Наташа Апрелева

Посторонним В

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный.

Песнь песней Соломона, 8.6

Мораль есть нравственность б/у, Весьма потрепанное платье, Я видела ее в гробу, Она меня – в твоих объятьях.

Вера Павлова

Моим детям, за то, что они пообещали терпеть и далее такую мать (ехидну). Моей маме (она вообще ангел). Моему мужу, который ничего не обещал, но терпит (пока).

15 марта

23.10

Уффф, начинаю, доктор. С Вашего разрешения, попробую так:

1) сначала описывать день «в продольном разрезе», по Вашим словам; я даже задумалась немного, повспоминала, что это за фигня – «продольный разрез», вроде бы вспомнила, все-таки я инженер-механик (ага, а недавно умножала по сыновой надобности шесть на восемь и получала то сорок два, то вообще… чуть ли не пятьдесят четыре);

2) а потом, потом попробую – это самое письмо.

Ну, что ли, к делу? Пункт первый на сегодня…

23.25

Мой стародревний приятель, бывший коллега, некто Антоновский – странный мальчик, талантливый художник, определенно красивый, но абсолютно сумасшедший (одна из папок на его «рабочем столе» называлась «головы, которые я хотел бы отрезать»), имел очень занятную теорию: сон – временная Смерть, не-сон – временная Жизнь, и если ты проводишь Ночь Без Сна, то пропускаешь очередную Смерть, становишься старше, мудрее, приобретаешь новые черты, новый опыт. Не вполне уверена, что формулирую правильно, Антоновский был нереально умный. Одна девочка, рекламный агент, даже отказывалась с ним общаться по работе, объясняя: «Все равно не понимаю, что он говорит…» Девочка эта прославилась в свое время тем, что, обезумев от собственной недоброжелательности, прокомментировала обморок своей свекрови: «А я ей говорю: Софья Эдуардовна, надо же себя как-то контролировать!»

Это выражение очень прижилось у нас в коллективе и часто использовалось. «Надо же как-то себя контролировать». Удивительно, в каком огромном количестве случаев уместна эта фраза.

23 45

Сегодня утром еду себе в маршрутке, ярко страдаю, потому что наушники как вывалились вечером из сумки, так и скучают, забытые на полу, причем я сознательно их поленилась поднять – уже держала в руках тяжеленный портфель ребенка Павла, плюс обувь, плюс огромный дополнительный пакет с физкультурной формой; так вот, еду в маршрутке, а у водителя очень-очень громко играет радио, наверное, «Шансон», а может, еще хуже. (И почему все шоферы подсаживаются на этот «Шансон» – загадка?) «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь…» – заливается певица. Блюэээ, знаю я эту задорную песенку, сейчас припев повторят раз сто пятьдесят шесть… И вдруг замечаю, что какоето типа стереозвучание появилось. Неожиданно. Господи. Оказывается, тетенька в желтом мурзилковском берете и болоньевом плаще рядом со мной негромко подпевает: «Если вспомнишь меня – забудь, а вернешься – меня здесь нееееет…»

Надо же себя как-то контролировать, на самом деле.

Вы, доктор, мне велели писать все, что приходит в голову, а в голову мне приходит обычно дикая шняга. Ну, Вы уже видите, да?

Сегодня еще. В целях поднятия настроения объявила флешмоб: Мир Сантехники, или Сфотографируй Себя в Зеркале Общественного Туалета. Честно говоря, не уверена, что точно означает термин «флешмоб», подозреваю – когда много народа занимаются какой-либо голимой ерундой. Надо бы все-таки у Яндекса уточнить. Ага. Википедия учит, что флешмоб (flash mob) – это заранее спланированная массовая акция, в которой большая группа людей (мобберы) внезапно появляется в общественном месте и выполняет действия абсурдного содержания. Очень взволновал один из пунктов Правил Мобберов, десятый: «После акции нужно мгновенно разойтись с места действия в разные стороны, не подавая виду, что произошло что-то необычное».

Мне очень подходит.

По этому поводу сфотографировалась в Мак-доналдсе и Деловом центре «Портал», где торчала вместе с Начальником Фединькой.

Относительно Начальников, доктор. Одного из них зовут Фединька, и он похож на Фединьку, а другого – Настоящий Полковник, и он похож – правильно – на Настоящего Полковника.

Собеседование насчет приема на работу Фединька назначил в пивном ресторане, дорогом и модном местечке, удивительно. С одной стороны, удивительно, как пивной ресторан может быть дорогим и модным местечком, а с другой – что там проводят собеседования. Не зная, как должно представлять себя на таком странном деловом рандеву, я надела платье с рукавами и гладко причесала кратчайшие волосы. Фединька занял зал целиком, у входа бдительно дежурила его охрана, молниеносно набирая смс-ки сильными пальцами. «Салют, – сказал Фединька доброжелательно, – ну-ка быстренько сочини мне короткое, но емкое начало для приветственной речи ко Дню строителя? Стою я, такой, перед толпой строителей и говорю… говорю… что?»

«Не кочегары мы, не плотники», – содрогаясь от ужаса, пробормотала я.

«Отлично, ты в команде», – расхохотался он, откинулся на спинку стула и жестом подозвал всполошенного официанта, воображая себя при этом, наверное, звездой Голливуда или премьер-министром, солнцем нации. Но был все-таки – Фединькой, хорошим мальчиком с аккуратной стрижечкой и выглаженной рубашкой, которого в детстве любила мама.

00.00 – Ленинградское время ноль часов ноль минут

Есть у меня такие знакомые. Семейная пара. Теперь уже, понятно, бывшая пара. Называли друг друга исключительно: Сашенька! – Ах, Юленька!

Очень друг к другу с почтением, лебединая, блин, верность, бывало, смотрела на них и с навернувшимися слезами вспоминала одну случайную соседку по больничной палате – в юности я романтически лечила дизентерию – болезнь грязных рук. Вы наверняка в курсе про это, доктор; соседка эта работала на мясокомбинате, бойцом, и помимо всего прочего запомнилась мне тем, что своего мужа называла только так: «САМ». САМ приходил. САМ сказал. САМ борщ сварил. «Офи-гееееть вообще», – я тогда думала, да и сейчас, в общем-то.

А «Сашенька» и «ах-Юленька» очень-очень любили друг друга, буквально всюду вместе: и в бассейн, и в библиотеку, и грядки полоть, и на работу, и с работы, и по хозяйству купить гвоздей или там хлеба; обществу рассказывались милые подробности, вроде того, что Сашенька перед сном расчесывает Юленьке волосы, ровно двести раз, что ли, проводит щеткой, и что Юленька чистит зубы Сашеньке, когда тот устает и капризничает вечером. Просто хотелось слушать стоя. Ничто не предвещало беды. Но на одном из каких-то общенациональных праздников, типа Первомая, Сашенька разбил Юленьке лицо, сильно, погорячился, а Юленька не растерялась и «сняла побои», или как это по-правильному? Короче, Юленька смоталась в судмедэкспертизу, что находится в городском морге, и получила пятьдесят тысяч справок и свидетельств, что ей муж набил рожу и немного сломал девичий нос. Юленька решила подать на мужа в суд и подала на мужа в суд. И был суд, Сашеньку осудили как-то, условно. Но осудили…

Очевидцы рассказывали (врали, суки?), что творческая личность Сашенька попросил разрешения прочитать монолог Чацкого («А судьи кто?..»), но грубый суд ему отказал.

Идеально было бы закончить примерно так: прощаясь в зале судебных заседаний, Сашенька, бряцая наручниками, оглянулся через плечо бородатого конвоира на утирающую слезы безутешную Юленьку. «Сашенька»! – вскрикнула она. «Ах, Юленька», – эхом отозвался он, но это, конечно же, фигня, потому что после суда Сашенька пошел домой без всяких конвоиров, а Юленька – к родителям.

00.05

Случай этот стопятидесятилетней давности мы живо обсуждали сегодня с Олафом, моим дорогим мужем: я собиралась со Снежаной Константиновной, моей дорогой подругой детства, в присутственное место на прием. Снежана Константиновна меня буквально упросила, там намечался какой-то специальный фуршет, чуть ли не «Звезды Губернии» и чуть ли не «с губернатором». Ей на работе дали приглашение на «два лица», а второго лица у нее нет, ну то есть нет именно для официальных и торжественных мероприятий, потому что ведь не со сборщиком же металлоконструкций к губернатору. И Снежана Константиновна искрометно придумала говорить всем интересующимся по поводу, что вот неразвитая подруга (я) упросила ее отдать это самое приглашение на «второе лицо», чтобы круто потусоваться. С губернатором.

Да. А Олаф был традиционно против выхода меня в люди и мечтательно вспомнил неожиданно Юленьку, приговаривая: «А ты знаешь, многих женщин удивительно украшает сломанный нос».

Тем не менее я активно собиралась, наряжалась, рисовала глаза, как в школе на дискотеку, – помню, тогда тени делали из цветного мела с добавлением битых елочных украшений – «для блеску». И вся эта роскошь утрамбовывалась в перевернутую шашку (игра такая – шашки, поддавки, чапаевцы).

Надела свое Черное Платье № 2, с кружевом по подолу, сама, набитая дура, пришивала швом «вперед иголка», Марья-искусница.

Недавняя попытка увеличить парк Черных Платьев до трех штук с треском провалилась. Мне редко когда что-нибудь идет из одежды и обуви. Или эти жуткие зеркала в примерочных возмутительно толстят. Неважно, но обычно свой собственный вид в новом наряде вызывает у меня отвращение. И вот я неожиданно и счастливо встретила потенциальное Черное Платье № 3. Это было чудесное платье, такое черное. Скромный треугольный вырез спереди тонко уравновешивался волнующим нескромным треугольным вырезом на спине. По подолу были хаотично разбросаны аппликации красного и серого цвета, в форме усеченных конусов. Прелесть что такое. Тайно, стараясь не спугнуть фортуны, я просочилась в примерочную. С ненавистью освободилась от пальто, шарфов, двух-трех свитеров и твидовых теплых брюк. Робко посмотрела в зеркало. Платье меня красило, скромный треугольный вырез впереди открывал трогательные ключицы, а волнующий нескромный треугольный вырез сзади подчеркивал бодрый настрой нетолстой спины.

«Хо-хо, – неоригинально подумала я, – хо-хо!»

В примерочную нагло заглянула неприятная продавщица, вертлявая девица с пирсингом в носу, похожим на желтый угорь.

– Нннну нннет… – торжествующе сказала она, – нну нннет… К этому платью не только грудь, а еще и ноги нужны…

Если бы меня в школе хоть сколько-нибудь научили метать гранату, я бы взяла с полу «ничьи туфли на шпильке», оставленные для общественных надобностей, и ловко превратила бы мерзкую лгунью в инсталляцию «Девушка с Каблуком в Глазнице», но гранату метать меня не научили совершенно. Равно как и японским народным приемам борьбы, когда силой разума заставляешь человека откусить свой собственный язык и сожрать его.

Я сняла платье. На несуществующих ногах вышла из магазина, полемично открыв дверь пинком.

Уговаривала себя, что не может культурного человека, зрелую женщину интересовать мнение «пирсинга в носу», наверняка уверенного, что «архетип» – это чертовски важный тип, а может, даже и в этом не уверенного. Не уговорила.

00.15

Проверила детей. Спят.

Вечером Павлик учил французский текст, постоянно отвлекаясь от скучного занятия и спрашивая у сестры: «Как будет по-латыни «да» и «нет»?».

Лиза в своем медицинском лицее как бы учит латынь. Удивляюсь, откуда взялись эти умные дети, иногда чувствую себя их прислугой-мексиканкой. Дочь Лиза терпеливо отвечала, что ««Нет» – это «non, нон». А про «да» мы не проходим, да и зачем? Мы же учим медицинскую терминологию, рецепт там выписать, диагноз поставить…» – с великолепной небрежностью объяснила она брату. «Ага, – не сдавался сын, – ага, допустим, но как же тогда сказать больному: «Да, вы – идиот?»»

00.30

А на приеме было как-то скучновато, даже и с кружевами на подоле, нечего делать, кроме, разве что, посмотреть Губернатора, он на д'Артаньяна похож, клянусь, или даже нет: на слугу двух господ Труффальдино из Бергамо.

Приемы и вечеринки со значением я вообще недолюбливаю.

Как-то я считала, что просто блистаю на одной из таких, потому что присутствующие с меня не сводили глаз, провожали восхищенными взглядами и все такое. Просто плыла на волнах обожания, была собой так довольна, что прямо хоть в президенты баллотируйся, а потом оказалось (ужас, ужас!) – что после посещения, очевидно, сортира, я плохо «оправила» платье (Черное Платье № 2, в стиле «нью лук» с широкой юбкой), и подол его зацепился за колготковый пояс. Остаток вечера прошел как волшебный сон, я стремалась и ныкалась по углам, была дико смущена – все удовольствия. «Что слава? Яркая заплата на ветхом рубище поэта…»

А если бы я знала, что сегодняшнее мероприятие (районного масштаба) будет происходить в банкетном зале гостиницы «Холлидей Инн», я бы вообще не пошла. В гостинице «Холлидей Инн» мы как-то разово снимали «апартамент» с В., и я вообще удивляюсь, как сегодня не впала в кому-двенадцать[1] прямо-таки на роскошных ступенях белого мрамора в розоватых прожилках, похожих на карликовые березы, потому что какая-то из моих внутренностей сгенерировала столько боли… очень много боли…

Причем я уверена, что это было никакое не сердце. Подозреваю желудок, он у меня очень трудолюбив и мстителен, именно оттуда поднимаются и вылетают на свет мои слова, подлежащие-сказуемые и прочие второстепенные члены предложения, а мои слова – это я. Да и наоборот тоже.

Уработала с горя один за другим три бокала шампанского.

Или даже четыре, или даже пять бокалов.

Большая это была ошибка, большая, потому что мне от шампанского сначала становится весело-весело, а потом – грустно-грустно, начинаю вспоминать «былое и думы», чего делать совершенно не надо, учитывая последующее возвращение к Олафу, который мои настроения просто носом чует, просто. Он вообще – хоть и машина смерти и весь чугуннолитой – но в своих копаниях и изысканиях во мне утончается до… до прямо не знаю до чего.

00.45

С В. мы пили коньяк, потому что я почему-то с пылом принималась возражать против именно шампанского, уверяя, что в гостиницах его пьют только проститутки – респект Джулии Робертс, безусловно.

Пьем вполне дурацкий коньяк из пластиковой бутылки, а на улице – гроза, тротуары заливает сильный дождь, хлещет по окнам, гремит по блестящей оранжево-красной металлочерепице – по крыше ресторана с одноименным названием «Холлидей Инн». Туда мы собираемся пойти завтра утром на загадочную штуку с названием бранчинг,[2] я неграмотна и не знаю, что это такое, в чем честно признаюсь. Может быть, завтрак с вином и водкой? В. тоже озадачен, но важничает и утверждает, что чертов бранчинг – обширный завтрак с тортами.

Яркие молнии разрезают темное праздничное небо, как длинный нож праздничный утренний торт.

Я вспоминаю детский стишок в переводе Маршака, по-моему: «Вот две капли дождевые на стекле, они живые. Каждой капле дал я имя: эта – Джонни, эта – Джимми, кто доскачет первый вниз, тот получит первый приз…»

Продолжения я не помню, мои дети уже достаточно большие, а В. очень взволнован судьбой победителя и требует от меня немедленно рассказать стих до конца.

– Забыла я, забыла!..

– Конечно, забыла, – укоризненно качает головой В., он лежит на спине, и его затылок ездит по покрывалу, как причудливый автомобильный «дворник», – как только речь заходит о самых важных вещах…

– А хочешь, я тебе «Королевский бутерброд» расскажу? – пристраиваю свой подбородок на его подбородок. Разговаривать так не совсем удобно, зато здорово весело.

– С набитым ртом? – переспрашивает В.

– Непременно с набитым, – съезжаю я вниз, – а как же без набитого…

– Люблю, когда ты мямлишь, – одобряет В.

«Король, Его величество, Просил ее величество, Чтобы ее величество Спросила у молочницы: Нельзя ль доставить масла На завтрак королю. Придворная молочница Сказала: «Разумеется, Схожу, Скажу Корове, Покуда я не сплю!»»

Перечитала написанное, дааа, дааа, а Вы уверены, доктор, что в этом есть какой-то смысл? Имею в виду, терапевтический?

01.00

Весело, сейчас позвонила Снежана Константиновна, отругала за раннее бегство с мероприятия и с напором сказала, что я должна в пятницу пойти на «обед» с ней, ее новым увлечением из Внутренних Органов и его другом (тоже из Внутренних Органов). А я не смогу, сразу по многим причинам:

1) Олаф меня убьет;

2) в пятницы я либо туплю дома с детьми, либо туплю дома с детьми и гостями;

3) см. пункт 1.

О чем и объявила подруге жизни.

Но Снежана Константиновна сказала, что:

1) Олафа она «берет на себя»;

2) я обязана.

Снежана Константиновна с детства умеет меня заставить делать что-то, выгодное себе. Например, в четвертом классе она понятно и доходчиво объяснила мне, что мой новый бело-голубой болгарский плащ гораздо больше подойдет ей. А мне – к цвету лица – отлично будет ее старая и немного порванная куртка неопределенного цвета, похожего на красный, со сломанной молнией, увязывалась поясом от клетчатого зимнего пальто.

01.30

Два дня осталось до моего следующего Визита к Вам.

Немного переживаю. Боюсь не соответствовать.

Мне кажется, со своим терапевтическим дневником я делаю что-то совершенно не то, что ожидается Вами.

Дневник наблюдений какой-то. За живой и неживой природой.

Был такой у меня, в младшей школе, каждый день требовалось рисовать условными значками погоду плюс отслеживать температуру воздуха. Обычно я не отмечала ничего неделями, а потом на перемене перед Природоведением, от балды, рисовала солнца и облака, кажется, так делали вообще все. Кстати.

Неудобно об этом говорить, даже неловко, доктор, но когда же будет тепло? В эти осточертевшие морозы (в марте! в марте!) я уже и не чувствую ничего. Иду себе, передвигаюсь, думаю иногда, что сейчас как упаду, точно упаду, с негнущимися руками, ногами и пальцами, и меня закидают грязным снегом и забрызгают жидкой грязью, и я буду лежать с открытыми глазами, а может, закрою их.

А очнусь я числа 27 апреля, не раньше, и побреду домой, в обветшалом пуховике и замызганных сапогах, прихрамывая, а также звеня и подпрыгивая, и буду счастливая, самая-самая, потому что для счастья я хочу, как минимум, чтоб было тепло. И еще – чаю.

02.00

Попробую, не уверена. Вы же знаете, доктор. Ладно.

Ты мне никогда не снишься. Помнишь, как мы смеялись и шутили, что, вероятно, сознанию и мозгу надо отдыхать от мыслей о ком-то и чем-то, пусть и во сне, раз уж в иное время голова плотно забита кем-то и чем-то. Но сейчас так получилось, что я засыпаю локально-ненадолго, и вот вчера – опа! – ты мне приснился. Но странный это был сон, странный и страшный, я абсолютно не загоняюсь насчет всех этих толкований, сонников Миллера и девицы Ленорман-Этейла, ты знаешь, а над бедной Машкой с ее бесконечными сновидениями про Николаев-угодников в Красных рубашках я безобразно подшучиваю. Собственно сон: сидим мы это с тобой в какой-то лодке, в какой, спрашивается, лодке, на какой это такой, спрашивается, речке, и ты дотрагиваешься до меня рукой, до плеча. И твои пальцы не скользят по нагретой коже, не скользят и не упираются в нее, а – проходят – сквозь, спокойно так, без напряга. И мне не больно, но как-то насторожилась прямо, а потом ты убираешь руку, а в моем плече четыре такие аккуратные дыры, не кровавые никакие, а черные, типа как на передержанной фотографии дефекты – кратеро-образные неприятные отверстия. В моей руке. От твоих пальцев. И я проснулась. И подумала: ты же мне никогда не снишься.

19 марта

23.00

Вспоминаю последнюю встречу с В. Я не знала, понятно, что это такая специальная встреча, что она – последняя.

За полгода до, летом, мы стояли ночью на набережной, потом спустились к самой воде. Я сняла туфли, держа их за каблуки, зашла в реку. Маленькие волны прохладными щеками прикасались к моим лодыжкам, это было нежно, так нежно. На некотором отдалении проплывали живописные рукастые ветки, пустые баклажки из-под пива и пакеты, надутые ветром – на манер парусов. Оглянулась.

Силуэт В. выделялся на темном пустом пляже, был светлее, чем нагретый густой воздух, я не видела выражения его лица – но знала, улыбается. Вышла из воды и пошла, шагая очень осторожно, стараясь минимально испачкать в песке мокрые ноги, разумеется, оступилась и рухнула, раздавив множество миниатюрных дюн.

– Идет бычок, качается, вздыхает на ходу, – сказал В., подавая мне руку, действительно, улыбался.

– Ну уж нет, – сказала я мстительно и сильно дернула за протянутые пальцы. – Садись давай тоже!

– Сесть? Да ты что?! Ведь пляж – любимое отхожее место миллионов горожан! – притворно возмутился он.

Я засмеялась, потому что это были мои недавние слова.

Мы сидели на теплом еще песке, и это было ужасное счастье.

– О чем думаешь? – спросил он.

Поскольку для примитивных женских организмов понятие «счастье» наряду с «хорошо» включает еще и «всегда», я ответила:

– Зиму хочу, и чтоб мы сидели в том самом милом кафе на площади, где есть камин. И пили горячий коктейль или глинтвейн.

Иногда все так и происходит. Мы сидим в том самом милом кафе на площади, официант от длинной спички зажигает витую невысокую свечу, и затоплен камин, и подан в керамических кружечках глинтвейн.

Но мы немного недовольны друг другом. Так, мелочь. Он говорит мне, что не мог дозвониться все утро. Я кривлю губы и отвечаю, что не знаю, почему он не мог дозвониться. «Все, кто хотел, дозвонились», – уже лишнего говорю я, слизывая рубиновые капли глинтвейна с толстенькой горячей кружки.

«И кто эти все?» – ревниво спрашивает он. Сердится. Мне стыдно. Какие еще дешевые уловки. Зачем.

«Оставь, оставь», – прошу я. Широко улыбаюсь. Протягиваю руку, глажу его ладонь в островках шелушащейся кожи – постоянно в резиновых перчатках, раздражение.

Смотрю на мужчину, который занимает почти всю мою жизнь. «Слишком много места, – неосторожно думаю я, – меня уже почти нету самой, – глупо думаю я, – надо бы его немного сократить», – преступно думаю я.

00.30

Только что позвонила подруга Аля и прошипела в трубку, чтобы я не вздумала ходить со Снежаной Константиновной и ее новейшими приятелями на встречу. Снежана Константиновна и Аля – мои одноклассницы, но друг к другу у них ряд взаимных нравственных претензий, и дружат они только через меня, так бывает. С Алей мы сидели за одной партой и доводили учительницу обществоведения тем, что с выражением и по ролям читали стих Роберта Рождественского «Отдать тебе любовь? Отдай! Она – в грязи! Отдай в грязи! Я погадать хочу! Гадай! Еще хочу спросить! Спроси!..» В восьмом классе Алю полюбил странноватый мальчик Бугров, он написал ей сто тридцать семь писем абсолютно неразборчивым почерком.

А несколько лет назад Алька сама полюбила своего лечащего стоматолога, спала и видела его рядом, с бормашиной наперевес. Записывалась к нему на прием каждый день, но, к сожалению, ее прекрасные зубы скоро подошли к концу – в плане потребностей в лечении. Но стоматолог уже заподозрил своим стоматологическим умом неладное: «Девушка, – сказал он, вынимая руки в беловатых перчатках из подругиного рта, – вы меня прямо преследуете!» «Какая чудовищная ложь! – с чувством ответила Алька. – Я просто слежу за зубами!»

01.25

Доктор, я не сплю. Тихо в лесу, только не спит барсук…

Сегодня опять видела жену В. Ну как – видела… Иду себе по улице, никого не трогаю и вдруг – глядь! Жена В.! Специально ведь таскалась на нее смотреть – как гуляет со своей мальтийской болонкой, сорок кило собачьего жира под кудлатой грязно-белой шерстью, кличка Афродита.

Это какое-то запретное, извращенное удовольствие, болезненное, жалкое, но не могу себе в нем отказать, доктор. Хотя все относительно, как утром промолвил мой начальник, продавая в банке евро, все относительно, кому 98 000 российских рублей – зарплата за три месяца, а мне вот на замену бокового зеркала у «хаммера» не хватит. Бедный Олаф, если б он знал, он бы свихнулся окончательно, я не про начальническое зеркало, ведь сколько говорено-переговорено, обещано-переобещано, не знаю, есть ли такое слово, а каждую неделю, а то и чаще, я, как намагниченная, прихожу в этот ИХ чахлый скверик, стараюсь еще не повторяться в одежде (Мата Хари доморощенная): чередую пуховик, просто куртку, шубу, дубленку… Знаю, что выходят они около полудня, безобразная жирная болонка и В-вская жена. Мы с Вами обсуждали, доктор, эту ситуацию. Не думаю, что это нормально. Хоть Вы меня и успокаивали.

Сегодня тоже, с мерзким лаем, как обычно, вылетела ИХ собачка (моя дочь в детстве сама придумала и очень гордилась странноватой загадкой: лежит собачка, на хвосте – болячка, никто не мог угадать, доктор, а Вы? речь о спичке идет), мне кажется, что эта Афродита сжирает в день примерно тонну всякой жратвы. За псиной – Она. Маленькая, толстоватая, кажется какой-то слабой, неуверенная походка, немного заплетается нога за ногу… «пучеглазая еврейка без бровей, ресниц и сисек», как поется у Лаэртского… умный Антоновский из рекламного агентства очень ценил Лаэртского, и я, вслед за ним, оценила тоже, слушали так – один наушник у Антоновского в ухе, другой – у меня.

Молодая комсомолка в синей юбочке короткой едет на велосипеде по рабочему кварталу…

Но это я злобствую, конечно, ничего отталкивающего в ее внешности нет, и я представляю, что когда-то пятнадцать лет назад В. без памяти в нее влюбился, гладил по кудрявой голове, заглядывал в темные глаза, называл малышкой.

«У нее светлая голова», – постоянно твердил он, восхищался ее умом, образованностью, а мне хотелось по-дикарски подпрыгнуть к ней на одной ножке, высунуть язык и сварливо проорать: «Умная! Умная! У себя под носом ни фига не видишь, умная! А еще очки надела!» Очков, кстати, у нее – нету.

Жена В. – отдельный разговор, доктор, и у меня расплавляются внутренности, когда я ее (случайно, ха-ха!) наблюдаю раз в неделю в ИХ скверике, а я это все равно делаю. Жалкая. Жалкая. Я про себя.

…Надо сейчас же перестать об этом, вот сейчас взять и сменить тему! Все, все.

02.15

Выплыл из спальни сонный Олаф, заботливо поинтересовался, какого хера надо платить сумасшедшие деньги врачу-психотерапЭвту, если я как болталась по ночам, так и болтаюсь? Муж мой, классический любимчик дам всех типоразмеров, и еще я все время забываю, какой он красивый.

Вообще он молодец, Олаф. Даже и не подглядел, что я тут тюкаю себе по клавишам, а ведь ему интересно, знаю. Вот это и называется у Человечества: самообладание. Наверное, твердо подозревает – хорошо сказано: твердо подозревает – что я описываю ЭТУ МОЮ ИСТОРИЮ с В. А я пока и не начала. Ни словом, не…

Недавно перечитывала Каледина «Коридор», там стих. Вернее, не в «Коридоре», а в небольшом рассказе «Ку-Ку», и я очень, очень люблю его:

«И нальют вина, и без капли вины поднимут круглые кружки выше за тех, кто выжил, за тех, кто вышел сухим из воды и живым из войны… За тех, кто ни разу не был убитым, за кем война не захлопнула пасть, за тех, кому не случилось пасть смертью храбрых на поле битвы… На поле битвы, на битом поле с прибитым овсом и подбитыми танками, где вороны трудятся над останками, а трупы тихо хохочут от боли… Выпьют за бомбы, что не упали, за неразорвавшиеся мины, за осколки, прошелестевшие мимо, за пули, которые не попали… За тех, кто пережил, выжил, ожил, за тех, кто не спит замогильными снами, за тех, кто вынес из боя знамя из собственной продырявленной кожи…»

Я нагло думаю, что это про меня. Из собственной продырявленной кожи…

«Как ты думаешь, я не умру?»

Вот и я не знаю.

02.30

Для успеха терапии все-таки буду писать, бессовестно лицемерю сейчас, потому что хочу на самом деле это вспоминать, обожаю загонять себе иголки под ногти, ходить по лезвиям, вечно трогать больной зуб, прыгать на больной мозоли, посыпать раны солью, ну сумасшедшая, доктор, а другие к Вам не ходят.

03.00

Со Снежаны Константиновны все началось.

Действие первое: «Снежана Константиновна как она есть и ее временная потеря нетрудоспособности».

Подруга моя Снежана Константиновна (девиз «Никто не обидит меня безнаказанно») – очень подвижная – стремительно выбегает из подъезда, забывает дома дочь с ранцем, возвращается за дочерью, бежит к машине, вспоминает, что не выключила телевизор, плюет на телевизор, мчит в школу, препирается с вахтершей насчет сменной обуви, мчит на работу, набирает мой номер и ругается, что я ей не перезвонила вчера вечером, а я не перезвонила потому, что озверевший от многочасовой трепотни муж связал меня телефонным проводом.

И вот два с половиной года назад Снежана Константиновна внезапно и сразу почувствовала себя неизлечимо больной – нашли у нее на очередной диспансеризации какую-то мелкую ерундовину, «фигню подкожную» – так много лет назад моя тетка, врач-терапевт с многолетним опытом работы, после детального осмотра назвала фурункул на спине своего мужа.

Так вот, фигня подкожная Снежану Константиновну очень взволновала, она буквально перестала есть, ругаться с коллегами, воспитывать меня, пить текилу с лимоном и солью и зависать на социальных сайтах.

– Мне надо исключить Самое Страшное, – звенящим по-пионерски голосом заявила она, – и ты поедешь вместе со мной!

Голос-то у нее звенел неслучайно, потому что все школьное красногалстучное детство она была главной по пионерским стихам, словам, делам и поверкам (не помню, что это вообще такое: пионерская поверка, разве пойти у Снежаны Константиновны спросить?).

Я не смогла отказать подруге, да и кто бы мне позволил отказать подруге, и мы поехали в больницу насчет «исключения самого страшного», была зима, средняя температура приблизительно минус сорок пять по Цельсию, берусь утверждать, что это абсолютный нуль, прекрасная погода, не правда ли?

Кабинет, в котором ждали подругу, имел какой-то невероятный номер типа 4478, реально, мы его искали часов пять, все попытки у кого-то что-то уточнить проваливались. Я спросил у тополя. Я спросил у ясеня. Я спросил у месяца. Люди бежали нас. Кругом были только бесконечные коридоры, переходы, холлы, еще коридоры и всякое такое – ну очень Странное Место. Плюс еще я очень хотела в туалет, но… Снежана Константиновна не позволяла мне покинуть ее ни на минуту, требуя поддержки своего изнуренного болезнью тела в режиме нон-стоп.

Каким-то чудом нужную комнату № 4478 мы все-таки обнаружили. Со счастьем рухнули на уютные дерматиновые стульчата, привинченные к полу, я заозиралась в поисках все-таки сортира, потому что уже очень-очень соскучилась по нему, нашла.

Действие второе: «Те же и В.»?

Ну, в общем, да.

Вернувшись к подруге, обнаружила ее испуганно (редкий случай) беседующей с явным доктором – высоким, с взъерошенными светлыми волосами, в зеленом таком специальном одеянии, черных кроссовках «Найк» (а еще уверял, что не смотрит «Хауса»), и с грудой малообъяснимого железа в руках. Это и был В., а я доживала последние минуты Старой Жизни. И если бы кто-то меня спросил, откуда я знала, что через тридцать минут этот чужой мужчина будет целовать мои распухшие губы, разрисованные глаза и пылающее лицо, я бы не ответила. Просто знала.

В общем, подруга моя Снежана Константиновна разговаривала с В., он выражал сдержанное негодование чем-то, тихо кипятился: «По идее, они не имеют никакого права выписывать направление, то-сё…» – на меня посмотрел из-под бровей – недовольно и безо всякого интереса. И тут – опа! – из груды железок отъединилась одна, самая неприятная на вид, и с грохотом упала на плиточный пол, в одном миллиметре от моего замшевого сапога в синей бахиле.

В. сразу приобрел более-менее человеческий вид, присел на корточки и стал с пристрастием осматривать мою ногу. В замшевом сапоге. И синей бахиле. Наши лица установились примерно на одинаковом уровне. И он увидел. И я увидела. Его зрачки прилипли к моим расширенным зрачкам, у меня всегда расширенные, плохое зрение, так вот, прилипли, как локатор к ракете типа земля—земля, как муха к желтой и противной ленте, как набойка каблука в жару к битуму в трещине асфальта, а потом – зрачки немного съехали, симметрично, к носу.

У меня и у него.

Было Слишком Близко.

Такими съехавшими глазами мы еще немного посмотрели друг на друга, пока Снежана Константиновна в раздражении не пихнула меня ногой, требуя внимания. Пнуть В. ей показалось не совсем удобным.

– Это кронштейн для телевизора, – объяснил мне В. происхождение упавшей хреновины, – хочу в ординаторскую перевесить…

– Так мне можно проходить? – спросила подружка, нетерпеливо подергивая хорошенькими ножками. Тоже в синих бахилах.

– Минуточку, вас сейчас Алла Юрьевна, наверное, примет…

Снежана Константиновна скрылась за дверью с номером 4478, бросив на меня мученический и неодобрительный взгляд, а В. сел рядом. Потрогал меня пальцем. Осторожно. Руку рукой. («Бедный Олаф, – подумала я, – бедный Олаф…»)

Вот у Вас так не бывает, доктор? Так, что вдруг мгновенно все-все знаешь – вот Этот Человек. И у вас все-все будет: свидания-расставания, беглые поцелуи, лихорадочные снимания одежд в прихожих и на лестницах, болезненные разрывы «навсегда», великолепные примирения (когда «все понятно без слов»), позиционные и окопные войны, классические заморочки: приблизить-отдалить, жгучие обиды, бесконечные ссоры сроком на сутки, мольбы о прощении, страстные признания, приступы ревности и еще раз приступы ревности, прощальные письма, ответы на прощальные письма, дикий секс, и еще раз дикий секс, и еще много раз – дикий секс?

Вы не ответите на этот вопрос…

В дальнейшем нашем с В. разговоре, пожалуй самом важном за прошлые лет десять и определившем (так получилось), что вообще будет со мной дальше, я была удивительно кратка и произнесла два слова. Причем сомнительных.

– А меня В. зовут, – сказал он.

– Я здесь работаю, – сказал он.

– Хирургом, – сказал он.

– Прием займет минимум сорок минут, – сказал он, – а то и больше.

– Может быть, чаю? – сказал он.

– На фиг чай! – сказала я.

– Да! Да! – оживился он. – Тогда в туалет для инвалидов – он пустой!..

03.30

«Тааак, эти окна я домыла, сейчас вот в ванной, и сегодня больше не буду…» – это фрагмент моей оживленной беседы с собой. Вслух.

Привет, дорогая моя, ну как ты? НУКАКТЫ? ЧЕМ ЗАНИМАЕШЬСЯ В РЕДКИЕ МИНУТЫ ДОСУГА? МУЗЫКОЙ, ЖИВОПИСЬЮ, ХОРОВЫМ, БЛЯДЬ, ПЕНИЕМ?[3] (с)

Моя прекрасная дочь Лиза, читая обязательное по программе «Преступление и наказание», на днях задумчиво сообщила, что родная мать ей напоминает студента Раскольникова: «Тоже вечно бормочешь что-то себе под нос…»

«Я не вечно бормочу!» – возмутилась я.

Не то чтобы я не видела собеседников, достойных меня, наоборот, наоборот, люди меня интересуют как-то даже слишком, но почему-то с кем бы я ни вступала в диалог, диалога не получается (а жаль!). А что получается, а получаются два монолога: каждый о своем, о своем, и каждый об одном и том же.

Как непересекающиеся множества мы, курс математики. Аккуратные такие кружочки, и ничего внутри. Посмотри на него, а потом сотри[4] (с).

Временами я хочу, чтобы «в моем» не было пусто хотя бы. Тогда я укореняю там деревья, в формате «через четыре года здесь будет город-сад». Но для города-сада надо работать, ухаживать, унавоживать, белить стволы известкой, бороться с вредителями, прививать какие-то побеги, а мне это скучно, скучно. И вскоре мои лесопосадки погибают, и я облегченно вздыхаю. Потому что баба с возу.

Один из моих начальников, бывший военный и Настоящий Полковник, любит пожаловаться: «Куда солдата ни целуй, у него везде – задница».

Что-то трудно ухватить главную мысль, да вру, специально ее не хватаю, потому что думать об одиночестве без именно В. – настолько жутко, что я готова отвлекаться на что угодно: на непересекающиеся множества и лесопосадки, на цитаты от шефа, на мытье окон, хоть вот с пользой для домашнего хозяйства.

Может, думать и не надо, тоже мне, мыслительница года, а привыкать – придется. И ты привыкнешь, дорогая моя. Это к холоду невозможно, а новые, хорошие привычки возникают через двадцать восемь дней.

А вот вредные привычки возникают сразззззу жжжже. Наверное, потому, что они такие приятные? В. – моя вредная привычка.

Я до сих пор разговариваю с ним. Иногда мне кажется, что он меня слышит.

Заткнуться на двадцать восемь дней, а потом с радостным криком «невидима и свободна» полетать немного на метле.

Да, Вера, замечательные твои мечты.

Море оптимизма.

«Это мне грустно, потому что», – доходчиво объясняю я.

Но грусть-тоска, этот снулый морок – достаточно конструктивные чувства, из них потом что-то вырастает.

Это даже хорошо (что он зеленый и плоский), когда много всего намешано внутри, – в моей кружке получается «не пусто», а как в утробе у пятнистой акулы: старший зародыш пожирает младших, эмбриональный каннибализм – так и у меня – что-нибудь наиболее дееспособное пожрет остальную муть, и будет мне счастье.

– Ты меня совсем не любишь, – говорит «Имя Розы» писателю Умберто Эко, печально роняя бумажные кружевные листы. – Вот если бы ты меня любил, то не написал бы после меня «Маятник Фуко» и прочую ерунду, с которой меня постоянно сравнивают, сравнивают! Это невыносимо уже, я в глубочайшей депрессии, утром не могу заставить себя проснуться, начать новый день, кому, спрашивается, он нужен, страницы мои не просыхают от слез, не нахожу себе места, терзаюсь, распадаюсь на составляющие, рвусь. Пыталась найти облегчение в пылкой молитве, но никак, никак… Наложила бы на себя руки, но не могу себе этого позволить, как шедевр и жемчужина мировой литературы… а потом, у меня же нет рук. Избавь меня, пожалуйста, от этих мучений, откажись ото всех остальных романов, я должна быть единственной, меня не научили по-другому…

– Девочка моя, – усмехается в элегантную бороду ученый с лицом кинонегодяя, – девочка моя, никаких более романов, ты же знаешь – в свободное время я играю в гольф…

20 марта

00.20

Днем загадочно позвонила мама, потребовала, чтобы я встретилась с ней «через сорок минут на углу», в ответ на взволнованные вопросы положила трубку. «Что такое, – недоумевала я, – что?» Мама никогда не встречается со мной «на углу», мама всегда встречается со мной у меня дома, приезжает нагруженная «гостинчиками» для детей, моет мою микроволновку изнутри, чистит и жарит картошку «по-бабушкински» и уезжает с набором книг для прочтения, мы с ней на пару «пытливые читатели», и куда только не дотянулось наше любопытное око, в самом деле.

Ожидая мою маму, а нашу Бабушку с Большой Буквы Лэ, я передумала многое. Завидев знакомый малиновый плащ (мой бывший, достался маме по наследству), просто в два прыжка оказалась рядом. Мама была немногословна. Она сказала:

– Дорогая дочь, должна сообщить тебе некоторые важные новости. Правда, может быть, для тебя уже они совсем и не важные, и ни капли не интересные, потому что на прошлой неделе ты мне не звонила весь четверг, а в выходные позвонила всего два раза. Два раза за целые выходные ты позвонила родной матери! Но я все равно скажу, пусть тебе и все равно, но так уж я воспитана: мы с Петром Алексеевичем уезжаем в Таиланд, придется тебе научиться обходиться без меня. Да! – Мамин голос высоко взлетел, а подбородок подозрительно задрожал.

– Мам, в смысле «уезжаем в Таиланд»? Надолго? Ты решила покинуть страну? Эмигрировать с Петром Алексеевичем?

– Дочь, ты абсолютно не прислушиваешься к словам матери. Мы едем на пятнадцать дней, отдохнуть… развеятьсяааа. – И мама просто зарыдала у меня на черном пальтовом плече, я ее долго успокаивала, уверяя, что две недели пролетят незаметно, поводов для беспокойств за нас у нее нет. – Материнскому сердцу не нужны какие-то поводы! – воскликнула она.

Моя мама – просто идеальная бабушка, иногда мне кажется, что вся ее жизнь до рождения внуков была ответственной подготовкой к бабушкинскому дебюту. Малютку Лизу, например, она с первого дня нашего пребывания дома (мы тогда жили все вместе на Клинической) уложила к себе в комнату и прыгала вокруг нее по ночам, чтобы я высыпалась и не страдала детская еда в виде молока, хотя молока у меня не было с самого начала.

Дети ее обожают. Недавно Павлик целый вечер посвятил обучению бабушки Лэ компьютерной грамотности – ей на работе установили компьютер, и теперь мама вовсю шарится в Интернете. Объясняя ей разницу между операционными системами «LUnix» и «Windows», мальчонка проговорил: «Понимаешь, баб, ну это, если бы ты сравнивала автомат Калашникова и М-16… во всех отношениях».

Бабушка Лэ испуганно согласилась.

01.25

В восемь была уже дома, хорошо, обнаружила на кухне следы жизнедеятельности дочери, а именно: полную раковину грязной посуды и облако гари. Называется «республика Чад» – ребенок Лиза поджаривала омлет. Способная к кулинарии девочка, определенно.

Купила новую книгу Стогова, «Апокалипсис сегодня», читаю.

«Умные ламы смирились: надеются на то, что мир лишь иллюзия, и все есть – пустота. Ламы способны кому угодно объяснить: настоящая жизнь – это смерть еще при жизни. Чтобы жить счастливыми, нужно ничего не желать, ни на что не надеяться, никого не любить. Но тибетские крестьяне таких тонкостей не понимают. Они надеются».

Поняла, что до лам мне далеко.

Еще поздно вечером нарисовался Ше, звонил, как-то разговор у него несколько съехал с традиционных рельсов: 1) Мировой Финансовый Кризис и его влияние на личную докторскую з/пл Ше (в части ее уменьшения, разумеется), 2) чувства Ше ко мне (романтические), 3) перспективы всего вышеизложенного (неясные).

А сегодня он мне с упоением (при слове УПОЕНИЕ или там УПОИТЕЛЬНЫЙ ржу, как стоялая лошадь, вспоминая строки известного автора детективов: «Он положил в рот УПОИТЕЛЬНУЮ телятину Ирочкиного приготовления») рассказывал, что мне надо бросить Олафа, немедленно, по ряду причин (приводились), и пожить какое-то время одной-одной.

С Ше мы познакомились лет несколько назад, каким-то кружным и непростым путем – он был подчиненный бывшего увлечения нашего друга Чернова, в ту пору еще практикующего врача-психиатра. Практиковал Чернов, разумеется, в психбольнице на Нагорной, а его бывшее увлечение заведовал там одним из отделений. Так.

Получается, что Ше – тоже работал в психбольнице? Какого хрена реаниматологу делать с буйнопомешанными, отливать их ледяной водой после шоковой терапии? Спросить.

На самом деле я думаю:

1) пожить «одной-одной» в его представлении – это значит без других мужчин, кроме него;

2) он хочет ко мне приезжать после напряженного трудового дня, плюс еда, плюс секс, плюс УПОИТЕЛЬНЫЕ разговоры, плюс – клянусь! – через малое время он стопудово захочет «стать близкими по-настоящему», оооооо.

Это в себя включает: а) просыпаться, блин, вместе и б) предметно разговаривать друг с другом через туалетную дверь.

Непонятно, почему это так прикалывает взрослых мужчин, я вот, доктор, такая прекрасная, такая прекрасная – небольшие и сугубо локальные промежутки времени, с 9 до 12 или с 19 до 21, а вот пробудившись, я не люблю ни себя, ни мужчин, ни мужчин в себе, ни себя в мужчинах, как-то так, уффф.

А внятно разговаривать я вообще способна после кружки кофе, лучше – двух.

Олаф еще куда ни шло – я практически стала ему родной матерью, или наоборот.

Утешаю его бывшую любовницу по телефону. Зовут Работница-Крестьянка. Простая Рабочая Девушка, на старости лет Олафа потянуло к пролетариату. Вера, оставь свой снобизм, ты смешна. Пытаюсь. Получается не очень.

Такие высокие у нас в семье отношения, на высочайшей ступени социума, блин. Что бы ни означало это выражение.

Не понимаю вообще, почему со мной хотят дружить а) прошедшая Работница-Крестьянка и б) действующая жена Ше – Алусик.

Подозреваю, что просто они видят во мне Дуньку-С-Мыльного-Завода, а не роковую, допустим, женщину, la femme fatale, опасную соперницу, инфернальную сумрачную красавицу / К такой бы наверняка не сунулась Работница-Крестьянка со своими пожеланиями и предложениями о том, как лучше лечить Олафа от бронхита, стоматита, аллергии и отита.

Алусик, кстати? – врач-гигиенист, боюсь даже представить, чем она занимается на этой своей работе.

В начальной школе была такая почетная должность среди членов звездочки, о господи, называлась: «санитарка». В обязанности входило проверять чистоту ногтей и рук перед началом уроков, а также были «цветовод» и «командир», более не помню, а ведь еще два места осталось? Ладно, Вера, черт с этой звездочкой, неважно это, неважно.

Ше впервые притащил Алусика к нам в дом играть в покер, осенью, мы по субботам играем в покер с семейством Це, причем Алусик ни минуты не скрывала, что играть не умеет, карты презирает, учиться не считает нужным, и вообще.

Это был тот самый раз, когда я решила поразить всех своим кулинарным искусством и наделала чертову уйму горячих бутербродов по специальной книге, названия поражали: крок-мадам и крок-месье и «яйца сверху», честно говоря, не помню, про что эта вся еда. Поручусь только за яйца – точно, в виде таких мелких яичниц-глазуний.

02.00

Не совсем поняла, что Вы имели в виду, доктор, спросив меня, как я решаю, что записывать в свой «терапевтический дневничок девушки», а что – нет.

Хотя, наверное, все-таки поняла, а сейчас специально вру, чтобы было легче – ну, как обычно. Если бы я ВООБЩЕ не регулировала свои мысли, они бы только и были заняты В. и всем около «В-шным». Пусть мы и не виделись полтора года. А мне – пофиг. Оказывается.

Я все-таки мать детей, ответственный работник (КомИнтерна). И все такое.

Вовремя ты вспомнила, дорогая.

02.15

Сходила, укрыла ребенка Павлика. Погладила его ножку. Очень удобно, что в данный момент времени у нас у троих (я, ребенок Павел и ребенок Лиза) одинаковый (тридцать пятый) размер ноги. Хотя, с другой стороны, ничего хорошего в том, что у меня постоянно крадут носки, нет. Дети очень любят именно мои носки, хотят их всегда носить, удивительно.

Сегодня заставляю своего сына причесаться перед уходом в школу. Вечная проблема. Ненавидит умываться, причесываться. Капризничает. Настаиваю. Вздыхает, неохотно и кое-как орудуя расческой:

– Эх, трудно с вами, с женщинами.

– И много у тебя женщин, дорогой сын?

– Ну, ты же женщина. Раз. И Лизка. Два.

– Хорошо, а еще? Две – это немного.

– Мам, ну мне же всего десять лет. А как представлю себе всю жизнь…

02.30

Раньше примерно в это «темное время суток», или чуть раньше, мы перезванивались с В.

Было удобно – все спали, а мы шептались, сдавленно и тайно смеялись или молчали подолгу, я здесь, а он там – через километры грязного городского воздуха, пустынных улиц, кирпичных стен, бетонных стен, линий электропередач и оптико-волоконных кабелей – и никогда не было скучно молчать.

Говорили же абсолютную ерунду, со стороны определенно показалось бы, что беседуют о своем два имбецила, но смысл общения был не в смысловой нагрузке, а в повторяющемся по кругу диалоге, из двух фраз:

– Это ты? – Да, это я.

– Это ты? – Да, это я.

После нашего спорного со всех точек зрения знакомства в больнице он прислал смс, на следующий день. В восемь утра, я ехала на работу, пыталась угреться в маршрутке, слушала музыку в телефоне, через наушники. Знала, что он сейчас объявится. Просто уже покатилось колесо, а остановиться оно не может, такое отношенческое колесо.

В двух шуточных смс-ках В. сообщил, что занимается в данный момент изготовлением мемориальной доски на инвалидский туалет, но я поняла, что чувствует он себя неловко, и быстро ответила, что надо не мемориальную доску, а надгробную плиту для моей супружеской верности.

Потому что так оно и было.

Это с В. я пропала, упала, улетела в черную дыру белого кролика, стукнулась молнией, поразилась электричеством, маленькие злые токи в каждой клетке перенастроились, создавая мне новое тело, новые мысли, новую жизнь, новую землю и новое небо.

Ничего более, ничего более, а просто вдохнуть – В., и выдохнуть – В. И не дышать – В.

3.00

Все это время сидела как дурочка, мечтательно уставившись в темное окно. Вера. Полтора года прошло.

«А хули толку», – ответила Вера.

Надо подумать, например, о том, что завтра – суббота, холодильник абсолютно пуст, а все захотят, по крайней мере, завтракать.

А многие еще и обедать. Я уж молчу про ужин. Ребенок Лиза предпочитает поздние трапезы.

Чем сидеть и страдать фигней, пошла бы, напекла оладий, что ли, мамаша (Кураж!). Или достала курицу из морозилки. Запечешь детям, они любят.

Фаршированную сыром и булкой.

«Дорогая редакция, любовь это или дружба?» – писали мы в далеком детстве в задорную газету «Пионерская правда».

