Борис Маркович Раевский.

Только вперед

Неоднократному чемпиону СССР,

рекордсмену мира,

замечательному советскому пловцу

Леониду Мешкову

посвящает эту книгу

автор

Часть первая. РЕКОРДСМЕН МИРА

Глава первая. Зрители смеются

Леня Кочетов торопливо шел по Петроградской стороне. Руки его были глубоко засунуты в карманы старенького, короткого, выше колен, пальто. Локтем он прижимал потертый портфель, из которого торчал кончик полотенца.

Ветер швырял в лицо острую снежную крупу, наметал сугробы возле каждого столба, каждой тумбы и подворотни. Пешеходы кутались в платки и шарфы, прятали подбородки и носы в высоко поднятые воротники, а шапки у всех были низко надвинуты на лоб.

Казалось, на всех прохожих одинаково белые одежды. Только когда кто-нибудь поднимал руку, вдруг обнаруживалось, что та сторона рукава, которая прежде была прижата к пальто, вовсе не белая, а черная, коричневая или синяя.

«Ну и холодина! — поежился Леня, но сразу же строго сказал себе: — Ничего! Челюскинцам на льдине было похолоднее»…

Возле длинного серого углового здания он остановился и вытащил из кармана бумажку.

«Большая Разночинная улица, 20».

Леня посмотрел на номер дома. Над лампочкой, в двух металлических щитках, была прорезана цифра «20», а внизу полукругом выведено: «Б. Разночинная ул.»

«Сюда, кажись», — обрадовался он. Быстро взбежал по лестнице на третий этаж, сдал пальто гардеробщице, открыл дверь в огромный зал и невольно замер от удивления.

На мгновение Лене представилось, что он каким-то чудом вдруг перенесся в тропики. На дворе выл холодный ветер, мороз колол иголками щеки. А здесь — настоящее лето! Казалось, стоишь жарким июньским полднем на залитом солнцем пляже.

Свет огромных ламп отражался от белых блестящих кафельных плит, которыми были выложены стены и пол бассейна. Внизу тихо плескалась чуть зеленоватая вода и на поверхности ее плясали тысячи веселых ярких зайчиков. Вода была такая прозрачная, что сквозь нее просвечивало гладкое кафельное дно.

В бассейне плавали юноши и девушки в ярких разноцветных плавках, купальных костюмах и шапочках. Пловцы, сверкая мускулистыми сильными телами, поднимались по лесенке на гладкий блестящий борт бассейна и вновь прыгали со стартовых тумбочек.

Внизу, возле самой воды, неторопливо ходили тренеры в спортивных брюках и майках.

— Ниже опустите голову! — советовал тренер плывущему юноше в желтых плавках.

— Выдох только в воду! — говорил тренер девушке в голубом купальном костюме.

Леня Кочетов не отрывая глаз следил за пловцами. На голове у него торчал вихор. От волнения мальчик то и дело приглаживал его ладонью, но упрямый вихор вновь гордо поднимался. Леня уже давно убедился, что ничего с ним сделать невозможно, и приглаживал только по привычке.

Пловцы, как огромные блестящие рыбы, плавно скользили по дорожкам. За ними тянулся широкий пенистый след, как за моторными лодками.

Плыли они по-разному. Одни лежали на груди, погрузив в воду все тело и даже лицо. Через равные промежутки времени они поворачивали голову, и тогда на секунду показывался широко открытый рот, жадно глотающий воздух. Руки их попеременно описывали в воздухе широкий полукруг и снова погружались, делая сильный гребок.

Другие пловцы вовсе не выносили рук из воды, вытягивали их одновременно вперед, а потом широко разводили в стороны. Ногами они делали странные движения: подобно плывущей лягушке, поджимали обе ноги к туловищу и с силой отбрасывали их назад и в стороны, будто отталкиваясь от воды.

Некоторые плыли на боку. Ноги их двигались, как лезвия громадных ножниц, словно стригли воду. А две девушки в черных костюмах быстро плыли на спине.

Леня Кочетов с восхищением смотрел на спортсменов:

«Здорово плавают!»

Стоящий на «суше» тренер поднес к губам свисток, два раза протяжно свистнул и громко хлопнул в ладоши.

Пловцы сразу вышли из воды. Трое юношей сняли с крючков веревки с приделанными к ним белыми деревянными жердями, разделявшими бассейн на четыре дорожки. Поверхность воды стала свободной.

Начались прыжки.

Юноши и девушки прыгали со стартовых тумбочек, с трехметрового трамплина, с «пятиметровки», а самые ловкие и смелые — с высокой, вознесенной почти под самый потолок, площадки.

Леня Кочетов все стоял на верхней галерее, наблюдая за пловцами. Он словно забыл, зачем пришел сюда. Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Леня вздрогнул и обернулся. Рядом стояла его школьная подруга, девятиклассница Аня Ласточкина, высокая, худощавая, в зеленом платье.

— Идем быстрее! Скоро начало.

Ласточкина вечно торопилась, словно опаздывала куда-то.

Щеки ее покрывал густой румянец. Надо бы радоваться такому явному признаку отличного здоровья, но девушку этот румянец очень огорчал.

Они спустились по широкой лестнице. Тут Леня увидел Мишу Наливкина — паренька из своей школы. Аня куда-то умчалась, а они с Мишей прошли в раздевалку, быстро скинули одежду и направились в душ.

Леня был в бассейне первый раз и во всем слушался Мишу, который все здесь знал.

— Ну как, не трусишь? — спросил тот, стоя рядом с Леней под душем. Он то поднимал руки вверх, то приседал, то выгибался, с удовольствием подставляя тело теплым струйкам.

Леня промолчал. Пожалуй, только сейчас он впервые серьезно подумал о предстоящих соревнованиях.

Сегодня в школе на большой перемене к нему подошла Аня и потащила в спортивный зал.

— Понимаешь, — на ходу торопливо объясняла она, — сегодня в бассейне районные школьные состязания. А, как назло, Витя Ануфриев, наш лучший пловец, заболел…

— Плаваешь? — спросил преподаватель физкультуры Георгий Аркадьевич, зашнуровывая новый волейбольный мяч.

Ребята любили Георгия Аркадьевича за доброту и необычайную силу: однажды на школьном дворе он поднял и перенес огромное, тяжеленное бревно, с которым два дворника не могли справиться.

— Плавает, хорошо плавает! — вместо Лени быстро ответила Аня. — Мы вместе летом в Неве купались. Он саженками здорово идет.

— Ну ладно, — сказал Георгий Аркадьевич, — делать нечего. Хоть и не видел я, как ты плаваешь, — поверю ребятам.

Георгий Аркадьевич, поглаживая свою круглую лобастую голову, сказал, что Леня должен выйти на старт и вместе с Аней, Мишей Наливкиным и еще двумя ребятами защищать честь школы.

Леня согласился.

— А ты в бассейне-то бывал? — спросил на прощанье преподаватель.

Смутившись, Леня покачал головой.

— Вот незадача!.. — задумчиво протянул Георгий Аркадьевич.

Он посмотрел на Аню.

— Не сомневайтесь, Георгий Аркадьевич, — затараторила Аня, испугавшись, что учитель, чего доброго, не пошлет ее друга на соревнования. — Кочетов не подведет!

— Ну ладно, — согласился Георгий Аркадьевич. — Попробуем. Я дам на тебя дополнительную заявку, а ты сходи на медосмотр.

Он кратко объяснил Лене, как берется старт в бассейне, как делается поворот.

«Почему не выступить? — думал Леня, уходя из спортивного зала. — Плаваю, чай, не хуже других ребят…»

Леня мог долго лежать в воде на спине, держа руки неподвижно перед лицом, будто читая. Он любил нырять: наберет полные легкие воздуха и долго не показывается на поверхности. Ребята на берегу уже беспокоятся — не утонул ли?

С детства он привык к воде, плавал часами, не зная усталости. Никто никогда не учил Леню плаванию. Он, как и большинство его сверстников-мальчишек, научился всему сам, наблюдая за старшими.

Жил он в детстве на Волге. Времена были тяжелые: разруха и неурожаи. Отец к тому же выпивал. Когда Леня шарил по полкам, разыскивая завалявшийся кусок хлеба, мать обычно не то в шутку, не то всерьез упрекала:

— Ишь ты! Вчера ел, а нонича опять просишь!

Бывало, вдруг на улице раздавался крик:

— Баржу кокнуло! С кавунами!..

Ребята опрометью бросались к реке. Там по течению, медленно покачиваясь на волнах, плыла целая стая арбузов. У кого были лодки, — спешно мчались за веслами, а Леня, как и другие мальчишки, скинув рубашку и штаны, бросался в воду. Догнав стаю на середине реки, Леня отбивал от нее парочку крупных спелых арбузов и, толкая их перед собой, гнал к берегу. Так плыть было трудно и взрослому, а семилетнему Лене — подавно. Но он не трусил и лишь изредка, когда совсем уже задыхался, ложился на спину: передышка.

Пригонит арбузы, мать рада: есть ужин. Арбуз с лепешкой из жмыха и кукурузы — чего ж лучше?!

Дважды, правда, Леня чуть не утонул, но все же привык не бояться воды. И лишь сейчас, в бассейне, глядя на ловких и быстрых спортсменов, на их ритмичные, сильные движения, он понял, что плавает вовсе не так уж хорошо.

Стоя под душем, Леня впервые тревожно подумал:

«А вдруг провалюсь?»

Но сразу же постарался успокоиться. Нет, плавает он все-таки неплохо. Правда, никогда не был в бассейне, не видел, как проводятся соревнования. Но ведь все пловцы когда-нибудь начинали, даже самые лучшие чемпионы когда-то приходили в бассейн первый раз.

Леня вышел из-под душа и в одних плавках вслед за Мишей прошел к воде. Там уже собралось много ребят из разных школ. Все взрослые пловцы прервали тренировку и сидели на скамейках, наблюдая за школьниками.

Судья вызвал на старт первую четверку. Леня с замиранием сердца услышал и свою фамилию.

По указанию судьи, он встал у третьей дорожки и вдруг почувствовал, что его бьет озноб. В бассейне было тепло, но у Лени по коже бегали мурашки, руки тряслись, а зубы выбивали мелкую противную дробь.

«Что за напасть?» — разозлился на самого себя Леня. Он стиснул зубы так сильно, что на скулах вздулись желваки.

Такую «предстартовую лихорадку» испытывают не только новички, но и опытные спортсмены, сотни раз бравшие старт. И не только пловцы: умелого бегуна бьет озноб, когда он перед забегом устанавливает ноги в ямки на гаревой дорожке; у храброго боксера вдруг пробегают мурашки по спине, когда он выходит на ринг и начинает перед боем топтаться на дощечке с канифолью, натирая подошвы своих туфель-«боксерок», чтобы они не скользили на ринге.

Это волнение неизбежно перед началом упорной борьбы, идущей за каждую долю секунды, каждый сантиметр. Но вся эта «предстартовая лихорадка» мгновенно проходит, как только прозвучит сигнал «марш!» или раздастся первый удар гонга на ринге.

Леня не знал об этом. Ему казалось, что все пловцы и болельщики, сидящие наверху, на трибунах, и внизу, на скамьях у воды, слышат частые гулкие удары его сердца. Он оглянулся. Нет, никто не обращал на него внимания. У самой воды на низкой гимнастической скамье сидели школьники — мальчики и девочки, такие же, как он, участники соревнований. Среди них Леня увидел Аню Ласточкину в черном купальном костюме и Мишу Наливкина в темно-синих трусах. Тут же расположились взрослые пловцы. У многих из них на груди виднелись знаки спортивных обществ: «Динамо», «Наука», «Зенит».

Леня обратил внимание на сидевшего недалеко от стартовых тумбочек плотного мужчину в белом тренерском костюме, резко выделявшегося среди окружающих полуобнаженных пловцов. Голова у него была большая, массивная, лоб круто нависал над глазами. Подбородок крупный, тяжелый. Длинные «казачьи» усы — черные, с лихо закрученными острыми концами — торчали вверх, как пики. Усы делали его похожим на кавалериста времен гражданской войны. Он был, пожалуй, старше всех в бассейне: старше и судьи, и тренеров, и стартера, и пловцов.

Он сидел уже давно, молча и внимательно присматривался к ребятам. Леня заметил, что все проходящие мимо этого высокого усатого человека почтительно здоровались с ним.

«Наверно, чемпион!» — догадался Леня.

Мужчина этот сразу понравился ему. Они встретились глазами, и Лене показалось, что тот чуть-чуть улыбнулся и даже слегка подмигнул ему. Не трусь, мол! И острые концы его усов смешно поднялись кверху, как у кота.

Леня смущенно улыбнулся в ответ, но в это время раздалась команда — «На старт!» — и мальчик быстро отвел взгляд.

Вспоминая советы учителя физкультуры, он встал на покатую стартовую тумбочку, согнул колени и отвел руки назад. Соседями его оказались невысокие, щуплые на вид парнишки. Им было, как и Лене, лет по шестнадцати, но Леня в сравнении с ними выглядел богатырем: он был выше их на целую голову и много шире в плечах.

Зрители заметили это.

— Связался черт с младенцами! — услышал Леня громкий шепот одного из болельщиков — паренька в красных плавках. — Да этот белобрысый без борьбы всех обгонит!

Леня покраснел и сделал вид, будто не слышал.

— Марш! — скомандовал стартер.

Четыре пловца одновременно прыгнули с тумбочек. Но тела трех мальчиков скользнули в воду легко и плавно, головой вниз, рассекая воду выставленными вперед руками. А Леня растерялся и неловко шлепнулся всем телом, плашмя, подняв тучу брызг. При этом он сильно ударился о воду.

— Так живот можно отбить! — весело объявил паренек в красных плавках, и зрители на трибунах засмеялись.

Вынырнув, Леня увидел своих противников впереди себя. Все они плыли кролем.

Не теряя ни мгновения, Леня погнался за ними. Он плыл саженками, резко и сильно выбрасывая руки. И каждый раз, погружая руку, звонко ударял ладонью по зеленоватой переливающейся поверхности воды. Это считалось особым шиком у ребят, с которыми Леня купался летом на Неве. Но в бассейне этот шик почему-то вызвал смех зрителей.

— Шлепай, шлепай! — опять сострил паренек в красных плавках. — Дошлепаешься! На шлепки-то время уходит!

Если бы Леня в этот момент посмотрел на седого мужчину, похожего на кавалериста, он увидел бы, что тот не смеется, а внимательно следит за ним.

«Совсем желторотый! — думал этот усатый «чемпион». — Даже старт брать не умеет. И идет этими неуклюжими саженками. Того и гляди, еще «по-собачьи» начнет плыть! Но какая плавучесть! — отмечал мужчина. — И какой сильный гребок! Ведь плывет он, по существу, «без ног». Ноги в саженках не работают, а болтаются без толку…»

Леня не слышал ни острот паренька в красных плавках, ни смеха зрителей. Он упрямо стремился догнать соперников: такие щупленькие пареньки и вдруг опередили его! Леня энергично работал руками, делая гораздо больше гребков, чем остальные пловцы. Уже задыхаясь, у стенки бассейна, он все-таки сумел догнать ребят.

К стенке все четверо подплыли почти одновременно. Но не успел Леня глазом моргнуть, как трое пловцов быстро коснулись руками белых кафельных плит, с какой-то кошачьей гибкостью стремительно свернулись в комочки и, с силой столкнувшись ногами от стенки, поплыли обратно.

Леня сразу забыл все советы учителя физкультуры и, со стыдом чувствуя, что он в эту минуту неуклюж, как бегемот, и очень смешон, дотронулся до стенки, но не сложился в комок, а стал постепенно и неловко, как огромный пароход, стиснутый берегами узкой реки, медленно разворачиваться на своей дорожке. Ему показалось, что прошло не меньше минуты, пока он, наконец, совершил поворот. Леня так растерялся, что даже забыл сильно оттолкнуться ногами от стенки бассейна и таким образом выиграть время. Радуясь, что проклятый поворот все-таки кончился, он яростно пустился вдогонку за пловцами.

Аня Ласточкина давно уже вскочила со скамейки. Румянец схлынул с ее щек. Волнуясь, стояла она возле колонны, в стороне от остальных ребят, и, теребя в руках свою резиновую шапочку, шептала:

— Леня!.. Ну, Ленечка!.. Ну, нажми!..

Но, несмотря на все Ленины старания, догнать соперников не удалось. Он был еще на середине бассейна, когда все три паренька уже совершили второй поворот. Теперь они мчались по соседним дорожкам ему навстречу.

«Все равно догоню!» — зло решил Леня.

До конца стометровки надо было еще два раза проплыть весь бассейн.

«Догнать! Догнать!» — твердил сам себе Леня. Он плыл по-прежнему саженками, работая руками изо всех сил, и уже ясно сознавал, насколько удобнее, легче и быстрее плыть кролем. Тела ребят лежали в воде горизонтально, а у Лени ноги были гораздо ниже головы. Они словно вязли в воде. Руки и ноги ребят двигались в едином ритме, а у Лени — вразнобой. И его торчавшая над водой голова только мешала.

«И чего это мальчишкам так нравились эти дурацкие саженки?» — злился Леня.

Он доплыл до стенки и опять стал «разворачиваться». Теперь он делал поворот уже быстрее, но все-таки очень неуклюже.

— Эй, буксир! — насмешливо крикнул ему паренек в красных плавках. — Сложись пополам! Не бойся, не сломаешься!

Аня с ненавистью посмотрела на крикуна. Ух, с какой радостью она заткнула бы ему рот!

Крик и смех зрителей окончательно вывели Леню из равновесия. Он ясно понял, что соперники уже кончают третью двадцатипятиметровку и ему ни за что не догнать их. И вдруг, к удивлению зрителей и неожиданно для самого себя, он опустил ноги на дно, быстро проскочил под веревкой с поплавками к борту бассейна.

Выходя из воды, Леня успел заметить, как высокий пожилой мужчина что-то сердито говорил пареньку в красных плавках, и длинные усы его грозно топорщились.

Ни на кого не глядя, Леня опрометью бросился в раздевалку.

— Ну и ладно… Ну и сошел… — бормотал он, торопливо натягивая прямо на мокрое тело голубую майку и от волнения попадая руками в вырез для головы.

«Быстрей! — лихорадочно думал он. — Быстрей одеться и удрать из бассейна. Только бы не видеть Аню, не встретить того седоволосого мужчину, который так ободряюще улыбался. Позор!»

Торопливо, даже не отжав воду, он запихнул мокрые плавки и полотенце в портфель и уже хотел натянуть рубаху, но тут почувствовал, что кто-то пристально смотрит ему в спину. Леня быстро обернулся — сзади стоял тот самый «чемпион», которого он особенно не хотел сейчас видеть.

— Что, растерялся? — улыбаясь, спросил мужчина. Голос у него был густой и сочный, как у певца.

Только сейчас, стоя рядом с ним, Леня увидел, какой тот высокий и полный. Но, несмотря на полноту, двигался он легко, быстро и как-то даже изящно.

Леня смущенно молчал.

— Бывает, — добродушно смеясь, продолжал мужчина. — И похуже бывает. Я, например, в молодости не только плаванием, но и коньками увлекался. Вот однажды на соревнованиях пришлось мне бежать по ледяной дорожке рядом с известным конькобежцем. Отмерили мы уже много кругов и вышли на последнюю прямую. До финиша совсем близко. Жмем что есть силы. И вдруг прямо передо мной на дорожку со снежного вала спрыгнул какой-то человек, и в руках у него что-то блеснуло, ярко, как молния. Я сразу в сторону, резко затормозил, перевернулся и упал.

Смотрю — а это фотограф не к месту сунулся! Разозлился я здорово. Но делать нечего. Вскочил и снова помчался. Слышу, зрители что-то кричат.

«Подбадривают!» — думаю и несусь еще быстрее.

Вдруг вижу — навстречу бежит стартер и машет красным флажком.

«Тут что-то не так!» — сообразил я и остановился.

Слышу — зрители смеются. Оглянулся — вот те на! Оказывается, я, когда упал, потерял ориентировку, вскочил и побежал в другую сторону — не к финишу, а обратно — к старту!

Леня, забыв свое недавнее смущение, засмеялся. Засмеялся и его собеседник.

— Вот какие чудеса бывают! — весело сказал он и вдруг совсем другим голосом, серьезно спросил:

— Давно плаваешь?

Этот вопрос сразу напомнил Лене о недавнем позоре. И он угрюмо ответил:

— Плаваю-то давно, с шести лет. Да толку все одно мало. А в бассейне впервые…

— Впервые? — удивился мужчина, и косматые брови его подскочили кверху. — Для первого раза совсем неплохо. Только сходить с дистанции, падать духом не следовало. — Он помолчал и прибавил: — Хочешь у меня заниматься? Научу плавать по-настоящему!

Леня недоверчиво посмотрел на него: смеется, что ли? Пока паренек растерянно обдумывал неожиданное предложение, мужчина внимательно оглядывал его.

«Плавучесть хорошая и скольжение хорошее, — отмечал он про себя, — руки длинные — это тоже хорошо; ноги, правда, толстоваты, но ничего; грудь и плечи развиты отлично».

Он, очевидно, остался доволен осмотром, потому что снова еще настойчивее спросил:

— Ну, решил?

Леня колебался: ему очень хотелось научиться плавать быстро и красиво, но приходить снова в бассейн, где он только что так осрамился, было чрезвычайно неприятно.

— Ну, вот что! — сказал мужчина. — Ты дома спокойненько все обдумай. Если не боишься трудностей, хочешь плавать хорошо, — приходи. А коль испугался первой же неудачи, — грош тебе цена. Придешь — спроси руководителя детской школы плавания, старшего тренера Ивана Сергеевича Галузина.

Глава вторая. Пловец тренируется на суше

«Ти-и-ик! Ти-и-ик! Тук!»

С последним коротким сигналом Леня открыл глаза: семь часов утра. Еще хотелось спать, но он знал — нужно только резко сбросить с себя одеяло, и сонливость сразу пропадет.

Леня быстро вскочил с постели, в одних трусиках подбежал к окну и открыл форточку.

— С добрым утром! — бодро сказал диктор.

— С добрым утром! — вежливо ответил репродуктору Леня, достал из-под кровати свернутую в трубку ковровую дорожку и быстро разостлал ее на полу.

До начала зарядки он сел на стул и, подняв левую ногу, стал быстро двигать вверх и вниз ступней. Потом сжал ступню рукой и начал плавно вращать ее. То же самое он проделал с правой ногой. Это упражнение ему посоветовал Галузин. Пловцу надо иметь сильные ступни.

Из репродуктора грянула музыка.

Зарядка началась.

Леня маршировал на месте, высоко поднимая колени, нагибался влево и вправо, и руки его скользили вверх и вниз по бедрам. Это упражнение называлось «насосом». Расставив ноги и сцепив руки над головой, Леня долго и яростно «колол дрова». Потом поочередно то выбрасывал ноги кверху, стараясь достать носком до вытянутой на уровне плеча руки, то приседал, то делал подскоки. И в такт всем его движениям звенели две вазы на шкафу.

Из кухни доносился запах чего-то очень вкусного. Тетя уже встала и готовила завтрак.

В тете, несмотря на ее сорок с гаком лет, так и бурлила энергия. Была она человеком добрым, веселым, но — как дипломатично выражались соседи — «своеобразным». Клавдия Тимофеевна работала на заводе, изготовляющем радиоприемники, и очень любила технику: машины, приборы, всякие приспособления. Ее «техникоманию» жильцы в доме считали просто невинным чудачеством, но кое-кого — управхоза, например, — это тетино пристрастие почему-то раздражало.

Леня до сих пор не забыл, как удивился он, первый раз попав в ее квартиру. Кстати, Клавдия Тимофеевна очень гордилась ею и всегда подчеркивала, что «квартира отдельная, ход с парадного», хотя на самом деле в квартирке были две крохотные комнатки да темная кухня, полуподвал.

Едва Леня открыл дверь и ступил на порог, — сразу под потолком зажглась лампочка. Мальчик испуганно озирался: в чем дело? Потом он узнал, что порог особый: наступишь на него — доска чуть-чуть прогнется и соединит концы электропроводов.

На кухне — целая фабрика. Электрочайник, закипая, громко свистит. Пар из него по специальной трубочке идет в приделанный к крышке свисток. Свистит и электрокастрюля, в которой тетя кипятит молоко. Но чайник свистит тонко и нежно, а кастрюля — пронзительно и тревожно, как милиционер: беги быстрей, а то молоко убежит!

В углу кухни стоит самодельная стиральная машина с большим алюминиевым барабаном. Клавдия Тимофеевна кладет туда грязные рубашки, наволочки, полотенца, салфетки, барабан крутится и сам трет, мылит и отжимает белье.

В квартире у тети Клавы никогда не холодно, хотя печки она топит редко: тепло излучает блестящий электрокамин. Телефон стоит в комнате. А тетя чаще всего находится на кухне. Поэтому от телефонного аппарата тетя провела на кухню специальный звонок, похожий на судейскую сирену.

Клавдия Тимофеевна все делала сама. Вышивать или вязать, как другие женщины, она не любила, называя это баловством; зато целые вечера могла мастерить какой-нибудь замысловатый радиоприемник. Леня немного подтрунивал над ее страстью к технике. Потом привык и сам часто помогал ей.

От покойного мужа у тети остался полный набор инструментов. В большом лакированном ящике лежали молотки, клещи, сверла, напильники, отвертки, пилы. Тут же хранились мотки проволоки, гвозди, шурупы, Видно, муж тети Клавы был хорошим мастером: все инструменты удобные, с гладкими ручками, хорошо заточены и сверкали, как новенькие.

Тетю Клаву любили в доме. Жильцы говорили, что у нее «молодое сердце и золотые руки». Только всегда сердитый старик из квартиры 27 ворчал, что неприлично солидной даме походить на неугомонную комсомолку.

Особенно любили тетю Клаву дети и часто поджидали ее во дворе. Тетя Клава мастерила для них необычные игрушки, каких ни в одном магазине не купишь.

Возьмет, например, большой таз и пустит в него кораблик, искусно вырезанный из пробки. Кораблик сам, без всякого мотора, стремительно мчится по тазу — то описывает круги, то ударится о стенку, повернет и несется в другую сторону.

— Почему движется кораблик? — удивляются ребята.

А тетя Клава молчит и хитро улыбается. Догадайтесь, мол, сами. Если ребята не догадаются, тетя Клава вытащит кораблик и покажет, в чем секрет. На корме укреплен маленький кристаллик камфоры. Оказывается, если камфору погрузить в воду, от нее с силой отрываются мельчайшие, невидимые глазу частицы. Они толкают кораблик, как ракету. И корабль сам мчится по воде.

Много хорошего и интересного придумывала тетя Клава. Весь дом помнил, что именно она когда-то посадила на пустом дворе деревцо, а теперь там рос уже целый сад. Позже тетя Клава предложила устроить во дворе волейбольную площадку и сама установила первый столб. Вот какой была тетя Клава.

… — Зарядка окончена. Приступайте к водным процедурам! — бодро проговорил диктор.

— Есть! Сейчас приступим к этим самым… процедурам! — весело ответил Леня.

Скатал ковровую дорожку, спрятал ее под кровать и в одних трусиках выскочил на кухню. Тетя Клава уже кончала жарить блинчики.

— Зарядился? — улыбаясь, спросила она.

— Как аккумулятор! — ответил Леня. — Начинаем процедуры!

Водные процедуры были самым веселым занятием за все утро. Леня, смеясь, наклонялся над цинковым корытом, а тетя Клава, нарочно громко вздыхая и закрывая глаза, выливала ему на спину и плечи ведро холодной воды. После такого «душа» тетя ежилась и куталась в теплую шаль, будто холодной водой окатили ее, а не племянника. А Леня весело прыгал по кухне, докрасна растирая тело махровым полотенцем, и громко распевал:

Ты не бойся ни жары и ни холода!

Закаляйся, как сталь!

Тетя считала себя передовой женщиной и стыдилась возражать против этих обливаний, которые начались с того дня, как Леня стал заниматься в школе плавания. Но в глубине души она все-таки боялась, что племянник когда-нибудь после такой «процедуры» получит воспаление легких, бронхит, грипп или по меньшей мере насморк. Однако, к ее удивлению, ни бронхитом, ни даже насморком Леня не заболевал. Наоборот, с каждым днем он становился все здоровее и крепче.

К Лениному увлечению плаванием тетя Клава относилась не очень одобрительно.

— Если уж тебя тянет к воде, — не раз внушала она племяннику, — строил бы корабли. Или стал бы судовым механиком! А уж коль заниматься водным спортом, — подумай насчет глиссера. Вот лодочка: мчится, как самолет!

Но Леня лишь посмеивался.

— Ничего! Я и без мотора скоро обгоню любой глиссер!

После завтрака тетя Клава ушла на завод. Леня быстро убрал со стола и, взглянув на часы — без десяти минут восемь, — открыл учебник по тригонометрии. Учитель предупредил, — сегодня будет контрольная.

Настроение у Лени было отличное, чувствовал он себя необычайно бодрым. Тангенсы и котангенсы, секансы и косекансы легко и прочно укладывались в памяти.

Он вспомнил, как трудно было ему заниматься три года назад, и улыбнулся.

Да, тяжелое было время!

Леня приехал к тете из далекой деревни. Ленина мать с болью в сердце рассталась с единственным сыном. Всю жизнь она прожила в деревне. У нее было четыре сына, но троих еще в раннем детстве скосил тиф. Только Леня — самый младший — уцелел.

Отец Лени, деревенский кузнец-силач, умер, когда мальчику было семь лет.

Всю жизнь трудилась мать, недоедала, недосыпала, но подняла сына. Когда Леня, погостив у тети Клавы, написал, что хочет остаться в Ленинграде, мать долго колебалась, даже плакала украдкой, но в конце концов согласилась.

«Что ж, — грустно думала она. — Все одно через два — три года придется разлучиться. В деревне-то институтов нет, а Лене страсть как охота учиться».

Она часто писала сыну письма, где строго-настрого наказывала во всем слушаться тетю и главное — держаться подальше от трамваев. Так прошло два года. Внезапно прибыла короткая, страшная телеграмма: мать при смерти.

Леня ехал двое суток: сперва — поездом, потом — пароходом. И все время не смыкал глаз. Как же так? Ведь он оставил мать хоть и старенькой, но бодрой, хлопотливой. И она никогда не хворала…

С пристани до своей деревни — все семь верст — он бежал, а когда становилось совсем невмоготу и из груди уже вырывался хрип и свист — переходил на торопливый, спотыкающийся шаг.

Мать в живых он не застал. Соседи рассказали: ее поднял на рога взбесившийся бык «Валет». На следующий день, не приходя в сознание, она умерла. Последние ее слова были: «А у Лени сапоги-то совсем прохудились. И пальто…»

Тупо, без слез, слушал Леня причитания баб.

И только оставшись один, совсем один, на опустевшем кладбище, он упал на мерзлую землю и заплакал, беззвучно, давясь слезами…

А потом молча заколотил досками окна и двери в избе и уехал в Ленинград, к тетке. Теперь уж навсегда…

…В новой школе, куда Леня поступил еще при жизни матери, он в первые же два дня успел познакомиться с ленинградскими ребятами и даже подружился с соседкой по парте, Аней Ласточкиной. И сама школа, и ребята, и учителя — все очень нравилось Лене.

Но на третий день его радужное настроение омрачилось. После большой перемены в класс вошла высокая полная учительница.

— А у нас новичок! — дружно закричали ребята.

— Silence, silence,[1] — сказала учительница. — Где новичок?

Леня встал.

— Do you understand English?[2] — спросила учительница.

В сельской школе Кочетов изучал немецкий язык.

Англичанка, глядя на упорно молчавшего новичка, соболезнующе покачала головой.

— Твои новые товарищи уже и читают, и пишут, и немного говорят по-английски, — мягко сказала она. — Тебе, мальчик, будет очень тяжело.

На следующий день Леню вызвал к себе заведующий учебной частью:

— Мы переведем тебя в сто семнадцатую школу. Там изучают немецкий язык.

Но Лене не хотелось переходить в другую школу. Он уже привык к ребятам, и школа эта была близко от его дома. К тому же Леня никогда не пылал особой любовью к немецкому языку.

— Я догоню ребят! — глядя в пол, хмуро сказал он завучу.

— Это очень трудно. Твои одноклассники уже далеко ушли вперед, — доказывал тот новичку.

— Догоню! — упрямо твердил Кочетов.

Наконец завуч сдался и согласился оставить Леню в школе с условием, что при первой жалобе учительницы английского языка он будет переведен.

Ох, и здорово пришлось тогда Кочетову поработать, чтобы догнать своих сверстников! Долгие часы он просиживал над английской грамматикой и каждый вечер выучивал десять новых слов. Перед сном Леня прикалывал к стенке над кроватью бумажку с только что выученными словами. Засыпая, он шепотом повторял их, а утром снова проверял, твердо ли запомнил. Если слова были усвоены хорошо, Леня снимал бумажку; если же они путались, — бумажка оставалась висеть, а вечером рядом с ней на стенке появлялась другая с десятком новых слов. Он не ложился спать, пока не выучивал и старого долга, и новой порции.

А произношение?! Лене иногда казалось, что у него вспухает язык от бесконечного повторения всех этих шипящих, свистящих звуков чужого языка.

Да, тяжелым был тот год!

Но все-таки он выдержал, не отступил. А теперь заниматься уже куда легче!

За этот год крепко подружился Леня с Аней Ласточкиной. Леня и Аня жили в одном доме и учились в одной школе. Больше того: сидели за одной партой. Леня частенько бывал в маленькой комнате на пятом этаже, где Аня жила с матерью-машинисткой. Денег в семье постоянно не хватало. Мать была безалаберной и, кроме того, старалась ни в чем не отказывать дочке. Часто, чтобы заработать Ане на новое платье, она приносила домой пухлые рукописи и по вечерам перепечатывала их.

Аниной маме Леня не нравился.

— Деревенщина, — как-то сказала она дочери, закрыв двери за ним. — «Нонича», «кажись»… И одет-то как: только лаптей не хватает…

Аня покраснела. Действительно, у Лени иногда проскальзывали деревенские слова. В школе мальчишки даже прозвали его: «Ужо-кажись». Но вообще он был хороший, и Аня горячо заступилась за друга.

— Он с каждым месяцем все чище говорит, — сердито возразила она. — Наша Сугробиха ему вчера даже «пять» по устному поставила. А у Сугробихи получи-ка «пятерку»!..

— Что ты раскипятилась? — поджала губы мать. — Я же ничего…

С тех пор Аня нарочно еще чаще приглашала Леню к себе домой.

Они любили наблюдать, как Анина мама печатала, не глядя на машинку. Все десять пальцев ее «вслепую» легко и быстро танцевали по клавиатуре, безошибочно ударяя по нужным буквам. Это походило на фокус.

В половине девятого, сложив тетрадки в сумку, Леня вышел из дому: без пальто, без шапки, хотя еще стояли морозы, был конец февраля. На улице он сошел с панели и побежал.

Прохожие с удивлением поглядывали на него. Странно! Раздетый паренек с портфелем несется по заснеженной мостовой…

А Леня невозмутимо продолжал бежать: он уже привык к удивленным взглядам.

Вот и сад. Тихо стоят деревья с пухлыми снеговыми подушками на ветвях. Дорожки белые-белые, на них ни следа: ночью была пороша.

Леня снял цепь — огромный замок на ней не закрывался, а висел только так, «для страху», как говорила сторожиха, — отворил металлическую, на роликах, визжавшую калитку, бросил портфель на заснеженную скамью. Вот теперь можно побегать по-настоящему!

Круг за кругом, круг за кругом по тихим садовым дорожкам. Вдох — раз — два — три!.. Выдох! Вдох — раз — два — три! Выдох! Глубже, глубже, как учил Иван Сергеевич.

Вокруг пусто и тихо. Так пусто и тихо, словно ты и не в Ленинграде.

Еще круг! Еще!.. Лене уже жарко.

Сквозь узорную садовую решетку он видит, как панели все гуще и гуще заполняются школьниками. Значит, время близится к девяти.

«Ничего. Не опоздаю…»

Он продолжает бег круг за кругом. Школа рядом. Когда-то он, как и все соседские ребята, выходил из дома за десять минут до звонка. Но в последние месяцы, с тех пор как Леня стал заниматься в бассейне, он всегда выходит за полчаса до занятий. Перед уроками надо успеть сделать «разминку».

Он взял со скамейки портфель, вышел из сада, плотно закрыл калитку. Накинул цепь с тяжелым замком, а то сторожиха заругает; у нее с Леней строгий уговор: не закроешь — завтра не пустит. С портфелем побежал в школу. Даже очень строгий учитель физики, которого он обогнал, не удивился, видя его раздетого, и не сделал ему замечания.

— Закаляемся?! — кричали мальчишки.

— Привет от братьев Знаменских![3]

— Газуй, Леня!

— Мимо школы не проскочи!.. — засмеялась Аня Ласточкина. — Первый урок — контрольная!..

Милиционер, стоящий на перекрестке у школы, тоже не удивился, видя паренька, бегущего зимой без пальто и шапки. Даже улыбнулся. Милиционер тоже знал: тренировка.

* * *

В школе плавания было три группы: первая — для неумеющих плавать, вторая — для плавающих, но слабо, и третья — для пловцов-разрядников.

Кочетова зачислили во вторую группу. «Для ровного счета», — как острили ребята. В группе было тридцать девять человек. Леня стал сороковым.

Тренер оказался человеком умным и знающим, но очень суровым.

— Итак, займемся плаваньем по-настоящему! Главное — не ленись! — заявил Галузин Лене, когда тот впервые пришел в школу плавания.

Леня быстро разделся, торопливо сполоснул тело под душем. Подбежав к бортику бассейна, хотел прыгнуть вниз, но тренер резко засвистел.

— Ты зачем сюда пришел? — сердито спросил он.

— Плавать…

— Не плавать, а учиться плавать, — нажимая на слово «учиться», поправил Иван Сергеевич. — Без команды в воду не лезь! Пошли…

Он повернулся спиной к Лене и зашагал в соседнюю комнату, похожую на гимнастический зал.

«Интересно! — нахмурился Леня. — Значит, без воды будем плавать?» Но промолчал и покорно поплелся за тренером.

Иван Сергеевич велел ему лечь на одну из скамеек, стоящих в зале, и так, лежа, разучивать движения стиля брасс.

— Надо из тебя сначала «саженочный» дух выбить! — сказал тренер. — Хуже нет — переучивать! Лучше бы уж совсем не умел плавать.

И в самом деле, переучиваться было нелегко. Руки и ноги вдруг сами начинали двигаться не по-лягушечьи, как полагается в брассе, а привычно сбивались на саженки. Тогда Галузин сердился, пики его усов топорщились.

«Плавать» на скамейке было жестко и надоедливо. Руки и ноги быстро уставали. Но Леня не жаловался.

В конце концов саженки исчезли, будто их и не бывало.

Убедившись, что Леня освоил движения брасса, тренер довольно покрутил усы и сказал:

— Вот теперь займемся плаваньем по-настоящему! Главное, не ленись!

Но и тогда Галузин не разрешил ученику плавать быстро, в полную силу.

Однажды он долго наблюдал за Леней и еще несколькими ребятами, потом спросил:

— Дышать умеете?

«Шутит! — улыбнулся Леня. — Кто ж этого не умеет?!»

— Младенцы — и то дышат, — ответил он. — А мне как-никак семнадцать стукнуло…

— А ну, дышите, — сказал Иван Сергеевич.

Леня и трое его товарищей, стоя в ряд, с шумом и присвистом, выпячивая животы, втягивали воздух в себя и так же шумно выталкивали его из легких.

— До семнадцати лет дожили, а дышать не научились, — насмешливо произнес Иван Сергеевич.

«Шутит!» — опять подумал Леня.

Удивленно-растерянное выражение было и на лицах трех его друзей.

А Иван Сергеевич подозвал проходившего мимо мастера спорта и попросил его «подышать» вместе с ребятами. И тут ученики убедились: дышать они действительно не умеют. Мастер вдохнет — так вдохнет: будто огромная пустая бочка скрыта у него в груди; а выдохнет, так сразу столько воздуха, что, наверно, наполнил бы парус небольшой лодчонки. Рядом с ним Леня дышал, как воробей, — маленькими, короткими глотками.

— Не научишься дышать — не научишься плавать, — отрезал Иван Сергеевич и заставил учеников, стоя в воде, делать сильный вдох, потом погружаться и выдыхать воздух.

Это надоедливое упражнение Леня повторял каждый день много раз. Плавая, он тоже должен был глубоко вдыхать воздух, погружать лицо в воду и под водой делать выдох — такой сильный, что пузырьки воздуха вырывались на поверхность, как у водолаза, когда он нажимает головой на золотник.

Дыхание, наконец, наладилось.

Но тренер не успокоился. Он все время открывал в Лене новые и новые недостатки и заставлял избавляться от них.

Однажды Иван Сергеевич, выстроив ребят, внимательно ощупал взглядом Ленины плечи, грудь, руки…

«Смотри, смотри, — подумал тот. — Хоть и дотошный, а не придерешься. Мускулатурка приличная!»

Но Иван Сергеевич все же нашел, к чему «прицепиться».

— Ноги жирноваты, — он покачал головой.

Леня посмотрел — ноги как ноги. Вовсе не такие уж толстые. Не худенькие, конечно. Но ведь он и весь не тощий, «упитанный», как говорит тетя Клава.

— Что ж поделать, Иван Сергеевич? — вздохнул Леня. — Новые ноги наука, к сожалению, еще не научилась…

— Научилась, — перебил тренер. — И притом, давно…

— Новые ноги?!

— Ну, не совсем новые. Твои переделаем…

Тренер стал с группой ребят часто выезжать за город, в лес. Катались на лыжах, прыгали, бегали…

Через несколько месяцев Иван Сергеевич подвел Леню к зеркалу, с удовольствием похлопал его по длинным, мускулистым ногам:

— Ну, гляди…

Но зеркала уже не требовалось: Леня и сам чувствовал — ноги стали легче, суше.

— Вот теперь займемся плаваньем по-настоящему. Главное, не ленись! — сказал Иван Сергеевич.

Но и тут вместо бассейна Галузин повел ребят в лес, и они полдня бегали на лыжах. Тренер выбирал горы повыше и покруче.

— Вот, — говорил Галузин, когда Леня, сильно и энергично работая палками, вслед за ним взбирался на вершину какой-нибудь особенно крутой горы. — Считай, что твой плечевой пояс стал на одну сотую процента сильнее, чем прежде. Десять тысяч раз взбежишь на такую горушку — вдвое сильнее станешь!

И трудно было понять, шутит он или говорит всерьез. Грузный Иван Сергеевич бегал на лыжах легко и красиво и требовал, чтобы ученики тоже овладели этим искусством. Тренер втыкал в снег по склону горы флажки и веточки елок. Он обучал ребят, стремительно спускаясь с крутой горы, на всем ходу проскакивать между двух флажков, стоящих почти рядом, проноситься мимо огромных сосен, чуть не вплотную к ним. У Лени дух захватывало от быстроты и страха.

— Ничего! — смеялся Иван Сергеевич. — Спортсмен должен быть смелым!

— Да я же хочу быть пловцом, а не лыжником! — робко возразил Леня, когда от него уже пар шел от усталости.

— Флюс! — сердито ответил тренер. — Флюсом ты хочешь быть, а не пловцом!

Кочетов сперва не понял грозного тренера. Потом от других ребят он узнал, что «флюс» — любимое словечко Галузина. Так тренер называл всех «однобоких» спортсменов.

Если он встречал на катке известного футболиста и замечал, что тот плохо бегает на коньках, Иван Сергеевич коротко говорил — «флюс»! И этот футболист навеки терял уважение старого тренера.

Однажды Галузин увидел боксера-чемпиона, сбившего во время прыжка планку, установленную на высоте метр десять сантиметров. Иван Сергеевич подозвал к себе провинившегося боксера и тут же при всех строго отчитал его.

— Гармония — основа музыки и спорта! — любил повторять Иван Сергеевич. — Спортсмен должен быть гармонично развит!

Иван Сергеевич потребовал, чтобы Леня освоил не только лыжи. Он приучил его бегать по пересеченной местности, прыгать, играть в волейбол.

— Легкая атлетика! — тяжело вздыхал Кочетов, пробегая круг за кругом бесконечную тысячеметровку. Капельки пота стекали у него со лба, а ноги налились свинцом. — Какой чудак назвал ее легкой?

Плавали они по-прежнему мало: полчаса в день.

— Когда же мы будем учиться по-настоящему? — недовольно спрашивал Леня.

— А мы что делаем? — удивлялся Галузин и снова невозмутимо посылал Кочетова на лыжную прогулку или на каток.

Казалось, они занимаются всем, чем угодно, только не плаванием.

«На катке проводишь целый вечер, а в бассейне — полчаса. Так никогда не будет толку!» — думал Леня.

Но он ошибался. Однажды Иван Сергеевич разрешил ему проплыть двухсотметровку в полную силу. Леня был поражен, когда стрелки секундомера показали 3 минуты 37 секунд — результат второразрядника.

— Когда я научился так быстро плавать? — недоумевал он. А Иван Сергеевич нисколько не удивился результату.

— Когда научился? — спокойно переспросил он. — На лыжне учился, на катке учился и в бассейне тоже зря времени не терял!

Галузин перевел Леню в третью группу. Ивану Сергеевичу нравилось упорство ученика. Он видел его способности и понимал, что из Кочетова может выйти незаурядный пловец. Поэтому он держал ученика в «ежовых рукавицах». На одном из занятий, например, тренер вдруг объявил, что у Кочетова замедленная реакция.

— Спортсмен должен думать! — с жаром говорил Галузин. — Плох тот футболист, который полагает, что головой надо лишь отбивать мячи!

Спортсмен, как солдат, должен не просто думать, — он обязан соображать быстро, в сотые доли секунды. Боксер на ринге вынужден моментально принимать решение. Умный боксер не просто «уходит», «ныряет», уклоняется от удара противника, а делает это так, чтобы очутиться в удобной позиции и в следующее мгновение самому нанести удар. Хороший вратарь должен по положению ног нападающего мгновенно сообразить, куда полетит мяч, и броситься в опасный угол ворот, когда противник еще лишь нацелился туда. Иначе будет поздно!

Леня по складу характера был рассудительным и спокойным. Тете Клаве, например, очень нравился его характер. Она даже всем соседкам хвасталась, что племянник никогда не вспылит, выдержанный, тихий. Но Иван Сергеевич придерживался на этот счет другого мнения. Рассудительность Лени ему нравилась, но он не мог примириться с некоторой вялостью своего ученика.

— Увалень! — сердито говорил он. — Медлителен, как индийский отшельник!

— Ты не в кровати! — грозно обрушивался он на Кочетова. — Не спи! Реагируй!

И Лене приходилось «реагировать».

Иван Сергеевич командовал: «На старт!» — И Леня вставал на стартовую тумбочку. После команды «Марш!», он бросался в воду.

— На две десятых секунды запоздал! — спокойно говорил Иван Сергеевич и невозмутимо возвращал ученика на стартовую тумбочку. Иван Сергеевич снова командовал, и Кочетов снова прыгал. И опять запаздывал. Снова тренер возвращал его на тумбочку. Это повторялось не раз.

И все-таки Галузин добился своего — Леня научился «реагировать».

Тренер хорошо помнил первое появление Кочетова в бассейне. На школьных соревнованиях Леня сошел с дистанции. Значит, у него не хватает выдержки, упорства, стремления к победе. Галузин умышленно ставил теперь на старт рядом с Кочетовым более сильных пловцов. Они обгоняли Леню, но он должен был не сдаваться, упорно бороться до самого финиша.

И Галузин достиг результата — он воспитал в ученике «спортивную злость». Кочетов не только не сходил с дистанции, но чем сильнее был противник, тем ожесточеннее боролся Леня, не уступая без боя даже десятой доли секунды.

Когда Галузин убедился, что у Кочетова появилось нужное упорство, тренер резко изменил тактику. Теперь он ставил на старт рядом с ним более слабых ребят. Леня побеждал их, и у него постепенно вырабатывалась твердая уверенность в своих силах, без которой, как и без спортивной злости, не может быть хорошего спортсмена.

Глава третъя. Куда пойти?

Тахта была старая, с выпирающими пружинами. Ее покрывал ковер с многочисленными проплешинами. Когда-то на этом ковре красовались два рыцаря. Но уже много лет — сколько помнил Леня — оба рыцаря были без лиц. Уцелели лишь их туфли на высоких, почти женских, каблуках и перья на шляпах: туфли находились внизу тахты, где люди не сидят, а перья — наверху, на той части ковра, которая прикрывала стену над тахтой.

Аня Ласточкина и Леня, сидя на тахте, занимались. Мать Ани печатала в углу, на низком столике, возле стоящей на полу высокой бронзовой лампы-торшера с зеленым абажуром, по которому змеилась трещина. Леня так привык к этому мерному стрекоту машинки, что уже и не замечал его.

Сперва повторяли пройденное по литературе. Потом взялись за английский. Этот предмет давался Лене труднее других. И хотя Кочетов уже давно догнал своих одноклассников, — с произношением у него не ладилось до сих пор. Леня не раз в шутку жаловался на свой «тугой» язык, неповоротливый, не успевающий прижиматься то к зубам, то к небу. Английские слова по-прежнему звучали у него слишком по-русски.

Вдруг Аня захлопнула книгу.

— Миша Наливкин собирается в электротехнический, Костя — на завод «Шарикоподшипник», Натка — в медицинский, — возбужденно перечисляла она. — И только мы с тобой какие-то неприкаянные. Тычемся, как слепые котята…

Леня кивнул. Он вообще не отличался речистостью к, когда можно, предпочитал ограничиться кивком или жестом.

Они замолчали. Слышался только стук машинки, да издалека доносились звуки рояля: оба они любили музыку и сразу узнали — полонез Огинского.

— Прямо хоть реви, — опять заговорила Аня. — Куда податься? Я вчера — стыдно сказать — с горя подумала: а не пойти ли в автодорожный?

— В автодорожный? — удивился Леня. — А разве ты интересуешься?..

— Нет! Ни машинами, ни дорогами, — перебила Аня. — Но что делать? Я и медициной, и педагогикой, и инженерным делом тоже не интересуюсь. А куда-то надо… У автодорожного хоть тот плюс, что он рядом. Перебежал через мостовую — и в институте…

— Да, веский довод, — усмехнулся Леня.

— Смейся, — обиделась Аня. — Мне и самой очень весело… Ну, а ты? Решил?

Леня пожал плечами. Нет, он не метался, как Аня. Но окончательного выбора и он еще не сделал. Говорить об этом с Аней не хотелось. Пожалуй, скажет — несерьезный институт. Засмеет…

— А я знаю! — воскликнула Аня. — Знаю, куда ты собрался!

— Ну, куда?

— Знаю!

— Ничего не знаешь!

— Догадываюсь! И учти — я тоже об этом институте подумываю…

* * *

Однажды, после уроков, Кочетова неожиданно вызвали в школьный комитет комсомола.

— Тренируешься? — спросил его Виктор Корякин, член комитета.

— Тренируюсь, — ответил Леня, не понимая, зачем его позвали.

— Так, — сказал Корякин. — Ну, расскажи…

Леня, все так же не понимая, куда он клонит, кратко рассказал о своих тренировках.

— А ты поподробнее, — попросил Корякин.

— Ну что ж, можно и поподробнее.

И Леня, усевшись рядом с Виктором, стал рассказывать.

В комитет комсомола то и дело входили школьники. У всех у них были какие-то дела к Корякину. Но, как только вошедший начинал говорить, Виктор предостерегающе поднимал руку и указывал на скамью: посиди, мол, подожди.

Вскоре в комитете собралось уже много ребят. Все они волей-неволей слушали рассказ Лени о школе плавания.

— Вчера я впервые участвовал в городских соревнованиях, — закончил Леня. — Проплыл двести метров брассом за три минуты девять секунд и получил звание перворазрядника. Честно говоря, я здорово обрадовался. Вышел из воды, — все меня поздравляют с победой, а тренер мой — Иван Сергеевич — подкручивает рукой усы и, как ни в чем не бывало, говорит: «Вот теперь начнем заниматься по-настоящему! Главное, не ленись!»

Ребята засмеялись. Улыбнулся и Виктор Корякин, Но, вспомнив, что вызвал Леню и для серьезного разговора, он одернул лыжную куртку и строго оглядел ребят.

— Вот что… — сказал Виктор. — Комитет комсомола поручил мне потолковать с тобой. Тренировки твои — дело, конечно, хорошее, но… — тут Виктор остановился, не зная, как выйти из затруднительного положения. — Видишь ли, мы беспокоимся, — не помешают ли эти тренировки твоим занятиям в школе?

— Да я… — начал Леня.

— Знаю, знаю! — перебил его Виктор. — Знаю — ты отличник. Но учти, мы — десятиклассники, на носу выпускные экзамены. Тут каждый час дорог. Может, отложишь на время спортивные занятия? Бассейн-то не уплывет!

Нет, прерывать тренировки Леня не хотел.

— Ты пойми, — с жаром убеждал он Виктора. — У меня после зарядки, прогулок и плавания голова всегда такая свежая, — за час успеваю выучить больше, чем другой домосед — за два часа. Мы вот недавно с Новоселовым и Григорьевым готовились к контрольной по химии. Они три страницы одолеют — и устали. Отдыхают. Потом опять три страницы прочитают и опять откладывают книгу. И все потому, что спортом не занимаются, на свежем воздухе мало бывают. А я без перерыва все восемнадцать страниц прошел. И, когда проверили, — оказалось, лучше, чем они, запомнил.

— Ну, смотри сам! Не маленький! — сказал Виктор.

* * *

Галузин до начала занятий выстроил учеников в спортивном зале возле гимнастических стенок. Пловцы стояли двумя шеренгами: вдоль одной стенки — девочки, вдоль другой — мальчики. В руках у всех были школьные дневники. Ребята знали — сегодня 30-е число, конец месяца. В этот день Иван Сергеевич проверял, как учатся в школе его пловцы.

В полной тишине тренер медленно передвигался вдоль шеренги, внимательно просматривал дневники. Он дошел уже до середины и вдруг остановился.

— Максаков! Три шага вперед! — скомандовал он.

Максаков смущенно вышел из строя. Он стоял «смирно», и с каждым мгновением лицо его все гуще краснело.

— Так… — хмуро сказал Иван Сергеевич, разглядывая его дневник. — Значит «двойку» по химии заработал?

В шеренге девочек кто-то тихо прыснул.

Максаков молчал.

— Отправляйся домой! — коротко приказал Иван Сергеевич.

Максаков открыл было рот, желая что-то сказать в свое оправдание, но лишь вздохнул, молча взял дневник и, провожаемый взглядами ребят, быстро покинул зал. Он знал — возражать бесполезно. Тренер был в таких случаях неумолим. У него существовал закон: получивший «двойку» на две недели лишался права посещать бассейн.

Если ученик за две недели исправлял «двойку» — милости просим, приходи. Не исправил — не появляйся в бассейне еще две недели. Того, кто и после месяца не улучшал своей успеваемости, Иван Сергеевич навсегда отчислял из школы плавания.

— Не выйдет из тебя ничего путного! — сурово говорил он в таких случаях. — Лентяи всегда идут ко дну!

Максаков ушел, а Иван Сергеевич продолжал проверять отметки. Он начал с левого фланга и теперь приближался к Кочетову, который был самым старшим и самым высоким в группе и стоял правофланговым.

Ребята охотно протягивали тренеру дневники: больше ни у кого «двоек» не оказалось. Леня тоже уверенно подал Ивану Сергеевичу свой дневник. Там было только две «четверки», а остальные — «пятерки». Но Иван Сергеевич почему-то долго и пристально разглядывал его.

«В чем дело?» — встревожился Леня.

Наконец Иван Сергеевич вернул дневник:

— Зайдешь ко мне после занятий!

Плавая, Леня все время старался догадаться, зачем его зовет тренер. Кажется, ни в чем не провинился?!

После занятий Леня поднялся на второй этаж, в кабинет Галузина. Это была большая комната. Стены ее от пола до потолка были покрыты масляной краской. На стене, напротив двери, висел лозунг: «Советские пловцы должны быть лучшими в мире!» Кроме лозунга, простого письменного стола и нескольких стульев, в кабинете ничего не было, поэтому просторная светлая комната казалась еще больше.

— Надо нам серьезно потолковать, — сказал Иван Сергеевич. Он вышел из-за стола и сел рядом с Кочетовым.

— Скоро кончаешь школу, — задумчиво сказал он. Это хорошо! — И, помолчав, прибавил: — Видишь ли, Леня, думаю я, — лучше тебе на время перестать посещать бассейн. Не кипятитесь, не кипятитесь! — улыбнулся он, видя, что Кочетов собирается возражать. — Знаю — ты отличник. Но сейчас, дорогой мой, у тебя очень ответственная пора. Поверь мне, — Галузин положил ладонь на Ленину руку. — Я уже был таким, как ты, а ты еще не был в моем возрасте. Значит, мне виднее. Правда, сам я в молодости не учился, а воевал…

Он задумался и вдруг с улыбкой сказал:

— А бассейн не уплывет!

Леня удивленно вспомнил, что эту же фразу он уже слышал сегодня в комитете комсомола от Виктора Корякина. Сговорились они все, что ли?

— Значит, решили, — сказал Галузин, — до окончания школы ты в бассейн — ни ногой!

Кочетов молчал. Замолчал и Галузин.

— Ну, а после школы куда? — наконец спросил Иван Сергеевич.

— Сам еще точно не знаю, — смутился Леня. — Думаю, в институт физкультуры…

— Взвесь все хорошенько, Леня, — сказал Галузин. — Меня, откровенно скажу, радует твой выбор. Но те, кто думают, что в институте Лесгафта учиться легче, чем в других институтах, — жестоко ошибаются. В труде создается спортсмен. «Километры делают чемпиона!» — повторил Галузин любимую свою поговорку. И какой это напряженный, тяжелый, упорный труд! Спортсмен тренирует не только мускулы, но в первую очередь волю, упорство, воспитывает в себе непреклонное стремление к победе.

Этот труд скрыт от зрителей, и многие из сидящих на трибунах часто и не догадываются о нем. Метнул кто-то копье дальше всех… «Ну и что? Значит, у него мышцы крепче, чем у других! Вот и все!» — так думают некоторые зрители.

Я тебе когда-нибудь расскажу подробно об одной копьеметательнице… — тут Галузин назвал фамилию известной советской спортсменки. — Девять лет она тренировалась, чтобы побить мировой рекорд немки Мейерберг. Девять лет, изо дня в день. Не денег, не личной славы добивалась спортсменка. Она страстно хотела, чтобы этот рекорд принадлежал нашей Родине.

Возле ее дома когда-то рос старый жилистый дуб. Его давным-давно спилили, остался могучий, в три обхвата, пень. Каждое утро подходила спортсменка к этому крепкому как камень пню и тупым топором рубила его. Пень дуба-великана она, конечно, так и не срубила, но мускулы рук у нее стали сильнее. Она читала книги по физиологии, изучала строение человеческого тела, изобретала сотни новых приемов — изменяла темп разбега, положение ног при броске, по-разному держала копье.

Она выжимала штангу, толкала ядро, прыгала и бегала — каждый день, девять лет! И все-таки добилась своего: послала копье за пятьдесят метров и установила мировой рекорд!

Галузин помолчал, будто вспоминая что-то:

— Я мог бы рассказать тебе еще — о непобедимом борце Иване Поддубном. До глубокой старости, copoк лет подряд выступал он во всех странах мира и неизменно укладывал на обе лопатки всех своих противников: американцев и англичан, французов и итальянцев, египтян и шведов. О себе он говорил: «Я родился не богатырем, а обыкновенным деревенским парнем». Он всю жизнь тренировался и поэтому стал силачом. Недаром Поддубный любил повторять: «Хочешь быть сильным — трудись, работай, упражняйся».

Леня внимательно слушал Ивана Сергеевича.

— Подумай еще раз хорошенько, Леня, прежде чем сделать окончательный выбор, — сказал на прощанье Галузин.

Но Кочетову уже не о чем было думать. Разговор с тренером устранил последние колебания. Трудности не пугали, а лишь сильнее подзадоривали Леню.

* * *

Однажды, сдав выпускной экзамен по истории, Кочетов поехал в институт физкультуры. До следующего экзамена было четыре дня, и ему захотелось посмотреть институт, в котором он собирался учиться,

Кочетов приехал на улицу Декабристов к большому дому рядом со стадионом и вместе с группой студентов вошел в проходную.

— Пропуск! — сердито остановил Кочетова высокий, хмурый старик вахтер.

Пропуска у Лени не было. Он стал смущенно объяснять сердитому старику, зачем приехал. За его спиной в узком проходе выстроилась уже целая очередь нетерпеливо шумящих студентов с раскрытыми удостоверениями в руках.

— Подайтесь в сторонку, гражданин! — строго перебил Леню вахтер. — У нас не сад для гуляний. Без пропуска ходу нету.

Леня отодвинулся. Мимо него, весело переговариваясь, торопливо прошли студенты.

Возвращаться домой ни с чем было обидно. Но что предпринять, — Леня не знал. Он стоял возле неумолимого вахтера, переминаясь с ноги на ногу. Наконец тому, очевидно, стало жаль паренька.

— Завтра приходите, гражданин, — уже не так грозно сказал старик. — Чего ломиться-то, когда завтра у нас этот… как его?.. «день отпертых дверей». Приходите и осматривайте всласть все етажи!

— А сегодня нельзя, дедушка? — спросил Леня.

— Сегодня никакой возможности! — непреклонно ответил вахтер и отвернулся.

В проходную вошел высокий, худощавый человек в вязаном тренировочном костюме.

— Все ворчишь, Данила Кузьмич?! — пошутил он, на ходу показывая удостоверение вахтеру.

— Поворчишь тут! — ответил вахтер. — Порядков не знают, Николай Александрович. Лезут без пропуска, — мотнул он головой в сторону Лени. — Приспичило ему, вишь ты, аккурат сегодня разглядеть институт. Не берет в толк, что у нас завтра «отпертые двери». Нет, вынь да положь ему обязательно сейчас же!

Мужчина в тренировочном костюме остановился и внимательно посмотрел на Леню.

— К нам в институт собираешься? — спросил он.

— Собираюсь, — хмуро ответил Кочетов.

— О це гарно! — воскликнул мужчина и задумался.

— Знаешь, Данила Кузьмич, пропусти-ка ты паренька! — вдруг весело сказал он. — А я тебе потом пропуск на него выпишу.

— Балуете вы, Николай Александрович, юнцов-то, — проворчал вахтер.

Леня вслед за незнакомым мужчиной пересек двор и поднялся по лестнице.

— Ну, осматривай наш институт, — сказал мужчина. — А если помощь будет нужна, — заходи ко мне: к Гаеву — секретарю партийной организации.

Кочетов медленно шел по институтскому коридору. Возле одной комнаты он остановился. Из-за дверей доносились гулкие удары и шарканье многих ног. Леня заглянул в щелку. Огромный зал. Находилось там человек тридцать студентов — все в трусиках и майках.

Четверо юношей с зашнурованными на руках кожаными перчатками осыпали тяжелыми ударами свисающие на блоках с потолка огромные туго набитые кожаные мешки и груши. Груши дробно стучали о круглые деревянные площадки, к которым они были подвешены.

Человек десять студентов, тоже в кожаных перчатках, легко, будто танцуя, передвигались по залу. Они то яростно молотили воздух кулаками, двигаясь вперед, то вдруг наклонялись и отступали, защищая лицо огромными перчатками. Казалось, каждый ведет бой с собственной тенью.

В дальнем конце зала шесть юношей дружно прыгали через скакалки. Пестрые веревочки быстро мелькали в воздухе; юноши прыгали то на одной ноге, то на другой, то двумя ногами вместе.

Это тренировались студенты-боксеры.

Леня отошел от двери и направился дальше по коридору. Возле одной из комнат он снова остановился и заглянул в дверное стекло.

К обычной черной доске, какие есть во всех школах, был прикреплен кнопками большой фотоснимок. На нем изображены футбольные ворота, вратарь и устремившиеся к воротам нападающие. Один из игроков вел мяч. Вратарь изогнулся, готовясь к броску.

Возле доски стоял студент с указкой и преподаватель. Кочетов прижался ухом к приоткрытой двери. Студент уверенно рассказывал, какую комбинацию должны сейчас провести игроки: кому должен передать мяч нападающий и куда надо ударить, чтобы вратарь не смог взять мяч.

«Да это настоящее искусство!» — восхищенно подумал Леня.

Он и сам играл в футбол, но никогда не думал, что можно так детально, с чертежами и сложными расчетами, изучать эту игру.

То, что увидел Леня в другой комнате, озадачило его. Студенты в белых халатах стояли возле скелета, девушки сидели за длинным столом, склонившись над черепом и какими-то костями. Леня поспешно захлопнул дверь.

Побывал он также в огромном светлом гимнастическом зале, в химической лаборатории…

Поздно вечером, усталый, но довольный, ушел он из института. Решение его окончательно окрепло.

Глава четвертая. Секрет скорости

Эта мысль возникла не у Кочетова и не у Галузина. Впервые сказал об этом Николай Александрович Гаев. И сказал так буднично просто, словно дело шло о чем-то самом обычном.

Был сентябрь 1937 года. Уже целый год Леонид Кочетов занимался в институте физкультуры.

Гаев сидел в бассейне, на трибуне, и наблюдал за тренировкой Леонида, который под руководством Галузина отрабатывал в это утро технику движения ног.

Галузин в институте, как и в детской школе, преподавал плавание.

Леонид держался руками за длинную, выкрашенную под цвет воды, зеленую доску и быстро плыл, работая одними ногами. Так, «без рук» проплыл он свою обычную утреннюю порцию — тысячу метров. Сорок раз пересек бассейн.

Николай Александрович сидел молча. Он присутствовал на тренировке уже не первый раз, внимательно следя за Кочетовым.

Леонида до сих пор удивляло лицо Гаева, хотя казалось бы, за год он мог привыкнуть к нему. Худощавое, с резко очерченными губами, скулами и подбородком, с высоким лбом и наголо обритыми волосами, оно на первый взгляд казалось чересчур строгим и даже суровым.

Сначала Леонида удивляла сухощавость Гаева. Он даже как-то спросил Галузина, не болен ли секретарь партийной организации.

— Здоров, как бык! — смеясь, ответил Иван Сергеевич. — А худоба эта, Леня, — от горячего сердца. Беспокойный характер у Николая Александровича. Жить таким нелегко, но зато и любят их!.. Хороший он человек!

— А вы, значит, плохой? — засмеялся Леонид, оглядывая грузную фигуру тренера.

— А я — хоть и толстый, но тоже ничего! — улыбнулся Галузин. — У меня ведь полнота не от самодовольства и важности, а от излишней доброты. По этой самой доброте и распустил я вас, молодых. Иначе не осмелился бы ты своему учителю задавать такие дерзкие вопросы!

Николай Александрович преподавал лыжный спорт в институте. Он был чемпионом страны по двум дистанциям — 18 и 20 километров — и всегда находился в отличной форме.

— Когда же он тренируется? — изумлялись студенты и преподаватели, целыми днями видя его то на корте, то на ринге, то в бассейне, то на гаревой дорожке.

Гаев знал, у кого из боксеров тяжела работа ног, кто недостаточно стремителен на ринге, кто слаб в защите; знал, кому из штангистов лучше всего дается жим двумя руками, а кому надо особенно упорно тренировать рывок правой рукой, кто из спортсменов сейчас в форме и кто работает вяло.

— Гаев ночью бегает на лыжах! — говорили институтские остряки. — А спит он во время массажей!

Лишь некоторые из студентов знали, как точно и напряженно построен режим дня у Гаева и как неуклонно Николай Александрович следует ему. Загруженный работой, он все-таки никогда не пропускал тренировок. Только расписание их ему пришлось сдвинуть. Утреннюю тренировку он проводил, когда другие люди еще спали. Каждый день ровно в шесть утра выходил Гаев в парк (он жил в пригороде, в Удельной) и полтора часа бегал на лыжах. По вечерам снова можно было видеть его высокую фигуру в коричневом лыжном костюме, мелькающую меж деревьев парка.

…Леонид кончал тренировку. Гаев больше часа молча наблюдал за ним. И лишь когда Кочетов вылез из воды и вместе с Галузиным подошел к Николаю Александровичу, тот будто между прочим сказал:

— А не кажется ли вам, друзья, что всесоюзный рекорд на двести метров можно улучшить?

Кочетов и Галузин переглянулись. Двухсотметровка, правда, была коронной дистанцией Леонида. Недавно он даже завоевал в ней первое место в чемпионате Ленинграда, но о рекордах они еще и не мечтали.

— Не рановато? — смущенно спросил Леонид.

— Делать хорошее, нужное дело никогда не рано! — уверенно сказал Гаев. — Не боги горшки обжигают…

На этом разговор и кончился. Два дня Галузин и Кочетов делали вид, будто не вспоминают о словах Гаева. На третий день, во время «прикидки» на двести метров, Галузин на финише, щелкнув секундомером, засек время Леонида и словно из чистого любопытства отметил:

— Подходяще! Всего две и три десятых не дотянул!

