Тарн Алекс

И возвращу тебя…

Алекс Тарн

И ВОЗВРАЩУ ТЕБЯ…

Глава 1

Мог ли он остановить ее? Поймать за плечи, взять в охапку, прижать к себе одной рукой, а другой обхватить оба тонких запястья и просто держать, держать, закрыв глаза и вдыхая запах ее разметавшихся волос, не обращая внимания на неистовое дрыганье и яростные крики, обещающие ему самую страшную расплату из всех, придуманных на этой земле для наглых тиранов, хамов и насильников. Мог ли?

Как правило, Колька избегал задавать себе этот вопрос. Чего уж теперь-то? Знал бы, где упадет, соломки бы подстелил. Сейчас-то, почти четырнадцать лет спустя, он, конечно, не дал бы ей совершить ту фантастическую глупость, одним махом перечеркнувшую несколько жизней, в том числе — его и ее собственную. Хотя, насчет последнего неизвестно: кто знает, а вдруг все сложилось у Гельки хорошо? Может же такое быть, что удалось ей тогда спастись, уцелеть, выскользнуть из цепких рук торговцев живым товаром? Чего только не случается на белом свете, зачем же убивать последнюю надежду?

Тем более, что характера Гельке было не занимать. Он в нее и влюбился тогда из-за характера — гордого, независимого, сильного. Соперников у Кольки не нашлось: как это часто бывает с очень красивыми девушками, парни просто боялись к ней подходить. Геля высилась над любой компанией, как сказочная шемаханская царица на вершине ледяного утеса. Поди-ка вскарабкайся по опасным скользким откосам на такую головокружительную высоту! Да и вскарабкаться — еще полдела: а ну как шуганет, топнет ногой, сверкнет черными глазищами… вот и лети потом вниз кувырком, уползай, униженно извиваясь в пыли под чужими насмешливыми взглядами. Зачем рисковать драгоценным мужским достоинством? Не лучше ли удовольствоваться чем-нибудь менее замысловатым?

Возможно, и Колька вел бы себя так же, обычно, не будь у него за плечами трех афганских лет, непроницаемой завесой отделивших само понятие «обычно» от истинного содержания жизни. Помимо виртуозного умения убивать, он привез с войны твердое знание двух основополагающих принципов бытия.

Первый из них гласил, что в этом мире возможно все, даже то, что кажется невозможным, причем последнее возможно в особенности. Друг мог в любой момент оказаться врагом, а враг, наоборот, — вытащить тебя из петли. Надежнейшие тросы рвались, как гнилые нитки, а бумажная бечевка держала. Деревянная дощечка стояла, как сталь, а сталь лопалась, как дощечка. Отец-командир продавал своих солдат за пригоршню монет, незнакомый новобранец падал грудью на залетевшую в БТР гранату, жизнь была дешевле пучка травы и дороже вселенной.

Последнее, впрочем, восходило уже ко второму принципу — закону относительности цены. Война учила, что ничто не имеет постоянной, твердой стоимости: ни хлеб, ни патроны, ни кровь, ни человеческие отношения, ни даже сами деньги. Цена на все это менялась в зависимости от ситуации, причем менялась самым поразительным образом. Еще утром ты ленился приподняться, чтобы закрутить текущий кран, а к вечеру уже готов был отдать собственную руку за кружку холодной воды. А поскольку, в соответствии с первым принципом, ситуация имела обыкновение меняться абсолютно неожиданно, то теряла смысл и любая собирательская жадность.

Действительно, на черта копить деньги, если завтра они окажутся ненужной обузой, а лишняя пара носков, наоборот, — необходимее родной матушки? Но, с другой стороны, из этого вовсе не следовало, что нужно, выкинув деньги, запасаться носками, потому что уже на следующий день вместо носков позарез требовалась какая-нибудь банка консервов или перчатки, или автоматный рожок, или что-нибудь вовсе уж несуразное, к примеру — овечий навоз.

Понятно, что собрать и рассовать по карманам комплект вещей, подходящий ко всему бесконечному многообразию случаев, не представлялось возможным. Тем не менее, от успеха этой комплектации напрямую зависела жизнь. И от везения тоже, само собой. Собственно, везение было одной из главных и важнейших составляющих этого комплекта, комплекта выживания.

За четыре года войны Кольку ни разу даже не оцарапало, и это говорило о том, что его комплект был составлен наиболее оптимальным образом. А поскольку от добра добра не ищут, то, вернувшись в родной Волгоград, он не стал ничего менять в своей простой и стройной жизненной системе. «Никому не верь, живи налегке и ни за что не цепляйся» — чего уж проще. Так-то оно так, но уж больно не соответствовало Колькино поведение горячке лихорадочного обогащения, которая охватила тогда распадающуюся на части страну. На него смотрели как на блаженного — насмешливо, хотя и с некоторой опаской.

А Колька и не возражал. По большому счету, на мнение окружающих ему было решительно наплевать. Собственный авторитет ничем не отличался для него от прочих вещей, имевших, согласно второму принципу бытия, весьма относительную цену. Видимо, поэтому он и не побоялся подойти к Гельке. Он был на пять лет старше — ей в ту пору только-только исполнилось восемнадцать, но даже беглый взгляд на эту пару не оставлял ни малейших сомнений в том, кто из них двоих играет первую скрипку, а кто таскает пюпитры, поднимает занавес и подметает сцену.

Войдя в Колькину жизнь, Геля изменила ее раз и навсегда. Выяснилось, что прежней «системе двух принципов» не хватает чего-то еще, не столь существенного в условиях войны, но явно необходимого на гражданке. — Чего же? — Смысла. Ответа на вопрос «зачем?»

На войне достаточным ответом служило короткое слово «выжить»: ему было подчинено любое, даже самое мелкое действие. Но как ответить на вопрос «зачем?» в рутине обычного существования, когда тебе мало что угрожает?

Люди вокруг Кольки судорожно копили — кто деньги, кто дома, кто красивую одежду, кто острые ощущения… но — зачем? Без ответа на этот вопрос не хотелось вставать утром с постели. Относительная цена означала, в конечном счете, отсутствие всякой цены. Даже в магазинах «условные единицы» на ценниках выглядели полустертыми из-за ежедневного обновления. Неужели не существует ничего постоянного, надежного, не меняющего свою стоимость нигде и никогда, не зависящего от минутной конъюнктуры, от настроения продавца, от стихийного бедствия, от грозы, от солнца, от потопа, прихлопа, притопа… от задержки железнодорожного расписания? Ничего, что давало бы ответ? Что можно было бы назвать… как бы его, в самом деле, назвать?.. ну, скажем, Богом? На войне Бог ни к чему, зато попробуй обойтись без него в мирное время…

Но вот пришла Геля и разом заполнила собою брешь, зиявшую в Колькиной вселенной. В бешеной скачке условных единиц она оказалась единственной абсолютной ценностью, той самой, постоянной, не подверженной никаким изменениям. Теперь вопрос «зачем вставать утром с постели?» получил четкий и совершенно определенный ответ: для того, чтобы сварить кофе и подать его новоявленному божеству, свету Колькиных очей и смыслу Колькиной жизни. Была ли это любовь или священнослужение? А может быть, таково свойство всякой настоящей любви?

Надо отдать должное Гельке — она принимала безоговорочное поклонение своего первосвященника с благосклонным величием, подобающим статусу богини. На меньшее она все равно не согласилась бы никогда. Уже давно, с того самого момента, когда Гелька научилась понимать выражение человеческих глаз, она непрерывно читала в них свидетельства своей неоспоримой особости: восхищение, зависть, страх. Восхищение еще куда ни шло, но зависть и страх раздражали. Вместо того, чтобы честно посвятить все свои силы служению ей, люди предпочитали беречь себя для мелочных, малозначащих занятий. Они не заслуживали ничего, кроме презрения.

Лишь этот странный невысокий паренек немедленно, без колебаний и без остатка принес на ее алтарь все свое существо. Принес, не требуя и не прося взамен ровным счетом ничего. Хитрец… только так и можно что-то получить от богов. И Гельке не оставалось ничего другого, как сделать симметричный подарок — отдать ему всю себя целиком, потому что настоящим богиням не свойственно размениваться по мелочам.

А потом, в смутном ночном шепоте, в сплетении рук, в вездесущести губ, размазанных по влажным телам, уже трудно стало отличить богов от священнослужителей… Как долго длилось это неимоверное счастье? — Он мог сказать точно. Он помнил каждый день, каждый час, каждую минуту из тех неполных восьми месяцев, что они провели вместе. Двести сорок один день, пять тысяч семьсот восемьдесят часов… потом у Кольки было достаточно времени, чтобы вспомнить их все, минута за минутой. Четырнадцать долгих лет, заполненных ожиданием и бесплодными поисками.

В определенном смысле, ее уход выглядел естественным развитием событий: разве земля достойное место для богини? Разве достойны люди ее безоглядной красоты, ее сверкающей, непреходящей ценности? Люди, суетящиеся в своей мелочной, пыльной ничтожности, люди, занятые дележом условных единиц… нужна ли им богиня?.. нужны ли они богине? А куда можно уйти с земли? — Конечно, в небо. Там-то Колька, в основном, и искал свою пропавшую любимую, покуривая на скамеечке возле сторожки на вышеградской автомобильной стоянке. Искал и находил. Гелька садилась напротив него, поджав под себя левую ногу, осторожно брала в руки луну и баюкала ее на коленях, улыбаясь и отгоняя от светящегося лунного лика медленные ночные облака. Луна походила на младенца, отчего Колька испытывал к ней почти отцовское чувство. Спавший с богиней да не откажется от ее ребенка.

— А помнишь?.. — спрашивал Колька, и его богиня кивала, даже на секунду не наморщив лба. Она, конечно же, помнила все, в точности, как и он сам. В своей небесной ипостаси Гелька была исключительно послушна. Единственно, чего Колька не мог от нее добиться, так это того, чтобы она спустилась вниз, на его скамеечку. Но это, в самом деле, было бы уже чересчур. Видимо, боги не могут попасть на землю просто так, напрямую, отложив в сторону малютку-луну и спрыгнув с неба в подрагивающие колькины руки. Возможно, они приходят через ад, чтобы как-то закалиться, подготовить себя к неприятной земной реальности?

Через ад, не иначе. Например, через ад европейских публичных домов. Если уж существовал какой-то шанс найти живую, не небесную Гелю или хотя бы ее следы, то именно там. Потому что весь этот божественный лепет — не более, чем сказки для маленьких детей и книжных восторженных натур, потому что никакая Гелька была не богиня, а вовсе даже наоборот — обычная волгоградская девчонка, в меру красивая, в меру глупая и без меры мечтательная, обманутая рассчитанными на дурачков обещаниями выгодной работы в мифических дворцах, принадлежащих мифическим французским аристократам, английским джентльменам и швейцарским часовых дел фабрикантам.

Мог ли Колька отговорить ее тогда? Нет, навряд ли. Они проспорили целую ночь, чередуя яростную перебранку со слезами примирения, но Гелька упорно стояла на своем. Попала вожжа под хвост, и теперь она неслась вперед, закусив удила и не глядя по сторонам.

— Ты можешь объяснить мне — зачем? — в сотый раз спрашивал Колька, безнадежно зарываясь обеими руками в свою белобрысую шевелюру. — Зачем? Ну чего тебе не хватает? Скажи, я достану.

— Как же, достанешь… — скептически парировала Геля. — Видел, какие на Светке тряпки? Какие камни? Тебе на такие побрякушки за всю жизнь не заработать. А представляешь, как все эти наряды смотрелись бы на мне?

Светка-то и сбила их всех с панталыку, вернувшись домой после двухлетнего отсутствия, вся в золоте и бриллиантах, с пачками денег за пазухой. Это уже потом выяснилось, что светкины рассказы — фальшивка, сплошное вранье, «подстава» для дураков, что ничего Светка не заработала, а подыхала все это время в стамбульском борделе, не надеясь уже вернуться домой к малому ребенку, что вытащил ее оттуда местный торговец проститутками по имени Рашид, вытащил в обмен на приманный спектакль, который Светка и разыграла перед восхищенными провинциальными дурами. Он же, Рашид, и арендовал своей бывшей рабыне наряды и украшения, не забывая взимать с нее плату натурой и поддерживать нужный уровень актерского вдохновения при помощи простых, но действенных угроз в отношении светкиной трехлетней дочери.

Но все это выяснилось уже потом, когда Колька, обеспокоенный полным отсутствием писем, выследил Светку и выбил из нее признание. Потом, когда уже было поздно, когда Геля уже бесследно исчезла, вместе со своей старшей сестрой Викой и еще шестью девушками, исчезла, войдя в ворота волгоградского аэропорта, как во врата ада, своего и колькиного. Потом… а тогда Колька и сам вел себя, как глупый мальчишка-школьник, обиженный сомнениями чересчур гордой одноклассницы. Если бы тогда он догадался сразу же выследить подлую Светку, навести справки о мерзавце Рашиде… Эх! Так просто, так просто! Почему же вместо этого он тратил время на пустые увещевания и обиды? Эх…

Обида виновата. Обида лишила его разума тогда, четырнадцать лет назад. У него в голове не укладывалось, как можно променять их безупречное счастье на какие-то побрякушки? Конечно, Колька и предположить не мог, что Геля говорит это серьезно, но тем не менее… И потом, если на самом деле она имеет в виду что-то другое, то — что? Не иначе, как надоела ей Колькина навязчивая любовь, и она просто хочет избавиться от него таким хитрым способом. Кто он, в конце концов? Обычный парень, средний во всех отношениях… что он мог предложить ей, чем заинтересовать?

— Если действительно хочешь мне помочь, то достань денег, — сказала ему тогда Гелька. — Рашид требует полторы тысячи долларов — на билеты и оформление документов. Или ты и этого не можешь, со всей своей любовью?

Это было уже чересчур. Колька вскочил и, опрокидывая по дороге стулья, вылетел из квартиры. Поняв, что хватила через край, Геля пыталась удержать его, но куда там… Слепой от боли и обиды, он выбежал из подъезда. Стоял октябрь; Колька бежал по его прохладному утреннику, не разбирая дороги. Гелька открыла окно и кричала ему вслед через весь двор, звала:

— Коля! Коля! Коля-я!!!

…Колька открыл глаза. Белобрысый малыш, улыбаясь во весь свой беззубый рот, оптимистически ковылял по самолетному проходу, а зазевавшаяся мать поспешала за ним, безуспешно пытаясь остановить:

— Коля! Коля! Ну куда же ты… остановись сейчас же! Коля!

Колька вытянул руку и поймал беглеца.

— Пусти! — обреченно сказал малыш.

— Нет, пацан, — покачал головой Колька. — Если женщина зовет, то мужчина всегда должен остановиться и выяснить, в чем дело. Ты уж мне поверь, тезка, я знаю.

Смущенно улыбаясь, подошла мать, перехватила у Кольки свое упирающееся сокровище:

— Спасибо. Никакого с ним сладу. Уж больно длинный перелет. Если бы еще прямой, а то ведь с этой дурацкой посадкой…

Колька кивнул и отвернулся, не поддерживая разговор. В иллюминаторе виднелся берег, горы, море, белые домишки, как крупинки соли на выцветшей бурой скатерти. Наверное, Кипр. Теперь уже скоро. Колька вздохнул, возвращаясь к своим невеселым мыслям. Деньги-то он тогда достал, дурак. Из принципа. Что мог — продал, где мог — одолжил. Принес, шлепнул об стол тощей пачкой зеленых бумажек, повернулся уходить… сердце разрывалось в груди, распятое на гудящих от слез ребрах. Геля налетела сзади, прижалась к спине, залепетала, зашуршала невнятным водопадом слов… ну а дальше — понятно.

Когда расставались в аэропорту, плакала. Рашид, гнилозубый шакал, стоял рядом, покуривал. Пропустив всех девушек за прилавок таможни, он повернулся к Кольке и сказал что-то мерзкое, и протянул руку для рукопожатия. А Колька был настолько оглушен своим несчастьем, что даже не врубился в смысл сказанных слов, просто автоматически пожал гаду руку и отошел. Потом-то уже понял, но опять — потом. Прямо наваждение какое-то с этими «потом». А тогда…

— Не плачь, Ромео! — ухмыляясь, сказал ему тогда Рашид. — Ищи себе другую дырку. Их тут вон сколько — только пальцем помани…

Сказал и сгинул, в Волгоград больше не вернулся. Девушек он возил через Боснию, а там заваривалась к тому времени трудная, густая, на большой крови замешенная каша. Светка объяснила:

— Навсегда он уехал. С неверными сражаться. Перед отъездом, пьяный, хвастался: всю, мол, Европу на уши поставим, в мировом масштабе.

Делать было нечего — единственный след вел в Боснию. Колька нашел нужных людей и уехал на Балканы, воевать за славянское братство. Там же, в Боснии, и осел после войны. Любимую свою он так и не нашел, но домой не вернулся. Собственно, дом для него был там, где Гелька, а вышеградская автостоянка странным образом казалась наиболее близким к ней местом.

Репродуктор кашлянул и попросил пристегнуть ремни. Под крылом впереди замаячили тель-авивские пляжи, трубы и небоскребы. Самолет, следующий рейсом Москва-Белград-Тель-Авив, заходил на посадку в аэропорту имени Бен-Гуриона.

— Температура в районе приземления сорок два градуса Цельсия, — недоверчивым тоном добавил репродуктор и замолк со щелчком, будто застрелившись от одной только перспективы оказаться в столь невообразимом пекле.

Влажная жаркая духота потной ладонью ударила Кольку в лицо, и он инстинктивно качнулся назад, в поток прохладного воздуха, льющийся из кондиционированного нутра аэропорта.

— Эй, мужчина, поосторожнее! — кто-то чуть было не наехал на него полной чемоданов тележкой. — Смотреть надо!..

Говорили по-русски; этот же язык преобладал и в зале прибытия среди встречающих. Такое впечатление, что прилетел в Москву… впрочем, возможно, это объяснялось спецификой только что приземлившихся самолетов. Колька поправил на плече лямку рюкзака и решительно вышел из кондиционированной струи. Он чувствовал себя астронавтом, делающим первые шаги по опасной поверхности неведомой планеты.

«Скафандр и в самом деле не помешал бы… — подумал Колька, вытирая со лба мгновенно выступивший пот. — Как они тут живут, интересно знать?»

«Они» невозмутимо обтекали его с обеих сторон, направляясь к стоянке. Колька пожал плечами и повернул налево, туда, где выстроились в длинную очередь машины такси.

Шофер, не вылезая из машины, приглашающе махнул рукой; Колька сел сзади и поскорее захлопнул дверь. В машине было прохладно. «Вот так и живут, — ответил он сам себе. — Из кондиционера в кондиционер…»

— Тель-Авив? — полутвердительно спросил пузатый таксист, оценивающе глядя в зеркало заднего обзора на Кольку и его видавший виды рюкзак. Колька кивнул. Шофер тоже кивнул. Затем он приподнял майку, почесал внизу волосатого живота и только после этого включил счетчик.

— Жарко сегодня… — сказал он, коверкая английские слова и тронул машину. — Ты откуда? Румыния? Украина?

Колька молчал. Он не любил таксистов.

— Ни бум-бум? — ухмыльнулся шофер, по-своему истолковав Колькино молчание. — Много вас тут, которые ни бум-бум… На стройку приехал, работать? А? Ра-бо-та?

Последнее слово он произнес по-русски.

— Заткнись и смотри на дорогу, — грубо сказал Колька и отвернулся.

Таксист обиженно засопел, приняв вид человека, оскорбленного в самых лучших своих чувствах. «Интересно, сколько времени он так продержится? — подумал Колька. — У этих тварей минута без слова за год стажа идет.»

Толстяк нарушил молчание через целых четыре минуты.

— Центральный Автовокзал?

— Что?

— Куда тебя везти? Где твой отель? У вокзала?

— «Хилтон», — сказал Колька. — «Хилтон Тель-Авив».

— «Хилтон»?.. — задохнулся таксист и посмотрел на Кольку совсем другими глазами. Недавнюю обиду он явно успел позабыть. — Ничего себе…

Колька отметил про себя реакцию шофера. Похоже, Кацо снял ему действительно хорошую гостиницу. Странный он парень, Кацо. Вообще-то, Колька даже не знал настоящего имени этого здоровенного амбала, с которым свела его судьба почти два года тому назад. Прозвище «Кацо» Колька придумал ему сам из-за едва уловимого грузинского акцента в его почти безупречном русском произношении. Впрочем, столь же безупречно Кацо звучал и на нескольких других языках, так что поручиться за его национальную принадлежность Колька не смог бы.

Что не подлежало никакому сомнению, так это искусство убийства, коим Кацо владел на поистине артистическом уровне, а также поразительное умение оказываться в абсолютно безвыходных ситуациях, куда нормальные люди не могут попасть в принципе. Понятно, что эта «ненормальность» не относилась к разряду случайностей. Скорее, наоборот, она представляла собой профессию. Кацо явно выполнял чьи-то задания, более того, пользовался чьей-то поддержкой, помощью, прикрытием. Чьей именно? — Этот вопрос не представлялся Кольке интересным. Ему-то какая разница? Меньше знаешь — дольше живешь. Важным тут было другое: у Кацо имелись обширные связи; следовательно, он мог навести справки — если не насчет Гельки, то хотя бы насчет Рашида. Дело, конечно, старое, но чем черт не шутит…

И Кацо действительно обещал помочь. Обещал дважды: сначала мимолетно, на ходу, особо не задумываясь и, видимо, даже не намереваясь ничего предпринимать — ведь обоим тогда было очевидно, что, скорее всего, им не доведется больше увидеться. Пообещал и тут же забыл и, может быть, уже не вспомнил бы никогда, если бы не случилось второго раза, после того, как хитрая, гораздая на такие шутки судьба все же свела их вместе в Старом городе Дюссельдорфа. И это второе обещание уже весило совсем иначе, потому что там, в подвале дома на рейнском берегу, Кацо задолжал Кольке целую жизнь, ни больше, ни меньше. Поди-ка забудь такое…

Так что он ничуть не удивился, когда обычно глухонемой телефон в его сторожке вдруг возвестил неожиданно резким звонком о своем воскрешении, и Колька, насилу откопав аппарат из-под груды газет, тряпок и прочего наваленного на стол хлама, услышал в трубке отдаленно знакомый голос с едва уловимым грузинским акцентом.

— Коля? — спросил Кацо и, дождавшись невозмутимого Колькиного подтверждения, продолжил:

— Похоже, я кое-что надыбал. Когда ты сможешь выехать?

— Завтра… — сказал Колька враз осипшим голосом и замолчал, пытаясь выдавить из себя необходимый вопрос. Сердце колотилось в самом горле, и оттого слова никак не могли пробиться наружу.

— Нет, не она, — пришел к нему на помощь Кацо. — Рашид.

Колька откашлялся. Кацо терпеливо ждал на другом конце провода.

— Куда приезжать? В Стамбул?

— Почему в Стамбул? — удивился Кацо. — Нет, бижу. Возьмешь билет в Тель-Авив. Обратный — через неделю. Когда будешь знать свой рейс, сразу позвони по номеру, который я сейчас продиктую. Там автоответчик; оставишь сообщение. По прилете бери такси в гостиницу «Хилтон Тель-Авив». Я закажу комнату на имя Николая Еремеева. Запомнил?

В то же утро Колька выехал в Белград.

Таксист непонятно выругался и нажал на тормоза. Серебристый пикап в соседнем ряду тоже тормозил, раздраженно визжа и тараща красные задние фонари. Похоже, завязывалась пробка. Впереди уже стояли несколько машин, кто-то бежал навстречу по обочине, предупреждающе размахивая руками. «Автокатастрофа, — подумал Колька. — Обидно, прямо перед нами. Если бы этот козел жал на газ вместо того, чтобы трындеть, проскочили бы…»

Будто подслушав Колькины мысли, «козел» снова выругался и с досадой хлопнул по рулю обеими ладонями. Машина остановилась, уткнувшись в передний микроавтобус. Колька посмотрел на часы. Если Кацо ждет его в гостинице, то задержка будет совсем некстати.

— Это надолго?

— Пока менты не приедут… — таксист добавил еще несколько хлопков по рулю.

Колька вздохнул и полез за сигаретами.

— Здесь не курят, — мстительно сказал толстяк, указывая на табличку. — Хочешь курить — выходи.

Снаружи поджидал все тот же неимоверный зной. Сизый дым автомобильных выхлопов пробулькивался сквозь него, как болотный газ через трясину. Колька с отвращением выдохнул и поскорее закурил. Стало немножко полегче. Он обошел микроавтобус и увидел их. Они сидели в кружок прямо на асфальте, взявшись за руки и глядя исключительно друг на друга, как будто вокруг не было ничего: ни раскаленного шоссе, ни пробки с раздраженными такси и злобными, вечно опаздывающими семитрейлерами, ни придорожных кустов, ни виднеющихся впереди городских домов, ни вязкой липкой жары… ничего, только они — кучка ребят в оранжевых футболках с рюкзачками. Колька подсчитал: четырнадцать. Десять парней и четыре девушки, лет по шестнадцать-семнадцать. Девчонок они посадили внутрь круга, в место, которое, видимо, казалось им наиболее защищенным, и оттого образовавшаяся на шоссе фигура напоминала гигантский оранжевый цветок, типа астры или георгина.

— Совсем оборзели… — сказал по-русски кто-то за Колькиной спиной. — Хотите демонстрировать — демонстрируйте, но зачем людей-то задерживать? Люди-то тут при чем? Я вот, к примеру, на вызов опаздываю. Сс-с-суки.

Колька обернулся. Рядом с ним стоял владелец серебристого пикапа — кучерявый мужик средних лет в джинсах и рубашке. Из нагрудного кармана торчали несколько разнокалиберных отверток и растрепанный блокнот. «Техник, небось… — определил Колька по рисунку на пикапе. — Телевизоры ремонтирует. Ему эти сумасшедшие на шоссе тоже никак не с руки, в середине-то дня…»

— А зачем это они?

Мужик посмотрел на Кольку, как на инопланетянина.

— Ты что, друг, с Луны свалился? Они ведь каждый день эти подлянки устраивают, по всей стране. Против ухода из Газы. Вот пусть бы там и сидели, в Газе. Чего они тут делают, гады? Я уже второй раз так попадаю. Кто потом за меня будет от клиента отгавкиваться? Газа ихняя?.. Руки-ноги бы им переломал, сволочам… О! Менты едут! Наконец-то!..

Со стороны Тель-Авива отчетливо слышался вой полицейских сирен.

— Как штраф вломить, так тут они всегда на месте, а когда надо — хрен дождешься… — злобно проговорил кучерявый.

Почесывая волосатое пузо, подошел таксист, похлопал Кольку по плечу:

— Быстро приехали. Долго не простоим, не волнуйся.

Ребята на шоссе стали переговариваться, очень тихо и односложно. Одна из девочек вдруг заплакала. Она чем-то напомнила Кольке Гелю: такие же прекрасные волнистые волосы и правильные черты лица. Парень в армейской панаме что-то сказал ей, очень тихо и ласково, и она часто-часто закивала, утирая слезы. Похоже, этот парень был у них за главного. Вот он произнес какую-то команду и сразу же негромко запел, раскачиваясь в такт мелодии. Остальные подхватили.

— Во, бля, концерт… — сказал кучерявый и сплюнул.

Полиция подъехала сразу с двух направлений: микроавтобус, три патрульные машины и несколько мотоциклистов. Вышел офицер, как две капли воды похожий на Колькиного таксиста — такой же толстый, волосатый, с каплеобразным пузом, нависающим над брючным ремнем. Он даже чесался точно так же, по-обезьяньи просовывая в промежность загнутую крюком руку. Офицер встал над поющим оранжевым цветком и что-то прорычал зычным командирским рыком. Пение усилилось. Протяжное и в то же время ритмичное, оно растекалось по шоссе и росло вверх, в небо, поднимаясь по ступенькам октавной лестницы. Мент наклонился, схватил одного из парней за шею, потряс, заорал в самое ухо… затем размахнулся и врезал оплеуху.

— Вот так… — одобрил кучерявый. — А чего? Сами виноваты.

Песня на мгновение запнулась, но тут же выправилась. Оранжевые пели, крепко сцепившись руками и взглядами, как будто черпая силы в глазах друг у друга. Мент тоже выпрямился, снова почесал в паху, поправил фуражку и махнул рукой. Полицейские высыпали из машин. Судя по форме, они были двух разных сортов: голубые и черные. Мотоциклисты в сапогах и в дорожных доспехах дополняли картину. Офицер прорычал еще что-то — видимо, последнее предупреждение.

— Уходите, дураки… сейчас ведь плохо будет… — пробормотал кучерявый техник. В его голосе почему-то не слышалось прежней уверенности.

Пение продолжалось все в том же протяжном и сильном ритме. Один из мотоциклистов вдруг резко присел прямо на покачивающуюся перед ним оранжевую спину, целясь коленями в почки. Одновременно он ухватил парня за шею и рванул на себя. Это послужило сигналом. Менты разинули пасти, устрашающе заорали и бросились в атаку. Песня посопротивлялась еще несколько секунд и смолкла, раздавленная лавиной полицейского рева. Оранжевая астра распадалась на глазах. Менты, рыча, раздирали ее на куски, били, топтали, уволакивали за обочину, в кювет.

«Я приехал сюда за Рашидом, — зачем-то напомнил сам себе Колька. — За Рашидом.»

— Ну зачем так-то? — сказал рядом с ним кучерявый и повторил уже громко, во весь голос:

— Зачем так-то? Бить-то зачем?..

Полицейский в голубой форме, представлявший в паре с другим таким же оцепление, обернулся и отыскав глазами говорившего, погрозил ему пальцем. Таксист тронул Кольку за локоть:

— Пойдем в машину. Жарко.

— А что ты мне-то грозишь, сука легавая? — закричал техник все так же, по-русски. — Я-то тут при чем? Я на вызов опаздываю! Меня три клиента ждут! Чтоб вы все сдохли с этим вашим Израилем!

Впереди трое полицейских размазывали по шоссе парня в армейской панаме. Тот упрямо продолжал выталкивать из себя слова давно уже умолкшей песни. Тогда один из ментов повернул его голову лицом вниз и принялся с силой елозить ею по асфальту. Парень поперхнулся и затих. Кровавый след был отчетливо виден даже с двадцати метров, оттуда, где стоял Колька.

— Гады! — заорал кучерявый. — Менты поганые! Наци!

Он просто не учел, что последнее слово звучит одинаково на всех языках. Полицейский из оцепления обернулся и, сделав несколько быстрых шагов, одним движением выдернул техника на уже опустевшее шоссе. Тот продолжал что-то кричать, но на этот раз уже на иврите, и поэтому Колька не понял. Наверное, объяснял, что он тут ни при чем, что вся эта заварушка, в сущности, его никак не касается, что ему срочно нужно на работу… ну, и так далее. Полицейский крикнул на подмогу второго мента; вдвоем они шустро заломали кучерявого, защелкнули на нем наручники и столкнули в кювет, к остальным.

— Цыпленок жареный… — задумчиво произнес Колька.

— Что? Пойдем!.. — таксист настойчиво дергал его за рукав. — Пойдем в машину! Сейчас откроют движение. Пойдем!

— Его не слушали, а взяли — скушали… — так же задумчиво закончил Колька.

Догоревшая сигарета обожгла ему пальцы; Колька отщелкнул окурок в сторону и пошел за таксистом. Если мерить время перекурами, то происшествие оказалось длиной ровно в одну сигарету. Не так уж и много.

Передние машины тронулись. Проезжая заляпанное кровью место, Колька испытал почти физическое неудобство. Ему даже захотелось приподняться на сиденье. Вмазанная в асфальт песня близким эхом звучала у него в голове. В кювете, охраняемые полицейскими, валялись избитые обрывки оранжевой астры. Стояла только одна девочка — та самая, похожая на Гельку. На лице у нее застыло совершенно спокойное, немного даже отрешенное выражение, какое бывает у людей, вслушивающихся в негромкую скрипичную мелодию. Она стояла неподвижно, слегка наклонив голову и перебирая оранжевую ленточку скованными за спиной руками. Колька тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ему ли влезать в чужие проблемы? В конце концов, он приехал сюда за Рашидом.

Глава 2

Мартель в «Хилтоне» подавали так, как надо — в хрустальном, сильно расширяющемся книзу бокале на толстой короткой ножке. Удобно пристроив его в ладони, Берл поболтал по кругу прозрачную янтарную жидкость, вдохнул аромат коньячных паров и зажмурился от удовольствия. Отпуск так отпуск! Непривычное, надо сказать, слово. За годы своей службы Совету он ни разу даже не заикался на эту тему. Поэтому Мудрец прямо-таки глаза вытаращил, услышав его просьбу.

— Неделю, Береле? Ты просишь у меня целую неделю? Зачем тебе такая прорва времени? Можно подумать, что ты не отдыхаешь в перерывах между заданиями…

Ну не вредный ли старикан? «В перерывах между заданиями…» — надо же такое сморозить! «Можно подумать!..» Можно подумать, что это состояние сжатой до упора пружины хоть отдаленно похоже на отдых. Можно подумать, что можно назвать отдыхом эту постоянную готовность немедленно, взрывом, распрямиться, сорваться с места в любой час дня или ночи и лететь, бежать, мчаться в любую сколь угодно дальнюю дыру, по дороге лихорадочно соображая, как добраться до цели и отгоняя при этом неизбежные мысли о том, что на этот раз уцелеть не удастся — отгоняя по той простой причине, что о таких второстепенных материях, как собственная жизнь, можно позволить себе размышлять только после того, как задание выполнено. Ничего себе «отдых», ядрена шишка…

— Удивляюсь я вам, Хаим, — ответил он тогда Мудрецу. — Отчего вы не засчитываете в счет отпуска и те минуты, а течение которых мне удается поспать в процессе задания? Случается ведь и такое, что я выкраиваю часок-другой в неделю на то, чтобы тут и там прикрыть веки. Имею, представьте себе, такую непозволительную наглость.

Старик обиженно засопел.

— Вам бы все шуточки шутить, молодой человек, — сказал он, переходя на «вы». — Послушать вас, так мы только и думаем о том, как бы посильнее ущемить вашу драгоценную персону. Хотите отпуск — пожалуйста. Думаю, что и мне будет полезно отдохнуть от вас целых три дня.

— Семь дней, — поправил его Берл. — Ваш склероз определенно прогрессирует, Хаим. В неделе семь дней, а не три. И предупреждаю вас — даже не пробуйте меня разыскивать. Пейджер я отключу. Отпуск — так отпуск.

Мудрец покачал головой и уставился на Берла, блестя толстыми стеклами очков. Зрачки его метались в роговой оправе, как две сумасшедшие белки.

— Ты ведь не планируешь какую-нибудь очередную глупость, а, Береле? Если тебе нужна моя помощь, то почему бы…

— Нет-нет, спасибо, — перебил старика Берл. — Ничего особенного. Да не сходите вы с ума, Хаим, ничего со мной не случится. Скорее всего, мне и из Страны выезжать не придется. Так, личные дела местного значения…

Мудрец снова покачал головой. Вообще говоря, его сомнения можно было понять — обычно у Берла никаких «личных дел» не имелось. Тем более, таких, которые требовали бы недельного отпуска. Но и отказать своему безотказному сотруднику старик не мог. И вот, пожалуйста, факт налицо! Берл с наслаждением отхлебнул крохотный глоток и языком размазал коньяк по небу. Мм-м… И вот он сидит здесь, в лобби «Хилтона», потягивает «мартель» из правильного бокала, а пейджер не только отключен, но и надежно заперт дома в нижнем ящике стола. Что и говорить, настоящий отпуск!

Самое же ценное заключалось в том, что ему предстояло провести таким образом целую неделю, семь дней без малого. И не просто провести, но отдать, наконец, должок, исполнить обещание, данное им странному парню по имени Колька Еремеев. Бог свидетель, это было нелегко. Проще сыскать иголку в стоге сена, чем следы девушки, вывезенной четырнадцать лет назад из Волгограда в Боснию торговцами живым товаром. Сначала Берл искал именно ее, Гелю. Задача осложнялась еще и тем, что его собственный отдел имел дело исключительно с террористами, а криминалом занималась смежная группа. Спасибо Мудрецу — помог, замолвил словечко. Несколько месяцев поиска по всей Европе не дали никакого результата, и тогда Берл сделал то, с чего следовало начинать: переключился на поиски торговца, умыкнувшего Колькину невесту.

Как это часто бывает, перерыли целый континент, а след обнаружился прямо под носом. На прошлой неделе Берлу позвонил Стив из криминального отдела. Боснийский торговец женщинами по имени Рашид действительно существовал, более того, существовал в Израиле, и до совсем недавнего времени успешно занимался своим прибыльным ремеслом. Попал он сюда давно, в разгар последней балканской войны, в составе группы в несколько сотен боснийских беженцев-мусульман. Их завез тогда в Страну некий депутат кнессета — перед выборами, в расчете получить голоса арабских избирателей. Голосов-то он не получил, но криминала добавил. Как это обычно и происходит, гуманитарная помощь в первую очередь досталась бандитам и прохвостам, а вовсе не тем, кому она предназначалась на самом деле. В числе прочих Рашид получил вид на жительство, осмотрелся месяц-другой и вернулся к прежнему бизнесу.

В ту пору торговля людьми была намного безопаснее, чем в позапрошлом веке, когда англичане, поймав работорговцев в море, без лишних разговоров вздергивали их на рее. Но лет пять назад в кнессете наконец зашевелились, приняли соответствующие законы, и у полиции впервые появилась легальная возможность брать подонков за жабры. В этот момент многие из них решили сменить специализацию. Рашид тоже довольно быстро исчез с рынка. По мнению Стива, теперь он занимался игорным делом, примкнув к одной из крупнейших мафиозных семей Израиля. Где именно следовало его искать, Стив не знал, но мог дать несколько хороших советов.

Берл советы выслушал, поблагодарил и набрал номер Колькиной автостоянки. Конечно, Берлу не составило бы никакого труда решить вопрос самостоятельно, но как можно было лишить Кольку права на участие в столь важной для него охоте?

Берл снова отхлебнул коньяку и взглянул на часы. Четверть пятого. Время еще есть. Пусть парень передохнет после перелета, примет душ и все такое… Колька приехал в «Хилтон» в половине четвертого, зарегистрировался и сразу поднялся в номер. Берла он, конечно, заметил, но виду не подал, прошел мимо, не моргнув глазом. Молодец он все-таки, этот Колька. Не то чтобы надо было от кого-то прятаться, но вся суть тут в принципе: делай только то, что сказано, не умничай. Ведь сказано было что? — сразу по прилете взять такси и прибыть в гостиницу. А насчет того, чтобы в гостиничном лобби бросаться на шею к Берлу с криком «здрасте, я приехал», не говорилось ровным счетом ничего. И в этой безоговорочной Колькиной точности чувствовалось редкое сочетание такта, профессионализма и уважения к партнеру. Отпуск определенно обещал быть удачным.

Берл допил коньяк и пошел к лифту. Дверь Колькиного номера оказалась незапертой. Берл постучал.

— Открыто!

Колька сидел на краешке кровати. Неразвязанный рюкзак лежал у его ног. «Черт! — подумал Берл. — Какой там душ… парень тут с ума сходит, а ты коньяки распиваешь…» Колька поднял на него спокойные голубые глаза.

— Привет, Кацо, — сказал он, пожимая Берлу руку. — Я думал, что ты уже никогда не поднимешься. Где Рашид?

— Погоди, Коля, — улыбнулся Берл. — Не так быстро.

Они ехали на север по береговой магистрали. Стоял самый что ни на есть час пик, и на переполненном шоссе яблоку негде было упасть без того, чтобы немедленно попасть под колесо. Тесная колонна автомобилей терпеливо продвигалась вперед, покорно замирая перед светофорами, неохотно уплотняясь и с готовностью разреживаясь на восьмерках путевых развязок. «Конечно, надо было выехать попозже, — подумал Берл. — Да разве этого удержишь…» Он покосился на молчащего Кольку. Тот явно не стал разговорчивей за прошедший год. В течение последнего часа они ухитрились не обменяться ни единым словцом. Хорошо хоть радио выручало, с успехом тараторя за десятерых.

После Нетании движение поредело, и Берл облегченно вздохнул. Но радость его оказалась преждевременной: не доезжая до Ольги, они уперлись в глухую, стоячую пробку.

— Ну вот, приехали… — с досадой сказал Берл. — Теперь надолго. Говорил я тебе — рано? Говорил — в пробках настоимся? Сидели бы сейчас в гостинице, коньячок попивали…

Колька покачал головой:

— Не боись. Это ненадолго. Один перекур, максимум два.

— А ты-то откуда знаешь? — удивился Берл. — Ты здесь без году полдня.

— А чего тут знать… Ментуры на дорогах, что грязи. Я, когда из аэропорта ехал, видел, как они этих ребят лупили. У них тут прямо война какая-то.

— Каких ребят?

— Ну, этих… оранжевых.

Берл удивился еще больше. Вот так Колька! Не в бровь, а в глаз… А впрочем, что тут такого странного? Насильственная депортация поселенцев из Газы должна была начаться со дня на день, страна бурлила, разделившись на два лагеря, несанкционированные протесты подавлялись быстро и безжалостно. Скорее, трудно этого не заметить, даже стороннему наблюдателю. Так что и поражаться особенно нечему.

Берл тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Как и любой израильтянин, он давно выработал в себе спасительное умение отключаться от невозможной реальности постоянной вялотекущей войны. В конце концов, отпуск у него или не отпуск? Но веселое утреннее настроение никак не возвращалось.

Вздохнув, Берл поискал помощи у радио, но радио, как назло, пропикало шесть и сменило музыку на депрессивные последние известия, причем на всех станциях одновременно. Он поскорее убрал звук. Надо было взять с собой пару-тройку хороших дисков, да где ж там, не подумал вовремя… вот теперь и мучайся, стоя в пробке в этом паршивом арендованном «фокусе» — без музыки и с глухо молчащим Колькой на соседнем сиденье. И если бы еще просто молчал, а то ведь время от времени открывает рот — для того лишь, чтобы напомнить о какой-нибудь местной пакости.

— Вот видишь, — сказал Колька. — Уже поехали. Быстро здесь менты работают. Да не вздыхай ты так, Кацо. Я тебе вагон коньяку пригоню. Или в чем там его возят, в цистернах? Ты мне, главное, Рашида найди, а уж дальше я сам.

Они медленно миновали место демонстрации, где полицейские заталкивали «оранжевых» в автобус. На обочине валялись сломанные транспаранты и флаги.

— Ну, что я тебе говорил? — напомнил Колька. — Знать бы, чего они хотят? И за что их менты давят?

— Давай-ка, лучше послушаем радио, — мрачно предложил Берл, игнорируя Колькины вопросы.

Последние известия закончились, и теперь можно было добавить громкости без особого опасения услышать что-либо неприятное. Во всяком случае, на некоторых волнах.

Они свернули на 65-е шоссе и дальше двигались без задержек. Плоский прибрежный ландшафт сменился холмистой местностью. Горизонт перед ними постепенно темнел, мягкие сумерки сползали на землю, зажигая фонари, засвечивая огонь в окнах домов по обеим сторонам пути. Не доезжая нескольких километров до Умм-эль-Фахма, Берл повернул направо. Скоро асфальт кончился; теперь машина переваливалась с кочки на кочку по разбитой грунтовой дороге. Грунтовка была абсолютна пуста. Справа и слева цеплялись за склон чахлые сосны. Наконец впереди замерцали огоньки небольшой арабской деревни. В деревню Берл въезжать не стал, а повернул в объезд, туда, где на отшибе стоял длинный каменный барак без окон. Рядом с бараком, вплотную к массивным, глухо запертым воротам, виднелась сторожевая будка, вроде той, в которой Колька коротал свои вышеградские ночи.

Остановив машину, Берл достал из-под сиденья «глок» с навинченным глушителем и запасную обойму.

— Держи, Коля. Без крайней нужды не пали, но и жалеть тут тоже особо некого. Бандит на бандите, полицию звать не станут. Да она сюда и не сунется. Принцип простой: видишь угрозу — мочи, не думая.

Колька кивнул и сунул пистолет за пояс, под рубашку. Они вышли из машины. Зной к ночи немного высох — в воздухе уже не чувствовалась тяжелая банная влажность, но ветра не было вовсе, и дышалось по-прежнему тяжело. Берл потянулся, расправляя спину, и вразвалку пошел вдоль барака к сторожке. Там, внутри, уже наметилось какое-то шевеление: в окошке двинулась тень, дернулась занавеска. Подойдя к двери, Берл постучал — громко, уверенно.

— Эй, вы!.. выходите, дело есть… — он говорил по-арабски.

— Кто там? — голос из-за двери звучал приглушенно, с сомнением.

— Открывай! — так же уверенно крикнул Берл и отступил в сторону. Свой «глок» он держал наготове, прижав его к правому бедру.

Дверь, помедлив, распахнулась. Вышли двое — сухой тощий старик в кафие и сером, в полоску, пиджаке поверх застиранной галабии и коренастый длиннорукий парень в джинсах и футболке. На футболке красовался зеленый исламский самолет, врезающийся в одну из башен-Близнецов и надпись: «I Love New York».

— Как жизнь, бандиты? — приветливо осведомился Берл. — Мне бы Мугинштейна, на пару слов. Знаете такого?

Арабы переглянулись. Мугинштейна, а проще говоря, Муги, в Стране знали все: он возглавлял одну из двух враждующих друг с другом семей, которые на пару контролировали весь израильский подпольный игорный бизнес.

— А вы кто будете? Из полиции?

Говорил старик; молодой, набычившись, напряженно держался сзади. Правая рука его чуть заметно подрагивала, как у стрелка в финальной сцене ковбойского фильма.

— Полиция… шмалиция… какая разница, бижу? — улыбнулся Берл. — По-твоему, кроме ментов с Муги и поговорить некому? Ты бы пока что посоветовал своей обезьянке не слишком дергаться, а то ведь так он до Нью-Йорка не долетит.

— Да что ты его слушаешь, Раед? — вмешался молодой. — Они даже не из полиции. А ну, пошли прочь, мать вашу…

Сзади раздались два быстрых щелчка, голова коренастого резко дернулась назад, и он сполз вниз, оставляя на стене темный неровный след. Старик отшатнулся, в ужасе глядя на Колькин пистолет.

— Ай-я-яй! — Берл сокрушенно покачал головой. — Я ведь предупреждал… Жаль парня. Нью-Йорк любил, хотя и странною любовью. Только знаешь, отец, не нужны Нью-Йорку такие любители, ты уж поверь мне на слово. Так как насчет Муги?

Старик сглотнул слюну.

— Где я тебе возьму Муги? — проговорил он дрожащим голосом. — Муги далеко, в Тель-Авиве. А я человек маленький, мне до Муги, как до неба.

— Человек ты, точно, маленький, — с готовностью подтвердил Берл. — Зато склад у тебя большой. Открывай ворота, бижу, показывай хозяйство… Тебя как зовут — Раед? Не жмись, Раед. Сам понимаешь, ворота мы откроем, не ключом, так гранатой. Так что давай лучше по-хорошему.

Араб подумал и полез в карман за ключами. Замков было несколько; старик долго возился с ними, жалобно поскуливая и поминутно роняя на землю звенящую связку.

— Зачем ты парня-то застрелил? — шепотом спросил Кольку Берл. — Я ж говорил: только, если видишь угрозу.

Колька пожал плечами:

— Я угрозу по глазам вижу, Кацо. У него там наверняка сзади ствол притырен. Рукой за спину дернулся, ну я и…

— Эх, Коля, Коля… это ж он так, в ковбоев поиграть захотел. Ладно, чего уж теперь… Пойдем, посмотрим на дворец Шехерезады.

Старик справился наконец с замками, сбросил щеколду и теперь, переминаясь с ноги на ногу, стоял возле входа в барак.

— Ну что ты мнешься, бижу? — сказал Берл. — Открывай.

— Подумай, что делаешь, — сторож умоляюще сложил руки. — Не жалеешь меня, так хоть себя пожалей. Муги тебя из-под земли достанет…

Решительно отодвинув старика, Берл распахнул ворота и, пошарив по стене, повернул выключатель. Зажегся свет, заиграл, забегал тысячами солнечных зайчиков по мониторам игральных автоматов, по разноцветным кнопкам «одноруких бандитов», по зеленому сукну столов. Склад содержался в образцовом порядке. Новенькие «машины удачи» стояли в несколько ярусов, ровными рядами, заботливо укрытые полиэтиленовой пленкой. Прямо напротив входа расположились подержанные автоматы, очевидно требующие ремонта или подновления.

— Ну что, Коля, впечатляет? — Берл обвел склад широким жестом, как музейный экскурсовод. — Смотри, вот она, основа Мугиного игорного королевства. Без этого сарайчика ему и полгода не простоять — сожрут конкуренты. Да… Помнишь сказку про Кащея и его смерть? Где она там была? На острове Буяне, под дубом, в сундучке… как там дальше?

— Яйцо? — неохотно предположил Колька.

— Яйцо так яйцо… — Берл подошел к длинному ряду стеллажей, где на полках лежали аккуратные картонные коробки. — Тогда, значит, так: деревня сойдет за остров Буян. Дуб… ну, скажем, старикан наш — чем не дуб? Сундучок ясно — барак этот чертов. Ну, а яйцо, стало быть…

Он снял со стеллажа коробку и открыл ее. Внутри, поблескивая корпусами микросхем, лежала электронная плата. Берл вынул плату и одним движением разломил ее пополам. Старик-сторож взвыл, как будто его прижгли каленым железом. Берл усмехнулся.

— А яйцо, Коля, — вот эти стеллажи. Электронные мозги игральных машин. Поэтому-то наш дуб так и сокрушается. О напарнике своем меньше жалел, обрати внимание. Потому что напарник, хотя и любил Нью-Йорк, не стоил ни шиша, а эта маленькая платка, которую я только что сломал, стоит десять тысяч долларов, никак не меньше…

Он взял с полки вторую коробку и бросил ее на пол. Сторож вскрикнул и, вытягивая вперед дрожащие руки, кинулся поднимать, но не успел. Берл со смачным треском впечатал в коробку каблук.

— Ну что, Раед? — Берл протянул руку за следующей коробкой. — Будем с Муги разговаривать или как? Не боишься ошибиться? Мы-то с другом уйдем, а тебе оставаться. А ну как Муги узнает, что все его добро из-за тебя на слом пошло?

