Тарн Алекс

Дядя Веня

Алекс Тарн

Дядя Веня

Сцены из поселенческой жизни в четырех действиях

Серебряков Александр Владимирович, отставной диссидент.

Леночка, его жена, 27 лет.

Соня, его дочь от первого брака.

Войницкая Мария Борисовна, мать его первой жены.

Войницкий Вениамин Михайлович, ее сын.

Марина, ее подруга.

Астров Михаил Львович, врач.

Телегин, студент.

Действие первое

Терраса загородного дома. Виден обрыв; внизу — дорога и забор из колючей проволоки. На террасе, под пальмой, стол, сервированный для чая. Скамьи, стулья; на одной из скамей лежит гитара. Недалеко от стола качели. Третий час дня.

Марина (сырая, малоподвижная старушка, сидит около стола, вяжет носок) и Астров (ходит возле).

Марина (наливает стакан). Выпей чаю, Миша.

Астров (нехотя принимает стакан). Сколько можно чаем надуваться?

Марина. Прямо уж не знаю, чем тебя и угостить. Может чего покрепче?

Астров. Нет. Рановато для водки. Да и духота проклятая. У-у-у, пекло… Ноябрь, прости Господи… Когда уже наконец дожди пойдут?

Пауза.

Тетя Марина, сколько прошло, как мы знакомы?

Марина (раздумывая). Сколько? Дай Бог памяти… Я когда сюда в первый раз приехала? Когда?.. Ну чего ты головой крутишь? Тогда Верочка, Сонечкина мать, еще жива была, да будет земля ей пухом. Тогда мы с тобой и познакомились. Это ж значит что? сколько лет прошло? Десять? Одиннадцать? Ну вот.

Астров. Сильно я изменился с тех пор?

Марина. Да уж конечно, изменился. Что ж, только нам, старикам, стареть? Тогда ты совсем молоденький был, только-только врачом работать начал, красивый такой, застенчивый… (вздыхает).

А теперь-то ты, конечно не тот. Задубел. Брюшко вон наклевывается. Седина. Да и пьете вы с Веней многовато. Чему ж удивляться?

Астров. Да… За что я вас, теть-Мариночка, люблю — никогда не упустите случая сказать человеку приятное… У меня подруга такая же была лет пять тому назад. Хваткая особа, надо сказать; насилу ушел.

Марина. Ну и дурак. В кои веки нашлась женщина — из тебя, шалопая, человека сделать; так нет ведь, вывернулся. Как собака на сене, ей Богу — ни себе ни людям!

Астров. Почему ж «ни себе»? Себе-то я нужен, теть-Мариночка… Только вот — что есть, то есть — старею. Не тот уже, сам чувствую. А почему? Жизнь сумасшедшая. Дежурства эти бесконечные, приемы в поликлиниках… мотаешься как цветок в проруби туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… А тут еще и эфиопов на меня навесили. Сначала радовался — экзотика… где еще увидишь туберкулез, спид и сифилис вместе у одной восемнадцатилетней особы? А потом устал. С одной стороны, жалко их, бедных — сил нет. А с другой — сил нет на жалость. Голова кругом идет. Где я, думаю, кто я? Миклухо-Маклай долбанный или врач больничной кассы в развитом промышленном государстве начала 21-го века? Домой приезжаешь как выжатый лимон; тут бы только стакан хлопнуть, да в койку… ан нет — звонят: дите бамбой подавилось! Приезжаешь, выковыриваешь бамбу… только закончил — бип-бип, доктор, приезжайте, у папы инсульт… К полуночи заканчиваешь с папой, только прилег… куда там! — вставай, проклятьем заклейменный! Арабоны подстрелили кого-то на шоссе… Вскакиваешь, несешься, прилетаешь… а там сосед твой, приятель, булькает кровью из артерии, а рядом с ним — жена его, на которую ты еще вчера планы строил — уже и не булькает, кончено. Точка. Смерть. Сядешь в кювет, смотришь на руки свои окровавленные и думаешь: наяву это все или нет? Со мною или с кем-то другим? Может, это кино такое страшное по голливудскому каналу, и не кровь это вовсе, а томатный сок? Не поверишь, один раз даже лизнул, не удержался.

Пауза.

А ты говоришь — седина… задубел… Как же тут не состариться?

Марина. Бог тебе в помощь, Мишенька… Но жениться все равно надо. Одному-то труднее.

Входит Войницкий.

Войницкий (зевает и потягивается, держась за спину). Чушь!.. (опять зевает и садится на скамейку, осторожно сгибая и разгибая ноги). Чушь мохнатая!.. Одному — легче. Как вы все мне надоели! Особенно — радикулит…

Марина. А ты пойди еще вздремни. Недоспал, что ли?

Войницкий (после паузы, сопровождаемой неясным бурчанием). Чушь!

Астров. Ты бы Веня, в самом деле… Сколько можно дрыхнуть? Сон, он ведь как наркотик — привыкаешь. Эдак ты, чего доброго, от передозы помрешь.

Войницкий (декламирует). «Отрадно спать, отрадней камнем быть!»… Чушь! Все враки! Все кувырком! Вот вы скажите, тетя Марина, — плохо мы жили? Чего-то нам не хватало? Ложились, как и положено, вечером, просыпались, как и положено, утром. Сначала ели завтрак, а потом уже, заметьте, обедали. Отчего же теперь все сикось-накось запедрючилось? Как это наш знаменитый герр диссидент ухитрился все с ног на голову перевернуть? Почему это мы завтракаем в… (смотрит на руку, где должны быть часы; часов нет.) в… Мишка, который час?

Астров. Пол-третьего.

Войницкий. Пол-третьего! Рехнуться можно! (Оглядывается). Ну… и где он, наш вечный именинник? Прогуливаться изволят? А как же мы, несчастные? На кого покинул? Осиротеем ведь без его премудрых откровений…

Астров. Удивляюсь я на вас, Вениамин Михалыч… Было время — ты в нем души не чаял. Даже дни считал — когда, наконец, Саша приедет? Мне, дураку, все уши прожужжал…

Войницкий. А что ты развесил, туда я и жужжал. И поделом — нефиг нам, дуракам, уши развешивать. Уши надо близко к щекам держать, чтоб лапшу ветром сдувало… (берет гитару, поет) «Возьмемся за уши, друзья, возьмемся за уши, друзья…»

Марина. Ты, Веня, чего — на работу сегодня не ходил?

Войницкий. Болею я, тетя Марина. Душой болею. Мне вон Мишка бюллетень выписал. (поет) «Я сижу на бюлетне, будто муха на плетне…»

Марина. Смотри, выгонят тебя, не приведи Господь. (вздыхает) А и впрямь все кувырком… Всю ночь разговоры, разговоры, все эти чаи-кофеи, хождения эти — с кухни на кухню, с кухни на кухню, туда-сюда. Глаз не сомкнуть. Этой ночью только под утро и заснула. Да разве ж тут поспишь? В пол-пятого, как нарочно, на полную громкость — «аллах-акбар», «аллах-акбар» — друзья наши закадычные, прости Господи…

Астров. Рамадан у них сейчас, теть-Мариночка.

Марина. Да по мне — хоть что — хоть рамадан, хоть драбадан — спать-то надо когда-нибудь? А потом весь день — не поймешь — когда на стол накрывать? Когда убирать? Только скатерть свернешь — застилай сызнова… Балаган…

Астров. Ну и долго это еще продлится? Как они, гости ваши, по Германии своей не соскучились?

Войницкий (мрачно). А кто его знает. На хрена он вообще сюда приперся?

Марина. Веня! Как ты разговариваешь!.. (после паузы) Ну вот что сейчас с завтраком делать? Только разложилась — гулять ушли. Что ж теперь — собирать?

Войницкий. Да вон они идут, тетя Марина. Легки на помине.

Входит Соня, за ней идет Леночка и Серебряков с Телегиным.

Серебряков. Только ступая по этой древней земле, Илюша, приобщаешься того неизбывного духа, который был завещан нам нашими великими предками. Это просто удивительно, какой заряд энергии я тут получаю! Буквально на годы вперед. Скажу без преувеличения, здесь каждый камень… (останавливается и разводит руками, ища нужное слово)

Войницкий. …Ленина знает.

Серебряков (озадаченно). Какого Ленина, Веня? При чем тут Ленин? Или ты опять паясничаешь?

Войницкий. Здесь каждый камень Ленина знает! Слезайте уже с трибуны, герр активист. Или с броневика… уж не знаю, на что вы там в настоящий момент взгромоздились.

Телегин. Опа! Дискуссия возобновляется! Раунд сто девяносто восьмой. В красном углу ринга — практический сионист-поселенец Вениамин Михайлович Войницкий; в левом — борец-теоретик, ныне германско-подданный Але…

Соня (прерывает его). Илья, заткнись, а? Папа, выпьешь чаю?

Серебряков. Спасибо, Сонечка. Я, пожалуй, буду пить чай в комнате. У меня на сегодня намечено уйма работы. Лена, можно тебя на минутку? (уходит с Леночкой. Соня идет за ними)

Марина (кряхтя, встает и начинает ставить на поднос чашку, тарелку и пр.). Ну вот, пожалуйста. В комнате… Отчего нельзя со всеми, за столом? (уходит, унося поднос).

Астров. И в самом деле, Веня, нехорошо. Ну что ты на него накидываешься? Он ведь гость все-таки.

Войницкий. Да бесит меня он, понимаешь ты или нет? Фальшь эта непролазная… «древняя земля»… «великие предки»… фу ты ну ты… Что ж наш сионист-то великий сбежал с этой «древней земли»? И не куда-нибудь, заметь, — в Германию, где, как он выражается, «каждый камень» кровью нашей полит? И не просто сбежал, а еще и живет там на немецкие подачки? Как ему там кусок хлеба в горло лезет? Это ведь не просто кусок хлеба. Они ведь этим куском свои грехи старые выкупают — мол, я тебе, еврею, хлеб, а ты мне, немцу, — индульгенцию. Сожрал? Ну все, теперь мы квиты… Тьфу, пакость!

Телегин. Вениамин Михайлович, вас послушать, так в Германию теперь и шагу не ступи. Глупость какая-то… Я там был — страна красивая. И дешево, не то что у лягушатников. А кроме того, знаете ли вы, сколько туда в последние годы нашего брата понабежало? Что ж они все — предатели?

Войницкий. Знаю, Илюша, знаю. Да только одно дело — светоч нравственности, герр Серебряков и совсем другое — такие несмышленные телята, как ты. Телята хотя бы про «неизбывный дух» не распространяются. Они этот «неизбывный дух» на дух не переносят. Жрут себе белые сосиски с пивом и в ус не дуют.

Телегин. А хоть бы и так. Ну кайфую я от ихнего пива… что ж тут преступного? Вы вон чуть не каждый день водку глушите… это что — лучше?

Астров. Да погоди ты Илюша… Не обижайся, — видишь, барин не в духе. Веня, хватит, а? Илье-то за что досталось?

Войницкий (кивает). И вправду, не за что… Ты уж меня прости, братишка, это я так, в запале…

Астров. Ты лучше скажи, на каком необитаемом острове твой отставной диссидент такую кралю отхватил? Насколько она его младше? Втрое? Вчетверо?

Войницкий (мрачно). Вдвое… И при чем тут необитаемый остров?