Кочетов сразу понял тренера. Он и сам мысленно уже не раз сравнивал свои результаты с рекордом: обычно ему не хватало 2–2,5 секунды. Но он и на этот раз ничего не сказал Галузину. Даже сама мысль о рекорде пугала Леонида.

Шутка сказать — рекорд Советского Союза! Он выше национальных рекордов Франции, Италии, Норвегии, Голландии… От всесоюзного рекорда рукой подать до мирового! А Гаев предлагает не просто повторить его, а еще улучшить.

«Вряд ли… Мечта…» — думал Леонид.

Однако мысль о рекорде крепко запала в душу и Кочетову, и Галузину.

Еще через неделю неожиданно все пути к отступлению были отрезаны. Произошло это так. Кочетов зашел в партбюро договориться о лыжном кроссе. В кроссе участвовали все студенты института. Кочетов был представителем второго курса. Леонид быстро уточнил с Гаевым время и место проведения кросса.

— Ну, а как рекорд? Все еще старый держится? — с улыбкой спросил Николай Александрович.

Леонид думал, что Гаев, по горло загруженный институтскими делами, забыл о своих словах, и этот вопрос удивил и обрадовал его. Значит, тогда, в бассейне, он не шутил.

— Пока держится, — смутившись ответил Леонид. — Двух секунд не хватает!

И сразу же испуганно подумал:

«Что я говорю? Ведь Гаев подумает, что я всерьез готовлюсь побить рекорд!»

Так и вышло.

— Две секунды? — переспросил Николай Александрович. — Ну, це не так богато. Значит, скоро выпьем за здоровье новорожденного рекорда!

Леонид решил спешно бить отбой.

— Что вы, Николай Александрович! — сказал он. — Вы же знаете: даже знаменитый чемпион Франции Ля-Бриель показывает 2 минуты 42 секунды, а наш рекорд 2 минуты 40,6 секунды. Мне бы Ля-Бриеля побить — и то хорошо!

Эти слова, видимо, не на шутку рассердили Гаева. Он встал со стула и, опираясь обеими своими жилистыми, «мужицкими» руками о стол, негромко сказал:

— А вы не равняйтесь на французских чемпионов, товарищ Кочетов!

Он сказал это совершенно спокойно. Но Леонид знал, — Гаев говорит так подчеркнуто спокойно и обращается на «вы» — значит, он здорово сердит. И в самом деле, Гаев вышел из-за стола и, заложив руки за спину, сделал несколько шагов по кабинету.

— Ля-Бриель! — иронически повторил он. — Подумаешь, какой бог плавания нашелся! Ведь наш Захарьян побил его?! Почти на две секунды побил! Еще три года назад! Значит, и вы можете, да нет, должны побить Ля-Бриеля. И при чем тут Ля-Бриель? — сердито перебил он самого себя. — Захарьяна надо обогнать, а это потруднее, чем опередить француза!

— Пойми, Леня, — снова перейдя на «ты», сказал Гаев и сел возле Кочетова, положив тяжелую руку ему на плечо. — Улучшить рекорд Захарьяна, конечно, нелегко. Но надо это сделать. Обязательно. Ты еще мальчишкой был, когда три года назад Захарьян обошел Ля-Бриеля. Ух, что тогда началось в мире!.. Буржуазные газеты вопили, что русские просто жульничают, что не мог какой-то Захарьян побить знаменитого Ля-Бриеля. А один бразильский чемпион заявил: если Захарьян и в самом деле обошел Ля-Бриеля — это чистая случайность. Мы должны доказать: нет, не случайность!

Гаев на минуту замолчал и вдруг спросил у Леонида:

— Ты помнишь время чемпиона Англии?

— Время Томаса? — переспросил Кочетов. — 200 метров — 2 минуты 40,5 секунды.

— Правильно. На одну десятую секунды лучше Захарьяна. Так вот, Леня… Ты — комсомолец, объяснять тебе долго нечего. Нужно не только побить Захарьяна, но и обойти Томаса. Ясно?

Тут в партком вошли три студентки-гимнастки, о чем-то громко споря на ходу, и все трое, перебивая друг друга, обратились к Гаеву. Леонид воспользовался удобным моментом и незаметно вышел.

Он направился в бассейн и, стоя под душем, подумал: «А ведь придется побить рекорд!»

И почему-то сразу стало легко и весело.

Теперь все ясно. Хватит взвешивать и переживать. Надо работать.

Подготовка началась уже на следующий день.

Галузин принес в бассейн листок, исписанный мелким, четким почерком и вручил его Леониду. Это был новый, еще более суровый, режим дня. По часам и минутам на бумажке был расписан весь день Леонида. Тут были прогулки, тренировки, занятия в институте и снова тренировки и прогулки.

Особенно поразила Леонида в этом листке последняя строчка:

«Отбой — 10–30».

«В половине одиннадцатого?!» — Леонид чуть не свистнул от удивления и возмущения. Он привык ложиться в двенадцать, а если зачитается, — и позже. А тут — в такое детское время…

— Иван Сергеевич, — как мог спокойнее, сказал он. — А если я захочу в театр?

— Придется пока отложить…

— Так… А в кино?

— Это пожалуйста… На дневной сеанс!

— Понятно, — Леонид, уже не скрывая злости, в упор смотрел на тренера. — Ну, а если надо подготовиться к семинару?

— Днем готовься…

— А если…

— Разговорчики! — резко перебил Галузин. — Никаких «если»! И учти: буду контролировать. Приду в половине одиннадцатого, увижу не в кровати — баста. Сразу прекратим тренировки…

К этой бумажке была приколота другая. В ней перечислялись различные блюда, которые отныне должен есть Кочетов.

«Фрукты, овощи, фрукты, — думал Леонид, глядя на бумажку. — Капуста, брюква и еще какая-то петрушка!»

— Иван Сергеевич! — взмолился он. — Вы меня травоядным сделаете! Утром — травки и фрукты, днем — фрукты и травки, вечером — опять травки.

Но тренер так грозно взглянул на Леонида и косматые брови его при этом так плотно сомкнулись на переносице, что тот сразу понял: никаких поблажек теперь не жди.

— Да, кстати, — сказал Галузин. — Ты курить снова не выучился? Только без вранья!

— Честное комсомольское, — поклялся Леонид. — С того самого раза ни-ни…

Года полтора назад, еще будучи школьником, Леня однажды, выйдя с ребятами из бассейна, закурил. Нет, он вовсе не так уж любил дымить. Просто — как раз накануне вечером, когда тетя чинила радиоприемник, — Леня устроился рядом с ней на кухне и смастерил из плоской металлической коробки замечательный портсигар. Приоткроешь крышку — пружинка сама выталкивает папиросу. И теперь ему не терпелось похвастать своим изделием перед ребятами. Портсигар переходил из рук в руки.

— Ловко! — хвалили мальчишки.

— Занятно, — заинтересованно сказал кто-то сзади.

Леонид оглянулся и увидел тренера.

— Занятно, — повторил Иван Сергеевич. — Давно небо коптишь?

— Года два…

— Хорошая штучка, — Иван Сергеевич снова с любопытством щелкнул крышкой самодельного портсигара. — Плавать хочешь? — неожиданно спросил он.

Леня даже растерялся:

— А как же!..

Тренер вдруг сделал легкое движение, и новенький портсигар, вертясь в воздухе, как бумеранг, полетел в воду.

— Пловцы не курят, — отрезал Иван Сергеевич. — Запомни…

Больше Леня ни разу не держал во рту папиросы.

— Честное комсомольское? — переспросил тренер. — Вот и ладно…

Галузин взялся за дело серьезно. В тот же день, перед заплывом, в бассейне появился институтский массажист Федя.

Коренастый, подвижной массажист был страстным болельщиком. Он отлично разбирался во всех тонкостях футбола и плавания, бокса и бега на лыжах, гимнастики и тенниса, хотя сам не занимался ни одним видом спорта.

Лицо Феди было ярко расцвечено веснушками, которые не сходили с его щек и носа ни зимой, ни летом. Они так густо покрывали Федино лицо, что кое-где сливались в большие рыжие пятна. Словно не умещаясь на щеках и носу, веснушки взбегали даже на лоб. Впрочем, они нисколько не портили настроения массажисту. Все привыкли видеть Федю вечно улыбающимся. Трудно было даже представить его грустным и, тем более, мрачным.

Федя, шутя и балагуря, уложил Леонида на скамью.

Ловкие быстрые пальцы массажиста то неслышно, мягко, словно бархатные, касались тела пловца, то вдруг наливались сталью и разминали каждый мускул рук, ног, плеч, груди, спины.

Леонид поднялся со скамьи легким и свежим, как никогда.

— Будьте здоровы, живите богато! — попрощался массажист. — Вечером ждите меня снова.

Тренировки начались.

Седоволосый Галузин будто помолодел. Он неутомимо бегал по бортику бассейна, с удивительной легкостью неся свое грузное тело. Первые три недели Иван Сергеевич не позволял Леониду плыть быстро. Каждое движение рук пловца, каждый толчок ногами расчленялись на десятки составных мельчайших движений, И каждое из них в процессе плавания проверялось и тщательно отшлифовывалось.

Было испробовано множество вариантов положения рук и ног пловца. Эти варианты так незначительно отличались друг от друга, что непосвященный вообще не заметил бы разницы.

То слегка округлялась кривая, описываемая ногами пловца; то немного изменялось положение кисти при гребке. Но в предстоящей напряженной борьбе за десятые доли секунды каждое малейшее улучшение работы рук или ног играло большую роль. Тут не было мелочей.

Они искали упорно и стремились найти самую лучшую комбинацию движений.

Однажды Иван Сергеевич привел Кочетова в маленький институтский кинозал. Было это днем, сразу после лекций. Пустой зал заливало солнце.

«Зачем мы пришли сюда?» — удивился Леонид, но промолчал.

Галузин был замкнут и рассеян. Леонид уже знал — значит, у тренера, как говорил Гаев, «зарождается идея». В таких случаях лучше молчать.

Иван Сергеевич переходил от окна к окну, спуская черные тяжелые шторы. Даже сквозь их плотную ткань пробивались острые солнечные лучики, и от этого вдруг обнаружилось, что в маленьком, чистеньком, недавно отремонтированном, кинозале в полутьме клубятся целые потоки пыли, словно тут шел ремонт или уборка.

Опустив все шторы, Галузин сел рядом с Леонидом. Больше в зале не было ни души.

«Так и будем сумерничать? — подумал Леонид. — Или тренер решил развлечься: специально для нас двоих прокрутят новый фильм? Как для особо важного начальства…»

Его злило молчание Ивана Сергеевича, и он нарочно ничего не спрашивал у тренера.

— Давай! — крикнул Галузин, повернувшись назад.

Под потолком застрекотал аппарат. На экране появился пловец. Он то мчался, рассекая воду, как глиссер, то полз нарочито медленно, и каждое движение его рук продолжалось неестественно долго.

Вот он вытягивает вперед кисти рук… Вот руки, обращенные ладонями вниз, уже выпрямлены перед головой. Пловец поворачивает их ладонями наружу и начинает разводить в стороны, пока они не достигнут одной линии с плечами.

Видно даже, как мелкие брызги отрываются от поверхности воды, медленно поднимаются вверх, достигают высшей точки, на секунду замирают там и так же медленно опускаются в воду.

Это была так называемая «лупа времени» — особый хитроумный способ скоростной съемки. Кинооператор, снимая пловца, вращал ручку киноаппарата во много раз быстрее обычного. И поэтому на экране получался эффект замедленного движения. Каждый гребок пловца четко распадался на отдельные составные элементы.

С того дня Кочетов и Галузин замучили киномеханика, заставляя его снова и снова крутить одни и те же ленты. Им хотелось понять, в чем секрет скорости. Они то копировали движения лучших советских пловцов-чемпионов, то видоизменяли их, приспосабливая к Кочетову, то пытались найти еще лучшие, еще более совершенные приемы.

Через три недели Галузин позволил Леониду первый раз пройти дистанцию в полную силу. 2 минуты 41,6 секунды показали стрелки секундомера, Ля-Бриель был побит, но прославленный француз уже не интересовал Кочетова: до всесоюзного рекорда не хватало еще целой секунды.

Теперь Леонид каждый день на утренней тренировке по многу раз неторопливо проплывал двухсотметровку, отшлифовывая свою технику. По вечерам два раза в неделю он делал «прикидку»: плыл в полную силу, «на время». 2 минуты 41,7 секунды, 2 минуты 41,6 секунды, 2 минуты 41,8 секунды — из этого заколдованного круга он не мог выйти. Казалось, 2 минуты 41,6 секунды стали пределом. Последнюю секунду, отделявшую его от рекорда, сбросить не удавалось.

Наступил очень напряженный, ответственный период, и Галузин это отлично знал. Сколько спортсменов вплотную подходили к рекорду, но срывались, когда победа была уже рядом! Последние сантиметры, последние секунды всегда самые трудные. И «сбросить» их может лишь сильный волей, упорный и вдумчивый спортсмен.

Жена теперь не узнавала Ивана Сергеевича. Раньше, по вечерам, придя домой, он сразу сбрасывал с себя брюки и пиджак, сковывавшие его, надевал старенькую просторную пижаму и садился за письменный стол.

До поздней ночи, в тишине огромного засыпающего дома, занимался Иван Сергеевич тайным делом, которое держал в секрете даже от ближайших друзей.

Уже давно задумал он написать воспоминания о первых годах советского спорта.

И вот уже несколько лет он отдавал своим мемуарам все вечера.

…В последние дни Ивана Сергеевича было не узнать. Приходя домой, он разоблачался, но не садился за стол, а, стоя у окна, задумчиво ковырял ногтем замазку и подолгу глядел на шумную улицу.

Жена чувствовала: тяжелые думы тревожат его. И она не ошибалась.

«Леонид еще совсем «зеленый». Ты, старый черт, за все в ответе. Ты должен обеспечить рекорд», — внушал себе Галузин.

А как? Как «обеспечить», когда Леонид зашел в тупик и эту последнюю проклятую секунду ни за что не сбросить?

Галузин резко изменил методы тренировки.

Прежде всего он перестроил графики заплыва. Кочетов обычно плыл первые пять двадцатипятиметровок немного резвее, чем три последних отрезка пути. Галузин попробовал сделать наоборот. Он заставил Кочетова вначале плыть медленнее и нажимать на финише. Финиш был удлинен. Обычно пловец плывет с наивысшим напряжением лишь последнюю двадцатипятиметровку. Галузин предложил Леониду испробовать «длинный финиш» — плыть без всякой экономии сил последние пятьдесят метров. Могучий организм Кочетова быстро втянулся в эту работу, преодолел дополнительную нагрузку. Так удалось сбросить еще 0,3 секунды.

Но этого было мало, и Галузин не успокаивался.

Он принес в бассейн книгу московского врача. Врач писал, что в обычном, спокойном состоянии сердце человека работает с десятипроцентной нагрузкой.

«Всего десять процентов?!» — возмутился Кочетов. Он не знал, что наше сердце такой лодырь. Нет, надо заставить его в момент рекордного заплыва трудиться на полную мощность.

Однажды Галузин приказал Леониду на время забыть, что они собираются ставить рекорд на двести метров. Перешли на 300- и 400-метровку. В конце концов тренер добился своего: Кочетов стал проплывать и эти дистанции с отличным временем. Это приучило организм пловца к большим напряжениям, выработало в нем запас выносливости.

Тогда Иван Сергеевич опять составил новые графики заплыва. В 200-метровке Леонид должен был теперь идти всю дистанцию с одинаковой скоростью, причем каждую двадцатипятиметровку проходить с такой быстротой, которую он раньше развивал лишь на отдельных участках. И, наконец, наступил день, когда Кочетов на тренировке прошел всю дистанцию за 2 минуты 40,2 секунды, — на четыре десятых секунды быстрее рекорда.

Это было неожиданно и сначала показалось случайностью. Ведь еще вчера Леонид показывал худшее время. И вдруг — такой скачок! И хотя они оба понимали, что скачок этот произошел вовсе не случайно, а заслуженно добыт упорной, трудной и кропотливой работой, — все-таки они боялись верить этому результату.

Кочетов наотрез отказался покинуть бассейн. Он отдохнул и в тот же вечер проплыл дистанцию еще раз. И снова Галузин торжествующе засек результат. Правда, он был на одну десятую хуже первого, но это не беда! Только тогда они по-настоящему обрадовались. Сомнений быть не могло, — рекорд будет бит!

И все-таки они решили продолжать тренировки. Кочетов находился в отличной форме; им хотелось выжать все возможное: постараться улучшить время не на четыре десятых, а на целую секунду.

Леонид тренировался без устали. Он был в таком чудесном, бодром настроении, так окрылен первыми успехами, что казалось, для него нет сейчас ничего недосягаемого.

Ровно через четыре месяца после первого памятного разговора с Гаевым Кочетов снова пришел в партком и пригласил Николая Александровича в бассейн. Леонида ничего не говорил о своей победе. Однако торжествующее лицо выдавало его. Николай Александрович, чтобы доставить удовольствие Леониду, не расспрашивал его и делал вид, будто ни о чем не догадывается.

В бассейне Галузин, тоже не говоря ни слова, зажал в ладони свой секундомер, а второй вручил Гаеву. По команде стартера Леонид прыгнул в воду. Одновременно с пловцом помчались стрелки на двух секундомерах. Финиш. Пловец остановился. Застыли стрелки обоих секундомеров. 2 минуты 39,6 секунды. Ровно на секунду лучше рекорда Захарьяна.

— Вот тоби и Ля-Бриель! — сделав сердитое лицо, сказал Гаев, но не выдержал и засмеялся.

* * *

Как только Леонид на следующее утро пришел в институт и сел за стол в кабинете физиологии, — сразу получил записку:

«Да здравствует рекорд!»

Подписи не было.

«Кто это уже успел все разузнать?» — изумился Леонид.

Он обвел глазами столы, за которыми сидели двадцать шесть юношей и девушек — вся седьмая группа второго курса. Студенты внимательно слушали преподавательницу, и не обращали на него внимания.

Так и не узнав, кто автор записки, Леонид достал тетрадь и стал конспектировать лекцию.

Вскоре он получил вторую записку:

«Привет будущему рекордсмену!»

Подписи опять не было.

Леонид стал внимательно оглядывать товарищей Встретился взглядом с Аней Ласточкиной. Она смотрела на него невозмутимо спокойно, но краешки губ ее улыбались.

«Она!» — решил Кочетов.

Когда после окончания школы Аня сказала Леониду что пойдет в институт физкультуры, — он лишь усмехнулся: «Бросишь гранату и улетишь вместе с нею».

Аня вместо ответа стиснула своей маленькой рукой его широкую ладонь. «Ого!» — он сразу почувствовал, какая сила скрыта в этой тоненькой узкоплечей девушке.

«Но почему она все-таки пошла в институт физкультуры? — не раз задумывался Леонид. — Ведь вовсе не собиралась сюда… Видимо, просто растерялась. Не знала, куда податься…»

Спрашивать об этом у Ани не хотелось. Впрочем, Аня и сама толком не смогла бы объяснить. Да, раньше она не очень-то интересовалась спортом. Во всяком случае, меньше, чем музыкой. И меньше, чем литературой. Но недаром школьная учительница истории называла ее «богато одаренной натурой». У нее были способности ко всему, и к спорту тоже.

А возможно, имелись и другие причины, почему Аня выбрала именно институт физкультуры. Но в эти причины Аня даже наедине с собой старалась никогда не углубляться. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она просто стремилась быть там же, где Леонид, Аня чистосердечно и с негодованием отвергла бы эти догадки.

В отличие от большинства студенток-физкультурниц, обычно коротко, почти по-мужски остриженных, Аня носила длинную, до пояса, косу.

Ее толстая коса не раз вызывала шутки студентов.

— Килограмм лишнего веса! — сокрушенно вздыхали шутники, когда Аня в трусиках и майке — легкая и стремительная — появлялась на беговой дорожке. — С такой косой выходить на старт, — все равно что повесить на шею гирю и с ней бежать!

Действительно, длинные волосы иногда мешали Ане. Однажды в бассейне тщательно уложенная под шапочку золотистая коса каким-то образом вдруг вырвалась на свободу. У Ани не было времени поправить ее, и длинная, мокрая, сразу потемневшая коса помчалась вслед за нею, извиваясь, как змея, и шлепая девушку по спине и плечам.

И все-таки Ласточкина упорно отказывалась обрезать волосы.

…Когда прозвенел звонок, Ласточкина подняла руку.

— Внимание! — крикнула она. — Кто хочет посмотреть, как Кочетов будет ставить рекорд, — записывайтесь на контрамарки!

Это, конечно, была шутка. Студенты института могли и так, без всяких контрамарок, пройти в бассейн. Но однокурсники дружно набросились на Кочетова, требуя билетов.

Никто из них не удивился словам Ласточкиной. Казалось, они уже слышали о планах Леонида и не расспрашивали его лишь потому, что он сам молчал.

— Завидую я тебе, Леонид! — искренне сказала Аня.

— Нет, не будущему рекорду твоему завидую! — испуганно поправилась она. — Завидую твоей целеустремленности. Нашел свою дорогу и прямо, без колебаний, идешь по ней! А вот я…

Всем были хорошо известны мучения Ласточкиной. Она играла в теннис, бегала на коньках, плавала, занималась художественной гимнастикой, метала копье и играла в волейбол. И все получалось у нее одинаково успешно. Когда Аня под музыку легко, изящно и ритмично выполняла вольные движения, ей советовали серьезно заняться гимнастикой. Когда она красиво и далеко бросала копье, ей настойчиво рекомендовали стать копьеметательницей.

Ласточкина училась, как и Леонид, на втором курсе. Первые два года студенты занимались всеми видами спорта, чтобы быть всесторонними физкультурниками. Но у большинства однокурсников, как у Кочетова, уже был свой любимый вид спорта, которым они особенно увлекались. В седьмой группе учился Федя Маслов — отличный штангист; Галя Зубова имела первый разряд по гимнастике; хоккеист Виктор Малинин играл в сборной команде города; пловец Холмин уже был мастером спорта.

И только Ласточкина все еще не могла решить, кто же она: конькобежец или теннисистка, пловец или гимнастка.

— А может быть, тебе стать велосипедисткой? — посоветовал ей Леонид.

— Почему именно велосипедисткой? — изумилась Аня.

— Да потому, что ты, кажется, только велосипедом еще не увлекалась! А вдруг именно велосипед заинтересует тебя по-настоящему?

— Пробовала! — безнадежно махнула рукой Ласточкина.

— Ну и как?

— Все так же! Нормально. Не то, чтобы плохо, но и не очень уж хорошо! Прямо хоть реви.

Студенты дружно засмеялись. Вот положение, в самом деле!

Прозвенел звонок.

— А ты зубы-то не заговаривай! Давай контрамарки! — снова пристали к Кочетову друзья.

— Ладно, ребята, — смеясь объявил Леонид. — Приглашаю всех!

* * *

Через три дня в помещении бассейна собрались студенты института физкультуры, пловцы, тренеры, болельщики. Все знали — на сегодняшних соревнованиях Леонид Кочетов попытается установить новый всесоюзный рекорд. Зрители были настроены напряженно-выжидательно и в большинстве желали успеха молодому пловцу. Но нашлись и недоверчивые.

— Не торопится ли этот самонадеянный юнец?! — перешептывались они в фойе и в буфете. — Правда, Кочетов занял первое место по Ленинграду в двухсотметровке. Но до рекорда еще далеко!

Судьи, хронометристы, стартер — все в белых костюмах — заняли свои места. Леонид огляделся — возле самых стартовых тумбочек, у воды, сидит Гаев. Он совершенно спокоен и даже улыбается. Рядом с ним — массивная седая голова Галузина. Милый Иван Сергеевич! Он хочет тоже казаться спокойным, но это ему не удается: все время, даже беседуя с кем-либо, он переводит взгляд на Кочетова. Тут же сидят студенты. Вся седьмая группа — двадцать шесть человек, как один, явились сегодня в бассейн. Кочетов замечает, — кое-кто из друзей неловко прячет за спиной букеты цветов.

— На старт!

Вместе с Леонидом еще три пловца встали на стартовые тумбочки. Они подались вперед и напряженно замерли, ожидая сигнала стартера. Наступил очень ответственный момент. В таком серьезном заплыве, где борьба пойдет за каждую десятую долю секунды, очень важно хорошо взять старт, «не засидеться на тумбочке», как говорят пловцы. Надо прыгнуть в воду сразу же, как только красный флажок поравняется с плечом стартера. Ни раньше, ни позже.

— Марш! — крикнул стартер и резко опустил флажок.

Четверо пловцов стремительно бросились в воду. Но сразу раздался резкий короткий свисток судьи. Пловцы остановились. Только один из них, в пылу борьбы не расслышав свистка, продолжал изо всех сил работать руками и ногами, стремительно несясь вперед.

Зрители засмеялись.

Судья снова резко засвистел, и пловец, наконец, остановился.

Произошел «фальстарт». У одного из пловцов не выдержали нервы, и он на какую-то мельчайшую долю секунды раньше сигнала бросился в воду. Вслед за ним прыгнули и остальные. Все произошло так быстро, что зрители даже не заметили неправильности. Но строгие судьи вернули участников заплыва на старт.

Разгоряченные и взволнованные, вышли пловцы из воды и снова встали около стартовых тумбочек. Напряжение еще более усилилось. Все знали: еще один «фальстарт» — и судьи снимут провинившегося участника с заплыва. Чувствовалось, что пловцы нервничают. Сорвать старт нельзя. Но и задерживаться на тумбочке тоже никто не хотел.

— На старт! — снова скомандовал стартер, держа над головой красный флажок.

Он уже открыл рот, чтобы произнести «марш!», как кто-то из пловцов, не выдержав напряжения, прыгнул в воду. За ним бросились еще двое.

Леонид Кочетов, единственный из всех, остался стоять на тумбочке. Нервы у него оказались крепче, чем у других.

Главный судья снял провинившегося пловца с заплыва, а остальных вновь выстроил на старте.

Снова стартер поднял флажок. И снова «фальстарт»!

Главный судья удалил с состязаний еще одного пловца. На стартовых тумбочках осталось всего два участника — Кочетов и мастер Михаил Абызов.

Оба они из-за трех фальстартов очень издергались.

— На старт! — снова скомандовал стартер.

Но, не успел он крикнуть «марш!», как одновременно оба пловца бросились в воду.

Заплыв не состоялся.

Злой и взволнованный, возвращался Кочетов домой. Галузин утешал пловца, хотя и сам расстроился не меньше его. Гаев не произносил сочувственных слов.

— Рекорд будет бит! — кратко сказал он, когда они втроем очутились на улице. Всю дорогу Николай Александрович молчал и лишь возле дома, где жил Кочетов, снова уверенно повторил:

— Рекорд будет бит!

Через три дня должно было состояться первенство Ленинградского военного округа. Гаев успел поговорить с судьями и добился, чтобы Кочетова включили «вне конкурса» в это соревнование.

Для Леонида эти два дня тянулись мучительно медленно, нестерпимо медленно.

Наступила последняя ночь перед состязанием.

Долго не мог заснуть Леонид. Такова уж участь всех спортсменов: именно тогда, когда предстоит особенно трудная борьба, когда надо быть особенно свежим, собранным и спокойным, — нервы напрягаются до предела и не дают спать, мешают отдохнуть, набраться новых сил.

Много часов ворочался Леонид в кровати и только огромным усилием воли заставил себя заснуть.

Проснулся он вялым. Но сразу же появился в сверкающих сапогах и отлично выутюженном френче, гладко выбритый Галузин с массажистом Федей. Казалось, что они где-то тут, в коридоре, давно ждали пробуждения Леонида.

От ловких и быстрых прикосновений Фединых пальцев теплая волна разлилась по телу. После получасового массажа Кочетов чувствовал себя снова готовым к борьбе. День он провел, как обычно, стараясь не думать о предстоящем заплыве.

Вечером пловцы, тренеры и болельщики снова заполнили трибуны бассейна. Только нынче среди зрителей было много военных. Снова возле стартовых тумбочек уселись Гаев, Галузин и однокурсники Леонида.

Раздалась команда:

— На старт!

Не только глазами — всем своим существом Леонид впился в красный флажок стартера.

Сигнал!

Кочетов сильно послал тело вперед. «Быстрей! Быстрей! Быстрей!» — в такт движениям рук твердил он.

Но, едва вынырнув, услышал свисток.

«Опять фальстарт?? Неужели я?..»

Нет, провинился сосед справа.

Судьи снова выстроили участников. Стремительно метнулся вниз флажок. И одновременно с ним метнулись в воду пловцы.

«Ну, наконец-то! Старт взят!» — с облегчением вздохнул Галузин. Об этом же с радостью подумали и однокурсники Леонида.

Прямо со старта Кочетов вырвался вперед. Один за другим, ритмично и могуче, с великолепной слаженностью следовали его гребки.

Он плыл 2 минуты 39,9 секунды. И все эти 2 минуты 39,9 секунды непрерывно кричали, шумели, гудели трибуны.

Наконец последний поворот. Последние 25 метров! Ладони Кочетова касаются стенки. Разом щелкают кнопки трех судейских секундомеров.

Есть! Есть рекорд!

И зрители, и судьи видят: Кочетов отлично проплыл дистанцию, поставил новый всесоюзный рекорд.

Леонид еще находится в воде. Он не успел подняться на бортик. Грудь его тяжело вздымается. Руки слегка дрожат от только что пережитого огромного напряжения.

Снизу, из воды, смотрит он на судей. Что такое? Почему они так суетятся, шепчутся? Почему у всех взволнованные, тревожные лица? Что случилось?

Вскоре все выясняется. У одного из судей неожиданно отказал секундомер. Именно в момент заплыва эта безукоризненно точная, выверенная машинка вдруг закапризничала. Или, может быть, судья слабо нажал кнопку?

Спортивные правила неумолимы: всесоюзный рекорд регистрируется, только когда результат пловца засечен не меньше чем тремя судейскими секундомерами. А тут один из трех вышел из строя.

Рекорд нельзя засчитать.

— Э-эх! — горько выдохнул кто-то на трибуне.

— Шляпы!

Леонид кусал губы от обиды. Расстроенные однокурсники старались не глядеть на него, чтобы еще больше не огорчать товарища. Аня Ласточкина чуть не плакала. Подумать только: такое невезение!

Из бассейна они опять шли втроем. Гаев и Галузин, как могли, утешали Леонида.

— Несчастный случай, — сказал Гаев. — Бывает…

— Бывает, конечно, — горько усмехнулся Леонид. — И похуже бывает. Свалится на голову кирпич с крыши: был человек — нет человека. А все-таки от этого мне не легче…

— Нет, легче, — возразил Гаев. — Ты нынче доказал: рекорд будет! Не сегодня, так завтра. Но будет. Обязательно!

По дороге к дому Гаев и Галузин решили: Леониду надо плыть не с тремя, а с одним противником, мастером спорта Абызовым. Правда, это ослабляло борьбу — чем больше сильных противников, чем напряженнее состязание, тем легче поставить рекорд. Но что делать? Нельзя снова трепать нервы пловцу бесконечными фальстартами.

Через несколько дней Кочетов снова вышел на старт. Зрители встретили пловцов веселым оживлением. Но Леониду казалось, что трибуны гудят насмешливо. Он твердо решил: «Ни в коем случае не сорву старт. Лучше чуть-чуть задержусь на тумбочке, в воде наверстаю. Только бы Абызов не подвел».

Леонид тревожно оглядел противника. Нет, Абызов выглядел спокойным. Его серые, навыкате, глаза смотрели решительно, упрямо. Очень хорошо! Кочетов от всей души желал Абызову отлично взять старт. Бывают такие моменты в спортивной борьбе — желаешь удачи своему противнику даже больше, чем себе.

Стартер поднял флажок.

— Марш!

Пловцы в воде. Первую двадцатипятиметровку они проходят голова к голове. Стремительный поворот. Кажется, они опять идут вровень. Но в конце второй двадцатипятиметровки «судья на повороте» — следящий, чтобы пловцы правильно совершили поворот, — видит: руки Кочетова касаются стенки бассейна на мгновенье раньше рук Абызова.

Третий, четвертый поворот.

Зрители вскакивают с мест. Пройдена половина дистанции. Темп отличный. Абызов уже примерно на метр отстал от Кочетова.

— Жми, Леня! — кричат с трибуны.

— Вперед, Леня!

— Ле-е-е-ня-я!

Так уж устроено сердце болельщика. Даже совершенно незнакомые Кочетову люди называли его просто Леней, как будто они были близкими друзьями.

Последний отрезок пути. В руках у многих зрителей, тренеров, пловцов зажаты секундомеры. Все уже видят — рекорд будет бит.

— Давай, давай, Леня! — гремят трибуны.

— Нажми, Ленечка! — громче всех кричит Ласточкина и товарищи-однокурсники. Все они стоят ногами на скамейках, машут руками с зажатыми в них секундомерами и букетами.

Многие студенты и пловцы-болельщики с бешеной быстротой крутят в воздухе полотенцами и купальными костюмами, словно полагая, что этот, создаваемый ими «попутный ветер», поможет Кочетову плыть быстрее.

Три хронометриста уже застыли на финише. Они готовы «принять» пловца. Последние гребки. Разом щелкают три судейских секундомера. Остановлены стрелки на секундомерах в руках у зрителей. Все они показывают примерно одно и то же время. Уже ясно: дистанция пройдена за 2 минуты 39,8 секунды. Почти на целую секунду улучшен всесоюзный рекорд.

Овации гремят в бассейне.

И вдруг зрители чувствуют что-то неладное. К главному судье подходит «судья на повороте» и передает ему записку. Судейская коллегия совещается. В бассейне наступает томительная тишина. Наконец к микрофону подходит главный судья.

— Кочетов (спортивное общество «Большевик») снимается с заплыва! — объявляет он. — Седьмой поворот совершен неправильно. Кочетов коснулся стенки одной рукой!

Буря возмущения поднимается в зале.

— Не может быть! — негодуют пловцы и болельщики.

— Долой! — звонко кричит Ласточкина.

— Долой судью! — орет группа мальчишек.

Никто из болельщиков не заметил ошибки. Может быть, сам «судья на повороте» ошибся?

Главный судья поднимает руку, призывая к тишине. Но трибуны не успокаиваются. Где-то наверху внезапно разлился свист. К его тоненькой, как ручеек, пронзительной струйке присоединяются все новые и новые ручейки. И вот уже заливистые трели наводняют все помещение.

Тогда встает Гаев. Все знают: он больше других болел за Кочетова.

«Сейчас он заступится за пловца!» — радуются зрители.

— С судьей не спорят! — негромко, веско произносит Гаев, и весь бассейн мгновенно затихает. — Если судья говорит «ошибка» — значит, произошла ошибка! — раздельно повторяет Николай Александрович.

Он подходит к Кочетову, кладет на плечо Леониду тяжелую руку и притягивает его к себе, словно обнимает. В напряженном молчании, провожаемые сотнями глаз, они медленно, уходят.

* * *

Тяжелые дни наступили для Леонида. Ни на минуту не покидали его мысли о трех неудачных попытках.

Вот когда он искренне возненавидел тетушкину «технику»: целыми днями в квартире трезвонили сразу и телефон, и «сирена» на кухне. Это многочисленные друзья — пловцы и болельщики — старались поддержать бодрость в своем любимце. Все они были твердо уверены, что Кочетов улучшит рекорд, все возмущались ошибкой «судьи на повороте».

— Вероятно, судья был прав! — изумляя болельщиков, спокойно отвечал Кочетов.

Друзья торопили Леонида, уговаривали завтра же снова встать на старт.

— Ты же побьешь рекорд! Клянусь! Иначе у меня: не голова, а футбольный мяч! — гремел в трубке бас какого-то болельщика.

— Не расстраивайтесь, Леонид Михайлович! Я и мама не сомневаемся в вашей победе! — кричала незнакомая девочка.

Кочетов вежливо отвечал пловцам и болельщикам, благодарил за сочувствие. Но на двадцатый или тридцатый раз, выслушав какого-то «незнакомого друга», Леонид, не говоря ни слова, повесил трубку. С тех пор телефону стал подходить Федя, на время переселившийся, по просьбе Галузина, к Кочетову.

Весельчак-массажист обладал неистощимым тернием. Он мог по полчаса беседовать со встревоженными болельщиками, успокаивая их и ручаясь, что Кочетов учтет их просьбы и, конечно, побьет рекорд.

У Феди обнаружилось много неожиданных талантов. Выяснилось, например, что он отличный повар. С увлечением хозяйничал массажист на кухне: без конца варил и парил, жарил и тушил всякие «травки».

— Пища богов! — говорил он, ставя перед Леонидом огромную шипящую сковороду цветной капусты. — Нектар и амброзия! Древние греки были мудрые люди: только этой травкой и питались!

— Да они вовсе не ели эту пакость, — раздраженно отвечал Кочетов, которому уже надоели все эти «петрушки».

— Не ели? — искренне изумлялся Федя. — Ну, значит, греки были мудрыми людьми! Кушай, Ленечка, кушай: пальчики оближешь!

Однако сам массажист не ел цветной капусты. Он уходил на кухню и тайком от Леонида, чтобы не соблазнять его, ловко, одним движением ножа вскрывал банку шпрот или поджаривал себе целую сковороду свинины.

Тетушкина «техника» приводила Федю в восторг. Он любовно чистил мелом свистящие чайники и кастрюли и чуть не каждый день с удовольствием стирал белье в самодельной стиральной машине.

— Техника — на грани фантастики! — повторял он, похлопывая по ее сверкающему барабану.

Федя был очень любознательным. Систематического образования он не получил и восполнял этот пробел жадным чтением. Читал он запоем самые разнообразные книги: позавчера — брошюру «Как самому построить авиамодель», вчера — научную статью о свинье-рекордистке Незабудке, сегодня — книгу о древних арабских рукописях, а на завтрашний день у него уже был приготовлен толстый том — «Жизнь и творчество Л. Толстого».

Придя в первый раз к Кочетову, массажист сразу направился к книжному шкафу.

Шкаф был заперт. И хотя ключ торчал тут же, в скважине замка, открыть шкаф Федя, очевидно, стеснялся. Сквозь стекло он жадно рассматривал корешки книг.

На верхней полке стоял ряд одинаковых томов в красных коленкоровых переплетах — сочинения Ленина. Эта шеренга строгих алых книг досталась Леониду в наследство от мужа тети Клавы. На другой полке — книги о великих композиторах: Чайковском, Глинке, Бетховене, Моцарте; увесистые труды по истории музыки, тоненькие, пестрые книжечки — программы концертов. Пониже стояли спортивные книги — о тренировке лыжника, конькобежца, футболиста, учебники по физиологии, анатомии, календари состязаний, книги о выдающихся мастерах спорта.

Самую нижнюю полку занимали пособия по плаванию.

— Говорят, по книгам можно точно определить, кто их хозяин, — с улыбкой сказал Федя. — А тут не разберешься. Кто владеет этими книгами? Философ? Музыкант?..

— Спортсмен! — сердито ответил Кочетов. Он помолчал и хмуро добавил: — Только, к сожалению, плохой!

Леонида в эти дни все раздражало. Он не мог спокойно смотреть и на веснушчатого весельчака-массажиста. Чтобы не сказать ему что-нибудь резкое, Кочетов запирался в своей комнате.

Уязвленное самолюбие и гордость в первое время не давали ему спать по ночам, обидные мысли преследовали его на прогулках. Он не мог читать, не хотел никого видеть. Никого — даже Галузина и Гаева.

Студенты-однокурсники чувствовали, как тяжело сейчас Леониду. Стараясь не быть навязчивыми, они все же умудрялись под разными предлогами несколько раз в день навещать друга.

Первой в комнату Кочетова влетела Ласточкина. Как всегда веселая, энергичная, она затормошила Леонида. Еще была зима, но Аня уже готовилась к лету. У нее появилось новое увлечение — туризм. Она горячо уговаривала Кочетова направиться на Кавказ и исходить его вдоль и поперек.

Собираясь к Леониду, Аня долго, стояла перед зеркалом.

К счастью, густой румянец, так мучивший ее в школе, постепенно исчезал. Это было странно: ведь Аня теперь много занималась спортом, подолгу бывала на воздухе. Но факт оставался фактом — румянец бледнел. А может быть, помогло снадобье, рекомендованное подругой: смесь уксуса с крепким чаем?

Аня тщательно обдумала предстоящий разговор с Леонидом. Нет, о плавании, о рекорде — ни слова. Если Леонид сам начнет об этом, — надо повернуть в другое русло. Нельзя растравлять рану.

Аня выполнила свое решение: все время беззаботно болтала о будущем путешествии по Военно-Сухумской дороге, о переходе через Клухорский перевал, о рюкзаках, палатках, примусах, сухом бульоне и альпенштоках.

В конце концов и молчаливый Леонид раскачался, стал вместе с ней деловито высчитывать, сколько нужно денег. К сожалению, оказалось — меньше чем по девятисот рублей на брата не обойтись.

Вслед за Ласточкиной у Кочетова побывали и Федя Маслов, и Галя Зубова, и Виктор Малинин. Виктор чуть не силой потащил Леонида на каток — смотреть хоккейный матч. Цель у всех была одна, как сказала Ласточкина: «Не давать Леониду киснуть!»

Гаев и Галузин понимали состояние Кочетова и не беспокоили его. Они знали — это бывает у всех спортсменов и скоро пройдет. И действительно, это прошло.

На третий день Кочетов сам позвонил Гаеву.

— Рекорд будет бит! — спокойно сказал он.

— Конечно, — уверенно ответил Гаев.

Да, рекорд будет бит. Леонид снова твердо верил в это. Но он решил не торопиться. Если судья снял его с заплыва, — значит он, Леонид Кочетов, допустил неправильность. Он не верил болельщикам и не думал, что судья ошибся. А раз с ним могло случиться такое, — надо опять тренироваться.

И снова начались тренировки.

Каждый день появлялись Кочетов с Галузиным в бассейне. Они приходили сюда, как на работу: всегда в одно и то же время, без пропусков и опозданий.

Некоторые друзья Леонида удивлялись.

— У него же рекорд в кармане, — недоуменно говорили они. — Почему он не плывет?

А маловеры понимающе перемигивались:

— Струсил Кочетов! Мурашки забегали! Так иногда бывает у спортсменов: появляется особое нервное состояние-робость перед ответственным выступлением.

Это была неправда.

Кочетов не боялся выступить. Но его гордость и самолюбие не позволяли ему снова потерпеть поражение. Он хотел действовать только наверняка.

Каждый день много раз проплывал он весь бассейн из конца в конец.

— Хочешь плавать быстро? Хочешь плавать быстро? — твердил он, плывя первую двадцатипятиметровку, совершал поворот и на обратном пути отвечал сам себе: — Тренируйся не спеша! Тренируйся не спеша!

Это были любимые слова Галузина.

Иван Сергеевич всегда находился тут же. Тщательно, как обычно, был отутюжен его костюм; казалось, тренер совершенно спокоен, и только одно доказывало, что он волнуется. Галузин теперь не мог ни минуты стоять на месте. Леонид сто раз проплывал весь бассейн, и сто раз вслед за ним по бортику пробегал Иван Сергеевич.

После двух недель упорных тренировок Галузин и Гаев устроили пробный заплыв. И снова Леонид показал отличное время, лучше рекорда.

И вот Кочетов в четвертый раз вышел на старт. Но возбужденное, нервное состояние, три неудачи подряд, видимо, сказались на пловце. Они где-то в глубине души поколебали его уверенность в своих силах. Леонид чуть-чуть задержался на тумбочке после сигнала «марш!», боясь нового фальстарта. Он слишком тщательно делал повороты, чтобы опять не допустить ошибки, и терял на этом драгоценные мгновения.

После заплыва главный судья объявил — 2 минуты 40,7 секунды. Старый рекорд уцелел: Кочетов «не дотянул» до него всего 0,1 секунды.

Сэр Томас мог радоваться! Леонид никогда не видел англичанина, даже на фотографии, но мысленно он четко представлял своего далекого противника. Конечно, он — сухопарый, длинный. Пунктуален и надменен, как истый английский лорд. Возможно, даже носит монокль, как Чемберлен. Впрочем, нет. Томас — спортсмен, зрение у него, вероятно, хорошее.

Живет он, несомненно, в Лондоне. Где же еще может жить эта «гордость английского спорта»!

Леонид яростно шагал по комнате взад в вперед. Ему казалось, что Томас презрительно ухмыляется. Да, к сожалению, сэр имеет все основания смеяться. Четыре раза пытался Кочетов побить его — и все безуспешно. Так что же, сдаться?

«Нет! Ни за что!»

В течение следующего месяца Кочетов совершил еще несколько попыток. Пятый, шестой, седьмой, восьмой раз вставал он на стартовую тумбочку, но рекорда побить не мог: не дотягивал одной, двух десятых секунды.

Друзья поддерживали Леонида. Приходили даже на его тренировки, хотя Галузин свирепо гнал их прочь из бассейна, чтобы не мешали заниматься и не беспокоили пловца.

— Здесь не цирк. Мы работаем, — грозно отчитывал студентов Иван Сергеевич.

Они на несколько минут скрывались в раздевалке или на самых верхних рядах трибун, а потом снова спускались к воде.

Особенно упорной была Аня Ласточкина. Она выбрала очень удачный наблюдательный пункт: внизу, возле борта «ванны», за колонной. Сидя прямо у воды и все видя, она сама оставалась невидимой. И когда Галузин гнал студентов, Аня спокойно продолжала сидеть в своем укрытии.

В институте, по просьбе Гаева, Кочетова на неделю освободили от посещения лекций.

«Не отстать бы», — забеспокоился он.

Но опасения были напрасны. Каждый день к нему приходили товарищи, приносили конспекты, рассказывали, что пройдено нового. И все они, уходя, крепко пожимали ему руку и уверенно говорили:

— Рекорд будет бит!

Между тем маловеры и нытики, которые в таких случаях всегда находятся, ехидно острили по закоулкам, что Кочетов замучил всех судей и зрителей. Какой-то остряк прислал в судейскую коллегию записку. Он предлагал обратиться во Всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта с просьбой ограничить число попыток побить рекорд.

— Иначе, — писал остряк, — есть опасность, что некоторые честолюбцы будут пытаться бить рекорды, пока не утонут от разрыва сердца!

Эти смешки и остроты доходили до Кочетова. Часто горечь и обеда настолько сильно захлестывали его, что хотелось бросить бесплодные попытки. Но он подавлял собственное разочарование, не слушал нытиков и упорно продолжал борьбу.

— Победа придет — надо только работать! — говорил Галузин, и Леонид верил своему учителю.

* * *

Во вторник, как обычно, Кочетов пошел к физкультурникам завода, где он вел плавательную секцию.

— Хватит тебе лодыря гонять, — шутливо сказал ему полгода назад Галузин. — Тебя учат, и ты учи других. Готовься быть не только чемпионом, но и хорошим тренером. — И Галузин направил его на завод.

Леонид помнил, с каким волнением шел он на первое занятие.

В большом спортивном зале завода перед ним выстроились тридцать четыре человека. Они с любопытством и, как казалось Леониду, даже немного насмешливо смотрели на нового руководителя секции. Многие из учеников были гораздо старше своего девятнадцатилетнего учителя. Особенно смущал Кочетова стоявший на левом фланге невысокий человек лет сорока — бухгалтер из заводоуправления. Полное, даже немного обрюзгшее тело его, с покатыми плечами и молочно-белой кожей никак не напоминало фигуру спортсмена. Особенно нелепыми казались рыжая, торчавшая клином борода и изящное пенсне.

«Как же он будет плавать?» — растерянно подумал Кочетов, оглядывая бухгалтера.

— Советую вам заменить пенсне очками, — мрачно сказал он. — Пенсне утонет.

Откровенно говоря, Леонид надеялся, что бухгалтер, привыкший к пенсне, не захочет менять его на очки и перестанет посещать секцию. Но бухгалтер жаждал плавать и уже на следующее занятие пришел в очках, которые специальными резинками были плотно прикреплены к ушам. Кочетов тяжело вздохнул и примирился с неизбежным.

Старостой секции был невысокий коренастый паренек со смешной фамилией — Грач. Но его, видимо, вовсе не смущала эта птичья фамилия, и, когда Кочетов по ошибке назвал его Дроздом, он невозмутимо поправил; «Грач, Николай Грач».

Держался Грач, несмотря на молодость, независимо и солидно. Кочетов сразу заметил, что все физкультурники, даже пожилые, относятся к этому пареньку с уважением. Впоследствии Леонид узнал: Грач — один из лучших заводских токарей.

Первое свое занятие Кочетов начал вступительным словом: так всегда делал Галузин.

— Плавание — один из самых полезных и здоровых видов спорта, — внушительно произнес Леонид. — Недаром врачи называют плавание «дыхательной гимнастикой». Средний здоровый человек вдыхает в минуту примерно шесть литров воздуха, а пловец — шестьдесят литров. В десять раз больше! Потому что пловец дышит глубоко, у него активно работает весь легочный аппарат.

Леонид, довольный, остановился и оглядел слушателей. Ему самому очень понравилось выражение «легочный аппарат», — это придавало его вступительной речи «научный» характер.

Ученики слушали внимательно. Их, очевидно, поразили цифры — 6 и 60.

Леонид решил и дальше продолжать в том же «научном» стиле.

— Пловцы — выносливые, сильные люди, — сказал он. — Характерно, что мальчики-пловцы, по медицинским наблюдениям, имеют средний рост 171–172 сантиметра, то есть они выше среднего мужчины. Сердце пловца, как доказали ученые, прогоняет в три-четыре раза больше крови, чем сердце здорового человека, не спортсмена. Плавание настолько оздоровляет организм, что является даже «лекарством». Да, да, я не шучу. У известного советского пловца Игоря Баулина было когда-то больное сердце. Его не хотели даже подпускать к воде. Потом врачи все-таки разрешили Игорю понемногу плавать. С каждым днем он плавал все больше и вскоре совершенно выздоровел. Даже стал показывать рекордные результаты.

Кочетов снова оглядел учеников:

— Чтобы научиться плавать быстро и не утомляясь, надо систематически тренироваться. «Тренировка делает чемпиона», — торжественно сказал он и сразу же испуганно замолчал.

Эта любимая поговорка Галузина вдруг ярко напомнила Леониду его первый приход в детскую школу плавания и речь тренера. Леонид сейчас почти слово в слово повторил все сказанное тогда Иваном Сергеевичем. И об Игоре Баулине, и о шестидесяти литрах воздуха в минуту, и о среднем росте мальчиков-пловцов, — обо всем этом говорил Галузин в тот памятный день.

Кочетов сразу сбился с мыслей, покраснел и замолчал. Ученики недоуменно переглядывались — в чем дело?

С трудом довел он до конца свое первое занятие на заводе.

Это было полгода назад. С тех пор каждый вторник Леонид тренировал заводских пловцов. Он крепко подружился со своими учениками, и даже бухгалтер Нагишкин с торчавшей из воды бородкой и очками уже не казался ему смешным. Наоборот, когда Нагишкин, засиживаясь над годовым отчетом, два раза пропустил занятия, Кочетову казалось, что в эти дни чего-то не хватает.

Вместе с Николаем Грачом не раз осматривал Леонид огромный завод.

Минуя ряд цехов, он провел Леонида к самому сердцу завода — большому конвейеру. Огромная широкая стальная лента, растянувшаяся метров на двести-двести пятьдесят, непрерывно двигалась. К ней с боков подходили тридцать малых конвейеров, которые подавали к главной ленте отдельные части будущих тракторов.

Казалось, все детали живые: они ползли, катились, ехали — над головой, на уровне груди, возле ног… На ходу рабочие проверяли, окончательно доделывали детали, которые стягивались к центральной широкой ленте.

Идя вдоль большого конвейера, Леонид испытывал странное, необычное чувство. Прямо на глазах, как в сказке, рождались тракторы.

Вот у начала конвейера на ленту тяжело взбирается неуклюжая, громоздкая, голая рама — остов будущей машины. На ней ничего нет, только зияют вымаханные суриком гнезда для будущих деталей да торчит передняя ось. Рама движется по ленте и постепенно обрастает деталями, а их немало в тракторе — больше четырех тысяч!

Вот к раме приросли колеса, установлена коробка скоростей. Вот привернут руль, плотно встал радиатор, мягко сел на приготовленное для него место мотор. Вот уже надет капот, несколькими ударами пневматического молотка приклепана заводская марка и номер.

У конца конвейера мотор заправили бензином, на пружинистое сиденье лихо вскочил паренек, в кепке козырьком назад, одну руку положил на руль, другой — дернул рычаг, и до того неживая машина вдруг издала первый, радостный звук, осторожно сползла с ленты и уверенно пошла своим ходом по площадке.

— Здорово! — закричал Леонид, возбужденно схватив за рукав Николая Грача.

Потом они прошли в кузнечный цех. Шум сначала оглушил Кочетова. От частых тяжелых ударов, казалось, вздрагивала сама земля. Мерно гудели огромные вентиляторы. Длинными рядами выстроились гигантские молоты, около которых лежали груды остывающих поковок.

Подошли к одному из молотов.

— Виктор! — крикнул Грач прямо в ухо Кочетову, показывая на кузнеца.

Леонид сперва и не узнал его. В самом деле, это был Виктор Махов — один из его учеников-пловцов, паренек с девичьими, голубыми глазами. Кочетов привык видеть его в одних только плавках, а здесь Махов был в синей спецовке, и не смешлив, как в бассейне, а серьезен и строг.

Нагревальщики достали из пылающей печи брусок и передали его Виктору; тот огромными клещами подхватил раскаленную болванку и установил ее в штамп.

Он нажал педаль — и многотонный молот обрушился на металл. Махов бил точными, короткими, даже немного щегольскими ударами.

«Ловко! — подумал Кочетов. — Как боксер!»

Виктор всего шесть раз ударил по болванке, и вот уже подручные схватили клещами рассыпающий вокруг себя искры готовый коленчатый вал — одну из самых сложных деталей.

Леонид с Грачом побывали и в заводоуправлении. В огромной бухгалтерии Кочетов не сразу узнал Нагишкина. За массивным столом, на котором то и дело звонили три телефонных аппарата, важно сидел какой-то солидный человек. Спустя немного Леонид сообразил, что это и есть тот неловкий толстяк, которого он обучает плаванию.

В бухгалтерии Нагишкин, очевидно, был начальником: главбухом или, по меньшей мере, заместителем. К нему все время подходили люди то с бумагами на подпись, то за какими-то разъяснениями. Он был не в очках, как на тренировках, а в изящном пенсне. Кочетов улыбнулся, вспомнив первое появление Нагишкина в этом пенсне в спортзале.

…В этот вторник Кочетов пришел на занятие, как всегда, в половине седьмого. Все ученики уже были в сборе. Обычно, ожидая тренера, они громко разговаривали, делились заводскими новостями, «разминали» мускулы на спортивных снарядах.

В этот раз они уже стояли в шеренге, и, едва Кочетов вошел, вся шеренга замерла, как по команде «смирно».

Погруженный в свои тяжелые мысли, Леонид, войдя в зал, не заметил этого образцового порядка. Он негромко поздоровался и начал занятие.

Но вскоре он все-таки почувствовал, что сегодня каждая его команда схватывается на лету и выполняется безукоризненно. Даже самые отстающие, вроде Нагишкина, которому с большим трудом давалось стильное плавание, занимались сегодня лучше обычного.

«Что это с ними?» — думал Леонид.

Он не знал, что ученики пристально следили за его попытками побить рекорд и горячо переживали неудачи Кочетова. Своими успехами они хотели порадовать учителя в тяжелые для него дни, хоть этим выразить ему свое сочувствие.

* * *

На семинаре по химии получил «двойку» пловец, мастер Холмин — высокий, хорошо сложенный, красивый парень. Только рот портил его лицо: узкий, как щель, с тонкими плоскими губами.

«Словно ножом прорезанный», — однажды подумал Леонид.

За последний месяц это была уже вторая плохая отметка у Холмина. Однако он не слишком огорчался. Во всяком случае, товарищи из седьмой группы волновались гораздо больше его самого.

Сразу же после лекций Аня Ласточкина — староста группы — устроила собрание.

Когда потребовали у Холмина объяснений, он, правда, «для порядка» дал обещание исправить «двойку», но потом резко заявил:

— А что, собственно, случилось? Не знал формулы этилового спирта? Но я же не собираюсь быть химиком, и учимся мы не в технологическом. Все равно — кончим институт и забудем всякие химии-физики.

— Кем же ты собираешься быть? — насмешливо спросила Аня.

— Во всяком случае, не ученым секретарем химического отделения Академии наук, не академиком и даже не членом-корреспондентом, — ехидно отрезал Холмин. — Я спортсмен.

— Такой профессии в СССР нет! — спокойно заметила Аня. — У нас и спортсмены работают…

— Не придирайся к слову, — отмахнулся Холмин. — Конечно, я буду трудиться. Стану тренером!..

Но всем студентам было хорошо известно: мастеру Холмину днем и ночью грезилась алая майка чемпиона. Он мечтал только об одном — побыстрее получить почетное звание. А там — видно будет.

— Какой из тебя тренер! — усмехнулся Кочетов. — Покажешь ученикам, как двигать руками, ногами — и только. А какие химические явления происходят при этом в организме, — чай, не объяснишь?

— А это, чай, ты им за меня растолкуешь! — насмешливо скривив тонкие губы, отозвался Холмин.

«Опять?! — разозлился Леонид. — Опять «чаи» гоняю?!»

Он уже говорил совсем правильно. Но три слова, как занозы, застряли в его речи: «чай», «кажись» и «ужо». Они оказались дьявольски живучими и, сколько Леонид ни боролся, все-таки иногда прорывались в его речь.

— Да, кстати, — вдруг с ядовитой улыбочкой прибавил Холмин. — Если мне память не изменяет… Один из будущих ученых-тренеров сам недавно получил «тройку» по анатомии!

Леонид нахмурился. Это была правда. Увлекшись тренировками, он однажды не успел толком подготовить задание по анатомии. Правда, «тройка» — не «двойка», но все же…

Собрание становилось все более бурным. Гимнастка Галя Зубова и штангист Федя Маслов дружно напали на Холмина.

Потом взял слово Виктор Малинин.

— Тут надо смотреть шире, — сказал он. — Холмин к сожалению, не одинок. Мне вот недавно один хоккеист — правда, не из нашей группы — жаловался: зачем, мол, ему изучать психологию? Разве тогда он будет лучше бить клюшкой по мячу? Не понимает, что без знания психологии не сможет он быть хорошим тренером.

С этим, так сказать, «правым уклоном» надо решительно покончить. Но есть у нас и другие «уклонисты» — «левые», — такие студенты, которые науками-то занимаются, а о своем спортивном мастерстве не заботятся. Это уж «академики» чистой воды. Их только теория интересует.

— Правильно! — крикнула Галя Зубова. — Например, Нина Бортникова.

— Я как раз ее и имею в виду, — сказал Виктор Малинин. — Нина по всем теоретическим предметам имеет «пятерки» и «четверки». Хорошо? Конечно, хорошо! Но по практическим замятиям — и по конькам, и по волейболу, и по плаванию, и по гимнастике — у нее сплошные «троечки». Ну, куда это годится?

Станет Нина Бортникова преподавать физкультуру в каком-нибудь институте. Прочтет студентам лекцию о том, как бегать на коньках. Объяснит все великолепно, а потом надо ведь самой надеть коньки и показать класс. Тут-то и выяснится, что преподавательница еле-еле ковыляет по дорожке. Конфуз! Никакого авторитета у Нины не будет.

В нашем институте заниматься, конечно, не легко, — закончил Малинин. — Надо и общеобразовательные и специальные дисциплины изучать, и о своем личном мастерстве помнить! Все надо успевать!

«Все надо успевать! — повторил про себя Кочетов. — Это, конечно, верно».

Когда собрание уже заканчивалось, Леонид попросил слова.

— Обязуюсь через две недели исправить «тройку» по анатомии, — коротко сказал он.

Студенты одобрительно зашумели, и только Холмин иронически ухмыльнулся.

В тот же день, вернувшись из бассейна, Кочетов засел за анатомию. Трудные латинские названия усваивались медленно. Мысли то и дело уводили в сторону. Но Леонид упрямо отгонял непрошенные думы.

* * *

Когда через три месяца после первой попытки Кочетов десятый раз встал на стартовую тумбочку, в бассейне было уже немного зрителей. На трибунах собрались только те немногочисленные болельщики, которые все еще верили в Кочетова. Как всегда, у самой воды сидели однокурсники. Леонид взглянул на них и улыбнулся. Товарищи дружно замахали ему руками.

«А цветов-то у них уже нет! — подумал Кочетов. — Завяли, наверно, цветы!»

Леонид прошел дистанцию за 2 минуты 40,2 секунды, на четыре десятых секунды улучшил рекорд.

И опять ему не засчитали результат. Судья снял его с заплыва, утверждая, что у Кочетова неправильны, несимметричны движения ног.

Это был страшный удар.

Кочетову на мгновенье даже показалось, что все против него. Он знал — это не так. Судья не мог поступить иначе: он строг, беспристрастен, но справедлив. Леонид был уверен, что он всей душой желает ему успеха. И все-таки Кочетову на миг показалось, что и этот судья против него.

Но горькое разочарование продолжалось недолго.

— В ближайший месяц, вероятно, не надо приходить? — спросил мастер Холмин.

Он не сомневался, что десять неудачных попыток заставят этого «выскочку» образумиться и он перестанет тратить силы впустую.

— Можешь не приходить! — спокойно ответил Кочетов. — Но я вскоре снова плыву!

И опять ему не повезло. И одиннадцатый, и двенадцатый заплывы кончились неудачей. После двенадцатого заплыва Гаев строго-настрого велел Леониду неделю отдыхать и ни в коем случае даже близко не подходить к бассейну.

Целую неделю Галузин, Федя-массажист и Кочетов бродили на лыжах по ленинградским пригородам. Приехав на станцию, название которой в железнодорожном расписании им чем-то приглянулось, они вылезали на заваленную сугробами платформу, надевали лыжи, рюкзаки и неторопливо шли куда глаза глядят.

Этот способ «дезорганизованных вылазок» предложил Кочетов.

— Так интереснее, — утверждал он.

Действительно, они иногда забирались в такие места, что даже Галузин — коренной ленинградец — только крякал от удивления: он не знал, что здесь, совсем близко от города, еще сохранилась такая глухомань, такая «плотная» тишина, словно это какой-то таежный «край нехоженых троп, край непуганых птиц».

В лесу зимой было так хорошо, что даже вечером, когда в наплывающих сумерках растворялись деревья, не хотелось уходить.

— Чистый кислород, — убежденно говорил Федя, глубоко втягивая расширенными ноздрями прохладный, бодрящий лесной воздух. — Даже не кислород — озон! Целебная штука. В аптеках по восемь целковых за подушку такого воздуха платят…

Зимой лес не переставал жить.

Однажды Леонид долго наблюдал за большим дятлом: принеся шишку, он плотно вбивал ее в расщелину между стволом и суком, как в тиски, и, упершись хвостом в дерево, долбил шишку, выклевывая семечки. Дятел был, видимо, старый, мудрый. Постукает, повернет шишку, опять постукает — задумается, наклонив голову. Опять стучит — потом опять думает…

«Выстукивает со всех сторон, словно доктор больного», — усмехнулся Леонид.

Маленькие елочки высовывали из сугробов зеленые хвостики. Снег на солнце казался оранжевым, а в тени — отливал синевой.

На привалах и в поезде Леонид с Федей часто сражались в шахматы: у них всегда была с собой карманная шахматная доска с дырочками для втыкания фигур. Играл Федя слабовато — «шестая домашняя категория», шутил он, — но зато попутно рассказывал много забавных историй из жизни знаменитых шахматистов. Он так непринужденно произносил имена Алехина и Ласкера, Нимцовича и Боголюбова, будто каждый день запросто распивал с ними чаи. Галузин, слушая Федю, лишь покачивал головой:

— Артист! Право слово, артист!

За эту неделю дважды побывали они в Филармонии. Раньше Леонид часто бывал здесь — и один, и с Аней — но в последние полгода из-за тренировок ни разу не заходил.

«Дурак», — обругал он себя.

Оркестр играл знакомую грустную мелодию. Нежно пели скрипки, и Кочетову казалось — это плещется вода. За неделю Леонид так соскучился по ней, что был уверен: пусти его сейчас в бассейн — побьет не только всесоюзный, но и мировой рекорд.

Еще четыре дня ушли на тренировки. И вот Кочетов снова вышел на старт. Трибуны были полупустыми.

— Тринадцатый заплыв, — шутили болельщики. — И число-то неудачное: «чертова дюжина»!

Леонид встал на стартовую тумбочку. Простое лицо его выглядело суровым, решительным и сосредоточенным.

Сигнал — и пловец в воде. Движения его уверенны и могучи. Кажется, плотная масса воды сама раздвигается перед ним, давая дорогу.

— Браво, Леня! — кричали болельщики, не отрывая глаз от стремительно мчавшегося пловца.

Они уже забыли, что еще недавно недоверчиво относились к его очередной попытке. Могучий ритм, слаженность, сила и красота движений пловца захватили их.

— Нажми, Ленечка! — громко кричит Аня Ласточкина.

— Нажми! — оглушительно требует рослый моряк.

— Ле-ня! Ле-ня! Ле-ня! — дружно, четко скандирует группа студентов.

— Давай!

— Шибче!

— Давай! — ревут трибуны.

Все чувствуют — Кочетов победит!

И он действительно победил.

2 минуты 39,6 секунды показали секундомеры на финише. На целую секунду улучшен всесоюзный рекорд.

Кочетов выходит из бассейна, блестящие капли воды сверкают на его гладкой коже. Главный судья объявляет результат и первым крепко жмет руку Леониду.

И только тут всем становится ясно, какую огромную силу воли, какое несокрушимое мужество и упорство проявил этот девятнадцатилетний юноша. А Кочетов стоит возле узкой металлической лесенки, по которой только что вылез из воды. Он смущен и не знает, что он теперь должен сделать.

Товарищи окружают Леонида. Со всех сторон к нему тянутся руки друзей. Он отбивается от поздравлений объятий. Лицо его теперь снова выглядит совсем еще мальчишеским. Он снимает шапочку, и русые, коротко остриженные волосы еще более усиливают его сходство с мальчишкой.

Взволнованная Аня, энергично действуя локтями пробивается к пловцу. Глаза ее сияют. В руке — цветы. Правда, всего три розы, но и они достались ей с большим трудом. Розы зимой так дороги! И так быстро вянут!..

Леонид берет цветы и крепко жмет Ане руку. Рядом ребята обнимают его, целуют.

«А что, если и я?..» — думает Аня.

Но не решается.

Словно из-под земли появляется толстый мужчина. Это корреспондент. Он проталкивается к Кочетову и, стараясь не замочить костюм о мокрое тело пловца, с энтузиазмом трясет его руку.

— Читатели хотят знать, — как вам удалось побить рекорд… — спрашивает он, держа наготове перо и блокнот.

Леонид в растерянности.

«В самом деле — как мне удалось? Как?»

— Работал, ну и все, — смущенно отвечает он корреспонденту.

На память приходит любимая поговорка Галузина: «километры делают чемпиона». Сказать? Пожалуй, не стоит: слишком хлестко.

— Тренировался, — коротко добавляет он. — Каждый день. Утром и вечером…

Из бассейна они опять идут втроем — Кочетов, Гаев, Галузин. На улице тихий морозный вечер. Снег весело скрипит под ногами. Прохожие удивленно оглядываются на трех шумных мужчин, один из которых идет зимой с огромной корзиной пышных белых гортензий и тремя розами. Леонид несет и корзину, и розы впереди себя, на вытянутой руке, так осторожно, словно они стеклянные.

Все трое на ходу оживленно вспоминают подробности только что закончившейся борьбы. Потом замолкают и идут, думая каждый о своем.

Кочетову кажется, что рекорд он поставил уже давным-давно.

«А теперь что? — думает Леонид. — Не сидеть же сложа руки! Какой мировой рекорд на двести метров?» — пытается вспомнить он.

И сам удивляется — забыл! Странно — ведь он отлично помнил эту цифру и вдруг забыл. Не то 2 минуты 38,1 секунды, не то 2 минуты 37,9 секунды. Собственно, не так уж много отделяет его от мирового рекорда. Чуть побольше секунды.

Ему очень хочется сейчас же проверить, но Леонид стыдится спрашивать об этом у своих спутников.

Ведь только что он поставил рекорд страны. Неудобно уже думать о мировом рекорде. Чего доброго, сочтут его самонадеянным.

Гаев идет возле самых домов. Он методично сбивает ногой свисающие с водосточных труб сосульки и не пропускает ни одной ледяной дорожки, чтобы не прокатиться. Настроение у него чудесное.

«Отличный парень! — думает Николай Александрович, с улыбкой глядя на Кочетова. — Молодец!»

«Надо и мне поднажать! — решает он. — Мой же собственный результат в «двадцатке», конечно, можно улучшить. Удивительно, — отчего никто до сих пор не сделал этого? Просто ленятся, наверно. Надо нашего Сергея Смирнова подтолкнуть. Блестящий лыжник. Почему бы ему в самом деле не стать чемпионом «двадцатки»? Да и мне самому улучшить свое время не грех!»