— Погоди! — взмолился сторож. — Не надо! Хочешь поговорить с Муги — хорошо, я позвоню. Только не ломай, ради Аллаха!

— Ну, разве что ради Аллаха… — смилостивился Берл. — Звони боссу, отец, не тяни, а то вдруг передумаю.

Стационарный телефон висел на стене около выключателя. Старик снял трубку и принялся лихорадочно тыкать пальцем в кнопки. Дозвонившись, он несколько раз сказал «алло!» и повернулся к Берлу, будто спрашивая его, что говорить.

— Говори все, как есть, бижу, — ласково посоветовал Берл. — Всю правду: мол, напали, такие-сякие, убили обезьянку и теперь хотят с Муги говорить, а иначе, мол, все платы перетопчут, до единой.

Сторож затравленно кивнул и начал говорить. Ему пришлось повторить рассказ в несколько заходов. Видимо, собеседники на другом конце провода сменялись, причем в сторону повышения бандитского статуса, потому что с каждым разом бедняга звучал все испуганней. С последним боссом он общался, согнувшись от ужаса в три погибели и щелкая некстати выпадавшей вставной челюстью. Изложив свою историю, сторож замолк и далее только проникновенно кивал. Берл уже почти потерял терпение… но тут старик глубоко вздохнул и осторожно повесил трубку.

— Что такое? — ошарашенно спросил Берл. — Где Муги? Я тебя предупреждал, старый хрыч…

— Сейчас, сейчас… — замахал руками араб, показывая на телефон. — Сейчас он сам позвонит. Сам! Муги!

В его голосе слышался священный трепет.

— Ну, если врешь… — начал было Берл, но тут раздался звонок, и он снял трубку. — Муги?

— Ты кто? — спросил высокий удивленный фальцет. — Ты знаешь, что тебе теперь будет? Хочешь, расскажу?

— По руке погадаешь? — жизнерадостно поинтересовался Берл. — Мне вообще-то нужен Муги, я цыганку не заказывал.

— Что ты хочешь?

— Меняться.

— Меняться?

— Меняться. У меня есть что-то, что очень нужно тебе. У тебя есть что-то, что очень нужно мне. Честный обмен.

— И что же у тебя есть?

— Твой склад и два сторожа к нему, впридачу. Один, правда, все молчит да жмурится. Зато второму еще целых три года до ста двадцати.

Муги рассмеялся.

— Знаешь, что я сейчас сделаю? — сказал он вкрадчиво. — Я сделаю пару звонков, и к тебе через четверть часика подъедет десяток арабонов с «калашами». Ты уже труп, парень. Но семью свою еще можешь спасти… если вот прямо сейчас застрелишься. Обещаю детей не трогать. Жену тоже отпущу, после того, как она в борделе ущерб отработает. Идет?

— Скучный ты человек, бижу, — вздохнул Берл. — Значит, не будешь меняться? Ну, как хочешь. А я, кстати, сирота бессемейный. Обошло меня личное счастье, Муги, обошло… как с белых яблонь дым. Веришь ли, одно осталось в жизни удовольствие: смотреть, как склады горят. Вот и на твой склад посмотрим. У нас тут парочка канистр припасена — эх, весело побежит! А арабонов твоих я подожду, не волнуйся. Ты их только заранее сосчитай, чтобы знать, сколько могил заказывать. Бывай, Буги-вуги… или как тебя там.

Он нажал на рычаг. Телефон почти сразу же зазвонил снова. Берл подождал с полминуты и ответил.

— Что тебе надо? — Муги тяжело дышал в трубку.

— Ну наконец-то! — обрадовался Берл. — Приятно иметь дело с разумным бандитом. В кино-то вы все такие сволочи… В общем, так. Есть у тебя шестерка по имени Рашид. До этого шлюх возил. Отдай его мне. Ты мне Рашида, я тебе — склад.

— Только и всего? — Муги недоверчиво хмыкнул. — Весь этот балаган из-за одного Рашида? Да бери его, кому он нужен?

— Нет, бижу. Ты его возьмешь, а не я. Вот прямо сейчас возьмешь и сюда пришлешь, упакованного по всем правилам.

— Где я его тебе сейчас найду? Сам ищи.

Берл нетерпеливо крякнул.

— Упрямый ты тип, бижу. Тяжело с тобой. Ты, наверное, мать при рождении угробил, а теперь жены от тебя каждый год уходят, да? Слушай сюда, дешевка, повторять не стану. Даю вам три часа. Если до десяти тут не будет Рашида, я начну топтать твою электронику — по плате в минуту. А станешь со мной в игры играть — взорву все к чертям, горилл твоих перестреляю, а потом и до тебя доберусь. Понял?

Не дожидаясь ответа, Берл повесил трубку. Старый араб смотрел на него скорее подобострастно, чем испуганно. Он еще никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так разговаривал с самим Муги, всесильнее которого были разве что Аллах и его пророк на земле — Мухаммед. Теперь в их могучую тройку вклинивался этот здоровенный парень — как раз между Мухаммедом и Муги. Он не блефовал и ни капельки не походил на сумасшедшего или недоумка. Такие вещи сразу видны. У человека, привыкшего к многолетнему рабству, есть безошибочное чутье на настоящего хозяина. Старик быстро наклонился и поцеловал Берлу руку.

— Ты что, отец? — удивленно произнес Берл, не подозревавший о сложных чувствах старого сторожа. — Не бойся, мы тебя не тронем. Хотя связать придется — исключительно для твоей же пользы. Принеси-ка несколько веревок покрепче.

Он повернулся к Кольке, терпеливо ожидавшему объяснений. Из всех Берловых переговоров, которые происходили на арабском и на иврите, он понял только одно слово: «Рашид».

— Ну вот, Коля, — сказал Берл. — Ситуация простая. Местный Кащей обещал отдать нам Рашида в обмен на этот сундучок. Мы, значит, оставляем склад нетронутым, а за это получаем твоего лучшего друга. Правда, не на блюдечке с голубой каемочкой, а в багажнике, связанным и с кляпом во рту. На все про все я им дал три часа. Как тебе такой вариант?

Колька с сомнением покачал головой:

— И ты им веришь?

— Конечно, нет, — Берл улыбнулся. — То есть Рашида-то они, скорее всего, привезут — как приманку и чтобы добром не рисковать. Поставь себя на место Кащея: а вдруг мы такие параноики, что заминировали сарай? Меньше всего он хочет видеть свой склад горящим. А Рашид — пешка, он одной электронной платы не стоит. Так что Рашида нам Кащей отдаст, только ради того отдаст, чтоб подальше от своего сундучка отвести. Мол, забирайте, ребята, вашу куклу и дуйте отсюда из моей песочницы. Все, вроде, по-честному. Одна проблема: нельзя ему нас отсюда живыми выпускать. Во-первых, мы его обидели этим хамским наездом. Такое простить — в слабаки записаться, а слабость в его мире опаснее рака. Во-вторых, где гарантия, что мы не продолжим шантаж? Найти новый остров Буян можно, но требует времени и средств… Ну? Что бы ты делал на его месте?

— На его месте? — переспросил Колька. — Оставил бы засаду в начале грунтовки. Пару снайперов и мину для страховки.

— О! — Берл одобрительно поднял палец. — Считай, что свой первый экзамен по кащееводству ты сдал на «отлично». Переходим ко второму. Придется тебе сегодня, Коля, побегать, уж извини. В багажнике на месте запаски есть лекарства от кащейства, целая аптека. Бери что глянется, только мне чуток оставь. И сразу, не задерживаясь, дуй пешим ходом в начало грунтовки. Все, кого они там в засаде оставят — твои, дарю. А я тут разберусь. Но постарайся не шуметь раньше времени, ладно? Тихо работать можно, а стрельбу не поднимай, пока я не начну.

Колька молча кивнул и, не оглядываясь, пошел к машине. В багажнике лежали два штурмовых автомата «тавор», запас амуниции, боевые ножи и пара приборов ночного видения. Прислонясь к стене, Берл смотрел, как Колька выбирает себе снаряжение. Нечасто такой напарник попадается, это точно.

— Господин, господин…

Берл обернулся. Сторож стоял перед ним, подобострастно согнувшись и протягивая веревки.

— Слушай, бижу, — сказал Берл, прищурившись. — А если я тебе сейчас прикажу петлю на шею накинуть? Тоже сделаешь?

Старик непонимающе моргнул. «Мой со всеми потрохами, — подумал Берл. — Пока я сильнее, понятное дело. Но, не дай Бог, сила окажется на его стороне — тут уже пощады не жди. Нет такого раба, который не мечтал бы стать господином. Самое пакостное в рабстве — не господа, а рабы. На них-то оно и держится.»

Он милостиво потрепал сторожа по щеке.

— Ладно, не дергайся, это я пошутил… — Берл взял веревку и связал арабу руки спереди. — Не болит? Нет? Видишь, какой я добрый хозяин… Будешь и дальше себя хорошо вести — развяжу. А пока так посидишь. Иди в будку, бижу, и жди там. Только без глупостей, ладно?

Сторож поспешно закивал.

— Ну вот и молодец, — Берл похлопал его по плечу. — У тебя жена есть? Дети?

— Четыре, — пробормотал сторож.

— Маловато что-то — четверо детей, — усомнился Берл. — В деревенской-то семье…

— Нет, — помотал головой старик. — Четыре жены. А детей — много. И внуков.

Берл рассмеялся.

— Ну вот… а то я уж было удивился. Тогда слушай главное: что тебе надо делать, чтобы к своим женам живым вернуться. Муги сюда приедет, никуда не денется. Но веры ему нету: бандит, он бандит и есть. Так что склад я заминирую, а сам в сторонке буду. А ты в своей сторожке сиди и не высовывайся. Высунешься — убью, глазом не моргну.

Старик сглотнул слюну.

— Сидеть тебе долго, — продолжал Берл. — Может, полтора часа, может два. Но ты ведь терпеливый, правда? Выйдешь, когда твои друзья подъедут, ни раньше, ни позже. Почему не раньше — я уже сказал. Почему не позже? Потому что будка твоя очень близко к бараку стоит. Когда барак взорвется, то и ты сгоришь. А взорваться он может, если Муги станет со мной в игры играть. Вот это ты ему и передашь, слово в слово. «Так, мол, и так, — скажешь, — дорогой Муги, хотят эти звери видеть Рашида, а иначе взорвут твой склад.» Повтори.

Сторож послушно повторил.

— Молодец, — похвалил его Берл. — Пусть покажут Рашида так, чтобы я его увидел.

— А где ты будешь? — осторожно спросил старик.

— Да тут, в округе… — сказал Берл, обводя рукой сразу всю ночь, тесно обступившую скудный пятачок света у входа в барак. — Ты вот моего друга не видишь, правда? А на самом деле он где-то здесь…

Берл повторил свой жест. Араб благоговейно кивнул.

— Дальше пусть положат Рашида в нашу машину, в багажник. Чтоб мы могли спокойно сесть и уехать. Такие условия. Честный обмен. Повтори.

— Положить Рашида в багажник твоей машины. Честный обмен, — повторил сторож.

— Все правильно, — заключил Берл. — А теперь — марш в свою будку.

Конечно, минировать склад он не собирался — ни к чему. Угроза всегда страшнее ее осуществления. А вот о выборе хорошей позиции стоило позаботиться заранее. Берл взял из багажника прибор ночного видения, повесил на плечо «тавор» и, не торопясь, обошел площадку вокруг склада. На всякий случай он не выпускал из виду освещенный проем двери в сторожку. Бедняга навряд ли мог отважиться на попытку бегства, но — чем черт не шутит. Старик входил в Берлов план в качестве важной составляющей. «Когда все закончится, подарю ему этот склад, — подумал Берл в приливе щедрости. — Пусть семью порадует. Все-таки четыре жены; отдувается мужик за других на старости лет… у меня, вон, и одной нету.»

На западной стороне площадки, в нескольких метрах от грунтовки Берл обнаружил подходящую группу старых рожковых деревьев. Он сел на землю, прислонился спиной к стволу и удовлетворенно вздохнул. Отсюда открывался превосходный вид на освещенное пространство перед складом и на сторожку. Берл взглянул на часы: восемь. Можно покемарить вполглаза. Он тщательно настроил свой слух на многочисленные мелкие составляющие окрестной тишины: легкий шелест листвы, треск цикад, комариный звон, дальний собачий лай… и прикрыл веки, готовый перейти в немедленное бодрствование при первом же постороннем звуке. Разве отпуск можно счесть удавшимся без хотя бы одной мирной ночевки на природе?

Звук двигателей приближавшихся автомобилей Берл услышал заранее, минуты за три до того, как увидел яркий свет фар, мелькающий по стволам деревьев. На площадку перед складом медленно въехали две машины: БМВ и «лендровер». Джип остановился на самом выезде с грунтовки, метрах в десяти от Берла, а «бумер» проехал немного подальше и затормозил прямо напротив открытых ворот склада. Защелкали, распахиваясь, двери; из БМВ вышли четверо. Берл присмотрелся — с пистолетами, но без автоматов.

«Без автоматов — значит, без проблем, — весело подумал он, подмигивая в темноту. — Но где же мой старикан?»

Рядом с ним приглушенно урчал мотором «лендровер». Невозможно было разглядеть что-либо за его затененными окнами, но это нисколько не беспокоило Берла. Сколько их там может быть? Четверо?.. пятеро?.. ерунда. Невелика армия у легендарного Муги. Хотя, сколько людей можно набрать за столь ограниченное время?

— Эй! — прокричал высокий парень в светлой безрукавке. Он стоял, опираясь на надежный «бумеров» бок, скрестив ноги и поигрывая пистолетом. — Кто-то тут меняться хотел?

«Глупыш, — почти ласково подумал Берл, изучая его в оптический прицел «тавора». — Зачем сам себе ноги заплел? Как же ты теперь убегать будешь?»

Из сторожки на полусогнутых вышел сторож и остановился, выставив перед собой связанные руки.

— Не стреляйте! — закричал он умоляюще. — Это я, Раед!

— Это я, жопа! — дурашливо передразнил его высокий.

Его товарищи заржали, в восторге хлопая себя по бедрам. Старик тем временем подошел вплотную к машине. Теперь он говорил тише, и Берл не мог слышать его диалога с высоким парнем из-за дальности расстояния. Наконец, высокий сунул пистолет за пояс и вразвалку пошел к «лендроверу». Опустилось вниз тонированное стекло. На ближнем к Берлу сиденье рядом с водителем сидел человек лет шестидесяти с полным породистым лицом.

— Слышь, Муги, — сказал высокий, подходя и облокачиваясь на капот джипа. — Они где-то здесь прячутся, в кустах. Вроде как на мушке нас держат, а склад заминирован. Хотят видеть Рашида. Хотят, чтобы мы его в ихнюю тачку переложили. Иначе взрывают. Отдать?

Муги провел рукой по короткой седой шевелюре. На лице его застыла брезгливая гримаса.

— Конечно, отдай. Мы его затем сюда и привезли, разве нет? И шевели копытами, что ты еле ходишь? Нет у меня лишних ночей, понял?

Парень стер с лица улыбку и заторопился назад, к «бумеру», по дороге отдавая команды своим приятелям. Блеснула, откидываясь, крышка багажника; двое «быков» наклонились и выдернули наружу худого малорослого мужичка с кляпом во рту и руками, связанными за спиной. Берл не мог видеть его лица, но, судя по отчаянному сопротивлению, пленник был в ярости.

— Стоять! — заорал высокий и с размаху заехал мужику в челюсть. Тот мотнул головой и обмяк.

— Эй, вы! — слепо вглядываясь в темноту, высокий парень сделал полный оборот. Рядом с ним двое бандитов держали под руки бесчувственное тело пленника. Грубо ухватив его за волосы, высокий повернул голову мужика лицом к свету. — Смотрите! Узнаете эту падаль? Забирайте! Ваша! Ну? Берете?..

Берл поморщился в своем укрытии под деревьями. В глупой театральности момента было что-то безнадежно безвкусное, как в блатной песне про мать-старушку. Над площадкой зависла неестественная тишина. Даже цикады удивленно молчали. Только связанный мужичок, успевший прийти в себя во время идиотской актерской паузы высокого бандита, встрепенулся и тоненько, по-собачьи заскулил. Первым не выдержал Муги. Он выругался и заорал, высунув голову из окна «лендровера»:

— Ну чего вы ждете, кретины? Кладите его в багажник! Да не туда, не в «бумер», мать вашу так! Несите его в «фокус»! В «фокус»!

Бандиты, не скупясь на тумаки, дотащили своего упирающегося пленника до Берловского «фокуса», запихнули его в тесный багажник и захлопнули крышку. «Ну вот и все, — подумал Берл. — Теперь наш выход. Маэстро, туш!»

Первые движения в атаке всегда делаются по плану, как будто на счет внутреннего метронома. Это потом уже действуешь по наитию, но сначала — нет… сначала, как в балете, раз-два-три…

Раз-два! — два быстрых шага в направлении джипа. Три! — граната в открытое окошко, мимо изумленного породистого лица. Четыре-пять! — прыжком назад, к деревьям, одновременно вскидывая к плечу автомат. Шесть-семь! — беглый огонь одиночными по идущим назад к БМВ «быкам»…

Граната взорвалась точно между шестью и семью и смешала классическое течение Берловского балета. Дальше пошел уже современный аритмичный танец. На всякий случай Берл всадил длинную очередь в горящий «лендровер» и поменял позицию. Впрочем, последнее выглядело излишним. Двое оставшихся бандитов в панике палили наобум святых из своих пистолетиков. Даже в пылу схватки Берл ощутил некоторую неловкость. Бой был откровенно неравным: пистолеты блатных «быков» против армейской штурмовой винтовки с лазерной оптикой. Он перебежал к углу барака, сменил магазин и закончил дело несколькими точными выстрелами.

Последним упал высокий «актер» в светлой безрукавке — сполз на землю по лакированному боку своей машины, удивленно раскрыв рот и глядя стекленеющими глазами на новую, невидимую живым сцену. Берл подошел к нему, сочувственно покачал головой:

— Ничего личного, бижу. Актер из тебя, прямо скажем, хреновый, но пулю ты получил не из-за этого. Хотя, как знать, как знать…

Сторож лежал у входа в барак, прикрывая голову руками.

— Эй, отец! — позвал его Берл по-арабски. — Вставай, война кончилась. Переходим к стадии мирных переговоров.

Старик не двигался. Берл наклонился и перевернул его на спину. Бедняга был мертв. Беспорядочная бандитская стрельба зацепила его в висок — намеренно или ненароком — кто теперь узнает?

— Ну вот… — сказал Берл с досадой. — В кои веки думал кого-то в живых оставить. Даром, что отпуск, а трупов не меньше, чем на работе… Ну, извини, бижу, если сможешь. Хотел тебе все это добро презентовать, да, видать, не судьба.

Он оттащил тело в сторону и загнал «бумер» в склад, опрокидывая по дороге стеллажи с электронными мозгами «машин удачи». Ну, вот и все. Теперь еще одна граната и — точка, конец аттракциона. Берл прижался снаружи к стене барака и дождался, пока взрыв, прихватив с собой бензобак, высунул в ночь длинный огненный язык. Еще минута, и весь склад вспыхнул, как спичка.

Берл быстро вернулся к «фокусу» и, объехав горящий «лендровер», вырулил на грунтовку. Следовало торопиться. На выстрелы в этом районе, близком к бандитскому Дженину, никто не обращал особого внимания. Но горящий склад — совсем другое дело… еще вышлют, чего доброго, пожарную машину — разбирайся с ней потом. На сегодня трупов вполне хватало. Только вот — где же напарник? Берл продвигался медленно, не включая фар. Окна он оставил открытыми и поэтому сразу услышал тихий Колькин свист. Берл остановил машину. Колька немедленно возник из темноты и плюхнулся на сиденье, переводя дух.

— Что такое, Коля? — невинно спросил Берл, включая огни и резко беря с места. — Или запыхался? А все почему? А все потому, что по утрам не водку пить надо, а наоборот, заниматься гимнас…

— Где Рашид? — перебил его Колька.

— В багаже. Кстати, что с засадой? Что-то я пальбы с твоей стороны не слышал. Неужели никого не оставили?

— Оставили… Из джипа двоих высадили в начале грунтовки. Как ты и говорил, снайперы. Один даже с «макмилланом».

— Ну и?..

— Ну и… все. Кончил я их обоих, ножиком, чтоб не шуметь… — просто ответил Колька. — Дай на Рашида посмотреть.

— Нет, — сказал Берл твердо. — Сначала отъедем подальше. Нам еще машину сменить надо. Вот тогда и посмотришь. Четырнадцать лет ждал, подождешь еще четверть часика.

Сменная машина ждала их на большой публичной стоянке неподалеку от Пардес-Ханы. Распахнув багажник «фокуса» и отступив в сторону, чтобы дать Кольке возможность получше рассмотреть пленника, Берл уже открыл было рот, чтобы спросить — «ну как, он самый?» — но вопрос замер у него на кончике языка. Чтобы получить ответ, хватало одного только взгляда на побелевшие костяшки колькиных рук, на закушенные губы и на тусклый, темный отблеск в обычно прозрачной голубизне глаз.

Глава 3

— Ну что, Рашид, как дела?

Дук-дук… дук-дук… стучат колеса тяжелого грузового поезда. По рельсам, по рельсам, вперед, вперед, в черную глухоту ночи. Или это не поезд? Конечно, не поезд… это кровь стучит в висках, больно отдается в затылке. Дук-дук… дук-дук… Рашид попробовал разлепить веки, тяжелые, словно раздвижные двери товарных вагонов, и не смог. Чем это его так накачали? Жаль, прихода не помнится. Если был он настолько же хорош, насколько тяжел отходняк, то ай да люли… дело стоит того…

— Эй, Рашид! Кончай спать! Невежливо это — в гостях дрыхнуть. Смотри, обидишь хозяев.

Голос доносился откуда-то издалека, проталкиваясь к нему, как шустрый карманник сквозь рыночную толпу. Рашид потряс головой и застонал. Колесный стук в висках смешался, раскололся на тысячи мелких острых осколков, заколотился в черепные кости, отзываясь острой режущей болью.

— Больно головушке? — участливо спросил тот же голос. — Могу тебя вылечить, только глазки открой. Вот тут водочка тебя ждет холодненькая, огурчик…

О водке даже думать не хотелось, но похмельный опыт напоминал о другом. Тут хоть что выпьешь, хоть мочу гнойную, лишь бы эту страшную боль перебить. Рашид замычал и хотел вслепую протянуть руку за стаканом, но рука не послушалась. Что за черт? Он сделал неимоверное усилие и, разлепив веки, скосил глаз туда, где, по всем расчетам, должна была находиться правая рука. Вот так сюрприз! Рука-то оказывается, ни в чем не виновата… просто она, бедняжка, привязана… накрепко примотана к ручке кресла… как, почему? Ну-ка, ну-ка… напрягайся, Рашидик, вспоминай. Что у тебя такое произошло сегодня?

Он начал медленно перебирать в памяти события прошедшего дня. Картины и образы вольным стадом слонялись у него в голове, упрямо не желая выстраиваться сообразно логической временной цепочке. Начать, что ли, с утра? У кого он проснулся? То, что не дома — это сто процентов, это он помнил, но тогда у кого? У Жанны-сисястой? Или у Катьки-новенькой? Скорее, все-таки у Жанны, потому что день был понедельник, это точно, а в ночь с воскресенья на понедельник Жанночка выходная и не любит, когда он гуляет на сторону. С Жанной у них почти семья… считай, сколько лет вместе… пять? Или шесть? Скорее, все-таки пять. Или шесть. И ублюдок, опять же. А Катьку он дрючит для души и из чувства долга. Для души… потому что уж больно душевный у Катьки зад — высокий, подтянутый, самое то. А из долга — потому что должна она ему, сучка, по гроб жизни, а долги прощать нельзя. Запрещено жизненным законом.

Это правило Рашид усвоил давно, еще в ранней юности. Казань в конце семидесятых была городом банд. Хочешь жить — ходи со своими; не хочешь — сваливай, куда глаза глядят, или пеняй на себя. А Рашид и не сомневался — с ребятами всегда надежнее. Бандит из него, вроде бы, выходил никудышный: щупленький, росточка маленького. Но разве это главное в драке? В драке главное — кураж и бесстрашие. А то, что силенок маловато да грудь цыплячья, так на то у Рашида имелось возражение в виде заточки из напильника — вещи скромной, но шансы уравнивающей. Если он чего подростком и стеснялся, так это стыдной части своего тела, которая, в отличие от прочих, вымахала богатырской, под стать Илье Муромцу. Рашид был из тех, про кого говорят: «весь в корень ушел». Выгоды от этого он не видел никакой: парни вышучивали, зло и завистливо, девки смотрели непонятными глазами и обходили стороной.

А совсем он загрустил, когда прибрала его к рукам Варька-Паучиха, подружка Мирзы. Это только так говорилось — «подружка», а кто из них тогда в банде заправлял: Мирза или Варька — еще неизвестно. Скорее, все-таки, Варька. Была она страшная, толстая, а главное, слухи про нее ходили дурные: мол, кто в постель к ней попадает, тот живым оттуда не выходит. Оттого так и звали — Паучихой.

Сидел как-то Рашид с пацанами в садике, семечки лузгал… глядь — идет Шакал, из старших, мирзовский адъютант. Подошел к притихшей мелюзге, повел презрительным взглядом…

— Кто, — говорит, — тут из вас Рашид?.. Ты?.. А ну, пошли со мной, сявка, Мирза тебя требует.

А если так, то кто ж может ослушаться? Пошел Рашид за Шакалом на негнущихся ногах. Идет, а сам гадает: зачем я ему понадобился? Может, провинился в чем? Вроде, нет… разве что на прошлой неделе червонец от общака утаил… но разве за такой мелочью к самому Мирзе тянут? Довел его Шакал до двери.

— Стучи, — говорит.

А сам повернулся и прочь. Делать нечего, постучал Рашид. Открылась дверь, а там Паучиха. Никогда до того не видел Рашид вблизи страшную маруху.

— Мне бы Мирзу, — говорит, а у самого сердце в пятках бьется.

Усмехнулась Варька:

— Так вот ты какой, жеребеночек. Заходи, Рашидик, проверим, чего там у тебя выросло.

А что потом было, лучше не вспоминать. Потом был мокрый, вонючий, тошнотворный кошмар, тряские дебелые телеса, душные мешки потных грудей на лице. Были страх и ненависть, ненависть к себе, к той части себя, которая жила отдельно от него, твердея и распрямляясь вне всякой связи с его собственным отвращением, послушно отзываясь на чмокающие подушки жирных Варькиных губ, на гнилостную яму ее жадного рта. Паучиха продержала его у себя несколько часов. Насытившись до онемения ног, отвалилась, махнула рукой:

— Иди пока. Завтра придешь, в то же время.

Рашид вышел на улицу, сунул два пальца в рот, блеванул. Стало полегче. Тогда ему только-только исполнилось пятнадцать.

Назавтра он к Паучихе не пошел, убежал на реку. Топиться хотел, но не смог — уж больно страшно, даже страшнее Варьки. Ночевал в рыбацкой сараюшке, в укромном месте, известном лишь ему да корешу закадычному. Кореш-то и привел к нему Мирзу на следующее утро. Увидев Мирзу, Рашид испытал облегчение. По слухам, Мирза убивал быстро, так что дыхнуть не успеешь. Куда как лучше, чем самому себя на дно тащить. Но Мирза резать его не стал, даже ножик не вынул. Взял за шкирку, и к Варьке на правеж. А Варька, как его увидала, обрадовалась:

— Нашли, нашли! Молодец, Мирза! Оставь его мне, а сам иди. Да не вздыхай… бабам, знаешь, иногда сладенького хочется. Это пройдет, пройдет… ты, Мирза, у меня единственный… а пока иди.

А сама уже дышит тяжело и губы облизывает, и рукой себя, рукой…

Рашида передернуло.

— Вроде как проснулся? — сказал давешний голос. — Коля, смотри, дергается…

— Не торопись, Кацо, — ответил второй. — Пусть прочухается. Время терпит.

Чиркнула зажигалка, в воздухе возник вкусный запах сигаретного дыма… Рашид потянул ноздрями; сколько времени он уже не курил? И почему? А вот сейчас разберемся, вспомним. Вот только что-то рановато он начал вспоминать, с Казани. Ну при чем здесь Казань? Погоди, погоди… давай по-новой, что там было? Жанна-сисястая, Катькин задок, Катькин должок… аа-а, вот при чем! При том, что долги прощать нельзя. Вот тебе и Казань! Смотри, как все аккуратно складывается — так, гляди, и до сигарет доберемся.

Сколько он тогда при Паучихе в фаворитах ходил? Больше года. Тошнило по-прежнему, но обнаружились и немалые выгоды. Варька была баба широкая — платила за «сладенькое», не торгуясь. В шестнадцать лет получил Рашид свой собственный участок, целую команду «быков» и шестерок. Мирза зубами скрипел, но терпел, ждал своего часа. И дождался.

Задолжал им армянин-цеховик за три месяца. То ли крутил-вертел, то ли и в самом деле обманули его поставщики, но перестал мужик платить, совсем перестал.

— Смотри, Рашид, — сказал тогда Мирза. — Твой участок, твоя и забота. Надо нагнуть гада. Нам долги прощать никак нельзя: одному простишь — все откажутся. Есть у него дочь-старшеклассница — в Свердловске прячет, думает, там не достанем. Возьми ребят, поезжайте, натяните телку на частокол. Авось, папаня поумнеет.

Поехали. Забрали девицу прямо со школьного двора, никто и не пикнул. Вывезли за город, разложили, пустили по кругу. Рашид не участвовал, стоял в сторонке, курил. Ему этой мерзости с Паучихой хватало. А как все прошли по два раза и пора было уходить, подошел к истерзанному телу, чтоб папаше привет передать. Присел на корточки, посмотрел в мутные, бессмысленные глаза, на синяк под глазом, на искусанные, распухшие губы, и ниже — на шею в лиловых засосах, и еще ниже — на исцарапанную грудь, и еще, еще ниже — на бесстыдно раскинутые ноги, измазанные кровью и спермой… и такая вдруг накатила на него ненависть, как будто не изнасилованная телка лежала перед ним, а сама ненасытная Варька Паучиха во всей вонючей мерзости своих дебелых телес. Схватил камень и бил до тех пор, пока не оттащили оторопевшие шестерки. Только тогда и пришел в себя.

Через неделю Мирза пришел за деньгами. Но денег не было. Не смог Рашид пойти к армянину после случившегося.

— Не смог? — переспросил Мирза. — Не смог?.. Я тебе говорил, что долги прощать нельзя?

— Говорил. Только он уже заплатил, Мирза. Дочерью заплатил. Разве этого мало?

— Смотри-ка ты… — удивился Мирза. — Совсем большой стал? Сам решаешь, кому что платить? А ну, клади руку на стол, елдак ходячий! Эй, вы, держать его!

Вынул Мирза нож, да и отрезал Рашиду мизинец на левой руке.

— Теперь будешь за каждый день пальцами платить, пока денег не принесешь. А через десять дней, когда пальцы на руках кончатся, за ноги возьмемся. И так до тех пор, пока от тебя один дрын не останется — Варьке на память.

В тот же вечер выбил Рашид деньги с цеховика. Потому что долги прощать нельзя. Вот и Катькин должок не прощается. Катьку Рашид выкупил два года назад из беер-шевского массажного кабинета за пять тысяч долларов. Выкупил по старой памяти, хотя с сутенерством к тому времени уже завязал. Жалко стало хорошего мяса. С такими данными, как у нее, вполне можно было работать по вызову в Тель-Авиве, а не долбиться с бедуинами в занюханном южном борделе. Теперь Катька брала двести долларов в час и давно уже могла бы отдать долг деньгами, но Рашид предпочитал брать натурой, причем по старым, бордельным расценкам. А в борделе Катьке платили по десять шекелей за клиента. Вот и получалось, что должна Катька Рашиду ни много, ни мало…

Рашид напрягся, пытаясь разделить тогдашние пять тысяч долларов на нынешние десять шекелей. Это ж сколько перепихонов получается?

— Что ты кряхтишь, бижу? — сказал уже знакомый ему голос. — Жизнь прекрасна. Открой глазки, сам увидишь.

На сей раз он подкрепил свое предложение несильной, но чувствительной пощечиной. Рашид застонал и открыл глаза. Прямо перед ним на стуле сидел здоровенный детина с квадратным подбородком и удивительно ласковым взглядом.

— Ты… кто?.. — выдавил из себя Рашид.

— Я — твой маленький друг! — сердечно сообщил ласковый и честно-пречестно моргнул. — Расскажи мне сказку.

— Какую сказку… какой друг?.. — пробормотал Рашид и вдруг вспомнил все, одним разом, как будто ничем не примечательное слово «друг» было вовсе не словом, а камнем, застрявшим в зубчатом колесе и доселе мешавшим движению всего механизма, и вот теперь, когда это слово, наконец, выпало, застоявшийся маховик памяти дернулся, сошел с места и заработал на всю катушку, словно сдохший водяной насос, выплескивающий перед изумленным рашидовым взором лужицы лиц и ручейки событий. — Друг!.. ну конечно же… друг!

Проснулся-то он у Жанны-сисястой, это так, но Жанна тут абсолютно ни при чем. У Жанны-то все обстояло тип-топ, как всегда, по обычному, годами заведенному распорядку. Они встали поздно, часа в два и сразу зашарились, благо порошка еще было навалом. Потом приплелся из школы ублюдок, пожрал — уж что-что, а пожрать ублюдок умеет — и умотал на улицу, к своим подонкам-приятелям. Потом Жанна стала собачиться, по двум причинам. Во-первых, потому что сучка, а сучке положено собачиться по штату. А во-вторых, потому что собачиться она принималась всякий раз, стоило ей увидеть Рашида рядом с ублюдком. Дальше начался их обычный спор на обычную тему. Дура сказала, что есть люди, которые живут, как люди, и почему бы Рашиду не относиться к своему собственному ребенку по-человечески. А Рашид на это сказал, что она может взять своего собственного ублюдка под мышку и убираться с ним вместе в свой же собственный рабочий орган, а по дороге пусть лучше заткнется, потому что иначе он, Рашид, вломит ей, причем по-настоящему, не по-детски.

Но Жанна продолжала орать и реветь, и бить посуду, как будто не нанюхалась до этого вволю, а может быть, именно оттого, что нанюхалась, и поэтому пришлось ей-таки вломить, побольнее, но так, чтобы не попортить вывеску, потому что товарный вид важнее морального удовлетворения. Ну, и тут уж, с разгону, как водится… Вообще-то, Рашид, ушибленный Паучихой, редко хотел бабу по-настоящему — только когда бил. Так что, не исключено, что сучка Жанна устраивала эти понедельничные скандалы специально, чтобы его завести. И заводила, еще как заводила. А того не знала, дура, что рискует при этом шеей. Потому что каждый раз во время траха вперемежку мелькали в Рашидовой голове то поганая Варька-Паучиха, то страшной смертью умершая армянская телка, и руки сами тянулись схватить что-нибудь потяжелее и бить, бить, бить… так, чтобы череп — в кашу, чтобы вмять в землю ненавистное лицо, чтоб выдавить мерзкие гляделки, размозжить гнилостное хайло… бить, бить, бить, как тогда. Он и трахался, как камнем бил — злобными, размашистыми ударами. Но Жанне-сисястой нравилось. Дура и сучка, как и все они, бабы.

Вот и на этот раз, получив свое, Жанна подобрела, размякла, и они снова зашарились и посмотрели кино по видику, а там уже и вечер наступил, рабочее время. Все, как всегда, ничего необычного. Странности начались в восьмом часу, когда позвонил Ави, друг сердечный, и сказал, что заедет за Рашидом через десять минут, потому как есть дело. Вообще-то друзей у Рашида не было никогда, одни деловые партнеры. Друзья — опасная порода, опаснее врагов. С врагами все ясно: надо выстроить оборону покрепче и поменьше болтать, чтобы не выдать слабые места, которые бывают в любой крепости. Только вот трудно человеку жить в постоянной осаде, в вечном напряге, не высовывая носа наружу. Нет-нет, да и расслабятся мускулы, развяжется язык, нет-нет, да и ляпнешь что-либо, не подумавши. И, главное, кому ляпнешь? — Кому-нибудь совершенно постороннему: случайному собутыльнику, соседу по самолетному креслу, бармену в чужом городе… короче, специально выберешь такого, кто бегает совсем по другим тропинкам, штурмует совсем другие крепости. А потом вдруг — бац! — вот он, голубчик, ошивается у твоих ворот с улыбкой от уха до уха: здорово, дружбан, помнишь, как мы с тобой вместе за полдня пуд соли сожрали, не подавились?

Что тут сделаешь? По-хорошему, надо бы сразу придушить гада, да в мешок, да в море, туда, где поглубже, чтобы уж если и выдал кому твою слабину, так только рыбам, которые, как известно, молчат. Но это — по-хорошему, то есть, в идеале, а жизнь от идеала далека, не всякого можно придушить сразу, да и мешок не всегда имеется под рукой. Вот и остается улыбаться в ответ и добавлять таким образом грех на глупость. Ведь теперь он опасен, этот бывший случайный встречный, а значит, нужно не выпускать его из виду, держать поближе и, по возможности, задобрить, чтоб размяк и не думал о дурном, а также для того, чтобы выдал ненароком что-нибудь свое, сокровенное, и тогда уже получится баш на баш, баланс взаимного устрашения.

Это и называется дружбой. Уродливое соединение двух случайных людей, с ножами за спиной и улыбкой на сахарных устах. Рашид знал это с ранней юности, с дворовой казанской стаи, объединявшей таких же, как он, волчат. Оттого и дожил до пятого десятка, что друзей не заводил. Один только раз сорвался, по пьяному делу. Тогда он возил баб через Сараево под видом организованных туристских групп. Молодой был, удачливый. Та поездка оказалась особенно хорошей: Рашид сдал прямо в Боснии пятнадцать штук телок по три штуки долларов за каждую! А на обратном пути решил себя побаловать, завернул в Прагу, в хорошее казино, выпить и погулять. Там-то, в баре, у стойки, незнакомый высокий парень посмотрел на Рашидову руку с бокалом, но без мизинца, весело хлопнул себя по коленям и рассмеялся.

Рашид было взъелся — что, мол за дела? — но парень только помахал перед его носом своей левой, тоже безмизинной, рукой, и все сразу встало на свои места.

— Что, тоже отрезали? — спросил Рашид товарища по несчастью.

— Нет, — помотал головой тот и заржал еще пуще. — Отстрелили.

Так с мизинцев и началось. Парня звали Ави, в Прагу он приехал, только-только оттрубив свои три года в израильских десантных частях. Приехал не отдыхать, а работать — охранником при игорном бизнесе. Палец свой Ави потерял по глупости, в результате безбашенной армейской игры «ицик» — израильского аналога «русской рулетки». Выслушал Рашид историю про отстреленный Авин мизинец, помолчал, а потом, ни с того, ни с сего рассказал про свой, отрезанный. Ну, и понеслось. Выпили крепко, проговорили всю ночь. Будто черт Рашида за язык тянул: чего только не выложил о своей жизни — и про бизнес, и про телок, и про Варьку-Паучиху. Наутро прочухался — удивился: что с ним такое случилось?.. зачем?.. почему?.. А потом махнул рукой: ерунда, мол. Когда он еще с этим Ави пересечется? — Да никогда. Где он, Рашид, а где Прага с израильским «ициком»? — Не страшно. Но беспокойство все-таки осталось.

И, как выяснилось, не зря. Потому что всего лишь через год закрутилась-завертелась в Рашидовой жизни такая пурга, при которой дороги не выбирают, а едут, пригнув голову, наобум — лишь бы куда-нибудь выехать. А ведь какие планы были хорошие: осесть в Боснии большим боссом, регулировать бабский траффик с Украины и из России… Так бы все и произошло, если бы не война. Вот и пришлось уносить ноги по кратчайшему маршруту. А кратчайший маршрут вел в Израиль, ничего не поделаешь. Да и кто сказал, что Израиль — это плохо? На женское мясцо спрос везде найдется. Рашид осмотрелся и быстро наладил новый маршрут — из Молдавии.

Одна беда: если делаешь бизнес в маленькой стране, то вместе с баблом быстро зарабатываешь и излишнюю известность, причем не только у клиентуры, но и в полиции. Стали прихватывать Рашида крепкие ребята из отдела морали. Ничего серьезного — до поры до времени, а все равно знак неприятный. Задумался Рашид о перемене места. И тут — надо же такому случиться — повстречал он Ави, старого пражского знакомого… даже, можно сказать, друга. Ави-то его и надоумил. Зачем место менять, если можно поменять профессию? Так и перешел Рашид в игорный бизнес. Ну а с сутенерством завязал вовсе, потому как воровское ремесло винегрета не признает. Либо телки, либо рулетка, совмещать трудно.

Сегодняшний Авин звонок был для него неожиданностью. Ави стоял выше Рашида на иерархической лестнице и просто так не стал бы заезжать за ним, да еще и в такой спешке. Отчего-то пришел Рашиду на ум давний казанский двор, усыпанный семечной шелухой и презрительный взгляд Варькиной шестерки:

— Кто тут из вас Рашид?.. Ты?.. А ну, пошли со мной, сявка…

Чем больше он обдумывал ситуацию, тем меньше она ему нравилась. Но уж больно мало оставалось времени, чтобы что-то выяснить или просто убежать. Вот уже и Ави приехал, загудел из-под окна нетерпеливой сиреной своего «бумера». Сел Рашид в машину — пятым сел, на заднее сиденье между двумя лбами. Что такое?..

— Не боись, — улыбнулся Ави. — К Муги едем. Зачем-то ты ему понадобился.

А через несколько минут заехали во двор, и начался непонятный кошмар. Рашид даже не помнил удара по голове: просто сознание в одночасье померкло, и очнулся он уже в душной подпрыгивающей темноте багажника, с кляпом во рту и руками, связанными за спиной. Сначала он решил, что его похоронили заживо, что он лежит в гробу глубоко под землей, и эта мысль напугала его почти до смерти. Почти — потому что еще немного, и сердце разорвалось бы от ужаса, или трахея, сжатая панической спазмой, перестала бы пропускать в легкие воздух. На счастье, он сумел взять себя в руки: ничего, ничего… выберемся… сейчас главное — аккуратно дышать и не думать. Просто дышать и не думать.

Ехали целую вечность — по изобилующим поворотами городским улицам, по ровной скоростной магистрали, по кочковатой грунтовке, где Рашидовы кости, как на счетах, отсчитывали каждый ухаб. Потом машина остановилась, и Ави принялся орать неведомо что и неведомо кому. Затем Рашид услышал, как щелкнул замок, и крышка багажника откинулась, и Авины «быки» выдернули его наружу, и он увидел какой-то склад, и темные деревья вокруг скупо освещенного пятачка, и Мугин «лендровер» в некотором отдалении. И тогда он рванулся туда, к Муги, для того, чтобы поскорее объяснить, что он чист, в чем бы его ни обвиняли… но эта сволочь, Ави, его единственный друг, в полном соответствии со своим дружеским статусом, с размаху заехал ему в челюсть, и Рашид снова померк сознанием, больше от обиды, чем от силы удара.

Потом его снова засунули в багажник, уже другой, намного более тесный, и он подумал, что никогда нельзя быть уверенным в том, что находишься на краю, что хуже уже не бывает: всегда за этим краем оказывается еще один, еще страшнее, и еще один, и еще, и так без конца, до самой смерти, которая тоже неизвестно — край ли. И он снова отрубился от страха и отчаяния, а в ушах гремело и грохотало, и невозможно было понять, откуда этот грохот происходит — извне или из его собственной головы, разрываемой толчками беснующейся крови. Потом хлопнула дверца, машина поехала, и Рашид немного успокоился, переключившись на то, чтобы по возможности уберечь бока от рытвин. Потом крышку снова открыли; они стояли под фонарем и двое незнакомцев разглядывали его, как морскую свинку в клетке. Рашид зажмурился от слишком яркого света, успел почувствовать укол в занемевшее плечо и отрубился, на этот раз, видимо, надолго — вплоть до настоящего момента.

Он поднял голову и повнимательнее всмотрелся в ласкового амбала напротив. Да, конечно, перед ним сидел один из тех двоих, что разглядывали его под фонарем. Где только Муги таких гвардейцев находит? Второй-то, вроде, был поменьше… Рашид покосился в угол, туда, где, прислонясь к стенке, дымил сигаретой невысокий светловолосый парень… точно, вот и он. Кто они? — скорее всего, шестерки, исполнители… о чем с такими разговаривать…

— Где Муги?

— Муги? — переспросил амбал и скорбно возвел глаза к потолку. — Муги протянул ноги. Извини, бижу. Кончился твой босс. Сгорел на работе.

— Ави?

Амбал пожал плечами.

— Как-то односложно ты разговариваешь, бижу, и все вопросами, вопросами. А надо бы — ответами, ответами. Кто такой Ави?

— Ну… такой высокий, на «бумере»…

— А, на «бумере»… ну, если на «бумере», то сгорел и Ави. И «быки» его, и сам «бумер» тоже сгорел, и склад. Прямо сезон пожаров какой-то. Август, сухо, чего ты хочешь…

Рашид икнул. Неужели и вправду Муги и Ави мертвы? Возможно, и так. Возможно, грохот, который слышался ему из багажника, был ничем иным, как звуками настоящего боя. Трудно поверить… он обвел комнату ошеломленным взглядом. Подвал какой-то, без окон… куда его приволокли? Зачем? Кто они, эти двое? Теперь светловолосый парень у стены показался ему смутно знакомым. Откуда?

— Ладно, хватит шутить, — сказал амбал и, сдернув липкую ленту, освободил Рашидовы руки. — Давай-ка, выпей и займемся делом.

Водка прошла ужасно. Рашид закашлялся и прижал ладонь ко рту, удерживая внутри отчаянно рвущийся наружу глоток. Тот сопротивлялся изо всех сил, как заглоченная удавом мелкая пташка, но Рашид, умудренный многолетним похмельним опытом, даже не думал сдаваться. Перекатившись несколько раз взад и вперед по трепещущему пищеводу, глоток наконец, смирился и благотворным лекарством раскатился по каждой жилочке, расслабляя и врачуя побитое тело. Облегченно вздохнув, Рашид закусил огурцом и повлажневшими глазами посмотрел на сидящего перед ним здоровяка.

— Что за базар, мужики? Проиграли и не хотите отдавать? — он размял затекшие руки. — Так и не отдавайте, мне-то какое дело! Бабки-то не мои, а Мугины… Или, наоборот, выиграли, а Муги долги не отдает? Но я-то тут при чем? Похоже, обломались вы, ошибочка вышла. Я — Рашид, человек маленький, работаю на большого босса. Вот с босса и спрашивайте.

Светловолосый вдруг сделал быстрый шаг вперед и вцепился ему в горло. Перед глазами у Рашида поплыли круги, перехватило дыхание, но белобрысый задыхался не меньше — так, что не мог выговорить ни слова.

— Ты… ты… — расширенные, страшные, горящие тусклым огнем зрачки подрагивали у самого рашидова носа. — Ты… я…

Амбал привстал со стула и отодрал от Рашида своего приятеля.

— Погоди, Коля. Так не пойдет. Дай мне сначала…

«Сначала… — отметил про себя Рашид, потирая помятую шею. — И по имени называет, не боится. Плохи мои дела.»

— Да что ж это такое… — пожаловался он вслух. — Да кто-нибудь наконец растолкует, какого хрена вам от меня надо? Может, и душить потом не понадобится…

Амбал потер свой квадратный подбородок.

— Понимаешь, бижу, — сказал он. — Мы с другом в казино не ходим, так что твоя новая специальность нас мало интересует. А вот о старой поговорить хотелось бы. Не возражаешь? Ты ведь женщинами торговал, правда?

Рашид вздохнул. Вот оно что… мог бы и сразу догадаться. Наверняка, какой-нибудь безутешный муж или любовник — конечно, не этот, здоровенный — этот уж больно спокоен, а второй, который Коля, сумасшедший на всю голову. Такие разборки случались с Рашидом и прежде. Правда, до ликвидации целой мафиозной семьи еще никогда не доходило; обычно скандал ограничивался наведением справок и последующей истерикой. Люди отчего-то уверены, что вся вина лежит на перевозчике или на сутенере, а сама любимая — святее иконы. Увы, действительность оказывается иной.

— Торговал — сильно сказано, — проговорил он, опасливо косясь в сторону белобрысого. — Вернее сказать — помогал. Телка… ээ-э… женщина хочет получать хорошие деньги, особо при этом не переламываясь. Кто ж виноват, что передком можно заработать намного больше, чем руками? — Рашид ухмыльнулся. — А если еще помогать задком, да ротком…

Верзила без размаха ударил его ладонью по губам.

— Знаешь, бижу… — ласковый амбал улыбался, но глаза смотрели абсолютно нейтрально, без всякого чувства, как нарисованные. — Я в объяснениях не больно силен. Так что тебе придется самому просекать, что можно говорить, а что нельзя. А я тебе буду просто подавать сигналы. Как крысе. Договорились? Ну вот и славно. Ты очень способная крыса. Еще водки?

Рашид молча кивнул. Еще неизвестно, кто из этих двоих был опаснее. Вторая стопка проскочила легко, как мышка. «Хоть напьюсь напоследок,» — подумал Рашид и уже от одной этой мысли ему полегчало.

— Налей еще.

— Это пожалуйста, — верзила налил снова. — Это тебе для памяти. Ноябрь девяносто первого года помнишь? Город-герой Волгоград? Восемь девушек?

Рашид хрустнул огурцом и наморщил лоб. Поди их всех упомни…

— Ты чего, парень, упал? — он покачал головой. — Я их, знаешь, сколько перевез? Многие сотни. Может, тысячи… А это, считай, без малого четырнадцать лет прошло. Буду я помнить каждую бля…

Сильный удар вмял ему в рот недопроизнесенное слово.

— Не хами, бижу, — произнес верзила, вытирая с ладони кровь об Рашидовы же штаны. — Тот раз был особенный. После него ты из Боснии в Волгоград не вернулся. Неужели забыл?