Астров. Да при том, что только на необитаемом острове такая баба может клюнуть на такого престарелого шибздика. Ты только глянь на нее. Одна походка чего стоит… Как она ногу тянет! Огонь-баба. А бедра…

Телегин. А сиськи…

Войницкий. А морды ваши пошлые… Слушать тошно.

Астров. Ладно, Илюха, бьем отбой. Щадя нежные чувства общественности, о прочем умолчим. Однако вопрос остается открытым: что она в нем нашла?

Войницкий. Э-э, Миша, сразу видно, что ты терапевт, а не психолог. Знал бы ты, какой успех у женщин был у нашего гусара во все времена его многотрудной деятельности! Да что говорить… видел бы ты мою сестренку в ее девятнадцать лет, когда она на него, стервеца, запала. Умница, красавица… светла, как вешнее утро… Чем он ее купил? Хотя тогда, двадцать лет назад, был у него эдакий романтический ореол мученика, диссидента, мыслителя… прямо венец терновый… или лавровый?.. а может, — хреновый?.. а может, и то, и другое, и третье вместе… А уж венки он носить умел!

Астров. Кстати, кто их тогда познакомил? Уж не ты ли?

Войницкий. Я, я, я, — чудило грешное. Эй, Илья! Тебе сколько лет?

Телегин. Двадцать пять.

Войницкий. Уже не первой свежести… Все равно, слушай: не дай тебе Бог впасть в грех поклонения лже-пророку. Потому что за это не только тебе придется по гроб жизни расплачиваться, но и всем близким твоим — сестрам, братьям, родителям, детям — всем, до пятого колена! Как я в него верил тогда! Да и как было не поверить, на том-то фоне!

Входит Мария Борисовна с книгой, садится и читает.

Войницкий. Ты, Миша, наверное, уже забыл, каково оно было в тогдашнем спертом брежневском террариуме, где можно было только ползать, где воздуху свежего — ни глотка, одна усталая ложь, протухшая от многолетнего употребления. Рот разинешь — вдох сделать, а тебе туда — хоп — кусок дерьма заместо кислорода… знай свое место! Ужас… Причем даже ужас какой-то скучный, серятина, пошлость…

Астров. Знаешь, по-моему, ты слегка перегибаешь. Что-то ты сегодня склонен к преувеличениям. Разве не было в той эпохе своей прелести? Вспомни, сколько, к примеру, было у нас свободного времени. Свободы, точно, не было; но свободного времени — тоннами. Что тогда на работе делали? Кто-нибудь вообще тогда работал? Делай что хочешь — хошь читай, хошь козла забивай, хошь — свежую медсестру в каптерке окучивай… Еще и платили за это; немного, спору нет, зато регулярно… А дни здоровья… дни здоровья помнишь? Пьянки эти грандиозные? Эх, золотые были денечки… А поездки в колхоз? Ляжешь, бывало, на борозде, спиной к земле-матушке, дыхнешь в небо свежим перегаром; солнышко светит, птички поют, трактор урчит… красота! Стакан в лоб вбил, и никаких тебе забот — ни арабов, ни евреев, ни эфиопов… Не то что сейчас — сплошные гонки по вертикали — кто скорее в рай попадет.

Мария Борисовна (смеется). Чем вы мне нравитесь Миша, так это вашим оптимизмом. Ах, если бы Веня умел так радоваться жизни, как это делаете вы! Ну что ты рукой на меня машешь? Измучал уже всех хандрой своей бесконечной…

Телегин (садится на качели и начинает настраиваеть гитару). Вот-вот! Плюньте вы на все это, Вениамин Михайлович. Не стоит того. Как говорил мой сержант, каждой собаке — свое «бонзо». (поет) «О, позабудь былые увлеченья, не верь, не верь обману красоты…»

Где-то в доме звонит телефон. Никто на террасе не двигается с места.

Мария Борисовна. Ну!.. Кто-нибудь возьмет трубку?

Звонки прекращаются; на террасу с трубкой в руке выходит Леночка. Она подходит к Астрову вплотную, почти касаясь его грудью.

Леночка (жеманно). Миша, это вас. Женский голос…

Астров (с досадой). Ну вот! Разыскали все-таки. Уже и мобильник отключил, так нет, вычислили… (берет трубку) Алло! Да. Да. Да. Что? Еще раз, я вас плохо слышу… Да. Кашель есть? При чем тут каша? Я не спрашиваю, ест ли он кашу, с этим обратитесь к диетологу; я спрашиваю, есть ли у него кашель? Да. Да. Хорошо, я буду минут через двадцать. Не за что. (нажимает кнопку, заканчивая разговор) Ну не может быть выходного у человека! Где тут мой кейс? (оглядывается)

Леночка. Он в салоне, Миша. (берет Астрова под руку) Пойдемте, я вам покажу.

Мария Борисовна. Возвращайтесь обедать, Миша.

Астров. Да уж не знаю… Боюсь, поздно уже будет. Посмотрим. Всем привет.

Леночка и Астров уходят. Навстречу им входит Соня. Она подходит к Телегину и садится рядом с ним на качели. Они разговаривают вполголоса, отдельно от остальных.

Соня. Сыграй-ка мне что-нибудь, зайчик.

Телегин (ударяя по струнам). I want you!

Соня (смеется). Не сейчас, золотко.

Телегин (обиженно). А когда? Мы с тобой как не родные, право слово. Уже неделю не трахались в нормальных условиях. Сколько можно по кустам лазать?

Соня. Что я могу сделать? В доме всего три спальни.

Телегин. Не «всего три», а целых три. Почему твой козел-папаша со своей профурсеткой должен занимать именно нашу девичью светелку?

Соня. «Нашу»!

Телегин. Именно, нашу! Мы с тобой хаверим уже третий год. Что они хотят, чтоб мы в подворотне жарились?

Соня. Тише!.. А что ты предлагаешь?

Телегин. Неужели непонятно? Дядю Веню к старухам, козла с профурсеткой — на его место, а мы с тобой — по прежней программе. Бэнг-бэнг-бэнг…

Соня. Слушай, имей совесть. Он мне отец все-таки. Я его восемь лет не видела. И никакой он не козел. Просто несчастный человек.

Телегин. Ага, несчастный… Во-первых, ему до тебя как до лампочки. Он сюда не ради тебя приехал. Кстати, в самом деле, а зачем он сюда прикатил? Геморрой лечить? Веню доводить? Может, он тебе открылся, дочурке дорогой? Молчишь? Вот видишь — ты тоже не знаешь…

Соня. Знаешь что, если кто тут козел, так это ты. (передразнивает) «Наша девичья светелка»! Сними квартиру и будем жить как люди. (передразнивает) «Бэнг-бэнг-бэнг…» Слушать противно.

Телегин. Ты меня ниже пояса-то не бей. Сама ведь знаешь — мне еще год нужен. Вот добью этот гадский университет и сразу поженимся. Думаешь, мне эта бодяга не надоела? Все эти родственнички твои, с пальмы упавшие?

Соня (смеется). Не с пальмы, а с дуба. Они такие всегда были, даже когда пальм в окрестности не наблюдалось.

Телегин (мрачно). Угу.

Соня (толкает его плечом) Пойдем пройдемся, что ли…

Телегин (продолжает с наигранным безразличием перебирать струны). Пройтись… Только чтобы опять эти за нами не увязались, как утром…

Соня. А ты дольше сиди, раздумывай… (тихонько) Бэнг-бэнг-бэнг…

Телегин (поет). «А не пойтиться ли пройтиться, туда где мельница вертится, там где фонтанчик шпинделяет и лепестричество блестит…»

Соня и Телегин уходят.

Войницкий. Хоть у этих все в порядке.

Мария Борисовна (отрываясь от книги). У кого?

Войницкий. Я говорю, слава Богу, что хоть у Сони все в порядке.

Мария Борисовна. Ты имеешь в виду ее дружбу с Илюшей?

Войницкий. Если тебе угодно называть это дружбой.

Мария Борисовна. А как тебе угодно это называть?

Войницкий. Да, в самом деле, как? Я — не знаю. Меня вообще эта местная манера… э-э-э… смущает. Вдруг обнаруживаешь, что вчерашние дети живут у тебя под боком как муж с женой, спят в одной постели, и все это происходит как-то незаметно, тихой сапой, как само собой разумеющееся. Черт его знает… Есть в этом что-то приземленное; бытовуха какая-то. Хотя, с другой стороны, если вспомнить пуританские порядки нашей молодости… — что в них было хорошего? Все эти безысходные обжимания на садовых скамейках, акробатический секс на батареях парового отопления, вечные поиски свободной хаты…

Мария Борисовна. Не знаю, Веня. Так здесь принято, вот и все. Что ты можешь с этим поделать? В чужой монастырь со своим уставом…

Войницкий. Да. Именно так. Чужой он, монастырь. Чужой. Прежний был мерзкий, а этот — чужой. Что лучше?

Мария Борисовна. Веня, послушай меня, дорогой, я давно тебе собиралась сказать. Ты меня очень беспокоишь в последнее время.

Войницкий. Ах, мама, избавь меня, пожалуйста…

Мария Борисовна. Нет, ты мне скажи — что с тобою происходит? Взвинченный, раздраженный, третируешь Александра… Что случилось?

Войницкий. Что случилось… Мне и самому хотелось бы знать. Посмотри на меня, мама. Мне сорок семь лет. И кто я? Чего достиг в этой жизни? Ни семьи, ни детей, ни работы. Впрочем, извините, работа имеется. Я доблестно проверяю сумки на входе в универмаг! Конечно, у меня есть все основания быть довольным жизнью…

Мария Борисовна. Но Веня, кто ж тебе мешает все это изменить? Ты ведь закончил институт, у тебя специальность.

Войницкий. Институт! Специальность! Курам насмех! Разве ты не слышала, как тут Мишка давеча распространялся насчет «свободного времени», пьянок в колхозе и медсестры в каптерке? Разве только он тогда так жил и работал? Все так жили, и я в том числе. Да и потом, если ты помнишь, я из КБ своего ушел еще в 81-ом. Тогда было модно работать оператором газовой котельной, читать самиздат и стоять в оппозиции тоталитарному режиму. В этом, дорогая мамочка, и выражается моя нынешняя сугубая специализация. Ну? И что прикажешь с этим делать здесь, в Земле Обетованной? Кочегары здесь ни к чему; да если бы и были к чему — какой тут статус у кочегара? В России восьмидесятых, бывало, как услышат, что ты в котельной работаешь… О! Сразу такое уважение! Мужики кивают эдак со значением, девочки смотрят восторженно… ну как же — престиж! Кочегар! Аристократ духа!

А насчет оппозиции режиму — где-где, а в Израиле этим никого не удивишь. Тут каждый находится в оппозиции, даже члены кабинета министров. Пять миллионов оппозиционеров, включая младенцев! Во страна! Самиздат? Кончился самиздат; да и читать как-то стало нечего — такое чувство, что все это уже было… скучно, мать. Вот ты, что ты все время читаешь?

Мария Борисовна. Чехова, Венечка. Сейчас — Чехова. Его иногда откроешь, особенно пьесы… — сто лет назад, а будто про нас написано. Но есть и много другого…

Войницкий. Ну разве что Чехова… В общем, куда ни кинь — все клин; некуда мне приложить свой богатый профессиональный опыт. Вот и шмонаю сумки по восемь часов в день. Чему ж тут радоваться?