Галузин тоже задумался. Но мысли Ивана Сергеевича бегут не вперед, как у его друзей, а возвращают Галузина к давно прошедшим временам. Он видит себя в 1920 году, молодым, только что демобилизованным из красной конницы, парнем.

Тяжелое, голодное время. Разруха. Он организует рабочие спортивные клубы, маленькие спортплощадки, открывает первый в России теннисный корт и первый бассейн. Время не подходящее для спорта, но вокруг Галузина объединяется группа таких же, как он, энтузиастов.

1925 год. Ивану Сергеевичу вспоминаются занятия гимнастикой в сыром, пахнувшем плесенью гулком зале. Тренировались всего пять человек. В бывшем церковном зале стоял такой холод, что они, проделав упражнения на снарядах, выскакивали на улицу, чтобы не замерзнуть.

Тощие церковные крысы с голодухи совсем очумели. Бродили среди бела дня, волоча по холодным каменным плитам длинные, как бечевки, голые хвосты, и пытались даже грызть стойки брусьев. Когда крысы очень уж надоедали, спортсмены разгоняли их, швыряя в зверьков сапогами.

Много времени отнимали бесконечные хозяйственные и организационные дела и дискуссии: «Нужен ли бокс?», «Варварство это или спорт?»

Галузин в те суровые времена испробовал на себе модные системы тренировки, «сгонял вес», занимался лыжами, французской борьбой, боксом. Но больше всего плаванием. Вода всегда тянула его к себе.

Однако Галузин не стал чемпионом. Времена были тяжелые, о настоящей тренировке не приходилось и думать. Да и поздновато он стал заниматься спортом, с двадцати пяти лет.

Постепенно его все больше и больше привлекала работа учителя. Вырастить молодежь бодрой, сильной, смелой — разве это не благородная задача?!

И вот сейчас Иван Сергеевич шел и думал. Нет, его жизнь не пропала даром, хотя он и не ставил рекордов. Рабочие живут в созданных ими вещах, инженер — в спроектированной им машине, писатели — в книгах. А тренер, как и всякий учитель, живет в своих учениках. Сегодняшняя победа Кочетова — это, конечно, и его победа. Он передал Леониду свой опыт, свое умение, свое упорство. Он воспитал рекордсмена.

Галузин отрывается от воспоминаний и оглядывается на примолкших спутников.

Кочетов первый нарушает молчание. Поборов смущение, он спрашивает у друзей, какой мировой рекорд на двести метров брассом.

Гаев переглядывается с Галузиным и одобрительно хлопает Леонида по плечу.

— Правильно! — говорит он. — Наши пловцы должны быть лучшими в мире! Пока это, к сожалению, не так. Но будет! Будет так!..

Воодушевившись, он даже запевает популярную институте «Студенческую» песню:

Молодым открыты все пути.

Время не ждет!

Наш девиз: всегда вперед идти!

Только вперед!

Как многие люди, лишенные слуха, Гаев любит петь.

«Дома жена не позволяет, — мол, терзаю ее уши, — бывало, рассказывал он друзьям. — Так я хоть на лыжне выпеваюсь!»

…Едва Гаев запел, Галузин перчаткой прикрыл ухо.

— Грубо! — сказал Гаев. — Ну, добре! Не хотите наслаждаться — вам же хуже. Умолкаю.

Он повернулся к Леониду.

— Ты вот сегодня испортил настроение сэру Томасу, — улыбаясь, сказал Николай Александрович. — Да и не только ему… Но впереди много трудных состязаний! И я надеюсь, Леня, — ты еще не раз испортишь аппетит заокеанским мистерам!

Все трое громко смеются. Далеко разносится в морозном воздухе их смех. От него колышутся и, кажется, даже слегка звенят замерзшие лепестки роз в руке у Леонида.

Глава пятая. «Бабочка»

Экспресс Ленинград — Москва плавно отошел от перрона. Леонид Кочетов, сидя в вагоне у маленького откидного столика, долго глядел в окно. Но за стеклом была лишь тьма, густая, как нефть. Только изредка мелькали далекие цепочки огней. Они странно поворачивались на бегу, наклонялись и исчезали, а потом темнота казалась еще гуще и плотнее.

Леонид задернул шелковую занавеску, вынул из кармана свежую газету и углубился в чтение. Два его соседа по купе вытягивали шеи, нетерпеливо заглядывая в ту же газету.

На первой странице крупным шрифтом была напечатана радиограмма с дрейфующей полярной станции «Северный полюс». «Четверка отважных» — Папанин, Кренкель, Ширшов и Федоров — сообщали на «Большую землю», что вчера от их льдины откололся еще один кусок, но в общем все благополучно, наблюдения продолжаются.

— Молодцы! — восхищенно сказал Кочетов. — Честное слово, больше всего я бы сейчас хотел быть вместе с ними…

Он передал газету соседу, попросил проводника принести постель, забрался на верхнюю полку и быстро разделся. Его сосед — сухонький старичок — водрузил на нос огромные очки в металлической оправе и стал читать. Он просмотрел первую страницу и, переворачивая газету, взглянул наверх. Кочетов уже крепко спал.

— Здорово! — искренне восхитился старичок и, сожалея о своей вечной бессоннице, долго с завистью глядел на спящего.

Леонид ехал в Москву на тренировочный сбор пловцов и проснулся, лишь когда поезд уже подходил к столице.

Прямо с вокзала, с маленьким желтым чемоданом в руке, направился Кочетов в бассейн: хотелось быстрее увидеть лучших советских пловцов. Все они соберутся перед всесоюзным первенством на тренировочный сбор. Вот где можно по-настоящему поучиться!

Леонид ехал в метро; как и все люди, впервые попавшие в столицу, с изумлением оглядывал проносящиеся мимо сверкающие станции.

На одной станции — названия ее он не знал — вылез, прогулялся по длинному мраморному перрону, поднялся на эскалаторе, спустился.

Ему очень хотелось еще раз прокатиться на «лестнице-чудеснице», но было неловко: молоденькая курносая дежурная в шапке с красным околышем и так уж подозрительно поглядывала на него. Да и некогда…

«Эх, была не была», — махнул рукой Леонид.

С независимым видом прошел мимо курносой дежурной, встал на самодвижущиеся ступени, мерно бегущие вверх. Потом спустился, сел в поезд и поехал дальше. Было еще рано — десять часов утра. Но в помещении бассейна уже собралось много народа. Тренеры, пловцы, болельщики стояли по бортикам бассейна, с напряженным любопытством следя за каким-то тренирующимся пловцом.

Леонид с чемоданом в руке прошел на трибуну и тоже стал следить за пловцом.

Это был высокий широкоплечий парень. Он так сильно загорел, что белые плавки резко выделялись на его смуглом теле. Плыл он брассом, но не как другие пловцы. У всех брассистов руки движутся под водой. А этот парень гребок производил, как и все, под водой, но обратное, холостое, движение рук делал не под водой, а на поверхности. Обе руки его одновременно стремительно описывали широкий полукруг в воздухе и погружались в воду перед головой. Тело пловца при этом поднималось, легко проносилось над водой и снова погружалось.

Это был новый, эффектный и красивый стиль плавания. Движения рук пловца, когда они с силой вырывались из зеленоватой плотной воды и, вздымая мельчайшие брызги, проносились по воздуху, напоминали взмахи крыльев бабочки. В ярком свете огромных ламп брызги искрились и переливались всеми цветами радуги. И это еще более усиливало сходство пловца с огромной яркокрылой тропической бабочкой, летящей над водой. Недаром новый стиль так и называется: «баттерфляй», что значит «бабочка».

Леонид Кочетов и раньше изредка видел новый стиль. Некоторые ленинградские пловцы пробовали плавать баттерфляем, но без особых успехов. Они плыли «бабочкой» только первые двадцать пять метров дистанции, потом уставали и переходили на брасс.

Чтобы все время выбрасывать тело из воды, требовалось огромное напряжение, большая физическая сила, выносливость и очень сложное, отточенное мастерство.

Даже рекордсмен мира, американец Диггинс, считавшийся лучшим специалистом по баттерфляю, легко порхал над поверхностью бассейна лишь первые пятьдесят метров, а потом начинал задыхаться, широко, судорожно раскрывал рот и уже не летел, а тяжело скакал по воде.

Леонид не отрывал глаз от пловца. С огромным вниманием следили за загорелым юношей и все остальные пловцы, тренеры, болельщики.

Это казалось невероятным. Парень пролетел по бассейну уже более ста метров и, по-видимому, вовсе не устал. Руки его все так же легко и красиво описывали широкие полукруги по воздуху. Тело стремительно вырывалось из воды, и тогда был хорошо виден мощный торс пловца.

Проплыв сто пятьдесят метров баттерфляем, он остановился и оживленно заговорил со стоявшим на борту бассейна тренером. Кочетов с трибуны не разобрал слов, но уже самый тон парня, веселый и спокойный, после изнурительно-трудного заплыва поразил его. Таким ровным голосом не говорят усталые люди.

Было совершенно ясно — этот рослый, плечистый парень открыл какой-то «секрет», позволивший ему овладеть «бабочкой». Но какой?

— Кто это тренируется? — спросил Леонид у соседа.

— Не знаете? — искренне удивился тот. — Это новая звезда! Киевлянин Виктор Важдаев. Скоро о нем услышит весь мир!

Так вот он какой — Виктор Важдаев! Имя его было знакомо Кочетову. Публика еще мало знала этого юношу, но среди пловцов уже полгода ходили слухи о каком-то исключительно способном киевском динамовце, обладающем большой силой, чудесной плавучестью, огромным упорством и отличной техникой. О нем уже рассказывали легенды. Наиболее горячие люди утверждали, что Важдаев, того и гляди, начнет один за другим, как орешки, щелкать мировые рекорды.

Леонид не стал терять времени даром. Он быстро разделся, торопливо сполоснул тело под душем и с секундомером в руке спустился к воде. Сейчас он проверит все эти легенды. Киевлянин плавает неутомимо и красиво, — это уже ясно. Но какое время он показывает? В конце концов, это самое важное и решающее.

Виктор Важдаев, будто поняв нетерпение Кочетова, не заставил себя долго ждать. Он снова встал на стартовую тумбочку и прыгнул в воду. Леонид щелкнул секундомером. Правда, это всего лишь тренировка, но все же интересно, — с какой скоростью плывет Важдаев?

Когда пловец четыре раза пересек бассейн, Леонид снова щелкнул секундомером. 1 минута 10,8 секунды показали бесстрастные стрелки. Сто метров за 1 минуту 10,8 секунды! Выше всесоюзного рекорда! Трудно было поверить этому. Если Важдаев даже на тренировке показывает такое исключительное время, легко представить, как он проплывет эту дистанцию на соревнованиях.

Нет, тут что-то не так. Леонид недоверчиво потряс секундомер и приложил его к уху. Может быть, эта точная машинка испортилась? Он снова щелкнул секундомером и сверил его с другим: работает безукоризненно. И все-таки ему не верилось.

— Еще раз! — забыв, что он совершенно не знаком с Важдаевым, нетерпеливо крикнул Леонид. — Проплывите дистанцию еще раз!

В бассейне засмеялись. Искреннее недоверие Кочетова было хорошо понятно присутствующим. Они сами еще вчера также удивлялись, впервые увидев Важдаева.

Виктор озорно блеснул глазами и вызывающе крикнул Леониду:

— Могу!

Он снова встал на стартовую тумбочку, но тренер решительно запретил ему плыть: «На сегодня хватит!»

Виктор с сожалением развел руками, будто говоря: «Делать нечего! Тренер не пускает!» — и крикнул Кочетову:

— Приходите вечером!

Целый день, даже не зайдя в гостиницу, где для него был приготовлен номер, бродил Леонид с желтым чемоданом в руке по Москве и думал. Он был в столице первый раз. Вокруг сновали люди, но он почти не замечал их. Только изредка вдруг обнаруживал, что идет по какой-то давно знакомой улице или мимо хорошо известного ему памятника. Тогда он останавливался, долго рассматривал широкую улицу или старинный памятник, не раз виденные на фотографиях, и шел дальше.

Незаметно для себя он очутился на Красной площади. Мавзолей Ленина. Леонид долго смотрел на задумчивые, строгие, вечно зеленые ели, опушенные хлопьями снега, на неподвижных часовых. Все это было ему удивительно знакомо: все точно так, как изображалось в кино и на картинах.

Стены и башни Кремля в этот ясный морозный день были покрыты инеем и сверкали на солнце.

Кочетов медленно ходил вдоль кремлевской стены и думал. До мельчайших подробностей вспоминал он увиденное в это утро в бассейне. Собственно говоря, — все было ясно. Месяц назад с величайшим трудом поставил он свой всесоюзный рекорд. Всего месяц назад! Да, не повезло новорожденному рекорду. Он умрет, так и не освободившись от пеленок. Несомненно, он просуществует еще всего лишь два месяца. Наступит всесоюзное первенство, и Виктор Важдаев шутя побьет его рекорд. А вполне возможно, что и двух месяцев не пройдет. Важдаев может, не ожидая первенства, в любой момент заявить о своем желании побить рекорд. Соберутся судьи и после заплыва зачеркнут в таблице рекордов фамилию Кочетова и впишут новое имя.

Леонид взволнованно шагал по Красной площади, старался успокоиться и трезво взвесить все.

Итак, — в чем дело? Не такой уж Виктор исключительный богатырь, но без устали плывет баттерфляем. Никто из пловцов всего мира не может так долго плыть этим самым тяжелым стилем. Значит, Виктор нашел какой-то «секрет».

Вывод? Какой же надо сделать вывод? Во-первых, обычный классический брасс устарел. Им уже не добьешься рекордных результатов. Во-вторых… Во-вторых, надо овладеть «секретом» Важдаева. Тогда мы еще поборемся! Да, поборемся, и неизвестно, кто будет впереди!

«Легко сказать — овладеть секретом Важдаева!» — хмуро подумал Кочетов.

А захочет ли Важдаев выдать свой секрет? Да еще теперь — накануне первенства СССР? Ведь все знают — на предстоящих соревнованиях именно между ними двумя разгорится особенно упорная борьба за звание чемпиона. Важдаев, как и всякий спортсмен, конечно, мечтает занять первое место и надеть почетный алый костюм чемпиона СССР. Станет ли он раскрывать свои «секреты» сопернику?

Леонид вспомнил рассказ Ивана Сергеевича о знаменитом американском прыгуне с шестом — Элиоте Стоунволе — победителе одной из международных олимпиад.

Стоунвол взял высоту 4 метра 25 сантиметров. В то время это был рекорд. Стоунвол легко брал разбег, бежал сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Втыкал свой тонкий, упругий бамбуковый шест в песок, мгновенно взмывал в воздух — целясь ногами прямо в небо, — делал над планкой какое-то неуловимо-быстрое движение и опускался по ту сторону рейки. Все в этом прыжке казалось очень простым, а на самом деле было неимоверно трудным.

Тысячи прыгунов пытались побить рекорд Стоунвола или хотя бы повторить его. Они месяцами тренировались, изучали законы биомеханики, без конца чертили на бумаге маленьких человечков с шестом, пытаясь разложить прыжок Стоунвола на составные элементы, понять, в чем секрет высоты.

И не могли понять.

Тогда один из американских спортивных клубов предложил Стоунволу выступить перед прыгунами-соотечественниками, чтобы они могли усвоить его технику. И хотя в момент прыжка все равно невозможно что-либо толком разобрать, так как прыжок стремителен, как молния, — Стоунвол категорически отказался от выступления.

Чемпион не хотел раскрывать своих тайн.

Стоунвол тренировался в своей усадьбе на специально созданном для него одного маленьком стадионе. Этот стадион был обнесен высоким плотным забором, чтобы никто, чего доброго, не подглядел, как берет разбег чемпион, на каком расстоянии от перекладины втыкает он бамбуковой шест, как проносит тело над планкой.

У Стоунвола был личный тренер, который получал от него жалованье, не мог тренировать никого, кроме хозяина, и должен был молчать, как рыба.

Американские спортивные воротилы предложили упорному Элиоту Стоунволу бешеную сумму — 35 тысяч долларов — за то, чтобы он позволил заснять свой прыжок на кинопленку. Дельцы надеялись, что на экране можно разложить движения прыгуна на отдельные элементы и изучить их.

Стоунвол отказался. Он подсчитал, что ему выгоднее быть монополистом, пользоваться славой и брать дорогие призы на состязаниях, чем передавать свой секрет другим. А вдруг тогда кто-нибудь прыгнет выше его?

Так и оставался нераскрытым «секрет» Стоунвола, пока другие спортсмены не побили его рекорда…

«Да, захочет ли Важдаев раскрыть свой секрет?» — снова и снова думал Леонид.

Уже много часов бродил он по Москве. Проголодавшись, зашел в кафе. Время было не обеденное, народу в зале немного. Он выбрал столик под пальмой, сел, огляделся.

«Обязательно эти волосатые пальмы, — усмехнулся Леонид. — Почему везде именно пальмы?»

Заказал обед молоденькой, очень важной официантке в накрахмаленной белой наколке с острыми зубцами, напоминающей корону, и стал ждать.

Рядом с ним за круглым столиком сидели два пожилых человека с орденами Ленина на груди. Один — сосем седой, с косым шрамом на виске, был в синем костюме, другой, помоложе, — в кителе. У обоих были темные, загорелые лица. Только потом Леонид понял, что это не загар: из их разговора Кочетову стало ясно, что это мастера-сталевары с Урала. Кожа на лицах собеседников потемнела от вечно пышущих жаром мартеновских печей.

— Понимаешь, — говорил седой мужчина в синем костюме, оживленно жестикулируя вилкой. — Показал я Коле Замойскому, как добиться, чтобы печь при выпуске металла не охлаждалась. Ах, да ты же Колю Замойского не знаешь! Совсем мальчишка — девятнадцати годов ему еще не исполнилось. И что же ты думаешь? Через три недели сварил этот мальчишка сталь на четыре минуты быстрее меня!

Оба мастера дружно засмеялись.

— Нет, ты подумай, — сверкая глазами, продолжал седой мужчина. — Он всего-то у печи без году неделя, а уже скоростные плавки дает!

— А что ты думаешь? — весело отвечал ему другой сталевар. — Такой паренек через год всю науку превзойдет — станет мастером хоть куда! Потому — учат их, не старые времена-то! Меня мастер, немец Вельтман, семь лет к печи даже близко не подпускал. Только знай за пивом бегай да двор убирай. А числился я учеником. Спрошу, бывало, о чем, так мастер — вежливый был, черт! — не выругается, не ударит, а просто притворится, будто и не слышал вопроса.

Леонид, забыв об обеде, жадно прислушивался к разговору. Похожая на королеву, величественная официантка принесла бифштекс, а перед ним еще стояла почти полная тарелка супа.

«А еще торопил!..» — укоризненно посмотрела официантка на странного посетителя и со звоном положила на столик вилку и нож.

Но Леонид не обратил внимания на этот красноречивый жест. Он был всецело поглощен беседой мастеров.

— А про секреты — и не говори! Раньше, бывало, мастер умрет и секрет свой в гроб унесет. Твоему Коле Запойскому…

— Замойскому, — поправил седой мастер.

— Ну, все равно, Замойскому. Ему, чтобы всеми секретами нашего ремесла овладеть, долгие годы требовались. А теперь ты ему секрет на блюдечке преподносишь. Да и вообще — никаких секретов уже нет! Пользуйся, кто хочет. Да получше пользуйся, побольше стали стране давай!

Дальше Леонид не слушал. Расплатившись с сердитой официанткой, он вышел из кафе. Настроение его резко изменилось: разговор сталеваров ободрил его.

«А что? — весело подумал Леонид. — Вот возьму подойду к Важдаеву и скажу: «Научи, друг, меня своему баттерфляю!»

Кочетов поехал в гостиницу, осмотрел свой номер — большой, с телефоном, ванной, толстым мягким ковром на полу и плотной шторой на трехстворчатом окне.

Леонид никогда еще не останавливался в гостиницах. Номер понравился ему. Он распахнул форточку (в номере было душновато), потом открыл желтый чемодан, с которым бродил весь день по Москве, вынул из него другой — совсем маленький — черный чемоданчик и поехал в бассейн.

В черном чемоданчике лежали только плавки, шапочка, полотенце да мыло с мочалкой. Раздеваясь, Леонид попытался осторожно расспросить пловцов и тренеров о своем будущем сопернике — киевском динамовце Викторе Важдаеве.

— Парень ничего! — сказал ему один тренер. — Но характер — ого! Не человек — тигр!

Кочетов не стал уточнять, чем Виктор напоминает тигра, и обратился к другому соседу.

— Парень ничего! — повторил тот. — Но характер — ого! Не человек — бомба!

В том, что характер у Важдаева действительно не шелковый, Леонид убедился очень скоро.

— А, Фома неверный! — громко приветствовал его Важдаев, как только Кочетов спустился к воде. — Вынимай секундомер! Сейчас уверишься, что дважды два четыре, Волга впадает в Каспийское море, а 1 минута 10,8 секунды есть 1 минута 10,8 секунды.

Леонид кисло улыбнулся и стал возле стартовой тумбочки. Он еще днем перестал сомневаться в правильности своего секундомера. Важдаев снова проплыл дистанцию и показал то же время — 1 минута 10,8 секунды. Пловцы и тренеры, как по команде, посмотрели на Кочетова и дружно засмеялись.

— Все правильно! — сказал Леонид. — Молодец!

— Запишите, Михаил Петрович! — весело крикнул своему тренеру Важдаев. — Запишите: рекордсмен Советского Союза Леонид Кочетов изволил сказать, что я молодец!

Все снова засмеялись.

«Въедливый парень! — нахмурился Леонид. — Откуда он уже узнал, кто я? Вот и попроси такого раскрыть «секрет». Он еще вслух поиздевается!»

Настроение у Кочетова снова испортилось. Он, не начиная тренировки, по-прежнему стоял на борту бассейна, наблюдая за Важдаевым.

В московском бассейне было пять дорожек — на одну больше, чем в ленинградском. В воде находились четыре пловца. Третья дорожка, рядом с Важдаевым, была свободна. Леонид взглянул на билетик, который ему вручили в раздевалке. Его дорожка была третьей.

«Эх, была не была! — решил Кочетов и прыгнул в воду.

Он неторопливо плыл брассом рядом с Важдаевым и видел, что тот изредка, но очень внимательно поглядывает на него.

— А неплохо плавает рекордсмен! — громко сообщил Виктор своему тренеру. — Ну, давай знакомиться, Фома! — смешно подмигнув, дружелюбно обратился он к Кочетову.

Они оба поплыли брассом.

— Пошли баттерфляем! — крикнул Важдаев. — На этом брассе далеко не уедешь!

— Не могу! — откровенно признался Леонид.

Виктор изумленно свистнул.

— Совсем?

— Совсем не могу!

— Так чего ж ты молчишь, Фома? — весело сказал Важдаев. — Сейчас мы тебя обучим!

— Михаил Петрович! — позвал он своего тренера. — Идите рекордсмена обучать!

— Ты мне и один-то все нервы перепортил, — грозно ответил тренер. — А если вы вдвоем насядете, — проще сразу утопиться.

— Топиться лучше не здесь, а на Украине, Михаил Петрович! — весело ответил Виктор. — Там Днипр глубокий! Да вы не волнуйтесь: Кочетов — не я. У него характер девичий — тихий, ласковый и застенчивый. Из него вы веревки вить будете.

Через минуту Леонид уже лежал на воде, послушно и старательно, как школьник, повторяя все движения, которые ему показывали Важдаев и его тренер.

«Здорово получилось! — радостно думал он, делая широкие взмахи руками из-за спины к голове. — Даже просить не пришлось. Сам предложил помочь!»

* * *

И тренировки начались.

Характер Важдаева проявился тут вовсю. Он, вероятно, никогда никого не учил, и почетные обязанности педагога, да еще обучающего не простого ученика, а рекордсмена, видимо, понравились ему. Но Виктор требовал, чтобы Леонид все усваивал моментально. Он будто забыл, как долго и упорно работал с ним самим его тренер, пока добился нынешних результатов. Нет, ему хотелось, чтобы Кочетов уже через несколько дней плыл баттерфляем не хуже его, Важдаева.

Малейшая ошибка «ученика» приводила его в ярость. Горячие, бешеные (как говорил тренер) глаза его вспыхивали.

— Шляпа! Тюфяк! Кавун! — кричал он на весь бассейн, и тренеру приходилось заступаться за Кочетова.

К счастью, рекордсмен был хорошо подготовленным учеником. Кочетов обладал большой физической силой и чувствовал себя в воде буквально как рыба. Плавал он не только брассом, но и кролем, и на спине, и на боку. Поэтому освоить новый стиль ему было легче, чем другим. К тому же работа ног в баттерфляе оказалась почти такой же, как в брассе. А движения рук Леонид изучил быстро.

Главная трудность заключалась не в этом. Баттерфляй требовал совсем иного, гораздо большего напряжения сил, чем брасс. И переключить организм на эту трудную работу сразу, с налета, было невозможно. Леонид в первые дни проплывал баттерфляем всего каких-нибудь десять метров и уже задыхался. Сердце стучало гулко и прерывисто, как захлебывающийся мотор, готовый вот-вот остановиться. Надо было втягивать организм постепенно, исподволь. Но нетерпеливому Важдаеву это не нравилось.

— Быстрей! — кричал он. — Быстрей! Не платочки вышиваешь!

Леонид не раз пожалел, что нет с ним Галузина. Сейчас ему особенно требовалась помощь умного и опытного тренера.

«Иван Сергеевич не торопился бы! — думал Леонид. — Он бы сказал: «Ну-с, начнем тренироваться по-настоящему. Главное, не ленись!» Начались бы спокойные, упорные тренировки, и я овладел бы этим проклятым баттерфляем».

Но Галузин не смог поехать в Москву: ему нельзя было прерывать работу в институте и в детской школе плавания.

Однако жаловаться на своего учителя Кочетов не мог. Виктор не жалел ни времени, ни сил, лишь бы быстрее обучить его баттерфляю. Он с радостью раскрыл все свои «секреты». Впрочем, особых «секретов» у него не было, и Леонид сам быстро в этом убедился. Все, что делал Важдаев, в общем было уже известно в теории плавания. Но упорными систематическими тренировками Виктор добился исключительной слаженности, ритмичности всех движений, что не удавалось другим пловцам. Именно эта тщательно отработанная ритмичность облегчила неимоверно трудный стиль, позволила Важдаеву долго плыть баттерфляем, не уставая.

Сногсшибательного «секрета» не оказалось, но существовали кое-какие мелкие, хорошо продуманные улучшения в работе рук при выносе их из воды и при гребке, тщательно было поставлено дыхание. Вот, собственно, и все.

Но Леонид знал, — каждую такую «мелочь» очень трудно найти, а в плавании именно из подобных «мелочей» и создается быстрота.

Леонид быстро понял и другое: упорными ежедневными упражнениями надо «втянуться» в баттерфляй, приучить организм легко переносить огромное напряжение.

Три недели каждый день, утром и вечером, совместно тренировались Важдаев и Кочетов. Наконец Леонид почувствовал, что взял от своего нетерпеливого горячего учителя все, что тот мог дать. Теперь надо спокойно отшлифовать мастерство.

И Кочетов добился разрешения покинуть тренировочный сбор, уехать в Ленинград. Он знал, — только Галузин способен помочь ему.

* * *

— Заболел? — всполошилась тетя Клава, когда Кочетов рано утром неожиданно появился в квартире.

— Заболел! — засмеялся Леонид. — Баттерфляем заболел!

Он подхватил тетушку на руки, закружил ее по комнате, но, взглянув на часы, заторопился и умчался в институт. Тетушка так и осталась в недоумении: что это за болезнь такая — баттерфляй?

В институте тоже несказанно удивились неожиданному возвращению Кочетова. В чем дело? Приближается первенство СССР, а этот неугомонный мечется из города в город.

Аня Ласточкина, первая увидев Леонида, испуганно прижала руки к груди.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— Ничего не случилось, — засмеялся Леонид. — Летать буду… Бабочкой!..

Вечером Кочетов с Галузиным провели первую тренировку. В бассейне собралось много пловцов, тренеров, студентов института физкультуры. Все с любопытством ждали заплыва. Интересно, что нового узнал Кочетов на тренировочном сборе? Почему он так стремительно примчался в Ленинград?

Заплыв разочаровал зрителей. Леонид не смог проплыть баттерфляем даже стометровку. Всего пятьдесят метров прошел он, выбрасывая руки из воды, а во второй половине дистанции перешел на обычный брасс. Да и эти жалкие пятьдесят метров он проплыл баттерфляем отнюдь не блестяще. Опытные зрители сразу увидели, что Кочетов еще не владеет этим способом плавания. Движения его были недостаточно согласованы и легки, мускулы слишком напряжены и скованы.

Но самым неприятным были показания секундомеров. Леонид проплыл стометровку, чередуя баттерфляй и брасс, с худшим временем, чем он проплывал эту же дистанцию обычным брассом. Стоило ли огород городить?!

Некоторые пловцы не на шутку разгорячились.

Кочетову доверено защищать спортивную честь Ленинграда на первенстве страны. Он отлично плавает брассом и недавно поставил новый всесоюзный рекорд. Так пусть не мудрит и плывет тем стилем, который изучил в совершенстве.

— Да и вообще — экспериментировать сейчас, когда первенство уже на носу — непростительное легкомыслие, — говорили многие пловцы и тренеры.

— Знаем мы эти скороспелые новинки! — иронически добавляли они. — Много было таких лукавых «мудрецов»: выдумают какой-нибудь новый стиль, взбаламутят всех, а через год сами убеждаются, что новинка выеденного яйца не стоит.

Аня Ласточкина стояла тут же, взволнованно слушая споры пловцов. Она всей душой была за Кочетова, но высказать свое мнение не решалась. Неприлично ей, начинающей спортсменке, вмешиваться в разговор опытных мастеров-пловцов.

Но все же она не выдержала.

— А я думаю… — высоким, срывающимся голосом начала Ласточкина.

Но кто-то из спорящих сердито перебил ее:

— А нас не интересует, что вы думаете, барышня! Вы бы лучше на парашютную вышку пошли!

Это был язвительный намек на новое увлечение Ласточкиной — прыжки с парашютом.

Аня покраснела, осеклась и замолчала.

Обычно спокойный, Кочетов, слушая эти разговоры, тоже разгорячился. Он вышел из воды и, даже не одевшись, стал с жаром рассказывать, как плавает Виктор Важдаев.

— Если руки идут вперед под водой, как в брассе, — убеждал он, — они тормозят движение пловца. Ясно?!

— Нам-то ясно! — насмешливо ответил ему Холмин. — Только вот секундомеру это не ясно: он почему-то упорно показывает, что ты брассом плывешь быстрее, чем баттерфляем!

— А Важдаев? — возражал Леонид. — Он плавает баттерфляем быстро.

— Важдаев нам не указ, — не согласился Холмин. — Может быть, это новый гений объявился? Может, он и брассом показал бы рекордное время!

Спор разгорался. Пловцы и тренеры горячо отстаивали свою правоту. И все спорящие обращались не столько к своим противникам, сколько к сидящему тут же, на скамье у воды, Гаеву. Его слово всегда было решающим.

Николай Александрович, сосредоточенно размышляя, внимательно слушал спорящих. Наконец он встал — и все сразу затихли.

— Знаете, товарищи, — сказал Гаев, — я сейчас все время думал о Стаханове.

Многие пловцы недоуменно переглянулись. При чем тут Стаханов?

— Да, о Стаханове! — продолжал Гаев. — Ведь и у Стаханова, когда он впервые стал по-новому добывать уголь, не сразу все наладилось. Сначала-то дело не клеилось. И ему тоже говорили нытики и маловеры: «Брось мудрить! Рубай уголек обушком, как деды рубали!»

Гаев помолчал.

— Если Виктор Важдаев показывает отличное время баттерфляем, — спокойно продолжал Николай Александрович, — должны ли мы мешать Кочетову перенять его опыт? Конечно, овладеть новым стилем не просто. Но разве это значит, что нужно вовсе отказаться от него?

Гаев взглянул на часы и заторопился.

— Мне еще к конькобежцам надо заглянуть, — как бы извиняясь, сказал он и крепко пожал руку Леониду:

— Желаю успеха!

Гаев сделал несколько шагов к выходу, остановился и прибавил:

— И уверен в успехе!

* * *

И снова начались тренировки.

Снова грузный Галузин каждый день сотни раз вслед за пловцом неутомимо пробегал вдоль всего бассейна. Вновь появился веселый бaлaгур — массажист Федя. Для Леонида опять был установлен строжайший режим и особое питание.

Но тренироваться теперь стало гораздо труднее, чем раньше, когда они готовились побить рекорд. Галузин еще никогда не обучал пловцов, плывущих баттерфляем. А главное — не хватало времени. Обычно требовалось для освоения нового стиля самое меньшее полгода, а у них было немногим больше месяца.

И все же они не унывали. Леонид тренировался с увлечением. Гаев помог Галузину на три недели освободиться от преподавания в институте, и они с Кочетовым смогли всецело отдаться своему делу.

Каждое утро и каждый вечер Леонид неуклонно увеличивал дистанцию. Он прибавлял понемногу — по два, три, пять метров — но обязательно прибавлял. И одновременно под руководством тренера он тщательно отшлифовывал технику нового стиля. Скованность движений постепенно исчезала. Кочетов научился после каждого гребка расслаблять мышцы, давать им короткий отдых. Это было непременным условием победы.

На четырнадцатый день после приезда в Ленинград Леонид впервые полностью проплыл стометровку баттерфляем и показал время лучшее, чем на этой же дистанции старым стилем.

Скептики замолчали. Радостный и уверенный в своих силах, вернулся он в этот день домой. Неожиданно поздно ночью пронзительно зазвонил телефон и «сирена» на кухне. Тетя Клава и Леонид — каждый в своей комнате — одновременно соскочили с постелей.

— Вызывает Москва! — сказала телефонистка.

Тетя Клава, спросонок недовольно ворча и вздыхая, снова улеглась в постель. А Леонид через несколько минут услыхал громкий бодрый бас.

— Как жизнь, Фома? — весело гудел Виктор. — Почему изволишь быть дома? Я думал, ты и ночью тренируешься!

— Ночью я сплю, если мне не мешают! — улыбаясь ответил Леонид. — Днем успеваю тренироваться. Держись! Приеду — побью!

— Давай, давай! — бодро кричал Виктор. — Главное руками двигай быстрей. Не платочки вышиваешь! Да! Послушай! — перестав смеяться, серьезно сказал он. Чуть не забыл самое главное! Ты руки пошире разводи. Это мы с Михаилом Петровичем после твоего отъезда сообразили. Шире тебе надо нести руки!

Поговорив с Важдаевым, Леонид, улыбаясь, улегся в кровать, но долго не мог заснуть.

«Отличный парень! — думал он. — А руки я и так уже шире несу. Сам догадался!»

Тренировки шли хорошо. Каждый день теперь приносил хоть небольшие, но все новые и новые успехи. Леонид отрабатывал две дистанции — сто и двести метров. В этих дистанциях он будет выступать на первенстве СССР, так же как и Важдаев. Особенно упорно Леонид тренировал стометровку — коронную дистанцию Виктора.

С каждым днем стрелки, секундомера проходили все более, короткий путь: 1 минута 12 секунд, 1 минута 11,7 секунды… 11,5 секунды… 11,4 секунды… Но Важдаев все еще был недосягаем.

Каждая следующая секунда, казалось, была гораздо длиннее предыдущей: сбросить последнюю секунду никак не удавалось. Он сбрасывал ее по частям: сперва одну десятую долю, потом еще одну десятую…

Когда до первенства оставалось всего пятнадцать дней, из Москвы пришла телеграмма. Виктор сообщал, что первенство откладывается на две недели. Леонид так обрадовался, что сначала даже не поверил телеграмме. Отсрочка пришлась как нельзя более кстати.

Тетя Клава в своей комнате удивленно прислушивалась: через стену доносился громкий голос и какой-то шум.

«Ведь он один в комнате! С кем же говорит?» — испуганно думала тетушка.

Она открыла дверь в комнату племянника и увидела Леонида: он прыгал по комнате, как мальчишка, размахивал руками и кричал:

— Теперь держись, Виктор! Обойду!

* * *

Если бы Кочетова спросили, как проходило первенство СССР, он не смог бы вразумительно рассказать. Он помнил только гудящие, заполненные до отказа трибуны, десятки судей в белых костюмах и непрерывное щелканье фотоаппаратов. По совету Галузина, который подробно проинструктировал своего ученика, Леонид пришел в бассейн всего за полчаса до заплыва и до самого вызова на старт, вытянувшись во весь рост, лежал на скамейке в раздевалке.

Он не видел, как выступают другие пловцы, и только время от времени слышал далекие приглушенные крики и раскаты аплодисментов над головой. Раздевалка находилась внизу, под самым бассейном. И Кочетову казалось, что он чувствует, как над ним быстро проносятся пловцы.

Леониду нельзя было волноваться, болея за товарищей. Слушать разговоры зрителей ему тоже не хотелось. Среди них уже распространились слухи о блестящем киевском пловце, Важдаеве. И, как всегда бывает в таких случаях, большинство болельщиков сразу загорелось сочувствием к новому неизвестному таланту. Болельщики любят, когда на их глазах рождаются чемпионы.

На старте Кочетов и Важдаев оказались рядом. Леониду не повезло: ему выпала пятая дорожка, крайняя. Она тянется вдоль стенки бассейна. Все пловцы знают — плыть по крайней дорожке хуже, чем по средней. Bо-первых, можно случайно удариться рукой о стенку. А во-вторых, волны, поднимаемые пловцами, отскакивают от стенки и мешают плыть.

В спорте учтено все. Спортсмены всегда поставлены в одинаковые условия, так что результаты можно сравнивать, хотя бы они были показаны в разных концах земли, в разное время.

Где бы спортсмен ни толкал ядро, — вес ядра всегда строго определенный. На каком бы материке спортсмен ни поднимал штангу, — всюду он одинаково кладет руки на гриф и положенное время фиксирует штангу над головой.

Даже одежда спортсменов и та везде одинакова. У пловцов, где бы они ни плыли, это трусики либо костюмы с проемом под мышками, с вырезами на груди и на спине.

В спорте учтено все, и все-таки не все.

Бегуны, например, знают — лучше всего бежать по первой дорожке, внутренней. Почему? Потому что, чем ближе к центру круга, тем длина окружности меньше. Бегущий по второй дорожке описывает круг чуть-чуть большего радиуса. Чтобы уравнять их пути, бегуна на второй дорожке ставят немного впереди бегущего по первой дорожке. А бегуна, которому выпала третья дорожка, выдвигают на старте еще дальше вперед.

Пути всех бегунов равны. Но все же бежать по первой дорожке лучше: видишь своих противников, а они тебя не видят. Ты стремишься догнать их, а они бегут «вслепую», не знают, догоняешь ты их или по-прежнему находишься на таком же расстоянии позади, как на старте.

Конькобежцы жалуются иногда на плохой лед. У лыжников бывает плохой снег, мокрый, липкий, по нему лыжи не так легко скользят.

Леонид только покачал головой, когда ему досталась крайняя дорожка.

«Ничего! — подумал он. — Придется прямо со старта вырваться вперед!»

Это было правильное решение. Тогда волны от других пловцов не будут ему мешать — они разобьются о стенку бассейна позади него.

Перед заплывом Кочетов очень волновался, но, став стартовую тумбочку, сразу успокоился. Его не взволновали даже три фальстарта, последовавшие один другим. Судьи сняли двух участников с заплыва; остались три пловца.

Леонид и Виктор ни разу не сорвали старта. Они стояли рядом, напряженные и спокойные.

Стартер четвертый раз крикнул: «Марш!» — и пловцы прыгнули в воду.

Как он плыл, — Кочетов не знал. Но он твердо помнил: ни разу перед ним на соседних дорожках не мелькали руки пловцов. Значит, он все время шел впереди.

И только когда главный судья объявил результат и трибуны загремели картечью аплодисментов, Леонид понял — он победил. Сто метров пройдены за 1 минуту 8,4 секунды! Такого времени даже он сам не ожидал. Важдаев пришел вторым: он отстал на целых две секунды.

Трибуны бушевали. Кочетов установил новый всесоюзный рекорд. И какой! На самой короткой дистанции так резко оторвался от всех пловцов! Леонида обнимали и поздравляли. Он крепко пожимал все тянущие к нему руки, радость бурлила в нем, наполняла все его тело. Победа! Вот она, победа, к которой он так стремился!

Но тут он увидел вдалеке Важдаева. Виктор растерянно разводил руками и что-то хмуро, словно оправдываясь, объяснял своему тренеру. Лицо его было мрачным и даже показалось Кочетову злым. Настроение у Леонида сразу переменилось.

«Как нескладно все получилось! — расстроился он. — Учил меня Виктор, учил, и вдруг — я его обогнал!»

Леониду стало искренне жаль Важдаева:

«Ему, наверно, очень больно и обидно сейчас. С горячим гордым характером перенести такое поражение особенно тяжело. Тем более, что Виктор, конечно, не сомневался в победе. Как же быть?»

Кочетов продолжал пожимать руки пловцов и болельщиков, но мысли его тревожно стремились к Важдаеву: «Неужели мы теперь рассоримся?»

Он уже не радовался даже собственной победе: из-за нее теряет друга в тот момент, когда их дружба еще только зарождается и крепнет.

— Что приуныл, чемпион? — спросил Леонида кто-то из пловцов. — Веселиться надо, а не вешать носа!

Да, надо быть довольным и веселым, но Кочетов не мог. И вдруг он радостно встрепенулся. Протискиваясь сквозь толпу, к нему шел Важдаев. Раздвигая руками окружающих, Леонид быстро двинулся ему навстречу.

— Привет чемпиону! — непривычно тихо сказал всегда шумный Виктор и крепко, до боли, сжал обеими своими могучими руками ладонь Леонида. — Поздравляю…

Кочетов напряженно вглядывался в лицо друга. Важдаев хотел казаться веселым, но это ему плохо удавалось. Видно было, что он сильно огорчен своим поражением.

«И все-таки пришел поздравить меня!» — взволнованно думал Леонид.

— Спасибо, — искренне сказал он. — За все тебе спасибо, Виктор. Без твоей помощи не смог бы я сегодня… — он осекся. Не следовало напоминать Виктору о его поражении.

— Впрочем, ты не очень-то задирай нос! — сказал Важдаев. — Завтра — двухсотка. Клянусь очками моего тренера, — быть тебе битым!

Кочетов от всей души порадовался за Виктора. Крепкий парень — даже в такой момент может шутить.

— Готовь новые очки для тренера! — ответил Леонид, и впервые за весь вечер они оба дружно рассмеялись.

В гостиницу Леонид и Виктор возвращались вместе: они жили рядом, в соседних номерах. Уже в метро Важдаев вспомнил, что обещал сегодня быть у старшего брата. Тот устраивал небольшой семейный праздник в честь младшего брата-победителя.

— Хоть я и не победитель, все же поеду, — заявил Виктор и двинулся к двери, собираясь выйти из вагона и пересесть в другой поезд. Леонид остановил его.

— Поедем домой! — решительно сказал он. — Надо хорошенько выспаться. Завтра — двухсотка!

Виктор подумал и, хлопнув Леонида по плечу, согласился.

— Ладно! — смеясь, заявил он. — Надо выспаться. А то как же я тебя завтра буду бить?!

И они поехали в гостиницу.

Но и в двухсотметровке Важдаеву не удалось взять реванш. Он опять был вторым. Правда, на этот раз всю дистанцию Кочетов и Важдаев шли рядом. На последней, финишной двадцатипятиметровке они оба сделали стремительный рывок — «спурт». Но рывок сделали оба пловца, и поэтому ни одному не удалось вырваться вперед. И коснулись стенки они почти одновременно. Почти… но не совсем.

Важдаев отстал от Кочетова. Правда, всего на 0,2 секунды, но все-таки отстал.

И опять Леонид волновался, — не обиделся ли Виктор? И лишь когда они встретились в раздевалке и Важдаев — еще не остывший после схватки, сверкая своими черными, бешеными глазами, — все же поздравил его с победой. Кочетов радостно почувствовал: это настоящий друг.

— Ты, товарищ чемпион, не вздумай задаваться! — погрозил Важдаев. — Впереди много состязаний. Мы еще поборемся!

В гостинице Кочетову вручили сразу четыре телеграммы. Ленинградские друзья — Галузин, Гаев и Ласточкина — уже знали, что вчера он стал чемпионом страны в стометровке, и от души поздравляли его.

Но особенно тронула Леонида четвертая телеграмма. Она была не по-телеграфному длинной и нескладной. Чувствовалось, что отправитель — а вернее, целая группа отправителей торопились, писали ее прямо на почте, перебивая и дополняя друг друга.

В телеграмме были поздравления, пожелания дальнейших успехов, радость и гордость за Кочетова и снова поздравления и пожелания.

Заканчивалась эта сумбурная телеграмма неожиданно длинной, деловито-официальной подписью:

«По поручению физкультурников заводской плавательной секции староста Николай Грач».

Глава шестая. Семь : ноль

Леонид сидел в институтском читальном зале за маленьким столиком, на котором стояла лампа с зеленым абажуром и чернильный прибор. Перед ним лежала газета и две стопки книг — учебники по педагогике…

Казалось, в этом зале нет стен. Вокруг от пола до потолка высились длинные полки с книгами. Здесь всегда стояла прочная, напряженная, даже немного торжественная тишина. И каждый входящий сюда сразу невольно умолкал или начинал говорить шепотом. Только изредка слышался мягкий шум шагов, скрадываемый ковровыми дорожками.

Леонид пришел в читальный зал уже давно. Сначала он готовился к предстоящему завтра семинару по педагогике, а потом, отложив учебники, прочитал свежий номер газеты.

Пора было отдохнуть. Он вышел из читального зала и стал прогуливаться по длинному коридору. Мысли его сразу обратились к тому самому главному, что целиком поглощало его уже много дней.

Кочетов мечтал вступить в партию, но долго не решался подать заявление. Он часто думал: «В партию надо идти, когда ты на деле доказал, что можешь бороться за счастье людей, стал сознательным, закаленным бойцом. А я?»

Леонид теперь гораздо строже, ответственнее относился к любому своему поступку. В каждом сложном случае думал: «А как поступил бы на моем месте Гаев?»

Николай Александрович служил для Кочетова живым примером настоящего большевика — твердого, умного, решительного.

…Вернувшись в читальню, Леонид раскрыл учебник, стал сосредоточенно читать и конспектировать. Он работал долго, а когда оторвался от книги и взглянул на часы, — оказалось, уже без десяти минут восемь. Кочетов заторопился.

На восемь часов было назначено заседание бюро комсомольского комитета вместе с пловцами и игроками в водное поло.

«Горячий будет разговор!» — думал он, шагая по институтским коридорам.

На повестке дня стоял только один вопрос: позорный проигрыш команды ватерполистов.

«7 : 0! — вновь переживая этот позавчерашний матч, возмущенно думал Леонид. — И кому проиграли? Медикам — слабенькой команде, в которой нет ни одного пловца-перворазрядника, не говоря уже о мастерах!»

А в команде института физкультуры — два мастера, четыре второразрядника и он, Леонид Кочетов, чемпион СССР.

Леонид был капитаном команды и играл центра нападения.

Кочетов понял причину поражения. Девять раз пасовал он мастеру Холмину. И девять раз Холмин терял мяч. И не потому, что не умел обводить противников. Наоборот, он отлично владел мячом. Но Холмин всегда стремился обязательно сам бить по воротам, бить во что бы то ни стало, из любого, даже невыгодного положения.

Особенно обидный случай произошел на двенадцатой минуте матча. Леонид прорвался на поле противника. У ворот «Медика» находился всего один защитник. Кочетов точно передал мяч налево Холмину, тот по пояс выпрыгнул из воды и хорошо принял мяч. Вратарь «Медика» нервно заметался в воротах. Положение было ясным: Кочетов в центре, Холмин слева и Кусков справа насели на ворота «Медика», охраняемые лишь растерявшимся защитником да вратарем. Это был верный гол.

— Отдай мяч Кускову! — крикнул Леонид, когда защитник «Медика» метнулся к Холмину, загородив от него ворота.

Кусков был свободен. Его не прикрывал никто из медиков, которые увлеклись нападением и перебрались к воротам лесгафтовцев. Холмин слышал слова Кочетова. Он видел, что Кусков не прикрыт. И все-таки не отдал мяч, а сам ударил по воротам.

«Аплодисментов захотел!» — гневно подумал Леонид.

Защитник легко отбил мяч и передал его своему вратарю. Тот точно бросил его центру нападения, и не успел Леонид глазом моргнуть, как мяч уже трепыхался в сетке.

Ничего не могло быть досаднее — лесгафтовцы должны были забить верный гол, а вместо этого вынули мяч из своих ворот.

Разозлившись на Холмина, Кусков тоже стал играть на свой страх и риск, издалека безуспешно, колотя по воротам. Вся игра расстроилась…

В комитете комсомола уже собралось человек сорок: члены комитета, пловцы, игроки институтской команды. В углу, у самых дверей, сидела хмурая Аня Ласточкина.

— Помоги, Леонид, — обратилась она к Кочетову, как только он вошел. — Ума не приложу…

— Что случилось? — встревожился Кочетов.

— Сегодня плыла стометровку — и, понимаешь, ерунда какая… Неожиданно для самой себя показала второй разряд!

— Ну, беда не велика! — засмеялся Кочетов. — Хорошо плавать — не грех. Великий английский поэт Байрон отлично плавал, одним из первых переплыл из Европы в Азию через Геллеспонт. И Юлий Цезарь прекрасно плавал. А древние греки даже называли калекой человека, «неумеющего читать и плавать». Об этом еще Платон[4] в своих «Законах» писал. Вот ты сегодня и доказала, что ты не калека!

— Все смеешься! — нахмурилась Ласточкина. — Мне Галузин советует теперь серьезно тренировать сто метров кролем.

— Ну и тренируй!

— Тренируй! А Козьмин не отпускает: ведь я по бегу тоже второй разряд имею! Он говорит: надо немного поднажать и первый получу!

— Да, просто безвыходное положение! — улыбаясь, согласился Кочетов.

В этот момент секретарь комитета постучал стеклянной пробкой по графину и пригласил Кочетова за председательский стол: Леонид был членом комсомольского бюро.

— Итак, семь : ноль, — мрачно сказал секретарь комитета. — Прошу высказываться!

Он внимательно оглядывал собравшихся.

Секретарь комсомольского комитета имел очень подходящую к его работе фамилию, — Молодежников. Он часто шутил, что именно из-за этой фамилии студенты и выбирают его третий год подряд секретарем комитета.

Как и ожидал Леонид, собрание сразу стадо бурным. Первым выступил Холмин. Он в прошлом году играл в сборной Ленинграда и считал себя авторитетом во всем, что касалось водного поло.

— Надо усилить команду, — резко заявил Холмин. — Наши второразрядники робко играют, без инициативы…

— С тобой проявишь инициативу! — крикнул кто-то. — Ты ребятам и подержать мяча не даешь, боишься из рук выпустить!

Послышался смех.

Секретарь комитета постучал стеклянной пробкой о стакан. Холмин спокойно подождал, пока наступит тишина, и даже, когда стало тихо, для авторитетности еще немного помолчал.

— Без злости играют второразряднички, — невозмутимо продолжал он. — По-дамски! Им бы пинг-понгом заняться — шарик перекидывать по столу. Спокойно и хорошо!

— Правильно! — раздался возглас, но его сразу же заглушили возмущенные крики.

Холмин поправил галстук и неторопливо прошел на свое место в первом ряду.

— Кто хочет выступить? — спросил секретарь.

Все молчали. Многие чувствовали, что мастер Холмин не прав, но не знали, в чем же причина неудач.

— Дай мне слово! — попросил Леонид.

— Подожди! Ты как член бюро потом скажешь, остановил его Молодежников. — Кто желает выступить?

В последнем ряду поднялась рука.

— Говорите, товарищ Ласточкина! — предложил секретарь.

— Я, правда, не играю в водное поло… — начала девушка, — но…

— А ты попробуй! — крикнул Холмин. — Кажется, все уже перепробовала. Только водное поло и бокс еще остались! — и плотно сжал тонкие губы, довольный своей остротой.

Он ожидал услышать общий смех, но засмеялись только два его друга, сидевшие рядом с ним. Остальные даже не улыбнулись.

— Я не играю в водное поло, — спокойно повторила Аня. — Но я была на прошлом матче. И скажу прямо — мастер Холмин попросту «зажимает» второразрядников. А мастер Кусков следует его примеру. Холмин ведет себя как прима-балерина: закончит свою сольную партию и ждет оваций. Он бы, наверно, еще и кланяться стал, да в воде это трудновато.

— Правильно! — крикнул кто-то.

— Ерунда! — перебил другой голос. — Не хватает еще, чтобы всякие не то волейболистки, не то велосипедистки учили плавать опытных пловцов!

Слово взял один из второразрядников.

— Может быть, я и плохо играю, — сказал он. — Но, честно говоря, я сам этого не знаю!.. Не знаю, — под смех присутствующих повторил он. — Откуда мне знать, если за всю прошлую игру мяч всего-то раз пять побывал у меня в руках?!

Спор разгорался. У Холмина нашлись защитники. Они указывали, что Холмин опытный ватерполист, блестяще владеет мячом и молодежи надо бы поучиться у него, а не критиковать. Слово взял Леонид.

— Представьте, какая получится какофония, если все музыканты в оркестре захотят щегольнуть своим мастерством, — сказал он. — Флейта станет заливаться, не слушая скрипки; скрипка будет петь, не оглядываясь на арфу, а барабан и литавры начнут греметь, заглушая все другие инструменты. К счастью, этого не бывает. Музыканты слушаются дирижера и играют согласованно.

— Холмин напоминает мне взбесившийся барабан, — сказал Леонид, и все заулыбались. — Гремит! Хочет обязательно один всю команду заменить. Не понимает, что, как бы хорошо он ни владел мячом, — один в поле не воин. Маяковский хлестко высмеял такого единоличника:

«Единица!

Кому она нужна?!

Голос единицы

тоньше писка.

Кто ее услышит? —

Разве жена!

И то,

если… близко».

— Я, может быть, неточно процитировал Маяковского, — сказал Леонид под общий смех, — но мысль у него именно такая. А в другом стихотворении Маяковский говорил:

«Народа — рота целая,

Сто или двести,

Чего один не сделает —

Сделаем вместе».

Почему победили медики? Слаженностью, дисциплинированностью, сплоченностью своей они нас побили. Ведь каждый их игрок в отдельности уступает нашему игроку — и плавают медики хуже нас, и мячом владеют хуже. Но дружно играют — и победили, заслуженно победили!

— Тут не детский сад! Слышали мы эти разговоры! — с места крикнул Холмин. — А что ты конкретно предлагаешь?

— Предлагаю решительно покончить с индивидуальной игрой некоторых наших мастеров.

— Тебе хорошо говорить! — крикнул Холмин. Ты — центр нападения! Все мячи к тебе идут!

— А мне это не важно, — ответил Кочетов. — Я не для себя — для общего дела стараюсь. И если команда считает нужным, я завтра же готов играть не центр нападения, а кого угодно, хоть защитника.

— Да ну? — вызывающе крикнул Холмин.

Леонид ничего не ответил, но так взглянул на Холмина, что все поняли — он не хвастает.

— Ладно! — крикнул Холмин. — Я могу не играть в следующей встрече. Посмотрим, как вы без меня победите!

— А за такие речи можно и вообще из команды попросить! — сказал кто-то. — Скатертью дорожка!

В комнате сразу наступила тишина. Холмин побагровел, медленно встал и не спеша направился к выходу. Он, очевидно, ожидал, что его окликнут, задержат, не дадут уйти из команды. Но все молчали.

Хлопнув дверью, разъяренный, он ушел.

Сразу поднялся шум. Все были возмущены поведением Холмина. Решение приняли быстро: Холмину объявить выговор, из команды его исключить. Играть дружно и, как сказал секретарь комитета, — «хоть кровь из носу, а следующий матч выиграть».

* * *

В огромном спортивном зале было непривычно пусто и тихо. Только в дальнем конце упорно повторял одно и то же упражнение на кольцах высокий юноша в синих тренировочных брюках. В противоположном углу зала, возле рояля, сидели на низкой гимнастической скамье Аня Ласточкина и Кочетов в трусах и майках. На коленях у них лежали раскрытые учебники английского языка. Леонид читал, Аня слушала.

Обычно они занимались по вечерам у Ани. Но сегодня у них были билеты в Филармонию. После занятий гимнастической секции ехать домой уже не имело смысла. А в институтской читальне неудобно: нельзя ни читать вслух, ни говорить.

— Знаешь, Леонид, — сказала Аня, когда Кочетов старательно, но неуклюже выговаривая слова, закончил читать юмористический рассказ Марка Твена и, тяжело отдуваясь, замолчал. — Тебе надо больше читать, а главное — больше говорить по-английски.

— У меня язык непослушный, — смущенно улыбаясь, ответил Кочетов. — Туго движется.

— Нет, серьезно, Леонид! — сказала девушка. — Надо что-то придумать. Идея! — вдруг обрадовалась она. — Решено: отныне мы с тобой говорим только по-английски.

— Все время по-английски? — испугался Леонид. — И в столовой, и на собраниях, и в бассейне?

— И в столовой, и в бассейне, — решительно подтвердила Аня.

— Тогда мне придется стать великим молчальником, — объявил Леонид.

— Не выйдет, — засмеялась Аня. — Я тебя буду спрашивать, а ты не такой невежа, чтоб не отвечать.

— Это невозможно, Ласточка, — обеспокоенно возразил Леонид, но девушка строго перебила его:

— Speak English! What did you say?[5]

— Nothing![6] — хмуро ответил Кочетов.

Однако от Ани не так-то просто было отделаться.

Она упорно продолжала говорить по-английски, а когда Кочетов произносил русские слова, качала головой, будто не понимает.

Высокий юноша в синих тренировочных брюках спрыгнул с колец и подошел к роялю. Это был однокурсник Виктор Малинин.

— Тренируетесь? — улыбаясь, спросил он, указывая на английские книги.

— Yes, we are,[7] — сердито ответила Аня. — Will you join us?[8]

— Нет, нет! — испуганно поднял руки вверх Малинин и быстро убежал к кольцам.

Леонид и Аня занимались еще долго. Только в семь часов Аня объявила, что урок окончен. В восемь часов в Филармонии начинался концерт. Надо было спешить.

Кочетов, одевшись, вышел на институтский двор и у подъезда подождал Аню. Вместе они направились к трамвайной остановке.

— Опоздаем! — сказал Леонид.

— We shall be late,[9] — строго поправила девушка.

Кочетов махнул рукой, засмеялся, и они еще быстрее зашагали к остановке.

К счастью, трамвая не пришлось долго ждать. Леонид, задумавшись, протянул деньги кондуктору и вдруг неожиданно для себя сказал:

— Please, give me two.[10]

Кондукторша удивленно посмотрела на «иностранца».

— Куда надо-то? Петроградский сторона? — коверкая слова, вероятно думая, что так будет понятнее чужеземцу, участливо спросила она.

Аня, смеясь, перевела кондукторше просьбу Кочетова.

Трамвай, звеня, помчался по улице Декабристов к Казанскому собору.

Запинаясь, с трудом подбирая слова, Кочетов стал рассказывать девушке, как тяжело ему учиться.

Не хватает времени. Другим студентам хорошо — весь день свободен. Сиди себе и занимайся. А у него вечные тренировки и состязания. Недаром Галузин часто повторяет:

— Удержать звание чемпиона гораздо труднее, чем выиграть его!

Леонид теперь хорошо понимал, как глубоко прав тренер. Трудно быть чемпионом. Надо все время тренироваться, непрерывно улучшать показатели. Чемпион — это своего рода мишень для пловцов. Все они стремятся «догнать» его и обойти.

Времени для учебы остается мало. А тут еще занятия с заводскими пловцами, работа в комитете комсомола, руководство кружком агитаторов-пропагандистов. Вдобавок комитет еще поручил ему, как капитану команды, добиться решительного перелома в игре институтских ватерполистов. Тренера команды вызвали в Москву, и Кочетов должен заменить его.

— Да что говорить! — с досадой махнул рукой Леонид, переходя на русский язык.

— Speak English, — напомнила Аня.

— Ну, Ласточка, дай хоть три минуты по-человечески поговорить, — взмолился Леонид.

Аня разрешила.

И тут изумленные пассажиры услыхали, как «иностранец» вдруг бойко и совершенно чисто заговорил по-русски.

* * *

На первой же тренировке команды ватерполистов Кочетов заявил, что хочет перейти из нападения в защиту. Леонид считал, что он должен так поступить. Надо доказать, что на совещании в комитете комсомола он не хвастал.

Но все игроки дружно запротестовали.

— Ты же отличный центр нападения! — заявил один из защитников. — Не равняй себя с Холминым.

— Это в тебе, Леонид, ложная гордость заговорила, — сказал другой защитник.

И Кочетов понял, что товарищи правы. Он остался центром нападения и стал готовить игроков к будущим матчам. Через месяц предстояла встреча с «Зенитом», и ее надо было выиграть во что бы то ни стало.

Леонид резко изменил систему тренировки — он стал обращать главное внимание на сплоченность, сыгранность команды.

Добиться этого было не так-то просто. Всем известно, что водное поло, как и футбол, — игра коллективная, и побеждает та команда, которая играет дружнее. Но вот попробуй, находясь у ворот противника, удержаться от соблазна и не ударить, а передать мяч соседу, только потому, что тот находится в более выгодном положении. Ох, как это нелегко! Ведь каждому хочется самому забить гол, стать героем дня.

Трудности усугублялись еще и тем; что вместо Холмина в команде появился новый игрок — Решетников. Все игроки уже привыкли друг к другу, и Решетникову надо было быстро сыграться, слиться с командой.

Дважды Кочетов провел тренировочные игры с командами «Торпедо» и «Крылья Советов».

Сколько раз в этих матчах Леонидом, овладевало искушение самому прорваться к воротам противника и забить гол! Но он сдерживал себя.

Леонид знал, — такая тактика, вероятно, привела бы к выигрышу в матчах со слабыми командами «Торпедо» и «Крылья Советов», но она не могла обеспечить победу против сильного противника. Умная и сильная команда сразу увидела бы, что игра лесгафтовцев строится на одном Кочетове. Противник «прикрепил» бы к нему одного из своих игроков, который ни на мгновение не терял бы его из виду и парализовал его игру, а вместе тем и игру всей команды лесгафтовцев.

Нет, индивидуальная тактика не годится! И Кочетов, сдерживая себя, передавал мяч своим более слабым товарищам. Правда, они еще недостаточно хорошо владеют мячом, не умеют точно и сильно бить по воротам, направляя мяч в верхний угол, куда трудно дотянуться вратарю, но пусть учатся. Зато потом их дружная, слаженная игра обеспечит победу над любым, даже очень сильным противником.

Лесгафтовцы потерпели два поражения в тренировочных матчах. Но — странное дело! — настроение команды не упало. Наоборот, с каждым днем у ватерполистов росла уверенность в своих силах, уверенность в победе. Игроки чувствовали — они на правильном пути.

А между тем эти проигрыши вызвали много толков и пересудов в институте. Мастер Холмин и его друзья Ходили гордые.

«Наша хата с краю! — как будто говорили их довольные физиономии. — Разогнали хороших игроков — теперь сами отдувайтесь!»

Секретарь комитета комсомола вызвал Кочетова к себе и долго расспрашивал о тренировке команды.

Леонид успокаивал его, говорил, что все идет нормально и результаты скоро скажутся. Но Молодежникова это, очевидно, не успокоило.

Вскоре он вместе с Гаевым появился в бассейне.

Чтобы не смущать тренирующихся игроков, они сели в самом верхнем ряду трибуны.

Кочетов играл и взволнованно думал: «Поймут ли они необходимость и полезность этих проигрышей? Не собьют ли их с толку первые неудачи?»

Когда тренировка кончилась, Молодежников и Гаев спустились с трибуны.

— Так держать! — кратко сказал Николай Александрович.

И все-таки свой следующий ответственный матч на первенство города с одной из сильнейших ленинградских команд — «Зенитом» — лесгафтовцы проиграли. Проигрыш был обидный и глупый. Перед матчем неожиданно выбыл из строя один из защитников, у которого произошло растяжение связок на ноге. Пришлось срочно заменить его запасным. Несмотря на это, всю игру лесгафтовцы вели дружно и напористо. За минуту до конца матча счет был 6 : 6. Судья уже поглядывал на секундомер и поднес к губам свисток, как вдруг один из зенитовцев прямо с центра поля послал мяч в ворота противника.

Удар был на авось, но вратарь лесгафтовцев, видимо, уже собирался кончать игру и пропустил этот неожиданный, но совсем легкий мяч. Через несколько секунд раздался серебристый звук судейского свистка. Со счетом 7 : 6 окончился этот матч.

Институтская команда не сдержала своего обещания. Первое выступление в обновленном составе окончилось неудачей.

Первенство города оспаривало семь команд.

Теперь, чтобы вырваться вперед и занять призовое место, лесгафтовцам надо было обязательно выиграть все оставшиеся четыре матча.

— Играй сам, — советовали Кочетову встревоженные друзья и болельщики. — Ну ее по боку, эту коллективную игру. Так недолго и на последнем месте очутиться!

Но Леонид твердо решил не менять тактики.

Секретарь комсомольского комитета снова позвал его к себе. Молодежников был в растерянности. С одной стороны, тренировки идут как будто правильно, но, с другой стороны — в таблице появился новый ноль.

Секретарь сам был не ватерполистом, а боксером, и не решался давать какие-либо советы. Но ему хотелось еще раз проверить, не легкомысленно ли поступает Кочетов.

— Ты понимаешь, что происходит? — тревожно спрашивал Молодежников. — Спортивная честь нашего института висит на волоске.

— Понимаю!

— И уверен, что прав?

— Уверен!

Так, ни до чего не договорившись, они расстались.

Перед следующим матчем Леонид волновался даже больше, чем перед первенством СССР, когда боролся с Важдаевым за звание чемпиона. Противником на этот раз был «Спартак», который провел уже три встречи и все три выиграл. Лесгафтовцев, с их двумя поражениями, большинство болельщиков не считало серьезными соперниками «Спартаку».

Но этот матч институтская команда выиграла. И выиграла так легко, что многие удивились. Все объяснялось очень просто. Спартаковцы большинство мячей посылали правому краю, который славился своими пушечными ударами по воротам. Но лесгафтовцы быстро раскусили эту примитивную тактику и «привязали» к правому краю спартаковцев своего лучшего защитника.

Правый край был скован, и нападение «Спартака» сразу выдохлось.

А лесгафтовцы играли с подъемом, с первых минут захватили инициативу и без особого труда закончили матч со счетом 8 : 3 в свою пользу.

Наконец-то упорные тренировки принесли плоды!

Но радость команды была кратковременной. На следующий день Кочетов получил сразу две телеграммы. В первой — Всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта предлагал ему срочно выехать в Севастополь на соревнования, в которых примут участие лучшие пловцы.

Вторая телеграмма была от Важдаева. Она состояла всего из трех слов: «Мы еще поборемся!»

Члены институтской команды очень огорчились. Теперь, когда дела наладились, отъезд лучшего игрока был особенно обидным. Один лишь Кочетов не унывал. Он был уверен, что и без него нынешняя сплоченная, дружная команда института добьется победы.

«Как хорошо, что мы подготовили сильных запасных игроков!» — радовался Леонид.

Он без колебаний поставил вместо себя Бирюкова, хорошего нападающего из запаса, и уехал.

* * *

По морю прыгали тысячи веселых солнечных зайчиков. Вода переливалась и блестела, как серебро, будто на поверхности ее вдруг появились тысячи рыб и, сверкнув чешуей, снова уходили в глубину.

Казалось, глядишь на какую-то очень яркую, солнечную, нарисованную прозрачными акварельными красками, картину. Художник рисовал ее двумя красками — белой и сине-голубой.

Сине-голубым было сверкающее море, высокое чистое небо, в прозрачной синеве таяли далекие вершины гор, ярко синели широкие воротники матросов.

Белым был выгоревший от солнца прибрежный песок, полоса прибоя, барашки на море; сверкали белизной маленькие чистенькие домики на берегу, борта лодок и катеров.

И оба эти цвета объединялись в трепетавших на ветру бело-голубых легких шелковых спортивных флагах.

«Почему назвали это море Черным? — думал Кочетов, стоя на корме катера. — Оно же голубое!»

Мелкие волны лениво ударялись о борт, чуть-чуть покачивая маленькое суденышко. На корме рядом с Леонидом стояли Важдаев, судья — старый пловец Рогов, с красной повязкой на рукаве — и еще несколько пловцов. Все они были в белых костюмах, и у всех на груди висели бинокли, которые, впрочем, оказались ненужными. Впереди открывалась широкая панорама: Севастопольская бухта с четкими силуэтами кораблей, лодки и катера, снующие по ультрамариновой воде, широкой дугой изогнувшийся берег и далекие горы.

Ровно в полдень от борта одного из кораблей оторвался белый дымок, и тотчас над морем прокатился гул далекого орудийного выстрела.

Начался традиционный ежегодный проплыв моряков. Число участников этого проплыва росло из года в год. Когда-то их было всего двести, а в этом году плыло пять тысяч пятьсот моряков.