3.30 – поздненько-то как уже…

Вышла неожиданно дочь, испить водички, можно соку, а шоколадки нет? По пути мне кратко и сбивчиво обрисовала ситуацию со своим «бывшим» Данилой (мастером) – Данила «прикииинь, зашел ко мне в аську с неизвестной аськи, типа он Воин Света, типа Джедай, а я с ним такая общаюсь, как с Воином Света, типа Джедаем, и он мне такой говорит: «давай встречаться». А это ж не Данила был … То есть это – Данила, но я-то думала – Воин Света, типа Джедай… Жеееесть вообще, да?»

Внимательно прослушала. Хотела быть полезной дочери, может быть, посоветовать что-то. Материнское. Не смогла. Овца Жужа, белой масти.

Я про себя часто думаю, что изменяю ребенкам, усаживаясь за работу. Изменяю им, не отдавая все свое время, а они-то как раз имеют право на все мое время. Если я положу руку тебе на ладонь, это измена? А если не на ладонь? А если это не я? А если не тебе? Бред бредовый. Также у нас в семье считается, что я изменяю Олафу, болтая с подругами о всякой фигне вечерами по телефону. Им считается. А мной считается, что я изменяю ему, не отправляя тебе это письмо. Договоримся о терминах, не путаясь в теоремах, измену полезному с нужным, измену любимому с мужем не считать за измену… Это Вера Павлова. Это стихи…

21 марта

00.10

Суббота закончена.

Слава тебе, господи. Ужасный сегодня день, худший день за последний месяц, наверное.

Утром на фиг разругались с мужем. Выглядело примерно так:

– Что-то я своей Чашки давно не вижу, с Кораблями… (муж)

– … (я)

– Что молчишь? Разбила опять, что ли? Только попробуй сказать, что к счастью!

– Дети разбили, недавно. Растворяли в ней «Роллтон» для Крыски. Я куплю тебе новую, тоже такую же обширную. (Олаф любит пить чай из бульонной кружки.)

– Купишь! Да что ты купишь! Да где ты ТАКУЮ купишь! Это ж мне Леха подарил, Леха! Сам выбирал! Полгорода обыскал! А ты разбила! Пепельницу хрустальную мою разбила, в форме раковины, мне Димыч дарил, теперь вот придет, спросит: где пепельница? Где? А я? Красней от стыда! Чашку с Кораблями разбила, у меня в этом доме ни одной вещи как не было, так и нет! Чужой я в этой семье, чужой!

– Ну давай, расскажи о своем тяжелом детстве еще…

– Рыбу мою сушеную выкинула! Немного задумалась она, и что? Сразу выкидывать? А эту рыбу мне Ксюха привозила! Ксюха! Своими руками привезла, подарила… Радость мне хотела ПОПЫТАТЬСЯ доставить, хоть кто-то, бля…

– Ага, придет Ксюха, спросит: где рыба моя? А тебе? Краснеть от стыда?

– Не смешно! Стопку с делениями, где свинья и матрос, разбила в прошлом году! Гильотину для сигар сломала! Фирменную! Я ее в Австрии покупал! Чтоб ты знала! Чашку с Кораблями! Это я – ничего?! Я только случайно твою ложку выбросил в мусор…

– Как выбросил? Серебряную ложку?! Которую я ищу неделю уже? Так это ты ее выбросил?

– Да, выкинул случайно. Я – ложку, а ты – чашку.

– Чашка блядская твоя!!! Ста рублей не стоит, я б тебе десять таких чашек купила! А ложка… Прабабкина ложка!!! Выкинул ложку!!! Ооооо, госссподи…

– Ты – чашку, я – ложку…

Естественно, после такого душевного разговора Олаф, ушедши, ступал как дикий кабан-людоед, а я потащилась одна в магазины, хоть первоначально, разумеется, планировалось поехать вместе! Вместе! На автомобиле, как хорошая советская семья, простите, доктор, российская, конечно. Приволокла, отдуваясь и ненавидя мужа, сумки с едой.

Детям тоже досталось:

– Лиза! Павел! Расслабились там! Давайте убираться у себя начинайте!

– Меня не касается, меня не касается, я вообще ничего не слышал! – скрывается в своей комнате сын, плотно законопачивая дверь, для надежности баррикадируясь еще и ящиком с игрушками.

01.00

Сегодня заботливой мамаше (мне-мне!) пришло в голову пролистать «Энциклопедию для мальчишек», подаренную ребенку Павлу на десятилетие и упорно им начитываемую вот уже в течение… двух месяцев.

Задорнейшие и удивительнийшие тексты я обнаружила. Зачиталась. Особенно порадовала классификация отцов и матерей. Матери подразделялись следующим образом: Тиран, Железная Леди, Подружка-Свой-Парень, Жадина, Старший Товарищ, Пофигистка, Жертва и Зануда. Отцам пришлось еще хуже: Тиран (как-то однообразно), Дружбан, Хмырь, Враль, Самый Умный, Охламон, Алкоголик и Нормальный Отец. Расщедрились все-таки. Но отдельно пояснили, что это – большая редкость. Да. Трудно не согласиться.

Увлеченно отыскала главу о разновидностях девчонок, все-таки тоже имела к ним какое-то отношение: Отличница, Светская Рысь, Звезда, Бизнес-Герл, Поэтесса, Мальчишница, Авантюристка, Рокерша, Старушка, Серая Мышка.

Робко спросила у сына, как он меня «посчитал». Сын покровительственно сказал, что я типичная Подружка как мать, а что девочкой, «наверное, была Серой Мышкой, да, мам?». Да, деточка, да.

01.15

Иногда я задумываюсь, а спит ли вообще кто-нибудь по ночам. Сейчас только что звонила моя подруга Алиса, небрежно приглашала меня на свою персональную выставку, небрежно – это чтобы я не вздумала, что Алиска гордится собой и личной персональной выставкой, и не надулась, что вот у меня нет ни выставки вообще, ни особенно персональной.

Алиса – настоящая художница, в нашем доме продуманно развешаны шесть… нет, даже семь ее картин. Продуманно. Это потому, что Алиса сама руководила выбором места для вот этих роз в букете или вон тех маков, небрежно брошенных на стол, а еще мой собственный портрет. Я там на себя не очень похожа, но красивая, очень красивая. В черном платье и с васильками в руках.

Раньше она запросто всем подругам раздаривала свои работы на 8 Марта, новые года и другие «традиционные русские праздники». А теперь Алискины картины вовсю продаются в салонах.

Подруга еще знаменита сумасшедшей свекровью. В прошлом году Алиса затеяла замену окон в собственной квартире. Свекровь случилась в один из предшествующих событию дней и, вытребовав у снохи синенького Мистера Мускула, принялась намывать старые окна, доживающие последние часы. «Что ж вы делаете, мама?» – выдержанно поинтересовалась закаленная Алиса. «А как ты хотела, милая моя, – отдуваясь, выговорила свекровь, – люди придут стекла вынимать, а они – грязные!»

Радостно ответила Алисе, что ничто не помешает мне затащиться на открытие выставки, напиться шампанским и сфотографироваться в туалете для флешмоба. Алиска перебила меня, заявив, что сегодня (сегодня!) сфотографировалась в Дамской Комнате галереи Вавилон, и попросила сделать то же самое известного в городе мецената и латентного гея, владельца прорвы салонов красоты Юру Шишкина. Одно время я подстригалась у него, пока стоимость моего, по сути, «полубокса» не сравнялась с ценой половины дозы ботокса (полуботокса?). А это дорого. Так вот, Юра Шишкин на фото смотрелся великолепно. Имел волосы, красиво собранные то ли в «косички», то ли в «дреды» – но выглядит это в сто раз лучше, чем звучит. На словах же Алиса отметила, что Юра произносил речь, наотрез запретив всем называть себя «геем». Обоснованно утверждая, что «в русском языке, блядь, нет такого слова – «гей»! Есть – «пидорас»!».

01.30

Вообще, я считаю себя незлобным человеком. Очень давно мой папа сказал так: «У Веры характер скверный, но без настойчивости».

Но меня часто удивляют личные помыслы и порывы. Вот висит на Яндексе в контекстной рекламе баннер «последние гастроли Аллы Пугачевой».

Я смотрю на него и скучливо думаю: затрахала ты меня дико, Алла, блин, Пугачева, запихнуть бы тебе твои гастроли последние в задницу, я таких последних помню штук десять уже, скотобаза ты престарелая.

Или вот выбираем недавно дочери кроссовки, обслуживает нас мальчик с пирсингом в носу, в брови и тремя десятками больших серег в ушах. Нормально так обслуживает. Обходительно. Носится с коробками. Предлагает всякие там типоразмеры. А у меня стучит в голове: оторву тебе серьги твои вместе с ушами и носом, в рот запихну и заставлю глотать, болван тупорылый.

Или вот сегодня. Покупаю сосиски в специальном магазинчике, палатка. Меня милая продавщица спрашивает приветливо: как погодка? Я говорю: весна что-то сильно тормозит, а зима надоела… Она не унимается: тепла-то дождемся, как думаете? Я отвечаю: посмотрим. А сама представляю себе, как беру с прилавка весы, тяжелые такие весы, и хреначу ей по башке, хорошо так хреначу, раза три-четыре.

01.45

Точка бифуркации это называется (как я люблю это слово – ооооо, ооооо), когда после каких-то очень незначительных событий система перестает быть прежней, а становится вообще неизвестно чем, другой системой, и не совсем понятно, что и как с ней делать, да и делать ли вообще.

Когда-то, мы тогда еще жили на Алексея Толстого, толпился у нас традиционный народ, точно была Снежана Константиновна, тогда еще замужем за своим Холи Драйвером – это он сам так скромно представлялся, одно время работал водителем такси, это раз, и, судя по всему, holy driver – единственное, что он усвоил из английского языка – это два. Точно были Цэ… Определенно, могли быть.

Дааа, дааа, пройдут каких-то четыре года в наших бесконечных посиделках (Открытый Дом – это же Главная Идея жизни Олафа, он с ней носился с самого начала, мечтал, чтоб у него все толклись на кухне, в гостиной, курили на лестнице и имели возможность заходить к нему хоть днем, хоть ночью. Надо сказать, что все примерно так и поступают).

Пронесутся частые понедельники, среды, редкие пятницы и субботы, полугодовые зимы, двухнедельные весны. Как будет «лето» во множественном числе, загадка – многие лета? И еще унылые поры – осени, тоже не фонтан получилось.

У нас с Олафом – ооооо, чего только не произойдет, вот атомной войны разве что пока не было, даже странно.

Да и других тоже. Чего уж там.

У Цэ – там тоже все непросто. У самого Цэ появится Двойная Жизнь помимо брака. У жены Цэ появится Двойная Жизнь помимо брака. И все так и произойдет.

А тогда мы еще сидели и пили у нас на Алексея еще Толстого, на квадратной кухне с клетчатыми стенами, клетка синяя, клетка зеленая, клетка желтая, в каждой клетке по тюльпану, восторг, и пришел Холи Драйвер. Они друг друга называли со Снежаной Константиновной «кисуля», было забавно.

Холи Драйвер стал тоже пить, был конец августа, очень жарко, до Набережной пять минут ходу, собрались и пошли на Дикий Пляж с тем, чтобы встречать закат или рассвет, в общем, за чем-то таким. Кто-то сгонял за пивом еще, сидели на теплых камнях. Душевно беседовали.

Кому-то пришла в голову удачная мысль искупаться, вода обещала временное отдохновение от жары, какую-то даже иллюзию обновления, идею стали горячо обсуждать – никаких купальников, конечно же, ни у кого не было.

В ходе оживленного конструктивного разговора (Снежана Константиновна грубовато заявила, что она голой купаться не полезет при таком количестве взволнованных зрителей) Холи Драйвер что-то пробубнил типа: а я буду, буду, разденусь и нырну, если Верка тоже пойдет, – а я сразу не возражала – честно, не вижу ничего плохого.

И все разделись, кроме Снежаны Константиновны, и все купались, ничего сексуального, разумеется, зато весело.

Выбравшись из воды, заметила, что Снежана Константиновна ушла. «А куда ты делась-то, – стала ей звонить. – Иди нафиг, я уже сплю», – ответила она приветливо.

Я и внимания особого не обратила. Если честно. Спит и спит. Нафиг так нафиг.

Через несколько лет Снежана Константиновна спокойно скажет, что такого пренебрежительного обращения с собой она простить не смогла, в тот же вечер дала себе страшную клятву отомстить и буквально вынашивала в пышной груди стратегические планы. Носила, грела, хранила, как золотое яичко: цыпленок давно сдох, но выкинуть было жалко.

Надо же понимать, что вот я смотрю в окно и страдаю. Крашу ресницы и печалюсь. Мою посуду и начинаю рыдать. Да. И это очень хорошо, и правильно, и нужно. Это и называется у человечества: отношения (сложные).

Зато я обхожу какую-нибудь гребаную лужу по кирпичам и внезапно делаюсь счастлива. Верчусь на стуле, складывая слова в нормальную фразу, и смеюсь на ровном месте просто от удовольствия вспоминать тебя.

Думаю: «В жизни всегда есть место подвигу!» Или что-то такое. Или совсем другое.

22 марта

00.30

Завтра день рождения у Олафовского старшего сына, ребенка Алеши – назван в честь старейшего и любимейшего Олафовского же друга, понятное дело. Ребенку Алеше исполняется четырнадцать, он выше меня на целую голову (что нетрудно), а когда мы с ним познакомились, соответственно, ему было – два года. Вообще-то, доктор, он ко мне относится скорее хорошо, не потому что я – идеал мачехи или что-то такое, а потому, наверное, что я хитрая лиса и добилась «дешевой популярности», как это дружелюбно называет мама ребенка Алеши – Олюшка. Реально, сложного тут ничего не было: дети ко всему относятся проще, например, им не надо придумывать никаких дурацких поводов для вручения подарков, подойдет любой день, и я много всякого передарила ребенку Алеше; не заставляла его «есть с хлебом», спать днем, а сейчас вот разрешаю шариться в Интернете и смотреть кабельное ТВ – ничего такого в Олюшкином доме проделывать, разумеется, нельзя.

Здорово было, когда младенец Алеша с жаром рассказывал о своей битве с недругом в детском саду: «Я его толкнул, он отлетел на два сантиметра». Хороший мальчик.

Сейчас пишет стихи, Олаф случайно нашел клочок бумажки и буквально насторожился – я его успокаивала, пропела песню «по ночам в тиши я пишу стихи, пусть твердят, что пишет каждый в девятнадцать лееет…», Олаф раздраженно отвечал, что сам не написал ни одной строчки и не понимает, почему это должен делать его сын.

Иногда Олаф несколько перегибает со своим как бы солдафонским подходом, а вот я, случайно просматривая его архив смс-сообщений, обнаружила там сохраненными личные четверостишия, причем довольно плохие, я не слишком в этом.

Так. Отвлеклась.

Когда Олаф отмечал сынов второй день рождения, мы жили вместе еще очень недолго – менее полугода, и с праздника он пришел с ворохом каких-то глупых пакетов и коробок, полных Большой Еды, Салатов и прочей продовольственной Шняги. Очевидно, он скрывал от Олюшки, что «живет с женщиной», и она решила его немного подкормить, бедненького, офигеть. Многие мужчины почему-то предпочитают так поступать, мой собственный бывший муж намба уан несколько лет после развода строил из себя сироту и с горечью рассказывал, что буквально стирает целыми днями и ночами рубахи и носки, ест растворимую лапшу, живет в говне, причем все – все! – уже знали его новую подругу (на тот момент – Настю), с которой он вместе и проживал (в говне?), более того – эта самая Настя (мир тесен) была опосредованно со мной знакома, и все такое, передавали друг другу приветы. Бред, бред.

Так вот, принес Олаф целый килограмм, а может и больше, Олюшкиной жратвы, я была в ярости и закидала его жареной картошкой, выгребая ее из пакета дрожащими руками, офигительный был скандал.

Я в ту пору очень напрягалась на ниве домашнего хозяйства, хотела быть для Олафа компетентной во всем, не только в сексе и разговорах, читала-перечитывала кулинарные книги, фантазировала соусы, записывала собственноручно рецепты, и эта несчастная картошка из пакета дооолго мною вспоминалась.

Да и сейчас помню.

01.00

Вернувшись домой после знакомства – не знаю, можно ли употребить такое умеренное выражение? – с В., я прямо прошла к книжным стеллажам (подарок Олафов был мне на какой-то праздник – великолепнейшая Система Полок шириной в одну книгу и во весь наш немаленький коридор, чудо, чудо) и стала методично отбирать литературу для прочтения. Интересовали примеры внезапного помешательства примерных жен и бурного секса с незнакомыми хирургами в туалете для инвалидов, идеально подходящей к случаю литературы не нашла.

Вцепилась в «Портрет Алтовити» Муравьевой, потому что люблю этого автора, да и хирург там фигурирует, правда, пластический, неважно – и до следующего свидания перечитала дважды, захватив и другие («Мещанин во дворянстве») ее книги.

Естественно, отыскивать на антресолях «Анну Каренину» я и не подумала, да и «Мадам Бовари» – тоже, как бы сказала моя прекрасная дочь: «Я же знаю, про что там!»

Искала себе оправдания?

Если бы. Виноватой я себя не чувствовала, а чувствовала счастливой, очень счастливой, и единственным, что вызывало беспокойство, была мысль: а узнаю ли я В. на следующей встрече – у меня плохое зрение, и корректируется мною оно только элегантным растягиванием уголков глаз, чего не хотелось бы делать в непосредственной близости от еще неподготовленного Мужчины, возможно, Моей Мечты.

Придумала гениально – явиться своей волей первой в назначенное место, занять правильную позицию и в спокойствии и довольстве дожидаться В., отпивая охлажденное белое вино из сияющего бокала. Закусывая устрицами эскар-го. Десерт не подается. Разъезжаются в экипажах.

Встречу назначили, подходящим алиби я себя обеспечила (вечеринка у Эмилии, мы иногда собираемся у старушки Эмилии, говорим о девичьем).

Очень, очень мучилась с выбором наряда: у меня вообще мало одежд, на работу я шныряю в джинсах и всем таком, для официальных мероприятий имеется отчетно-перевыборный костюмец и два Черных Платья, № 1 и № 2, что конечно же – полное НЕ ТО.

01.25

Вышел из спальни Олаф. Объявил, что, раз уж я не сплю, могла бы ему приготовить каких-нибудь вкусных и полезных пищ, я отправилась на кухню и стала оглашать содержимое Холодильника.

Куриный суп он отверг сразу, а зря, очень вкусный, с клецками, на гречневую кашу сделал брезгливое лицо, на сыр (отличный сыр, литовский пармезан, оччччень твердый) – изобразил приступ удушья, котлета заинтересовала мужа больше. Поставила котлету греть в микроволновке, заварила чай, даже и хлеба отыскала – обычно с хлебами у меня беда, забываю купить – а все потому, что сама не ем. Эгоистка. Или точнее не так – нет, что эгоистка, это бесспорно, а хлеб я покупаю, только не простецкий «кирпич», как требуется Олафу, а что-то круто навороченное много и/или цельнозерновое, а еще с орехами, черносливами и изюмами, ммммм, обожжжаю такой хлеб, он называется «Шампанское», а что, довольно уместно.

Шампанского хочется. Сухого.

Вернулась к компьютеру под приветливое мужжево ворчание: «Сумасшедшая, спать надо ночью, спать… или вот есть хотя бы…» – вспомнил, очевидно, что и сам как-то вроде и не спит.

01.35

Вышла дочь, ребенок Лиза, на запах разогретой и взбодренной соусом котлеты. Страдальчески простонала, как она обычно и делает в разговоре с родителями, «хочу покууушать», не устаю поправлять, что про себя надо говорить «хочу есть».

Вообще, одно время я дико загонялась на предмет различных видов еды как признака определенного места обитания мужчины. Наверное, по времени это совпало с началом совместнейшего проживания с Олафом, я помню, потому что, как думала: «Вот и у меня, и у Олафа поменялось многое: квартиры, спутники жизни, маршруты передвижений, кровати – это да. Но я сейчас готовлю и ем ту же пищу, что и месяц назад, что и год назад, что и всегда, потому что в основном (если не считать периодов освоения мною Кухонь Народов Мира) я делаю на кухне то же, что и моя мама, только вот я единственное что – ни разу не готовила жареную картошку со свининой, а почему, кстати?.. А мужчина-то вынужден, мало того что разводиться со старыми женами, домами и привычками, а еще и поедать новые еды, кушанья и яства и, что характерно, не сметь выражать неудовольствия».

Не люблю экспериментов (личных) с едой.

Я и в гости-то поэтому не хожу – приходится непременно угощаться неизвестными блюдами (народов мира?), а я уже давно даже не могу есть и то, что готовит моя собственная мать, – только то, что сама. Настряпаю себе крупы, и ннну ее жрать, аж за ушами пищит. Или трещит?

Ну и не хочется, ясное дело, объяснять, что вот мяса я, красавица Маруся, не ем, рыбы не ем, салат только вот этакий, а такой – ннну нет, такую неприятную гостью хочется нахлопать по роже настольной лампой, а не то что.

Так и повелось, что все толпятся у нас. Удачно так повелось.

02.45

Не могу поверить – телефонный звонок. Звонила Машка и буквально рыдала в трубку, прорыдала мне ужасную, ужасную историю. Вообще, Машка никогда не звонит никому в два ночи, Машка ложится спать часов в десять, а просыпается примерно в шесть, и так каждый день. Уважительно относится к снам, записывает их и помнит все. Удивительно.

Так вот, кретинская из кретинских Машкиных история, рассказанная ей самой.

У Машки есть бывший муж, Военный Человек. Он оставил Машку более двух лет назад на две недели, а потом вернулся, но сугубо фрагментарно. Все сложилось просто великолепнейшим образом, по-моему, это и называется у Человечества: компромисс. У мужской половины уж точно. В данном конкретном случае Компромисс выглядит так: Военный Человек проживает с разлучницей-разлукой – молодой толстой Гретхен, а Машка – с малолетней дочерью Дарьей, и ей (Машке, не малолетней же дочери Дарье) запрещены любого рода контакты с мужчинами, кроме Военного Человека, появляющегося раз в неделю, по воскресеньям, чтобы поиметь постсупружеский секс, ведь он «любит и Машу тоже».

Причем, чтобы Маша окончательно не сочла жизнь медом и не раскатывалась как сыр в масле, молодая толстая Гретхен дополнительно сильно напрягается: с периодичностью три раза в неделю возникает на ее горизонте с разными полезными советами, пожеланиями и емкими характеристиками, например, одна из последних ее смс-ок гласила: «Ну что, горбатая нищенка? Не подохла еще, морщинистая старая сука? Ты не только жена, ты и мать фиговая!»

Молодая толстая Гретхен очень хочет, чтобы Военный Человек не имел не только бывшей жены, но и малолетней дочери Дарьи. Как это сделать, она не знает, но испробовала уже многое.

Сегодняшним вечером Машка обнаружила глумливую Гретхенскую физиономию «в гостях» на своей странице в одноклассниках и ровно семнадцать теплых, дружественных посланий от нее же. На Гретхеновской странице молодая толстая Гретхен имела Машкину фамилию и штук восемьдесят фотографий, в том числе и на фоне Военного Человека.

Машка была безутешна, все повторяла, что жизнь потеряла всякий смысл, что она горбатая нищенка и старая морщинистая сука, а также фиговая жена и мать.

Проговорили почти около часа, вроде бы ей немного полегчало: я к месту пересказала ей всяческие собственные неприятности и превратности судьбы, вчерашний малый скандал с Олафом, телефонную ссору с другом детства и малоприятный разговор со свекровью, посоветовавшей мне закапывать в нос мочу пополам с луковым соком.

Еще я в который раз предметно описала, как следовало бы поступить с Гретхен: расчленить ее на мелкие части, упаковать в черные пакеты для мусора с завязками, пакеты сплавить по Волге вниз, вниз, к Астрахани, а на пляже после всего этого станцевать аргентинское танго. Или ламбаду.

Машу это обычно очень подбадривает, как соус котлету.

Договорились с ней завтра открыть весенне-летний сезон – распитием нефильтрованного (я) и светлого (она) пива на Набережной, а и плевать, что обещали снегопады, отлично, я считаю – для конца марта. Вообще, когда слушала этот прогноз погоды, даже решила, что это про кого-то не про нас говорят, а про Петропавловск-Камчатский. Раз там Вечная Полночь, значит, и снега по пояс в марте им – самое то.

Что происходит, с регулярностью обеденного перерыва спрашивает меня мой муж? Что с тобой происходит, что мучает?

Хотела бы я, чтобы ответить на этот вопрос можно было односложно и просто. Например: разбила Голубую Чашку и петляю по дорогам, размахивая шелковым платочком. Или: выбросила из окна ненавистную Манную кашу (с комками, блюэээ), а она чудесным образом оказалась на шляпе гражданина в пальто (в моем детстве была кукла, называлась: «Андрюша в пальто», клянусь). Или: продала японской разведке, лимонножелтой из-за вечно Восходящего солнца, Военную тайну. Про атомную бомбу. Или ядерную.

Но нет, нет, не разложишь на квадратные многочлены, не разрубишь на аккуратные составляющие для рагу Кухонным Ножом (лезвие 20 см, уважаю большие) мои идиотские причины.

Разве что вывесить себе на гладкий лоб (1 доза ботокса, и скажи морщинам: до свиданья) объявление: «РЕМОНТ». Мне кажется, я должна закрыться на реконструкцию. И переучет. Так как-то приличнее, чем плотно завязать глаза чОрным шарфом, и так далее и жить, я так виртуознее всех виртуозов умею.

Страдаю я, понимаешь?

23 марта

00.15

Уфффф, собираюсь прямо сейчас записать про Первое Настоящее Свидание с В., сколько можно какие-то отрывки, и не буду отвлекаться ни на что. Сейчас только про Машку.

Сезон мы с ней открыли, прикололись под мокрым снегом, или как назвать всю эту сволочь, что сыпалась с неба, вдоволь наобсуждали молодую толстую Гретхен, причем вспомнили всего раза три-четыре, как: 1) Машка с ней подралась на улице, около метро – с вырыванием волос и царапанием щек, как все нормальные люди, и как 2) Вера не пустила Гретхен на порог, Гретхен собиралась дружить со мной семьями и разговаривать о вечном, невероятно это оказалось сложным: отказать кому-то от дома.

Как это ранее АнныПаллныШерер устраивались, не знаю.

Еще Машка буквально наизусть зачитывала отрывки из характеристик, заливаясь смехом, она теперь большой начальник, и у нее заведующие пишут на сотрудников, мне очень понравилось: «…особенно ей удается проведение русских традиционных праздников, таких как День Победы, День независимости России, 8 Марта, День пожжилого человека…» – и показывала фотографии из туалета Губернской Думы, шедевр.

Замерзли с ней, как две собаки. Но пиво выпили.

Вечером достаточно мило говорили по телефону со Снежаной Константиновной, она даже мне читала свои стихи, точнее свой стих, он один, четверостишие, примерно такое: «ах ты ушел, ну и не надо, мне больно-то тебя любить, тебя я буду ненавидеть и поскорей тебя забыть», и в это время пришла Соседка из 2-й квартиры, которая насчет почитать книжек.

Я в одно ухо говорила со Снежаной Константиновной, в другое запускала Соседку из 2-й квартиры к книгам, что-то приветливо ей пробалтывая: ах, дддобрый вечер, Снежана Константиновна вдруг прервала литературно-поэтический утренник и заговорщицким тоном сказала: а я сейчас что-то тебе важное сообщу.

– Ах, Снежана, – испугалась я, – а стоит ли? Сможем ли мы с тобою после этого остаться Настоящими Друзьями? Не много ли испытаний нам и так пришлось вынести?

– Сможем, – твердо заявила Снежана Константиновна, – так вот слуууушай. Я тебе прочитаю сейчас ВСЕ СМС-КИ за день, что прислал мне этот Гад.

– Вера, – спросила Соседка из 2-й квартиры, а вот «Я тебя люблю, и я тебя тоже нет»,[5] это про что? Вот, вот, маленькая такая.

– Про любовь женщин к женщинам, – быстро ответила я Соседке, – очень хорошая, читала несколько раз.

– Может, ну его? Гада? – осторожно ответила я подруге.

– Нет. Ты послушай. А хочешь, я тебе СЕЙЧАС ПЕРЕШЛЮ их все? – взволновалась Снежжана Константиновна.

– Это про лесбиянок, что ли? – недовольно поморщилась Соседка из 2-й квартиры.

– Не надо пересылать! – возразила я Снежжане Константиновне. – Я Гадов почерк плохо разбираю.

– Не люблю слово «лесбиянки», какое-то оно мерзкое, – объяснила Соседке, – но, в общем, да.

– И ты читаешь такую пакость? И еще перечитываешь? – Соседка сделала такое высоконравственное лицо, будто это не она позавчера мне доверительно шептала в подъезде: «Приходил любовник. Потрахались. Абсолютный ноль. Но смотрится».

– Не хочешь поучаствовать в жизни подруги? – Голос Снежаны Константиновны приобрел знакомую мне пионерскую звонкость.

– Нет, Вер, я бы хотела что-то такое, знаешь, про настоящую любовь…

– А любовь всегда настоящая, и у бабушки к внучке, и у девочки к кошке, – сказала я Соседке из 2-й квартиры, – а уж у людей-то.

– Читай, слушаю тебя… только буду отвлекаться, у меня – Соседка. Из второй квартиры.

– Гони ее на фиг, – потребовала подруга со знанием дела, – она тебя использует и не любит.

Сумасшедший дом. Подумала я. Ничего более, ничего более.

00.30

Вера, давай уже соберись. Про свидание. Первое. С В.

Ночь перед свиданием я не спала: дополнительно и нервно вылизывала квартиру, добираясь до труднодоступных и неожиданных мест, в ядовитых парах доместоса начищала все, до чего дотянулась рука в перчатке, даже и кафель в ванной, даже и плафон в туалете, отдувалась и думала примерно так: «Через 16 часов 42 минуты я его увижу, через 16 часов 41 минуту я его увижу, через 16 часов…» – в общем, понятно; уверена, кстати, что В. спокойно почивал, смотрел прекрасные сны и уж точно не считал никаких дурацких минут. И часов.

После длительных раздумий и смен около трех десятков вариантов нарядов я надела: а) рваные на коленке узкие черные джинсы, б) черный свитер.

За полчаса до события я уже прыгала в гардеробе выбранного кафе, пытаясь хоть как-то забросить свой берет на высоченную вешалку, не получилось, засунула, отвратительно скомкав, в пуховиковский рукав, туда же втиснула шарф. Неважно.

Устроилась за каким-то столиком, замечательным тем, что он непосредственно находился напротив входа. Правильное место. Если он сам только не Великий Слепой, думала я, не промахнется. Купила бутылку пива.

От волнения выпила чуть не залпом бутылку холодного пива, уже любовно ласкала взглядом другую, но – Облом Обломович Обломов – за пять минут до назначенного времени по телефону позвонил Мужской Голос и сообщил, что В. подойти, к сожалению, не сможет, так как занят, к сожалению, на работе – не закончил плановую операцию. К сожалению. Очень извиняется.

Мужской Голос попрощался, я ощутила такое острое чувство утраты, потери, сиротства, горя, просто конца всего, обрушения Вселенной, что на малое время забыла, что нахожусь в присутственном месте и надо соответствовать. Пару минут бурно пострадала. С заламаванием пальцев и протяжжными беззвучными стонами. Далее прошла к барной стойке, расплатилась за выпитое холодное пиво, одна бутылка, машинально оделась, размеренным шагом вышла.

Огляделась вокруг, нашла вывеску ПРОДУКТЫ 24 ЧАСА ВСЕГДА В ПРОДАЖЕ МЯСО БОРСКОГО РАЙОНА, поспешила туда. Отыскала алкогольный отдел, пристроилась в небольшую очередь из неосознавших алкоголиков:

– Будьте добры, дагестанский коньяк пять звездочек! Да, да, маленькую фляжку. Спасибо.

Еще не выйдя из магазина, отвинтила пробку, глотнула, воспринимая жжение во рту, жар по пищеводу и распространяющееся тепло по телу – как счастье.

Вышла, не думая и не взвешивая никаких за и никаких против, побежала на стоянку такси. Быстрей. Прыжками. В голову не пришло, что неудобно, что не захочет видеть. Что так вообще не делают. Что

Девичья Гордость. Что Женская Скромность. Что понятия не имею, где его искать. В каком кабинете, с каким четырехзначным номером. И в кабинете ли вообще. Уселась в машину, перевела дыхание, уже достаточно бодро назвала адрес Больницы, это было довольно далеко, времени хватило на граммов сто коньяку, на протереть сапоги «мгновенным блеском» и на посмотреть в зеркало. Поправила глаз. Намазала губы блеском. Надушилась Гипнозом, он пахнет ванилью, очень приятно. Понюхала с удовольствием личную руку, и еще раз. Бегло лишний раз заметила, что офигительная дура.

А вот задуматься о том, что Бог, может, хотел мне сообщить: «Нечего ввязываться в эту шнягу, иди, Вера, домой, и вообще», – нет, это я не успела. Я была слишком занята, поправляя макияж.

01.00

Много раз убеждалась, что надо прислушиваться к каким-то намекам и помигиваниям судьбы. Не знаю, как назвать точнее. Вариант интуиции. Но дело в том, что я никак не могу определить, есть ли интуиция у меня, и как она себя проявляет, если есть. Ну матренаиванна, да.

Угадал все буквы, но не смог прочитать слово.

Моя подруга Маша называет любые свои предчувствия «проницательность личной ауры» и очень верит этой своей личной ауре.

Например: дождь на улице – сиди вроде бы дома, мокнуть как-то не хочется. Личная аура против твоего похода куда-либо. Нет, ты валишь за какими-нибудь коржиками с сахаром, падаешь в лужу, рвешь куртку, ломаешь ногу, два месяца ковыляешь потихонечку на костылях, все счастливы.

01.30

Никогда не допишу.

Звонок. Подруга Лидонька из города на Неве решила проинформировать меня о состоянии своей непростой личной жизни.

С Лидкой мы дружим с какого-то прямо младенчества, когда-то она была меня младше года на три, а сейчас мы ровесницы, даже она немного уже постарше. На годок.

Долгое время родители Лидки защищали рубежи нашей Родины в Западно-германской группе войск, Лидка болталась в Самаре с бабушкой, стоматологом Доротеей Марковной, а от мамы и папы получала трикотажные костюмцы производства дружественной ГДР и жвачки. Жвачками угощалась я. Неподходящие тощей Лидке по размеру трикотажные костюмцы отдавались тоже мне. Все были довольны.

Сейчас у Лидки есть муж (кодовое название Зануда), Любимый Человек (кодовое название Любимый Человек) и ребенок Глебушка, замечательно рыжий-рыжий и конопатый.

Лидка живет с Занудой, ребенком Глебушкой и бабушкой Доротеей Марковной, стоматологом, в Санкт-Петербурге, а Лидкин Любимый Человек – с женой и взрослым сыном – в Москве.

Лидка очень увлекается рассказами о вредоносности Зануды, душевной красоте Любимого

Человека, убожестве и непривлекательности его жены-Квазимодины и катастрофической нехватке секса как такового.

– Прикинь, Верк, – возбужденно заговорила она, – а Зануда мне и говорит: «Свитера из кашемира, моя дорогая, либо стирают вручную в мыльной пене, либо чистят в сухой химчистке…» А я ему, прикинь, такая отвечаю: «Ты бы член свой простирнул вручную в мыльной пене, может, был бы толк!»

– Грубая ты, Лидия. Мы вот прямо не понимаем вас, Лидия. Вы же культурный человек, классику читаете. Знаю, новую Донцову покупали третьего дни… «Повесть о настоящем снежном человеке»…

– Вера, иди на фиг, у нас с Занудой секса вообще, блин, с августа не было!

– А с Любимым Человеком?

– Бывает, но непростительно редко, мы видимся раз в месяц!.. – вздохнула Лидка горько.

Следующий час и десять минут я слушала про Любимого Человека и его проблемы: Квазимодина-жена, даун-сынок, квартира на Садовой-Триумфальной – не знаю географии Москвы, но полагаю, что это в центре, умница, Вера, догадавшись, «…вот и стааало обручааальным нам Садооовоооое кольцо, трам-пам-пам».

02.00

Поздравляю тебя, Вера, опять отвлекшись. Едешь ты, значит, в такси, вся в слезах и губной помаде. Перепачканное лицо.

Шикарно, выразительно шурша гравием, откуда там гравий, такси подкатило к мрачному (особенно в декабрьской темноте) зданию Больницы. Я выползла из машины, утвердилась на пустом просторном крыльце. Мраморном. Как приятно видеть проект «национальное здравоохранение» в действии: мало что может обрадовать тяжелобольного больше, чем мраморное крыльцо. Такое приятно скользкое, убедительно твердое.

Чтоб совсем не загрустить, очередной раз приложилась к коньяку. Вот она, моя фляжечка, привет-привет. Зажмурила глаза. Зажала ладонями уши. Симулировала отрыв от реальности. Роскошно было бы написать: открыв глаза, увидела В., стоящего с букетом, допустим, роз. Не люблю цветов, тогда вот лучше: с коробкой конфет наперевес. «Рафаэлло, это может быть только от него».

Ничего похожего я не увидела. Кругом не было ни одного человека, ни даже одной собаки, хотя собаки бы меня не порадовали однозначно. В детстве на меня немного напала собачка, цапнув за коленку, я орала так громко и продолжительно, что, когда мама пришла спустя время спрашивать у собачкиной хозяйки насчет бешенства, та грубовато ответила, что из нас с собакой бешеная я. В чем-то, может быть, она и…

А В. подошел минут через пять, наверное. Вывернул откуда-то из-за угла, в рыжей куртке поверх халата. Белого. Куртка немного подсвечивала в темноте, было красиво. Сказал:

– А у меня возникло какое-то призрачное, мистическое чувство, что найду тебя где-то здесь!

И засмеялся. Смеялся он здорово.

Потом наклонился ко мне и поцеловал в нос:

– А кто это здесь так приятно пахнет пивом? Это кого сейчас доктор Айболит поругает за злоупотребление спиртными напитками?

– Злоупотребления? – возмутилась я. – Злоупотребления? Я пиво-то, может, и бутылки не допила, а если решилась на пару глотков коньяка, то только для поддержания теплового равновесия… чтоб не замерзнуть здесь… в лесу.

– В лесу? – обиделся он. – Да это географический центр города, чтоб ты знала. Да к нам из Швеции Кронпринц приезжал на днях, с визитом. Остался доволен, между прочим. Поехал бы он тебе в лес!..

Я сделала несколько шагов, убедительно покачнулась, пряча фляжку в пуховиков карман. В. поймал и установил меня.

– Идет бычок, ша-та-ет-ся… – вкрадчиво проговорил он.

Потом замолчал. Не шутил. Не смеялся. Просто смотрел.

04.00

Завтра ведь мой очередной визит к Вам, доктор. Все думаю.

Самое сложное – это с самого-самого низкого низа, казалось бы, оврага, с нижней точки синусоиды, параболы, глубины Мариинской впадины вперить свои слепошарые блеклые глазочки в сияющие насмешливо и паскудно небеса и просто физически ощутить, что ни хрена это не конец падения, не дно, просто выступ по пути, и хуже может быть всегда, и тебе еще лететь и лететь, вниз-вниз, да здравствует белокроличья дыра, твоя личная излюбленная дорога; хорошо уметь перевернуться в полете, имея в виду приземлиться как-то более-менее на четыре лапы – женщина-кошка. А потом идти, прихрамывая, подволакивая одну из ног, лучше левую, в голос потешаясь над тем, что ошиблась в сотый раз, и заранее очень зная, что позволишь себе точно так же ошибиться и в сто первый, и в сто второй. И в сто третий. Если Бог даст.

24 марта

00.25

Утром Начальник Фединька бодро зашел в кабинет, где мы с Аленой и администратором Геной напряженно работали, не поднимая голов (трепались об общих знакомых). Вид у него был, как у прилетевшего вдруг волшебника в голубом вертолете, а голос – какой-то я бы даже сказала, игривый. В руках Начальник держал какие-то бумаги.

– А что это здесь у Федора Петровича есть для вас, тунеядцы? – приветливо улыбнулся он.

Мы с Аленой переглянулись. «Премия в размере оклада!» – просверкнуло в ее глазах. «В двух!» – захотела большего я. «Бонус по итогам года», – размечтался неадекватный Гена.

– Это то, о чем мы говорили вчера, – пояснил Начальник, – да-да, я свои обещания помню! Вот, принес! Как и обещал! Федор Петрович сказал – Федор Петрович сделал!

Лично со мной вчера Начальник говорил о теории фашизма, и я призадумалась.

– Ладно, не буду вас томить, – сжалился он, наблюдая за нашим тягостным недоумением, – вот, держите! Кто о вас позаботится-то, кроме меня! Читайте только вслух! Потом обсудим! Это приказ.

Широким жестом роскошно кинул бумаги веером на мой стол и вышел.

Я аккуратно и чуть испуганно посмотрела. Это была распечатка безумной статьи о причинах возникновения и тенденциях Мирового Финансового Кризиса на 11 (!!!!!!!) листах, черт-те что, 11 листов абсолютно идиотского текста!

Запомнился следующий полезный практический совет: «вкладывать как небольшие суммы, так и сотни миллионов в евро».

Боюсь даже себе представить человека, написавшего это. Просто Лев Толстой какой-то, как зеркало, блин.

Выдумываю всяческие способы минимизировать душевные потери от Всеобщих Разговоров про Кризис, типа психологических приемов, ну Вы-то наверняка знаете, доктор, например, воображать себя в стеклянном колпаке или там всех вокруг в нижнем белье. Очень помогает, если вместо Кризис подставлять другое слово. Из шести букв. Космос. Компас. Кускус. Каркас. Кис-Кис.

Получается довольно смешно:

«Американский президент Барак Обама, относительно прогнозов космоса (кус-куса? кис-киса?) в США, заявляет, что дальше будет только хуже». Или: «Как пережить космос».

Сразу ясно, что – непросто.

Алена подошла и с ужасом начала читать, двигая пальцем по строчкам.

– Все, ребята, завтра приходите на полчаса раньше, я буду политинформацию проводить! – развеселилась я.

Кстати, вот в школе у нас очень была распространена такая штука – политинформация. Надо было выходить и минут пятнадцать нести какой-то бред о дружественных народах Намибии или там Зимбабве, каждая крошка в ладошку Никарагуа, а вот еще можно было про Альваро Торо Вегу и Орасио Лиру, такие специальные латиноамериканские борцы за мир, что ли, кошмар какой-то, зачем я помню-то это?

А как-то я не подготовилась к выступлению и была заставлена писать Объяснительную на имя директора.

00.45

Еще сегодня очень хорошо провела время в неожиданном месте – обувном салоне. Пришла посмотреть кроссовки «СагегрШаг», хочу купить сыну, ноги у нас одинаковые по размеру, но мои любят мотаться по магазинам, а его – нет. Решила примерить несколько пар; если продавец и удивился, что к черному узкому пальто и шляпке с цветком я удачно подобрала коллекцию кондовых бот на «тракторе», то ничего не сказал, а даже схватил мои личные снятые сапоги и со словами: позвольте мне! – понес их мыть!!!! Мыть!!!!! Пока я напяливала кроссовки, вернул мне ЧИСТУЮ обувь, сначала было неудобно, потому что я не привыкла к ухаживаниям и на комплимент о хорошем виде отвечаю: а, это просто новая пудра Герлен, но потом – расслабилась, вальяжно развалилась в кресле, только и успевала подавать ногу для надевания на нее ботинок – вот так и должна жить Женщина.

01.00

Только вымоешь посуду

Глядь – уж новая лежит

Уж какая тут свобода

Тут до старости б дожить

Правда, можно и не мыть

Да вот тут приходят разные

Говорят: посуда грязная —

Где уж тут свободе быть.

Это Пригова стихи. Нравятся мне. Я грязную посуду ненавижу и мою в любой момент времени, когда встречаю ее на своем пути, но спасает это меня мало, с таким количеством бытовых фашистов. Я про детей и Олафа.

01.15

Снежана Константиновна рапортовала вечером по телефону:

– У нас все хорошо, мы переехали в новый кабинет, после ремонта, только к нам подселили нового сотрудника, и он почему-то уже считает, что я его ненавижу.

– Ээээ, ммм, скажем мягко, так не без основания считает половина человечества.

– Нет, ну я терплю же его! Я только запрещаю ему шуметь, включать принтер, ставить чашки на мой стол, и вообще на все столы, включать радио, хлопать дверью, открывать окно и…

– Дышать?

– Нет! Не смешно. Нормальный мужик. Нравится мне даже, кстати: одет прилично и говном не пахнет. Он нам, кстати, типа на новоселье вручил в подарок элитного швейцарского шоколаду. Ты знаешь, такой крутой, в Главпродукте, в форме всяких рыбок. И мои рыбочки стремительно кончаются, скоро у меня вообще реально не будет ни одного довода в пользу того, чтобы оставить этого хрена в живых.

01.35

Выполз Олаф. Выпил воды, глянул на монитор, констатировал точное время: один час тридцать пять минут. Уполз.

Поразглядывала его при неярком лампочкином свете: вдруг неожиданно показался мне непростительно и неузнаваемо красивым, аж офигела – я и забыла, что у него глаза при определенном освещении фисташкового оттенка, ресницы прямые, и их много, и пятьдесят шесть разновидностей улыбки – мрачноватая, глумливая, задумчивая, провокационная, язвительная, недоуменная, обескураженная, улыбка-замыслившего-недоброе – в общем, целый бестиарий; и еще волосы – по-настоящему русые, непослушные, полукудрявые какие-то, взъерошенные вечно; и я причем все еще прекрасно помню свое первое впечатление от этого человека, когда он меня просто ужаснул, – не расстающийся с сигаретой, закуривает одну от другой, сильно небритый, в надвинутом капюшоне от серой и рваной толстовки, высоких солдатских ботинках…

Начиная думать об Олафе, быстро переключаюсь на В., поздравляю, Вера, это ты как раз молодец.

Правильно ли это, дорогая редакция? Ответьте, пожалуйста. Пиши про свидание с В., какая тебе редакция, матренаиванна.

02.00

После со мной и бутылкой коньяка на мраморном больничном крыльце, В. романтично взял меня за кончики замерзших пальцев и повел внутрь. Это было очень эротично, сгущающаяся темнота вокруг, новые неожиданные запахи, отступает холод и моя рука вложена в его руку, я немного поплыла, но В. громко и недовольно произнес: «Так, сейчас надевай вот здесь халат, будешь медсестра» «По глазки?» – пискнула я.

(Песня незабвенного Филиппа-блин-Киркорова: «Медсестра По Глазки в марлевой повязке», глупая Вера никак не могла уразуметь, что такое это самое ПОГЛАЗКИ, румынская фамилия медсестры?!)

Халат, протянутый В., был ужасен: в каких-то отвратительных пятнах, мятый, огромный, он абсолютно не соответствовал моим представлениям о собственном внешнем виде на свидании с возлюбленным мужчиной, и я закручинилась. В. же смотрел на меня небольшими голубыми насмешливыми глазочками, он так умел смотреть, специальным взглядом, как будто ставил на меня печать: вот здесь. И здесь. И потом еще воооот здесь.

И я взяла противный халат в отвратительных пятнах и надела противный халат в отвратительных пятнах, плюс он мерзко пах дезинфекцией.

«По крайней мере они его дезинфицировали», – уныло подумала я.

«Кажется, отлично скоротаю вечерок», – уныло подумала я.

В. рывком поднял меня на руки, он всегда с такой очевидной легкостью меня поднимал, было приятно, а я заботливо и кокетливо спрашивала: тебе не тяжело? не тяжело тебе? не надорвешься? ах, мои 45 килограммов – и усадил на перегородку, отделяющую гардероб от скамеечек и стульчиков, где больные и навещающие обязаны напяливать Синие Бахилы, и просунул руки мне под чужой дезинфицированный халат, под черный свитер, пахнущий ванилью и уткнулся своим носом, очень теплым, прямо в мой нос – очень холодный. «Дууурочка моя», – нежно проворковал он.

И засмеялся. Смеялся он здорово, я уже говорила, доктор?

В тот вечер мы к нему наверх не поднимались.

Любовь, дрянь, имеет несчитано определений, пресытишься существительными, возненавидишь прилагательные, устанешь от глаголов, захлебнешься местоимениями.

Я тебя люблю, говорю я, вру, потому что не знаю, что это такое. Стою, ноги на ширине плеч, руки опущены и чуть развернуты в локтях, пальцы вниз, ключицы параллельны полу, тронь меня – лопнет кожа и выбрызнет любовь, или что-то такое, что?

Мои губы расквашены бледно-розовым по лицу, серый глаз припух, сука, со сна, да и второй тоже, если я плачу, а я плачу, ты слизываешь со щеки – не слезы. Закрываю рот, поднимаюсь с коленей и утираю со лба – не пот. Выхожу из-за березового грязно-белого ствола, сплевывая через прореху выбитого зуба – не кровь.

Не стоит продолжать ассоциативный ряд, будет слишком физиологично, а я ведь про любовь.

Где она генерируется во мне, каким предательским органом, INTEL INSIDE, реакция трансплантант против хозяина, я имею право знать.

Ты улыбаешься и говоришь: а как же душа? – оставь, оставь. Ах, какая душа.

Я думаю, мозг. Я думаю, заглянуть. Я думаю, победитовым сверлом двенадцать аккуратных отверстий, ножовка по металлу, бережно снять черепную верхушку, как-то она называется? Купол черепа, может быть? Вот она, кора больших полушарий, серо-желтая и страшноватая, традиционно похожая на грецкий орех тоже изнутри, что? И вот в этой неопрятной массе моя любовь? – не может быть.

Двигаемся глубже, кухонный нож, цельнометаллический, твоя рука не дрожит, таламус, мозжечок, ствол мозга, серое вещество, белое вещество, может быть, наоборот, нет, не здесь. Нейроны, говоришь? Ах, какие нейроны.

Что же, едем дальше? Вскрой мою грудную клетку, возьми мое сердце, давай, мне не больно, электропила для грудины, наверное – «дружба». М-да.

Вот этот синюшный полупустой мешочек с белесыми толстыми трубками, нисколько не похожий на валентинку с сюрпризом, судорожно сжимающийся в твоей руке, фуууу, ну нет.

Моя любовь не здесь. Уверяю тебя.

