися руками запахивает халат…

Откидывает занавеску на окне. Видит столб дыма над бывшим Центром и сдавленно кричит.

* * *

Вепрь и Зеф стоят, глядя на оседающие развалины Центра. Зеф разинул рот и выпучил глаза.

В это время лежащий на земле Странник открывает глаза.

* * *

Максим прорывается в «Хрустальный лебедь» — особый объект с повышенной изоляцией. По ходу дела отбирает у поверженной охраны оружие.

Наконец распахивается последняя дверь. В комнате без окон, напуганная, заплаканная, — Рада.

Она видит Максима.

МАКСИМ. Все. Все хорошо. Все…

Она не может идти. Он берет ее на руки. Тащит прочь из комнаты. Ищет путь наружу…

ЗЕФ (появляясь этажом ниже). Мак!!

Максим оборачивается и видит Странника. Тот уже совсем близко.

Максим оставляет Раду. Поднимает пистолет, стреляет…

Промахивается. Странник идет на него. Максим опять стреляет… Промахивается!

Странник налетает на него.

Схватка равных противников. Странник в чем-то даже превосходит Максима. И еще — он в ярости.

Зеф и Вепрь целятся снизу. Не рискуют стрелять — боятся попасть в Максима. Странник бьет Максима, тот падает…

СТРАННИК (хрипло). Dumkopf! Rotznase!

Максим вскакивает, снова готовый к бою…

И вдруг хватает воздух ртом, будто его ударили. Потрясенно смотрит на Странника.

Вепрь стреляет, воспользовавшись паузой. Пуля бьет в стену над головой Странника.

МАКСИМ (со страхом). Не стреляй! Стой! Нет!

СТРАННИК (глядя на Максима с невообразимым презрением). Дурак… с-сопляк…

Максим тяжело дышит. Вепрь и Зеф уже рядом. У обоих наготове пистолеты.

СТРАННИК. Максим… Сергеевич… Каммерер. Придержи своих террористов, пока я их не убил.

Зеф вскидывает пистолет. Максим перехватывает его руку.

ВЕПРЬ (Максиму). Кто это?

Рада смотрит с ужасом.

СТРАННИК (сквозь зубы). Вы Тик Феску по кличке Вепрь… А вы профессор Аллу Зеф, светило мировой психиатрии…

Зеф и Вепрь переглядываются.

СТРАННИК (повелительно). Идите отсюда. Идите, работайте! Займитесь штабом, там сейчас… начнется. И постарайтесь не перерезать друг друга в первые три дня, вы, подполье чертово…

Зеф и Вепрь переглядываются снова.

ЗЕФ. Мак?

МАКСИМ (сглатывая). Идите.

ЗЕФ. Да кто это, массаракш, такой?!

МАКСИМ. Идите. Я вам потом… объясню.

ВЕПРЬ (ему приходит идея). Мак, в самом деле надо быстро заняться штабом. Там есть кое-кто, кого надо убрать, пока они не оседлали движение. Идем, Зеф.

Оба уходят. Одновременно оборачиваются от двери.

ЗЕФ (Маку, непривычно серьезно). Мак… Спасибо.

ВЕПРЬ (вдруг пошатнувшись, закрывает глаза). Господи. Неужели Центра на самом деле больше нет? Это же… Это…

СТРАННИК. Идите, идите! Быстро!

Зеф и Вепрь уходят. Максим и Странник стоят друг напротив друга. Рада сидит на полу.

СТРАННИК (глухо). Что ты туда подбросил?

МАКСИМ. Термическую бомбу.

СТРАННИК. В подвал или в вестибюль?

МАКСИМ. В подвал.

Странник вдруг бьет его так, что Максим отлетает далеко назад. Рада кричит.

Максим отбивается. Странник наседает на него — он в ярости и отчаянии.

СТРАННИК. Что делать? Что теперь со всем этим делать?!

МАКСИМ. Погодите… Скажите хоть, кто вы такой?

СТРАННИК (с горечью). Я — землянин, работник Галактической безопасности. Мы готовим спасение этой несчастной планеты… готовили. Бережно, с учетом всех возможных… А вот кто ты такой? Кто ты такой, что лезешь не в свое дело, взрываешь, стреляешь, — кто ты такой?!

Бьет его, бьет, Максим отбивается. Весь их диалог происходит на фоне драки. Аргумент — удар.

МАКСИМ (растерянно). Я не знал…

СТРАННИК. Не знал… Идиот! Что теперь делать?!

МАКСИМ (отступая под его напором). Ну как же, Центр разрушен, излучения больше нет…

СТРАННИК. Ну и что же?

МАКСИМ. Теперь они сразу поймут, что их обманули… жизнь у них дрянная… и поднимутся…

СТРАННИК. Куда они поднимутся? (Бьет.) Кто поднимется? (Бьет.) Неизвестные Отцы живут и здравствуют, Гвардия цела и невредима. (Бьет.) Армия отмобилизована, в стране военное положение… Идет война! (Бьет.) И она проиграна! Чем ты думал? На что рассчитывал?! (Бьет ногой.)