На глазах у Кочетова и Важдаева все эти пять тысяч пятьсот человек построились в воде большими квадратами, длинными шеренгами, вытянутыми прямоугольниками и, сохраняя строй, поплыли вдоль берега.

— Смена, смена растет!

Рогов, улыбаясь, смотрел на плывущих моряков. Лицо и шея его покраснели от загара. И над красным лбом странно было видеть белую, наголо обритую голову.

— Я вот вчера был на соревнованиях мастеров, — оживленно продолжал Рогов, обращаясь сразу и к Кочетову, и к Важдаеву. — Смотрел, как вы плыли. Хорошо работаете, слов нет…

— Спасибо! — ехидно поклонился Важдаев.

— А ты не сердись! — сказал Рогов. — Я ведь без намеков говорю.

Пловцы, стоявшие вокруг, засмеялись.

Вчера были показательные выступления. Участвовало восемнадцать мастеров спорта. Важдаев перед соревнованием заявил, что обгонит всех. Однако выполнить свое обещание не смог. И опередил его не только Леонид. Случись так, было бы еще полбеды: Кочетов — чемпион, ему и проиграть не обидно… Но впереди Виктора оказался также совсем молодой, мало известный мастер Сомов из минского «Спартака».

Пловцы смеялись, вспоминая, с каким изумлением Важдаев после соревнования оглядывал Сомова, словно все еще не веря, что этот парнишка сумел обогнать его.

— Я без намеков говорю! — повторил Рогов. — Хорошо вы вчера плыли. А сейчас смотрю и думаю, — не было бы у нас ни Кочетова, ни Важдаева, если бы за ними не стояли десятки тысяч других пловцов. Вот она — наша будущность!

К катеру приближалась группа моряков. Плывущий впереди, увидев на палубе Кочетова и Важдаева, весело подал какую-то команду, и все пловцы разом перешли с брасса на баттерфляй. Словно быстрокрылые бабочки, пронеслись моряки мимо катера.

— Видели?! — изумился Важдаев. — Уже успели?!

Это в самом деле казалось невероятным. Ведь еще так недавно во всем Советском Союзе только Важдаев и еще несколько мастеров владели этим самым сложным способом. плавания. И вдруг — целый отряд моряков плывет баттерфляем!

Палуба дробно затряслась, внизу негромко застучал мотор. Катер двинулся и медленно пошел невдалеке от пловцов, сопровождая их. Рядом плыли другие катера, украшенные лозунгами и флагами.

С берега неслись медные голоса труб, звон литавр, удары барабанов.

Вскоре первая группа моряков достигла финиша. Зрители, усыпавшие берег, встретили пловцов аплодисментами и приветственными криками. Не успел еще этот первый отряд моряков выйти из воды, как к финишу подошел еще один плотный четырехугольник. Вслед за ним все новые и новые группы пловцов заканчивали дистанцию.

— Увидите, — ни один не сойдет! — гордо сказал Рогов.

После праздника Кочетов, Важдаев и другие приезжие пловцы-мастера направились в гостиницу обедать.

В вестибюле гостиницы Кочетову вместе с ключом от номера девушка вручила телеграмму.

— «Молния», — сказала девушка, — еще утром принесли, да вас не было.

Кочетов развернул телеграмму. Она была из Ленинграда.

«Матч выиграли тчк счет семь четыре», — сообщали своему капитану студенты-ватерполисты.

— Что за ерунда?! — сердито проговорил он, протягивая телеграмму Важдаеву.

— Опять недоволен?! — изумился Виктор, которому Леонид уже рассказывал об институтской команде. — Выиграли матч! Радуйся!

— Радуйся! — сердито передразнил его Кочетов. — Знаем мы эти милые шалости почты!

Он вынул из кармана другую телеграмму с уже потрепанными краями и протянул ее Важдаеву.

— Читай! Три дня назад получил.

«Матч выиграли тчк счет семь четыре», — сообщалось в ней.

— Ага! — понимающе протянул Виктор. — Копию тебе почта прислала. Вот работнички — о чем они только думают?! Ну, я им сейчас пропишу!

Он, даже не поднимаясь к себе в номер, тут же в вестибюле подошел к телефону.

— Почта? — закричал Важдаев, держа перед глазами обе телеграммы. — Вы что людей обманываете? Не первое апреля! В чем дело? — переспросил Виктор. — А в том, — проверьте-ка, почему доставлены в гостиницу две одинаковых телеграммы. Кому? Кочетову — чемпиону Советского Союза!

— Это я для пущей важности, — зажав трубку ладонью, хитро подмигнул он Леониду.

Почтовый работник долго выспрашивал у Важдаева номера телеграмм и их содержание.

— Да вы не тяните! — горячился Виктор. — Сознайтесь уж честно: напутали — и все тут! Проверите? А чего тут проверять! Ну, хорошо, я подожду!

Несколько минут он со скучающим видом постоял у аппарата.

— Что?? — вдруг спросил он, и Леонид увидел, как лицо Важдаева сразу вытянулось. — «Молния»? М-да! Все ясно! Спасибо и извините!

Он с размаху положил трубку на рычаг и повернулся к Кочетову.

— Кавун! — сердито крякнул Виктор. — Глаза надо иметь. Это у тебя какая телеграмма? — потряс он одной бумажкой. — Простая! А это какая? — помахал он другим листком. — «Молния». Понимать надо. Две разные телеграммы, а не копии. Два матча твои студенты выиграли!

Глава седьмая. Настоящий друг

Прошел почти год.

Однажды теплым майским вечером Виктор и Леонид сидели в маленькой комнате Важдаева в Москве. Комната была типично холостяцкая. Простая узкая койка, покрытая коричневым байковым одеялом, несколько стульев, шкаф, диван да стол составляли мебель. В комнате было чисто, но как-то слишком голо. Отсутствовали всякие занавесочки, салфеточки, безделушки и украшения, с помощью которых заботливые хозяйки создают уют.

С потолка свешивался большой ярко-желтый абажур, похожий на огромный подсолнух. Этот «семейный» абажур — подарок старшего брата — производил странное впечатление в холостяцкой комнате. Странно выглядели и расставленные на некрашеной, очевидно самодельной полке сверкающие хрустальные вазы, серебряные кубки и бронзовые статуэтки-призы, завоеванные Виктором.

Время было уже позднее, но за окном, как всегда, шумела никогда не затихающая московская улица. В комнату доносились гулкие гудки автомобилей, басовитые сирены троллейбусов и автобусов, шум толпы и далекая музыка.

Леонид только вчера приехал из Минска. Целый месяц провел он там, тренируя молодых белорусских пловцов, участвовал «вне конкурса» в первенстве Белоруссии и незадолго до отъезда установил там новый мировой рекорд в двухсотметровке.

…Поездка по Белоруссии утомила его. И вот сейчас Леонид сидел на диване рядом с Виктором и отдыхал. Собственно говоря, отдыхать было некогда. Завтра Кочетов и Важдаев должны сдать в редакцию «Комсомольской правды» статью о советских пловцах. К тому же Леонид обещал завтра выступать по радио: рассказать о состязаниях в Белоруссии.

— Ну, начнем работать по-настоящему! Главное, не ленись! — сладко потягиваясь, произнес Кочетов любимую фразу Галузина, и шутя ткнул Виктора в бок. — За работу, лентяй! Быстрей! Не платочки вышиваешь!

Они засмеялись и пересели к столу, на котором лежали вырезки из газет, брошюры, грамоты, дипломы, альбомы и фотографии. Леонид пододвинул к себе стопку бумаги. На верхнем листе было написано: «Советские пловцы должны плавать быстрее всех в мире!» Это был заголовок будущей статьи. Больше они еще ничего не успели сделать.

— На старт! — улыбаясь сказал Леонид и, обмакнув перо в чернила, приготовился писать.

— Отставить! — скомандовал Виктор.

Он взглянул на часы и, включив радиоприемник, стал быстро настраивать его. В комнату ворвались гортанные иностранные слова, потом воющие звуки джаза, затем мужской голос медленно и внятно, по буквам произнес:

— Се-год-ня, запятая, как со-обща-ет наш корреспон-дент, запятая, повторяю, наш корре-спон-дент, запятая, до-нец-кий шах-тер Ку-ла-гин, повторяю, Ку-лагин, вы-дал на го-ра, повторяю, на го-ра, ре-корд-ное коли-чество угля, повторяю…

Виктор снова стал вертеть ручку настройки, — послышался гром аплодисментов, гулкие звуки барабана, потом женский голос сообщил:

— Беспосадочный перелет Москва — Северная Америка, недавно совершенный советскими летчиками Коккинаки и Гордиенко, еще раз доказал всему миру мастерство, смелость и могущество наших соколов. Благополучно приземлившись на острове Мискоу, Коккинаки и Гордиенко…

— Молодцы ребята! — сказал Виктор и снова повернул ручку настройки.

— «Последние известия», — сказал он и подмигнув Кочетову. — Сейчас услышим о тебе!

— Брось! — рассердился Леонид и попытался выключить приемник. Он все еще не привык к громко славе и, встречая свою фамилию в газете, до сих пор смущался и краснел.

Виктор крепко схватил его за руку и не подпустил к приемнику. Женщина-диктор рассказывала о мощном заводе, выстроенном в Узбекистане; о пуске новой доменной печи в Магнитогорске.

— Ленинградские тракторостроители, — вдруг объявила она.

Леонид прислушался.

Женщина начала говорить о заводе, где он руководил плавательной секцией.

Сначала шли незнакомые имена. Но вот Леонид насторожился. Диктор читала: «Все больше молодежи на заводе включается в стахановское движение. Многие тракторостроители-комсомольцы выполняют две и три нормы в год. Среди лучших токарей завода — комсомолец Николай Грач… В соревновании кузнецов второе место занял комсомолец Виктор Махов…»

— Твои ученики? — спросил Важдаев, видя, с каким интересом слушает Кочетов передачу.

— Мои орлы! — радостно ответил Леонид.

А диктор уже рассказывала о ходе сева в стране и постановке нового спектакля во МХАТе. Потом к микрофону подошел мужчина.

— Новый мировой рекорд! — объявил он. — На днях на соревнованиях в Минске выдающийся советский пловец Леонид Кочетов, неоднократный чемпион СССР, блестяще проплыл двести метров, установив…

Тут Леонид вырвался из крепких рук Важдаева и выключил приемник.

— Давай работать! — сердито сказал он.

— Не нервничайте, товарищ… тот, который выдающийся, блестящий, неоднократный и еще как там! — засмеялся Виктор.

Они сели за стол и начали писать статью. Вдруг Виктор заметил, что из книги, лежащей возле Леонида, торчит кончик фотокарточки. Виктор украдкой потянул за уголок и вытащил снимок: худенькая девушка с удивленными глазами и пушистой, небрежно перекинутой на грудь, косой.

— Так, — сказал Виктор, внимательно изучая карточку. — Значит, скрытничаем? Секреты?..

Леонид обернулся, вскочил и бросился к Виктору:

— Отдай!

— Но-но! — Виктор спрятал карточку за спину. — Уберите руки, товарищ неоднократный! Сомнете…

— Нахал! — воскликнул Леонид. — Отдай!

Виктор, не отвечая, изучал снимок.

— Симпатичная… Почему это хорошие девушки обязательно выбирают себе таких тюфяков, как ты? А вот такого героического парня, как я, например, обходят…

— Потому что ты — нахал! Отдай карточку! Не твоя же!

— Скажешь — твоя? — спросил Виктор.

— Конечно, моя!

— Подарила?

— Подарила.

— Сомнительно, — Виктор разглядывал оборотную сторону фотография. — Когда дарят, всегда на обороте пишут что-нибудь душещипательное. А тут пусто…

Леонид смутился. Да, Аня не дарила ему своей карточки. Но не объяснять же Виктору, что перед отъездом в Минск Леонид сам, без спроса, взял фотографию с ее столика. Попросту говоря, стащил…

— Займемся делом, — сердито пробормотал он.

Они опять принялись за статью. Но работа не клеилась.

Виктор взял листок бумаги и сосредоточенно занялся какими-то подсчетами.

Леонид пересел на диван, закрыл глаза. И сразу же увидел Аню. Вот они вместе бродит во зоосаду. Это было в тот день, когда он уезжал в Белоруссию. Аня давно говорила, что очень любит животных, особенно слона. От него веет таким спокойствием, такой силой и мудростью, что забываешь все свои маленькие огорчения и обиды.

Они долго наблюдали за слоном. Был он огромный, добродушный и, вероятно, очень старый. Его морщинистая кожа казалась потертой, пыльной, длинные дряблые уши, как вылинявшие тряпки, плавно покачивались при каждом движении.

Леониду все время хотелось попросить Аню, чтобы она вечером пришла на вокзал. Но он не решался. Так и уехал…

Мысли его перескочили к Виктору.

«Обязательно перегрызетесь, — вспомнил он зловещее предсказание Холмина. — Чемпионы — как голодные собаки: всегда меж собой лаются!»

«А мы вот и не перегрызлись», — обрадовался он.

Крепко подружились за последние годы Виктор и Леонид.

Они были самыми лучшими пловцами двух сильнейших команд, вечных соперников — «Большевика» и «Динамо».

Два друга были ярыми противниками в бассейне: ожесточенно боролись за честь своего спортивного коллектива, упорно стремясь обогнать один другого хотя бы на десятую долю секунды. Но кончался очередной заплыв, пловцы выходили из воды, и снова Кочетов и Важдаев становились друзьями.

Жили они в разных городах: Леонид, как прежде, в Ленинграде, а Виктор переселился из Киева в Москву. Но встречались друзья часто. После каждого соревнования — где бы оно ни проходило: в Горьком, Баку, Мурманске — безразлично, они оставались в этом городе на несколько дней, и тогда с утра до вечера их видели вместе. Они совместно тренировались, показывая друг другу свои последние достижения и «новинки», вместе ходили в театры, делились планами.

Если соревнования проходили в Ленинграде, Важдаев останавливался на квартире у Кочетова; когда соревнования были в Москве, Леонид прямо с вокзала отправлялся к Виктору.

Многие удивлялись, как могли так крепко дружить эти два постоянных соперника, люди с такими разными характерами. Кочетов был всегда спокоен, добродушен и в обычной жизни даже немного медлителен. Только на водной дорожке он преображался: там у него появлялись стремительность и необыкновенное упорство.

Важдаев, наоборот, отличался горячностью, любил остро, даже зло пошутить и вообще, как говорил Леонид, был «въедливым» парнем.

И все же они дружили.

На коротких дистанциях ни с Кочетовым, ни с Важдаевым не мог соперничать ни один пловец на всем земном шаре. А на средних дистанциях с ними могли тягаться только очень немногие заграничные чемпионы.

И все-таки Леонид был чуть-чуть сильнее Виктора. Болельщики уже привыкли: если Кочетов показывал 2 минуты 35,2 секунды, — значит, Важдаев пройдет эту дистанцию за 2 минуты 35,3 секунды. Одна или две десятых секунды — таков обычный интервал между ними. Поэтому большинство рекордов принадлежало Леониду, хотя и Виктор был пловцом сверхкласса.

Какая-то маленькая, почти неуловимая грань отделяла Важдаева от Кочетова. Виктор страстно стремился перешагнуть эту грань. Он упорно тренировался и добивался, наконец, своего: повторял последний рекордный результат друга. Но телеграф приносил весть, что и Леонид не терял времени даром.

Так, в вечном соревновании, и жили эти друзья, помогая друг другу и обгоняя один другого.

…Очевидно, Леонид, незаметно для себя задремал, сидя на диване. Проснулся он от резкого телефонного звонка. Протер глаза, потянулся. Виктор взял трубку.

— Кто говорит? — изумленно переспросил он и, зажав трубку рукой, прошептал:

— Осипов!

Дремота сразу слетела с Леонида. Он насторожился. Осипов был начальником отдела водного спорта во Bceсоюзном Комитете по делам физкультуры и спорта. Интересно, зачем он звонит поздно вечером?

— В Голландию? — переспросил Важдаев. — Кочетова или меня? Конечно, Кочетова!

Осипов что-то долго объяснял ему.

— Отдохнет! — сказал Виктор. — Не красна девица! Устал, так отдохнет!

Леонид, сидевший на диване, слышал громкий голос Осипова, убеждавшего в чем-то Важдаева.

— Не согласен! — хмуро сказал Виктор. — Не к чему выдвигать две кандидатуры. Ехать должен Кочетов! — и он повесил трубку.

— Что случилось? — спросил Леонид.

— Вот мудрец! — взволнованно расхаживая по комнате, громко ответил Виктор и недовольно посмотрел на телефонный аппарат. — Намечаются международные соревнования по плаванию. В Голландии. Встретятся восемнадцать стран. И впервые примет участие в таком крупном международном соревновании Советский Союз. И вот, понимаешь, Осипов хочет на завтрашнем заседании Комитета из брассистов предложить в команду тебя или меня. Почему меня, когда ясно, что ехать обязательно должен ты? А видите ли, Кочетов, мол, устал. Он только что вернулся из Минска, где целый месяц тренировал белорусских пловцов и выступал на соревнованиях.

— «Но ведь Кочетов-то плавает лучше меня!» — говорю я Осипову. А он отвечает: «Вы тоже пловец международного класса. Я уверен, что и вы наверняка побьете там всех». — И к тому же он, — Виктор сердито ткнул пальцем в телефонную трубку, будто в ней находился начальник отдела водного спорта, — всякие дипломатические соображения приводит. Мол, Кочетова и так знают за границей, хотя и не регистрируют его мировых рекордов. А мы докажем им, что у нас не один такой гений — Кочетов. У нас и Важдаев прославленным заграничным чемпионам не уступит…

— Ну что ж! Осипов здраво рассуждает, — сказал Леонид. — Почему в самом деле должен ехать я, а не ты?

— Почему? — Виктор взволнованно остановился перед Леонидом и, глядя на него в упор, раздельно, отчеканивая каждое слово, произнес:

— Потому что ты плаваешь лучше меня. Потому что ты там поставишь новые рекорды, и никто — понял? — никто! — не сможет уж тогда замолчать их. А я, хотя наверно тоже побью заграничных чемпионов, но рекордов не поставлю…

Леонид внимательно всматривался в лицо Важдаева.

Отказаться от такой почетной поездки?.. Это сможет не каждый, совсем не каждый!

«Откуда в этом резком, даже на первый взгляд грубоватом парне такая преданность? Такая чистота!» — взволнованно думал Леонид.

Он знал, какой трудной была жизнь Важдаева. Виктор рано потерял родителей, больше двух лет бродяжничал, ночевал под мостами и на вокзалах. Десятилетним хлопцем он исколесил почти всю страну. Привыкнув к «вольной» жизни, трижды убегал из детдомов. Но в четвертый раз попав в детдом, Виктор остался. Ему понравился молодой воспитатель — неистовый физкультурник. Воспитателю тоже приглянулся высокий, задиристый паренек. Виктор стал играть в футбол, бегал на коньках. В этом детском доме и отыскал его тренер Михаил Петрович, с которым они потом не расставались. Тренер привил ему любовь к воде, обучил стильному плаванию. Он сделал из озорного, вспыльчивого парнишки чемпиона.

Леонид молча встал и порывисто обнял друга.

— Ну, хватит! Не девочка! — недовольно поморщился Виктор. — Итак, решено! Едешь ты! И не воображай, пожалуйста, что я о тебе пекусь. Слава спорта нашего — вот что самое главное.

— Да, это главное, — сказал Кочетов. Он помолчал и прибавил:

— Но еду не я, а ты!

— А впрочем, — Леонид улыбнулся, — что мы спорим, как маленькие? Комитет завтра решит!

Так, ни до чего не договорившись, друзья снова сели писать статью. Они работали до поздней ночи.

Утром Виктор поставил на стол тарелку с десятком крутых яиц и кастрюльку с горячими сосисками.

— Блестящие блюда, — сказал он. — Без них холостяки всего мира просто пропали бы…

После завтрака он оделся и ушел.

— Отнеси статью в «Комсомольскую правду», — сказал он на прощанье Леониду.

— А ты куда?

— Дела! — неопределенно ответил Виктор.

Кочетов поехал в просторное здание на улице Правды, где помещалась редакция газеты.

Статью пришлось переделывать. Она не влезала в отведенный ей «подвал». Когда Кочетов сократил статью и продиктовал ее машинистке, было уже два часа дня. В пять часов Леонид должен был выступать по радио.

Он уже оделся и хотел уходить, как его позвали к телефону.

— Наверно, не меня?! — удивился Кочетов. — Никто же не знает, что я в редакции!

— А это уж вы сами разбирайтесь, — сердито сказала пожилая секретарша, с весьма заметными усами. — Полчаса трезвонят по всем редакционным телефонам.

— Леня? — услыхал Леонид в трубке голос Важдаева. — Наконец-то нашелся! Я уже все провода оборвал. Передаю трубочку! — ехидно добавил он.

— Кому?

Виктор не ответил.

К телефону подошел начальник отдела водного спорта Осипов.

— Товарищ Кочетов? — спросил он. — Тут у нас в Комитете Важдаев целый митинг устроил. Мы и не знали, что он такой оратор! Успел до заседания Комитета поговорить с Чепуриным, Максимовым и даже с самим председателем… Честно признаюсь, — неплохой агитатор…

Осипов засмеялся.

— Короче говоря, Комитет решил послать в Голландию вас. Важдаев сообщил, что вы в курсе дел и готовы ехать.

— Как готов? — воскликнул Кочетов.

Но Осипов, очевидно, не расслышал его слов.

— Едете вы, — повторил он. — Прошу завтра в двенадцать быть у председателя Комитета. До свидания!

Леонид растерянно повертел трубку в руках, несколько раз дунул в нее, но телефон молчал.

Вскоре аппарат снова пронзительно зазвонил. Кочетов взял трубку.

— Поздравляю! — насмешливо пробасил Важдаев. — В Голландии веди себя прилично: не спорь ни с кем. И не вздумай бунтовать — все уже решено!

На следующий день ровно в двенадцать часов Леонид вошел в огромный кабинет председателя Всесоюзного Комитета по делам физкультуры и спорта.

Первым, кого увидел Кочетов, войдя в кабинет, был Галузин. Тренер сидел на широком диване как раз напротив двери. Поймав удивленный взгляд Леонида, Иван Сергеевич усмехнулся и молодцевато подкрутил усы.

Недалеко от Галузина сидели еще три человека. Всех их Кочетов хороню знал: это были пловцы, чемпионы и рекордсмены страны: худощавый, острый на язык, Николай Новиков — лучший спринтер-кролист[11] Советского Союза, девятнадцатилетний Виталий Гусев — пловец на спине, поставивший недавно три всесоюзных рекорда, и Евгения Мытник — неоднократная чемпионка страны.

Председатель комитета — пожилой, лысый, с высоким выпуклым лбом и неторопливыми движениями, сидел за большим письменным столом, на котором было много серебряных и бронзовых статуэток. Одна статуэтка представляла собою гладкий, блестящий голубовато-синий камень, по которому стремительно мчался серебряный конькобежец. На другой статуэтке — отлитая из бронзы девушка бросала копье. Третья — в виде высокой мраморной горы, по которой ловко скользил вниз сжавшийся в упругий комок лыжник, высеченный из яшмы. Тут же разместились статуэтки, изображавшие боксеров и штангистов, футболистов и борцов.

На столе и вдоль стен кабинета на специальных подставках стояли хрустальные вазы, кубки.

Все это были призы, завоеванные советскими спортсменами на различных соревнованиях.

Рядом с председателем комитета сидел Осипов.

— Шалвиашвили будет? — негромко спросил председатель комитета.

— Нет. Я послал ему телеграмму. Сегодня он вылетает самолетом из Грузии, — ответил Осипов.

— Тогда начнем, — сказал председатель.

Он рассказал пловцам о предстоящих международных соревнованиях в Голландии.

— Вы знаете, товарищи, — говорил председатель комитета, — советские пловцы установили в последние годы несколько мировых рекордов. Но вам также известно, что Международная Лига пловцов отказалась зарегистрировать их. До сих пор официально не признан рекорд Мытник в плавании на спине, не внесены в международные таблицы три рекорда Кочетова по брассу.

— Как и все другие страны, участвующие в соревновании, Советский Союз посылает команду, состоящую из пяти пловцов. Кроме сидящих здесь товарищей, имена которых известны за рубежом, в команду зачислен молодой пловец Шалвиашвили. Он в этом году установил свой первый рекорд и еще не обладает большим опытом. Но мы сознательно включаем его в команду, чтобы показать Западу, какие у нас растут резервы. Руководителем команды назначается товарищ Галузин.

Председатель комитета сделал небольшую паузу и вышел из-за стола.

— Мне не нужно подробно рассказывать вам о нынешней напряженной международной обстановке, — негромко сказал он. — Вы знаете: в мире пахнет порохом. Объята пламенем Испанская Республика. На Дальнем Востоке японские вояки украдкой перешли границу на реке Халкин-Гол…

— Положение серьезное, — сказал председатель комитета. — Не исключено, что в Голландии найдутся желающие устроить нам всяческие пакости. От вас требуется большая выдержка, спокойствие, политическое чутье. За рубежом вы всегда должны помнить, что вы — представители великой страны социализма.

Мы будем пристально следить за вашими выступлениями за границей. Весь советский народ напутствует вас одним коротким словом: «Победите!»

— Вопросы есть? — спросил Осипов.

Все молчали.

— Нельзя ли включить в команду еще Важдаева? — неожиданно спросил Кочетов. — Это один из самых лучших советских брассистов. Он наверняка опередит иностранных чемпионов.

— Нельзя! — ответил председатель. — Всесоюзный комитет по делам физкультуры и спорта охотно направил бы за границу и Важдаева. Но двух пловцов-брассистов мы посылать не можем.

— Еще вопросы есть? — спросил Осипов.

Пловцы молчали. Все было ясно.

— Желаю вам успеха, товарищи! — сказал председатель комитета и крепко пожал руки всем пловцам. — Помните — советский народ уверен: вы возвратитесь победителями!

Глава восьмая. Гражданин страны Советов

Уже за неделю до международных состязаний пловцов, в которых участвовала и советская команда, над кассой бассейна «Овервинниг» висели огромные аншлаги: «Все билеты проданы».

Это была ложь.

На самом деле билеты вовсе не были проданы. Больше того, продажа еще даже не начиналась.

Все 33 тысячи отпечатанных на тонком картоне ярких сине-красно-желтых билетов лежали пачками по сто, двести, пятьсот и тысяче штук в левом верхнем ящике громадного стола в кабинете хозяина бассейна.

Перед хозяйским столом стояли два полных невысоких человека в модных пиджаках из нарочито грубой, но дорогой шерсти. Это были профессиональные спортивные барышники.

Хозяин бассейна, маленький, сухонький седой старик, господин Якоб Кудам сидел за столом неестественно выпрямив спину. От старости и болезней все его тело непрерывно дрожало, как студень. Дрожали тонкие, как у ребенка, ноги; тряслись сморщенные маленькие ручки; непрерывно качалась, дергалась из стороны в сторону, как на шарнирах, голова, а губы все время подпрыгивали, будто господин Якоб Кудам безостановочно что-то жевал.

Больше всего на свете Якоб Кудам ненавидел спорт и простоквашу. Но ненавистную простоквашу ему приходилось каждое утро глотать натощак по настоянию врачей и жены, а столь же ненавистное «спортивное дело» досталось Кудаму в наследство от отца. И он, чувствуя отвращение к спорту, все-таки занимался всю свою жизнь устройством спортивных состязаний. Ему принадлежал не только самый большой в стране плавательный бассейн «Овервинниг», но и стадионы, боксерские ринги, ледяные дорожки, теннисные корты и даже сами боксеры, футболисты, пловцы, теннисисты и конькобежцы.

Как только кто-либо из спортсменов отличался на состязаниях, агенты Якоба Кудама начинали за ним охоту, и в конце концов знаменитый спортсмен подписывал за приличное количество гульденов[12] контракт. По нему он обязывался впредь выступать только там, где ему укажет хозяин.

Еще в молодости Кудам понял, что «спортивное дело» в хороших руках даст не меньше, а может быть даже и больше гульденов, чем любое другое предприятие, за исключением, пожалуй, только военных заводов. Когда Якобу исполнилось двадцать два года, он, по совету отца, устроил свое первое крупное дело: организовал встречу чемпиона Канады по боксу Джо Риппайля с английским боксером Бэном Риккардом. Восемнадцать минут, в продолжение которых два боксера награждали друг друга увесистыми ударами, принесли организатору матча 80 тысяч гульденов.

Легкий заработок пленил его, и он стал ежегодно организовывать по два-три матча знаменитых боксеров.

Кроме денег, Якоба Кудама по-настоящему интересовали в жизни только две вещи: зонты и ручки.

В его большом, мрачном доме, удобно расположенном на набережной канала в центре города, были две комнаты, ключи от которых, как и ключи от сейфа, старик всегда носил с собой. Сюда не разрешалось входить даже слугам для уборки. Окна здесь никогда не открывались, пол не подметался, пыль не вытиралась.

В первой комнате находилась коллекция ручек. Старик собирал ее тридцать лет и утверждал, что другой такой коллекции нет ни у кого во всем мире.

Ручки тут хранились самые разнообразные: деревянные, костяные, металлические, пластмассовые, с перламутровой инкрустацией, и с головами драконов на конце. Были они иногда немногим больше спички и огромные, величиной со свечу. Попадались ручки с перьями стальными, золотыми и даже костяными или вовсе без перьев: на конце таких ручек торчало металлическое острие или катался маленький шарик в обойме.

На столах лежали и старинные гусиные перья, и новейшие американские авторучки, которые могли писать шестью цветами: стоило только повернуть головку — и цвет чернил сразу менялся.

В соседней комнате в специальных стойках торчали пыльные, выгоревшие от солнца, зонты. Их тоже имелось великое множество: красные и белые, черные и голубые, золотистые и расписанные причудливыми узорами. Некоторые зонтики — величиной с тарелку; другие огромные — под ними мог уместиться стол вместе с десятком сидевших за ним людей. Встречались зонтики очень дорогие — китайские и японские с ручками, отделанными слоновой костью и перламутром, были и простые.

Старик приходил в эти комнаты ежедневно. Он мог часами в одиночестве сидеть за столом и, бесконечно меняя ручки, писать одно и то же: «Якоб Кудам», «Якоб Кудам» — или открывать и закрывать зонты.

В этом заключался его отдых и единственное развлечение.

Сейчас, сидя в своем кабинете, старик решал очередную «спортивную» задачу. Немало приложил он трудов, немало дал взяток кому следует, чтобы состязания пловцов проходили именно в его бассейне. И добился цели. Теперь надо было осмотрительно, хитро и умело пожинать плоды своего труда.

Содержание бассейна и обслуживающего персонала во время состязаний, расходы на рекламу составляли 25 тысяч гульденов. Якоб Кудам выпускал на каждый день состязаний 10 тысяч билетов по цене до четырех гульденов, что давало за три дня соревнования 60 тысяч гульденов. Таким образом, он легко, без хлопот получал 35 тысяч гульденов прибыли.

Но это его не устраивало: предприимчивый делец жаждал получить больше. У него мелькнула мысль повысить цены на билеты, но он сразу же отверг ее — мог выйти крупный скандал. Зрители, чего доброго, взбунтуются и разнесут весь бассейн, как уже однажды было на стадионе Кудама. Разъяренные зрители в ответ на его жульничество сравняли с землей две центральные трибуны.

Подумав, Якоб Кудам выпустил еще 3 тысячи билетов на тот день, когда выступает знаменитый русский чемпион с такой ужасно трудной фамилией — Котшетофф. Правда, на трибунах бассейна едва-едва помещалось 10 тысяч зрителей. Остальным придется стоять вплотную друг к другу в проходах и за барьером. Оттуда не видно не только пловца, но и самой воды. Однако это не страшно. Зато господин Якоб Кудам положит в карман лишнюю тысячу гульденов.

Но и этого ему казалось мало.

Зная, как стремятся болельщики посмотреть русского чемпиона, Якоб Кудам не дал билетов в кассу бассейна. Вчера он продал первые 5 тысяч билетов по удвоенной цене спекулянтам-барышникам. Те задержали их у себя до самого дня состязаний. А когда отчаявшихся попасть на матч зрителей окончательно захватит спортивный азарт, барышники перепродадут им билеты и сами еще не плохо заработают на этом.

Якоб Кудам, глядя на двух спекулянтов, стоявших перед ним, сосредоточенно размышлял. Вчерашние барышники как-то слишком быстро согласились купить билеты за двойную цену. Уж не продешевил ли он?

Кудам, трясясь всем телом, медленно встал и с палкой в руке заковылял по кабинету. Огромные фотографии боксеров, футболистов, пловцов, развешенные по стенам кабинета, их молодые здоровые тела вызывали у этого больного старика привычное чувство раздражения. Барышники почтительно поворачивали головы вслед за хозяином бассейна. Губы Якоба Кудама тряслись, как всегда. Казалось, будто он бормочет про себя. Но на этот раз он действительно что-то шепотом подсчитывал.

— Могу! — наконец прошамкал старик. — Могу удовлетворить вашу просьбу и предложить вам, господа, три тысячи гульденовых билетов!

Спекулянты радостно переглянулись и кивнули.

— Каждый гульденовый билет идет по три гульдена! — решительно прибавил хозяин бассейна.

Барышники, остолбенев, смотрели на Якоба Кудама, но в этот момент в кабинет бесшумно вошел секретарь и доложил, что в приемной сидит господин Пит Эрнсте.

— Проси подождать! — прошамкал старик.

Услыхав имя известного ловкача-спекулянта, барышники заторопились, выложили на стол 9 тысяч гульденов и, получив билеты, ушли.

Старик, стоя в углу кабинета, нервно потирал ладони. Черт побери, кажется, опять продешевил!

Кивком головы приветствовал он вошедшего Пита Эрнста, высокого господина с расплющенным носом.

Пит Эрнсте был в молодости боксером, но теперь предпочитал умалчивать о своем боксерском прошлом. Дело в том, что раньше он обычно подкупал будущих противников, и за хорошую мзду они позволяли ему побеждать себя.

Но однажды какое-то влиятельное лицо заключило пари, поставив крупную сумму за победу Пита Эрнсте. Как назло, противником Пита на этот раз был упрямец, не пожелавший проигрывать. Наоборот, он сам уже во втором раунде[13] нокаутировал Эрнсте. Влиятельное лицо, потеряв крупную сумму, разозлилось на Пита и, узнав о всех его махинациях, подняло скандал.

Незадачливому боксеру пришлось навсегда покинуть ринг. Но неунывающий Пит не растерялся и стал спортивным дельцом.

Якоб Кудам даже не выслушал его до конца.

— Могу! — крикнул он. — Пять тысяч билетов! — и назвал сумму.

Старик ожидал, что покупатель, услышав учетверенную цену, пошлет его ко всем чертям. Но Пит Эрнсте лишь задумался на минуту и, не говоря ни слова, отсчитал 10 тысяч гульденов.

Не успела еще дверь закрыться за ним, как старик в бешенстве бросил палку об пол и закричал секретарю, вошедшему доложить о новых покупателях:

— Гони! Всех гони в шею!

Якоб Кудам решил не быть дураком. Завтра он продаст все билеты в шесть раз дороже их стоимости…

* * *

Международный матч пловцов должен был начаться в семь часов вечера. Но уже в четыре часа трибуны бассейна «Овервинниг» были набиты до отказа. Казалось, негде не только сидеть, но даже стоять, а люди все прибывали и прибывали.

Подкрашенная квасцами, неестественного цвета вода, какая бывает только в бассейнах, вспыхивала тысячами светящихся искр, отражая свет мощных ламп.

Бассейн был деревянный и старый, как его хозяин. Крыша над трибунами и водой отсутствовала. Скамейка со спинками стояли только в первых рядах; на «галерке» спинок у скамеек не сделали. «Галерочники» — не господа, и так посидят, — решил хозяин. Сразу чувствовалось, что бассейн строился с одной целью — вместить как можно больше зрителей. А все ли они будут видеть воду и пловца, — не интересовало владельца.

Многие болельщики не смогли попасть на матч. Им оказались не по карману вздутые цены на билеты. Наиболее страстные из этих не попавших на трибуны болельщиков заблаговременно разместились на крышах невысоких соседних домов. Даже на торчавшей недалеко от бассейна заводской трубе виднелись фигурки людей. Они сидели на ступеньках металлической лестницы, тянувшейся вдоль трубы.

В бассейне, у воды, на самых лучших, дорогих местах сидели мужчины в элегантных белых спортивных костюмах, в сшитых по последней моде, стянутых в талии длинных пиджаках, и дамы в нарядных туалетах. Многие из этих господ заплатили барышникам за билеты по 30–40 гульденов — столько, сколько получает рабочий за свой месячный труд.

На «галерке», в проходах и за барьерами виднелись черные блузы рабочих-портовиков, простые синие комбинезоны рыбаков, бушлаты моряков и яркие шерстяные свитеры спортсменов с эмблемами различных рабочих спортивных клубов на груди.

В разных концах зала стояли на возвышениях букмекеры.[14] Вокруг них все время бурлил людской водоворот. Подкупленные полицейские, как изваяния, неподвижно стояли спиной к ним: полицейские делали вид, будто не замечают, как букмекеры собирают от болельщиков ставки за ту или иную команду.

Страсти разгорались. Тут и там вспыхивали громкие споры, зрители азартно взвешивали шансы каждой команды.

На этом международном мачте собрались пловцы восемнадцати стран. Тут была и сильная команда Франции, и прославленная, команда Америки, в составе которой особенно выделялся, негр Джонсон. Прибыли команды Бельгии, Норвегии, Италии, Бразилии, Финляндии…

Должна была участвовать в мачте и команда «владычицы морей» — Британии, о которой английские газеты еще задолго до матча трубили, что ей обеспечено первое место. Но когда руководители английского спорта ознакомились с составами советской и американской команд, они поняли, что первого места им не видать, как своих ушей. И, чтобы не конфузиться, решили лучше вовсе не посылать на матч свою команду. Впрочем, об отсутствии англичан зрители отнюдь не жалели: «владыки морей» считались плохими пловцами.

Симпатии зрителей разделялись в основном между двумя командами. Конечно, каждый голландец хотел бы видеть впереди своих соотечественников. Но большинство болельщиков понимало, что вряд ли их родная команда имеет шансы на успех. Поэтому многие простые люди Голландии от всей души желали победы советским пловцам.

Только зрители первых рядов были согласны, чтобы победила любая команда, за исключением советской.

В бассейне с каждым мгновением становилось все более шумно. Мощные репродукторы, установленные во всех концах зала, вдруг перестали извергать скачущие звуки джаза. На минуту наступила тишина. Потом в горле репродукторов вдруг словно лопнула какая-то перепонка. К микрофону подошел спортивный обозреватель.

— Сегодня среди других спортсменов выступает советский пловец, «Северный медведь», господин Леонит Котшетофф, — заявил он. — По утверждению большевиков, господин Леонит Котшетофф недавно установил в России новый мировой рекорд в плавании брассом на груди на двести метров. Но Москва далеко, — ехидно заметил спортивный обозреватель, — и там очень холодно. Может быть, секундомеры от холода врут?! Или в русской минуте не шестьдесят, а шестьдесят пять секунд?!

На мгновенье он прервал свою наглую речь и ухмыльнулся.

В первых рядах послышался одобрительный смех и аплодисменты; «галерка» взорвалась возмущенными криками.

Спортивный обозреватель продолжал:

— Международная Лига пловцов отказалась зарегистрировать этот… — он насмешливо гмыкнул, — «мировый» рекорд. Пусть «Северный медведь» сегодня докажет, что он лучший пловец мира.

Крик в первых рядах:

— Правильно!

— Пусть докажет!

— И докажет! — утверждала «галерка».

Когда шум стих, обозреватель продолжал:

— В сегодняшнем номере газеты «Спорт» опубликована очень интересная статья господина Ванвейна, нашего соотечественника, рекордсмена мира в плавании брассом на груди на двести метров, рекорд которого якобы побил господин Котшетофф…

В первом ряду поднялся высокий молодой человек в белом спортивном костюме, с идеально ровным пробором на голове и самоуверенным красивым лицом. Это сам господин Ванвейн. Он кланяется и садится, небрежно обмахиваясь газетой.

Такие же листки буржуазной газеты «Спорт» видны и у многих зрителей первых рядов.

Обозреватель продолжает:

— Основная мысль господина Ванвейна четко выражена уже в самом заглавии статьи: «Северный медведь» плавает неправильно!» Наш уважаемый чемпион убедительно доказал, что господин Котшетофф, плавая стилем брасс, или, точнее говоря, баттерфляем, делает ногами не движения лягушки, а удары сверху вниз, похожие на удары хвоста акулы. Как известно всем уважаемым зрителям, такая работа ног характерна для стиля кроль, но не для брасса. Господин Котшетофф плавает неправильным стилем. Поэтому, если он даже действительно показал в Москве рекордное время, — его рекорд фиктивен.

— Как видите, господа, — воскликнул обозреватель и распростер руки перед микрофоном, — наш уважаемый чемпион с блестящей логикой и убедительностью доказал, что большевики и на этот раз схитрили и внесли в благородный, чистый спорт нечестные приемы!

С «галерки» раздались негодующие крики и свист:

— Как же!

— Доказал!

Послышался дробный стук трещоток, пронзительный вой и визг дешевых бумажных свистулек, рявканье автомобильных гудков: зрители пришли на матч «вооруженными».

— Эй, Ванвейн! — кричал, молодой рабочий-спортсмен. — Где это ты видел, как плавает Котшетофф и как работают у него ноги?

— Наверно, у себя на вилле под Амстердамом, где он живет безвыездно уже целый год! — кричит старый рабочий-горняк.

В бассейне громко смеются.

— Ванвейн! — кричит моряк с «галерки». — Почему ты пишешь статьи вместо того, чтобы плавать? Почему ты не участвуешь в соревнованиях?

— Струсил наш малютка Ванвейн! Испугался, что его съест «Северный медведь»! — кричал старый рабочий-горняк.

И снова в бассейне вспыхивает смех.

* * *

До матча оставалось два часа. Советские пловцы находились за городом, в отведенном для них особняке — коттедже.

Дом казался им странным: очень узкий по фасаду (всего метра три-четыре в длину) и в то же время высокий — три этажа.

«Похож скорее на башню, — усмехнулся Леонид. Наверно, даже качается. Когда сильный ветер…»

Кочетов и другие пловцы с удивлением видели, что и другие дома в Голландии растут больше ввысь, чем вширь. Приземистых, низких домов совеем не встречалось. Переводчик, в ответ на недоуменные вопросы советских пловцов, объяснил: дома имеют такие узкие основания потому, что земля в Голландии очень дорога. Строители стараются занять как можно меньше площади под фундамент.

Побывав в гостях у одного голландского спортсмена, Леонид удивился: в первом этаже была гостиная, а спальня — во втором, детская — в третьем.

— Вертикальная квартира, — сказал Леонид.

— Да, да, вертикаль, — подтвердил переводчик. — Здесь всегда так…

Комнаты были связаны между собой узкими крутыми деревянными лестницами, похожими на корабельные трапы.

— А как пронести наверх шкаф или стол? Ведь ни за что не пролезет! — спросил Леонид у хозяина.

Вместо ответа тот высунулся из окна и показал огромный чугунный крюк, торчащий под крышей.

— Канат на крюк. И в окно! Шкаф — в окно, стол в окно, — помогая себе жестами, объяснил хозяин.

Впоследствии, гуляя по городу, Леонид видел, что такие крюки есть на всех домах. И окна везде широкие.

— Хоть рояль втаскивай, — сказал Кочетов.

— Да, да, и для рояль, — подтвердил кто-то из голландцев. — И для солнца. У нас мало солнца, — показал он на низкое хмурое небо. — Большое окно лови больше солнышка…

…За два часа до начала состязаний советские пловцы собрались в нижней гостиной.

На шоссе уже стоял желтый автобус советского посольства, готовый отвезти участников матча в бассейн. Над радиатором автобуса трепетал на ветру маленький красный флажок. Группа мальчишек стояла возле автобуса. Один из мальчиков, оглянувшись по сторонам, даже ласково потрогал рукой алый флажок.

Советские пловцы волновались: приближался ответственный момент, первое выступление за границей. Они знали: сегодня тысячи людей будут нетерпеливо стоять у репродукторов, ожидая «Последних известий».

«Как выступили наши спортсмены?»

Пловцы вспоминали Москву. На аэродроме перед вылетом в Голландию девочки-пионерки вручили им маленькие шелковые платочки. На каждом из них были вышиты золотом слова: «Ждем вас с победой!»

…Пловцы волновались.

И, чтобы подавить свое беспокойство, поднять боевой дух команды, каждый из них старался шутить, казаться совершенно спокойным. Так, перебрасываясь шутками, они неторопливо укладывали в чемоданчики свои спортивные костюмы.

Шота Шалвиашвили — смуглый здоровяк-грузин — подтрунивал над Кочетовым. Сокрушенно качая головой и цокая языком, он ходил вокруг Леонида и приговаривал:

— Нет в себе солидности, кацо. Никакой представительности! Рекордсмен мира, а хохолок, как у мальчишки!

Он положил обе руки на голову Леонида, делая вид, будто изо всех сил прижимает торчащий хохолок. Но стоило ему только убрать руки, как упрямый хохолок снова гордо встал, придавая Кочетову задорный мальчишеский вид.

— Ничего! — отшучивался Леонид. — Не в хохолке сила! И под шапочкой его все равно не будет видно.

Шалвиашвили, удрученно прищелкивая языком, продолжал критически разбирать наружность чемпиона.

— Мальчишка! — говорил он. — Ну совсем мальчишка! Ему бы в лапту на заднем дворе играть, а он туда же, — мировые рекорды вздумал ставить! Посмотрите на его волосы! — негодующе восклицал Шота. — Нет, вы только посмотрите на его волосы! Мало того, что торчит какой-то проклятый хохолок, так еще и волосы не темные, как у всех солидных людей, а какие-то светлые, как солома! Просто неприлично ставить рекорды с такими волосами!

Леонид смеялся вместе со всеми пловцами.

— Нет, не будет из тебя толка! — еще пуще горячился Шота. — Улыбаться и то не умеешь! Заливаешься, как мальчишка! Да ты знаешь, — грозно набросился он на Кочетова, — как должны улыбаться чемпионы? Губы сжаты и только уголки чуть опущены в гордой и тонкой презрительной улыбке!

В этот момент в комнату вошел Иван Сергеевич.

Внешне казалось, что уж кто-кто, а Галузин coxpaняет сейчас, перед началом матча, обычное спокойствие. Он был, как всегда, подтянут и гладко выбрит.

Во рту у Ивана Сергеевича попыхивала массивная черная трубка, выточенная им самим из куска мореного дуба. Трубка была единственной вольностью, которую разрешил себе Галузин, когда перестал выступать на состязаниях и целиком отдался работе тренера.

Спокойствие Ивана Сергеевича было внешним. На самом деле он — руководитель команды — волновался сейчас больше самих пловцов. Но опытный тренер прекрасно знал: пловец должен выходить на старт «собранным», как говорят физкультурники. Все его мысли и чувства, вся его воля и желания должны быть направлены к одному — к достижению победы. Поэтому Галузин всячески старался показать пловцам, что он спокоен. А значит, и им волноваться нечего.

Он сел в угол и пригласил кролиста Колю Новикова сыграть в шахматы. Расставляя фигуры на доске и весело приговаривая: «Давненько я не играл в шахматы!» — Иван Сергеевич сосредоточенно размышлял.

До начала матча оставалось еще почти два часа. Езды отсюда до бассейна — 25 минут. Иван Сергеевич знал, какая нервная обстановка сейчас в бассейне. К советским пловцам, даже если они запрутся в раздевальне, будут доноситься шум и крики зрителей; к тому же вряд ли удастся отбиться от стаи назойливых репортеров и фотокорреспондентов.

Как только советская команда высадилась из самолета в Голландии, корреспонденты набросились на пловцов и больше уж не оставляли их без своего докучливого внимания.

Сенсационной «находкой» для них неожиданно оказалась чемпионка СССР Женя Мытник.

Один из репортеров проник в ее комнату и увидел на столике фотографию трехлетнего пухлого мальчугана.

— Сын? — по-английски спросил репортер.

Женя не поняла.

— Ваш сын? — настойчиво, на этот раз по-немецки, повторил репортер.

— Да! — подтвердила Женя.

Репортер вдруг очень обрадовался, засуетился, стал щелкать фотоаппаратом, затем позвал переводчика и долго расспрашивал Женю о ее сыне и муже. Потом торопливо поцеловал руку «мадам Мытник» и исчез.

А на следующее утро в газетах появились фотоснимки Мытник и ее сына. Советские пловцы не понимали, почему так полюбился репортеру трехлетний Витька.

Вскоре пришел переводчик и объяснил смысл сенсационных подписей под снимками. Оказывается, за границей у женщин — спортивных звезд — нет детей. Менеджеры — хозяева этих спортсменок — категорически запрещают им становиться матерями, так как это вызовет длительный перерыв в выступлениях. А перерыв — это убытки для менеджера.

После крикливых заметок в газетах к Жене Мытник начали ходить целыми группами голландские пловчихи, теннисистки, велосипедистки. Все они с искренним недоверием задавали один и тот же вопрос:

— Правда, что у вас есть сын?

И глубоко поражались, узнав, что это не выдумка репортера.

Ивану Сергеевичу корреспонденты отравляли жизнь.

Они, как мошкара, проникали в каждую щель, мешали тренироваться и отдыхать.

Сейчас, перед самым соревнованием, они, конечно, с утроенной энергией набросятся на спортсменов.

Нет, советским пловцам пока еще нечего делать в бассейне. Но и здесь сидеть без дела тоже нельзя. Конечно, каждый из пловцов мысленно представляет себя сейчас на стартовой тумбочке и уже переживает все трудности предстоящей борьбы. Так не годится! Надо отвлечь их.

— А ну-ка, молодцы! — шутливо сказал Иван Сергеевич. — Что это вы сгрудились в комнате? Марш-марш в сад! На разминку!

Шота Шалвиашвили и еще двое пловцов, захватив волейбольный мяч, ушли в сад. Леонид Кочетов спрыгнул с крыльца и не спеша побежал вдоль чугунной ограды по мягкой дорожке, посыпанной песком. Он хотел сделать три круга — свою обычную «порцию». Узкая дорожка пролегала между теплицами — длинными, метров по полтораста, со сверкающими, до блеска протертыми рамами. Из теплиц торчали высокие вентиляционные трубы.

Под стеклянными рамами росли цветы. Великолепные — синие, красные, желтые, белые, зеленые — нежные, удивительно красивые цветы. Все они были похожи друг на друга и все-таки чем-то отличались от соседних — окраской, формой лепестков, длиной стебля.

У себя на родине Леонид редко встречал такие цветы. А здесь, в Голландии, их было очень много.

Название их Леонид все время забывал.

«Надо будет снова спросить» как они называются», — подумал он, пробегая мимо котельной.

Переводчик как-то объяснил пловцам, что котельная отапливает не только дом, но главным образом сад: внизу, под землей проложены обогревательные трубы.

«Как заботятся о цветах! — восхищенно подумал Леонид и вдруг вспомнил: — Тюльпаны! Вот их название!»

Разведением тюльпанов здесь заняты целые городки. В специальных корзинах на самолетах цветы отсюда вывозят в разные страны и продают очень дорого.

«Целая цветочная промышленность!» — подумал Леонид, пробегая мимо теплиц.

Дальше дорожка поднималась на горку. С горки через ограду, тянущуюся внизу, было видно шоссе. Возле шоссе стоял щит с пятиметровой рекламой. На рекламе был изображен флакон одеколона размером с человеческий рост. Под флаконом огромными буквами написано: «Одеколон нашей фирмы не нуждается в рекламе!»

«Хитрецы!» — усмехнулся Леонид и вспомнил, как смеялись советские пловцы, когда переводчик прочитал им эту подпись.

Возле щита с рекламой на шоссе стояла длинная шоколадного цвета машина. Около нее суетились два человека. Из-под машины торчали ноги шофера.

«Непредвиденная остановка!» — сочувственно подумал Леонид, сбегая с горки. Он вспомнил небольшую аварию, случившуюся недавно с ним под Москвой. Вместе с Иваном Сергеевичем ехал он тогда в гости к приятелю-боксеру. С машиной в дороге что-то стряслось, и Галузин — заядлый автомобилист — вместе с шофером стал копаться в моторе. Эта вынужденная остановка, казалось, даже нравилась Ивану Сергеевичу: можно вдоволь повозиться с машиной. Леонид, крикнув: «Догоняйте!» — пошел вперед. Был теплый московский вечер. По шоссе навстречу мчались велосипедисты, юноши и девушки в ярких футболках. Из какой-то дачи доносились звуки рояля. Он сразу узнал: играли Чайковского.

Вспомнив Москву, Леонид вдруг почувствовал такое сильное желание быстрее вернуться домой, как будто жил в этом изрезанном узкими каналами голландском городе уже по меньшей мере четыре месяца. А на самом деле он был здесь всего четвертый день.

Леонид кончил первый круг, пробежал по липовой аллейке, мимо теплиц, снова поднялся на горку.

Шоколадного цвета машина все еще неподвижно стояла на шоссе, и все так же из-под нее торчали ноги шофера. Но два пассажира теперь не бегали вокруг машины; один из них небрежно прислонился спиной к кабине, второй — высокий парень в клетчатом пиджаке с ярким малиновым платочком, торчащим из кармана, стоял, опершись на тяжелую дубовую трость. Оба с независимым, скучающим видом пристально смотрели на Леонида.

«Однако!» — подумал Кочетов. — Кажется, они плотно застряли!»

Он закончил второй круг и начал следующий. Третий раз взбежав на горку, он заметил, что пассажиры стоят возле ограды. Вдруг, когда Леонид пробегал мимо них, парень в клетчатом пиджаке с размаху кинул в него палку. Очевидно, он набил на этом деле руку: палка была брошена ловко и сильно, Леонид почувствовал острую боль в ноге и упал. Он все же успел заметить, как шофер сейчас же выскочил из-под машины, прыгнул в кабину, и шоколадного цвета автомобиль вместе с пассажирами быстро скрылся за поворотом. Конечно, он вовсе и не был поврежден.

Нога у Кочетова быстро опухала. На колене, куда попала палка, появился синяк. Сидя на дорожке, Леонид растирал ногу, сгибал и разгибал ее. Каждое движение причиняло боль.

— Спокойно, спокойно, товарищ Кочетов! — говорил он сам себе. — Все равно ты будешь плыть! Будешь плыть, и назло врагам обгонишь всех!

Хромая, Леонид пошел боковой тропинкой к дому, избегая встречи с товарищами. Он не хотел, чтобы они узнали о несчастье. Помочь все равно не смогут. Только разволнуются понапрасну.

Стараясь не хромать, он незаметно прошел в свою комнату. Надо было позвать Ивана Сергеевича. Но как это сделать, чтобы никто не догадался о случившемся? Леонид придумал — он попросил массажиста Федю пригласить Ивана Сергеевича якобы на партию в шахматы.

— До начала состязаний еще успею обыграть своего тренера, — нарочно пошутил он, расставляя фигурки на доске.

Федя был хорошим парнем, но любил поболтать. Доверять секрет ему не следовало.

Иван Сергеевич, узнав, в чем дело, на миг оторопел. Шутка сказать! Первый раз советские пловцы выехали за границу, и вдруг за час до состязаний какие-то мерзавцы выводят из строя лучшего пловца. Но растерянность его продолжалась недолго. Через секунду Иван Сергеевич уже оправился от неожиданности. Первым делом он позвонил в советское посольство и сообщил обо всем происшедшем. Потом, заперев дверь, Галузин подставил ногу Леонида под струю холодной воды и ощупал опухоль.

Иван Сергеевич был человеком действия; он не любил пустых размышлений. С больной ногой не поплывешь? Не поплывешь! Вылечить ее сейчас невозможно? Невозможно! Значит, надо снять Кочетова с соревнований и позаботиться, чтоб остальные четыре пловца не волновались, не пали духом и прошли дистанцию в полную силу. Времени до начала матча — в обрез, и размышлять долго некогда.

— Так… — спокойно сказал Галузин. — С этим хулиганьем наше посольство потом поговорит. А пока… — он развел руками, — снимаю тебя с соревнований.

— Смеетесь, Иван Сергеевич?! — закричал Кочетов. — Я буду плыть! Иначе вся команда потеряет уйму очков. Да что говорить! Вы представляете, какой крик поднимут газеты?! Они, конечно, сделают вид, что не верят в нападение хулиганов, и будут вопить, что чемпион Советского Союза просто струсил, испугался своих противников.

Иван Сергеевич и сам все это отлично понимал. Но как плыть с больной ногой? Ведь на ноги пловца падает огромная нагрузка. Никогда еще в истории спорта рекордсмены не выступали с поврежденной ногой. Если Кочетов и пройдет дистанцию, — какой результат он покажет? Ведь сюда собрались лучшие пловцы мира, борьба будет жестокой. Что, если Леонид пройдет дистанцию плохо? Зрители же не знают, что у него больная нога. Тогда-то уж газеты наверняка объявят мировой рекорд Кочетова фальшивкой.

Имеет ли он, руководитель команды, право так рисковать?

Трубка Ивана Сергеевича грозно сопела. Видно, поняв его сомнения, Леонид встал, стараясь не хромать, прошелся по комнате и, глядя прямо в глаза тренеру, твердо сказал:

— Я буду плыть, товарищ Галузин. И ручаюсь — не подведу команду! Мы с вами не только спортсмены, Иван Сергеевич, мы — коммунисты!

Вскоре желтый автобус с советскими пловцами уже мчался мимо загородных вилл и длинных портовых складов. Он въехал в город и затарахтел по узким, выложенным клинкером[15] набережным бесчисленных каналов, вдоль которых выстроились остроконечные кирхи и аккуратные, словно игрушечные, фиолетовые, синие и зеленые домики с крутой черепичной крышей.

Желтый автобус с красным флажком на радиаторе с трудом продвигался по узким улицам. Чем ближе к бассейну, тем медленнее он ехал. Сотни машин, мотоциклов, трамваев шли сплошным потоком. На каждом перекрестке возникали «пробки». Казалось, сегодня все дороги города ведут в бассейн «Овервинниг».

Особенно много было велосипедистов. Леонид, как только приехал в Голландию, заметил, что здесь велосипедистов гораздо больше, чем у нас. По улицам едут на велосипедах старухи с кошелками — в магазины, первоклассники с портфелями — в школу, на велосипедах едут священнослужители в храм божий, и садоводы с корзинами тюльпанов. Зачастую на велосипеде особой конструкции едут сразу папа, мама и дочка — вся семья.

Если и в обычные дни велосипедистов было много, то сегодня они просто завладели улицами.

Только через сорок минут прибыли советские пловцы к месту соревнования.

Иван Сергеевич и Леонид заперлись в кабинке, на дверях которой мелом было написано «СССР». Галузин нарочно выбрал кабинку поближе к старту, чтобы не утруждать лишней ходьбой больную ногу Леонида. Остальные четыре советских пловца разместились рядом.

Вскоре в дверь кабинки постучали.

— В чем дело? — не открывая, сердито опросил Галузин.

Вместо ответа в щель между дверью и косяком кто-то просунул желтую картонную карточку. На ней было напечатано:

«Леонид Кочетов, Союз Советских Социалистических Республик». Внизу стоял номер дорожки.

Леонид быстро надел алый костюм чемпиона с вышитыми шелком на груди четырьмя буквами «СССР» и гербом Советского Союза. На голову он натянул красную матерчатую шапочку.

До начала заплыва оставалось семь минут. Теперь надо отвлечься. Есть такое золотое правило: перед самым стартом спортсмен не должен думать о предстоящем матче.

Леонид посмотрел на столик. Там лежала толстая, в кожаном переплете, библия.

«Зачем она здесь?» — удивился он…

Леонид не знал, что такие же библии лежат во всех номерах голландских отелей и во многих других местах. Это забота о приезжих. Очевидно, и устроители матча хотели позаботиться о спортсменах, — а вдруг кому-либо захочется перед состязанием помолиться или почитать священную книгу, чтобы бог помог ему опередить соперников.

Леонид отодвинул библию и взял со столика забытые кем-то фотографии. На первом снимке был изображен пожилой мужчина. Изо рта у него торчало множество дымящихся папирос. Странная фотография удивила Леонида. Но помещенная под снимком подпись на английском языке сразу все объяснила.

Это был чемпион по курению. Он курил одновременно восемнадцать папирос, и, когда одна из них потухала, ему немедленно вставляли в рот другую.

Вторая фотография изображала девушку. Веревка стягивала ее волосы. Кто-то невидимый тащил веревку, поднимая девушку на крышу семиэтажного дома. Подпись гласила, что это чемпионка но крепости волос.

На третьем снимке танцевала пара — мужчина и женщина. Ноги их выделывали ловкие па, но лица у обоих были измученные, страдальческие. Казалось, оба танцора вот-вот упадут в изнеможении на пол.

Это были чемпионы по длительности танца. Они танцевали 816 часов подряд, принимая пищу «на ходу» и делая краткие перерывы для сна.

«Дикари! Цивилизованные дикари! — с отвращением подумал Леонид и отшвырнул фотографии. — В какую глупую забаву превратили они спорт!»

На глаза ему попалась желтая картонная карточка с номером дорожки. Леонид повертел карточку в руках, и гордые слова «Союз Советских Социалистических Республик», напечатанные на ней, напомнили ему дань вступления в партию.

Это было незадолго до поездки за границу, после того, как он установил свой четырнадцатый всесоюзный рекорд. Рекомендовал его Галузин и старый пловец Махмутов. Махмутов любил говорить торжественно. И хотя в комнате, когда он подписывал рекомендацию, был только он и Леонид, и они всегда были в самых простых, дружеских отношениях, — Махмутов торжественно сказал:

— Не подведи, Кочетов. Ты — гордость наша. Много тебе дано и много спросится. На тебя надеется Союз Советских Социалистических Республик!

Так и сказал — не родина, не страна, а Союз Советских Социалистических Республик. Слова эти прозвучали как-то особенно гордо и сильно взволновали Леонида.

— Пора! — сказал Иван Сергеевич.

Они вышли из кабинки. Кочетов шел медленно, чтобы не было видно, как он прихрамывает. Шум сразу оглушил их. С трибун неслись аплодисменты, свист, крики.

Огромный пятидесятиметровый бассейн выглядел необычно: на зеленоватую воду, разделенную на шесть дорожек, падали сверху лучи тридцати прожекторов. В этом ливне света вода сверкала и переливалась, как изумруд. Она просвечивалась насквозь, до дна. Зрителям будет видно каждое движение пловца над водой и под водой.

По бортам бассейна расположились одетые в белые костюмы судьи. Их было не пять, не семь, не девять, как обычно, а целых двадцать человек. Возле старта вытянулась цепочка секундометристов — восемь человек.

Обычно на соревнованиях выступают сперва женщины, потом — мужчины: кролисты, а за ними брассисты. Но голландские устроители состязаний решили по-иному. Первыми были назначены заплывы мужчин-брассистов, потом — кролистов, а женщины завершали соревнование.

— На старт вызывается пловец Котшетофф, Союз Советских Социалистических Республик! — гулко раздался голос судьи, разнесенный репродукторами по всему бассейну.

На секунду наступила тишина, и вновь с еще большей силой вспыхнули крики и аплодисменты. Леонид встал возле стартовой тумбочки. Ему досталась третья дорожка.

— На старт вызывается пловец Ван-Гуген, Нидерланды! — снова прозвучал голос судьи.

Справа от Кочетова возле четвертой тумбочки встал высокий, сухопарый голландец. Леонид невольно залюбовался его ладным, мускулистым телом.

«Все равно обгоню!» — твердо решил он.

Пока судья вызывал пловца-поляка, Леонид огляделся. Большой бассейн! Но сразу чувствуется — чужой. И трибуны не такие, как у нас, и небо какое-то непривычное и даже вода чужая, хотя она зеленоватая и разделена на дорожки, как во всех бассейнах мира.

— На старт вызывается пловец Джонсон, Соединенные Штаты Америки! — объявил судья.

Высокий могучий негр встал возле пятой тумбочки. Он дружески кивнул Кочетову и широко улыбнулся, сверкнув крупными, ослепительно белыми зубами. У него были смоляные, коротко остриженные курчавые волосы и огромные, как блюдца, синеватые белки глаз.

В первых рядах пожилой господин с тросточкой громко шикнул: он был недоволен появлением негра.

Леонид из газет знал биографию Джонсона, типичную для большинства американских негров-спортсменов.

Джонсона на родине не принимали ни в один «порядочный» спортивный клуб. Его травили и даже запрещали плавать в бассейнах вместе с белыми, чтобы он «не пачкал» воду.

Но когда наступали международные состязания, американские спортивные боссы все же зачисляли Джонсона в команду, отстаивающую национальную честь страны. Иного выхода не было: Джонсон являлся самым сильным пловцом Америки, хотя и не носил звания чемпиона. Его просто не допускали к участию в первенстве США.

Три года назад Джонсон привез в Америку почетную золотую медаль, завоеванную им на соревнованиях в Европе.

Американские газеты целую неделю трубили, что американцы плавают лучше всех в мире. Но о самом Джонсоне они молчали, а он лежал в это время в больнице, жестоко избитый подвыпившими белыми «спортсменами».

Леонид, увидев улыбку Джонсона, приветливо кивнул ему и тоже улыбнулся.

— На старт вызывается пловец Холмерт, Бразилия! — крикнул судья.

Но почему-то никто не появился на линии старта. Леонид оглянулся, — сухопарый мистер Холмерт, представлявший Бразилию, указывая рукой на негра, убеждал в чем-то главного судью. Холмерт не хотел становиться на старт рядом с Джонсоном. В конце концов его уговорили, и он встал возле шестой тумбочки, демонстративно отвернувшись от пловца-негра.

В конце бассейна возвышалась «мачта победителей». У ее подножия лежали восемнадцать флагов: на эту мачту через несколько минут поднимется флаг той страны, чей пловец победит.

Леонид взглянул на алый шелк советского флага, и родной стяг словно подбодрил его.

Он должен победить! Он плывет первым из советских пловцов, и его победа сразу придаст бодрость и уверенность всей команде.

Нога ныла, но Леонид старался не думать о ней.

— На старт вызывается пловец Вандервельде, Италия! — провозгласил судья.

По трибунам, словно грохочущая горная лавина, прокатились возмущенные крики и свист. Кейс Вандервельде был одним из лучших голландских пловцов и еще недавно защищал спортивную честь Голландии на международных соревнованиях в Италии. Там он приглянулся итальянским спортивным воротилам, и они решили «купить» его.

Итальянцы даже не стали спрашивать согласия пловца. Они знали, что Вандервельде законтрактован на пять лет Якобом Кудамом, хозяином голландского спорта. И обратились прямо к старику. Якоб Кудам заплатил за Вандервельде 10 тысяч гульденов и охотно перепродал его Италии за 14 тысяч.

И вот теперь один из лучших голландских пловцов выступал против Голландии.

— Долой! Позор! — кричали болельщики.

Вандервельде встал слева от Леонида, возле второй тумбочки — загорелый коренастый здоровяк. Мускулы плеч были у него так сильно развиты, что, казалось, пригибали его к земле.

«Все равно обгоню!» — подумал Леонид.

Кочетов чувствовал, как в нем просыпается та «спортивная злость», которая всегда появлялась у него перед сложными, трудными схватками.

«Быть первым, — решил он. — Только первым!»

— На старт! — громко раздалась команда.

Пловцы поднялись на стартовые тумбочки. Леонид напряженно прислушивался. Борьба пойдет за каждую десятую долю секунды. Очень важно хорошо взять старт, не «засидеться» на тумбочке.

— Внимание! — сказал он сам себе.

Выстрел!

Кочетов мгновенно развернулся, как туго скрученная спираль, и скрылся под водой. Одновременно прыгнули пять его соперников. И также, почти одновременно, все они вынырнули. Казалось, над водой полетели шесть ярких быстрокрылых бабочек.

Эффектен и стремителен этот могучий стиль плавания.

Пловцы шли голова в голову, могучими движениями рук и ног с каждым мгновением приближая себя к заветной черте финиша.

Непрерывный крик и шум стоял на трибунах.

— Ван-Гуген!

— Джонсон!

— Ко-тше-тофф!

— Ван-Гуген!

— Ко-тше-тофф! — надрывались зрители.

Недаром на стадионах бытует шутка: спортсмены иногда выступают вяло, халтурят, а болельщики всегда предельно добросовестны.

Футболисты всерьез уверяют, что игрок на поле за 90 минут матча, гоняясь за мячом, теряет килограмм, а то и полтора собственного веса, а «активный болельщик», сидя на трибуне, теряет еще больше.

Может быть, это и так. Во всяком случае, голландских зрителей никак нельзя было назвать «холодными» или пассивными.

Шесть пловцов шли одной шеренгой. В состязании участвовали лучшие спортсмены мира, чемпионы и рекордсмены. Немудрено, что ни одному не удавалось вырваться вперед.

К повороту все пришли почти вровень. Пловцы мчались в радужных кружевах пены и брызг. С трибун трудно было разобрать: может быть, кто-то на несколько сантиметров уже вырвался вперед, а кто-то чуть-чуть отстал. Когда они приблизились к стенке, зрители повскакали с мест. Во время поворота четко видно, кто впереди, а кто отстал.