Снимаем слои розовато-бодрых мышц, отодвигаем странное дерево легких с ветвями трахей, а вот и ребра, какие белые, госссподи, абсолютно мертвые. Не здесь.

Может быть, любветворение сродни кроветворению, гемопоэзу? Побудем немного гемопоэтами. Заглянем в гости к костному мозгу, наведаемся через подвздошную кость, уважим незаслуженно забытую мигрантку-селезенку?

Ничего, просто кровь и кровь, и здесь и тут, ярко-алая, темно-красная, может быть, дело в переходе количество в качество? Да-да, Периодический закон.

Я думаю, пальцы. Я уверена почти, пожалуйста, посмотрим, я прошу тебя. Ну почему-почему, сам знаешь, давай отрежем парочку, уж делать так делать. Пальчики, они же такие молодцы, они то изобретательно ласкают тебя – милый, то пребольно вцепляются, белые от усилий, – не уходи жжже. Ах, пальцы.

Можно и ножом, вот эти давай, на левой, так, насинг здесь, полный насинг.

Ну что, поищем еще ГДЕ?

Правильно, спускаемся ниже, раковина пупка, и еще. Еще ниже. Большие срамные губы, малые, все остальное, великолепно действующий механизм, универсальная машина, а у кого-то бывает еще точка «джи», или врут?

Ннне увлекайся, сейчас не время, может быть, потом будет время, мы же делом занимаемся, генератор моей любви к тебе ищем, ннну ннне ннна-до сейчас, пожалуйста, я жжже нне о-с-т-а-н-о-в-л-ю-у-усссссь…

…да, но, тем не менее, здесь тоже ничего нет.

Я тебя люблю, говорю я. Стою, ноги на ширине плеч, руки опущены, пальцы вниз, нескольких не хватает, снесено полголовы, полмозга выворочено и обсыхает на кухонном ноже, сердце вынуто, пытается биться где-то, или уже нет – выпотрошена, обескровлена и счастлива.

Хохочу. Я поняла.

…Ты откупоришь выловленную в синем море бутылку, поймаешь за красную лапку почтового голубя, кликнешь на значок «проверить почту», заглянешь мне в монитор через правое плечо, через Балканский хребет, через Среднерусскую возвышенность. Ты спросишь: ну и про что мы пишем? Я отвечу: про любовь. Ты скажешь: ничего нового не придумаешь, и поцелуешь в сломанный мизинец. Я отвечу: а я не хочу – нового, я хочу – тебя. И скажу: НА!

25 марта

23.30

Моталась сегодня по работе в Тольятти. Вообще у меня некоторое двойственное отношение к этому городку (в Табакерке) – с одной стороны, я его недолюбливаю за Абсолютное Жлобство, но с другой – там так приятно чувствовать себя Королевой в Изгнании, русской аристократкой в селе Кукоево, Надеждой Константиновной Крупской в Шушенском, Татьяной Лариной в малиновом берете, вздыхать, закатывая глаза: «Оооо, если еще раз услышу слово «ложить», просто умру от горя…»

А вообще – Белые Люди вон «по работе» ездят в Милан, Будапешт или Гамбург (на худой конец), а я по-настоящему выезжала:

1) в Тольятти;

2) в Негритянский поселок;

3) в Ульяновск.

Ульяновск – вообще страннейшее из мест, какое-то оторванное от действительности, причем в нехорошем смысле этого слова.

Лет сколько-то назад я даже познакомилась (по работе) с их мэром. Такой классный мужик, единственный, я думаю, в своем роде – из средств передвижения у него был автомобиль «Жигули», «семерка», или троллейбус – в формате общественного транспорта, не личный; плевать он хотел на все понты, ходил с веником в общественную баню, носил смешные полумальчиковые коричневые ботинки и болоньевую курточку – смелую новинку образца 1985 года.

Уважаю, я бы так, скорее всего, не смогла – своей волею отречься от глупых привилегий власти и денег, хотя и стремлюсь: бывало, резвишься себе среди уцененных одежд в отделе «Все за 400 рублей» или роешься с упоением в недрах любимейшего сэконд-хенда, наслаждаясь собственной независимостью и просветленностью, а потом ррраз! – и ненароком покупаешь сапоги за 29 тысяч рублей, что слегка сильно портит всю картину, согласна.

Ну, сапоги-то я купила непосредственно перед встречей с В., такой был порыв – выглядеть необыкновенной красавицей, в дорогих сапогах, прямо и грубо указывающих на статус. Позднее мы смеялись над этим, В., естественно, оказался полнейшей тундрой относительной оценки статуса по сапогам.

00.00

А из сумасшедших с поставленным диагнозом (необходимая оговорка) я близко общалась только с одним. С одной.

Это была моя сводная троюродная сестра (ах, что за Вера, что за молодец, как она тонко подчеркнула отсутствие душевнобольных кровных родственников!). Да, доктор, сама себе напомнила хрестоматийный пример из личной жизни: в детстве в спортивной секции играли в футбол, была весна и лужи, мяч отлетел в самую глубокую и неприятную, за ним бодро припустила девочка Вера, вернулась по уши грязная, мокрая и утопивши кожаную перчатку, но со словами: зато мяч у нас. Что-то похожее говаривал, помнится, Суворов: важнейшим из войны нам представляются маневры.

Несколько отвлеклась, так вот, моя троюродная сестра после рождения сына примерно озадачила родных и близких тем, что начала конспектировать программы передач ОРТ, включая рекламные ролики, по тем временам банка «Империал», а через пару недель голая убежала из дома, что не самым лучшим образом характеризует ОРТ как телеканал.

Носилась моя троюродная сестра в нуле одежды по городу, и ее отлавливали, было Странное время, мне (как родственной молодой матери) привезли сестринского сына, Потапа, и можно было наплевать на обычный распорядок дня: каждые десять—пятнадцать минут выпивать что-нибудь алкогольное с полным на то основанием, есть все, что случайно встречается на пути, даже какие-нибудь бутерброды с икрой, откуда-то была икра, мне даже понравилось. В общем.

01.00

Приезжал Ше сказать последнее прости, сказал. Убывает в Москву, повышать свою ква-ква-квалификацию, как смешно произносил один мой одноклассник, он заикался. Будет Ше врач высшей категории. Он и сейчас-то.

Что-то я делаю не так. Фактически все.

Сегодня прочитала прекрасную, нет, прелестную малую повесть? новеллу? что ли Войновича «Трагедия», просто зарыдала, какой талантливый этот Войнович.

Там монолог писателя, типа вот он, писатель, планирует создать роман о любовном треугольнике: он, она и еще он, все ходят друг от друга к друг другу, а в конце вместе втроем выпивают отравленного шампанского, вот. Пишет роман, относит издателю, а издатель удивлен: голубчик, говорит, да мы же два с половиною года назад опубликовали ЭТОТ ваш роман: о любовном треугольнике: он, она и еще он, все ходят друг от друга друг к другу, а в конце вместе, втроем выпивают отравленного шампанского.

Писатель удивлен, в непонятке бредет домой, но по пути приободряется и думает: какой вздор, действительно, наплюю на это недоразумение, а лучше-ка приду и напишу роман о любовном треугольнике: он, она и еще он, все ходят друг от друга к друг другу, а в конце вместе втроем выпивают отравленного шампанского.

Это случай дежавю наоброт, я так понимаю, и у меня тоже такое бывает – не в таких литературных и восхитительно-лиловых оттенках, конечно. Вот катаемся мы с В. кругами на автобусе, маршрут 47, это длинный маршрут, он долго не заканчивается, пьем пиво из банок и сильно смеемся над моим личным словарем Т9 – в мобильнике.

Ну вы знаете, доктор, туда запоминаются слова, которые ты сам вводишь вручную и хочешь всегда использовать в своих смс-сообщениях. Поразительно, в какой любовно созданный личный мирок можно попасть, просто-напросто открыв в телефоне собеседника функцию «Мой словарь»!

У меня первым значилось: «АААААА», вторым: «аааааа», еще необычайно развеселили В. малопригодные для телеграфного стиля «ажурный», «власяница», «анахорет» и «голенище». Но самое удивительное поджидает нас на букве Х – нет, доктор, совсем нет, это – простое русское слово «холицестоктомия»[6] или как-то так.

Я просто чуть не глотаю телефон, пытаясь вспомнить, как? зачем? откуда здесь взялась эта «холицестоктомия», даже пивом обливаюсь немного – рукав себе и джинсы В., не страшно, оправдываюсь извинительно, мы ж в тепле, да?

В. на пиво не ругается, дирижируя себе руками, подробно рассказывает, как я у него пару недель назад интересовалась по поводу этой самой …то-мии, якобы по просьбе нашего главного бухгалтера.

А я – так ничего и не вспоминаю. Хотя главный бухгалтер, безусловно, имеет место.

Первую в жизни весну веду себя совершенно неадекватно самой себе. Абсолютно по-уродски себя веду. Отсутствующее и, вероятно, мертвое либидо не рвется на волю, в пампасы, не срывает меня из дому, не красит припухшие губы в темно-красный с атласным блеском цвет, не кривляется перед зеркалом, не перемеривает пятьдесят три варианта одежды для выхода в центр цивилизации – супермаркет Любимый, у меня скидка 10 процентов, удобно. Уверена, что если взрезать мне сейчас запястье поперек чем-то острым и металлическим, то не вытечет и не окрасит бело-розовое темно-красным липкая девичья кровь самой распространенной нулевой группы, я как дерево, которое пережило зиму вроде бы, а не пережило, не пережило, и никакого тебе хлороформа и никакого в жопу фотосинтеза.

26 марта

00.20

Как я люблю вещи, которые становятся особенными, специальными и непростыми, награждаются дополнительными бонусами и чудесными значениями, это может быть что угодно (прекрасно про это у Кинга, Необходимые Вещи, да?) – длинная футболка, бывшая на тебе непосредственно при рождении ребенка Павла, сборник рассказов Карела Чапека, таскаемый в сумке под Новый год, рваные джинсы, надетые на То Самое Свидание, мобильный телефон, принимающий такие ценные для тебя смс-ки, и домашний телефон, умеющий разговаривать любимыми голосами, и дружище – компьютер, который вообще. Ты просыпаешься под звуки запускающегося Windows, пока грузится твой пользователь «Красивая и Смелая», чистишь зубы в темноте, и ты счастлива.

Серебряная ложка, прабабкина память, ты ее просто так можешь крутить в руках. Любишь, она твоя. Ничья больше.

Вот эта лампа, ей сто миллионов лет, подарена любимым человеком, чтоб ты читала где угодно и думала про него.

Стул из вишневого дерева, очень дорогой, хотели купить четыре штуки, но кончились деньги, это бывает, был куплен вот этот один, обожаешь его, на кухне сидишь только на нем.

Фарфоровая Чашка с хризантемами, для чая, недавно пила чай, надеясь успокоиться, при Очень Важном Разговоре (виртуальный – тоже важный, и уж точно – разговор).

Фарфоровая Чашка с видом Лондона, для кофе, – подарена Олафом вместо разбитой, очень дорога, пьешь кофе с виски, сжимаешь идеально гладкие чашкины бока, вспоминаешь, думаешь.

01.00

Вы сказали мне, доктор, чтобы я не пыталась «замаскировать словами и текущими событиями» причины истинного беспокойства, так я и не маскирую вроде бы.

Ничего необыкновенного в наших отношениях с В. не было, все одно и то же, одно и то же, все как у всех: «влечение душ, единение тел», симбиоз с мобильником, нежная дружба с компьютером – все обыкновенно. Нетерпеливое сдирание одежд в подъездах, прихожих чужих квартир, или в его кабинете, запертом на задвижку изнутри, или в кабинете дружественного врача УЗИ, милой старушки, или в переходе (крытом) между корпусами Больницы. Но это вечерами, доктор, когда у В. бывали дежурства, а я как бы посещала курсы французского, мне надо, для работы, но получилось так, что вместо курсов мы исследовали с В. на пригодность для секса и отношений (шаблон объявления на сайте знакомств: познакомлюсь для секса и отношений) различные больничные помещения, а французский я тайно учила сама, с диском фран-сез-дор, хороший, кстати, самоучитель.

Ничего плохого дома у меня не происходило в это время, с Олафом мы дружили, по лесу кружили, я вела себя очень хорошо, жарила его любимую семгу, варила борщ с фасолью и черносливом, гостеприимно встречала маленькие толпы его друзей, одобряла появление дорогущего спиннинга, а потом второго, а потом ружья и все такое. Подарила черную футболку с надписью славянской вязью: «Дякую тоб1, Боже, що я не москаль».

Классическое поведение виноватой жены.

Отдельно вспоминаю дурацкий праздник День св. Валентина. Муж моей подруги Эмилии сочинил прелестный стишок про это дело, я его прямо заучила прямо наизусть:

ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

Дню святого Валентина

Рада каждая скотина,

И корова и бычок,

И навозный червячок,

И хорек и хомячок,

И медведица.

Все ликуют, как один,

Что нагрянул Валентин.

Рады, рады доктора,

Маляры, профессора,

Даже дворники, и те улыбаются,

И к дояркам втихаря подбираются.

Потому что в этот день

И корова и тюлень,

И селедка и пельмень

Изменяются,

Принца требуют, на шею кидаются.

Даже синие чулки

Розовеют, как соски.

Слава, слава, Валентин

Валентинович!!![7]

Гооосподи, как же хорошо, что в годы моего детства, отрочества и юности не было этого ужаса!

01.05

Отчетливо представляю себе, что ровно за месяц или даже ранее Вера бы уже начала заморачиваться, что не получит ни одной «валентинки», подсчитывать в уме потенциальный улов подруг. Уверена, что в результате я бы писала открытки себе сама, чтобы небрежно произносить: ««Валентинки»? Ах, да, получила штук пятнадцать—двадцать, устала от них уже…»

Дебильный праздник, и я заранее анонсирую В., что никаких подарков, ради бога, ничего такого. Но как я есть девушка с фантазией (отдохнуть бы пару недель от нее), то сама решаю преподнести В. маленький сюрприз: очень остроумно придумала, офигеть как изобретательно, – рисую, как умею, ярко-красным карандашом для губ на груди сердечки, в большом количестве, некоторые смело пронзаю стрелой, в некоторые ловко вписываю буквочки «В», ну ясно.

Предполагается, что этот самый В. будет сказочно восхищен и вообще – рухнет от счастья, сжав меня в объятиях, но – все больше людей говорят даебтвоюмать с картой ВИЗА – восторги мне не обломываются, а даже наоборот.

В. ужасно, ужасно злится на бедные сердечки, и, если бы я тайно сфотографировала его в тот момент, могла бы удачно пристроить портрет для иллюстрации, например, литературы о диких нравах индейцев племени сиу, которые любовно украшали себя ожерельями из пальцев врагов.

Наверное, свирепую суть В. до сих пор прикрывало доброе и покровительственное (Верочка-дурочка) ко мне отношение – типа как в китайской кухне свинина маскируется под огурец и наоборот, а над карпом вообще глумятся – ну не имеет рыба прав быть сладкой, это закон.

А разъяренный В. тем временем говорит тихо и страшно: «Это ты нам с твоим мужем ОБЩИЙ подарок решила сделать? А что? Как удобно, два в одном? Он оценил? Что сказал? А когда вы трахались с ним? Когда? Последний раз когда?» – и разные подобные совершенно невозможные вещи, сжимая мою руку и даже немного ее выкручивая.

Я себя чувствую опоссумом, попавшим под поезд. Чем-то таким, тупоголовым и размазанным по рельсам.

Что сказать, праздник удался.

Эта идиотская история настолько в моем духе, что остается только глубоко вздохнуть и простонать классическое: ах, почему мир так несправедлив; похожие неописуемые случаи я даже объединяю в цикл «Ослепительница», да, как в рассказе Покровского о Суэцком канале? или каком? Ни фига не помню.

01.45

Я – уверяю Вас, доктор, – существо абсолютно никчемное, бесполезное, социальный ноль, даже и социальный минус пять. Или минус двадцать.

Никогда не делаю ничего общественно полезного, даже и не пытаюсь, и глупо от меня вообще чего-то ждать в этом плане. Неисправимая врушка. Люблю соваться в чужие дела, слушать чужие страшно интересные истории и раздавать идиотские, никому не нужные советы, оказывающиеся еще и вредными. Большая любительница сплетать разных-всяких интриг, бывало, еле себя удерживаю, чтобы не начать прямо сейчас, прямо здесь, из моих слов, из его молчаний, из тонких пальцев, светлых волос, длинных ресниц, взглядов в никуда и ответов из ниоткуда.

Ума у меня палата, воз и маленькая тележка, поэтому выстраивать отношения с мужьями, лучшими подругами, любимыми объектами я не научилась почти за сорок лет, это мне недавно ласково напомнила мама: «Тебе скоро сорок лет», – радостно пропела она. Не так уж и скоро, доктор.

Дети меня спрашивают: а ты правда мне это разрешила или просто вопроса не слышала?

Я иногда (часто, но ненадолго) исправляюсь, и часами с ними разговариваю, и покупаю всяких чудес (любимый способ «откупиться», стыдно), и пытаюсь помочь с физикой, химией и английским – безуспешно, а вот русский язык – мой конек, пишу тестовый ЕГЭ на пять, клянусь.

02.00

Никогда не расспрашивала В. о его работе, потому что:

1) он ведь хирург-онколог и ничего веселого рассказать не мог, и еще я постоянно и суеверно думала: чур меня, чур Господи, и плевалась через плечо, через левое;

2) было стыдно притаскиваться, здоровой, веселой, изобретательно раскрашенной, к нему на дежурства с тем, чтобы украсть его время у тяжелобольных людей;

3) а все равно приходила.

В один из дней я, в уже лично купленном белом, с уклоном в крутой эротизм (и даже в легкое порно) халате, сидела в его кабинете, аааааа, точно! Это был не просто «один из дней», это был редкий день полного отсутствия в городе Олафа, он уехамши в город-герой Москву закупать оборудование для нужд своего производства. Я уж не помню, чего наговорила своей матери, бабушке Лэ, чтобы она взяла ребенка Павла в будний день к себе, а ребенок Лиза с удовольствием осталась дома одна, праздновать свой личный и свободный от семьи вечер.

А я пришла на В-ское дежурство с расчетом на всю ночь, притащила выпеченные пирожки, хозяйка Медной Горы, настроение было расчудесное, на стол со стуком утвердила коньяк и вишневый сок. В. где-то носился, вечерний обход, я его ждала, вся в предпраздничном сверкающем коконе. Не знаю, принимали ли меня из-за перенаселенности Больницы за Настоящую Медсестру (Поглазки), работающую в другом отделении и коротающую длинные зимние (весенние, летние) вечера в теплой компании В., или всем было плевать, или все все знали.

Как говорится: или я ничего не понимаю, или одно из двух. Из трех.

Выпила коньяка, подержав его немного во рту, десны приятно закололо.

В дверь постучали, даже скорее – поскреблись. Я притихла, как мышь под метлой. Тогда дверь отворилась, и в узкую щель просунулась голова. Девичья. Со смешной заколкой-зайцем на пестрой челке:

– Извиняюсь, а доктор В.?.. Не здесь? – Девушка говорила тихо и как-то так грустно, что мой искрящийся счастливый кокон немного надтреснул, и немного ее боли проникло внутрь. Немного.

– Он где-то ходит, по палатам, – объяснила я. Голова помотала отрицательно сама собой:

– Нет, я везде пробежалась, нету и нету, а у Саши опять приступ, и я…

– Давайте мы ему позвоним, доктору В., – предложила я

– Нет-нет, можно ли беспокоить-то доктора, он рассердится. Я подожду тут, ладно? – голова втянулась обратно в коридор.

– Да сейчас я позвоню! – решила Вера сделать доброе дело, настоящий пионер.

– А я Оксана! – как благодарность проговорила девушка. Была она очень-очень худая, кудрявая и в целом напоминала какого-то зверька. Может быть, некрупную доброжелательную, но испуганную собачку.

Дозвонились, В. пришел очень быстро, кивнул девушке, пошел по коридору, она почти побежала за ним, чуть заглядывая в лицо, как некрупная доброжелательная собачка своему хозяину.

Вот с Оксаной, а потом и с ее мужем мы подружились, героические личности – и она и Саша. Саша два года назад заметил, что его родинка на ноге из коричневой стала черной и даже какой-то синей, увеличилась сначала до размера пяти копеек, потом пятидесяти. Потом до рубля. Когда гадкая родинка доросла до двух рублей, Саша, агротехник в деревне Богатое, обратился к врачу. Меланома, сказал чуть позже врач и нехотя пообещал Саше полгода жизни. Саша не принялся рвать на себе волосы и вопрошать: «Ну почему же именно я??!!» – Саша засел за Интернет, зарылся в медицинские справочники. Искал способы увеличить полугодовой срок. Насколько возможно. Оксана, жена, всячески поддерживала. Не отпускала никуда и ни на минуту. Всегда вместе. За два года они лежали в Больнице пятнадцать раз, Саше сделали пять операций на ноге, лазерную абляцию метастазов в печени, месяц назад они вернулись из Москвы, где Саше гамма-ножом убирали метастаз в мозгу. Убрали. Сейчас он ждал очередной операции, поддерживал кровь. Ставил оборону. Укрепления. Без устали, с Оксаной на баррикадах.

В перерывах между лечениями Саша с Оксаной не рыдали друг у друга на плече, а путешествовали. Съездили в Иерусалим. В город Суздаль. В Санкт-Петербург. Пока у Оксаны хватало денег. Пока у Саши хватало сил. Летом жили в палатке на берегу Волги.

Но меланома рвала оборону, крушила укрепления. Саше за две последние недели, проговорила Оксана, очень стало трудно дышать.

Она нас познакомила. Удивительно синие глаза, неожиданно веселые. Умные. Мы много разговаривали, я приезжала к Саше с Оксаной помимо В. и его дежурств, просто к ним.

Я все спрашивала, что принести Саше, что принести Оксане, может быть, что-то нужно? Мне нетрудно, совсем.

Оксана ото всего отказывалась, а Саша, поняв, что мне это важно, попросил японского зеленого чая, специальный сорт.

«Я тебя понимаю, – тихо и с паузами говорил он, – ты хочешь получить столько боли, сколько сможешь унести. Твое счастье такое, дурацкое, хлебай, пока можешь…»

Через три недели он умер, там же, в больнице. Я плакала, а В. меня ругал, что нельзя умирать с каждым больным. Я же не врач, скулила я, я же не врач…

Думаю, я умру где-то между тремя и пятью часами утра, так как самоубийца я неопытная и рассчитать время получится вряд ли.

Обнаружит неладное Олаф – его насторожит беспрецедентный случай звучания полной версии мелодии будильника в его телефоне. Как правило, я перелезаю через спящего Олафа и прекращаю кошмар – приблизительно на пятой секунде.

Олаф непременно вызовет «скорую помощь», так как сталкивается со смертью впервые и пока не знает, что помощь нужна, но уже не мне и уже не скорая.

Потом он позвонит моей маме. Мама будет горевать, конечно, но отвлечется на заботы о моих уже довольно взрослых детях, это очень хорошо, и так и должно быть. Дети заплачут, разумеется, но дочь вскоре займется сменой статуса в асечке на траурный, а сын, подумавши, включит компьютер. Иногда я думаю, что они уже высосали из меня свою жизнь.

Мама с теткой, тихо переговариваясь, будут занавешивать зеркала, Олаф с кузеном отправятся хлопотать насчет ритуальных мероприятий, дядька расстроится и будет пить водку на кухне. Он один в семье держит меня за умную. Держал?

Я посмотрю на все это, успокоюсь, широко раскину руки, будто бы собираясь взлететь, и – вылечу из окна, ненадолго, я вернусь. Немного полетаю, повоображаю себя Маргаритой и загляну в высокое окно ординаторской, где ты сидишь и пялишься в монитор. Не то чтобы занят работой, а раскладываешь пасьянс, Могилу Наполеона, по теме. Я посмотрю на твою спину в зеленой хирургической пижаме и вспомню, как ты уверенно произнес: «Любовь – не повод, а причина», – а я согласилась, потому что ты ведь всегда прав.

…Япроснусь задолго до будильниковского сигнала, тихо прокрадусь в комнаты своих уже довольно взрослых детей, молча попрошу у них прощения, некрасиво заплачу.

Чтобы не разбудить, укроюсь в ванной – в моей ванной есть окно, и можно встречать новый день.

27 марта

23.55

Сегодня все-таки вытащила ребенка Павлика в обувной магазин, это мука, конечно, заставлять его что-то примеривать, выбирать и так далее, обычно он любит спрашивать: «Мама, это фигня или дорого?», точно выражая Мысль о сути вещей; кроссовки купили, здоровские Caterpillar. Вечером ребенок Павел неудержимо хвастался перед сестрой (известной в городе модницей), сестра вела себя обычно: причитала, что «в этой семье, как чужжая», и «все-то брату покупается, конечно», при напоминании о позавчера купленных джинсах и майке с Суперменом брезгливо скривила рот, всем видом показывая, что не стоит даже упоминать о такой безделице.

Наконец-то Наша весна стала напоминать Традиционную – когда листочки, ручейки, птички и все такое, днем было тепло, солнце; здорово таскаться по улицам, рассматривать девочек, подслушивать разговоры и немного чувствовать себя частью Чего-То-Большого, то ли города, то ли вообще.

Мира? С сыном гуляли по Набережной, обновили его ботинки и мой шелковый платок, праздно шатающиеся люди привычно меня развлекали, в полном восторге от Женщины в Алом Костюме со смелой мини-юбкой из драпа, чорных туфлях на вот такеееенном каблуке, и банкой «джина-тоника» в руке, с чувством выговаривающей в трубку: «Мама. Да, я действительно курю. Ты же видишь».

Никакого, как его, сексизма или женского шовинизма, но чаще всего на мальчиков пялиться скушшшшно, наша городская маленькая толпа мужчин делится на а) гопов с Металлурга и б) приличных Молодых Людей. Гопы мне не нравятся как класс ☺, а приличным Молодым Людям – полнейшее уважение, но разглядывать их неинтересно, простите все.

А когда я с восхищением смотрю на Девочек (девушек, женщин, старушек) – я просто чувствую себя веткой дерева, на которой разом лопнули все почки. Неожиданно.

Столько миров можно открыть, просто рассматривая Их.

Ну и подслушивая, конечно.

Сегодня девица вся в чорном, плащ с дутыми полами, чорный шарф, чорный берет, лихо заломленный, плюс ярко-розовые колготки – говорит своему спутнику, гопу с Металлурга: «Неужели мы не можем встретиться нормально, без спиртного и секса?» – сначала развеселилась, потом прониклась. Думаю: «Ну а какого черта? Неужели действительно, нельзя встретиться нормально?..»

А девочки-подростки – ооооо, вообще, обожаю! Если так подумать, да фиг с ним, со св. Валентином, пусть бы он у нас был, но плюс вся эта замечательная девочковая одежда!

И вообще, я шла вот только что, пару часов назад, по улице, с мокрыми ногами в ярко-желтых ботах «роверс», в черном-черном пальто и шелковом платке на голове, бандана, мне идет, и думала: а какого вот черта я сто миллионов лет не ходила вот так по улице, просто так, в никуда, и какого черта я не делала таких-то и таких-то приятных и важных вещей: не красила волосы разноцветными перьями, не играла с детьми в скрэббл, не выращивала какого-нибудь глупого цветка в горшке, не каталась на дурацких коньках, не ела греческий салат, не разговаривала, наконец, с Неизвестными?

00.25

А ведь – удивительное рядом – два года назад тоже была весна. Так же она пахла, да не особенно чем-то и пахла, если разобраться: нагретой землей, чернеющей из-под снегов, собачьим дерьмом, старыми кожаными куртками, мокрыми пальто, смешными беретами с прибамбасами и модными кепками, ящиками с пенсионерской рассадой для дач, тонкими чулками, долгами за квартплату и водой, водой, водой – а все равно ведь весна, вот в чем дело.

После дурацкой ссоры с В. из-за дурацких сердечек мы не разговаривали два дня, и это было по-настоящему страшно. Я не выдержала первая, написала смс. Какую-то бредовую, типа «Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы». В. мгновенно отреагировал: «Графиня изменившимся лицом бежит к пруду», хорошо читать в детстве одни и те же книжки.

Мы помирились, естественно, но.

Если предыдущие три месяца наш с В. чудесный роман был идеальным – в том плане, что касался только нас двоих, то теперь сюда зачем-то въехал и мой муж, и его жена («Я, может, что-то забыла? может быть, здесь кто-то из нас не женат? кого-то у порога не ожидает верная, но слегка поднадоевшая подруга жизни?» – говорится вздрагивающим истеричным голосом).

Мы хотели и много чего предпринимали для того, чтобы отношения между нами снова были только наши, чтобы они никого не обижали, никому не делали больно, благие намерения, известно, куда приводящие, а что же, это тоже жизнь.

Приклеились друг к другу, чего уж там.

Старались встречаться каждый день, иногда совершенно беспонтово – буквально на пятнадцать минут, успевая поцеловаться, а иногда и нет – условия не позволяли.

Я была очень счастливой и всякий раз при виде В. хотела с разбегу бросаться ему на шею или скакать на одной ножке, потому что казалось: мне снова восемь лет, и новогодние каникулы, и дома елка, и много еды, и мультфильм про мистера Фикса с его планом, и все хорошо.

В. волшебным образом любил во мне всех Вер, а не выбирал какую-то одну, лучшую, на его взгляд.

Сидим в «Якитории», я безобразно хвастаюсь во время ожидания заказа, как великолепно управляюсь палочками, В. почтительно внимает, сворачивая из бумажной салфетки сначала лягушку, а потом – кораблик. Оригами, тематично, только не будем о журавликах, пожалуйста.

Приносят наши роллы, большое плоское блюдо, и его личный суп с цыпленком и рисовой лапшой, я неловко цепляю гадкими палочками, противотанковым ежом растопырившимися в непослушных пальцах, рисово-водорослевый комок, обильно удобряю его соевым соусом и изящно плюхаю на стол темного дерева, не донеся до квадратной тарелки сантиметров на пять. В. приподнимает светлую бровь, называет меня гейшей и другими японскими словами, которых знает, к счастью, не так много.

Но мы еще не выполнили всех пунктов стратегического плана. Бесславно доев остатки «Филадельфии» со стола, я встаю и следую в якиторовскую уборную, она исполнена очень хорошо – общий просторный предбанник с блестящим никелем, сияющим фаянсом, далее мальчики – прямо, а девочки – налево, символично. Стою, изучаю в высоком зеркале свое бледное в голубоватом свете мощных ламп лицо, серые глаза, длинноватый нос, разноцветные торчащие пряди, входит В. Сдерживая идиотский смех, мы вваливаемся в одну из кабинок – тех, что налево, я нервно стучу задвижкой, надежно закрывая дверь, хохочу, закрывая рот обеими руками.

В. замечает, что мне не хватает серьезного, ответственного отношения к делу. Обещаю исправиться. Настороженно заглядываю в унитазовскую чашу, чисто, чисто, вот и хорошо, вот и славно – я брезглива, правда, иногда об этом забываю…

00.30

Выплывала прекрасная дочь. В трусах, майке и огромных Олафовских тапочках. Напомнила, что завтра у нее соревнования, надо рано вставать, собираться, ехать и «еще, мам, деньги за вступительный взнос, за проезд и покууушать…».

«Лиза, про себя надо говорить: поесть…» – нудно выговорила я.

Дочь поделилась последними новостями: «Звонила Анька, нарастила себе реально крутые дополнительные волосы, прядки, цветные искусственные косички и все такое, мегакруто, хочу тоже…»

Сообщила ребенку, что при таких густейших волосах, как у нее, интегрировать что-либо в их массу было бы безнравственно.

Особенно цветные искусственные косички.

Дочь оживилась и начала торговаться: «Если нельзя косички, тогда можно с Некитом гонять на байке, да? Ребенку нельзя отказывать постоянно!»

Про байкера Никиту в яркой майке с краноре-чивыми надписями спереди «Йа слипой!» и сзади «Йа нимой» я вообще считаю разговор неуместным, о чем ребенку и сообщила.

Разве что чаю себе заварить.

00.40

А вот Олаф давно выбрал свою Веру, с которой ему более-менее хорошо, а остальных предпочитает или не замечать, или бороться с ними, не знаю, что лучше. Все хуже. А я разве не так? Просто мне больше повезло, Олаф – цельный человек, выбирать не из чего. Недавно беседуем с ним.

– Знаешь, – спрашивает, – почему в армии не любят спецназ?

Я не знаю, почему в армии не любят спецназ, а Олафу – как бывшему десантнику – это, конечно же, известно. Точно, шевелит в воздухе пальцами, подбирая слова, продолжает:

– Потому что у пехоты, артиллерии, авиации – задачи прямые и четкие. А путь спецназа – путь хитрости и обмана…

Мы молчим. Олаф закуривает, после событий прошлой зимы ему разрешено курить в кухне. Придвигает к себе малахитовую красивую пепельницу, щурит малахитовые красивые глаза.

– Заповеди рейнджера надо помнить всю жизнь. И потом тоже, – традиционно цитирует из любимой «Великолепой семерки».

А я знаю, что будет далее.

Далее последуют заповеди майора Роберта Роджерса, числом девятнадцать, я хорошо помню некоторые и даже применяю на практике.

Ведь путь женщины – это путь спецназа, путь хитрости и обмана.

Пункт 1: «Ничего не забывай».

Помню все. Законченным врушкам, обитающим в параллельных реальностях, перемещающимся по лабиринтам собственных сложных фантомных построений, это необходимо. Для сохранения бессчетного множества их воспаленных, безумных мирков.

Пункт следующий: «Рейнджер не составляет планов, он действует по обстановке».

Разумеется. Как-то давно Олаф, недоверчивый ревнивец, решил оказаться несколько более осведомленным о моей частной переписке, чем был изначально. Он приобрел прелестную вещицу – миниатюрный кейлоггер, клавиатурный перехватчик, записывает и сохраняет в памяти все нажатия на клавиши беспечных пользователей. Новинку бытовой техники я обнаружила весьма скоро, потому как несколько нарушались функции печати – к примеру, вечный копипаст. Обнаружила, выдернула из USB-разъема, в этот же день молча протянула Олафу. Он сильно покраснел, отвел глаза – черт, впервые ему было стыдно, по-видимому. Я его пожалела, больше этой темы мы не касались.

И еще: «Никогда не возвращайся тем же путем».

Естественно. Не надо повторяться. Если один раз твои объяснения, какой-то способ действия принесли ожидаемых и желанных плодов, не увлекайся, не используй его более. Ищи новые. Придумывай.

Во времена встреч с В. я не только посещала курсы французского, но и занималась танцами в клубе «Луна», навещала престарелого родственника, сверхурочно работала на официальных мероприятиях, выводила подруг из затяжной депрессии, прогуливалась в одиночестве – очень помогает сосредоточиться, знаешь?..

Врала, да. Люди врут либо для того, чтобы получить какую-то себе выгоду, либо чтобы не сделать кому-то больно. Вот и я по этим двум причинам.

Ничего не забыла?

Последняя заповедь: «Всегда добивай противника» .

01.00

Приезжал вечером Ше.

Помню, в детстве у меня была любимая игра, называлась: «В Девушек». Я подходила к маме или бабушке и говорила: «Давай играть в Девушек», мама/бабушка бодро отвечала: «Давай», я говорила: «Меня зовут Марьяна, и у меня сегодня свидание». Все, игра была закончена. За день я могла играть в нее раз семь.

(А Марьяной звали соседку-мулатку, она мне – русеенекудадевочке – казалась жуткой негритянской уродиной, но чем-то замечательной, именем?)

Так вот, наши кривые-косые отношения с Ше напоминают:

1) безумное чаепитие в Алисе – это где Мартовский Заяц, Ореховая Соня и постоянно «время пить чай»;

2) игру в Девушек.

Ше внедрился буквально в мою семью, растекся, как масло в воде: беседует вон с Олафом о преимуществах и недостатках израильского автомата «узи», выписывает дочери какие-то «болтушки» от прыщей, достаточно занудно рассказывает ей о буднях российского врача, тип профориентационной беседы – это к тому, чтоб она не стремилась в мединститут, на который институт у нас нету денег все равно.

Мне заботливо подарил «прибор для измерения артериального давления», причем с «памятью на 66 показаний», не хочу даже представлять себе человека, активно пользующегося таким, все это достаточно безумно и ни на что не похоже.

01.20

Продолжается ремонт в подъезде, сегодня весь день на крышу разъезжали какие-то стройматериалы, на специальном таком канате, а внизу копошились строители, в синих комбинезонах и очень даже.

Работала, натурально, днем, за собственным столом, а перед окном – сюрприииз! – мужик появляется. Это маляр. Он будет улучшать наш фасад. Утеплять и разнообразить. Построил быстренько леса и залез. Нетрудно, в общем.

Но так неожиданно.

Не знаю даже, никому бы не пожелала: упираешь глаза в окно – рраз – а там мужик. Ходит.

Старшая по дому Надя принимает офигенно активное участие в ремонтных работах, снует буквально как челнок, то она объявление вывешивает, то собирает какие-то подписи (вопрос: для чего?), то с дико занятым видом тусует под окнами, просто Начальник Чукотки какой-то, а я несколько стремаюсь с ней общаться после двух случаев:

1) когда летом сын помял крышу ее машины игрушечной бомбочкой, смастерил своими руками из подручных материалов и метнул в окно, и я выплачивала Наде затребованный ею ровно миллиард долларов США;

2) когда месяц назад я ее буквально вытолкала личными руками из квартиры, потому что она притащилась опять докучать мне, с осколками желтой хрустальной пепельницы в руках, собрала у подъезда, умная Маша, в пакетичек, думала, я ей что? медаль выдам? ну я, да, в ярости вышвырнула му-жеву пепельницу в окно, потому что ненавидела его в тот момент.

А Надя, завив хвост веревочкой, поскакала немедленно Олафу звонить с жалобами на меня как на асоциальную личность и все такое; удивляюсь, все эти женщины на нашем пути почем-то сразу начинают Олафа любить, пытаться опекать, спасать от сумасбродств жены, называть «голубчик» и так далее. Хотя удивляться нечему, я и сама знаю, каким он может быть милым, когда берет на себя труд быть милым, какие цветы красноречия и дружелюбия может распускать.

Старшая по дому Надя очень-очень дружит с председательницей ТСЖ госпожой Борищевой, и уже вместе они дружат против квартиры № 2, в которой как раз проживает соседка – любительница чтения, соседкин муж и дочь старшего школьного возраста.

– Ты меня совсем не любишь, – говорит правая рука левой, – смотри, как ты ужасно настригла мои ногти, я что, по-твоему, должна так ходить? как Дунька с мыльного завода? как бомжиха бабка Катька? а вот еще что хотела сказать, вчера, во время совещания у генерального ты впиявилась в меня как… как… как я не подберу даже слово, как кто, вот синяк, между прочим, во все запястье… а ведь могла бы, дура, подумать, что, дура, будешь делать, без меня, ты ведь двух ниток связать не можешь, ширинку с трудом расстегиваешь, сиротинка. Все только соблазняешь меня, все только с пути истинного сбиваешь лукавством, так ведь мне и пару твоих любимых пальцев отрубить недолго…

– Бедная ты моя, бедняжечка, – лицемерно сюсюкает левая, – вся в трудах… праведных… Пойдем, я тебе сделаю массажик су-джоковский, в прошлый раз тебе понравилось… Специальные точечки, ага?

28 марта

23.35

«Это было последней каплей!..» – очень любила восклицать моя бабушка, Изольда Сергеевна, причем высказывание могло относится в равной степени и к разводу в семье ее многочисленных «приятельниц» (тоже бабушкино слово – приятельница: «Нас дружило одиннадцать пар, и вот моя приятельница…»), и к перебранке в очереди за, допустим, колбасой, которая как символ эпохи.

Про последнюю каплю у меня есть куча историй. Из жизни семьи.

Типа: жили они жили, не тужили, ну, может, немного и тужили, но все в пределах, на уровне поставленных задач, и вот он, например, плюхает на ее любимый ломберный столик (кухонный буфет, стойку для компьютера) горячую какую-нибудь кружку (тарелку, банку с пивом, железный бокал с виски, пакет с семечками, бутылку с серной кислотой?) – оппа! – возникает предательский круг (квадрат, жирное пятно, горка мерзкого мусора), далее некрасивый скандал и немедленный разрыв. Ну или медленный разрыв, такооой мееееедлеееный. Но неизбежный.

Лично я так и рассталась с Мужем намба уан, отцом ребенка Лизы: в те далекие годы микроволновок для удобного разогрева пищи не было (у нас точно не было, за весь мир как-то не решусь сказать), и борщ для Мужа намба уан на завтрак (любил основательно позавтракать) я грела в мисочке на газовой плите и, экономя усилия для дальнейшего мытья посуды, в этой же мисочке и подавала. Откушайте, батюшка, вволюшку. В одно Прекрасное Утро оказалось – а ведь ничто не предвещало беды! – что борщ нестерпимо горяч, просто невозможно взять в рот, Муж намба уан был вне себя от подобного пренебрежения мною супружеским долгом, открыл рот и не закрывал его минут пять, хаотично выкрикивая разные фразы, довольно обидные, даже и большой ложкой стукнул по столу. Пару раз. Может, три. Вот этот самый мерный стук и был «последней каплей»; я уже шагнула было к намба уан, чтобы роскошно плеснуть малиново-красным наваристым борщом на его аккуратно причесанную голову (медитировал по два часа перед зеркалом), но на полпути передумала: стало неинтересно. Повернулась (через левое плечо) и, печатая шаг, вышла из кухни и (о, как красиво сейчас скажу!) из его жизни.

Подруга моя, Алька. Рассталась с муженьком, редким, кстати, уродом, после оглашения им Требований к Супруге: Альке надлежало а) закончить парикмахерские курсы, и б) похудеть на 10 кило, и в) все это за 3 недели – чудесный план. Но последней каплей была характеристика, данная муженьком Алькиному подарку на 23 февраля: что за говно этот дезодорант? – с любовью поинтересовался он. Аля повернулась (через левое плечо) и, печатая шаг, вышла из двухкомнатной мужниной «хрущевки» и из его жизни.

Подруга моя, Снежана Константиновна. Собрала своему Холи Драйверу вещи после того, как он (а я ее прекрасно понимаю!) авторитетно заявил, что минет она брать не умеет абсолютно. До этого в их семейном прошлом было все: и драка Холи Драйвера с отцом Снежаны Константиновны, и секс Холи Драйвера с сестрами-близнецами на подругин 30-й день рождения, и кража Холи Драйвером с последующей продажей подругиных золотых украшений, далее везде. Снежана Константиновна терпела. Но стоило человеку дружелюбно обронить невинное замечание, как Чаша Переполнилась. Последняя капля, она.

Снежана Константиновна повернулась (ага, через левое плечо) и, печатая шаг, вышла из кафе «Тет-а-тет» (на Набережной, французская кухня, очень неплохой) и из его жизни.

00.00

История с Близнецами, наблюдаемая мной самой.

Близнецы были соседи Снежаны Константиновны и Холи Драйвера по лестнице, причем с одной из них (вопрос: с какой?) Холи Драйвер и сейчас вместе, а может, и с двумя? Не удивилась бы.

А тогда они жили, да, рядом. Снежана Константиновна готовилась встретить свою тридцать первую весну, а сестрам Зайцевым было девятнадцать, что ли, лет, сравнительно немного, и они только что закончили школу, – а почему так поздно, а потому, что… да черт их знает, были второгодницы?

Выглядели они плохо – нет, я серьезно, такие смуглые и все покрыты черными волосами, такие женщины пугают, а насчет усиков на девичьих лицах, то тут я вообще. Непримирима. Не давать волосам ни одного шанса, я считаю, вот – единственно верный путь. Еще у девушек были, я извиняюсь, Носы. Носы – как таковые. Достаточно приметные, если Вы, доктор, понимаете, о чем я.

Ну вот, шуткой-смехом, а Холи Драйвер познакомился с девчатами, навещал по вечерам, а также утрам и дням, все так и шло, и приближался юбилейный день рождения, такие дела, надо было по-королевски принять всю СнежжаныКонстантиновны крутую работу, многочисленных родственников, ну и пара гостевых мест оставалась для «друзей», друзьями были я и Олаф.

Непосредственно в день Праздника Холи Драйвер начал капризничать, кривляться, что вот он, конечно же, говно на лопате, гимназиев не кончал, нах, работяга он, водитель такси, трудяга, симпатяга, и не может, нах, и в богадушумать, сиживать за одним гребаным столом в гребаном ресторане с важными Начальниками, нах, и прочим гнилым взвезду бомондом.

Снежана Константиновна взывала к его совести – не по протоколу появляться без существующего мужа при столь высоком собрании, – но совести у Холи Драйвера никогда не было. Тогда Снежана Константиновна спросила: милый, а что бы ты хотел взамен просто прийти и посидеть за гребаным столом в гребаном ресторане? Какое-то время? Малое? Холи Драйвер мастеровито потер мозолистые ручонки и высказался в том духе, что желает видеть среди приглашенных сестер Зайцевых, вместе с их усами, волосами и прочими частями тела. Снежана Константиновна сглотнула и согласилась.

Ну вот, и был вечер, и было утро, но сначала все-таки вечер. Холи Драйвер протокольное время (примерно шесть минут) посидел на почетном месте рядом со счастливой именинницей, потом плавно переехал к сестрам, где и оставался до конца событий.

Лично у меня в тот день было новое черное платье, в некоторых местах даже и не из кружев, черно-розовый полуторасантиметровый ежик на голове, блескучие темно-вишневые сапоги, я полчаса строила рожи перед зеркалом и себе нравилась. Мы сидели рядом с Женой брата Снежаны Константиновны и братом Снежаны Константиновны, а он, когда выпивает более одной единицы алкоголя, начинает с жаром рассказывать, что любит меня с детства, хоть я и была толстая, – какая старая, старая песня, однако.

В один из моментов я обратила внимание, что уже какое-то время не слышу звонкого смеха и громких взвизгиваний со стороны сестер Зайцевых («Сборник анекдотов, что ли, они там изучают?» – проворчал Олаф) и Холи Драйвера. Осмотрелась. Их просто не было. Нигде в зале. Ни Драйвера, ни Сестер.

Сердце-вещун подсказало мне, что сейчас будет какая-то грандиозная фигня (оно не ошиблось). Решила на всякий случай прогуляться в сторону комнаты для девочек, в которой комнате и обнаружила (в закрытой, слава богу, кабинке) троих отсутствующих гостей. Проявляли они себя очень шумно. Характер происходящего сомнений не вызывал совершенно. То есть абсолютно.

У Довлатова помню замечательное определение похмелья: как будто проглотил кроличью шапку с ушами – у меня посреди ресторанско-го чистого тулета ощущение было примерно такое же.

Мне сто раз наплевать на Драйвера. А уж на близнецов-то как. И секс в общественных местах я уважаю, правда, он бывает утомителен для частого применения. Но правила я уважаю больше.

Я вышла из сортира, встала у двери снаружи, и страждущим дамам вежливо объясняла, что администрация просила временно использовать мужское отделение. По техническим причинам. Нет буквально воды. Отключили электроснабжение. Прорвана фановая, сука, труба. Дождалась, когда из женского отделения вышел муж Снежаны Константиновны, оправляя широкий ремень и широко улыбаясь.

Вернулась в зал. Категорично заявила Олафу, что устала от людей, и вообще, мы же хотели посмотреть боевик «Без лица». Вскоре мы ушли.

СнежанеКонстантиновне я ничего не сказала.

00.40

Сегодня приходили Це, первый раз после того, как я летала на метле (в приступе бешенства истерически орала на них), и Чернов с Петей, Чернов рассказывал веселую историю о том, как он на днях читал лекцию перед врачами какой-то там поликлиники о своей продукции (Чернов – фарм-представитель), и во время произнесения фразы «Бытует неподтвержденное мнение, что мужчины не любят сладкие сиропы…» обнаружил, что его ширинка расстегнута, и оттуда приветливо выглядывает уголок белой в розовую полоску рубашки.

Я вот тоже могла бы рассказать, как готовилась к выступлению на Студенческом Научном Обществе, насчет технических переводов, учила слова, дико волновалась, не спала ночь. Во время выступления была очарована неожиданно воцарившейся тишиной, триумфально спустившись с трибуны увидела, что продуманная черная блуза под пиджаком расстегнута до примерно пупка, но строго заправлена в юбку – как так получилось? как?

Олаф в красках описывал, как собирал на даче теплицу, поговорили о разного рода теплицах, я сначала не могла поддержать тему, как совершенный болван относительно сельского хозяйства, но потом удачно вспомнила об обязательных работах восьмиклассников в парниках ГорЗеленХоза, где было очень, очень жарко – ну так и должно, в принципе, быть, но нам в школьных формах было неуютно:

– Представляете, вот было бы хорошо: платья всем снять, а фартуки – надеть, и прохладно, и аккуратно…

– Да, – поддержал Цэ, – и очень по-немецки!..

01.00

Вчерашний поход в Церковь от Олафа я скрыла, потому что это начнется: а что это тебя повлекло?.. а каких таких грехов успела нагрешить?.. и так далее, разборок на неделю; и нифига не объяснишь, что просто приносила туда месяц назад по их объявлению старые одежды, свои, приняли с благодарностью, попросили, если есть возможность, распечатать листовок для расклейки, возможность у меня есть. Распечатала, немного модернизировав текст.

Это какая-то Старообрядческая Церковь, я плохо разбираюсь во всей этой терминологии, вроде бы «поповская». Надо будет найти в Яндексе, почитать для общего образования.

С удивлением встретила там однокурсницу Таньку: многодетная мать, вся такая воцерковленная, в глазах ноль целых ноль десятых жизни, чуть ли не бьет поклоны беспрерывно, в стареньком скромном платочке, падал с опущенных плеч, юбке-татьянке, хлопчатобумажных колготках в рубчик плюс – мозолистые трудовые руки, полный кошмар. В легком ужасе выслушала ее рассказы о большой и дружной семье: «Я – постоянно в платье домашнем хожу, в пол, в пол… В переднике… Как-то надела брючки для утренней зарядки (ооо), так ребятишки мои испугались, плаачут, мама, мама, что с тобой?..», «Я мальчишкам на ночь читаю житие Сергия Радонежского, уже дошли до третьего тома, и, должна тебе сказать…»

На простецкие подношения (насобирала два пакета детских одежд и обувей) Танька налетела просто птицей, Сокол-Сокол, я – Ласточка; слышала от общих знакомых, что муж как-то оставлял их и сожительствовал с проводницей поезда, РЖД форевер, что ж, учитывая колготки в рубчик, это неудивительно.