Мария Борисовна. Нет уж, Веня. Как хочешь, но я не могу это принять. Если бы я тебя не знала, не помнила, каким ты был в советские годы, каких-нибудь пятнадцать лет назад… Всегда масса друзей, споры на кухне ночами напролет, напряженная духовная жизнь, какое-то высокое внутренней горение. Казалось — дай вам еще чуть-чуть свободы, еще чуть-чуть силы — вы горы свернете, мир переделаете. Неужели все это исчезло без следа? Не верю. Ты не представляешь, какие надежды я возлагала на приезда Александра. Я была просто убеждена — стоит ему приехать, и все пойдет по-другому; вы снова соберетесь своей прежней компанией и придумаете что-нибудь по-настоящему значительное, как тогда…

Войницкий (с усмешкой). Компанией… как тогда… Они же все как я — кочегары да сторожа. Бригада операторов газовой котельной. Кому мы тут на хрен сдались? Так что ничего «значительного как тогда» нам, увы, не изобрести…

Пауза.

Да и знаешь, в последнее время я все больше и больше сомневаюсь — а было ли когда-либо что-то значительное? Даже там, в России, пятнадцать лет назад? Не было ли все это фальшивкой, хламом, пустопорожней суетой вокруг дивана? Ты вот удивляешься — чего это я на Сашку так взъелся? (машет рукой) Да может он-то меня и лишил моей последней надежды… Пока жил давними иллюзиями — еще куда ни шло; а как ряшку его трехгрошовую воочию увидал после восьмилетней разлуки… тьфу, пакость!

Выходит Леночка в бикини, с одеялом через плечо.

Леночка. К вам можно? Хочу вечернее солнышко поймать.

Расстилает одеяло на скамейке и ложится.

Надо же — конец ноября! (смеется) В Мюнхене — дождь со снегом, а я с таким загаром! Видели бы они, дураки…

Марина выглядывает из дома.

Марина. Машенька, а что мы к обеду будем сооружать? Я там курицу размораживаю.

Мария Борисовна. Можно и курицу. Хотя, знаешь, подожди… (встает) Давай посмотрим, может чего другое придумаем, а то все курица и курица…

Уходит вместе с Мариной.

Леночка. Хорошо бы и в самом деле чего другое. С этой еврейской диетой я тут скоро кудахтать начну. (кудахчет) А, Вениамин Михайлович? Странно, как это вы в Израиловке с такой любовью к курям еще яйца нести не научились?

Войницкий. Действительно. Мы тут все больше высиживаем. Я вот уже десять лет как на яйцах сижу.

Леночка (игриво смеется). Ну и что, что-нибудь высидели?

Войницкий. Навряд ли. (встает) Ладно. Пойду. Надо бы лимон окучить.

Леночка. Ну куда же вы? Вы что, меня боитесь?

Войницкий. С чего это мне вас бояться?

Леночка. Ну вот и хорошо. Вот вам крем от загара — намажьте мне спинку, пожалуйста. По-родственному.

Войницкий (неловко). Ну разве что по-родственному.

Садится рядом с Леночкой, начинает размазывать крем по ее спине.

Леночка. Да, да, хорошо… Плечи, плечи помните… Ну что вы как неродной, Вениамин Михайлович, вы душу вкладывайте, душу.

Войницкий (продолжая размазывать). Больше вам ничего вкладывать не надо?

Леночка (смеется). А вы проказник! Нет, ничего другого вкладывать не надо. Пока. Подождите, мешает (расстегивает бюстгальтер). Мажьте, мажьте. Попку не забывайте.

Войницкий. Попку. Не забываю. Ну, может, хватит?

Леночка. Ну ладно, спинку хватит. (переворачивается на спину) А теперь — животик и грудку…

Войницкий (вскакивает). Черт-те что… Знаете… Грудка, попка… Мрак какой-то.

Уходит.

Леночка (озадаченно). Что такое? Ну что такое? (вздыхает и застегивает бюстгальтер) Дикие люди. Край перепуганных идиотов. Дыра поганая. Никакой цивилизации. У-у-у… скучища проклятая!

Переворачивается на живот и лежит на скамейке, болтая ногами в воздухе.

З а н а в е с

Действие второе

Гостиная в том же доме. Ночь. Время от времени проезжает патрульная машина, и тогда в окне видны отблески ее желтой мигалки.

Серебряков (сидит в кресле перед открытым окном и дремлет) и Леночка (сидит подле него и смотрит телевизор).

Серебряков (очнувшись). Кто здесь? Соня, ты?

Леночка. Да я это, я. Спи уже, надоел.

Серебряков. Боль нестерпимая. Дай мне болеутоляющего.

Леночка. При чем тут болеутоляющее? Поставь свечку — все пройдет.

Серебряков. Сколько раз тебе говорить — свечи при ревматизме не помогают.

Леночка (в тон). Сколько раз тебе говорить — у тебя никакой не ревматизм, а самый что ни на есть геморрой. Так что ставь свечку и перестань ныть, как малое дитя. Без тебя тошно.

Серебряков. Какая ты жестокая, Елена! Могла бы хоть притвориться в память прошлых лет, пожалеть… Разве я мало для тебя сделал?

Леночка. А чего это ты для меня такого сделал? Интересно… давайте послушаем… Ну? Не слышу? Молчишь… то-то же, знай свое место!

Пауза.

Думаешь, если ты тогда меня с улицы подобрал, то это тебе сейчас какие-то права дает? А? Я тебе, между прочим, за эти годы тоже кое-что понадавала. Хотя и запросы у тебя не бог весть какие даже для твоего преклонного возраста. Все равно, на круг пару раз в месяц выходило? Выходило… значит, если подсчитать по средней таксе — скажем, сто баксов за раз… это сколько будет? Ну? Подсчитай, ты же из нас двоих интеллигент.

Серебряков. Леночка, я тебя умоляю. Не надо сейчас. Мне больно. Дай мне какую-нибудь таблетку.

Леночка. Давай-ка я лучше окно закрою. Комары жрут. Где это видано — комары в ноябре… ну и дыра эта твоя проклятая Израиловка!

Серебряков. Не закрывай, душно! Мне дышать нечем…

Леночка. Как же, нечем… жить захочешь — найдешь чем! А и задохнешься — невелика потеря. (закрывает окно)

Серебряков. Позови Соню. Хоть об этом я могу тебя попросить?

Леночка. Погоди. Сейчас досмотрю и позову.

Входит Соня.

Соня. Папа, как ты себя чувствуешь? Приехал Астров. Давай, он тебя посмотрит.

Серебряков. Не хочу. Что он там понимает, ваш Астров? Не может отличить ревматизм от геморроя. Дай мне болеутоляющего и открой окно.

Соня. Послушай, это неудобно в конце концов. Человек приехал среди ночи. Ты же знаешь, он делает это только из дружбы. Медицинской страховки у тебя нет, обратиться больше не к кому. А ты, вместо того, чтобы спасибо сказать… Нехорошо.

Серебряков. Все равно не хочу. Открой окно.

Леночка. Не открывай — комары летят.

Соня (открывая окно). А вы, мадам, шли бы в свою комнату. Я тут с отцом посижу. И лучше бы вы мне не тыкали, сколько раз говорить. Мы с вами в одном борделе не служили.

Леночка. Ишь ты! Не служили! Какие мы благородные! Сашка, уйми своего ублюдка, а то я ей морду намылю.

Серебряков (стонет). Соня! Лена! Перестаньте, ради всего святого…

Пауза.

За что мне такое наказание? Чем я это заслужил? Сижу тут, в дыре какой-то, и даже стакан чаю никто не подаст больному человеку… Все чужие, враждебные, всех я раздражаю, всем мешаю. И это я, я, столько давший этому миру, я, защищавший права людей на свободу в тяжелейших условиях тоталитарного общества! Отчего же люди платят мне такой черной неблагодарностью? Неужели такова судьба любого пророка, положившего жизнь на алтарь человечества?

Мне пожимал руку сам Президент Соединенных Штатов, я выступал в ООН, Премьер-министр Израиля встречал меня в аэропорту! Я должен быть там, где вершатся судьбы этой планеты; мои идеи, моя духовная поддержка нужны людям… Что я делаю здесь, в этой пустыне, среди чужих, враждебных существ?

Соня. Папа, ну что ты говоришь? Ну кто тут тебе чужой… кроме разве что некоторых? Все тебя уважают, жалеют; вот и Астров приехал…

Серебряков. Уважают… жалеют… как же! Стоит мне заговорить, так все нос воротят, как будто я что-то невообразимое несу. Даже бабку твою, эту старую маразматичку, слушают, даже эту старуху рыхлую, подружку ее… а меня — нет, не слушают! Смешно сказать — меня! Да ко мне стояли в очередь брать интервью, понимаешь ли ты это? На приемах в Вашингтоне, в Париже, в Ватикане сотни сильных мира сего смолкали, когда я начинал говорить! Слышишь? Я! Начинал! Говорить! И вот, после всего… здесь, в этой халупе, кучка каких-то жалких ничтожностей осмеливается… Уму непостижимо!

Соня. Папа, уж если на то пошло, — эти жалкие ничтожности тебя сюда на аркане не тащили. Сам приехал. Если уж так тут невыносимо — отчего бы тебе не вернуться в свою Германию?

Серебряков. Вот! Родная дочь из дому гонит! Думал ли я, что получу такое на старости лет?

Леночка. Ха! Думаешь, он сюда из Мюнхена за твоим уважением прикатил? Жрать стало нечего, и все дела. Надоело фрицам кормить твоего папашку…

Серебряков. Лена!

Соня. А ты-то чего вместе с ним приехала? Вот и возвращалась бы к фрицам на панель — там, небось, сытнее.

Серебряков. Соня!

Леночка. Насчет того что сытнее — не знаю, но вот что чище, чем в вашем жидовском клоповнике — это уж точно… (встает) Ну, что вылупились? Недодавили вас… тьфу!

Уходит.

Соня. И как ты в это дерьмо вляпался… после мамы…

Серебряков. Ты не права, Сонечка. Она хорошая, просто немного раздражена. У всех тут нервы натянуты до невозможности. Не суди ее слишком строго.

Снаружи поднимается ветер; порывы его залетают в открытое окно.

Входит Войницкий с фонарем.

Войницкий. Ну все, хамсин сломался. Сейчас гроза будет. Закрывайте окна. И трисы, трисы не забудьте. (Серебрякову) А ты все страдаешь? Причем, как всегда, — за весь род людской? Ты у нас прямо Иисус Христос.

Серебряков. Веня, оставь, пожалуйста, этот тон. Впрочем, бессмысленно просить сострадания у тебя, когда я не получаю его даже от собственной дочери.

Войницкий. Трудновато сострадать тебе, Александр Владимирович. Смотри, у тебя даже приступ геморроя превращается в крестные муки во имя неблагодарного человечества. Только, знаешь, на этой земле искупление за чужой счет никогда не приветствовалось. Тут каждый за свою задницу болеет самостоятельно и совершенно независимо от добровольных спасителей, даже таких авторитетных, как Иисус Христос и Александр Серебряков. Так что мой тебе совет — возьми-ка ты свечку и засунь ее вместе с твоей неизбывной заботой о человечестве прямо в задний проход. Увидишь как полегчает.

Серебряков. Ты пьян? Ну конечно, ты пьян. Отвратительно!

Войницкий. Подумаешь… пьян… Ну, пьян. Ну и что? Что это меняет в относительном расположении свечи, задницы и заботы о человечестве? Кстати, Александр, как ты думаешь: что рассосется быстрее — свеча или забота? Хочешь пари?