Рашид облизнул разбитые губы. Теперь он вспомнил. Тот случай действительно был особенный. Это ведь именно тогда он собрался окончательно осесть в Боснии. Именно тогда он решил для себя: хватит, набегался, пусть теперь молодые поработают, а ему пора переходить на чистую диспетчерскую работу — этих принял, тех отправил, бабки — в карман. Так что в Волгоград, да и в Россию вообще он возвращаться не планировал. Потому и задумал ту завершающую отправку не простой, а обманной. Хотелось напоследок привезти телок почище. Проститутка — она проститутка и есть, какой бы красавицей ни была. Ежели телка себя продавать начала, то грязнецо в глазах уже ничем не выведешь — ни марафетом, ни косметикой. Сам-то Рашид этого грязнеца не замечал, но клиенты видели. Клиенты ценили чистых, а за целок так и вовсе большие деньги давали. А клиент, как известно, всегда прав.

Только вот где их сыскать, целок-то, по нынешним временам? Да и чистую просто так не уговоришь: ведь если соглашается проституткой ехать, то никакая она не чистая. Силой через границу не провезешь. Всего один способ и остается — обманом. Ни до, ни после этого Рашид себе такого не позволял. Возил исключительно по обоюдному согласию. Телки всегда знали, на что идут… хотя и не в деталях, это верно; знали бы в деталях — не поехали бы… но в общем и целом — знали. Обман не годился по самой простой причине: о нем довольно быстро становилось известно. Увезти обманом означало сжечь свой бизнес в этом месте раз и навсегда. А бизнес надо беречь.

Но в том-то и дело, что тогда, осенью девяносто первого, Рашид сворачивал свою волгоградскую контору. Мало того, что сам он перебирался в Боснию, так еще и главные торговые потоки уходили из России на Украину. Так что на старом месте ничего не оставалось. Ну как было не воспользоваться таким редким случаем?

Операцию Рашид провел с военной точностью. Выбрал в стамбульском борделе подсадную утку… подожди, как же ее звали?.. Светка?.. точно, Светка — такую, чтоб совсем на грани, и не просто на грани, но еще и с ребенком, чтоб было чем пригрозить в случае чего; вернул ее в город, нарядил, расфуфырил, отрепетировал нужные тексты, да и запустил в приволжские тростники, полные глупой доверчивой кряквы. А дальше уже само пошло: восемь уточек, как с куста, и все чистенькие, на загляденье, и у каждой в клювике — по полторы тысячи баксов! Во как! Сами же ему и заплатили за то, что он их продал! С проститутки-то хрен такие бабки слупишь. Проститутке таких денег взять неоткуда, даже если она очень захочет. Она, может, собой потому и торгует, что неоткуда.

А чистые — иное дело. У чистых всегда либо друзья найдутся, либо родственники, либо просто возлюбленный хахаль. Кстати, один такой провожал их тогда в аэропорту аж до самой вертушки. Погоди, погоди… Рашид поднял взгляд и уткнулся прямо в ненавидящие глаза белобрысого.

— Вспомнил?.. — полуутвердительно спросил тот и сощурился, как от нестерпимого света. — Точно. Теперь вспомнил.

«Ах ты, черт! — подумал Рашид. — Это ж надо же так попасть… вот тебе и не вернулся. Ты-то, глупец, в тот Волгоград не вернулся, да вот сам он к тебе пришел. И главное, из-за чего? Из-за лишней пригоршни долларов? Тьфу!»

— Вспомнил, — сказал он вслух. — Убегать не стану, да и некуда. И телок вспомнил, и тебя. Ты еще одну из двух сестер провожал, верно? Как ее звали?

— Геля, — глухо ответил белобрысый. — Ангелина. Где она?

— Не знаю… — Рашид пожал плечами. — Я передал их прямо в Боснии, с рук на руки. С тех пор не видал.

Передал… Продал, причем выгодно продал — по пять тонн за каждую. Но это детали, распространяться о которых не следовало. Пусть лучше будет «передал».

— Передал где и кому? — спросил амбал.

— Где? Есть разница, где? — Рашид снова пожал плечами. — Было там до войны такое место, к западу от Сараево, недалеко от города Травник. Деревня под названием Крушице, если уж хотите совсем точно. У нас там база была.

Амбал с белобрысым Колей переглянулись.

— Не соврал Сашка, слышишь, Кацо, не соврал… — сказал Коля. — А я ведь по сей день его за враля держал.

Здоровенный Кацо задумчиво кивнул и снова повернулся к Рашиду.

— У нас — это у кого?

— Ну как… у бизнеса… — объяснил Рашид. — Там была перевалочная база. Для всякого бизнеса, не только для нашего.

— Так. Дальше.

— А чего дальше-то? Дальше немного. Поймите вы, я их только до Крушице и довез. В сараевском аэропорту погрузил на микроавтобус и сразу туда, в барак. Переночевали, а на следующий день их уже забрали.

— Кто, куда?

Рашид потупился. Теперь предстояла самая трудная часть разговора. Кацо налил еще водки, и Рашид выпил жадно, не закусывая.

— В общем, так. Врать я вам не стану, все равно не поверите. Да вы и сами догадываетесь. Дорога оттуда была одна: в бордель. Вопрос стоял только — в какой? Для Стамбула они выглядели слишком хорошо. Я думал их в Гамбург пустить, но не вышло. Назавтра же приехал бедуин из Египта, заплатил большие деньги и забрал всех, до единой. Больше я их не встречал, матерью клянусь.

— Имя?

— Бедуина? Да кто ж у них имена спрашивает? Они все из одного племени — Азала. Так всех и зовут: Азала и Азала.

— А потом?

— А потом я остался в Боснии, но нена…

— Да не ты, — остановил его Кацо. — Что было дальше с девушками?

— Откуда мне знать? Клянусь…

— Да брось ты клясться! Не знаешь, что стало с ними конкретно, расскажи, что происходит обычно. Ну?.. Ну, берет бедуин девушек в Боснии…

Рашид скривился и нерешительно продолжил.

— Ну берет, и везет на берег. Там сажает на шхуну. Через несколько дней они в Египте. Ну а там — в Синай и через границу — в Негев. Вот и все.

— Все?

— Все. В Негеве продают телок местным хозяевам борделей и едут за новой группой. Теперь-то уж точно все.

Амбал помолчал.

— Иными словами, девушки оказались в Израиле. Подумай еще раз. Я хочу знать, возможны ли какие-нибудь другие варианты.

— Нету других вариантов, — уверенно ответил Рашид. — Разве что по дороге утонули. Ты пойми, это племя живет на контрабанде через Синай в Негев. Они не только телок возят, но и всякий другой товар: наркоту, сигареты. Тут ведь вот в чем дело: половина племени кочует в Египте, а половина — в Израиле. Удобнее не придумаешь.

Здоровенный Кацо еще немного подумал и обернулся к белобрысому. Тот молча кивнул. Кацо взял со стола скоч и заново примотал Рашидовы руки к подлокотникам кресла.

— Зачем? — упавшим голосом спросил Рашид. — Я вам все рассказал, до остатка. Хотите узнать еще что-нибудь — спрашивайте…

— Да я понимаю, — сказал Кацо почти извиняющимся тоном и, оторвав от мотка кусок липкой ленты, залепил Рашиду рот. — Рассказал-то ты все. Молодец, бижу. Но заплатить все-таки придется. Видишь этого парня? Его Коля зовут. Он об этой встрече долгие годы мечтал. Так всегда бывает. Как далеко от кассы ни убежишь, а кассир все равно догонит. Ему, кассиру, сверху-то все видно. Прощай, бижу. Желаю тебе быстрой смерти.

Он повернулся и вышел из комнаты. Рашид проводил Кацо отчаянным взглядом. Меньше всего ему хотелось оставаться наедине с белобрысым Колей.

— Эй! — негромко позвал его тот. — Смотри сюда. На меня смотри.

Рашид повернул голову и уставился в тусклый огонь прищуренных Колиных глаз. Ему стало страшно. Вот уже несколько лет он слышал рассказы о необъяснимых убийствах сутенеров и торговцев шлюхами по всей Европе. Их находили замученными, с выражением ужаса, застывшим в выпученных от боли глазах, с отрезанными гениталиями во рту. Даже видавшие виды полицейские следователи покачивали головой — потрясенно, хотя и с некоторым оттенком удовлетворения. Сутенеров не любит никто — такая профессия. Но одно дело — не любить и совсем другое — истязать до смерти. В конце концов, разве они не имели право на защиту, как любые другие граждане? Но защиты не было: неизвестный убийца наносил свои удары безнаказанно — в Гамбурге и Будапеште, в Париже и Дюссельдорфе, в Стамбуле и на Балканах. С Балкан-то, вроде бы, все и началось. С Балкан… погоди-погоди… Рашид старался отогнать от себя страшную догадку, но та упрямо возвращалась, наполняя всю его душу ноющей неимоверной тоской.

— Что, рюхнул наконец? — белобрысый раздвинул уголки рта в нехорошей улыбке. — Ну и как? Боишься? Вот и славно. Бойся, бойся. Она ведь тоже боялась, правда? Что ты мне тогда в аэропорту сказал, помнишь? Нет? «Ищи себе другую дырку,» — вот что. Вот я сейчас и поищу. В тебе можно много дырок сделать, в таких местах, что и не представишь. Так что бойся, гад…

Рашид закрыл глаза. Честно говоря, жаловаться на несправедливость не приходилось. Ведь долги прощать нельзя. Боль началась почти сразу, ужасная, пульсирующая, удваивающая саму себя из-за невозможности вырваться наружу облегчающим криком. В измученном сознании, налезая друг на друга, как новорожденные щенки, суетились беспорядочные картинки и образы: Волга, материнский передник, дебелое вымя Паучихи, улыбающийся Ави, перемазанный кровью с грязью пополам живот мертвой армянской школьницы, Жанна-сисястая, ублюдок со школьным ранцем. Он потерял рассудок намного раньше, чем умер.

Глава 4

Гамаль зевнул и заерзал, устраиваясь поудобнее на выцветших старых подушках. Солнце стояло высоко, едва перевалив за полдень. Раскаленный воздух струился над пустыней, размывая очертания немногочисленных деревьев, недоуменными зонтами торчащих тут и там посреди пекла. Август выдался жарким, каким и должен быть август в Негеве — не то, что предыдущие месяцы этого года. Конечно, лучше без жары, чем с жарой, но, с другой стороны, изменения климата — всегда плохо. Гамаль утвердительно покивал, словно желая материализовать этим движением свои нехитрые и неспешные умозаключения. Мысли плавали в голове, как пустынные миражи, такие же зыбкие и желеобразные. Ветра не было вовсе; впрочем, вполне хватало легкого сквознячка, который время от времени нехотя поднимался с пыльных циновок и принимался лениво расхаживать под тентом.

Вскипел алюминиевый чайник; Гамаль, кряхтя, наклонился, прикрутил газ и налил себе стаканчик черного приторно-сладкого чая. Чай обжигал, и это служило лишним напоминанием о том, что нелепо жаловаться на жару в ситуации, когда мир полон намного более горячими предметами и явлениями. Он отхлебнул, откинулся на подушки и прикрыл глаза. По его расчетам, Берл должен был приехать где-то через полчаса, максимум — через час. Сколько же лет они не виделись? Гамаль наморщил лоб и зашевелил губами… нет, трудно сказать. В первые годы после Ливана Берл еще заезжал, особенно по ранней весне, когда в Негеве начиналось цветение. А потом как-то перестал, разве что позванивал изредка. Что ж… Гамаль не обижался. Людей держат вместе две вещи: семья и общее дело. А когда нету ни того, ни другого, то и говорить не о чем.

Зато момент их знакомства Гамаль помнил во всех деталях. Как такое забудешь? Последние недели в армейском лагере для новобранцев остаются в памяти на всю жизнь. Бедуины идут в ЦАХАЛ добровольцами, поэтому вылетать с курса подготовки по причине физической или моральной слабости считается непоправимым ударом по личной мужской чести. Лучше сдохнуть от перенапряжения, чем возвращаться домой к насмешкам чужих и косым взглядам своих. Ладно бы только самого себя позорит такой человек, а то ведь еще и на все племя пятно ложится. Гамаль никогда не слыл нытиком. Сначала шло тяжеловато, но потом втянулся. Приезжая на побывки домой, щеголял армейским сленгом, формой и видавшим виды автоматом за спиной. Старики смотрели уважительно; старшие братья посмеивались:

— Погоди, погоди… похороны окурка уже проходил? Нет?.. ну тогда и гордиться пока нечем.

— Похороны окурка? — удивлялся Гамаль. — Что это?

— Увидишь… — братья отщелкивали в сторону свои собственные окурки и многозначительно щурились на широкую негевскую ночь.

И в самом деле, увидел. День накануне был особенно тяжелым. Жара, изнурительный бег по пустыне с полной выкладкой, отработка штурмовой атаки в тройках и отделением, снова бег и снова отработка атаки. Как всегда в таких случаях, Гамаль удивлялся самому себе, своей выносливости, неизвестно откуда берущимся силам. Он уже хорошо знал по предыдущему опыту, что усталость — это всего-навсего мираж, обман, которым дурачат человека хитрые джинны пустыни. Глупец тот, кто, устав, останавливается. Какой смысл жить в мираже? Умный проходит через усталость насквозь и идет дальше. Как верблюд. Аллах не зря дал человеку этот замечательный пример. Верблюд во время перехода не знает усталости, у него есть только два состояния: движение вперед или смерть. Когда это животное опускается на колени и ложится на землю, то никакая сила не может поднять его и заставить идти дальше. Ты можешь уговаривать верблюда добрыми словами, можешь бить смертным боем, можешь даже снять с его спины поклажу — и все без толку. Потому что дело тут не в усталости, сквозь которую можно пройти, как сквозь мираж. Через все миражи этот верблюд уже прошел и теперь, дойдя до настоящей последней черты, он просто лег, чтобы умереть.

Вот и человек должен действовать так же — чего уж проще, особенно, если Всевышний подарил ему такое имя… И Гамаль бежал вместе со всеми, скользя ботинками по круглым камням, глотая пыль, карабкаясь на сыпучие склоны, ощетинившиеся колючим кустарником. После двухмесячных тренировок он чувствовал себя в прекрасной форме. Вперед, вперед!

Бедуины оценивают верблюдов днями. Сколько дней он способен идти без питья, пока не ляжет, чтобы больше уже не вставать? Избалованный домашний верблюд, сызмальства слонявшийся без дела вокруг хозяйского жилья, привыкший пить и есть вдоволь, не протянет в пустыне и четырех дней. Таких называют «зелеными». Хороший гамаль выдержит не менее пяти суток, а про тех, кто умирает на исходе шестого дня, говорят, что не иначе, как песчаный джинн сидит у них на спине поверх навьюченной поклажи.

Ну а дальше начинаются сказки. Истории про верблюдов, продержавшихся больше семи дней, передают из поколения в поколение. Бывает ли еще дольше? Бывает, но тут уже точно не обходится без волшебства, без того, чтобы сам аллах коснулся своим перстом горбатой верблюжьей спины. К примеру, когда-то, очень давно, в дикие времена, когда откровение еще не было ниспослано великому пророку, аллах отправил на землю своего верного слугу ангела Джабраила. И надо же такому случиться, что заприметили ангела черные джинны, страшные грабители купеческих караванов. Заприметили и решили ограбить, потому что нес с собой Джабраил не что-нибудь, а драгоценные мысли, которыми нагрузил его великий хозяин. Можно только представить, какого могущества достигли бы черные джинны, попади к ним в руки такое сокровище! Глупцы и не предполагали, что Джабраил мог смахнуть их в пропасть одним лишь взмахом своих ресниц.

Но в том-то и дело, что ангел не хотел до поры до времени показывать свою чудесную силу: видимо, задание, которое дал ему всевышний, требовало особой секретности. Поэтому Джабраил решил убегать. Он вскочил на своего прекрасного верблюда, белого, как снег, и быстрого, как ветер, и препоручил спасение драгоценного груза его крепким и длинным ногам. Но джинны и не думали уступать. Они немедленно пустились в погоню. Наученные многолетним опытом грабежа, они ни минуты не сомневались в успехе. Их черные боевые верблюды не знали усталости. По всей пустыне были разбросаны их разбойничьи лагеря, где ждали помощь, вода и отдых. Белый гамаль казался очень сильным, но сколько дней может выдержать такую беспощадную гонку даже самое сильное животное? Пять? Шесть?

На четвертый день погони они сменили своих черных верблюдов и потому надеялись сократить расстояние. Но белый тоже прибавил ходу. Это казалось невероятным. На исходе седьмого дня джинны произвели вторую смену, но и это не приблизило их к цели. Белый верблюд ангела Джабраила по-прежнему маячил далеко впереди. Он даже ни разу не сбился с шага; свежие следы на песке говорили о ровном и безошибочном беге. Мрачные джинны молча скакали под солнцем и под луной, и новые попутчики — сомнения сопровождали их черными тенями. Уж не над ними ли так издевательски хохочут ночные шакалы? Утром девятого дня сомнения перешли в страх, а затем и в панический ужас. Преследователи повернули назад и помчались прочь от неведомой силы, все так же мерно скачущей впереди на линии горизонта, недостижимой, как и сам горизонт.

То, что эта сила — волшебная, они знали уже давно, и это было не страшно: джинны-колдуны не боятся обычного волшебства. Но на девятый день они поняли еще что-то: сам аллах коснулся белого верблюда своим могучим перстом, а состязаться с аллахом не под силу даже целому войску черных пустынных джиннов.

Эту историю Гамаль слышал еще ребенком от деда.

— Ты у нас пока Гамаленок, — смеялся дед. — Крошечный пушистый верблюжонок, который станет большим и сильным верблюдом. Помни: настоящий гамаль никогда не знает усталости. Но запомни и другое: даже у самого сильного есть предел, когда он падает на колени и умирает. Пусть всемогущий аллах не позволит тебе добежать до этого предела.

— Я и сам не дурак, — храбрился Гамаль. — Зачем мне бегать до смерти? Разве нельзя остановиться заранее? Ну, совсем незадолго, всего за одну маленькую минуточку?

Дед вздыхал и отрицательно качал головой:

— Если бы можно было так, то никто никогда бы не умирал. Вся беда в том, что только всевышний знает, где находится предел у каждого верблюда и у каждого человека.

— Тогда я вообще не буду бегать! — сердито топал ногой мальчик.

— Ээ-э, нет… Будешь, еще как будешь…

— Почему?

— Да все потому же, почему и все бегают, — старик поднимал свой коричневый корявый палец и лукаво улыбался. — Каждому хочется узнать: а вдруг Творец коснулся его своим перстом, как того белого верблюда?

Дед дурашливо тыкал Гамаля в бок, в самое щекотное место, и они вместе покатывались со смеху, старый и малый.

Но в тот жаркий день, когда Гамаль утюжил — ботинками и животом вперемежку — раскаленную корку Негева, ему было вовсе не до смеха. Утешало одно: солнце сжалилось и принялось клониться к закату немного раньше, чем появилась неприятная слабость в коленях. Гамалю еще ни разу не приходилось доходить до того предела, о котором говорил дед, но некоторые этапы по дороге к нему он уже знал. Слабость в коленях была первым признаком; затем начинала болеть спина. Через некоторое время Гамаль обнаруживал, что не может сжать руку в кулак. Наконец, появлялись сложности с дыханием, как будто легкие уменьшались в размере по меньшей мере наполовину, и поэтому любая попытка вдохнуть упиралась в болезненную перегородку, которая возникала неизвестно откуда прямо посередине груди.

Наверняка существовали и дополнительные этапы, но дальше перегородки Гамаль пока что не заходил. Возможно, это аллах останавливал его бег, не давая добежать до последней черты — в точности, как того пожелал в свое время дед, светлая ему память. Спина заныла, когда уже совсем стемнело, и рота находилась на самом подходе к лагерю. Но дышалось по-прежнему легко, кулак послушно сжимался, и поэтому Гамаль даже согласился вне очереди тащить тяжеленный пулемет вместо бедняги Абд-эль-Карима, который явно шел из последних сил.

В лагере, как всегда, сволочь-сержант, вместо того, чтобы распустить людей по палаткам, выстроил всех на плацу и прочел длинную лекцию на вечную тему о том, какие они все недоноски и бездельники… понятно?!. И как они должны быть благодарны ему, сержанту… понятно?!. за то, что он когда-нибудь… понятно?!. сделает из них настоящих людей. Понятно?!. На каждое сержантское «понятно?» следовало рапортовать дружным хоровым «да, командир!» причем каждый раз этот гад оставался недоволен бодростью ответа и требовал повторять до тех пор, пока взвод не орал так, что птицы в ужасе срывались с деревьев в радиусе километра вокруг.

Но и после сержантской лекции их не отправили спать, а заставили убирать территорию вокруг палаток. Убирать, как всегда, нужно было сверхдобросовестно, потому что любой незамеченный конфетный фантик или даже спичка могли стоить субботнего отпуска, а домой хотелось отчаянно, в особенности, после такого дня. В итоге, когда Гамаль опустил, наконец, на койку нудящую спину, сил у него не осталось даже на то, чтобы по привычке подложить под голову ладонь. Обычно он слегка смягчал таким образом твердую щеку автомата, традиционно используемого в армии вместо подушки. Он даже не успел пожалеть о том, что нельзя снять сапоги — просто провалился в сон, как в яму, блаженно и глубоко.

В яме сидел ангел Джабраил. Он поднял голову и посмотрел на Гамаля сердитым взглядом:

— Ты кто?

— Я верблюд, — ответил Гамаль.

— Верблюд?! — глаза Джабраила загорелись еще большим гневом. — Докажи! Докажи, что ты верблюд!

— Меня так зовут… — робко начал Гамаль, но ангел перебил его страшным криком. Он вопил во весь голос, совсем не по-ангельски:

— Встать! Подъем! Подъем!

Кто-то сильно толкнул Гамаля в бок, и он открыл глаза. Перед ним, свисая в потолка армейского шатра, раскачивалась на шнуре тусклая голая лампочка. Вокруг суетились товарищи, путались спросонья в собственных ногах, вполголоса ругались, сцепившись ремнями автоматов и подсумков. А над всей этой неразберихой метался гневный крик… только кричал вовсе не ангел Джабраил, а кое-кто намного страшнее и могущественнее — его величество сержант собственной персоной.

— Встать! — вопил сержант. — Всем наружу! Выходить, строиться!

Он замолчал, набирая в грудь воздух, чтобы разразиться новой серией воплей, и в эту паузу ввинтился чей-то робкий вопрос:

— С бронежилетом?..

— Что? — радостно отреагировал сержант. — Что ты сказал? Бронежилет?! Конечно, с бронежилетом! Как же без бронежилета! Десять секунд! Время пошло!

Гамаль вздохнул и полез под койку за бронежилетом. Каждый раз в любом шатре новобранцев обязательно находится кретин, влезающий в самое неудобное время с идиотским вопросом, именуемым в армии «вопрос-китбэг». Китбэгом называется огромный неподъемный мешок, в котором солдат таскает с базы на базу, из палатки в палатку полный комплект свого немалого снаряжение. Обычно выходить из палатки, волоча за собой китбэг, приходится только во время перебазирования, то есть относительно нечасто. Но можно быть абсолютно уверенным, что хотя бы один раз, во время одной из многочисленных учебных побудок, когда котелок не варит, глаза разлепляются с трудом, а рот, наоборот, не закрывается из-за непрерывной зевоты… так вот, можно дать голову на отсечение, что именно в этот момент чей-нибудь язык — чтоб он отсох — в ответ на приказ «всем наружу!» выговорит: «с китбэгом или без китбэга?»

Нет никакого сомнения, что садисты-сержанты живут на свете исключительно ради этой минуты. Услышав «вопрос-китбэг», они замирают, сладострастно закатывают глаза и медленно, чтобы продлить чудесное мгновение, переспрашивают:

— С китбэгом или без китбэга? Конечно, с китбэгом, что за вопрос… Как же без китбэга?

После чего все отделение бегает целый день не только с полной боевой выкладкой, но еще и с китбэгом на плече. Бегает, высунув язык, падая с ног от усталости, под градом насмешек со стороны любого встречного-поперечного. Бегает, мечтая о вечере, когда можно будет, наконец, окружить кретина, задавшего роковой вопрос и, урча от наслаждения, разорвать его на мелкие кусочки — желание, которое, впрочем, умирает при одном только взгляде на беднягу, искренне проклинающего тот миг, когда он появился на свет.

Вот что такое «вопрос-китбэг». Иногда он проявляется в своем щадящем варианте: в виде свитера, куртки, бронежилета… Хотя и тяжеленный керамический бронежилет не подарок. Кого же это дернул черт за язык?

Взвод выстроился на ярко освещенном плацу — все налегке, и только Гамалево отделение в бронежилетах. Сержант обвел новобранцев сокрушенным взглядом. В руке он зачем-то держал электрический фонарик. Тут только Гамаль сообразил, что утро еще далеко. Вот ведь… выскакивая из шатра, он был уверен в обратном. Пользуясь тем, что сержант смотрит в другую сторону, Гамаль осторожно подтянул руку к руке, и, отстегнув прикрывающую циферблат кожаную шторку, взглянул на часы. Ничего себе! Полночь с минутами! Выходило, что они спали чуть более получаса…

— Выйти из строя!

Гамаль вздрогнул. Сержант смотрел прямо на него.

— Да-да, ты!

Гамаль сделал шаг вперед.

— Куда-то торопишься?

— Никак нет, командир! — рявкнул Гамаль, сверля глазами начальство.

— Хорошо отвечаешь, — удовлетворенно отметил сержант. — Придется тебя наградить.

Сердце у Гамаля упало. Сержантские награды обычно не сулили ничего хорошего.

— Ко мне!

Гамаль вышел на середину и встал рядом с мучителем. Тот снова сокрушенно поцокал языком и обвел взглядом безмолвный строй.

— Взвод! — произнес он с незнакомой трагической интонацией. — Произошло из ряда вон выходящее, чрезвычайное происшествие! Час тому назад, перед тем, как отправиться спать, вы производили уборку территории. Посмотрите на себя! Вам не стыдно? Вы только и делаете, что бездельничаете здесь на народные деньги. Вы дрыхнете целыми днями, в то время, как ваши семьи надрываются на работе. А вы? Чего от вас просят? Всего-навсего подмести, чтобы было немного чище! И даже с такой малостью вам не справиться?! Ну разве вы не уроды? А? Не слышу… Спрашиваю еще раз: разве вы не уроды?

— Да, командир!! — со страстной убежденностью прокричал взвод.

— Кто-то из вас, наверное, думает, что уборка территории не имеет никакого отношения к военным действиям. Ерунда! Убирая территорию, вы привыкаете к тому, что солдат ЦАХАЛа никогда и ничего не бросает на поле боя. Прежде всего, речь идет о товарищах. Вы спросите, какая связь между уборкой и раненым товарищем? Простая! Все начинается с малого! Сегодня ты оставил при уборке окурок — завтра оставишь товарища! Понятно?

— Да, командир!! — прогремел плац.

Сержант повернулся к Гамалю.

— Посмотри, — сказал он, включая фонарик и указывая его лучом себе под ноги. — Что ты видишь? Подними, покажи всем, да повыше, чтобы каждый бездельник разглядел.

Гамаль поднял с земли окурок сигареты «Тайм». Окурок был совсем свежим, даже не успел затвердеть. Во всем взводе никто не курил этот сорт сигарет: предпочитали либо роскошное американское «Марлборо», либо грошовый горлодер «Ноблесс» местного производства. «Таймом» пробавлялся только сам сержант. Гад даже не пытался скрыть свою откровенную «подставу». Гамаль подавил вздох и поднял окурок над головой.

— Но для того меня здесь и поставили, чтобы я сделал из вас людей! — прокричал сержант. — Для вашей же пользы! Посмотрите на этот несчастный окурок! Вы как всегда дрыхли, а он лежал тут, совсем один, среди врагов! Сначала он еще немного тлел, тщетно ожидая, что кто-нибудь придет и подберет его. Он ждал, он надеялся. А вы, что делали вы? Дрыхли, позабыв про умирающего товарища! Он ждал, но вы не пришли. И тогда он погас. Он умер! Вы слышите? — Умер! А что делают с мертвыми? Мертвых хоронят. И главный урок, который вы должны усвоить своими ленивыми мозгами, таков: хоронить мертвых в сто раз тяжелее, чем спасать живых. В тысячу раз! И я вам обещаю: сегодня вы это почувствуете на собственной шкуре, так, что запомните навсегда. Сейчас мы похороним этот окурок. Носилки!

После секундного замешательства подскочили двое с носилками.

— Почему двое? — недоуменно спросил сержант. — Вас что, не учили, что носилки с мертвым товарищем несут вчетвером?

Он взял у Гамаля окурок и благоговейно возложил его на самую середину пустых носилок. Четверо солдат ждали команды, держа на плечах носилки с проклятым окурком. Но сержант не торопился.

— Я вижу, вы не чувствуете тяжести, — сказал он печально. — Придется добавить веса. Эй! Разбиться на пятерки! Четверо несут пятого. Смена по команде! Выполнять! Передние носилки, смотреть во все глаза! Если потеряете окурок, будете искать, пока не найдете! Сообщаю на всякий случай: я его пометил, так что без глупостей!

Бег с носилками относится к одному из тяжелейших физических упражнений. Особенно ночью, после изматывающего дня, без минимального отдыха. Гамаль почувствовал слабость в коленях сразу, с первых же шагов, когда они еще только выбегали с плаца, замыкая колонну носилок. Впереди бежали четверо счастливцев с окурком. Впрочем, удача их была относительной: страх потерять драгоценную ношу давил на плечи пуще самой неудобной тяжести. Полотно пустых носилок дергалось в такт бегу, окурок подпрыгивал, и задние, спотыкаясь, вытягивали руки, тщетно стараясь умерить его опасную прыть. У ворот базы сержант остановил гамалеву пятерку. Гамаль держался сзади, чтобы быть незаметнее, но разве спрячешься от такого гадского садиста?

— Это что за дистрофика вы несете? — поинтересовался сержант, заглядывая наверх. — Вы его что, специально не кормите, для бега с носилками?

Бедуины вообще не отличаются богатырским телосложением, а гамалев двоюродный брат Абд-эль-Карим так и вовсе ростом не вышел. Его-то и приладили Гамаль с товарищами в качестве первой ноши. Не из-за малого веса приладили: по хорошему-то следовало, наоборот, сначала погрузить самого тяжелого, пока еще силы есть, а легких оставить на потом. Но больно уж устал Абд-эль-Карим накануне, вот и решили дать ему отдохнуть по первости. Что ж, нельзя сказать, что этого не получилось. Сержант поманил к себе одного из двух часовых, охранявших ворота базы. В лагере для новобранцев одновременно тренировались несколько подразделений; соответственно, и общие для всей базы повинности они выполняли по очереди. В данный момент на воротах дежурили будущие спецназовцы. Парень подошел вразвалочку, по-медвежьи. Ростом он вымахал метра под два, если не больше.

— Да, командир?

— Поменяйся с этим… — сержант кивнул на Абд-эль-Карима. — Он за тебя додежурит. А ты пока покатаешься. Эй, как тебя… Гамаль? Я тебе награду обещал — получай!

Гамаль и его товарищи помертвели. Спецназовец весил примерно, как два Абд-эль-Карима. Он с трудом умещался на носилках. Широченные плечи свешивались по обе стороны, ноги в пыльных красных ботинках болтались где-то далеко за гамалевым затылком. Четверка сделала несколько неверных шагов и остановилась. Тяжесть была неимоверная.

— Вперед! — заорал сзади сержант. — Вперед, мать-перемать! Догнать остальных! Или будете так до утра бегать! И завтра тоже!

Последняя угроза подстегнула солдат. Шаткой трусцой они двинулись вдогонку уходящему взводу. Как долго длился этот кошмар, Гамаль не знал. Он потерял чувство времени. Собственная его рука с часами на запястье маячила прямо перед носом, но смотреть на часы Гамаль уже зарекся навсегда. Дышалось с трудом. Он держал рот широко раскрытым, чтобы захватывать побольше воздуха, но это не спасало. В груди уже возникла та самая зловещая перегородка, которая не позволяла легким работать на весь объем. Сначала она телепалась в самом низу, причем нижняя, «нерабочая» часть, казалась наполненной тяжелой мокротой и больше мешала, чем помогала. Все это еще можно было вытерпеть, если бы перегородка оставалась на одном месте. Но к несчастью, она медленно поднималась все выше и выше, вытесняя полезное пространство, все ближе и ближе к горлу, к судорожно раззявленному рту, к последнему пределу.

Наверное, это и есть тот самый предел, о котором рассказывал дед… он находится там, на верхней границе легких. Где же всемогущий аллах, который остановит гонку? Где он? Мокрота в легких закипала уже на самом верху, чуть ли не выплескиваясь наружу. Еще шаг, и все кончится. Еще шаг, и все… Гамаль сделал шаг и вдруг ощутил необыкновенную легкость. Проклятая перегородка исчезла, как не бывала. Он глубоко вздохнул; кислород свежей волной хлынул в измученный мозг, в голове прояснилось. Он попробовал сжать кулак — кулак снова сжимался! Он удивленно повел глазами по сторонам и вдруг все понял. Он стал белым верблюдом! Сам Всевышний коснулся его своим волшебным перстом! Какое счастье!..

— Взвод, стой! Строиться!

Гамаль оглянулся. Измученный взвод, опустив носилки на землю, собирался в кучу. Пустыня светилась под луной, как серебряный поднос. С неба крупными гроздьями свисали звезды. Красиво-то как…

— Эй, Гамаль… Гамаль!.. опускай же! Ты что, парень?!

Он продолжал стоять, разинув рот, крепко сжимая на плече рукоятку носилок. Подбежал сержант:

— Отставить! Опустить!

Гамаль перевел на него восторженный взгляд. Перед ним стоял сам всемогущий аллах — ведь только Всевышний может остановить бег белого верблюда. Гамаль снял с плеча легкую ношу и широко улыбнулся творцу.

— Эй, приведите его в чувство! — брезгливо сказал аллах. — Крыша у дурака поехала. Заставьте его выпить литр, не меньше.

Всевышний сплюнул и побежал дальше. Здоровяк-спецназовец отстегнул флягу и обнял блаженно улыбающегося Гамаля за плечи:

— Эк тебя прихватило, бижу… — он легонько похлопал солдата по щеке. — На-ка, попей водички. Гамалям тоже пить иногда надо.

Вода была тепловатой и имела восхитительно затхлый пластмассовый вкус.

— Напился? А теперь пошли копать, бижу. Я помогу. Зови меня Берл.

Так они и познакомились. Сначала вместе со всем взводом копали в каменистой негевской почве могилы для окурка — каждый свою яму, по отдельности. Работали долго: невзирая на малые размеры покойника сержант потребовал отрыть могилы по полному профилю, в человеческий рост. Затем, тщательно проверив пригодность всех откопанных ям, он выбрал наиболее подходящую. Воинские похороны были проведены на высшем уровне…

Гамаль усмехнулся, покачал головой, отхлебнул еще один глоточек горячего чая. Чем еще жара хороша — чай не остывает.

Труднее того дня не было у него в жизни ни до, ни после. Но и важнее — тоже. Нечасто выпадает человеку заглянуть за собственный предел. Можно до ста лет дотянуть, да так и не узнать, коснулся ли тебя творец. Жаль, что так тяжело это знание дается.

Потом-то полегче пошло, не сравнить. Закончились новобранские мытарства, началась обычная армейская жизнь. Бедуин-следопыт — уважаемая специальность, это тебе не на складе подъедаться. Интересного дела хватает: погони за нарушителями границы в долине Иордана, преследование террористов в Иудее, прокладка маршрутов по заминированным ливанским дорогам. Бедуин пустыню чувствует, как собственную кожу, ни одной царапинки не пропустит. В ту пору понемногу начали применять в ЦАХАЛе служебных собак. Прежде особо не жаловали: еще живы были в коллективной израильской памяти немецкие овчарки за колючей проволокой нацистских концлагерей. Следопытов неожиданная конкуренция обижала. Разве может сравниться собака с человеком? Разве обратит она внимание на сломанную ветку, разве заметит помятый куст? Нюх у нее неплохой, это да, но далеко ли уедешь на одном нюхе? Перца насыпать, табака разбросать — вот и собачьему нюху конец. Нет, нет замены бедуину!

Вторую свою встречу с Берлом Гамаль тоже запомнил навсегда. Дело было в Ливане. Хизбалла тогда резко изменилась, с какой стороны ни посмотри. Раньше перли наобум, больше надеясь на коран за пазухой, чем на выучку, дороги минировали неумело, атаковали наудачу, бросая машины со смертниками на бетонные надолбы. Армия справлялась с ними относительно легко, выходя без потерь из большинства стычек. Но потом в дело включились иранские деньги, наемные инструкторы, и все резко осложнилось. К несчастью, израильтяне оценили произошедшую перемену далеко не сразу…

Гамаль работал тогда в паре с сапером. Роковой вызов ничем не отличался от десятков предыдущих: группа спецназа, возвращаясь с задания, засекла большой заряд на обочине шоссе. Мина была заложена с обычной топорностью, так что десантники заметили ее издалека. Наскоро осмотрелись, не обнаружили ничего подозрительного, но на всякий случай залегли рядом с дорогой и вызвали сапера.

Роль следопыта в саперной работе второстепенна и в то же время важна: он должен проверить округу на предмет наличия дополнительных «подарков». Своего тогдашнего напарника Гамаль не любил за молодость и проистекающие от нее заносчивость и нетерпеливость. Парня звали Дуди; он полагал себя асом профессии, а прикомандированного следопыта в грош не ставил. Справедливости ради следует сказать, что за весь месяц их совместной работы ни разу не случилось, чтобы Гамаль обнаружил что-то существенное, такое, чего Дуди не мог бы заметить самостоятельно.

Дело происходило днем, в субботу. Большинство ребят разъехались по домам. Передавали футбол; «Бейтар» безнадежно проигрывал. Дуди, скрежеща зубами, сидел перед телевизором и злился на весь свет, причем оснований для этого у него имелось более чем достаточно: кретин-вратарь, бездарный тренер, чертовы помехи на приеме и главное, проклятое дежурство, выпавшее на субботу, когда все нормальные люди смотрят футбол на стадионе, дуют пиво или кувыркаются с подружками в постели. Оперативный диспетчер позвонил аккурат в момент, когда дела пошли на поправку. Иерусалимцы отквитали один гол и наседали; ненавистный «Хапоэль» трещал по швам. Положив трубку, Дуди выругался.

— Ну нет счастья в жизни! Ничего, подождут. Слышь, Гамаль, ты пока джип проверь, все ли в порядке. Сейчас первый тайм досмотрю и поедем. Это недалеко, до конца игры вернемся… Пас! Пас!.. Ну куда ты бьешь, урод?! Куда бьешь?!.

Выехали с опозданием. Дуди гнал машину, как сумасшедший: он твердо намеревался досмотреть хотя бы последние десять минут матча. На месте их встретил командир спецназовцев, указал на кое-как замаскированный в кювете бидон с торчащими во все стороны проводами. Дуди наскоро глянул в бинокль, усмехнулся:

— Дети, ну честное слово, дети… — и стал облачаться в свои бронированные доспехи.

— Может я все-таки похожу вокруг, а, Дуди? — робко предложил Гамаль.

— Ходи, где хочешь, — пожал плечами тот. — А я пошел делом заниматься. Они, поди, уже начали…

Он в который уже раз взглянул на часы и направился к мине. Гамаль осмотрелся. Все вроде бы выглядело мирно: заряд был заложен с левой стороны шоссе, выцветший склон поднимался от него вверх, цепляясь за редкие сосны; внизу, с другой стороны дороги расслабленно покуривали спецназовцы, отдыхая после долгого перехода. Дуди уже колдовал над бидоном. Гамаль подошел поближе и похолодел. В двух метрах от минера под кустом колючки чуть выше по склону земля была другого оттенка, и этому могло быть только одно объяснение: кто-то трогал это место лопатой, кто-то копал там, а потом присыпал песком, камешками, пылью. Присыпал аккуратно, умело, да разве может человек сделать это так, как делает природа? У природы все связано, песчинка к песчинке, корешок к корешку; здесь же связи были нарушены, топорщились, куда ни попадя, камни лежали как чужие, повернувшись спинами друг к другу.

— Дуди! — крикнул Гамаль. — Иди сюда, быстро!

Но Дуди только нетерпеливо дернул головой. Он как раз вытаскивал дурацкий самопальный взрыватель и не мог реагировать на вопли всяких идиотов, абсолютно не понимающих, каково это, когда человеку кричат под руку во время такого важного дела. «Может, пронесет?» — подумал Гамаль. Он снова осмотрелся, на этот раз захватывая шире, в радиусе ста, ста пятидесяти метров. Что-то блестнуло наверху, в кустарнике. Место дышало угрозой.

— Что такое, братан? — тихо спросил пристально наблюдавший за ним командир.

— Они где-то здесь, на склоне… — так же тихо ответил Гамаль. — Смотрят на нас. Прячь своих людей. Я предупрежу Дуди.

Он двинулся в сторону своего минера, стараясь идти по возможности неторопливо и попутно произнося ровным голосом какую-то малозначащую чушь, потому что выкрикивать предупреждения было еще опаснее. Гамаль никогда не вел себя таким образом, так что любой на месте Дуди насторожился бы, догадался бы, что что-то не в порядке… любой, кроме Дуди, который был занят преимущественно тем, что отсчитывал минуты уже начавшегося второго тайма, одновременно прикидывая, кого именно этот дебил-тренер заменил в перерыве и заменил ли вообще. Он сунул в карман взрыватель и выпрямился, поднимая с земли уже безвредный бидон. Гамаль прибавил шагу и предостерегающе поднял руку.

— Ну? Что я говорил? — сказал Дуди. — Плевое дело…

Гамаль не выдержал.

— Беги!.. — заорал он, сам срываясь на бег.

Взрыва Гамаль не услышал — только увидел ослепительную вспышку и почувствовал толчок, а очнулся уже потом, когда вокруг вовсю шел бой, пули шлепались в горячий асфальт, и спецназовцы поливали огнем склон, пытаясь подавить вражескую активность. Он лежал прямо посреди дороги, как на ладони, и Дудин труп служил ему единственным прикрытием. Все вокруг было в крови… его или Дудиной?.. или, наоборот, в крови были только его глаза, а может, и то и другое вместе. Гамаль попробовал позвать на помощь, но голос не слушался, его тошнило, голова кружилась, и тогда он просто пошевелился, чтобы показать товарищам, что жив и нуждается в помощи.

Спецназовцы усилили огонь; откуда-то поплыл дым… «ага, дымовая шашка,» — догадался Гамаль. Краем глаза он увидел, как кто-то метнулся к нему из кювета, сильные руки подхватили его, как пушинку, вздернули вверх, в ноге стрельнула боль, кровавое небо мелькнуло перед глазами, перевернулось, тошнота подступила к самому горлу, и он уже не мог сдерживаться и только успел повернуть голову, чтобы блевануть вбок, а не на мокрую от пота шею, раскачивающуюся прямо под его носом.

— Держись, бижу! — крикнул спецназовец, нисколько не обидевшись. Он нес Гамаля на плечах, двигаясь быстрым зигзагом между пулями, которые продолжали шлепать по шоссе, как крупные капли дождя. — Держись!

Они скатились в кювет, в безопасное место, небо снова дважды перевернулось, пульсирующая боль в ноге усилилась.

— Я ранен… — удивился Гамаль. — Мне больно.

— Фельдшер! — крикнул спецназовец куда-то вбок и склонился над Гамалем. — Помнишь меня, бижу? Похороны окурка… помнишь? Тогда ты меня тащил, теперь я тебя. Все справедливо.

— Ага… — вспомнил Гамаль. — Ты Берл. Двести пятьдесят кило до обеда. Ничего себе окурочек… Слышь, брат, что-то я понять не могу: у меня ноги целы?

— Все будет в порядке, бижу, — неопределенно ответил Берл, не глядя на него. — Ты меня извини, я пойду, там… надо… Моше, мать твою!

Подбежал фельдшер, на ходу готовя бинты, и Гамаль потерял сознание. Если бы только сознание… Сознание-то вернулось, а вот левая нога — нет. Берл навестил его сначала в больнице, а потом уже в восстановительном центре, где Гамаль учился управляться с протезом. Вот ведь странность какая — вроде бы и люди они друг другу не знакомые, двух слов вместе не сказали, а такое чувство, будто связаны накрепко, не развяжешь.

— Не грусти, бижу, — сказал Берл в первый свой приезд. — Ты еще легко отделался. Потом специалист приезжал, смотрел: направленный взрыв, говорит, ловушка для минеров. Напарника твоего вообще в куски разнесло. А у тебя только левая нога — ерунда то есть. Для того, чтоб на газ да на тормоз жать, одной правой хватает. Так что благодари Бога.

— И еще кое-кого, — напомнил Гамаль. — Ты меня из-под пуль вытащил.

— Попробовал бы не вытащить… — улыбнулся Берл. — Помнишь, что сержант говорил? Хоронить мертвых труднее, чем спасать живых. Это тебе любой скажет.

— Любой не скажет, — возразил Гамаль. — Только тот, кто окурок хоронил.

Давно это было, что и говорить… Гамаль выплеснул на землю остатки остывшего чая, посмотрел на солнце. Пора бы уже Берлу и приехать. Будто услышав его мысли, с дальней нитки шоссе свернула машина и, таща за собой шлейф пыли, двинулась в направлении бедуинского стана. Гамаль встал, опираясь на столб. Нехорошо встречать дорогого гостя, развалившись на подушках. Надо было надеть протез…

Дети уже бежали к приближающемуся автомобилю. Берл бывал здесь нечасто, но каждый его приезд надолго оставался в ребячьей памяти. Вот и теперь он вышел с большим пластиковым мешком и немедленно принялся вытаскивать нехитрые гостинцы: пакетики с леденцами, хлопьями, солеными орешками, печеньем и прочими детскими радостями. Ребятишки, визжа и протягивая руки, прыгали вокруг него, как шавки вокруг медведя. Берл приехал не один. Его невысокий белобрысый спутник стоял рядом с машиной, держа руки в карманах и без улыбки глядя на детскую суету.

Раздав все, Берл скомкал мешок и оглянулся в поисках мусорного бака.

— Бросай так, — крикнул Гамаль, усмехаясь наивности городского человека. — У нас тут урн нету. Пустыня все съест.

Берл поколебался еще секунду, сунул пакет в карман и пошел к Гамалю, сияя знакомой улыбкой. Они обнялись, дважды коснувшись щеками по бедуинскому обычаю.

— Скоро одного мешка не хватит, — сказал Берл, кивая на детей. — Сколько их уже у тебя?

Гамаль рассмеялся.

— Сколько родилось, столько и есть, слава аллаху… А ты не женился еще?

— Женщины, как слоны, — улыбнулся Берл. — Красивы, но это не значит, что нужно держать их дома.

Он оглянулся, показал на своего спутника.

— Ты уж извини меня, бижу, я на этот раз еще и по делу. Надо другу помочь. Не возражаешь?

— Проси чего хочешь, — серьезно кивнул Гамаль. — Мои руки — твои руки. Из ног могу предложить только одну, зато крепкую. Садитесь, сейчас кофе поспеет.

Подчиняясь жесту Берла, Колька неохотно устроился на выцветших жестких подушках. Окружающий антураж отчего-то напоминал ему недоброй памяти афганские виды. Босоногие чумазые дети, бесформенные женщины, безмолвно исполняющие домашнюю работу, хозяин с темным дубленым лицом, жилистые куры, упорно роющиеся в мусорных кучах, большие лохматые псы, выдающие своим враждебным оскалом истинное отношение всего этого гиблого места к случайно заехавшим чужакам. Картину дополнял новенький джип «Паджеро», кажущийся неуместным на фоне крикливой восточной бедности. Колька хмыкнул — видали мы такие чудеса… Афганский опыт говорил ему, что в багажнике машины наверняка можно обнаружить немало интересного… например, «стингер» и пару автоматов впридачу.

Колька поерзал, чтобы получше ощутить заткнутый за пояс «глок». Угловатая рукоятка пистолета хотя и вернула немного уверенности, но общего состояния не улучшила. Прошедшая ночь лежала у него на душе гнилой болотной лужей и упорно не желала рассасываться. Странно… столько лет он шел к ней, этой ночи, столько раз представлял себе испуганное ненавистное лицо сутенера, укравшего у него жизнь, радость, свободное дыхание — все самое дорогое, чем только может владеть человек. Он многократно воображал свою страшную месть, сидя на скамейке вышеградской автостоянки, он репетировал ее, убивая других подонков в Гамбурге, Стамбуле и Амстердаме, он смаковал каждую ужасную ее деталь, с холодной изобретательной яростью придумывая все новые и новые усовершенствования, чтобы сделать ее еще больнее, еще ужаснее.

Эти сеансы ненависти на протяжении четырнадцати лет позволяли ему выжить, помогали справиться с чудовищной разрушительной энергией боли, пожиравшей его изнутри. Представляя себе встречу с Рашидом, Колька как бы подсовывал своему ненасытному внутреннему зверю другую пищу вместо самого себя. По сути дела, они накидывались на врага вместе — Колька и его боль — и на пару мучили воображаемого Рашида до тех пор, пока боль, насытившись, не засыпала, свернувшись клубком в потаенном месте под Колькиным сердцем. И тогда Кольке становилось легче и можно было вздохнуть, осмотреться вокруг неожиданно повлажневшими глазами и заметить подросшие деревья, и солнце, и рваную тучу, и славную улыбку девушки в проехавшей машине.

И вот теперь, когда ставшие привычными от своей долгой неосуществимости мечты неожиданно сгустились до состояния яви, когда он наконец оказался в подвале незнакомого дома наедине со связанным Рашидом, теперь, когда уже можно было до отвала накормить собственную боль реальной, а не выдуманной местью, настоящим живым продуктом, а не каким-то там суррогатом из Дюссельдорфа или Парижа, именно теперь Колька не почувствовал ничего — ну то есть вообще ничего, кроме, может быть, особенно опустошительного разочарования.

Перед ним сидел усталый мужчина средних лет, заранее смирившийся с наказанием и даже не слишком оспаривающий его жестокость. Он был катастрофически несоразмерен тому дьявольскому злодею, который рисовался Кольке в его мстительных фантазиях. Механически проделывая задуманное над умирающим в муках телом, Колька не испытывал ни малейшего удовлетворения — скорее, отвращение к самому себе. Ему даже приходилось постоянно повторять, как напоминание и оправдание: «это Рашид, не забывай… это Рашид… тот самый Рашид…» Ненавистное имя эхом отзывалось у него в голове, как в пустой и гулкой комнате, где на каждой стене, куда ни бросишь взгляд, пылает один и тот же вопрос: «зачем?»