Потом, правда, вернулся в лоно, блудный сын, муж и отец, был принят, следствием чего и явился пятый ребенок.

Руководительница благотворительной организации (это и я теперь благотворитель? приятно!) – Ульяна, здоровская такая, видно, что очень умная и образованная, совершенно без всяких «татьянок» и рубчиков, а в строгом костюме, на каблуках.

Похвалила мой платок (шелковый, обожаю прикосновение шелка к коже, очень эротично), но сказала: необязательно, мы же не на службе и вообще… условности. Вот так и должно происходить с человеком, а не вот что ты шугаешься от Страшных Специальных Церковных Бабок, которые вообще.

А завтра я к Вам, к Вам.

Прекрасное сегодня утро было, как по заказу: прохладное, но обещающее, с прозрачным небом, гладкой рекой и каким-то приятным ощущением общего спокойствия. Такое утро законно заявляет себя как начало.

«Иногда то, что кажется тебе концом чего-то старого, на самом деле – начало чего-то нового», – сказал ты как-то давно, мы сидели в кафе, именно в том, где круглые столики традиционно выставляют к самой воде, закатное солнце окрасило тебя немного в теплые и оранжевые тона, меня, наверное, тоже окрасило. А я сказала тебе, что художница Фрида Кало умела оранжевый Мехико рисовать синим цветом, а ты поддел мой указательный палец своим и покачал его.

30 марта

00.00

А у меня тут новейший поклонник таланта образовался, Смиренное Кладбище, владелец похоронной конторы… Милости Просим в очень даже Последний Приют. Могутную шею его увивают штук пятнадцать золотых цепей, причем все с какими-то (ну клянусь!) брелоками. Плюс на пальце перстень, закрывающий волосатую фалангу. Офигеть.

Когда-то, кстати, я впахивала в рекламном агентстве, вела одного клиента – из Бюро Ритуальных Услуг. Усердно упражнялась в шутках, что круто было бы сделать им слоган: «Вы хотите похоронить своих близких?» или «Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы». Но гробы они как раз и не делали. Продавали только.

Так вот, новейший поклонник сегодня утром в контору заехал. И в ходе маловразумительного разговора я для приличия (все-таки человек пришел, шоколадку принес Золотую Марку, интересуется здоровьем) бегло пожаловалась, что вот ни-фига не знаю, о чем писать на сайте Фединькиной компании, а надо обновить материалы.

Гробокопатель оживился, как-то даже взбудоражился немного и произнес короткую, взволнованную речь:

– А напиши про нас, простых владельцев похоронных контор, я тебе столько понарассказать могу – замучаешься слушать. Вот на прошлой неделе хоронили одного клиента, так его вдова беременная была, и каааак блеванет в гроб, прям внутрь, ну что делать, пришлось покойника изымать, снова обмывать и обивку освежать, ну не ебтвоюмать? я спрашиваю? а платить они – жееесть, да? – отказались, я так считаю – ты блеванула, товар попортила, ты и расплачивайся…

Я абсолютная тундра, кстати, в выражении соболезнований, ладно еще написать: скорблю вместе с вами, невыносимая утрата, это, безусловно, смогу, а вот сказать? В смысле, произнести, траляляля, по-русски, вслух, собственным ртом, с помощью губ и языка, чередуя глухие/звонкие согласные и собственно гласные? Нет, это вы меня увольте, это – без меня как-нибудь. Вот за рубежом существует хорошая, добрая традиция – Книга Траура, и там каждый волен понаписать, что хочет, хоть реквием Моцарта нотными значками, хоть «На смерть поэта», хоть «Колобок» (а что, в стилистически безупречном тексте этой сказки тоже присутствует смерть), а особо способные – «Песнь о Соколе», пролетарского писателя Горького.

Еще меня очень греет обычай включать (согласно письменным указаниям усопшего) его любимейшие музыки и песнопения, вот я бы заказала, безусловно, – Безобразную Эльзу, Королеву Флирта, так, Вера, сейчас рановато еще, успокойся.

00.30

Обожаю всякие специальные словечки, профессиональный сленг, все такое. Моя мама в детстве называла меня «чумичка», а каких-нибудь непонятных, навороченных девиц: «фефела», я сейчас тоже так говорю: фефела. В школе мы с подругой Алькой ругались словами «щелочь» и «подсумок», а собственные шапки из искусственного меха (верх изыска) обзывали – «крошка биг-ги», уж даже не помню, почему.

Недавно вот для обозначения мужа появилось новое словосочетание, теперь я его спрашиваю смс-кой «ты сегодня «парень с авто?»», имея в виду узнать, взял он утром машину либо нет.

Как-то Работница-Крестьянка ныла в смс-ках, что нетути у нее «парня с авто», и все приходится самой, все самой, все вот этими грабками, ах ты моя курочка… цитирую, я подглядела в Олафовском мобильнике, нету нелюбопытных женщин.

С В. мы насочиняли кучу всяких слов и выражений, вот, например, секс как таковой называли: «слияние двух лун», в честь дико идиотского фильма про эротику клоунов, а ежели секс имел место в докторском кабинете – это уже «пятиминутка» или «профессорский обход». Про оральную составляющую процесса говорилось «прекрасно владеть языком», а когда я маршруткой выезжала на свидание, то непременно телеграфировала: «письмо позвало в дорогу».

Если встречались на дежурстве (называлось: «дежурный по станции»), он дожидался меня на ступеньках, тех самых, мраморных, и мы тащились к нему, пешком чуть ли не на сто первый этаж, на ходу он уже начинал разорять мою одежду, расстегивая, например, на каждой ступеньке по пуговице (на шубе) или по два сантиметра молнии (на пуховике), на лестничных площадках мы останавливались для приветственных целований, В. усаживал меня на подоконник, я попирала затылком неизменно прохладное стекло.

Надо было прислушиваться, чтоб ненароком кто не прошел, больные или еще веселее – суровые коллеги В., но по лестнице там мотались редко – пациенты (согласно специфике клиники) часто и передвигались с трудом, а коллеги – банально ленились, пользовались лифтом, впрочем, вечерами вообще было довольно пустынно, вот и чудно.

Обычно к моменту прибытия к каморке В. я уже чуть не путалась в полусодранном нижнем белье, так мы и развлекались, а потом надо было переодеваться в Белый Халат, для хитрой маскировки (под куст).

Причем болтали, болтали постоянно, я вообще не закрывала рта.

Наверное, можете в это поверить, доктор?

01.00

Промелькнула неспящая дочь, испросила денег на проезд и заплатить за лицей, полезла в сумку, полезла в кошелек, выдала.

«А чай?» – не унималось дитя, я отказала, строго объявив, что спать! пора спать! просыпаться в семь!

01.05

Есть теория «черного лебедя»: существуют крайне редкие явления, которые невозможно предсказать, и при их наступлении никакие прогнозы больше не работают; до открытия Австралии считалось – они могут быть исключительно белыми, лебеди, а вот и нет, вот и нет.

Зачем я это пишу-то?

1. Потому что ленюсь писать буклет про ипотечное кредитование для Фединьки.

2. См. выше.

01.15

Ну а что Олаф, что Олаф, вот Вы, доктор, спрашиваете, но все было на тот момент хорошо, можете не верить, но было хорошо, я просто летала из комнаты в комнату, вся из себя счастливая, наполненная, переполненная, проплескивала немного на него, оставался даже доволен.

Я его не разлюбляла, нет, не переставала любить, вот в чем дело. Немного отодвинулась, да. Немного даже и вообразила, что свободна от него. Но это было временно.

Если он и удивлялся чему, то это тому, что я сразу смс-ки удаляю, но я продуманно отвечала, что телефон глючит, память переполнена и т. п.

А то у меня подруга есть, Лидонька которая. Из города на Неве. Она для общения с Любимым Человеком использует альтернативный мобильник, точная копия официального, комар носу не подточит. Мата Хари.

Кстати, обещала ей позвонить, у них еще не поздно.

02.00

Уффф, позвонила.

Лида восторженно повествовала о недавнем свидании с Любимым Человеком, приезжал к ней в Питер, «бабочки в животе», «восторг души», все супер, «но как на карусели, добавила она, – катаешься две минуты, а ожидаешь своей очереди час».

«Летающие качели», рассказ Токаревой. Помню.

Кстати, в этих самых «Качелях» одна героиня говорит другой примерно так: про меня все понятно… если суп поставить на сильный огонь, он быстренько выкипит, и все, а у поляков даже специальное определение придумано: нормальная милошчь, вроде бы так, нормальная любовь то есть.

В Олафа я влюбилась очень сильно. Когда мы познакомились, просто сходила с ума от любви, фонтанировала, извергалась водопадом, сшибала с ног девятыми валами. Мой суп бил ключом, заливая и не умея залить синий газовый огонек конфорки, Олаф пугался страстей и просил пощады, вообще он типичный флегматик, с холериком-маньяком ему приходится нелегко, я понимаю.

В какой-то момент кастрюлька действительно опустела, столовая ложка противно заскребла по железному прогоревшему дну.

Но сварить суп – это задача решаемая, знаете ли.

Если только «на кухне синим цветком горит газ», как верно подметил певец Цой, очень я его ценю.

Лида же сообщила еще, что сфотографировалась для флешмоба в Гостином Дворе и двух питерских ресторанах на Владимирском проспекте.

Я скучливо рассказала ей про открывшийся около нашего дома мусульманский народный магазин, называется «Халяль», там продаются специальные продукты, халяльные, это как кошерные, но на правоверный мотив («мы вас обрежем под любую молитву», – искрометно пошутил президент когда-то). Мне очень-очень нахваливали тамошние беляши, или вот мой сын говорит: «Гуляши», и очень их уважает.

Чувствуя себя идеальной супермамашей, отправилась в «Халяль» за беляшами и прочей снедью. Малюсенький такой ларек, просто нано-магазин какой-то, очень симпатичный, затащилась, как была – в черно-белом шелковом своем платке, долго рассматривала разные специи и здоровскую сине-белую посуду, потом затребовала беляшей и конской колбасы, называется «кызы». Продавец (в прикольной тюбетейке), отвешивая колбасу, неожиданно заговорил со мной по-татарски (?), надеюсь, что все-таки не по-арабски, просто далась диву.

(Наша преподавательница по СовПраву говорила: захожу я в подъезд, и просто диву даюсь! – Кому? – переспрашивали грубые студенты).

В общем, дичайше растерялась, всю жизнь считала себя чисторусскимлицом, подходящим типажом для исполнения песни «гей, славяне», а тут такое. Промямлила что-то идиотское, прыжками выскочила из магазина, овца, теперь буду стрематься туда ходить.

Кстати, так и непонятно. То ли я все-таки страшно похожа на Освобожденную Женщину Востока, то ли беляши – только для (членов профсоюза) шагающих под знаменами Ислама, мне совершенно не положены, и я приобрела их незаконно.

«Тысяча лиц Бентен», недовольно характеризует меня Олаф, а еще он говорит, что меня нет, а есть вот эти самые лица, тысяча, нет, он не читал «Театр» Моэма, где сын критикует Джулию Ламберт: множество ролей, никакого человека.

Полагаю, что это скорее плохо, в школе все дружжно осуждали Душечку. А я тайно восхищалась, не смея выразить вслух.

02.15

Помню, лет в одиннадцать, я вдруг решила, что у меня жутко торчат уши, просто растут перпендикулярно черепу, и долгое время отказывалась снимать шапку в помещениях, на уроках сидела в вязаной-мохеровой-в-полосочку, напоминая медицинских сестер в поликлиниках, они тоже почему-то всегда в шапках, вязаных и мохеровых. Порядочно намучившись и вспотевши, я обратилась к товарищам с вопросом: а действительно ли у меня ТАК УЖ торчат чертовы уши? И тридцать три моих одноклассника ответили: ДА.

Это я к тому, что очень трудно бывает провести хоть какой-то социологический опрос, а иногда хочется.

Одно время я терзала друзей дома, спрашивая, мечтают ли они о сексе с девственницей. (99 % ответили: НЕТ, если точнее, ДА сказал один мальчик, он татарин и живет в Тольятти, что многое объясняет.)

В настоящее время я бы охотно опросила общественность о сексе, в формате «надо любить не себя в искусстве, а искусство в себе».

Вопрос: кого? Я имею в виду мужчин, с девочками-то проблем нет.

Самый неожиданный разговор о сексе я имела с одной из пациенток В., Инга ее звали, красивое имя, похожее на длинную упругую виноградину сорта «дамские пальчики».

Я сразу обращаю внимание на эту молодую жжен-щину, она нарядно и даже кокетливо одета – модная бандана вместо унылого парика, джинсовые шорты с продуманными потертостями, ярко-желтая футболка с принтом «Все там будем», я задохнулась, вспомнив, где мы находимся, и вообще… смело это, я бы не смогла.

Она смотрит на меня с какой-то неприязнью. Черт его знает почему, задумываться мне некогда, я же к В. спешу, на сеанс одновременной игры опаздываю.

…Уже поздно, мне давно пора мчать домой с «уроков французского», я в десятый раз повторяю:

– Нннуу, я пошла.

– Ага, беги, – одной рукой отвечает В., а другой изображает на моей ладони сороку-ворону, которая кашу варила.

– Я ушла, – сообщаю я.

– Ушла-ушла, – соглашается В., сорока-ворона уже вовсю кормит деток.

Неохотно высвобождаюсь и бегу, вприпрыжжку – скачи, газель.

У выхода из отделения сталкиваюсь с Ингой, впрочем, тогда я не знала ее имени. Инга сердито смотрит на меня и резко произносит:

– Если долго всматриваться в бездну – бездна начнет всматриваться в тебя.

Абсолютно не поняв, в чем дело, козой запрыгиваю в лифт, в памяти крутится ницшенский афоризм: «Идешь к женщине, бери плетку», хорошо, что не произнесла вслух.

В какой-то из следующих визитов Инга снова караулит меня у выхода, придерживает за локоть.

– Извини меня, – говорит хорошим голосом, – наехала на тебя почем зря. Я ведь думала, что ты из этих, как их, во-лон-те-ров…

Выплевывает слоги, как куски яблока с гнильцой, надувает щеки и округляет синие глаза без ресниц:

– Ну, знаешь, «давайте обниииимемся, друзья!» и все такое. Ходят сюда. Наслаждаются тем, что больны не они… В данный момент.

Я молча слушаю. Она отпускает мой рукав:

– А ты ничего, молодец. У тебя с доктором таким-то роман… все девчонки болтают…

Она называет В. по имени-отчеству и весело улыбается.

Рак шейки матки, четвертая стадия. Полгода не могла добиться от врачицы своей районной консультации провести кольпоскопию и взять необходимые мазки, все у вас чистенько, женщина, пусть заходит следующая. Сдаться упорную гинекологиню заставила только убедительная потеря Ингой сознания – прямо в кабинете, у подножия Кресла.

Наверное, уже тогда ничего нельзя было сделать. Но сделали многое. Сложнейшие операции, потому что в процесс был вовлечен уже мочевой пузырь и кишечник, виртуозная многочасовая работа хирургов, кропотливая ежедневная работа Инги.

– У меня двое детей, – говорит она, смеется, пожимает плечами, – и ни одного мужа.

Мы сидим в скучном больничном кафетерии, я пью дрянной кофе из автомата, пускай, Инга – минеральную воду с лимоном, кружок лимона принесен с собой.

– Знаешь, о чем я больше всего жалею? Ну спроси, спроси меня, о чем я больше всего жалею?

– О чем ты жалеешь больше всего? – послушно спрашиваю я.

– Спасибо за вопрос.

Она неожиданно и резко замолкает, смотрит прямо перед собой – за стеклянную перегородку, где снуют белые халаты, зеленые пижамы, джинсы, юбки, спортивные разноцветные костюмы, шаркают ноги в бахилах, тапочках, модных туфлях и итальянских мокасинах ручной работы.

– Всегда разделяла любовь на «ах, любовь!» и «просто секс». Считала, то – что работа души, – это есть отлично и правильно. А работа тела – это так… Отрыжка. Просто отрыжка. Что-то, с чем надо смириться и терпеть… Закрыть глаза и думать об Англии. А вот сейчас страшно жалею, что я сознательно… Соз-на-тель-но, дура!..

Инга строит забавную рожицу и страшным голосом проговаривает:

– Что я сознательно про-е-ба-ла огромный кусок жизни!

Это смешно, и мы смеемся вместе, это грустно, я изо всех сил стараюсь не плакать, это страшно, я не знаю, что делать, что сказать, я ужасающе тупа, беспомощная, неловкая, осторожно беру ее за руку, не люблю прикосновений к посторонним людям, какая ерунда, глажу ее худые бледные пальцы, кольцо с небольшим зеленым камнем прокручивается, прокручивается, чуть царапая мою ладонь, вот это хорошооо…

Через время она выписалась домой, лично договорилась о своем последующем пребывании в хосписе. Детей отправила бывшим мужьям заранее.

В. с сомнением передает мне от нее белый конверт, формата А4, надежно заклеенный, без всяких надписей.

Судорожно раздираю его в клочья, в клочья. Мне на колени выпадает ярко-желтая футболка с принтом «Все там будем». В. хмурится. Он недоволен. Но молчит. (Все-таки он очень умный.)

А я поняла, что она хотела мне сказать. «Никогда не сдавайся». Думаю, как-то так.

Инга. Спасибо. Я тебя вспоминаю часто. Не знаю, имеет ли это значение – там, у вас.

…С недавних пор замечаю, что не умею больше читать, а если умею читать, то не умею писать.

Вывеска над маленьким и паршивым, видимо, ателье: «Силуэт», я смотрю глазами в черных дырах зрачков, я пытаюсь понять, одна буква «Т» должна быть на конце этого непонятного слова, как температура в Кельвинах, или две – как пистолет.

Холодной грязью из подернутой льдом лужи меня обдает крупный, квадратный фургон, на пыльном кузове замысловатыми, с загогулинами, буквами написано «Хлеб», я помню, такой автомобиль играл довольно зловещую роль в старом фильме, но я не помню, что обозначает это короткое, желтое с красным и еще немного черным, слово.

Холодная грязь из подернутой льдом лужи – это если сегодня март. Если сегодня июль – то разряженная под мертвую елку ярко-желтая «Нива» с пунцовыми от стыда буквами «Аварийная. Газ» обовьет меня мертвой петлей синеватого выхлопа, я зажмурюсь, я закашляюсь, я не биолог, и не знаю, почему я не могу дышать ничем, кроме воздушной смеси, содержащей семьдесят восемь процентов азота, двадцать один процент кислорода и один процент прочего атмосферного мусора.

Ухожу прочь от дорог, кривые улицы старого города с редким односторонним движением, пожалуй, то, что мне нужно, тесно стоящие невысокие дома, некоторые старинные, каменные и красивые, некоторые современные, каменные и красивые, но большинство из темных досок, напоминающих о скором гниении, и – покосившиеся, такие покосившиеся. Зато здесь нет алеющих неоновых букв, которые я не умею сложить, нет высверкивающих болью в висках слов, лишенных смысла, и я радуюсь, постепенно успокаиваюсь, вынимаю из кармана шоколадный батончик в шуршащей упаковке, застреваю на полминуты в этой их приторной нуге.

Сладкий комок застревает в моем горле, новые пузатые буквы застревают в моих глазах, корячатся в узком лазе зрачка, пропихивая друг друга упитанными локтями и круглыми коленями, «Муниципальное дошкольное образовательное учреждение – Центр развития ребенка – Детский сад № 111», меня тошнит, я прислоняюсь к надежному стволу бетонного столба, давлюсь горькой слюной, сплевываю сначала нугу, потом Муниципальное, потом Дошкольное, потом сразу много бронзовых буковок, заканчиваю цифрами, цифры я понимаю. Пока…

31 марта

23.00

Иногда все происходит совсем не так, как хотелось бы. Ты помнишь о юбилейной дате вашего знакомства, сочиняешь, допустим, поздравительное письмо, диковатое и с непомерным количеством определений «первый» и «лучший». Черт, ну вот так ты думаешь в этот момент, глупо, конечно, но искренне вроде бы.

Отправляешь нежное и дурацкое письмо, а ответ получаешь в виде смс-ки, и он таков: «Первый ваучерный всегда первый», – ты со злостью колотишь себя трубкой по колену, немного жалея, что не решишься разбить себе лицо – да и не получится, это же мобильный телефон, не кастет. Детски обижаешься на безобидную, в общем-то, шутку, впервые без предупреждения не приходишь на встречу, нарочито молчишь в айсикью, мобильниках и прочее. Себя ты оправданно считаешь надутой идиоткой, но как-то заклинило, перестроиться не можешь, точнее – не хочешь. Разговариваешь вечером с мужем, смотришь в привычном удивлении, какой у него красивый, прямой нос и редкий цвет глаз. Вспоминаешь ему вслух какую-нибудь хорошую историю из вашего прошлого, например, как у тебя были большие неприятности по работе, пропали деньги компании из открытого ящика стола, ты боялась признаться руководству и безнадежно рыдала в дамской уборной. Он тебя вытащил оттуда буквально за шкирку (ты цеплялась за краны, трубы и швабру уборщицы), заварил чаю, положил сахару ложек пять, через пятнадцать минут вернулся и сунул в руку искомую сумму. «Где?», «Как?» – ты заикалась, икала и сморкалась в салфетку. Оказалось, твой начальник решил проучить тебя и спрятал деньги. Ну чтобы не бросала, где ни попадя. Муж довольно усмехается – было, было.

И тут звонит домашний телефон, и ты прекрасно знаешь, кто там – на проводе. Выходишь из комнаты.

«Не обижайся? – говорит он. – Ну может человек быть идиот?»

«Не может», – отвечаешь ты, а мерзкий узел из потрохов внутри развязывается, развязывается.

«Напиши мне? – говорит он. – Я так люблю твои письма, почти так же, как тебя, а иногда даже больше».

«А я знаю», – отвечаешь ты.

Возвращаешься в комнату, предлагаешь мужу выпить коньяку. Приносишь в двух бокалах для виски. Говоришь: «А помнишь, как я напилась на новогодней вечеринке и меня стошнило тебе на колени?» «Ну помню, – он удивленно кривит рот, – а к чему это ты вдруг?»

Просто ты был такой милый.

Я и сейчас милый.

Конечно.

Конечно.

23.30

К теме всеобщего безумия. Сегодня на рабочий почтовый ящик получила загадочное письмо, адресовано лично мне, фамилия-имя-отчество, все дела, Очень Странный Текст внутри: «Уважаемая госпожа Ф.! (Люблю, когда я уважаемая госпожа.) Благодарим Вас за проявленный интерес к холодильному оборудованию и предлагаем Вашему вниманию мини-завод по производству эскимо, а также других популярных сортов мороженого…» Далее полтора экрана невнятного бреда, с техническими характеристиками и веселыми картинками мини-завода в разрезе. Почему? Почему? В панике задумалась, когда именно я так неосторожно проявила интерес к холодильному оборудованию, вспомнить не смогла.

Еще проходила это я по улице Ленинградской, вниз-вниз, к Набережной. Вижу: новую вывесочку присобачили, отправилась полюбопытствовать, хотя признаю, что от любопытства кошка сдохла. «Клиника Восстановительной и Реставрационной Медицины» – с благоговением прочла на золотой такой табличке, очень-очень приличной. Респектабельной такой.

Восстановительной и Реставрационной Медицины ЧЕГО? – трезво спросила себя я, когда первые восторги улеглись. Глаза? Уха? (Горла-Носа?) Зуба?

Желудочно-не-побоюсь-этого-слова-Ки-шечного-Тракта? Столько вариантов, на самом деле.

00.00

Купила сумку. Новую прекрасную сумку, которая ловко вместила бы и слона (если бы вдруг произошла их раздача), да, люблю, когда они большие. Недостаток в ней только один – это практически точная копия моей предыдущей сумки (цвет и размер), а предыдущая – точная копия еще более предыдущей, и так далее.

Или вот телефон. После трагической гибели мобильника во льдах (трубка разбилась на примерно стомиллионовтысяччастей) я уверенным шагом пошла в Салон Связи и в течение часа приобрела точно такую же модель, а робко предлагавшим мне что-то иное продавцам просто смеялась в лицо.

Я вообще очень привязываюсь к старым, добрым вещам, не хочу с ними расставаться, и отправлять, например, на антресоли совсем немного (вообще-то сильно) потертые перчатки – жалко. Очень. Очень. Очень.

Что-то новое покупаю только из необходимости, не люблю.

Да. У меня есть леопардовые штанцы, им осенью исполнится девять лет, обожаю их. Прошлым летом изобретательно превратила в шорты любимейшие джинсы, ровесники пионерии дефолта 1998 года.

Осенние туфли – фасон «инспектор» – справили семилетие.

Все мои подруги периодически «влюбляются» в тот или иной товар народного потребления. Для моей семьи было бы явно лучше, если бы я поступала так же.

Влюблялась и вожделела кофточку, кольцо, сумку из итальянской кожи.

00.10

Пришла раньше времени из школы грустная и очень горячая на ощупь дочь – заболела, температура была 39, уколола тройчаткой и обтерла уксусной водой, как маленькую, ручки-ножки, глупо и привычно удивляясь, как это вот, каким чудесным образом из ничего разрослась такая большая и красивая девица. Заварила липового чая.

После этого побежала в аптеку за отсутствующим Назолом, Назол – если заложен нос, а у дочери как раз был заложен, и тут-то вот и увидела Его.

Нет, оказался – не Он, не В. Похожий мужчина. Но как меня толкнуло. Крутануло на месте. Мне Олаф рассказывал, давно, в него попадали, случайно, из травматического пистолета: сильнейший удар, – сказал он, – сильнее, чем можно себе представить что-то, называемое словом «удар».

И меня – сильнее, чем можно себе представить, стукнуло в грудь, живот, по ключицам, в шею, в лицо, плашмя, сминая нос и расквашивая рот, надо дышать, надо дышать, сердце – сделалось огромным, и не помещалось оно внутри, больно колотилось в клетке из ребер, ты думала, Вера, что ты теперь – ничья девочка и все прошло вроде бы, а не прошло. Видишь, видишь?

Дура набитая, вернулась домой, забыв в аптеку зайти. Пришлось вытаскиваться снова. Потому что Назол – если заложен нос.

00.30

А иногда все случается так, как ты планируешь. Удачное стечение обстоятельств, твои дети отдыхают в зимнем лагере, играют в снежки, катаются на санях и радостно хохочут в телефон, твой муж на два дня уехал к боевому товарищу в Уральск, в их программе нелюбимая им зимняя рыбалка, водка и разговоры. А ты – предоставлена самой себе, скачешь на одной ножке по коридору, распеваешь в душе: раскинулось море широко, на твоих волосах краска, на твоем лице маска для релаксации, в твоей голове пусто, в твоих легких ритмично торкается что-то, счастье? Сегодня оно ярко-оранжевое в центре и обжигающе-красное по краям, не-сочитаемо? И пусть.

Затейливо красишь глаза, нахмурившись на прыщ, прижигаешь его корвалолом и тщательно маскируешь всеми средствами, имеющимися в доме, натягиваешь черные джинсы, белую кофту и черный жилет с крупной-прекрупной брошью, настоящий китч, показываешь себе в зеркале язык и еще немного прыгаешь на одной ножке, вокруг себя.

Выбегаешь из дома, сейчас ты в «Белой Чашке» выпьешь кофе с коньяком, а через час тебя ждет твой дорогой В. по какому-то адресу, ну да, да, выпросил ключи у приятеля, дикая пошлость, кинофильм «Бабник», но тебе наплевать – правда, наплевать. Кофе прекрасен, коньяк добавляет азарту, твои щеки горят, охлаждаешь их рукой, а на улице – льдышкой, откалываешь хрусткую сосульку от водосточной трубы.

Едешь по указанному адресу, это черт-те где далеко, просишь таксиста высадить у самого подъезда, спасибо, спасибо, не надо сдачи, оставьте.

Стоишь и в свете своего мобильника изучаешь номер квартиры на клочке бумаги, неслышно подходит он, закрывает тебе глаза ладонями, ты кусаешь его за палец, слегка.

Каждую минуту ты осознаешь свое оранжевое счастье с красным ободочком, это редкость, и, когда у него звонит телефон и появляется необходимость срочно ехать в больницу, и он смотрит виновато, ты спокойно говоришь: разумеется, разумеется, я как раз хотела тоже… почитать дома, у меня новый Сарамаго, «Двойник», ты не читал еще? А он неожиданно отвечает: да ну твоего Сарамаго, может, дождешься меня здесь? А как же?.. – спрашиваешь, не договариваешь ты, ему же надо быть в семье потом, да, такие правила.

Я быстро, – на бегу уже отвечает он, напяливая куртку и смешную вязаную шапку, с мордовским орнаментом и помпоном.

И ты ждешь его с огромным удовольствием, с величайшим, ты даже не читаешь, хоть в сумке грустит Михал Вивег дорожного формата, ты хватаешь ключ, надежно запоминаешь номер квартиры все-таки и выскакиваешь (да, на одной ножке) на улицу – отыскать магазин и соорудить какой-то праздничный ужин или что-то такое. Район тебе совершенно незнаком, но должны же люди где-то покупать продукты, логично рассуждаешь ты и уверенно идешь направо. Потом налево. Потом задаешь вопрос развеселым подросткам. Развеселые подростки указывают тебе верный путь. Ты покупаешь с радостью какой-то белиберды плюс шампанского, две бутылки. Будьте добры, брют, пожалуйста. Продавщица такая милая, настоящая русская красавица – хороший рост, стать, синие глаза – протягивает тебе набитый пакет, ты горячо благодаришь, она даже немного удивлена, но оранжевое счастье велико, и его хватает, хватает.

Немного пугаешься, что забыла, где нужный дом с выученной квартирой, но как-то ориентируешься, чуть не по звездам, чудом – просто куда-то двигаешься и внезапно попадаешь туда, куда надо. Накрываешь на стол, откупориваешь одну бутылку шампанского, наливаешь себе в чашку для чая с веселым рисуночком – что-то такое свинки и котики. С наслаждением пьешь, хорошо. Хорошо.

Через много время возвращается твой дорогой В., усталый, спешил и рад тебя видеть – почти так же, как и ты его.

01.00

Похолодание обещают. Родные и близкие буквально в горе. Не могу понять, почему людям охота заморачиваться о погоде (как будто я сама не такая, врушка несчастная), стойкое ощущение, что лимит хороших погод установлен крайне строго, и если ты как-то правильно не используешь ясный денек, то потом впереди – сплошной подвал, сырость и где-то плюс один.

И если бы только с погодой так. Множество, множество вещей обладают странной и пугающей способностью на фиг подчинять себе, причем надолго.

01.10

Дочь, пользуясь привилегиями болящей, вчера была кормлена с ложечки специально изготовленной печенкой по-строгановски (любит она) и тертой морковью с сахаром, напоена ройбушем и облагодетельствована початыми духами «Miracle» – для поднятия общего тонуса.

Только сейчас она позвонила мне на мобильный, с просьбой поправить ей подушку.

01.30

Преимущественно мы разговаривали с В. о потрясающей ерунде, и это было на удивление хорошо, пусть глупо. Помню, порадовала В. душевным и жизнерадостным стихотворением из детства: «Мы любовь свою схоронили, Крест поставили на могиле, слава богу – сказали оба, Только встала она из гроба, Укоризненно нам кивая: Что вы сделали? Я же живая!»

После этого он продолжительное время приветствовал меня так: «Мы любовь свою схоронили?» – а я отвечала: «Крест поставили на могиле!»

Еще мы неожиданно открыли для себя заново удивительно интеллектуальную игру: города.

Часто играли посредством смс, я ему: Сургут! он мне: Туймазы!

Я ему: хаха, а я-то знаю, знаю два эстонских города на «Ы» ☺) Ыйсмяэ!

Потом, через время, он мне: Сызрань!

Я: ага, ага, мякий знак!!!

Он: а что, ты не знаешь два эстонских города на мягкий знак?

Смс-ки он мне присылал веселые, а письма – серьезные, с прекрасными стихами, и когда я читала из Борхеса в теле электронного нетреугольного послания:

Ни близость лица, безоблачного, как праздник,

ни прикосновение тела,

полудетского и колдовского,

ни ход твоих дней,

воплощенных в слова и безмолвье, —

ничто не сравнится со счастьем

баюкать твой сон

в моих неусыпных объятьях.

Безгрешная вновь

чудотворной безгрешностью спящих,

светла и покойна, как радость,

которую память лелеет,

ты подаришь мне часть своей жизни,

куда и сама не ступала.

И выброшен в этот покой,

огляжу заповедный твой берег

и тебя как впервые увижу – такой,

какой видишься разве что Богу:

развеявшей мнимое время,

уже – вне любви, вне меня, —

то хлопала себя по щекам, вариация на тему приведения в сознание, и повторяла растерянно: нет, это не мне, это не может быть мне. Наверное, все начало обрушаться как-то постепенно, исподволь, как незаметно наступают сумерки, которых не замечаешь сначала.

… в моем городе ночь. Ночь в моем городе продолжается уже несколько лет. Уже несколько лет я сижу у широко распахнутого окна, в кресле, продавленном по рельефу моего тела. В продавленном по рельефу моего тела кресле кроме меня умещаются две кошки, серая в полоску и ярко-рыжая с порванным ухом, иногда я задумываюсь, чем же они питаются, ведь кошкам нужна пища. Кошкам нужна пища, и они едят мой мозг, выбирая его мягкими лапками и шершавыми языками из глубоких глазниц и ушных раковин, нежно облизываясь и посматривая на меня глазами, светлеющими с каждым днем. С каждым днем я все менее и менее надеюсь увидеть человека, это редкий род экзорцистов, изгоняющего мрак из сердца и тьму из города, кажется, я даже не хочу этого, я давно привыкла, что

в моем городе ночь…

1 апреля

00.15

Великолепно завершился вечерок, ага. Точно день дураков. Просто даже не знаю, с чего начать.

По порядку будет как-то искусственно.

В общем, у нас сошел с ума Сосед – муж Соседки из 2-й квартиры, которая насчет любовника, абсолютного нуля и почитать книжек.

Да, натурально свихнулся – неожиданно для всех перерезал вчера в подъезде телефонные провода и эти вот штуковины от кабельного телевидения. При этом он был неестественно, душераздирающе спокоен – уверена, что учинять такие акции надо с дикими криками «всех отмудошу!» или, по крайней мере, со зверским выражением лица, тогда это будет называться: погорячился, вспылил. А вот если ты, дружелюбно улыбаясь и приветливо раскланиваясь с жильцами, отрубаешь им телефон и ТВ, это уже – шизофрения (как и было сказано).

После своего непонятного деяния Разрезатель принялся наносить визиты: звонил в двери («Дверь может выбрать сама. Человек – нет») и отрывисто сообщал: «Так. Провода обрезаны. Дальше – как хотите».

Мы выползали на лестничные клетки (прикольно рассматривать, кто в чем ходит дома, вот Одна Соседка Напротив вышла в халате с поясом фасончика «Мы, хозяйки семидесятых», а Вторая Соседка Напротив – в длинном платье и ярких бусах – рядами), Разрезатель неспешно закрылся в собственной квартире, попросив его не беспокоить.

А в это время у меня случайно гостил Ше. Он просто незаменим в каких-то критических ситуациях. Типа, автобус врезается в троллейбус, плюс они оба – в колонну велосипедистов, на земле четыре залитых кровью тела, синеватая нога в слетевшем тапочке неловко подвернута, и виден несвежий педикюр, толпа зевак, и ее взрезает спокойный, аккуратно причесанный мужчина с чемоданчиком и говорит специальным голосом: «Пропустите, я врач».

Это просто звездные Пишичитаевы минуты, мне даже и поржать-то неудобно. Он совершенно шикарно вышел к взволнованным женщинам, простым движением руки (Ленин на броневичке) призвал к тишине.

Наверное, это выглядело со стороны действительно эротично: он задавал короткие вопросы по существу, адекватно реагировал, мгновенно действовал: снял с шеи фонендоскоп и… нет, вру, позвонил в Волгателеком и на Кабельное ТВ, успокоил Ряды Бус: «Уверяю вас, я не допущу, чтобы был причинен какой-то вред», искрометно пошутил с Халатом: «Ха-ха-ха, а ведь буйнопомешанный – не всегда плохо!..» – в общем, «Остапа несло».

Я решила незаметно смыться домой и в тиши выпить чаю, электричество пока наличествовало, и жутко хотелось чаю, но Пишичитай немного недовольно затребовал меня обратно на лестницу, потому что я уменьшила его аудиторию ровно на треть.

Соседки дружно дымили, они курят, как лошади, переговариваясь возбужденно:

– В моей голове не укладывается, Ольга Юрьевна, чтобы взрослый, образованный человек, более того – отец дочери-подростка, так мог манкировать своими обязанностями воспитателя, гражданина, забыть об элементарных правилах приличия…

– Да чо уш там, Евгень Анатольна, он давно уж того… ну, то есть этого…

– Не затруднитесь ли пояснить свои слова, Ольга Юрьевна?

– Да дюзнулся, значит! Разъебись моя малина. Крыша поехала у этого пидараса.

– Не слишком ли вы резки в своих суждениях, Ольга Юрьевна?

– Эт-то мне еще и ебаного слова не скажи? Эт-ттот гандон, извиняюсь, в рот ему кило печенья, будет здесь через жопу с подскоком выебываться, а я его мудаком не назови?!

Ше был неотразим, теперь он соседский кумир и культовая личность: мужественно дождался ремонтных бригад, произвел теплую встречу и даже смычку города и села, нам все быстро починили, а что с соседом – убийцей-кабеля произошло – никто не знает. Может, действительно с ума сошел?

Завтра назначено собрание Жильцов Нашего Дома, надеюсь, что хоть петь хором не заставят…

01.00

Купила вчера «Чтец», Бернхарда Шлинка, понятно, немецкого автора.

Этого «Чтеца» все уже в девяносто пятом году прочитали нормальные люди, кто не был идиотом и смог это сделать хоть на одном языке, кроме великого и могучего. А я, разумеется, ждала перевода, дождалась, теперь вот радуюсь жизни.

Начинается там с яркого описания романа между мальчиком пятнадцати лет из семьи профессора и тридцатишестилетней вагоновожатой; все пытаюсь примерить себя на вагоновожатское место, ннне могу, черт его знает почему, обычно во все книжки скромно вставляю себя, чтобы интереснее ☺.

Далее по ходу действия выясняется, что вагоновожатая мало того, что не умела читать, так еще и служила во время войны в концлагере, проходит много лет, мальчик уже юрист и встречает ее в зале суда. Сложным образом обвинение строится на том, что женщина читала какие-то страшные приказы и выполняла их. Герой понимает, что это невозможно чисто технически, и мучается дилеммой – сказать—не сказать, объявить правосудию-не объявить о своем знании, вроде бы надо, но это пойдет вразрез с волей самой подсудимой. Советуется с отцом. Получает определенный ответ: нет. Не тебе решать, что лучше для взрослого человека.

Спросила Олафа, как он бы поступил в ситуации Героя. «Разумеется, все сказал бы в суде, – поводит Олаф уверенно плечами, – люди часто норовят сделать какую-нибудь глупость, себе во вред. Задача сильного человека – от этого их удержать».

Спросить В. у меня возможности нет. Думаю, каждый день принимая решения в пользу беспомощных людей, спящих медицинским сном, он в рамках обыденной жизни поостерегся бы это делать. Впрочем, не знаю.

Отношения между мужчиной и женщиной можно неромантично сравнить с двухколесным велосипедом – он находится в равновесии только двигаясь, только двигаясь. Отношения между мужчиной и женщиной можно чуть более романтично сравнить с побегами бамбука – если те не вырастают за ночь в человеческий рост, значит, они уже мертвы, безнадежно мертвы. Отношения между мужчиной и женщиной можно максимально романтично сравнить с фазами бледноликой луны, деликатно регулирующими бризы, приливы, отливы, тайные процессы в темных грушевидных матках и праздники рыжеволосых развратных ведьм, целующих так нежно. А можно ни с чем не сравнивать отношения между мужчиной и женщиной, милый, подозреваю, что ты уже возненавидел вот это самое словосочетание «отношения между мужчиной и женщиной», я более не употреблю его ни разу, только все-таки замечу, что отношения между мужчиной и женщиной должны развиваться – прогрессировать или регрессировать – безразлично, главное – замысловато меняться, иначе они с высоты собственного роста, включая пресловутые крылья любви, милый, рухнут на равнодушную твердь разбитой грунтовой дороги с выгоревшей на солнце жухлой травой или в обширную лужу, подобную пяти Великим американским озерам, среди которых точно есть Онтарио.

2 апреля

00.00

Опять свободными оказались только эти места, мои нелюбимые. Передала купюру и три монеты за проезд и села у окна, плотно и с трудом притиснув свои колени к коленям напротив, неприятно горячим. Колени напротив были велики, продолжались удивительно толстыми икрами, широкими лодыжками и отекшими ступнями, студенисто выпиравшими из узких туфель. На коленях размещался немалый живот.

Подняла глаза: полная, очень полная кудрявая молодая женщина, яростно втиснутая в нелепый, неумелой ручной работы сарафан, мощные плечи экс-метательницы молота, потное лицо, щеки подушками, нос и подбородок трудноопределимы, даже лоб кажется толстым, хотя вроде бы так быть не должно. Вспомнила, что как-то читала детектив, где маньяк расчленял тела своих жертв, тщательно взвешивая отрубленные молочные железы: самые тяжелые, по его наблюдениям, не превышали трех килограммов. Неполиткорректно подумала, что груди у кудрявой вытянули бы минимум на пять кило каждая, представила себе пять кило чего-нибудь, например сахара, – нет, все-таки не на пять.

Еще я подумала, что В. бы непременно высказался в духе: Моби Дик с химической завивкой, улыбнулась.

Удачно, что есть наушники, можно подпевать про себя Чижу: «Оставь меня дома, захлопни дверь, отключи телефон, выключи свет…» и абсолютно не слышать, что говорит кудрявая гигантша, взволнованно жестикулируя, своему спутнику, молодому человеку в замшевых туфлях. Влажная подмышка с прилипшими завитками темных волос, толстые пальчики-колбаски. Бретелька сарафана некрасиво перепуталась с бретелькой лифчика. Молодой человек темноволос, быстроглаз, без особой надобности поправлял косую длинноватую челку и удивительно напоминал сироту Юру Шатунова в период детства.

«… с утра есть иллюзия, что все не так уж плохо, с утра есть сказка со счастливым концом…»

Мне представилось, что псевдо-Юра Шатунов сейчас, вот именно в эту минуту, говорит своей объемной собеседнице: «Ну что ты, что ты, девочка моя, успокойся, все будет хорошо, ты же знаешь», – мягким голосом, замшевым, как его ботинки.

Подумалось, что они – семейная пара, кудрявый кит и Белые Розы, что женщина, допустим, не так давно родила, два месяца назад, к примеру, в апреле, волшебное время – и ее полнота сразу сделалась чем-то невинным, как бы растворилась в чудном детском аромате молока, масла Джонсон'с и раскаленного утюга. Я даже порывисто втянула воздух ноздрями, но – нет, мои личные Noa и какой-то стыдный, болотный запах пушистой подмышки напротив.

«… иду в поход, два ангела вперед, один душу спасает, другой тело бережет…» – поправила наушник, очень хорошо, а следующий будет «Фантом», нет, надо пролистнуть, не то настроение.

Юра Шатунов еще больше развернулся к кудрявой, продолжая открывать и закрывать крупный, четко очерченный рот, никакой породы, конечно, но – ничего, ничего, подумала я, главное, что он сейчас говорит, ласково увещевает: «Да плевать мне на твои сто пятьдесят килограммов, ты для меня всегда моя девочка, моя хорошая, моя куколка, мне нравится твое тело, оно многое испытало, в этом животе жила наша маленькая дочка, а из этой груди она пила молоко…»

Замолчал. Заговорила женщина, нервно расстегивая и застегивая большую ярко-красную сумку.

Быстроглазый собеседник ее перебил, положив свою руку с плоскими ногтями вырожденца на ее, творожисто-белую: «Девочка моя, я же с тобой, я с тобой…» – женщина что-то быстро-быстро отвечала, странно маленькие на ее лице губы, выкрашенные розовым перламутром, забавно вытягивались в трубочку, будто бы в произносимых ею словах много звуков «УУУУ».

«Но вера осталась, и надежда живет, я знаю, что любовь никогда не умрет… лишь дай мне иллюзию, что все не так уж плохо, и расскажи мне сказку со счастливым концом…»

Собираются выходить? Юра Шатунов заперебирал джинсовыми ногами, настраиваясь на движение. Нет, похоже, выходит только он. А как же молодая мать, всполошилась я, оставит одну? Непорядок, он должен, по сценарию, сжимая потную любимую ладошку, доставить ее до места, да.

Стянула наушники.

– Ну что, Ритуль, договорились? Зачтешь мне три часа, ага? И больше не ставь меня, умо-ляааайууу, в смену с этим гнойным пидарасом Бабкиным, лады? С меня шоколадка, хаха! Ну пока-пока, я помчал… Командир, бля! просили же остановить на площади!..

Быстро надела наушники обратно. Опять не получилось.

Опять придется вернуть мысли в привычное русло.

Я скупо улыбнулась себе внутрь: хорошо бы сейчас маршрутка претерпела жутчайшую аварию, столкновение с бензовозом, авиалайнером, атомным ледоколом «Ленин», все бы умерли при взрыве мгновенно и, догорая в кустах, провожали бы свои души в рай, конечно, в рай, где я бы через девять? через сорок? дней, смогла, наконец, выплакаться.

Полная молодая женщина, прикусив перламутровую губу, небыстро набирала что-то на крохотном в ее пухлых ладонях мобильнике – или гениальный мессидж «я тебя люблю», или жалкий «давно не виделись», или просто ставила себе напоминание насчет гнойного пидараса Бабкина.

02.30

Все варианты одеяний В. помню прекрасно. Разумеется, на дежурствах он был в униформе – зеленая такая хирургическая, очень мне нравилась, а в какие-то присутственные места надевались: а) черные джинсы, б) голубые джинсы, в) синие джинсы.

Летом организовался случай, что Олаф ушел в свой поход, сплавляться по бурным рекам, взбираться на высокие горы, не Тибет, не Непал, где исчезает под удары шаманских бубнов твоя душа, не священная вершина Кайлаш, откуда спускались атланты в свое время и обход которой называется кора. Отпускает грехи паломнику. Если совершить кору тринадцать раз, то не попадешь в ад в течение пятисот последующих перерождений, но, тем не менее, – в поход.

Дети привольно жили в деревне с бабушкой Лэ, а я роскошествовала в пустой квартире одна; уж не знаю, тогда спросить не решилась, что В. наговорил жене, но он практически поселился тогда у меня.

Сначала меня это перепугало: вдруг, думала я, эта новейшая близость, обычная, бытовая, испортит имеющуюся волнительную радость, и радостное волнение – все же так уязвимо, чувства.

Иной раз и пошевелиться страшно, и с места встать, и сделать что-то такое, что угодно. Сидишь, потихоньку дышишь и хранишь, оберегаешь себя не как себя, Верочку-дурочку, а как специальную емкость для особо ценных предметов: его дыхания на твоей щеке, смешных щекочущих слов на ухо, поцелуев в нос, отсроченных прикосновений, твоя рука в перчатке, его руке в перчатке.

Не хочешь расплескать ни капли, нельзя расплескивать, надо хранить, это ценно.

Первый раз он появляется в моем доме, доме, где живет мой муж, мои дети – семья моя, я болтаю, не останавливаясь, как-то стараясь словами веселыми и пустыми замаскировать неловкость.

В. проходит сначала на кухню, и никуда далее. Я, наконец, закрываю рот.

«Не надо ничего говорить», – предлагает В. Протягивает руку, проводит пальцем по спине, между лопаток. Привычно встают дыбом все волоски на теле, я улетаю. («Встретимся на небесах», да. Встречались.)

Потом, конечно, все неловкости проходят, мы долго пытаемся уместиться вдвоем в ванне, не получается, это смешно, мы хохочем, купаем друг друга – по очереди, В. удивляется на каждый скраб для тела, с каким-то даже пугающим рвением себя ими натирает, и просит меня его натирать, и я натираю, а потом умасливаю маслом с ароматом герани.

А он меня – маслом с ароматом ванили, дразнится сдобной плюшкой, я обижаюсь за намеки на излишний вес.

Поедаем мною изготовленные с удовольствием (впервые за долгое время) еды, на вопросы «вкусно?» В. коротко отвечает «нормально», что тоже меня веселит безмерно. Извлекаю из памяти свои кулинарные изыски времен мечты сделаться идеальной домохозяйкой: пирожки с шампиньонами, самаркандский плов, картофель дофине еще какой-то…

Устраиваемся на ночь – всегда в детских комнатах, чтоб не на супружеском ложе, лицемерие, лицемерие и лицемерие, на самом деле, конечно, да, да, но вот так. Проснувшись как-то ночью, вижу, что он не спит. Лежит, уставившись в потолок, разрисованный отсветами фонарей и алых букв вывески ресторана «Правда жизни». Удивляюсь. «Чего это, – спрашиваю, – не спишь».

«Еще успею», – отвечает.

Ровно через три минуты он сонно задышит и пару раз всхрапнет, а я все трогаю его руку: здесь? еще здесь?

И смотрю в потолок уже сама, где полосы света складываются в буквы и слова, которые не произносят.

Мною заготовлен целый список акций, которые мы должны совершить вместе, пока имеется свободное «от семей» благословенное летнее время: столбик «эротический» и столбик «помимо секса».

Спускаемся пить пиво на Набережную и глумиться над прохожими, тихо, конечно, глумиться. Отправляемся в кино, не помню, на какой фильм, возможно, комедия? – но покупаем билеты на последний ряд, как сексуально озабоченные подростки с пирсингом языка, надеюсь, что у настоящих подростков оральный секс в программу просмотра кинофильма все-таки не входит.

У нас – вошел, по-моему, было классно, но по окончании сеанса В. вдруг мрачнеет, краснеет, немного синеет и напряженно молчит.

«Что кручинишься, В.?» – интересуюсь я.

«С кем ты еще ЭТО делала?» – довольно предсказуемо спрашивает он, но нам удалось не разговориться по образцу:

– Я? Я первый раз, а вот ты сам-то?

– У меня никогда не брали минет в кинотеатре, а вот ты, по-моему, руку себе набила о-го-го!

– Тогда уж не руку набила, а собаку съела!

– Не вижу причин для смеха!

– Знаешь что? Ты с идиотскими претензиями, пожалуйста, не ко мне обращайся!