Серебряков. Я хочу одного — чтобы ты оставил меня в покое… Я ухожу. Сонечка, помоги мне, девочка. (встает, опираясь на сонино плечо и ковыляет к выходу. У двери останавливается и вздымает вверх свободную руку) Когда нибудь ты вспомнишь о своем поведении и тебе станет стыдно! Но будет поздно! Поздно! (уходит с Соней)

Войницкий (делает книксен им вслед). Мне уже стыдно, герр учитель… Я прямо сгораю от стыда. (поет) «Я весь горю, не пойму отчего; сердце, ну как же мне быть…» (подходит к буфету)

Входят Астров и Телегин. В руках у Телегина гитара. Они наблюдают как Войницкий, все еще не замечая их, наливает себе стопку и выпивает.

Астров. Ты выпил? Без меня? Обидно, Моцарт!

Войницкий (вздрагивает от неожиданности). Вот черт, напугал… (Астров и Телегин смеются, довольные) Га-га-га… нашли чему радоваться. (с улицы доносится сильный удар грома. Войницкий опять вздрагивает; это вызывает новый приступ смеха)

Астров. Так тебе и надо. Будешь знать как пить в одиночку! Налей-ка и нам с Илюхой по такому случаю.

Войницкий. Естественно. (наливает) А геморрои ты на сегодня уже вылечил? Или наш гигант мысли снова отказался тебя принять?

Астров (разводит руками). Увы, в доступе к августейшей заднице мне было отказано… Не то чтобы я сильно расстроился. Вот если бы, скажем, речь шла о его соседке по комнате… тогда — другое дело.

Телегин. Да, там определенно есть что лечить.

Войницкий. Пошляки…

Телегин (поет, маршируя к буфету). «Мы пошляки, и дух наш молод…» Лехаим! (выпивает)

Астров. Ты все же намекни своему другу и учителю, что как-то это невежливо. Меня, между прочим, по дороге к вам камешками закидали. Хотя и не впервой, но все равно неприятно.

Войницкий. Где?

Астров. За Дир Балутом.

Телегин. Теплое местечко… Ну?

Астров. Да не страшно — три вмятины на крыле и на капоте.

Войницкий. Тебе пушку-то твою не отдали?

Астров. Какое там…

Телегин. Пушку?

Войницкий. А ты не слышал эту историю? Как у Мишки пистолет конфисковали? Мишка, расскажи.

Астров. Да ну…

Войницкий. Ехали мы с ним вместе года два тому назад через Бейтилу. Место, известное своим традиционным арабским гостеприимством. Ну, едем мы, едем, все нормально… вдруг — бам — камушек; потом другой, третий. Мишка нажимает на газ, но не тут-то было. Я уж не знаю, чего у них там было — не то праздник какой, не то похороны…

Астров. Да какие похороны — просто детишки из школы выходили…

Войницкий. Ладно, пускай детишки… а тут мы — два дурака на раздолбанной Субаре. В общем, загородили нам дорогу, мечут чем ни попадя — не выехать. Ну, делать нечего — Мишка достает свой шпалер, приоткрывает дверь и пуляет в воздух одну и только одну пулю. Среди детишек наблюдается некоторое замешательство, которым мы, понятное дело, спешим воспользоваться.

Телегин. Как воспользоваться?

Астров (смеется). Как… как… по газам и — деру на полной скорости! Прямо как в кино, ей-богу… Чуть осла не задавили.

Войницкий. Отъезжаем мы, значит, километра на три и тут наш уважаемый Михаил Львович проявляет первые признаки помешательства. Надо, говорит, поехать на блок-пост и доложить о случившемся.

Телегин. Это еще зачем?

Астров. Дурак… зачем… (обходит всех с бутылкой)

Войницкий. Вот-вот… это сейчас он такой умный. А тогда пел мне что-то про гражданский долг, про правила, про стрельбу в населенном месте и так далее и тому подобное. Короче, наутро поехал Мишаня сдаваться. А там его уже ждут. А-а-а, — говорит ему офицер, — так это вы устроили вчера погром в беззащитной арабской деревне? Какой такой погром? Один выстрел, да и тот — в воздух… И тут выясняется, что со вчерашнего вечера не прекращается паломничество жалобщиков на означенный блок-пост. У этого араба Мишка застрелил овцу; этого — ранил в руку; этому выбил все стекла в доме; этому разбил солнечную батарею, не говоря уже об упавшей с балкона стапятидесятилетней бабушке и прочих ужасах. Такое вот, оказывается, мы учинили бесчинство, причем свидетелей тому — вся деревня. И все, заметь, готовы показать под присягой.

Астров. Я тогда впервые увидел, как они врут. Вдохновенно так, нимало даже не заботясь о правдоподобии. Один приволок целую пригоршню старых гильз разного калибра и на полном серьезе уверял, что все это я вчера настрелял. Полный маразм!

Телегин. Экая новость! Это для вас ложь — нечто недостойное; для араба же — военная хитрость. Другая ментальность, господа…

Астров. Да, но, подумай — старый, уважаемый человек стоит напротив тебя и врет как сивый мерин, причем точно знает, что всем вокруг известно, что он врет. Понимаешь? Все вокруг смотрят на него и думают: этот старик — лжец. И он знает, что все так думают, и тем не менее, продолжает врать. И ему не стыдно. Как такое возможно?

Телегин. Угу. Вы как вчера родились, Михаил Львович… Ну а дальше что было?

Астров. Дальше — скучно. Завели дело, следствие, прочие приятные хренации. Пистолетик мой несчастный конфисковали как вещественное доказательство. Третий год уже эта резина тянется. Так что скоро загремлю на нары. Не иначе — пожизненное дадут… Давай-ка, брат Веня, выпьем с горя!

За окном время от времени гремит; Телегин тихонько наигрывает на гитаре; все трое продолжают пить.

Войницкий. С горя… тебе-то чего горевать? Знаешь, Мишка, смотрю я на тебя и завидую. Белой завистью. Как это мама недавно сказала насчет радости жизни, которой у меня нет, а у тебя — навалом? Так оно и есть. Живешь ты полной жизнью, дышишь полной грудью, дело делаешь… молодец! Твое здоровье! (выпивает)

Астров. Нашел кому завидовать. Кручусь как белка в колесе; недели так и мелькают, оглянуться не успеваешь — одна за другой, одна за другой — жуть. А ведь это не просто недели, Веня. Это жизнь проходит. Куда? Зачем?

Вот ты говоришь: «дело»… Вроде ты прав — не будь этого, жизнь просто превращается в какое-то нелепое дерганье. Только знаешь — и дело ведь не спасает. Иной раз остановишься, посмотришь — а дело ли это? А надо ли оно кому-нибудь? А есть ли в нем действительный смысл? И, знаешь — нету. Нету.

Телегин (насмешливо). Быть или не быть?

Астров. Нету. Ищешь его, смысл этот драгоценный, разгребаешь скрывшую его кучу всякой пакости, глупости, абсурда, шкурничества, мелких личных амбиций… — Нету. И тогда уже становится совсем непонятно — зачем она, вся эта суета?

Телегин. Вот в чем вопрос!

Войницкий. Видишь ли, Мишаня, есть в нас что-то неправильное. В корне. Воспитание, что ли, дурацкое? Вот, взгляни хоть на Илюху. Ему все эти переживания непонятны, как танку — пианино. А, Илья?

Телегин. Конечно. Зачем дурью маяться? По мне так это все — чистая философия, то есть, к жизни отношения не имеет.

Войницкий (Астрову). О! Слышал? Не имеет…

Телегин. Конечно. «Дело»… «шмело»… Чушь все это. Я лично живу чтобы получать удовольствие. А иначе зачем? Что я — фраер?

Войницкий. Ну уж нет. Кто-кто, а уж фраер-то ты конечно — нет. Не в пример доктору Астрову.

Телегин. А чего это вы, Вениамин Михайлович, на меня так смотрите, и нос морщите, как будто я тут воздух испортил? Я что-то не то сказал? Что же плохого в том, чтобы радость в жизни искать? Это что — законом каким запрещено? На вас посмотреть — так вы будто нарочно радоваться не хотите, всякие горести на себя наваливаете, разочарования, депрессии и тому подобное. А кто ж вам велит это делать? Жили бы себе, да радовались. И точка. Как я, к примеру.

Войницкий. Ну и чему же ты, к примеру, радуешься? Ну-ка, открой глаза нам, фраерам ушастым. Чему? Ну?

Телегин (озадаченно). Ну как это? Это ж ясно… женщины, еда вкусная, вино хорошее, с ребятами собраться… мотоцикл… виды природы всякие… да мало ли?

Войницкий. Все?

Телегин. А этого, что — мало? Да на каждый отдельный пункт всей жизни не хватит. Женщин-то вон сколько разных… и еды, и вин… Всего ни за что не перепробуешь, хоть до ста двадцати доживи. Просто не успеешь.

Астров. А, может, он прав, Веня?

Входит Леночка.

Леночка. Привет, мальчики. Что это вы тут расшумелись, людям спать не даете? Э-э… да вы, я смотрю, уже чуть тепленькие… А дамам тут тоже наливают?

Войницкий (галантно). А як же… (качаясь, встает; кланяется; падает, встает снова) О жрица любви! О чудный храм земных наслаждений! Тебя-то нам и не хватало, жизненных радостей вместилище! Чудище! Влагалище!

Леночка (хихикает). И не стыдно так набраться? Доктор! Зачем вы так Вениамина Михайловича споили? Нехорошо…

Войницкий. Леночка, дорогая, помогите нам решить небольшую проблемку… с поисками… э-э-э… смысла жизни. Нам тут Илья-пророк глаза раскрыл. (декламирует) «Разверзлись вещие глазницы как у испуганной орлицы.»

Оказывается, надо радоваться жизни, Леночка! Вот ведь какая штука! Кто бы мог подумать! Давайте радоваться вместе, вы и я. Давайте?

Леночка (хихикает). Какой вы странный сегодня… ну давайте.

Войницкий. Где будем радоваться? Давайте, прямо тут, на тахте. А мои более молодые коллеги проинспектируют — правильно ли я вас радую и, соответственно, радуюсь сам… Годится? (подходит к Леночке и кладет ей руки на плечи)

Леночка (возмущенно отталкивает его). Да что это с вами? Ничего себе шуточки!

Войницкий (отходит от нее, разочарованно). Ну вот — опять двойка… Видишь, Илюша? А ты говоришь — радоваться… женщины…

(Леночке) А вот скажите, ненаглядная, отчего я вам не подошел? Староват? Некрасив?

Леночка (берет стакан из рук Астрова и забирается с ногами в кресло). Да нет. Просто вы меня не возбуждаете.

Войницкий. Отчего же, о демон страсти?

Леночка. Отчего… отчего… не знаю. Не возбуждаете и все! (важно) Я вот недавно один журнал читала — так там был список того, что женщин возбуждает. Хотите я вам принесу? Почитайте, сами все поймете.

Войницкий. Гм… ну а своими словами, радость моя? Из ваших прелестных уст я скорее усвою… Ну?

Леночка (все так же значительно). Женщину, уважаемый Вениамин Михайлович, прежде всего возбуждает общественно-экономический статус клиента.

Астров. Кого?

Леночка. Клиента.

Астров. Вы, видимо, имеете в виду — партнера?

Леночка (нетерпеливо). Клиента… партнера… какая разница! Главное, чтобы человек был с положением.