Чьи ладони раньше коснутся стенки?

Внезапно весь бассейн шумно вздохнул, заговорил, засмеялся: из воды, как по команде, одновременно высунулись двенадцать ладоней, быстро шлепнули по стене, пловцы мгновенно свернулись в упругие клубки, сильно оттолкнулись ногами, и вот уже все шестеро плывут обратно.

Поворот был проделан так стремительно и изящно, так красиво, что по трибунам пронесся восторженный гул.

Поначалу трудно было отдать предпочтение кому-либо из спортсменов, и только наиболее опытные болельщики могли оценить силу и красоту движений русского чемпиона, их абсолютную слаженность и ритмичность.

Гребки Кочетова следовали один за другим с безукоризненно точными интервалами, и каждый мощный гребок продвигал пловца на два с половиной метра ближе к финишу.

И все-таки он не мог вырваться вперед!

Кончалась уже вторая пятидесятиметровка, а шестеро соперников все еще шли одной слитной шеренгой, будто кто-то связал их туго натянутой невидимой веревкой. Крики, пулеметная дробь трещоток, гудки автомобильных сирен, пронзительные звуки свистулек слились воедино и словно накрыли бассейн плотной звуковой завесой.

От этой какофонии, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Второй поворот! Зрители снова повскакали на скамейки, барьеры, возвышения букмекеров, приподнялись на цыпочки, поднесли к глазам бинокли. Кто раньше повернет?

И снова все двенадцать ладоней почти одновременно коснулись стенки!..

Сто метров позади! Половина дистанции! А никто из пловцов все еще не может оторваться от соперников…

Сверху, с трибун, неопытному наблюдателю могло показаться, что пловцы движутся не очень быстро. Высота и большое расстояние скрадывали скорость. Но знающие болельщики по жадно раскрытым ртам пловцов, тяжелому дыханию, затрудненным движениям, а главное — по маленьким черным стрелкам секундомеров, зажатых в кулаках у многих, видели, — скорость очень большая, почти рекордная.

Выдержат ли пловцы этот бешеный темп? Не сдадут ли? Вот что теперь волновало трибуны.

Под непрерывный вой, крики, звуки трещоток и свистулек пловцы закончили третью пятидесятиметровку.

Оставался последний, четвертый отрезок пути.

И вдруг — весь бассейн ахнул, захлебнулся, замер.

Пловцы шли уже на пределе; казалось, силы их исчерпаны, и только огромный нервный заряд да страстное желание победить, во что бы то ни стало победить, толкают спортсменов вперед.

Совершив третий поворот, они вышли на последнюю, финишную пятидесятиметровку.

И тут пловцы, как по команде, внезапно перешли на брасс.

Трибуны не удивились. В те годы за границей обычно так и плавали. Первые сто пятьдесят метров шли баттерфляем; потом, чтобы передохнуть, метров 20–25 брассом, а на финише — опять баттерфляем.[16] Брассом плыть легче, но зато медленнее.

Трибуны поразились другому. Все пять «западных» пловцов перешли на брасс, и только один русский чемпион, не обращая внимания на окружающих, по-прежнему продолжал плыть баттерфляем.

Это казалось невероятным. Или русский не устал, не нуждался в отдыхе?

Замолчавшие было трибуны разразились свистом и криками:

— Ко-тше-тофф!

— Брасс!

— Брасс!

И еще одно слово, возмущенно швырнул кто-то вниз, и этот выкрик тотчас подхватила бурлящая «галерка»:

— Хек!

— Хек!

(Потом Кочетову объяснили, что по-русски это значит — «безумец», «сумасшедший»)…

«Галерка» тысячами сердец и тысячами глоток «болела» за Кочетова. Что делает этот безумец?! Конечно, сперва он немного обгонит соперников, но они за это время отдохнут, наберутся сил и на самом финише обойдут его, усталого, измотавшегося.

И «галерка» еще яростнее требовала, внушала, напоминала:

— Котшетофф, брасс!

— Брасс, Котшетофф!

Может быть, он просто ошибся? Забыл, что этот поворот — третий, последний?

Зрители первых рядов злорадно молчали. Зазнался этот русский «Медведь»! Пусть вначале обгонит всех. Посмотрим, что будет на финише!..

А Леонид продолжал мчаться вперед. Сперва он даже не понял, почему так всколыхнулись трибуны.

Еще недавно пловцы двигались одной шеренгой, все наравне. Теперь шеренга распалась, пловцы вытянулись в цепочку. Впереди Кочетов, за ним — Джонсон, третьим — поляк…

Кочетов плыл стремительно и, казалось, не чувствовал напряжения. Гулкие удары сердца отдавались в висках, в руках, в каждой клеточке его большого тела. Но он не сдавал темпа. Леонид знал — ему под силу такая скорость. Он мог быстро плыть баттерфляем и двести, и четыреста, и даже пятьсот метров. Вот когда пригодились упорные тренировки, непрерывные схватки с Важдаевым.

Леонид уже значительно опередил всех противников. Теперь и они, немного отдохнув, перешли на баттерфляй и бросились вдогонку за Кочетовым. Но его темп оказался им явно не под силу. Рты их были широко раскрыты и судорожно глотали воздух, на шее пловцов образовались кружевные воротники из пены. Руки двигались не так стремительно и не так часто, как прежде, — поднимали тучи брызг.

А Кочетов по-прежнему неутомимо летел вперед. Постепенно все тридцать прожекторов сползли со всех дорожек и сосредоточили свой свет на советском пловце. Судьи чуть не бежали по бортику бассейна, контролируя каждое его движение.

Сплошной рев стоял в бассейне. Зрители кричали так, как не кричат даже болельщики футбола, когда нападающий прорывается с мячом к воротам противника.

Какой-то чопорный старичок, одетый в строгий старомодный сюртук, забыв все на свете, азартно хлопал по спине сидевшую впереди даму. Дама вздрагивала от каждого прикосновения его руки, но не оборачивалась: все ее внимание было приковано к пловцу.

Наиболее честные, здравомыслящие болельщики и прежде понимали, что мировой рекорд Кочетова — не выдумка. Но такого не ожидали даже они.

И только одна мысль владела всеми. Она радовала зрителей первых рядов и тревожила «галерку». Сдаст, не выдержит! Не может выдержать человек такого темпа!

И только когда до финиша остались последние, считанные метры, все поняли: темпа он не сдаст. Наоборот, казалось, неутомимый пловец не только не устает, но все больше входит во вкус борьбы. Он уже намного обошел всех противников; они растянулись цепочкой, которую замыкал вконец измотавшийся бразилец.

Кочетов бурно финишировал первым. Разом щелкнули десятки секундомеров — 2 минуты 30,4 секунды!

И только закончив дистанцию, Леонид снова почувствовал боль. Из-за поврежденной ноги он показал время на 0,6 секунды хуже, чем в Москве, и все-таки на 0,8 секунды лучше официального мирового рекорда.

Финишировавший вторым негр Джонсон отстал от Кочетова на целых 2 секунды! Поляк — на 3,6 секунды. А пришедшие последними голландец и бразилец — почти на 5 секунд. Такой огромной разницы между первым и вторым местами почти никогда не бывало на международных состязаниях, где собирались лучшие пловцы мира. Было ясно: Кочетов — пловец сверхкласса.

— Ко-тше-тофф! Ко-тше-тофф! — гремели трибуны.

Леонид сел возле стартовой тумбочки. Нога снова заныла. Незаметно для зрителей он растирал опухшее колено и ждал решения судей.

Но судьи почему-то не торопились.

Кочетов видел, как в первом ряду, нервно скомкав газету, встал высокий молодой человек в белом спортивном костюме. Леонид знал, — это чемпион Голландии, мировой рекордсмен, господин Ванвейн. Он быстро прошел к судьям и стал что-то с жаром доказывать им.

Судьи удалились на совещание.

Вдруг Холмерт, сидевший неподалеку от Кочетова, лихорадочно вскочил на ноги. Все тело его мелко дрожало, глаза закатились, как у припадочного, на губах выступили хлопья пены. Он несколько секунд постоял, качаясь, и грохнулся на пол.

«Припадок!» — встревожился Леонид и бросился к бразильцу.

Но, к удивлению Кочетова, пловцы, секундометристы, репортеры, фотографы вовсе не волновались. Казалось, это происшествие нисколько не удивило их.

Вскоре появились носилки, и Холмерта унесли.

— В чем дело? — спросил Леонид у переводчика.

— Доппинг! — кратко и спокойно ответил тот. — Слишком много «горячительного» вогнал в себя это молодчик. Перестарался!

Так вот он — пресловутый доппинг! Кочетов много слышал о нем, но сам еще ни разу не наблюдал этого омерзительного явления. Галузин рассказывал Леониду, что на Западе спортсмены иногда перед самым состязанием вводят в кровь различные наркотики, чтобы предельно возбудить организм, заставить его работать с лихорадочным напряжением.

Значит, припадок бразильца — результат доппинга! Это и немудрено: после кратковременной неестественной вспышки энергии неизбежно наступает длительное тяжелое, болезненное состояние.

Кочетов теперь понял, почему в раздевальне бассейна, как в больнице, стоял запах камфары, спирта и еще каких-то медикаментов, а мимо то и дело сновали люди с блестящими врачебными шприцами и ампулами.

Однако и доппинг не помог сухопарому бразильцу: он все-таки приплелся к финишу последним.

Леонид снова сел.

Судьи еще не вернулись.

Прошло пять минут — они все совещались.

«Галерка» негодующе ревела. Первые ряды настороженно молчали. Леонид удивленно посмотрел на Ивана Сергеевича, который сидел неподалеку от стартовых тумбочек, в ложе для почетных гостей и журналистов. Тот чуть-чуть поднял ладонь и медленно опустил ее на барьер ложи. Это означало — спокойствие!

«Ну что ж, спокойствие, так спокойствие!»

Леонид поднял глаза на «галерку». Какой-то рабочий парень-спортсмен в черной шерстяной фуфайке сложил ладони, будто в крепком рукопожатии, и, тряся ими над головой, громко кричал: «Москау, Москау!»

Кочетов улыбнулся, тоже сложил руки и потряс ими над головой. Приятно, что и здесь есть друзья! Взгляд его скользнул по первым рядам. С какой ненавистью смотрели на него эти холеные господа! Седой старик с высокой шляпой в руке, встретившись с Леонидом глазами, даже отвернулся. Да, здесь не только друзья, но и враги. Чтобы не видеть этих откормленных высокомерных лиц, Кочетов стал смотреть на воду, но вдруг почувствовал на себе чей-то упорный, пристальный взгляд. Он поднял глаза и увидел в первом ряду высокого парня в клетчатом пиджаке с малиновым платочком в кармашке. Тот глядел на Леонида и нагло ухмылялся.

«Он! — сразу же отчетливо вспомнил Кочетов. — Это он кинул палку!»

Мерзавец, так нахально рассевшийся в первом ряду, даже не счел нужным переодеться. Он самоуверенно оглядел Кочетова и, чувствуя, что тог узнал его, вовсе не пытался скрыться.

Леонид подозвал Ивана Сергеевича и, указав рукой на парня, объяснил, кто это.

— Наглец! — процедил Галузин. — Знает, что здесь ему все сойдет с рук!

Но все же Иван Сергеевич с помощью переводчика подозвал полицейского. Высокий плотный полицейский с идущей через плечо широкой белой портупеей, похожей на почетную ленту, чем на ремень для револьвера, выслушал Галузина и любезно объяснил, что сам он задержать молодого человека из первого ряда имеет права. Но, если господин русский настаивает, он может позвать своего начальника, лейтенанта Янсена.

Лейтенант Янсен, тоже с белой портупеей и в белых крагах, немедленно явился. Рассказ Ивана Сергеевича, казалось, нисколько его не удивил.

Лейтенант говорил быстро и очень вежливо. Переводчик едва успевал переводить поток его восторженных восклицаний. О, он сам спортсмен и от всей души сочувствует русскому чемпиону, господину Котшеттофу. О, то, что произошло с ним, конечно, возмутительно! Но задержать господина в клетчатом пиджаке он, к величайшему сожалению, не имеет оснований. Ведь сам господин Котшетофф утверждает, что был в «саду один, — значит, свидетелей нет. А арестовывать кого-либо только лишь по подозрению одного человека… — согласитесь сами… — невозможно, это антидемократично, это покушение на свободу личности!

— Нидерланды — страна истинной свободы! — высокопарно заявил лейтенант Янсен. Глаза его при этом хитро сощурились.

— Свобода! Как же!.. — презрительно сказал Галузин и, не глядя на лейтенанта, ушел в свою ложу.

Между тем время шло.

Прошло десять минут, пятнадцать. Судьи все еще показывались.

Леонид сидел, растирая больную ногу. Наконец откуда-то появился Ванвейн и, расталкивая публику, прошел на свое место. Вскоре вышли и судьи.

Главный судья подошел к микрофону. Стало тихо.

— Судейская коллегия, — произнес он, — просит пловца Котшетоффа, Союз Советских Социалистических Республик, еще раз, но уже медленно, проплыть половину дистанции. Судейская коллегия должна убедиться, правилен ли его стиль плавания.

На миг показалось, что в бассейне обрушились трибуны: такой поднялся крик и свист.

— Долой судей! В воду их! — кричали болельщики. — Топить!

— Позо-о-ор! — сложив руки рупором, кричал парень в черной шерстяной фуфайке.

— Позор! Позор! — подхватили трибуны.

Даже те зрители, которые не симпатизировали Кочетову, теперь были возмущены произволом судей.

Леонид разозлился. Ах, так! Хотят проверять чистоту его стиля? Куда же смотрели все двадцать судей, когда он плыл? Такого еще никогда не бывало на соревнованиях. Ну ладно!..

Галузин встал в ложе. Лицо его выражало крайнее возмущение, косматые брови сошлись на переносице. Он стал быстро, спускаться по лесенке.

«Нет, не выйдет, господа! — думал он, шагая по ступенькам. — Наш пловец вторично не поплывет! Дудки!»

Галузин хотел от имени советской делегации заявить судьям решительный протест, но Кочетов нарушил весь его план.

Злой и возмущенный, Леонид вскочил на тумбочку. Жестом он подозвал переводчика. Шум в бассейне сразу прекратился.

— Переводите! — высоким, мальчишеским голосом выкрикнул Леонид. — Они хотят проверить мой стиль? Пожалуйста! Я им продемонстрирую свой стиль, стиль большевиков!

Переводчик быстро, торжествуя, бросил его слова в ряды зрителей.

— Браво!

— Молодец!

— Так их! — закричали болельщики.

Кочетов приготовился к прыжку. Стало тихо.

— Ванвейн! — раздался в полной тишине крик с галерки. — Ванвейн!

Чемпион Голландии, не понимая, в чем дело, встал и галантно поклонился.

— Хватит кланяться, Ванвейн! — крикнул молодой моряк. — На старт, Baнвейн! Защищай честь Голландии!

К этому крику присоединился и кое-кто из зрителей первых рядов, но, поняв свою оплошность, они быстро замолчали.

Ванвейн покачал головой, знаками показывая, что у него нет с собой спортивного костюма.

— Я одолжу тебе плавки, Ванвейн! — кричал моряк с галерки. — Плыви, не трусь!

— На старт, Ванвейн! Стань рядом с «Северным медведем»! — громко требовал зал.

Ванвейн, весь красный, вскочил с места и чуть не бегом направился к выходу. Под свист галерки он покинул бассейн.

Леонид снова прыгнул в воду. Он плыл медленно, и в ярких лучах прожекторов отчетливо видны его идеально правильные, точные движения. Зал восторженно ревет.

— Точная работа! Пловец-ювелир! — кричит парень в черной фуфайке.

— Король брасса! — громко заявляет моряк.

— Король брасса! — восторженно подхватывает зал.

Леонид по лесенке выходит из воды.

Судьи опять удаляются. На этот раз они возвращаются очень быстро.

— Стиль правильный! — недовольно говорит первый судья. Он хочет еще что-то прибавить, но гром аплодисментов не дает ему продолжать.

— Стиль правильный! — пожимая плечами, повторяют один за другим все двадцать судей.

Главный судья дает сигнал, и оркестр начинает играть гимн в честь победителя. Родные, торжественные, мощные звуки «Интернационала» разносятся по всему бассейну.

Галерка дружно встает.

Нехотя поднимаются и господа в первых рядах.

На «мачту победителей» взвивается алое полотнище. Оно достигает вершины, и вот над изумрудной водой бассейна, развернувшись, гордо трепещет флаг Страны Советов.

Глава девятая. Лыжи — это оружие

Поезд тарахтел на стыках, подолгу простаивал среди бескрайних снежных полей у сиротливо торчащих семафоров.

«Быстрей!» — мысленно подгонял его Леонид.

Ему казалось: чуть не перед каждым покрытым снеговой папахой блокпостом, каждой заметенной до крыши будкой путевого обходчика поезд сбавляет ход, а на станциях совсем застревает, прямо хоть подталкивай.

Леонид вышел в узкий проход, тянущийся вдоль купе. Станы были красиво отделаны, пол застлан ковровой дорожкой: «мягкий» вагон.

…Когда Кочетов за восемь минут до отхода поезда примчался на вокзал в Горьком, билетов уже не было.

— Поищите, девушка, — взмолился Леонид. — Крайне нужно…

Кассирша вышла в соседнюю кассу. Прошла минута, две… Леонид с беспокойством поглядывал на огромную стрелку вокзальных электрических часов. Та коротким прыжком отмерила еще одну минуту…

Кассирша вернулась:

— Есть один, мягкий…

— Давайте, — Леонид протянул все деньги, какие были у него. Только бы хватило!

«Нет хлеба — едим пироги! — подумал он. — Мягкий так мягкий!»

Кассирша долго (или так показалось Леониду?) писала что-то, стучала компостером. Наконец Леонид схватил билет, сдачу и побежал на перрон. К счастью, у него не было багажа, — лишь маленький чемодан.

Едва он, запыхавшись, вскочил в вагон, — поезд тронулся…

…Мимо Леонида по узкому вагонному коридорчику прошел проводник. На подносе у него дребезжали стаканы в мельхиоровых подстаканниках. Тут же горкой высились кубики сахара, упакованные в яркую обертку, как конфеты.

Леонид вернулся в купе. Напротив него пила чай соседка. Она брала сахар осторожно, самыми кончиками пальцев, словно щипчиками, и притом жеманно отодвигала мизинец. На блузке у нее был вышит крупный фиолетовый цветок с двумя длинными продолговатыми листьями.

«Тюльпан!» — узнал Леонид.

И сразу вспомнилась Голландия. Зеленое, с примятой травой, поле аэродрома. Их провожают на родину. Голландские рабочие-спортсмены не знают русского языка, а советские пловцы не говорят по-голландски.

Со всех сторон несутся крики:

— Карош!

— Отшень спасибо!

— Широка страна родна!

— Расцветали яблоки и груши!..

Леонид сперва не понимал: при чем тут яблоки и груши? Потом сообразил: голландцам просто доставляет удовольствие выкладывать весь свой запас русских слов.

На поле возникают пять групп, пять колец, и в центре каждой группы — советский спортсмен.

Закрыв глаза, Леонид живо видит: со всех сторон ему протягивают книги, блокноты, фотографии. Он пишет на них только одно слово: «Москва».

Голландские рабочие-спортсмены крепко тискают ему руки и радостно повторяют: «Москау!»

Особенно запомнилась Леониду высокая сухощавая девушка-голландка. У нее некрасивое лицо с крупными, резкими чертами, тусклый взгляд, прямые, бесцветные волосы. Вокруг все улыбаются, шумят, а она стоит молча, даже не просит автографа.

Леонид откалывает с лацкана пиджака свой значок — дешевенький значок со шпилем Петропавловской крепости — и прикрепляет его девушке. И вдруг лицо ее преображается. Сияют глаза (и вовсе они не тусклые!). Смягчаются резкие черты, она растерянно улыбается: «Чем бы отдарить?»

— Не надо, не надо, — смеется Леонид.

У девушки, как назло, ничего нет под рукой, только цветок в петлице. Она выдергивает этот фиолетовый тюльпан и протягивает его Леониду.

…«А неплохо мы там поработали! — думает Леонид. — Три золотых медали! И вдобавок, еще одна бронзовая».

Три раза гордо взлетал на «мачту победителей» алый флаг. Американцы, занявшие второе место, отстали от советской команды на восемь очков.

Леонид лег. Вагон идет плавно, без тряски. Только еле слышно позвякивает ложечка в стакане на столике.

«Давно мы вернулись? — Леонид подсчитывает. — Четыре, нет, — пять месяцев». Всего пять месяцев! А сколько событий!

Приехав из Голландии, он сразу засел за учебники и конспекты. Через две недели начинались экзамены, а он пропустил много лекций из-за поездок в Белоруссию и Голландию.

«Да, пришлось попыхтеть», — вспоминает Леонид.

Он заканчивал третий, предпоследний курс института. Занимался с утра до ночи. Пришлось даже отменить тренировки.

Мастер Холмин, глядя на Кочетова, посмеивался:

— Охота тебе зубрить?! Ведь ты — звезда, чемпион страны, рекордсмен мира! Сдай как-нибудь на троечки — и дело в шляпе!

Нет, Леонид не хотел получать троек. Он помнил, как возмущался тройками Галузин, когда в детской школе плавания просматривал дневники своих учеников.

— Тройка — не отметка, — сердито говорил Иван Сергеевич. — Тройка — это посредственно. А попробуй скажи токарю, плотнику или сталевару, что он работает посредственно. Обидится!

Кочетов проводил все дни в институтском читальном зале. Библиотекарши и студенты уже привыкли, что угловой столик в дальнем конце зала занимал он. За этот столик никто не садился.

«Да, все было б хорошо… — думал Леонид. — Если б не нынешние состязания. И зачем я поехал? Ведь чувствовал — не надо…»

В середине ноября его послали на всесоюзные соревнования в Горький. Кочетов всегда с радостью мерялся силой с другими пловцами, но на этот раз ему не хотелось ехать. Он перешел уже на последний курс; сейчас следовало особенно настойчиво заниматься, и соревнования были совсем некстати. Кочетов пошел к Гаеву и заявил, что не может прервать учебы. Ведь он — выпускник.

— Ты отличник, — сказал Николай Александрович. — Догонишь!

И, чтобы подзадорить Леонида, насмешливо прибавил:

— Уж не испугался ли чемпион своих противников?

Но, заметив сердитый взгляд Кочетова, Гаев сразу изменил тон, засмеялся:

— Шучу, шучу! Но ехать надо. Ответственные соревнования.

…«И я, дурак, поехал», — хмуро подумал Леонид.

В конце ноября началась война с Финляндией. Леонид в Горьком сразу бросился на вокзал. И вот сейчас он ехал в Ленинград.

Поезд двигался по-прежнему медленно. Леониду не спалось. Он оделся, взял книгу. Не успел открыть ее, как поезд дернулся и замер.

— Стоим восемь минут, — объявил проводник.

Накинув пальто, Леонид вышел на незнакомый ночной перрон. Как и всякое неизвестное место ночью, вокзал казался таинственным. Вокруг все тонуло в темноте. Только мерцали тусклые электрические лампочки возле буфета и зала ожидания.

Леонид бесцельно слонялся по перрону. Неожиданно возле буфета увидел знакомое лицо.

— Грач!..

Они так обрадовались встрече, словно год не виделись.

Грач возвращался из отпуска. Конечно, сразу заговорили о войне.

— Трудно будет, — покачал головой Леонид. — Там ведь «линия Маннергейма». Поперек всего перешейка. Ее называют «неприступной»: доты с пушками и пулеметами, противотанковые рвы, гранитные надолбы, минные поля. В дотах, говорят, бетонные стены толщиной в два метра, бронированные плиты…

— Трудно, конечно, — согласился Грач. — И не только из-за линии Маннергейма. Скалы, леса, болота и озера… Подумать только: в этой крохотной стране тридцать тысяч озер!..

Поговорили и о заводских делах. Вспомнили прошедшее лето, когда каждое воскресенье Леонид с заводскими пловцами отправлялся в Центральный парк или на стадион, или в пригороды: готовились к спартакиаде.

— Как Катя Грибова финишировала, помните?! — воскликнул Грач.

— Еще бы! — усмехнулся Леонид.

Эта недавно пришедшая в секцию продавщица газированной воды из заводской столовой первой закончила стометровку кролем, оставив далеко позади всех своих соперниц.

— А Виктор Махов?

Да, кузнец тоже отличился.

О себе Грач умолчал, а он, пожалуй, сделал для команды больше всех — занял два первых места.

…В Ленинград поезд прибыл вечером.

Леонид сперва даже не узнал знакомую привокзальную площадь. Всегда шумная, веселая, сверкающая, она теперь была погружена в темноту, словно притаилась.

Прямо с вокзала, взяв такси с непривычно мерцающими синими фарами, Кочетов понесся по затемненным улицам в институт.

Всего десять дней не был он в Ленинграде. Город преобразился. Теперь он выглядел суровым, подтянутым, строгим. Прифронтовой город!

Был уже вечер, но в институтских залах и коридорах толпись студенты.

— В чем дело? — спросил Леонид у первого встречного.

— Да вот — провожаем…

— Куда? Кого?

— Ты что — с луны? Добровольцев на фронт!..

Лучшие лыжники института уходили на войну, образовав Особый отряд лыжников-добровольцев.

Кочетов тут же, в коридоре, вырвал листок из блокнота и, приткнувшись на подоконнике, синим химическим карандашом торопливо написал заявление. В нем была всего одна строчка:

«Очень прошу отправить меня на фронт».

Слово «очень» он дважды подчеркнул: для убедительности. Но и это не помогло. Комиссар особого ряда лесгафтовцев, Николай Александрович Гаев, вернул ему заявление. По-особому подтянутый, бодрый и оживленный, он сочувственно похлопал Кочетова по плечу и кратко сказал:

— Поздно!

— Тебя все равно бы не взяли! — утешали Леонида товарищи — боксеры, футболисты, теннисисты. — Нас вот тоже не приняли. Только самых лучших лыжников берут. А ты же пловец!

— Я и лыжник! — яростно протестовал Кочетов. — Имею второй разряд!

Но он убедился: все старания напрасны. Отряд уже сформирован и готов к отправке.

Вскоре с фронта стали поступать первые сведения о действиях Особого отряда лесгафтовцев.

В институтских коридорах кучками собирались студенты. В перерывах между лекциями жадно читали они скупые заметки в газетах и письма с фронта. Слава об Особом отряде разнеслась уже по всему фронту, по всей стране.

Особенно прославился Гаев одной своей операцией.

Во главе группы разведчиков-лесгафтовцев он пошел на ответственное задание: разыскать и уничтожить в глубоком тылу противника мощную вражескую радиостанцию. Путь был невероятно тяжел: крутые обледенелые склоны, усыпанные валунами, густо заросшие сосновым лесом. Узкая тропа, петляя, то почти отвесно спускалась вниз, то вдруг взмывала на груды огромных ребристых камней.

Путь преграждали никогда не замерзавшие болота. Сверху они были предательски покрыты снегом, но стоило ступить — и бойцы глубоко проваливались в трясину. В валенки набиралась ржавая, гнилая вода. Намокшие полушубки покрывались твердым ледовым панцирем. А главное — лыжи, попав в болото, мгновенно обрастали льдом и переставали скользить. Приходилось тут же на морозе тщательно счищать лед. Разводить костры запрещалось; они могли выдать врагу местоположение отряда. Да и все равно — оттаивать лыжи у огня нельзя: они испортятся от жары, к ним будет прилипать снег.

И все-таки лесгафтовцы добрались до цели и обнаружили, что радиостанция находится при шюцкоровском штабе.

Ночью разведчики окружили штаб, и, как только радист послал в эфир первые сигналы, здание взлетело на воздух. Шюцкоровцы-штабисты были перебиты. Разведчики, забрав секретные документы, стали уходить.

Но тут-то и началось самое трудное. Вскоре разведчики обнаружили, что за ними мчится погоня. Началась отчаянная гонка. Лютый мороз перехватывал дыхание: было минус 43 градуса. Резкий ветер валил с ног. Белофинны яростно нажимали, уверенные в своем превосходстве. Ведь они — прославленные на весь мир лыжники, с детских лет привыкшие к дальним переходам.

Но лесгафтовцы стремительно мчались все вперед и вперед. Погоня продолжалась уже четырнадцать часов. Белофинны не сомневались, что советские бойцы вот-вот начнут выдыхаться и замедлят бег. Каково же было их удивление, когда отряд разведчиков после четырнадцатичасового изнурительного бега вдруг сошел со своей старой, ранее проложенной, лыжни и помчался прямо по целине! Причем отряд двигался не по прямой линии, а делал крюки, запутывая свой след.

Значит, русские вовсе не стремились выбрать кратчайший маршрут? Значит, они не устали?

Разъяренные шюцкоровцы еще ожесточеннее повели погоню. Они не могли представить, что кто-либо в мире владеет лыжами лучше их.

Двадцать семь часов продолжалась гонка. Двадцать семь часов уходили лесгафтовцы от врага. И ушли. Белофинны в конце концов выдохлись. Погоня прекратилась.

…Леонид Кочетов, как и все студенты, с гордостью слушал рассказы о замечательных подвигах своих друзей. Одно только омрачало его настроение — почему он не с ними?..

А между тем жизнь в Ленинграде шла своим чередом.

Жители быстро привыкли к затемненным улицам, к шторам на окнах, к ежедневным лаконичным сводкам штаба Ленинградского военного округа, к свежим надписям на железных дверях подвалов: «Вход в бомбоубежище».

По-прежнему по утрам торопились на уроки школьники, по-прежнему выстраивались очереди в кассы кинотеатров, когда на экраны выпускался новый фильм; а влюбленные считали, что гулять по затемненным улицам даже лучше.

Занятия в институте продолжались. В тишине просторных светлых аудиторий преподаватели спрашивали химические формулы, строение беспозвоночных, спряжение вспомогательного глагола «ту би». И по-прежнему ставили двойку студенту, не усвоившему очередной параграф учебника физиологии.

Жизнь шла своим чередом.

* * *

Огромный институтский актовый зал был празднично украшен: лозунги, гирлянды, портреты. На окнах уже нет плотных черных штор — кончилось затемнение! Над сценой — длинная, широкая полоса кумача с метровыми буквами: «Привет героям-фронтовикам!»

Вчера в Ленинград вернулись с фронта первые воинские части. А нынче утром по институту, как шквал, пронесся слух: к вечеру в город прибудет Особый отряд лесгафтовцев!

Кончилась война. Всего три месяца понадобилось Красной Армии, чтобы взломать «неприступную» линию Маннергейма.

Студенты готовились к встрече своих боевых товарищей. Но как? Как сделать, чтобы этот день отличался от всех других праздников? Чтобы он запомнился на всю жизнь?

Особенно волновались девушки-студентки. Что изобрести? Одна из них предложила преподнести подарки фронтовикам. Идея понравилась. Но где взять подарки?! Сшить, связать, вышить — уже не успеешь… Да и что подарить? Кисеты, портсигары — их ведь обычно посылают бойцам?! Но это не ново, а главное — большинство лыжников не курило…

Выход нашла Аня Ласточкина, Она предложила подарить фронтовикам розы. Алые розы — символ победы! Хоть по одной! Но каждому! Обязательно каждому бойцу!

Аня тут же ярко расписала подругам, как это будет замечательно:

— Представьте: в зал строем входят бойцы — в полушубках, валенках, ватных стеганых брюках. Винтовки за спиной. Обветренные, исхудалые… И тут к каждому подбегает девушка и прикалывает ему на грудь алую розу!..

— А и впрямь неплохо! — радостно воскликнула одна из первокурсниц.

— Факт, неплохо, — согласился Молодежников. — Только где столько роз раздобыть? Зима…

Это и в самом деле казалось нереальным.

Аня помнила: когда-то в поисках роз для Леонида она обегала все цветочные магазины. А ведь теперь нужны не три штуки! И все — обязательно красные. А времени — в обрез.

И все-таки девушки достали цветы. Они поехали по пригородным оранжереям. В одной как раз вчера распустились крупные алые бутоны. Но заведующая — огромная, суровая женщина — наотрез отказалась срезать их.

— И не просите! — басом отрубила она. — Цветы, считай, уже проданы. Обещаны на свадьбу. Певцу. Знаменитому…

Однако, когда Аня объяснила, зачем им цветы, заведующая сразу смягчилась.

— Подождет знаменитый-то! — подмигнула она и загромыхала: — Фаня! Срезай бутончики! Подчистую!..

…Вечером девушки, встречая на вокзале фронтовиков, каждому прикрепили к полушубку алую розу…

* * *

Прошло три месяца.

По широкой гранитной набережной Невы летней ночью медленно шли Леонид и Аня.

Ночь была тихая, теплая, светлая: настоящая белая ночь. Вода в реке, казалось, не движется, мосты и шпили четко прорисовывались на зеленоватом небе.

Аня шла в легком белом платье без рукавов. На плечи ее был накинут пиджак Леонида.

Они уже долго гуляли по Неве. Изредка навстречу им попадались, такие же парочки.

— Тоже студенты, — сказал Леонид.

— Тоже уже не студенты, — поправила Аня.

У ленинградских выпускников давно стало обычаем, окончив школу или институт, проводить ночь на Неве: прощаться с Ленинградом.

Леонид и Аня шли молча. Уже под утро повернули на Петроградскую.

— А я знаю, почему ты ходишь со мной, а не с другой девушкой, — сказала Аня. — Удобно! Провожать не надо!

Они по-прежнему жили в одном доме.

— Вот именно! — подтвердил Леонид.

Снова помолчали.

Аня вспомнила только что кончившийся выпускной вечер.

Провожать их пришли профессора, тренеры, спортсмены. Сколько было шума, торжественных, сбивчивых речей и дружеских трогательных наставлении!

— Друзья! — сказал Гаев. Он сегодня выглядел необычно: худощавое, обветренное лицо его с выпирающими скулами раскраснелось. Обычно спокойный голос звучал взволнованно.

— Завтра поезда унесут вас в разные концы страны. Где бы вы ни были, — помните: вы — командиры физкультурного движения. А командир — всегда пример. С командира — спрос втрое!..

Аня все время танцевала с Леонидом. С одним Леонидом. Больше ей сегодня ни с кем не хотелось быть…

…Леонид тоже идет задумавшись.

Давно уже хочет он сказать Ане много очень важного, но как-то не получается.

— Вот и попрощались с Ленинградом, — говорит Аня. — Впрочем, — грустно улыбается она, — тебе незачем прощаться ни с белыми ночами, ни с Невой: остаешься при институте. Будешь теперь сам учить студентов. И ставить им, бедным, двойки…

— Но ведь и ты уезжаешь недалеко, — говорит Леонид. — До Луги — рукой подать. Увидимся!

— Увидимся, — подтверждает Аня. — А может, и не увидимся! — вдруг озорно рассмеялась она.

Леонид обеспокоен. Эти ее внезапные переходы всегда не нравились ему. Вот характерец! Никогда не угадаешь, что выкинет в следующую минуту!

— Послушай, Ласточка, — решительно заявляет он. — Ты можешь говорить всерьез?

— Я всегда вдумчива и серьезна. Это отметил еще наш школьный химик!..

— Ну, перестань! Обещай отвечать вполне серьезно.

Что-то в его голосе заставляет девушку замедлить шаги, насторожиться.

— Хорошо, — соглашается она.

Леонид волнуется.

— Понимаешь, Ласточка, — говорит он. — Мы сегодня расстаемся…

«Какая оригинальная мысль!» — хочется пошутить девушке, но она сдерживается.

— И неизвестно, когда встретимся, — продолжает Леонид.

Аня молчит.

— Мы ведь с тобой друзья, верно? — спрашивает он.

— Конечно!

Начало не совсем такое, какого она ждала. Но Аня не подает виду.

— Давай поклянемся, — торопливо говорит Леонид. — Что бы с нами ни стряслось, куда бы ни зашвырнула нас судьба, всегда будем друзьями. Навек! Преданными, надежными друзьями!..

— Хорошо, — вяло соглашается Аня.

Нет, не того, совсем не того она ждала!

— Поклянись, — настаивает Леонид.

— Хорошо. Будем друзьями.

— Нет, клянись!

— Клянусь!

Леонид морщится: разговор пошел как-то совсем не так. Вовсе не то он хотел сказать…

Они подходят к своему дому. Заспанный дворник долго гремит цепью, открывая ворота.

— Прощай, Ласточка, — говорит Леонид.

— Прощай!

Глава десятая. Секунда за год

Леонид стоял на бортике бассейна, взволнованный и растерянный. Капельки воды дрожали на его широких загорелых плечах, грудь тяжело вздымалась. Только что закончил он очередной тренировочный заплыв на двести метров. Кочетов плыл в полную силу, с наивысшим напряжением всех мускулов и сердца, но безжалостная стрелка секундомера показала 2 минуты 30,8 секунды. Опять 2 минуты 30,8 секунды! Уже который раз!

Рядом с Леонидом стоял Галузин. Он задумчиво перебирал пальцами шнурок, на котором висел, болтаясь на груди, как медальон, блестящий секундомер.

Это уже становилось похожим на какой-то заколдованный круг. Три месяца подряд, начиная с семнадцатого июня, неустанно ведут они тренировки, и все безрезультатно. Секундомер словно испортился. Стрелку его никакими силами не удается удержать на расстоянии хотя бы одного деления до той проклятой черточки, которая обозначает 2 минуты 30,8 секунды. Только достигнув этой черточки или даже перевалив за нее, стрелка замирала.

Галузин и Кочетов за эти бесконечные три месяца испробовали уже все известные им приемы. Но маленькая, бесстрастная стрелка упрямо упиралась в одну и ту же отметку на циферблате. И Галузину каждый раз казалось, что острый конец черной стрелки втыкается ему прямо в сердце.

17 июня 1940 года! В этот день телеграфные точки и тире разнесли по всей земле взбудоражившее весь спортивный мир известие. Виктор Важдаев побил мировой рекорд, установленный Кочетовым. Важдаев проплыл двухсотметровку за 2 минуты 30,1 секунды, на 0,7 секунды обогнав своего старого друга и соперника.

Этот совершенно исключительный результат казался невероятным еще и потому, что у всех было свежо в памяти, как Кочетов недавно ставил свой мировой рекорд. Он тогда намного перекрыл официальный рекорд мира, и это казалось чудом, пределом человеческих возможностей. И вдруг — чудо уже не чудо!

Леонид в тот же день послал Виктору поздравительную телеграмму, а потом, прямо с почты, направился в бассейн. Галузину ничего не надо было объяснять. Тренер отлично знал упорство своего ученика. Конечно, Кочетов не согласится легко уступить свой рекорд, завоеванный очень дорогой ценой.

— Начнем? — только и спросил Галузин.

Леонид кивнул.

И они начали. Но странное дело — такого еще никогда не бывало с ними — упорные, трехмесячные труды не принесли никаких, ну хотя бы самых маленьких, результатов. Кочетов лишь время от времени повторял свой прежний рекорд, а дальше не двигался.

Казалось, они уперлись в глухую толстую стену, тупик. И выхода из него нет.

Как всегда в трудных случаях жизни. Кочетов решил обратиться к Гаеву. Николай Александрович был хорошим советчиком. Но потом Леонид передумал. Ну, в самом деле, — что он скажет Гаеву? Смешно ведь жаловаться на непослушную стрелку секундомера! Гаев скажет: «Тренируйся упорней!»

Что тут можно еще посоветовать? Вот если бы кто-нибудь мешал Кочетову, тогда — другое дело. А сейчас нечего попусту тревожить Николая Александровича.

И вот теперь, после очередного неудачного заплыва, взволнованные Кочетов и Галузин стояли в бассейне возле воды и не знали, что предпринять.

«Хорош тренер! — недовольно подумал о себе Галузин. — Так-то я подбадриваю ученика?»

Иван Сергеевич с трудом заставил себя улыбнуться и наигранно весело сказал:

— Итак, тренировки продолжаются. Запомни, Леня, — не так-то просто выбить нас из седла! Клянусь своими усами, — стрелка замрет там, где мы ей прикажем!

— Как бы вам не остаться без усов! — пробормотал Леонид.

* * *

Галузину и в самом деле все больше грозила опасность потерять свои великолепные казачьи усы. Прошел еще месяц, а упрямая стрелка секундомера по-прежнему ни разу не показала меньше 2 минут 30,8 секунды. На очередную тренировку Иван Сергеевич втайне от ученика пригласил трех своих старых друзей — опытных тренеров.

Один был высокий, горбоносый, с наголо обритой головой. Другой — пониже и помоложе. Третий — еще пониже, коренастый, загорелый, с белыми, крупными, как клавиши, зубами. Чтобы не тревожить Леонида, гости сделали вид, будто случайно оказались в этот момент в бассейне. Но Леонида трудно было провести. Он сразу понял, что «казак» умышленно собрал этот консилиум.

Ивана Сергеевича терзало беспокойство. А вдруг он чего-нибудь не заметил, вдруг есть какая-то, хоть самая маленькая, погрешность в работе его ученика? Может быть, именно из-за этой мелочи они зашли в тупик?

Три тренера стояли, возле самой воды, словно в строю: по росту, плечом к плечу. Молча пристально следили за пловцом. А Галузин заставлял ученика то плыть медленно, чтобы гости видели каждое его движение, то мчаться, как глиссер, стремительно рассекая воду. Он снова и снова приказывал Леониду брать старт и проделывать повороты, плыть только с помощью рук, «выключив» ноги, а потом класть руки на зеленую доску и плыть, работая одними ногами.

Это была явная демонстрация. Иван Сергеевич намеренно показывал гостям своего любимца во всех положениях. Он и сам старался придирчиво, как бы со стороны, наблюдать за Леонидом. Время от времени он бросал быстрые взгляды на друзей-тренеров.

«Ну, заметили какой-нибудь грех?» — настойчиво допрашивали глаза Галузина.

Гости молчали. Они по-прежнему стояли, как в шеренге: высокий, пониже, еще пониже.

Хотя они всячески стремились найти хоть какое-нибудь малейшее упущение в работе пловца, — это им не удалось. Опытным тренерам сразу бросилось в глаза, что все движения Кочетова отработаны с величайшей точностью и старательностью. Каждый поворот руки над водой и под водой был тщательно продуман, предельно экономен и максимально эффективен. Ни одно движение при гребке не пропадало даром; все они «тянули» пловца вперед. Также мудро и экономно работали ноги. Каждый их толчок был очень точно согласован с движениями рук.

— Полный порядок! — сказал на прощанье бритоголовый. — Продолжайте в том же духе!

Двое других кивками присоединились к нему.

Казалось бы, заявление тренеров должно порадовать Ивана Сергеевича. Значит, он делал все правильно.

Но Галузин еще больше помрачнел.

Неужели все движения пловца отработаны так тщательно, что дальше идти некуда? Неужели предел?

Опять это слово! Иван Сергеевич строго-настрого запретил и себе, и ученику даже думать о пределе, не то что говорить о нем. И все-таки в последний месяц это проклятое слово не выходило у него из головы. Старый тренер, откинув всякую ложную гордость и самолюбие, очень обрадовался бы, если бы кто-нибудь заметил хоть маленькую ошибку, показал бы, что какое-то движение Леонида не отшлифовано до конца.

Тогда он знал бы: есть еще возможности для роста. Теперь же оставалось лишь бесконечно повторять одни и те же движения, давно уже вытверженные наизусть. Приходилось надеяться лишь на мускулы пловца, а Галузин не любил этого. Он считал, что голова спортсмена всегда должна помогать мускулам. Так неужели сейчас ничего нельзя придумать?

…Леонид не жалел себя. На тренировках он сотни раз проплывал взад-вперед дорожку бассейна. Вода кипела и бурлила за его спиной. И все-таки маленькая черная стрелка ни разу не показала меньше 2 минут 30,8 секунды.

И внезапно, когда все надежды были уже почти потеряны, стрелка замерла на одно деление ближе обычной черточки.

— Лед тронулся! — возбужденно воскликнул Галузин: — Теперь, Леня, сабли наголо. Марш-марш в атаку!

Всегда спокойный Галузин радовался, как мальчишка. Наконец-то прекратилось изнурительное топтание на месте! Значит, долгие четырехмесячные тренировки все-таки не пропали даром.

Это бывает в спорте: какие-то мельчайшие, неуловимые для глаза, изменения постепенно накапливаются, и вдруг спортсмен в один прекрасный день показывает невиданный до того результат. Так редкие капли воды медленно и незаметно наполняют огромную бочку. Но вот упала еще одна, последняя, капля — бочка наполнилась и вода хлынула через край.

Через несколько дней стрелка опять показала тот же результат: на одну десятую секунды меньше обычного. Было ясно — это не случайность.

Кто весел, тот смеется,

Кто хочет, тот добьется,

Кто ищет, тот всегда найдет! —

надувая губы, пел Галузин.

— Кто ищет, тот всегда найдет, Леня! — весело повторял он. — Мы взломали оборону врага, — Иван Сергеевич указывал на секундомер. — Теперь надо расширять прорыв.

И они, воспрянув духом, еще упорнее продолжали атаковать упрямую стрелку. Через месяц удалось сбросить еще две десятых секунды, потом еще одну десятую.

— Нажимай, Леня, нажимай! — азартно повторял Иван Сергеевич. — Победа уже близко. Еще один рывок — и все.

Но Леонид чувствовал — этого последнего рывка ему не сделать. Казалось, весь скрытый, дремавший в нем резерв сил уже брошен в бой.

И все-таки он упорно тренировался.

Через два месяца он сбросил еще одну десятую секунды. 2 минуты 30,3 секунды показала стрелка. Галузин радовался. Еще три-четыре десятых — и рекорд будет бит.

Но Кочетов вышел из воды таким мрачным, каким его еще никогда не видел тренер.

— Все! — тяжело отдуваясь, сказал Леонид. — Больше мне не скинуть.

Встревоженный Галузин повел ученика в пустой спортивный зал. Они сели в углу у столика, прислонившись спинами к гимнастической стенке, и стали размышлять. Полгода прошло с того дня, когда они начали тренироваться к побитию рекорда. Полгода! И за это время были сброшены всего полсекунды! Но это бы еще ничего. Леонид не хуже своего старого тренера знал, что иногда требуется два-три года и даже пять лет, чтобы улучшить результат всего на одну секунду. Страшным было другое. Кочетов потерял уверенность в победе. Его мускулы отказывались дать больше того, что они уже дали. Леонид даже не был уверен, сможет ли он в нужный момент перед многочисленными зрителями и судьями хотя бы повторить свой лучший результат.

— Сегодня ты не смог преодолеть мертвой точки, — как можно спокойнее внушал ученику Галузин. — Еще бы немного нажал — пришло бы «второе дыхание».

Леонид отрицательно покачал головой. Конечно, почти в каждом виде спорта есть своя мертвая точка. Выносливый бегун, отмеривший 15–20 километров, вдруг чувствует, как ноги его наливаются свинцом, рот судорожно раскрывается, жадно втягивая струю воздуха, но в легкие не попадает ни глотка кислорода. Хочется остановиться, упасть на траву, отдыхать, отдыхать, отдыхать…

Но опытный бегун не останавливается. Он продолжает бежать и вскоре чувствует приток новых сил. Ноги становятся послушными и упругими, легкие снова вдыхают живительный прохладный воздух. Пришло «второе дыхание».

Мертвая точка есть и у пловцов, и у лыжников, и у велосипедистов. Она становится непреодолимой преградой для слабых духом. Но упорному, волевому спортсмену она не страшна.

Кочетов отлично знал это. Он не боялся мертвой точки и не раз преодолевал ее. Но тут она была ни при чем. Галузин придумал ее лишь для того, чтобы придать бодрости своему ученику.

Леонид вспомнил, как легко ему было улучшать свои результаты в первые годы увлечения плаванием. В детской школе он сначала проплывал двести метров за 4 минуты 6 секунд. Уже через полгода он проплыл эту же дистанцию за 3 минуты 9 секунд. За полгода скинул 57 секунд!

Но с тех пор улучшать свои результаты стало куда труднее. Кочетов достиг отличных показателей, и борьба пошла не за секунды, а за десятые доли их. И вот теперь за полгода он с величайшим трудом сбросил всего полсекунды, и, кажется, больше ему уже не скинуть. И все-таки Леонид послушался тренера. Еще месяц продолжались упорные тренировки. Но безрезультатно. Меньше 2 минут 30,3 секунды Кочетов ни разу не показал. Снова он зашел в тупик.

* * *

В эти мрачные дни, злой и расстроенный, Леонид зашел по делам в горком физкультуры.

В инструкторской за одним из столов он неожиданно увидел мастера Холмина.

Это было удивительно: после окончания института Леонид не встречался с Холминым, но от товарищей знал, что недавно у того были крупные неприятности.

Холмина обвинили в рвачестве: было доказано, что он числится тренером сразу в четырех коллективах. Работает мало и плохо, а деньги получает большие: После собрания, на котором разыгрался этот скандал, Холмина с позором уволили отовсюду. И вот — здрасьте! — снова всплыл!

«Ловок!» — неприязненно подумал Кочетов.

Он хотел, не здороваясь, пройти мимо, но Холмин вскочил из-за стола и бросился навстречу.

— А, Кочетов! Ты мне как раз и нужен!

Холмин был в новом, хорошо сшитом костюме «спортивного» типа: большие накладные карманы, а на спине, на талии — резинка. Такой фасон лишь входил в моду.

И снова Леониду бросился в глаза злой узкий рот Холмина.

— Я вчера из Москвы. Был в командировке, — отведя Кочетова в сторону, сказал Холмин. — Приветы тебе от всех ребят. И от Виктора тоже, Важдаева…

Он перешел на шепот и дружески взял Леонида локоть.

— Между прочим, учти: Виктор — он не так прост… Ямку под тебя копает…

— Важдаев?! — не поверил Леонид.

— Да, да, именно Важдаев. Я его на «Динамо» видел. При всех кричит: «Что, ловко я вашего Кочетова обставил? Вырвал у него рекордик!»

— Ну что ж… Ты ведь знаешь: рекорд он и в самом деле отнял…

— Верно, отнял. А зачем кричать, хвастать? И, между прочим, он откуда-то слышал, что ты тренируешься, хочешь снова вернуть себе рекорд. «Передай, — говорит, — пусть не пыжится. Не выйдет. Я тоже продолжаю тренировать двухсотку. И скоро сам еще улучшу свой рекорд». Ты это, кстати, намотай на ус…

— Ладно! — Леонид улыбнулся.

Он ушел, делая вид, что известие нисколько не задело его.

«Этот Холмин половину приврал, конечно, — думал Леонид. — И все же скверно. Виктор — горячий, порох… Возможно, и вправду что-то брякнул Холмину. Нашел кому! Эх, Виктор, Виктор!»

Леонид долго ходил по улицам.

«А может, я действительно зря шлифую двухсотку? — хмуро думал он. — И так мне до важдаевского рекорда не дотянуться, а если Виктор его еще улучшит, — пропал мой труд…»

* * *

На занятия с заводскими физкультурниками Леонид пришел мрачный. Но, как это всегда бывало, среди дружных, веселых заводских ребят настроение у него сразу улучшилось.

За четыре года работы в плавательной секции завода Кочетов сжился со своими учениками. Состав группы за эти годы сильно изменился. Некоторые члены секции, научившись плавать, перестали посещать занятия. Одни увлеклись футболом, другие — мотоциклетным спортом, особенно любимым на заводе. Место ушедших заняли новички. Многие из них и не мечтали о высоких спортивных показателях, особенно пожилые. Просто им было приятно после работы размять мускулы в бассейне. Это давало дополнительный заряд бодрости.

В горкоме физкультуры кое-кто удивлялся: зачем Леонид Кочетов — чемпион СССР, рекордсмен мира — все еще продолжает возиться с начинающими. Ведь его уже не раз приглашали тренировать перворазрядников: и почетнее, и выгоднее.

Но Леонид оставался на заводе. Как объяснить в горкоме, что он сроднился с заводскими ребятами? Ведь четыре года!.. Теперь он уже шел на завод не как на работу, а словно в родной дом.

Основное ядро группы оставалось прежним. Как и раньше, старостой был Николай Грач. Он почти не изменился и был, как и прежде, не по годам солидным и рассудительным. Грач теперь работал мастером в своем цехе; слава о нем еще сильнее гремела на заводе.

И плавал Грач хорошо. Он двигал руками и ногами ритмично и спокойно, казалось, даже чересчур спокойно. Но к финишу все же приходил впереди всех учеников Кочетова.

По-прежнему посещал занятия и бухгалтер Нагишкин. Кожа его оставалась молочно-белой. Сколько ни старался Нагишкин загореть, — солнце на него не действовало. Стильное плавание упорно не давалось толстяку-бухгалтеру, хотя он изо всех сил стремился подражать Кочетову и плыть так же легко и красиво.

Однажды Нагишкин даже попробовал освоить баттерфляй. Но он сумел всего лишь три раза выкинуть руки из воды и сразу же, перевернувшись на спину, лег отдыхать. Однако бухгалтер не унывал. Это был милейший, веселый, добродушный человек. Больше всего он плавал на спине, и в общем даже неплохо.

Как и все ученики Кочетова, Нагишкин сдал нормы ГТО. Но Николай Грач был уже пловцом второго разряда; многие заводские пловцы имели третий разряд. Нагишкин откровенно завидовал им, а сам оставался неквалифицированным.

Кочетов так привык к нему, что уже не понимал, почему улыбаются случайные зрители, глядя на торчащую из воды рыжую бородку бухгалтера и его очки, прикрепленные резинками к ушам.

До начала занятий оставалось еще минут десять. Кочетов всегда приходил немного раньше срока: любил в эти минуты беседовать со своими учениками. Он подсел к Николаю Грачу. Тот сразу же стал рассказывать о заводских новостях.

Тренировка прошла, как обычно. Но в конце занятия случилось незначительное на первый взгляд происшествие, которое, однако, до глубины души тронуло Кочетова, хотя он вовсе не отличался особой чувствительностью.

Леонид заметил, что ученики ведут себя как-то странно. Занятия кончились, но они не торопились одеваться, а сгрудились тесной кучкой и о чем-то таинственно перешептываются. Когда Леонид, не понимая, в чем дело, изредка поглядывал в их сторону, они смущались и начинали говорить еще тише.

Вскоре из их кольца вышел толстяк-бухгалтер и, запинаясь, но торжественно сказал Кочетову:

— Многоуважаемый Леонид Михайлович! Разрешите мне от имени всей нашей плавательной секции обратиться к вам с большой просьбой…

— Разрешаю, — сказал Леонид, удивленно оглядывая пловцов.

— У нас к вам большая просьба… — смущенно повторил Нагишкин. — Видите ли, мы все, ваши ученики, пристально, я бы сказал, с напряженным вниманием и сочувствием, следим…

— Короче, — буркнул из-за спины бухгалтера Грач.

— Да, не буду отнимать драгоценного времени. Короче говоря, мы все очень просим вас проплыть сейчас, ну, хотя бы стометровку.

Кочетов снова удивленно посмотрел на пловцов.

— А зачем? — спросил он Нагишкина.

Бухгалтер растерянно обернулся к своим товарищам, очевидно, не зная, как поступить. Все пловцы снова оживленно пошептались, и Нагишкин вежливо, но твердо сказал:

— Разрешите пока не объяснять вам, ээ… так сказать, причины, побудившие нас к такой просьбе.

Леонид недоуменно пожал плечами, но согласился. Он быстро спустился в раздевальню, снял тренировочный костюм, сполоснул тело под душем и вышел к воде.

Его ученики выстроились цепочкой вдоль всего бассейна, Кочетов прыгнул в воду и поплыл кролем.

— Нет, нет! — дружно закричали cpaзу все заводские пловцы. — Плывите баттерфляем!

Кочетов послушно перешел на баттерфляй. Он плыл, неторопливо и уверенно отмеривая метр за метром, и на всем пути видел пристально следившие за ним глаза учеников.

— Хватит? — шутливо спросил Леонид, кончив стометровку.

— Премного благодарны. Вполне достаточно, — ответил за всех Нагишкин.

Кочетов ушел в раздевальню. Когда он оделся и вышел в зал, его ученики снова стояли тесной кучкой и энергично доказывали что-то друг другу.

— Туловище вертикально выходит, из воды. Скорость теряется… — услышал он чей-то взволнованный, тоненький голос.

— Ерунда! Вовсе не вертикально! — сердито перебил какой-то бас.

Едва Леонид вошел, — шум сразу прекратился.

— Все? — улыбаясь, спросил Кочетов. — Я свободен?

— К сожалению, все, — хмуро ответил Нагишкин. — Извините за напрасное беспокойство.

Один за другим заводские спортсмены, смущаясь и стараясь не шуметь, незаметно покинули зал.

— Что это вы задумали? — спросил Кочетов Николая.

— Глупости! — махнул рукой Грач. — Я сразу сказал, что ничего не выйдет. Ребята, понимаете, болеют за вас. Знают, что вы готовитесь к рекорду и что-то не клеится. Ну, и решили, давайте все вместе посмотрим, как плывет Леонид Михайлович. Может, что-нибудь подскажем ему. Я им говорил: «Дурьи головы, ведь Кочетова сам Галузин тренирует. Уж «казак»-то все заметит. Куда нам соваться!» Не послушали. «Мы, — говорят, — хоть и плохие пловцы, а вдруг чем-нибудь поможем. Галузин привык к Кочетову, а нам со стороны виднее…»

Вот и помогли! Конечно, ничего не вышло. Один говорит: Кочетов голову низко опускает, а другой кричит, — наоборот, высоко голову держит.

Леонид засмеялся. Конечно, ученики ничего не могли подсказать ему. Но их забота растрогала его.

«Чудесные ребята!» — думал он, выходя вместе с Грачом из бассейна.

Домой Леонид пошел пешком, хотя идти было близко, Николай проводил его до Невы.

— Бывают трудные моменты в жизни, — неторопливо, словно раздумывая вслух, говорил Грач. — Кажется, тупик. Думаешь, думаешь, голова аж вспухнет, а выхода нет.

Никогда не забуду, как полгода назад мучился я с одной идейкой. В тракторе деталей-то знаете сколько? Четыре тысячи! И вот с одной деталью — мы ее прозвали «зонтом» — у нас все время выходил конфуз. Со сборки то и дело звонят: опять «зонты» кончаются. Прямо хоть конвейер останавливай. Прорыв. Деталь маленькая, но, между прочим, очень трудоемкая.

Вот и стал я думать, как быстрее изготовлять эти проклятые «зонты». Два месяца возился — придумывал приспособления к станку, чтобы обрабатывать сразу три детали. Ночей не спал. Мастер все вздыхал: «Брось ты эту мороку!»

Бился, я бился — ничего не вышло. Как же, думаю, теперь быть? Обидно прямо до слез.

Грач покрутил головой, вспоминая те времена.

— А все-таки придумал. Правда, инженер мне помог. Сделали с ним специальный фасонный резец для этого «зонта». И что вы думаете? В восемь раз быстрее стал я обрабатывать деталь! И товарищи потом сделали такие же резцы. Сразу прорыв и кончился. Тогда-то я и понял, — продолжал Грач: — если работать упорно, не сдаваться — никакие «тупики» не страшны.

* * *

Николай Александрович слушал Кочетова молча, не перебивая и не задавая вопросов. По спокойному, внимательному лицу Гаева невозможно было понять, как он относится к рассказу Леонида.

— Полсекунды за полгода, — хмуро говорил Кочетов. — А главное — дальше нет пути. Бьюсь, как рыба об лед, и все без толку.

Леонид прервал свой рассказ и посмотрел на Гаева. Может быть, тот хочет что-нибудь сказать? Но Николай Александрович по-прежнему молчал.

Поздним вечером в парткоме было непривычно тихо. Даже телефон не звонил. Только мерно постукивали большие стенные часы.

— Тренеры говорят: «Все правильно. Стиль безупречен. Нажмите еще немного». — Леонид усмехнулся. — Нажмите! А если я не могу больше нажать?

— Ну, а ты сам что думаешь? — наконец заговорил Гаев.

— А я ничего не думаю! Раз техника отработана, — о чем же теперь думать? — зло ответил Кочетов. — Теперь голову хоть на склад сдай. Плыть будет легче, лишний груз!

Гаев внимательно, следил за Леонидом.

— А по-моему, ты все-таки что-то задумал, — улыбаясь, сказал Николай Александрович. — Знаю я тебя. Просто прийти и поплакать — гордость твоя не позволит.

Леонид хмуро улыбнулся.

— Задумал, — сознался он. — Задумал, но самому страшно. Даже «казаку» не сказал. Боюсь.

— Говори, — негромко приказал Гаев.

И Леонид рассказал.

Давно уже появилась у него одна думка: решил он немного изменить технику. Руки нести над водой еще шире, гребок делать чуть короче, но притом энергичнее. Изменения как будто и небольшие, но эти «мелочи» неизбежно повлекут за собой и другие поправки. Словом, надо ломать старую привычную технику и создавать новую. Но сломать-то легко, а что даст новинка, — кто его знает. Заранее предвидеть невозможно.

— Н-да… — проговорил Гаев.

Как и всякий опытный спортсмен, он сразу почувствовал, какая опасность кроется в этих невинных «мелких» изменениях.

Если спортсмен достиг очень высоких, рекордных показателей в беге, прыжках, метании или любом другом виде спорта, чрезвычайно рискованно менять хоть какую-нибудь мелочь в его технике. Ведь он так сжился с нею, что все мельчайшие, тщательно продуманные движения делает уже механически. Они вошли в его плоть и кровь; кажется, будто он и родился с ними, настолько не отделимы они от него.

У отличного спринтера, бегущего стометровку, в памяти удерживается только выстрел стартера и тот момент, когда концы сорванной финишной ленточки уже трепещут за спиной. Весь бег он ведет совершенно механически, хотя до соревнования много лет отрабатывал каждое движение рук и ног. Попробуй бегун чуть-чуть изменить постановку ступни или немного увеличить мах руками — и драгоценные доли секунды, за которые он боролся много лет, исчезнут. А между тем он уже привыкнет к новому положению ступни, и, если даже захочет вернуться к старому, — это отнюдь не всегда удастся. Снова годами придется возвращать четкость и автоматизм прежней техники.

Все чемпионы хорошо знают это. И потому, достигнув блестящих результатов, они все точнее и тщательнее шлифуют каждое движение и крайне редко отваживаются менять свою технику.

Гаев сосредоточенно размышлял.

Рискованный шаг задумал Кочетов — это ясно. Чего доброго, — одним махом потеряет все свои мировые рекорды. Но, с другой стороны, — как добиться новых успехов? Не топтаться же на месте!

— Це треба разжувати, — наконец сказал Гаев. — Иди-ка домой, а я подумаю.

На другой день Леонид, придя в бассейн, испугался, увидев лицо Галузина. «Казак» за один день словно постарел. Великолепные усы его не топорщились гордо, как всегда, а висели обмякшие, будто их кто-то жевал. Громкий и уверенный тренерский бас тоже пропал. Говорил Иван Сергеевич медленно и тихо.

— Что с вами? — встревожился Кочетов.

— Старость, Леня! Всего одну ночь не поспал — и сразу заметно.

— Чего же вам не спится?

Галузин помолчал, словно раздумывая, — говорить или нет?

— Был у меня вчера Гаев, — кратко сообщил он.

Оба сразу замолчали. Леонид с волнением ждал, что скажет тренер. Как отнесся к его дерзкой затее?

— Старость, наверно, пришла, Леня, — негромко повторил Иван Сергеевич. — Боюсь! Стыдно сказать, буденновец, а боюсь.

— И я боюсь! — честно признался Кочетов. — Может, зря я все это затеял?

— А вот Гаев не боится! — негромко продолжал Галузин. — Дерзайте, говорит. Смелые всегда побеждают. Но с умом дерзайте. Не сдавайте головы на склад.

— Ну, и как вы решили?

— Придется дерзать! — тяжело вздохнул Иван Сергеевич. — Страшно, но другого выхода нет.

И они начали дерзать. Едва лишь изменили положение рук при гребке, — неумолимая стрелка секундомера сразу, словно обрадовавшись, прыгнула через несколько делений. 2 минуты 34,3 секунды!

— Это временное отступление перед новым рывком вперед, — успокаивали себя Галузин и Кочетов.

Но спокойствие не приходило. Отступление налицо, а будет ли потом рывок, — это еще, как говорится, бабушка надвое сказала.

Однако сдаваться было нельзя. Полтора месяца Леонид и его учитель разучивали новые движения, добиваясь наибольшей четкости и автоматичности. Отложив секундомеры, они отшлифовывали свою новинку, стараясь не думать о маленькой черной стрелке.

И только через полтора месяца они снова попробовали положить свою упорную работу на секундомер. И снова, будто издеваясь, стрелка показала, что пловец движется очень медленно. Правда, на этот раз Леонид отстал от своих прежних результатов на 3, а не на 4 секунды. Но для пловца и 3 секунды — целая вечность.

Было от чего впасть в уныние. Казалось, их «новинка» неудачна. Однажды Кочетов даже смалодушничал и, когда Галузина не было в бассейне, попробовал плыть по-старому. Он плыл изо всех сил, не щадя себя, и думал!

«Может, еще не все потеряно. Может быть, еще не поздно вернуться к старому?»

Но злорадная стрелка показала, что старые результаты безвозвратно утрачены. Да Леонид и сам чувствовал — плыть по-старому он уже не может: руки сбиваются, путая старые и новые движения.

Пути к отступлению были отрезаны.

В один из таких тяжелых дней Леонид сидел в кабинете Галузина. Вдвоем они просматривали свежие газеты, только что принесенные уборщицей, тетей Нюшей.

— Леня! — вдруг сказал Галузин. — Смотри!

Иван Сергеевич держал в руках «Правду». На второй странице бросался в глаза крупно набранный заголовок: «К мировым рекордам».

Не отрываясь, прочитали Кочетов и Галузин статью.

«Недавно, — сообщала газета, — красноармеец Григорий Новак добился блестящего успеха в троеборье (толчок штанги левой, правой и двумя руками). Он толкнул в общей сложности 400 килограммов, что на 12,3 килограмма превышает рекорд мира, принадлежавший египтянину Тоуни.

Достижение Г. Новака — двадцать седьмой мировой рекорд советских штангистов».

«Здорово! — восхищенно переглянулись Кочетов и Галузин. — Ведь всего фиксируется 35 мировых рекордов по штанге. И 27 из них принадлежат теперь советским спортсменам. Значит, на долю всех остальных стран мира приходится всего 8 рекордов!»

«Этим не исчерпываются успехи советских физкультурников, — писала дальше «Правда». — Лучше всех женщин в мире бросает диск Нина Думбадзе, толкает ядро Т. Севрюкова. Дальше всех прыгает с места в длину Д. Иоселиани».

«Мы научились проводить массовые спортивные соревнования, в которых участвуют миллионы людей, — говорилось в газете. — Прошедшая зима ознаменовалась небывалым подъемом лыжного спорта. Около 10 миллионов человек участвовало в кроссах…»

— Десять миллионов лыжников! — Леонид даже тихонько свистнул. — Неплохо.

«Все это очень хорошо, — продолжала «Правда». — Массовость — основа, главное в советском физкультурном движении. Но нельзя отказываться от дальнейшего повышения спортивно-технических результатов, от завоевания рекордов, в том числе и мировых. Рекорд — это прежде всего показатель спортивной культуры. И чем больше высших спортивных достижений будет принадлежать нашей стране, тем лучше».

— Тем лучше! — повторил Галузин.

«В нашей стране насчитывается немало выдающихся спортсменов, способных побить мировые рекорды, — уверенно утверждала «Правда». — Советская общественность вправе ждать мировых рекордов от таких замечательных спортсменов, как…»

Тут Леонид остановился, чувствуя неистовые удары своего сердца.

«От таких замечательных спортсменов, как пловец Л. Кочетов, легкоатлеты А. Пугачевский, А. Демин, Ф. Ванин, Н. Озолин».

Леонид передохнул и быстро прочитал конец статьи:

«Мы должны организованно вести борьбу за мировые рекорды во всех областях спорта».

Леонид положил газету на стол. Губы его пересохли. «Так, — растерянно думал он. — Так…»

Радость была настолько сильна, что мешала сосредоточиться.

Он чувствовал только одно: «Правда» обращалась прямо к нему, Леониду Кочетову! Это большая честь и доверие!

Очевидно, то же ощущал и Иван Сергеевич.

— Ждут от нас… Новых ждут побед, — сказал тренер.

Помолчал и прибавил:

— Честь велика! Но и ответственность… — он покачал головой. — Неужели подведем?!

…Еще упорнее принялись Галузин и Кочетов штурмовать рекорд. Но прошел еще месяц, а результатов все не было.

Несмотря на огромную выдержку и настойчивость Леонида, ему начинало казаться, что их и не будет.

— Терпение, терпение, Леня, — повторял Гаев, который теперь снова, как в дни, когда Леонид устанавливал свой первый рекорд, стал частым гостем в бассейне. — Победа придет!

— Победа придет, надо только работать! — больше по старой тренерской привычке, чем в силу действительной уверенности, вторил ему Галузин.

Однако никто не осмелился бы сказать, что они мало работают, а победа не приходила…

И все же она пришла!