Потом, когда враг наконец убежал от него в смерть — на этот раз уже точно навсегда, Колька с облегчением убрал то, что осталось, встал под душ, и долго стоял под горячими струями, гадая, удастся ли ему теперь когда-нибудь заснуть в оставшейся жизни. Убив Рашида, он словно осиротел. Даже обычно послушная Гелька, та самая, сотканная из снов и бдений, из облаков, дождя и ночного лунного неба над вышеградской автостоянкой — даже она не откликалась теперь на его зов. Колька вышел во двор, побродил по мокрой от росы траве, постоял, запрокинув голову и пристально высматривая Гелькину тень на темном давящем своде, испещренном тусклыми, как гвоздевые шляпки, звездами… все напрасно — Гелька не появлялась. То ли небо здесь не подходило для нее, то ли действие, совершенное им в эту ночь, было настолько неправильным, настолько диким и ужасным, что испугало даже Гельку. Но не могла ведь она отказаться от него вообще? Нет ведь?.. Колька вернулся в дом и сел на пол у входной двери, тупо уставившись в противоположную стену и стараясь не думать вообще ни о чем, ни о чем.

Берл, увидев его поутру, вздохнул и спросил, не лучше ли прямо сейчас поехать в аэропорт и попытаться обменять обратный билет, так, чтобы ввинтить Кольку на ближайший рейс домой, в Боснию. Колька молча помотал головой.

— Посмотри на себя, — сказал Берл. — Ты сейчас годишься только на роль зомби в хорошей «страшилке». Но «страшилки» здесь не снимают. Послать тебя в Голливуд, что ли?

— Хватит, Кацо… — перебил его Колька, раздражаясь уже от одной необходимости раскрывать рот и произносить какие-то слова. — Поехали дальше. До конца.

Берл пожал плечами и пошел звонить. Кому, куда — Колька особо не вникал. Он знал одно: надо продолжать, не важно как, лишь бы чем-то заполнить звенящую внутреннюю пустоту. И тогда… тогда, может быть, вернется и Гелька.

В машине Берл сразу включил громкую музыку, тем самым демонстрируя подчеркнутое нежелание лезть попутчику в душу, и Колька был благодарен ему за это. Они ехали на юг, огибая Беер-Шеву, и на протяжении всей двухчасовой дороги ухитрились не обменяться ни единым словом. Даже на бензоколонке, когда Берл выскочил за сэндвичем, общение ограничилось лишь вопросительным взглядом с его стороны и отрицательным жестом с Колькиной.

Зато теперь Берл явно решил вознаградить себя за столь долгое молчание, без умолку трындя о чем-то с одноногим душманом. Колька не понимал ни слова, но это мало его смущало. Он был уверен, что Кацо найдет способ подать знак в случае необходимости.

Зато Берл чувствовал себя неловко. Намеченный им разговор не очень подходил к беседе давно не встречавшихся братьев по оружию.

— Слышь, Гамаль… — сказал он наконец. — Ты уж меня прости, братишка, но больно надо. Дело, в общем, давнее. Четырнадцать лет назад, зима 91-го. Мы с тобой тогда еще в школу ходили…

— Ты ходил, — улыбнулся бедуин. — Я-то уже работал.

— Вот-вот, — подхватил Берл. — Я как раз о работе и говорю…

Он замялся. Гамаль спокойно смотрел на него сощуренными глазами и ждал.

— Этот мой друг… — Берл кивнул на мрачного Кольку. — Ищет свою невесту. Давно ищет, с той самой зимы. Ее, можно сказать, украли. Увез один торгаш из России, на Балканы увез, в Боснию.

Он замолчал. Гамаль тоже молчал, щурился. Рядом, уловив изменение в тоне разговора, заерзал на подушках Колька.

— Не дергайся Коля, — сказал Берл по-русски. — И перестань мять спиной свою пушку — нервирует.

— Плохо его дело… — медленно проговорил Гамаль. — Столько лет прошло. Жалко человека. Тут уже никто не поможет.

— Гм… — Берл смущенно покашлял. — Видишь ли, тут такая история получилась. Нашли мы того торгаша, чисто случайно. Здесь нашли, в Тель-Авиве. Ну и, конечно, поговорили с ним, сам понимаешь. Мы спрашивали, он отвечал. Думаю, не врал. В общем, много он девушек продал, мог бы и забыть, но ту свою сделку помнил в деталях. И знаешь, братишка, я ему верю. Короче, сдал он тогда восемь женщин бедуину по имени Азала. Дорого сдал, дороже обычного, потому что проститутками они не были, а такие, вроде бы, больше ценятся. И произошло это в деревне Крушице, под городом Травник, к западу от Сараево. Что скажешь?

Гамаль молча смотрел себе под ноги. Он не ожидал от Берла подобной бестактности. Столько лет знакомы… считай, почти братья… Хотя, какие они братья? В том-то и дело, что братство у них не настоящее, не кровное. Оттого и все проблемы. Там, в Ливане, война связала их жизненные ниточки одним крепким узлом, но что это такое — узел? Всего лишь одна точка на длинной нити. У Берла своя дорога, у него своя. Его, Гамалева нить, надежно вплетена в толстый бесконечный канат родного племени, вплотную к братьям и дядьям, их отцам и дедам, детям и внукам. А Берлов канат идет поперек, совсем другими путями. Велика ли цена тому крошечному узелку?

И все же он чувствовал, что не может отмахнуться от своего старого приятеля, как отмахнулся бы от какого-нибудь настырного полицейского или чиновника. Но, с другой стороны, что он может рассказать Берлу — он, Гамаль Азала, чье племя живет контрабандой вот уже несколько десятков лет, с тех пор, как чей-то карандаш прочертил по линейке прямую линию границы между Израилем и Египтом, разломив большую семью надвое проволочным забором? Разве забор — преграда для бедуина? Разве испугает бедуина пограничный джип? Тем более, что сидят в том джипе парни в военной форме, но с той же самой фамилией — Азала…

Берл ждал. Гамаль пожал плечами, усмехнулся.

— Зря ты ко мне с этим прикатил, братан. Наврал твой торгаш. Мы такими делами не занимаемся. Камхин на рынке продаем, тем и живы. Хочешь, дам кило?

Берл покачал головой и встал с подушек. В его глазах уже не было прежнего смущения.

— Нет уж, бижу, — сказал он, отряхивая пыль с колен. — Я трюфеля не ем. Подавиться боюсь. Спасибо тебе за кофе. Привет семье. Коля, пошли!

Гамаль смотрел вслед отъезжающему автомобилю. На душе у него было смутно.

Выбравшись на шоссе, Берл открыл окно и ожесточенно сплюнул.

— Что такое? — спросил Колька почти злорадно. — Не помог душман? А ты бы с ним поменьше лобызался. Эти гады только силу понимают.

Берл нажал на газ так резко, что машина взревела от неожиданности и отчаянно прыгнула вперед.

— Ты не возражаешь, если мы немного помолчим, Коля? — сказал он и снова включил радио на полную громкость. — По дороге сюда наговорились.

Колька пожал плечами и отвернулся. Странным образом ему полегчало. Машина неслась по раскаленному шоссе; за окном мелькали чахлые рощицы высохших деревьев, редкие бедуинские станы, мусорные свалки, зеленые оазисы негевских киббуцев. Берла душил гнев. Это ж надо на такое нарваться! После всего, что было, после… тьфу! Он ожидал чего угодно, только не этого пренебрежительного, откровенного в своей наглости вранья. А он-то со всей душой, чуть ли не на брюхе… помоги, мол, братишка, надо, мол, позарез… Никогда ничего не просил, никогда! А ведь мог бы, имел право. И вот… Давно его так не унижали.

«Ну ладно, не можешь помочь — значит, так и скажи, я бы что, не понял? — мысленно выговаривал Берл воображаемому Гамалю. — Зачем же ты со мной так, как будто я торгую у тебя контрабандные сигареты на бедуинском рынке? Тьфу, зараза! Ну ничего, ничего… теперь по-другому поговорим. Не один ты в Негеве Азала. Много вас тут, шакалов, расплодилось… Найдем кого за шкирку подержать.»

Он пристукнул по рулю так яростно, что машина жалобно вякнула. Колька усмехнулся. В Беер-Шеве Берл свернул налево, на Офаким. Насколько он помнил, один из гамалевых дядьев держал там лоток на рынке.

«Небось, краденым торгуешь, сука… — Берл зловеще ощерился на беер-шевские кварталы. — Ничего-ничего… с тобой-то я церемониться не стану, не то что с твоим племянничком. Отдам Кольке, пускай он из тебя ремни режет. Для него вы все на одно лицо — душманы. И ведь недалек от истины, ох, недалек…»

На 25-ом шоссе они уперлись в пробку. Машины продвигались вперед медленно, малыми порциями, как будто кормя с ложечки дальний перекресток. Колька огляделся. Большинство автомобилей вокруг были украшены оранжевыми ленточками — у кого-то они развевались на антенне, у кого-то висели на зеркале заднего обзора. В одежде водителей и пассажиров также преобладали оранжевые цвета. Колька покосился на Берла.

— Опять перекрывают шоссе?

— Ага… — Берл хмуро кивнул и выругался. — Только тут все наоборот: перекрывает полиция, а эти прорываются. И я, дурак, хорош: совсем забыл, что в Офаким сейчас просто так не проедешь. Вот ведь… как с утра не заладится… И не развернуться, мать его…

— А что у них там такое в Офаким?

— Демонстрация.

— А что за…

Берл разраженно стукнул по рулю.

— Слушай, бижу, погоди с вопросами. И так голова кругом. Дай подумать.

Не доезжая полусотни метров до перекрестка, они встали глухо — ни туда, ни сюда. Люди вокруг выходили из машин, разминали затекшие ноги, переговаривались. Колька тоже открыл дверцу и вылез наружу, подальше от мрачно молчащего напарника. Зной тут же навалился на него потной тяжелой тушей. Поворот на Офаким был и в самом деле перекрыт полицейскими машинами. Менты в голубых рубашках стояли на манер киношных шерифов, заложив руки за спину, широко расставив ноги и надвинув на глаза козырьки лихо заломленных фуражек. Дубинки и пистолеты торчали из них, как рукоятки зонтов из галантерейных стендов. Обвешанные шнурами, наручниками, переносными рациями, знаками отличия и еще какими-то непонятными скрепками, табличками, сумками и подсумниками, менты олицетворяли собой закон во всем его неумолимом многобразии.

А вокруг этой неподвижной стены плескались, накатывая и вновь отступая, безалаберные оранжевые волны. Кто-то, размахивая руками, пытался спорить с офицером, другие что-то доказывали рядовым полицейским, третьи просто бросали машины на обочине, навьючивали на себя рюкзаки и, огибая заслон пешком, двигались дальше, в сторону города. Многие шли с детьми; матери толкали перед собой коляски. Куда они в такую жару? Колька смахнул с лица пот. Злое солнце висело над перекрестком, подрагивая в слоистом мареве выхлопных газов.

Сзади послышались крики и смех. Колька обернулся. Из съехавшего на обочину автобуса высыпала большая группа подростков, ребят и девчонок в оранжевых футболках. Обходя машины, они вприпрыжку пересекли шоссе и двинулись к городу прямо через убранное подсолнечное поле. На ментов они не обращали никакого внимания. Кто-то из водителей начал гудеть; остальные подхватили, и через несколько секунд уже вся дорога стонала единым оглушительным стоном.

Ровная цепочка ментов дрогнула. Посовещавшись между собой, они ненадолго приоткрыли заслон. Машины ринулись на пустое офакимское шоссе, подбирая бредущих вдоль дороги товарищей. Гудки прекратились.

— Коля! Коля! — это Берл звал Кольку, раздраженно размахивая руками. — Садись, сейчас поедем!

И точно, несколько десятков пропущенных полицией машин на время высвободили голову автомобильного затора. Худо-бедно они проехали перекресток, и Берл нажал на газ, ускоряясь на свободном в этом направлении шоссе. Слева тянулась многокилометровая оранжевая пробка.

— Не слабо у них тут, — удивленно сказал Колька.

Берл скользнул по нему странным взглядом.

— Что?.. — еще больше удивился Колька. — Что-то не так?

Берл уже открыл было рот, чтобы ответить, но тут зазвонил телефон.

— Братан?

Это был Гамаль.

— Да, — коротко ответил Берл. — Слушаю.

— Не сердись, — сказал Гамаль. — У нас есть пословица: если твой конь говорит тебе «нет», то одно из двух — либо ты просишь что-то не то, либо ты просишь как-то не так.

Берл молча ждал продолжения. Гамаль вздохнул.

— Того, кто тебе нужен, зовут Чико. Это кличка, а настоящее имя — Дрор Наим. Найдешь его в Хайфе, на Адаре. Ресторанчик-стейкия под названием «Муса»… — он перевел дыхание. — Берл?

— Да?

— Я тебе ничего этого не говорил. И другу своему тоже объясни.

— Хорошо, — Берл покрутил головой и улыбнулся. — А за друга не беспокойся — он все равно ни бум-бум, ни на арабском, ни на иврите… Гамаль?

— Да?

— У нас тоже есть пословица: настоящий конь никогда не говорит «нет». Знаешь почему?

— Почему?

— Не лошадиное это дело — разговаривать.

Гамаль рассмеялся.

— Приезжай как-нибудь. Не по делу, один.

— Спасибо, брат. Приеду.

Берл отсоединился и глубоко вздохнул.

— Что такое? — спросил Колька. — Кто это был?

— Да так… — весело ответил Берл. — Один дурной конь, который хотел стать верблюдом… Ты в Хайфе когда-нибудь бывал?

Колька хмыкнул и отвернулся к окну. Оранжевая пробка снаружи рассосалась, и теперь солнце вхолостую жгло пустынное шоссе, пыльные придорожные кактусы и растрепанную тракторами желто-зеленую равнину северного Негева.

Глава 5

Дышать на Адаре — узенькой полоске города между раскаленным морем и круто убегающей вверх стеной Кармельского хребта — было решительно нечем. Автомобильные пробки, трубы близкого нефтеперегонного завода, склады торгового порта и рынок совместными усилиями вырабатывали такую тошнотворную смесь выхлопных газов, дыма и гнилостных миазмов, что нормальные человеческие легкие наотрез отказывались выискивать в ней кислород. Едва заметный бриз с моря не только не приносил облегчения, но, наоборот, удерживал ядовитое облако на месте, прижимая его к Кармелю и не позволяя ни рассеяться над волнами, ни вскарабкаться вверх, туда, где виднелись небоскребы и виллы Верхней Хайфы. Выйдя из машины, Колька потянул воздух, да так и остался с разинутым ртом.

— Держись Коля, — сочувственно сказал Берл. — Я тебе легких путей не обещал. Здешние-то уже привыкли, а вот приезжему человеку, да еще и по первости… Ты закури, легче станет.

Они прошли по узкой улочке, зажатой между обшарпанными закопченными домами. На углу в теньке сидел на стуле пожилой пузатый мужик в майке и обмахивался соломенной шляпой. Рядом с ним прямо на тротуаре стоял стаканчик с черной кофейной жижей и овальными разводами на серых пенопластовых боках.

— «Муса»?.. — он махнул шляпой за спину. — Это туда. Прямо и налево, еще раз налево, а там увидите… Жарко, а?

— Фу-у-у… — вздохнул Берл.

Пузан сделал кругообразное движение, которое охватило сразу все: и море, и дома, и Кармель, и тень, и обезумевшее солнце в зените. Затем он водрузил шляпу на лысину и, высвободив таким образом обе руки, развел их в стороны широким извиняющимся жестом:

— Лето…

Прямо, налево, еще раз налево… Зной вскипал в лабиринте переулков, как огненный металл в плавильной форме. Стейкия «Муса» оказалась небольшим заведением, зажатым между газетно-лотерейным киоском и кустарной мастерской по изготовлению ключей. Несколько столиков стояли прямо на тротуаре, защищенные от солнца потрескавшимся пластиковым навесом. Внутреннее пространство ресторанчика длинным чулком уходило вглубь, в полумрак. Слева за стойкой дымил мангал, встроенный в закопченную стену. На прилавке и на витрине теснились судки и миски с салатами, соленостями, зеленью и приправами.

Посетителей было на удивление много. Повидимому, на аппетит обитателей Адара не влияла даже такая удушающая жара. За стойкой орудовал высокий тощий парень, с цирковой ловкостью жонглируя коричневыми кругляшами фалафелей. Маленьким кривым ножом он надреза?л питу и, держа ее на отлете, как раскрытую варежку, принимался ритмично постукивать щипцами по длинному деревянному подносу с фалафелями. Подчиняясь его неуловимым движения, шарики весело подпрыгивали вверх — по два, по три, по четыре — все выше и выше, под самый потолок, пока артист не решал, что на этот раз хватит и не направлял их воробьиную стаю прямиком в широко раззявленный рот питы.

Люди в очереди и за столиками разражалась одобрительными возгласами, а парень быстро добавлял в питу чипсы, хумус, горячий грибной соус и преподносил ее очередному клиенту, который немедленно приступал к догрузке многочисленных приправ и салатов в и без того перегруженную «варежку». Процесс этот сопровождался раздумьями и тщательным тестированием на вкус и завершался только тогда, когда загребущие руки клиента уже не в состоянии были впихнуть в раздувшуюся питу ни крошки из того, что еще вожделели завидущие глаза.

Окончательно убедившись в этом непреложном факте, клиент с удовлетворением осматривал получившийся конечный продукт, сочащийся тхиной из прорванного бока, украшенный пышной шапкой красной капусты и робко выглядывающей из-под нее горячей чипсинкой, густо подкрашенной кетчупом с неизвестно как примкнувшим ко всему этому великолепию кедровым орешком — и лишь затем, причмокнув, глубоко вздохнув и зажмурившись, дабы максимально сократить лицевые мышцы, широко-широко распахивал рот, в безнадежно-оптимистической попытке объять необъятное.

Но необъятное, понятное дело, не обнималось, а наоборот, привольной волной вываливалось из питы на грудь, на штаны, на стол, на пол и куда только нет… ну и черт с ним — подумаешь… что надо — выстираем, что надо — подметем… зато вкусно-то как, Господи!.. Господи, как вкусно!..

Берл толкнул Кольку в бок:

— Что будешь, бижу? Стейк?.. шашлык?..

Колька сглотнул слюну и помотал головой.

— Нет. Возьми мне вот этого… — он кивнул на фалафели.

— На экзотику потянуло? — засмеялся Берл.

Несмотря на сопутствующее представление, очередь двигалась быстро. Выслушав Берлов заказ, парень кинул стейк на решетку мангала, присыпал его перцем и застучал щипцами над фалафелем для Кольки.

— Слышь, бижу, — небрежно сказал Берл. — Где тут Чико принимает?

Щипцы сбились с ритма в дрогнувшей жонглерской руке, коричневый шарик ударился в жирный от копоти потолок и плюхнулся в миску с майонезом. Изумленные посетители прекратили жевать и общий вздох пронесся по ресторанчику.

— Чтоб я сдох! — с досадой воскликнул парень.

Затем он швырнул щипцы на прилавок, воздел обе руки вверх и раздраженно продолжил нараспев: — Чтоб я так жил!

Берл пожал плечами, несколько сбитый с толку противоречивостью обоих заявлений.

— Извини, би… — начал он, но парень перебил его. — Извини, извини… плевал я на ваши извинения! Совсем достали с вашими сраными выборами! Тут стейкия, а не избирательный участок, понял? Стей-ки-я! Понял?!.

— Зря ты так кипятишься, бижу, — примирительно сказал Берл. — Здесь и без того жарко. Не хочешь — не говори… уже и спросить нельзя…

— Са?сон! Эй, Сасон! — из дымной глубины зала, распахивая руки словно для объятия, подходил коренастый дядька средних лет в шортах и красной выцветшей футболке. С футболки лукаво, по-ленински прищурившись, взирал в полное борьбы светлое будущее прославленный команданте Че Гевара.

— Ну что ты кричишь на человека? Что такое произошло?.. Война?.. Землетрясение?.. — он повернулся к Берлу. — Не бери в голову, братишка. Сасон сегодня нервный с утра. А на нервного марокканца не обижаются. От нервного марокканца убегают. Правда, Сасон, каппа?ра?

— Погоди, погоди… — гортанно пропел Сасон, подбирая щипцы и без каких-либо хитростей набрасывая фалафели в питу. — Мы вам еще покажем, откуда окунь ссыт… судью купили, пидоры… только с пенальти и можете… — он снова швырнул щипцы и заорал на весь зал. — А пенальти-то не было! Не было!

— Не было, не было… — с готовностью подтвердил «Че Гевара», демонстрируя соглашательство, в корне несвойственное его историческому прототипу. — Берите жратву, ребятки, да и пойдем, пойдем от греха… мы вас уже давно поджидаем.

Похватив Берла под руку, «Че Гевара» потащил его подальше от стойки. Недоумевающий Колька последовал за ними, неся в в обеих руках тарелки с едой. Сделав несколько шагов, дядька воровато оглянулся, хихикнул и приподнявшись на цыпочки, шепнул Берлу на ухо:

— Было!

— Что? — не понял Берл.

— Пенальти… было… сто процентов! — он отстранился, подмигнул и продолжил уже обычным голосом. — Почему опоздали? Пробки?.. Кто из вас Шафман? Ты или он? Погоди, дай угадать… ты! Я прав? Ну скажи — прав?

Берл молча кивнул. Шафман, так Шафман. Какая, собственно, разница? Кем он только не перебывал в своей недлинной еще жизни…

— А ты, значит, Чико и есть? — спросил он, улыбаясь как можно сердечнее.

— Я?! Ты что? — дядька замахал руками, отчего Че Гевара у него на груди еще больше нахмурил брови и грозно задвигал своими революционными челюстями. — Чико там, за столиком. Сюда, сюда, проходите…

Дрор Наим по прозвищу «Чико» уже вставал им навстречу из-за углового столика, протягивая вперед узкую волосатую кисть. Был он мал ростом, круглолиц и суетлив. Казалось, состояние неподвижного покоя причиняет ему физическую боль, и оттого каждая часть тела использовала для движения малейшую возможность, предоставляемую обстоятельствами. Пальцы непрерывно что-то теребили, локоть елозил по столу, ноги шаркали и переминались, глаза подмигивали, рот — когда молчал — постоянно куда-то дергался, кривился и округлялся. Даже длинные, черные с проседью, блестящие от геля волосы мелко кучерявились, напоминая пружинки, нервно сжимающиеся и разжимающиеся сами по себе.

— Наконец-то! — Чико пожал Берлу руку и по-боксерски качнулся в сторону, заглядывая за богатырскую спину гостя. — А где же Шафман? На улице?

— Не приехал, — сказал Берл, садясь и тем самым заталкивая Чико назад в его угол. — Простудился Шафман. Погода сам видишь какая.

Колька поставил тарелки на стол и уселся с другой стороны. «Че Гевара» остался стоять, выжидающе глядя на своего хозяина. Чико недоуменно моргнул, передернул плечами и сменил по меньшей мере десяток разных гримас.

— Ладно… — пробормотал он наконец и сделал своему напарнику знак садиться. — Мне вообще-то все равно с кем. Главное, чтобы результат был хороший.

— Не, — помотал головой Берл, берясь за вилку. — Главное, чтобы человек был хороший. А результат приложится. Я — хороший. А друг мой — еще лучше.

— А Шафман? — растерянно поинтересовался Чико.

— Не, — Берл отрезал кусочек мяса, зажмурился, пожевал, подумал и констатировал. — Шафман хуже.

— Чего-то я не пойму… — сказал «Че Гевара» с явной тревогой в голосе.

— Погоди, Авиад… — остановил его Чико и выбил пальцами барабанную дробь. — Вы, ребята, того… вы мне сразу скажите: принесли или нет? У меня лишнего времени нету.

Берлу стало весело. Он не имел даже отдаленного понятия, о чем идет речь, и это придавало игре дополнительную увлекательность. В конце концов отпуск это или не отпуск?

— Конечно, принесли, — твердо сказал он. — А как же.

Напротив него Колька делал безуспешные заходы на раздувшееся туловище питы. Берл улыбнулся.

— Коля, ты кусай, не бойся. Закрой глаза и вгрызайся. Фалафель — это для храбрых, как жизнь. Что упадет, то упадет. Живи минутой. И поглядывай за соседом.

— Русские, — неодобрительно хмыкнул «Че Гевара», как будто догадавшись, что речь идет о нем. — А так и не скажешь.

— Погоди, Авиад… — повторил Чико и тронул Берла за руку. — Покажи.

— По-твоему, я похож на фраера? — спросил Берл с обидой в голосе. — Сначала ты покажи.

— Что тебе показать?

— Как это «что»? — удивился Берл. — Ты ж не «Мисс Вселенная», бижу. Что ты можешь мне показать, кроме денег?

Чико присвистнул и задергался, как марионетка в руках неврастеника. Теперь уже он изображал обиду и изумление, причем нешуточные.

— Послушай меня, каппара, и послушай внимательно, — произнес он скороговоркой. — Я не знаю, кто ты, как тебя зовут и сколько у тебя людей. Если ты съел Шафмана, то, наверное, человек серьезный. Тем более — кто любит Шафмана? Шафмана не любит никто. Но даже Шафман знает, что везде есть правила. Везде! Даже в футболе! Если какой-нибудь пидор сбивает нашего нападающего в штрафной площадке, то положен пенальти. Так или не так?

— Так! — эхом откликнулся «Че Гевара», для верности пристукнув по столу. — Был пенальти! Сто процентов был!

— Погоди, Авиад… Вот и в нашем деле так же. Никто не платит заранее — ни в Ликуде, ни в партии Труда. Да они и не могут, ты пойми, человек. За ними ведь конкуренты в семь глаз смотрят. У них у всех яйца вот в таких вот тисках! Чуть что — хрясь! — Чико сжал кулак и сморщился, как от невыносимой боли. — Так что пе?чи-ме?чи дают потом, месяца через три, после того, как все уляжется. Откуда же я тебе их сейчас возьму, когда до выборов еще полгода? Мы работаем на доверии, каппара. На доверии! Я ж тебе тоже доверяю. Вот ты приносишь мне бланки, да? Я ж не спрашиваю — откуда? Может, ты этих новых членов партии в психушке подписал. Может, они педофилы все до одного или серийные убийцы. Или старички из дома престарелых, которые имени своего не помнят. Кого волнует? Главное, чтоб не в земле пока и чтоб потом проголосовали как надо. Это уже твое дело и тоже, заметь — на доверии! Люди должны друг другу верить, каппара. Должны дружить. Человек человеку — друг. Друг! Понимаешь?

Берл облегченно кивнул. Теперь он действительно понял. Чико зарабатывал на жизнь перепродажей избирателей для внутрипартийных выборов. Претенденты на приличное место в партийном списке крупной партии обычно нанимали таких подрядчиков для мобилизации нужного количества голосов. Демократия стоила денег и немалых.

Он доел стейк и отодвинул тарелку.

— Понимаю. Давай дружить, уговорил. Знаешь, Чико, есть это у тебя, есть… как его… ну, дар убеждения.

— Как? — не понял Чико.

— Гладко врешь, — пояснил Берл. — Ты сам-то в политику податься не пробовал?

— Всему свое время… — загадочно ответил Чико, подмигивая всем своим телом. — Меня все хотят. Но я пока не решил.

Берл понимающе покачал головой.

— Платформа не устраивает?

— Ага, — Чико опустил уголки губ и важно наморщил лоб, отчего и в самом деле немедленно стал похож на депутата кнессета. — Я за рабочих. За слабые слои населения. Может, свою партию сделаю.

— Да ну? — обрадовался Берл. — А меня запишешь?

«Че Гевара» возмущенно крякнул и приподнялся на стуле.

— Да что с ним говорить, Чико? Гони ты их в шею. Он ведь над тобой издевается! Позвать ребят?

— Погоди, Авиад… — сказал Чико. — А тебе, каппара, я в последний раз говорю, пока по-хорошему. Есть бланки — давай, посмотрим. Нет бланков — идите себе с миром. Зачем вам проблемы?

Берл ухмыльнулся.

— Проблемы-то у тебя, бижу. Только ты этого пока еще не понял.

— Да что… — начал было привставать «Че Гевара», но Берл мигнул Кольке, и тот, оторвавшись от своего фалафеля, быстрым коротким движением ударил дядьку в кадык. «Че Гевара» захлебнулся, закатил глаза и лег грудью на стол. Все произошло настолько быстро и бесшумно, что занятые цирковым представлением Сасона посетители не заметили ровным счетом ничего.

Чико сидел бледный, приоткрыв рот, и молчал. Впервые за все время беседы он пребывал в полной неподвижности. Берл неторопливо положил ему на плечо руку, передвинул поближе к жилистой шее, отыскал пальцем артерию.

— Просил ведь ты у него: «Погоди, Авиад… погоди, Авиад…» Сколько раз просил, а? Четыре? Пять?.. Эх, не хотят люди слушаться. Правильно ты говорил, бижу: люди должны друг другу верить. И дружить. Но мы-то с тобой друзья не разлей вода, правда, Чико? Я бы даже сказал — до гроба. Я даже догадываюсь — до чьего гроба именно. Хотя, ты ведь не станешь делать глупости, когда рядом с тобой такой близкий друг? Правда?

Берл слегка нажал пальцем. Чико дернулся, но тяжелая рука крепко держала его за горло, и он обмяк, поняв бесполезность сопротивления.

— Пусти… пусти…

— Не пущу, — улыбнулся Берл. — Не пущу, пока ты мне не поможешь, бижу. А ты мне поможешь, уж поверь опытному человеку.

Чико робко кашлянул.

— Я бы рад, да пока не могу. Мало голосов, тысячи не наберется. Приходи через месяц…

— Тысячи? — присвистнул Берл. — Вот это да… А ты и в самом деле крупный политический деятель. Только мне ведь столько голосов не надо, бижу. Мне, знаешь, одного твоего хватит. Расскажи-ка мне о своей прежней профессии. Еще до эпохи твоего блистательного политического взлета.

— До политики? — Чико пожал плечами. — В профсоюзах, то есть?

— Так ты еще и в профсоюзах побывал? — восхитился Берл, снимая руку с Чикиного плеча. — Ну ты, брат, даешь… Послужной список, прямо как у Бен-Гуриона! Нет, я о другом. Девяносто первый год помнишь? После войны в Заливе? Тогда ты трудился, скажем так, по международной линии. Занимался завозом работниц полового труда из дальнего зарубежья. Что молчишь?

Чико вздохнул.

— Все правильно, — сказал он. — Спорить не стану. Занимался. Завозил. Даже собственный «массажный кабинет» держал наверху, на Кармеле, около гостиниц. Только тогда же и завязал с этим делом, в конце девяносто первого. Спрашивай, чего тебе надо, отвечу. У меня секретов с того времени никаких не осталось. Все чисто.

— Коля, давай фотки!

Колька вынул из сумки конверт. Он не понимал ни слова из разговора Берла с кучерявым сутенером, но это мало его смущало. Достаточно, чтобы Берл дал ему знать, когда дойдет до дела. Просьба достать фотографии означала, что этот момент вот-вот настанет. Он протянул сутенеру конверт и впился в него глазами, стараясь оценить реакцию. Краем глаза Колька продолжал следить за дядькой в красной футболке. По его расчетам, тот мог очухаться в любую минуту.

Чико со равнодушным видом просмотрел снимки. Увы… ничто не указывало на то, что лица девушек были ему знакомы. Колька вздохнул и вернулся к нескончаемому фалафелю.

— Кто они твоему другу? — спросил Чико, возвращая фотографии Берлу.

— Одна из них — его невеста.

Чико кивнул и отвернулся. Казалось, он собирается с мыслями. Тем временем «Че Гевара» пошевелился, поднял голову из тарелки с салатом и обвел всех недоумевающим взглядом.

— Привет, Авиад, — ласково сказал Чико. — Доброе утро. Будь другом, принеси арак. У Сасона есть бутылки в холодильнике.

Колька взглянул на Берла, но тот отрицательно покачал головой.

— Вы ведь не станете делать глупостей, правда, Чико?

Чико усмехнулся со странным выражением.

— Теперь уже нет. Самую большую глупость в своей жизни я сделал тогда, — сказал он. — Которая из сестер его невеста? Старшая?

— Младшая… погоди-погоди… откуда ты знаешь, что они сестры? Я тебе этого не говорил.

— Не торопи меня, ладно? — Чико потер ладонью лоб. — Без стакана арака я все равно говорить не смогу. Тут надо все по порядку… чтоб вы поняли… с самого начала.

«Че Гевара» принес арак, стаканы и тарелку маслин. Вид у него был испуганный.

— Спасибо, каппара, — кивнул Чико. — Ты пока иди, погуляй где-нибудь. Я позвоню, когда надо будет.

Он налил себе полную и начал пить мелкими глотками, как воду. Колька наблюдал за ним широко раскрытыми глазами. Водку, в такую-то жару… Поставив на стол пустой стакан, Чико потряс головой и принялся сильно растирать лицо обеими ладонями, как будто хотел содрать с него что-то липкое и раздражающее.

— Знаешь, я уже начал думать, что вы никогда не придете… — тихо сказал он наконец, кивая в такт каким-то своим мыслям. — Четырнадцать лет все-таки. Сколько раз я себе этот разговор представлял, а все равно неожиданно выходит. Но речь-то у меня давно заготовлена… Я ведь почему должен с самого начала рассказывать, как ты думаешь? — Чтобы вы меня не зарезали тут же на полуслове — вот почему. Потому что, если начну с конца, то непременно зарежете.

Чико усмехнулся.

— Я бы на вашем месте точно так и сделал…

Он снова потянулся к бутылке.

— Э, нет, — остановил его Берл. — Сначала толкай свою речь. А то с трибуны упадешь.

— Что ж… — Чико глубоко, как перед нырком, вздохнул. — К девяносто первому я в этом бизнесе уже не одну собаку съел, а целую стаю, причем большую. Без малого десять лет — это тебе не игрушки. Ну, не все десять… два раза в серединке пробовал завязать. И не смог. Тебе не понять. Я и сам-то не очень понимаю. Это как наркотик — тянет и все тут. Адреналин, наверное. Хотя, с другой стороны, какой там адреналин? Ведь не дерешься ни с кем, и опасности тоже вроде как никакой. Даже без «вроде как» — просто никакой.

— Проституция у нас не то что разрешена, но и не запрещена. Власти просто делают вид, что ее нет. Нельзя сутенерствовать, нельзя содержать публичные дома. Но эти два «нельзя» — никакие не «нельзя», а булшит, бычье дерьмо, да еще и тонким слоем намазанное. Потому что достаточно повесить вывеску «массажный кабинет» или какую другую… скажем, «курсы кройки и шитья»… и все — никакой закон тебя не тронет. И полиция такой кабинет не преследует, а наоборот, приветствует. По двум причинам: личной и общественной.

— Ну, личная — понятно. Во-первых, мент тоже человек, в том смысле, что потрахаться любит. Сам понимаешь, неудобно ему перед женщиной утром полицейской дубинкой трясти, а вечером — дрыном своим персональным. А бывает еще смешнее. Помню, как-то наехали на меня с облавой. Так один мент наручники вытащил, чтобы, типа, девушку в участок вести, а она ему в лицо смеется. «Я ж тебя, говорит, этими же наручниками вчера к кровати пристегивала!» Во как. Ну а во-вторых, дружба с хозяином кабинета тоже не без выгоды. И ничего в этом плохого нету. Они его от всякой нечисти охраняют, ну а он, соответственно…

— А общественная польза тоже очевидна. Допустим, позакрывали бы все кабинеты — что, от этого проституция бы кончилась? Как бы не так! Просто перешли бы работать на улицу, вот и все. А на улице — сам понимаешь, кого только нету. И мразь всякая, и беспредельщики, и маньяки, один другого заковыристей, и наркота, и ножички… Короче, не будь кабинетов, преступность бы вдвое выросла, а то и больше. Вот тебе и весь ментовский расчет.

— Ты и впрямь как перед комиссией кнессета выступаешь, — насмешливо заметил Берл. — На заседании по легализации проституции. Может, сразу к сестрам перейдем? Как их звали, помнишь?

— Ты бы тоже помнил, если бы тебя полгода по следователям таскали… — Чико покачал головой. — Виктория и Ангелина. Такие имена. Язык сломаешь.

— Что такое? — встрепенулся Колька. — Он их помнит? Кацо, переведи. Что он говорит?

— Что-то помнит… — неохотно подтвердил Берл. — Осталось только выяснить — что. Потерпи еще чуть-чуть, Коля, не торопи события. Пусть сначала выложит свою историю. Мы свои вопросы задать всегда успеем. Ты пока выпей, что ли. Расслабься.

Колька взял бутылку, налил по полстакана себе и Чико.

— Спасибо, каппара, — улыбнулся тот. — Он что, вообще ни слова не просекает? Нет? Может, и к лучшему. Ты ему потом по-своему перескажешь…

Он выпил и наморщил лоб.

— На чем я остановился? На ментах?

— Про ментов я уже понял, — возразил Берл. — Теперь давай про сестер.

— Что? — недоуменно переспросил Чико. — Про сестер? Ээ-э, нет… — он шутливо погрозил пальцем и прыснул дурацким пьяным смехом. — Ээ-э-э, нет! Теперь вы все от начала до конца выслушаете, всю мою речь, понял? А иначе какого хрена я ее так долго репре… ретре… репретировал?!

— Черт! — Берл с досадой хлопнул по столу. — Уже надрался, сучий потрох! Зачем ты ему наливал? Я сказал: «выпей», а не «выпейте».

Колька виновато пожал плечами.

— Из вежливости…

— Из вежливости… — передразнил Берл и повернулся к Чико. — Ладно, валяй свою речь, только побыстрее. И арака больше не проси, алкоголик.

— Сам алкоголик! — огрызнулся расхрабрившийся Чико. — Где это видано, чтобы русский марокканца алкоголиком называл?.. Не-е-ет, каппара, у нас свои развлечения… другие…

Он хихикнул и снова потер лицо обеими ладонями, мелко тряся над столом черными с проседью кудряшками.

— Другие… вот и бизнес этот — как наркотик. И адреналин тут ни фига ни при чем. Не в адреналине дело. Дело в похоти, вот. В похоти, в силе желания. Смотри. Вот, допустим, ты заходишь в комнату, и там есть всякие люди — мужчины, женщины… и ты смотришь на них просто так — ну, как обычно. Кто они для тебя? — Куклы, манекены в одежде. Коллеги, например. Или друзья. Или соседи, или просто незнакомые люди, но они обязательно тоже чьи-то коллеги или соседи, или еще кто. Так ты на них сответственно и смотришь, и нет в тебе никакой силы желания, ничего в тебе не шевелится — ни в сердце, ни в штанах. А если и подумаешь чего ненароком при виде какой-нибудь короткой юбчонки, то тут же эту мысль и подавишь, потому как неуместно, неловко, не положено.

— Но стоит тебе узнать, что одна из них проститутка — вот эта, черненькая в желтой майке и джинсах… и как сразу все меняется! Ты уже смотришь на нее совсем другими глазами! Ты уже думаешь, как именно она это делает… ты уже представляешь, как будет, если, скажем, положить ее на живот или на спину, или поставить на коленки… Какая, к черту, коллега… ты уже видишь ее грудь и бритый лобок, как будто майка и джинсы вдруг стали прозрачными. Ты помираешь от похоти, тебя распирает… разве не так? А почему? Что такое произошло? Тебе всего-то и шепнули на ухо два слова: «она проститутка». Ты всего-то узнал, что она в любой момент готова задрать подол и повернуться к тебе чем скажешь. Без единого словечка, без цветочка, без облома, без каприза, без вопросов с допросами — до и без претензий с жалобами — после. Без ничего! Просто задрать подол и повернуться. И все!

— Вот это — то, что тебя распирает, — и называется силой желания. Похотью в чистом виде. И прет она из тебя, изнутри, из тебя, а вовсе не из той черненькой в джинсах. Понял? А теперь представь себе, что ты сидишь в этом кабинете, и там их пять или шесть — черненьких и беленьких, крашеных и нет, в платьицах и распашонках… и все они готовы — все пять! Уу-у-х!..

«Хорошо, что Колька ни слова не понимает…» — подумал Берл.

— Уу-у-х!.. — повторил Чико, воздев к потолку руки со скрюченными пальцами. Глаза его блестели. — Но главное тут даже не в этом. Ведь дело вовсе не в твоей собственной похоти. Ее, хотя и много, но надолго не хватает. Дело в клиентах. Каждый приносит с собой свою собственную энергию, и ты заряжаешься ею, вольно или невольно. Понимаешь? Каждый клиент подзаряжает тебя, как батарею. Ты будто имеешь проститутку вместе с ним, вместо него, лучше и больше, чем он… потому что он, разрядившись, испытывает неловкость и отвращение; он убегает, а ты… ты остаешься нетронутым в своей фантазии!

Он наклонился к столу и быстро-быстро зашептал, словно по секрету.

— Они все такие разные, и каждый делает это по-своему. Начинают приходить с самого утра. Это обычно отцы семейства, которым дома не хватает. Жена болеет или рожает, или просто обрыдла. Клиенты постоянные, солидные. У каждого свой цикл, свои любимые девочки. Заскочил перед работой, забил пистон и готово, до следующего раза. А то и в обеденный перерыв — это просто час пик получался.

— Вечером идет много случайного народа, одноразового… солдаты, просто одинокие, кому больше податься некуда. Религиозные тоже. Эти обычно приходят компанией, снимают весь кабинет, чтоб, значит, никто не видел. Каких я только там выкрутасов не перевидал… Один большой раввин ставил девушку по-собачьи и приплачивал за то, чтобы она при этом лаяла. Громко. Представляешь? Такой любитель собак… А другой артист, наоборот, приходил с котом. Не мог без кота и все тут. И еще много всяких, не поверишь.

— А зимой, в холод, приходили бездомные — типа, погреться. Денег-то у них не было ни гроша, так они просто делали вид, что думают, выбирают. Посидят с часок и уходят. А я и не возражал, хотя сразу видел, что никакого от них профита… даже наоборот, убыток — потому как грязные и воняют, отпугивают хорошего клиента. Я ведь как думал: пусть себе греются. Их ведь не только обычное тепло грело, но еще и то, похотливое, от других клиентов, про которое я тебе только что рассказывал. Так что вроде как получалось, что я с ними одного поля ягода. Дай выпить, каппара, будь человеком.

Берл смерил его оценивающим взглядом и кивнул. Чико и в самом деле почти протрезвел. Это выглядело странным — ведь еще десять минут назад язык у него заплетался. Казалось, что лихорадочный огонь, сжигающий маленького марокканца изнутри, не щадит ничего, включая алкоголь. Чико налил себе полстакана и выпил жадно, не закусывая.

— Это лучше любого наркотика, каппара… — сказал он с неожиданной тоской. — Поверишь ли, до сих пор — как вспомню… Думаю, если бы не эти сестры, так и держал бы кабинет. Точно держал бы.

— Еще бы. Деньги с этого ты тоже имел немалые, — напомнил Берл.

Чико скривился.

— Глупости. Доход с этого бизнеса не такой большой, как ты думаешь. Расходы огромные. Во-первых, без рекламы ты никто. Не будешь давать объявлений в газеты — не будет клиентов, все очень просто. А реклама стоит дорого. Пятьдесят кусков в месяц — это минимум. Во-вторых, аренда помещения, свет-газ, чай-кофе… Владельцы недвижимости всегда дерут с борделя в десять раз больше — вот тебе еще двадцать пять. В-третьих, ментам за труды. Не так много и остается. Я знаю таких, которые, наоборот, влезли в долги и разорились. Так что те, которые дело ведут порядочно, как люди, не больно-то обогащаются. Есть и подлецы, но таких меньшинство. В основном люди приличные, как я или ты.

— Да нет уж, — покачал головой Берл. — Ты меня в такие «приличные» не записывай. Обойдусь как-нибудь.

— Как хочешь… — Чико пожал плечами. — Только зря брезгуешь. Я всегда работал с девочками честно, половина на половину. Ее работа, моя площадка — все по справедливости. Никогда на «зарплату» не сажал. Есть подонки, которые держат силой, платят по десять шекелей с клиента, заставляют принимать по пятнадцать человек в день без выходных. Месяца? — не месяца? — работай! Выжимают до конца, а потом продают в другой кабинет — ради обновления состава. И так, пока не подохнет…

— У меня же работали по желанию, каждая — сколько хотела. Отпуск — пожалуйста, когда угодно. Гинеколог был свой, осмотры ежемесячно, по особой цене. Потому что, если хочешь знать, то обычно врачи проституткам такие цены заламывают, что далеко не всякая пойдет. Болеют, гниют заживо, а к врачу не ходят — денег нету. У меня они жили, как в санатории, клянусь тебе глазами матери! С некоторыми до сих пор дружим…

Глаза у Чико заволокло туманной дымкой.

— Эй!.. — Берл дернул его за плечо. — Ты куда это поплыл? И знаешь что — хватит вокруг да около ходить. Давай про сестер.

— Про сестер… — вздохнул Чико. — Пусть будет про сестер. Это было в конце ноября… дожди и все такое… Тогда у меня работали шесть девочек: три русские и три сабры. И так получилось, что остался я без работниц. Ну то есть вообще. Русские всей компанией переехали в Тель-Авив, сняли большую хату в Дизенгоф-центре и зажили самостоятельно. Перешли на работу по вызову. Что ж, не скажу, что мне не было обидно — как-никак, под моим крылом поднялись, язык выучили, страну узнали. Два года я в них вбухал, со всей душой. Но с другой стороны, если женщина хочет продвинуться по жизни, то можно ли ей мешать? Так что расстались мы по-хорошему.

— И надо же такому случиться, что в тот же месяц одна из трех местных собралась замуж. Что тут скажешь? Ну, а оставшиеся сами ушли, в другой кабинет. Потому как клиентов не стало за скудостью выбора. Представь себе мое положение. Чеки за помещение расписаны на год вперед. Реклама тоже проплачена. Клиенты разбегаются. Доходов нет. Вот так-то, кстати, и разоряются. В общем, нужны мне были новые девушки позарез.

— А новых девушек тогда большей частью продавали, как на невольничьем рынке. Сейчас-то уже не так, сейчас новые законы приняты, и полиция следит, а тогда запрета против торговли людьми просто не существовало… потому что никому в голову не могло прийти, что может потребоваться такой закон в цивилизованной стране в конце 20-го века. И по этой причине беспредел царил полный. Целые банды только этим и жили — возили русских и украинских проституток и торговали, как рабынями.

— Я до того случая никогда девушек не покупал. Брал таких, которые ко мне своими ногами приходили, по собственному желанию: туристок или местных. Почему? Да потому что мерзкое это дело — работорговля, да и выгодна она только подлецам, а нормальных людей воротит. Начать с того, что девушки прибывают на рынок черт-те в каком виде — часто избитые, изнасилованные… бедуины по дороге через границу балуются с ними вовсю. А потом уже покупатель смотрит на них, как на собственность.

— Он, понимаешь, рассуждает примерно так: я вложил в нее свои деньги и теперь должен вернуть эти пять тысяч долларов возможно скорее, причем с прибылью. Поэтому весь первый год он, гад, заставляет ее работать вообще бесплатно, за так, за еду, да за крышу над головой. Держит под замком, без паспорта. А если даже и не под замком — куда ей идти? Чужая страна, чужой язык, нелегальное положение. Полиция арестует — вытурит. А она сюда зарабатывать ехала… что же, все страдания впустую? Вот и терпят бедные, пока могут. Те, кому повезет из таких мест вырваться, встают на ноги, ищут приличные кабинеты, типа моего, начинают зарабатывать. А кому не повезет — кранты… Самое страшное — это когда такой хозяин продает девушку вторично. Потому что новый владелец с кого свои затраты взимает? — Правильно, с нее же… то есть, рабство снова начинается с нуля, с самого начала.

— В общем, мерзкое дело. Но тогда у меня уже не оставалось выбора. Мне срочно требовались работницы, и я поехал на рынок в Беер-Шеву, к бедуинам. В тот день они выставили на продажу восемь девушек. Девушки были нетронутые и потому дорогие, по восемь зеленых кусков. Тут понимаешь, такая история. Большинство приезжающих сюда девиц — профессиональные проститутки. Но иногда, очень редко, попадаются и другие — такие, которые в принципе уже решились, но реально пока еще не попробовали. Таких сразу видно опытному глазу, и спрос на них имеется особый. Бывают клиенты, которые от нетронутых неземной кайф ловят. Отсюда и цена соответствующая, и особая бедуинская сдержанность в обращении. Потому что в соревновании между бедуинской похотью и бедуинской жадностью всегда побеждает жадность. У меня с собой было тридцать тысяч долларов — все сбережения. Я поторговался и купил четырех самых красивых по семь с половиной тысяч за штуку.

— Кацо, слышь, кацо…

Берл взглянул на Кольку. Тот сидел бледный, закусив губу и крепко сцепив пальцы.

— Ты мне только одно скажи: она здесь? Что он тебе рассказал?

Берл накрыл ладонью судорожно сцепленные Колькины кулаки.

— Подожди, Коля. Потерпи еще пять минуток, ладно? — он разлил по стаканам остатки арака. — На-ка, выпей еще. А потом возьми бутылку и сходи к жонглеру — пусть даст еще одну такую же. Он поймет.

Чико допил арак и бросил в рот несколько маслин.

— Жива осталась его невеста, — сказал он, провожая взглядом отошедшего Кольку. — Повезло парню… А у меня тогда расчет был простой. Конечно, брать на себя весь расход я не собирался. Но и сажать девушек «на зарплату» тоже не хотел. Они могли работать, как работали у меня все — половина на половину и из своего заработка понемногу отдавать мне долг в рассрочку на два года. Поверь мне, варианта лучше у них просто не имелось. Альтернативой было рабство с двадцатью клиентами в день триста шестьдесят пять дней в году и вероятная перспектива сдохнуть лет через пять где-нибудь на помойке. А теперь скажи: после всего того, что ты услышал — разве я не вел себя великодушно, как благородный человек? Разве нет? Что молчишь? Разве я не спасал их тогда… в определенном смысле? Нет, ты ответь, ответь…

— Ну разве что в определенном смысле… — неохотно ответил Берл и пожал плечами. — Ты продолжай, продолжай.

Чико выбил пальцами барабанную дробь.