– Интересно, к кому мне обратиться?

– К супруге своей несравненной, к кому ж еще. Вот ее и допрашивай, сколько раз и у кого она брала в рот в кино.

– Да нисколько! Да ни у кого!

– Ага, то есть вот у нас кто образец нравственности! Ну и мчи туда, что ты здесь вообще делаешь?

– Да я и сам себя спрашиваю, какого члена я здесь делаю, если ты сегодня меня сюда ведешь, завтра Васю, послезавтра Петю!.. И еще Борю, забыл про Борю! Собаку она съела!.. Оно и видно!..

Нет, не поругались.

…наверное, ты думал, что я лягу на темно-синий ковер с узором таджикским и древним, в своей вылизанной спальне, головой под кровать, ногами на север и северо-запад, чтобы задохнуться от боли? В окружении ночных ламп, фарфоровых статуэток, пушистых тапочек и семейных фотографий? Сцепив зубы, круша пломбы, глотая кровь, цементое крошево и редкие слезы, зажмурив глаза так сильно, что ни ресницы не выторчнет, что ни кванта или фотона? света не проникнет, потому что темнота теперь – это единственное, что мне осталось, ведь стоит приоткрыть один глаз, левый, как я увижу на своем бедре мокрицу, такую светло-коричневую, подвижную, со множеством ненужных ног, содрогнусь в тошнотворном спазме, раз, другой, третий…

3 апреля

22.30

О госссподи, только что (!) закончилось Незабываемое, Волшебное собрание Жильцов (Нашего Дома). Обычно их посещает не без удовольствия мой муж, его даже кем-то выбрали, председателем правления? Сразу вспоминаются суровые черно-белые советские фильмы, где все друг друга называют – колхозно-партийная привычка – по имени-отчеству и на «ты». «Здесь ты, Кузьма Григорьич, неправ!..»

Но Муж уехал на Дачу, об этом позже, а я потащилась на Собрание Жильцов. Чтобы меня добить совершенно, понадобилось присутствие каких-то приглашенных со стороны людей, представителей Жилищных Комитетов и всего такого. Слово взяла председатель ТСЖ госпожа Борищева. Это бравая дама лет пятидесяти, со странным пристрастием к парикам, в этот раз на ней было черное «каре» под Уму Турман в «Криминальном чтиве». Но выглядело чуть похуже. Говорила долго, слово «априори» употребила раз пятьдесят пять, мне даже показалось, что она познала его не так давно и хочет как следует насладиться его произношением.

Следующая выступала соседка Надя. Вытаращивая глазки и немного шевеля от усердия носом, она проговорила:

– От перерезанных проводов я в полном шоке, и это не первый случай. Когда я была в полном шоке от 2-й квартиры. Не найду я таких слов, чтоб сказать, что вот как может мужчина собакой натравливать на рабочих, которые пришли в наш дом, чтобы сделать его светлым, чистым и отремонтированным. Сантехники отказываются работать в таких условиях! Из-за этого правая сторона дома скоро будет без канализации! А я себе жизнь без канализации не представляю…

Я себе жизнь без канализации представляла тоже плохо. В день, когда нашей левой стороне дома как раз меняли стояки и не было ни водоснабжения, ни водоотведения, я, страдая именно из-за отсутствия водоотведения, бегала за три квартала (на площадь Революции) в платный туалет и чувствовала себя идиоткой.

Дом наш маленький, всего девять квартир. Но по части поговорить на собраниях любителями оказались все, кроме меня и соседа Витьки сверху.

Я писала смс подругам, а Витька, заметила, немного вздремнул.

00.05

Сегодня я была у Вас, доктор. Раскритиковали мой дневник… Что прячу от себя самой там что-то.

Наверное, я глупая и плохая непонятливая пациентка, раз не могу выполнить это Ваше задание.

Но зато спать-то я понемногу ночью начинаю. Вот дописываю историю за день, это часа два или три ночи, ложусь и засыпаю мгновенно. Это так хорошо и отлично, что, может быть, все равно, прячу я что-то от себя? Или нет.

Сегодня поссорились малой ссорой с Олафом. В «Поднятой целине» меня, помнится, просто завораживала фраза тамошнего колхозного кулака Якова Лукича: «Старое начиналось сызнова» – так вот и у нас каждую весну-лето встает ОГРОМНАЯ СТАРАЯ ПРОБЛЕМА, и называется она – дача. Дача олафовских родителей, и Олаф так ее обожает, как будто сам в муках родил. В чем-то это так и есть, коттедж в три этажа они с отцом выстроили сами, длилась стройка более десяти лет, да и сейчас отделочные работы закончены… не совсем. И вот помимо всего прочего моя обязанность и почетный долг, в понимании Олафа, – это проводить на даче ровно столько времени, как и он сам, то есть ровно миллиард часов в год, почему-то он настаивает именно на этой безумной цифре.

Я была бы абсолютно не против дачи в каком-нибудь старопомещичьем стиле, как в чеховских рассказах, чтобы вальяжно рассиживать в цветастом платье и шляпке за столом, наслаждаться покоем, пить чай пополам с коньяком и чтобы вокруг цветы, кавалеры, экзальтированные подружки и кони, кони…

Но жизнь диктует свои суровые законы, как повторяла нам преподавательница теории машин и механизмов, выдворяя с экзамена очередного попавшегося на списывании, на даче мне предлагается самой находить себе общественно полезное занятие, и никто не ожидает, что это будет созерцание стрекоз и бабочек. Как предпочла бы я.

00.30

Сейчас подумала, что все могло быть немного иначе, если бы во времена В. я тоже писала бы отчеты за день, как сейчас. Реализовалась бы потребность с кем-то обсудить, это дурацкое вечное желание поделиться, которое так мило меня и подвело. «Подвело»: самое умеренное выражение года. Записывала бы что-нибудь этакое:

– А помнишь ли ты, мон ами, что у тебя вскорости день рождения? – спрашивает В., уложивши лохматый затылок на мой живот, почти плоский.

– Как же не помнить, замечательно помню, – отвечаю я, рассматривая яркую ультрамариновую вазу муранского стекла в форме раковины.

Хозяин квартиры недавно наезжал из Италии, пополнил коллекцию, видимо.

Красивая вещица, я вообще очень люблю простое стекло. Хм, не знаю, можно ли муранское называть простым, ладно.

Аккуратно снимаю с себя двумя руками голову В., встаю, внимательно рассматриваю вазу.

– Слууушай, – возбуждается В., приподнимаясь на локте, – а давай я куплю у Пеки этот синий горшок, с которым ты сегодня так замечательно проводишь время, и подарю тебе, а? А то замучился уже…

Я мысленно представляю роскошную бесполезную штучку своей, а что, ощущение мне приятно, пожалуй, да.

– Замучился, говорю, страшно с этими подарками идиотскими, – искренне говорит В., – в прошлом году жене посудомоечную машину подарил, так она разревелась – типа я ее так подло упрекаю в недостаточно чистой посуде…

– Посудомоечных машин, значит, женам дарите? – Я хватаю В. за мягкое ухо. – Любите, значит, жен-то?..

– А как их не любить, таких чудесных? – отбивается В.

00.35

Встала. Пошла, навестила вазу цвета ультрамарин. Пека уступил ее тогда В., а себе в следующий раз привез почти такую же. Только красно-желтую. «На любителя», – говорят обычно худые нервные женщины, быстро облизывая пересохшие узкие губы.

00.45

Был полугодовой юбилей нашего «случайного знакомства», я – совершенная рабыня календаря. Цифры, круглое значение разности каких-то значимых дат меня завораживают, я догадываюсь, почему.

Точно известное количество времени назад – ты прежняя, неотремонтированная, подходишь к демаркационной линии, еще и не подозревая, что это – вообще какая-то линия, и плюхаешься, к примеру, на стул в больничном коридоре, и в общих чертах на следующий день ничего не меняется вроде бы. Меняется.

Поэтому и важно зафиксировать тот момент времени, когда ты уже в обнимку с гигантской розовой упаковкой клея Метилан лихорадочно, торопясь и криво (мой вариант) возьмешься за наклеивание новых обоев через себя, поверх и внутрь.

Ну, все это, конечно, здорово, и за шесть месяцев я не только обои, а перекрытия поменяла, вместе с кровлей. Не вполне уверенно оперирую строительными терминами, да и ладно. В конце концов, я инженер-механик, а не строитель.

Спокойно, Вера, что это тебя понесло.

Было лето. Как-то вечером мы отправились с детьми на Набережную, дышать воздухом, есть мороженое и любоваться видами.

Сын мой возлюбленный застрял в тире – да, он действительно очень меток, на удивление, учитывая наследственную слепошарость. Застрял в тире, дочь без остановки трепалась по мобильнику, нет, с остановками: это когда она чатилась с телефона в айсикью. Я праздно шаталась.

Вдруг откуда-то появилась деловитая Снежана Константиновна, она просто рухнула в мои объятия, простонав, что мечтает выпить пива и поболтать. Пива, ладно. Поболтать, хорошо. Мы купили пива, уютно устроились на детской площадке с бутылками, вызывая возмущенные мамашинские взгляды, которые насчет детей, ползающих в пыли неподалеку, здесь же.

Даже не знаю, какого черта лысого, но я личным дурацким языком разболтала, дура, подруге жизни про свой роман века, дура, ну вот убейте меня, убейте.

Снежана Константиновна, естественно, безумно напряглась и заинтересовалась, ее подрезало в основном то, что целых шесть месяцев она ничего не знала – новые новости! – Снежана Константиновна много лет считает себя хозяйкой меня, как и Олаф.

Она завалила меня вопросами, упреками, собственными воспоминаниями о том самом дне, когда она обрела здоровье, а я – ээээ, красиво было бы написать: любовь, но от такого пафоса меня стошнит.

Пусть так: она – здоровье, а я – Новое Увлечение.

Или вот так: она – здоровье, а я – Прекрасные Хлопоты (пустые?).

Или так: она – здоровье, а я – В.

Через еще примерно полгода она расскажет об этом моему мужу, он соберет носильные вещи в два желтых мешка от магазина «Магнит» и уйдет из дома. Я подумаю, что навсегда. Он тоже.

01.30

Почему-то пришел в голову («ты ей: здравствуйте, садитесь, пожалуйста! – ну и поставишь в дурацкое положение, как может сесть голова, когда она одна?») анекдот. Мой начальник его очень любит. Настоящий Полковник который.

Середина семидесятых годов. Приехал русский работяга с женой по профсоюзной путевке первый раз в жизни отдохнуть в Гагры. Море, пляж, все дела. В ходе экскурсионных мероприятий посещают они старинное грузинское кладбище. Прогуливаются между ухоженных могил. Читают надгробные эпитафии, довольно странного содержжания: «Гиви, родился 1935, умер 1970, жил 20 лет», «Мамука, родился в 1925, умер в 1974, жил 15 лет» и так далее. Удивлены. Спрашивают у кладбищенского смотрителя, что это за байда, какие-то непонятные цифры. Смотритель отвечает (тут надо с акцентом): «Э, дорогой, что же тут непонятного? Пока родился, пока учился, пока дом построил, пока жену хорошую взял, пока первые нормальные деньги заработал – вот и считай, сколько лет ЖИЗНИ нормальной у мужчины осталось…»

Выходят с кладбища. Работяга думал-думал, потом и говорит жене с горечью: «Знаешь, ты, когда я помру, на памятнике мне прям и напиши: РОДИЛСЯ МЕРТВЫМ!»

Это я к тому, что многие люди моего круга подобным образом считают годы как бы истинной своей жизни, вот критерии только очень разные.

Существует вариант (у девочек, ясное дело) учитывать только времена, когда они влюблены, «…вся душа в любви и по колено в крови…».

У так называемых творческих личностей в корзину «настоящая жизнь» складываются периоды вдохновения, удачных каких-то идей, замыслов, помыслов, промыслов.

Мой сын авторитетно заявляет, что полноценно живет исключительно на летних каникулах.

Ведьмы уважают полнолуния.

Вампиры – темное время суток.

А правильнее всего, наверное, не заморачиваться на всякую такую шнягу.

Но многие люди моего круга не могут без того, чтобы не заморочиться. Да все, господи, все.

02.00

Завтра планируется дружеская вечеринка.

По этому поводу сейчас я сижу в масочке из грязи Мертвого моря, она зеленая такая и пахнет приятно – грязью Мертвого моря, а волосы умотаны полосатым полотенчиком, под полотенчиком скрывается крайне необходимая мне масочка и для волос – с протеинами, блин, шелка, уверена, что производители даже близко не подошли к осознанию смысла слова ПРОТЕИНЫ (как и я, впрочем, как и я).

– Ты совсем меня не любишь, – говорит Дюймовочка Эльфийскому Принцу, обрабатывая грубой пемзой натруженные от взлетов и посадок пятки, – если б ты меня любил, ты кормил бы меня изо рта в рот пыльцой, не изображай, пожалуйста, рвотных спазмов, ты штопал бы мои крылья лунным светом, посвящал сонеты и убирал мое изголовье лепестками роз или иных многолетних растений… Ты целовал бы мне пальцы и поставил на мое имя в телефоне рингтон «стил лавин йуууу»…

– О чем ты, я не пойму, о чем? – рассеянно отвечает Эльфийский Принц, вкушая из сомкнутых лодочкой ладошек маковую росинку, она уже побывала у него во рту, побудет и еще, и он не любит, когда его отвлекают.

4 апреля

00.30

По своему милому обыкновению чудесно завершила вечерок.

Притащились на вечеринку, которая дружеская, проистекало все в ирландском пабе с шотландским названием «Blackness Castle», что неважно, разумеется, – ну где мы и где Шотландия. Я шла туда даже и с воодушевлением, предварительно красилась часа полтора, как молодая, и напряженно выбирала праздничные джинсы. Хорошо, когда много народа, – наскучило общаться с Пекой, пошел к Зюзе, и наоборот. Или можно просто переходить от одной группы оживленно болтающих к другой и подслушивать разговоры, и подглядывать картинки, обожаю подслушивать, обожаю подглядывать, уже признавалась Вам, доктор.

Но вчера присутствовали – кроме блудной меня с блудным Олафом, всего две пары – и это были самые нелюбимые мною члены нашего круга знакомцев.

Два Митюни с женами Светами, причем толстый Митюня женат на худой Свете, и наоборот.

Если бы не небольшая разница полов, то всех этих четырех людей можно было спутать. Митюни довольно состоятельны, один из них, который Толстый, – полувладелец (полуфабрикант) промышленного предприятия, а у второго в собственности магазины одежды, числом три или четыре, не знаю точно, но он постоянно грезит об увеличении их поголовья.

Я неплохо вроде бы умею общаться с разно– и высокостоящими на социальной лестнице, мне так кажется, что неплохо, в конце концов, мне за это деньги платят.

Но вот два Митюни для меня просто инопланетяне. Они непрерывно сравнивают, у кого больше член, это достаточно утомительно и всегда скушно. Их неработающих жен я недолюбливаю, и вовсе не по классовой причине: «расслабляются, падлы, я-то пашу, как лошадь…» – нет, наоборот – праздность очень подходит женщинам.

Стыдно признаться: у обеих Свет очень высокие, визгливые голоса, и они попеременно интересуются на тему: как это можно без няни с двумя детьми?

Вчера жена Тонкого с упоением рассказывала, что привезла из Индии какой-то мифический огромный засушенный пенис (вопрос: чей), так вот, засушенный пенис предлагается измельчить и настаивать на пяти литрах водки, чтобы получить какую-то прямо целительную настойку.

У моей бабушки, Изольды Сергеевны, был тромбофлебит. И она настаивала перегородочки от грецкого ореха на спирту, растирала ноги. Что-то такое делала, и вот в один прекрасный день мой дедушка, большой, между прочим, шалун, случайно выпил с хорошим другом, начальником треста, весь-весь бабушкин стратегический запас этой ореховой шняги. На сокрушенные бабушкинские крики «Это же мое лекарство! Бальзам для ног! Для НОГ!» ласково отвечал: «А вот мы и выпили… Чтоб ноги не потели!»

Но в общем, шуткой-смехом, а глупая вечеринка шла себе и шла (вопрос: куда), заговорили о детях, и я к месту рассказала неописуемый случай, когда еще мелкая Лиза оставалась одна дома с младенцем Павлом, года полтора ему было, и она мне звонит на работу, плачет: «Мама, я задыхаюсь!!!!» «Лиза, Лиза, что с тобой? Что-то съела? Засунула в рот? В нос? Что? Что случилось? Дым? Пожар? Что?» – замираю я. «Да этот малявка в штаны наложил, дышать невозможно, задыхаюсь!»

И тут тонкая Света, сладко улыбаясь, сказала, что вот, например, в Америке меня бы за такое лишили материнских прав, расчленили и закопали по частям во всех пятидесяти штатах, примерно так. Меня как подорвало, доктор. Я вежливо напомнила ей, в какой стране находимся конкретно мы, ну и так далее, не удержалась, понеслось дерьмо по трубам.

Хотя Света еще не знала главного.

«История с фольгой» начиналась классически: звонит мне мелкая Лиза на работу, рыдает.

Мчу домой. В чем дело, в панике ору с порога, а в том, что дочь тайно поедала запрещенные шоколадные конфеты, а младенец Павел так же тайно похитил и заглотил красивую фольговую конфетную обертку, подручный материал для девчачьих «секретиков».

Ребенок Лиза рыдала, младенец Павлик ползал невозмутимо, был бодр, упитан, розов и на тяжелобольного нисколько не походил (пока?!). Тут я, не теряя времени, совершила обдуманный, взвешенный поступок, приличествующий матери двоих детей: трясущимися руками развернула еще две конфеты, запихала фольгу себе в рот и принялась методично жевать. Фольга, зараза, глотаться не спешила. Пришлось пропихивать ее немного пальцем. Пошла смелой и неверной дорогой экспериментаторов и ученых типа Марии Кюри с ее полонием, и кого там еще? Такой врач, заразил себя то ли оспой, то ли чем, чтобы описывать симптомы для человечества.

Через малое время изжеванную Павлом обертку мы благополучно нашли под диваном.

Экспериментатор(ша).

Это я сильно отвлеклась. Да. Сегодня-то.

Пока я в красках обрисовывала Свете ее возможное будущее без, допустим, богатого мужа и двух нянек, дневной и ночной (всякое случается, милая!), Олаф увлеченно читал какие-то сообщения в личном мобильнике и ничуть меня не поддерживал, на что я ему чуть позже деликатно обратила внимание:

– А ты-то что язык в задницу засунул? Твоя Колхозница «письмо счастья» прислала?

– Моя колхозница мне не хамит, по крайней мере, – обиженно ответил он.

Я просто как лампочка. Лампа накаливания, такая простецкая, 100 ватт. Ты ее включаешь – она загорается. И горит. И хоть полгода объясняй ей, пустышке с вакуумом в пустой башке: не зажигайся, мол, дура.

Не гореть она, лампа, может в двух случаях: 1) порвалась нить накаливания, 2) кончился ток.

Выводов отсюда можно сделать много, а можно и не делать.

Я вот не делаю, и ничего.

Вернулась на минуту в зал за сумкой и ушла, не попрощавшись.

Кажется, это называется по-английски. Кстати, сфотографировалась в туалете.

01.00

В автомобиле В. не пахнет дешевой отдушкой с ароматом кокоса, не пахнет дорогой отдушкой с ароматом кожаных сидений и трубочного табака, в автомобиле В. пахнет духами Noa – от меня и какой-то медицинской штуковиной, но приятно – от него.

Сколько я ни втягиваю жадными ноздрями, сколько ни выпускаю невидимых цанговых щупалец из глубин изнасилованного мозга, сколько ни сканирую воздух нагретый и предательский, никогда не улавливаю ни молекулы запаха его жены. Его жены, с полным правом сидящей на этом переднем сиденье, оставляющей на этом подголовнике длинные черные волосы, оставляющей в зеркале круглые черные глаза, оставляющей на подлокотнике теплые изящные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, оставляющей на идеально вычищенном коврике свою выпотрошенную, обсмеянную, пустую душу. У меня у самой такая, я знаю, о чем говорю. Через сорок минут я выйду на своем обычном месте, площадь Революции, пойду в ребенкину школу, забирать сына после занятий, вторая смена, восемнадцать сорок пять, не забыть вторую обувь в мешке от IKEA, нас встретит мой муж, поцелует меня прохладными твердыми губами, а звездный В. развернется и по кругу, по кругу – вернется к общему ужину семьи, кушать лапшу с грибами или борщ. Или бифштекс по-татарски, или селедку в горчичном соусе. Котлеты де-воляй? Яичницу-глазунью?

Смаргивая злые слезы, я роюсь в сумке, я роюсь в сумке так долго, что ехать нам осталось уже около тридцати минут, хорошо:

– Представляешь, – говорю я наконец, откусывая найденное зеленое яблоко, – оказывается, Duran Duran давно уже записали новый альбом, «Red Carpet Massacre», и знаешь, с кем?

– С кем, – отзывается В. через затянутую паузу, он всегда сосредоточен за рулем, и можно себе представить, как он в операционном зале проводит скальпелем по живому телу.

– Нет, ты угадай, угадай, угадай! Ну угадай!

Быстро пережевываю яблоко, стараясь не чавкать свиньей. Его жена накрывает на стол, свежже-выглаженная скатерть имеет полагающиеся складки, пересекающиеся под прямым углом и в нужных местах, полотняные салфетки без единого пятна увернуты фигурами птиц, умница дочь своею волей музицирует за роялем. Кажется, что-то из Ferenz Liszt, пусть, пусть.

– С кем, – без интонаций переспрашивает В.

– Ни за что не поверишь – с Джастином Тимберлейком! Представь, он как-то напился с Саймоном Ле Боном и взялся слушать их еще недоделанный альбом, а потом возьми и скажи: вам как воздух нужен новый Ordinary World, оказалось, это любимая песня его детства.

Снимаю перчатку и сильно щипаю себя за руку. Останется синяк, пусть, пусть. Давно подмечено, что хорошая физическая боль отвлекает мозг на себя.

И.

И.

И?

– Обыкновенный мир? – переводит В., лингвист-любитель.

– Наверное, я не говорю по-английски, ты же знаешь. Просто сама очень люблю Ordinary World и всю жизнь думала, что выше этого уровня они уже не поднимутся, Дюраны. Но иногда очень приятно ошибаться… На пластинке нет ни одной плохой песни, нет даже ни одной слабозапоминающейся, я за сегодня уже раза три прослушала… на работе и вчера еще дома, вечером.

Еще минут пятнадцать.

– Вера, Вера, Вера, – передает какими-то морскими позывными В., – а что мы будем делать через год, два, как думаешь, а?

– Ехать в твоей машине, только она уже будет какой-нибудь ламборджини-дьябло? – предполагаю я, неуверенная в терминах, как бы шучу.

Скользкая тема, как и пол в стеклянном доме, где нельзя кидаться камнями, пословица.

Скользкая тема, как и то, что все останется по-прежнему – складки от утюга, отсутствие запаха в салоне автомобиля, школа моего сына, успехи его дочери. Немного сложно болтать всю эту чушь, очень сложно, но:

– Так вот, а название «Побоище на красной дорожке» они взяли потому, что Саймон Ле Бон считает это отличной метафорой сегодняшней поп-культурной оргии звезд, а Джон Тейлор уверен, что пластинка – это их шедевр…

– Я, – говорит В., не отрываясь, смотрит на дорогу впереди, – не хотел так. Я думал, офигенный секс. Одноразовая гастроль. Я думал, веселая девчонка с фантазиями. Такая покорная, жутко в меня влюбилась, смотрит, слушает, открывши рот. Красиво говорит приятные вещи. Красиво делает приятные вещи. Все легко. Все просто. Все мне нравится. Да, мне нравится – когда просто! Это плохо?

Замолкает, мы чуть притормаживаем на повороте, заворачиваем за угол, и еще раз, скоро приедем, еще минут пять, не больше, или даже четыре, зависит от светофоров. Не надо, В., пожалуйста. Не хватит ли на сегодня боли? Поговорим о музыке? Поговорим? Три минуты.

– Особенно удачными мне показались баллады, – сглатываю я, голос дрожит незастывшим плохим студнем – Box Full O'Honey, She's Too Much, и вот еще Falling Down…

Одна минута.

– И вдруг все становится сложным. Очень сложным.

– Ticked Out – феерический инструментал…

– И очень неправильным. Я так…

– Раздолбанная временем колымага Duran Duran оказалась превосходно оттюнингованной, по самое бэтмобильное…

– Не хочу.

– «Не хочу»…

Приехали. В. останавливает автомобиль у обочины, В. не глушит мотора, В. молчит.

Открываю дверцу, обе ноги одновременно на бордюр, затем деревянное тулово, затем пустая голова. Захлопнуть дверь очень непросто.

Вы верите мне?

02.00

Днем, когда я устроилась в спокойствии почитать новый детектив Элизабет Джордж, пришел ко мне крошка-сын с рассказом о том, что им надо к понедельнику изготовить музыкальный инструмент.

Я озадачилась, плохо себя представляю выпиливающей скрипку или собирающей рояль. Вообще, мало что может так обрадовать родителей, как милые и бесхитростные задания от детских заведений.

Помню, в детском саду у ребенка Лизы был конкурс «Кто лучше нарисует цветок космеи» и выставка «Жар-Птица моей мечты», а у ребенка Павлика недавно закончился карнавал искусств, где он был Чеширским Котом, и требовалась гигантская улыбка, разумеется, совершенно отдельная.

В прошлом году он играл во французском спектакле Часы, и очень хотел, чтобы из него вылетала кукушка.

Знакомая девочка с возмущением рассказывала, что ее дочери-первокласснице велели купить и носить с собой ежедневно немаленькую Красную книгу.

Мелкий Павлик говорил, поедая креветки: «Эх, жалко животных, но они такие вкусные!»

А у нас теперь вот музыкальный инструмент, надо будет подключить Олафа, а то я что-то туплю.

Ну что я, в самом деле, барабан, что ли, смастерю?

02.30

Вернулся с дня рождения Олаф, был тих, виноват, изрядно пьян, прокрался спать.

А я наконец доберусь до Элизабет Джордж? Попробую.

Я, в общем-то, уже давно успокоилась, ничего страшного.

Вот в Антарктиде, например, на Куполе – где минус восемьдесят девять и т. п., совсем нет ветра. А на шельфовых ледниках – там бушуют вьюги просто дичайшие, а морозы значительно слабее. Ну, там, каких-то минус пятьдесят.

Что я могу тебе сказать про женщин.

Что я могу сказать тебе про себя. Я сейчас – отварной початок молочной кукурузы, нежно укутанный в слоистые листья, даже без холодного кубика сливочного масла, даже без щепотки соли. Рада, что я такое незамысловатое блюдо, потому что устала быть пирожком начинкой наружу или голубцом капустой внутрь, бесконечно кипящим в темно-красном густом соусе из переспелых томатов.

К счастью, ты меня такой не пробовал.

(Добавить давленый чеснок. Подавать с мягким белым хлебом, разломанным на ломти руками, ледяной водкой и глубоким поклоном.)

Ты узнал меня в виде рагу по-ирландски, а это такое кушанье, куда каждый добавляет тот ингредиент, который считает уместным, ориентируясь на собственный вкус. Ты подошел ответственно и вложил много всякого, не всегда удобоваримого, но неизменно первоклассного качества.

Потеха, но за достаточно короткое время я превратилась в многослойную кулебяку, где мирно сосуществуют, не смешиваясь, и рубленая капуста, и парная осетрина, и белые грибы, и визига, и креветочный соус, и молодой шпинат, и еще что-то, непременно еще что-то.

Спасибо, ты старался придать мне более структуризированный вид, у тебя получилось. Как всегда.

Абсолютно прав, не стоит интересоваться мнением исходного продукта. Я не жалуюсь. Я не жалуюсь и на другое.

С тех пор как я тебя не видела, трава не стала менее зеленой, небо – менее голубым, но потолки сделались явно ниже, стены – ощутимо холоднее, я перестала улыбаться, перемывая чашки, я перестала напевать, начищая его ботинки. Все изменчиво в этом изменчивом из миров, завтра я предстану пред тобой клубничным бланманже в сахарном стаканчике, днем позже – пищащей устрицей с ломтиком успокоительного лимона в беззубом рту, а сейчас я – грубо четвертованный плавленый сырок Костромской, я уже упоминала об этом? Не пренебрегайте плавлеными сырами.

6 апреля

22.25

Некоторые мысли и фразы любимых писателей очень хочется себе присвоить. Вот у Улицкой в «Медее и ее детях» написано великолепно про брак Героини, что он свершается в беседах. Наш брак с Олафом тоже свершается в беседах, это очевидно, если он вообще свершается в этот момент времени. Я с удовольствием рассказывала бы в свое время о приключениях с В., не будь это ему больно.

Вот мы возвращаемся с дня рождения его школьного друга, было более-менее нескучно, дома очень холодно, отогреваемся чаями и взаимным теплом вроде бы, дети уложены, и все неплохо.

– А что ты думаешь об Анне? – спрашивает муж.

Я соображаю, о ком идет речь. Никаких Анн в нашем производстве вроде бы. Встаю, расщепляю ножом халву. Какая Анна?

– Колхозница? – догадываюсь.

– Да не колхозница она…

Олаф досадливо морщится, на кухонном потолке появляется перекрестье световых лучей от заехавшего во двор автомобиля.

– Относительно какой области АННЫ тебя интересует мое мнение? – немного уже грублю я. Почему я вообще должна думать об АННЕ?

– Ну вот как ты считаешь, она умная?

От неожиданности даже не могу саркастически рассмеяться. Давлюсь словами. Откашливаюсь. Понимая, что неправа и вообще – сволочь, издевательски отвечаю:

– Ага, умная, а как же. Ай-кью не меньше сорока. Как может быть умным человек, закончивший ПТУ? Увлекающийся Паоло Коэльо? Это вообще псевдолитература, я считаю…

Все это звучит мерзко, ПТУ вообще ни при чем, да и Коэльо тоже, просто я не хочу обсуждать АННУ и ее отсутствующий мозг. На самом деле мало кто знает, что «Улисса» Джойсовского я не читала, а содержание вкратце (ну, насколько это представлялось возможным) пересказал мне друг детства, умный мальчик, чтобы я могла блистать эрудицией при желании.

Олаф очень правдолюбив. Волнуясь, он подробно описал мне, как он во время своего исхода из семьи пригласил АННУ в кафе, потом в кино, потом в пустующую городскую квартиру родителей, где проживал в то время. Я очень, очень жалею, что услышала это, потому что мне важно считать Олафа выше и лучше меня, врушки и неверной жены, а его правда мне не нужна, лишняя и мешает. Как бывает – просыпешь сахар, его и не видно, а руки мерзко прилипают ко всему. И еще он залезает под ногти. Сахар, конечно.

В задумчивости я цепляю кусочки халвы, ем. Люблю халву, что-то такое – из детства, облизываю ложку. Смотрю на освещенную лампой-прищепкой стену, сооружаю из пальцев собачку, рваная тень забавно открывает пасть. Олаф тоже смотрит на освещенную стену, хоть бы он ничего не говорил – нет, открывает рот:

– Зато она хорошо ко мне относится, – произносит вслух.

Остальное – про себя: «.. а ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного не красив, мне нужна твоя любовь, я жру ее, вдыхаю, кручу в руках и прячу в карманы, мне не хватает твоей любви, отдай мне ее обратно, у тебя руки холодные, ледяные, всегда холодные, когда ты меня не любишь, ничего с тобой не могу сделать, ничего с собой не могу сделать, я не могу больше, я устал, так я жить не хочу, по-другому не получается».

– К тебе все хорошо относятся, – склоняю к плечу голову я.

«.. да ты офигел совсем, офигел, у тебя идиотнейшие представления о жизни, откуда весь этот бред, причем навязчивый, ты как в театре, думаешь, что раз в первом акте – ружье, значит, в третьем – начнет стрелять, разрывными патронами, цветными ракетами, ни фига подобного, записывай за мной жиииизнь – не те-аааа-тр, и ничего по твоим дурацким сценариям не происходит, ну ты что, ты что, я не ухожу от темы, совсем нет, конечно, я тебя люблю, ни у кого, кроме тебя, в этом сомнений не возникает, честно, но что я могу тебе объяснить, если не понимаю сама, что я могу тебе обещать, я и себе-то, как ты думаешь, у нас что-то будет… хорошее?»

Отвлечься, Вера. Срочно.

23.15

А вообще сегодня целый день не переставая льет дождь, холодный и абсолютно не весенний.

Утром, доплюхав по лужам до конторы в мокрых одеждах (зонтики недолюбливаю, никогда не пользуюсь, зонтик – это как-то искусственно, плюс я его сразу потеряю), угревалась кофием. Без коньяка. Светски беседовали с коллегами о погоде:

– Эх, а вот в Сочи сейчас – восемнадцать градусов тепла, – с завистью сказала Ленка, отламывая себе кус шоколадки.

– Ага, а в Эстонии – двадцать два, мне вчера подружка написала, яблони у них того, в цвету, и иные деревья, – это уже я.

– А я на прошлой неделе был в Египте, – вступил инженер Петя, хлюпая чаем, – так там было двадцать пять, ветер только достал.

– А вот в Доминиканской Респууублике, – промурлыкала я, – плюс триииидцать, и во-даааа – двадцать семь…

– Это тебе подружка из Эстонии написала? – спросил инженер Петя.

– На Гизметео посмотрела, – с достоинством ответила я, – люблю знать погоду в разных там точках. Земного шара. На параллелях и меридианах.

– Хочу тридцать градусов, хочу! – проныла Лена с набитым шоколадом ртом. – В Австралии еще жара как бы всегда.

– А в Африке? В Найроби?

– Что такое на хрен за Найроби? – Ленка все-таки очень невежественна географически. (Всем известно, что Найроби, это столица… посмотрю в Яндексе и узнаю, делов-то. Кении, я почти угадала.)

Вокруг нас уютно разместились два мокрых зонта и мое Черное Пальто, распятое для просушки.

00.05

Не успели мы с коллегами переговорить обо всех странных местах, где бывает тепло, приехало Кладбище. И не одно. С цветком. Антуриум ред лав – было начертано на ярком пакете.

Кладбище с приветливой улыбкой распотрошило упаковку. На меня вытаращились красные (ред), наверное, цветки в форме полусердец (лав?), вокруг них глянцевели твердые на взгляд листья.

Я не поклонница цветов. Особенно же мне неприятны комнатные растения, явно претендующие на уход.

(Правда, натюрморты с вазами и т. п. я очень уважаю. Вспоминается рассказ Роальда Даля о художнике-портретисте, который, чтобы добиться необходимого сходства, первоначально убивал своих моделей.)

А теперь вот это, ред лав. Оставила его в конторе.

00.30

В обед встречались с Эмилией, пили кофе в «Белой Чашке», сфотографировались для флеш-моба в туалете вместе, получилось прикольно, там сплошные зеркала с рисунками поверх, красиво, необычно.

Познакомились с Эмилией мы сто пятьдесят шесть лет назад, в рекламном агентстве, она пришла устраиваться на работу.

Вступительное слово перед ней держала местная знаменитость – Жанна, которую точно охарактеризовал крепко недолюбливавший ее Олаф: «Если бы глупость имела крылья, Жанна бы парила под потолком». В конце приветственной речи она душевно произнесла: «И не надо бояться дружеского соперничества. Это – нормально, это – правильно, и это – по-европейски».

Работу Эмилия получила, а эти золотые слова до сих пор у нас в употреблении.

Сегодня Эмилия была свирепа и в кожаных бриджах.

– Достали меня все, – отрывисто сказала, – и муж достал, и Абонент достал, и мама с бабушкой тоже.

Абонентом называется подругино любимое существо, московский озорной гуляка Левушка, убежденный, между прочим, холостяк. С Эмилией их связывают непростые, мучительные отношения, каждую минуту рискующие трагически прерваться, все это продолжается уже лет восемь или даже девять.

– Забодал он меня, «поехали на Кипр, у меня таймшер», «поехали на Кипр, у меня таймшер», бубнит и бубнит, хоть в «аську» не выходи, а то, что у меня ребенок – раз, муж – два и работа – три, ему до сама знаешь чего… А сюда приехать – это он нет, это ему не с руки… На Новый год приезжал, и все! Вот ты скажи, это по-мужски? Это красиво вообще?

– К примеру, вендиспансер на Чебью. Врачи – евреи, пациенты – русские. Это – по-коммунистически? – находчиво ответила я цитатой.[8]

Далее Эмилия рассказывала, что по совету своей кузины: «Милая моя! Нельзя в нашем возрасте общаться с мужчинами старше двадцати пяти лет!» – отправилась на романтическое свидание с невинным юношей, которое (свидание) было безнадежно испорчено разговором о политике. Взрослая Эмилия вспомнила, как горько рыдала в день смерти Брежнева, а невинный юноша залился краской и пробормотал, что он тогда еще не родился.

А я вот не рыдала, конечно, но в почетном карауле у портрета стояла, как не стоять.

«Только дедушка Ленин хороший был вождь» – спел Летов. Тоже давно.

01.00

Вчера с Лизой отводили Павлика на день рождения одноклассницы. Проистекало в боулинге, где мы с дочерью и сфотографировались в туалетной комнате. Старались, чтобы в кадр вошло взволнованное объявление «Не мойте в раковине обувь!». Вообще, смешные вещи можно увидеть в общественных уборных.

01.45

Насчет цветов. В средней школе в девочковой среде существовал такой опрос-тест, сейчас бы назвали определенно «флешмоб», главное всегда – договориться о терминах.

Так вот, спрашивалось: какой ты цветок? Или: какая ты птица (рыба? млекопитающее?)? Подавляющее большинство моих одноклассниц однообразно отвечали, конечно же: «роза», некоторые конкретизировали: «чайная роза» или там «алая/ белая», стремящиеся прослыть оригиналками говорили: «верблюжья колючка» или еще «орхидея». В те времена про орхидеи я знала из романов про сыщика Ниро Вульфа и из «Собаки Баскервилей»: «Орхидеи еще не зацвели…» Не помню, к какому растению приравнивала себя Вера-девочка, подозреваю, что просто ничего экстраординарного я выдумать по молодости лет и недостатку ума не сумела и предпочитала загадочно молчать. Или я могла заявить: «ромашка», потому что ромашка больше всего похожа на цветок как таковой. И рисовать просто: сердцевинка-кружок и лепестки.

Сейчас я поклонница хвоща. Мне нравится в нем то, что, отмирая зимой, весной он родится совершенно другим, ну кто так еще умеет, равняюсь на хвощ.

А по сути я из группы растений-паразитов, конечно, с их прекрасными названиями: повилика, омела, с их длинными цепкими щупальцами и длинными корнями, с их врожденным умением проникать своим растительным существом поглубже, поглубже, заполняя уже все пространства дерева-хозяина, забирая себе и воду, и питательные вещества (…своею речью твой наполню рот…[9]), а взамен предлагая сомнительные эстетические удовольствия: ветка омелы на Рождество.

В лучшем случае я могла бы возвыситься до симбиоза, типа какого-нибудь гриба. Мыслящего. Дети бы в школе отвечали в анкетах: «Мать: мыслящий гриб», – неплохо.

Несколько лет назад повсеместно продавалась милая книжка с боевым названием: «Избавься от паразитов! и живи без паразитов!» – сильная, должно быть, вещь.

02.00

Сегодня вечером заходил Ше, выпивал чаю, съедал печенье, проводил с ребенком Лизой проф-беседы. В этой нехитрой агитационной работе Ше буквально поднимается над землей и парит, иногда взмахивая серебряным крылом. Коротко темы его речей можно сформулировать так: «Почему я жалею, что выучился на врача» и «Врачом хорошо быть не в России».

Приводятся различные примеры: «Сдал уже дежурство, домой, тут сестра бежит, что такое, в четвертой женской приступ удушья, ага, прибегаю, оказывается, жуткая толстуха в грязном халате подавилась сырокопченой колбасой, которая ей запрещена, кстати, к употреблению, и что, засунул руку ей в пасть по локоть, вытащил здоровенный шмат, вот тебе и рабочие будни, ковыряться у селянок во рту, а я, между прочим, докторскую почти дописал, а что толку…»

А еще очень люблю в его исполнении взволнованную историю «Как Ше ездил в Австрию». Слышала раз пять, реально, причем уверена, что придется послушать и еще. Ну и подумаешь, я вот тоже некоторые излюбленные байки свои повторяю многократно, например, как я (на фиг разругавшись с мужем на всю жизнь) добиралась до роддома с чемоданом и Животом, а через три часа звонила ему на работу: «Здравствуйте, Олафа позовите, пожалуйста… Привет! У тебя сынок родился!..» «Как это? – раздраженно отвечал он. – Как это?..»

Значит, приехал Ше в Австрию. Любуется весенним цветением. Кушает вилочкой штрюдель. Регистрируется в отеле. Указывает в анкете, что он есть доктор. «И тут, – берется пауза, – и тут портье встал! Пожал мне руку! И что-то сказал, полагаю, «спасибо за ваш нелегкий труд!»»

Хотя, с другой стороны, этот портье мог сказать вообще что угодно.

02.20

У нас просто тупиковая ситуация с Лизиным дальнейшим образованием, хочется забыться и заснуть, остался год, год! – а она хочет на данный момент в институт культуры (… и отдыха, как неизменно добавляли в наше время), потому что она же известный в городе танцор.

Но при одном упоминании института культуры у моей мамы и нашей Бабушки Лэ («Повезло бабушке, она еще не умерла!» – как-то серьезно сказал Павличек) начинаются судороги и сыпь по всему телу. По этому поводу ведутся позиционные войны, лично я не против Культуры, поскольку уверена, что чем бы дитя ни тешилось.

Говорю Лизе сегодня: мусор вон из ведра вываливается, мать работает, сгоняй, выкинь! Отвечает: «не могу». Я ей: «Нет слова «не могу», есть слово «не хочу»». Дочь: «Мама, есть слово: «не сейчас»»! В восторге даже не нашлась, что и ответить.

Этот Иеромонах, он невозможный. Он такой же невозможный, как ты, только с другим вектором.

Когда мы вместе вышли, было темно, он пискнул брелоком, и ему отозвался такой низенький спортивный автомобиль, Олаф позже сказал, что это «феррари».

Иеромонах изящно подоткнул свою) Чорную-Чорную рясу и, усаживаясь, неожиданно взял мою левую руку и положил себе на лоб: я не горячий? пощупай, пожалуйста, женщины прекрасно это умеют…

Какая-то нереальная безынерционность была в этом.

Абсурд, как марсианский сине-зеленый мухомор, возросший бы в моей раковине из нержавейки.

И мы приехали с невозможным Иеромонахом в Специальный Дом, он находился у черта на куличках, такое бывает.

Темный сруб, обнесенный высоким забором из бревен, некрашеных и каких-то теплых на вид.

Специальный Дом был внутри очень-очень. Как говорит моя мама: упаковано. Там всеми силами и немалыми средствами создавали Настоящее Казино. Столы, зеленое сукно, девочки-крупье в строгих костюмах, бесплатное шампанское.

Иеромонах оставил меня на высоком табурете у стойки как бы бара, но не бара, а фиг знает чего, алтаря?

Для меня эти высокие табуреты недружественны, я боюсь их, как тля божьих коровок, как раздолбанная «шестерка» лежачего полицейского, как задница в желваках от инъекций крепкого шлепка медсестры, как микрофлора кишечника убойной дозы антибиотиков, как земляки с Трансильванщины осиного кола, как… ну ладно, а то подавилась уже метафорами, как… хаха… удав кроликом.

Невозможный иеромонах принес большое количество фишек разных цветов: серые, черные, белые еще – вот эти, белые, оказались самыми дорогостоящими, и сказал мне: «Играй!»

Я взяла белые фишки, две штуки, и поставила на два номера: «6» и «9», потому что мне нравится цифра «6». Шарик был брошен, шарик крутился, мне было безразлично. «Ставки сделаны», – традиционно объявила Дилер, а Иеромонах прошептал мне в ухо, чтобы я не переживала, я не переживала.

Шарик покатался себе и упал в выемку с цифрой «6», Дилер придвинула мне груду фишек, белых, я сказала все поставить на «6». Невозможный Иеромонах рассмеялся и поставил свои фишки, все, тоже на мою «шестерку».

«Уверен, у нас получится, – сказал он, – что-то такое сегодня происходит…» «Невозможное?» – добавила я. «Похоже, да», – ответил он.

Тебе я не звоню, не пишу смс, больно постоянно смотреть на твою оранжевую спину, скрывающуюся за другими спинами, неоранжевыми, поэтому я нарочно закрываю глаза, зажмуриваю, чтобы не прокручивать потом вот это: разворачивается и уходит, разворачивается и уходит, жизнь – череда прощаний, сказал Тарантино в одном из интервью.

Шарик попрыгал, лениво и вяло затащился на «шестерку», Дилер невозмутимо придвинула нам груду фишек, большую, я даже не обрадовалась.

Иеромонах предложил мне забрать все фишки, он двигал их ко мне по игровому зеленому столу, это куча денег, говорил он, ты выиграла кучу денег.

Я испугалась.

– Все на «шесть», снова, да, да, абсолютно уверена.

Дилер установила сама, аккуратными столбиками.

Я не считала и не знаю, сколько проиграла в тот раз.

Иеромонах улыбался. «А не хлопнуть ли нам по рюмашке?» – процитировал он, я знала правильный ответ, но промолчала, устала. Мне было, в общем-то, безразлично.

Я выпила шампанского, бокал. Иеромонах улыбался и говорил. Мое пристрастие к цифре шесть возбудило его, невозможный жест, сказал он, я потрясен, сказал он, что ты молчишь, сказал он.

Иногда ты думаешь, что это слабость, сказала я, иногда ты думаешь, это зависимость, сказала я, а это просто любовь.

7 апреля

23.55

Еще одно знаменательное событие произошло со мной сегодня. Коммунисты нашего колхоза дружно избрали меня своим членом.[10] (с)

Ходила в Церкву, как курьер-грузчик передала дары – сотрудница моя Лена отгрузила огромный пакет с детской одеждой и обувью, и мы собрали мало-мало денег.

Что мне особенно симпатично в присутствии на тамошних сборищах, а то, что совершенно необязательно много говорить, общаться, строить диалоги, поддерживать беседы. В своем кругу приходится соответствовать роли «мне нравится вас развлекать», это а) не всегда так и б) немного надоело.

А здесь сижу себе, пялюсь по сторонам, привычно подслушиваю и подглядываю за людьми, а люди там разные, что и интересно.

Вот и вчера обнаружила там разного человека.

Главная церковная Ульяна анонсировала, что сейчас приедет кто-то, привезет недостающую сумму на жутко дорогое лекарство для ребенка, «Эрвиназу», его надо заказывать чуть не в Англии. Приезжает кто-то.

Много лет назад ребенка Павла впервые привезли в деревню Подгоры, где по улицам спокойно разгуливали свиньи. Увидев их, он удивленно воскликнул: «Ух ты! Олени!»

И я вчера воскликнула примерно так же. Потому что приехал – Киса.

Как живой! Бывший Снежжаны Константиновнин хахаль, милицейский работник, был оперуполномоченный, теперь вот, понятно, целый начальник убойного отдела в районном отделении. Фамилию он имел Воробьянинов, понятно, что называли его – Киса. Из подруговых мужчин один он и был приличный, за исключением, конечно, хирурга из клинической больницы, смеюсь, смеюсь.

Помнится, сиживаем мы со Снежаной Константиновной, плюс Киса, плюс Олаф, плюс крошка Лиза (4 года), еще на нашей первой съемной квартире (убитой «хрущевке» на 1 этаже, где зимой я спала в колготках, гетрах, тренировочных штанах, майке, кофте, свитере и еще перевязавшись крест-накрест пуховым платком), распиваем шампанское. И Лиза очень обеспокоенно мне говорит: «Мамочка, ну вот как же так, я так боюсь за тебя, ты пьешь спиртные напитки, это же вредно и невкусно, ты можешь заболеть, я по телевизору видела, лучше вон чаю попей с сахаром, кока-колы, не надо, пожалуйста, вино, и водку, и вообще ничего такого, это опасно!!! – Потом посмотрела мельком на Кису с бокалом в руке, и приветливо сказала: – А ты пей сколько хочешь».

Недостаток Кисы состоял в том, что он был женат.

Снежаны Константиновнина непоколебимая гордость: «Кто, я?! Буду любовь женатого мужчины?! Ннну ннетт!!!» Не позволила их Отношениям продлиться далее, сейчас она, надо заметить, несколько снизила требования: «А кого любить зрелой женщине?!»

Так вот, появился Киса, весь из себя Покой и Смирение, уселся чай из травок попивать, все дела; а в свое время какие только драмы не происходили с его участием, Снежана Константиновна называла его Мечта Всех Женщин, поскольку Киса: а) являлся голубоглазым блондином, б) имел табельное оружие.

Разговорились про «как дела?», сказал: «работаю…», про семью: «давно развелся, дочь учится в Саратове» (господи, чему можно учиться в Саратове? Как стать губернатором Аяцковым?).

Надо познакомить их обратно со Снежаной Константиновной. Вот и встретились два одиночества, и все такое.

00.25

Вообще, когда все это произошло, доктор, когда Снежана Константиновна рассказала Олафу (необъяснимый поступок) про меня с В., я думала, что никогда более. Никогда более с ней не заговорю, не отвечу на звонок, все такое. Как это говорится: руки не подам.

У нас в семье вообще странные случаи с этим рукопожатием. Пришла я устраиваться на свою первую постоянную работу, жутко волновалась, исключительно от съехавшей крыши купила себе жвачку, иначе объяснить этот поступок не могу. Зажевала, значит, подушечку «Орбит», а тут и Начальница потенциальная подходит, неожиданно. Мой любимейший вариант: ничто не предвещало беды. Нарядная такая Начальница, в синем брючном костюме, куча бус, каких-то жабо, каблуки, кольца, Господи, лаковый пояс. Я перед ней – как репейник рядом с хризантемой, в лично пошитой (криво и косо) короткой юбке, узкой футболке с принтом «Who is my Valentin?» – актуально для начала июля.

Плюс никаких иных возможностей избавиться от жвачки – как только изящно сплюнуть ее в собственный кулак. Правый. Ладно, думаю, скатаю там ее тихонечко в шарик, потом аккуратненько прилеплю куда-нибудь. Но какого-то черта «Орбит», собака, отказался превращаться в шарик, а напротив – непотребной белой массой размазался по ладони, причудливо расплавившись и вытекая через края. Выкапывая даже. Мне показалось даже, он превратился во ЧТО-ТО.