Через полмесяца стрелка вдруг стала более послушной. С каждой неделей они отвоевывали у нее драгоценные доли секунды, и с каждой неделей стрелка описывала все меньший круг по циферблату. Они уже подошли к своим старым показателям.

— Только не сдавай! Только не останавливайся! — повторял Галузин.

Но Леонид и не думал останавливаться. Рубеж — свой наивысший прежний показатель, 2 минуты 30,3 секунды — он перешел легко, будто шутя. И казалось, также легко он сбросил еще две десятых секунды, потом еще две и еще одну десятую.

Победа пришла! В июне 1941 года спортсмены, болельщики, и корреспонденты газет собрались в ленинградском бассейне на улице Правды. В этот день Леонид Кочетов снова вернул себе мировой рекорд, проплыв двухсотметровку за 2 минуты 29,8 секунды.

— Как легко вы плыли! — восторженно сказал Кочетову какой-то длинноволосый юноша. — Наверно, вот так же легко, в порыве вдохновенья, создавали свои лучшие произведения гениальные композиторы!

Кочетов, усмехнувшись, загадочно ответил:

— Секунда за год!

Действительно, ровно год продержался рекорд Важдаева. Ровно год неустанной работы потребовался Кочетову, чтобы сбросить всего одну секунду. Да, нелегко даются рекорды!

Длинноволосый юноша не понял Кочетова, и Леонид пояснил:

— Я думаю, Чайковский и Глинка, Бетховен и Моцарт немало работали над самыми лучшими своими вещами. А нам теперь кажется, — они созданы единым дыханием. Ничто не дается без труда. Но этот труд обычно скрыт от зрителя.

* * *

Как ни странно, Леонид никогда не был дома у своего тренера. Поэтому сейчас, впервые попав в комнату Ивана Сергеевича, Кочетов с любопытством озирался.

Сама комната — и своими размерами (в ней было метров пятьдесят), и пятью окнами со сплошными зеркальными стеклами, и высоким лепным потолком — напоминала зал.

В углах, под потолком, странно было видеть четыре фигуры античных красавиц с лампами в руках: под одной из них висела длинная изогнутая сабля в потертых ножнах с алым бантом на эфесе; а под другой — две пары боксерских перчаток: одни, большие, пухлые — тренировочные; другие — поменьше и пожестче — боевые.

Иван Сергеевич жил в этой комнате уже много лет. Но и теперь, бывало, утром, спросонья, он с удивлением поглядывал на белотелых женщин под потолком. Когда-то весь этот особняк с колоннами на набережной Невы принадлежал сиятельному князю; строил его известный архитектор. И Иван Сергеевич часто пытался догадаться, что было у князя в той комнате, где теперь живет он. Спальня? Биллиардная? Курительная? Библиотека?

…Еще раздеваясь в прихожей, Леонид услышал долетающие сквозь неплотно прикрытую дверь шум, смех, громкие, перебивающие друг друга голоса.

— Можно начинать! — торжественно объявил Галузин, вводя в комнату Леонида. — Подсудимый прибыл!

Кочетова встретили радостными криками. В комнате собралось уже много людей. На диване сидел Гаев и трое тренеров, те самые, которые приходили когда-то в бассейн на «консилиум». Были тут и студенты из института физкультуры, и пловцы, и лучший ученик Кочетова из детской школы плавания, курносый тихоня Алексей Совков, и мастер Грач, и бухгалтер Нагишкин.

— Избранное, чисто мужское общество, — охарактеризовал компанию Федя-массажист. — В строгом английском духе?..

Действительно, женщин за столом не было. Жена Галузина хлопотала на кухне, а остальные были приглашены без жен. Только для Кочетова тренер сделал исключение.

— Можешь привести подругу, — сказал он.

Но Кочетов пришел один. Кого позвать? Аня давно уже работала в Луге…

— А почему подсудимый опоздал? — грозным прокурорским тоном спросил Гаев.

Кочетов вместо ответа вытащил из карманов две бутылки и потряс ими над головой.

— Вино? — все так же грозно допрашивал Гаев. — А тренер разрешил?

— Разрешил, разрешил, Николай Александрович, — вмешался Галузин. — По поводу рекорда разрешил выпить и даже сигнал на сон отменил. Сегодня, по случаю такого праздника, позволяю не ложиться до утра!

Вместе с вином Леонид вытащил из кармана телеграмму. Гаев прочитал ее про себя, усмехнулся и снова прочитал вслух:

«Поздравляю (точка). А нос не задирай (точка). Все равно рекорд отниму (точка). Важдаев».

Все засмеялись.

— Боевой парень! — сказал Гаев.

— Тигр! — воскликнул Галузин.

Первый тост провозгласил бухгалтер Нагишкин.

— За вашу великолепную вчерашнюю победу! — торжественно сказал он Леониду.

Все встали, звеня рюмками.

— И за будущие твои победы! — прибавил Галузин, чокаясь с Кочетовым.

За первым тостом последовали другие. Гости пили, ели, шутили, смеялись. Галузин, как заботливый хозяин, завел патефон.

И все-таки настоящего веселья, такого, когда забывают все печали и горести и на душе остается только радость, не было. В полночь кто-то включил радиоприемник. Передавали последние известия. Диктор сообщил, что семь гитлеровских офицеров устроили дебош в парижском ресторане. Они выгнали оттуда французов, а двум парижанам, не пожелавшим стоя приветствовать захватчиков, фашисты пивными бутылками проломили черепа.

— Страдает земля! — гневно сказал Гаев. — Подумать только — всего через сорок два дня после перехода границы фашисты взяли Париж! Продали свою родину французские министры.

— Продали Францию! — повторил вслед за ним Леонид. — Да одну ли Францию? Голландия, Польша, Дания и Норвегия, и Бельгия под игом Гитлера.

— Зарвался этот молодчик. Думает, он новый Наполеон, — хмуро сказал Иван Сергеевич. — Но и Наполеона русские били!

Галузин неожиданно резким, стремительным движением сорвал с гвоздя саблю и, обнажив клинок, молодцевато закружил его над головой и со свистом рассек воздух.

— Есть еще порох в пороховницах! — засмеялся он. — Хватит силы унять этого бандита!

Леонид взял саблю из рук тренера, чтобы снова повесить ее на стенку, и случайно заметил полустертые буквы, выгравированные на холодной, матовой поверхности клинка. Он подышал на стальной клинок, протер его рукавом, присмотрелся и разобрал короткую надпись:

«И. С. Галузину за храбрость».

«Ого! Герой мой «казак», — с уважением подумал Кочетов.

— Силы-то хватит, — уверенно подтвердил Николай Грач. — Но как подумаешь, какую мы жизнь наладили, и вдруг — война начнется — злость берет. У нас позавчера новый пресс пустили. Игрушка в сто тонн. Верите ли, — носовым платком по станине проведешь — ни пылинки. Культура! Эх, да что там!.. Сейчас только жить да жить, строить да строить…

Лишь под утро стали расходиться гости. Кочетов оставил у Галузина незаметно задремавшего в углу Алексея Совкова и вместе с Гаевым вышел на улицу.

Ленинград еще спал. Только дворники, похожие на продавцов в своих белых передниках, поливали улицы: весело, с шумом и фырканьем била струя воды, рассыпаясь в вышине на тысячи сверкающих брызг.

Небо над городом было ровное-ровное, гладко-голубое, словно эмалированное.

Мимо бесшумно проехали по асфальту два грузовика, сплошь заставленные белыми бидонами.

Леонид повел Николая Александровича к себе. Трамваи еще не ходили, а Гаев жил далеко, в Удельной.

Вдвоем они вышли на Неву. Возле Академии художеств дремали невозмутимые каменные сфинксы. В реке покачивались на якорях огромные металлические бочки для швартовки кораблей. Мелкие волны лениво набегали на гранит. В прозрачной дали вставало солнце.

Начинался новый день — девятнадцатое июня сорок первого года.

Часть вторая. ПОДВИГ

Глава одиннадцатая. В тылу врага

Где-то в ночи сухо, как выстрел, хрустнул сучок. Четверо людей, идущих при слабом свете луны глухой лесной тропинкой, мгновенно остановились и замерли. Несколько минут все чутко прислушивались.

В лесу было тихо. Так тихо, что даже не верилось, будто днем здесь шли ожесточенные бои. После недавнего грохота орудий и треска пулеметов эта тишина казалась неестественной и подозрительной.

Вдруг по вершинам сосен ударил яростный порыв ветра. Лес сразу ожил и загудел. Но ветер стих так же внезапно, как и налетел. Снова наступила тревожная тишина.

Над головами разведчиков неожиданно раздался какой-то вскрик. Бойцы, как по команде, посмотрели в небо, озаренное бледным светом луны. Бессонная птица, чистившая на вершине дерева свой клюв, снова крикнула: «Спи! Спи!» — и, распустив хвост, стремглав ринулась прочь.

Разведчики устало улыбнулись: до сна ли тут?! Снова бесшумно зашагали по тропинке.

Был август, но бойцы окоченели. Они шли в новеньких гимнастерках, еще не успевших выгореть на солнце: шинели им пришлось оставить в роте. Трое были вооружены винтовками и гранатами; только у идущего впереди на правом боку висел пистолет в кобуре, а за пояс был заткнут трофейный немецкий тесак.

Два часа назад разведчики прошли по берегу реки Луги полкилометра и спустились к оврагу. Еще вечером они установили, что здесь легче всего осуществить переправу. И место удобное — берег скрыт зарослями лозняка, и река тут узкая, и противоположный участок вражеского берега слабо охраняется гитлеровцами. Днем здесь шли бои. Линия обороны, проходившая теперь по берегу реки, еще не устоялась, не была сплошной и глубокой.

В полной темноте разведчики бесшумно переплыли реку. Плыть с надетой через плечо винтовкой, подняв над водой гранаты и свернутую в узелок одежду, было нелегко. Шинели явились бы лишним грузом.

Ночь выдалась холодная. Вода леденила тело, а плыть приходилось медленно, без единого всплеска, чтобы не привлечь внимания гитлеровских патрулей, ходивших по берегу.

Разведчиков бил озноб. Промозглый холод, казалось, добирался до костей. Переплыв Лугу, бойцы быстро оделись и углубились в лес. Теперь они шли по территории, недавно занятой врагом. Внезапно тишина взорвалась грохотом орудий. Вдали, ниже по реке, шел бой.

Пройдя километра четыре, разведчики поднялись на небольшую горку, до самой вершины густо заросшую молодым ельником. С горки вдалеке виднелось зарево: горела деревня, подожженная фашистами.

Разведчики немного отдохнули и снова пошли вперед. Предстояло самое трудное: пробраться к небольшому селу, где разместился вражеский штаб.

Тропинка спустилась с горки к широкому тракту, но у самого тракта вильнула в сторону и пошла по лесу, параллельно дороге, то удаляясь от нее метров на двести-триста, то подходя совсем близко, почти вплотную. И тогда в лунном свете были видны громады пятнистых немецких танков, лежавших у обочины дороги на боку и кверху брюхом, с развороченными башнями и порванными гусеницами. В неверном свете луны, в полной тишине они казались нелепыми чудовищами. Тут же валялись орудия, уткнувшие в землю длинные искореженные стволы.

И везде, возле глубоких воронок и около деревьев, лежали мертвые тела в грязновато-зеленых френчах и остроконечных пилотках; в черных эсэсовских мундирах.

Вскоре тропинку, по которой шли разведчики, перегородил врезавшийся в землю обугленный скелет самолета. Невдалеке от него валялось оторванное, расщепленное крыло с похожей на паука черной свастикой и нарисованным черной краской большим черепом.

Это были следы тяжелых боев, проходивших здесь еще вчера. А сегодня наши войска, измотав противника, вынуждены были отойти за реку Лугу. Здесь они заняли новый оборонительный рубеж.

Разведчики прошли еще километра два. Вдруг командир поднял руку. Все тотчас остановились.

Издали доносился тяжелый гул. Он все нарастал, и вскоре по дороге мимо разведчиков, прижавшихся к стволам сосен, прогрохотали черные фашистские танки. Они были так близко, что в лицо бойцам пахнуло теплой газолиновой гарью.

— Девять машин! — сосчитал командир, и разведчики двинулись дальше.

Вскоре они опять остановились. Впереди слышался заливистый лай собак. Командир вынул карту и стал разглядывать ее. Судя по всему, разведчики находились возле села, где расположился немецкий штаб.

Как назло, луна все больше выходила из-за туч и все ярче освещала местность. Это осложняло действия разведчиков.

У наших штабистов имелись сведения, что в этом районе немцы производят перегруппировку сил. По некоторым данным, фашисты перебросили сюда новые, свежие части. Все это было очень важно знать. Требовалось проверить, уточнить эти сведения и доложить командованию. Но село стояло на открытом месте, и войти в него при ярком свете луны было нелегко. Все же с большими предосторожностями разведчики двинулись вперед.

Лес кончился внезапно, будто оборвался. Метрах в четырехстах виднелись крайние дома. Несмотря на позднюю ночь, село не спало. Разведчики видели, как по улицам ходили солдаты. Из большого кирпичного дома, где раньше, вероятно, помещалась школа, доносились пьяные крики немцев, громкое, нестройное пение, звуки губной гармошки и патефона. По центральной улице медленно проехал, звеня цепями, плоский пятнистый броневик.

Разведчики, прячась за стволами сосен, стали обходить село. Потом опустились на влажную траву и поползли. Так они добрались до огородов.

Бойцы стояли прижавшись к плетню и уже хотели перемахнуть через него, как услышали злобное урчание пса.

— Хальт! Кто идет? — негромко окликнул немецкий солдат.

Разведчики молчали. Пес злобно рычал. Но немцу, очевидно, было лень обходить участок. Он еще раз крикнул «Хальт!» — и замолчал.

Оставаться здесь было бессмысленно. Разведчики поползли вдоль плетня. Метров через триста они хотели вновь пробраться в огород, но тут дружно залаяли сразу несколько собак. Послышался стук тяжелых солдатских сапог. Разведчики стремительно скатились в овраг и залегли в кустах ольховника. Собаки не унимались. Командир, а за ним и бойцы, поползли дальше и очутились в болоте. Штаны и гимнастерки сразу промокли, но все четверо лежали во мху не шевелясь. Собаки постепенно затихли.

Небо на востоке стало медленно светлеть. Луны уже не было. Звезды тоже начинали меркнуть. Холод и сырость пронизывали бойцов. Приближалось утро.

Командир пополз дальше, в глубь болота, взмахом руки приказал бойцам следовать за собой.

— Баста! — сказал он, расположившись за огромной сосной на мягкой кочке, из которой при каждом движении сочилась грязно-бурая, похожая на старый застоявшийся квас, вода.

— Привал!

Бойцы тоже улеглись на кочки за стволами сосен и старыми трухлявыми пнями.

— Будем ждать, товарищ Кочетов? — спросил один из них.

Леонид Кочетов — это он вел разведчиков — усмехнулся.

— Что, постель не нравится, Иван Сергеевич? — спросил он. И серьезно добавил: — Придется переждать денек, товарищ Галузин!

Разведчики стали устраиваться поудобнее. Впрочем, сделать это было очень трудно. Гнилая, ржавая болотная вода проступала всюду. Единственное, что смогли сделать бойцы, — это осторожно срезать несколько веток и подложить под себя. Однако хвоя не защищала от воды.

— Не вредно бы сейчас провести раунда три! — шепотом пошутил лежащий недалеко от Кочетова боец, боксер-тяжеловес[17] Николай Мозжухин, лязгая зубами от холода.

— И поесть тоже бы не вредно! — в тон ему прошептал другой разведчик, массажист Федя Костиков.

У каждого из разведчиков имелась лишь фляга с водкой, кусок сала и несколько сухарей. Но Кочетов приказал еду пока не трогать.

На улицах села становилось все оживленнее. В небо поднялись первые струйки дыма. Гитлеровцы готовились завтракать.

Разведчикам в полевые бинокли были хорошо видны сновавшие по улицам суетливые фигуры вражеских солдат. Возле одного дома трое солдат, закатав рукава серо-зеленоватых френчей, деловито ощипывали кур. На крыльце другого дома невысокий солдат, прислонив обвисшее, как мешок, тело офицера к перилам, с размаху вылил ему на голову ведро холодной воды. Офицер качнулся и снова безжизненно повис на перилах.

Кочетов приказал Мозжухину вести наблюдение, а сам перевернулся на спину и стал глядеть в небо. Сероватое, тусклое в этот облачный день, оно было до боли родным.

Луга… Подумать только — на старинной русской реке Луге стоят гитлеровцы! Вокруг — сожженные деревни, исчерченные гусеницами танков поля.

Где теперь местные жители? Где Аня? Ведь она работала после окончания института в лужском техникуме. Леониду тотчас представилось милое, насмешливое лицо Ани. Жива ли она? Куда ушла из горящей Луги?

…Леонид покачал головой, улегся поудобнее на колючих еловых ветвях.

Ему вспомнились гремящие трибуны бассейна в тот вечер, когда он поставил свой третий мировой рекорд. Это было совсем недавно. Полтора месяца прошло с тех пор, всего полтора месяца!

И вот сегодня, третьего августа сорок первого года, он лежит с группой разведчиков в болоте, неподалеку от русского села, занятого врагами.

Как круто, как трагически изменилась жизнь страны и его жизнь!

«Даже трудно поверить: совсем еще недавно я так любовно вел счет своим рекордам, — подумал Леонид. — Девятнадцать всесоюзных и три мировых. Как я гордился ими! А теперь, — он жестко усмехнулся. — Тоже веду счет… Убитым гитлеровцам! Девятнадцать солдат уничтожил и двух немецких офицеров…»

Он покачал головой, закрыл глаза.

Начал моросить мелкий, противный дождь. Разведчики и без того были мокрые, а теперь на них не осталось ни одной сухой нитки.

— Товарищ командир, танки! — шепотом доложил Мозжухин.

Кочетов перевернулся со спины на грудь и посмотрел на дорогу. По ней, приближаясь к лесу, шли шесть тяжелых машин. Грохота не было слышно, — ветер относил его в противоположную сторону.

— К Ленинграду рвутся, сволочи! — с ненавистью сказал Федя.

Внезапно из-за леса, почти касаясь крыльями вершин сосен, вынырнуло звено советских бомбардировщиков. Самолеты стремительно пронеслись над дорогой, сбрасывая бомбы.

К небу взмыли огромные столбы земли. Передний танк, как игрушечный волчок, завертелся на месте, лязгая порванными гусеницами; задний танк, окутанный дымом, повалился на бок с развороченной башней. Остальные пытались обойти своего подбитого вожака, но самолеты быстро повернули, совершили еще два боевых захода и улетели.

«Точная работа!» — восхищенно переглянулись разведчики.

В селе поднялась суматоха. Разведчики видели, как засуетились зеленые фигурки. По дороге к лесу помчалась группа мотоциклистов. Минут через десять из-за горизонта по направлению к реке пронеслось двенадцать вражеских самолетов.

— Поздно, поздно, голубчики! Даром бензин жжете! — шептал Федя.

Вскоре все стихло. Леонид опять лег на спину, и незаметно мысли его снова вернулись к недавнему прошлому.

«Сколько же времени я воюю?»

Двадцать второго июня, в первый же день войны, он попросил послать его на фронт. В длинных институтских коридорах толпились студенты: боксеры и лыжники, бегуны и пловцы, футболисты, конькобежцы, метатели, прыгуны. Запись добровольцев шла в парткоме. Здесь формировались отряды спортсменов, которые можно бросить на самые трудные операции, требующие выносливости, силы, закалки и упорства.

И сейчас, лежа на кочке в гнилом болоте, Леонид не мог не улыбнуться, вспомнив, как секретарь партийной организации Николай Александрович Гаев советовал ему не спешить на фронт.

— У нас не так много мировых рекордсменов! — убеждал он Кочетова.

— Сейчас не до рекордов! — хмуро отвечал Леонид.

— Ты нужен здесь. Будешь обучать бойцов плаванию…

— Не могу я сидеть в тылу! — сердился Кочетов.

Гаев зачислил его в третью роту.

Выходя из парткома, Леонид столкнулся с Иваном Сергеевичем. Тренер тоже спешил записаться в отряд спортсменов-добровольцев.

— Буду и на фронте командовать тобой! — лихо подкрутив усы, сказал он Кочетову. — Никуда тебе от меня не скрыться!

— А может, наоборот: я буду вашим начальником! — улыбнулся Кочетов.

Так и вышло. Леонид всего две недели был бойцом. А потом, когда погиб сержант Евстигнеев, Кочетова, прошедшего военную подготовку в институте и на учебных сборах, назначили вместо Евстигнеева помощником командира взвода разведчиков. А Галузин остался рядовым.

Леонид сорвал травинку и сунул ее в рот. Края у стебелька были острые, больно царапнули губу.

«Да, это было двадцать второго июня…» — подумал Леонид.

Но на фронт их послали позже, в начале июля.

«А сегодня — третье августа! Ровно месяц я воюю», — подсчитал Леонид.

Всего только месяц, а сколько раз ходил он за это время в атаки!

Враги рвались к Ленинграду. Под Новгородом и Псковом шли непрерывные тяжелые бои. Наши войска медленно отходили, сражаясь за каждую речку, каждый бугорок родной земли. Контратаки следовали одна за другой.

Казалось, Леонид не знал усталости. Днем он участвовал в боях, а ночью со своими разведчиками уходил в тыл врага. Весь его взвод состоял из физкультурников — неутомимых, сильных, смелых людей.

…Кочетов оторвался от воспоминаний, взял бинокль и стал наблюдать за селом.

Было уже далеко за полдень. Солнце, наконец, выглянуло из-за облаков. Разведчикам, лежавшим в холодном болоте, стало немного теплее.

— Костиков, смени Мозжухина! — взглянув на часы, приказал Леонид.

Мозжухин передал Феде бинокль и отполз к командиру. Он доложил обстановку: возле леса стоят две замаскированные тяжелые батареи, на окраине села обнаружено шестнадцать танков, скрывающихся в тени от домов. А в самом селе, судя по черным мундирам и зеленым френчам солдат, стоят две части — эсэсовцы и танкисты.

Кочетов оглядел своих товарищей. Лица у всех были усталые, глаза — красные от бессонницы. Леонид сам хотел есть и знал, что его бойцы тоже голодны. Но сало и сухари уже съедены, а о том, чтобы достать пищу в селе, — не приходилось и думать.

«Хорошо, что спортсмены не курят! — отметил про себя Леонид. — А то прибавились бы новые муки!»

Вспомнив о курильщиках, он посмотрел на Ивана Сергеевича. Тот в последние годы привык к своей огромной трубке.

«Наверно, мучается, бедняга».

Он подполз к Галузину и разрешил ему осторожно покурить. Старый тренер с благодарностью посмотрел на своего ученика.

Галузин укрылся за кочкой и лежа закурил, с наслаждением делая глубокие затяжки и выпуская дым в траву.

Время тянулось необычайно медленно. К вечеру лежать в болоте стало совсем невтерпеж: разведчики услыхали дальние орудийные раскаты. Возможно, их товарищи отражают сейчас атаку фашистов, а они лежат тут без дела. Бойцы хмурились и зло смотрели на село. Быстрее бы собрать нужные сведения и вернуться к своим.

Как только чуть-чуть стемнело, Федя Костиков вызвался проникнуть в село. Но Леонид не пустил его. Он заставил бойцов подождать еще час и, лишь когда наступила полная темнота, разрешил Феде ползти.

И снова потянулись тревожные минуты ожидания. Прошел час — Федя не возвращался. Село было спокойно, но разведчики все же начинали волноваться. Прошло еще полчаса — Федя не приходил. Леонид уже решил сам ползти в село, как вдруг совсем рядом из темноты раздался шепот:

— Разрешите представиться: личный массажист рекордсмена мира Федор Костиков!

— Не балагурьте! — строго оборвал его командир. — Сейчас вы не массажист, а я не рекордсмен. Мы оба — солдаты…

Кочетов аккуратно записал добытые Костиковым сведения, и разведчики пустились в обратный путь.

Шли опять в темноте, время от времени проверяя направление по светящейся стрелке компаса. Вот и знакомая тропинка! Молча прошли бойцы километра три параллельно дороге и замерли, прижавшись к стволам сосен. Издали, нарастая, слышался шум мотора.

По дороге спускался с горки грузовик. Разведчикам снизу, из лощины, были хорошо видны четко отпечатавшиеся на фоне неба очертания машины.

Дерзкая мысль мелькнула у Леонида: «А что, если?..»

Правда, разведчикам не рекомендуется без крайней необходимости начинать бой. Но разве уставом запрещено использовать удобный случай? Наоборот, предлагается проявлять инициативу. А документы гитлеровцев, сидящих в машине, очень пригодятся. Грузовик шел один, никого поблизости не было…

Словно специально для облегчения действий разведчиков, тишина ночного леса, только изредка нарушаемая отдельными разрывами, опять сменилась далеким сплошным ревом и грохотом.

Кочетов вынул гранату. То же самое сделали трое его друзей. Гул нарастал. Грузовик был уже близко. Он шел по дороге метрах в пятидесяти от разведчиков. Привыкшие к темноте глаза Леонида уже различали водителя и сидевшего рядом с ним офицера в высокой фуражке. Офицер дремал, уткнув подбородок в поднятый воротник шинели. Сзади на скамейках тряслись, высоко подпрыгивая на каждом ухабе, восемь автоматчиков в серо-зеленых шинелях и касках. Очевидно, это была охрана офицера.

Леонид зло усмехнулся: «И охрана не поможет!»

Он поднял руку, приказывая товарищам приготовиться и, когда грузовик поравнялся с ним, сильно метнул гранату. Раздался взрыв и следом за ним еще три взрыва — это разорвались гранаты, брошенные другими разведчиками.

На несколько секунд наступила тишина, прерываемая только стонами раненых гитлеровцев. Потом щелкнули два выстрела. Это Мозжухин и Федя уложили пытавшихся уползти врагов.

Разведчики стояли за деревьями, держа оружие наготове. Но кругом было тихо, лишь издали доносился затихающий лай пулеметов.

— Кажется, концерт окончен! — с притворным сожалением вздохнул Федя.

По знаку Кочетова, он вышел из-за сосны и направился к свалившемуся по другую сторону дороги грузовику. Остальные разведчики зорко следили за ним и за разбросанными по дороге телами врагов. Федя наклонился над офицером, взял его сумку и вытащил из кармана документы. Потом внимательно осмотрел тела остальных убитых и взял документы у одного из солдат.

— Пошли! — коротко скомандовал Кочетов, сложив документы гитлеровцев в свой планшет.

Почти два часа бесшумно шли глухой тропинкой. Несколько раз мимо них проходили вражеские группы. Разведчики пропускали их и продолжали осторожно пробираться к своим.

Наконец Кочетов приказал остановиться. Несколько минут все напряженно вглядывались в темноту.

Впереди тихо плескалась река. Иногда лес глухо стонал под порывами ветра, и тогда старые ели тихо поскрипывали. Изредка слышались тяжелые взрывы и короткие автоматные очереди. Потом снова все замолкало.

Предстоял самый трудный участок пути — переправа через Лугу. Поминутно останавливаясь, бесшумно стали спускаться разведчики к пологому берегу реки.

— Хальт! — раздался вдруг резкий окрик.

В пяти шагах от них, прижавшись спиной к дереву, незаметный в темноте, стоял рослый немец с автоматом.

«Патрульный», — мелькнуло у Кочетова.

Мозжухин рванулся вперед. Одним прыжком подскочил он к врагу. Мелькнул стремительный кулак боксера, и гитлеровец, не издав ни звука, брякнулся на землю.

Но сразу раздались тревожные крики. Из темноты вынырнули трое немцев — вражеский дозор. Очевидно, их привлек шум упавшего на землю тела и удар автомата о пень.

Действовать надо было стремительно.

Леонид выстрелил из пистолета в ближайшего фашиста, и тот упал. Галузин, Федя и Мозжухин тоже почти в упор выстрелили по врагам. Но один гитлеровец успел схватиться за автомат и, не целясь, дал очередь.

Федя упал.

Это были последние выстрелы, — Галузин прикладом свалил врага.

Теперь нельзя было медлить ни минуты: гитлеровцы, конечно, слышали выстрелы. Мозжухин подхватил безжизненного Федю, и разведчики, уже не скрываясь, бросились к реке.

В небо взмыла ракета, озарив берег и воду тусклым светом. Вдали застрочил пулемет, вскоре к нему присоединился другой. Пули шлепались рядом с бойцами, вздымая песок.

Разведчики уже были на берегу. Укрывшись за обрывом, Леонид склонился над Костиковым. Две пули попали Феде в грудь. Он был мертв.

— В воду, товарищи! — крикнул Кочетов.

Вдруг послышался стремительно нарастающий вой и вслед за ним грохот. Взлетели столбы песка и дыма. Недалеко от разведчиков разорвались три мины. Бойцы упали на землю.

Новый глухой удар в стороне привел Леонида в чувство. Он подполз к Мозжухину. Здоровяк-боксер не дышал. Несколько осколков мины попали ему в голову.

Рядом застонал Иван Сергеевич. Леонид бросился к нему. На гимнастерке Галузина чернело пятно. В предрассветной мгле Леониду сперва показалось, что Галузин вымок или испачкался при падении.

Но пятно быстро увеличивалось, расплывалось…

«Кровь!»

Правой рукой Галузин по-прежнему крепко сжимал свою разбитую, изуродованную осколками мин винтовку.

— В воду! — крикнул Леонид. — Сможете плыть, Иван Сергеевич?

— Нет, Леня! — тихо, совершенно спокойно ответил Галузин. — Мне уже не плавать! Плыви один!

Кочетов, ни слова не говоря, поднял Галузина и двинулся к реке, почти сплошь затянутой густой пеленой клубящегося пара. Он уже ступил в воду, но тут снова раздался грохот и что-то сильно толкнуло его в плечо. Правая рука сразу повисла плетью. Вместе с Галузиным Леонид грузно осел на песок.

На мгновение он потерял сознание. Когда очнулся, рука висела — тяжелая, будто свинцовая. Острая боль жгла плечо.

— Не дури… брось… оставь меня, Леня, — еле шевеля запекшимися губами, шептал Иван Сергеевич…

Кочетов, не отвечая, быстро сдирал с ног сапоги.

В висках у Леонида непрерывно гулко стучало, будто кто-то методично бил молотком по одному и тому же месту.

Почти теряя сознание, он все же упрямо продолжав стаскивать тяжелые, намокшие сапоги.

«Будет легче… Легче плыть», — шептал он, словно уговаривал себя.

Он даже вывернул карманы своих брюк. Сколько раз, бывало, проводя занятия с мальчишками в бассейне, он советовал: если придется плыть в одежде, выверните карманы. Не будут наполняться водой, мешать.

И сейчас, почти бессознательно, он все-таки сделал это.

Босиком, шатаясь, подошел он к Ивану Сергеевичу.

— К чему… погибать… вдвоем? — медленно, с трудом произнося каждое слово, шептал Галузин. — Сам… плыви сам!

— Ерунда! — сердито воскликнул Леонид. Оглушительный стук в висках внезапно прекратился. Голова стала невесомой, почти ясной. На мгновение возникло ощущение удивительной легкости, свободы.

Снова послышался вой приближавшейся мины. Кочетов бросился на Ивана Сергеевича, прикрыв его своим телом. Через минуту он вскочил, отряхивая комья глины и земли.

— Вы можете ухватиться за меня? Держаться? — крикнул он. — Я поплыву…

Иван Сергеевич вяло покачал головой. У него не было сил даже поднять руки.

— Плыви сам… — снова прошептал он. — Прощай…

— Мы поплывем вместе! — стиснув зубы, яростно пробормотал Леонид. — Вода еще никогда не подводила меня!

В висках у него снова громыхало. Нельзя было терять ни секунды! К реке вот-вот спустятся немцы. Тогда — каюк…

Подхватив грузное, обвисшее тело Ивана Сергеевича, Кочетов потащил его к воде. Ноги Леонида ступали нетвердо, словно они были без костей. Пересиливая боль и внезапно охватившую все тело слабость, он вошел в воду…

Он плыл на спине, работая одними ногами. Галузин — в беспамятстве — лежал у него на груди. Левой рукой Леонид держал Ивана Сергеевича за подбородок, как делают пловцы, спасая утопающих. Правая рука висела плетью. Трофейный тесак за поясом очень мешал. (Эх, карманы-то вывернул, а выбросить тесак забыл! И пояс оставил!) Пистолет в кобуре — Кочетов прежде никогда не ощущал его веса — стал вдруг очень тяжелым.

Но он плыл.

Ноги Ивана Сергеевича в огромных, разбитых солдатских сапогах все время опускались ко дну, мешая движению ног Леонида. Вокруг рвались мины.

Но он плыл!

Как-то до войны Галузин сказал ученикам, что он весит «шесть пудов с гаком». А когда его спросили, велик ли «гак», Галузин усмехнулся: «потянет с полпуда».

И все же Леонид плыл!

Не одну тысячу километров в морях, реках и бассейнах проплыл он за свою жизнь. На тренировках он любил шутя повторять, что уже проплыл целиком две Волги, Дон и два Днепра. Но сейчас преодолеть узкую полоску воды, всего каких-нибудь шестьдесят метров отделявшие левый берег реки Луга от правого, было неимоверно тяжело.

«Врешь! Переплыву!» — грозил он кому-то и плыл.

Ноги Кочетова делали странные движения, похожие то на брасс, то на кроль, а то и вовсе ни на что не похожие. Он дышал часто, прерывисто и двигался вперед толчками, очень медленно. И все-таки этот самый короткий и самый трудный в его жизни проплыв был достоин чемпиона страны и рекордсмена мира.

Леонид даже не имел возможности повернуть голову и посмотреть, близок ли родной берег. Он плыл, пока спина его не шаркнула по песку…

Несколько секунд он неподвижно лежал на прибрежной отмели, расслабив все мускулы, погрузившись в какое-то странное, почти сонное, блаженное состояние. Левой рукой он по-прежнему стискивал подбородок Галузина. Ему казалось: он еще плывет. Отпусти он подбородок — Иван Сергеевич пойдет ко дну.

Потом, очнувшись, подумал:

«Что это я?» — и разжал свои скрюченные, сведенные судорогой, пальцы.

Взвалив обмякшее тело Ивана Сергеевича на плечо, Леонид, с невероятным трудом переставляя ноги, стал карабкаться на обрывистый берег. Силы уже покидали его. Он слабел с каждой минутой.

Но упрямо лез наверх. Добравшись до травы, Леонид положил Галузина. Сам тоже лег.

«Только на минутку, на одну минутку», — подумал он и потерял сознание.

…Вскоре на них наткнулся связист. Пришли санитары. Ивана Сергеевича положили на носилки и понесли в батальонный санпункт. Кочетов, когда его клали на носилки, очнулся.

— Позовите командира! — хрипло потребовал он. Явился командир.

— Товарищ майор, — сказал Кочетов, пытаясь подняться с носилок.

— Лежите, лежите, — перебил тот.

— Товарищ майор… — повторил Леонид. Он говорил медленно, внятно, стараясь не сбиться. Мысли путались. Доложил о результатах разведки, передал документы, обобранные у немцев. И откинулся на носилки.

— Несите! — приказал майор.

…Через три часа с полевого аэродрома плавно взлетел санитарный самолет. В нем на носилках, неподвижно укрепленных в специальных гнездах, лежали Кочетов и Галузин.

Машина с красными крестами на крыльях и фюзеляже взяла курс на Ленинград.

Глава двенадцатая. Воля, мужество, упорство

Когда Кочетов проснулся, ему показалось, что он находится в плавательном бассейне. Сверкали облицованные белыми кафельными плитками стены. Блестел белый потолок.

И только увидев стоявшие почти вплотную друг к другу никелированные больничные кровати, Леонид вспомнил, что он в госпитале.

Его доставили сюда лишь вчера, но он уже успел познакомиться с соседями. В госпиталях, как и в поездах, люди сходятся быстро.

Соседом Кочетова справа был летчик, с нежной фамилией Голубчик. Эта «голубиная» фамилия совершенна не подходила могучему летчику-лейтенанту. Самолет его подбили. Но он, спасая машину, не пожелал выброситься с парашютом. Совершив рискованную посадку на большой поляне в лесу, Голубчик сломал бедро. Несмотря на боль, терзавшую его, летчик держался всегда одинаково спокойно и даже весело. Пребывание в госпитале лейтенант называл «вынужденной посадкой».

— Скоро полечу! — уверенно заявлял Голубчик. Он подолгу глядел с койки в госпитальное окно, где виднелся небольшой клочок хмурого неба. Каждое утро он внимательно прочитывал все газеты, доставляемые в палату, а потом, чтобы занять время, решал замысловатые шахматные задачи.

Соседом Кочетова слева был хмурый, молчаливый, пожилой партизан Степанчук. Он все время лежал на боку, повернувшись лицом к стене.

Раненые шепотом передавали друг другу его историю. Фашисты захватили деревню, где он жил. Узнав, что он партизан, гитлеровцы сожгли его жену и троих детей.

Сам Степанчук с двумя товарищами-партизанами лежал в это время в лесочке, возле деревни, и видел, как фашисты поливали керосином неподвижные тела его жены и старшей дочери, а младших детей бросали в горящую избу.

Руки Степанчука сами, против воли, навели оружие на толпу врагов. Товарищи вырвали у него винтовку; выстрелив, он только бессмысленно погубил бы себя и их.

Казалось, он окаменел в своем горе: не пролил ни слезинки и не сказал ни слова. Степанчук едва дождался ночи и вместе с двумя партизанами закидал гранатами избу, в которой спали гитлеровцы. Потом он каждую ночь уходил на диверсии: взрывал мосты и склады, подстерегал в лесу немецкие машины, меткими выстрелами убивал вражеских офицеров.

Однажды он заминировал дорогу, по которой ехали гитлеровские мотоциклисты. Восемь машин взлетело на воздух, но и сам Степанчук был тяжело ранен. На самолете его доставили через линию фронта в госпиталь.

Ничто теперь не интересовало партизана: он хотел только одного — быстрее встать на ноги и снова уйти в леса, бить гитлеровцев.

Леонид проснулся позже всех в палате. Очевидно, дали себя знать две бессонные ночи, проведенные в разведке.

— Как изволили почивать в новом доме? — первым весело приветствовал его лейтенант Голубчик.

— Отлично! — ответил Леонид и хотел привычно всем телом до хруста в костях потянуться после сна.

Но сразу побледнел и закусил губу: в плече и в правой руке возникла острая боль. Она разлилась по всему телу, на лбу и переносице выступили крупные бисеринки пота. Эта острая боль как бы напоминала: «Не забывай — ты ранен!»

И сразу тяжелые, мучительные мысли нахлынули на Леонида. Они возникли у него еще вчера.

Санитарный самолет приближался к Ленинграду, когда Кочетов, лежа на носилках, впервые посмотрел вниз. И первое, что он увидел, была знакомая излучина Невы… зеленый остров… стадион.

Стадион! Здесь он не раз совершал свои заплывы и тренировался под руководством Ивана Сергеевича, лежавшего теперь рядом на плавно покачивающихся носилках. Леонид хотел еще раз взглянуть на стадион, но он уже уплыл под крыло самолета.

Прощай, стадион! Никогда уже не встанет мировой рекордсмен Леонид Кочетов на стартовую тумбочку! Никогда не сможет он лететь быстрокрылой бабочкой над землей, вызывая восхищенные возгласы зрителей. Куда годится пловец с изуродованной рукой!

На память ему останутся только его рекорды. Но и рекорды недолговечны. Их бьют! Он сам бил их не раз!

И он должен будет безучастно смотреть с трибуны, как бьют его рекорды. А зрители, сидящие рядом, будут шептаться, с сожалением глядя на него. И он услышит этот сочувственный, жалостливый шепот:

— Инвалид! А ведь какой был пловец!

«Был!»… — так и скажут.

Пловца-рекордсмена Леонида Кочетова уже нет. Есть человек с разбитым плечом и изуродованной рукой.

Эти мысли преследовали Кочетова весь остаток дня, пока он уже в госпитале не забылся тяжелым сном.

Проснувшись, Леонид проглотил поданную ему еду, вяло сказал несколько слов соседям по койке и снова заснул.

А сейчас, утром, на него снова напало тягостное раздумье.

Летчик предложил сыграть в шахматы, но Леонид не расслышал.

«Что-то скажут врачи?» — лихорадочно думал он.

Приближался час утреннего врачебного обхода.

— Главное, не давай резать! — шепотом посоветовал ему летчик, когда за дверью палаты послышались шаги многих ног. — Врачи — они на это мастера! Чик-чик — и готово! Без хлопот! — и лейтенант с головой накрылся одеялом.

В палату вошел высокий молодой профессор, окруженный целой свитой врачей, ординаторов и ассистентов в белоснежных, жестко накрахмаленных халатах. Многие из врачей и ординаторов были по возрасту старше профессора, но все они обращались к нему очень почтительно.

Из-под халата профессора виднелась генеральская форма. Говорил он негромко, но уверенно. Легко ступая проходил профессор вдоль рядов кроватей, останавливаясь возле тяжело больных и просматривая диагнозы новичков. Память у него была изумительная: он помнил не только болезни, но и фамилии, а часто и имена всех больных, переполнявших огромный госпиталь.

— Когда привезли? — коротко, ни на кого не глядя, спросил профессор, подойдя к постели Кочетова. Не успел Леонид открыть рот, как ординатор доложил:

— Вчера вечером, Степан Тимофеевич. Ранение в плечо. Шесть осколков мины. Поврежден плечевой сустав, порваны сухожилия, перебиты нервы.

И понизив голос, прибавил:

— Леонид Кочетов — чемпион страны и рекордсмен мира по плаванию…

Леонид удивленно посмотрел на ординатора: откуда тот успел узнать, что он пловец?

Молодой профессор, казалось, не слышал последних слов. Он сел на табуретку у постели Кочетова, приказал снять повязки и долго ощупывал плечо и руку Леонида. Пальцы Степана Тимофеевича, длинные, тонкие, с шелушащейся кожей, разъеденной бесконечными дезинфекциями, то неслышно касались плеча Леонида, то сильно надавливали на рану. Тогда было очень больно, но Кочетов терпел, не подавая вида.

— Врачу все равно — чемпион или не чемпион лежит перед ним, — вдруг негромко заметил профессор ординатору. Он встал и, сказав несколько слов по-латыни, двинулся дальше.

Леонид был смелым человеком. Он отважно сражался на фронте, ежечасно рискуя жизнью. Но тут впервые испугался. Ему показалось, что профессор произнес страшное, холодное и острое, как нож, слово — «ампутация».

— Профессор! — не в силах сдержать волнения, срывающимся голосом произнес он. — Профессор, скажите… надо отнять руку?

Профессор недовольно остановился и вдруг широко улыбнулся. Потом лицо его опять стало серьезным.

— Нехорошо, товарищ чемпион! — строго сказал он. — Очень нехорошо! Врачи не стремятся резать во что бы то ни стало, как думают некоторые не очень сознательные товарищи, хотя они и в лейтенантском звании, — тут он насмешливо посмотрел на летчика. — Вас будут лечить! Да, лечить. А резать, возможно, тоже придется.

Когда профессор вместе с врачами и ассистентами удалился, в палате наступила тишина.

Обычно после врачебного обхода раненые долго и горячо обсуждали каждое слово профессора, делали свои заключения о состоянии здоровья каждого из соседей. Но сегодня вся палата молчала, будто сговорившись. Леонид то и дело ловил на себе быстрые, сочувственные взгляды больных. Даже неугомонный лейтенант, никогда не пропускавший случая поострить, ни словом не откликнулся на замечание профессора. Он достал из тумбочки сборник шахматных этюдов и задач и сделал вид, будто всецело поглощен решением их.

Только Степанчук, лежавший, как всегда, лицом к стене, вдруг повернулся и сказал Леониду:

— Слушай-ка, пловец! Возьми-ка из моей, значит, тумбочки склянку одеколона!

И, словно смутившись за свой неожиданный подарок, Степанчук хмуро добавил:

— Студентки принесли. А на кой он мне ляд? Отродясь духами не баловался.

И снова отвернулся к стенке.

* * *

На следующее утро сестра предупредила Леонида о предстоящей операции. Не успела она закончить фразы, как лейтенант Голубчик стал громко рассказывать какую-то историю про своего товарища, майора. У того будто бы была перебита не одна рука, а обе, да так, что они висели неподвижно и держались только на коже: кости и мускулы были начисто отделены от плеча. И что же? Врачи так ловко срастили майору кости и сшили мускулы, что теперь он шутя поднимает двухпудовые гари.

А когда лейтенанту показалось, будто кто-то в палате недоверчиво гмыкнул, он стал с жаром доказывать, что после перелома кости сращиваются очень прочно и становятся еще крепче, чем были.

Кочетов не мог не улыбнуться, понимая наивную хитрость летчика. Желая ободрить Леонида, лейтенант так увлекся, что не замечал противоречивости своих слов: вчера он жестоко ругал врачей, а сегодня восхищался ими.

Вскоре пришли санитары и повели Кочетова в операционную. Его уложили на длинный стол. Расширенными ноздрями он втянул воздух. В операционной стоял особенный, острый, чуть приторный запах: смесь паров йода, эфира, спирта и еще каких-то медикаментов. Через приоткрытую дверь он видел, как в соседней комнате высокий пожилой профессор-хирург в халате и брезентовых сапогах долго-долго, минут пять, тщательно с мылом и щеткой мыл руки. Потом тазик с водой убрали. Леонид с облегчением подумал, что длительное умывание, наконец, кончилось. Но воду сменили, и профессор опять стал мыть руки. Потом он смочил их каким-то раствором и еще протер спиртом.

Последнее, что видел Кочетов, был стерильный халат, который сестра надела профессору поверх его обычного халата.

На длинный операционный стол перед лицом Леонида поставили маленькую ширмочку-экран. Теперь его взгляд упирался в металлический каркас и белую ткань.

Кочетов уже не видел, как над ним склонился хирург. Белая шапочка закрывала его волосы и лоб. Марлевая повязка скрывала рот, нос и всю нижнюю часть лица, Между повязкой и шапочкой сверкали лишь быстрые, умные глаза.

Операция началась. Острым скальпелем хирург сделал первый разрез. В коридоре, над дверью операционной, зажглась надпись: «Тише! Идет операция!»

Только иногда хирург отрывисто бросал какие-то слова, и его помощник и сестры — тоже в белых халатах, белых шапочках и марлевых повязках на лицах — подавали ему нужный инструмент или сжимали кровоточащие сосуды специальными зажимами. Да изредка слышалось звяканье металла — это хирург опускал использованные инструменты в никелированный бачок или ассистент бросал извлеченные из раны осколки мины в широкий металлический тазик.

Операция продолжалась уже больше часа. Наконец хирург на минуту приостановил свой напряженный труд. Крупные капли пота блестели у него на лбу.

Сестра подала ему иглу, и он снова склонился над распростертым на столе телом Леонида.

Хирург так углубился в работу, что даже напевал что-то про себя. Казалось, он вовсе не слышит, как за окном воют сирены, оповещая ленинградцев об очередной воздушной тревоге.

Это был один из самых известных советских хирургов — профессор Кулик. Леонид, конечно, не знал, что вчера после утреннего обхода молодой профессор Степан Тимофеевич Рыбников собрал у себя лучших врачей госпиталя и вместе с ними обсуждал, как лучше лечить Кочетова.

«Как предотвратить ампутацию?»

Степан Тимофеевич позвонил своему учителю — профессору Кулику. Кулик, по горло занятый работой в двух госпиталях и обучением студентов, приехал в тот же вечер. Он осмотрел Кочетова и сразу предложил сам сделать сложную операцию. И вот теперь, склонившись над Леонидом, профессор тщательно сшивал разорванные сухожилия, соединял поврежденные сосуды и нервы.

* * *

Тридцатого августа, через двадцать пять дней после операции, с руки и плеча Леонида были окончательно сняты бинты.

Операция прошла блестяще, но все-таки Кочетов содрогнулся, увидев свою тонкую, со сморщенной кожей и дряблыми мускулами, израненную руку. Она, как и прежде, висела плетью, не сгибаясь ни в локте, ни в кисти. Пальцы, сведенные судорогой, были намертво сжаты в кулак. Разжать этот кулак Леонид не мог: нервы, управляющие движением кисти, были парализованы. Профессор Кулик извлек из руки и плеча пять осколков мины, но под лопаткой осколок еще оставался. Он глубоко проник в тело, и врачи решили его не удалять. Потребовалась бы сложная операция, а опасности для организма осколок не представлял.

Леонид долго глядел на свою руку и горько усмехался. Да, врачи сделали все, что могли. Честь им и слава — они спасли руку от ампутации. Но что толку? Зачем ему эта безобразно висящая плеть? Какая разница — есть у него рука или нет, раз она все равно неподвижна?

Часами простаивал Кочетов у госпитального окна, выходившего в узкий переулок. В доме на противоположной стороне переулка на всех окнах белели наклеенные крест-накрест бумажные полоски. По вечерам окна затягивали одеялами и шторами, переулок погружался в темноту. Днем мимо госпиталя торопливо проходили озабоченные ленинградцы с противогазами через плечо. То и дело громыхали трехтонки, в которых вплотную друг к другу стояли девушки с лопатами в руках: они ехали за город копать противотанковые рвы. По сигналу воздушной тревоги переулок сразу опустел.

Тревожные мысли все сильнее охватывали Леонида.

На крыше противоположного дома, возле широкой кирпичной трубы, построили навес из досок и старых листов кровельного железа. Под навесом поставили скамейку. По сигналу воздушной тревоги из чердачного окна на крышу вылезали два паренька лет тринадцати-четырнадцати с противогазами и огромным биноклем. Стоя под навесом, они насупившись разглядывали небо.

«Даже школьники, — хмурился Кочетов, подолгу наблюдая за этими пареньками. — Даже школьники помогают… А я?»

В подворотне дома сидела пожилая женщина в платке и очках. Она все время что-то вязала: спицы так и мелькали в ее руках. Едва раздавался сигнал, она откладывала вязанье и деловито загоняла прохожих в бомбоубежище.

«И старухи тоже», — думал Кочетов.

Правда, он ни в чем не мог упрекнуть себя. Честно выполнил свой долг, не хуже других бойцов, лежащих в госпитале. И все же…

«Они скоро покинут койки, снова возьмут в руки оружие. А я? Даже выйдя из госпиталя, я останусь наблюдателем. Инвалид! Все. Точка».

Ночью, когда вся палата погружалась в сон, он подолгу лежал, глядя в темноту, без конца вороша одни и те же невеселые думы. То в том, то в другом конце палаты слышалось бормотанье, шум. Один из раненых в бреду каждую ночь хрипло звал какую-то Полину. Другой торопливо, бессвязно рассказывал, как его взвод оборонял высоту «224».

— Ермольчук убит, Табидзе убит. Нас, стало быть, всего четверо. А фрицев — пожалуй, рота…

Кто-то тихо просил пить, кто-то четким, строевым голосом командовал:

— По порядку номеров — рассчитайсь!

Леонид каждую ночь молча слушал бессвязный бред.

«Инвалид… Я — инвалид», — без конца повторял он себе, будто боялся забыть это.

А палата продолжала жить своей особой, строго размеренной больничной жизнью. События большого мира врывались в нее свежими страницами газет, знакомым голосом радиодиктора да рассказами сестер о том, что сегодня у Витебского вокзала поймали диверсанта, а вчера с крыши госпиталя видели, как советский летчик сбил немецкий самолет.

В центре жизни палаты, как это всегда бывает в больницах, было состояние самих раненых. Улучшение или ухудшение здоровья каждого горячо обсуждалось всеми.

Первым стал поправляться лейтенант Голубчик. Ему разрешили передвигаться, и он подолгу бодро стучал костылями в длинных коридорах госпиталя. От него больные узнавали, что происходит в соседних палатах, кого вчера доставили в госпиталь и почему вот уже два дня на обед не дают компота.

Кочетов тоже был «ходячим», но он, в противоположность летчику, целыми днями лежал на койке или стоял у окна. Товарищи пытались отвлечь Леонида от его горьких дум. Лежачие больные нарочно часто обращались к нему с просьбами то сходить за газетами, то узнать, который час, то отнести в почтовый ящик, висевший в госпитальном коридоре, письмо.

Леонид выполнял все поручения товарищей, но делал это безучастно и, даже идя за газетами или опуская письмо в почтовый ящик, продолжал думать о больной руке.

Его угнетало сознание своей беспомощности и бесполезности.

А сводки с фронта были неутешительные. Пятого сентября в палату просочилось тревожное известие- немцы заняли Мгу. Последняя железнодорожная ниточка, связывавшая Ленинград с «Большой землей», порвана. Раненые хмуро обсуждали эту новость, не зная, что она уже давно устарела — всем ленинградцам это было известно еще десять дней назад.

Все чаще и чаще звучало теперь в разговорах грозное, леденящее слово «блокада».

Кочетов, лежа на госпитальной койке, много раз перечитывал листок бумаги, принесенный кем-то в палату еще 21 августа. В этот день везде — на столбах, на стенах домов, на рекламных щитах — появились такие листки.

«Товарищи ленинградцы, дорогие друзья!..» — писали Жданов и Ворошилов. Они призывали всех грудью защищать родной город.

Леонид перечитывал обращение и мрачно откладывал его в сторону.

«К сожалению, это не ко мне, — с досадой думал он. — Я уже никого не могу защищать. Наоборот, меня самого, как младенца, должны другие…»

Он решил не сообщать тете Клаве о своем ранении. Зачем понапрасну волновать ее? И без того сейчас у всех хватает горя.

Но однажды не выдержал и поздно вечером позвонил домой.

— Алло! — услышал он в трубке такой знакомый и родной голос тети Клавы. Но теперь он был не бодрым и веселым, как всегда, а усталым, тихим.

Леонид заранее твердо решил — он только убедится, что тетя жива, здорова, но сам не скажет ни слова. Но, услыхав этот усталый, старческий голос, он чуть не нарушил своего решения.

— Алло! — повторила тетя Клава. — Алло! Кто говорит?

Леонид слышал даже, как она пробормотала: «Как плохо стал работать телефон!» — и повесила трубку.

С каждым днем Кочетов все больше замыкался в себе. Он был хмур, молчалив и все время о чем-то напряженно думал.

— Хватит тебе мыслить! — сердился лейтенант Голубчик. — Вот еще философ! Давай в шахматы сгоняем?

Леонид не отвечал.

Он стал вялым и апатичным. Даже на массаж и электропроцедуры его приходилось загонять чуть не силком.

«Написать Ане? — иногда думал он. — Может, она у матери, в Ленинграде?»

Телефона у Ани не было.

Лежа на койке, вспоминал лицо девушки, ее смех — грудной, глубокий, всегда такой искренний, что невозможно было и самому не засмеяться.

Он уже совсем собрался написать ей, но потом разозлился на себя.

«К чему? — сердито думал он. — Зачем тревожить ее? Да и нет ее, конечно, в Ленинграде».

Вялость, апатия все сильнее охватывали его. Он мог целыми днями лежать на скомканной постели, глядя в исцарапанную кем-то стену. Не спал. Но и не бодрствовал.

Казалось, ничто, кроме своей болезни, теперь не интересует его.

Однако вскоре произошло как будто бы совсем незначительное событие, которое сразу все изменило.

Это было в сентябре. Последние два дня выдались особенно тяжелые. Фашисты совершили первый большой налет на Ленинград. Тяжело раненные тоскливо прислушивались к далеким глухим ударам. Не смолкая били зенитки, озаряя небо красными вспышками разрывов.

Ночь была лунная. Лейтенант Голубчик хмурился: в такую ночь никакое затемнение не поможет. Весь город, как на ладони, виден немецким летчикам.

Прикованные к постелям, раненые с опаской посматривали на потолок, с которого при особенно сильных ударах сыпалась известковая пыль и кусочки штукатурки.

Врачи и сестры нарочито бодро расхаживали по палатам. Врачи уже знали: раненые — даже очень храбрые на фронте — здесь, в госпитале, нервничают во время налетов. Им неизвестно, что происходит «на воле»; тревожно следят они за лицами медперсонала, пытаясь по ним оценить обстановку. Поэтому врачи и сестры старались не показывать и тени страха.

«Юнкерсы» волна за волной появлялись над сурово притихшим Ленинградом. Отбомбит одна партия и улетит, а вскоре появляется другая.

Город окутался густой пеленой дыма. Дым был необычный: какой-то сладкий, тяжелый и вязкий. Потом раненые узнали — горели крупнейшие в городе Бадаевские продовольственные склады — сахар, масло, крупа, мука…

На следующий день воздушные тревоги часто следовали одна за другой: ходячие раненые едва успевали подняться из бомбоубежища после сигнала «отбой», как снова раздавался противный вой сирен.

Под вечер наступило временное затишье. Леонид стоял у окна. За его спиной послышался быстрый стук костылей, и лейтенант Голубчик весело закричал:

— Эй, Кочетов, тебя внизу барышня ожидает!

Лейтенант прибавил еще что-то и загремел костылями, спускаясь по лестнице.

Кочетов остался стоять у окна.

«Очередная острота!» — с раздражением подумал он.

Но минут через десять снизу по ступенькам опять загремели костыли, и лейтенант сердито набросился на Леонида за то, что тот вынуждает инвалида дважды карабкаться по лестнице, это раз, а во-вторых, заставляет ожидать такую хорошенькую девушку.

Кочетов, все еще недоверчиво косясь на лейтенанта, пошел к лестнице.

«Неужели Аня?»

Губы у него вдруг пересохли. Сердце заколотилось гулко, как набат.

Открыв дверь в приемную, он увидел обтянутую военной гимнастеркой спину высокого худощавого мужчины.

«Обманул, конечно, этот «голубчик»!» — разозлился Леонид и уже хотел повернуть обратно, но тут мужчина обернулся и, быстро подбежав к Кочетову, крепко обнял его.

— Николай Александрович! — сказал Леонид.

Казалось, он вовсе не удивился, будто заранее знал: первым, кто к нему явится после операции, будет именно Гаев.

Николай Александрович был точно такой же, каким его последний раз видел Леонид месяца два назад в институте. И даже глаза у него были такие же — бодрые и усталые одновременно, и говорил он так же хрипловато, будто и теперь целыми днями спорил с кем-то, кого-то убеждал, что-то доказывал. Только ладонь и пальцы его правой руки были затянуты бинтами.

— Сядем все-таки! — улыбаясь, сказал Гаев после того, как они минут десять простояли, взволнованно пожимая друг другу руки, расспрашивая о друзьях и знакомых. — Мы с тобой, кажется, товарищи по несчастью, — пошутил он, ловко застегивая левой рукой пуговицу на гимнастерке. — Обоим по рукам досталось! И обоим по правым! А тебе, кажется, крепче всыпали, чем мне, — прибавил Гаев. — Мне фашисты два пальца откусили. Це що ни бида!

— Не беда, конечно! — иронически согласился Леонид. — Только как вы теперь на лыжах будете ходить?

— Это уже обмозговано! — быстро ответил Николай Александрович. — И тремя пальцами можно палку держать. А кроме того, я уже разработал особое крепление: приспособил еще один ремень к палке. Так что все в порядке! Жаль только, что не успел я на лыжах к немцам в тыл прогуляться, а уже ранен. Ну, да ничего!

И Гаев стал рассказывать, какой замечательный отряд лыжников создан сейчас в институте. Двести человек — все, как на подбор! Скорее бы зима настала, а то лыжники злятся, ожидая снега, а трое студентов не выдержали ожидания и ушли в другие отряды.

Рассказ Гаева об институтских делах и радовал, и раздражал Кочетова. Ему было неприятно сознаваться себе, что он всей душой завидует товарищам.

— Ну, а ты как? — спросил Николай Александрович.

— Никак! — отрубил Леонид и нарочно левой рукой поднял и положил на стол свою неподвижную правую руку. Николай Александрович, казалось, не заметил этого резкого выпада. Он продолжал говорить о самых обычных, насущно-необходимых делах и, между прочим, спросил, когда Леонид думает выписываться из госпиталя.

«Сейчас будет сочувствовать, потом предложит помощь и станет говорить о заботе и внимании!» — ядовито подумал Кочетов.

Но Гаев не сочувствовал и не предлагал помощи. Услышав, что врачи обещали долго не задерживать Леонида, он обрадованно воскликнул: «Нашего полку прибыло!» — левой рукой ловко вытащил карандаш и блокнот и что-то быстро записал.

— Це дило! Значит, будешь обучать бойцов плаванию! — уверенно, как что-то само собой разумеющееся, сказал Гаев. — А то мы прямо замотались. Бойцов приводят пачками, а обучать их некому.

То ли уверенный деловой тон Николая Александровича так подействовал на Кочетова, то ли он и впрямь вдруг убедился, что еще может быть полезен, но настроение его сразу улучшилось. Он даже постарался незаметно снять со стола свою искалеченную руку.

«В самом деле, зачем я устроил эту «выставку»?» — недоуменно подумал он.

Но Гаев, который раньше упорно не замечал руки собеседника, лежавшей у него прямо перед глазами, теперь, когда Леонид убрал ее, заговорил именно о его руке.

— Тренируемся? — улыбаясь спросил он, сгибая и разгибая здоровую руку.

— Нет! Рано еще, — ответил Кочетов. Ему стыдно было признаться, что тренировку больной руки на лечебных аппаратах предложили начать уже сегодня, но он, считая это бесполезным, отказался.

— «Тренировка делает чемпиона!» — произнес Гаев. — Надеюсь, не забыл?

— Не забыл! — ответил Леонид.

И опять ему стало стыдно. Что с Галузиным? До сих пор, несмотря на все свои расспросы, он так и не мог узнать, где находится тренер.

«Плохо старался!» — укорил он себя.

Но расспрашивать Николая Александровича о Галузине не хотелось.

«Откуда ему знать об Иване Сергеевиче?» — пытался уговорить себя Кочетов, хотя прекрасно чувствовал, что не спрашивает, только стыдясь своей невнимательности к другу и учителю.

— Жив Галузин, — будто и не замечая его смущения, сказал Гаев. — Жив, но очень плох. Вот у кого всем нам надо учиться: еле дышит, а бодрости не теряет. Даже в зеркальце иногда посматривает: усы ему сбрили, все не может привыкнуть. Рассказывал мне, как ты его на себе буксировал. Большое тебе спасибо, герой! От всех нас спасибо за «казака»!

— «Спасибо», да еще и «герой»! — окончательно смущаясь, произнес Леонид и подумал: «Знали бы вы, в какой панике был этот «герой» всего час назад!»

— Где лежит Галузин? — спросил он.

Но Гаев отказался сообщить адрес госпиталя.

— Лучше и не пытайся проникнуть туда, — сказал он. — Все равно не пустят. Плох наш «казак», и беспокоить его нельзя. Меня главврач увидел в палате — чуть с лестницы не спустил! И сестре за меня так попало!.. Даже заплакала, бедняжка!

Стали прощаться. Гаев был уже у двери, когда Леонид подумал, что надо бы спросить, как ему удалось отыскать и его, и Галузина в эти дни, когда суровая военная судьба разбросала людей во все концы страны. И вообще, откуда он все знает о товарищах?

Но спрашивать было некогда. А Гаев, словно для того, чтобы еще раз подтвердить свою осведомленность, уже из-за двери крикнул:

— Осколок-то под лопаткой не мешает?

— Наоборот, даже придает весомость, — пошутил Леонид и опять удивился: «Откуда он все знает?»

* * *

С этого момента Кочетова будто подменили. Он вошел в палату, бодро напевая: «Эй, вратарь, готовься к бою!» Раненые удивленно переглянулись. Но вконец изумились они, когда Леонид позвал сестру, которой всего два часа назад раздраженно доказывал, что у него болит голова и поэтому он не может заниматься какой-то глупой гимнастикой для безруких. Теперь он потребовал, чтобы его немедленно вели тренироваться.

В кабинете лечебной физкультуры Кочетов яростно набросился на нехитрые аппараты, состоявшие из блоков, гирь и веревочек. Казалось, он хочет за один раз проделать все возможные процедуры и упражнения. Леонид вставлял неподвижную руку в аппарат, заставлявший ее сгибаться и разгибаться в локте, потом спешил к другому аппарату, который поворачивал во все стороны кисть руки, потом переходил к третьему, при помощи которого разрабатывались движения пальцев.

Седая старушка-врач с удивлением смотрела на этого инвалида. Радостно и нетерпеливо, как ребенок, набросился он на аппараты, будто это новые, интересные игрушки. Прошло десять минут, и старушка-врач вынуждена была остановить не в меру ретивого больного. На первый раз больше тренироваться не следовало.

«Вероятно, он надеется, что эти аппараты вернут ему руку», — с сожалением подумала врач, тщательно осматривая раны Леонида.

Она ничего не сказала Кочетову, но с горечью подумала, что аппараты в этом случае почти бессильны. Они могут только немного развить мускулы, но свободно двигаться рука все равно не будет.

С этого дня Леонид зачастил в кабинет лечебной физкультуры. Долгими часами без конца повторял одни и те же упражнения, терпеливо перенося острую боль, возникавшую в локте и кисти при каждом сгибании и разгибании руки.

Он будет работать, его ждут будущие разведчики и десантники, которых нужно научить быстро и бесшумно преодолевать водные преграды, плыть в темноте одетыми, с оружием.

А сводки с фронтов становились все тревожнее. Наши войска отходили в глубь страны. Город за городом захватывали фашисты. 22 сентября радио сообщило: наша армия оставила Киев.

Взрывной волной в госпитале выбило почти все стекла. Окна пришлось забить фанерой. Из окна с уцелевшим стеклом Леонид видел, что стена противоположного дома стала щербатой: в нее попали осколки снарядов. На улице возле этого дома валялись куски штукатурки, обломки кирпичей, осколки стекла. Казалось, в доме идет ремонт.

В госпитале, возле кровати каждого тяжело раненного, поставили носилки. Они мешали сестрам и врачам, раненые хмуро косились на них. Но носилки не убирали ни днем, ни ночью: на случай, если придется срочно выносить больных.

Ходячих раненых десятки раз в день, как только завывала сирена, заставляли спускаться в бомбоубежище.

Леонид торопился выздороветь. Сейчас не время болеть.

Через девять дней его осматривал профессор Рыбников и группа врачей.

Обнаженный до пояса, в поношенных войлочных туфлях-шлепанцах стоял Леонид в просторном кабинете. В госпитале еще не топили, было прохладно, и то ли от озноба, то ли от волнения у Леонида выступили мелкие пупырышки на коже.

Степан Тимофеевич обошел вокруг Леонида, любуясь его сильным, ладным торсом.

— Добротно сколочен! — воскликнул он, звонко шлепнув Кочетова по левому, здоровому плечу.

Леонид видел: профессор доволен.

«Значит, дела идут на лад. Выздоравливаю!» — обрадовался он.

И, наконец, решился задать вопрос, который мучил его уже столько дней. Не глядя в лица врачей, чтобы, чего доброго, не увидеть удивленных улыбок, он хриплым, чужим голосом спросил:

— Скажите, профессор, смогу я плавать?

В кабинете стало тихо.

— Плавать? — словно не веря своим ушам, переспросил профессор.

И вдруг, взорвавшись, побагровев, закричал:

— И без плаванья люди живут! Благодарите небо, что рука уцелела! А он — плавать!..

— Не волнуйтесь, Степан Тимофеевич, — перебил профессора начальник госпиталя, могучий, атлетического вида мужчина, шутя перетаскивающий пятипудовые мешки.

Он повернулся к Леониду.

— Время покажет, — осторожно сказал он. — Время — великий врач.

Кочетов молча надел заплатанный госпитальный халат и ушел.

«Так, — думал он, шагая по коридору. — Так. Все ясно. Как дважды два…»

Дошел до конца коридора, повернул обратно. В палату идти не хотелось.

«Ну что ж, спасибо за правду, — мысленно сказал он профессору Рыбникову. — Хоть и тяжела она, а все лучше лжи. Значит, инвалид. Инвалид. На всю жизнь…»

Он пытался успокоиться, заставлял себя примириться с этим:

«Тысячам людей сейчас похуже моего… Гораздо хуже…»

Но внутри все кипело, протестовало, возмущалось: «Неужели смириться? Сдаться? Нет, нет!»

«Не так-то просто выбить нас из седла, — яростно повторил он любимое изречение Галузина. — Мы еще поборемся! Поборемся, товарищ Кочетов!»

Он продолжал быстро расхаживать взад-вперед по коридору. В душе постепенно крепла уверенность. Сердце стучало ровнее.

— Ладно! Посмотрим! — гневно шептал он. — Посмотрим!..

Врачи, кажется, не очень-то верят в его окончательное исцеление. Ну что ж, он им докажет! Докажет всем на что способен человек, страстно стремящийся к цели. Время, конечно, великий врач. Но он поторопит время. Ему некогда ждать!

Через несколько минут, направляясь в кабинет лечебной физкультуры, Леонид прошел мимо комнаты, в которой его только что осматривали.

— Держать ложку такой рукой, возможно, сумеет; плавать — нет! — донесся до него резкий голос молодого врача.

— Не торопитесь, коллега! Природа иногда творит чудеса! — задумчиво ответил начальник госпиталя.