Под натиском Странника Максим отступает. Оказывается на открытой площадке над улицей; внизу движение. Катят вдоль улицы бронетранспортеры с гвардейцами, поперек дороги стоят армейские грузовики, цепью застыли фигурки в черном.

На середину улицы вдруг выезжает ярко-желтая патрульная машина-излучатель с длинной телескопической антенной.

МАКСИМ. Массаракш… Я совсем забыл про эти штуки!

СТРАННИК (бьет его). «Забыл»… Ты забыл про передвижные излучатели, ты забыл про экономику… Тебе известно, что в стране инфляция?.. Тебе вообще известно, что такое инфляция? Тебе известно, что надвигается голод? А?

Бьет. Максиму уже некуда отступать — он висит над пропастью.

СТРАННИК. Тебе известно, щенок, что начинается вторжение Островной империи, на нас идет армада, раньше мы рассчитывали на депрессионное излучение, а что теперь с ними делать?! Что, отвечай, с ними делать, ты, террорист сопливый!

Максим болтается в его руках, раздавленный свалившейся информацией. Странник держит его за горло.

СТРАННИК (горько). Массаракш… Не успел я за тобой. Шустрый ты оказался, молокосос.

Отшвыривает Максима. Внизу гвардейцы цепью оттесняют от ворот возбужденную толпу.

СТРАННИК (глядя на них, сквозь зубы). Они уже здесь. Они готовы, они всегда были готовы. А ты думал — раз-два, и все… Что же ты натворил, щенок, что ты наделал, я понятия не имею, как мы теперь выпутаемся…

МАКСИМ (вытирая кровь). Простите, как вас зовут?

СТРАННИК. Ну, Рудольф.

МАКСИМ. Так вот. Я не раскаиваюсь, Рудольф. И не собираюсь. Я собираюсь работать.

СТРАННИК (жестко). Ты сегодня же улетишь на Землю! Забирай свою Раду, и…

Рада появляется в проеме двери. Максим ей слабо улыбается.

* * *

В городе каша. Мародеры громят магазины. В пустую комнату, где заседали Отцы, врывается вооруженная толпа.

В лабораторию Странника врываются гвардейцы. Погром.

Государственный прокурор, как был, в халате на голое тело, выглядывает за дверь и в ужасе отшатывается: по коридору идут люди в одинаковых серых костюмах… Прокурор отступает, падает в кресло, судорожно хватает воздух ртом…

Где-то пожар. Где-то побоище. Где-то плачет ребенок. Каша, неразбериха, страх, растерянность…

Зеф и Вепрь идут в центре большой толпы сосредоточенных людей, Вепрь о чем-то резко и уверенно говорит…

* * *

Максим и Странник — на открытой площадке высоко над городом.

СТРАННИК. Герой… Борец… Дурак. Убирайся. На этой планете у меня хватает проблем и без тебя!

МАКСИМ (вдруг взрывается). Ладно, я дурак… А вы? Как вы могли это допустить? Как вы могли все это… война… башни… огонь… танки, Гай… как вы — вы это допустили?!

Теперь Максим кидается в драку. Теперь он наступает и бьет, не щадя. Странник отбивается.

СТРАННИК. По законам истории, идиот! Это их мир, их история, мы не можем их переделать!

МАКСИМ. Почему?!

СТРАННИК. Ты ни черта не понимаешь! Ты полетишь домой! И чтобы духу твоего здесь не было!

МАКСИМ. Я — дома! Надо — буду топить субмарины. Надо — буду бороться с инфляцией… Но только, пока я жив, никому здесь не удастся построить еще один Центр. Никогда!

Они дерутся, как враги. До последнего.

Наконец Максим отшвыривает Странника. Протягивает руку Раде. Ведет ее прочь.

Странник медленно поднимается. Тяжело дышит. Максим и Рада не видят его лица.

А он вдруг улыбается окровавленными, распухшими губами.

* * *

Максим выносит Раду из здания — на руках.

А вокруг — толпы на улицах…

А вокруг — город с догорающими остатками Центра…

Панорама города сверху… Края горизонта заворачиваются чашей…

Город стоит среди лесов и полей… А дальше — джунгли, пустыня, море…

И, наконец, открывается весь мир, расположенный на внутренней поверхности шара. Его нежно и матово освещает Мировой Свет — огромное облако раскаленного газа.

СОДЕРЖАНИЕ

ПИСАТЕЛЬ…………………. 5

МИР НАИЗНАНКУ……….. 8

ОСА…………………………. 73

СНЕГ……………………………..94

ЗМЕИ……………………………..108

ИНФАРКТ…………………….. 109

ГЕК……………………………… 143

СКАФАНДРЫ…………………… 151

ИМПЕРАТОР……………… 152

АПТЕКА……………………… 172

ЛИХОРАДКА…………………… 173

ПРОБНЫЙ ШАР………………. 249

СЦЕНАРИЙ ФИЛЬМА «ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ»………..251

Литературно-художественное издание

Марина Дяченко-Ширшова

Сергей Дяченко

МИР НАИЗНАНКУ

Избранные произведения

Издано в авторской редакции

Ответственный редактор Д. Малкин

Художественный редактор И. Лапин

Технический редактор Н. Носова

Компьютерная верстка В. Фирстов

Корректор Н. Сгибнева

В оформлении переплета использована работа художника Е.Гондик

ООО «Издательство «Эксмо» 127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18/5. Тел. 411-68-86, 956-39-21. Home page: www.eksmo.ru E-mail: info@eksmo.ru

Подписано в печать 22.10.2009.