— Хоть на том спасибо… Я посадил их в свой «транзит» и вернулся в Хайфу. За все это время мы не обменялись ни словом. Они и между собой-то не очень разговаривали… шок, усталость и все такое… Кроме того, русского языка я не знаю, они не знали английского, так что возможности потолковать не было никакой. А я, как ты понимаешь, хотел заключить с ними договор, объяснить про долг и про систему работы, чтобы начать как можно скорее.

— А если бы они отказались? — спросил Берл.

— Какая дура отказалась бы от таких условий? — удивился Чико. — Ты пойми, я ведь был уверен, что они приехали в Страну по собственному желанию. То есть, приехали работать. В крайнем случае, я всегда мог вернуть негодный товар бедуинам. Но об этом я даже не думал. В общем, план был такой: отвезти девушек в Хайфу, разместить на квартире, а потом поехать за моими прежними работницами-изменницами в Тель-Авив и уговорить их вернуться ко мне на недельку в порядке обмена опытом. Я не сомневался, что отказа не будет — все-таки девчонки чувствовали, что подвели меня не на шутку. За неделю они могли полностью ввести новеньких в курс дела и тем самым хоть как-то отплатить за мою доброту.

— В Хайфе девушки отключились, едва успев принять душ. Бедуины во время перехода накачивают их таблетками: транквилизаторами, чтоб не засыпали, вольтареном, чтоб мышцы не сводило, наркотиками, чтоб лучше слушались… Так что измотаны они были до предела и соображали более чем слабо. Думаю, они с трудом понимали, где они и что с ними происходит. Но меня это не очень заботило — в конце концов, девочки приехали в Страну для того, чтобы работать не головой, а совсем-совсем другими местами. И они, эти места, вполне соответствовали своему профессиональному назначению.

— Я позвонил в Тель-Авив, и там меня ждало первое разочарование. Расписание у моих изменниц оказалось забитым до отказа. В принципе, они соглашались помочь, но не сразу — требовалась по меньшей мере неделя для того, чтобы передвинуть не слишком обязательные сеансы и отработать обязательные. Что мне оставалось делать? Пережить еще одну неделю бездействия, еще одну неделю убытков? Я находился на верной дороге к разорению. Я даже не мог заплатить менту, который должен был прийти ко мне через несколько дней за очередным побором.

— И тогда ты их продал, — сказал Берл.

— Нет! — почти прокричал Чико. — Нет! Как ты мог такое подумать после всего того, что я рассказал?! Чико никогда не торговал людьми!

— Только покупал, — уточнил Берл. — А это, понятно, не в счет.

— Да нет же… — простонал Чико. — Это случилось всего один раз. И потом, я же объяснил: мой вариант был для них наилучшим. Наилучшим! Повторить тебе про работу «на зарплате»?

— Ладно, — сказал Берл. — Допустим. Что дальше?

— Дальше я позвонил одному типу. Я вспомнил про него сразу, как только узнал, что речь идет о «нетронутых». Он был моим давним клиентом. Правда, в последнее время наведывался нечасто и все время приставал с одним и тем же: устал, мол, от шлюх… достань мне чистую женщину… заплачу, мол, десятикратно. Вот я и решил: зачем ждать целую неделю, если можно заработать прямо сейчас, без лишних объяснений? Что такого случится, если девочки получат инструктаж не перед работой, а уже, так сказать, в процессе? В конце концов, зачем они сюда приехали? Чтобы работать, не так ли? Значит, немедленное начало работы входит и в их планы, не только в мои! Тем более, что речь шла о больших деньгах. Я собирался заломить две тысячи за раз и поторговавшись, спуститься до полутора.

— К моему удивлению, клиент так обрадовался, что даже не стал торговаться. Более того, потом он перезвонил и сказал, что приедет с другом и они возьмут сразу двух, на выезд. Выезд удваивал таксу, но и это не останавливало любителя чистоты. Я прямо слышал, как он облизывается у телефона. Он хотел получить девушек в тот же вечер, но я отказался их будить, и мы договорились на следующий день. Понятное дело, я был очень доволен. Бизнес определенно налаживался. Восемь тысяч — четыре мне и по две девушкам! Единственно, о чем я жалел, так это о том, что не мог поделиться с ними этой радостью — думали ли они в своей Москве, что заработают такие приличные бабки за первого же клиента!

— Они не из Москвы, — сказал Берл.

— Нет?.. А какая разница? Для меня все русские — из Москвы… — Чико налил себе полный стакан.

— По-моему, это чересчур, Чико. Если ты отрубишься в середине рассказа, то мне придется забрать тебя с собой. В багажнике.

— Не боись, — ухмыльнулся Чико. — Осталось совсем чуть-чуть…

Он выпил и взглянул на бледного Кольку.

— Ты уж ему объясни, что я тут ни при чем. Что я наоборот — по хорошему, по справедливости… — Чико неожиданно всхлипнул. — Что меня резать не надо. Объяснишь?

— А с чего ты взял, что он тебя резать будет?

Чико состроил неуверенную гримасу и весь скрючился, отчего сразу стал похож на маленькую печальную обезьянку в курчавом парике.

— Ну как… ты, может, не знаешь, но среди людей этого бизнеса давно уже ходят всякие рассказы, один другого страшнее. Кто-то режет сутенеров по всей Европе. Мы хоть и не Европа, но все же…

— Отчего же не Европа, — безжалостно возразил Берл. — По крайней мере, в том, что касается проституток, мы самая что ни на есть Европа. Так что не зря ты боишься.

— Вот-вот, — жалобно подтвердил Чико. — Вот и я чувствую, что не зря. Ты уж объясни ему, будь другом…

— Объясню, — пообещал Берл. — Но гарантии дать не могу, уж извини. Да и не друг ты мне, а сволочь и мразь. Заканчивай свою повесть и молись, чтобы я тебе поверил.

Чико торопливо кивнул.

— Они приехали на джипе «тойота» часов в пять, когда еще не стемнело. Девочки только-только проснулись… проспали больше суток, представь себе. Я собрал на стол, мы немного поели, общаясь в основном при помощи улыбок, и тут раздался звонок. Второй парень мне не понравился. Спокойный такой, а глаза матовые и улыбочка приклеенная. Но симпатичные клиенты вообще нечасто попадаются. Да и не в той я ситуации находился, чтобы выбирать. Они сели с нами за стол, чтобы убедиться, что девочки действительно нетронутые, и чтобы выбрать, и тут выяснилось, что этот второй говорит по-русски. Он начал шутить с девочками и даже рассмешил их каким-то анекдотом. Правда, я особо не вслушивался. Я терся с клиентом, заканчивал сделку. Он заплатил все до последнего цента и обещал вернуть девочек к десяти вечера.

— Выбрали они, конечно, двух самых красивых. Тогда я еще не знал, что это сестры, даже полных имен их не помнил, хотя мы уже успели познакомиться. Я им сразу сказал, что выговаривать такие длинные слова не умею, а буду звать их коротко: Вики и Гили. Потом-то научился…

— Девушки пошли с клиентами без возражений, просто встали и пошли. Позднее я все пытался понять — почему? Может быть, просто расслабились после отдыха? Или тот парень с матовыми глазами обманул их своими шуточками? Скорее всего, это был первый русскоязычный человек, встреченный ими после изматывающей и страшной дороги. Первый «свой» после того, как они две или три недели мыкались в полной зависимости от чужих и диких людей, не имея простой возможности задать вопрос и получить ответ… хоть какой, но ответ. Стоит ли удивляться, что они прониклись таким доверием к этому маньяку?

— А может, и доверия-то никакого не было — просто привыкли за эти недели, что их перебрасывают с места на место, как багаж, разлучая и вновь объединяя… или не объединяя… — так что сестры, должно быть, больше всего боялись потерять друг дружку и потому обрадовались уже хотя бы тому известию, что и на этот раз они куда-то отправляются вместе.

— Так или иначе, они вели себя спокойно, не жалуясь и не возражая. Не дали мне ни единого шанса заподозрить что-либо недоброе. Я был свято уверен, что имею дело с проститутками, понимаешь? — пусть пока с «нетронутыми», но все-таки — с проститутками. Тем более, что пресловутая «нетронутость» должна была в какой-то мере завершиться для Вики и Гили в тот же самый вечер. Я говорю «в какой-то мере», потому что некоторым женщинам удается продавать один и тот же товар по нескольку раз — пока профессия не начинает проявлять себя вовне, сначала в выражении глаз, а потом и во всей повадке, свойственной только проституткам.

— Итак, они уехали на джипе «тойота», обещав вернуться в десять. Помню, я взял двух оставшихся девушек на прогулку по Кармелю. Мы прекрасно прошлись по променаде, полюбовались на закат, на хайфский залив и на бахайские сады, посидели в кафе на террасе одной из гостиниц. После мороженого девочки окончательно оттаяли, и хотя мы по-прежнему общались лишь при помощи улыбок и междометий, я все больше убеждался, что приобрел не только качественных работниц, но и славных подружек. Хорошие отношения важны в любом бизнесе.

— Мы вернулись домой в девять. Девушки казались усталыми, я отправил их спать, а сам уселся ждать перед телевизором. На стол я положил два конверта, надписав их соответственно «Вики» и «Гили». Мне хотелось торжественно вручить им заработанные деньги немедленно по возвращении. Понимаешь, расставание с «нетронутостью» обычно сопровождается легкой депрессией, а как известно, нет лучшего лекарства от грусти, чем крупная сумма в долларах.

— Они не вернулись ни в десять, ни в одиннадцать. В час ночи я уже начал беспокоиться всерьез, и тут в дверь позвонили. Это была полиция. Гили подобрал случайный водитель на береговом шоссе. Она бежала вдоль обочины — вся в крови, босиком, в шоке, не соображая, где находится и что делает. Водитель сразу же отвез ее в полицию; те тоже времени не теряли и отправили на место патрульные машины. После непродолжительных поисков в дюнах был обнаружен джип, два трупа — Вики и моего клиента, оказавшегося, кстати, довольно известным профессором, а также тяжело раненного парня с матовыми глазами. Он-то и назвал мой адрес.

— Потом было следствие, суд. Я проходил в качестве свидетеля. Гили молчала, как рыба, а матовый валил все на нее. Но улики говорили о другом. Экспертиза показала, что старшую сестру буквально замучили до смерти: сильно избили, изнасиловали, порезали во многих местах… короче, ужас. Повесить это на Гили было бы просто дико. В итоге парень получил свои два пожизненных — за Вики и за профессора. А Гили, по-моему, отправили в Тирцу — женскую тюрьму для незаконных иммигранток…

Чико потянулся к бутылке.

— Подожди, — остановил его Берл. — Сначала закончи. Что было дальше?

— Дальше? — Чико устало потер лоб. — Девушек у меня отобрали сразу, как нелегалок. С тех пор я их не встречал. Говорят, одна их них до сих пор кантуется здесь, на Тель-Барухе. Ну а дело я закрыл и больше к нему не возвращался…

— Да хрен с ним, с твоим делом, — нетерпеливо перебил его Берл. — Что стало с Ангелиной? Ну, с Гили, как ты ее называешь…

— Аа-а, с Гили… не знаю. Выслали, наверное… что еще с ними обычно делают? Я в последний раз видел ее на суде, в мае девяносто второго. Ребенку был уже месяц.

Берл поперхнулся.

— Что ты сказал? Ребенку? Какому ребенку?

— Как это «какому»? — Чико выкатил на Берла карие, налитые кровью и араком глаза. — Ее ребенку. Девочке. Гили родила в тюрьме, в апреле. Она попала ко мне беременной, каппара. На четвертом месяце. А вы не знали? Было во всех газетах…

Он налил себе очередной стакан, выпил и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. Берл повернулся к Кольке, прикидывая, с чего начать. Более всего его беспокоили традиционные Колькины методы «общения» с бывшими и нынешними сутенерами. Как-то не хотелось уходить отсюда, оставив в углу труп местного завсегдатая Чико Наима. Да и потом, в данном конкретном случае эта кара не выглядела бы справедливой. Конечно, назвать Чико приятным было бы большим преувеличением. Мразь мразью, если по-честному. Когда-то торговал женщинами, теперь торгует голосами. Когда-то держал публичный дом, теперь ищет себя в большой политике. Разница, если и есть, то небольшая. Клоп паршивый — раздавить и забыть… Но, с другой стороны, если за такое давить, то придется иметь дело с миллионами…

— Ну что ты молчишь? — взмолился Колька. — Ну скажи уже… она умерла, да? Умерла?

— Значит так, Коля, — сказал Берл, стараясь звучать сухо и по-деловому. — Этот тип держал тут до конца 91-го маленький кабинет на пять-шесть девушек. В ноябре к нему попали четыре девушки из Рашидовой партии, включая Вику и Гелю. Он был уверен, что они приехали по своей воле. Правду узнать просто не успел — по-русски не говорит…

— Да черт с ним, с уродом! — перебил Колька. — Что ты мне про него плетешь? Гелька жива? Нет? Ну не тяни ты, Кацо, у меня уже жилы болят…

— Когда Чико в последний раз ее видел, была жива. В мае девяносто второго, в местной женской тюрьме за нелегальную эмиграцию. Он полагает, что позднее ее выслали назад в Россию, но не уверен. А вот Вика…

— Что Вика?

— Вика погибла. Зарезал какой-то сукин кот уже на следующий день после приезда сюда.

Колька скрипнул зубами и поднял на марокканца ненавидящие глаза.

— Ээ-э, Коля… Коля… — поспешно проговорил Берл. — Этот тип не виноват. Он наоборот…

Колька остановил его жестом.

— Не бойся, Кацо, — сказал он сдавленным голосом. — Я его убивать не стану. Гелька запретила. Еще что-то?

Берл облегченно вздохнул и пожал плечами.

— Есть еще несколько деталей, но это по дороге. Пойдем, братан…

Они поднялись из-за стола и пошли к выходу

— Эй, Кац! Кац! — это кричал Чико. — Подожди, не уходи! Кац!

Берл обернулся. Маленький марокканец обращался к нему, по ошибке приняв Колькино «кацо» за Берлову фамилию. Он догнал их у самой стойки, схватил Берла за локоть и, привстав на цыпочки, быстро зашептал ему в самое ухо.

— Спасибо тебе, Кац, век не забуду. Спасибо! Я же все эти годы спал, можно сказать, вполглаза… все ждал, когда меня резать придут. А вы — простили… ведь простили, правда? Простили?

— Гили тебя спасла, — усмехнулся Берл. — Ее и благодари…

— Подожди, подожди… — зашептал Чико еще горячей. — Я забыл сказать: этот матовый-то скоро выйти должен. За примерное поведение. Ему уже дважды скостили, так что два года всего и осталось подлецу. В отпуска ходит, сволочь. Синев его фамилия. Игаль Синев. Тюрьма «Шарон».

Берл отстранился.

— Экий ты шустряк, Чико… на ходу подметки рвешь. Я ж тебя, мразь, насквозь вижу. Ты ведь сейчас думаешь: отчего бы попутно и от старого знакомого не избавиться? Чужими руками. Чтобы не пришел пожурить тебя за тогдашнее свидетельство? Так что ли?

Чико молчал, бессмысленно улыбаясь.

— Тьфу… — сплюнул Берл. — Знаешь, по-моему, ты уже вполне созрел для самой большой политики. Только просись сразу в председатели кнессета. Скажи, мол, одним публичным домом я уже руководил… Но за информацию спасибо. Пригодится.

Он брезгливо отцепил от себя волосатую руку и пошел к выходу, к Кольке. Навстречу ему, размахивая руками, бежал давешний «Че Гевара».

— Чико! — кричал он. — Чико! Шафман приехал! Настоящий! Со списками!

Глава 6

— Игаль Синев!

— Здесь!

— На выход!

Следуя за надзирателем, Игорь миновал привычную последовательность дверей с лязгающими засовами и непременным ритуалом отпирания-запирания навесных замков, прошел по длинному коридору, пропахшему кислым запахом тюремной пищи, расписался у конторки и пересек тесный дворик с ухоженной клумбой и лезущим на стену плющом — единственным в округе живым существом, которое могло отважиться на подобную наглость без опасности быть застреленным при попытке к бегству.

— Смотри, не опоздай вернуться!.. — Пожилой бухарец в будке на выходе кивнул и лязгнул металлической золотозубой улыбкой.

Игорь улыбнулся в ответ. С охранниками лучше не ссориться. Золотозубый нажал на кнопку, и последний замок, проявляя солидарность с начальником, тоже лязгнул своими стальными зубами вслед уходящему в отпуск заключенному. Игорь немного постоял возле захлопнувшейся двери, как будто привыкая к воздуху свободного мира, а затем сунул руки в карманы и неторопливо двинулся к автобусной остановке. До автобуса на Тель-Авив было еще больше часа, но — кого волнует? Лучше ждать на скамеечке под навесом, чем в вонючей камере на нарах.

На остановке никого не было. Игорь присел в тенечке, вытряхнул сигарету, закурил. «Не опоздай вернуться!..» Как же, ищи дурака, пес бухарский. Не такой он идиот, чтобы портить себе характеристику за месяц до комиссии по досрочному освобождению. Эх, скорее бы… выйти, выправить паспорт и — вон, прочь из этой проклятой страны. Жаль, сразу не получится. В принципе, можно было бы подать просьбу на восстановление российского гражданства уже сейчас, но Игорь не хотел рисковать. А вдруг им, там, в консульстве, покажется западло возвращать подданство действующему арестанту? Нет уж, лучше подождать освобождения, чтобы наверняка.

И Васька Капитонов так советует, а уж Васька знает. Лучше него все эти закорючки никто не просекает, ага. Если б не Васька, гнить бы Игорю на нарах еще лет десять, как минимум. А может, и больше. Это он подсуетился, помог составить апелляцию, подтолкнул дело в нужных комиссиях, создал общественное давление. Как говорит сам Васька, в этой гадской жидовской стране, если и можно что сдвинуть, так только общественным давлением.

На Капитонова и его «Славянское Братство», защищающее русских граждан Израиля от жидовского расистского произвола, Игорь вышел случайно. Спасибо Интернету. А если бы не поставили в тюремной библиотеке двух захудалых, списанных из какой-то конторы компьютеров, то и не узнал бы, что есть в этом мире кто-то, кому он небезразличен. На сайте «Славянского Братства» был контактный телефон и форум, где делились своими бедами-несчастьями такие же, как Игорь, русаки-горемыки.

Васька приехал по первому же звонку, посочувствовал, обещал помочь. И помог! Через год Игорю скостили одно пожизненное; он стал ходить в отпуска, и тут уже подружился с Капитоновым по-настоящему. Вместе выпивали, вместе ездили по делам, вместе отмахивались от многочисленных капитоновских врагов. Однажды даже в Рамалле побывали, в гостях у одного палестинского министра, во как!

Васька говорил: «Мы с палесами братья. У нас с ними общий враг. Их угнетают жиды, и нас угнетают жиды. Если бы нам по-настоящему объединиться, то мы бы вместе всех этих сволочей только так в море бы перекидали! Вот как выйдешь, Игорек, тут-то мы с тобой такие дела закрутим!»

Игорь кивал, соглашался, но думал про другое. Он в Израиле оставаться не собирался. Если страну ненавидишь, то какого беса в ней сидеть? Мир — он большой. Вон, в Рашке какие дела крутятся, какое бабло варится — только держись. Туда надо возвращаться, вот что. Так он думал, но до поры до времени помалкивал, чтобы Ваську не расстраивать. Потому что уж больно мало было «братьев» в капитоновском «Братстве», даже письменных, на интернетовском форуме. А на демонстрации и вовсе никто не собирался.

— Вот она, пассивность наша русская, — сердился Васька. — Нас долбят, а мы крепчаем… а надо бы серчать! Серчать надо! Эта земля наша, русско-палестинская. Нашим потом политая, нашей кровью. За нее бороться надо! Бороться! Нас весь мир поддержит, вот увидишь. Европа уже деньги дает… думаешь, на какие шиши я тебе адвоката брал?

Про деньги Игорь слушал охотно, а вот про «бороться»… нет уж, нет уж, на хрен, на хрен. Домой надо, домой. А ну как мать найдется? А может, и бабка еще жива… начнем жить по новой, чем черт не шутит?! Главное, чтобы старые грехи не всплывали… А если всплывут? Не потусоваться ли тут, с Васькой, еще с десяток годков для пущей надежности? Нет, чепуха. Сколько лет уже прошло… шестнадцать… или даже семнадцать?

Игорь ухмыльнулся. Если бы та сучка осталась в живых и, допустим, родила, то сейчас у него вполне могли бы быть внуки. Внуки в тридцать пять лет! Не слабо, а? Он отщелкнул окурок в канаву. Нечего забивать себе голову всякой хренью. Ничего не всплывет. Все давно позабыто, прибито-утоплено, придавлено тяжелым грузом лет и событий. Больше там людям делать нечего, кроме как откапывать из архивной пыли дела семнадцатилетней давности! Они ведь, небось, свежие трупаки обрабатывать не успевают…

Да… он покачал головой и облизнул губы. Следователи-то наверняка забыли, а вот он помнит. Событие, может, и давнее, а воспоминание свежо, как вчера… даже сейчас приятно. Игорь почувствовал, как шевельнулось в штанах, как сердце слегка притормозило и весело прыгнуло дальше. Он улыбнулся. Сегодня. Сегодня ему должно повезти. Вот уже несколько отпусков прошли безрезультатно. Он дежурил в темных дворах, подкарауливал на безлюдных дорожках и в подъездах с заранее открытым подвалом, заглядывал в беспечно распахнутые окна… и все впустую. Нет, сучек-то бегало сколько угодно, но вот так, чтобы в одиночку, чтобы никто не помешал, чтобы никто не услышал — этого нет, никак не вытанцовывалось.

А надо-то именно так. Потому что теперь он уже ученый. Теперь он не может позволить какой-то сучке испортить ему характеристику. Он хочет выйти из тюряги и вернуться на родину. И поэтому никто не должен почувствовать, как он прихватывает свою недоумевающую добычу за шею, как сует лезвие под ее мокрый от внезапного ужаса носик, как он заламывает ее, раздирая надвое кофточку, так что пуговицы брызгами летят во все стороны и как другое лезвие — могучее, пульсирующее, огненным столбом растущее из его чресел — вспарывает сучке ее покрытый гусиными пупырышками животик. Вспарывает! Вспарывает!

Игорь перевел дух и открыл глаза. Остановка была по-прежнему пуста. Хорошо, что никто не обратил внимания, как он тут пыхтел. Да, сегодня яйца у него заряжены нешуточно. Разбаловался в отпусках… А это значит, что сегодня надо быть осторожным вдвойне. Прежде всего — алиби. Алиби у него всегда одно и то же, надежнее некуда — Васька Капитонов, славянский брат. Васька знает. Васька смеется и говорит: «Им же лучше, жидовкам. От русской спермы, небось, не похужают.»

А тогда, в самый первый раз, он про алиби даже не думал. Так уж получилось. Первый раз так и остался самым острым… вон — до сих пор колется. Второй курс института, поездка в колхоз. Тогда ему было девятнадцать. Девятнадцать лет позора.

Вообще-то не совсем девятнадцать. Позорные годы начались в пятнадцать, но все равно — каждый из этих четырех лет шел за пять, не меньше. К девятому классу все его друзья уже трахались, как кролики, и только он еще был девственником. Исступленно онанировал над глянцевыми журналами, а так чтобы с сучкой — нет. Наконец, на одной вечеринке Витька Кузнецов, выйдя из комнаты, где только что трахнул Вероничку — знаменитую давалку из параллельного класса, взял его при всех за плечо и громко сказал: «Хватит сачковать, Игорек. Иди поработай. Вероничке тебя хочется. Все уже по разу прошли, а ей всё не хватает.»

Игорь хотел ответить что-нибудь залихватское, но Витька под общий хохот втолкнул его в комнату и захлопнул дверь. Выскакивать назад означало становиться вечной мишенью для насмешек. Игорь в нерешительности стоял у двери, привыкая к темноте.

— Ну что ты там стоишь, Игореша? — Вероничка лежала на кровати, белея скрещенными ногами. — Раздевайся. Я люблю когда совсем голые.

Игорь стал раздеваться, не в силах оторвать взгляда от курчавого треугольника в низу Вероничкиного живота.

— Интересно? — лениво спросила она. — Витька сказал, что ты это только в журналах видел. А вот это там тоже показывают?

Она широко раздвинула ноги и засмеялась:

— Заходи, открыто.

Во рту у Игоря пересохло. Сердце билось у самого горла. На четвереньках он заполз на кровать. Теперь надо было делать то, что он многократно представлял себе, разглядывая порнографические картинки. Он наконец-то был в постели с женщиной! Игорь почувствовал дрожь в руках и какую-то потную слабость. Его трясло.

— Ээ-э… — разочарованно протянула Вероничка. — Да тебя еще разогревать надо. А я навроде как готовое блюдо заказывала. Ладно, черт с тобой… уж больно хочется…

Она уложила Игоря на спину, оседлала и зачмокала, обхватив его за бедра обеими руками. В голове у Игоря плыло. Перед глазами раскачивалась Вероничкина промежность — почти такая же, как в журналах, но намного менее гладкая. Он не чувствовал никакого возбуждения — ничего, кроме ужасающей слабости и стыда.

— Тьфу! — сказала наконец Вероничка отчаявшись и начала сползать в сторону, отплевываясь и пальцами вытаскивая что-то изо рта. — Мало того, что импотент, так еще и волосы у тебя там лезут. Тьфу! Не везет, так не везет…

Неловко ворочаясь, она случайно заехала ему пяткой по носу. Получилось не очень сильно, но нос у Игоря всегда отличался повышенной слабостью, так что кровь все-таки закапала.

— Витька! — громко позвала Вероничка.

— Чего? — заорал Витька из комнаты, перекрикивая музыку.

— Иди сюда!

— Чего?.. Эй, вырубите музыку, не слышно!

Музыку вырубили, и в наступившей тишине отчетливо прозвенел громкий Вероничкин голос:

— Забирай своего лысого импотента! А сам иди сюда. Я недотраханная домой не поеду!

Последовавший взрыв гомерического хохота Игорь запомнил на всю жизнь. И тот, и следующий, когда он, наскоро одевшись и зажимая рукой кровоточащий нос, появился в дверях перед пьяной компанией друзей, приятелей и просто малознакомых парней и девчонок.

Какая-то девица спросила:

— У тебя что — месячные?

— Нет, это ему целку порвали, — ответил кто-то другой, и все снова попадали со смеху.

Конечно, он убежал. Но назавтра пришлось снова идти в школу, видеть издевательские усмешки, слышать, как девицы на переменке прыскают ему в спину. А уж «лысый импотент» приклеилось к Игорю накрепко. Теперь его так дразнили даже первоклассники. Он заставил бы мать поменять ему школу, но на практике это означало бы просто расширение круга позора: там непременно узнали бы обо всем. Мир тесен и жесток, особенно мир подростков.

Летом мать увезла его отдыхать на юг, в Крым. В новой компании на берегу не было ни одного земляка-ленинградца, и Игорь наконец-то вздохнул свободно. Конечно, он еще продолжал испытывать неприятное ноющее чувство, присоединяясь к общему хохоту после рассказанного кем-либо скабрезного анекдота или выдавливая из себя шутку по поводу какого-нибудь особо роскошного украинского бюста, вываливающегося из легкомысленного не по размеру бикини… но здесь, где никто не знал его стыдной тайны, можно было представить себе, что на самом деле все в порядке, что случившаяся с ним беда — и не беда вовсе, а ничего не значащая осечка — с кем не бывает? — и все еще волшебно устроится самым наилучшим образом.

Парнем Игорь был красивым, стройным, плавал и нырял лучше многих, умел поговорить; вдобавок ко всему, от деда, многие годы проработавшего на «Ленфильме», он перенял панибратскую, небрежную манеру рассказов о кинознаменитостях — в общем, по всем статьям подходил на роль лидера, короля, центра компании. Увы, лидерство требовало еще и внутренней уверенности, а ее как раз таки и не хватало. Но парадоксальным манером именно то, что Игорь столь небрежно отказывался от короны, придавало ему дополнительную загадочность, делая и вовсе неотразимым.

В общем, никого не удивило, когда на него положила глаз самая красивая блондинка в компании. Когда Игорь почувствовал опасность, было уже поздно. Ночное купание на пустынном пляже завершилось почти полным повторением истории с Вероничкой. И хотя кемеровская блондинка выразила свое разочарование намного более интеллигентными словами, чем грубая питерская нимфоманка, Игорю от этого легче не стало. Даже наоборот, презрительные слова утешения отчего-то звучали еще унизительней откровенного издевательского гогота.

Пришлось вернуться в город раньше времени. Матери Игорь наплел про внезапный допнабор в подготовительную группу при университете. Позор, как ничто другое, способствует изобретательности объяснений. А мать особо и не вникала; скорее всего, она только обрадовалась. Шлюха. Он всегда ей только мешал, с самого рождения… вернее, еще до рождения, когда она залетела в возрасте шестнадцати лет неизвестно от кого. Если бы не дед, решительно воспротивившийся аборту, Игорь вообще не появился бы на свет.

Дед был единственным нормальным человеком в их идиотской семейке, если, конечно, закрыть глаза на его еврейство. Самое смешное, что при этом он не приходился ни Игорю, ни его матери никем — если смотреть по крови. Бабка приехала в Питер лимитчицей из вологодской деревни, просто, чтобы не сдохнуть с голоду. Закончила курсы маляров, жила в общежитии, да там и забеременела по причине тесноты, недосмотра и пьяных комсомольцев. Беременность означала вылет из общаги, из бригады и из города. Обо всем этом, глотая слезы, она и рассказала участливому хозяину богатой квартиры, где ее бригада производила левый ремонт.

Хозяин пожалел девушку и утешил добрыми словами, за что она и отблагодарила его единственно доступным ей способом, там же, на разрезанном рулоне обоев, в комнате, пахнущей клеем и краской. Он был старше на двадцать пять лет и один как перст. Отец-профессор погиб в ополчении, мать умерла в блокаду, все многочисленные близкие и дальние родственники лежали в расстрельных рвах, распределившись примерно поровну на пространстве от Крыма до Латвии. Пройдя войну от звонка до звонка фронтовым оператором, он повидал всякого и теперь просто хотел жить. Удивительно ли, что ему показалось, будто сама Земля Обетованная в образе восемнадцатилетней вологодской молодухи, текущей слезами и поцелуями, лежит перед ним на рулоне обоев? Там же он предложил ей руку, сердце и, что самое ценное, прописку.

Потом было много всего, важного и не важного. Ни в какой университет Игорь не пошел — пристроился в институт киноинженеров, по дедовской протекции. Его позорная слава шла за ним по пятам, привычная и постылая, как стыдная тюремная татуировка. Пока он, наконец, не нашел себя. Пока в начале второго курса, во время традиционного выезда в колхоз на уборку свеклы не произошло событие, перевернувшее его жизнь, наполнившее ее силой и смыслом.

Узкое, видимо, совсем недавно расчищенное и разболоченное поле далеко вдавалось в лес. Студенты вяло бродили взад-вперед по чавкающей грязи, подбирая оставшиеся после комбайновой уборки клубни. Работой заправляла красномордая колхозная бригадирша в бесформенной телогрейке. Ее хиплый сорванный голос носился над полем, как надоедливая ворона. Перед забрасыванием в контейнер с клубней полагалось обрубать ботву; с этой целью каждого обязали принести из дому кухонный ножик. Игорь взял дедов трофейный штык с рукояткой. По опыту, он особенно хорошо подходил для обрубки — жесткий, в меру тяжелый, с кожаной петелькой-темляком, штык удобно лежал в ладони и без труда справлялся с любыми клубнями.

Обедать бригадирша не дала:

— Знаю вас, оглоедов! Нажретесь водки — кто потом работать станет? Сначала закончите поле, а потом жрите. Вам же лучше — быстрее уйдете! До часу закончите — отпущу.

Быстрее уйти хотелось всем, так что согласились легко. Закончив поле, разложили на контейнере газеты с бутербродами и выпивкой, перекусили. Игорь пошел в лес, отлить. Уже застегивая молнию, он услышал за спиной звук, похожий на тот, который издает струя воды из-под крана и обернулся. Бригадирша, белея задом, сидела в десяти метрах под кустиком и тоже смотрела на него. Увидев, что он ее заметил, баба с досадой крякнула и сказала:

— Что вылупился? Или ты голую жопу только в журналах видел?

Вероничка говорила тогда что-то похожее. Игорь инстинктивно сжал кулаки и почувствовал в правой ладони надежную рукоятку штыка, который все это время свисал с запястья на кожаном темляке. Механическим жестом он поднял штык к глазам и осмотрел, будто видел впервые.

— Ты что это?.. — сказала бригадирша испуганным полушепотом.

— Что это я? — удивленно откликнулся Игорь.

Блестящее лезвие штыка покачивалось перед глазами, но главные события происходили совсем в другом месте. Он почувствовал, как в штанах у него за только что застегнутой молнией растет и распрямляется другой штык, другое лезвие — могучее, пульсирующее, огненным столбом растущее из чресел. Он растегнул ширинку и выпустил лезвие наружу.

— Ой!.. — ойкнула бригадирша и отчаянно забарахталась под кустом, путаясь в застежках и пуговицах.

— Ой? — спросил ее Игорь. Он сделал несколько шагов и сунул штык ей прямо под нос. — Ой, сучка? Или не ой?!

Баба в ужасе разевала рот, не в силах произнести ни звука. И тогда он вспорол ее своими лезвиями, обоими одновременно. И раз! И два! И три! И еще! И еще!.. Наслаждение было тоже острым, как лезвие, только это лезвие вспарывало не сучку, а его самого… наконец-то его самого! Сначала сучка хрипела и дергалась под ним, а потом перестала — задолго до того, как он пришел в себя. Он чувствовал себя великолепно. Голова работала замечательно. Мир вокруг сиял яркими контрастными тонами. Лес звенел под ветром, как волшебная лютня, а в канаве журчала проточная вода, смывая кровь, кровь, кровь… кровь сучки, подарившей ему счастье.

Мир любил его такого, нового. Кроме канавы он подарил Игорю удобную яму для трупа, и кучу палой листвы, и груду валежника. А наверх они — вместе с дружественным миром — навалили здоровенный пень, выкорчеванный во время мелиорации. Как надгробье. Игорь вышел из леса к полупьяным уже сокурсникам чистый и свежий, как утренняя роса — вышел до того, как его хватились. А бригадиршу никто и не думал искать: сказала ведь — отпустит, вот и отпустила. Небось, сама уже в деревню попехала, шалава грязная…

Сверток с ножом и окровавленной рабочей одеждой Игорь выбросил уже в Питере — в мусорный бак недалеко от вокзала. Вот и все.

Все? Проснувшись на следующий день все с тем же ощущением замечательной ясности в голове, он озаботился последствиями. Последствия могли оказаться неприятными. Рано или поздно сучку станут искать и тогда скорее всего, обнаружат. А потом, как дважды два, придут в институт. Следы он за собой замел тщательно, но кто может поручиться, что не осталось какой-нибудь мелочи типа оброненной квитанции или пуговицы, или чего еще они там роняют в детективах Агаты Кристи. Сучки Агаты Кристи. Теперь он мог трахнуть кого угодно, даже Агату Кристи… интересно — жива ли она еще? Теперь он знал секрет, высвобождающий его мощную вспарывающую энергию! Секрет двух… нет, трех лезвий.

Это да, это хорошо… но что делать с надвигающейся опасностью? Игорь подумал и пошел к матери.

— В общем, так, мамочка, — сказал он ей. — Приостанови хотя бы на миг вихрь очередного страстного романа и подумай наконец о своем единственном, хотя и нежеланном сыночке. Твой сыночек попал в крайне неприятную историю, его жизни угрожает немедленная опасность, и по этой причине он должен уехать возможно дальше, желательно не только из Питера, но и из России. На некоторое время.

Мать открыла рот, посмотрела на него и заплакала.

— Только пожалуйста, без слез и без вопросов, — предупредил Игорь. — Подавайте на выезд. Должен же я поиметь хоть какой-то профит от дедова жидовства. Подадим вместе, уеду я один. За полгода можно все обтяпать, я узнавал. Главное — успеть, пока дед не помер.

Деду шел восемьдесят первый год, и помер он действительно скоро. Но выезд обтяпали раньше. Через четыре месяца новый репатриант Игорь Синев сошел с трапа самолета венгерской авиакомпании «Малев» на раскаленный бетон аэропорта имени Бен-Гуриона. Америка тогда уже не принимала, так что, за неимением другого варианта, пришлось лететь в вонючую Израиловку. Подумать только! Если бы он догадался запороть эту… или какую-нибудь другую сучку не в октябре, а, допустим, в мае, то ему светили бы Вена, Рим и Манхеттен… тьфу!.. знать бы заранее… сколько времени потеряно!

Но это все временно, успокаивал себя Игорь. Вот осмотримся, разберемся что к чему, и тю-тю… — мир велик. В хайфском молодежном общежитии его называли Игаль, на жидовский манер. А он и не возражал: какая разница? Все равно долго эта бодяга не продлится. В первую же неделю Игорь присмотрел себе ножик — красивый, удобный, с длинным и широким выкидным лезвием. Нож стоил дорого — почти треть месячного пособия, но на такие вещи скупиться не следовало. Зато потом, только взяв его в руку, Игорь немедленно почувствовал прилив того самого, восхитительнейшего чувства мощи и свободы. Причем на этот раз наслаждение обещало быть даже сильнее, чем тогда, со штыком. Ведь у нового, девственного лезвия не было истории. Оно принадлежало только ему, безраздельно… не то что старый трофейный штык, в прошлом наверняка копавшившийся невесть в чьих потрохах или, еще того хуже, — невесть в каких консервных банках.

Оставалось найти сучку. Тут требовались осторожность и точный расчет. И сдержанность. Главное — сдержанность. Там, в лесу рядом со свекольным полем, раз за разом втыкая штык в трепещущее последними судорогами тело, Игорь испытал немалое удовольствие, но, в принципе, можно было бы обойтись и без убийства. Само по себе оно не являлось для него целью… да и обходилось чересчур дорого, хотя, несомненно, придавало наслаждению замечательные дополнительные нюансы. Одно дело обычное изнасилование и совсем другое — убийство. Изнасилование сходит с рук сплошь и рядом, в то время как убийц полиция ищет, пока не найдет.

Если бы там, в лесу, он не дал волю трофейному штыку, а ограничился бы работой своего собственного, то не пришлось бы потом сбегать из дома неизвестно куда. Сучка-бригадирша, небось, была бы только рада неожиданному сексуальному приключению. Наверняка, эту бесформенную дебелую клушу неопределенного возраста и за женщину-то никто давно уже не считал. Так что, то изнасилование, скорее всего, сошло бы ему с рук без всяких проблем. В крайнем случае, откупился бы парой бутылок водки.

Но, с другой стороны, без того убийства Игорю никогда было бы не познать фантастического наслаждения, связанного с обновременным пиршеством двух взаимодополняющих лезвий. Поэтому и жалеть-то, на самом деле, ни о чем не приходилось. Наоборот, все складывалось как нельзя лучше. Он совершил убийство, но тем не менее находился в полной безопасности. Он обладал точным и исчерпывающим знанием своей природы. В кармане у него лежало замечательное, девственно-чистое лезвие, а в памяти — жгущие черепную коробку воспоминания о запахе прелых листьев, осенней гнили и рухляди, об угасающем свете пасмурного дня между голыми ветвями осин, о кровавых пузырях, выдуваемых растресканным ртом издыхающей сучки одновременно с тонким, извилистым лезвием наслаждения, пронзающим его вдоль всей длины позвоночного столба прямиком в изнывающий от вибрирующего резонанса головной мозг.

Свою первую жертву Игорь подстерег после двухмесячной охоты в кармельском лесопарке за Университетом. Он был осторожен и сдержан. Он не нанес сучке ни единой царапинки, хотя новое лезвие так и просилось нырнуть в дрожащую, как манная каша, грудь, в пупырчатый живот, в спину, в ягодицы, в обезумевшие от ужаса и боли, широко распахнутые глаза. Зато второе лезвие потрудилось на славу. Казалось, оно не знало усталости, отрабатывая месяцы вынужденного бездействия.

Конечно, разочарование ножа несколько подпортило общую картину, но зато Игорь получил новое удовольствие, наблюдая за тем, с каким трудом отпущенная на свободу сучка собирала разбросанные по сторонам ноги, как, белея в темноте, ползла на четвереньках к тропинке, как поднималась, уцепившись за дерево, и медленно, враскоряку, ковыляла дальше. Он снял с головы маску и, не торопясь, пошел домой, в общежитие. Мир снова сиял вокруг него, с готовностью поворачиваясь самыми яркими, самыми острыми, самыми удивительными своими сторонами.

Игорь смотрел на прохожих и жалел их, лишенных этой чудесной способности видеть, слышать, обонять, проникать в суть. Подумать только — когда-то и он сам был таким же ничтожеством! Когда-то… зато теперь он ощущал себя богом. Да-да, богом — вот оно, новое, исключительно точное определение. Он ощущал себя богом.

Следующая сучка попалась Игорю уже летом, в июне, затем — в августе, затем, почти сразу — в сентябре, а потом наступила долгая-долгая пауза, засуха, голод, несчастье… По городу пошли слухи о серийном насильнике с выкидным ножом, и подлые сучки удвоили осторожность. Игорь бродил по паркам, по ночному пляжу, по темным переулкам Адара — все впустую, никого не попадалось. С отчаяния он стал все чаще и чаще заходить в маленькую киношку недалеко от автобусной станции, где крутили садо-мазо. Сидел в полупустом зале среди случайных посетителей и знакомых уже завсегдатаев, время от времени сваливал в туалет для угрюмого онанирования и снова возвращался к набившему оскомину суррогату.

Там-то он и познакомился с Нимродом, подсевшим к нему с каким-то идиотским замечанием типа: «Я вас тут часто вижу… вы где-то рядом живете?..» или что-то в этом духе. Рядом… Именно что рядом — в том же кошмаре, что и сам Нимрод Брук, профессор общественных наук Хайфского университета. Игорь сразу угадал в нем своего — по взгляду, по повадке, по синхронности реакций на схожие события, по ненависти к сучкам. Правда, профессор был трус и слабак. У него никогда не хватало мужества идти до конца. Может быть, потому, что, в отличие от Игоря, он сохранил способность трахать сучек и обычным путем, без ножа и без насилия… впрочем, и без удовольствия тоже.

Зачем Игорь понадобился господину профессору? Возможно, столь уважаемому члену общества, одному из столпов универсальной нравственности и морали было трудновато осознавать себя уродом, и по этой простой причине Нимрод Брук инстинктивно стремился удостовериться в том, что он не является исключением, что существует еще много таких же и даже намного хуже. А может быть, уже тогда он имел в виду, что ему потребуется русский переводчик.

Потому что у профессора был план. Конечно, настоящее изнасилование устроило бы его больше всего. Но, увы, он не мог подвергать свое общественное положение опасностям, связанным со столь шумным отправлением собственных сексуальных потребностей. Избранный им метод, будучи изнасилованием по сути, с формальной точки зрения таковым не являлся, и поэтому при условии дискретности не угрожал господину профессору абсолютно ничем. Правда, для этого нужны были особые, крайне редко встречающиеся проститутки, именуемые на профессиональном жаргоне «нетронутыми». Брук заказал себе таких в нескольких известных своей надежностью кабинетах и теперь ждал заветного звонка.

Ну а при чем здесь Игорь? — По двум причинам. Во-первых, профессор несколько побаивался неизведанности предстоящего приключения и поэтому желал заручиться компаньоном для пущей надежности. Игорь — никто и звать никак, чужак, перелетная птица, незнакомец, пораженный тем же уродством, что и сам Брук — подходил для этой роли идеальным образом. Он не мог рассказать ничего и никому хотя бы только потому, что никого не знал, хотя бы только потому, что почти не говорил на иврите, хотя бы только потому, что никто все равно бы ему не поверил. Во-вторых, проститутки с высокой степенью вероятности должны были оказаться русскоязычными, следовательно, для общения или просто на всякий случай требовался переводчик.

А на кой черт сдался трусливый и ничтожный профессор Игорю? Игорю-богу, презрительному и могучему? Бабло и связи — вот зачем. Брук владел виллой в престижном районе, ездил на джипе «тойота» и имел дома роскошную коллекцию подпольного видео — того самого, с реальными убийствами и изнасилованиями, не чета дешевому суррогату уличной порнокиношки. Они подходили друг к другу, как рукоятка хорошего ножа к умелой руке.

А потом… потом случилась эта история. Игорь сидел на лекции подготовительного курса в Технион, когда в дверь просунула голову сучка из секретариата и недовольным голосом сообщила, что Игаля Синева срочно требуют к телефону, потому что стряслось что-то такое, из-за чего некоторые ну никак не могут дождаться конца занятий, мешая одним и отрывая других от критически важного маникюра. Игорь извинился и без особой охоты отправился в секретариат, гадая, кто умер на этот раз — мать или бабка.

До этого его звали таким образом к телефону только единожды — для того, чтобы известить о смерти деда. Ту новость он принял более чем равнодушно и теперь, поспешая за сучкой, тщательно складывал в уме ивритскую фразу, выражающую категорическую просьбу больше никогда и ни при каких обстоятельствах не принимать адресованные ему телефонные звонки.

Но фраза упрямо не складывалась, голые сучкины ноги вызывающе мелькали перед глазами, и он вдруг поймал себя на том, что судорожно сжимает в кармане свой заветный клинок, с трудом удерживаясь от того, чтобы завалить ногастую сволочь прямо здесь, в этом пустом коридоре.

К удивлению Игоря, в трубке вместо ожидаемого голоса матери звучал неожиданный фальцет Нимрода Брука. С Игорем профессор общался по-английски.

— Алло, Игор? — спросил он и тут же зачастил что-то совершенно неразборчивое, но ужасно взволнованное.

— Стоп, — сказал Игорь, отвернувшись от любопытного взгляда секретарши. — Ничего не понял. Давай сделаем так. Сначала заткнись, помолчи пятнадцать секунд, а потом скажи то же самое, но короткими предложениями. Тремя. На четыре у меня нет времени.

Брук замолчал. Судя по тяжелому дыханию, пятнадцать секунд дались ему с огромным трудом.

— Есть «нетронутые», — наконец сообщил он. — Мне нужна твоя компания. Поедем вместе?

«Надо же, ровно три, — восхитился Игорь. — Вот что значит интеллигент…»

Вечером следующего дня они подъехали к уютному дому на Кармеле, где размещался кабинет. Брук заметно нервничал, что особенно забавляло Игоря. Сучки пили чай, растрепанные, будто только-только вылезли из постели. Хозяин, маленький кучерявый чучмек, суетился вокруг.

— А тут всем наливают или только красивым? — весело спросил Игорь, подсаживаясь к столу. — Будем знакомиться? Я — Игорь.

Девушки всплеснули руками и заулыбались.

— Ну, слава Богу, — сказала одна из них, высокая грудастая шатенка. — Наконец-то нормальный человек попался! А то все арабы, да арабы. Дергают с места на места, толкаются, кричат, командуют… а куда, зачем — непонятно. И по-русски никто ни бум-бум.

Выговор у нее был южный, певучий. «Во сиськи-то отрастила… за такие я еще не держался… — подумал Игорь и облизнул внезапно пересохшие губы. Ему показалось, что нож дернулся в кармане, как живой. — Подожди, родной, подожди, придет твое время.»

— Это — Геля, это — Люся, это — еще одна Люся, а меня звать — Вика, — пропела шатенка. — Игорь, будьте ласковым другом, расскажите сначала, где мы? И как мы поедем дальше? Рашид говорил, что до Парижа будет несколько остановок. Вы ведь знаете Рашида?

— Рашида? — подхватил Игорь. — Ну конечно! Кто ж не знает Рашида! А Париж отсюда недалеко. Лично Вам, Викочка, я его покажу сегодня же. Хотите?

— Шутите?.. — недоверчиво улыбнулась Вика и, с некоторой капризностью надув губы, запела уже на другой, жалобной ноте. — Вам бы все смеяться, а мы вот устали до невозможности. Не поверите: впервые за две недели приняли душ и поспали по-человечески. Спасибо этому арабу… как его?.. Чака?.. Чука?..

— Чурка! — подсказал Игорь. — Вообще-то он не араб, но чурка такая же.

— Чико.

— Что?

— Чико, — тихо и без улыбки повторила похожая на Вику девушка с тонкими чертами лица и волнистыми волосами, собранными сзади в толстый, небрежно повязанный узел. — Его зовут Чико. И никакой он не чурка.

В ее темных серьезных глазах не было ни тени заискивающего страха, — не то, что у трех остальных подружек. «Неприятная штучка, — подумал Игорь. — Ничего, обломаем и эту.»

— Ладно. Ты — Геля, правда? — согласился он вслух, улыбаясь с максимальной сердечностью. — Ладно, Геля, пусть будет не чурка. В зоопарк таких тоже принимают. В обезьянник… только не к шимпанзе, а к мартышкам.

Вика и обе Люси прыснули, прикрыв руками рты. Брук отозвал Игоря в сторону. Его била лихорадочная дрожь.

— Все, можно ехать. Надо только выбрать. Надо выбрать… кого?

Игорь пожал плечами, усмехнулся.

— Может, хочешь марокканца? Так уж и быть — уступаю его тебе, цени мою щедрость. Я лично возьму грудастую, ту, что у окна… как ее?.. Вику.

— Игор, ну пожалуйста… — умоляюще прошептал профессор. — Посоветуй, кого? Ты ведь в этом понимаешь.

— Бери вон ту, строгую, которая рядом с Викой. Будет дергаться под тобой, как лягушка под током, вот увидишь. Гальваническая сучка… — он повернулся к девушкам. — Ну, кто там в Париж хотел? Поехали. Вика, Геля, собирайтесь. Я серьезно. Нужно кое-что оформить. Нет, дорогие Люсеньки, все в машину не влезут. Вас мы оформим завтра…

В джипе Игорь сразу перестал балагурить. Сидел, нахохлившись, вслушивался в ускоренный топоток сердца, крепко сжимал в кармане заветную рукоятку с выкидным лезвием. Брук вел машину — нервно, чересчур круто поворачивая, резко ускоряясь и тормозя. Сучки на заднем сиденье тоже притихли, видно, почувствовали недоброе. Ничего, так даже лучше. Страх парализует.

Спустившись с Кармеля, они повернули на юг, по береговой магистрали. На Хайфу спускались сумерки. Справа, за широкой полосой песчаных дюн, светлело море, сытое только что проглоченным солнцем. Миновав последние окраины, Брук съехал с шоссе.