«Буду плавать, буду! И ложку держать, и плавать буду! — с какой-то непонятной, яростной уверенностью решил Кочетов. — И не природа, дорогой начальник, а человек творит чудеса!»

В кабинете лечебной физкультуры Леонид снова, уже в который раз, долго и придирчиво осматривал свою бессильно висящую руку. Сморщенной кожей, плоскими, дряблыми, высохшими мускулами она напоминала теперь руку столетнего немощного старца.

«Хватит глядеть, работать надо», — решительно прервал он свой осмотр и стал энергично разминать пальцами левой руки вялый бицепс правой.

Он возился со своей рукой терпеливо и упорно, как любящая мать со своим ребенком. И в самом деле, ему часто казалось, что его больная рука чем-то напоминает младенца. Леонид настойчиво учил руку двигаться. И каждое новое движение, которое становилось доступным его искалеченной руке, доставляло ему такую же глубокую радость, как матери первый шаг или первое слово ее ребенка.

Соседи по палате удивлялись неожиданной перемене в Кочетове. Он теперь был вечно занят. Рано утром вскакивал на зарядку. Леонид сам разработал для себя целую систему упражнений и проделывал их неуклонно. Он обливался потом, но каждый день все увеличивал число упражнений.

После зарядки Кочетов спешил в кабинет лечебной физкультуры на тренировку. Длительность тренировок он тоже неизменно увеличивал. После обеда заставлял себя спать, хотя спать ему не хотелось. Лишь бы быстрее вернуть силу! Потом опять тренировался до вечера. А в промежутках читал газеты, слушал радио.

В эти дни Леонид решил еще раз позвонить тете Клаве и сказать, что хочет повидаться, с нею.

Он снял трубку в кабинете главврача и назвал номер.

— Телефон выключен до конца войны, — усталой скороговоркой ответила телефонистка.

Чувствовалось, что ей уже надоело повторять эту фразу. Кочетов сначала даже не понял.

— Как выключен? — закричал он. — Я же говорю по телефону; значит, он работает!

Телефонистка не ответила, а дежурная сестра объяснила ему, что телефоны теперь действуют только на самых важных заводах, фабриках, в больницах и госпиталях. Домашние телефоны не работают.

Возвращаясь в палату, Леонид подумал:

«Может, так и лучше? Выпишусь из госпиталя — сам к ней явлюсь».

Он часто вспоминал Аню, но решил, что лучше не писать ей. Наверно, Ласточки нет в городе, а письмо попадет к мамаше. Этого Леонид не хотел…

Через две недели Кочетов на осмотре снова демонстрировал врачам свою руку. Она еще почти не двигалась, но кожа уже не была такой сморщенной, как прежде, и под ней вздымались и опускались мускулы. Правда, таких «живых» мускулов было еще очень мало, остальные все еще не подчинялись Леониду, но все-таки подвижность руки постепенно восстанавливалась.

Кочетов не унывал: раз он сумел заставить работать несколько мускулов, то заставит двигаться и остальные. Дело теперь только в труде, в тренировках. А труда Леонид не боялся.

Врачи не разочаровывали пловца, но и не давали никаких опрометчивых обещаний, чтобы потом его не постигло жестокое разочарование. Они видели, что процесс лечения протекает хорошо, и радовались вместе с Кочетовым. Но знали также, что восстановление работоспособности нескольких мускулов и нервов еще ничего не определяет.

Ведь пловец, желающий ставить мировые рекорды, должен в совершенстве владеть своими руками: они должны исполнять его малейшее желание, двигаться резко, точно, сильно, стремительно… Нельзя запаздывать даже на десятую долю секунды, чтобы не нарушить гармонии всех движений пловца. А смогут ли так великолепно работать сшитые — пусть искусно — но все-таки сшитые, «починенные» сосуды и сухожилия? На этот вопрос врачи не могли ответить утвердительно. Время покажет.

«Бывают такие чудеса в природе», — осторожно говорили они, но умалчивали, что, к сожалению, чудеса бывают слишком редко.

«Чудеса так чудеса!» — решил Кочетов и начал упорную борьбу. Он заставит чудо свершиться!

Занимаясь в институте имени Лесгафта, Леонид, как и все студенты, изучал анатомию человеческого тела. Он знал, что на одной руке находится, ни мало ни много, около трех десятков мускулов. Но это его не остановило. Тридцать так тридцать!

Он твердо решил тренировать каждый мускул в отдельности.

Кочетова уже не удовлетворяли те несложные аппараты, которые имелись в госпитале. Он сам, выпросив у старушки-врача ненужные ей блоки, грузы и веревочки, стал конструировать все новые и новые хитроумные приспособления. На одном аппарате Леонид тренировал бицепс, мускул, сгибавший руку; на другом — трехглавую мышцу, заставлявшую согнутую руку разгибаться; на третьем — дельтовидный мускул, поднимавший руку; на четвертом — мышцы, сгибавшие и разгибавшие пальцы.

Выработанные годами тренировок и состязаний упорство, непреклонное стремление к победе помогали Леониду и в госпитале.

* * *

В октябре в плавательном бассейне на Разночинной улице можно было видеть высокого, широкоплечего инструктора в военной форме, с висевшей на повязке правой рукой. Он стоял на бортике бассейна, наблюдая за молодыми пловцами.

— Не опускайте ноги! — говорил он одному пловцу. И, держа в левой руке длинный, легкий алюминиевый шест, касался им снизу, под водой, ног пловца.

— Ниже голову, погрузите в воду лицо! — приказывал он другому пловцу.

— Выдох — под водой! — кричал третьему.

За спиной инструктора на стене бассейна висел большой портрет. На нем был изображен юноша в алом костюме чемпиона СССР. Он только что вышел из воды и стоял, улыбаясь, возле стартовой тумбочки. Капли воды сверкали на его широких плечах, загорелых руках.

И лицом, и телом чемпион был удивительно похож на инструктора, стоявшего на бортике бассейна. Только у инструктора правая рука висела на повязке, а чемпион на портрете правой рукой прижимал к груди хрустальную вазу: очевидно, приз за победу в только что закончившемся состязании.

Под портретом было написано: «Заслуженный мастер спорта, чемпион СССР по плаванию, рекордсмен мира Леонид Кочетов».

— Товарищ Кочетов! — крикнул один из пловцов. — Почему мне все время попадает вода в нос?

— Неправильно делаете вдох, — ответил инструктор и, присев на корточки, стал подробно объяснять пловцу его ошибку.

Окна бассейна были затянуты плотными синими шторами. Души не работали. Раздевались пловцы прямо на трибунах. Зрителей все равно никто не ждал, а раздеваться внизу было холодно. Да и сами пловцы не походили на тех веселых, шумных юношей и девушек, которые заполняли бассейн до войны. Теперь пловцы приходили в бассейн строем. Все они были в военном обмундировании. И все желали научиться плавать за два, ну, самое большее, за три дня. Время не ждало.

Это были будущие разведчики и десантники.

— Каждый боец должен хорошо плавать, — говорил им Кочетов. — Великий русский полководец Суворов настойчиво учил своих солдат плаванию. Поэтому им были не страшны никакие водные преграды.

Вода в бассейне стала очень холодной: испортилось отопление, и чинить его было некому. Да и уголь кончился.

— Ничего! — говорили бойцы. — Фашисты тоже не будут подогревать воду в реках, когда мы поплывем к ним в тыл!

И все же, несмотря на холод, отсутствие теплой воды, затемнение, несмотря на то, что в бассейне оставалось всего три инструктора — остальные сражались на фронтах, — занятия шли круглые сутки.

— Все наверх! — скомандовал Кочетов.

Пловцы быстро вышли по лесенкам из воды и выстроились по бортику бассейна. По команде Леонида они натянули на себя сложенное двумя грудами в углу специально приготовленное мокрое военное обмундирование и быстро разобрали винтовки. Это было старое, давно отслужившее свой срок, оружие.

— В воду!

Бойцы поплыли. Они двигались медленно, бесшумно, стараясь не замочить винтовок. Тяжелые сапоги тянули ноги ко дну, гимнастерки сковывали движения рук. Но бойцы плыли.

Кочетову на миг вспомнилась темная ночь на реке Луге, когда он со своими друзьями-разведчиками так же бесшумно переправлялся на вражеский берег. Но он отогнал воспоминания и снова стал давать советы и указания бойцам.

Они плыли брассом.

— Спокойней! — командовал Леонид. — Без рывков! Фашистский часовой услышит всплеск и поднимет тревогу!

И бойцы плыли еще бесшумнее.

Вдруг невысокий коренастый боец громко чихнул.

— Стоп! — скомандовал инструктор и дважды резко свистнул. Бойцы остановились.

— Все вы уже расстреляны гитлеровскими пулеметчиками! — объявил Кочетов. — По вине вот этого «чихуна», — он указал на невысокого коренастого бойца.

— Чем же я виноват, товарищ инструктор? — обиженно спросил тот. — Ведь это… так сказать… явление природы.

— Природой надо управлять! Если чувствуете: хочется чихнуть, — быстро сожмите пальцами переносицу или сильно надавите на верхнюю губу. И чихать сразу расхочется.

Бойцы снова поплыли.

Потом они построились и ушли. Их тотчас сменила другая группа будущих разведчиков.

Кочетов проводил в бассейне дни и ночи. В первые два дня после выписки из госпиталя он поздно вечером уходил домой ночевать, а в семь утра уже вновь шел в бассейн.

Тетя Клава, первый раз увидев Леонида, расплакалась. Она не знала, что племянник был ранен и лежал в госпитале тут же в Ленинграде. Леонид успокаивал плакавшую тетю, а сам думал, что поступил правильно, не сообщив ей о ранении. Если даже теперь тетя Клава не могла без слез смотреть на его больную, но уже не такую страшную руку, — как бы она взглянула на эту руку раньше?

Пробыв две ночи дома, Кочетов решил временно переселиться в бассейн. За день он очень уставал, и тащиться в другой конец города, в свою комнату, только для короткой ночевки не имело смысла.

Да и ходить становилось с каждым днем все тяжелее. Ленинград был блокирован. Запасы продуктов в городе постепенно истощались. В столовой выстраивались длинные очереди за супом — теплой водой с плавающими в ней несколькими черными макаронами. Достать соевое молоко считалось большой удачей.

Идти домой не хотелось и потому, что тетя Клава теперь целыми сутками пропадала на работе. Их завод, изготовлявший до войны радиоприемники, срочно перешел на выполнение заказов фронта.

Леонид ночевал в кабинете директора бассейна, где стоял широкий кожаный диван. Окно в кабинете было забито фанерой, и там царил такой холод, что казалось, — страшно и подумать о предстоящем перед сном раздевании. Хотелось лечь прямо в одежде. Но Леонид заставлял себя раздеваться. Он старался скинуть ватник, гимнастерку и брюки как можно скорее. Но больная рука мешала, и приходилось долго плясать на морозе.

Сюда Кочетов принес и свои аппараты.

Каждую свободную минуту он использовал для укрепления больной руки. Леонид чувствовал, что слабеет и худеет, но тренировок не прекращал. Он тренировался утром, едва встав с дивана, и вечером перед сном. Он тренировался в обед и умудрялся проделывать несколько упражнений даже в короткие перерывы между занятиями. Благо аппараты находились тут же, в бассейне, стоило только подняться на второй этаж в директорский кабинет.

На шестой день его работы, поздно вечером, когда последняя группа уже кончала занятия, Кочетов услышал за спиной знакомый, чуть хрипловатый голос. Обернулся. Позади стоял Николай Александрович. Казалось, он стал еще выше: и без того сухопарый, Гаев за последнее время сильно похудел. Он махнул рукой Леониду, чтобы тот продолжал занятия, а сам уселся на скамейку.

— Пойдем ко мне! — предложил Николай Александрович, когда бассейн опустел.

Они вышли на улицу. В лицо им ударил порыв ветра, и только тогда Кочетов вспомнил, что уже несколько дней не покидал бассейна.

Веселые, шумные ленинградские улицы были теперь строгими и суровыми. В кромешной темноте, почти не разговаривая, прошли они по Геслеровскому проспекту, миновали Народный дом, Зоологический сад.

У Гаева был фонарик; изредка он освещал дорогу, Слабая, дрожащая струйка света выхватывала из темноты забитые досками, заваленные мешками с песком витрины магазинов, осколки стекла под ногами, редкие фигуры пешеходов. Потом все снова погружалось во мрак.

Славившиеся своей чистотой ленинградские улицы теперь было не узнать. Груды мусора, хлама, щебня, всяких отбросов лежали прямо в подворотнях и даже на панелях. И никто их не убирал.

Иногда на груди у встречных слабо мерцали «светлячки»-значки, покрытые фосфоресцирующей краской. Их носили специально для того, чтобы не столкнуться в темноте.

На одной из остановок Гаев и Кочетов увидели приближавшийся синий глазок трамвая. Обрадовавшись, они сели в вагон. Окна трамвая были забиты фанерой. Внутри тускло мерцала одна синяя лампочка — возле кондуктора. Трамвай двигался в полной темноте, словно в туннеле. Как вожатый вел вагон, как узнавал, где остановки, где поворот, — было загадкой. Гаев и Кочетов проехали часть пути, но потом вагон почему-то свернул со своего маршрута. Пришлось сойти и опять брести в темноте к улице Декабристов.

Здесь, недалеко от Консерватории и Театра оперы и балета, находился Институт физкультуры.

По дороге Гаев рассказывал новости.

— Двенадцать наших студентов уже представлены к награде! — с гордостью сообщил он. — И боксеры, и бегуны, и лыжники, и конькобежцы, и метатели молота. — Он лукаво улыбнулся и прибавил: — И два пловца тоже затесались!

Гаев умолк, ожидая, что Кочетов спросит, кто эти пловцы, и тогда он преподнесет ему приятный сюрприз. И Леонид действительно спросил:

— Кто же эти пловцы?

Кочетов считал, что сам он не совершил никаких подвигов, а просто, как и все другие бойцы, выполнял свой боевой долг. Поэтому вопрос он задал совершенно спокойно. Но тотчас по радостному восклицанию Гаева Леонид понял, что и он представлен к награде, и смутился.

— О первом пловце я умалчиваю, чтобы он не краснел, как девица, — продолжал Гаев, — а знаешь, кто второй? Алексей Совков!

— Лешка! — изумленно воскликнул Кочетов.

И сразу перед его глазами встало курносое лицо его лучшего ученика из детской школы плавания, — молчаливого, задумчивого паренька.

— Да ведь он мальчишка совсем! Ему еще и восемнадцати нет! — недоверчиво проговорил Леонид.

— Вот тебе и мальчишка! — сказал Гаев. — Совков твой ушел добровольцем и попал в артиллерию. Их часть стояла на берегу широкой реки. А на другом берегу укрепились немцы. Установили на холмах орудия. Как подавить их? Надо перебраться на другой берег, влезть на высокое дерево и корректировать оттуда огонь наших батарей.

Разведчики ночью пытались переплыть реку на шлюпке. Погрузили в нее телефон и катушку с проводом. Доплыли до середины реки, но противник заметил и потопил шлюпку. Разведчики назавтра ночью снова попытались перебраться — снарядили вторую шлюпку. И снова не повезло: едва отошли от берега, — их сразу накрыли орудия врага, и вторая шлюпка пошла ко дну.

Тогда Совков попросил у командира разрешения переправиться вплавь.

Он укрепил на небольшом плотике катушку с проводом и телефон. Потом завязал в плащ-палатку одежду, пистолет, флягу со спиртом и этот узел тоже закрепил на плотике. Спустился в воду и поплыл, а плотик за веревку за собой буксирует. Холодно было плыть, и течение сильно сносило Совкова в сторону. Но он плыл, а на плотике разматывался провод с катушки и тянулся за ним. Наконец Совков почувствовал дно, вышел на берег, растер тело спиртом — а оно у него даже посинело — оделся и полез на дерево. А когда рассвело, стал передавать по телефону нужные сведения. И наши батареи подавили орудия противника.

— Беру свои слова обратно! — сказал Леонид. — Герой! Самый настоящий герой! И подумать только, что это тот самый Лешка-тихоня, которого мои сорванцы дразнили «божьей коровкой!»

Они вошли в институт и поднялись в общежитие. Тут в одной из комнат жил теперь Гаев с женой. Он еще в начале войны переселился сюда из Удельной. Леонид шел по длинным коридорам и удивлялся непривычной тишине. До войны здесь вечно сновали студенты, из комнат доносились шумные разговоры, пение, споры, смех. Теперь здание будто вымерло. Почти все мужчины были на фронте, а девушки-студентки работали медсестрами, вели занятия по лечебной физкультуре в госпиталях.

Навстречу Гаеву и Кочетову по тускло освещенному коридору торопливо шла какая-то девушка. Издалека трудно было разглядеть ее лицо Но Леонид внезапно почувствовал сильные, учащенные удары сердца. Неужели?

— Ласточка?! — радостно прошептал он.

И в самом деле, это была Аня Ласточкина. Но как она изменилась! Военная форма делала ее еще более высокой. Прежней веселости уже не было. Глаза смотрели серьезно и чуть печально, лицо выглядело усталым, похудевшим. Даже длинная светло-золотистая коса будто потемнела.

— Ласточка… Вот не ждал! Ну и встреча! — Леонид не выпускал руку девушки из своей. — Ну, говори… Как ты?

— Да никак… Обучаю новобранцев штыковому бою, метанию гранат, — устало улыбаясь, ответила Аня. — Да с нами, тыловиками, что сделается! Ты лучше о себе расскажи. Слышала, — героем стал?!

— Куда там героем! — отмахнулся Леонид. — А вот скажи, — какими судьбами ты в институте? Была же в Луге?

— Была… — тихо ответила Аня. — Разбомбили наш техникум фашисты. Нас всех эвакуировали в Ленинград. Ну, а тут, по старой памяти, я сразу в институт. Теперь и живу здесь и работаю вместе со всеми.

Она махнула рукой по направлению к окну:

— Вот мой рабочий кабинет — удобно, совсем под боком.

Леонид взглянул в окно, но за стеклом чернела ночь.

— Там же стадион? — припомнил он.

— Теперь наш стадион не узнаешь! — усмехнулась Аня. — Настоящий военный плац! Чучела расставлены, барьеры, мишени. Вырыли окопы…

— Так, понятно… — Леонид во время всего разговора пристально оглядывал Аню

Да, изменилась. Как сильно осунулось лицо, какие глубокие тени легли под глазами!..

Он хотел сказать Ане что-нибудь теплое, хорошее, но рядом стоял Гаев, чуть отвернувшись, прикрыв глаза, словно дремля.

«Будто не понимает, — сердито подумал Леонид. — Шел бы, что ли?..»

— Военный плац, значит? — повторил Леонид. — Так… — он скосил глаза на Гаева и понизил голос. — Ну, а клятву нашу помнишь?

— А как же?! Друзья до гроба!

— Не смейся, Ласточка, — нахмурился Леонид. — Я всерьез.

— И я всерьез…

— А скажи, пожалуйста, — начал было Леонид, но только сейчас вдруг заметил, что девушка еле стоит на ногах от усталости.

— Иди, иди, выспись хорошенько, Ласточка, — торопливо сказал он. — Завтра поговорим…

Аня ушла.

— Сильная девушка, — тихо произнес Гаев, когда она скрылась за поворотом. — Стойко держится, хотя неделю назад обрушился на нее страшный удар.

— Удар?! — Леонид тревожно схватил Гаева за рукав.

— Мать ее погибла. Во время бомбежки…

Погибла мать Ласточки! Леонид сразу остановился, резка повернул и хотел бежать по коридору вдогонку за Аней. Но Гаев положил ему руку на плечо.

— Не надо, — тихо сказал он. — Не тревожь ее…

Они двинулись дальше по длинному коридору, и перед глазами Леонида все время стояло лицо Нины Петровны, ее тонкие губы, то и дело подергивающиеся от нервного тика. Он опять мысленно видел, как Нина Петровна просиживает вечера напролет за своей машинкой возле стоящей на полу высокой бронзовой лампы с зеленым надтреснутым абажуром.

В комнате Гаева на столе лежал альбом с фотографиями. На карточках были знакомые студенты, тренеры, лыжники, боксеры, пловцы.

Больше всего в альбоме было карточек маленького мальчика с родинкой на щеке: он был снят и верхом на деревянной лошади, и в форме моряка, и за книгой, и голышом на пляже, и сидящим на шее у Гаева.

— Сын?

Гаев поднял два пальца:

— Двое…

Леонид сперва не понял, потом вспомнил: в институте он слышал, что у Гаева близнецы, мальчишки, похожие друг на друга, как два медных пятака.

— Где же они?

— Эвакуированы… — ответил Гаев. — Пусто без них. И тоскливо. Привыкну, конечно. А пока — ужасно пусто… И тревожно: как они там без нас? Маленькие ведь. А все ж хорошо, что отправили: фугаски хоть на них не падают…

Жена Гаева сразу же стала готовить ужин… Лицо ее выглядело одутловатым, и сама она — неестественно полной. Это впечатление особенно усиливалось несколькими кофтами и платками, надетыми друг на друга. Она вынула из шкафа тщательно завернутую в бумажку половину луковицы, аккуратно раскрошила ее на тарелочке, зорко следя, чтобы ни кусочка не пропало. Потом долго держала над этой тарелочкой бутылку, со дна которой ей удалось выжать тощую струйку подсолнечного масла. Накрошив на ту же тарелочку немного хлеба и разделив все на три порции, она пригласила гостя и мужа к столу.

— Ого, добре! Сегодня мы чудесно закусим! — весело воскликнул Гаев, и втроем они уселись за тюрю.

— А теперь — спать! — приказал Гаев, когда они поужинали.

Пока жена стелила для гостя постель на диване, он сказал Леониду:

— Вот что, дорогой, я тебе сейчас что-то сообщу, только ты не вздумай спорить и сопротивляться. Это, как говорится, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Он подал Кочетову какую-то бумажку:

— Завтра ты уедешь из Ленинграда!

Сверху на бумажке было напечатано: «Эвакуационное удостоверение».

— Я уеду?! — Леонид даже привскочил. — Я эвакуируюсь из Ленинграда, когда фашисты у самого города? Да что я — грудной ребенок или дряхлая старуха?!

— Я тебя предупреждал — не спорь! — спокойно ответил Гаев.

Он сделал несколько шагов по комнате и продолжал:

— Бассейны закрываются. В Ленинграде с больной рукой тебе делать нечего. А нам еще будут очень и очень нужны хорошие спортсмены! Мы, дорогой Леонид, собираемся очень долго жить. Жить и побеждать на поле боя и на спортивных полях!

Он улыбнулся и погасил свет.

— И вообще — не спорь! Это решено не мною, если ты даже всю ночь не дашь мне спать, — все равно я не смогу отменить распоряжение начальства. Получил приказ — выполняй! Спокойной ночи!

И Гаев повернулся лицом к стене.

* * *

На другой день Леонид с рюкзаком за плечами и маленьким чемоданом в левой руке шагал по одной из ленинградских улиц.

Он вышел на площадь, быстро окинул ее взглядом и, увидев стоявший у панели грузовик, направился к нему.

Задний борт машины был откинут. Там к грузовику приставили небольшую деревянную лестницу.

В кузове вдоль бортов сидело на скамейках уже много людей. У крайней справа женщины было бледно-желтое, словно восковое лицо с натянутой на скулах и подбородке кожей и заостренным носом.

Слева у борта сидел щупленький старичок в старомодном пальто с бобровым воротником и такой же бобровой шапке. И лицом, и манерами, и одеждой старичок очень походил на профессора.

Из-под скамеек торчали чемоданы, корзины, узлы. Они загромождали также весь проход между скамьями.

Грузовик стоял на площади уже давно. Шофер ожидал, пока соберутся все пассажиры, которых он должен доставить на аэродром.

Леонид легко взобрался в машину, поставил рюкзак и чемодан возле ног старичка-профессора и снова соскочил на асфальт. Долго стоял, прижавшись спиной к столбу, и все смотрел вдаль на розовевшие в солнечных лучах улицы.

Угловой дом был разрушен. От прямого попадания бомбы рухнула фасадная стена, но некоторые перекрытия и комнаты каким-то чудом уцелели. Теперь дом был похож на декорацию в театре. На третьем этаже видна была кровать, неизвестно как удержавшаяся, так как пола под ней почти не было; картина над кроватью, абажур, свисающий с разбитого, закопченного потолка. Выше — на четвертом этаже — висела над улицей детская коляска, уцепившаяся ручкой за исковерканные балконные перила. Тут же, на перилах, болталась, большая красивая кукла. А еще выше — на пятом этаже — хлопала на ветру дверь, ведущая во внутренние комнаты.

«Вот и уезжаю, — думал Леонид. — Кто знает, — когда вернусь? И вернусь ли?»

На душе было тяжко.

«И с Ласточкой так и не простился», — Кочетов покачал головой.

Утром он обежал все общежитие, разыскивая Аню. Девушки из ее комнаты сказали, что она куда-то ушла; наверно, скоро вернется. Леонид ждал. Времени было в обрез. Надо еще забежать домой за вещами, проститься с тетей. Но он ждал. А Ласточка все не появлялась.

«Ну, видно, не судьба!» — вздохнул он, когда стрелки на часах показали одиннадцать.

В полдень грузовик уходил на аэродром.

— Иди, иди, — торопил Гаев. — Ане я все передам…

Тети Клавы дома тоже, конечно, не оказалось. Оставил записку да на дворе сказал управхозу, что уезжает.

…Леонид все стоял возле грузовика, вороша в уме свои невеселые думы.

Старичку-профессору что-то понадобилось в своей корзинке. Он нагнулся, шаря рукой под скамьей, но добраться до корзины ему мешал чемоданчик нового пассажира. Старичок потянул чемоданчик за ручку, чтобы отодвинуть его в сторону. Но маленький чемодан неожиданно оказался очень тяжелым.

— Гири он везет, что ли? — недовольно проворчал старичок.

Он и не знал, что угадал. В чемоданчике действительно лежали гири, блоки и веревочки — аппараты для тренировки больной руки.

Уезжая из Ленинграда, Леонид увозил их с собой.

Глава тринадцатая. Второе рождение

Жители Мало-Дмитровской, Большой Дмитровской, Волжской и Калининской улиц с некоторых пор отвыкли по утрам смотреть на часы.

Увидев пробегающего мимо их окон по направлению к Волге высокого человека в синем вязаном тренировочном костюме, рабочие спешно кончали завтракать. Они знали — сейчас семь часов утра. Пока дойдешь до остановки да пока влезешь в переполненный трамвай (в эти часы «пик» даже на крышах ездили), да пока вагон добежит до окраины города, где в начале войны разместилось несколько эвакуированных ленинградских заводов, — только-только поспеешь к гудку.

Когда бегун, возвращаясь, снова трусил по улицам, старухи и старики, завидев его, хватали кошелки и «авоськи» и, кряхтя, охая, семенили к лавкам: занять очередь. Старики теперь заменяли домохозяек (большинство женщин работало на заводах). Дедки и бабки торопились: промчался бегун, — значит, уже половина восьмого. Задержишься — опять не успеешь «отовариться». Вот вчера выдавали по пятому талону спички, завозился старик дома — не хватило. И позавчера — давали на сахарный талон пряники — тоже опоздал.

Нет, увидел бегуна — и сам беги!

Взрослые люди быстро привыкли к этому человеку. Каждое утро, в любую погоду — будь то дождь, ветер или мороз — в легком тренировочном костюме пробегал он мимо их окон.

Бежал он как-то странно. Сначала люди не понимали, в чем дело. Но потом заметили: левая рука бегуна, согнутая в локте, делала сильные, широкие взмахи, а правая — двигалась неуверенно, не так резко и широко, и пальцы на ней были всегда сжаты в кулак.

Впрочем, никто из взрослых особенно не интересовался бегуном. Все были заняты с утра до ночи.

Да и мало ли новых, незнакомых людей появилось в этом городе на Волге в годы войны, когда сюда перебазировалось столько заводов! Всех не узнаешь!

Но ребятишки сразу обратили внимание на этого высокого спортсмена. Вскоре они уже достоверно знали, что это вовсе не бегун, а пловец. И не просто пловец, а рекордсмен мира. Ребятам стало также откуда-то известно, что на фронте фашисты повредили ему правую руку и зовут его Леонид Кочетов.

Они знали точный адрес чемпиона и могли даже рассказать, что комната его, если заглянуть в окно с макушки березы, похожа на мастерскую. Там висят под потолком какие-то колесики с перекинутыми через них веревками, а на веревках болтаются гири, куски рельс и даже кирпичи. Но зачем пловцу все эти приспособления, — мальчишки не могли сказать. Сколько ни заглядывали они днем в окно его комнаты, разрывая о сучья старой березы свои штаны и рубахи, чемпиона в комнате не оказывалось. Он целыми днями где-то пропадал.

Правда, восьмилетний Витя Мальцев уверял, что однажды поздно вечером, возвратившись из очереди за солью, он видел с дерева, как чемпион привязал к одному концу веревки свою правую руку. Витя клялся также, что чемпион раз двести подряд согнул руку, а веревка с кирпичами, переброшенная через колесико, двести раз разогнула ее.

Но Витя был известный всей Мало-Дмитровской улице фантазер, и никто ему, конечно, не поверил.

Однако вскоре ребятам удалось познакомиться с Леонидом Кочетовым, и они убедились, что Витя прав.

Знакомство произошло солнечным зимним утром на берегу Волги. Леонид, как всегда, добежал до реки и стал делать подскоки и приседания. Сперва он и не заметил, что на обычно пустынном в такое раннее время берегу сегодня находится группа ребят.

Мальчишки изумленно смотрели на этого человека, который выбежал на холод без пальто и, как маленький, прыгал, приседал и резвился на снегу.

«Чудак же этот чемпион!» — думали ребята. Нарушил молчание все тот же Витя.

— Дяденька, — сказал он Кочетову, — а правда, что вы плаваете быстрее миноносца?

Леонид от души расхохотался. Он смеялся долго, а ребята, обступившие его, недоуменно переглядывались.

— Нет, миноносец мне не обогнать, — наконец, немного успокоившись, сказал Кочетов.

Ответ явно разочаровал ребят. Но Витя, кровно обиженный недоверием приятелей к его рассказу, старался теперь поближе познакомиться с чемпионом, чтобы тот подтвердил его правоту.

Витю тоже разочаровал ответ Кочетова, но он еще надеялся, что чемпион не ударит лицом в грязь. Наверно, он все же хорошо плавает. Пусть не как миноносец, но все-таки хорошо. Иначе его вряд ли называли бы чемпионом. Поэтому Витя решил задать еще один вопрос. Правда, теперь он был уже осторожнее.

— А Волгу вы переплывете? — спросил он.

— Переплыву! — не задумываясь, ответил Кочетов.

Витя гордо оглядел ребят, но мальчишки и бровью не повели. Подумаешь, удивил! Волгу и дядя Костя переплывает, и Николай Иванович. Да мало ли людей, выросших в этом приволжском городе, переплывают широченную реку?!

— А туда и обратно переплывете? — настойчиво продолжал допрос Витя.

— Переплыву!

— И без отдыха переплывете? Не выходя на тот берег?

— Переплыву и без отдыха!

Тут уж ребята насторожились. Без отдыха туда и обратно не мог переплыть Волгу ни дядя Костя, ни Николай Иванович. Правда, говорят, что в городе есть два человека, которые переплывают Волгу туда и обратно, но ребята не видали, как эти люди плавают. А раз не видали, так это вилами по воде писано. Может, они в середине пути за лодки или плоты хватаются?

Витя теперь уже с нескрываемым превосходством смотрел на приятелей. «Что, взяли?» — гордо говорили его блестящие глаза.

— Дяденька, — вдруг неожиданно для самого себя сказал он. — А вы туда и обратно и опять туда переплывете?

Сказал это Витя — и испугался. Лучше бы уж не спрашивал. Вдруг Кочетов ответит — «Нет!» — и опять все пропало. Ребята снова подумают, что это какой-то липовый чемпион.

Но спортсмен так уверенно ответил: «Переплыву!» — что сомнений больше не осталось. Конечно, он плавает лучше всех в мире.

Витя все время порывался спросить про веревку с кирпичами, но не находил удобного момента.

— А как же… — вдруг растерянно спросил Федя с Большой Дмитровской — маленький мальчуган, похожий на гриб в своей огромной меховой папахе. На ногах у него были старые, подшитые толстым слоем войлока, отцовские валенки. Казалось, весь Федька и состоит только из этих валенок и папахи. — Как же вы с больной рукой плаваете?

И все ребята сейчас же подумали:

«В самом деле! Как это им раньше не пришло в голову? С больной рукой Волгу не переплывешь! Факт!»

— Да, хлопцы, попали вы в самую точку! — серьезно ответил Леонид. — До войны мог я Волгу много раз туда и обратно переплыть… А вот теперь тяжеловато. Повредили мне руку враги.

Он задумался и замолчал. Нахмурившись, молчали и ребята.

— А может, заживет рука-то? — тихо спросил Витя.

— Конечно, заживет! — встрепенулся Кочетов. — Лето наступит, и айда — поплывем через Волгу!

Ребята сразу повеселели и снова шумно заговорили. Тут наступил удобный момент, и Витя спросил про веревку с кирпичами.

— Эге, да ты настоящий разведчик! Откуда знаешь про веревку? — удивился Леонид, но подтвердил, что все правильно.

Он действительно лечит свою больную руку веревкой. И хотя это лекарство показалось ребятам очень странным, несомненно было одно: Витя говорил правду.

Стояло ясное морозное утро. Лучи солнца падали на снег, и он вспыхивал тысячами огоньков. Вся Волга, насколько видел глаз, была покрыта сверкающей белой простыней.

Ребята гурьбой сбежали на лед и увлекли с собой Кочетова. Здесь мальчишки ломами и лопатами долбили лед. Леонид выбрал себе пешню потяжелее и стал помогать. Вскоре он пробил прорубь и вместе с ребятами быстро расширил ее.

Рыбы, задыхавшиеся подо льдом, жадно бросились к открытой воде. Серебристые головы и хвосты то и дело выскакивали на поверхность. Леонид склонился над прорубью и на миг отшатнулся. Рыба кишела так густо, — ее даже не надо было ловить: просто бери ведро и вычерпывай.

Вскоре хозяйки Мало-Дмитровской, Большой Дмитровской, Волжской и Калининской улиц удивленно провожали глазами странного бегуна, неловко размахивавшего на бегу больной правой рукой. На левой руке у него болталась сетка — «авоська», и в ней шевелился серебристый живой груз — наверно, с полпуда большие жадно разевающих рот рыб.

Это Леонид нес домой с Волги подарок ребят. По тем временам дар был просто царский.

«Зажарю вечером парочку лещей, — радовался Леонид. — Где бы только масла достать? Хоть немного… И вдобавок уху сооружу! Давным-давно уж я так не обедал!»

* * *

Дни Кочетова мелькали быстро, как странички календаря, перелистываемого нетерпеливой рукой. Каждый день был похож на предшествующий, и каждый день приносил что-то новое.

Уже почти полтора года жил Леонид в тыловом приволжском городе.

Уезжая из Ленинграда, он долго думал: «Куда направиться?»

В эти дни Леонид неожиданно для самого себя с болезненной остротой ощутил, что во всем мире, кроме тети Клавы, нет у него ни одной родной души. Друзья есть, а родных — нет. Где-то, кажется, в Днепропетровске, жил его дядя, паровозный кочегар. Но Леонид не знал адреса, да и самого дядю почти не помнил. И жив ли он?

С грустью убедился Леонид, что ему почти безразлично, куда ехать: в Ташкент или на Урал, в Новосибирск или Уфу. Нигде и никто не ждал его.

Хорошо бы к Виктору Важдаеву, но в Москву не пускают. А остальных друзей война раскидала по фронтам…

Так сидел он на забитом до отказа, пропахшем потом и махоркой вокзале, уже на «Большой земле», за триста километров от Ленинграда, и ждал посадки в эшелон. Он даже толком не разузнал, куда пойдет этот длинный товарный состав, наспех приспособленный «под эвакуированных». Куда-нибудь привезут — и ладно!

И вдруг — он чуть не вскочил со скамейки. Как же он это забыл?! Тракторостроители!.. Завод, который стал ему таким близким, перебазировался на Волгу. Конечно, Леонид поедет туда же!

Тотчас поспешил он в эвакопункт, выстоял длинную очередь к начальнику и добился, чтобы ему переменили проездные документы.

…Приехав в незнакомый город, Леонид сразу направился на завод. Большинство его учеников-пловцов ушли на фронт. Но оставшиеся встретили Кочетова, как родного. Первое, что он увидел, был висевший на стене портрет. Лицо паренька на нем казалось очень знакомым. Вероятно, фотограф, прежде чем щелкнуть затвором аппарата, попросил паренька улыбнуться. И тот улыбался одними губами, глаза его оставались серьезными, сосредоточенными.

Грач! Конечно, это Николай Грач! Леонид часто видел этот портрет на заводской «Доске почета». Но тогда он был окружен алыми флажками, а теперь — черной, траурной каймой.

Кочетов узнал: позавчера на завод пришло известие о гибели Николая Грача. Об этом взволнованно рассказывали Леониду сразу несколько человек. Эх, и жаль парня!

Не забыть Леониду, как он провел свою первую ночь в этом приволжском городе. Бухгалтер Нагишкин — похудевший, одетый в серый ватник, но все с тем же изящным пенсне на носу — привел его к себе в комнату, которую он насмешливо называл: «мое купе».

Комната действительно напоминала отделение железнодорожного вагона: постели в ней были устроены в два ряда, один над другим. Иначе в восьмиметровой комнатке не разместилась бы семья Нагишкина — он сам, жена и трое детей. Кочетов хотел сразу же уйти, чтобы не стеснять людей, которым и без того не повернуться в этой крохотной каморке.

Но Нагишкин и слушать ничего не хотел. Так и прожил у него Леонид почти две недели, пока Городской комитет физкультуры не предоставил ему маленькую комнату.

Нагишкин оказался удивительным жизнелюбом. Никогда не терял бодрости, во всем, даже тяжелом, суровом, находил смешную сторону.

— Я своей комнатушкой доволен, — говорил он. — У всех холод собачий. Дров нет, топят щепками, соломой, досками от забора, даже старыми табуретками. А у меня — красота! Никакого отопления не требуется: своим дыханием обогреваемся!

Нагишкин всячески помогал Кочетову наладить жизнь на новом месте: получил для него пропуск в заводскую столовую, раздобыл валенки. Все это было крайне необходимо: Леонид уехал из Ленинграда, не взяв с собой почти ничего.

Конечно, Кочетов и сам мог бы получить и пропуск в столовую, и валенки. Надо было пойти в Горсовет. Но Леонид никуда не обращался за помощью.

«Многим сейчас потруднее моего, — думал он. — Вот устроюсь на работу — все наладится».

А скромный, тихий бухгалтер Нагишкин, оказалось, умеет не только просить, но даже требовать (правда, жена его утверждала, что только для других, а для своей семьи ни комнаты порядочной, ни дров не достал).

Нагишкин приходил и решительно заявлял:

— Чемпиону Советского Союза нужна кастрюля я чайник! — и через некоторое время действительно появлялись и кастрюля, и чайник.

Однажды Нагишкин уломал Кочетова сходить вместе с ним в Горторготдел. Бухгалтер где-то разузнал: получена партия ватных стеганых брюк.

«Вот бы Леониду такие!» — загорелся он.

Но для этого требовались не только талоны из промтоварной карточки, а еще и ордер.

Они прошли в кабинет какого-то горторговского начальника. За солидным столом сидел высокий молодой мужчина в военном кителе без погон, правая рука у него висела на повязке.

«Как и я, ранен в руку», — мелькнуло в голове у Леонида, и он сразу проникся симпатией к этому бывшему фронтовику.

Каково же было удивление Леонида, когда он вдруг узнал в горторговском начальнике Холмина, своего однокурсника!

Не успел Леонид сообразить, что делать, как Холмин, встав из-за стола, приветственно откинул левую руку, будто приглашая Леонида в свои объятия:

— Кочетов! Дружище! Какими судьбами?

Нагишкин радостно засуетился:

«Вот повезло! Значит, они приятели?? Теперь-то брюки наши!»

Леонид растерялся. Обниматься с Холминым он не хотел, просить у него ордер тоже было неприятно.

— Ну, как ты? Где воевал? — спросил он, лишь бы что-то сказать.

— Да, было дело, повоевали, — небрежно, вскользь заметил Холмин. — Теперь вот хозяйствует. Бюрократом стал, — он с усмешкой похлопал рукой по бумагам, лежащим на столе.

Кочетов хотел было спросить, как он — мастер спорта — очутился в торговом отделе, но передумал:

«Ловкач… Был пройдохой и остался…»

— Видите ли, мы к вам по делу, — некстати вмешался Нагишкин. — Насчет ордерочка… На брюки. Товарищу Кочетову, чемпиону Советского Союза…

Леонид зло посмотрел на Нагишкина, но тот не понял его взгляда.

— Брюки? — Холмин улыбнулся. — Дошел, значит? Ай-ай-ай! Ну, это мы мигом! Старые приятели, как-никак…

Он вырвал из блокнота листок и что-то быстро написал на нем толстым синим карандашом.

— Пожалуйста!

Нагишкин взял бумагу, прочитал, снял пенсне, протер стекла платком, надел на переносицу, снова прочитал листок и молча, недоуменно подняв брови, передал его Леониду:

Там было крупно, размашисто написано:

«Спиридон Трофимович! Отпусти подателю сего 1 (одно) женское пальто. Из нашего фонда. Холмин».

Леонид растерянно сказал:

— Я просил брюки…

— Чудак! — раскатисто рассмеялся Холмин. — Возьми пальто: хорошее, воротник котиковый. На толкучке продашь. А на вырученные деньги — пять стеганок купишь! Простейшая комбинация!..

Леонид в упор смотрел на Холмина.

— Так. Хорош мастер! — он говорил тихо, с яростью. — Иди-ка ты… Со своими комбинациями!

Разорвав листок, швырнул клочки на стол и вышел, так оглушительно хлопнув дверью, что жалобно зазвенели висюльки люстры…

…Вскоре после приезда в этот тыловой город Леонид был назначен старшим инструктором по плаванию.

Эта работа целиком поглощала его.

Как и в начале войны, в Ленинграде, он обучал бойцов, разведчиков и десантников. Но теперь, спустя полтора года, обстановка была другая.

В Ленинграде, тревожной осенью сорок первого года, он обучал бойцов за два-три дня. Время не ждало! Леонид и на Волге сначала пытался всячески ускорить учебу. Но ему сразу же указали: излишне торопиться не следует, нельзя комкать программу. И он понял: это правильно.

Новые подразделения формировались спокойно, без всякой спешки, почти как в мирное время.

Постепенно Кочетов наладил систематическое, тщательное обучение бойцов. Его уже не удовлетворяло, когда солдат мог просто проплыть 100–200 метров. Он добивался, чтобы все его ученики умели плыть с оружием и с дополнительным грузом, в темноте, бесшумно. Он требовал: обязательно овладейте брассом! Ведь плывя этим стилем, легче всего наблюдать за местностью где, возможно, скрывается противник. Брассист движется бесшумно, и ему мокрая, тяжелая одежда мешает меньше, чем, например, кролисту — это тоже очень важно. Кроме того, в брассе основная работа падает на ноги, и боец может руками толкать перед собой небольшой плот с оружием или каким-либо грузом.

Даже ночью бассейн не закрывался. Ни одной минуты вода не пустовала. Беспрерывным потоком приходили подразделения бойцов. Одни уходили, и их тотчас сменяли другие.

Леонид поспевал всюду: он не только руководил обучением бойцов, но и учил самих инструкторов. По вечерам, трижды в неделю, все молодые, неопытные инструкторы, за исключением занятых в этот момент у воды, собирались в небольшом спортивном зале, тут же, в помещении бассейна. Кочетов рассказывал им о новейших методах обучения новичков, о достижениях пловцов-методистов института имени Лесгафта.

Леонид был очень загружен работой. Но однажды он узнал: некому учить бойцов хождению на лыжах. Он тотчас пошел в горком физкультуры и вызвался регулярно два часа в день обучать новобранцев. Кочетов призвал всех спортсменов сделать то же. И вскоре многие физкультурники — штангисты, конькобежцы, гимнасты — кроме своей основной работы, стали инструкторами по лыжам.

Изредка в бассейне появлялись рабочие с ленинградского завода, бывшие ученики Кочетова. Завод выпускал теперь танки. Все работали без устали, не считаясь со временем. Но когда выдавалась свободная минутка, парни и девушки забегали в бассейн.

О систематической тренировке они и не мечтали. Просто после трудовой недели хотелось размять мускулы в воде, тянуло в прежнюю веселую, праздничную атмосферу игр и состязаний.

Кузнец Виктор Махов то ли шутя, то ли серьезно объяснял свое появление в бассейне еще проще:

— В банях очереди, — подмигивал он. — А здесь — красота! Вымоешься под душем без тесноты и спешки…

Леонид изредка заходил к землякам. Завод казался здесь не таким красивым, как в Ленинграде, — в цехах было тесно, станки стояли вплотную, на дворе не видно клумб с цветами и тщательно посыпанных песком дорожек. Однако гигант выглядел еще более могучим.

Леонид видел длинные ряды готовых к погрузке машин. Они заполнили весь двор и, не умещаясь на нем, стояли возле ворот и около заводоуправления. Надежно обшитые броней, вооруженные грозными пушками, они, казалось, вот-вот рванутся в бой.

Началось массовое изгнание врага из советской страны. В тяжелых зимних условиях Красная Армия наступала по огромному фронту. Нужно было много машин.

Целыми днями Леонид пропадал в бассейне. Но когда к нему пришли из военного училища и попросили обучать плаванию будущих офицеров, он сразу согласился. Чем больше он работал, чем больше уставал, тем лучше чувствовал себя. Было отрадно сознавать, что и он, несмотря на искалеченную руку, все же — в общем строю.

Но, как бы он ни был занят, тренировку больной руки не прекращал. Каждый свободный час посвящал упражнениям.

Тренировался даже шагая по улице, даже сидя на собраниях.

Леонид помнит, как удивленно все перешептывались, когда он пришел на заседание в Городской комитет физкультуры с маленьким тугим «арапским» мячиком в руке. Леонид сел на заднюю скамейку, в угол. Левой рукой он разжал стиснутые в кулак пальцы правой руки и положил на ладонь мячик. Потом левой рукой сильно прижал к нему пальцы правой руки. Тугой, пружинистый мяч сжался; теперь он был сдавлен в кулаке. Леонид снял левую руку, мяч спружинил и заставил разжаться сжимавшие его пальцы правой руки. Леонид снова левой рукой прижал пальцы правой руки к мячу. Потом снова снял левую руку. И мяч снова спружинил и разжал пальцы.

Так Леонид и сидев у стенки, внимательно слушая докладчика и непрерывно сжимая и разжимая с помощью мяча пальцы больной руки.

«Что случилось?» — подумал председатель собрания, заметив странное оживление в том углу, где находился Кочетов.

Он пригляделся и увидел, как новый инструктор возится с мячом.

«Нашел место для баловства!» — нахмурился председатель и потянулся к медному колокольчику. Но тут один из членов президиума, сидящий рядом с председателем, что-то быстро прошептал ему, показывая глазами на Кочетова. Председатель удивленно поднял брови и не стал звонить в колокольчик.

Вскоре уже все сослуживцы Леонида знали, что он тренирует раненую руку, и не удивлялись, когда он часами сидел на собраниях, сотни раз подряд сжимая тугой мячик.

Леонид никогда не выходил из дому без маленького желтого чемоданчика. Куда бы он ни шел, — чемоданчик был с ним. В нем до войны Кочетов носил в бассейн свои спортивные принадлежности: купальный костюм, шапочку, тренерский костюм, туфли, мыло, губку. Но теперь, направляясь в бассейн, он нес тренерский костюм отдельно, в левой руке. А чемоданчик оставался в правой, больной руке. Тренеры заметили: чемоданчик почему-то всегда заперт на ключ. В бассейне Кочетов, не отпирая, прятал его в свой шкафчик и за весь день ни разу не притрагивался к нему. А вечером уносил запертый чемоданчик домой. Странно!.. Зачем же тогда чемпион таскал его в бассейн?!

— Золото он там носит, что ли?! — шутили они. — Боится дома оставить, чтоб не украли!

И действительно, было похоже, что в чемодане в самом деле лежит золото. Один из инструкторов попробовал передвинуть его на другое место и удивился — какой тяжелый!

Леонид однажды услышал эти шутки. Он поставил чемоданчик на стол, щелкнул замком:

— Оп-ля! Фокус номер один! — и распахнул крышку.

В чемодане вплотную друг к другу лежали два самых обыкновенных кирпича.

Кочетов носил их всегда с собой, чтобы мускулы больной руки привыкли к напряжению. Сначала он клал в чемодан один кирпич, потом два. Носить кирпичи открыто было неудобно, все обращали бы внимание. Поэтому Леонид запаковал свое «сокровище» в чемодан.

Однажды он попросил у соседки баян. Муж ее сражался на фронте, и играть было некому. Она охотно дала Леониду инструмент. С тех пор каждый вечер через стенку из комнаты Кочетова доносились к соседке звуки баяна. Та любила музыку и сперва прислушивалась, желая понять, какую песню играет Леонид. Но сквозь стенку неслись какие-то дикие, бессвязные звуки.

«Что за ерунда? — изумлялась соседка. — Да он, пожалуй, никогда не держал баяна!»

Кочетов действительно не умел играть на баяне. Но все же он регулярно, каждый вечер, извлекал из инструмента нестройные, сумбурные звуки. Баян, как и кирпичи, служил лекарством. Когда Леонид почувствовал, что пальцы его правой руки начинают понемногу оживать, он решил каждый день двигать ими. Но просто шевелить пальцами было тоскливо. Тогда он и принялся играть на баяне.

Пожалуй, больше всех в квартире любила Кочетова четырехлетняя соседкина дочурка Анечка.

Каждый вечер нетерпеливо поджидала она возвращения дяди Лени с работы и с радостным визгом врывалась в его комнату.

Анечка сразу же, по-хозяйски, направлялась к окну и, встав на цыпочки, доставала с подоконника коробок спичек.

Потом она садилась дяде Лене на колени и ждала, пока он построит из спичек колодец.

Пальцы плохо слушались Леонида, но он упрямо строил колодец одной только правой рукой. Трудно было ухватить спичку негнущимися пальцами, положить ее куда надо и при этом неловким движением не развалить все сооружение.

Капли пота выступали у него на лбу, когда он занимался этим нехитрым строительством, будто не из спичек складывался сруб, а из настоящих тяжелых пятивершковых бревен.

Анечка сидела оттопырив губки и нетерпеливо подняв пухлую ручку. Девочка и не догадывалась, как тяжело дяде Лене строить колодец. Наоборот, она думала, что эта игра нравится ему. Иначе зачем бы он каждый вечер сооружал колодцы, поезда и домики?!

Как только строительство заканчивалось, Анечка ударяла по колодцу рукой и разрушала постройку. Этот момент в игре нравился ей больше всего. Она захлебывалась от восторга.

Дядя Леня не сердился и терпеливо начинал строить заново. Это особенно привлекало к нему девочку. Дядя Леня был, конечно, лучше всех взрослых. Мама, например, всегда сердилась, когда Анечка ломала игрушки или постройки. А дядя Леня лишь смеялся.

Спички тоже служили лекарством. Они приучали пальцы быть послушными, подвижными, ловкими. Поэтому Кочетов и не мешал Анечке ломать очередной колодец. Все равно он разрушил бы его сам. Леонид дал себе задание: каждый вечер строить пять колодцев — и точно выполнял его.

Полтора года прошло с тех пор, как он покинул госпиталь и уехал из Ленинграда. Полтора года, пятьсот пятьдесят дней. И среди них не было ни одного, когда бы он не упражнялся. Его больная рука не знала покоя.

Пятьсот пятьдесят раз всходило солнце, и пятьсот пятьдесят раз Леонид совершал свою утреннюю пробежку и получасовую «снарядовую гимнастику». Так он в шутку называл тренировку больной руки на лечебных аппаратах.

Каждый вечер, когда приволжский город погружался в темноту, Леонид перед сном не меньше часа проделывал всевозможные упражнения.

Однажды вечером с главного почтамта неожиданно пришло извещение. Кочетову предлагалось срочно прийти на телефонный переговорный пункт: вызывала Москва.

Молоденькая телефонистка со слипающимися глазами сонным голосом сказала Леониду, чтобы он прошел в маленькую темную кабинку. Выключателя на стене не оказалось. Искать его было некогда, и Леонид шагнул прямо в темноту. Но, едва он ступая на пол кабинки, под потолком сама вспыхнула лампочка. Леонид сразу вспомнил тетю Клаву: у нее в квартире так же зажигался свет.

Телефонная трубка молчала. Взволнованный Леонид слышал в ней лишь легкий звон. Казалось, это звенят провода, бегущие отсюда — через леса, поля и горы — прямо в Москву.

— Говорите! — услышал он в трубке сонный голос девушки-телефонистки.

— Алло! — закричал Леонид.

Трубка молчала.

Вдруг в ней что-то затрещало и издалека донеслись какие-то слова. Слышимость была плохая. Слов Кочетов не разобрал, но голос узнал сразу. Знакомый гудящий бас… Виктор! Конечно, это он.

— Витька! — радостно закричал Леонид.

Но бас в трубке невозмутимо продолжал гудеть. Как ни прислушивался Кочетов, — ничего невозможно было разобрать. Тогда Леонид, не слушая, сам стал кричать в трубку. Так они и говорили одновременно.

— Время истекает! Кончайте разговор! — раздался в трубке голос телефонистки.

— Минутку! — крикнул Кочетов, и вдруг слышимость стала чудесной. Он услыхал даже, как Виктор там, в Москве, за сотни километров сильно дунул в трубку. Казалось, Важдаев стоит вот тут, рядом, за тонкой фанерной стенкой кабинки.

— …К нам, в Москву! — ясно услышал Леонид конец фразы. — Вместе будем тренироваться! Как рука-то?

— В порядке! — крикнул Кочетов. — Что в Москве?..

Но тут в трубке что-то затрещало. Сразу наступила тишина. И снова слышался лишь легкий звон, будто дрожали на ветру туго натянутые телефонные провода.

В этот день, единственный раз за полтора года, Кочетов не выполнил своей обычной вечерней нормы упражнений. Поздно ночью, пешком, взволнованный и радостный, пришел он домой.

Достав пачку писем, Леонид разложил их на кровати.

Вот два письма от Ани. Они завернуты в тонкий прозрачный целлофан. Леонид всегда носил их с собой, в нагрудном кармане, и знал, как стихи, наизусть.

Как он обрадовался, когда год назад получил первое из этих писем! На конверте стоял штемпель — «Алма-Ата». Далеко увезли Аню из блокированного Ленинграда!

Девушка настойчиво расспрашивала Леонида о его руке. Все ее длинное письмо было очень теплым, заботливым, в каждой строчке чувствовалась искренняя тревога за друга. Аня даже спрашивала: может быть, ей приехать на Волгу? Веселей будет вдвоем.

Леонид хотел ответить Ане таким же горячим, подробным письмом. Чудесно, если бы она в самом деле переселилась сюда!

Но потом он передумал.

Вспомнил их летнюю прогулку после окончания института. Нева. Белая ночь. И клятва… Клятва дружбы!

Вот почему пишет Аня! Знает, что он — инвалид, помнит клятву и считает своим святым долгом заботиться о нем. О друге, попавшем в беду.

Да, безусловно, она — благородная, милая девушка, Но зачем ему ее вынужденные заботы? Это жертва. Да, жертва! Связанная клятвой, Аня готова сломать, исковеркать свою жизнь, лишь бы помочь ему — инвалиду! Честь ей и слава! Но ему не нужны жертвы. Нет, он еще не старик и уже не ребенок. Он сам может постоять за себя, сам поборется с судьбой!

Вспомнил, как настойчиво он требовал клятвы тогда, на Неве. Да, он, он один, придумал эту дурацкую детскую клятву. Он так настаивал, что вынудил Аню дать обещание. Ну, ничего! Он виноват, он и исправит ошибку!..

Не будет он обременять никого!

Пока Кочетов раздумывал, как ответить, от Ани пришло второе письмо. От него веяло такой же заботой, и оно было еще тревожнее первого. До полуночи просидел Леонид, сочиняя ответ. Он писал, перечеркивал, снова писал, перечитывал и рвал бумагу. Все получалось не то: или слишком подробно и лирически, или наоборот, чересчур официально и холодно.

Наконец, безнадежно махнув рукой, Кочетов заклеил конверт. Он кратко и довольно сухо сообщал, что дела у него налаживаются, он уже работает, рука тоже когда-нибудь заживет, так что Аня может не беспокоиться о нем.

Как он потом ругал себя за это глупое, мальчишеское письмо! Как проклинал себя за непомерную и неуместную гордыню! Но написать правду Леонид не решался. Девушка тоже замолчала. Переписка оборвалась…

…Глубоко задумавшись, сидел Леонид на кровати. Потом встряхнул головой, словно вдруг очнулся, и стал перечитывать другие письма.

Вот самая большая стопка — это от Ивана Сергеевича. На конвертах чернеют штемпеля различных городов. Больше года скитался Галузин по госпиталям.

Девять ран нанесли ему фашисты, но все же не сломили «казака». В последних письмах Иван Сергеевич писал, что совсем уже поправился, только слегка прихрамывает, и не понимает, чего это доктора держат его в осточертевшем госпитале.

А вот тоненькая стопка — от Николая Александровича. Здесь всего три письма. Леонид получил их одновременно, хотя первое было датировано декабрем 1941 года, второе — мартом, а третье — июнем 1942 года. Как доставили эти письма из блокированного Ленинграда на «Большую землю»? Где они кочевали столько времени? Летели в самолете над линией фронта или тряслись на грузовике по льдам Ладожского озера?

Все три письма Николая Александровича были похожи друг на друга. Во всех Гаев писал о мужественных ленинградцах, стойко обороняющих свой город, О знакомых студентах, и очень мало о себе. Он по-прежнему в Ленинграде и занят какой-то важной, ответственной работой, — вот единственное, что удалось выведать из писем о нем самом.

Леонид знал: Ленинград в тисках голода и холода. Он представлял, как тяжело Гаеву. Но в письмах об этом не было ни слова.

Николай Александрович настойчиво спрашивал, как идет лечение руки, и советовал ни на день не прекращать упражнений.

«Тренировка делает чемпиона!» — вспоминал Гаев в последнем письме любимые слова Галузина.

Отдельно лежало еще одно письмо из Ленинграда. Оно было без даты, написано бледными, неопределенного цвета чернилами и состояло всего из четырнадцати строчек. Тетя Клава писала, что очень ослабела, но продолжает работать. Их завод наладил выпуск таких «штучек», что скоро фашистам не поздоровится.

«Прости, что мало пишу, — пальцы опухли», — так кончалось письмо.

Получив его, в конце 1942 года, Кочетов несколько дней не в силах был думать ни о чем другом. Веселая, неугомонная тетя Клава все время стояла перед его глазами. Леонид не мог представить ее другой — вялой, неподвижной.

Навек врезался в память Кочетову морозный январский день сорок третьего года. Вечером по радио раздались такие знакомые, всегда нетерпеливо ожидаемые, торжественные позывные — «Широка страна моя родная». Люди насторожились, замерли у репродукторов. Что передадут сегодня «В последний час?»

И вот звучат уже давно привычные, но всегда по-новому волнующие, торжественные слова: «Приказ верховного главнокомандующего».

Голос диктора — четкий, неторопливый — полон с трудом сдерживаемой радости. Кажется, вот-вот он сорвется, захлебнется от восторга: прорвана блокада Ленинграда!

Диктор перечислял десятки населенных пунктов, освобожденных от немецкой оккупации, но Леонид уже не слушал.

Накинув пальто и шапку, он помчался на завод.

Здесь ликованию людей не было предела. Ведь почти у всех тракторостроителей в голодном, замерзшем Ленинграде остались родственники и друзья.

Первым, кого увидел Кочетов, был Нагишкин. Бухгалтер, почему-то без пенсне, с растерянным счастливым лицом, бросился к Леониду, обнял его и вдруг тоненько заплакал. Потом Кочетов обнимался и целовался с какими-то совсем незнакомыми людьми — бородатым мужчиной в тулупе, вероятно вахтером, и высоким парнем в синем ватнике.

Прямо с завода Леонид направился на почту. Он хотел немедленно связаться с тетей Клавой, но телеграмм в Ленинград еще не принимали.

Пришлось ограничиться письмом. Потом Леонид еще дважды писал домой. Ответа он так и не получил.

Жива ли тетя Клава?

Сколотые булавкой, лежали на одеяле восемнадцать телеграмм от Важдаева. Горячий, нетерпеливый Виктор не любил писать писем и заменял их телеграммами. Но по суровым законам военного времени в телеграмме полагалось не больше двадцати слов. Трудно было уместиться в этом пространстве. И Виктор обычно давал «телеграммы с продолжением»: в одной начинал рассказ, в другой — кончал его.

По телеграммам можно было понять, что Виктор сейчас занят с утра до ночи. Он не только обучал будущих десантников и разведчиков плаванию, но стал также инструктором по лыжам и рукопашному бою.

Важдаев туманно сообщал, что, кроме всего прочего, он работает еще в двух очень солидных организациях. По-видимому, это были школы летчиков, потому что в одной из телеграмм Виктор писал, что теперь его ученики бьют врага не только на суше и море, но и в воздухе.

А вот стопка солдатских писем-треугольников без марок. Это от знакомых студентов-лыжников. Писать подробно о военных делах товарищи не могли, но Леонид умел читать и между строк. И сердце его наполнялось гордостью за своих друзей-спортсменов.

Отдельной пачкой лежали письма от совсем незнакомых Леониду людей. Все они знали его, помнили о нем и желали ему быстрейшего выздоровления. Эти письма всегда особенно трогали Леонида.

Кочетов сидел на кровати, перечитывал аккуратно разложенные на одеяле листки, такие разные, с разными почерками, с печатями самых разных городов. Лишь одно было общим для всех: одинаковые серые штемпеля — «просмотрено военной цензурой». Леонид перечитывал письма и размышлял.

Полтора года упорных тренировок не пропали даром: рука уже двигалась, сгибалась и разгибалась, поднималась и опускалась. Только пальцы были все еще сжаты в кулак и разгибались с трудом.

Приближался час, когда надо впервые после ранения снова попробовать плыть.

Как пройдет это испытание?

Кочетов знал — от первой встречи с водой зависит очень многое. Неудача подорвет его уверенность и может надолго оттолкнуть от повторных попыток.

Дома рука работала послушно. Леониду иногда казалось, что он уже научил ее трудиться. Правда, он понимал: ограниченные движения на аппаратах — это еще далеко не то, что требуется пловцу. В воде нужен полный, сильный размах, быстрые, точные движения. А главное — ритмичность, согласованность всей работы рук, ног, тела, дыхания.

Но ранение сказалось не только на руке, оно отразилось и на нервной системе. Прежняя автоматичность, согласованность движений исчезла. И на аппаратах восстановить ее невозможно. Надо переходить к тренировке в бассейне.

«Надо?» — спрашивал себя Леонид. И твердо отвечал: «Да, надо».

И все-таки под разными предлогами оттягивал первую встречу с водой.

«Глупо, — внушал он себе. — Это малодушие. Если хочешь знать правду, товарищ Кочетов, — это просто трусость. Да, да, трусость!»

Но он ничего не мог поделать с собой. Где-то в глубине уже прочно гнездился страх; липкий, как плесень, обволакивающий душу страх.

«А почему, собственно, я — инвалид — должен заниматься спортом? — сердито доказывал сам себе Кочетов. — Правильно сказал профессор Рыбников: без плаванья не умирают. Я уже свое отплавал. Пусть теперь другие, молодые…»

Но он понимал: все это отговорки.

«Неужели боюсь?»

«Да, боюсь».

…Часто его разбирали тяжелые сомнения: а не глупо ли, не позорно ли сейчас, в дни войны, думать о плавании?

«Это мелко и эгоистично, — размышлял он. — Мои товарищи, гибнут в боях, а я, в тылу, забочусь о тренировках».

«Но я же работаю, все силы отдаю на помощь фронту, — возражал он самому себе, — почему же в, свободное время не заняться своей рукой, плаваньем?»

Из этих противоречий Леонид никак не мог выпутаться.

* * *

Поезд тарахтел на стыках, останавливался у перронов и снова мчался, врезываясь светящейся грудью в вечернюю тьму.

Пассажиры читали сводки Совинформбюро, обсуждали положение на фронтах. Некоторые азартно сражались в домино, другие спали, пили чай, разговаривали.

Только маленькая пожилая женщина в клетчатом шерстяном платке, наброшенном на плечи, сидела молча. Вид у нее был усталый и болезненный. Лишь изредка женщина оживлялась, глаза ее загорались и блестели совсем по-молодому. Она ехала уже часа три, но, хотя в вагоне было жарко, не снимала ни меховой шапочки, ни шерстяного платка, ни пальто.

Возле нее под лавкой стояли две плетеные корзинки и маленький деревянный чемоданчик, странно выглядевший рядом с большим красивым кожаным чемоданом с блестящими металлическими замками.

Сосед этой пожилой женщины, одноногий солдат, на следующей станции собирался сходить. Он то и дело вглядывался в темноту за окном и нетерпеливо одергивал гимнастерку, на которой звенели блестящие медали.

— Домой еду! — громко сообщал он всему вагону. — Теперь опять поработаю!

Пассажиры улыбались солдату и сочувственно поглядывали на его обрубок ноги.

— Вот и мой недавно вернулся! — неторопливо сказал высокий суровый старик. — Плотничает по-прежнему, хотя шесть дыр в нем фашисты просверлили. И какой плотник — даже из Денисовки, за тридцать верст, к нему заказчики приезжают!

— Вот я и говорю! — вдруг вставила молчаливая женщина в клетчатом шерстяном платке. — Все люди работают. Дома ставят, детей учат, машины делают, а мой все плавает, все плавает.

— Так ведь и моряки нужны! — сказал солдат. — Бить врага надо не только на суше, но и в воздухе; и на воде!

— Вот я и говорю: и плотники, конечно, нужны, и моряки! — женщина засунула под шапочку выбившуюся прядь волос.

— А мой-то все плавает! — неожиданно закончила она.

Общий разговор на миг прервался. Пассажиры с любопытством поглядывали на женщину, ожидая, что она объяснит свои непонятные слова. Но та, сокрушенно вздохнув, больше ничего не прибавила.

Тут на верхней полке кто-то шумно завозился. Через минуту оттуда свесились ноги в начищенных до блеска сапогах, и вскоре вниз соскочил высокий пожилой мужчина в темном френче.

Тело у него было могучее, с выпуклой грудью и широкими плечами. Держался он прямо, будто в строю.

«Офицер в отставке», — подумал солдат и оправил гимнастерку, загнав все складки на спину.

«Видать, боевой», — с уважением отметил он про себя, увидев на френче этого человека две алые и несколько золотых ленточек — знаки ранений.

— Кто это здесь «все плавает»? — улыбаясь, спросил мужчина.

Он зажал во рту огромную черную трубку, набитую табаком, и, не разжигая, посасывал ее. Курить в вагоне запрещалось, а выходить в тамбур мужчина не хотел: его, очевидно, очень заинтересовал разговор.

— Вот эта гражданочка! — пошутил одноногий солдат.

Слова эти, видимо, разочаровали мужчину. Слегка прихрамывая, он направился к тамбуру.

— Не, я — племянник мой, Леня, плавает! — спокойно сказала женщина и, обращаясь к солдату, прибавила:

— Чемпион он у меня…

Трудно сказать, что так поразило мужчину в ее словах. Но он вдруг круто повернул обратно, подскочил к женщине и взволнованно спросил:

— Как вы сказали?

— Сущую правду сказала! — ответила женщина. — Чемпион…

— Да не то! — закричал мужчина. — Как племянника-то зовут?

— Обыкновенно зовут — Леонидом, — неторопливо ответила женщина.

— А фамилия? Фамилия?!

— А фамилия его — Кочетов!

Пожилой мужчина вдруг замолчал. Очевидно, забыв, что в вагоне. курить нельзя, он зажег трубку и сразу окутался клубами дыма. Так, молча, он простоял с минуту, в упор разглядывая женщину. Потом, слегка прихрамывая, быстро вышел из купе.

— Чудной какой-то! — сказал солдат.

А пожилой мужчина — Иван Сергеевич Галузин — стоял в это время в тамбуре, сопел трубкой и улыбался.

«Значит, с тетушкой Леонида нежданно-негаданно встретился! Здорово! — думал он. — Как же я ее сразу не узнал? А впрочем, не мудрено — сильно она состарилась, да и виделись-то мы один раз.

Однако куда она едет? И знает ли, что племянник — инвалид? Возможно, Леонид скрыл от нее свое увечье?»

Трубка его снова засопела.

Иван Сергеевич простоял в тамбуре еще несколько минут и наконец выработал план действий. Тут требуется дипломатия! Прежде всего надо узнать, куда она едет и известно ли ей о ранении племянника. А там видно будет.

Галузин выбил пепел из трубки и решительно направился в купе.

Войдя в него, он удивился. Клавдия Тимофеевна была теперь в центре общего внимания. Оказывается, солдат вспомнил, что до войны видел в журнале «Огонек» фотографию Леонида Кочетова и горячо доказывал тетушке, какой замечательный пловец ее племянник.