Формат 84x108 1/32. Гарнитура «Балтика». Печать офсетная. Бумага газ. Усл. печ. л. 21,84. Тираж 8100 экз. Заказ № 7996.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».

143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.

ISBN 978-5-699-38661-1

9 785699 386611

Оптовая торговля книгами «Эксмо»:

ООО «ТД «Эксмо». 142700, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное,

Белокаменное ш., д. 1, многоканальный тел. 411-50-74.

E-mail: reception@eksmo-sale.ru

По вопросам приобретения книг «Эксмо» зарубежными оптовыми покупателями обращаться в отдел зарубежных продаж ТД «Эксмо»

E-mail: international@eksmo-sale.ru

International Sales: International wholesale customers should contact

Foreign Stales Department of Trading House «Eksmo» for their orders.

internation@eksmo-sale.ru

По вопросам заказа книг корпоративным клиентам,

в том числе в специальном оформлении,

обращаться по тел. 411-68-59 доб. 2115, 2117, 2118.

E-mail: vipzakaz@eksmo.ru

Оптовая торговля бумажно-беловыми и канцелярскими товарами для школы и офиса «Канц-Эксмо»:

Компания «Канц-Эксмо»: 142702, Московская обл., Ленинский р-н, г. Видное-2,

Белокаменное ш., д. 1, а/я 5. Тел./факс +7 (495) 745-28-87 (многоканальный).

e-mail: kanc@eksmo-sale.ru, сайт: www.kanc-eksmo.ru

Полный ассортимент книг издательства «Эксмо» для оптовых покупателей:

В Санкт-Петербурге: ООО СЗКО, пр-т Обуховской Обороны, д. 84Е.

Тел. (812) 365-46-03/04.

В Нижнем Новгороде: ООО ТД «Эксмо НН», ул. Маршала Воронова, д. 3.

Тел.(8312)72-36-70.

В Казани: Филиал ООО «РДЦ-Самара», ул. Фрезерная, д. 5.

Тел. (843) 570-40-45/46.

В Ростове-на-Дону: ООО «РДЦ-Ростов», пр. Стачки, 243А.

Тел. (863) 220-19-34.

В Самаре: ООО «РДЦ-Самара», пр-т Кирова, д. 75/1, литера «Е».

Тел. (846) 269-66-70.

В Екатеринбурге: ООО «РДЦ-Екатеринбург», ул. Прибалтийская, д. 24а.

Тел. (343) 378-49-45.

В Киеве: ООО «РДЦ Эксмо-Украина», Московский пр-т, д. 9.

Тел./факс: (044)495-79-80/81.

Во Львове: ТП ООО «Эксмо-Запад», ул. Бузкова, д. 2.

Тел./факс (032) 245-00-19.

В Симферополе: ООО «Эксмо-Крым», ул. Киевская, д. 153.

Тел./факс (0652) 22-90-03, 54-32-99.

В Казахстане: ТОО «РДЦ-Алматы», ул. Домбровского, д. За. Тел./факс (727) 251 -59-90/91. rdc-almaty@mail.ru

Полный ассортимент продукции издательства 'Эксмо»: В Москве в сети магазинов «Новый книжный»:

Центральный магазин — Москва, Сухаревская пя., 12. Тел. 937-85-81.

Волгоградский пр-т, д. 78, тел. 177-22-11; ул. Братиславская, д. 12. Тел. 346-99-95.

Информация о магазинах «Новый книжный» по тел. 780-58-81.

В Санкт-Петербурге в сети магазинов «Буквоед»:

«Магазин на Невском», д. 13. Тел. (812) 310-22-44.

По вопросам размещения рекламы в книгах издательства «Эксмо» обращаться в рекламный отдел. Тел. 411-68-74.

Content

Дяченко Марина и др Мир наизнанку (Сборник)

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО МИР НАИЗНАНКУ

ПИСАТЕЛЬ

МИР НАИЗНАНКУ

ОСА

СНЕГ

ЗМЕИ

ИНФАРКТ

ГЕК

ОН

ДИМА

ОН

ДИМА

ОН

ДИМА

СКАФАНДРЫ

ИМПЕРАТОР

АПТЕКА

ЛИХОРАДКА

ПРОБНЫЙ ШАР

Марина и Сергей Дяченко ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ Сценарий художественного фильма по одноименному роману А. и Б. Стругацких

ПРЕДИСЛОВИЕ К СЦЕНАРИЮ

ФИЛЬМ ПЕРВЫЙ

ФИЛЬМ ВТОРОЙ