Астров. Это — с деньгами, что ли?

Леночка. Ну и это, конечно. Бабки никогда не мешают. Хотя бабки тут все-таки — не главное. Главное — положение.

Войницкий. Во как! Что ты на это скажешь, Илья-пророк?

Телегин. А чего вы хотите чтоб я сказал?

Войницкий. Да ничего я не хочу. Я просто обращаю твое внимание на новый параметр, который привнесла наша ученая консультантка фрау Серебрякова в твою безупречную жизненную модель. Положение! Статус! Это, оказывается, самостоятельная ценность — помимо перечисленных тобою мотоциклов, жратвы, постели и выпивки. А? Согласен?

Телегин (неохотно). Согласен — не согласен… Домой пора, вот что. Михаил Львович, вы когда поедете?

Войницкий (прерывая его). А коли согласен, то нечего старших учить, салага нестеганный. Потому что, если статус — самостоятельная ценность, то мы возвращаемся к тем же проклятым вопросам о деле и о смысле, а твои любимые попки, грудки и мотоциклы отходят на второй план. Понимаешь ли ты это, господин студент?

Пауза.

Астров. И впрямь, пора ехать, Веня. Завтра у меня с восьми прием в поликлинике… Илюха, пошли, я тебя подброшу.

Леночка (разочарованно). Ну вот… Куда же вы, доктор? Я-то думала — посидим, побалдеем…

Астров. В другой раз, Леночка. Кстати, как там у меня со статусом? Возбуждает женщину?

Леночка. Ваш статус вполне… возбуждабельный.

Астров. О! Жизнь прожита не зря! (поет) «Кипит наш статус возбужденный и в смертный бой вести готов!» Илюха! Уходим. Веня, иди спать, не напивайся.

Леночка (встает). Я вас провожу.

Уходят.

Войницкий (оставшись один, вслед ушедшим). А как же посошок на дорожку? Эх… Ну ладно, мне больше достанется (пьет)

Статус ее мой не возбуждает… Надо же… Устами блудницы глаголет истина. Знала бы она, как меня он не возбуждает, мой статус. Статус… статус…

Возвращается Астров.

Астров. Опять чемоданчик забыл… (берет свой врачебный кейс)

Войницкий. Подожди, Миша. Подожди минутку.

Астров. Ну, что тебе, мученик?

Войницкий. Вот ты говоришь — может, прав он, молодой этот бычок, в своей святой простоте…

Астров. Да ладно тебе, Веня, не заводись опять. Поздно уже, ехать надо.

Войницкий (останавливает его резким движением руки). Подожди. Это важно.

Пауза

Я с молодости помню одну фразу из Иова: «Человек рождается на страдание, как искры — чтобы устремляться ввысь». Красиво, правда? Но не в красоте дело. Главное-то дело — в том, что мы росли на этом принципе — с самых младых ногтей… Все эти Достоевские, вся эта христианщина, весь этот культ страдания, культ мученичества… Бр-р-р… Для российского интеллигента страдание — благо. Он к звездам непременно сквозь тернии прорывается — а иначе, без терний, — какие же это звезды?.. Вот и я, грешный, так думал. А тут, как иврит подучил, полез в Танах — прочитать свою любимую путеводную фразу в оригинале. И что ты думаешь? Все не так! Враки! Передернул лукавый переводчик!

Там сказано: «Ки адам ле-амаль йулад увнэй рэшеф йагбиу уф». Ты понял?

Астров. Нет. Мне пора, Веня.

Войницкий. Ну как это — нет? Перевод ведь совсем другой: «Человек рождается на труд, и дети огня — на полет». Ты понял? Во-первых, ни на какое не на страдание, а на труд. Во-вторых, есть вторая группа — дети огня, то есть такие, в ком искра Божья теплится. Эти еще и на полет способны… Вот оно как, в оригинале-то…

Астров. Ладно, Венечка, ты тут летай, а я пошел. Извини, дорогой. А лучше всего — иди-ка и ты спать…

Уходит

Войницкий (не замечая его ухода). Вот оно как… На труд и на полет! При чем тут страдание? Чушь какая-то… Страдание! Нашли панацею, идиоты! А я, дурак, и уши развесил… (напевает) «Возьмемся за уши, друзья, возьмемся за уши, друзья…» (идет к буфету за бутылкой).

З а н а в е с

Действие третье

Гостиная в том же доме. День.

Войницкий, Соня (сидят) и Леночка (ходит по сцене, о чем-то думая).

Войницкий. Герр диссидент изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы собрались вот здесь к часу дня. (Смотрит на часы.) Без четверти час. Хочет о чем-то поведать миру.

Леночка. Зачем же вот так, сразу. Может, у него дело какое есть, важное.

Войницкий. Нет у него никаких дел. Пишет чепуху, брюзжит и ревнует, больше ничего.

Соня (с упреком). Дядя!

Войницкий. Ладно, не буду… (Леночке) Да перестаньте вы перед глазами мелькать как маятник! Занялись бы чем-нибудь, ей-Богу… Вас ведь уже шатает от скуки и безделья. Как так можно?

Леночка (останавливается и некоторое время только беспомощно и беззвучно разводит руками). Как так можно? Как так можно? Да куда ж мне податься-то? Ну скажите, если вы такие умные. Ну скажите… Думаете, мне легко? Думаете, мне хорошо тут, в дыре этой, сидеть невылазно? В поселении этом осажденном, откуда носу не высунуть — того гляди, пристрелят? (со слезами в голосе) Я ж не старая еще, мне жить хочется… детей… мужа… Ну дура я, дура… — довольны? (закрывает лицо руками) Господи, да за что же мне наказание такое? (плачет)

Войницкий (встает, в смущении). Леночка… (подходит к ней, пытается успокоить) Леночка, ну извините, ради Бога… Ну простите вы меня, ну сморозил глупость…

Леночка (вырывается). Не трогайте меня! Отстаньте!

Войницкий (в еще большем смущении). Ну вот… Осел я старый… Соня, ну сделай же что-нибудь…

Пауза. Соня, не двигаясь, молча смотрит в сторону.

Пойду, валерьянки накапаю, что ли…

Уходит.

Леночка (утирает слезы). Все тут меня ненавидят. А за что? За то, что я слова умные говорить не умею? Да где ж мне научиться было словам этим — может, в Череповце моем сраном, где дети начинают говорить в четыре года и сразу — матом? На улице, где за лишнее слово тебе лицо режут? В интернате для несовершеннолетних преступников, куда я попала в двенадцать лет за наркоту? (Соне) Вот ты меня проституцией попрекаешь… да знаешь ли ты, о чем говоришь, девочка? Знаешь ли ты, каково быть проданной сутенеру? Знаешь ли ты, что такое «производственное обучение», когда десяток подонков жарят тебя ежедневно, не выпуская из подвала, в течение месяца? Знаешь ли ты, что такое стамбульский бордель? Ты об этом только в газетах читаешь и слава Богу…

Пауза.

Ладно. Чего это я разнылась… (подходит к Соне, сидящей все так же, отвернувшись) Ты вот что… Ты на меня зря зуб не держи. Делить нам с тобой нечего. Наследства никакого на горизонте не предвидится, так что этот момент можно отсечь сразу. Что еще? Отцовское внимание? Ну, этим, насколько я понимаю, ты никогда похвастать не могла. Так ведь? Ну что молчишь?

Соня (поворачивает голову, видно, что она смеется). Слушаю, как ты заливаешь. Красиво получается. Смотри, зал весь в слезах… Думаешь, я тебе верю хотя бы на грош? Дудки… Ты бы лучше эти арии Тоски для клиентуры приберегла. На меня они не действуют. Говори сразу — чего тебе от меня надо? Ты ведь эту оперу неспроста затеяла, знаю.

Леночка (спокойно). О'кей. Мне — без разницы. Хочешь так — давай так. Нет проблем… (заглядывая Соне в лицо) Помоги мне отсюда выбраться. Хоть как — хоть с батей твоим, хоть без него — не мытьем, так катаньем. Помоги.

Соня (удивленно). Да как же я тебе помогу-то? Билет тебе купить до Мюнхена?

Леночка. Да хоть бы и так, если уж ничего другого не наклюнется. Обрыдло мне тут — мочи нет.

Соня. А что ж другое?

Леночка. Познакомь меня с кем-нибудь серьезным. Чтоб статус был, чтоб человек уважаемый, при средствах. Я бы и сама смогла, да где ж тут, в этой глуши развернешься. Отсюда даже в город не выехать, да и языка я не знаю — русский да немецкий с горем пополам.

Соня (оглядывает ее с ног до головы). Познакомить, говоришь… Баба ты, конечно, видная, спору нет. Да только, знаешь, не стоит тебе с израильтянами связываться. Тут тебе лоха не найти. Здешние акулы похищнее тебя будут.

Пауза. Леночка ходит по комнате в нерешительности.

Леночка (наконец решившись). Я бы тебя вот о чем попросила. Не поговоришь ли обо мне с доктором?

Соня (насмешливо). А ты чего — заболела? Рак или сифилис?

Леночка. Да ладно тебе сучиться… Ну что я тебе плохого сделала? Поговори с ним обо мне. Он ведь один. Старый холостяк, такие не женятся. А я бы ему такой женой стала… я и родить еще могу, ей-Богу. Поговори, а?

Соня (подумав). А, может, так оно и лучше будет… Насчет старого холостяка — это ты права. Сам он ни в жисть не женится, да и времени у него нету — жену искать. А тут ты — все при всем, хотя изрядно потрепана и не первой молодости… Поговорю, так уж и быть. Сегодня и поговорю. Он сейчас у дяди в комнате, от больных скрывается, доктор-Проктор…

Леночка. Спасибо тебе, Сонечка. Я у тебя в долгу, а долги Лена отдавать умеет.

Соня. Да подожди ты благодарить… (смотрит на просиявшую Леночку) Э-э, да ты, никак, уже губу раскатала? Я тебе сразу скажу — все это еще вилами на воде писано. С чего это он так сразу на тебя прыгнет?

Леночка. А ты поговори… вот и посмотрим — прыгнет или нет…

Входит Астров.

Астров. Кто прыгнет, куда прыгнет? Добрый день прекрасным дамам. А где Веня? Мария Борисовна мне сказала, что у вас тут сегодня профсоюзное собрание. Это ж какой именно профсоюз будет?

Соня. Нытиков, униженных и оскорбленных.

Леночка. Пойду принесу чего-нибудь попить.

Уходит.

Соня. Что вы о ней думаете, Михаил Львович?

Астров. Сонечка, это не по-джентльменски — разговаривать о женщине в ее отсутствие.

Соня. Что? Не смешите меня. Вы, мужики, только этим и занимаетесь. Я лично слышала, как вы с дядей Веней и Илюшей обсуждали, причем именно Леночку.

Астров. Во-первых, Соня, подслушивать нехорошо. А во-вторых, прими поправку: это не по-джентльменски — разговаривать с женщиной о другой, отсутствующей, женщине.

Соня (смеется). Что ж… В этом уже что-то есть. Только тут случай особый. Я ведь, собственно, с вами по ее просьбе говорю. (делает пируэт, поет) «Лети, лети, гонец любви… спеши с приветом, вернись с ответом…» (смеется)

Астров. Красивая ты стала, Сонька. На мать похожа, на Верочку. Внешне.

Соня (продолжает кружиться). Внешне… Как вы это сказали, со значением. Почему же только внешне?