— Куда мы? — Викин голос позвякивал беспокойством.

«Ага, уже не поешь, сучка,» — злорадно подумал Игорь и промолчал, не стал успокаивать. Пусть накопят побольше паники. Он тяжело дышал, возбужденный запахом ужаса, который сгущался в кабине. Сердце уже неслось вскачь. Хорошо-то как… Джип, переваливаясь на кочках, забирался в дюны все глубже и глубже.

— Хватит, — сказал Игорь Бруку. — Так ты скоро на пляж выедешь.

Профессор повернул к нему бледное лицо.

— Может, не надо, Игор?

— Останови здесь, — приказал Игорь, не обращая никакого внимания на трусливый лепет компаньона. — Глуши мотор. Умница. Теперь вынь ключ из замка зажигания и положи его в карман. Герой. А теперь делай что хочешь. Мой тебе совет — заблокируй двери и поимей ее прямо на сиденье. В первый раз. А потом я тебе помогу. А ты мне. Мы ведь друзья, правда? А друзья друг другу помогают. Короче, я свою сучку забираю…

Профессор кивнул и облизнулся, как испуганный щенок. Игорь обошел машину и открыл Викину дверь.

— Выходи, приехали.

Джип стоял в маленькой котловине между дюнами. Отсюда не было видно ничего — ни моря, ни домов — только песок, корявая низкорослая растительность и небо с проклюнувшимися звездами. Если бы не приглушенный шум близкой автомагистрали, можно было подумать, что они одни в целом свете — впятером, включая молчащий джип.

— Нет, — пролепетала Вика. — Зачем?

Не отвечая, он грубо схватил ее за руку, выдернул из машины и захлопнул дверцу. Немедленно щелкнул замок блокировки. «Молодец, профессор, не теряется! — ощерился Игорь. — Он еще меня переплюнет…» Сучка стояла перед ним, шлепая дрожащими губами.

— А ну пошла! — заорал он и толкнул ее в грудь. — Пошла, сука! Вперед! Вперед!

Вика вскрикнула, сделала несколько быстрых спотыкающихся шагов и упала. Игорь одним движением вздернул ее на ноги и снова толкнул обеими руками. Он хотел отойти от джипа подальше. Он хотел пороть сучку без помехи, без посторонних глаз, один — только он, она и два мощных, безудержных лезвия.

— Парижа захотела, сука драная? — Он сбил ее с ног, достал нож… наконец-то, наконец-то!.. выщелкнул клинок и залюбовался его матовым вечерним блеском. Сучка пискнула, отползая на заднице по сыпучей поверхности дюны. — Сейчас я тебе покажу Париж. Вот тебе Эйфелева башня… — Свободной рукой он неторопливо расстегнул брюки, выпуская на свободу свой второй клинок. — Нравится? Не слышу! Нравится?!

Поигрывая ножом, он надвигался на сучку, парализованную ужасом, беспомощно цепляющуюся за дюну дрожащими пальцами.

— Нравится?!

Игорь сделал последний шаг, и тут Вика, пронзительно взвизгнув, швырнула ему в лицо полную горсть песка.

— Сволочь! — выдохнул Игорь. Ярость ослепила его вместе с песком, вскипела в мозгу белой обжигающей пеной. — Сволочь!

Он навалился на дергающееся тело, срезая с него одежду ножом, как кожуру с яблока, помогая себе ногтями, зубами, захлебываясь от внезапно брызнувшей крови, которой стало вдруг очень много, неожиданно много, и хорошо, если было бы еще больше. Сучка снова закричала, и крик ее звучал для него волшебной музыкой.

— Вот тебе Париж! Вот! Вот! — выкрикивал он в такт могучим ударам своих сверкающих окровавленных клинков. — Вот! Вот!

Но что это?.. что?.. почему?.. Игорь замотал головой, всплывая из огненных глубин наслаждения. Кто-то сзади схватил его за волосы и тянул вверх, отрывая от добычи.

— Что ты делаешь?! Игор! Игор!..

Кто это?.. почему?.. Ага, ну конечно, это идиот-профессор. Что он тут делает?

— Прочь! — гневно заревел Игорь. — Пошел прочь!

Но Брук не отставал, тянул еще сильнее, ломая неимоверный, такой долгожданный кайф. Игорь зарычал и, шатаясь, поднялся на ноги. Сейчас он разберется с этим гадом, сейчас… где же нож? Он оглянулся. Нож торчал там, где он оставил его — в боку слабо ворочавшейся сучки. Ну ничего… справимся без ножа… он протянул руки, чтобы вцепиться профессору в горло, задушить, загрызть, разорвать. Но тот оказывал неожиданно сильное сопротивление. Увязая в песке, крепко ухватившись друг за друга, издавая нечленораздельное рычание, они топтались между дюн под чернеющим небом, безрезультатно и безысходно.

Внезапно Брук захрипел, закатил глаза и ослабил хватку. «Кончился! — возликовал Игорь. — Моя взяла!» Профессор выдул ртом несколько кровавых пузырей и осел. И тут Игорь увидел ее, вторую сучку… как ее?.. Гелю. Она стояла прямо перед ним, сжимая в руке поблескивающий свежей кровью нож. Его нож.

— Отдай! — сказал Игорь, еще задыхаясь от схватки с Бруком. — Мое!

— На! — она сделала быстрый шаг вперед и протянула ему нож. Протянула? Нет! Она ударила! Ударила его! Его же ножом! Игорь дернулся, и тут невообразимая, дергающая боль пронзила все его существо от пяток до затылка. Небо и дюны вдруг завертелись перед глазами, он задвигался, инстинктивно отыскивая положение, при котором болит хотя бы немного меньше… вот так, на боку, подтянув повыше колени, осторожнее, осторожнее, чтобы, не дай бог, не задеть рукоятку торчащего в животе ножа… вот так… вот так… Сучка была уже далеко, не догнать. Она нисколько не боялась его. Она даже повернулась к нему спиной и уходила прочь, спотыкаясь и держась за голову обеими руками.

Игорь вытянул шею и посмотрел на свой кровоточащий живот. Он хмыкнул.

— У тебя что — месячные? — спросил он сам себя и сам же ответил: — Нет, это тебе целку порвали…

Смеяться было больно, но он никак не мог остановиться — уж слишком смешно стало. Потом он долго лежал между двумя трупами, посмеивался, мерз и ждал смерти. Преимущественно, мерз. Потом он заснул, а потом приехала полиция, разбудила и понесла его на носилках, и он попросил укрыть его чем-нибудь от холода, и полицейский сказал, что конечно, укроет, но сначала пусть скажет, кто тут всех поубивал, потому что иначе он сразу уснет, и от него ничего не добьешься, а убийцу надо ловить. И он сказал, что во всем виновата сучка, а полицейский спросил «какая сучка?», и он сказал: «Вероничка», и на вопрос: «откуда она?» ответил: «шлюха», и назвал адрес, и тут его наконец укрыли, и он перестал дрожать и действительно сразу уснул очень надолго.

На следствии Игорь упорно держался в несознанке. Вику валил на профессора, профессора — на Гелю, решительно отрицал какую бы то ни было связь с предыдущими хайфскими изнасилованиями. Доказательств им все равно было взять неоткуда. Накопали что-то косвенное, по мелочи: кто-то в общежитии неуверенно сообщил, что видел у него нож; кто-то другой слышал, как Игорь неосмотрительно вмешался в разговор о технике ножевого боя, проявив немалую осведомленность в этом экзотическом вопросе… и прочая такая же лажа, ничего серьезного. Он так бы и выкарабкался вчистую, если бы не два обстоятельства.

Во-первых, уцелевшая сучка оказалась родной Викиной сестрой и обеих привезли в Израиловку силой и обманом. Это гарантировало Геле всеобщую симпатию и сочувственные отзывы в прессе. Ее полнейшую немоту на следствии и в суде объясняли шоком, хотя Игорь ни капельки не сомневался, что сучка разыгрывает тщательно продуманный спектакль.

Во-вторых, профессор Нимрод Брук был слишком уважаемой фигурой, чтобы вешать на его надгробье столь серьезные обвинения. Его семья и близкие задействовали немалые связи, чтобы замять дело. А «замять» означало — представить профессора жертвой во всех отношениях. В общем, Игаль Синев неизбежно оказывался крайним. Что ему — коротко и равнодушно — и объяснил нанятый судом общественный адвокат. Два пожизненных были написаны на его лбу еще до того, как в хайфской больнице «Рамбам» ему вынули из живота нож. Его нож, от которого он вынужден был потом отречься на следствии, как апостол Петр от Христа.

Два пожизненных! И главное, за что? Разве это Игорь всадил профессору нож под левую лопатку? Разве дохлая сучка не была виновата сама, швырнув в него песком? Разве не он пострадал от ее сумасшедшей сестры? Вот оно, как говорит Васька Капитонов, «мурло жидовского правосудия!»

Игорь раздраженно отщелкнул в канаву очередной окурок и круговым движением плеча вытер заливающий глаза пот. Лето выдалось жарким. Монументальная бетонада остановки, хотя и защищала от прямых солнечных лучей, но прохлады не дарила. Даже каменная скамья не успела остыть за ночь. Черт бы подрал этот проклятый климат! Домой, домой, во влажный росистый лес, в холодные ледниковые озера Карельского перешейка. Хм-м… ледниковые… одно это слово заставило Игоря зажмуриться от удовольствия.

Здесь жарко, но в камере еще хуже. Мокрая от испарений немытых тел духота, волосатые торсы сокамерных чучмеков… тьфу, пакость! В тюрьме Игоря уважали, как опасливо уважают человека, схлопотавшего два пожизненных за двойное убийство, но, по сути дела, он, как был, так и остался чужим. В этом смысле между тюрьмой и свободой не существовало особой разницы.

На грунтовую площадку перед остановкой въехал белый «нисан-альмера», притормозил, неуверенно продвинулся вперед, снова притормозил и, наконец, развернувшись, остановился прямо перед Игорем. Водитель опустил стекло.

— Алло, бижу, — произнес он на иврите с тяжелым русским акцентом. — Как отсюда покороче выехать, не подскажешь? А то мы совсем заплутали…

— Можно по-русски, — сказал Игорь. — Езжай прямо, потом налево, а там указатели.

Он посмотрел на часы. До автобуса оставалось еще минут двадцать.

— А вы, случайно, не в сторону Тель-Авива? Не подбросите?

— Садись вперед, заодно дорогу покажешь! — махнул рукой водитель и повернулся к своему приятелю. — Слышь, Коля, перейди назад, будь другом.

Щуплый светловолосый Коля без слова пересел, мазнув по Игорю равнодушным взглядом. Глаза у него были немного странными — блекло-голубыми с тусклым далеким отсветом. Игорь с готовностью устроился на переднем сиденье.

— Вот повезло-то, — сказал он, улыбаясь. — До автобуса еще полчаса, а потом трястись со всеми остановками. Спасибо, ребята.

— А ты вообще куда путь держишь?

— В Париж! — сам не зная почему, пошутил Игорь. — Довезете?

Откуда у него выскочил этот «Париж»? Не иначе как от жары…

— А чего ж не довезти? — весело откликнулся водитель и тронул машину вперед. — Довезем, бижу. А как же. Правда, Коля?

Коля промолчал, что, по-видимому, нисколько не удивило его приятеля.

— Здесь налево?

— Ага.

Они выехали на четвертое шоссе. Через несколько минут водитель с досадой пристукнул по рулю.

— Вот же где… — сказал он, ткнув пальцем в дорожный указатель. — Видел, Коля? Вот куда поворачивать надо было. Блин… Слышь, бижу, мне еще надо друга тут неподалеку высадить. Но зато потом сразу в Тель-Авив. Ты как с этим?

— Нет проблем.

На светофоре взяли налево, насквозь проехали поселок, состоявший из одинаковых белых коттеджей. Затем за окошком замелькали невеликие местные поля, огороды и сельскохозяйственные постройки. В машине запахло коровьим навозом.

Водитель покрутил носом.

— Хорошо в деревне летом. И как это ты в такую глушь забрался, Коля?

Коля снова промолчал.

Машина свернула на грунтовку, а потом и вовсе почесала по целине в сторону небольшой рощицы эвкалиптов.

— Куда это вы? — удивленно спросил Игорь, чувствуя недоброе. — А ну, останови.

Пожалуйста… — охотно согласился водитель, останавливая автомобиль между двумя рослыми облезлыми деревьями. — Вообще-то мы уже на месте, бижу. Выходи, приехали. Париж, как и было заказано.

Он заглушил двигатель, вынул ключ из замка зажигания и сунул в карман. Тем временем Коля вышел и открыл Игореву дверь. Светлые глаза смотрели прямо, не мигая.

— Нет, — сказал Игорь, чувствуя, как его охватывает потное оцепенение паники. — Зачем?

Не отвечая, Коля грубо схватил его за руку и с неожиданной силой выдернул из машины. Игорь ухитрился устоять на ногах, но сокрушительный толчок в грудь опрокинул его в горячую пыль под эвкалиптами.

— В Париж захотел, сука? — тихо и страшно прошелестел Коля. — Сейчас я тебе покажу Париж. На!

— Зачем? — повторил Игорь. — Кто вы?

— Вику помнишь? — так же тихо спросил светловолосый. — Привет тебе передает. Ждет в гости.

Он что-то бросил в Игоря, и тот поймал, инстинктивно выставив для защиты дрожащую руку. Это был выкидной нож.

— Ты, я слышал, в ножики любишь играть? Вставай, поиграем.

Игорь отполз к эвкалипту и поднялся на ноги, рассматривая оружие. Теперь он уже не боялся. С клинком в руках он всегда ощущал себя богом. Особенно с таким клинком. Он выщелкнул лезвие и залюбовался его совершенной формой, его матовым безотсветным покрытием. Чудо-вещь… ночью такой фиг заметишь. Темнота, жалящая из темноты.

Игорь перевел взгляд на противника. Тот уже отошел от машины и стоял, ожидая его и сжимая оружие в правой руке — скрытно, обратным хватом, прижав лезвие к запястью. Ну-ну… посмотрим, что ты за фрукт… Игорь перекинул нож из руки в руку и обратно. Чудо-вещь, что и говорить…

Берл тоже вышел из машины и теперь, прислонясь к капоту, неодобрительно наблюдал за происходящим. Ему с самого начала не нравилась идея поединка — она отдавала Голливудом, входила в вопиющее противоречие со всеми правилами конспирации, наконец, просто выглядела опасной. Например, куда везти сбрендившего волгоградского Зорро в случае ножевого ранения? Неизбежно пришлось бы обращаться за помощью к Мудрецу, а этого Берлу хотелось меньше всего. Но Колька закусил удила. Поединок казался ему единственной возможностью разрешить возникшее противоречие. Дело в том, что, с одной стороны, он непременно хотел поквитаться с Викиным убийцей, а с другой — заявлял, что после мученической смерти Рашида Геля категорически запретила ему резать сутенеров.

— Так таки и запретила?.. — иронически переспрашивал Берл, всем своим видом подчеркивая полнейшую дикость самой идеи о том, что исчезнувшая четырнадцать лет назад персона может вот прямо сейчас что-либо запрещать или, наоборот, разрешать.

— Именно так. Запретила, — невозмутимо отвечал Колька, поглядывая в пространство на одному ему видимую запретительницу. Берл раздраженно пожимал плечами. А что еще ему оставалось делать? Конкурировать с призраком?

Место, куда он приехали, по вечерам традиционно использовалось для «кислотных» вечеринок окрестными любителями травки и «экстази». Так что полиция не должна была особенно удивиться найденному здесь трупу уголовника с перерезанным горлом. Драка из-за наркотиков, сведение мафиозных счетов — ничего необычного.

Полагаясь на Колькин опыт, Берл надеялся на быстрый исход схватки. Но осторожность никогда не помешает, и поэтому на всякий пожарный он держал наготове «глок» с навинченным глушителем.

Зной плыл над полем, над убранной бахчой, над апельсиновой плантацией, над жесткой листвой, свернувшейся от жары на горячих ветвях. Вокруг не было ни души: какому дураку придет в голову лезть в такое время дня на самый солнцепек? Внутри эвкалиптовой рощи тени почти не чувствовалось — хитрые деревья, казалось, держали ребром к солнцу свои и без того узкие серые листья. Пахло раскаленной пылью и дальним коровником.

Игорь стянул через голову футболку и обмотал ее вокруг левой руки. Берл с беспокойством наблюдал за его приготовлениями. Подлец явно умел держать в руках нож. Он вытянул вперед обе руки, слегка согнув их в локтях, и маленькими приставными шагами двинулся к Кольке. Тот оставался неподвижным. Он был почти на голову ниже ростом, так что у Игоря имелось изначальное преимущество в длине рук. Колька мог уповать только на быстроту и технику, и Берл искренне надеялся, что он знает, что делает.

Берл заранее угадал момент, когда Игорь сделает выпад. Атака выглядела слишком очевидной: прямой колющий удар в грудь с продолжением наотмашь. Колька скрутил туловище вправо, шагнул назад и ударил Синева в рот рукояткой ножа. Берл покачал головой: напрашивалось совсем другое. Колька мог бы закончить схватку гораздо более простым, режущим движением по горлу. То, что он предпочел, обычно делали только очень опытные бойцы и только тогда, когда врага требовалось непременно взять живым. Да и в этом случае бить следовало не в рот, а в висок, вырубая противнику сознание.

Колька просто преднамеренно дал Игорю еще один шанс. В скоротечном ножевом бою, где все обычно решается одной сшибкой, подобная игра является смертельно опасной. По сути дела, ему повезло, что Синев не довел до конца своего второго движения, а отступил, подняв руку к окровавленному рту и выплевывая выбитые зубы.

— Это тебе, чтобы ты на том свете не кусался, — сказал Колька.

— Коля, — предупреждающе крикнул Берл. — Кончай играться, слышишь?

— Отстань, Кацо, не мешай…

Колька ждал новой атаки, стоя на месте. Он продолжал свою игру со смертью: статичная позиция ножевого бойца всегда дает преимущество нападающему противнику.

Игорь переминался вокруг него, выбирая момент для решающего броска. Он уже понял, что враг специально отдает инициативу, что можно не остерегаться нападения. Враг презирает его. Враг снова предоставляет ему возможность ударить первым. Вот и замечательно… вот и хорошо… только теперь надо быть осторожнее, надо все рассчитать, как с сучками… например, поймать на противоходе… Он увидел, что Колька поднимает вверх обе руки, и в тот же момент стремительно бросился вперед, нанося колющий удар в живот снизу.

Колька сделал быстрый шаг навстречу, резко опустил скрещенные руки, блокируя удар, и сразу же резким движением вправо вверх располосовал Игорю бьющее предплечье. Тот охнул от боли и выронил нож, но на этот раз Колька придержал противника свободной рукой, не давая ему отступить. Его клинок продолжил молниеносную круговую траекторию справа к левому плечу, разрезая по дороге Игорево горло, и оттуда — прямым ударом в грудь, в сердце. Берл восхищенно цокнул языком. Все вместе заняло секунды полторы, не больше.

Игорь упал навзничь — как ему показалось, от сильного толчка. Надо было бы тут же вскочить и защищаться, но почему-то не хотелось. Вокруг быстро темнело, и он подумал, что все равно его никто не увидит. Ноздри щекотал знакомый с детства запах эвкалиптового масла — запах ингаляции, компресса, запах уютной необременительной простуды с колючим шарфом на шее, визитом врачихи и недельным освобождением от школы. Сейчас войдет мама с чашкой малинового чая, включит свет и спросит: «Тебе почитать, Игореша?» Он скосил глаза, чтобы рассмотреть ее получше, но мама почему-то шла не к нему, а от него, пошатываясь на фоне ночных дюн и держась за голову обеими руками. «Это не мама…» — подумал Игорь Синев, и эта мысль стала последней в его странной и страшной жизни.

Глава 7

— Да это прямо Елисейские поля какие-то… Правда, Коля? Ты как — бывал на Елисейских полях?

Колька молча кивнул. Движение на Тель-Барухе своей интенсивностью и впрямь напоминало городские улицы в час пик. С той лишь разницей, что час пик в этом лабиринте холмов, мусорных куч и грунтовых дорожек, зажатых между морем и прибрежным шоссе, начинался много позже, с наступлением ночи. Машины медленной красноглазой колонной втягивались в темную равнину, рискуя увязнуть, съезжали с асфальта в боковые ответвления, переваливаясь на колдобинах, огибали поросшие невысоким кустарником кручи.

Там, в раздираемой хлестким светом фар темноте, ждали своих клиентов песчаные проститутки Тель-Баруха. Они выходили из-за кустов, вставали со сломанных пластиковых стульев, а то и просто с земли. Дрожащие огоньки их сигарет мерцали, собираясь в кучки, подобно светлякам. Автомобили останавливались, медленно опускалось стекло, и ярко накрашенный рот принимался вести многозначительные переговоры относительно состава и стоимости услуг.

Берл свернул на грунтовку и почти сразу же наткнулся на группу, состоящую из нескольких девушек. Одна из них, высокая блондинка, затянутая в сложную кожаную сбрую, подошла и наклонилась к окну, держа на отлете дымящуюся сигарету.

— Привет, — сказал Берл по-русски.

— Привет, — она улыбнулась одним ртом, без участия глаз. — Если вдвоем, то со скидкой.

— А если только спросить?

Блондинка хмыкнула и облокотилась на дверь, далеко оттопырив зад.

— Смотря какой вопрос…

Берл достал полусотенную бумажку.

— Вопрос простой, красивая. Нам нужна одна твоя коллега. Она тут давно, больше десяти лет. Ветеранка, из Волгограда.

— Из Волгограда? — глаза у девушки внезапно приобрели осмысленное выражение. — Дай подумать… ага…

Она ловко выхватила банкноту из Берловых пальцев.

— Знаю одну такую. Шалашовка двадцатишекелевая. Ее все «Родина-Мать» называют. Как напьется, так начинает памятник изображать. Умора. А вам она зачем? Таким хорошим мальчикам нужны хорошие девочки…

— В следующий раз, ладно? — Берл вынул еще одну банкноту. — А пока расскажи, где ее найти.

— Это не здесь, родной… — промурлыкала блондинка, обогатившись еще на пятьдесят шекелей. — Езжай отсюда на север, вон к той гостинице. Сразу, как проедешь ее, поворачивай вдоль моря. Там наш… ээ-э-э… филиал.

— В гостинице?

Девушка рассмеялась.

— В песочнице, дорогой, в песочнице. Справа от дороги там обычно сидит такая здоровенная мегера по прозвищу Танки. Вот у нее и спроси — скажи, мол, от Нюськи. Она поможет. Только много денег ей не давай, а то помрет от счастья… — она прощально шлепнула ладонью по капоту и выпрямилась. — Приезжайте еще. Я ведь языком не только молоть умею…

Здание гостиницы торчало на фоне темного моря, напоминая одинокого часового, поставленного городом на этом единственном во всей округе диком клочке берега. Поставленного, да так там и забытого. Справа простиралась обширная кочковатая площадка для парковки, а за ней тянулось пространство холмов и куч строительного мусора, поросшее низким кустарником, пустынным вереском и грехом. Такое же, как на Тель-Барухе, только еще грязнее, меньше, хуже и, видимо, дешевле. На краю площадки в огромном мягком кресле с лопнувшей обшивкой и торчащими во все стороны кусками пожелтевшего поролона восседала женщина устрашающих размеров. Издали и в темноте ее возраст еще мог сойти за предпенсионный.

— Посмотри, Коля, — сказал Берл не слишком уверенно. — По-моему, это и есть Танки… как ты думаешь?

Колька усмехнулся.

— Какая Танки? Это ж целый Титаник.

— Во-во… а говорили, что он, вроде как, утонул. Наврали людям в Голливуде… А может ее недавно со дна подняли? Смотри, какая замшелая…

Берл остановил машину метрах в двадцати от кресла.

— Может, ты с ней и поговоришь, а? — предложил он без особенной веры в успех. — А то все я отдуваюсь.

— Не могу, — непреклонно ответил Колька. — Я, как Чапаев, языков не знаю. Она ж нерусская, сразу видно.

— Трус… жалкий трус… — вздохнул Берл. — Ладно, черт с тобой.

Он вышел из машины и двинулся к проститутке. С каждым шагом ему становилось все страшнее. В момент, когда Берл оказался, наконец, на подходящем для вежливой беседы расстоянии, он твердо знал, что еще никогда в жизни ничего так не боялся. Женщина-гора весом не менее чем полтора центнера молча взирала на него, выпятив вперед гладко наштукатуренный подбородок. Ее прическа напоминала стаю галок в полете. Одежда была скупо представлена черной шелковой комбинацией и парой стоптанных шлепанец.

— Добрый вечер… — робко пролепетал Берл. — Вы, случаем, не Танки?

— А ты что, не видишь? — ответила Танки неожиданно тонким фальцетом и непринужденно закинула ногу за ногу, отчего комбинация задралась, демонстрируя намного больше, чем Берл был в состоянии вынести.

— Добрый вечер… — повторил он, делая шаг назад и неимоверным усилием воли удерживая себя от немедленного и позорного бегства. — Я от Нюськи…

— От Нюськи или от Письки — один хрен, — пропищала Танки, вынимая изо рта сигарету и наклоняясь вперед. — Такса на всех одна. Двадцатка за минет, полтинник за пистон. Да ты не бойся, сладенький, я не съем…

Она визгливо засмеялась, колыхаясь выпирающими квашнеобразными формами, причем потрясенному Берлу показалось, что задергался весь окружающий мир, в то время как Танки, наоборот, продолжает пребывать в состоянии устрашающего покоя, словно индийский бог Шива перед тем, как пуститься в свой разрушительный пляс. «А ну-ка, немедленно прекратить панику! — скомандовал сам себе Берл. — Спрашивай и уходи. Все просто. Все просто.»

— Все просто… — сказал он вслух по инерции. — Я от Нюськи. Мне нужна Родина-Мать. Срочно. Я заплачу…

Он выхватил из кармана припасенную двадцатку и протянул вперед.

— Мало! — огромная дебелая рука коброй мелькнула в воздухе, и двадцатка исчезла. — Я с тобой уже на тридцатку набазарила. Давай еще.

Берл послушно вынул новую банкноту, которую немедленно постигла судьба первой. «Она еще и фокусница, — подумал Берл. — Интересно, куда она их прячет? Карманов-то нет… в кресло, что ли?»

— Вот так-то лучше, — Танки улыбнулась, отчего штукатурка на ее лице пошла трещинами. — Подожди меня здесь, сладенький…

Она выпрастала себя из кресла, распрямилась и подошла к Берлу вплотную. Берл зажмурился. Он никогда еще не чувствовал себя таким маленьким, даже в детстве. Танки ласково погладила его по щеке.

— Красивый… — Танки повернулась и, двигаясь с неожиданной для ее веса ловкостью, исчезла в темноте.

«Как двадцатка,» — подумал Берл и облизнул пересохшие губы.

Колька ждал его в машине, немного сконфуженный от собственного малодушия.

— Ну как? — сочувственно спросил он.

— Сейчас приведет…

Они некоторое время сидели молча, глядя на пустое Танкино кресло, на светлеющие в темноте песчаные кручи и на проволочный забор вдоль обрыва, под которым угадывалось море.

Берл неловко поерзал на сиденье. Прошло уже несколько дней после разговора с Чико, а он все никак не мог собраться с духом, чтобы рассказать Кольке о гелиной беременности и о девочке, которую она родила в апреле 92-го в тюрьме Неве-Тирца. Просто не мог. Если уж его самого так поразило это неожиданное известие, то трудно было представить, каким потрясением оно могло стать для Кольки. Кроме того, Берл беспокоился не только за своего партнера, но и за других — того же Чико, например. Кто знает, в какие дикие формы выльется страшная энергия дополнительного удара, который он должен обрушить сейчас на Колькины плечи. Получалось, что Геля не просто уехала от него тогда, четырнадцать лет назад — она уехала, беременная его ребенком, уехала, зная об этой беременности и скрыв ее от него. Почему?

Берл снова беспокойно заерзал.

— Да не переживай ты так, Кацо, — добродушно сказал Колька. — Подумаешь, испугался… Ее бы любой испугался. У меня вон до сих пор сердце в пятках. Даже из кабины выйти не смог. Прямо чудо-юдо какое-то, а не баба.

«Чудо-юдо… — подумал Берл. — Сам-то ты тоже то еще чудо-юдо. Эх, если бы можно было не рассказывать…»

Но оттягивать дальше решительный момент не представлялось возможным. Так или иначе он все узнает от своей землячки… лучше уж предупредить заранее, сейчас, пока они вдвоем и ситуация более-менее под контролем, пока он чувствует себя должником, пока…

— Геля была беременной, Коля, — выпалил Берл. — Родила здесь девочку в апреле. Через пять месяцев после приезда.

— Девочку? — переспросил Колька.

На губах у него застыла все та же добродушная, немного смущенная усмешка, с которой он только что уговаривал Берла не слишком расстраиваться из-за забавной трусости, проявленной обоими перед лицом чудовищной Танки.

Берл вздохнул. Уж кому-кому, но ему, чья профессия, собственно говоря, и заключалась в том, чтобы наносить и получать удары, Колькино состояние было знакомо во всех деталях. Вот человек. Еще секундой ранее он занимался чем-то обычным, рутинным, пребывал в полурасслабленном состоянии покоя, полусна, сидел в кафе, прогуливался по набережной, лежал на траве, глядел в небо, плавал в море… и вдруг — удар. Сокрушительный, неожиданный, страшный — пулей, кулаком, чугунной многотонной гирей — прошибающий насквозь, достающий до сердца, потрясающий тело до последней клеточки и душу до последнего обрывка самого дальнего воспоминания — Удар!

В этом случае, если удар и впрямь очень силен, сознание просто отказывается принимать неприемлемую реальность. Не зря ведь она названа «неприемлемой», правда? Так ребенок закрывает глаза в наивной надежде на то, что несчастье исчезнет, сгинет, рассосется само собой, что надо лишь немножечко подождать… зато потом, открыв глаза, можно будет снова увидеть маму, море, небо, траву, набережную и кафе… — все, как прежде.

Так и получается, что ребра уже сломаны, пробитое сердце уже пропустило свой первый такт, а человек все еще хранит на лице тень прежней улыбки, еще несет ко рту чашку, еще вытягивается в прозрачной воде, еще делает шаг, намеченный им за мгновение до того, как произошло непоправимое… которое все-таки произошло, да-да, и нечего изображать из себя целку — открывай ворота, спотыкайся, тони, падай мертвым лицом в разливающийся по белоснежной скатерти кофе, уже не видя ни кофе, ни скатерти, ни моря, ни неба… ничего.

— Коля, ты это… полегче, ладно? — неловко сказал Берл и взял Кольку за руку. — Дело-то давнее… зато, смотри, у тебя, наверное, где-то дочка живет. Может, даже здесь. У меня вот нету, а у тебя есть. Мы ее найдем, ты не бойся. Обещаю, слышишь?

— Что? — переспросил Колька, отнимая у Берла свою руку и с удивленным выражением лица принимаясь рассматривать ее, как совершенно новый для него предмет. — Что ты сказал?

— Мы ее найдем, — повторил Берл.

— Нет, до этого. Ты что-то сказал до этого. Скажи это снова.

— Ты все расслышал правильно, — мягко возразил Берл. — Зачем тогда повторять? О! Смотри: идут. Йалла, выходим. Встречай землячку.

Он с облегчением вышел, оставляя Кольку наедине с его расколовшимся надвое миром. Танки ломилась на площадку сквозь низкий кустарник, пыхтя и шумя, словно дивизион лучших в мире пустынных бронемашин «Меркава». За ней поспешала другая женщина, казавшаяся ребенком на фоне огромной подруги. Дойдя до кресла, они разделились: Танки величественно заняла место на своем раздрыганном троне, а женщина продолжила движение в направлении Берла. Одетая в полунищенскую рвань, она выглядела лет на пятьдесят, может больше. Не доходя нескольких шагов до Берла, женщина остановилась и раскрыла объятия.

— Ну наконец-то! — воскликнула она на иврите. — Сто лет не видались! Почему раньше не заходил?

— Ээ-э… да как-то все не до того было… — отвечал по-русски слегка ошарашенный Берл. — А мы разве знакомы?

Женщина распахнула щербатый рот и сморщилась в гримасе, которая, видимо, должна была изображать приветливую улыбку.

— Сто процентов! Я уже всю страну перетрахала, и не по одному разу, — она продолжала говорить на иврите, причем акцент, если и был, то скорее иракский, как у Танки. — Но если ты еще не объят, то тем лучше. Новичкам — особые скидки. За мной, солдат! Родина-Мать зовет!

Два последних предложения она прокричала по-русски, и, притопнув выцветшими до белизны теннисными тапками, вскинула вверх правую руку с воображаемым мечом — в точности, как скульптура Родины-Матери на Мамаевом кургане. Тут только Берл понял, что Родина-Мать, по обыкновению, изрядно пьяна.

— И впрямь похоже… — сказал он с уважением. — А как тебя в детстве звали, мамаша? Не всегда же ты «каменным гостем» работала?

Но его уже никто не слушал. Родина-Мать вдруг резко уронила руки и теперь смотрела мимо Берла, сразу как будто сдувшись.

— Коля… — тихо произнесла она, обращаясь к неподвижному профилю, застывшему в открытом окне автомобиля. — Да ведь это же Коля Еремеев! Коля! Коленька!

Колька не реагировал. Берл подошел и открыл дверцу.

— Коля, выходи, неудобно. Земляки все-таки… четырнадцать лет не виделись. Поздоровайся с Родиной…

Колька послушно выбрался из машины и встал, опустив руки и слепо оглядываясь по сторонам. Женщина суетливо переминалась рядом, очевидно, решая, броситься ли сразу к нему на шею или немного повременить, и в итоге решила не бросаться вообще, застеснявшись собственной непотребности. Она осторожно взяла Кольку за плечи обеими руками и тихонько потрясла, повизгивая от избытка чувств, как собака, встречающая вернувшихся домой хозяев.

— Ты меня узнаешь, Коленька? Нет? Ну посмотри внимательней… нет? Это же я, Люся Маминова… Люся!.. неужели не помнишь?

Колька смотрел непонимающе, не узнавая, отворачивался.

— Я Люся! — настаивала женщина упавшим голосом. — Мы же сколько лет… в одной школе… как же ты… Люся…

Колька вдруг кивнул, будто что-то вспомнив.

— Дочка… — протянул он удивленно и в свою очередь положил руки на Люсины плечи. — Дочка. Как же так, Люся?

Женщина всхлипнула.

— Зачем ты так? — сказала она, высвобождаясь, чтобы вытереть слезы рукавом блузки. — Понятно, что дочка. Все мы дочки. А ты сам не сын? Я, если хочешь знать, матери деньги до самой ее смерти посылала. Мне себя упрекнуть не в чем, понял? На похороны не поехала, это да… не поехала… а куда мне такой — на похороны?..

Она пошатнулась, махнула рукой, и, размазывая по щекам слезы, двинулась назад, к Танке. Берл догнал ее, обнял за плечи.

— Погоди, Люся… Тут, понимаешь, такое дело. Он ведь вовсе не о том говорит. Не в себе он, понимаешь? Только сегодня узнал, что у Гельки ребенок был от него, вот и ходит, как мешком ударенный. Не обижайся, слышишь?

— Отстань! — с ревом отмахнулась от него женщина. — Отстань!.. на похороны… не поехала…

— Эй, ты, ма?ньяк! — Танки угрожающе привстала со своего кресла. — Оставь ее в покое!

Берл отпустил Люсю и беспомощно вздохнул. Он чувствовал себя полным идиотом в этой экзотической компании наштукатуренного чудовища, рыдающей шалашовки и оглушенного до бессознательного состояния Кольки. Вот ведь влип… что же делать-то? Пока Берл в растерянности топтался на месте, Люся добралась до Танки и до ее кресла. Продолжая всхлипывать, она опустилась на колени, запустила руку в раздрыганные поролоновые недра и, недолго покопавшись прямо под благосклонно взирающей на нее подругой, вытащила литровый пузырь дешевой водки. Со стороны могло показаться, что бутылка появилась не из кресла, а прямо из необъятного Танкиного зада. Все так же пошатываясь, Люся вернулась к машине.

— Закрой тачку и пойдем на берег. Поговорим, как люди…

Берл взял под руку безразличного Кольку. Следуя за Люсей, они пересекли площадку для парковки и двинулись вдоль обрыва по разбитой грунтовой дороге. Слева тянулся покосившийся проволочный забор; справа высились кучи строительного мусора. Дорога была густо усыпана сплющенными пластиковыми бутылками из-под напитков — словно листьями, опавшими с диковинных деревьев. Потом забор кончился, сменившись регулярно расставленными столбиками с надписью на четырех языках: «Спуск строго воспрещен!» Дойдя до одной такой надписи, Люся сунула бутылку подмышку и начала осторожно спускаться.

— Да отпусти ты меня, — сказал вдруг Колька. — Не рассыплюсь, не бойся.

Песок на пляже был мелким, мягким и приятно прохладным. Море сдержанно урчало мелкой волной, обозначая горизонт дальними огоньками грузовых судов и рыбацких лодок.

Женщина села прямо на песок, поставив бутылку между колен. Колька и Берл пристроились напротив.

— Ну что, ребятки, со свиданьицем… — Люся открутила пробку, сделала глоток и передала бутылку Берлу. — Сначала вы рассказывайте. Как меня нашли? Неужели какая-то из девочек вернулась?

— Никто не вернулся, — глухо ответил Колька, глядя в песок. — Никто.

Люся кивнула, ничуть не удивившись.

— Вот-вот. Тогда как?

— Через Рашида, — сказал Берл, морщась от отвратительного сивушного вкуса. — Коля, на-ка, подлечись… Он ведь потом тут нарисовался. Ты знала?

— Нет. Знала бы, нашла бы… — Люся хихикнула. — Ну теперь-то его, поди, уже никто не найдет?

— Вышли на Чико, — продолжил Берл, игнорируя Люсин вопрос. — От него — к тебе. Вот и все. Теперь твоя очередь. Где сейчас Геля?

Люся снова отхлебнула из горлышка, пожала плечами.

— Не знаю. Давно мы уже потерялись. Чико купил нас четырех: Гелю с Викой, меня и еще одну Люську. Тех, что остались у бедуинов, я с того дня не видала. Но они вас, наверное, и не интересуют. Кого они вообще интересуют? — она горько усмехнулась. — Интересуют, пока в них суют. Трудись, падла, пока передок не лопнет, а лопнул — подыхай на свалке. Теперь лежат, небось, где-нибудь в песках за Беер-Шевой…

— Слышь, Люся, я тебя здесь не оставлю, ты не сомневайся, — сказал Колька, глядя в сторону. — Ты мне только с Гелькой помоги.

— Да я ж вам говорю — не знаю. Когда тот маньяк Вику зарезал, нас сразу в полицию забрали — всех троих… потом в тюрягу, потом поселили в Тверии, типа, как свидетелей, до суда. Там и жили несколько месяцев, там она и родила.

— Родила… — эхом повторил Колька.

— Ага. Ты, значит, не знал… Да мы и сами не знали. Только тогда и открылось, когда живот вырос. Дура она, конечно. А кто не дура? Я что — не дура?.. — она забрала у Берла бутылку и сделала очередной глоток. — А у нее еще и шок был тяжелый. Так нам Сара объяснила. Они тут, чуть что, так в шок впадают. Для нас это обычная жизнь считается, а для них — шок.

— Сара? — переспросил Берл.

— Психолог. К ней от полиции психолога приставили, для душевной помощи. Звали ее Сара. Хорошая старушечка, из религиозных. К Гельке привязалась, все сидела с ней, разговоры разговаривала. Вернее, говорила-то она, а Гелька молчала, как пень. То есть совсем, глухо, ни слова. Иногда головой кивнет — и на том спасибо. И не только с Сарой, но и в полиции, и даже с нами… Разве что по ночам иногда речи толкала. Во сне, горячо так, быстро, ни черта не разберешь. Только так и знали, что не онемела, а просто говорить не хочет. Не хочет — что тут такого? Вот я — почему говорю? — Потому что хочу. А она не хотела, вот и все.

— Поэтому мы с Люськой к ней особо не приставали. А Сара — та все время кудахтала: шок да шок. А какой шок, ядрена курена? Жизнь это, мальчики, жисть-жистянка… Что-то вы совсем не пьете… или разучились? Когда-то ты, Коляша, таким бойцом был… — Люся присвистнула.

— Был… — эхом откликнулся Колька. — А как ее назвали?

— Кого?

— Ну… девочку… — последнее слово он выговорил с очевидным трудом.

— Догадайтесь с трех раз… — ухмыльнулась Люся.

— Вика, — сказал Берл, скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Конечно. Тогда-то, после родов, речь к ней и вернулась. Правда, односложно так: да, нет… спасибо, пожалуйста… пеленка, горшок… На суде она уже чего-то отвечала.

— А Сара? — спросил Берл. — Сара куда делась?

— Да никуда не делась. Продолжала на Гельке виснуть. Целыми днями вместе сидели. Правда, теперь все поменялось: говорила все больше Гелька — примерно, как во сне, быстро и неразборчиво, а бедняжка Сара слушала. Не знаю, чего она там понимала. У нее ведь русский смешной такой был, старорежимный. Вроде, родилась-то она в России, но уехала очень давно. Когда-то говорила, даже книжки читала, а потом забывать стала за ненадобностью. А как сюда в начале девяностых из Союза повалили, пришлось вспоминать. Вот она на Гельке и вспоминала.

— Что было на суде?

Люся пожала плечами.

— А ничего особенного. Всем все заранее ясно было. Маньяк вышел кругом виноват — зарезал Вику, напарника, а до Гельки не добрался. С его собственным ранением, правда, неувязка получалась. Сам себя он так пырнуть ну никак не мог. Да и вообще, на рукоятке Гелькины отпечатки нашли. В общем, я уж не помню, какую они там на следствии историю сочинили. Важно, что выходила наша Гелька чистой, как первый снег. Самооборона и так далее… — она покачала головой и развела руками. — Жертва насилия.

— Ее тоже… — начал Колька и остановился, не договорив.

— Изнасиловали? — продолжила за него Люся. — Нет. На Гельке не было ни царапинки. Кроме шока — ничего. Шок!..

Она цинично ухмыльнулась.

— Ты, я вижу, девушка недоверчивая, — заметил Берл. — А что говорила Геля на суде?

— А ничего! — Люся снова ухмыльнулась. — Шок, сами понимаете. За нее прокурор говорил. Так говорил, что все слезами заливались. В общем, не знаю, кто Гельку надоумил, но сыграла она, как по нотам.

— Дура ты, Люська, — глухо сказал Колька, вставая. — Дурой была, дурой и осталась.

— Куда уж мне до вас, умников, — сварливо отозвалась Люся. — Я в своей жизни еще никого не зарезала. И от мужа своего с ребенком в брюхе не сбегала.

Колька вздрогнул, как от удара, но промолчал.

— А дальше что было? После суда? — вмешался Берл, торопясь перевести разговор в более безопасное русло.

— Дальше — больше! — объявила Люся, пьяно взмахнув рукой. — Дальше разошлись наши пути. К нам-то с Люськой никто душевной помощи не приставлял. После суда… Мы, понимаешь ли, мил-человек, нужны были им до суда, во время суда и для суда. А после суда — пожалте туда… куда не ходят поезда…

Она хихикнула.

— Понимаешь, на Чико тоже хотели дело сшить, хотя он-то мужик хороший оказался. Долг наш простил, даже денег дал немного. А главное — свел со своими предыдущими девочками. Они-то к тому времени в местной жизни уже плавали, как рыбы в воде. Ну вот… к ним-то мы с Люськой и дернули, в Тель-Авив.

— А Геля?

— А Геля осталась в Тверии со своей Сарой. Дальше не пытайте, не знаю.

Колька покачал головой и медленно пошел к морю.

— Ты куда собрался, Коля? — забеспокоился Берл.

— Пойду поплаваю, — ответил тот, не оборачиваясь. — Не утоплюсь, не надейся.

— Всегда такой был, — сказала Люся. — Молчит, молчит, а потом вдруг раз… и сделает. Все-таки дура эта Гелька несусветная! От такого мужика сбежать… Ведь сколько лет прошло, а он до сих пор ее ищет. Это ж надо!

Колька разделся, вошел в воду и поплыл, мелькая плечами в темноте. «Вернется или нет?» — спросил сам себя Берл и затруднился с ответом. Люся молчала, пересыпая песок из ладони в ладонь. Из ночи, сопровождая позднего джоггера, выскочил молодой французский бульдожка, подбежал поближе, всем своим видом выражая дружелюбие и счастье жизни, слегка посомневался и наконец, отважившись, ткнулся Берлу одновременно в руки, в колени и в щеку мокрым щекочущим носом.

— Вернется, правда? — спросил его Берл и почесал мягкое заушье, отчего бульдожка самозабвенно запыхтел — видимо, в знак согласия.

— Эй, Кинг, ко мне! — позвал хозяин.

Бульдожка поднял на Берла извиняющийся взгляд: мол, да, конечно, дурацкое имя, но что поделаешь, разве с хозяином поспоришь?.. и потрусил дальше мелкой веселой рысцой, посовываясь вперед левым плечом.

— Осторожней с купанием! — крикнул джоггер на бегу, миновав кучку с Колькиной одеждой. — Сейчас много медуз… и течения…

Берл помахал в ответ. Медузы… течения… чему быть, того не миновать. Он не любил это древнее море. Оно принадлежало бездушным греческим героям и их завистливым богам. Оно было полно их мифическими чудовищами, обломками их трирем, его дно было усыпано их безглазыми черепами. Оно было частью чужой игры, это море — море-убийца, море-людоед. Вернется или нет?

— А куда он денется… — презрительно сказала Люся. — Вернется, как миленький. Он упрямый, Колька. Упрямее нет. Всегда такой был. Пока до конца не дойдет, не успокоится.

Они помолчали еще немного. Колька уже совсем скрылся из виду; темное море хрипело рядом, привычно и часто, как инсультный старик, облизывая береговую губу. Водка кончилась.

— Слушай, Люся, — виновато произнес Берл, не в силах более просто сидеть и ждать. — Наверное, я не в свое дело лезу, так что — не хочешь, не говори… почему вы тогда тут остались, после суда? Могли ведь вернуться: паспорта на руках, денег на билет вам Чико дал бы… а нет — всегда можно написать домой, объяснить…

— Вопрос хороший, молодец, — одобрила женщина, саркастически усмехаясь. — Главное, вовремя спросил… Понимаешь, если бы сразу после Викиной смерти, то наверняка бы вернулись, точно тебе говорю. Но когда началась вся эта мурыжина со следствием… Это же месяцы, парень, месяцы. День за днем, неделя за неделей. Сидишь себе в Тверии, на квартире, а вокруг… ну, ты Тверию знаешь, объяснять не надо: веселая жизнь, кафе, отели, Кинерет со сладкой водичкой, горы… красиво. Поневоле подумаешь: да как же возвращаться, ничего этого не попробовав? Тем более — дома не ждут. А уж без копейки, с поджатым хвостом — не ждут тем более. Мы ведь, чтобы уехать, в долги влезли, Рашид без денег не брал.

— Ну и, конечно, тот ад, который мы по дороге сюда прошли… неужели и это все впустую? Сначала ночевки на полу в Боснии, потом три дня блевотины в море… Ты бы видел тот баркас, куда нас затолкали! Меня тогда в первый раз стошнило еще у причала, от одной только вони тухлой рыбы в трюме, а потом-то уже выворачивало по полной программе, от качки. На берег нас сгрузили полумертвыми. Мы даже не спросили — где… думали — во Франции. Ха! Во Франции… Но даже, если бы и спросили, все равно никто бы не ответил. Люди дикие, черные… лопочут что-то непонятное, дергают, погоняют, как скот… я и не знала, что такие бывают.

— А самое страшное — это когда четверо суток в яме сидели, ждали, пока поведут через границу. Песчаная яма где-то в Синае, глубокая, чтобы не вылезти. Одно ведро на всех вместо туалета. Еду сверху бросали, как зверям — воду, лепешки. Вонь, голод, жажда, страх… Потом подняли веревками, повели. Пешком, парень, всю ночь. Вольтарен дали, чтоб мышцы не сводило, и вперед! Думала — помру, кроме темени в глазах, уже и не видела ничего. Потом — Викина смерть… молчащая Гелька с ребенком… пропавшие четыре подружки… и что же — все это зря, коту под хвост? Утереться и забыть?

— Когда еще до Тверии в Тирце сидели, там наших баб гужевалось около полусотни. И все думали о высылке, как о самом страшном, что только может случиться. Ты вот говоришь «паспорт на руках»… А они свои паспорта прятали куда подальше, а то и выкидывали, чтоб никто не узнал, кто они и из какой страны, понимаешь? Чтоб труднее было выслать. Зубами за Израиль держались… — Люся вздохнула, развела руками. — Это тоже влияет, разве нет? Если все вокруг мечтают остаться, а ты говоришь о том, как бы, наоборот, уехать, то поневоле почувствуешь себя дурой.

— А тут еще Чикины девчонки — те, что собственное дело в Тель-Авиве открыли. Они тогда еще по вызову работали. Веселые, уверенные, при деньгах, какие нам и не снились. По-местному балакают. Прикинуты — закачаешься… — Люся снова вздохнула. — Понимаешь?

— Нет, — сказал Берл. — Они сюда для того и ехали, чтобы проституцией заниматься. И те, что в Тирце — тоже. Но вы-то — нет. Вы другое дело. Вас обманули, похитили, вы хотели…

Он остановился, потому что Люся вдруг странно пискнула, прикрыв ладонью рот, несколько раз икнула, и наконец, не в силах больше сдерживаться, разразилась приступом истерического хохота.

— Что? — растерянно спросил Берл. — Что такое?..

Его недоумение повергло женщину в еще большее веселье; катаясь по песку, она замахала на Берла руками: мол, молчи, молчи, а то и вовсе помру…

Отсмеявшись, Люся села и вытерла слезы рукавом.

— Ой, насмешил… — пробормотала она. — Другое дело… Конечно, другое дело, парень… а как же… Ты не обращай на меня внимания, это я так… тебе не понять.

— Не понять? Чего не понять? Почему не понять?