Тем временем Начальница закончила вводную речь, я отвлеклась от жвачки и ее судьбы, проговорила там что-то, дома готовилась, конечно, выучила слова. Мое вступление в должность Начальница решила ознаменовать Дружеским Рукопожатием. Протянуть в ответ мою культяпку по локоть в переродившейся жвачке было невозможно. Что сказать, как объясниться? Первый рабочий день. На первой в жизни постоянной работе. Первый Начальник. Протягивает руку.

– Извините. Где тут туалет? – отчетливо выговорила я.

В туалете бегло постучалась головой об стенку, попыталась отшкрябать руку от белого гадства, какое-то время поожидала, чтобы лицо приняло обычную расцветку (не красно-синюю), вернулась в офис. Там Начальница, с некоторым испугом посматривая в мою сторону и зачем-то перекладывая ручки-карандаши из одного ящика стола в другой, представила мне молодого человека в широких джинсах: «Ээээ, наш начальник компьютерного центра…»

Это был, ясно, Олаф, он выдохнул мне в лицо несколько аккуратных колечек дыма (богемные были нравы: работали круглосуточно, для отдыха стояли диваны и кресла, курили где угодно, выпивать тоже не запрещалось, в обязанности секретаря наряду со скучным приемом звонков входил заказ пиццы, доставка пива и джин-тоника: в девяносто шестом году все пили это Отравляющее Вещество из голубых банок) и сказал: «Привет. К табаку как относишься?»

Мне уже было, в общем, все равно, и я ответила: «Прекрасно».

«Сработаемся», – оживился он.

00.45

Я, доктор, абсолютно не хитрю. Сейчас еще должна записать про пианино и вернусь к Личной Великой Депрессии.

В детстве, отрочестве и юности я училась в музыкальной школе по классу, разумеется, рояля. Поэтому рояль меня сопровождал во всех начинаниях: от припрятывания шоколадок в первом классе до эротических мероприятий в десятом. Очень я привязана была к инструменту, любила его как родного. Имя ему было Циммерман, и цвет он имел черный-пречерный. Нет, великолепное было пианино, вспоминаю с нежностью. Даже и с канделябрами.

Будучи десятиклассницей, я обрела свою Большую Любовь № 1 – молодого мальчика О., мы часто проводили время вместе, в моей то есть девичьей комнате. Родители шуршали за стенкой, причем папа предпочитал, чтобы я – во время визитов друзей – исполняла буквально без перерыва всяческих музыкальных произведений. Дочь прекрасного воспитания, думал он, наверное, развлекает своего молодого мальчика О. классической музыкой собственного исполнения. Не то что какие-то там профурсетки. Его отцовское сердце переполнялось гордостью.

Ну и вот в один из дней папа неожиданно (ничто не предвещало беды) заглянул в комнату, рассчитывая увидеть взволнованного моей талантливой игрой молодого мальчика О., напряженно внимающего издалека чарующим звукам, а увидел следующее: мальчик О. сидел на круглой музыкальной табуретке, я у него на коленях, мальчик О. занимался относительно меня тем, что сейчас называется петтинг, а тогда не называлось никак. Обе его руки были укромно устроены в стратегически важных местах, одна конкретно в моих расстегнутых джинсах, а другая под майкой.

Папа остановился на пороге, немного хватая ртом воздух.

Мальчик О. от испуга совсем офонарел и не придумал ничего лучше, чем стряхнуть меня с колен и помчать к папе здороваться, протягивая РУКУ.

01.00

Все, теперь буду по делу. Снежана Константиновна рассказала Олафу, что я целый уже год как заимела роман.

Я никогда не спрашивала ни его, ни ее, как это произошло, где, по телефону или лично.

Мы никогда не разговариваем об этом. Зачем?

То время представляется мне не живой событийной лентой, расчерченной кадрами: он пошел, я сказала, они сделали, – а набором замерших картинок, предваряющих клип, типа как на Ю-ту-бе: щелкнешь на «плей», и можно ожидать воспроизведения, только я не щелкаю. Предпочитаю статику.

Вот первая из картин: покупаю ребенку Павлу пуховик, выбрали болотно-зеленый и очень теплый, звякает смс-кой мобильник. Олаф. С каким-то вязким ужасом, забивающим все поры, читаю: «У В. ведь отчество Григорьевич? Выезжаю, любимая, по его адресу… к ужину не жди».

Пытаюсь дозвониться. Абонент не отвечает или временно недоступен. Абонентнеотвечает-иливременнонедоступен.

Оплачиваю пуховик, приветливо улыбаюсь продавщице, милой девушке, потом не помню, потом сижу на магазиновском диванчике, продавщица, милая девушка, с перекошенным от испуга лицом сует мне в руки пластиковый стаканчик с водой, Павлик в ужасе готовится заплакать, нет-нет, спасибо, все в порядке, обморок, да вы что, я никогда не падаю в обморок.

Вот я почему-то на лестнице звоню В., ребенок Павел отправлен домой, обустраивать пуховик, новую шапку и отличные перчатки, не замерзнет зимой. Звоню В. Абонент не отвечает или временно недоступен. Абонентнеотвечаетиливременно-недоступен.

Вот какая-то из следующих: Олаф собирает свои вещи в два огромных желтых пакета из магазина «Магнит», в полной тишине, я сижу на полу и пытаюсь удержать его за штанину, голубые новые джинсы, хочу что-то объяснить, бесполезно, не слушает, отодвигает ногой. Тихонько подвываю. Он все равно уйдет.

Возвращается ненадолго: придерживая меня одной рукой за плечо, сильно бьет по лицу другой. Раз, два. Три. Подвывать перестаю.

Вот я наливаю себе коньяку в бокал для виски.

Вот вибрирует телефон: вызывает В.

Я не беру трубку, я не плачу, я уверена, что сейчас умру, а мне это нельзя, у меня ребенок Лиза и ребенок Павел.

Это уже из середины: ночью Олаф подъезжает к дому на такси, выкрикивает под окнами разные слова. Я боюсь, прячусь за занавеску, гашу лампу. Не плачу. Или тихонько подвываю?

Вот я вру что-то в телефонную трубку Фединьке и Настоящему Полковнику, не выхожу на работу неделю: отвожу ребенка Павла в школу и снова укладываюсь в кровать.

Вот появляется Олаф, у него охотничье ружье, когда успел взять из сейфа, он хочет выстрелить? Мне все равно. Сидит с ружьем на лестничной площадке. Соседи? Мне все равно. Не подвываю.

Вот мама спрашивает, что происходит, мама плачет, я не плачу.

Вот я у окна с бокалом для виски. В нем коньяк.

Телефонный звонок, Работница-Крестьянка, простите, Анна, говорит, что я – сука и что у меня нет больше мужа, что Олаф – теперь ее муж. Фактически, добавляет она.

Звонок в дверь, приходит Цэ с рассказом о том, что Олаф разбил в дрянь машину.

Блямкает домофон, это В., я осторожно выключаю домофон, вешаю белую трубку, я не плачу. Выглядываю в окно – вот он В., в яркой куртке. У подъездной двери. Стоит. Курит.

Курит? В. не курит. Спускаюсь вниз в шортах и майке без рукавов, я не плачу, собираю какие-то слова, какие могу произнести, и говорю В. (действительно, курит): надо уходить, не приходи, не хочу, мне так хуже, – я не плачу, я уверена, что сейчас умру, а у меня ребенок Лиза и ребенок Павел.

В. больше не звонил. Я не спрашивала Олафа, встречался ли он с ним, как собирался, как хотел.

Мы никогда не разговариваем об этом. Зачем?

Вот Олаф. Появляется ночью, дети спят, он сильно пьян. Что-то говорит, я уже не слышу, он теряет равновесие, хватается за меня, мы падаем вместе, он необыкновенно быстро, каким-то рывком поднимается, бьет меня ногой в бок, и еще раз, и другой ногой. И в лицо. И еще раз. И еще.

Я не плачу, я радуюсь, радуюсь – наконец-то меня наказали.

Вот я, с развороченным ртом, лежать очень больно – не получается дышать, сидеть гораздо легче. Но дышать все равно получается плохо.

Я не плачу. Подвываю? Похоже, да. Звоню, вызываю такси. Еду в больницу, нет-нет, в другую.

Олаф на пороге, он принес огромную елку, скоро Новый год, какие-то продукты, из пакета вытарчивают мандарины в большом количестве, соки, рыбьи хвосты, напитки для детей типа холодного чая, они любят, бутылка коньяка, бутылка мартини бьянко, бутылка водки.

«Не готов, – сказал он предельно хмуро, – я от тебя отказаться. Переоценил свои силы. Крестовина для елки ведь есть у нас?»

«Я не учу тебя ни мести, ни прощению. Потому что только забвение – и месть, и прощение».[11] Крестовина была.

И я не плачу.

Пышный, нагловатый и разноцветный отношенческий рай с песнопениями под балконами не мой, он мне чужд и не нужен. Я против излишеств. В моем раю – черно-белые строгие деревья, некрупные яблоки висят на ветках, почти не сгибая их.

Небольшие аккуратные птицы с человеческими добрыми лицами молча смотрят на меня.

Пока у тебя что-то есть, что хочется отдать, сказать, сделать, – отдавай, говори и делай. Это ведь твое, так? Ты и распоряжаешься. Пусть водопад, камнепад, сход снега, пусть лавина, цунами, ураган – обрушивай, не бойся. Он выживет.

«Дай душу собакам, дай бисер свиньям, главное – дай».[12]

Вставай с подоконника, куда уселась рыдать о загубленной молодости, потерянных надеждах и несчастной любви.

Птицы с графичных ветвей тобой гордятся и одобрительно улыбаются – твой рай, твой сад, твоя жизнь.

8 апреля

22.00

Справляем Новый год мы очень своеобразно. Тридцатого декабря, не успев отметить сутки пребывания Олафа в семье, приходится неожиданно отмечать появление Колхозницы, простите, Анны.

Анна блямкает домофоном, Анна взбирается по лестнице, в одной ее руке бутылка шампанского, полусладкого, да, в другой – маленький мальчик, похожий на зайчика, беленький и хорошенький. Ее волосы явно в парикмахерской парадной укладке, посверкивает перламутровый маникюр.

– Не помешала? – с вызовом говорит Анна, упирая текущие по пухлым и ледяным щекам глаза на Олафа, Олаф пунцовеет и выталкивает ее взглядом обратно в коридор, на лестницу, к холодной металлической подъездной двери с узорной наморозью, в заснеженный и замусоренный двор подъезда, на хорошую улицу имени пролетарского писателя, и еще далее – по мертвой зимней набережной, по твердой ледяной Волге, до призрачной, воображаемой линии горизонта. Голос Анны – голос Дональда Дака, страдающего ларингитом, задор и педерастические интонации присутствуют, звонкость немного приглушена.

Мы сидим на кухне. Фееричное возникновение Анны с частями ее семьи нарушают мои большие гастрономические планы – хорошая жена обязана метать на новогодний стол яства, кушанья и прочие блюда. В текущий момент я перетирала говяжью печень с жареным луком, морковью и травами – паштет, дети любят, прослоить сливочным маслом, хорошенько охладить.

Цэ как-то был в Греции, на священной горе Афон, беседовал со старцами. Под большим впечатлением рассказывал потом, что в каждом человеке есть бесы. И что надо их изгонять.

Может быть, пока Анна ковыряла проволоку перламутровыми ногтями и откупоривала бутылку, из затопленного нечистотами подвала соседнего дома вылетел бес с труднопроизносимым и заковыристым греческим именем, проник в ее полуоткрытый рот, а она только икнула негромко – раз и другой.

– Он устал от тебя, – говорит доверительно Анна, баюкая беса, размешивая шампанское в бокале черенком чайной серебряной ложки, – ты ж сумасшедшая сука. Ты ж больная. Тебя лечить надо. Ты его вторая жена – от черта. А я буду третья – от людей. Я подожду, пока ты не натворишь еще какого-нибудь гнойного дрянца. Подожду. Я – баба терпеливая.

Олаф, красный уже даже с некоторым переходом в синий, цепляет Анну то ли за колечко блондинистых волос, то ли за рюшку нарядной блузы, то ли за длинный розовый язык, то ли за бесовы извитые рожки, то ли за гнилостный аромат липких ДональдДаковских слов.

Олаф выводит ее в прихожую, торопливо подает дубленку, со всех возможных сторон отороченную пушистым мехом, возможно, песца. Из комнат выбегает маленький мальчик, похожий на зайчика. Анна вбивает его во многие зимние одежды, выходит за дверь, уносит с собой беса, не смотрит на меня, выкрикивает визгливо (у Дональда Дака пьяная истерика):

– Запомни, у нас родится дочь, ведь у Олафа нету родной дочери, твоя не в счет! Родится дочь, он ее будет обожать, меня целовать в задницу, а к тебе иногда приезжать – навещать сына, а может быть, и не будет – если я не разрешу! Поняла?! Понял?!

Запинаясь, идет по лестнице. Маленький мальчик, беленький и хорошенький, испуганно моргает, подпрыгивая в такт материным неровным шагам.

Я возвращаюсь к размолотой говяжьей печени, живо перетираю ее с парой слез и десятком проклятий шепотом. Шампанское отпиваю из горлышка. Олаф не показывается.

Всю ночь и полдня я не отхожу от унитаза. Исторгаю из себя с блевотиной сумасшедшую суку, жену от черта, неродную дочь и невысокую плотную женщину со светлыми волосами, похожую на утку.

Между приступами рвоты я прислоняю лоб к кафелю пола. Хорошо. Холодно.

Выйти из туалета я могу только около десяти часов вечера 31 декабря. Пожалуй, я бы смогла съесть немного йогурта.

Детей увела к себе сочувствующая бабушка Лэ, встревоженный Олаф ходит строевым шагом по квартире.

Из затопленного нечистотами подвала соседнего дома вылетает очередной бес, злорадно подсмеиваясь над остающимися бесовскими неудачниками.

23.45

Олаф последние дни задерживается на работе, приезжает чуть не в одиннадцать-двенадцать, сегодня утром объявила, что вечером пригласила в гости Кису, все такое. «И Снежану Константиновну тоже пригласила, одобряешь?» Одобрил. Очень Олаф человек на гостей легкий, и вообще на всякого рода подъем, я вот так не могу, потупить бы в одиночестве.

Но вот одно плохо, и даже ужасно, – втемяшится мне в голову какая идиотская мысль (любая, любая), и буду воплощать ее до посинения, как вот с этим чертовым Кисой и дорогой подругой. Собственно, подруга заявилась уже чуть не с утра. Очень ее возбудила перспектива возобновления знакомства и дружбы с обновленным, усовершенствованным Кисой. Снежана Константиновна плотно уселась у меня на кухне, получила разрешение брать в холодильнике все, что сочтет нужным (выбрала сыр, сосиски и пористую шоколадку), а я надеялась поработать, потому что буклет Фединьки и его речь на Круглом столе дружно горели синим пламенем, да и для Клиники надо было переделать приглашения, все успеть, и не совсем понятно, как.

Снежана Константиновна переместилась ко мне из кухни секунд через двадцать. Села и стала доброжелательно взирать на меня, тюкающую по клавиатуре.

– Чего надо? Я, правда, работать должна.

– Работай, конечно, тебе же наплевать, что, может, у меня крылья растут изо всех мест, что я волнуюсь, не могу взять себя в руки…

– Господи, ты не вспоминала о Кисе лет семь. А не видела десять. Какие на фиг крылья? – поинтересовалась я.

– Перестань. Я помнила о нем каждую минуту. Это главный мужчина в моей жизни!

– Какой, блин, главный мужчина? Ты два месяца назад мечтала Антона трахнуть в толчке, а месяц назад западала по Органам. Внутренним.

– Так. Иди к черту, – прервала меня вероломная Снежана Константиновна.

Она обнаружила большое разнообразие в высказывании пожеланий: то ей надо было фен, то пенку для умывания, то книжку почитать, нет, другую какую-нибудь, то говна пирога. Я порядком озверела, и тут приходит Киса. С двумя букетами цветов, одинаковыми по красоте. Появления растения в горшке я бы перенесла с трудом. Далее у меня имелся отличный план:

1. Снежана Константиновна и Киса вновь обретают друг друга.

2. Мы распиваем бутылку виски с яблочным соком и сыром, если остался.

3. Снежана Константиновна с Кисой стремительно убывают – или домой к Снежане Константиновне, или домой к Кисе, или куда хотят (в мак-доналдсовский сортир?).

Причем, уверена, все так бы и получилось. Но только мы с приятностью расположились на кухне и приготовились выпивать «за встречу» (Снежана Константиновна оглаживала Кису призывными взглядами, Киса глаз не сводил с ее пышной груди в сиреневых пенных кружевах)…

Ничто не предвещало беды. Как водится.

Тут еще вот какой нюанс. У нас же ремонт в подъезде (и как следствие, война Алой и Белой Розы в соседской недружной среде, неважно), то есть домофон, дрянь переговорная, не работает.

Поэтому они позвонили уже в дверь. Я-то думала, Олаф. Радостно выскочила открывать – как у людей, так есть и у меня, тихий вечерок в кругу семьи, плюс подруга находит потерянное счастье, красота! красота! рай! рай! я ощущаю себя хорошей девочкой и практически представителем Иисуса Христа на Земле.

Но это пришли Чернов с Петей. Я сразу поняла, что НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ. Сердце подсказывало мне, что Киса – убежденный гомофоб. (И оно не ошиблось.)

В принципе, я могла бы при иных стартовых условиях вытолкать Чернова за дверь и Петю туда же, свистящим шепотом объяснив, допустим, что у меня – любовник (два, три, группа), и они – немного некстати. Но, зная своего мужа, я не рискнула: разбираться, кто что сболтнул и зачем, он не будет, а стоматологической страховки у меня нет (да и никакой другой нет, если честно).

Пришлось знакомить гостей, вынимать дополнительные рюмки.

Не могу понять, кстати, откуда у мужчин такая нетерпимость к геям. Это что-то из социалистического прошлого, мне кажется, в память о неполиткорректных статьях УК.

Я вот люблю любовь всякую (I love love, need need, want want, kiss kiss), всего живого ко всему живому, она меня завораживает (all you need is love – траляляляля), это красиво, и даже если некрасиво, то красиво все равно.

Узко и тесно в каменноугольной шахте, в привычном тоннеле гетеросексуализма, все локти и пальцы нахер, да и свет в конце виден не всегда, точно знаю, это над твоим личным лбом горит твоя личная лампочка, пока горит, а насколько там еще хватит батарейки? а кислорода? а разучишься дышать? а завалит породой?

А с разнородными гостями все оказалось еще хуже. За давностью лет я забыла, что Киса не выносит не только гомосексуалистов. По странной прихоти судьбы он ненавидит еще и врачей.

Смешно, правда? Это все равно, как если бы правоверный араб женился на еврейке, а она оказалась бы еще и недевственницей.

Чернов же после десятилетия работы в психбольнице, в том числе и в экспертной комиссии, просто заходится в корчах от вида/упоминания/вкуса/запаха/цвета работников милиции, все понятно. Одно время в нашем кругу очень популярна была история: один предполагаемый псих имел фамилию Чудненко. И все вопросы от милиции к Чернову как к специалисту были сформулированы так: «Могло ли Чудненко?.. Имело ли возможность Чудненко?..»

Я вспомнила позднее, в старшей школе аппендицит у Кисы превратился в перитонит, так бывает, обычно пациенты (из тех, кто выжил) остаются очень недовольными, но это, конечно же, не давало ему права высказываться в духе: хаха, всегда был уверен, что все врачи – гнойные пидоры!

В общем, уже через полчаса Киса увязывался шарфиком, криво улыбаясь и подергивая лицом, подозреваю, что подполковника милиции давно уже не называли тупорылой ментовской задницей, картавым ишаком и не сообщали о том, что он «отсосал навсегда»; Снежана Константиновна порывалась уйти с ним, но он мягко отсоединил ее от своего рукава: «Я думаю, тебе лучше остаться СО СВОИМИ ДРУЗЬЯМИ» – я с горящими от стыда щеками вышла за дверь и извинилась. Мне правда было очень-очень неудобно.

Вернувшись на кухню, я обнаружила Снежану Константиновну с раскрытым ртом. Рот она открыла не для демонстрации профессионализма своего стоматолога и не для исполнения романса «Нет, не любил он…», а вовсе даже для выкрикивания бессвязных ругательств в адреса мой, черновский, петечкин и вообще.

Прооравшись – ну минут двадцать—тридцать, не больше, – Снежана Константиновна шикарно покинула мой дом («Спасибо, блядь, спасибо! Прекрасно, блядь, прекрасно!»).

С дороги уже она несколько раз звонила с проклятиями, а также обещаниями вывернуть меня носом внутрь, уж не знаю, что конкретно имелось в виду.

01.00

А с Черновым и Петей мы очень душевно поболтали, вообще-то они искупаться зашли, у них воды горячей нету, а у нас – колонка. Плюс умница Чернов притащил мне пробники с «Флексона-зе», потому что у ребенка Павла скоро начнется сезонная аллергия.

Зашла речь о предполагаемом летнем отдыхе, с нашей невообразимой погодой правильнее было бы сказать: о предполагаемом лете, Чернов рассказал анекдот, очень смешной: «Ты куда-нибудь вылетаешь на майские? – Если только в трубу…»

Они-то собирались опять лететь во Флориду, что ли, кататься на серфе, «ловить волну», заниматься дайвингом, но Чернов буквально застонал, что нетути денеххх, и все такое, придется тупо валить в Турцию, а Турция со своими нищими турками надоела, а я сказала, что вот нам в Болгарии понравилось, в Албене, а Чернов умно ответил, что в Болгарию нас потащил Цэ с единственной целью – осмотреть памятник Русскому солдату (Стоит над горою Алеша, Алеша, Алеша…) и что Болгария – это Турция на кириллице, я рассмеялась. потому что это правда, конечно. Про Алешу. Да и про кириллицу.

Я задумалась: а ХОЧУ ли вообще куда-нибудь поехать. И поняла, что нет, не хочу. Даже поняла почему: всегда, выезжая куда-нибудь в отпуск (на воды, в Форж, лечить печень господина Атоса), я чувствую огромную моральную ответственность перед Отдыхом, считаю себя обязанной каждый гребаный момент быть не просто довольной жизнью – а бесконечно, безумно, безупречно счастливой.

Буквально: все стало вокруг голубым и зеленым.

А если не все, и не стало, и не вокруг, и не голубым и не зеленым, то я себя ругательски ругаю, упрекаю в неблагодарности, отвратительном характере, начинаю докапываться: «И чем это мы недовольны?» и вот еще: «права ли я», в конечном итоге понимаю, что не права.

В Довлатовских «Наших» брюссельский дядюшка жалуется на бедность советским родственникам: «Мои дома нуждаются в ремонте… Автомобильный парк не обновлялся четыре года…» Люблю этот отрывок очень. Потому что я сама – то брюссельский дядюшка, то советский родственник.

01. 30

Хотя вроде бы прекрасно знаю, могу и Вам рассказать, доктор, что счастье это такая штука, не имеющая отношения ни к Гавайям, ни к Канарам, настоящее Человеческое Во Весь Рост Счастье – оно в пропахшей газом маршрутке, на моих круглых коленках, на ледяных качелях, в укушенном пальце, в идиотском смехе, в черных джинсах, в грязи под ногами, в музыке через наушники, очень громкой, в чулках со стрелкой или без, опять в идиотском смехе, в кружке с кофе, в оранжевой куртке, растрепанных светлых волосах.

На экранчике мобильного телефона, на мониторе ноутбука в зеленоватом прямоугольнике «регистрация в сети Интернет», на холодной улице и по щиколотку в раскаленном песке.

Помню черно-белый старинный фильм с молодым Тихоновым, «Доживем до понедельника», так там проникновенно говорится: «счастье – это когда тебя понимают», – не знаю, можно понять кого-то локально, на момент, на секунду, и все, я вот и себя-то.

А на Набережной летом – Счастье, красивые девочки с нарисованными глазами, продуманно наряженные, такие оживленные, разные еще мальчики, но я на мальчиков не интересуюсь; и вот устраиваюсь я такая – счастливая, одна! одна! одна! – с бутылкой пива за излюбленный столик, глазею на народы: мгновенные знакомства, летучие улыбки, море кокетства, атмосфера предпраздника, все впереди, все еще будет, причем хорошо, лллюбллллю это все. Цветочница предлагает розы из громадной цилиндрической вазы, нет, спасибо, но какая приятная девушка, пусть она продаст все до одной и будет счастлива тоже.

Мужичонка трясет перед носом сушеной рыбой, дяденька, ну не надо, идите, пожалуйста, никогда в жизни не ела сушеную рыбу, и если начну – явно не с вами, но ничего, ничего, все у вас получится.

Бутылочку вам отдать? Ага, сейчас, вооооот. Пожалуйста.

Достаю из объемистой собственной сумки вторую. Хорошшшо, хорошшшо!

И глупости все это: пивной живот или там что. Нету у меня никакого живота, в том числе и пивного, «умеренность во всем», как говорил персонаж «Трех товарищей», умерший, правда, от запоя. Залесски? Покойный Залесски. Да.

Вот только баклажки пятилитровые с пивом раздражают, но я надеюсь стать более терпимой в этом году, правда. Работаю в этом направлении.

«Счастливей всех шуты, дураки, сущеглыпые и нерадивые, ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются».[13]

В девочковой светской и культурной жизни лет с семи до девяти огромную роль играют «секретики», ты, наверное, знаешь, что это такое. «Секретик» – это когда торжественно-таинственная девочка, найдя необходимое и достаточное место в корнях какого-то дуба, разрывает неглубокую ямку. Потом, станцевав ритуальный танец, она рядками укладывает в ямку серебристую фольгу, крылышки от стрекозы-пожарника, засохшие лепестки розы и что-нибудь еще. Аккуратно прикрывает зеленоватым осколком бутылочного стекла. Присыпает негусто земелькой.

«Секретик» готов.

Теперь главное – не потерять его, не забыть и так распухающим от переизбытка информации девичьим мозгом точных координат. Тогда можно будет невзначай, непременно тайно, проведывать свой новейший «секретик», торопливо раздвигать указательным пальцем нетолстый слой земли, и – чудо! чудо! – под приятно гладким стеклянным куполом обнаруживать и чудесное сияние фольги, и засушенную розу, и прозрачное глянцевое крыло стрекозы.

Ты для меня – такой «секретик». С твоего (неявного, кстати) одобрения я трудолюбиво прорыла норку, типа ямки. Заботливо выстлала ее всякими вещами, что бы ты хотел услышать в их перечне? Твои слова, твою чуть кривоватую улыбку, твой сильный электрический гул – такой специальный звук тела, я всегда слышала его. Твой дискретный смех, твои тяжелые шаги по пустому коридору, поворот круглой ручки, похожей на пятачок свиньи, и вот это обращение ко мне: так, душа моя…

А ты мой «секретик».

10 апреля

00.30

Только что звонила из Таиланда мама, очень подробно рассказывала про шоу трансвеститов и прогулку с Петром Алексеевичем на лодке со стеклянным дном. Сообщила, что в буддистском Храме ей повязали руку ниткой, и теперь она будет неразлучна с этой ниткой.

С претензией спросила, скучают ли дети по бабушке.

Потом сразу же проявилась моя подруга Алька с удивительным рассказом о собственном сыне: надевает Никита в гостях, собираясь уходить, кроссовку, тринадцать лет мальчику, да, завязывает шнурки, рядом хозяева дома, пожилые родители хозяев дома – провожают, и говорит вдруг Никита человеческим голосом: «Эрекция». Алька буквально насторожилась, но промолчала. Ребенок натягивает вторую кроссовку, завязывает шнурки и говорит снова: «Эрекция». Аля за руку вытащила сына на улицу, оставив хозяев сдавленно смеющимися в небольшой истерике, вытащила и говорит: «Никита! Ну зачем же все общество ставить в известность о таких интимных событиях в твоем организме, а?» Ребенок Никита недоумевает.

Потом оживляется и отвечает: «Аааа! Ты Эрекцию имеешь в виду! Так ты сама говорила, что так называется, когда одна нога, в смысле ступня, больше другой!»

Алька молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Робко переспрашивает: «Я так говорила?»

Ребенок Никита легкомысленно кивает, добавляя через паузу: «Ну или асимметрия, я точно не помню…»

01.10

Муж начинал сегодня отмечать Праздник Праздников, а какой? а день Космонавтики, ребенок Никита, кстати, говорил в младенчестве: день космонавтиков ☺.

Оглядываясь назад, не могу припомнить НИ ОДНОГО праздника праздников без последующих страданий Олафа: «Эх, фигня какая-то получилась». Традиционно собираются двенадцатого апреля с однокурсниками, иногда приглашаются и жены/подруги/любовницы/случайные симпатичные девочки, чаще порознь, бывает, что и вместе.

Вспоминаю Первый День Космонавтиков, который мы провели вместе: ну, не совсем и вместе, я сидела дома с ребенком Павлом, коему было 2 месяца от роду, фанатела на «Скорой помощи» и лично на докторе Лукасе, а Олаф красиво гулял в ресторане «Космос». Вернулся он сильно за полночь, мы с младенцем уже спали, а утром-то для меня и настал Праздник Праздников: в своей кровати я обнаружила то, что меньше всего ожидала увидеть: неимоверно, чудовищно грязного мужа, не просто банально грязного, а основательно облеплепленного комьями земли, как будто он собственноручно рыл что-то (могилу?) в черноземе – верхнем, плодородном слое почвы. Руки были изодраны в кровь, ногти обломаны, лицо разбито, залито кровью, подсохшие потеки, ноги в ботинках, носки – отсутствовали. Он спокойно спал.

Что с ним произошло – неясно до сих пор, особенно примечателен тот факт, что друзья после космического веселья проводили его до подъезда. Как за три минуты и четыре лестничных пролета человек мог: 1) что-то вырыть, 2) разбить лицо, 3) извозиться в земле так, будто во всем городе осталась последняя ее пригоршня, и Олаф боролся со всеми соискателями и победил их?

Сегодня же было неплохо, приглашались жены (была их очередь), собирались в «Солдате Швейке», я заказала порцию кнедликов и, орудуя ножом и вилкой, как была, в драных джинсах и черном жилете с брошью-китчем – улетела прямо в страну Чехию, а может, и Словакию.

Пили, разумеется, пиво, я говорила безо всякого поводу и всем подряд: «Цена всему этому – дерьмо»,[14] а также «Едете куда-нибудь на дачу?»,[15] но цитаты распознавали не все. Некоторые отходили с кривыми улыбками, все больше утверждаясь в мысли, что у Олафа-то жена окончательно сошла с ума. Как эпизод в фильме «Ширли-мырли», на свадьбе: один гость веселым голосом восклицает: «Эх, а что это рыба-то какая горькая! И салат горький!» – а ему злобно, не отрываясь от поглощения пищи, отвечает сосед по тарелке: «А вы вообще радуйтесь, что вас пригласили!»

Вечер провели очень хорошо, а дома бездарно разругались с Олафом.

Он мне весело рассказал, что вот сегодня подвозил Работницу-Крестьянку, простите, Анну, Анну, до какого-то метро, а что, коллегу, имеет право, ничего особенного, я, естественно, высказалась в духе: на рабочее место доставил?

У метро широкий выбор девушек для досуга, да, а потом мы сцепились, просто как струи Арагвы и Куры, я сгоняла и ловко метнула ряд его носильных вещиц на лестницу, попыталась вытолкать туда же и Олафа, не получилось, конечно.

Господи, только сейчас осознала, что ведь я поимела счастье лично познакомиться с Работницей, простите, Анной, еще задолго до событий: в олафовской конторе был грандиозный корпоратив по поводу переезда в новое здание, завершения ремонта, строили мы строили и наконец построили, приглашались все-все-все, и с женами. Некоторые с мужьями. Я первоначально кривлялась и отказывалась идти, но Олаф раз шестьдесят семь угрюмо повторил: «С женами!» – и я пошла. Как всегда, остро встал вопрос «абсолютно нечего надеть», задействовала Черное Платье № 1, которое с кружевом.

Вряд ли я была неотразима. Для поддержания беседы рассказала какому-то худосочному седоватому сослуживцу Олафа свой любимый анекдот: «Дедушка, а ты же партизаном был? – Да, внучек, конечно! – Дедушка, а что за странная фотография: ты, в эсэсовской форме стоишь перед строем и руку правую поднял? – Эх, внучек, было тогда дело: ворвались в деревню фашисты, стали сгонять женщин и детей в сарай, угонять в Германию, отбирать куры и яйки, все жители растерялись, испугались, один я набрался смелости, вышел, поднял руку и сказал: «Минуточчччку!»», сослуживец отошел с каким-то странным выражением лица, и это была не улыбка. Позднее выяснилось, что его мать – ребенком перенесла заключение в концлагере. Что Вера – идиотка, было выяснено значительно раньше.

02.00

Там-то ко мне, имею в виду новоселье Олафовской конторы, и подрулила Крестьянка Анна, она трудится вместе с Олафом, только в цеху, простая рабочая девушка, поклонница коротковатых широких штанов и полусладкого липкого шампанского.

Ей удалось сразу произвести достаточно убедительное впечатление: потрясая какими-то желтеющими бумагами, она спросила меня тихо и заинтересованно: «Скажите, а вы хорошо разбираетесь в медицине?»

«Плохо, – ответила я, – плохо, а что?» Тут Анна сунула мне под нос свои листочки, оказавшиеся справками, анализами и прочей шнягой.

«Врач подозревает, что у меня в животе ипполиты», – отчетливо произнесла она. «ЧЧЧто?» – переспросила я. «Ипполиты, ипполиты, – уже раздраженно повторила она, – неужели трудно понять?»

Спаслась от нее бегством, долго смеялась в туалете.

Не помню, была ли она уже тогда похожа на Дональда Дака.

02.30

«Женщины в Игре без правил» – есть такой отличный роман Галины Щербаковой, про любовь, естественно. Удивительно точно вот это: игра без правил.

Эмилия – филолог, кандидат наук, умница и красавица, а ее муж, тоже, кстати, умница и большой молодец, длительное время был безумно увлечен водительницей троллейбуса с умением выполнять слесарные работы, она была старше его на девять лет, принципиально не брила подмышки, в жаркие дни черные кудри там глянцевито поблескивали.

Машка моя, дорогая подруга, просто Богиня домашнего очага, и еще Родина-мать: верная. настоящая, всегда поможет, во всем поддержит, а Военный Человек ушел к молодой толстой Гретхен, выпускнице ПТУ (Помоги Тупому Учиться – говорилось в мои школьные годы) и пойманной за руку в чужих и невоенночеловеческих штанах непосредственно в первый месяц близости.

Алькин бывший муж, покинув Альку, профессорскую, между прочим, дочку, большую умницу, последовательно сменял симпатии: сборщица часов, лепщица пельменей, продавщица мороженого, – пока твердо не остановился на дежурной по станции, в метро. Такая сидит в прозрачном стакане, объявляет: «Подберите длиннополые вещи!»

Никак не могу отделаться от этакого интеллектуального снобизма, конечно.

03.00

Эмилия сочинила новый флешмоб: написать про свой идеальный отдых, мужчину, попутчика и нос.

Я не хочу никого разочаровывать, все ждут насчет отдыха чего-то либо круто эротичного, либо про путешествия в Индокитай, нет-нет, не этого я хочу сейчас. Я хочу: находиться в своем доме, но пустом. Пусть дети будут далеко-далеко заниматься чем-то отличным и здоровским, пусть у них все будет хорошо, я буду об этом знать и радоваться за них. В лагере на Черном море? Пусть. Пусть муж тоже где-то далеко-далеко ходит в поход, он любит, сплавляется по рекам, поет хором, хлопает на щеке мясистых комаров, очаровывает полных, свежих туристок и не бреется. Пусть мама с теткой уедут далеко-далеко, в Иерусалим, вечный город, они давно мечтают, Стена Плача, Гроб Господень, что там еще? гора Царя Соломона, его копи, его решение, пусть. А я пусть останусь одна, без никого и телефонов, с ноутбуком, который я заложу рядом с собой на подушки, я имею возможность брать с работы роскошный ноутбук, подозреваю, намного более мощный, чем мой бедный зайчуган-компьютер, но все как-то муж против, считает, что ноутбук крадет меня у него, хаха. И еще раз: хаха. И не остановиться, хихикаю, правда, если бы было так просто.

В общем, желаю лежать в подушках с ноутбуком, книжкой, а восставать только в туалет и к чайнику. Из жратвы мне хватит булочек «Упле-тайка», можно черствых, и кофе, разумеется. Ну и сахару.

И так я хочу проваляться много времени. Пока не надоест. Одновременно я могу воображать себе идеального мужчину, очевидно, это буду как бы я, но мужеского рода, потому что кому еще придет в голову сделать что-то такое, чего я вправе ожидать от идеального?

Скууууучно, не хочу идеального мужчину, а идеального попутчика хочу – пусть меня сводит/свозит куда-нибудь недалеко, типа в Загородный парк? Пусть он будет мне Никто, ни о чем не говорит, просто идет рядом, потому что я уже соскучилась здесь одна! Да. И пусть мы туда приедем на трамвае или 61-й маршрутке и будем бесцельно слоняться по сырым от недавно стаявшего снега аллеям и малым тропам, и пусть мы спустимся по общеизвестной лестнице к Волге, и пусть он меня вежливо спросит: не холодно? а я вежливо отвечу: нет-нет, спасибо. И совру, потому что мне холодно почти всегда. Но как он есть мне никто, он не заподозрит обмана и улыбнется.

И тогда я обращу внимание, как у него забавно морщится нос, и отмечу, что он правильных пропорций, с прямой спинкой, аккуратными крыльями и четко выделяющимися двумя косточками на переносице, и подумаю: идеальный?!

03.30

Привлеченная странным шумом из дочериной комнаты, заглянула. Ребенок Лиза танцевала безо всякой музыки.

Моя фонотека в телефоне изрядно устарела, последнюю мелодию я подгружала туда чуть раньше чудесного праздника Нового года, и это был изнуряющий меня «Last Walz» от Rasmus. Ночью как-то особенно приятно громко и тайно слушать музыку в наушниках, и я как-то особенно хорошо представляю тебя.

В автомобиле, правой рукой отыскивающего в эфире что-то более-менее приемлемое, пролистывающего раздраженно стародревнее неопознанное: «светила полная луна, в лесу была ты не одна и никогда потом об этом не жалела…», стародревнее ужасающее: «окончен школьный роман…» и лет пятнадцать назад как опостылевшее «Jonny, oooeee…».

Упражняешься с настроечной ручкой, снобистски ругая «гопниковский» формат популярных радиостанций ФМ, и знать не знаешь, что я тут, совсем недалеко, осваиваю недлинную дорогу Радистки Кэт, работаю, надсаживаясь и волнуясь, на ржавом-ржавом ключе, писклявой, точечно-тирешной морзянкой передавая для тебя кое-что.

Так, полнейшую ерунду, набор слов, лишенных смысла.

Вот, кстати, о песенках: дядя Федор Чистяков, группа «Ноль», когда-то намного лучше меня про это…

«йа эл-йу-бэ-эл-йу тэ-йэ-бэ-йа»

Ну и еще раз.

«йа эл-йу-бэ-эл-йу тэ-йэ-бэ-йа»

Рацию спрячу в привычный подпол, временно свободный от партизан и бочек с квашеной капустой, замаскирую лаз комодом или пусть той же пустой бочкой, для правдоподобия.

А ты наконец отыщешь нечто успокоительное, умиротворенно вздохнешь и посмотришь на дорогу. Какая-то такая музыка, что примирит тебя с плохой погодой, гадким настроением и зудом в правой ладони (буду здороваться? с кем? оставь… это профессиональное).

Я не знаю, что ты выбрал, но почему-то вспоминаю Эннио Марриконе «In the deth car», с таким неожиданно русским многоголосьем в припеве.

11 апреля

00.15

Внезапно противно запел что-то восточное и гадкое Филипп Киркоров, это старушка-соседка за стенкой развлекается, «…он дантист-надомник Рудик, у него приемник – Грюндиг, он его ночами крутит, ловит, контра, Фэ Эр Гэ…».[16] Соседка предпочитает радио «Дача», правда, тоже по ночам.

Появилось такое, неприятное моему, воспитанному на качественном сольфеджио, слуху, радио.

Вчера после разборок с мужем оказалась настолько перепаханной, что не изыскала в себе сил противиться поездке на дачу, и поехала, вместе с Олафом и сыном, дочь предпочла круто тусовать дома в крутящемся кресле напротив компьютера.

Свекры переселились на дачу уже месяц назад, праздновали открытие сезона. Все горизонтальные поверхности в доме были заставлены рассадой в баночках из-под йогурта, примета весны. Свекровь вязала полосатый свитер, кому – неизвестно: полосочка синяя, полосочка желтая, полосочка зеленая, и еще для полноты впечатления – ярко-красная, веселенькая такая расцветочка. Свекр что-то такое делал со своим охотничьим ружьем, они на пару с Олафом охотники и рыбаки, мужчина может иметь безобидное хобби, как говорила героиня известного советского фильма.[17]

Кстати, на даче мне показалось неожиданно хорошо, никто меня особо не трогал, и был воздух, и я просто нашла себя в растапливании печки в бане, сидела на низенькой табуреточке перед открытой топкой, подбрасывала дрова, они замечательно трещали, ворошила угли удобной крепкой вишневой веточкой, пила чай из кружки, подаренной мною же свекру на какой-то праздник, вместительная английская кружка с видами Лондона, Биг-Беном и всем таким. Ни за что не хотела покидать своего места, с какой-то ненасытностью таращилась на живой огонь, как первобытно-общинная скво, хотя скво – это индейские жены вроде бы. Да, точно.

Вспомнила огненную историю: мы со Снежаной Константиновной на уроке труда решили поразить всех отсталых одноклассниц и лично преподавательницу Тамару Августовну.

(«Девочки, девочки, ус-по-ко-и-лись! Мы для чего вас тут учим домоводству? Чтобы вы выросли, и стали хорошие жены, и составили бы счастье простому, хорошему парню, сварив ему вкусный борщ, прокрутив котлету, подрубив пеленку… Вот ты, Снежана, хочешь быть хорошая жена и иметь женское счастье? Тогда прекращай болтать с Паламарчук и зарисовывай в тетрадь кривошипно-шатунный механизм швейной машинки…»)

Мы задумали с подругой Снежаной Константиновной вместо скучного картофельного пюре или чего там, не помню, киселя? приготовить фламбе, вычитали рецепт в роскошной кулинарной книге про кухни народов мира, привезенной моим отцом из Москвы. И все шло в общем-то неплохо, единственное что – после эффектного поджигания содержимое сковородки загорелось пламенем неожиданно сильным, возникла легкая паника с криками и визгами, пока недрогнувшая отличница Горбунова не потушила пожар своим же киселем, пожертвовала. После чего мы со Снежаной Константиновной рыдали в кабинете директора и писали объяснительные.

Эта Тамара Августовна, сама того не зная, стала автором выдающейся фразы, занимающей высокое место в моем личном рейтинге «словечек». Началось все с пошитой мною самым убогим и жалким образом на уроках домоводства ночной рубашки, такое задание.

Руки у девочки Веры ветвились не из положенного рукам места, и ночная рубашка необъяснимым образом приобрела отталкивающий и даже пугающий вид: непомерно широкая, короткая, с вырезом странной многоугольной формы, о качестве швов лучше не упоминать. «Печальное зрелище, душераздирающее зрелище», – как говаривал ослик Иа-Иа, оглядывая свой тыл без хвоста.

Так вот, как я ни охорашивала свое произведение швейного искусства, лучше оно не становилось, я сильно приуныла, осознав полное поражение и провал себя как будущей подходящей жены для простого и хорошего парня. Тамара Августовна меня приободряла, она отрывисто произнесла короткую, пылкую речь: «Ах, девочка моя! Да стоит ли расстраиваться! Да какие только протори и убытки тебе не сулит наша женская нелегкая доля, каких только горестей не встретится на твоем нелегком пути, никто не укатает его асфальтом и не усыпет цветами, поверь! Я сама-то, пожила, знаю, что и как. И не с таким сталкивалась, и не после такого поднимала голову и шла вперед. Бывало, свяжешь кофту… а петли-то набрала и посчитала – неверно, и приходится все-все распускать, все-все распускать…»

Краткое и емкое выражение «бывало, свяжешь кофту…» прочно вошло в наш лексикон.

Так мы с подругами утешаем друг друга. Действует безотказно, да.

00.30

А Ше рассказывал недавно, что во время учебы в институте подрабатывал медбратом и пришел как-то ставить банки болезной старушке, сторожу местной школы, инвалиду труда, которая была ни в чем не виновата, как и все мы, и стал он эти банки фигачить, в одной руке факел, просто хромоногий Гефест, и тут каким-то образом (пролился спирт на бабушку? происки врагов?) болезная старушка вспыхнула, не хуже Муция Сцеволы, а то и лучше, потому что у Сцеволы-то сгорела одна рука, а тут…

Ше не придумал ничего более, чем упасть на пожилую достойную женщину, сторожа и инвалида труда, всем своим студенческим телом, гася синеватый неуверенный огонь. «По-моему, она не поняла вообще, что ситуация вышла из-под контроля», – глубокомысленно комментирует он свой веселый рассказ. Действительно. Подумаешь. Ну падает на тебя медбрат во время процедуры. Делов-то.

Вчера у ребенка Лизы оставались ночевать подружки, Оля и Ксюша, они колобродили до шести утра ровно, а потом разбудили меня с претензиями относительно количества подушек, неважно, так вот, звонит Ше утречком, он любит пораньше, как откроет заспанные глазочки в семь утра, так и сразу звонит и спрашивает, не купить ли мне что-нибудь в «Ашане», они с Алусиком едут. Я даже поперхнулась от неожиданности. Вежливо поблагодарила, сказав, что вот накормлю девчонок завтраком/обедом, и сама вытащусь, пошустрить насчет продуктов питания. Ше неожиданно проявил острый интерес к возрасту и количеству Лизиных гостей, обозвала его «тайным эротоманом».

01.00

Приходили днем мама с теткой, еженедельный разговор на этот раз оказался несколько скомкан из-за предстоящего визита наших престарелых польских родственников, троюродных для нашей бабушки Лэ и ее брата, теткиного мужа, и тетка дико переживает, потому что престарелые польские родственники приедут к нам впервые. Каждый раз, затрагивая эту тему, тетка страшно волнуется, начинает немного заикаться, путать слова, а также покрывается красными пятнами разной формы, и лицо, и шея, не исключено, что и спина с грудью, я боюсь за ее давление, которое и так-то. Тетке придется заселять у себя, в собственной квартире, престарелых польских родственников, хоть она этого хотела сама и своею рукою их и призвала из Польши, из города Кракова. Дядька сказал, что видел престарелых польских родственников в 1988 году, летом, и что этой встречи ему хватило надолго, даже, может быть, навсегда, и что пусть его оставят в покое, иначе он не ручается ни за что вообще. И лег на диван. Где пребывает и сейчас. Сегодня тетка объявила, что остаться в стороне от дней польской дружбы в Самаре мне, как моему негодному дядьке, который еще пожалеет, не удастся и что я ответственна за «ужин по-русски». Я немедленно переспросила:

– Это как, надеть кокошник, напиться водки и петь «Подмосковные вечера…» и «По тундре, по железной дороге…»?

– Вера. Я тебе скажу. Не думаю, что сейчас уместно как-то так шутить, и вообще… мы, наша семья, должны продемонстрировать польским родственникам, что мы храним семейные традиции и остались маленьким островком славянской культуры…

Я заслушалась тетку, с удовольствием представила себя маленьким островком славянской культуры.

– Сделаешь рыбных блюд русской кухни, обязательно блины, мать испечет кулебяку… я думаю, еще неплохо расстегайчиков, маленьких… Ну и холодец, и, конечно, щи из кислой капусты, или что? солянка рыбная на сковороде? Подумай сама, дорогая моя, меню согласуешь со мной, – деловито продолжала тетка, доставая неожиданную записную книжку размером с Первый Том Большой Медицинской Энциклопедии и что-то там черкая ручкой. – Так. И я тебе скажу. Пожалуйста, безо всяких там… фокусов… Программу вечера мы обсудим дополнительно, никаких твоих песнопений, я тебя умоляю, Вера, в прошлый раз на моем дне рождения ты трижды спела «Бродяга, судьбу проклиная… тащится с сумой на плечах…», аккомпанируя себе на пианино, причем отвратительно.

За меня вступилась мама, заявив тетке не без обиды, что я чудесно пою и что даже бабушка перед смертью только и просила меня сыграть ей на рояле и спеть «Там вдали, за рекой, догорали огни… в небе ясном заря догорала…».

– Перед смертью, говоришь? – жестоко усмехнулась тетка.

Одна моя знакомая, очень умная девочка (Мэри Эн) недавно меня спросила: сколькими несчастливыми днями ты расплачиваешься за день счастья? Вместо того чтобы поблагодарить за вопрос, я как-то всполошилась и наскоро ответила, что примерно тремя к одному.

А почему поблагодарить за вопрос, а потому что я все думаю и думаю на эту симпатичную и лояльную к себе (любимой, несчастной, всеми покинутой) тему. И прихожу все более и более к удивительным выводам, я тебе даже сейчас расскажу. Ты меня разбаловал преувеличенным вниманием к моей болтовне, так получай же.

Когда я была маленькой, я ежегодно ездила в пионерский лагерь, он назывался АИСТ, и вот там мы нередко с такими же мелкими обормотами прокрадывались к ветхому забору из крученых стальных прутьев и тайно покидали территорию, шлялись по лесам-полям и, наверное, лугам. Вот я и хочу – о полях. Имелось два вида полей (прости мою аграрную необразованность) – кукурузное и какое-то с колосьями, пшеничными? ржаными? – не знаю. Все васильки, васильки, много мелькало их в поле… Кукуруза была высока, густа, с головой закрывала мелких обормотов, мы варварски носились в этих посадках, играя то ли в прятки, то ли в казаки-разбойники, то ли во что-то еще, а вот рожь-пшеница колосилась не ахти как, и, чтобы там укрыться, надо было себя укладывать на коленки, корточки, а иногда даже ползком. Результат же был примерно одинаков: и в кукурузе, и во взопревших озимых ты видел только на шаг вперед, да и то – слабенько из-за ярких упругих стеблей, и знать себе не знал, что тебя ожидает, когда ты этот шаг сделаешь, то ли наткнешься на мелкого дружественного обормота, то ли на пьяного местного зоотехника дядю Васю, то ли на василек-василек.