Астров (смущенно). Ну как… Другие времена, другие нравы.

Соня. Чем же они такие другие?

Астров. Ну, скажем, цинизма в тебе, солнышко, на десяток верочек хватит.

Соня (останавливается). Что поделаешь. (подходит к Астрову вплотную) Ну так что, Михаил Львович, согласны ли вы взять в жены рабу божию Елену Серебрякову? Отвечайте.

Астров. Что?

Соня. Что слышали. У нас у циников, разговор короткий. Леночка за вас замуж хочет.

Астров. Что ты несешь, Софья? Леночка? Замуж? За меня? Прежде всего — она уже замужем, это во-первых. А во-вторых — ты-то тут при чем?

Соня. Подумаешь — замужем. Сегодня — замужем, завтра — свободна. Долго ли развестись? Да вы не бойтесь, Михаил Львович — все будет чики-чики! Пучком! Вы, главное, соглашайтесь, а все прочие моменты Леночка берет на себя.

Астров. Бред какой-то… Ты знаешь что — сходи-ка измерь температуру. Бог даст — обойдемся аспирином. Но если окажется нормальная, придется вызывать психиатрическую.

Соня. Уф-ф! Как с вами трудно! Ну почему с вами со всеми по-простому ну ничего не проходит? Что вы, что дядя Веня… Я же серьезно с вами разговариваю, господин Астров. Посмотрите на себя. Вы — старый холостяк, без подруги, без супруги — один-одинешенек. Шансов завести семью у вас немного.

Астров. Это почему же?

Соня. Да потому что крутитесь вы по одному и тому же маршруту, как хомяк в лабиринте, всех там уже узнали и ни на ком уже не женились.

Астров. А если я маршрут сменю?

Соня. Глупости. В вашем возрасте маршрут не меняют. Кроме того, на смену маршрута нужно время… ну там — остановиться, подумать, оглядеться, спланировать… А времени-то у вас и нету. Что, не так?

Астров. Гм… Ну, допустим… Но почему именно Леночка?

Соня. Ха! Это же очевидно. Во-первых, она нравится вам как женщина. Во-вторых, она еще может родить. В-третьих, из бывших проституток получаются превосходные жены. В-четвертых, она на вас молиться будет, настолько вы ее идеалу соответствуете. Полный комплект! Ну как, берете?

Астров. Погоди, Соня, ты будто мне по телефону набор постельного белья втюхиваешь. (передразнивает) «Полный комплект»! Сейчас еще номер кредитной карточки запросишь.

Соня. Этот этап я оставляю вашей будущей жене. Интуиция мне подсказывает, что запросить номер вашей кредитной карточки она сможет сама. Так что передать трепетной претендентке на вашу руку? Она ж там за дверью вся истомилась, ожидаючи…

Входит Войницкий с рюмкой в руке.

Войницкий. Вот, пожалуйста. (оглядывается) А где Леночка?

Астров. О! Вот что мне сейчас надо! (жадно хватает рюмку) Арак? (не дожидаясь ответа, опрокидывает ее в себя) Тьфу! Что это за гадость? Ты же сказал — «арак»…

Войницкий. Кто сказал «арак»? Ты что, окончательно рехнулся? Это валерьянка, и нес я ее не тебе, дураку, а Леночке… Соня, что с ним?

Соня (невинно). Михаил Львович слегка взволнован… Так что валерьянка очень даже кстати. Доктор, я с вами продолжу попозже.

Астров яростно машет рукой и отходит вглубь сцены. Входят Серебряков, Леночка, Телегин и Марина.

Телегин. Всем тяжело, Александр Владимирович. Нас тут как сталь закаляют — то в жар, то в холод. Даже у меня сегодня с утра голова болела.

Серебряков (садится). Ну? Где же они все? Я ведь, кажется, ясно просил: собраться здесь к часу дня. Что тут трудного? Где Мария Борисовна? Где Соня?

Соня. Я здесь.

Марина (садится и принимается за вязание). Марочка сейчас придет. Она что-то неважно себя чувствует. Верно Илюша говорит — погода…

Серебряков. Прошу всех садиться. Сейчас Мария Борисовна подойдет и начнем.

Леночка (подходит к Соне и отводит ее в сторону). Ну? Что он сказал?

Соня. А то ты не слышала. Подслушивала ведь, небось, под дверью…

Леночка (смеется). Конечно, подслушивала. Только вот не все услыхала.

Соня. Э-э-э… Да невеста-то глуховата, второй сорт, лежалый товар… И что это я за тебя так распиналась?

Леночка. Ну ладно, Соня, не томи… Что он сказал?

Соня (важно). Что ж, мадам… как известно любой здравомыслящей женщине, люди типа доктора либо сразу говорят «нет», либо молчат, и это чаще всего означает «да». Клиент наш не сказал «нет»… Так что теперь, подруга, все в твоих ручках — еще немного усилий и заполучишь его со всеми поторохами. Если, конечно, не испортишь все какой-нибудь глупостью…

Леночка. Сонечка, ласточка, знала бы ты, как я тебе благодарна… Век не забуду.

Соня (снисходительно). Ладно, ладно, без сопель. Да и смотрит он, неудобно… Отвали пока.

Серебряков. Погода погодой, но даже ее разрушительное влияние можно было бы стерпеть. Что мне совсем невыносимо — так это местный жизненный уклад. Какое-то тотальное безделье, отсутствие жизни… Меня, привыкшего к ежеминутной кипучей деятельности, это особенно угнетает. Но что ж вы не садитесь? (смотрит на Леночку, стоящую в раздумье) Лена, садись. Лена!

Леночка не реагирует.

Ну я не знаю… Никто на меня не обращает внимания. Это, наконец, невежливо. Веня, а ты что стоишь? Садись хоть ты.

Войницкий. Ты уверен, что я тебе тут необходим? Может, обойдешься? Мне ведь на смену через час.

Серебряков. Нет, Веня, уж если кто абсолютно необходим, так это именно ты. Я настаиваю, чтобы ты остался.

Входит Мария Борисовна.

Ну вот, все в сборе. Не прошло, как говорится, и получаса… (нервно потирает руки)

Пауза.

Я пригласил вас, чтобы поделиться с вами некоторыми своими соображениями по поводу нашего общего, так сказать, устройства. Разделю это на две части — идейную и практическую. Если в первой я, по мнению многих, достаточно силен, то во второй, житейской, смыслю мало, а потому особенно попрошу вас, Мария Борисовна, тебя, Веня, вас, доктор, а также облеченную местным опытом молодежь, помочь мне хорошим деловым советом.

Пауза.

Начну с того, что я чувствую себя весьма неловко здесь, на этом месте, где мы с вами сейчас находимся. Отчего, вы спросите? Видите ли, всю жизнь я активно боролся за права человека в широком смысле этого слова. В тоталитарной России мы шли в тюрьмы и лагеря за демократические ценности, за свободу, равенство, за либеральное общество западного типа…

Войницкий (прерывает его). Нельзя ли короче, Склифософский? Я ведь так, чего доброго, на работу опоздаю. Кроме того, насколько я помню, тебя лично тюрьмы и лагеря миновали. Если, конечно, не считать однократного попадания в районный медвытрезвитель.

Мария Борисовна. Веня! Как тебе не совестно!

Войницкий. Ладно, ладно, молчу.

Серебряков (склонив голову, пережидает, пока аудитория успокоится). Итак, как я уже отметил, мы шли в тюрьмы и лагеря за демократические ценности, за свободу, равенство, за либеральное общество. Некоторые из нас заплатили за это своей жизнью. (с вызывающим видом оглядывает комнату; все молчат) И я, один из немногих уцелевших представителей этого героического авангарда, я, Александр Серебряков, спрашиваю себя сейчас: чиста ли моя совесть? Не предаю ли я память своих погибших товарищей? Не помогаю ли я топтать те великие нетленные идеалы мира и демократии, во имя которых сложили они свои светлые головы? Увы…

Астров. Ничего не понимаю. Кто-нибудь потом мне переведет — о чем тут идет речь?

Серебряков. О вас, молодой человек, о вас в том числе. Что вы на меня так смотрите? Знаете ли вы, какой жгучий стыд за свою страну охватывал меня в Европе всякий раз, когда мои старые друзья по борьбе из Германии, Франции, Италии задавали мне недоуменные вопросы о бесчеловечной политике Израиля по отношению к палестинцам? Об оккупации? О разрушении домов? Об убийствах ни в чем не повинных людей? Об узаконенном расизме сионистского государства? Неужели вас всех это нисколько не беспокоит?

Пауза.

Нет? Тогда мне с вами не по пути. Серебряков никогда не был в одной лодке с фашистами.

Астров. О! Наконец-то знакомое слово. Теперь я, слава Богу, начинаю что-то понимать.

Мария Борисовна (в замешательстве). Александр, ты говоришь ужасные вещи. Не может быть, чтобы ты считал меня фашисткой. У меня вся семья — тридцать семь душ закопаны немцами в местечке Крупки… Да я ж тебе рассказывала. Как ты можешь?

Серебряков. Конечно нет, дорогая Мария Борисовна. Кто ж вас в подобном заподозрит? Это я так, увлекся, в полемическом, так сказать, задоре. Вместе с тем, нет сомнения, что сам факт проживания на оккупированных землях ставит вас в весьма двусмысленное положение. Не так ли?

Пауза.

Именно эту двусмысленность я и предлагаю исправить. (потирает руки) Здесь я вынужден перейти к практической части своей речи. Увы! Не силен, но надо… Итак.

Я предлагаю продать этот дом, разделить деньги, вложить их в акции и переехать на съемное жилье где-нибудь в Тель-Авиве.

Соня. Что? Как это?

Телегин. Эге… А папанька-то не прост…

Серебряков (бодро). Таким образом мы, во-первых, станем жить в согласии с собственной совестью, а во-вторых, решим некоторые финансовые проблемы.

Войницкий. Погоди, погоди… Я, наверное, плохо расслышал. Ты что-то такое сказал… повтори.

Серебряков. Мы станем жить в согласии с собственной совестью.

Войницкий. Нет, нет… другое, раньше… продать этот дом…

Серебряков. Продать этот дом, разделить деньги…

Войницкий (прерывает его). Вот! Это! И как же ты предлагаешь их разделить?

Серебряков. Ну как… Веня, милый, не ставь меня в тупик. Ты же знаешь, что в этих делах я ни бум-бум… Но в принципе, я так полагаю, что надо разделить на три части: ты с Марией Борисовной, Соня и я. Разве не так?

Войницкий (Астрову, спокойно). Миша, иди сюда. (обнимает его за плечи, указывает на Серебрякова) Посмотри на эту мразь.

Мария Борисовна. Веня!

Войницкий (кричит). Молчать! Всем — молчать! (Астрову, спокойно) Посмотри, Мишенька, на эту мразь. Точно так же он в Москве торговал видиками и шубами из западных посылок.

Серебряков. Ну это уж слишком. Я не намерен выслушивать эти оскорбления. (пытается встать)

Войницкий (кричит). Сидеть, сволочь! Сидеть! (выхватывает пистолет) Сейчас, падла рваная, ты будешь сидеть и слушать, понял? Иначе я пристрелю тебя на месте, клянусь Богом!

Пауза.

Ты — мелкий пакостник, ничтожество, дешевка, непостижимой шуткою небес годами дуривший мозги мне и таким как я. Ты — гнусный мошенник, красиво рассуждающий о чистой совести, свободе, правах человека и прочих веселеньких штучках в глянцевой упаковке.