— Отстань, — отмахнулась Люся. — Мужик ты. Мужику не понять…

— Конечно, не понять, — обиженно сказал Берл, делая широкий жест обеими руками, чтобы охватить сразу всю картину: и море, и песчаный пляж, и мусорные кучи наверху, и торчащее над обрывом здание гостиницы, и машины с Люсиными клиентами, и саму Люсю, пьяную и расхристанную шалашовку, обитательницу тель-авивского дна. — Этого никому не понять.

— Хм! — хмыкнула она. — Так это ж все не сразу, глупый ты человек. Сначала-то все было просто замечательно, лучше не придумаешь. Это сейчас я на гнилую картошку похожа. Коля рядом со мной за сына сойдет, а ведь я его на два года моложе. Удивился, а? Не вру, вот те честное проститутское слово. Да… а тогда я была хоть куда, красавица. Не такая, как Гелька, но с Гелькой вообще никакая бы не сравнялась…

— Ну вот… — Люся пересыпала песок из ладони в ладонь. — Стали мы работать впятером, по вызову. Триста долларов за раз и никаких налогов. Деньги мы с Люськой пересылали домой, иногда с письмами. Врали, конечно, безбожно. Мол, работаем экономками, живем в Нормандии, а точного адреса назвать не можем, чтобы, типа, иммиграционную полицию не наводить. Шло хорошо. Через два года решили так: поработаем еще с годик, но ударно, так, чтобы было с чем вернуться. Я меньше, чем о сотне кусков и думать не желала. Хотела, чтоб все путем — сменять дома квартиру, обставиться, выйти замуж, жить, как человек. Может, дело какое торговое открыть… ларек там, или что другое… с деньгами все можно.

— Подумали все вместе и решили открыть свой кабинет. Высокого класса, для богатых. А что — впятером нетрудно. Девчонки все были супер, жили, как сестры, душа в душу. Сняли виллу в хорошем районе, дали рекламу. Пошли клиенты. Эх, парень… сколько мы тогда капусты нарубили… тебе столько и не снилось. Работали и дома, и по вызовам. Как-то приезжаю я в съемный циммер. Приличное место, две комнаты, джакузи и все такое. Клиентов двое, платят заранее, как положено. Ну, раздеваюсь я догола… и тут, можешь представить, достают они свои полицейские значки. Агенты в штатском. Пройдемте, мол, госпожа шлюха, для проверки личности.

— И я, дура, иду. Мне бы немного пошуметь, покричать, внимание привлечь — чтоб хозяин циммера заметил, чтобы люди вокруг запомнили. Но я себе думала: а что мне полиция сделает? Документов нету, Тирца и так переполнена… Подержат ночь и отпустят, чай не впервой. А шуметь-то надо было и погромче. Потому что купленными эти менты оказались, бандитскими. А я оказалась дурой, потому что могла бы это понять без особого труда. Ведь обычные менты ни за что не стали бы ждать, пока я разденусь, а достали бы свои гребаные значки сразу после того, как я взяла бабло, понимаешь?

— Не врубилась вовремя — плати всю жизнь… Посадили они меня, молчаливую, в машину, да и отвезли прямиком в один из тех кабинетов, где девушек от цепи отстегивают только для того, чтобы под клиента подложить, а потом сразу опять пристегивают. Решетки на окнах, охрана, все, как надо… — Люся вздохнула и помолчала, покачивая головой. — Продали Люсеньку, парень, на мясо продали… менты поганые, сволочи… Что там я прошла, рассказывать не стану, а то блеванешь. За четыре с половиной месяца задолбали так, что я себя в зеркало узнавать перестала, еле ходила. Думала: все, помру… ан нет, не дал Господь.

— Взяли тех ментов с поличным. Не с продажей, а иначе: они по телефону своих друзей о полицейских рейдах предупреждали, ну и где-то прокололись, попали на прослушку. А потом и до моей пыточной камеры полиция добралась. Ну, я уже ученая была. Сразу сказала, что буду давать показания; они меня, конечно, тут же от остальных отделили, поселили в убежище, как тогда, в Тверии. Под охраной, но какая там охрана? Выбрала я удобный момент, да и сбежала. На иврите я уже тогда балакала, как на родном, так что проблем не возникло. Села в автобус на Тель-Авив. «Все, — думаю. — Хватит Бога испытывать. Сейчас доберусь до девчонок, заберу из сейфа свое бабло, паспорт и — домой, в Волгоград.» Денег моих в сейфе набиралось тонн на семьдесят, не меньше.

— Доехала я до нашей виллы. Вроде как и доехала, а найти ее никак не могу. Как же так, думаю, неужели я настолько все позабыла? Номер 25. Вот тут же она должна стоять, на этом самом месте, между номером 23 и номером 27… почему же ее нету? И откуда здесь, спрашивается, эта куча обгорелого мусора? Ах, парень… — Люся заплакала. — Короче, спалили наш домик. Не знаю, помнишь ли ты… говорят, об этом в газетах много писали. Он даже клиентом нашим не был — просто какой-то помешанный религиозный маньяк. Решил, что огнем изведет греховную скверну со Святой Земли. До нас он поджег несколько кабинетов около автовокзала, без жертв, все успели выскочить. Ну, полиция там его и ловила. А он сюда перешел, в наш район. И на этот раз зажег основательно, сволочь. Сгорели мои сестрички, живьем сгорели, все четыре. За что?!

Она всхлипнула.

— А вместе с сестричками и все остальное… Так и осталась я, парень, у разбитого корыта. Ни денег, ни документов, ни друзей, ничего… даже здоровья уже не было, чтобы сначала начать. Сунулась было в посольство родной державы. Отстояла очередь, так, мол, говорю, и так, помогите своей попавшей в беду гражданке, отправьте домой, не дайте погибнуть на чужбине. Паспорт мой утерян и денег нету, но я готова подписать что угодно — отдам, отработаю, только спасите…

— А там такое гладкое рыло сидит, пидор комсомольский.

«Ладно, — говорит. — Заполните бланк, пошлем запрос.»

Я говорю: «Запрос-то это хорошо, а когда ответ ожидается? Когда прийти? Послезавтра?»

Улыбается мне в лицо, сука: «Через полгода самое раннее. Тогда и приходите.»

«Как же так? — говорю. — Где же я эти полгода жить буду?»

«Не знаю, — отвечает. — У нас тут не общежитие. Следующий!»

Люся усмехнулась и пнула ногой пустую бутылку.

— Вот так я и оказалась на Тель-Барухе, парень. Сначала там, где молоденькие, а потом и здесь… Ну и, запила, это уж само собой. Теперь вот жду.

— Ждешь паспорта? — поразился Берл. — До сих пор? Он ведь сказал «полгода».

— Какого паспорта?.. — засмеялась Люся. — Смешной ты, парень. Смерти жду. Каждый чего-то ждет. Ты вот — Кольку, а я — смерть. Интересно, кто быстрее дождется?

Она поднялась на ноги, охнула, разгибая поясницу, потянулась и, не прощаясь, пошла назад, туда, где карабкалась на обрыв промытая зимними дождями тропинка. Берл остался один, ждать. Колька все не возвращался. Вернется ли?

Он отплыл от берега довольно далеко и лег на спину, стараясь не обращать внимания на любопытных медуз. Берег светился окнами тель-авивских небоскребов, фонарями дальней променады, красными огоньками антенн. Слева чернел длинный мол герцлийской марины. Колька гребанул и развернулся лицом к морю, к его молчаливой выжидающей темноте. Он специально избегал смотреть на опустевшее с некоторых пор небо. Все эти годы ночное небо было полно Гелькой, волокнистыми прядями ее волос, ее медленной улыбкой, ее ласковыми руками, кутающими младенца-луну в пушистые одеяльца облаков.

Все эти годы она ни разу не отказывала Кольке в чуде своего присутствия… в чуде… но чудеса тем и отличаются, что не могут длиться вечно. И вот они кончились. Кончились. Колька поднял глаза… пусто. Он вдруг понял, что плачет, и это было отчасти даже забавно, потому что плакать ему еще не приходилось никогда, исключая, наверное, раннее детство, которого Колька не помнил, а значит, его как бы и не существовало вовсе. Уж если плакать, то в море. Удобно и незаметно… и вода похожа, такая же соленая. Плакать и плавать в собственных слезах, как рыба. А может, рыбы не плачут? — Ну да, не плачут, скажешь тоже! Кто же тогда наплакал все это? Кот? Ясно, что рыбы…

Море мягко качало его на поверхности, ровное и теплое, как физиологический раствор. Оно будто ожидало следующего Колькиного шага. Но он и не думал никуда шагать. Просто некуда ему было шагать, вот что. Некуда.

Знать бы, почему? Почему все так обернулось? Почему она была такой послушной там, в небе над вышеградской стоянкой и стала такой неуступчивой здесь? Другое небо? — Глупости. Небо везде одно, на всю землю и на каждого человека. Возможно, он разгневал Гельку своей жестокой расправой с Рашидом? — Сначала он так и решил. Он даже мысленно поклялся ей, что больше никогда не совершит ничего подобного, что если и придется убить, то лишь в бою, лишь защищаясь от смертельной опасности. Поклялся и слово свое сдержал.

Вот только Гелю это не вернуло. Значит, причина была в чем-то другом. В чем же? Колька набрал слюны и плюнул небу в рябое от звезд лицо. Слезы все не кончались. Неудивительно, что моря такие большие. Медуза обожгла голень; Колька перевернулся на бок и медленно поплыл назад к берегу. Кончай блажить, парень… при чем здесь небо? Нашел, кого винить… Правда заключалась в другом. Правда, как всегда, была проста до тошноты.

Той, небесной Гельки просто не существовало… нет, не так — она, конечно же, существовала. Разве можно прожить десяток лет, питая душу чем-то нереальным, не существующим? Пища не может быть эфемерной — даже если это пища для сердца. Там, на вышеградской автостоянке, Гелька была для него не менее реальна, чем жены и любимые окружавших его людей. Не менее, а временами и более — разве редко выясняется, насколько эфемерна реальность? Сколько раз ему приходилось видеть, как человек живет в полной уверенности относительно устойчивости своего мира, своей семьи, своей любви… и вдруг — бац!.. все лопается, подобно воздушному шарику, исчезает в никуда, оказывается пшиком, иллюзией, паром над чайной чашкой… и вот уже нет ни любви, ни семьи, ни чашки, и мир смотрит чуждо и неприветливо, как хамоватый милиционер: «не стойте тут, гражданин, проходите, проходите…»

Что же было более реальным — эти эфемерные миры или его небесная Геля? Конечно, Геля. Она выдерживала испытание временем намного лучше, нисколько не изменяясь, послушная трепету Колькиной души, Колькиного сердца. Она говорила нужные слова, вовремя улыбалась, вовремя плакала. Она делала это на протяжении лет, с удивительным, точным и последовательным постоянством… и поэтому только дурак мог бы усомниться в ее непререкаемой реальности.

Он сам. Да-да, он сам. Он сам разрушил все это, сам лишил себя своего счастья… — счастья?.. — ну если не счастья, то покоя. Погнался за миражом, за второй, неведомой женщиной, как будто мало ему было одной. Идиот! Зачем? Как он сразу не подумал о том, что они не смогут существовать вместе? Вопрос стоял «либо-либо», именно так, и никак иначе. Та, вышеградская, небесная Гелька оказалась просто-напросто вытесненной этой второй, здешней, пока не очень-то реальной, но, тем не менее, уже успевшей оставить здесь множество живых реальных следов: могилу сестры, знакомых людей, страх одних, зависть других… и более всего — дочь.

Его дочь. Колька посмотрел на берег, пока еще далекий. Возможно, что где-то там, на этом самом берегу, ходит, смеется, дышит, говорит на чужом языке его дочь. Ей должно быть сейчас тринадцать. Он снова лег на спину: проклятый берег отказывался приближаться. Гостиница светилась правее, чем надо бы; значит, его отнесло в направлении мола… ничего, вот передохнем и тогда уже придется поработать по-настоящему.

Интересно, какая она, эта Вика? Наверняка, похожа на Гельку, а как же иначе. Что знает о нем и знает ли вообще? Колька вспомнил детей на «оранжевой» демонстрации в день своего приезда. Та девочка с волнистыми волосами вполне могла оказаться ею… не зря же он тогда обратил на нее внимание…

Неожиданно Кольку захлестнуло, он слегка хлебнул воды и завертелся, фыркая и откашливаясь. Видимо, начиналось волнение; волны уже не баюкали его, как прежде, а качали — размеренно и сильно, без улыбки. Все равно до настоящих волн было еще далековато… как и до берега. Ну и черт с ним, с берегом… надо что-то вспомнить… что-то очень важное, вдруг мелькнувшее у него в голове вот прямо сейчас… мелькнувшее и тут же спрятавшееся в беспорядочной суете образов. Погоди, с чего это началось? — Пока он лежал на спине, ничего еще не было, это точно. Значит, с волны. Нет, не с волны — с кашля, вот с чего. Именно с кашля. Он кашлянул еще раз, намеренно, чтобы помочь неуклюжей памяти, и вспомнил.

Они шли по улице с чудовищным названием Рабоче-Крестьянская — он и Гелька, и было это незадолго до ее отъезда, где-то в конце октября или немного раньше. Всю неделю до того они непрерывно ссорились, и теперь устали, выдохлись и шли молча, слабые и безразличные, как с большого похмелья. И тут ее стошнило, вдруг, ни с того ни с сего: подошла к урне и… И Колька пошутил, чтобы помочь ей сгладить неловкость: мол, ничего страшного, ты сработала вполне по рабоче-крестьянски… И она сказала сквозь кашель, что, наверное, это пирожки, которые они купили давеча с лотка, — вечно в них суют всякую гадость. И он все так же шутливо спросил:

— А может, ты просто беременна?..

А она ответила ему в тон:

— Ну да, вот еще… стала бы я тут рожать!

— А почему бы и нет? — спросил он все еще шутливо, но уже предчувствуя возвращение грозового фронта их ссор, который, оказывается, никуда не исчез, а висел все тут же, рядышком, оглядываться не надо. — Боишься, никто замуж не возьмет? Я возьму. Хоть сейчас. Любую возьму, без рук, без ног, какая будешь…

— Перестань, Коля, — сказала она устало. — Хватит, а? Сейчас ведь опять полаемся.

— Ну почему, почему, ты можешь мне объяснить? — он имел в виду, конечно же, ее приближающийся отъезд, но она не поняла и ответила ему про ребенка. Про ребенка, который был вовсе ни при чем — так тогда думал Колька, решивший, что она просто сбивает разговор в сторону, уходит, намеренно переводя стрелки.

— А что тут объяснять? — она взяла его за локоть и, развернув лицом к Рабоче-Крестьянской улице, широким жестом руки охватила всю ее безотрадную, безобразную тоску и скуку: забранные решетками ларьки, серые закопченные здания, грязь на мостовой, опрокинутый мусорный бак на тротуаре, злобных, заранее заряженных на драку прохожих, спешащих по своим делам, зажав в кулаке непременную бутылку пива. — Тебе нужно что-то объяснять? Зачем ему рождаться… сюда?!

Слово «сюда» она произнесла так, будто была на грани нового приступа тошноты. Колька с досадой пожал плечами.

— Да я не об этом…

— А я об этом!.. — перебила она, и ссора понеслась птицей-тройкой, вытаптывая души им обоим.

Вот именно. Именно об этом она и говорила тогда, понял? — Теперь-то понял… Луна насмешливо смотрела на него с пустого неба. На луну можно было бы завыть, но волчий лесной или степной вой не подходит к морю. К морю подходят слезы, и Колька снова заплакал от бессилия что-либо изменить и от собственной тогдашней глупости. Эх, если бы в тот осенний день он был немного повнимательнее, если бы он всего-навсего выслушал то, что говорилось ему открытым текстом! Но нет, он слушал и не слышал, как последний болван.

«Зачем ему рождаться сюда?» Разве в одном этом простом предложении не заключались все ответы и все причины? Разве сейчас эти четыре слова не пронзали его крест-накрест, как безжалостные спицы — подопытную лягушку? Почему же он не среагировал на них тогда, почему не почувствовал их непоправимой горечи, их убийственного яда? Почему не вспоминал о них все эти годы?

Да если бы даже и понял — что он мог сделать? Ничего — в точности, как он не может ничего сделать сейчас, распятый на словах, распростертый навзничь на тошнотворно раскачивающемся, слезном, тепловатом желе равнодушного моря. Потому что она была богиней, а кем был он? — Никем… хуже, чем никем — он был неотъемлемой частью того отвратного «сюда», такой же, неотличимой от «сюда» частью, как продуктовый ларек, сальный лоток с пирожками или бутылка пива в руке устремленного к опохмелке прохожего на Рабоче-Крестьянской улице. Он был там свой, как рыба в воде; то море состояло из его слез и из слез подобных ему, и поэтому он просто не видел, не мог понять его ужасающей мерзости.

Он не видел… видела Гелька. Конечно, она могла не думать о себе, могла беспечно дарить себя кому угодно, даже ему… но и это — до поры до времени, пока принадлежала только себе, себе одной. Ребенок в ее чреве менял все. Если бы она решила остаться, родить свою девочку «сюда», выронить ее из теплоты живота в холодную слякоть, в ларьковую грязь, в слитный пьяный гул, в беспросветную злобу заросших лабазами улиц… — разве простила бы она себе потом? Оттого и убегала, чего уж проще. Наугад, наудачу, не зная, что ее ждет, главное — убежать, оставить позади ненавистное «сюда», страшнее которого, как ей казалось, ничего нет и быть не может. Вот тебе и разгадка…

Накатила новая большая волна, накрыла с головой. Колька вынырнул, отплевываясь и кашляя, осмотрелся. Его еще немного отнесло, и теперь он дрейфовал почти на уровне мола. Берег казался совсем рядом, метрах в четырехстах, может, меньше. Колька прикинул: взять наискосок, чтобы выйти из воды там, где вошел, или двинуть напрямки к молу, а потом пройтись пешком? Второй вариант выглядел вернее всего — не потому, что кончились силы — просто надоело болтаться в воде. Да и Кацо наверняка уже беспокоится.

Он плыл кролем, время от времени приостанавливаясь, чтобы проверить, сколько еще осталось. Расстояние до мола сокращалась, хотя и намного медленней, чем рассчитывал Колька. Море словно играло с ним, тормозя, хватая за ноги и оттаскивая назад, в темное раскачивающееся пространство. Пришлось прибавить. Теперь он старался работать с максимально возможной скоростью. Впустую: берег почти не приближался, и Колька впервые подумал, что сил может не хватить.

Подумал и тут же одернул себя: глупости. Вода здесь держит замечательно, так что всегда можно передохнуть. Переохлаждение при такой температуре тоже не грозит. Сейчас ему мешает отлив, но отлив когда-нибудь кончится… максимум, подождем до утра. А пока… пока можно поискать течение с благоприятным направлением — не важно, куда — главное, чтобы к берегу, а не в открытое море, где, кстати, уже затевалось небольшое, но вполне ощутимое волнение.

Колька попробовал взять правее, в обход мола, но там было глухо: за несколько минут непрерывных усилий он не смог продвинуться ни на метр. Оставалось попробовать левую сторону, где мол поворачивал параллельно берегу, отгораживая от моря местный яхт-клуб. Колька тоже повернул вместе с ним и тут же обнаружил совсем рядом то, что искал — маленькое, но дружественное течение, ведущее прямо к берегу… вернее, не совсем к берегу, а к молу, но какая разница? Главное — ощутить наконец под ногами твердую почву.

Следуя течению, он опустил голову и на совесть отработал несколько длинных минут, с удовольствием чувствуя податливую помощь воды и собственную скорость. Еще немного… Колька приостановился, чтобы посмотреть и сердце его упало. Продвижение действительно было стремительным: он находился в каких-нибудь двадцати метрах от мола. Вернее, не от мола, а от неминуемой смерти. Волны, которые в открытом пространстве выглядели не такими уж и большими, здесь, казалось, приобретали стократное усиление, набрасываясь на камни с какой-то зверской, яростной силой, захлестывая вверх крутыми белыми дугами, плюясь пеной, ухая и рассыпаясь брызгами. Нечего было и думать о возможности, пройти через эту мясорубку, выбраться на мол невредимым. Да что там невредимым — живым… огромные бетонные надолбы ждали свою добычу, лоснясь от стекающей воды.

Он инстинктивно дернулся назад, сначала на спине, потом кролем… мол не отдалялся. То самое, «дружественное» течение, которое привело его сюда, теперь неумолимо подталкивало глупую жертву к смертоносным надолбам. Все силы его уходили на то, чтоб хотя бы оставаться на месте. Море заманило Кольку в ловушку; он был обречен. «Вот так и тонут,» — мелькнуло у него в голове. Сколько времени он еще сможет так продержаться, прежде чем превратиться в мертвый мясной мешок с торчащими обломками костей? Десять минут?.. Пятнадцать?.. Эх, Гелька, Гелька… Гелечка… похоже, так и не встретимся больше, ни с той, небесной, ни с этой, неизвестной. А может, небесная все-таки вернулась? Просто так, попрощаться?

Продолжая интенсивно работать руками и ногами, Колька перевернулся на спину. Зря. Небо было по-прежнему пусто. «Если уж сейчас не вернулась, значит, никогда не вернется…» — подумал он и сам удивился нелепости этого своего умозаключения. Как будто Гелькино небесное существование имело какой-то смысл для кого-нибудь, кроме него. Как будто ее мог увидеть еще кто-то… Глупости. Все это сейчас исчезнет. Все. И Гелька, и небо, и море, и надолбы, и гостиница на берегу, и Кацо рядом с гостиницей… Руки понемногу уставали. Еще немного. Колька не чувствовал страха. Теперь он знал разгадку, и если ценой этого знания была смерть, то так тому и быть, не жалко.

Он посмотрел на Луну, когда-то притворявшуюся Гелиным ребенком. Без Гельки она выглядела как-то сиротливо, неуместно. «Ты сейчас тоже исчезнешь,» — сказал ей Колька. Луна скривилась и что-то прокричала в ответ. «Кричи, не кричи — не поможет…» — злорадно сказал Колька, удивляясь про себя предсмертной разговорчивости обычно немого светила. Видимо, у него начинались глюки.

— Ля… Ряй! — прокричала Луна.

Дура. Колька посмотрел на мол, чтобы оценить, сколько ему еще осталось, и увидел Кацо. Тот прыгал, размахивал руками и что-то кричал. Он, а никакая не Луна… придет же в голову такая чушь. Колька приподнял голову, чтобы лучше слышать. Кацо тоже исчезнет.

— Коля! Ныряй! Ныряй! — вопил Кацо, перекрикивая море и делая волнообразное движение руками.

Нырять? Зачем? Разговаривать с галюцинациями было смешно, но еще смешнее было бы подчиняться их дурацким рекомендациям.

— Ныряй! Сволочь! Ныряй!

«Еще и обзывается, — подумал Колька. — Понятное дело: не хочет исчезать, хитрец…»

Он перевернулся бочонком и нырнул. Внизу было тихо, темно и полно светящихся бахромистых зонтиков медуз. Колька сделал сильный гребок и вдруг ощутил быстрый низовой поток, идущий в противоход верхнему. Вот оно что! У ловушки имелась задняя дверь! Еще не веря своему везению, Колька продвинулся по течению настолько далеко, насколько хватало воздуха. Вынырнув, он завертел головой, пытаясь определить свое новое местоположение… спасен! Он находился уже метрах в пятидесяти от мола. Верхнее течение еще сделало попытку вернуть его в мышеловку, но поздно: Колька уже знал секрет. Чудесное спасение прибавило ему сил. Чередуя ныряние и греблю поверху, он обогнул мол и поплыл к берегу. Злобное море разочарованно гудело под Колькиными руками. За долгие века оно научилось не расстраиваться от мелких неудач. Добыча всегда найдется… не здесь, не сейчас, так где-нибудь или когда-нибудь еще.

Когда Колька, шатаясь, вышел на берег около мола, Кацо уже ждал его там с одеждой.

— Набить бы тебе морду… — сказал он мечтательно. — Да ведь не поможет.

— Нет, не поможет, — подтвердил Колька, стуча зубами. Ему вдруг стало по-настоящему холодно — впервые за прошедшие недели.

Глава 8

Услышав интонацию, с которой Берл произнес свое «здрасте», Мудрец досадливо крякнул.

— Надеюсь, вы не станете просить меня еще раз продлить ваш так называемый отпуск? — голос старика в телефонной трубке звучал сварливее обычного. — Я и так уже дважды шел вам навстречу.

— В последний раз, Хаим, — виновато сказал Берл. — Непредвиденные обстоятельства. Еще четыре дня, максимум — неделя… и я ваш навеки.

— Вы поражаете меня своей безответственностью. Зачем вам еще одна неделя?

— Молодости свойственна безответственность, — осторожно возразил Берл. — Это оборотная сторона некоторых потребностей.

— Что за чушь? — выпалил старик. — Каких еще потребностей?

— Гм… — Берл искусно изобразил смущение. — Бьюсь об заклад, что вы в последний раз вспоминали о чем-то подобном лет тридцать назад. Так что неудивительно, что нам трудно понять друг друга. Женщина, дорогой Хаим, женщина… если б вы знали…

— Прекратите мне врать, — перебил его Мудрец. — Я прекрасно осведомлен о ваших ковбойских приключениях. Женщина тут ни при чем. Кто он вам, этот русский?

— Гм… — повторил Берл, вынужденно меняя наигранное смущение на натуральное. — Так вы за мной еще и следите? Нехорошо…

— Вы наглец, молодой человек! Хорошо или не хорошо я как-нибудь решу и без вас! — старик явно разозлился не на шутку. — Отвечайте на мой вопрос.

— О'кей, о'кей… — примирительно сказал Берл. Ссора с начальником не входила в его планы, тем более сейчас, когда он собирался просить не только о дополнительной неделе, но еще и об услуге. — Это мой давний приятель… ну, не совсем давний — с боснийской заварушки. Помог мне тогда, а через год, в Дюссельдорфе, я и вовсе задолжал ему собственную шею. Если бы не он, Хаим, вам пришлось бы выписать мне отпуск на долгие-долгие годы, вплоть до прихода машиаха. Мы почти закончили, осталось совсем немного, и…

Берл оборвал фразу на середине и замолчал, прикидывая, с какого боку будет удобнее подступиться к просьбе.

— …и что? — нетерпеливо продолжил Мудрец. — Говорите уже, что вам надо. Я ж вас насквозь вижу со всеми этими вашими штучками.

— Только ради экономии времени, Хаим, — заторопился Берл. — Моего и вашего. Раньше кончим — раньше выйдем. Мне нужно встретиться со следователем, который вел дело об убийстве профессора Брука в ноябре 91-го. Фамилия его Литцман. Алекс Литцман из хайфской полиции. Срочно, лучше сегодня. Будьте ласковы, замолвите словечко…

Старик раздраженно закряхтел.

— Ладно, черт с вами, — сказал он наконец. — Но запомните, Берл, это — последний раз. Больше никаких продлений. Дел невпроворот, весь отдел на ушах стоит, в стране балаган, людей из домов гонят, а вы, как ребенок, в куличики играете. Ноябрь 91-го… тоже мне, археолог нашелся… Перезвоните через полчаса. Все!

Берл повесил трубку таксофона и посмотрел на Кольку, вгрызавшегося за дальним столиком в полюбившийся ему фалафель. Забегаловка, в которой они находились, притулилась сбоку от автозаправочной станции на приморском шоссе недалеко от Нетании. Снаружи, за стеклянной дверью, в мареве оранжевого августовского зноя, раздраженно гудя, проносились заклеенные стикерами автомобили, угрожающе крутили мигалками полицейские джипы. А ведь и в самом деле, в стране балаган, а ты в куличики играешь. Может, хватит? Пора возвращаться, парень… Он посмотрел на часы: до звонка Мудрецу оставалось еще двадцать семь минут.

— Хрен с ними, пусть войдут! Принес же черт на мою голову…

Старший инспектор Алекс Литцман отжал кнопку селектора, раздраженно посадил в пепельницу догоревшую до фильтра сигарету и немедленно закурил новую. Суки. Делайте, что хотите. Рвите меня на части, режьте меня ломтями, жрите меня с маслом. Времени все равно нет и не будет… Он сгреб со стола раскрытое дело, завязал тесемки, подержал на ладони, прикидывая, куда бы его пристроить. Пизанские башни папок на столе, на полу и на полках, завидев хищные сомнения хозяина, съежились и накренились еще круче в безнадежной попытке стать незаметными или, на худой конец, самоликвидироваться посредством падения.

— Молчать! — злобно сказал Литцман, обращаясь к башням. — Вас никто не спрашивает! Куда хочу, туда и добавлю! Макулатура гадская!

По сути, папки были правы на сто процентов. Какой смысл класть сверху еще одну, если нет никакой возможности добраться даже до тех, которые находятся в середине, не говоря уже о самых нижних… Вот если бы добавить суткам еще с десяток часиков, а отделу морали — еще с десять сотрудников, тогда серединные дела еще могли на что-то рассчитывать. Добавить… как же, как же… Алекс горько усмехнулся. Полицейский должен быть реалистом: оба пожелания являлись абсолютно несбыточными, особенно второе.

То есть, часы еще можно было бы добавить каким-нибудь хитрым декретом кнессета, но сотрудников — ни за что, фигушки. Такое впечатление, что израильские гражданки напрочь отказывались рожать полицейских. Адвокатов, поваров, врачей, лоточников, депутатов, даже пожарных — это сколько угодно, а вот полицейских — ни в какую! И в принципе, они правы… Литцман покосился на свои пизанские башни. Конечно, правы. Мало того, что от работы не продохнуть, так еще и шеф — кретин. Начальство, блин. Кто-то в море дел утопает, а кто-то высокой политикой греется. Разделение труда, мать твою…

Вот сам бы и принимал незваных гостей. Подумаешь, министр позвонил. Кто он такой, этот министр? По нему по самому тюрьма плачет, по министру-то. Все жулики, блин… Так нет ведь! Министр позвонил, начальник расшаркался, а отдуваться ему, старшему инспектору Литцману. Разве это справедливо? Козел-политик затратил на звонок ровно две минуты, а взамен, небось, получил какую-нибудь подачку на будущие выборы. У жиряги-шефа на подобострастное «будет исполнено» ушло еще меньше времени, а заработал он на этом несколько нужных очков в карьерной гонке. И только он, Алекс, не поимеет ровным счетом ничего за безвозвратно убитые полчаса. Ничего, кроме головной боли. Блин.

В дверь постучали.

— Открыто!

Вошли двое: здоровенный, коротко стриженный амбал, на вид лет тридцати с хвостиком и ладный белобрысый парень неопределенного возраста.

— Здравствуйте, — сказал амбал, оглядывая захламленный чулан, по иронии судьбы и начальства именуемый кабинетом начальника отдела морали. — Мы от…

— Знаю, знаю… — перебил его Литцман. — Мне уже звонили по вашему поводу. Садитесь. Снимите эту фигню на пол и садитесь.

Он повел рукой, указывая на два облезлых стула, на каждом из которых возвышались по две пизанские башни. Гости неловко завозились в тесноте узкого прохода между шкафами и столом. Алекс затянулся поглубже и раздавил сигарету в пепельнице. Сгорают, как на ветру, блин. Вся зарплата, считай, на курево уходит. Стоит оно того?

— Кофе не предлагаю, извините, — он снова закурил. — Кончился.

— Ничего, ничего, — отмахнулся здоровяк. — Мы ненадолго. Во жара-то, а?

Литцман пожал плечами.

— Разве? Я, честно говоря, не замечаю. У меня тут всегда одна погода. Кондиционер на всю катушку и постоянная облачность.

Он кивнул на густое облако сигаретного дыма. Амбал вежливо улыбнулся. Его напарник смотрел безразлично, не меняя выражения светло-голубых глаз под белесыми ресницами.

— Ну вот, о погоде, считай, поговорили, — констатировал Алекс. — Теперь, если не возражаете, к делу. Чем могу помочь? Вас зовут… э-э-э…

— Мики… — подсказал здоровяк и смущенно заерзал на стуле. — А это мой приятель из России, Николай. Это ничего, если я попрошу вас вести беседу по-русски? Мы ведь, собственно, по его делу.

— Нет проблем. Выкладывайте, только покороче.

— Короче не бывает, — деловито сказал амбал. — В 91-м году вы вели одно дело. Убийство профессора Брука и девушки-проститутки. Помните?

Литцман кивнул.

— Как не помнить. Дело громкое. Профессор все-таки. Светило нравственности… грязный сукин сын.

Берл вгляделся в лицо полицейского. Судя по его выражению, Литцман не только прекрасно помнил дело, но и до сих пор испытывал вполне определенные эмоции по отношению к участникам тогдашних событий. Алекс покосился на кучу папок справа от себя.

— Грязный сукин сын, — повторил он. — Если бы убили одну только девушку, никто даже не обратил бы внимания. А тут — профессор, общественный интерес. Он, подлец, книжки по общественной нравственности писал. Универсальные ценности, гуманизм, е-мое… Этические коды составлял для молодежи. Как же такого не оценить? Вот и оценили. Газеты, начальство, политики, радио, телевидение… весь округ на уши с этим убийством поставили — только бы подонка отмыть.

— Мой тогдашний босс, который потом в генералы вышел, так задачу и поставил: ты, говорит, Алекс, должен понять. Дело, говорит, не в самом профессоре Бруке и его дерьме. Дело в том, что, если мы профессора не отмоем, то дерьмо это ко всему его этическому коду прилипнет. Можем ли мы себе такое позволить в обстановке роста молодежной преступности и падения нравов? Нет, Алекс, не можем. Так что отмывай дядю и почище. А прогрессивная общественность тебе поможет.

— И отмыли гада. А дела эти остались… — он снова покосился на папки. — Знаете, парни, сколько мы безымянных трупов находим? В дюнах, на стройплощадках, в темных дворах… а сколько еще не находим? Ведь их никто здесь хватиться не может — этих проституток. Кто их тут знает, кто ждет домой? У них здесь и дома-то нету. Ни дома, ни родных, ни друзей. Есть знакомые, такие же, как они сами — проститутки да сутенеры, те, что в полицию не побегут, потому что боятся ее, полиции, и правильно боятся. Даже потерявшуюся собаку хозяева ищут… а этих искать некому.

— Хорошо, если просто увезут, изобьют, изнасилуют, отнимут все, включая одежду, да и выбросят на обочине: беги, шлюха, голышом, людям на потеху. Я сказал «хорошо», потому что бывает и хуже… — Литцман кивнул на папки.

Берл осторожно кашлянул и взглянул на настенные часы. Прошло уже пять минут из отведенного им получаса.

— Мы вообще-то о том деле, — напомнил он.

— Так и я о нем! Кто их, по-вашему, убивает? Такие, как Брук, моралисты хреновы! То дело… что вас конкретно интересует?

— Геля, — коротко ответил Колька.

— Геля… — полицейский помолчал, зачем-то подобрал карандаш, постукал им по столу, взглянул на Кольку. — А ты ей кто будешь?

— Долго рассказывать. Ищу я ее.

— С того времени?.. Хотя, чему я удивляюсь? Такую можно хоть всю жизнь искать… — Литцман смял пустую сигаретную пачку и полез в ящик стола за новой.

Берл и Колька молча смотрели на то, как он распрямляется, аккуратно распечатывает обертку, вытряхивает сигарету, закуривает. Его раздражение и спешка сменились странной задумчивостью. Помолчав, Литцман вдруг подмигнул и улыбнулся, впервые за все время. Улыбка у него была хорошая, неожиданно веселая, слегка даже мальчишеская.

— Профессора-то она зарезала, — заговорщицки прошептал он, наклоняясь к столу. — И маньяка того, Синева — тоже. Хотя Синеву повезло, жив остался. Если бы мы на десять минут позже подъехали, сдох бы, сволочь. Но в итоге даже хорошо вышло — было на кого все повесить. Так что, считай, Геле тоже повезло…

Литцман выпрямился, показал сигаретой на Колькин стул.

— Вот здесь она сидела, на этом самом месте. В первые недели все молчала. Шок. Видели бы вы, что Синев с ее сестрой сделал… — он покрутил головой, будто отгоняя неприятное воспоминание. — Ну, молчала, что ж поделаешь. Но пресса-то не молчала, вместе с прочими болтунами. Жизнь, что называется, продолжалась. Шум стоял до самого неба. Начальство требовало представить версию. Правильную версию, чтобы всем понравилась. Короче, пришлось обойтись без Гелиных показаний.

— И в этом ей тоже повезло. Потому что, когда она наконец открыла рот, сидя вот на этом самом стуле, то понесла такое, что лучше бы не слышать. Про вину свою ужасную, про расплату и так далее… у меня аж уши в трубочки завернулись. Мы с ней тогда были вдвоем в кабинете. Магнитофонных записей не велось — а зачем их вести, если она все равно молчит? Вот что, говорю, красавица. Ты, говорю, ничего этого не говорила, а я ничего этого не слышал. Ты, говорю, такая хорошая была, пока молчала, а лучшее, как известно, враг хорошего. Возвращайся-ка ты в свой шок, договорились?

— Она, конечно, стала возражать, но тут я быстро правильную линию взял. Сестру, мол, не вернешь — это раз. Убийцу гадского нужно засадить, и не столько из мести, сколько для того, чтобы других защитить — это два. Так что теперь надо бы и о себе подумать — это три. И не о себе даже, а о ребенке твоем, которому ты, мол, сейчас принадлежишь — это три. И если ты непременно хочешь воспитывать его из тюрьмы, то, пожалуйста, никто у тебя этого удовольствия не отнимет. Только зачем? Зачем, Геля?..

— В общем, замолчала она снова, на этот раз уже — до конца. На суде все тоже прошло в одни ворота. Никто ее особенно и не допрашивал, все больше жалели, даже синевский адвокат. Хотя какой у него был адвокат… общественный… а общественность все уже заранее расписала — кто прав, кто виноват и на сколько пожизненных. Получил по самые уши… — Литцман усмехнулся. — Кстати, сдох он все-таки от ножа. Зарезали на прошлой неделе во время отпуска.

Он исподлобья взглянул на своих гостей. Гости отвечали ему видом вежливого равнодушия — слегка чрезмерного, на опытный следовательский взгляд.

— Мы в курсе, господин инспектор, — сказал Берл. — Читали в газетах. А что случилось потом? Насколько нам известно, Геля и еще две девушки содержались в спецубежище.

Литцман саркастически фыркнул.

— Спецубежище… слово-то громкое, а на деле — крошечная квартирка в дешевом районе. По идее, им убежища вообще не полагалось: прятаться-то было не от кого. Обычно ведь как делается: сначала уговариваешь проститутку дать свидетельство, что само по себе целый проект. Свидетельствовать никто не хочет. Боятся. И за себя, и за родных дома. Приходится искать либо такую, которая уже совсем на грани, и оттого ей все по барабану, либо такую, которую можно купить всякими обещаниями — вид на жительство и так далее.

— Уговариваешь, стращаешь, врешь… и все для того, чтобы какого-нибудь подонка, торговца или сутенера, посадить. Бывает, всю душу в это вбухиваешь. После таких усилий девушка тебе уже дороже родной сестренки. Понятно, что бережешь ее до суда пуще глаза: прячешь, охраняешь. За ней ведь те самые торговцы или сутенеры тем временем тоже охоту ведут… Ну а Геля и те две девчонки… их еще звали как-то одинаково…

— Люси.

— Во-во, Люси… за ними ведь никто тогда не охотился. Так что квартирку они получили исключительно из-за важности дела. Из-за профессора, другими словами. Охраны не было вообще. Какая охрана? Нас в отделе сейчас четверо, а тогда и вовсе втроем пахали. На весь округ. Знаете, сколько девушек ежегодно в страну прибывает по нелегалке? Три тысячи! И каждая — наша клиентка… в потенции, конечно… — он вздохнул и указал на папки. — И вот он, результат.

— А после суда? — спросил Берл. — Не оставили же вы им квартиру после суда?

— Конечно, нет. После суда они подлежали высылке. Но одно дело сказать «подлежали», и совсем другое — выслать. Пока то да се, бюрократия и прочее… в тюрьму не посадишь — не виноваты ни в чем. Да и полна тюрьма под завязку. Вот и все.

— Что — «все»? — не понял Колька.

— Разбегаются, — пояснил Литцман. — Ищи ветра в поле. Эти две Люси первыми свалили, навсегда и без следа. А потом и Геля.

Он погасил сигарету и посмотрел на часы.

— Погоди, погоди, — сказал Колька. — И что же, ты о ней с тех пор ничего не слышал? И не искал?

— Ты что, всего этого не видишь? — полицейский широким жестом обвел нагромождения папок. — Или надо объяснять? Следствие закончено, забудьте. Был когда-то такой фильмец, помнишь?..

— Помню, — кивнул Колька. — Про мафию.

— Во-во, про мафию, — подтвердил Литцман. — Ты это так вспомнил, или, как говорится, со значением?

— Извините, инспектор, — вмешался Берл, гася в зародыше опасное развитие темы. — Там ведь была еще какая-то Сара, психолог.

— Точно, была… — Литцман отвел от Кольки неодобрительный взгляд. — Старушка-пенсионерка. Работала у нас на добровольных началах. Не знаю, жива ли еще. Ей уже тогда лет шестьдесят с хвостиком набиралось. С длинным хвостиком. Нет, не знаю…

Он встал, показывая, что разговор закончен. Как то самое следствие, про которое полагается забыть. Берл тоже встал.

— Инспектор, — сказал он. — Извините за назойливость, но эта Сара, как кажется, наш последний шанс. Обычно в госучреждениях своих пенсионеров не забывают. Знаете — открытки на Песах, подарок на Новый Год… не может быть, чтобы никто не знал.

Полицейский одобрительно хмыкнул.

— Неплохо для министерского протеже… — он снял трубку и набрал номер. — Алло! Свиса?..

Территория дома престарелых была обнесена высоким глухим забором. Охранник на воротах тщательно проверил Берла и Кольку на предмет наличия оружия и записал их имена и время прибытия в аккуратно разлинованный гроссбух. Колька недоумевающе пожал плечами:

— Прямо военный объект… что они тут охраняют — ночные горшки?

— А в этой стране все охраняют… — улыбнулся Берл. — Особенно детей. Ну, а старый — как малый, так что все справедливо.

Внутри за стеной обнаружился просторный парк со старыми деревьями, клумбами, зелеными газонами и благословенной тенью. Но в такую жару не спасала даже тень: видимо, поэтому аллеи и лужайки выглядели безлюдными, как, впрочем, и административное здание, расположенное неподалеку от входа. Берл оставил Кольку в кондиционированном холодке приемной и сунулся в первый попавшийся кабинет, показавшийся ему обитаемым. Густо накрашенная брюнетка, обвешанная золотыми украшениями наподобие новогодней елки, подняла на него сонные глаза.

— Извините за вторжение, — галантно поклонился Берл. — Я пришел навестить госпожу Сару Элинсон. Не подскажете ли, где я могу ее найти?

Брюнетка зевнула и принялась тыкать в клавиатуру толстым указательным пальцем о двух перстнях. «Ага, тебя-то тут и охраняют, — подумал Берл. — Это ж, как минимум, половина золотого запаса всей страны…» Каждый отпечатанный знак сопровождался мелодичным звоном цепей и браслетов. Сыграв таким образом целую увертюру, брюнетка всмотрелась в экран и басом сообщила:

— Четвертый корпус. Главная аллея, направо.

Берл поблагодарил и вышел к Кольке.

— Жива наша Сарочка… — сказал он. — Если б еще и в своем уме оказалась…

В четвертом корпусе стоял устойчивый неприятный запах, неизбежно сопровождающий учреждения подобного рода: смесь ароматов кухни, лекарств и старого человеческого тела.

— Сара? — переспросила дебелая медсестра за стойкой. — Это там, с киселем.

Берл взглянул в направлении указующей руки. В большой комнате, служившей, вероятно, обеденным залом и гостиной одновременно, сидели за столиками в своих инваличных колясках очень старые люди. На одной из стен светился экран телевизора — светился без звука и абсолютно впустую, поскольку никто из обитателей комнаты не обращал на него ровно никакого внимания. Большинство стариков кемарили, свесив голову на грудь; другие отрешенно смотрели в пространство или бесцельно водили пальцами по клеенке стола. За столом, на который показала медсестра, сидели двое: сухонький старичок с белым хохолком на почти лысой макушке и толстая старуха в бумажном нагруднике. Старичок спал, кивая своим хохолком, в то время как его соседка гипнотизировала стоявшую перед ней пластмассовую кружку с киселем. Берл почувствовал разочарование — он представлял себе Сару совершенно иначе.

Но выбирать не приходилось. Колька и Берл подошли к столу и наклонились к старухе с обеих сторон.

— Сара?

Но Сара полностью игнорировала их присутствие. Она продолжала пристально смотреть на кружку, как будто рассчитывая на то, что кисель вот-вот совершит самостоятельное перемещение со стола в ее слегка приоткрытый беззубый рот.

— Сара? — Колька осторожно тронул старуху за плечо.

Она вздрогнула и тихо, но отчетливо произнесла:

— Кукандикан.

— Что?

— Кукандикан… — повторила старуха громче. — Кукандикан!

Колька вопросительно посмотрел на Берла, но тот только беспомощно пожал плечами. Такого слова не существовало ни в одном из известных ему языков.

— Кукандикан! — выкрикнула старуха и посмотрела на Кольку совершенно безумными глазами. — Кукандикан!!

Берл оглянулся на медсестру, которая спокойно разговаривала по телефону. По всей видимости, происходящее нисколько не выходило за рамки обычного.

— Что такое кукандикан, Сара? — спросил он, уже понимая, что осмысленного ответа не будет.

Но ответ тем не менее последовал, хотя и не от Сары.

— А этого никто не знает, господа…

Говорил разбуженный старухиными воплями старичок с хохолком.

— Она только это и говорит. Кукандикан и все тут… — он тоненько рассмеялся. — Я так думаю, что это имя индейского вождя. А может, и что-то инопланетное, из параллельных миров, так сказать. Потому что в этом мире Ривка не живет уже лет десять. Я имею в виду разум. Тело еще здесь, по крайней мере частично.

— Ривка? — переспросил Берл. — Разве это не Сара?

— Конечно, нет, что вы… — старичок, казалось, даже обиделся от чудовищности подобного предположения. — Сара, слава Богу, еще в своем уме. Вон она, там, с филиппинкой.

— Кукандикан, — уже спокойнее подтвердила Ривка.

Через два стола от них, ближе к окну, сидела в инвалидном кресле старушка с таким же, как у Ривки, бумажным нагрудничком. Рядом примостилась на стуле девушка азиатского вида с кружкой в руках. Она кормила старушку киселем с ложечки. Та послушно открывала рот, вытягивая из кофты шею, как большая деликатная черепаха. «Неужели и эта — ку-ку? — подумал Берл. — Кукандикан…»

Он подошел и поклонился.

— Сара? Госпожа Элинсон?

Старушка кивнула. Взгляд у нее был живой и любопытный… что, в общем, еще ничего не гарантировало. Филиппинка поставила кружку на стол.

— Меня зовут Мики, — церемонно представился Берл. — А это мой друг Николай, Коля. Он не говорит на иврите, поэтому, если можно — по-русски. Мы хотели бы узнать у вас кое-что о нашей общей знакомой по имени Геля. Возможно, вы ее помните. Вы тогда работали психологом в Северном полицейском управлении…

— Конечно, конечно! — воскликнула Сара, часто-часто кивая. — Конечно, помню, что за вопрос… только теперь ее зовут Гили. Гили Екутиэль. Она замужем за моим внучатым племянником. Конечно.

Колька открыл рот и пискнул, как новорожденный птенец.

— Секундочку, — произнес Берл, сам с трудом справляясь с дыханием. — Вы хотите сказать, что она живет в Стране? Что вы знаете, где она находится сейчас?

— Конечно! — повторила старушка, лучезарно улыбаясь. — Конечно, в Стране. Конечно, знаю.

Слово «конечно» явно было одним из самых ее любимых.

«Ну что ж, пусть будет «конечно», — подумал Берл. — По сравнению с «кукандикан», это уже гигантский шаг вперед. Конечно… Осталось только выяснить, кого она на самом деле имеет в виду: действительно Гелю, или девочку Малку из соседней квартиры… а то и вовсе воображаемую персону, сестру индейского вождя Кукандикана.»

Колька стоял бледный, беззвучно открывая и закрывая рот. Берл отвел его в сторону.

— Погоди радоваться, Коля, — сказал он. — Сначала нужно понять, о чем она говорит. Тут тебе каждый второй расскажет о личном знакомстве с Александром Македонским…

Колька сглотнул слюну и отрицательно помотал головой.

— Нет, Кацо. Она правду говорит. Я чувствую. От нее Гелькой пахнет.

— Не знаю… — пожал плечами Берл. — По-моему, от нее пахнет домом престарелых…

Он вернулся к старушке.

— Вы не могли бы немного рассказать нам о Гили?

— Конечно! — радостно закивала она. — Только давайте выйдем отсюда куда-нибудь в сад. Это место не очень подходит для разговоров… Подождите, пожалуйста, у входа — я переоденусь.

Сара повернулась к филиппинке и отдала ей несколько коротких распоряжений по-английски. Девушка выкатила кресло из-за стола, и они двинулись вглубь помещения по проходу, мимо дремлющего старика с хохолком, мимо гипнотизирующей кружку толстухи Кукандикан, мимо других соседей по последнему земному пристанищу, отрешенно уставившихся в собственное безумие.

— Пошли наружу, Коля, — сказал Берл. — Подождем у входа.

Ждать пришлось около четверти часа. Наконец филиппинка приоткрыла дверь, и Сара выкатилась наружу, поблескивая щегольскими солнцезащитными очками. Она переоделась в легкую блузку, а на голове у нее красовалась широкополая соломенная шляпа. Губы у старушки были свеженакрашены. Берл невольно улыбнулся и она среагировала на его улыбку с безошибочной точностью.

— Вы должны меня понять, господин Мики. Визиты симпатичных молодых людей такая редкость в этом заведении…

Берл смущенно потупился. Похоже, старушенция и впрямь была в полном уме. Дойдя до тенистой лужайки, они разместились на скамейке под деревом. Вернее, разместились Берл и Колька, а Сара осталась сидеть перед ними в своей инвалидной коляске. Девушка-филиппинка застопорила колеса специальными рычажками, о чем-то тихо переговорила с хозяйкой и, не прощаясь, ушла по аллее назад, в корпус.