Она, конечно, и сама это знала. Но кому не приятно: услышать лишний раз хорошие слова о близком человеке? И тетушка делала вид, что все рассказываемое солдатом не известно ей.

К радости Клавдии Тимофеевны, вскоре оказалось, что один из игроков в домино тоже слышал о Кочетове и даже однажды видел, как он плавает.

Игрок бросил кости, подсел к ней и стал возбужденно рассказывать об этом заплыве. Но, очевидно от восторга, у него испарились слова. Захлебываясь и размахивая руками, он повторял только одну фразу:

— Ну и дал Кочетов! Вот это дал! Всем дал!

Но особенное удовольствие доставил тетушке Иван Сергеевич. Он сел на лавку, и уже по первым его коротким замечаниям пассажиры поняли, что имеют дело с авторитетным человеком.

— Не саженками, а баттерфляем! — поправил он солдата. — За 1 минуту 7,3 секунды, — уточнил он рассказ игрока в домино.

Клавдия Тимофеевна теперь глядела на Галузина с умилением.

— А вы моего Леню, случайно, не встречали? — спросила она.

— Встречал, и не раз встречал Леонида Михайловича! — ответил Галузин.

И то, что он назвал племянника по имени-отчеству, окончательно покорило Клавдию Тимофеевну.

А Галузин смотрел на нее и думал:

«Не узнает! Наверно, и я постарел. Война. Как-никак — девять ран!»

«А главное — я же без усов!» — вдруг догадался Галузин и провел пальцами по верхней губе: там, где прежде красовались длинные «казачьи» усы, теперь топорщились маленькие, только начавшие отрастать, колючие волоски.

В госпитале Ивану Сергеевичу, несмотря на его протесты, сбрили усы: один из осколков мины царапнул по губе, и усы мешали врачам лечить рану.

Галузин решил, что наступил самый удобный момент рассказать Клавдии Тимофеевне о себе. Он встал, протянул руку и торжественно сказал:

— Разрешите представиться — Иван Сергеевич Галузин — тренер вашего племянника, Леонида Кочетова — чемпиона СССР и рекордсмена мира по плаванию!

— Ой, — радостно вскрикнула Клавдия Тимофеевна. — Иван Сергеевич? Да как же это я вас не узнала?! Ведь мы же однажды виделись. И не так давно…

— Да, всего лет пять-шесть назад, — улыбнулся Галузин.

Пассажиры засмеялись.

Клавдия Тимофеевна, взволнованная и радостная, сразу же стала рассказывать Ивану Сергеевичу о Лене, а потом и о себе.

— Я ведь в Ленинграде всю блокаду прожила, — доверительно говорила она. — Наш завод на оборону работал — я и днем, и ночью из цеха не уходила. Бывало, и спишь в цеху, на мешках. Благо теплее, чем дома, и далеко ходить на работу не надо. А потом наш дом бомбой разрушило. Совсем я на завод переселилась.

Но все-таки в конце концов слегла! Ну, все, думаю. А оказалось, — не так. Вывезли меня на «Большую землю», в Вологду, а тут и блокаду прорвали.

Слаба я была — ужас. Ни рукой, ни ногой двинуть не могла. Но в Вологде к ленинградцам, как к родным, отнеслись.

И кормили нас, и одевали.

Я в совершенно чужой семье жила. Они за мной так ухаживали — век не забуду! Роднее родных стали.

Клавдия Тимофеевна вздохнула:

— Сильно беспокоюсь я за Леню. Как он, инвалид, живет? Один-то? Вот окрепла немного и решила ехать. Только зябну я очень, после ленинградских холодов-то. Так мои новые друзья вологодские платок шерстяной мне достали. Видите? — она ласково погладила ладонью свой клетчатый платок.

— А сынишка их, школьник, вот этот чемодан деревянный смастерил. Я говорю: «Мне не нужно, у меня кожаный есть!» Он чуть не плачет: бери — и все. А бабушка напекла всякой всячины столько, что тут и деревянный чемоданчик пригодился…

Клавдия Тимофеевна негромко засмеялась и вытерла платком слезинку.

— Старость, наверно, — виновато сказала она Галузину и, сердясь на себя за неуместные слезы, продолжала: — А в общем, я уже здорова. Приеду к Лене, — работать поступлю. Я, признаться, не очень-то одобряю его плаванье. Мальчишеское дело! Уж если любишь воду, — строй корабли. Но все-таки он молодец!

Клавдия Тимофеевна сказала это с гордостью, но тотчас лицо ее стало озабоченным.

— Однако как теперь Леня жить будет, — ума не приложу, — вздохнула она. — Его ведь от воды не оторвешь… Он и без руки готов плавать.

— Ничего, Клавдия Тимофеевна, ничего! — успокаивал ее Галузин. — Все впереди. Не так-то просто выбить нас из седла!

Он встал и привычно провел рукой по губе, словно подкручивая несуществующие усы.

— Итак, Клавдия Тимофеевна, — снова торжественно сказал Галузин, — через четыре часа мы с вами сходим с поезда. Я тоже еду к чемпиону СССР, рекордсмену мира, а короче говоря, к вашему племяннику.

* * *

Рано утром по еще спящим улицам приволжского города шли Кочетов и Галузин с маленькими чемоданчиками в руках. В них лежали спортивные костюмы и полотенца. Тренер и ученик спешили в бассейн. Сегодня Леонид впервые после полуторагодичного перерыва начнет тренировки в бассейне.

Как-то встретит его вода?

Долго не мог отважиться Кочетов на этот шаг. Может быть, прошло бы еще немало времени до первого заплыва, но приезд Ивана Сергеевича ускорил дело…

Галузин и Клавдия Тимофеевна высадились из поезда поздно вечером. Пока разыскали дом, где жил Леонид, наступила ночь.

Едва только кончились первые объятия, Галузин спросил:

— Ну, а бассейн тут работает? Плаваем? Но Клавдия Тимофеевна, не дав Леониду ответить, замахала руками:

— Безобразники! Не успела приехать, — здрасьте! Опять — бассейн, тренировка, этот… баттерфляй! Прекратить! Немедленно!

Она уже ознакомилась с кухней, критически осмотрела Ленину керосинку и электроплитку и поставила на огонь чайник.

Сперва Леонид, потом тетушка, потом Иван Сергеевич рассказали о своей жизни за последние полтора года.

… — Выписался я недели две назад из госпиталя, пораскинул мозгами и решил махнуть сюда, — закончил срой рассказ Иван Сергеевич. — Буду с тобой жить. Если, конечно, не прогонишь….

— Правильно! — воскликнул Леонид. — Очень хорошо!

Он осекся.

— А жена?

Галузин встал, подошел к своему чемодану:

— Нет больше моей Настеньки…

Вынул из чемодана портрет в деревянной рамке:

— Вот все, что осталось…

На фотографии улыбалась, вскинув красивые, вразлет, «соболиные» брови, молодая женщина. Леонид видел ее однажды, когда был в гостях у Галузина перед самой войной. Правда, в тот вечер Настасья Васильевна больше пропадала на кухне. Но Леонид и тогда еще обратил внимание на ее длинные, изогнутые брови.

— В феврале сорок второго… От дистрофии[18] — сказал Галузин. — Так-то вот… И Настеньки нет. И детей нет… Одно только… — Он вынул из чемодана тетрадь в коричневом коленкоровом переплете.

— Это что? — спросил Леонид.

— Рукопись. Мои мемуары, — сказал Галузин.

— Мемуары?! — Леонид удивился. Он и не знал, что «казак» пишет книгу. Вот так штука!

Заснули они уже под утро: Клавдия Тимофеевна — на единственной кровати, а мужчины — на полу.

Утром Галузин сразу же решительно заявил, что снова берет на себя обязанности тренера.

Кочетов посмотрел на него удивленно:

— Вы всерьез?

— Вполне…

— Смешно, — покачал головой Леонид — Неужели вы всерьез можете сейчас думать о настоящих систематических тренировках? Баттерфляй, соревнования, рекорды… Мне кажется, — все это было когда-то давным-давно… Война ведь! Мои товарищи кровь проливают, жизнь отдают… Да что там!.. А вы — тренировки! Смешно!

Галузин встал. Не вынимая трубки изо рта, прошелся по комнате.

— Нет, не смешно! — отчеканил он. — Не смешно! — Иван Сергеевич резко повернулся к Леониду. — Я тоже воевал. И никакими «страшными» словами меня не запугаешь.

Да, тысячи сейчас гибнут на фронтах. Но жизнь… Жизнь продолжается. Если бы ты мог сейчас драться, я первый сказал бы: иди на фронт! Бассейн подождет. Но ты — инвалид! Честно воевал. Что ж теперь? Сидеть и вздыхать?.. Пойми, Леня, — голос Галузина смягчился. — Научись смотреть вперед, далеко вперед. Война кончится. Не сегодня, так завтра — кончится. А жизнь останется. И спорт останется… И стране еще очень нужны будут хорошие спортсмены.

Галузин взглянул на часы, заторопился: он хотел нынче побегать по городу, поискать себе работу.

— Обдумай все это, Леня, не горячись, — на прощанье сказал он.

Вечером Галузин вернулся усталый; он побывал в горкоме физкультуры, в спортобществах, на стадионе, в бассейне. Старого тренера, мастера спорта везде встречали приветливо, но разводили руками: все должности инструкторов, тренеров, к сожалению, заняты.

— Пойду на завод, — сказал Галузин. — Вспомню старое, рабочие руки сейчас, ох, как нужны!

Свой спор с Леонидом он не возобновлял.

А на следующее утро Галузин сказал Леониду:

— Пойдем…

Вдвоем они вышли в сад, маленький сад при доме, с двумя старыми березами и буйно разросшимися кустами шиповника.

— Покажи, чем ты тут занимался? — знакомым четким «тренерским» голосом приказал Галузин.

Попыхивая трубкой, он стоял, прислонясь к березе, и внимательно следил за Леонидом. А тот бегал, прыгал, приседал, наносил обеими руками быстрые боксерские удары воображаемому противнику. Все внимание Ивана Сергеевича было устремлено на правую руку Кочетова. Да, конечно, это были не те стремительные, эластичные движения, которые до войны вызывали восхищение зрителей. К тому же пальцы — сжаты в кулак.

Но все могло быть хуже. Галузин из рассказов Гаева знал, в каком плачевном состоянии была рука Леонида после ранения, и сразу увидел, что ученик не потерял эти полтора года даром.

— Стоп! — крикнул он. — Пойдем в бассейн!

— Иван Сергеевич! — взмолился Кочетов. — Я еще ни разу не плавал!

— Плохо! — сердито засопел трубкой Галузин. — Слушай мой приказ: завтра — первый заплыв!

— Иван Сергеевич! Но я же…

— Разговорчики! — оборвал Галузин.

Всю ночь Леонид не спал. Чувствовал он себя, как перед крупным соревнованием: нервы напряглись, голова никак не могла освободиться от навязчивых мыслей.

Галузин втайне от Кочетова договорился в Городском комитете физкультуры, что весь бассейн на полчаса — с семи до половины восьмого утра — передается в их распоряжение. Там никого не будет, кроме них.

Мало ли что?.. Иван Сергеевич понимал, как больно будет Леониду в случае неудачи, и позаботился, чтобы первый его заплыв состоялся без свидетелей.

…Мимо дремлющего старика-вахтера они прошли в бассейн. Помещение было старое, давно не ремонтировавшееся: штукатурка кое-где треснула, краска облезла, на потолках подтеки.

По узкой металлической винтовой лестнице Кочетов провел тренера в раздевалку. В пустом здании гулко раздавались их шаги.

Внезапно Галузин насторожился. Голоса? Да, несомненно. Откуда-то доносился разговор. И скорее всего — ребячий.

Оставив Леонида в раздевалке, Галузин пошел к «ванне».

«В такую рань — школьники?! — подумал он. — Как так? И я же договорился — будет пусто…»

В бассейне плескались трое мальчишек.

— Каким ветром вас занесло? — строго спросил Галузин.

Ребята не смутились.

— Здешние мы, — бойко ответил худощавый паренек лет тринадцати в голубой резиновой шапочке и черных плавках. И костюмом своим, и ухватками он старался походить на настоящего пловца. У ребят он, очевидно, был заводилой.

— Здешние? — насмешливо переспросил Галузин. — Может быть, прямо тут, в бассейне, и прописаны?

— Ага! У меня папаня — истопник…

— Так, понятно. А чего же вы в такую рань? Днем, что ли, времени нет?

— Днем вода занята, — солидно ответил паренек. — А мы — до школы. Красота!..

— Ну, вот что, хлопцы, — сказал Галузин. — Быстренько вылезайте — и домой! Ясно?

— Зачем так, Иван Сергеевич? — спросил Кочетов. Галузин и не заметил, как он подошел сзади.

— Ребята не помешают. Пусть резвятся. Только одну дорожку освободите…

Галузин с Кочетовым снова направились в раздевалку. Сняли одежду и прошли в душевую.

Стоя под секущими струйками воды, тренер оглядел ученика. Тело Кочетова было по-прежнему идеальным для пловца: широкие плечи, мощная грудь, длинные, сухощавые ноги, сильно и равномерно развитая мускулатура. Но вот Леонид повернулся к Галузину правым боком, и сразу стали видны и шрам под лопаткой, куда вошел до сих пор сидевший в теле осколок, и длинные рубцы на плече и руке, и скрюченные пальцы.

— Идем! — коротко сказал Галузин.

Они заняли соседние кабинки и стали одеваться. Галузин первым натянул тренировочный костюм и спустился к воде. Он взволнованно прохаживался по бортику незнакомого бассейна. Кочетов что-то задержался., Иван Сергеевич уже хотел идти за ним, как дверь раздевалки резко распахнулась и Леонид вышел к воде.

Он был в алом костюме чемпиона с вышитым на груди гербом Советского Союза.

Всегда суровый и спокойный, Галузин почувствовал, как от волнения у него сжимается горло. Алый костюм! Память былых побед!

Иван Сергеевич на миг отвел глаза от Леонида и нарочито сердитым голосом закричал:

— Опаздываете, сеньор! На старт!

Кочетов встал на стартовую тумбочку, быстро взглянул на знакомую зеленоватую воду бассейна, разделенную веревками и поплавками на четыре дорожки, решительно согнул ноги и откинул руки назад

Мальчишки, замерев от удивления и счастья, во все глаза смотрели на Кочетова. Живой чемпион! Впервые видели они его не в кино и не на картинках. Вот он, совсем рядом!..

Иван Сергеевич уже поднял руку, чтобы подать сигнал к прыжку, но тут Кочетов сошел с тумбочки.

— Не могу! — тихо проговорил он. — Прошу прощения! — Леонид хотел сказать это шутливо, с улыбкой, но губы не слушались, и он убежал в раздевалку.

Встревоженный Галузин поспешил за ним. Когда он вошел в кабинку, Кочетов, уже сняв алый костюм, стоял в обычных белых плавках.

— Начнем с начала! — виновато сказал он тренеру. — Сейчас я не чемпион. И парад ни к чему…

Вдвоем они снова спустились к воде.

Леонид быстро вскочил на тумбочку и, не дожидаясь команды, прыгнул.

Как это не походило на его прежние заплывы! Казалось, в воде находится робкий, неуверенный, начинающий пловец, настолько разобщенными, слабыми и осторожными были все его движения. Кочетов и не пытался плыть своим любимым баттерфляем. Это было бы слишком тяжело. Он шел самым легким, спокойным стилем — на боку, не вынося рук из воды.

По серьезному, напряженному лицу Леонида Галузин видел, чего это ему стоило. Но даже Иван Сергеевич не представлял той мучительной, острой боли, которая сразу возникла в раненой руке.

Мальчишки по-прежнему, сверкая глазами, влюбленно следили за каждым движением Кочетова. Ребят настолько загипнотизировал алый костюм, что они даже не замечали, как плохо плывет чемпион, как неуклюжи и слабы его гребки.

— Айдате! — восторженным шепотом скомандовал паренек в голубой шапочке, когда Кочетов приблизился к ним.

Ребята по своей дорожке взволнованно ринулись за чемпионом и поплыли рядом с ним.

И тут случилось неожиданное. Прошло совсем немного времени, и ребята вдруг оказались впереди Кочетова. Мальчишки обогнали чемпиона!

Больше всего это ошарашило самих ребят. Их лица теперь выражали изумление и даже испуг. Как так? В чем дело?

А Леонид, напрягая мускулы, не обращая внимания на боль в руке, изо всех сил пытался догнать пареньков. Позор, неслыханный позор! Сопливые мальчишки обогнали его, «короля брасса», рекордсмена мира! Отчаяние и досада охватили Леонида. И, почти не сознавая, что делает, он вдруг по лесенке выскочил из воды и опрометью бросился в раздевалку.

— Все! С меня хватит! — яростно шептал он, поспешно натягивая на мокрое тело рубаху и от волнения попадая руками в вырез для головы.

— Пусть другие!.. Молодые… Здоровые…

Неожиданно ему вспомнилось его первое выступление. Школьные соревнования в бассейне на Разночинной улице.

Точно так же удрал он тогда в раздевалку. Так же торопливо натягивал на себя одежду, путаясь в рукавах и мечтая лишь об одном: «Быстрее, быстрее удрать из бассейна!..»

Эта внезапная картинка вспыхнула так ярко, что он на мгновенье даже перестал одеваться.

«Да, очень похоже, — горько подумал он. — С той лишь малюсенькой разницей, что тогда у меня все было впереди, а теперь — все, все хорошее уже позади!»

В раздевалку, запыхавшись, вошел Галузин. Тренер был бледен.

— Ну-с, объяснитесь, сеньор, — сердито сказал он. — Что случилось?

— Ничего. Абсолютно ничего. Просто — я не хочу, не могу и не буду плавать. Не буду!!

— Так, — Галузин сел на скамейку. — Значит, сеньор надеялся, что сразу же поплывет, как прежде? Сто метров за одну минуту восемь и восемь? Так?

Кочетов молчал, продолжая одеваться.

— А не вышло и сразу раскис, — жестко усмехнулся Галузин. — Интересно знать: ты кто — кисейная барышня или коммунист? Фронтовик или институтка? Может, тебе валерьянки накапать?

Кочетов угрюмо молчал.

— Рекорды, значит, мы любим щелкать?! Как же — слава, аплодисменты! А работать не любим, — продолжал Галузин. — Ну, вот, — он встал. — Я пройду к воде. Буду ждать тебя десять минут. Отдохни, успокойся. И приходи.

Он положил Кочетову руку на плечо.

— Понял? Приходи! Я буду ждать. Не придешь — значит, ты просто трус.

Щелкнула дверь. Леонид остался один.

«Трус? Я трус? — он покачал головой. — Пусть бы это сказал кто другой, — не так обидно. Но Галузин!..»

Леонид ощупал правую руку. Крепко сдавил бицепс. Боли не ощутил.

«Почему же в воде так кололо? С непривычки?»

Он долго сидел задумавшись.

Вдруг встрепенулся: «Что это я?»

…Галузин уже терял надежду, когда Леонид вышел из раздевалки. Тренер облегченно вздохнул.

Бассейн был пуст. Мальчишек Галузин прогнал.

Леонид прыгнул и поплыл. И сразу же словно сотни крохотных иголок впились в раненую руку.

И хотя боль была сильной — не она доставляла ему наибольшие мучения. Неритмичность, несогласованность движений поразили Кочетова больше, чем острая боль. Он знал, что ранение сказалось и на его нервной системе, и подготовил себя ко всяким неожиданностям. Но такого он не предвидел.

Куда делись выработанные годами навыки, приемы? Они были так отшлифованы в упорных тренировках, что казались уже навеки не отделимыми от него. Куда исчезла та автоматическая четкость и согласованность движений, которыми приходили любоваться не только начинающие спортсмены, но и опытные мастера?!

Руки и ноги Кочетова двигались рывками, вразбивку, в движениях не замечалось той слитности, которая и позволяет плыть плавно и стремительно. Вдох делался чаще, чем нужно; выдох был недостаточно глубок.

«Придется начинать с самого начала! — с горечью думал Галузин, напряженно следя за плывущим Леонидом. — Забыть, что ставил рекорды. Учиться так, будто впервые пришел в бассейн!»

Проплыв двадцатипятиметровку, Кочетов опустил ноги на дно и задумчиво побрел обратно.

Иван Сергеевич с беспокойством следил за учеником. Кочетов молча встал на стартовую тумбочку.

— Начнем? — негромко и, как показалось Галузину, даже сердито спросил он.

— Начнем, конечно! — с облегчением воскликнул тренер.

«Начнем, начнем!» — раскатисто повторило эхо, разнеся эти бодрые слова по гулким сводам бассейна.

«Молодец! — радостно подумал Галузин. — Такой не сдастся!»

Прыжок — и Леонид снова в воде.

«Врешь! Не так-то просто нас сломить!» — грозил он кому-то и плыл. Вспомнил переправу через Лугу с перебитой рукой и безжизненным Галузиным в августе сорок первого. Тогда было потруднее! Так неужели сейчас он сдаст?

Кочетов опять плыл на боку, и ему казалось, что рука болит уже не так сильно, а движения становятся более уверенными.

Так оно и было. Это с радостью отметил и Галузин.

— Нет, не все потеряно! Мы еще поборемся! — шептал он.

— Хватит! — крикнул Иван Сергеевич, когда Леонид вторично закончил двадцатипятиметровку. — На первый раз хватит! — повторил он.

— Минутку, Иван Сергеевич! — весело отозвался Кочетов.

Он сделал поворот, оттолкнулся обеими ногами от стенки и вдруг перешел на баттерфляй.

— Сумасшедший! — тревожно и радостно закричал Галузин. — Сумасшедший! Право слово, сумасшедший! — взволнованно и восхищенно повторял он, следуя за Леонидом по бортику бассейна и не спуская с него глаз.

Да, это был баттерфляй — самый трудный, требующий огромного мускульного напряжения стиль плавания.

Правда, пловец двигался вовсе не так легко и стремительно, как когда-то. Он вздымал тучи брызг и после каждого взмаха рук словно проваливался под воду. Уже через десять метров Кочетов тяжело дышал, а сердце его стучало так, словно какой-то великан огромным кулаком непрерывно колотил изнутри в грудную клетку.

И все-таки это был баттерфляй!

Леонид проплыл им всего пятнадцать метров и усталый, но счастливый вышел из воды.

Только тогда Иван Сергеевич вспомнил, что он — тренер, и счел своим долгом сурово отчитать слишком резвого пловца. Но «разноса» не вышло. Галузин старался говорить строго, но глаза его улыбались, а Леонид, опустив руки по швам, слушал выговор без возражений, но сиял при этом, как именинник.

Вскоре Иван Сергеевич махнул рукой и прямо, как был, в костюме, обнял Леонида, с которого стекали струйки воды, и крепко расцеловал.

Лишь выйдя на улицу и немного поостыв, они поняли, что особенно радоваться-то нет причин.

— Плыву я, наверно, как дохлая рыба?! — смеясь, спросил Кочетов.

— Похоже! — откровенно признался Галузин.

И все-таки настроение у обоих было отличное. Еще бы! Ведь Леонид уже плывет. Пусть плохо, но плывет! Постепенно мышцы привыкнут к напряжению, втянутся в работу. Теперь главное — тренировки! Ежедневные, настойчивые, упорные тренировки. Надо восстановить блестящее мастерство чемпиона, и начинать придется с азов.

Но это не пугало ни тренера, ни ученика. Работы они никогда не боялись. Упорства и настойчивости у них тоже хватало.

Возбужденные, радостные, шли они по улицам и деловито обсуждали планы будущих тренировок.

Город уже проснулся. Утро было солнечным и каким-то особенно ясным. В прозрачном морозном воздухе поднимались к небу ровные струйки дыма из труб.

Навстречу Галузину и Кочетову из ворот выскочил Федя. Свою огромную папаху он держал в руке и, щурясь, подставлял голову солнцу.

— Дяденька, лето уже скоро! — весело крикнул он Леониду. — Через Волгу-то поплывем?

— Поплывем! — уверенно ответил Кочетов…

* * *

Апрель сорок третьего года Леонид в шутку назвал «месяцем сбора друзей». Вскоре после приезда тети Клавы и Галузина, в приволжском городе неожиданно появилась Аня Ласточкина.

Тетя Клава, Леонид и Иван Сергеевич пили чай вечером в маленькой комнате Кочетова, где они теперь жили втроем, когда девушка постучала в дверь.

Комната уже не была похожа на слесарную мастерскую. Клавдия Тимофеевна быстро навела в ней порядок. Все гири, куски рельс и кирпичи, свисавшие со шкафа и потолка на веревках, она перенесла в один угол комнаты. Этот угол теперь звучно назывался «кабинетом лечебной физкультуры».

Уже через несколько дней после приезда тетушка подружилась с соседями, достала у них необходимые инструменты и снова, как в былые времена, принялась с увлечением мастерить. Она изменила устройство многих тренировочных аппаратов Леонида: они стали удобнее, проще и красивее. Тетушка сразу же переделала электроплитку, и теперь та варила и жарила гораздо быстрее. Но главное, тетя Клава уже в течение многих вечеров мастерила особую электрокастрюлю с двумя отделениями.

— Плитка не экономична, — доказывала тетя. — А в такой кастрюле сможем сразу готовить и первое, и второе блюдо!

Эти самоделки она мастерила поздними вечерами, так как все дни была занята на ленинградском заводе, где стала работать через неделю после приезда на Волгу.

Одну из стен комнаты почти целиком занимала теперь огромная географическая карта СССР. Клавдия Тимофеевна достала ее с большим трудом и каждый вечер вместе с Леонидом и Иваном Сергеевичем передвигала флажки, отмечая движение фронтов.

Тетушка была заядлым стратегом.

В тот момент, когда в комнату вошла Аня Ласточкина, Клавдия Тимофеевна как раз допивала второй стакан чая, излагая свой очередной план зажима немцев в «клещи».

— Аня, ты? — изумился Леонид.

Не выпуская ее руки из своей, Кочетов взволнованно смотрел в глаза девушки. В военной форме, высокая, худощавая, стояла она перед ним.

— Откуда ты, Ласточка? — вслед за Леонидом, удивленно и радостно спросил Галузин. — Давно приехала?

— Вчера… Из Казахстана! — весело ответила Аня и, словно в доказательство, выложила на стол душистые, сладкие витые полоски сушеной дыни.

— Понимаете, как глупо получилось, — чуть смущенно продолжала она. — Из блокадного Ленинграда вывезли меня, едва живую, в Алма-Ата. Там я быстро оправилась. Работала в госпитале. Лечебной физкультурой занималась с больными. И вот — ерунда какая! — уже жизнь там наладила, комнату получила, вдруг приходит приказ: перевести меня на Волгу, вот в этот город…

— Приказ? — недоверчиво переспросил Галузин, аппетитно пережевывая вязкий кусочек дыни.

— Да, приказ! — еще более смущенно подтвердила Ласточкина. — Тут в госпиталях, говорят, некому проводить лечебную гимнастику…

— Позволь! Да как же некому… — возразил было Галузин, но, взглянув на покрасневшую девушку, тотчас переменил тему разговора.

— Ну, а спорт? Забросила, конечно?

— Нет, не совсем, — радостно ответила Аня и облегченно вздохнула. — Понемногу, но занимаюсь…

— Кто же ты теперь? — заинтересовался Кочетов. — Бегунья? Копьеметательница? Прыгунья?

— Все сразу! — ответила Ласточкина.

Леонид и Галузин засмеялись.

— Узнаю нашу Ласточку! — сказал Иван Сергеевич.

— Да вы не смейтесь, — рассердилась девушка. — Я уже не мечусь, как раньше, с велосипедного седла на волейбольную площадку. Но я действительно и бегаю, и прыгаю, и толкаю ядро, и бросаю копье. Я теперь занимаюсь пятиборьем.[19] Понимаете: у нас в Казахстане было первенство военного округа. Я участвовала, так… случайно… И показала хороший результат. И пошло!.. Могу даже похвастать — совсем недавно, перед самым отъездом, установила новый рекорд Казахстана — 3023 очка набрала!

— Здорово! За три тысячи перешагнула! Ай да Ласточка! — наперебой заговорили Кочетов и Галузин. — Как это мы в институте не сообразили? Пятиборье! Ведь ты же родилась для него! Вот где пригодилась твоя многосторонность!

— Да что вы все обо мне да обо мне! — решительно прервала их восхищенные возгласы Ласточкина. — Ты вот лучше о себе расскажи. Как рука? — обратилась она к Леониду.

— Герой! — вместо Леонида ответил Иван Сергеевич. — Этот инвалид уже баттерфляем плывет!

— Плывет? — изумилась Аня. — А мне писали…

— Кто писал? Что писал?

— Да так… Ничего… — снова смутилась девушка. — Слышала я, что у тебя рука не работает. Значит, это неправда? Вот хорошо-то!

Далеко за полночь затянулась беседа. Плетеные ароматные полоски дыни были давно съедены. Клавдия Тимофеевна уже третий раз подала на стол кипящий чайник, когда Аня посмотрела на часы.

— Ой, товарищи! Мне же завтра в госпиталь к семи утра, — заторопилась она. — А я еще и не устроилась толком…

Леонид пошел провожать Аню. Они медленно брели по тихим, спящим улицам. Прохожих почти не встречалось. Возле часового магазина дремал старик в тулупе и с допотопной берданкой.

— Давай обезоружим?! — шутливо предложила Аня, на которую неожиданно нашло веселье. Она легонько подергала берданку. Сторож не проснулся, но вцепился в ружье обеими руками.

В лунном сиянии блестела Волга, и на ней — маленький черный буксир. Он полз медленно.

— Как жук-плавунец, — сказала Аня. И Леонид подумал: похож.

Аня и Леонид, будто условившись, старательно избегали говорить о серьезном, о том, что волновало их обоих. Вспоминали Ленинград, общих друзей, институт.

На берегу пасся конь. Он медленно переступал тонкими ногами и тихо пофыркивал. Аня погладила его. Конь скосил на девушку свой выпуклый, сверкающий в лунном свете фиолетовый глаз и мотнул коротко обрезанной холкой.

— К нам недавно цирк приезжал. Дрессировщик, — сказала Аня. — Я пошла, соскучилась по слону. Помнишь?..

Леонид кивнул. Еще бы!

— Этот тоже был старый и мудрый, — сказала Аня. — И тоже — уши, как тряпки…

Поздно ночью, когда все уже спали, вернулся Леонид домой.

… — Славная девушка, — решительно заявила Клавдия Тимофеевна утром. — Скромная, тихая…

— Тихая?! — засмеялся Галузин. — Вы еще не знаете нашей Ласточки! Эта тихоня на самолете выше туч поднимается и оттуда камнем летит вниз с парашютом. Затяжной прыжок!

— Из-за туч прыгает? — переспросила Клавдия Тимофеевна, но не растерялась и твердо повторила:

— Я и говорю — хорошая девушка! Решительная, смелая…

— Спору нет — хорошая! — серьезно подтвердил Галузин.

— Только вот зачем она сюда приехала? — невинно спросил он. — Ты не знаешь, Леонид?

— Приказали — и приехала! — смущенно пробормотал Кочетов.

— Весна начинается! Вот Ласточка и прилетела! — по-своему объяснила тетя Клава.

Действительно, начиналась весна. И дело было не только в том, что на деревьях появились первые клейкие почки и ветер приносил сладкие дразнящие запахи.

Весна грядущей победы чувствовалась во всем.

Уже поднимались первые новые дома на месте торчавших из развалин печных труб. Некоторые фабрики вновь начинали выпускать сугубо мирные вещи. В магазинах снова стали появляться плюшевые медведи и резиновые мячи. Страна уже могла позволить себе такую роскошь: не всю резину направлять фронту, а какую-то, пусть пока еще маленькую, часть ее отдавать ребятишкам.

Возрождалась и спортивная жизнь, оживали стадионы, ринги, бассейны.

Галузин однажды пришел домой и сказал:

— Все! Устроился на ниточную фабрику…

— Почему именно на ниточную? — удивился Леонид.

— Да мне ж все равно — куда. Лишь бы при деле, — сказал Галузин. — А тут — свои плюсы. Работа начинается рано. В пять я уже свободен. Кроме того, фабрика рядом с бассейном.

Учти — отныне каждый вечер, с семи — тренировка. И никаких пропусков, никаких опозданий!

— Слушаюсь, товарищ начальник, — шутливо козырнул Леонид.

Целые дни теперь комната Кочетова пустовала: и сам Леонид, и тетя Клава, и Иван Сергеевич уходили спозаранку, а возвращались лишь поздно вечером.

Галузин быстро привык к новой работе. Тяготы неустроенной жизни на необжитом месте не тревожили его. Нет дров — не замерзнем! Нет масла — хлеб можно горчицей мазать. И только отсутствие табака выбивало его из колеи. Из-за табака Иван Сергеевич совершал частые вылазки на базар, менял свою порцию хлеба или конфет на махорку. Без курева он чувствовал себя больным.

Обычно прямо с фабрики он заходил в столовую, а оттуда — в бассейн. К тому времени и Леонид кончал работу. Часа два они тренировались и вместе возвращались домой.

Однажды вечером, прямо на улице, они остановились возле столба с громкоговорителем — послушать «Последние известия». И вдруг после боевых эпизодов и хроники международной жизни диктор объявил:

«Первенство СССР по плаванию».

Малорадостны были результаты первенства. Никто из участников не показал «хороших секунд». И все-таки взволнованно и радостно слушали это короткое сообщение Галузин и Кочетов.

Первое крупное соревнование пловцов в годы войны!

— Никогда не забуду слов Гаева, — задумчиво произнес Леонид, прослушав короткую заметку. — Какой человек! Еще в октябре сорок первого, в самые тяжелые дни, когда фашисты стягивали кольцо вокруг Ленинграда, говорил он мне: «Мы, дорогой Леонид, собираемся долго жить. Жить и побеждать на поле боя и на спортивном поле!»

Тренировки Леонида шли успешно, хотя успехи эти, конечно, были еще очень относительными. Совсем недавно он проплывал баттерфляем всего десять метров, вчера — пятнадцать, а сегодня — двадцать. Движения его стали более согласованными, и после каждого широкого взмаха рук он уже не проваливался под воду. А главное — в нем с каждым днем крепла уверенность в своих силах.

И Галузин, и Аня понимали: да, сегодня достижения Леонида еще очень слабы. Постороннему, наверно, даже показались бы смешными и жалкими его попытки снова стать чемпионом. Но друзья знали упорство и трудолюбие Кочетова, его несгибаемую волю, они верили в него и не сомневались в конечном успехе.

В эти дни Иван Сергеевич напряженно размышлял: он изобретал для ученика все новые и новые специальные приемы. Тренер разрабатывал такую систему движений пловца, чтобы Леониду не мешали быстро плыть три все еще неподвижных пальца его правой руки.

Аня тоже стала плавать. Она решительно заявила Кочетову, что это будет способствовать ее успехам в многоборье. Когда-то она увлекалась кролем — теперь перешла на баттерфляй. Девушка прямо из госпиталя приходила на вечерние тренировки Леонида и плыла рядом с ним. Ей казалось, что этим она помогает ему.

Когда Кочетов впервые проплыл 50 метров баттерфляем — радости друзей не было предела. Сразу после тренировки Леонид побежал в театр за билетами.

— Надо же отпраздновать этот день! — заявил он Галузину.

— Надо, надо! — поддакивал Иван Сергеевич. — Но мы с Клавдией Тимофеевной лучше дома отпразднуем. По-стариковски, за чашкой чая. А вы, молодежь, ступайте.

Вечером Леонид и Аня ушли.

— Хорошая девушка, — сказал Галузин, пытаясь осторожно откусить краешек твердой как камень соевой конфеты.

Эти конфеты Клавдия Тимофеевна извлекла из сундучка ради такого торжества. Сахара у них давно не было, а конфеты сохранились.

Леонид и Иван Сергеевич давно объявили, что не терпят сладостей (мужчины хотели сэкономить конфеты для Клавдии Тимофеевны).

— Хорошая девушка, — повторил Галузин, все еще воюя с твердой конфетой.

— Конечно, — живо отозвалась тетушка. — Я с первого раза это приметила.

— А вы не знаете, — спросил Иван Сергеевич, — чего она вдруг примчалась сюда из Казахстана?

— Как — чего примчалась? — удивилась тетушка. — Перевели. Время-то военное. Никто сам себе не хозяин. Приказ…

— Приказ! — хитро заулыбался Галузин. — Скажу вам по секрету: никто ей ничего не приказывал. Я точно узнал: сама она добилась перевода, полгода бегала да всякие заявления по всем инстанциям строчила.

— А зачем?

— Вот то-то и оно! Зачем? — лукаво развел руками Иван Сергеевич. — Что ее сюда тянуло?

Клавдия Тимофеевна внимательно посмотрела на Галузина и вдруг все поняла. Сердце ее радостно забилось.

— Неужели?.. — прошептала она. Но потом неуверенно возразила:

— Не может быть такого…

— Очень даже может быть, Клавдия Тимофеевна, очень может быть! — заговорил Галузин. — Я все точно узнал — не сомневайтесь. Получила Ласточка письмо от Важдаева — чудной души человек! А в письме, значит, сказано, что рука у Леонида все еще не работает.

Ласточка и встревожилась. Как там, на чужбине, Кочетов живет один? Хватит ли у него бодрости? А вполне возможно, и Важдаев ей как-нибудь намекнул — этого я не знаю.

В общем, приехала. Ну, а признаться-то, зачем примчалась, — стыдится. Перевели, мол, и все…

— Значит, любит? — радостно перебила Клавдия Тимофеевна.

— Этого уж я не знаю! — засмеялся Галузин. — Но по всем показателям, — выходит, любит…

Допив чай и расправившись с конфетой, Галузин устроился с книгой у стола. Клавдия Тимофеевна убрала посуду и села у окна.

— Идите к столу, — пригласил Иван Сергеевич. — Там дует…

После блокады Клавдия Тимофеевна, как и многие ленинградцы, постоянно зябла, куталась.

— Ничего, не замерзну, — ответила Клавдия Тимофеевна.

«Вот упрямица!» — покачал головой Иван Сергеевич.

Он углубился в чтение. Через полчаса снова взглянул на Клавдию Тимофеевну: та все еще сидела спиной к нему, у окна.

Иван Сергеевич встал. Она даже не обернулась.

«Читает, — понял Иван Сергеевич. — Чем же она так увлеклась?»

На цыпочках подошел к Клавдии Тимофеевне и через плечо заглянул в раскрытую книгу.

«На снимках 5, 6, 7, 8 изображены последовательные фазы движения ног пловца, — с изумлением прочитал Иван Сергеевич. — Отлично виден момент толчка…»

Он перевел взгляд на кинограмму — момент толчка действительно был отлично виден.

«Так, так! Учебник плавания», — удивился Иван Сергеевич и взглянул на небольшую самодельную полочку, висящую возле шкафа. Там обычно плотной стеной стояли книги по спорту, с трудом собранные здесь, на Волге, Леонидом и Галузиным. Сейчас в этой стене зияла брешь.

«Неужели и Клавдия Тимофеевна «заболела»?» — не поверил собственным глазам Галузин и громко пошутил:

— Нехорошо без спроса брать чужие вещи!

Клавдия Тимофеевна быстро захлопнула книгу, словно застигнутая на месте преступления, и обернулась.

— А подглядывать еще хуже, — смущенно ответила она, но тотчас оправилась и перешла в наступление:

— Да! Читаю о пловцах! Интересно! А вы думали, — только вам одним можно? Я вот завтра в бассейн приду. Так и знайте! Посмотрю, какие у вас там порядочки…

И действительно, на следующий вечер, прямо с работы, Клавдия Тимофеевна явилась в бассейн. Усталая и голодная, она все же досконально осмотрела души, раздевалки, заглянула даже в кочегарку, а потом уселась на трибуне и стала следить за пловцами. Но тут усталость и жара бассейна сыграли с ней скверную шутку: разморившись, она неожиданно заснула прямо на трибуне.

Разбудил ее Галузин. Клавдия Тимофеевна чрезвычайно сконфузилась и, чтобы скрыть свое смущение, погрозила:

— Ладно! Завтра опять приду! И уж не засну!..

…Тренировки продолжались. Леонид не забывал о них ни на один день.

Галузин опять стал прежним, суровым, требовательным тренером.

С каждым днем все придирчивее относился он к промахам и ошибкам Кочетова, с каждым днем непрерывно увеличивал продолжительность занятий, медленно, но неумолимо приучая организм пловца ко все большим напряжениям.

Леонид и Иван Сергеевич редко говорили о тех больших планах и надеждах, которые вдохновляли обоих. Они упорно работали. Каждый из них про себя не раз всесторонне обдумывал и взвешивал все возможности. Но беседовать о своих заманчивых мечтах казалось им еще слишком дерзким.

Зато с Аней Леонид часто делился своими самыми сокровенными планами. Девушка понимала его с полуслова. Мечты Кочетова не казались ей фантастическими. Наоборот, она горячо доказывала, что не через два — три года, как предполагал Леонид, а уже самое большее через год сумеет он снова встать на старт рядом с лучшими пловцами страны.

В самые трудные моменты, когда Леонида охватывали приступы тоски и он вдруг переставал верить в успех, Ласточкина не падала духом.

…Однажды, через два месяца после приезда Ани, сияющий Леонид неожиданно явился днем к ней на работу, в госпиталь. Он вызвал девушку и, не говоря ни слова, протянул ей билет на концерт приезжего московского пианиста.

— Что, опять праздник?! — пошутила Аня.

— Опять праздник! — еле сдерживая радость, ответил Леонид. — И какой чудесный праздник, Ласточка! Сегодня утром первый раз я полностью проплыл баттерфляем стометровку!

Глава четырнадцатая. На старт!

По праздничным шумным и ярким улицам Москвы среди других машин медленно двигался коричневый продолговатый автомобиль. Это была сильная, быстрая машина, но сейчас она шла медленно и даже велосипедисты обгоняли ее.

Ликующие толпы заполняли улицы Москвы в этот майский воскресный день. Неделю назад прогремели артиллерийские залпы и в небо взмыли тысячи разноцветных огней. Грандиозной победой советского народа кончилась война.

Но настолько велика была радость людей, так страстно долгие месяцы и годы все ждали этого дня, что ощущение небывалого праздника все еще оставалось во всем.

В коричневом автомобиле, медленно двигавшемся по московским улицам, находилось четверо людей. За рулем, уверенно положив руки на «баранку», сидел пожилой седой мужчина с длинными «казачьими» усами и массивной черной трубкой во рту. Рядом с ним — тоненькая девушка с косой. Сзади, на местах для пассажиров, — широкоплечий светловолосый молодой человек и маленькая пожилая женщина. Густая проседь в ее волосах как-то не вязалась с бодрым и даже немного лукавым взглядом. При каждом толчке молодой человек заботливо поддерживал соседку, но она с шутливой строгостью отталкивала его руку и говорила:

— Ты что, — думаешь, я старуха?

Машина направилась к ярко освещенному зданию бассейна и остановилась невдалеке от него. Подъехать к самому зданию не удалось: вдоль панели выстроился длинный ряд машин, а асфальтированная площадь перед главным входом была заполнена людьми.

Пожилой усатый мужчина, сидевший на месте шофера, посмотрел на часы и сказал, обернувшись к спутникам:

— Сорок пять минут в запасе! Может, еще кружок сделаем?

Молодой человек молча кивнул, и машина, резко повернув, умчалась, шурша шинами по асфальту. Теперь она ехала быстро. Мелькали дома, перекрестки, сады. Вскоре машина выскочила на шоссе. Шофер резко затормозил и посмотрел на молодого человека. Тот вышел из автомобиля, захлопнул дверцу и неторопливо побежал по шоссе. Машина медленно двигалась за ним по пятам. Молодой человек пробежал метров триста-четыреста, затем спокойно прошелся, снова сел в машину, и та, ловко развернувшись на шоссе, стремительно понеслась обратно.

Когда они снова подъехали к бассейну, около него стояло еще больше машин. Но коричневый автомобиль, ловко лавируя между ними, пробрался почти к самому входу. Из автомобиля первой легко вышла пожилая женщина. За ней выскочила девушка и оба мужчины. И тот и другой были высокие, плотные, у обоих на груди сверкали боевые ордена. Молодой нес в руке небольшой чемоданчик.

В подъезде собралось столько народа, что пройти, казалось, невозможно. Но перед этими четырьмя людьми сразу образовался широкий, свободный коридор.

— Леонид Кочетов! — шептались болельщики.

— Галузин!

— Ласточкина!

— Не Ласточкина, а Кочетова! — сердито поправил кто-то.

— Жена Леонида Кочетова!

Болельщики в бассейнах — это совсем особый вид болельщиков. Они разбираются во всех тонкостях плавания.

На стадионе во время футбольного матча или в цирке, на соревнованиях по боксу, можно иногда встретить «горе-болельщика». Он бешено аплодирует боксеру, наградившему противника градом гулких, но легковесных ударов, половина из которых к тому же прошла мимо цели.

Он кричит футболисту, ведущему мяч: «Молодец! Двоих обвел! Троих!» Ему и невдомек, что этого футболиста хвалить вовсе не за что. Наоборот — игроку давно следовало передать мяч своему соседу, а он попросту зарвался, и мяч у него, конечно, отберут.

Правда, таких горе-болельщиков и на футболе, и на боксе очень немного и с каждым годом становится все меньше. Но все-таки изредка они еще встречаются.

А в бассейне вы никогда не встретите случайных людей, которые пришли просто так, поглазеть на пловцов-чемпионов. Болельщики-пловцы знают все. И знают досконально.

Любой из них без запинки сообщит не только все результаты, показанные его любимцем за последние десять лет на всех дистанциях с точностью до десятой доли секунды. Болельщик знает объем грудной клетки пловца и где он проводит лыжные прогулки, и даже какие папиросы курит его тренер.

Болельщики-пловцы похожи на болельщиков-шахматистов: ни тех, ни других не проведешь мнимой эффектностью. Они проникают в самую суть дела и болеют по-настоящему, от всей души, и притом с полным пониманием всех приемов. Они умеют оценить скромный, но мудрый и тонкий ход шахматиста, незаметную для непосвященного четкую технику пловца.

Болельщики давно оценили мастерство Кочетова. И сейчас, в подъезде, они с уважением уступали ему дорогу.

Клавдия Тимофеевна, а за нею Кочетов, Аня и Галузин вошли в здание бассейна. Они прошли мимо судей и пловцов, на ходу здороваясь со всеми, и, не заходя в приготовленную для Леонида кабинку, направились к трибунам.

В воде в этот момент никого не было: как раз кончился очередной заплыв. Зрители шумели, смеялись, переговаривались, оживленно обсуждая только что прошедшую схватку.

Кочетов, Аня и Галузин, провожаемые многочисленными взглядами зрителей, заботливо усадили Клавдию Тимофеевну в первом ряду, возле высокого, худощавого человека с наголо обритой головой. При их приближении он встал и приветливо шагнул навстречу, протягивая руку, на которой не хватало двух пальцев.

Рядом с ним сидели два мальчика лет по четырнадцати; оба высокие, длинноногие и длиннорукие, нескладные, как все подростки. Оба с изогнутыми бровями и тонкими губами, оба в одинаковых клетчатых рубашках-ковбойках. Мальчики были удивительно похожи друг на друга: и одеждой, и челками, и даже родинками на левой щеке.

— Васюк! — сказал один из них, вставая и протягивая руку лопаткой Клавдии Тимофеевне.

— Никита! — сказал другой. Он тоже встал и так же подал руку лопаткой.

— Ты бы, Николай Александрович, — улыбаясь проговорил Галузин, — хоть остриг бы, что ли, Никиту наголо, как прежде. Или заплатку на видное место нашил. А то — посмотришь — и словно пьян: в глазах двоится…

Мальчики смущенно потупились.

— Хочу поругать тебя, Николай Александрович, — продолжал Галузин. — Только вчера я узнал, что ты уже месяца три назад изволил пробежать на лыжах 30 километров и снова стал чемпионом страны. Зачем ты скрывал?

— Да я не скрывал… — улыбнулся Гаев. — А если ты жаждешь соответствующим образом отпраздновать это событие, — милости прошу! Кстати, и усы твои отметим! Кажется, они еще пышнее довоенных разрослись!

— А тебе завидно?! — Галузин шутливо погрозил ему кулаком.

— Вы, Николай Александрович, поухаживайте тут за моей тетушкой, — попросил Кочетов.

— Постараюсь!

— Да уж постарайся! — сказал Иван Сергеевич. — Учти — Клавдия Тимофеевна теперь ярая болельщица. Но в московском бассейне она первый раз. Вдруг ей здесь так понравится, так захочется искупаться, что возьмет — и прямо с трибуны прыгнет в воду!

Все улыбнулись. Клавдия Тимофеевна с любопытством осматривалась вокруг. Свет прожекторов, зеленоватая искристая вода, яркие костюмы пловцов, гул трибун — все это, видимо, нравилось ей.

— А вот возьму и в самом деле нырну! — шутливо погрозила она. — Подумаешь! Вон моей тезке — Клавдии Моргуновой — пятьдесят с гаком, а она с десятиметровки прыгает… Чем я хуже?

— Ты не хуже, ты — лучше всех! — смеясь, заявил Леонид.

— Ну, пойдем! — заторопил его Галузин.

— Я потом зайду за тобой! — улыбаясь, сказал Кочетов тетушке. — Не волнуйся.

Последних слов, наверно, не следовало говорить. Клавдия Тимофеевна вдруг изменилась в лице, словно только сейчас поняла: приближается решительная минута.

— Ты уж, Ленечка, не очень-то… — растерянно сказала она, и было неясно, что «не очень-то».

Кочетов, Галузин и Аня ушли.

Трибуны были полны народа. Среди обычных спортивных белых костюмов и ярких безрукавок тут и там сверкали военные мундиры с орденами.

Все знали — сегодня в бассейне «большой день»: Леонид Кочетов хочет побить мировой рекорд. Не так-то часто делаются попытки поставить новый мировой рекорд. Но не только поэтому гудели и волновались трибуны. Сам пловец привлекал симпатии болельщиков. Все знали его необычную судьбу, знали, с каким изумительным упорством долгие годы тренировал он свою израненную руку.

Болельщики желали ему успеха, желали страстно, как самому близкому другу. И все-таки почти все зрители в глубине души сомневались в успехе. Возможно ли побить мировой рекорд пловцу, рука которого была искалечена! Такого еще не знала история спорта!

Мировой рекорд! И притом какой! На самую трудную дистанцию-стометровку, самым трудным стилем — баттерфляем!

Болельщикам известно, как медленно улучшаются мировые рекорды на эту самую короткую дистанцию. Тысячи пловцов во всех странах штурмовали стометровку, но проходило много лет, прежде чем рекорд улучшался на одну или две десятые доли секунды. О новом мировом рекорде кричали газеты всего мира. Потом проходило еще пять, а иногда десять лет, и в таблице рекордов появлялось новое имя и новое, меньшее число секунд. С каждым годом показатели мировых рекордов становились все более высокими, и с каждым годом побить их было все труднее.

Мировой рекорд в плавании на сто метров держался долгие годы.

Не случайно три мировых рекорда на двести, четыреста и пятьсот метров баттерфляем, установленные самим же Кочетовым еще до войны, не побиты до сих пор. И хотя все лучшие пловцы Америки в военные годы, когда советские пловцы сражались на фронте, спокойно тренировались где-нибудь в тихой Калифорнии или в Техасе, — побить рекорды Кочетова им не удалось.

Не случаен шум, который подняла американская пресса, когда американец Кеттли поставил новый рекорд, проплыв сто метров баттерфляем за 1 минуту 8,2 секунды.

Все крупнейшие газеты поместили его портреты. Кеттли был снят и один, и с бабушкой, и со своей женой — «маленькой Элеонорой». Не жалея красок, расписывали репортеры, как целых девять лет тренировался Кеттли, чтобы побить рекорд.

Правда, при этом они умалчивали, что время улучшено всего на 0,1 секунды, но зато подчеркивали, что и прошлый рекорд в стометровке тоже принадлежал их соотечественнику.

«Американцы непобедимы в стометровке — самой техничной дистанции, где требуется не только грубая сила, но и ум, и тактика, и воля!» — писали американские газеты.

Один нью-йоркский профессор, специалист по спорту, выпустил даже специальную брошюру. За два дня она разошлась пятисоттысячным тиражом. Брошюра называлась «Предел». В ней приводились сложные таблицы, диаграммы и расчеты максимальной мощности человеческого сердца, легких и мускулов. Профессор доказывал, что результат Кеттли — предел человеческих возможностей.

«Этот рекорд золотыми буквами навечно вписан в таблицу мировых рекордов!»

Кеттли стал чуть ли не национальным героем Америки. Его снимали в кинофильмах; его именем назвали улицу в городе, где он родился; появилась фирма «Кеттли и K°», выпускавшая купальные костюмы; создан был даже популярный фокстрот «Порхающий Кеттли».

И вот сейчас Леонид Кочетов, несмотря на три неподвижных пальца на руке и осколок мины в теле, попытается побить рекорд Кеттли.

Это казалось почти невероятным.

Трибуны гудели. Но вдруг шум смолк, на секунду наступила тишина, и внезапно весь бассейн взорвался грохотом аплодисментов. К месту старта неторопливо подходили два высоких стройных спортсмена, оба в алых костюмах чемпионов страны, с горевшими на груди золотыми гербами Советского Союза.

Вот они, освещенные ослепительными лучами прожекторов, встали рядом на стартовые тумбочки, напряженно согнув ноги и откинув назад руки. Их мощные, молодые, загорелые тела, с продолговатыми, словно литыми мускулами на миг застыли неподвижно на белых стартовых тумбах, будто на мраморных пьедесталах. Пловцы казались отлитыми из бронзы.

Это были Леонид Кочетов и Виктор Важдаев.

Как всегда на старте, готовый к близкой, острой борьбе, Леонид был напряжен и как-то по-особому весел. Все его помыслы были направлены к одному! «Победить! Победить во что бы то ни стало!»

Трибуны гремели, не затихая ни на секунду. Зрители хлопали Кочетову, одобряя необыкновенный жизненный подвиг пловца, и стоявшему рядом — его испытанному другу Виктору Важдаеву.

Виктор и Леонид снова встретились в 1944 году. Это были первые состязания, в которых после ранения участвовал Кочетов. Важдаев тогда обогнал друга на целых три секунды. Но уже через два месяца они вновь взяли старт и пришли к финишу голова в голову. А еще через месяц Леонид снова, как встарь, опередил Виктора…

Кочетов в конце войны перебрался в Москву. Вместе с ним переехал в Москву и Галузин. Старые друзья не хотели расставаться. Иван Сергеевич стал работать в московском институте физкультуры и по-прежнему тренировал Кочетова, который преподавал в том же институте.

…Когда Леонид по телефону строго секретно сообщил Важдаеву, что хочет поставить новый мировой рекорд в стометровке, тот сразу же примчался. Вдвоем они до поздней ночи сидели в маленькой комнатке Кочетова. Друзья составляли графики заплыва, старались учесть каждую мелочь, предвидеть все возможные случайности. И хотя будущий заплыв был уже сотни раз продуман Кочетовым с Галузиным, — Виктор не успокоился, пока сам не проверил все.

Со стороны этот план казался просто мальчишеской дерзостью. График заплыва был составлен так, чтобы перекрыть мировой рекорд американца Кеттли не на 0,1, не на 0,2 и даже не на 0,5 секунды. Нет, Леонид решил обогнать американца на такой короткой дистанции сразу на 3 секунды!

Много раз потом можно было встретить в бассейне Сталинского района Москвы эту троицу: Кочетова, Галузина и Важдаева. Часто с ними приходила в бассейн и Аня. Вместе они отшлифовывали каждое движение Леонида, придирались к малейшей неточности пловца. Десятки раз проводили они пробные заплывы. Виктор, превратившись на время из пловца в тренера, и притом очень сурового и требовательного тренера, давал деловые советы другу.

За три дня до выступления Кочетов прекратил тренировки. Теперь надо хорошенько отдохнуть. Он был уверен в своих силах, и только одно обстоятельство тревожило его. Леонид привык ставить рекорды в напряженной борьбе с реальными, сильными противниками. Они плыли рядом, на соседних дорожках и так же, как и он, изо всех сил стремились быть первыми.

А теперь он поплывет один. Единственным его противником будет маленькая резвая стрелка секундомера, неумолимо отсчитывающая секунды. Хорошо, если бы рядом, на соседней дорожке плыл Кеттли! Тогда Леонид наверняка опередил бы его!

Но мистер Кеттли в час заплыва, вероятно, будет спокойно спать у себя в коттедже в жаркой Калифорнии. Ведь у американцев все наоборот: когда у нас день, у них — ночь.

«Как неудачно все сложилось!» — думал Кочетов, безостановочно меряя шагами свою маленькую комнату.

Видно, придется плыть одному. Вано Циклаури, который должен был плыть вместе с ним и упорно в течение полугода готовился к этому заплыву, как назло, вдруг за четыре дня до выступления заболел.

Вано был достойным противником, с ним пришлось бы напрячь все силы и бороться до самого финиша. Пловцы недаром говорили про настойчивого Циклаури, что он не сдается до последнего вздоха.

А теперь предстояло плыть одному.

Только однажды у Леонида мелькнула мысль: «А что, если бы рядом со мной встал на старт Виктор Важдаев?!»

Вот было бы чудесно! Виктор сильный, опытный пловец, его достижения стоят на грани мировых рекордов. Победить его — значит поставить новый рекорд!

Да, было бы чудесно, если бы рядом плыл Важдаев! Но Кочетов сразу же отогнал эту мысль. Ведь Виктор, как и он, — чемпион страны. Ему тоже дорого свое доброе имя отличного пловца. Леонид специально тренировался на побитие мирового рекорда в заплыве на сто метров и, конечно, обгонит на этой дистанции Важдаева. Какой пловец, тем более чемпион, захочет добровольно быть битым, и притом перед столькими зрителями. Нет, это невозможно!

Неожиданная болезнь Циклаури сильно обеспокоила и Галузина. Он ничего не говорил об этом Леониду, чтобы не нервировать пловца перед заплывом, но целыми днями трубка Ивана Сергеевича тяжко сопела. Он снова и снова перебирал в уме всех пловцов: кто из них может стать на старт рядом с Кочетовым и быть ему достойным соперником? Кроме Важдаева и Циклаури, Иван Сергеевич не находил подходящей кандидатуры. Одни — слабы, другие не тренированы специально на стометровку. И Галузин снова погружался в тяжелое раздумье. Иногда у него даже возникали сомнения. Вдруг он поступает неправильно? Может быть, следовало подождать первенства СССР, когда противники обязательно будут, и не один, не два, а много сильных противников?

«Нет, — твердо решил Галузин. — Откладывать нельзя. Леонид сейчас в прекрасной форме. Куй железо, пока горячо!»

Тревожилась за мужа и Аня, целыми днями теперь пропадавшая на стадионе, где она готовилась к первенству Москвы по многоборью.

Неожиданно за два дня до заплыва в квартиру Кочетова влетел возбужденный Виктор Важдаев. Не снимая пальто и шляпы, он пробежал мимо Клавдии Тимофеевны и, не здороваясь, прямо в коридоре взволнованно закричал Леониду:

— Вано заболел!

Кочетов спокойно кивнул. Это было не ново.

— А кто с тобой плывет? — спросил Виктор.

Леонид пожал плечами.

— Ах ты, свинья, свинья! — разозлился Важдаев. — Почему мне не сказал? Ведь я только сейчас случайно узнал, что у Вано в горле вскочили какие-то проклятые волдыри!

Он тут же подбежал к телефону и заявил главному судье, что будет плыть вместе с Кочетовым.

— Да, да, — сердито кричал он в трубку. — Что вы удивляетесь? Я тоже решил побить мировой рекорд!

…Все это знали болельщики. И сейчас, глядя на атлетические фигуры Леонида и Виктора, застывших на стартовых тумбочках, трибуны рукоплескали двум хорошим друзьям, двум упрямым соперникам, двум настоящим советским спортсменам.

Видя, что зрители не успокаиваются, главный судья с улыбкой что-то сказал пловцам. Те тоже улыбнулись и выпрямились. Подняв руку, главный судья водворил, наконец, тишину.

И снова напряженно, как стальные пружины, готовые вот-вот с силой распрямиться, застыли пловцы.

Сигнал!

Прыжок!

На секунду пловцы скрылись под водой, но сразу же вынырнули и вот по бассейну полетели две алые стремительные бабочки. Взмахи рук пловцов широки и сильны, движения плавны и быстры. Голова к голове подходят они к концу первой двадцатипятиметровки.

Поворот — и пловцы уже мчатся обратно. Кончена вторая двадцатипятиметровка.

В руках у судей, хронометристов и многих зрителей секундомеры. 15,3 секунды — результат Кочетова на первой двадцатипятиметровке. Ровно на одну секунду больше отняла у него вторая двадцатипятиметровка. Эту секунду в начале пути Кочетов выиграл за счет сильного прыжка со старта.

Трибуны гудят. Болельщики вскакивают с мест. Если Кочетов выдержит такой темп, мировой рекорд наверняка будет бит. Впрочем, не чувствуется, чтобы пловец намеревался сдать темп. Он все так же неутомимо летит вперед. Руки движутся точно и резко, интервалы между взмахами рук совершенно одинаковы, Иногда даже начинает невольно казаться, что не сердце, а безукоризненный мотор движет этим пловцом.

Кочетов уже на полметра обошел Виктора Важдаева. Кончается третья двадцатипятиметровка — самый трудный участок пути. Именно здесь недостаточно сильный, неопытный пловец обычно выдыхается, «садится», как говорят пловцы. Восторженный гул проходит по трибунам. Кочетов показал 17 секунд. Такая удивительная точность, выверенность каждого гребка кажется почти невероятной. Но секундомеры — весьма точные и убедительные механизмы, и все они показывают одно и то же время. Три двадцатипятиметровки пройдены, и все вместе отняли всего 48,6 секунды.

Остался последний, четвертый отрезок пути. На финише уже приготовились «принять» пловца три хронометриста и судьи.

Галузин, сидящий у воды, вскакивает с места. Его туфли стоят в луже, но он не замечает этого. Не отрываясь следит за пловцом. Рядом с ним нервно теребит платок Аня.

Одна мысль владеет всеми. Только бы не сдал темпа! Нет, пусть даже немного сдаст. Пусть пройдет последний участок за 17,5-18 секунд. Даже в этом случае мировой рекорд побит.

Но что такое? Пловец и не думает уменьшать скорость! Наоборот, движения его еще убыстряются.

И вот руки Кочетова коснулись стенки. Разом щелкнули пружинки всех секундомеров. Стремительные стрелки замерли, вместе с пловцом прекратили свой бег. За 16,5 секунды прошел Леонид последнюю двадцатипятиметровку. На полсекунды быстрее, чем предшествовавший отрезок пути! Одна минута 5,1 секунды — в такой неслыханно короткий срок закончил он всю дистанцию, больше чем на 3 секунды обогнав прославленного американца. Завтра телеграф разнесет во все концы света это известие и во всех таблицах мировых рекордов зачеркнут имя Кеттли и поставят имя советского пловца.

«Вечного» рекорда Кеттли больше не существует.

…В раздевалке Кочетова окружили ликующие болельщики. Они не хотели отпускать пловца, обнимали и поздравляли его.

— Замочу! — смеясь, кричал Леонид, отбиваясь от объятий. Но его не слушали.

Наконец, с помощью Галузина, Кочетов пробрался к своей кабинке. Она была полна цветов. Леонид переоделся и вышел в зал. Тут его ждал новый сюрприз. Как только Кочетов появился, грянули аплодисменты. К нему торжественно подошла целая делегация: впереди шли Николай Александрович, Виктор Важдаев и главный судья, который нес большой лист плотной бумаги в золотой рамке. Под овации болельщиков он передал его Кочетову.

«Таблица мировых рекордов по брассу», — прочитал Леонид наверху листа. Дальше перечислялись все четыре официальные дистанции: 100, 200, 400 и 500 метров.

В левой колонке значилось:

100 м — 1 мин. 8,2 сек. — Кеттли (США)

200 м — 1 мин. 31,6 сек. — Ванвейн (Голландия)

400 м — 5 мин. 44 сек. — Хайм (Германия)

500 м — 7 мин. 13,6 сек. — Роббин (США)

Вся эта колонка была крест-накрест перечеркнута красным карандашом, и рядом, справа, жирными большими буквами кто-то написал:

100 м — 1 мин. 5,1 сек. — Кочетов (СССР)

200 м — 2 мин. 29,8 сек. — Кочетов (СССР)

400 м — 5 мин. 38,4 сек. — Кочетов (СССР)

500 м — 7 мин. 10,6 сек. — Кочетов (СССР)

— Больше дистанций нет! — с притворным сожалением развел руками главный судья, под громкий смех и аплодисменты зрителей. — Все рекорды по брассу отныне принадлежат советским спортсменам. Ни один человек в мире теперь не смеет сказать, что он плавает лучше пловцов нашей великой Родины!

Все присутствующие снова, еще громче, захлопали в ладоши.

Но Кочетов поднял руку, призывая к тишине.

— Не согласен! — заявил он. — Не согласен я с вами, товарищ главный судья. Советские пловцы-брассисты, конечно, сильнее всех в мире. Это верно. Но ведь кроме брасса есть, например, и вольный стиль. А в нем наши пловцы — ой, как отстают! И от американцев, и от венгров, и от французов… И женщины наши тоже не блещут успехами… Надо нажимать, догонять, а не хвастать!

И еще… Зачем вы мне памятник при жизни ставите? Завоевал, мол, Кочетов все рекорды, больше дистанций нет. Теперь пусть, значит, сидит сложа руки, отдыхает да на эту вот табличку гордо поглядывает?

Рекорды бьют! Я сам бил их не раз! И мои рекорды побьют, если я не буду все время улучшать их. Вот Важдаев рассказывал — в киевском «Динамо» появился паренек — стометровку за одну минуту девять секунд проходит. Почти как достопочтенный мистер Кеттли, рекордсмен мира…

— Бывший рекордсмен! — весело закричали сразу несколько человек.

— Ну, бывший! — согласился Кочетов и улыбнулся, но сразу же лицо его опять стало серьезным. — Да разве один этот киевский паренек штурмует рекорды? Сколько у нас растет новой талантливой молодежи! В Севастополе два моряка неделю назад в честь Дня Победы повторили всесоюзные рекорды. В Минске выступала недавно девушка, совсем мало известная, плыла на спине. Быстрее чемпионки Италии закончила стометровку. В Ленинграде мой ученик, Алексей Совков, вплотную к чемпионам подошел.

Да и «старички» не дремлют. Скажу вам по секрету: Важдаев сообщил мне, что он тренируется изо всех сил — хочет побить мой мировой рекорд на четыреста метров.

Нет, друзья, мне надо держать ухо востро. Я завтра денек отдохну, а послезавтра — снова за тренировки!

— Правильно! — сказал Гаев. — Не останавливайся, Леонид. Мы, коммунисты, народ беспокойный — всегда вперед стремимся. Только вперед!

Примечания

1

Тише, тише! (Англ.)

2

Ты понимаешь по-английски? (Англ.)

3

Знаменитые бегуны.

4

Платон — древнегреческий философ-идеалист, ученик Сократа.

5

Говори по-английски. Что ты сказал? (Англ.)

6

Ничего. (Англ.)

7

Тренируемся. (Англ.)

8

Хочешь присоединиться к нам? (Англ.)

9

Опоздаем. (Англ.)

10

Дайте мне, пожалуйста, два… (Англ.)

11

Спринтер-кролист — пловец на короткие дистанции, плывущий стилем кроль.

12

Гульден — голландская монета. Примерно равна рублю.

13

Бой боксеров подразделяется на раунды. Каждый раунд длится 3 минуты.

14

Букмекеры — дельцы, организующие пари между зрителями во время состязаний.

15

Клинкер — особый сорт кирпича.

16

В те годы брасс и баттерфляй считались разновидностями одного стиля. На соревнованиях пловец мог чередовать их. Теперь это запрещено.

17

Боксеры по своему весу делятся на несколько категорий. Тяжеловес — боксер с весом более 81 кг.

18

Болезнь, возникающая от постоянного недоедания, истощения.

19

Пятиборье — одно из труднейших спортивных состязаний. Участница женского пятиборья должна толкнуть ядро, метнуть копье, прыгнуть в длину и высоту и пробежать стометровку. За каждое упражнение засчитываются очки.

Content

Борис Маркович Раевский.
Только вперед

Часть первая. РЕКОРДСМЕН МИРА

Глава первая. Зрители смеются

Глава вторая. Пловец тренируется на суше

Глава третъя. Куда пойти?

Глава четвертая. Секрет скорости

Глава пятая. «Бабочка»

Глава шестая. Семь : ноль

Глава седьмая. Настоящий друг

Глава восьмая. Гражданин страны Советов

Глава девятая. Лыжи — это оружие

Глава десятая. Секунда за год

Часть вторая. ПОДВИГ

Глава одиннадцатая. В тылу врага

Глава двенадцатая. Воля, мужество, упорство

Глава тринадцатая. Второе рождение

Глава четырнадцатая. На старт!

Примечания