(Астрову) Обрати внимание, Миша, он и сегодня начал с высоких материй. Я уже тогда, зная его, подумал: не может быть, чтобы этим все ограничилось. Наверняка ведь в конце выяснится какой-нибудь шкурный интересик. И ведь точно, так в итоге и случилось — деньги. Денег ему надо, братцы, денег. Все так просто. Деньги, бабки, марки, еро, баксы, пенензы, печи-мечи… Не так ли, уважаемый защитник прав человека? Это — твой бог, в этом твоя главная общечеловеческая ценность!

Господи! Отчего ты поразил меня слепотою тогда, двадцать лет тому назад? Отчего я вижу это с такой ясностью только теперь? (плюет на пол) Тьфу, погань! Грязь!

(Серебрякову) Делай что хочешь, паскуда — продавай, покупай, сутенерствуй… но чтобы твоя геморройная задница тут, на моих стульях, не сидела. Забирай ее отсюда как можно скорее и как можно дальше. Видеть не могу рожу твою благостную… (подходит к Серебрякову вплотную)

А может, сделать таки добро роду людскому, да пристрелить тебя прямо сейчас к чертовой матери? (поднимает пистолет)

Телегин (хватает Войницкого за плечи, оттаскивает в сторону). Ну-ну… Вот этого нам совсем не надо… Не надо… Не стоит того, Вениамин Михайлович, отставить. Ну вот и все. (отпускает Войницкого)

Войницкий (вкладывает оружие в кобуру). И впрямь не стоит, Илюша… Тьфу, пакость! Мерзость… (смотрит на часы) Еще на смену опоздаю из-за подонка этого… Тьфу! (уходит)

Пауза.

Серебряков (разводит руками). Да… Да… Не знаю, как у вас у всех, а у меня так просто слов нет. Нет, но вы сами все видели. Он даже угрожал мне заряженным пистолетом. Видели?

Телегин. Я — не видел.

Серебряков. Какая непристойная истерика… Мария Борисовна, его определенно надо показать психиатру. Он просто опасен для общества. Вооружен и опасен…

Мария Борисовна. Господи, как неловко-то… Вы уж извините его, Александр. Я в самом деле не понимаю — что это на него нашло? Вы же знаете, как он вас уважает.

Серебряков (не слушая). И, главное, — за что? Столько агрессии, столько ненависти, причем — ничем не спровоцированной… За что? Соня, может быть, ты что-нибудь понимаешь?

Соня (неохотно). Видишь ли, папа, вопрос продажи дома не так прост, как тебе, наверное, кажется.

Серебряков. Возможно. Я и не говорил, что это просто. Ты вспомни, я ведь сразу сказал, что мало понимаю в практических делах.

Пауза.

Ну что ты молчишь, объясни мне, наконец — что же в этом такого?

Соня. Ладно, если ты так настаиваешь. Двенадцать лет тому назад этот дом стоил 95 тысяч долларов. Он был куплен на три льготные ссуды — твою с мамой, дяди Венину и бабушкину.

Серебряков. Ах, Соня, неужели это так существенно? Мне эти детали ни о чем не говорят.

Соня. Нет, подожди. Это важно. Ты тогда почти сразу уехал, мама болела, так что дядя Веня выплачивал все три ссуды практически в одиночку. Уж если говорить о чистой совести, то надо принять во внимание и эту несущественную деталь.

Серебряков. На что ты намекаешь?

Соня. Ни на что я не намекаю. Если ты такой непонятливый, то я скажу прямо: этот дом — Венин и только Венин. Ты тут особо не при чем. Так — достаточно ясно?

Серебряков (страдальчески). Ах, ладно, давайте оставим эти пошлые разборки! Не хотите — как хотите.

Мария Борисовна (пожимая плечами). Кроме того, Александр, позволь тебе заметить, что в этом доме на территориях мы оказались именно по твоему настоянию. Вспомни, я тогда хотела поселиться рядом с моими друзьями в Реховоте, но ты сказал, что это недостаточно выражает нашу гражданскую позицию. И мы все приехали сюда — выражать эту самую позицию.

Серебряков. Да? Я так сказал? Но что теперь сравнивать? Ситуация тогда была совершенно иная.

Леночка. Вот же сука!

Серебряков. Что ты сказала?

Леночка. Нет, ничего.

Пауза.

Астров. Вы знаете, Александр Владимирович, я так хорошо вас понимаю… Меня самого все время коробит от этого несносного израильского хамства. Неловко перед прогрессивным человечеством, особенно перед Европой.

Серебряков. Конечно. Неловко и стыдно. Стыдно смотреть людям в глаза. Вы знаете, что сказал мне профессор Шнайдер на последнем съезде антиглобалистов?

Астров (перебивает). Не знаю, но предполагаю. Профессор Шнайдер, видимо, выразил сожаление о том, что его папа не успел решить проблему еврейского хамства в золотые сороковые годы. Тогда наше наглое желание жить выражалось не так выпукло, как теперь. А значит и дискутировать с нами было намного легче. В те времена наши европейские оппоненты просто ставили нас на краю рва или заводили в так называемые душевые, а потом командовали «огонь!» или пускали газ. И все дела. На столь действенные аргументы у нас не находилось возражений. Нет, прогрессивное человечество нас, конечно, жалело, но делало это, твердо зная, что вскоре жалеть будет уже некого. Видимо, это знание придавало чувству жалости эдакий благородный декадентский оттенок…

Это сейчас мы обнаглели до крайности — вот уже которое десятилетие упорно препятствуем законному желанию несчастного арабского народа вырезать нас под корень… Это ж надо! Какая черная неблагодарность!

Звонит телефон.

Понятно, что профессор Шмайстер возмущен до глубины души.

Серебряков. Профессор Шнайдер. Не Шмайстер — Шнайдер, известнейший гуманист. И прекратите…

Астров. Шнайдер, Шмайстер, Фоккер-Вульф… Какая разница? Нам ведь, евреям, все едино — что Хамас, что Мессершмидт — лишь бы с ног косило… Только знаете что, передайте вашим уважаемым Хорстам Весселям и прочим гуманистам вот такую вот выразительную фигуру речи (складывает кукиш и водит им перед носом у Серебрякова). Вот так вот. Накося, выкусите, хрен вам моржовый по самые уши!

Не вы нас в этот мир посадили, не вам нас отсюда вывести. Ферштейн?

Леночка (хлопает в ладоши). Класс!

Марина (выходит с телефонной трубкою в руке). Миша, это тебя.

Астров (с отчаянием). Ну может быть у человека выходной?.. (берет трубку) Да. Да. Что?.. Где?.. Состояние? Алло! Алло! Черт… (возвращает телефон Марине) Веню подстрелили. Тут рядом, за деревней. Я еду.

З а н а в е с

Действие четвертое

Терраса из первого действия. Яркий солнечный день.

Телегин и Марина сидят друг против друга и мотают шерсть.

Телегин. Давайте скорее, теть Марина, а то они уже вот-вот приедут. Сонька звонила, что выехали.

Марина (старается мотать быстрее). Немного осталось.

Телегин. Вы вот все вяжете, вяжете, как заведенная. А кто-нибудь потом эти носки носит?

Марина. А как же. Марочка носит, я ношу, Веня… (всхлипывает)…даже Сонечка носит — когда кавалеры не видят. Зимой вот, когда холодно.

Телегин. Зима прошла, теть Марина. Вон как припекает. Скоро опять хамсины пойдут, будь они неладны.

Марина. Эта прошла — новая придет.

Телегин. Круговорот носков в природе.

Пауза.

Пора бы им уже и приехать.

Марина. Да не ерзай ты, приедут. (вздыхает) А и в самом деле — пора. Уж сколько времени из больниц не вылезаем. Марочка совсем с ног сбилась. Когда Веню подстрелили-то?

Телегин. В конце ноября. Почти четыре месяца прошло.

Марина. Ага. Тогда профессор еще тут жил. Точно.

Телегин. Какой он профессор… Чучело он, а не профессор.

Марина. Это ты так про будущего тестя! (смеется) А и впрямь — чучело. Как это он тогда разбежался — мол, дом продать, а деньги поделить.

Телегин. Вот-вот. Только Сонька его быстро на место поставила.

Марина. У этой не забалуешь. Эх, жена тебе достанется, Илюша… всем бы мужикам такую — глядишь, и дурости бы на свете на осталось.

Телегин. Подумаешь… Такие как я тоже на дороге не валяются.

Марина (смеется). Это смотря — сколько выпьют.

Пауза.

Телегин (хмыкает). Профессор… Я тут недавно видел одного профессора по телевизору. Зачем, говорит, палестинцы в городах взрываются? Надо бы им только на поселенцах сосредоточиться. Тогда, мол, все израильские прогрессивные силы их с радостью поддержат. Типа, совет такой, ученый.

Марина. И зачем их, подлецов, по нашему телевизору показывают?

Телегин. Кого «их», тетя Марина?

Марина. Ну профессоров этих арабских. Что, у нас своих нету?

Телегин. Так это и был наш. Самый что ни на есть еврейский профессор из Тель Авива.

Марина. Да ну, не может быть… Это ты, наверное, что-то путаешь.

Телегин. Да вот ей-Богу!

Входят Астров и Леночка в длинной юбке.

Леночка. Не поминай имени Господа всуе, грешник! Шалом честной компании!

Астров (кланяется). Теть Марина… Илюша… (оглядывается) А где же виновник?

Телегин (Марине). Ну вот… Уже и Астровы тут… (Астрову) Понятия не имею, где они, Михаил Львович… По всем расчетам должны уже подъехать.

Астров. Пробки…

Телегин. Я чего боюсь — как бы Сонька на радостях в кювет не угодила. (встает) Теть Марина, давайте уже кончать с этой шерстью… (кладет шерсть на стул)

Марина (с досадой). Да что ж тебе неймется-то так? Уже почти и закончили…

Астров. Кончай дергаться, Илюха. Не для того Веня четыре операции пережил, чтобы в автокатастрофе коньки откинуть.

Леночка (садится на место Телегина, берет шерсть). На все воля Божья.

Телегин (отходит с Астровым в сторону). Чего это с ней?

Астров (вздыхает). И не говори. С тех пор как на курсы по гиюру пошла, только про Бога и слышу.

Телегин. Так она вас, небось, еще и с кашрутом мучает?

Астров. Мучает — не то слово… К холодильнику не подпускает — не суйся, говорит, своими некошерными лапами. Это еще что. Скоро песах — тут мне совсем, чувствую, кирдык настанет…

Телегин. Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет.

Астров. Э-э-э… ты, Илюха, того — говори, да не заговаривайся. Не такая уж она и дура. Во всяком случае, не дурее тебя будет. (отходят вглубь сцены)

Марина. Как вы поживаете, Леночка?

Леночка. Спасибо, теть Мариночка, слава Богу. Хожу вот на курсы. Интересно… жуть! Можно сказать, жить заново начала! Я ведь раньше такая дура была, такая дура… Вот говорят — заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет. Прямо про меня сказано. Ну и пусть. Мне, может, и лоб-то расшибать радостно. Понимаете, одно дело — жить просто так, без царя в голове. Ну там, есть, ходить, спать ложиться… и все — как придется, не думая, как телка неразумная. И совсем другое дело — когда во всем этом смысл есть. Когда каждый твой шаг значение имеет… Мне сейчас так спокойно стало, так хорошо… Я и молиться уже умею. Хотите, покажу?