Не хочу совершенно уподобляться аутичной героине детского фильма-сказки, умалишенно восклицавшей: что воля, что неволя – все едино… Но.

Когда порхаешь и возносишься в счастливых днях, когда уныло бредешь, рыдая, в последующих несчастливых, все это как прогулки в полях – не знаешь, что будет вот, к примеру, завтра. Прошелестишь ли ты, хохоча, сквозь легкие колосья, или будешь прорубать себе дорогу верным мачете в тростниковых зарослях. Когда это счастливые дни, это хорошо и правильно. А когда последующие несчастливые – ну я не знаю. Может быть, уже стоит подпрыгнуть, и высунуть голову, и немного хоть сориентироваться на местности? Может быть, ты уже куда-то пришел?

…Как далеки эти дни, долго ль томиться я буду, ах васильки, васильки, красные, желтые всюду…[18]

13 апреля

23.30

Понедельник сегодня, тринадцатое.

Полностью оправдались известные ожидания и насчет понедельника, и насчет тринадцатого.

С Настоящим Полковником поехали по делам, на его, разумеется, «хаммере». У аптеки Начальник притормозил и выслал меня купить ему пирамидону аспирину. Начальник любит и умеет себя полечить, выглядит это приблизительно так: «Эххх, чувствую я, что кровь-кровушка моя загустела. Сбегай, Верочка, за аспирином! Сейчас мы ее поразжижаем!» Ну вот Верочка и побежала, отоварилась по полной, с набитыми таблетками карманами пальто забралась в «хаммер». Со второй попытки, это нормально для меня. «Хаммер» отказался заводиться. Он не издавал никаких звуков, ничего неприятного, просто молчал, не заводился и не ехал. Начальник заметно занервничал, с деланым смешком сбивчиво рассказал, что «хаммер» – это танк, а танк заводится «по-любому», и даже если не заводится, то в него стреляют из автомата Калашникова, и он заводится все равно.

«Хаммер» не заводился. Может быть, дело было в том, что у Настоящего Полковника не случилось при себе автомата Калашникова. Начальник вылез из автомобиля, три раза пнул колесо, специальной нарядной тряпочкой протер ветровое стекло – проделал весь спектр необходимых ремонтных мероприятий. «Хаммер» не заводился. Начальник позвонил Главному Инженеру конторы, затребовав его немедленного приезда с тем, чтобы «наложить клеммы».

От меня потребовался новый поход в аптеку, на предмет корвалолу. Благоухая устойчивым неповторимым запахом, я вернулась. Начальник раздраженно сказал мне, что я не могла, что ли, сообразить, что ему потребуется еще и минеральная вода (в стеклянной бутылке), и разовый стаканчик, лучше два?

Требуемую минеральную воду «в стекле» я искала минут десять, Начальник сказал, что это вообще, и нервно выдрал бутылку из моих рук.

Прибыл Главный Инженер, с таким лицом, что они недовольны, начался процесс с клеммами, я сидела в кабине и уже начинала мерзнуть.

«Хаммер» не заводился. Главный Инженер умчал обратно на своей «Ниве-шевроле», которая, по крайней мере, заводилась, а мы стали звонить в «Хаммер» – центр. Минут через сорок прибыл Эвакуатор, который выглядел раза в полтора меньше «хаммера». В ужасе представила, как уютненько там разместится громада Начальнического автомобиля. Погрузочные работы продолжались часов пятнадцать. Вечерело и смеркалось. Моросило. Колеса Начальнического автомобиля игриво свисали с боков осевшего Эвакуатора, хотелось поплакать над ним, пока он живой.

С неимоверными муками добрались до «Хаммер» – центра, где, задействовав весь персонал, включая курьера с пакетом, выгрузили машину. Начальник сел за руль. «Хаммер» завелся. Начальник поехал. Сделав маленький изящный кружок, вернулся. Я подумала, что рот ему все-таки придется завязать тряпочкой, или вставить аккуратненький кляпик, потому что такой отборнейшей ругани обычно не ожидаешь услышать в салоне ремонта дорогих автомобилей. Всего в нескольких простых русских словах Настоящий Полковник доступно объяснил всем присутствующим, что он думает об автомобиле «хаммер» вообще и о «Хаммер» – центре в частности, текущей геополитической ситуации, идиотской погоде и – ну как без этого! – Мировом Финансовом Кризисе, нехватке оборотных средств на счету конторы, своенравии и гадком характере Главного Бухгалтера, ну и еще – по мелочи.

00.00

Чего только в маршрутке не увидишь, как только не пополнишь свой жалкий тезаурус, вот ехамши Вера сегодня с работы, глядь – а на маршру-точном окошке рекламная листовка прилеплена, чтобы читали люди добрые, просвещались. Я решила того, немного попросвещаться. С любопытством прочитала: «Революция в сфере женской интимной гигиены! Анионовые ежедневные прокладки «Лав Мун!»»

«Ого, – подумала я, придвигая нос поближе, – ого! Хочу революцию! В сфере женской интимной гигиены!»

«Непревзойденные по своим отличным и высочайшим качествам, прокладки «Лав Мун» не только избавят вас от неприятного запаха, бактерий и прочих женских недомоганий, но и вернут вам уверенность в себе, снимут усталость, поднимут настроение и придадут сил!» – твердо пообещала мне листовка. Я мечтательно заулыбалась: встаешь утром нехотя, запинаешься о порог, плетешься в ванную с одной мыслью: а что же это я еще не подохла? такая вся в женских недомоганиях, неуверенная в себе, усталая, обессиленная, и настроения, что характерно, ноль целых фиг десятых. Одна только мысль волшебным образом поддерживает тебя! одно только слово ты твердишь пересохшими и покусанными от неуверенности в себе губами: проклад-килавмунпрокладкилавмунпрокладкилавмун… Волшебные анионовые прокладки «Лав Мун», непревзойденные по своим отличным и высочайшим качествам, не дремлют! Элегантным движением руки ты превращаешься… превращаешься… в «знойную женщину, мечту поэта» – сильно-уверенную, неустанно-веселую, и антибактериально-дезодорированную притом. Вот так и должна жить Настоящий Белый Человек, а не тупить на бортике ванны. Только при чем здесь анион.

00.30

Картина маслом – есть такое штампованное определение для ряда классических сюжетов, например, сидишь ты с любовницей, а тут жена неожиданно возвращается из командировки и расстреливает вас из старого доброго гранатомета, или наоборот. Сидишь с женой, а звонит любовница и сообщает, что только что родила двойню.

А вот Алиса пишет маслом не всякую такую фигню, а настоящие картины, и у нее сегодня открылась выставка. Я очень теряюсь на таких светских мероприятиях, потому что чувствую себя ученицей валяльщицы с суконной фабрики на балу в Дворянском собрании. Но Алисина выставка – это еще достаточно безобидное действо, потому что я хотя бы оделась как человек: черное пальто, длинная юбка с неровным краем, полосатые гольфы, желтые ботинки и сверху широкий шарф в турецкие огурцы. Сама Алиса была великолепна, в кожаной мини-юбке, демонстрировала публике безукоризненные ноги, залпы личного остроумия и красивые работы.

Около пейзажей с видами старой Самары судьба столкнула меня с молодой девушкой Козловец. Молодая девушка Козловец – моя однокашница, училась в параллельном мне классе «Б», мы периодически встречаемся в каких-то таких местах, где я появляюсь случайно и прячусь за спинами, а девушка Козловец гордо прохаживается в туфлях Балдинини, виртуозно клея присутствующих олигархов или просто. Виртуозно клея.

Моя дочь очень уважает молодую девушку Козловец, иногда общается с ней помимо меня, типа, где сейчас круто тусовать, подойдут ли колготки в сеточку к розовому платью со рваной юбкой и в какие все-таки месяцы нельзя есть устриц?

Недавно у молодой девушки Козловец случился неприятный казус. Полюбила она олигарха-не олигарха (как спели недавно по МТВ: «потому что на десяааать девчоооонок по статистике один олигарх»), а состоятельного мужчину, владельца клиники пластической хирургии, звали его, ну допустим, Полуэкт. И Полуэкт полюбил молодую девушку Козловец, потому что она красивая, умная, из хорошей семьи и уместна в любом обществе. Дело шло к свадьбе. Но тут молодая девушка Козловец заподозрила неладное. В частности, ее насторожила бурная виртуальная жизнь хирурга Полуэкта, его практически постоянное присутствие на общенациональном социальном сайте Одноклассники. Что там делает мой любимый Полуэкт? Какие знакомства заводит? О чем таком сексуальном ведет переписку? И, главное, с кем? – терзалась сомнениями девушка Козловец. И она решила пойти другим путем, а именно взломать почтовый Полуэктов ящик, для чего уплатила согласно выписанному счету ровно девять тысяч пятьсот российских рублей конторе с говорящим названием «Взлом». Через три дня и три ночи молодая девушка Козловец, оказавшись владелицей логина и пароля хирурга Полуэкта, дрожащими аристократическими пальцами покоцала по клавиатуре и подключилась к Интернету. Через десять минут она поднялась со стула, твердым шагом прошла к буфету, наследство бабушки, налила в высокий стакан тепловатой водки и выпила. Во входящих и исходящих сообщениях хирурга Полуэкта были сотни писем от сотен молодых девушек (не Козловец), а общую тему можно без затей назвать так: «виртуальный секс».

И тут молодая девушка Козловец дала маху. Совершенно забыв о пяти основных пунктах инструкции: «Как пользоваться чужим почтовым ящиком, чтобы он служил вам долго и приносил радость», она со зверским лицом засела за компьютер и принялась за работу. Через один час тридцать минут каждая из абоненток Полуэкта получила якобы от Полуэкта недлинное письмо, о содержании которого можно, в принципе, догадаться.

Усталая, но довольная молодая девушка Козловец с удобством и коньячной рюмкой устроилась в кресле. Жизнь налаживалась, водка успела охладиться, виноватые были наказаны. Ничто не предвещало беды, привычно напишу я свой буквально девиз. Но тут дверь в квартиру начала содрогаться от размеренных ударов …«ноги», – догадалась молодая девушка Козловец. «Открывай, падла! – приветливо прокричал с лестничной площадки хирург Полуэкт. – А не то сейчас разъебу твою халабуду вдребезги пополам!»

Молодая Козловец двери Полуэкту не открыла, бурю пересидела, спрятавшись под журнальный столик, названивая папе с просьбой о вспомоществовании.

С Полуэктом они более не общались. Никогда.

01.00

В бане у свекров нет нормального зеркала, только маленькое, целиком там мог бы отразиться только больной голубь, а мне, чтобы рассмотреть себя во весь рост, пришлось встать на табуретку и к тому же принимать причудливые нечеловеческие позы (со сдавленным смехом вспомнила сына, с болью сообщившего мне перед новогодней Елкой в школе: «Мам, ну как всегда, девочки будут Снежинки, а мальчики – Обезьяны…»).

В общем, обезьянничала перед осколком зеркала, Алиса в Зазеркалье, если бы Алиса, если бы в Зазеркалье, из парилки прекрасно пахло деревом, листьями, травами, травытравытравы не успеееели от росы серебряной погнууууться; чем-то еще таким специальным и настоящим – жаром, текущей смолой, немного дымом и костром. Вообще-то я далека от самолюбования, но стояла и пялилась, как бы готовясь полюбить себя на всю жизнь, – это запах меня сбил с толку, немного сместил с привычной точки в привычной системе координат, я была бы счастлива съесть этого воздуха, принять внутрь не только через нос и легкие, а через рот. Напитаться.

И что же глупая Вера увидела в зеркале размером с Носовой Платок, о чем при этом пыталась думать и что произошло далее.

Вот плечи, прямые плечи, нифига не покатые, как положено у томных красоток, нет, простецки параллельные полу, ключицы торчат, грудь тяжелая, иногда она кажется просто отрывающейся от грудной клетки, в стороны и вверх, я хочу, чтобы ее жадно хватали руками, рвали губами и даже зубами соски, а еще я думаю: у тебя все в порядке, девочка моя, ты живая, ничего не пропало, ничего не кончилось, жизнь неистребима, ты любишь секс, а секс любит тебя, ты хочешь, ты ждешь прикосновений, и ты сейчас положишь руку на свою все еще красивую грудь, тебе повезло, генетикагенетика, сама видишь, ты положишь руку и сожмешь сосок, он твердый, как каменный, и горячий, как кусок небесного метеоритного тела, пробивший все плотные слои атмосферы, теперь ты проведешь рукой вниз, правой, обрисовывая контур, до бедра, в зеркало видно плохо, но ты всегда переживаешь из-за размеров задницы – огромная, огромная, ну почемупочемупочему, мечта всей жизни: о дайте мне, дайте мне маленькую задницу и тонкие ноги, нет, нет, не дадут, угомонись уже, зато какой крутой изгиб, говорят, мужчинам нравится, а то ты не знаешь, врушка, что нравится, престарелая кокетка, проведи рукой между ног, так и есть, мокро, мокро, вот еще чем здесь пахнет, и очень приятно – мной.

Вошел Олаф, это мой муж … я люблю его и уважаю, но почему у него такие оттопыренные уши, хрящеватые, бледные…[19] ах ты мой цыпленочек, Анна Каренина недоперееханная локомотивом, вошел Олаф? Вошел-вошел. Увидел меня, голую, взбудораженную и на табуретке, встал сзади, медленно положил руки на грудь, сжал.

Как ты и хотела, дорогая, вот они, мужские руки на твоей груди, чего еще надо, давай, какая чудная игра: «обмани себя: лучше, больше, сильнее», закрой глаза, зажмурь их покрепче, заслони ладонями уши и пусти плавать в своей пустой голове прозрачные, юркие и неотступные мысли о другом мужчине, чужом и постороннем. Соври себе привычно, что это его, идеальной формы, рука раздвигает твои ноги, его палец проникает в твое тело, один, второй, третий, стоп, больше не надо пока, его язык упирается в твои десны, сейчас ты впустишь его в себя, опять и целиком, как будто бы и так он не устроился в каждой твоей клетке, в каждом ядре, хромосоме, заменив твое убогое «я» своими инициалами, затейливый вензель.

– Ты извини, я… голова болит, – свежо сформулировала я, мягко отсоединила мужевы руки, тяжело спрыгнула с табуретки, дюймовочка, прошла в парилку, все хорошо, все прошло, ежедневная мантра.

Все когда-нибудь изменится, но не сейчас.

Думаешь, что как-то так вышло, что ты со временем разучилась разлюблять? По-идиотски и звучит и выглядит это слово.

Не только вещи не можешь разлюбить. Не только вещи коллекционируешь, оглаживая любовно при мимолетных встречах: привет, чашка, привет, зеркальце, привет, тарелка с охотничьим сюжетом?

Просто поняла недавно, что полюбить кого-то нового я могу, а вот разлюбить кого-то старого – наверное, нет, и что же теперь? Все эти люди будут накапливаться во мне дождевой водой в дубовой бочке, плотными слоями атмосферы, концентрическими кругами дерева, – а как нам узнать возраст дерева? срубить и посчитать кольца, сказал мой сын, добрый мальчик, – перегноем, торфом, превращаться в альтернативный источник углеводородов?

14 апреля

23.45

Если членам Вашей семьи характерно есть, доктор, то рано или поздно в холодильнике заканчивается еда и не начинается, пока кто-то ее туда не поместит. Членам моей семьи очень-очень характерно есть, в особенности по ночам, а «кто-то» – это всегда я. Вот и сегодня утром чудненьким образом обнаружилось отсутствие молока, хлеба и прочего, а если откровенно: то на полках одиноко болтались четыре сорта майонеза, три – кетчупа, два лимона и одно яблоко, все. Сварила вкусную и полезную овсяную кашу на воде, загляденье, выдала сыну («Каша?? Овсяная?? А что такая… серая?!»), дочери тоже («А что, больше ничего нет?!»), я на завтрак ничего не ем, напиваюсь кофием, а Олаф обычно уносит с собой в офис бутерброд, чтобы в тиши рабочего места полноценно испить с ним чаю, но сегодня не унес. Не было ему бутерброда. Как, как? как так могло произойти, вчера вечером я еще многое встречала в холодильниковых недрах, вспоминаются сосиски, твердый сыр, яйца и рыночный творог. А также шоколад. Спороли, как говорила моя бабушка, Изольда Сергеевна, спороли. Сами детушки и уработали, вчера ребенок Лиза вспомнила детство, подключила к телевизору игровую приставку Сони Плей Стейшн и отыскала ровно один миллион дисков для нее, страшно подумать, сколько средств в свое время я угрохала на это разнообразие видов. Так вот, и они с братом допоздна резвились в гонках, драчках и прочем, попутно уничтожая запасы продовольствия, а утром – кто бы мог подумать! – есть нечего, и виновата старуха я.

Чувствуя себя плохой хозяйкой и ехидной, а не матерью, после посещения Фединькиной конторы стартанула за едой. Там рядом есть большой супермаркет, в общем, неплохой, там-то мне и встретилась Она. С тележкой, бредет, собирая с полок всякого товару, – жена В., доктор, ну вот какого хрена и рожна она делает в этом конкретно магазине, за три тысячи километров от своего родного дома? Первый раз я ее видела помимо прогулок с собакой, жирной сукой Афродитой, и изменения коснулись разве что штанов: вместо тренировочных, или вот еще роскошно говорят: гимнастических, на ней были вельветовые джинсы, светло-коричневые, дочка СнежжаныКонстантиновны называет такой цвет «поносовый».

Понятно, конечно, почему меня так трясет от В-вской жены, я ей сделала много чего плохого, и любить ее после этого никак невозможно, плюс у нее усы, плюс на данный момент я абсолютно ничего не знаю про В., что он там, как он там, куда пошел своей неверной дорогой, о чем он, В., думает, что его, В., заботит и вообще, а она – она знает, кикимора болотная, поносовые штаны.

В. рассказывал в свое время, что у нее что-то там, какая-то болезнь, артрит? артроз? нифига не помню, короче, перебирает она своими ножонками вдоль по супермаркету, скрипит вовсю суставами, с усилием проворачивает мыслишки в голове: что бы такого прикупить дорогому В.? В результате выбрала мерзких рыбных палочек для жарки, куриных крыльев, перешли в режим экономии? Одну мою подругу детства Оксану с треском бросил (и она пролетела девять метров) муж после того, как она сварила и подала ему отвратительный на вид и вкус супчик из курьих голов.

Тааак, что у нас еще сегодня скушает В.? Ага, блинчики с мясом, творогом, сгущенкой. Колбаса, ему надо «докторскую», это профессиональное. Взяла какую-то сырокопченую. Читала, что она буквально годами не переваривается, годами. Макароны – две пачки. Манная крупа. Кашки мальчику. С комками. Зеленый горошек. Мальчику салату оливье? С рыбными палочками, ага. Сверху украсить блинами. Подавать холодным.

Уффф, Вера, сейчас лопнешь от злости, захлебнешься собственной желчью, будешь знать. Сама-то, красавица Маруся, недавно радовала народ в очереди великолепным содержимым своей продовольственной, блин, корзины: бутылка виски, два пива, туалетная бумага, четыре рулончика в прелестный цветочек, и «киндер-сюрприз», витаминно-минеральный комплекс.

00.15

Вообще, я обожаю подглядывать, кто что покупает в супермаркетах, сразу можно представить образ жизни и духовные устремления человека.

У нашей семьи ровно половина тележки, как правило, занята кормом для кошки, крысы и рыбок, а также ароматизированными наполнителями кошачьего туалета, крысиного туалета и прочей животноводческой шнягой; в оставшейся половине уютно соседствуют курица, рыба, яблоки, сыр, чай и кофе.

А вот мужчина выкладывает на ленту у кассы полхлеба, банку консервов и дешевую водку, тут все ясно. Или иной мужчина радует глаз изобилием в своей корзинке полуфабрикатов типа готовых пицц, лазаний и пельменей, тут прямо надо брать, товарищу явно не хватает хорошей домашней еды и ласкового женского сердца, чтобы билось рядом.

Прилично одетый покупатель (пересчитывая бутылки с водкой в своей тележке): Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Его спутник (добавляя еще бутылку): шестнадцать – для ровного счета.

У девушек обычно здравый смысл борется со страстью, забавно угадывать, что же в конце концов победит: вот диетические хлебцы, творожок нулевой жирности, кефир нагло попираются свиными ребрышками, жирными 33 %-ми сливками и шоколадными конфетами «Золотая марка» в жже-лезной коробке.

Один раз я помогала подруге Але закупать для дня рождения сына мороженое и шоколадные батончики в промышленном количестве, и кассирша нас спросила удивленно: «Это вы детям, что ли?» «Нет, сами сейчас сожрем», – злобно прошипели мы, распихивая товары по пакетам.

А подруга Маша как-то покупала с бывшим мужем фарш. Магазин предлагал несколько сортов этого ценного белкового продукта, и Маша сладострастно приступила к выбору. Военный Человек первые десять минут терпеливо ожидал, потом начал нервничать, скучливо повторяя: теряем время, Машенька, теряем время. Когда он произнес это в сто сорок девятый раз, Маша залезла рукой в поддон с фаршем, ловко подцепила пригоршню и ловко метнула в его изумленное лицо.

01.00

А как-то мы тусовали на дне рождения у жены Цэ, в ночном, не побоюсь этого слова, клубе. В числе гостей был сплошной бомонд, кроме, думаю, меня и Олафа. Бомонд рассказывал такие истории: «И у меня прямо вид спорта такой, захожу в гастроном, выпиваю флягу свежевыжатого сока с тележечки, потом поброжу себе, для виду, и выхожу, не заплатив!..» или «А я поднаторел соус «Тобаско» пиздить, вообще элементарно, он небольшой, засунул в карман, и с понтом дело…»

Но всех заткнула за пояс известная в Самаре светская львица Марина с рассказом о том, как во время полета до городу Парижу стащила из салона самолета 4 пледа, 3 набора посуды и 2 бутылки виски «Блек Лэйбл» из шкафчика бортпроводников.

Все смеялись и с жаром обсуждали, какой это драйв, адреналин, чувствуешь, что живешь по-настоящему, и вообще, а Вера просто стояла дура дурой. Сюда бы молодую девушку Козловец, она бы всех заткнула за пояс, искрометно поведав обществу, как выкрала из клиники своего бывшего хирурга Полуэкта аппарат для лимфодренажа, каковой лимфодренаж и проделывает себе ежевечерне. А я-то.

Помнится, стянула я в универсаме две пачки детского питания, было дело, когда младенец Павел требовал еды, мое личное молоко иссякло, а денег не было совершенно. Но я эту информацию скрываю и стыжусь, потому что быть воровкой очень стыдно, наверное, это один из самых гадких моих поступков, да.

А подруга моя, честная Аля, один раз обнаружила, что в кафе с нее официантка не взяла за съеденный салат Цезарь с креветками, так честная Аля не поленилась вернуться с полдороги и заплатила нужную сумму. «А то бы я и не заснула!» – объясняла потом она мне. Хорошая она.

01.30

А жену В. я потеряла где-то среди морозильных прилавков и консервных штабелей, все это некрасиво, но в подглядывании за ней я нахожу тоже драйв и адреналин, дура я, дура я, дура я проклятая. Вот сидят четыре дуры. А я дура пятая…

И вообще, с этим адреналином напрочь забыла купить хоть что-то из еды, хорошо, вечером заходила честная Аля, смотались с ней в «Любимый», принесли в четырех руках четыре пакета, потом отдышались и пошли на Набережную пиво пить, было тепло.

Подруга моя Аля в необходимых подробностях поведала мне о последнем разговоре с отцом одноклассника ее сына, потенциальном хахале и женихе. Я внимательно слушала, изредка вставляя реплики: «А ты?», «А он?» и «И что дальше?»

Помню, учились мы на втором, что ли, курсе или на первом? неважно, и в Алькиной жизни произошло Судьбоносное Событие: ее мальчик Вячик уходил в армию. Само по себе выражение: «ждать парня из армии» навевает на меня тупую тоску, такой бесперспективностью и унынием мало какая иная фраза может похвалиться, вот разве что «дело не в тебе, дело во мне».

Так вот, Вячик бороздил просторы сборного пункта в Сызрани, все уже, честная Аля сдержанно, как и подобает дочери профессора, рыдала в институтском коридоре, шумно сморкаясь в эпюру по Начертательной Геометри, ага, все-таки первый курс, и уже был изготовлен Календарь. Внимание: специальный календарь, рассчитанный на двухгодичное Вячиково отсутствие, в котором честная Аля намеревалась ежедневно зачеркивать по цифре. Подруга всегда любила наглядность, типичный визуал, в школе она вела графики зависимости настроения от разных факторов: погода, присутствие родителей дома, исправная работа телефона и прочая, прочая.

Календарь прослужил Але ровно десять дней, ровно десять циферок Аля аккуратно перечеркнула синий ручкой Big, а когда настало время зачеркивать одиннадцатую, Алю полюбил старшекурсник Антон в модных джинсах «Пирамида».

Вообще, реально, теперь только и делаю, что вижу тебя во снах. Сегодня – совершенно ужасный, проснулась в испуге, отправилась на кухню забывать и запивать соком. Будто бы ты в каком-то пузыре, большом, как бы из полиэтилена, прозрачном и плотном. И ты там живешь, проживаешь, обитаешь, а я хожу мимо и смотрю. Потом начинаешь пропихиваться как бы через пузырь, а не получается никак. А я хожу мимо и смотрю. Потом с силой проталкиваешь наружу руку и что-то в ней мне протягиваешь: на, возьми! А мне от этого невозможно, невероятно, дичайше страшно, я говорю: нет, нет, нет, не возьму. И просыпаюсь. Надо было взять, ругаю себя, дуру.

15 апреля

23.15

Сегодняшний день обещали самым теплым на неделе, не знаю, не знаю, когда мы вышли с утра с ребенком Павлом на улицу, желания сбросить пальто и последовать далее в трусах и майке не возникло. Зато улица совершенно замечательно пахла дымом, не думаю, чтобы это красиво и со значением сжигали что-то романтичное типа сухих листьев, подозреваю, что горела соседняя помойка, с которой я как-то притащила домой нарядный розовый картонный пакет с надписью ЭСКАДА, теперь храню там летние детские вещи.

Тем не менее я глубоко задышала, удивительно, тут-то и поверишь в теорию эволюции Чарльза Дарвина, потому что человеку не нужно такое обоняние, и чего это человеку заморачиваться на запахах, и чего это ему терять буквально себя, уноситься на волне разного рода ароматов, оставляя собственное надоевшее тело?

Чувствуешь запах дыма, как сегодня утром, и ты уже не мать детей или кто ты там есть, а девочка, ученица пятого класса, в коричневой форме с плиссированной юбкой, воротником-стоечкой, кружевными манжетами и в черном шерстяном фартуке, идешь на субботник по уборке пришкольной территории, и на тебе поверх колготок напялены белые гэдээровские носочки с оборочкой, писк моды. И ты счастлива, так как в тебя ярко влюблены одноклассник Королев и одноклассник Велижанов, а еще ты дополнительно нравишься шестикласснику Мартынову, он подходит к тебе на переменах. И ты знаешь, что одноклассник Велижанов стукнет тебя учебником по голове, а ты погонишься за ним с треугольником и стукнешь тоже, а одноклассник Королев пойдет тебя провожать до дома и до подъезда и ворчливо спросит: «О чем ты с этим дураком Мартыновым все время разговариваешь, не понимаю?» – какие старые, старые песни, однако…

Или недели две назад, убираясь в маминой квартире на антресолях, совершенно неожиданно встретила пустой флакончик обтекаемой формы от польских духов «Быть может», пустой, но я быстро открутила золотистый колпачок, и понюхала флакончик, и флакончик услужливо запах. Да.

Вот девочка Вера собирается на первое в жизни настоящее свидание с молодым мальчиком О., через полгода они займутся бедноватым на события подростковым сексом, а сейчас она тайно пользуется материными духами. Польские духи «Быть может», прекрасный запах, жаль, выветривается быстро, а вот и не быстро, сто тысяч лет прошло, а он все тут. Первое свидание, и катастрофическое отсутствие одежды, помимо школьной формы с плиссированной юбочкой ничего нету, и надевается мамина черная финская кофта и собственная синяя ужасающая юбка, фу-фу-фу, но молодого мальчика О. это нисколько не смущает, ему нравится девочка Вера, свежая, как сыроежка, и пахнущая польскими духами. «Быть может». На первом свидании они еще не держатся за руки, а вот на втором уже – да, и что вообще может быть лучше и волнительнее этого, спрашивает себя девочка Вера в синей юбке и с горящими щеками, есть некоторые вещи, немного, но есть, поймет она чуть позже.

Чего уж тут говорить – пошли мы с ребенком Лизой сдавать необходимые для выздоравливающих от ангины анализы – в лаборатории пахло больницей, такой специфический и всем известный запах, то ли спирта, то ли чего, я даже покачнулась на месте. Реально схватилась за стеночку, неверной ручоночкой, как будто это помешало мне ведьмой вылететь в трубу, пронестись над грязными улицами, нафиг расколотив стеклопакет, ворваться в В. – скую Ординаторскую, обнаружить его лохматую голову, зависнуть перед ним в воздухе и, покачиваясь, подставиться под его взгляд. Как близко, оказывается, он был.

00.10

Вечером заходила в гости кузина, долго разговаривала со мной о разных средствах по уходу за мешками под глазами, морщинами и подобных шампунях от перхоти. Чувствовалось, что она подготовилась к разговору, так как оперировала понятиями «наносомы проретинола А», «естественное межклеточное расстояние», «синтез колагена» и «два типа старения». На разговор подтянулся Олаф, не расстающийся с мобильным телефоном, в котором Работница-Крестьянка неутомимо отчитывалась о проделанной работе: доделываю английский, написала она с ошибками. Я злобно заметила Олафу, что в конкретном Работницыном случае полной анэнцефалии[20] трудно говорить об изучении иностранных языков, сначала бы русский подучить, как минимум. Олаф отзывался в смысле, что они с Работницей хорошие друзья, и почему бы ей, как другу, не поделиться первыми успехами в освоении английского, а я поинтересовалась, что именно она освоила? За пять занятий? Май нейм из Васья? Олаф остался недоволен, кухню покинул, а мы с кузиной продолжили увлекательный разговор о типах старения, да.

В ходе беседы кузина пожаловалась, что родной муж Диман надоел ей, «как собаке пятая нога», и мы немного поспорили с ней об этимологии устойчивого идиоматического выражения «как собаке пятая нога», кузина обиделась и вскричала:

– Нет, я к ней как к ближайшей родственнице, а она к словам цепляется!

– Ничего, ничего, – утешила я кузину, – встретишь еще хорошего человека…

Далее кузина открыла мне тайну, что вот уже две недели посещает занятия группы «Похудей сытно».

– И что вы там делаете? – заинтересовалась я. – Непрерывно жрете?

Кузина немного пообижалась, но потом истово принялась описывать свои новые пищевые привычки. Клянусь, она так и сказала: пищевые привычки. «Вот только, – погрустнела она, – ноги у меня как были короткие, так и останутся…»

«Какие твои годы, вырастут!» – щедро пообещала я.

Кузина предельно откровенно рассказала, что девиз группы «Похудей сытно» это – «Скажи голоду: НЕТ», о чем, собственно, можно догадаться и по названию. Главное – сбалансированное питание, правильные сочетания продуктов и энергетическая пирамида. И еще надо двигаться, двигаться.

Тут кузина немного подвигала пальцами рук и еще туловищем, как будто бы собиралась, сидя на моем кухонном диванчике, станцевать танец живота.

Когда мы с кузиной росли, наши мамы и бабушки очень дружили, поэтому некоторые повадки у нас с ней общие до сих пор:

1) нулевое умение кататься на велосипеде – мамы считали, что девочкам это неполезно, велосипед;

2) великолепные навыки в приготовлении блюд узбекской кухни, например пяти видов плова, – бабушки долгое время прожили в Ташкенте…

01.00

После ухода кузины (за ней приехал родной муж Диман, пятая собачья нога) Олаф немного помучил меня излюбленным вопросом, о чем я вообще думаю. Как правило, ответить на него очень трудно.

Редко, но мне удается посмотреть на него сквозь налипший шелушащийся мусор двенадцати лет брака, моих обид, его обид, моих разочарований, его разочарований, моей измены и его измены, моего отчаяния, его отчаяния, общего текущего глухого раздражения – и я вижу того мальчика, который любил меня так сильно. Даже во сне он гладил меня по руке, по плечу, по щеке. А сейчас у меня болит в груди при виде рекламных роликов со счастливыми семьями, собаками, сиропами от кашля и пароварками. А сейчас я даже толком не могу выплакаться.

А сейчас он все чаще смотрит на меня с ненавистью, доктор, почти уже с ненавистью, и повторяет: «О чем ты вообще думаешь?»

И я знаю, что ответа он не ждет.

01.30

Забавно, каждый Божий день проезжаю два раза мимо дома, где мы в квартире друга В. с собственно В. встречались много-много раз, и ничего. Или чего?

Прилепляюсь носом к стеклу, смотрю. Вот этот подъезд, третий этаж, квартира 123, «легко запомнить, один-два-три» – анонсировал В., а я бы запомнила тогда даже число Пи с точностью до десятого знака после запятой…

Друг – тот самый, первый владелец моей ультрамариновой вазы, – счастливо тогда проживал в Италии, а мы активно пользовали вверенную нам недвижимость, слава богу лишенную цветов, нуждающихся в поливе, цветы со мной уживаются плохо, вот этот дом, этот подъезд, третий этаж, квартира 123.

Ключи были и у меня, и у него, первая появлялась почти всегда я, утром, я врала Начальникам что-нибудь убедительное, я умею, а В. – приезжал после дежурств, принося с собой специфический, всем известный больничный запах.

К свиданиям я готовилась очень ответственно.

День рождения В. мы отмечали трижды, три недели подряд, потому что разработали и утвердили три сценария.

Согласно первому я была Классной Руководительницей В., сексуально озабоченной, разумеется, дамой. Классной Руководительнице полагался строгий костюм фасона «А жена моя, товарищ Парамонова, в это время находилась за границею» и очки, очки я стащила у ребенка Павла, потому что Вы же знаете, доктор, что зрение я корректирую растягиванием глаза, костюмец подошел корпоративный, с узкой черной юбкой и пиджаком.

Классная Руководительница поздравляла ученика В., желала ему успехов и отличных оценок, при этом методично освобождалась от предметов одежды, игриво бросая их в лицо ученика В.

Согласно второму сценарию друзья В. изобретательно подарили ему девушку по вызову, выползающую из торта с кремом. Торта с кремом не было, развеселую ударницу от любви я изображала в диких сетчатых чулках с пенопластовым цветочком на щиколотке, В. должен был в порыве страсти срывать его зубами, срывал.

И в третьем варианте я была девочкой Танечкой, пионеркой, уполномоченной поздравить В. от лица подшефной школы № 14. Танечка красовалась в форменном коричневом платье (моем) и парадном белом фартухе. Фартух я самолично шила перед десятым классом, мой папа плюнул с отвращением и сказал: «Официантка в офицерской столовой!» – а вот В. – ничего, вроде нравилось.

Нравилось тебе это, В.?

Давно хочу рассказать тебе.

Неприятности с ней начинаются с самого утра. Во-первых, отказывается завтракать, мюсли – говно, овсянка – говно, йогурт – говно, напивается только кофе, сидит в обнимку с моей любимой кружкой и ноет: что мне надеть? ну что мне надеть? требует сливки, как нету? я же просила купить, во-вторых, отталкивая меня от зеркала, лезет рисовать себе чудовищное лицо, ну куда так малюешься, утром, ну куда, так не делают – а я буду, отвечает она, мне по фиг.

Я стою уже собранная у выхода, черный костюм, сеточка чулка, туфли – дресс-код, а что делать, самой противно, но я подчиняюсь правилам, а она только выскакивает из шкафа в ужасающей ярко-желтой майке с каким-нибудь идиотским принтом типа «Эх, проглочу», но лучше ей ничего не говорить, а то будет фейерверк на три часа с прыжками, и мы не успеем вообще никуда. Надевши кроссовок, она вспоминает, что не просмотрела почту, и дикими прыжками на одной ноге скачет к компьютеру, выходит с лицом перекошенным и мрачным, а других у нее не бывает уже давно.

Ты наверняка скажешь, что надо с ней спокойней, выдержанней, держать себя как-то в руках, а я не могу, нет у меня этих рук, идем к остановке, она открывает капризно рот, причем я уже знаю, что это будет: опять на маршрутку?! потащимся вместе с быдлом в трамвае?! ненавижжууу!.. Пошли пешком, пешком. Хочу пешком! И пихает меня пребольно под ребра. Какое пешком, у меня времени нет пешком – врешь, ну что ты врешь, еще целый час, врешь все время, пешком, дааааа! Если откажусь, то будет хуже, она начнет выть, может и рыдать, а может и сблевнуть в транспорте кому-нибудь на одежды, она как-то умеет, по просьбам трудящихся.

Черт с ней, поворачиваем направо, размеренно шагаем, она чуть впереди, королева, раздающая милости. Оборачиваясь, кривит губы и мееедленно так говорит: триста восемьдесят седьмой день сегодня. Я просто хочу заорать, но отвечаю спокойно, выдержанно, как понравилось бы тебе: а завтра будет триста восемьдесят восьмой, и ты прекрасно это знаешь. Я так не могу больше, продолжает она со злобой, хочет скандала, но я говорю ровно: послезавтра будет триста восемьдесят девятый, и ничего не изменится, ну что ты.

Н-Е-И-З-М-Е-Н-И-Т-С-Я?! – повторяет она как бы в ужасе, как бы слышит это впервые, я молчу, сжимая пальцы в единое пальцевое целое, пытаюсь держаться в руках.

Есть хочу, сообщает она далее, ускоряя шаг, хочу есть, давай зайдем в Макдоналдс, картофель по-деревенски и пирожок с вишнями. Ккка-кой Макдоналдс, заикаюсь я, кккакой, я и так опаздываю из-за твоих бесконечных сборов, электронных почт и прямохождений пешком, какой Макдоналдс, нет.

Я твердо так говорю: нет. А она начинает визжать негромко, на одной ноте. Потом громче. Прохожие в ужасе оборачиваются. Как тебе будет угодно, говорю я, пожалуйста, пройдем мимо Макдоналдса.

Я бы охотно посмотрела, как ты был бы с ней спокоен и выдержан.

На ходу уписывает этот пережаренный кусок теста с неизвестно какой начинкой, вся уже вымазалась красным и липким, но хоть молчит – какое-то время. А пить? вспоминает она, а пить? я, что ли, всухомятку должна давиться, а пиииить? купи колу, колу, колу, хоччууу.

В киоске покупаю ей колу, диетическую, вручаю, на! Звучно глотает и смотрит. Я знаю, что она сейчас скажет, не ошибаюсь. Йаа не могу так бооольшеее!.. Перестань, отвечаю, перестань. Не перестану, – продолжает она, скрипя зубами, – не перестану, на хрен мне все это сдалось, наделали делов, а я – отвечай, без остановки рыдай, глуши голод по нему чем? пустоту заполняй чем?

Я быстро иду, сейчас я доберусь до конторы, открою свой кабинет, я всегда прихожу первая, включу компьютер, чайник, радио, именно в таком порядке, достану из ящика Новопассит и фляжку коньяка, смешаю в толстостенной кружке с надписью «Нью-Йорк – 10 640 км», приму перорально, внутривенно, подкожно, она торкнется еще пару раз под ребра и заткнется на время – эта влюбленная дурочка во мне.

16 апреля

23.05

Закончился очередной дурацкий день, все утро носилась по работам, дико устала, Фединька был недоволен своей речью для церемонии открытия выставки «Мать и Дитя», вот какого черта ему эти Матери и Дети сдались, а? два часа правила слова, все равно остался с кислым обиженным лицом, зануда, плюс еще ко всему прочему оказалось, что сегодня – Чистый четверг, и надо убираться. Мама жизнерадостным голосом еще вчера вечером объявила, что придет мне помогать «приводить квартиру в порядок», я в ужасе отказалась, потому что был бы фонтан на сорок восемь часов, не меньше. В моем личном детстве мама очень любила Генеральные Уборки со стиркой штор, выбиванием ковров и мытьем люстр и хрусталя в буфете, меня на такие Человеческие Подвиги не хватает. Вот и сегодня я убралась сугубо факультативно, зато успокоила себя тем, что отнесла в Церкву макет буклета насчет волонтерства, это же Богоугодное дело как-никак! Думаю, Богу это понравится больше, чем если бы я вылизывала тумбочку для обуви.

Жутко стремалась увидеть Кису, потому что было не совсем ясно, как с ним разговаривать, и вообще. Киса и не пришел, прислал вместо себя другого человека, некоего ИванИваныча, он так и представился: «Я – Иван Иванович, вместо Кисы».

Высоченный, выше человеческого роста, очень темные глаза, на пальце – не печать – но печатка, удивительно, блестят какие-то камни, бриллианты? Ни фига не разбираюсь. Разговаривал с Ульяной, все дела, «Эрвиназа» завтра будет в Москве, ИванИваныч должен за ней лететь, там непростой перевоз – в сумке-холодильнике. Ульяна вежливо представила меня:

– Знакомьтесь, это Верочка, помогает нам с листовками, вот посмотрите, кстати, что мы планируем…

– Ага, – проговорил ИванИваныч, – ага, здорово, Вера, у вас шнурок развязался… и грязь какая-то на лице.

Да! Прямо так и сказал, грязь какая-то на лице. Метнулась рукой за зеркалом, ну размазался слегка глаз, ничего страшного, шепеляво прошептала ему:

– Это вы меня своим перстнем ослепили… До слез. Даже тушь потекла.

ИванИваныч стал громко смеяться и по-хозяйски налил мне Ульяниного чаю, с травами.

Я чисто для поддержания беседы спросила насчет маньяков. Дейл Карнеги всегда учит, что с людьми надо говорить на интересующие их темы. С милиционером ИванИванычем – о маньяках. Но милиционер ИванИваныч всполошился и без паузы ответил:

– Нету сейчас маньяков. Нету, и все.

– Ну хоть какие-нибудь, маленькие? – препиралась я, потому что как-то тупо было сказать: «А, ну ладно», – хоть и надо, наверное.

– Я маньяков обычно нутром чую, – похвастался ИванИваныч.

– Ах, нутром, – сказала я.

ИванИваныч занервничал, про маньяков говорить более не хотел, зато неожиданно переспросил, как меня зовут. Странно, я точно помню, что Ульяна указывала на меня и отчетливо произносила: «Вера!»

Вышли из Церквы вместе, ИванИваныч в конце каждой фразы называл меня тихо по имени, вот так:

– А сегодня неплохой вечерок, Вера!

– Я припарковался напротив киоска, Вера!

– Какого вы маленького роста, Вера!

– Примерно метр сорок, Вера?

– Ровно метр, – раздраженно ответила я, – ровно метр, как в палате мер и весов.

Прямым ходом пошла в «Баскин Робинс», где и подслушала по душевной привычке:

Одна зрелая дама – другой, поедая морожженое розовыми ложечками:

– Ну… мы туда придем, так тихонечко посидим на краешке скамейки… Ведь больницы, они для того и есть. А потом быстренько убежим!

О чем они, думаю?

23.35

А вообще, доктор, я очень расстроена телефонным Работницыным звонком. Простите, Анниным.

Сама я, конечно, виновата, не надо было вчера ночью тайно отправлять от Олафовского имени ей подлую смс-ку с советом лучше поступить на курсы бульдозеристов и комбайнеров.[21] Английский язык, мол, ни в чем не виноват перед ней. Не надо бы его учить, да.

А так все мирно было. Сидим с мужем на диване. Внимаем новостям по ТВ. Все разговаривают, ясное дело, о ненавистном слове из шести букв, первая «К», последняя «С». А я одним глазом-то внимаю, а другим – изучаю газету. Какую-то местную, с программой. Раздел объявлений меня порадовал, а конкретно следующее: «Ветеринарный врач (внимание!) с большим ОР предлагает свои услуги…» – далее по тексту.

Мужу зачитала. Вот здорово, говорю. И ветеринарный. И врач. И ОР, опять же, большой…

И тут Работница. Простите, скорее Анна. (Мой любимый формат: ничто не предвещало беды.)

Она звонила и высказалась в смысле, что нету моих таких прав шариться в Олафовском телефоне и говорить от Олафовского имени и оспаривать ее законное право изучать европейские языки. И всякие другие вещи, очень неприятные. Что я настоящая сука, дрянная мать и от меня Олафу одни неприятности, она это говорила всегда, а вот от нее – приятности. Олаф от меня устал, а с ней отдыхает. Олаф был одинок со мной, но теперь она ему протянула пухлую ручонку, и они закружились в волшебном танце любви. Какие еще старые, старые песни. Зачем-то я их слушаю, как намагниченная, настоящая идиотка, во рту вкус полусладкого шампанского и прошлогодней рвоты.

А потом сижу, сама себе улыбаюсь и мотаю головой, по китайско-болванчиковски, как бы все хорошо, все хорошо, все прошло.

А ничего не прошло, и слезы начинают капать прямо на стол, колени, книжку или вот на клавиатуру, в зависимости от того, где я сначала сижу и улыбаюсь, а потом реву.

А с Олафом говорить бесполезно, он утверждает, что я по-детски поддаюсь дешевым провокациям, а сам думает наверняка: «Ты это заслужила! заслужила! заслужила! заслужила!»

Насчет того, что только забвение – и месть, и прощение. Он не дает мне забыть. И не позволяет забывать себе.

Подумала, что у меня один выход – с наслаждением все бросить.

00.00

Бред какой-то, только что звонил ИванИваныч, кратко объяснил, что спросил мой телефон у Ульяны и что просит прощения за глупую шутку про мой рост: «Сам не знаю, что на меня нашло…» Сказала, о чем речь, ИванИваныч, обращайтесь, когда придет в голову пошутить еще.

Приятно, конечно, повоображать, что Иван-Иваныч сражен моей офигительной красой. Но что-то не получается.

Купила дочери журнал Elle girl, и там порадовалась письму одной из читательниц:

«В принципе, я не отличаюсь от всех своих сверстниц. Но все говорят, что я особенная. Например, что у меня симпатичное лицо, спортивная фигура. Я пишу великолепные стихи и иногда просто сияю. Но мне кажется, все эти слова – просто лесть или зависть. Может, у меня заниженная самооценка?»

Какого черта, подумала я, у меня НЕ заниженная самооценка?

00.20

Вышел Олаф, выразил неудовольствие от:

1) позднего звонка от неизвестного;

2) необходимости завтра просыпаться вообще. Далее затребовал чаю с бутербродом, мне было

лень заваривать чай и кромсать крошащийся хлеб, принесла ему в спальню сок с круассаном как альтернативу, но Олаф так всполошился, будто я ему предложила крови только что зарезанной свиньи.

Пришлось возиться с чаем, а бутерброды падали известным образом.

Пошла загрузила в машинку белье, обнаружила, что нет стирального порошка. В прошлый раз говорю Ше: нет ни грамма порошка дома. «А как насчет марочек с кислотой?» – спрашивает.

Ше сегодня звонил, ворчливо жаловался на несправедливость начальства, загруженность работой, на старшую одиннадцатиклассницу Евгению, которая его ни во что не ставит и позорит перед педагогами, уточнила насчет «позорит», ответил, что ребенок с юмором приписал в школьном дневнике между словами «подпись» и «родителей» – определение «безответственных». Рассмеялась. Ше разобиделся, выразил недоумение, с чего это я так развеселилась, как дурак на поминках, сухо попрощался.

00.30

А что же мне не повеселиться-то.

После чудесного возвращения Олафа в круг семьи мы вот так как-то и живем, доктор, между «плохо» и «удовлетворительно». «Удовлетворительно» бывает нечасто и ощущается как нечто особенное, как «весьма отлично». Только это все равно удовлетворительно, знаете.

Вот поездка в баню была удовлетворительная.

Думаю, с течением времени, как говорил Остап Бендер, таких просветлений будет больше.

Но спать я никак нормально не начну, да.

01.00

Да, доктор, еще.

К большому человеческому счастью всех окружающих на вопрос к самой себе: «тварь ли я дрожащая или Право имею?», я в девяноста процентах случаев соглашаюсь, что тварь, да, и не исключено, что дрожащая. Но если уж мне стукнет в единичную извилину, что я Право имею, лучше просто, лучше просто. Переждать? Отойти подальше, вывезти меня на Полигон в Шияны или Шигоны, обеспечить себя надежными укрытиями, шприц-тюбиками, плащ-палатками, а также ножами для сепукку и харакири – ну это на крайний, конечно, случай, доктор, не пугайтесь.

Когда я училась в музыкальной школе, у нас был преподаватель сольфеджио, Сергей Сергеевич – молодой мужчина богемной внешности, предельно свободного образа жизни и немножечко педофил – это я сейчас так оцениваю, а тогда считала его просто красавцем и вообще. Случается у девочек, в 12 лет они отчаянно влюбляются в Сергея Сергеевича, понятное дело (ах ты прыщавочка моя! ах ты маленький бегемотик! – нежно называл меня в ту пору родной отец) – безответно. Переживала Вера, переживала, сделалась отличницей сольфеджио, а Сергей Сергеевич открыто увлекся другой девочкой, красавицей и выпускницей Качалиной. Их видели вместе. Вера пришла домой, закусив губу и прищурив от решительности глаза, уже знакомая с творчеством Достоевского, – тупыми ножницами с кондовыми зелеными ручками обкромсала челку, в несколько приемов, криво и косо, растолкла 6 таблеток гидроперита, смешала белую пыль с нашатырем и гэдээровским средством для ванны «Бадузан», яростно нанесла голой рукой ядовитую вонючую смесь на личные волосы редкого оттенка – славянский орех, тогда она еще этого не знала.

Выпускница Качалина была яркой блондинкой, светящиеся локоны мягкой шелковой волной взлетали над ее гладким румяным личиком и джинсовыми плечами.

Толстушка Вера осталась толстушкой Верой, только на голове у нее топорщились желто-оранжевые выжженные перья, а в животе перекатывались волны и спазмы, заставляя ее немного даже скрючиваться и морщиться – это умирала любовь, видимо. Умирала, умирала, просодрогалась в агонии недолго, а на сольфеджио в этом учебном году я более не ходила.