Марина (поспешно). Да что ты, Леночка, милая… я же в этом не понимаю. Не в коня корм. Помню, дед мой когда-то молился; коробочки эти накрутит, талит накинет и — ну качаться… А родители мои сразу окна зашторивают, дверь — на замок… боялись. Отец говорил — ты, мол, дед, своим мракобесием беду на нас наведешь. Он ведь член партии был. И мама тоже. (вздыхает) Вот ведь как… все перепуталось.

Леночка. Я хочу, чтобы все по правилам было. Чтоб у детей была бар-мицва и свадьба по всей форме. Чтобы все было как надо, как положено. Как у всех.

Марина. Дай тебе Бог счастья, девочка.

Леночка. Амен.

Телегин (прислушивается). Приехали! Ну наконец-то!

Входит Соня.

Соня. Илья, Михаил Львович, помогайте… там ступенька.

Телегин и Астров уходят.

Марина (складывает шерсть). Ну вот и приехали. Пойду-ка я чай поставлю. (уходит)

Соня (Леночке). Здравствуй, подруга дорогая! (целуются) Ну как оно, с доктором? (поет) «Мама, я доктора люблю; мама, за доктора пойду; доктор делает аборты…»

Леночка (отмахивается). Срамница ты Сонька. До чего циничная нынче молодежь пошла…

Соня. Ладно, ладно, не буду. Ты же у нас теперь святее рава Овадии. А знаешь, тебе даже идет. Ну, какова из меня сваха?! Открою-ка я, пожалуй, брачное агентство. Назовем его… (прищелкивает пальцами)

Леночка. …«Свет субботы».

Соня (смотрит на нее с сожалением). Совсем рехнулась… Назовем его… Вот! — «Днепропетровские лебедушки».

Леночка. Почему именно «днепропетровские»? Я, к примеру, с Череповца.

Соня. Но ты у нас и не лебедушка. (обнимает Леночку за плечи) Ты у нас орлица!

Входит Мария Борисовна.

Ну что?

Мария Борисовна. Да пока уложили. Пусть отдохнет немного. Устал ведь с дороги. Здравствуй, Леночка.

Леночка. Добрый день, Мария Борисовна. Ну как он?

Мария Борисовна. Счастлив, что, наконец, дома. Намыкался по больничкам.

Входят Астров и Телегин, потом — Марина с подносом, расставляет чашки, все постепенно рассаживаются вокруг стола.

Астров. Хорошее дело — весна в Самарии. И солнце, и дышать еще можно, даже в полдень.

Соня. Ага. И земля еще влажная. И зелень. То что надо.

Марина. Кто бы только придумал — что с этими зайцами делать. Весь виноград обожрали. Вчера видела — за оливку принялись. И ведь нахальные какие — ничего не боятся.

Телегин. А чего им бояться — они тут дома. Что самое странное — их даже собаки не гоняют. То ли боятся, то ли мирный договор у них.

Соня. Ага. Соглашение Осло… Что ты чушь мелешь — какой мирный договор? Кто тут договоры соблюдает, в этой местности?

Мария Борисовна (смеется). Тоже верно. А может, забор поставим? Жалко виноград-то, совсем без листьев остался.

Телегин. Не-е, забор не поможет. Это ж не зайцы, это ж просто помесь альпиниста с канатоходцем. Вон, у соседа, посмотрите — прямо великая еврейская стена… и что? Обожрали, как и нас.

Марина. Что ж делать-то?

Леночка (смеется). А ничего не делать. Жить как жили и все тут. С дождем вот вы живете. И с солнцем. И с небом. Приходит вам в голову с ними бороться? Нет ведь… Добавьте к этому списку еще и зайцев, вот и все.

Астров (Телегину). А ты говоришь — дура… К примеру, тебе такую умную вещь за всю жизнь не придумать.

Телегин. Где уж нам, неучам, супротив вас, ученых…

Пауза.

Астров. Кстати об ученых… (Соне) Как там твой батяня поживает?

Соня (неохотно). Поживает… что ему сделается…

Телегин. Он теперь в Брюсселе. При Европейском Союзе подъедается. Там ставка свободная открылась. «Борец за гуманизм» называется. Зарплата, машина, квартира… все дела. Мне Сонька в Интернете плоды его жизнедеятельности демонстрировала.

Астров. Ну и что? Ругает нас, небось?

Телегин. Ругает. А как же. У него ведь зарплата от этого в прямой зависимости.

Соня. Ты бы заткнулся, а?

Мария Борисовна. Софья! Как ты выражаешься?!

Соня. Извини, бабуля. Просто этот деятель иногда бестактен до неприличия.

Пауза.

Из дома доносится громкий неясный звук, похожий на мычание.

Это Веня! (убегает в дом)

Долгая пауза.

Наконец Соня вывозит Войницкого на инвалидной коляске.

Войницкий лучезарно улыбается.

Астров. Ну, здравствуй, друг дорогой.

Войницкий (продолжая улыбаться). Мм-мауум-х.

Астров. Как жизнь молодая?

Войницкий. Мм-ооу-мм.

Астров. Ну вот и хорошо. Надо бы отметить твое возвращение, как ты полагаешь?

Леночка. Миша, перестань.

Астров. Теть Мариночка, у вас водочки найдется по такому случаю?

Мария Борисовна (Астрову, вполголоса). Миша, что вы, ему нельзя.

Астров. Водки! Водки! (Войницкому) Венька, помогай, бабы водку зажимают…

Войницкий. Мм-уы! Мму-ы!

Марина. Да ладно, ладно, черт с вами, несу, несу… (уходит)

Астров (Войницкому). Ты видел? Хотели водку зажать! Да разве ж мы позволим?

Войницкий (восторженно мотает головой). Нн-ет! Ннн-ет!

Астров. Конечно, не позволим!

Входит Марина с бутылкой водки и тремя стаканами.

Марина. Вот вам ваша водка!

Астров. Илюха, разливай! Смотри, Венька, молодые — пока не скажешь, ни хрена не соображают. Всему учить надо.

Войницкий. Ммм-а!

Астров. Разливай! (Телегину, тихо) Налей ему воды, из чайника.

Телегин. Да как можно, ведь заметит…

Астров (перебивая, кричит). Наливай, молодой, мать твою!

Войницкий (смеется). Ммм-аай-айю!

Телегин наливает — Астрову и себе из бутылки, Войницкому — из чайника.

Астров. Лехаим, бояре! (выпивает)

Войницкий. Маа-им! (выпивает свою воду, морщится, занюхивает рукавом)

Астров. Закуси быстрее, Веня… Тетя Марина, ну дайте же ему что-нибудь…

Пауза. Леночка сидит, закрыв лицо руками.

Войницкий жизнерадостно жует поданное Мариной печенье.

Телегин мрачно разливает по-новой.

Ну — еще по разику. (выпивает вместе с Телегиным)

Пауза.

А чего ты все сидишь, Вениамин? Тебе походить не хочется?

Войницкий (интенсивно кивает). Му-у-у. Му-у-у. Да.

Астров. Ну тогда давай, походим. (подходит к Войницкому и поднимает его с кресла) Илюшенька, друг, сыграй-ка нам что-нибудь подходящее.

Телегин начинает наигрывать на гитаре «Прощание славянки».

Астров поднимает Войницкого и они медленно движутся вокруг сцены; Телегин идет за ними, наигрывая на гитаре.

Леночка. Это невозможно.

Мария Борисовна. Отчего же, милая? С ним ортопед так каждый день ходит. Он ведь теперь как маленький ребенок — все заново учит. И ходить, и говорить… Пусть, пусть. Миша — умница, знает, что делает.

Пауза.

Леночка. А я бы тоже выпила (разливает водку по чайным чашкам) Давайте, тетки. Дай нам Бог силы. (выпивают)

Астров. Ну что ты, елы-палы, ноги-то еле волочишь, мать твоя удивляется… Извините, Мария Борисовна.

Мария Борисовна. Ничего, Миша, продолжайте.

Войницкий. Мм-ау…

Астров. Хрен тебе в зубы «мао». Маоист нашелся. Ходи давай!

Войницкий. (смеется) Да. Да.

Продолжают ходить.

Соня (Леночке). А чего ты так распереживалась-то? Ты ж его в больнице навещала, видела все…

Леночка. Видела. Только одно дело — в больнице, где все такие… Я ж его тут помню, на этом балконе. Он мне тут спину кремом натирал.

Мария Борисовна (вздыхает). Сейчас еще ничего. А помните, как он в первые недели лежал — растение растением. Доктора говорили — не встанет.

Марина. Много они понимают, доктора твои. Вон он, смотри какой бравый… Еще немного и сам пойдет. А там и говорить научимся, и читать. Главное — работать надо. Работать. (собирает шерсть)

Мария Борисовна (встает). Устала я что-то. Пойду прилягу. (Леночке) Вы с Мишенькой еще тут побудете?

Леночка. Да нет, Мария Борисовна, пожалуй, сейчас и поедем. До свидания. Дай вам Бог здоровья.

Мария Борисовна. Ага. (Марине) Мариночка, пойдем, поможешь мне. (уходят)

Астров. Ну что, устал, боец? Давай отдохнем… (усаживает Войницкого в кресло) А ты молодец, Веня. Если будешь так же стараться, через месяц на палку перейдешь.

Леночка. Миша, нам, наверное, пора. Помнишь, у меня еще курсы вечером… (целует Войницкого в щеку) Держитесь, Вениамин Михайлович.

Войницкий. Ма-а-йа!

Астров и Леночка прощаются и уходят. На сцене остаются сидящая в задумчивости Соня, Телегин, тихонько наигрывающий на гитаре и Войницкий — в инвалидном кресле.

Потом Соня встает, подходит к Войницкому и вывозит его на авансцену, лицом к залу.

Соня. Что же делать, надо жить!

Пауза.

Ты, дядя Веня, будешь жить. Нужно только научиться жить заново, научиться этой новой, странной для тебя, чужой жизни. Но это не страшно, ведь ты не один, таких много; посмотри, как эти люди, там, внизу… Надо только сказать себе, что прежняя жизнь ушла, что ее как бы и не было, а если и была, то надо смотреть на нее с улыбкой, без сожаления. Ты, конечно, научишься, ты проживешь длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров; будешь терпеливо сносить испытания, какие пошлет тебе судьба; а когда наступит твой час, ты просто уйдешь, и будешь знать, что вся эта бодяга стоила того, что ты страдал, что ты радовался, смеялся и плакал, что было горько временами, и тяжело, и больно, но ты не врал, и не подличал, и не сдавался… главное — не сдавался… И тогда Ленкин Бог, конечно, улыбнется тебе, и мы с тобою улыбнемся вместе с ним, мы оглянемся с улыбкой на теперешние наши несчастья — и отдохнем. Я так в это верю, дядя, так верю… (Становится перед ним на колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!

Телегин тихо играет на гитаре.

(Вытирает ему платком слезы). Бедный, бедный дядя Веня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Веня, погоди… Мы отдохнем… (Обнимает его.) Мы отдохнем!

Телегин тихо наигрывает. Проезжает патрульная машина.

Мы отдохнем!

З а н а в е с   м е д л е н н о   о п у с к а е т с я.

Copyright © 2002

Content

Тарн Алекс Дядя Веня

Алекс Тарн Дядя Веня