Зимой еду в маршрутке, ну что поделать, я постоянно еду в маршрутке, это для меня какая-то «камера смотрит в мир», была в моем детстве такая достаточно скучная телепередача. Слушаю музыку в наушниках, прекрасно, никого не вижу, никого не слышу, приоткрыла немножко окно, северный ветер в лицо, слушаю музыку, думаю о тебе. Прислонила свою голову, отягченную воспоминаниями, к грязноватому маршруточно-му окну с табличкой: «Кто хлопнет дверью, станет льготником». Рядом с собой примостила здоровенный пакет, из которого торчали, перекрещиваясь хвостами, две горбуши, замороженные. Решила купить и нажарить для семьи ведро. Или два. Вдруг кто-то нарушил сеанс медитации, сбоку и сильно подергав за черный пальтовый рукав с пуговицей. Вытаскиваю наушник. Дедок, примерный возраст 102 года, обращается с просьбой закрыть окно – замерз, сердечный, а еще ушаночку пододел, неважно, – и при этом называет меня: «ХозяйкаРыбы»!!!

Клянусь, мне понравилось – Хозяйка Рыбы. Что-то есть одновременно от Владычицы Морской (с Золотой Рыбкой на посылках), и от простой японской девочки в белых носочках, и от Русалочки, не той, которая Ариэль из дурацкого мультфильма для даунов, а настоящей, андерсоновской. Тоже люблю ходить по ножам, а если продам свой голос, то ни один принц не позарится. Они и так-то.

Рыба, в брюхе у которой нашли кольцо Поликрата, правителя Самоса, и принесшая ему смерть.

Рыба-белужина с Волшебным Кольцом в брюхе. Я – Хозяйка Рыбы.

17 апреля

23.30

Загородилась компьютером и разревелась.

Богатый на события день – Страстная пятница. Попробую как-то по порядку. Олаф большой мастер насчет «разложить все по полочкам», проанализировать, лежит вон, читает журнал «Максим», наверное, статейку типа «134 способа понять, что вам необходима любовница», ладно.

Утром неожиданно в мобильнике появилась Оксана, вдова мальчика Саши, пациента В. Удивленно отозвалась: «Алло?» Извинившись, Оксана сказала, что сегодня здесь, в городе и предложила «пересечься где-нибудь». Долго и бестолково выбирали место встречи, чтобы изящно остановиться на Макдоналдсе, потому что Оксана знала, как туда доехать. В Макдоналдсе было как обычно: крики «Свободная касса!», запах пережаренного масла и детский визг. Подслушала, как интеллигентная женщина в элегантном бежевом пальто и светлых лаковых полусапожках настойчиво спрашивала молодого человека с наушником в ухе и с кучей ярких пакетов, свертков и воздушных шаров:

– Это что у вас такое?

– Подарки.

– Подарки? Подарки? Это вы где получили? А шары? Это каждому ребенку положен шар? Или два? А можно три? Это вы что-то купили и получили? Или просто по паспорту в день рождения? Это акция? Какая? Почему нигде нет рекламных постеров? Какие именно подарки? Что там? Мягкая игрушка?

– Это вообще не отсюда…

Подошла Оксана, выглядела вроде бы неплохо, уже не так пугающе худа, немного даже румяная, порадовала меня. Заказала себе много всяких гамбургеров и прочего, я – пирожок с вишней и коку-колу со льдом, со льдом.

Терялась, конечно, в догадках, зачем я потребовалась Оксане. Естественно, я понимаю, что мое общество – это лучшее, что может пожелать для себя человек, на день выбравшийся в Самару из села Богатое, но все-таки.

– Это, Вер, я извиняюсь, если скажу чего не того. Я, это, сегодня у доктора В. была, Саше год уже… Пирога привозила. Испекла с капустой. Помянуть. Вер, а вы с ним что?

– Мы с ним все.

– Так ты его не навещала даже?

– Оксан, я в моей ситуации его только на кладбище смогу, наверное, навестить… Подожди, что ты имеешь в виду? Навещала? Он болен?

– Ну, а я про что тебе, как бы, говорю? В аварию попал, с месяц тому уж. Ой, вот чего бойся-то. На машине на своей. Машину растудыкал, так что мама не горюй. Искалечился, беда. Руки-ноги поломал, война. И с головой чего-то. Лежит вон, тут недалеко, в горбольнице на Полевой, я сейчас как бы оттуда, одна нога с гирей такой, маленькой, привязана, для вытяжки, что ли, на руке вроде операция была… Не встает, куда ж ему, с гирей. Похудел. Желтый какой-то…

Оксана говорила, качала головой, даже немного жестикулировала, то приближая к моему лицу худые пальчики без всякого маникюра, то удаляя, а у меня звуки сделались отдельно, и картинки – тоже отдельно, и какие-то слова, может, даже не Оксанины – а пары подростков-эмо за соседним столиком – неприятно не соответствовали ее старательно открывающемуся и закрывающемуся маленькому рту.

Я так испугалась, что сознание милосердно отключилось. Заметила, что мои внутренние Веры очень заботятся обо мне: то не позволяют запоминать что-то, разрушающее и перерубающее мозг в фарш, то защищают от плохих новостей. Жалеют.

Оксанины страшные слова отдельными облачками стояли над пластмассовым нарядным столиком, немного подталкивая друг друга овальными гладкими боками.

Разбился на машине. Искалечился. Руки-ноги. Поломал. И с головой. Чего-то. Одна нога с гирей. На руке операцию. Вроде делали. Похудел. Желтый. Я ничего не знала.

Оксана могла бы подойти – румяная, похорошевшая – и сказать мне – обжирающейся вишневым пирожком, – что В. «похоронили месяц тому». Стоп.

Удачно я пошутила про кладбище. Стоп.

Нет, нет, стоп. Стоп. Стоп. Стоп. Думать об этом было невозможно. Слушать Оксану было невозможно. Тем более я уже не слышала. Собрав всю свою светскость и воспитание, я улыбнулась Оксане и вежливо выговорила:

– Оксаночка, извини, дорогая, совершенно забыла, что у меня совещание в двенадцать… Уже опоздала, побегу, а? Не обижайся, пожалуйста, очень приятно было тебя увидеть, прекрасно выглядишь, ты мне позвони, и я тебе позвоню…

Вышла из Макдоналдса, ноги подкашивались в самом прямом смысле, разревелась. Успокоилась. Снова разревелась. Шел мелкий дождик, холодный, а слезы – горячие, они смешивались с дождем, приобретая общую и даже приятную для лица температуру.

До Пироговки было пять минут пешком. Я все равно не зайду к В. Я обещала Олафу, я поклялась. Но я пройду мимо, я узнаю в справочной номер палаты, и еще что там узнают в справочных?

В пироговкинском приемном покое скучали на грязноватых каталках бомжи и небомжи, заметила небольшую лужицу крови под одним из них, седоватым мужчиной с разбитой головой, но меня не тронула бы, наверное, и целая река крови, мирно текущая по больничному коридору. Дошла до справочной, выстояла небольшую очередь, задала свои вопросы. Получила ответы, такая-то палата, состояние удовлетворительное.

Просидела на коричневой клеенчатой лавке, сколько, не знаю. Встала, поехала домой, размазывая слезы, холодными руками по горящим щекам.

00.00

Проревела весь день, прячась от детей в спальне с ноутбуком, типа болит голова! спать, умираю, хочу! надо работать!

Прилежно старалась не «думать о белой обезьяне», получалось не очень-то. Разговаривала по телефону с мамой, теткой, подругами, очень напрягалась, чтобы не отвечать на традиционные ежевечерние вопросы: «Как дела?» и «Что делаешь?» развернуто и непонятно: «Он в больнице, гиря на ноге, операция на руке, что-то с головой, желтый. Разбился, на машине, в хлам, месяц назад, я ничего не знала. Я не смогу к нему пойти, потому что Олаф ни в чем не виноват, и я обещала, но и В. ни в чем не виноват, и все мы, и все мы, и все мы. Я ничего не знала. У меня соленая вода плещется в голове, булькает в легких, подпирает сердце, проплескивается немного слезами, я не вижу ничего, я не слышу ничего, я не соображаю ничего, кто перевернет меня вниз головой, выльет соленую воду, кто понажимает на грудную клетку в ритме искусственного дыхания?

Кто возьмет меня за холодную мокрую руку и отведет к В., на больничную железную кровать с гирей, чтобы ему не было ни больно, ни страшно?»

И мама, и тетка мне бы ответили одинаково: «Ты взрослая женщина, жена, мать, занимайся своей семьей, у Лизы двойка по географии, Павлик запустил французский, у Олафа двойная жизнь, какой В., нету, нету, нету никакого В., приди в себя, опомнись».

00.30

У меня были сомнения, учитывая позапрошлый ноябрь, но сейчас окончательно убедилась, что, если бы местной развлекательной газетой «Теленеделя» проводился конкурсный опрос на тему «Было ли вам когда-нибудь гаже, чем сейчас», я бы стопроцентно заняла первых два места, а также отхватила бы приз зрительских симпатий и еще какое-нибудь дополнительное звание.

Работала, составляла план выставочных мероприятий – для Фединьки, при этом пристально изучала календарь, кстати, сообразила, что сегодня 17-е – то есть Дата. Мы познакомились с В. 17 декабря. Вряд ли такое совпадение означает хоть что-то, но я углядела в этом великий и ужасный смысл, расстроилась дополнительно.

Вообще я маньячка, а относительно значимых дат, связанных с любимыми мужчинами, поднимаюсь с метлой до лысогорских неверных высот. Поняла, почему.

Вот эта самая цифра в календаре, означающая, что вы знакомы месяц, или три, или полгода, – дает тебе законное право не сдерживать себя в эмоциях, обрушиться стихийным бедствием, снежной лавиной, огненной вулканической лавой пролиться на того самого, кто. Затопить его волной цунами, говорить о своей любви долго, потому что есть повод – месяц знакомства. Или три. Или полгода – это просто отлично, можно с учетом явной юбилейности превзойти себя и говорить о своей любви еще дольше.

01.00

Расскажу Олафу, другого выхода я не вижу.

«Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне».[22]

Мой большой недостаток и даже огромная беда – это то, что я не умею вовремя останавливаться. Или вовремя замолчать. Делаю лишнего, говорю лишнего. Знаю, что не надо. Но так все и происходит, и я постоянно становлюсь виноватой на фоне разумных и достойно молчащих мужчин, женщин, даже детей. Мне не стоит даже и начинать. Как вот сейчас.

«Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их?»

Надеюсь, у меня будет возможность поступить с этим письмом ровно так, как и со всеми остальными: радостно уничтожить – не доставайся же ты никому. Бред, не думай, что я как-то переоцениваю) значение отправленных мною тебе буковок, но это вообще единственное, что могу сделать, в чем себя проявить или не проявить. Это мой театр, погорелый, мой английский клуб, лестница Якоба,[23] окно в Европу и экспериментальный авиалайнер. Меня реально много в моих письмах, я стараюсь втиснуть, всунуть и плотно утрамбовать в текстовый формат все: интонации, паузы, настроения, вдохи-выдохи, улыбки и кривлянья. Саккумулировать энергию и отправить тебе. Гиперболоид одного моего коллеги, может, слыхал? Я люблю свои письма, а они любят меня, потому что они – это и есть я.

Вся, кроме 48 (в том числе 3 лишних, корова) килограммов мяса, жира и костей, перекрашенных коротких волос, кривого мизинца и писклявого голоска.

И я могу подробно описывать пятиминутное возбуждение с оборачиванием в сверкающее торжествующее пространство и большим знакомым огнем, поднимающимся вверх, вверх, а потом спускающимся вниз, вниз – для того, чтобы ровный ряд значков показался тебе изломанным и смятым и перед глазами все поплыло от сексуального жаркого марева.

«О, если бы ты был мне брат, сосавший груди матери моей! тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы».

Но. Но. Но.

В твоих мыслях никогда не будет меня, и это нормально и правильно по всем нормальным правильным правилам. А я правила уважаю.

Вообще сомневаюсь, был ли ты, есть ли ты на самом деле, реально ли твое существование, ведь все то, через что я прохожу, я прохожу без тебя.

Прости, столько эмоций. Не бери их, не принимай в себя, улыбайся всегда, и я тоже буду.

«Весь ты прекрасен, возлюбленный мой, и пятна нет на тебе!»

18 апреля

22.45

Все утро сегодня с сыном красили пасхальные яйца специальными красками, выбрали желтую, оранжевую и ярко-зеленую, потом наклеивали на них картинки: зайчиков, курочек, барашков и буквы «ХВ», причем я в совершенном отупении размещала узор не поперек яйца, а вдоль. Получилось довольно уродливо, но сын снисходительно утешил: «Ну ладно, мам, не всем же быть художниками!»

Недавно разговорились на работе и обнаружили еще один способ ненавязчиво выяснить возраст собеседника: спросить о предпочтениях в окраске яиц… Я до сих пор предпочитаю крашенные луковой шелухой, это красиво и очень согревает, а вот мои дети считают шелуху морально отсталым способом, как если бы я ходила с двумя корзинами стирать белье на Волгу, пристроившись между прекрасными купальщицами и хмурыми рыбаками.

Дочь утром, собираясь в лицей, радостно приветствовала меня:

– С Пасхой, мамочка!

– Что ты, Лиза, Пасха только завтра, ведь говорится: Светлое воскресенье, а сегодня-то суббота…

– Ну, значит, с наступающей Пасхой, – обиделась дочь. – Ты вечно всем недовольна…

23.00

Поговорила сегодня с Олафом. Долго соображала, как и где это лучше сделать. Это серьезный момент: где и как. Бытие определяет сознание и все такое, и поэтому я стоически молчала все наше путешествие по магазинам и рынкам, сборы на дачу, ожидание приезда старшего Олафовского сына Алешки, все это время с отвращением вспоминала: «Когда Бог создал время, он создал его достаточно»,[24] – и репетировала, репетировала свои реплики, пыталась предугадать ответные.

Разговаривать я решила в бане, Олаф обожает свою баню, он там умиротворен. Плюс он рад видеть там меня, за двенадцать лет нашего брака мы ходили с ним вместе в баню трижды, и два раза странным, причудливым образом выпали на последний месяц.

Устроилась с удовольствием топить печку, какая-то становлюсь огнепоклонница, смотрю на огонь, не могу оторваться. Ребенок Павел и ребенок Алексей притащили дров, раз дрова, два дрова, три дрова, становилось тепло, тепло, даже и горячо, сняла куртку, свитер, осталась в майке и черных джинсах.

Когда дети были маленькими и болели, мы устраивали такой ритуал: писали на небольшой бумаге «Лиза болеет» или «Павлик болеет» и с почестями сжигали ее в пепельнице, все, была болезнь, и нету, нету, видишь? нету, мы ее победили, сожгли, а пепел сейчас развеем в форточку, только завернись в плед, чтобы не продуло, ребенки смотрели на пляшущий в пламени листок, на летящий из окна пепел и веселели, начинали улыбаться, интересоваться игрушками, книжками и даже немного есть.

Сейчас бы я заготовила две записки: «В. болеет», по стандарту, и «Люблю В.» – чтобы была гиря на ноге, и нету, была любовь, и нету, написала бы своей любимой гелевой ручкой «Пилот» на обрывках газеты для растопки, скомкала бы понадежнее и забросила в печь. Бумага бы вспыхнула, раз, два, три – и рассыпалась бы, интегрировалась в общую печкину золу, а мне того и надо.

23.30

Наблюдение за живым огнем метафорично, даже слишком, до оскомины и отвратительной банальности: костер как символ отношений. Трудно разжечь, требуются вспомогательные усилия и материалы: сухие листья, бумага, в отдельных случаях отдельные особи не брезгуют и бензинчиком-керосинчиком, чтобы сразу – пламя до небес. Разжег – а все равно не расслабляйся, подкидывай дровишки, из лесу, вестимо, где кочергой подбодрить, где сухую веточку воткнуть. Где что. А можно еще подуууууть. Много способов, и от происхождения дров зависит многое: длительность горения, качество угля, количество тепла.

Чуть лишнего отвлекся, зачитался американским народным детективом про Ниро Вульфа с его орхидеями, заболтался с фининспектором о поэзии – и любуйся на остывающие сверкающие уголья всех оттенков черного, раздувай заново из искры пламя, развлекайся.

Вот мы вдвоем сидим и подкладываем в наш костер дрова. Я разожгла, большая мастерица, тут есть свои секреты, дорогой, просто ты их не знаешь. Касаемся друг друга бедрами, локтями. Ты – полено, я – полено. Ты – веточку, я – веточку. Хороший огонь, ровный такой, сильный. Пламя гудит, дерево трещит, завораживает. Это тебе не синим цветком горит газ. Эта штука посильнее Фауста Гете будет. Потом ты – поспать, отдохнуть, и я работаю какое-то время за двоих, ну какая разница, кто бревно подбросит, костер-то общий, наш с тобой: раз полено, два полено, раз веточку, два веточку, и еще прутик, и кочергой, и поворошить. И еще притащить со травы двора, дополнительные дрова. И еще. Тяжело. Ничего страшного. Раз полено, два… И кочергой. Мне несложно, одно удовольствие, я сама, сама хочу. Дополнительные дрова неожиданно кончились. Только что целые штабеля громоздились! Нету, нету. Оооооо, нарубить? Напилить? Наколоть? А я смогу? Было бы желание, моя дорогая, сложного тут ничего, ииии-рраз, ииии-два… И три. А говорила, не сможешь. Давай, тащи скорее, надо успеть, а то потухнет, а то погаснет, да пошевеливайся же ты, что, пальцы ободрала? Любимейший ноготок во французской темно-темно-шоколадной эмали сломала? Фигня война, главное маневры, смотри, как радостно бьется в тесной печурке огонь, и на поленьях смола, как слеза.[25] Нет у меня никакой смолы, это сосна плачет, а я березовых, добротных поленьев приготовила, и еще дубовых, особо ценных, и еще вишневых и яблоневых веточек – для аромата, ты же эстет, да? Любишь все красивое? Посмотри, как красиво! Не смотришь? Не хочешь? Надоело бессмысленно пялиться? Да ерунда, я читала в литературе, что живой огонь не может наскучить!.. а тебе – может, да?..

Уффффф, устала… Эй, мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюешь за окном? Не хочешь подежурить немного; товарищ, я вахту не в силах стоять, сказал кочегар кочегару. Огни мои в топке совсем прогорят, сдержать не могу я уж пару. Ты вахты не кончив, не можешь бросать, механик тобой недоволен, ты к доктору должен пойти и сказать, лекарство он даст, если болен.

Нет? Ты до сих пор – поспать, отдохнуть? Нннну лллладно, я тут пока. Выползти на двор… Оххххуеннно тяжжжеллло… Уууууфффф…

Гражданин, а вы, собственно, кто? Что это вы сгрудились здесь, у нашего с Возлюбленным заветного костерка? Что это у вас в руках, любезный? Идите прочь, мон колонель, со своими неясными дровами. Нет, позвольте, позвольте, что вы делаете??!! Отойдите от печки. Извольте. Я сама, я сама. Или вот мой товарищ сейчас. Проснется. Может быть. Я в него верю. Вроде бы. Какое вы отношение вообще?!. Да кто вам дал право?!.

Ну вообще-то я действительно устала. Вы подкиньте там пару дровишек, ага, спасибо. Кочерга – вот она, я в углу прислонила. Хорошо. Это – это я поранила руку, когда дрова пилила. Это – угольком обожглась, отлетел, нет, мне не больно, подуть? спасибо, да. Приятно. Неожиданно. Да, это я все сама, сама. А вы можете?! Ой, вот это было бы классно. Спасибо. Спасибо. Как вы быстро управились! Я бы полдня мудохалась с этим топором… Давайте, я подброшу, уфф, жарко. А теперь вот яблоневую веточку, будет чудно. Да вы садитесь ближе, да, конечно, сюда. Касаемся друг друга бедрами и локтями.

А этого? Ну давайте отодвинем, что он тут… в самом деле… разлегся.

00.00

Замечательно жарко я натопила баню, загрузилась первой партией, оставив мальчишек с воплями носиться по дому, саду, огороду. Надо было сосредоточиться, настроиться. Еще раз выверить интонацию. Все имеет значение.

Разделась в предбаннике, торопливо развесила одежды, сняла цепочки, надела специальную шляпу, фасон «черепашка», мне очень идет. Традиционно забралась на стул – разглядывать себя в микрозеркало. Ничего, в общем-то, не изменилось с прошлой-то недели.

Так волновалась, что пальцы плясали, колени дрожали, голова вообще представлялась пустой и светящейся. Светлячок, тоже мне. Он живой и светится.

Вошел Олаф, праздничный, светлый, улыбался тепло, стало еще страшнее.

Как я его сейчас. Оглушу монтировкой по голове, в лежащего воткну кухонный хороший немецкий нож, лезвие 20 см, люблю большие, отлично лежит в руке, и буду неспешно проворачивать, по часовой стрелке, и при этом заботливо интересоваться: «Ну ты как? Не очень больно? Ты уже лучше?»

– Ну что, готова? – бодро спросил.

Не могу даже представить, как я вела бы серьезные разговоры, будучи мужчиной. Вот тут я взяла и разревелась. Сидела, голая, в шляпе, хрюкала носом, заливалась слезами и сбивчиво и облегченно рассказывала.

Достаточно долго, потому что Олаф взял меня за мокрую руку и спокойно сказал: «Вера, я со второго раза все понял, в третий уже не надо…»

Налил мне чаю из термоса, я заварила: крепкий и сладкий.

– Что ты так расстраиваешься, я так смотрю, Он не при смерти? Лежит просто на вытяжке? Да там таких пациентов вся Пироговка забита – не наплачешься, не нарасстраиваешься…

Мысли мои если и были, то ужасно путались, наезжали одна на другую, очень хотела объяснить, что это же я, я, я во всем виновата, я мечтала забыть В., вытравить его из себя, изгнать, тоже мне, экзорцистка, и поэтому он сделался беззащитен, я забрала его ангела-хранителя, переманила себе, привечала, подкармливала, развлекала, и он не спас В., и В. разбился, и что там от него осталось вообще?.. Я виновата.

– Вера, то что ты сейчас говоришь – это полнейший бред. Ты успокоишься, сейчас мы все-таки пойдем попаримся, потом все обсудим. Ты считаешь своим долгом съездить к нему в больницу? Навещать больных твое любимое занятие? Съездишь, сходишь.

– Ты знаешь, я…

– Знаю.

И мы пошли, наконец, париться, и было хорошо накрываться волнами влажного обжигающего воздуха, а потом мы намазали меня медом – для кожи, и появился густой медовый аромат, и Олаф лизнул мне плечо.

00.30

Есть такой телеканал, «Здоровое ТВ», лично у меня числится под номером «13», но это случайно. Просто я нифига не умею настраивать телевизор, чтобы он как-то эти кабельные каналы вменяемо сортировал, это делается вручную чуть ли не с использованием нанотехнологий, и мне не по силам (ах, надо писать: не по мозгам). И вот по этому «Здоровому ТВ» круглосуточно вещают пятьдесят шесть тысяч разных психологов, и я иногда включаю, попадаю на какого-нибудь с виду негнилого дядьку и слушаю. Тетки-психологи, может, и неплохи, но это как-то искусственно все-таки.

Один профессор психологический меня просто заворожил. Подозреваю, что не только меня. Он очень умно говорил: вот выберите два любимых предмета в доме, которыми пользуетесь ежедневно. Ага. Выбрала я чашку и выбрала я крутящийся стул. А профессор-то продолжает, продолжает, опять же мне не по силам (ах, не по уму) повторить хоть как-то его умные рассуждения о природе вещей, но смысл оказался в том, что и чашка, и стул – суть звенья и составляющие части одного процесса, самого значимого для меня, на сегодняшний день. А что, так и есть. Пью кофе, сижу на стуле – набираю тексты на компьютере.

Не успев отойти от объемного, с прозрачной крышкой, холодильного прилавка, закрываю глаза. Я люблю мороженое.

Я ем мороженое большими кусками, с напряжением и изрядным усилием вонзаю острые белые зубы в твердую ледяную плоть молока, зубы сводит сладким спазмом, карамельной тянучей истомой, небо немеет костяным панцирем черепахи, на котором стоят три слона, держащие Землю.

Долго держу большой кусок мороженого во рту, наблюдая придуманным зрением за его постепенным таянием, глотаю ванильный или шоколадный сироп, не давлюсь ни орехами, ни изюмом, ни печеньем, ни кусочками вишен.

С удовольствием представляю, что мое сердце, небольшой комок сладкого льда, тоже кто-нибудь возьмет в рот и вот так грубо оттает, пробуя с удовольствием мою кровь, наслаждаясь густым, соленым послевкусием и праздничным рубиновым цветом. Может быть, ты? Я открываю глаза.

Протягиваю равнодушной кассирше обертку. Сколько же это стоит?

19 апреля

22.45

Пасха сегодня, всех православных с Праздником.

Знала, что сегодня местный церковный люд пойдет на кладбище – традиция посещать кладбище именно на Пасху, а не на Радуницу именно старообрядческая, то есть немного языческая? Я абсолютное дерево в этих вопросах, всю информацию почерпнула от главной Ульяны, она рассказывает очень интересно.

Про крестный ход, например, совершаемый старообрядцами по движению солнца. А на кладбище в этот день – или служение канона Пасхи, или песнопения: стихеры «Пасха священная нам днесь показася». При этом, в согласии со всеми церковными правилами и уставами, никакого специального поминовения «за упокой» не бывает. Люди разговаривают с умершими как с живыми, кланяясь перед могилами и говоря: «Христос воскресе!» Очень добро, по-моему. Жизнеутверждающе. Как будто бы мы ненадолго заглянули в загробный мир, убедились, что там все хорошо, чисто, нестрашно, кругом куличи, крашеные яички и все такое, и умиротворенные, благостные, разошлись.

23.00

Утром позвонил ИванИваныч, рассказывал, что доставил «Эрвиназу» и все нормально, что затрахался с сумкой-холодильником и чтобы я приходила в Церкву послушать Московского Высокого Священнического Гостя, будет интересно.

Я и пришла, думаю, все равно ни детей дома, ни Олафа, никто не нуждается в моих услугах, почему бы нет. Слушаю. Интересно.

Высокий Московский Гость оказался веселым, бородатым, мне понравился. Отец Федор и Ульяна немного смущались и хотели ему получше угодить. На улице шел апрельский дождь со снегом, все чин чинарем.

– Понимаю, – взволнованно говорила Ульяна, – наша погода какая-то абсолютно непасхальная… Мы тут привыкли, в общем… Но гостю из столицы…

– Все прекрасно, – басил гость из столицы, – в Москве вообще снегу по колено…

– Угощайтесь, вот пасха, куличи, а вот баранью ногу у нас Мариночка запекла, конечно, мы без столичного лоска, но старались…

– Великолепнейшие яства! Превосходно! Я вообще заметил, – ободряюще произнес Гость, – что во всех русских городах Сибири – отличнейшая кухня, прекрасные кулинары…

– Мы в Среднем Поволжье, – растерянно пробормотала Ульяна.

23.30

Завтра договорились с Олафом ехать в больницу. Грубый Олаф сказал, что подождет меня в машине, потому что если поднимется, то сломает В. оставшуюся ногу и две руки.

Приезжали Ше с Алусиком, привезли кулич Алусикиного производства – высокий, красивый, затейливо украшенный цветными вензелями из крашеного пшена. Алусик рассказала мне, как женщина женщине, что их старшая дочь, одиннадцатиклассница Евгения, уже неделю живет у своего мальчика, учащегося ПТУ, или как сейчас модно говорить – колледжа, отказывается разговаривать с родителями вообще, а с отцом в частности, потому что отец в гневе засунул учащегося ПТУ головой в унитаз. Ше весь побагровел и каким-то фальцетом прокричал, что он запер бы мерзавку в комнате и не выпускал бы три недели, но разве кто его слушает? Разве кому в доме интересно его мнение? Что учащийся ПТУ – дебил, и это клинический диагноз, он отстает в развитии, не может связать двух слов и только мычит. И что если бы Алусик с таким же усердием, с каким роется в телефоне, ноутбуке и записной книжке Ше, занималась дочерью, одиннадцатиклассницей Евгенией, то такого вопиющего блядства никогда не произошло, и никакого дивана он никому не отдаст, это вообще опасное извращение – отдавать диван в чужую семью, и он не то что не отдаст, а… а… даже не знает, что!.. Но зато он, Ше, прекрасно знает другое, а именно, чем все это окончится – подростковыми беременностями, неврозами, анорексиями и заболеваниями, передаваемыми половым путем, а Алусик даже предохраняться свою дочь, одиннадцатиклассницу Евгению, не научила, потому что и сама не очень-то… Алусик на это «не очень-то» обиделась и дрожащим голосом предложила Ше заткнуть свой рот, потому что она, Алусик, слава богу, еще врач, да! «Ага, врач, – не унимался Ше, – а я-то думал, ты у нас хозяйка борделя». «А я-то думала, что ты у нас дурак! – проорала Алусик. – И теперь вижу, что не ошибалась!»

Такие абсолютно неблагочестивые беседы вели мои добрые знакомцы, Ше и его жена Алусик, родители одиннадцатиклассницы Евгении, мятежной подруги учащегося ПТУ.

Будучи хозяйкой дома, я изящно перевела беседу в другое русло: «Погоды-то какие стоят, а?» – неизбито воскликнула я с наигранным энтузиазмом.

«А которые дураки, – не желала униматься Алусик, – так те завсегда дураки, хоть им вьюга в апреле, хоть кол на голове теши!»

«Я вижу, вы настоятельно желаете обсудить мой интеллектуальный уровень? – Голос Ше срывался от злости уже на какой-то нечеловеческий сип. – Так, может быть, воспользуетесь своим глубинным умом и подождете хотя бы, пока мы покинем этот гостеприимный дом?»

«Так идемте же!!!» – Алусик вскочила, оттолкнув табуретку. Они уже были на «вы».

Поздно вечером Ше позвонил, принес официальные извинения за «безобразную сцену», я его успокоила, сказав, что согласно Штирлицовскому правилу запоминается нечто последнее, а после их безобидной перебранки нас посетили Цэ и подрались.

– Подрались? – обрадовался Ше. – Подрались? Расскажите!

– Н-ну, точнее, Цэ кинул в свою жену стаканом, не попал. Цэ просто просил ее не петь больше, а она пела.

– О господи, Вера. Как это: пела? Что, пришла, села и запела? – несказанно удивился Ше. Как будто здесь есть что-то необычное.

Многие наши гости приходят, садятся и поют. И ничего. Жена Цэ вот только немного переборщила. Конечно, ей следовало замолчать после второго-третьего мужниного замечания. Но она очень-очень хотела исполнить всю песню целиком, где-то нашла на Ю-тубе, что ли, формата «комические куплеты», поются на два голоса, мужской и женский. Жена Цэ так и пела, двумя голосами: «Уебище я, хорошая ты, мне так не хватает твоей доброты! – Хорошая я, уебище ты, мне так не хватает твоей красоты!.. Гори все огнем, ебись все конем, а мы непременно друг друга найдем!..» При этом она лицом изображала попеременно то мужчину, вытаращивая глаза и немного надувая щеки, то, очевидно, женщину – сладко улыбаясь и играя бровями.

Согласна, согласна, не очень-то подходящий репертуар для Светлого Христова Дня, ума не приложу, с чего это жену Цэ вообще повело на песнопения, но можно было бы и потерпеть, уверена, она и самостоятельно замолчала бы. Когда-нибудь.

Цэ был очень недоволен, и в результате мой стакан с райскими птичками, подарок тетки, полетел в жену Цэ, попал в стену, оказался разбит. Цэ пытался всунуть мне денег, типа за попорченное имущество, но я удачно напомнила ему, что он все-таки не в кабаке.

Жена Цэ после полета кружки присмирела, песен более не пела, стихла.

Зато три часа подряд скучливо рассказывала, как проходила техосмотр, уж лучше бы пела, подумала я.

00.25

В перерывах между домашними дружескими протуберанцами мы ездили в гости к тетке, это своего рода семейная традиция. Мама и тетка постятся, разговляются, все дела, и поочередно приглашают к себе на Пасху. В этом году была теткина очередь, что получилось не очень удачно – тетка была в состоянии войны с дядькой, и уже несколько дней они общались только записками и установили режим пользования кухней и санузлом. Сегодня тетка окопалась в спальне, где обнималась с кошкой Мотькой, а дядька – в гостиной, где обнимался с ноутбуком, смотря онлайн что-то спортивное.

Тетка громко жаловалась из своей комнаты, что дядька подворовывает ее еду из холодильника, третьего дня скушал грибы с картошкой и помидоры, а дядька в ответ не менее громко жаловался, что тетка крадет его сигареты из пачки, а он не нанимался в поставщики табака, и что перед смертью не надышишься.

Моя мама пыталась примирить воюющие стороны, осуществляя челночную дипломатию: сновала от дядьки к тетке, чем вызвала злобный дядьки выпад, он кричал, что мама – змея, и у него нет больше сестры. Он произносил: «сестре». Мои дети и дети кузена в это время молча схавали творожную пасху, сорока пальцами выгребая ее из деревянной формы. Ребенок Павлик с набитым ртом рассказывал, что наконец-то научился «нормально рисовать капли крови», а дочка кузена поделилась, что ей так надоел младший брат, что она планирует остаться жить в детском саду, с воспитательницей Оксаныванной и ее бойфрендом Джорджем.

Олаф помолчал и проникновенно сказал: «Кино и немцы». Иногда он очень банален.

01.00

Совсем поздно вечером позвонила тетка и основательно произнесла:

– Вера. Что я тебе скажу. Польские гости остановятся у тебя. Мы так решили.

В старших классах мне ужасно полюбилась одна рок-группа из города, который сейчас называют очень странным, слегка неприличным именем. Небритый брутальный певец, плотно прижимая к выразительному большому рту микрофон, рассказывал об опасностях прогулок в парке без дога, гороховых зернах и музыке, которая могла бы быть вечной. Все композиции я обожала, знала наизусть и распевала, как умела (плохо, но с сильным чувством). Одна-единственная песня мною не прослушивалась никогда, если я, понятно, была одна – в компаниях друзей переходного возраста невозможно скомандовать: раз-два-три, это дело перематываем. Одну-единственную песню я не слушаю никогда и сейчас, если вылавливаю ее случайно в эфирном мусоре.

Эта одна-единственная песня – очень известная, про пьяного врача, справку от пожарника и стекло, разламываемое в руках вместо шоколада. Наверное, я слишком хорошо представляла себе, как празднично звенит стеклянная плитка, как темно-красными ручейками рисуются на ладонях новые линии судьбы, а на запястьях – прячутся за густыми кляксами кольца десятилетий, но ведь шоколад обычно далее помещают в рот, вот какое может быть радикальное средство от кариеса и пародонтоза – изрезать стеклом не пальцы, как учил певец, а десны.

Десны и губы, пусть не улыбаются.

Не переживай, в моей правой руке чашка с чаем, там купается ломтик лимона и много сахару, в моей левой руке серебряный браслет, я сняла его и просто так наматываю на указательный палец, забавляюсь, ничего режущего, если не грохнуть, разумеется, о стол чашку, а я не грохну, такой мучительно грустный припев у этой самой одной-единственной песни, особенно когда знаешь, что это – просто самообман.

20 апреля

23.15

Ubi nil vales, ibi nil veils.[26]

Ужасный день, доктор. Ставлю безоговорочно на первое место хит-парад ужасных дней. Утром наорал Фединька, ему до сих пор не пришел ответ по электронной почте на какое-то важное письмо, а виновата оказалась неожиданно я. В раздражении швырнул мне на стол текст буклета по срубам, повелев «все переделать, чтобы ЭТО можно было бы как минимум читать».

Весь день занималась буклетом, после чего Фединька буркнул, чтобы оставила «все как было». С пользой поработала, в общем. Приятно.

Вечером поехали с Олафом в больницу, он напряженно молчал и нарушал правила движения, потом сердито проговорил, что пойдет со мной, поворачивая машину направо и еще направо.

На светофоре уставилась на девочку, переходящую дорогу. Это была Странная Девочка, восторг и ничего больше – ярко-рыжие волосы, остриженные клочковато и странно: на затылке они стояли ежом, на висках немного завивались, густая челка доходила до середины зрачков, вдобавок несколько длинных прядей, уплетенных в косички и дреды, порывисто взлетали от северного ветра и опускались на остренькие плечи. Все это великолепие было дополнено ленточками и бусинами, руки Странной Девочки, худые и сильные, вплоть до бледных локтей украшались браслетами из бисера, кожи, деревянными и просто цветными платками. Нехитрое пальто цвета сливочной помадки было расписано и расшито какими-то безумными то ли цветами, то ли птицами, очень красиво и отлично, грубые солдатские ботинки с высоким берцем, черные митенки и голубые драные джинсы, подвернутые почти по колено. Никакого макияжа, зато на виске маленькая татуировка – не смогла разглядеть, что, слепошарая курица, но не думаю, что якорь. Предположила дракончика. Странная Девочка была прекрасна, восхитительна, почему я никогда не наберусь смелости выглядеть так, как я хочу? Примерно так же, доктор. С дракончиком на виске.

Олаф вредно заметил, что «не понимает такого авангардизма» и «мужикам вообще-то не нравится», промолчала, хотя могла бы ответить в тон, что проделывать все то, что нравится мужчинам, разумеется, главная задача моей жизни, но не единственная, не единственная.

Олаф с нажимом повторил, что поднимется со мной, и почему я молчу. Мне все равно?

Мне было все равно, я мечтала, чтобы это быстрее закончилось. Порыдала дома немного, ну как обычно. У китайцев есть Богиня Гуаньинь,[27] которая видит все женские слезы. Ее алтарь никогда не пустует.

Олаф взял меня как-то необычным образом за плечо, и мы ввинтились в скорбную пироговкинскую толпу, пахнувшую потом, кровью, спиртом, хлоркой и болью. Я чувствовала себя партизанкой в брестских лесах, бредущей по болотам, солдатом-новобранцем на минном поле – неверный шаг, и, в общем, все. Я чувствовала себя космической пылью, грибком стопы, налоговой инспекцией – никому не нужной и навязчивой субстанцией. Я чувствовала себя бедолагой, трудолюбиво пилящим сук, на котором сидит, и еще большим бедолагой, добросовестно копающим себе могилу. Я чувствовала себя канадским лесорубом с ай-кью 16, девочкой-дебилкой из анекдота про херовое лето, Иваном-дураком из всех русских сказок.

Мы шли по коридорам.

Несколько раз за последние двое суток Олаф спросил, есть ли у меня вообще совесть. Дурацкий, если разобраться, вопрос, по множеству причин. (Мсье, тому было множество причин. Во-первых, у нас закончились боеприпасы…)

А в-четвертых, какое отношение к этому имеет совесть, ответила я. «Делай, что должен, и будь что будет» – не ты ли любишь размахивать йоговскими принципами?

– Ты ЕМУ должна? – проскрипел Олаф. – Должна? Скажи проще, что не можешь без него…

– Человек не может только без себя. Шли по коридору.

«Не думай о результате» – тоже из Аюрведы. Удачно я решила для себя вопрос вероисповедания: когда удобно – милосердная христианка, при случае – мстительная мусульманка, а тут вот стала внезапно буддисткой и чуть ли не последовательницей школы дзен.

А ведь если наложить на себя такое ограничение: не думать о результате, то жизнь однозначно покажется гораздо веселее, все правильно, кто ты есть в масштабах мироздания, чтобы планировать и ждать для себя каких-то пошлых результатов? Бог – творец, ему можно этим озаботиться, а тебе – нечего, на самом деле. Не думаю, чтобы я так смогла всегда. Но вот сейчас – пожалуйста.

В полном соответствии с Карма-Йогой я шла по коридору, и Олаф шел, не отпуская мое плечо.

У широкой, небрежно окрашенной в желтоватый цвет двери в восьмую палату мы остановились.

– Так, раньше сядешь, раньше выйдешь! – Грубый Олаф взял меня за кофтин черный капюшон и буквально просунул внутрь.

Я даже не очень успела испугаться, что нос к носу столкнусь с В-вской женой, ведь она вполне может на законных основаниях торчать рядом с больничной койкой В. на колченогом и неудобном табурете, заискивающе улыбаться врачам, чтобы лучше лечили, и совать санитаркам в карман шоколадки. И забыла испугаться того, что запросто могу принести дополнительных и незаслуженных страданий пациентам, встав посреди комнаты и примерно пятнадцать—двадцать минут методично растягивая глазочки, пытаясь в лежащих и забинтованных телах опознать В.

Практически так оно и произошло. Шесть кроватей, на пяти из них что-то такое было, человеческое. У самого окна – весь в бинтах совсем мальчик, нет, не он. Рядом – кстати, с гирей – нет, не он, тоже посторонний дядечка, с гигантскими усами. Еще два оказались старичками с пышными сединами, и у самой двери лежал предположительно В. – с ногой на вытяжке, светлые волосы, соответствующий возраст – но это был все-таки не В. Черт. Палатный народ смотрел на меня с легким недоумением. Черт. Никакого В. Выскочила за дверь и наткнулась на него. Они с Олафом стояли на некотором расстоянии, ели друг друга глазами, выразительно и густо молчали. Густое это молчание можно было уже нарезать большими неаппетитными ломтями. «Мы не виделись полтора года. Мы не виделись полтора года. Мы не виделись полтора года», – однообразно думала я.

На В. был неожиданный для кондовой Пироговки наряд-кимоно: белоснежный недлинный халатец в какой-то рубчик, удерживаемый белым поясом, и белоснежные же штаны, прямые. Халатец оживлял черный кудрявый иероглиф. Штаны и пояс не оживляло ничего, но костюм был удивительный. Просто космический какой-то костюм.

– Классное у тебя кимоно, – от неожиданности я забыла, что надо говорить, – это для карате?

– Нет, – живо ответил В., – ну для какого же карате, ты что, не видишь, какая здесь ткань?

– Ткань?

– Понимаешь, в карате ведь преобладает ударная техника, основное правило: «Считай свои руки и ноги острыми мечами», и спортивная форма непосредственно в процессе борьбы не задействована, шьется она из гладких и прочных материалов… понимаешь?

– Ага? – отлично складывается разговор, подумала я, нетрадиционно так.

– В отличие от карате, кимоно для дзюдо изготавливается из толстого и рифленого материала, рассчитанного на сильные броски и захваты со стороны противника… Вот как этот, и еще лацканы усиливаются специальными вставками… и проймы тоже, иногда колени, но не во всех моделях…

Клянусь, доктор, В. еще минут десять увлеченно выкладывал сто пятьдесят фактов о восточных единоборствах, которых вы не знали и стеснялись спросить. Наконец замолчал, переводя дух, готовясь, вероятно, ко второй части лекции, например, о борьбе джиу-джитсу.

– А… А ты же на вытяжке… Где гиря и гипс? – спросила наконец я.

– Сегодня сняли, – медленно проговорил В. и проделал руками небольшое движение, как будто бы он плыл брассом, – ну сколько можно?!

Понимаете, доктор, вот я не вижу человека полтора года, а стоит ему появиться в своем малообъяснимом кимоно для дзюдо, усиленном специальными вставками, как я уже приклеилась зрачками сначала к его локтю с иероглифом, потом улиткой переползла к шее, наконец, добралась до его светлых глаз с чуть опущенными внешними уголками. Поймала взгляд. И уже не отпускала.

– Блин, – расстроенно сказал он, – блин…

Олаф шумно попереминался с ноги на ногу, обращая на себя внимание. Обратила. «Сейчас идем», – сказала, не находя необходимой силы, чтобы действительно сейчас пойти. Как Лот и Лотова жена сама себе.

– Рада, что у тебя все хорошо, – проинформировала я В., – пока.

– А ты как? – светски поинтересовался В. – Как дела? Круги под глазами. Вид усталый.

Ну ни фига себе. Круги под глазами. Да я его чуть не похоронила.

– Сплю плохо, – мстительно ответила я.

– Это ничего, это даже хорошо, это правильно, – чему-то обрадовался тайный дзюдоист В., – у нас тут парнишка один лежал, с закрытой ЧМТ,[28] большой молодец, так он интересную мысль задвигал, про сон. Если мы спим ночью, говорил, то репетируем смерть. А если не спим, то продолжаем жизнь. Становимся мудрее.

– Зовут Антоновский? – спросила я. Устала. Ответа можно было не ждать, я его знала, доктор.

– Ага-ага, – обрадовался В., указывая куда-то белым рукавом, – Антоновский, откуда знаешь, а вот и он, как раз идет!..

– …бычок, качается? – тихо сказала я.

Взяла за ледяные пальцы Олафа. Скомандовала себе не оглядываться, только не оглядываться. Оглянулась, конечно.

00.00

Подъехав к дому, мы обнаружили у подъезда запорошенных пушистым апрельским снежком маму и тетку, в окружении большого количества картонных коробок, прямоугольных и круглых.

– Что я тебе скажу, Вера. Привезла тебе свой обеденный сервис на двадцать четыре персоны, английский. Сейчас мы его поднимем, перемоем, чтобы ты не опозорилась перед гостями, вылезешь со своими оранжевыми тарелками, прости господи… – поздоровалась тетка.

00.30

И в тучах светлая Аврора

Сгоняет в дол ночную тень.

Должно быть, очень-очень скоро

Наступит новый, светлый день.

Подумала, что старику Хармсу верю, верю, только почему же что-то болит – сердце? душа? – ведь и день будет новый, не исключено, что скоро, и не исключено, что светлый, и все проходит вроде бы – а не проходит, не проходит.

Королевской коброй плюнула бы в глаза твои ядом, обвилась бы сильным змеючьим туловом в несколько удушающих колец вокруг твоей элегантной шеи. Бледною поганкою накрошилась бы в твою пищу в мексиканских ресторанах с убогим сервисом, цикутой брызнула бы в твое пиво Оболонь. Птицей Гамаюн прилетела бы, забила крылами, затмевая небо и звезды, и выклевала бы твою печень, не выходящую за пределы реберной дуги. Отравленною индейскою стрелою вонзилась бы в твое равнодушное сердце, между каким-нибудь желудочком и перикардом, и мне абсолютно пофиг, если это невозможно физиологически. Серною кислотою выела бы красивое лицо, захватывая мягкие ткани – насколько хватит, насколько хватит. Любимою племянницею Влада Цепеша впиявилась бы в твою сонную артерию, бросила с хохотом обескровленное и негодное к употреблению тело и, пролетая над гнездом кукушки, исполнила комические куплеты. Бубонную чумою распустила бы по твоей бледной коже смертельные пурпурные цветы, неспешною проказою ласково прозвенела колокольчиком над породистым ухом, сифилисом-четыре поглумилась над монетным профилем, вирусом гепатита-це станцевала бы джигу с твоими белыми кровяными тельцами, да и с красными тоже. Проникающею радиациею в миллион рентгеновских единиц порезвилась бы в каждой твоей клеточке, меняя местами вакуоли с ядрами и превращая цитоплазму в «кровавую мэри», негашеную известью ласково приняла тебя в свои крепкие и надежные объятия, осколками гранаты РГД-5 разбросала твои предательские конечности, в радиусе до 15 метров включительно. Сиреною заманила бы на верную погибель в холодное море Лаптевых, нет, там льды, куда же, куда, что у нас похолоднее, географичка хуева, весь ритм сломала, Белое? Баренцево? – ладно, так вот: заманила бы Сиреною на верную человеческую погибель в обжигающе морозные волны Белого моря, заворожила бы голосом сладчайшим и лживым, заперебирала бы нежными холодными пальчиками отросшие золотистые кудри, зацеловала бы ледяными поцелуями до потери спортивного ориентирования на местности. Русалочьим хвостом ударила бы по неверным рукам и оставила замерзать среди айсбергов, надеясь, что ты не увидишь прекрасных снов и уст твоих не коснется блаженная улыбка. Не отразилась бы рядом с тобой в приветливой ртути зеркала, потому что уже давно превратилась в некрупные пузыри на дождевых лужах, белесую незаметную пыль на рукаве твоего пальто, два согласных и два гласных звука – один твой вдох, один твой выдох.

Примечания

1

Последняя по степени тяжести – кома 4-й степени (кома-четыре, как говорят врачи). – Здесь и далее примечания – совместный труд автора и редактора ☺.

2

Искаженное «бранч» от англ. breakfast и \unch (завтрак и ланч). Подается в выходные в первой половине дня. Часто в меню бранча входит алкоголь.

3

Из «Компромисса» Сергея Довлатова.

4

Из стихотворения Иосифа Бродского:

Навсегда расстаемся с тобой, дружок.

Нарисуй на бумаге простой кружок.

Это буду я. Ничего внутри.

Посмотри на него, а потом сотри.

5

Роман Сони Адлер.

6

Операция на желчном пузыре.

7

Стихотворение Андрея Морова.

8

Из «Зоны» Сергея Довлатова.

9

Стихотворная строчка из повести Людмилы Улицкой «Медея и ее дети».

10

Неточная цитата из довлатовского «Компромисса»: «Коммунисты нашей фермы дружно избрали меня своим членом!».

11

Хорхе Луис Борхес. Фрагменты апокрифического Евангелия.

12

Хорхе Луис Борхес. Фрагменты апокрифического Евангелия.

13

Аркадий и Борис Стругацкие. Понедельник начинается в субботу.

14

Героиня цитирует грубияна трактирщика Паливца из гашековских «Похождений бравого солдата Швейка».

15

Реплика пьяного фельдкуратора из того же романа.

16

Из стихотворения Владимира Высоцкого «Дорогая передача, во субботу, чуть не плача…».

17

Сусанна из к/ф «Самая обаятельная и привлекательная».

18

Из стихотворения Алексея Апухтина «Сумасшедший».

19

Неточная цитата из «Анны Карениной» («Ах, боже мой! отчего у него стали такие уши?»).

20

Врожденное отсутствие мозга.

21

Скрытая цитата из «Чемодана» Сергея Довлатова («Офицерский ремень»).

22

Здесь и далее в этом письме: Песнь песней Соломона.

23

«Лестница Иакова» – апокриф, в котором описан сон Иакова, где он увидел лестницу, соединяющую Небо и Землю.

24

Ирландская народная мудрость.

25

Из стихотворения Алексея Суркова «Бьется в тесной печурке огонь…».

26

Кто ничего не умеет, тот не должен ничего хотеть (лат.).

27

Богиня милосердия.

28

ЧМТ – черепно-мозговая травма.

Content

Наташа Апрелева
Посторонним В

15 марта

19 марта

20 марта

21 марта

22 марта

23 марта

24 марта

25 марта

26 марта

27 марта

28 марта

30 марта

31 марта

1 апреля

2 апреля

3 апреля

4 апреля

6 апреля

7 апреля

8 апреля

10 апреля

11 апреля

13 апреля

14 апреля

15 апреля

16 апреля

17 апреля

18 апреля

19 апреля

20 апреля

Примечания