— Я отпустила Марию на полчасика, — объяснила Сара. — Пусть немного отдохнет. Конечно. Со мной теперь столько возни, уму непостижимо. Одна голова и осталась. Говорящая голова, как у Пушкина. Пока еще говорящая… Надо умирать вовремя, молодые люди. Конечно, побывав в нашей обители, трудно прийти к другому выводу, не так ли?

— Что вы такое говорите… — фальшиво запротестовал Берл, но старушка перебила его.

— Мы ведь не будем начинать наше знакомство со лжи, господин Мики? Конечно. Я прекрасно разглядела выражение ваших лиц там, в столовой. На них было написано крупными буквами: «не дай мне Бог дойти до такого состояния!» — она неожиданно весело рассмеялась. — Все так думают, пока не доходят. А когда доходят, цепляются за жизнь еще больше, чем прежде. Про себя я могу твердо сказать, что сейчас наслаждаюсь счастьем бытия намного сильнее, чем в молодости. Конечно. Всем этим…

Сара сделала круговое движение головой.

— Вы не могли бы снять с меня очки?.. Вот так, спасибо. Видите ли, господа, настоящее понимание чуда жизни приходит только с полным параличом. Конечно! Солнце… небо… трава… ваши молодые лица… вкус еды… запахи… все это неимоверно прекрасно. Неимоверно! Я искренне желаю вам когда-нибудь пережить то же самое.

— Благодарю вас, госпожа, — улыбнулся Берл. — Честно говоря, меня пока не очень тянет сюда… скорее — отсюда…

— Ну я ведь и говорю — «когда-нибудь». Конечно. Всему свое время, как говорил один неумный библейский пророк. Неумный — потому что одновременно он утверждал, что все суета сует… — Сара весело подмигнула. — Нетрудно видеть, что первая максима напрочь отрицает вторую. Конечно, вы извините мне мою болтовню? Надо пользоваться речью, пока она есть. Не зря ведь самые большие жизнелюбы такие болтуны…

Она рассмеялась, и Берл мог бы поклясться, что ему никогда еще не приходилось слышать столь жизнерадостного смеха. «Похоже, все-таки тронулась,» — подумал он.

— В общем, чтобы закончить тему, скажу вам, что я намерена жить до самого последнего вздоха. Наверняка, удовольствие от самого последнего глотка воздуха превосходит все, что уже было и еще будет мною испытано. Ведь в нем должно быть сконцентрировано все-все-все… весь мир, вся жизнь! Это, конечно, должно быть что-то огромное, не иначе…

Сара замолчала, кивая в такт своим мыслям. Колька угрюмо смотрел в сторону, сцепив руки до белизны костяшек. Берл осторожно кашлянул.

— Ээ-э… госпожа Элинсон…

— Да-да, конечно! — спохватилась Сара. — Вы ведь пришли поговорить о Гили. Я помню, конечно. Старики так эгоистичны — им всегда хочется говорить о своем. Что вас интересует?

— Все, — коротко ответил Берл. — Начните с самого начала. Когда вы с ней познакомились?

— Когда? Подождите… я уже была несколько лет, как на пенсии… то есть, году в 91-м, 92-м. Гили тогда пережила довольно страшное… гм… приключение. Гибель старшей сестры при довольно… гм… экстраординарных обстоятельствах, у нее на глазах. Тяжелое шоковое состояние, конечно. Меня попросили помочь. Понимаете, из-за шока она молчала на следствии, и следователь надеялся, что моя помощь позволит ему снять с нее показания. Так начались наши беседы.

— И вам удалось ее разговорить?

— Не сразу. Конечно, далеко не сразу. Дело в том, что Гили представляет собой очень редкий психологический тип. Вам ведь знакомо понятие «ответственность», правда? Конечно, знакомо. Всем знакомо, хотя и по-разному. Кто-то, понимаете ли, отвечает за склад, кто-то за семью, кто-то за армию, кто-то за страну, кто-то за весь мир… но это все — мелочи, незначительные виды ответственности. Значительным является только один вид: когда человек отвечает за себя. Это уже включает и склад, и семью, и мир, и все остальное — одним скопом.

— Я называю этот тип «божественным» или, по-другому, «синдромом Бога». Потому что только Бог может чувствовать, что вся ответственность замыкается исключительно на нем: ведь он, как-никак, Создатель. Уж если создал, то изволь отвечать. Но мы-то обычные люди, правда? Зачем же взваливать на себя чужой груз?

— Она всегда… — вдруг глухо проговорил Колька и замолчал на середине фразы.

— Вы ведь тот самый Коля? — приветливо поинтересовалась старушка. — Я сразу догадалась. Гили мне о вас рассказывала — потом, когда начала говорить. Она очень за вас переживала, Коля, за причиненные вам страдания. Но у нее не было выбора. Вы меня, конечно, извините за прямоту — очень старые люди могут позволить себе такие вольности — но она не могла оставаться с вами. Вы, конечно, спросите: почему?..

— Нет, — ответил Колька. — Не спрошу. Еще неделю назад спросил бы, а теперь не спрошу. Теперь я знаю.

Сара кивнула.

— Вот видите… Жаль, что это случилось так поздно… я имею в виду ваше знание.

— А если бы…

— Если бы вы поняли ее еще тогда, в России? — она задумалась. — Не знаю, трудно сказать. Видите ли, у «божественного» типа все устроено немножко иначе: глаза, слух, ощущения. Гили просто видит все по-другому, не так, как вы или я.

— Но вам-то она рассказала.

— Рассказала… — усмехнулась Сара. — От такой, как я, трудно долго скрываться. Конечно. Уж больно много у меня своих собственных историй имеется. Посмотрите там… на моей руке. Да не бойтесь, она парализована, не ударит. Господин Мики, вы, вроде, посмелее. Ну же, я вас прошу. Пожалуйста.

Сарины неподвижные руки были сложены на коленях. Подчиняясь ее требованию, Берл взял скрюченное параличом запястье и слегка повернул. На дряблом старческим предплечье синел татуированный лагерный номер.

— Аушвиц-Биркенау, — спокойно пояснила она. — Теперь вам должно быть понятно мое долгожитие. Мы, уцелевшие, доживаем до самых преклонных лет. А может, наоборот — потому и уцелели, что хотели жить больше других. Конечно. Когда я поняла, что Гили не собирается открывать рот, то просто начала рассказывать ей о себе. Это всегда работает, а в Гилином случае тем более. Я ведь тоже убежала из дому беременной, тоже вместе с сестрой и тоже в девятнадцатилетнем возрасте. И тоже в ноябре… правда, на этом сходство заканчивается. Год тогда был 41-й и бежали мы от немцев.

— И попали в Освенцим?

— Конечно… — сказала Сара таким обыденным тоном, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Нам сильно повезло. Могли ведь просто немедленно расстрелять или забить до смерти. Или отправить в Треблинку, где сжигали сразу по прибытии. А Аушвиц-Биркенау был все-таки лагерем. В том смысле, что там жили, а не только умирали. Понятно, что в идеале, по немецкой задумке, должны были умереть все до единого, но жизнь всегда так далека от идеала! Даже у немцев.

Она снова рассмеялась своим веселым смехом.

— Когда-то мне трудно было об этом вспоминать; потом научилась, но все равно не могла говорить без слез… а сейчас вот, как видите, могу даже и пошутить. Знаете почему? Потому что душа — как тело. Постепенно атрофируются разные части — исключительно по причине самосохранения. Мы уже не можем позволить себе слишком сильных переживаний. Родственники часто опасаются передавать нам печальные известия. Опасаются за наше здоровье. Ха! Нет большей глупости, чем эта. В моем возрасте расстраиваются только из-за расстройства желудка…

— А тогда… тогда, когда я родила в аушвицком больничном бараке, и ребенка тут же утопили в бочке, так что он даже пискнуть не успел… тогда все еще было иначе, молодые люди… — Сара задумчиво покачала головой. Глаза ее были сухи, как стоявший вокруг жаркий августовский день. — Но уже тогда я хотела жить. Нигде так не понятна необыкновенная ценность жизни, как там, где она стоит меньше одной-единственной пули…

— У Гили был «синдром Бога», осложненный психозом собственной вины. Она непременно хотела быть наказанной, во что бы то ни стало. Согласитесь, что история моего выживания в Аушвице замечательно подходила для опровержения ее извращенной «божественной» логики…

— Я говорила ей: «Девочка! Тебе выпало такое огромное счастье: у тебя будет ребенок! Ты родишь его не в тифозном бараке, как я, а в белой стерильной палате; ты услышишь его первый крик, его приложат к твоей груди, а не сунут в бочку с мертвой водой, чтобы бросить потом под нары на съедение крысам. Но все это еще не значит ровным счетом ничего. С тобой и с ним в любой момент может произойти самое страшное — и ты имела возможность убедиться в этом на примере своей сестры. И поэтому ты должна охранять его пуще глаза. Его и себя, потому что ты — это еще и твои будущие дети.»

— Я говорила ей: «Ты не виновата ни в чем, так что прекрати думать о наказании и об ответственности. Посмотри — даже Бог не винит себя ни в чем, а уж после Аушвица у Него могли бы быть для этого определенные причины. Но в том-то и дело, что Он не виноват. Жизнь — слишком сложная машина; в ней вечно что-то идет наперекосяк. Смотри на это именно так: твой пьяный и серый город был перекосом, и Синев с профессором Бруком — тоже, и мой Аушвиц. От перекосов надо беречься, это верно; их не было бы, если бы машина была попроще — это тоже верно… но была бы она такой прекрасной, если бы стала попроще?»

Сара замолчала, но ее губы продолжали беззвучно шевелиться, приводя все новые и новые аргументы в пользу этой ужасной и ослепительной жизни. Берл осторожно перевел дух. Колька тоже молчал, потупясь и свесив руки между колен. В кроне дерева над ними заговорили птицы; мимо проехал инвалид на коляске с моторчиком.

— Трудно было оспаривать такие сильные аргументы, не правда ли, молодые люди? — воскликнула наконец Сара, сияя бодрой улыбкой. — Конечно! Особенно, если повторять их по нескольку раз в неделю. Кроме того, не забывайте, что у меня был сильный союзник, который стучал в ее живот изнутри. Вернее, союзница. Маленькая Вики. Она-то и решила исход дела. После родов Гили начала говорить и говорила уже без остановки. Мне оставалось только слушать и кивать.

— Это было частью лечения. Видите ли, молодые люди, слова подменяют реальность — ведь, как бы точно вы ни описали события, все равно всегда получается иначе, не так, как происходило на самом деле. За нас говорит наш механизм самосохранения. Мы всегда непроизвольно излагаем более выгодную с нашей точки зрения версию, и это абсолютно естественно. Произнесенные вслух слова сами становятся событием… а если вас при этом еще и слушают, то эффект имеет удесятеренную силу. Слушатель как бы становится вашим свидетелем: вы смотрите на него и видите в нем живое, реальное подтверждение вашей словесной версии. Поэтому, если с вами произошло что-то неприятное, то полезно рассказывать об этом как можно чаще, как можно подробнее и возможно большему числу людей. Таким образом вы получаете замечательный шанс изменить историю задним числом.

— То же самое происходило и с Гили. Она обвиняла себя по трем пунктам: в том, что бросила вас, Коля, в том, что, согласившись на эту поездку, невольно способствовала гибели сестры и в убийстве. Об этом она и рассказывала, вспоминая все новые и новые детали, добавляя всевозможные оттенки, изобретая все более изощренные комментарии. Сначала она не могла говорить без рыданий, затем мы перешли в стадию тихих, хотя и обильных, слез… которые, впрочем, неуклонно уменьшались в количестве, пока не прекратились совсем. Таким образом мы почти победили прошлое.

— Почти? — переспросил Берл. — Почему «почти»?

— Потому что слова все-таки остаются словами, — улыбнулась Сара. — Бумагой, в которую вы оборачиваете свое несчастье, чтобы оно не так жгло и кололо. Много слов — много бумаги. Но сколько бы слоев вы ни накрутили поверх, внутри этой бумажной куклы живет все та же реальная, живая боль. От нее можно только сбежать. Выстроить себе новую жизнь и сбежать туда, оставив в старой жизни свою старую боль. Так сделала я в свое время, приехав сюда после Катастрофы. Так сделала и Гили… просто родилась заново.

— Секрет в том, что нужно выбрасывать все: привычки, друзей, язык, воспоминания… все! Можешь сменить кожу — меняй и ее! — Сара рассмеялась. — Но до этого, слава Богу, не дошло. После суда я забрала Гили к себе. Я сказала, что она родилась заново, но кем при этом была я? Акушеркой? Матерью? И той, и другой? Конечно, в определенном смысле она стала моей дочерью. Моим вторым ребенком. Видите ли, после Аушвица я уже не могла иметь детей. Моей сестре повезло больше. Но и я не жалуюсь. Гили подарила мне четыре замечательных года.

— Почему только четыре?

— Потому что в конце концов она вышла замуж… Ничего не поделаешь — дети всегда покидают родительский дом. Конечно, мы продолжали видеться и потом, но уже не так часто. А теперь, с моими болячками, это и вовсе трудно. Без постоянного врачебного ухода я не протяну и месяца. Они навещают меня здесь — она, Томер и дети. У нее уже четверо, представляете? И все — девочки…

В конце аллеи показалась девушка-филиппинка.

— Извините, Сара, — торопливо сказал Берл. — Если нам все-таки придет в голову навестить ее, то как это можно сделать?

— Что значит «как»? — удивилась старушка. — Просто поезжайте к ним и все тут. Семья Екутиэль. Номер телефона есть в справочнике. Они живут в поселении Ганей Ям, в Гуш Катифе.

Глава 9

Берл выжал газ, обошел грузовик и вернулся в правый ряд. Они неслись по береговому шоссе на юг, в сторону Газы. В Гуш Катиф. Колька, как обычно, молчал рядом. Весь вчерашний день и половина этого ушли на получение разрешения. Пришлось снова обращаться за помощью к Мудрецу. «Просто поезжайте и все тут,» — сказала Сара. Ну да, как же… Берл покрутил головой, вспомнив телевизор с выключенным звуком в столовой дома престарелых. Похоже, что тамошние обитатели и слыхом не слыхивали о депортации. Что, в общем, понятно. Жить в прошлом всегда безопаснее, особенно если выбирать из этого прошлого только правильные куски.

Просто поезжайте и все тут… Ха! Вот уже несколько недель в Гуш Катиф можно было попасть только по специальным пропускам. Депортаторы опасались наплыва демонстрантов, боялись того, что тысячи людей лягут под колеса грузовиков, под гусеницы бульдозеров. Лягут и заблокируют выселение семей, ломку домов, разрушение теплиц, школ, детских садов… всего налаженного и живого бытия. Чтобы этого не произошло, Газу отрезали от остальной Страны несколькими линиями оцепления, отгородили полицейскими кордонами и закрытыми военными зонами. Несмотря на это, «оранжевые» всеми правдами и неправдами продолжали просачиваться в Гуш, подделывая пропуска, полями обходя заслоны, прячась в дренажных канавах от патрульных джипов и вертолетов. Большую часть из них отлавливали, возвращали за пределы внешнего кольца оцепления; «рецидивистов» отправляли прямиком в близлежащие тюрьмы. Но были и такие, у которых получалось. Проникнув в Гуш Катиф, они собирались в группы, организовывались, баррикадировали общественные здания в ожидании последнего решающего штурма депортаторов.

Берл покосился на Кольку. Тот, ясное дело, не имел обо всем этом ни малейшего представления. Ну и хорошо — так даже лучше. Не надо тратить времени на объяснения. Да и зачем? По сути дела, они находились на финишной прямой. Геля найдена, цепь событий восстановлена, подонки наказаны. Все! Следствие закончено, забудьте. Да и ему, Берлу, давно уже пора возвращаться к собственным делам. Сегодня надо бы по возвращении отметить успешное окончание кампании… где бы посидеть?.. есть один славный рыбный ресторанчик в Яффо… да… а завтра — в аэропорт. Максимум — послезавтра. Кольку — на самолет, самому — в лямку. Пора, мой друг, пора: работы сердце просит. Спасибо Мудрецу — отнесся с пониманием, но всему, как говорится, есть предел.

Он снова покосился на курносый профиль, безучастно покачивающийся справа на фоне песчаных прибрежных круч. Наверняка, они будут некстати. Звонить по телефону Колька не пожелал, настоял на поездке сюрпризом. Хорош сюрпризец! Людям сейчас точно не до этого: кто станет устраивать вечер воспоминаний, зная, что назавтра его выбросят из дома вместе с детьми и со всем скарбом впридачу? Семья Екутиэль. Гили Екутиэль… отчего-то теперь это звучало знакомо, звенело каким-то дальним воспоминанием… каким? Берл слегка напрягся, пытаясь припомнить, но не смог и легко отказался от дальнейших попыток. Зачем? Еще час езды, и они на месте, там все и прояснится. Да и вообще, Екутиэль — распространенная фамилия.

Вот только о чем они смогут разговаривать? Правильно сказала Сара о смене кожи. В поселении Ганей Ям, как и во всем Гуш Катифе, живут религиозные семьи. А это означает, что прежней Гели уже давно не существует. Есть Гили Екутиэль, религиозная еврейка, зажигающая свечи в шаббат, держащая мясную и молочную посуду в разных шкафчиках и тщательнейшим образом выметающая из дому хлебные крошки в канун Песаха… Берл слегка покрутил головой. Колька даже представить себе не может ее нынешнего быта, образа жизни, языка, опасений, надежд, круга знакомств! Для него все это будет чужее и непонятнее инопланентных ритуалов.

Но с другой стороны, так оно даже лучше. Меньше страданий, легче будет отрезать. Как увидит раздобревшую матрону с платочком на голове, так сразу вылечится. Одно дело — воображаемый образ тоненькой восемнадцатилетней волжанки и совсем другое — живая кухонная реальность, многодетная мать религиозного семейства. Она ведь, небось, еще и беременна: женщины в этих поселениях вечно либо беременны, либо только-только из роддома. И по-русски наверняка уже говорит с акцентом. Бедный Коля… Ничего, ничего… пусть посмотрит, за каким миражом он все эти годы гонялся. Мужик он еще молодой, пора начинать жить сначала, хватит в облаках витать.

— Как ты думаешь, Кацо… — спросил вдруг Колька. — Она по-русски еще понимает?

— О! Молодец! Мыслишь в правильном направлении, — одобрил Берл. — Думаю, что еще понимает. Но лучше бы тебе приготовиться к неожиданностям. Сам ведь звонить не захотел…

Колька молча отвернулся к окну. Приготовиться к неожиданностям… скажет тоже. Он чувствовал себя готовым ко всему. Он не удивится даже, если вместо Гельки к нему навстречу выползет огромная длинноусая сороконожка с черным блестящим панцирем. Той Гельки уже не вернешь — ни живой, ни воображаемой. Он смирился с этим еще на прошлой неделе, когда, глядя в пустое небо, качался на волнах напротив герцлийского мола. Даже немного раньше, когда узнал о ребенке. В этом смысле известия о Гелином замужестве и, видимо, счастливой семейной жизни мало что меняли. Они просто заполнили недостающие фрагменты уже сложившейся в общем и целом мозаики.

Остался последний, завершающий кусочек — увидеть ее саму, посмотреть, какой она стала… вернее, не она, потому что ее, как уже было сказано, не вернешь, а то новое, совершенно незнакомое существо, сороконожка, амеба, чудо-юдо, вылупившееся из тела и из души безвозвратно исчезнувшей Гельки, как инопланетное страшилище в фильме про злобных пришельцев. Собственно говоря, можно было бы этого и не делать. Тоже мне, экскурсия… Можно было бы никуда сейчас не ехать, а завалиться вместе с Кацо в какой-нибудь тихий кабак и хорошенько выпить на прощанье, так, чтобы вернуться в гостиницу на автопилоте, а назавтра с гудящей головой доползти до аэропорта, взять в дьюти-фри двухлитровую банку белой и поправиться тут же, в туалете, а потом продолжать в том же духе до самого победного конца, пока изнемогшая от этого невозможного прессинга душа не почувствует потребности умыться и начать жить заново.

Можно. Ближайшее будущее лежало перед ним, прямое и однозначное, как ярко освещенная взлетная полоса перед пилотом авиалайнера. Но именно эта однозначная простота требовала устранения последних неясностей. Кто знает — возможно, потом, когда он протрезвеет после недельного, месячного, годового запоя, возможно, именно тогда ему будет недоставать этого завершающего кусочка общей картины? Возможно, тогда он начнет терзаться вопросом: а действительно ли она превратилась именно в сороконожку, а не, скажем, в трехголовую летучую мышь? Это сейчас ему кажется, что нет принципиальной разницы между двумя вариантами, но кто поручится, что он останется при том же мнении и в тот будущий, решительный момент? А что, если нет, не останется — что тогда?

Тогда ему снова придется включать воображение, строить догадки, искать ответы в услужливом небе, охотно берущем в кабалу таких дураков, как он… зачем? Не лучше ли покончить с этим сейчас, раз и навсегда? Просто позвонить в дверь, глянуть одним глазком, убедиться: точно, сороконожка… и уже потом со спокойной душой приступать к намеченной программе самооглушения?

Другая неясность касалась дочери. В настоящий момент он думал о ней поразительно мало, а когда думал, то не испытывал ровным счетом никаких особенных чувств. Но именно это обстоятельство тревожило Кольку более всего. Подобная бесчувственность означала одно: сознание, и без того до крови израненное происходящими событиями, просто отложило эту новую проблему на потом. Она, эта проблема, была слишком тяжела, слишком огромна для того, чтобы взваливать еще и ее на избитые, изломанные, кровоточащие плечи. Но страусиная тактика души не отменяла самого факта: у него была дочь, тринадцатилетняя девочка по имени Вики, а значит, когда-нибудь, набрав достаточно сил, он вынужден будет взглянуть этому факту в лицо и соответствующим образом перестроить песочный замок своего мира.

Какая часть этого замка будет принадлежать ей? Каморка под лестницей? Комната на чердаке? Целое крыло, составленное из длинных анфилад и светлых, бальных, переполненных музыкой, залов? А может, весь мир без остатка? Сейчас он не мог об этом даже догадываться — мысли и воображение упрямо проскальзывали при любой попытке хотя бы представить себе эту неизвестную пока девочку, его дочь. Несомненно одно: так или иначе, рано или поздно ему придется заявить о себе, объявиться в доме, где живет бывшая Гелька, отныне делящая вместе с ним права на их общую девочку. Отчего бы не сделать этого уже сейчас, не откладывая в долгий ящик?

Итак, причин для поездки имелось более, чем достаточно. Тем не менее, Колька испытывал странное чувство, которое можно было бы определить, как бессознательное нежелание ехать в Ганей Ям. Он делал все для того, чтобы максимально отодвинуть момент, когда она наконец наступит — эта проклятая «необходимая ясность». Именно поэтому он настоял на том, чтобы они двинулись в путь без предварительного звонка; потом, когда у Кацо возникли какие-то проблемы с неизвестно куда и зачем нужными пропусками, Колька вдруг поймал себя на том, что радуется отсрочке, а возможно, и полной отмене визита. Почему? Кто знает… вероятно, его пугала та самая однозначная ярко освещенная взлетная полоса. Взлетная… она же — посадочная.

Колька помотал головой, отгоняя дурные мысли. Его слегка подташнивало от внутренней душевной сумятицы и неизвестности. Автомобили впереди притормаживали перед большим перекрестком. Светофор мигал желтым; дорогу на Газу была перекрыта сразу несколькими патрульными машинами. С десяток полицейских, надвинув на глаза фуражки, праздно расхаживали поперек шоссе. Пробка медленно продвигалась в очередь на левый поворот, в объезд закрытой зоны. Несколько крепких ребят с огромными рюкзаками на спинах переходили от машины к машине, вели короткие переговоры с водителями, шли дальше.

Берл опустил стекло.

— Шалом, братишка. Куда путь держите? — весело спросил веснушчатый парень лет двадцати, наклонив к окошку голову в вязаной кипе. От него пахло солнцем, силой и молодостью.

— В Гуш.

Глаза у парня загорелись.

— Не подбросите? Хотя бы двоих?

Берл пожал плечами.

— Садитесь. У вас пропуска-то есть?

Но парень уже выпрямился, замахал руками, подзывая своего друга. Они ловко побросали рюкзаки в багажник и вломились на заднее сиденье, счастливые неожиданной удачей.

— Уже три часа на шоссе… — пояснил первый. — Жарко.

Сзади загудели.

— Вы там живете? — поинтересовался Берл, трогая машину с места.

Парни переглянулись. «Конечно, нет… — понял Берл. — И пропусков у них нету. Это те самые, «оранжевые».

— Сейчас там многие живут, — уклончиво промолвил один из парней. — Жаль, что не все.

Берл снова пожал плечами.

— Да мне-то что, ребята. Дело ваше… смотрите сами.

Парни дружно кивнули кипастыми головами. «Дело ваше… — мысленно передразнил сам себя Берл. — Дело ваше… сука вы, молодой человек… даром что с пропуском.»

Настроение у него испортилось.

Она миновали перекресток и так же медленно двинулись по 34-ой дороге в направлении Сдерот. Все ответвления направо, включая ничтожнейшие грунтовые тропки, были перекрыты. Казалось, вся полиция Страны выстроилась вдоль шоссе. «Дармоеды… — подумал Берл, перенося свое раздражение на других. — Больше вам заняться нечем…» Он зло хмыкнул, вспомнив небоскребы папок в каморке старшего инспектора Литцмана.

— Что случилось, Кацо?

— Ничего, Коля, все в ажуре… — Берл выдавил оптимистическую улыбку.

«К черту! Хватит распускаться! — одернул он себя мысленно. — Лучше не думать. Просто делай, что надо, и будь, что будет. Еще не хватало впутывать в эти наши разборки Кольку. Он и так, наверное, недоумевает: откуда это взялась посреди мирной страны закрытая военная зона с гражданскими поселениями внутри?.. Ничего… нам ведь только туда и сразу обратно. Туда и сразу…»

Он повернул в направлении указателя «Гуш Катиф, блокпост Кисуфим» и сразу же остановился, подчиняясь требовательно поднятой руке полицейского. Мент наклонился к окошку.

— Куда следуете?

— Гуш, — коротко ответил Берл. — Вот пропуск.

Молоденький полицейский тщательно изучил документы и помягчел. Печати и подпись начальника канцелярии Премьер-Министра произвели на него неизгладимое впечатление. «Молодой, только из учебки,» — подумал Берл, возвращая бумаги в бардачок.

— А эти все с Вами? — робко осведомился мент, оглядывая пассажиров.

— Там ведь ясно написано, служивый… — устало вздохнул Берл. — С сопровождающими. Тебе дать почитать еще раз?

— Нет-нет, что вы. Проезжайте, пожалуйста.

— Спасибо, братишка, — сказал веснушчатый парень, когда они отъехали от заслона.

— Глупости, — ответил Берл и подмигнул в зеркальце заднего обзора. — На внешнем кольце у них стоят совсем желторотые. Дальше будет труднее.

Следующий блокпост был военным. Хмурый офицер вернул Берлу пропуск и, не говоря ни слова, открыл заднюю дверь.

— Выходите.

— Что такое, лейтенант? — поинтересовался Берл. — Эти ребята со мной.

— Не компостируй мне мозги. Твой пропуск на двоих — на тебя и на этого русского. А у двух других клоунов документов нет.

— Как это нету? Вот… — парни протянули офицеру свои удостоверения. — Мы там живем, в Неве Дкалим. Домой едем.

Лейтенант сверил лица парней с фотографиями на документах и скептически хмыкнул.

— Вы бы хоть кого-нибудь похожего подобрали… Клоуны, ну как есть клоуны.

— Кончай сучиться, братишка, — тихо произнес веснушчатый. — Своих давить — последнее дело. Мы ведь, как и ты, из парашютной бригады. Призыв-2001. Рота автоматчиков. Кто там сейчас командиром — Малихи?

— Малихи уже месяц как на батальоне, — так же тихо отвечал лейтенант, глядя в сторону. — Только при чем тут Малихи… Аа-а, хрен с вами… что мне, больше всех надо?

Он тяжело вздохнул, швырнул удостоверения в машину и захлопнул дверцу.

— Ави! Пропусти этих! Они в порядке…

Берл проехал заслон и ускорился по пустому шоссе, ведущему к Кисуфим — главному блокпосту на въезде в осажденный и отрезанный Гуш Катиф. Над местностью кружили вертолеты.

— Что происходит, Кацо? — спросил удивленный Колька. Он не понял ни слова из разговора с офицером, но напряжение ощутил в полной мере.

— Ничего, Коля, все в ажуре… — улыбнулся Берл. — Закрытая зона. У нас тут…

Он поискал слова поубедительней и не нашел.

— Повезло… — сказал веснушчатый. — Хорошо, что я Малихи вспомнил.

— Собака твой Малихи, — откликнулся второй. — Помнишь, как он мне ни за что ни за про что два месяца без выхода влепил?

— Собака-собакой, а ведь помог… — рассудительно заметил веснушчатый.

Берл глянул в зеркало на своих незаконных пассажиров.

— Что у вас за удостоверения, ребята? Действительно не ваши?

— Конечно, не наши, — заговорщицки подмигнул парень. — Но удостоверения настоящие, жителей Гуша, с пропиской. Им-то самим уже не нужно, они внутри. Ну вот… это ж как: кто-то вывозит пачку документов, а потом другие въезжают. А потом опять, по новому кругу. Такая система.

— Система… — вздохнул Берл. — Не очень-то она работает, эта ваша система.

— С Божьей помощью, — твердо сказал веснушчатый. — Делай, что надо, и будь, что будет.

Берл кивнул. «Где-то я это уже слышал сегодня, — подумал он. — Причем совсем недавно.»

Справа мелькнул указатель на Кисуфим. Они приближались к одноименному блокпосту на границе с сектором Газа. Местность вокруг напоминала огромный военный лагерь, с обилием бронетехники, орудий, воинских джипов и грузовиков. Повсюду слонялись солдаты и полицейские. Непосредственно перед блокпостом стояли два гражданских автобуса. Берл зарулил в узкий длинный коридор, ограниченный бетонными заграждениями.

— Документы! — рослый полицейский в каске протянул руку и взял пропуск. Его напарник заглянул на заднее сиденье и удивленно присвистнул.

— Слышь, Хези, — сказал он, не отрывая глаз от потупившихся парней. — Этот рыжий маньяк опять здесь! Мы с тобой его уже вчера заворачивали, помнишь? Ну совсем оборзели, сволочи…

Он покрутил головой, как будто сетуя на несовершенство этого плохо огороженного мира и поражаясь борзости населяющих его нарушителей и вдруг рявкнул:

— А ну вышли из машины! Все! Повторять не стану — вышли!!

— Погоди, — остановил его рослый, возвращая пропуск Берлу. — Двое спереди в порядке, пусть остаются. А этих падел придется поучить…

Он открыл заднюю дверцу с другой стороны и взял рыжего за плечо.

— По-хорошему выйдешь или как?

— Вы чьей страны полиция? — тихо сказал парень. Он сильно побледнел, и оттого веснушки на его лице светились, словно конфетти. — Вы ведь со своими воюете, ребята…

Рослый улыбнулся одним ртом. Глаза в этой улыбке не участвовали В них застыло неподвижное выражение, как у куклы-психопата.

— Ага… — сказал он и вытянул парня из машины. — Конечно, свои… такие свои, что сердце замирает. И голова чешется… Голова, говорю, чешется!

Одновременно с последними словами он резко качнулся взад-вперед и ударил веснушчатого каской в лицо. Тот упал, как подкошенный.

— Сиди, Коля! — скомандовал Берл, больше себе, чем Кольке. — Сиди!

Напарник рослого заржал. Почесываясь, подошел полицейский офицер.

— Что случилось?

— «Оранжевые», суки… — объяснил рослый, поправляя каску. — Сопротивление при задержании. Эти, в кипах.

— А у тех пропуск, — добавил его напарник с сожалением в голосе. — Может, их тоже под арест — за содействие?

— Вам только волю дай… ухмыльнулся офицер и, привычно напружив командирскую голосовую мышцу, принялся разруливать ситуацию. — Значит так. Нарушителей — в автобус! Пускай на нарах попарятся. А тех, что с пропуском — пропустить. Согласно инструкции.

Он наклонился к Берлу:

— Нехорошо, господин. Содействие правонарушению, даже неумышленное, не лучше самого правонару…

— Я могу ехать? — перебил его Берл. — А то тут псиной воняет…

Лицо у офицера вытянулось.

— Зря вы так, — сказал он с какой-то тусклой интонацией. — Мы всего лишь выполняем приказ. Езжайте.

Веснушчатый поднялся на ноги. Парни забрали из багажника свои рюкзаки и в сопровождении ментов двинулись к автобусу. Он был уже почти заполнен. «В Беер-Шевскую тюрьму…» — подумал Берл, провожая глазами своих отчаянных тремпистов. Уже подойдя к автобусу, рыжий вдруг обернулся и, поймав Берлов взгляд, помахал рукой и улыбнулся. Брови и нос его были разбиты в кровь. Берл молча кивнул.

Полицейский покачал головой и свирепо почесал в промежности.

— Вы, вроде как, торопились уезжать? Так дуйте отсюда, пока…

Берл дал газу. Нервы следовало беречь.

— Ничего себе… — выговорил Колька в полном изумлении. — Это что же…

— Не бери в голову, Коля, — фальшиво улыбнулся Берл. — Это так — временные трудности. Лучше наслаждайся пейзажем.

Более дурацкую рекомендацию трудно было придумать. Считанные километры, отделявшие блокпост Кисуфим от еврейского анклава Гуш Катиф, зажатого между морем и арабскими территориями сектора Газа, представляли собой выжженную землю. Частые попытки нападений вынудили армию «сбрить» все, что могло служить прикрытием для террористов на несколько сот метров по обе стороны от дороги. Когда-то здесь были апельсиновые рощи, огороды, строения, просто холмики; теперь — ровная безжизненная пустошь, насквозь просматриваемая армейскими наблюдателями и снайперами со сторожевых вышек.

Пять минут быстрой езды, и машина въехала в Гуш. По обеим сторонам от внутреннего шоссе замелькали белые домики с красными черепичными крышами, тенистые рощи, теплицы, сельскохозяйственные постройки. Это была песчаная пустыня, превращенная в цветущий рай. Движения на дороге почти не чувствовалось. На обочинах строем стояли военные грузовики и автобусы. Доехав до указателя «Ганей Ям», Берл свернул и притормозил около будки на въезде в поселение. С десяток парней в форме молча грызли семечки, сплевывая куда попало. Судя по скопившемуся вокруг количеству мусора, этому занятию они предавались уже не один день. Шелуха свисала даже с розовых кустов на красивой цветочной клумбе рядом с будкой.

— Привет, верблюды, — сказал Берл. — Не жалко вам красоты? Так ведь весь мир заплюете.

Чернявый парень в армейской панаме поднял сонные глаза, подумал и с некоторым трудом разомкнул челюсти. С отвычки слова из него выходили хрипло и медленно.

— А какая разница, братишка? Один хрен все под нож пойдет. Завтра выселение. А арабью зачем клумба?.. Или ты — как местные дурачки? Они, вишь, до сих пор поливают, неизвестно на что надеются. Ты, кстати, кто будешь?

— Ищу дом семьи Екутиэль.

— Екутиэль? — чернявый сплюнул и пошел в будку справиться с картой. — Езжай все прямо; после второй круглой площади сразу и увидишь. Справа. У них тут у всех таблички перед домами.

Дом семьи Екутиэль мало отличался от соседних — такой же белый, двухэтажный, аккуратно оштукатуренный, с красной двускатной крышей, солнечной батареей и тарелкой спутниковой антенны. У калитки был припаркован семейный миниван «Превия».

— Все, Коля, — Берл заглушил двигатель. — Приехали.

Колька полез в карман за сигаретами.

— Погоди, Кацо. Дай перекурить. Там, небось, не посмолишь — дети.

Берл послушно захлопнул дверь. Колька курил, глубоко затягиваясь. Из открытого окна дома слышался голос телевизионного диктора. Говорили, как обычно, про депортацию.

— Кончай оттягивать, — мягко сказал Берл. — Лучше уж сразу.

Колька выбросил сигарету и вышел из машины. Сердце у него колотилось в горле и мешало дышать. Калитка открывалась с легким скрипом, и Колька подумал, что вот так хозяйка, наверное, знает, когда кто-то идет. Сейчас она, должно быть, говорит Вике: «Викуля, глянь-ка, у нас гости… кто бы это мог быть?» Кто бы это мог быть?.. Ноги вдруг перестали его слушаться, и он остановился, чтобы не упасть. Мощенная розовым иерусалимским камнем дорожка весело смотрела на него снизу, подмигивая отраженными солнечными зайчиками. Тут она проходит по нескольку раз в день.

— Ну что, Коля, никак? — прошептал сзади Берл. — Хочешь, я пойду вперед?

Он отрицательно помотал головой и двинулся дальше, остерегаясь, чтобы не наступить на зайчиков. Входная дверь в дом оказалась распахнутой настежь; в проеме виднелась гостиная, загроможденная картонными ящиками и дощатыми контейнерами. Колька снова остановился, не зная, что делать. Берл нажал на звонок.

— Входите, открыто!.. — мужской голос звучал откуда-то сверху. — Я сейчас!

Они вошли и встали между ящиков, оглядываясь по сторонам. В углу орал телевизор. По лестнице, шлепая домашними тапками, уже спускался хозяин, полный растрепанный мужчина лет сорока пяти в шортах и застиранной футболке с едва различимой надписью «Гуш Катиф — навсегда!» В руке он держал две книжки, очевидно, только что снятые с полки, о чем свидетельствовал нетронутый слой пыли сбоку на большей из них.

— Вот… — мужчина поднял руку, демонстрируя гостям книжки. — Укладываюсь. Вы с повесткой? Так я уже подписал…

Выражение лица у него было растерянное, как у водителя, только что попавшего в автокатастрофу. Он положил книжки на случившийся рядом ящик и провел по лбу тыльной стороной ладони, вытирая пот и одновременно отбрасывая назад длинную полуседую прядь, в настоящее время висящую кое-как, но в своем нормальном, прилизанном, состоянии призванную закрывать уже довольно обширную лысину. На лбу остался грязный след. Мужчина недоуменно посмотрел на собственную ладонь и вздохнул.

— Уже подписал, — повторил он виновато. — Извините.

«Это ее муж, — подумал Колька. — С ним она спит в одной постели. Эти руки гладят ее по спине и по груди.»

Берл доброжелательно улыбнулся.

— Нет-нет, что вы, — сказал он, протягивая руку и после некоторой заминки — «извините, у меня грязные… — да ничего… — нет-нет, что вы…» — пожимая потное предплечье хозяина. — Мы с властями никак не связаны и с армией тоже. Сугубо частный визит. Вы, конечно, Томер Екутиэль?

Мужчина поспешно кивнул.

— Ну вот! — обрадовался Берл, как будто ему неожиданно удалось обнаружить что-то, веками недоступное человечеству. — Вас-то нам и надо! Меня зовут Мики, а это — Николай, Коля. Он давний приятель вашей супруги, Гили, еще со времен России. Возможно, она вам даже что-нибудь о нем рассказывала…

Томер издал странный горловой звук.

— Коля… — он шагнул к Кольке и взял его обеими руками за плечи. — Конечно… Коля, Викин биологический отец. Гили пыталась его разыскать…

От сморщился, потряс головой и перешел на ломаный русский, подолгу останавливаясь и трудно подыскивая слова.

— Гили вас искала… узнавала в Волгограде. Она очень хотела познакомить вас с Вики. Очень!

Колька молча смотрел в сморщенное от избытка чувств, залитое потом лицо с непослушной пегой прядью. «Эту щеку она целует по вечерам, когда он возвращается с работы.»

— Извините, я весь мокрый, — сказал хозяин, отрываясь от Кольки и уходя в кухню. — Сейчас я дам вам что-нибудь попить… сейчас… холодильник уже отключен, извините…

Он открыл кран и принялся умываться, фыркая, подставляя под струю лысину и разбрызгивая воду на пол.

— Да нет уж, это вы нас извините, Томер, — возразил Берл, улыбаясь с максимальной приятностью. Он полагал полезным играть роль супердружелюбного бодрячка, дабы вовремя сглаживать возможные неловкости. — Можно сказать, вторглись без предупреждения… и так не ко времени…

Берл прошелся по гостиной, похлопывая по картонным бокам коробок.

— Томер, а где сама Гили? Честно говоря, я давно уже хотел с ней познакомиться. Да и Коля, думаю, не откажется перекинуться словечком-другим со старой знакомой…

Екутиэль вдруг прекратил фыркать и застыл, словно ему пришла в голову какая-то неожиданная мысль. Затем он молча выпрямился, прикрутил кран, огляделся, ища полотенце, не нашел и тогда уже повернулся к Берлу, глядящему на него все с той же уверенной приветливостью идиота.

— Что вы сказали?

— Я говорю — отчего бы нам теперь не переговорить с самой Гили? — жизнерадостно повторил Берл. — И с Вики тоже, если уж заодно.

Хозяин будто не слышал его. Он еще раз огляделся в поисках полотенца, затем вытащил из ближней коробки какую-то ситцевую тряпку в цветочек и приложил ее к лицу. Тряпка оказалась женской блузкой; рукава ее свисали по сторонам Томеровой головы, как гигантские пейсы.

— Так вы ничего не знаете? — сказал он, не отнимая блузки от лица. — Как же так? Было во всех газетах…

Берл почувствовал, что пол уходит у него из-под ног. Теперь он вспомнил, отчего фамилия Екутиэль казалась ему такой знакомой. Действительно, было во всех газетах…

— Что такое? — хрипло спросил Колька.

— Коля, подожди… — пробормотал Берл, в инстинктивной, хотя и безнадежной попытке предотвратить неотвратимое. Так поднимают ладонь, загораживаясь от пули. — Подожди, давай выйдем на минутку, я тебе все расскажу…

Томер Екутиэль отнял от лица блузку и расправил ее перед собой.

— Они мертвы, — сказал он спокойно, обращаясь скорее к ситцу, чем к своим гостям. — Все мертвы. И Гили, и Вики, и Кармит, и Хени, и маленькая Йохевет. Все мои девочки. Теперь я один. Вот…

Он обвел гостиную широким жестом, будто призывая картонные коробки в свидетели.

— Нет, — сказал Колька. — Как же так?

— Где же это? — хозяин снова растерянно оглядывался вокруг. — Я теперь ничего не могу найти… где же?

— Что вы ищете? — спросил Берл.

— Этот, как его… пульт… выключите телевизор, если вам не трудно… вы там рядом стоите… — он виновато развел руками. — Я его, знаете, в последнее время постоянно включенным держу. Вдруг скажут, что все это отменяется, что пришли к соглашению, что мы можем остаться… Ну и потом, звук какой-то, а то ведь теперь тут пусто. Я ведь теперь совсем один.

Томер подошел к окошку, выглянул, будто снова что-то ища.

— Мурка… — сказал он. — Даже Мурка куда-то запропастилась. У нас кошка есть, рыжая, Мурка. Странное имя для кошки, не правда ли? А Гили говорила, что в России почти все кошки — Мурки… Мы с ней, как вдвоем остались, так эти два месяца и прожили, душа в душу. А теперь вот и Мурка куда-то ушла. Как позавчера собираться начал, так и ушла. Боюсь, не найду до завтра. Кошки не любят перезжать. Вот. Теперь я совсем один.

Колька вытащил сигарету, закурил.

— Курите, — разрешил хозяин, не оборачиваясь. — Теперь можно. Теперь тут все можно. Но как странно, что вы не знаете…

— Извините, Томер, — тихо проговорил Берл. — Это моя вина. Я в последнее время много езжу, редко бываю в Стране. Да и нашли мы вас через Сару. Она тоже нам ничего не сказала.

— Не знала. Мы решили ничего ей не говорить, чтоб не расстраивать. Для нее это был бы такой удар. Гили ей, как дочь.

— Нет… — пробормотал Колька, словно отвечая каким-то, лишь ему слышным, голосам. — Нет… как это?

— Было во всех газетах, — повторил хозяин. — Вы ведь проезжали этот участок по пути сюда. Дорога от Гуша до Кисуфим. В тот день была демонстрация в Иерусалиме, против депортации. Я поехал прямо с работы, из Ашкелона. Я там работаю, в Ашкелоне. Электрик.

— А Гили с девочками должны были приехать из дома. Впятером… — он скривил рот в подобии усмешки. — Вернее, вшестером. Гили ведь была беременна, на восьмом месяце, тоже девочкой. Вот как — только девочки у нее и получались… я хотее-е…

Екутиэль обернулся; уголы усмехающегося рта вдруг поползли вниз, раздирая лицо гримасой рыдания, но он вовремя ухватился за щеки обеими ладонями и сдержался. Никогда еще Берл не видел столь наглядной иллюстрации выражения «взял себя в руки».

— Они могли ехать автобусом, как все. Но я подумал, что в машине будет удобнее. Обычно приходится долго ждать после демонстрации, пока все соберутся. А я хотел, чтобы мы вернулись пораньше. На восьмом месяце ноги сильно устают. Они выехали немного попозже. Гили позвонила мне с дороги — мы хотели встретиться на перекрестке около Ашкелона и дальше ехать одной машиной. Я просил, чтобы позвонила от Кисуфим, но она позвонила раньше. Как знала.

— Мы как раз договаривались о том, где я буду их ждать, и тут она вдруг сказала: «Ой, что это? Что это?..» и я услышал грохот. Так, оказывается, слышно, когда стреляют по машине. Вы знали? Микрофон-то закреплен почти на корпусе, над ветровым стеклом, и пули очень хорошо слышны. Очень. Я не знал, но сразу понял, что это. Просто сразу. Я понял и одновременно не понял. Потому что не хотел понимать. Я начал кричать в трубку: «Что с тобой?! Гили! Гили!» А там были крики. Девочки кричали: «Папа! Мама ранена! Папа!» А я… я… — у него задергался подбородок.

— Не надо… — сказал Берл.

— Они звали меня, я слышал, и ничего не мог сделать. Ничего. Я был в сорока километрах от них. А тех зверей было двое, у них были автоматы и гранаты. Они сделали подкоп к дороге из ближней линии своих домов. Длинный, метров на триста. Они ждали одиночную машину. И этой машиной оказалась машина с моими девочками. Так решил Господь… — он вытер слезы. — Почему — только Он знает…

— Сначала они тяжело ранили Гили… или убили сразу, не знаю, потому что я слышал только девочек. Машина остановилась, и тогда они подбежали вплотную, сменили магазины и расстреляли детей в упор, с расстояния в один метр, и я все это слышал, все слышал…

— Йохевет еще не было года… она еще не сделала ни одного шага по земле, понимаете? Вы знаете, как выглядит годовалая девочка, после того, как в нее выпустили десяток пуль с расстояния в один метр?!.

Томер Екутиэль прошел в кухню и сунул голову под кран.

— Вот так, Коля, — сказал Берл, просто, чтобы что-то сказать. — Вот так.

Колька поднял руку, останавливая его. Он стоял, слегка наклонив голову и будто вслушиваясь во что-то.

— Я так и не предложил вам ничего попить… — хозяин выключил воду и теперь озирался в поисках чего-то — то ли полотенца, то ли стаканов и питья. «Теперь он, наверное, все время так, — подумал Берл. — Все время что-нибудь ищет. И не находит… Разве можно когда-нибудь найти то, что он потерял?»

— Это ничего, — задумчиво проговорил Колька. — Ничего… Я вот думаю… можно посмотреть ее комнату?

— Конечно, конечно… — закивал Екутиэль. — Это наверху. Комната Вики под крышей. Я вам покажу…

— Нет, нет… — перебил Колька. — Я сам… я найду… я сам…

Он медленно пошел вверх по лестнице. Хозяин вытер мокрое лицо подолом футболки и сел на диван, смахнув с него газеты и куски упаковочного материала.

— Садитесь, ээ-э… — протянул он, видимо, разыскивая в памяти имя гостя. — Извините… не могли бы вы… напомнить…

— Мики.

— Да-да… садитесь, Мики. Пусть он пока побудет там, наверху. Я ведь оставил их комнаты, как есть. Не стал ничего трогать. Потому что — зачем? Мне ведь все равно ничего из этого больше не понадобится. И никому не понадобится.

— Когда вас… гм… — Берл замялся, ища подходящее слово.

— Перевозят? — помог ему Екутиэль. — Сегодня, ближе к вечеру.

Он помолчал, рассматривая свои руки, потом обвел взглядом гостиную. Это был взгляд хозяина, гладко скользящий по знакомым до мельчайшей неровности стенам, слегка спотыкающийся — вот, руки так и не дошли… — о столь же знакомые трещинки и ему лишь одному известные изъяны. Через открытую балконную дверь виднелся сад с молодыми еще плодовыми деревьями, кусок газона, свернувшаяся кольцами змея поливочного шланга и детский трехколесный велосипед. За окном шевельнулся разомлевший от жары сквознячок, сдул с куста бугенвилии несколько красных сухих лепестков, лениво покрутил их между картонными коробками и снова, высунув язык, улегся на коврике у входа.

— Вот… — сказал Екутиэль, указывая на лепестки. — Бугенвилия… мусор.

Берл не понял, что он имеет в виду, но на всякий случай кивнул. Хозяин хлюпнул горлом и откашлялся. Он явно хотел о чем-то рассказать, но сразу не смог и справился только со второй попытки.

— Соседи… соседи всегда говорили, что не стоит сажать бугенвилию, особенно у входа. От нее ведь всегда столько мусора. Сами видите: вот и вот… вечно сыпет то лепестками, то листьями. Не наметешься. Повсюду лепестки, лепестки, лепестки — на дорожке, на газоне, в гостиной… все время. Я как-то, давно еще, сказал Гили: «давай, вырубим этот куст… или пересадим… зачем тебе столько мусора?» Знаете, что она ответила? «Томер, это не мусор, это цветы. Нам с тобой все эти годы, как молодоженам, под ноги цветы бросают, а ты еще чем-то недоволен?» И я подумал: «А ведь действительно так…»

— В этом вся Гили. Она всегда умела увидеть цветы там, где многие видели один лишь мусор. «Как молодоженам»… мы так с ней и жили — как молодожены, и не только из-за этой бугенвилии. Она была необыкновенной. Она была королевой, Мики. Мне так повезло, так повезло… — подбородок у него снова задрожал. — Извините.

— Тяжело было собираться? — спросил Берл, чтобы сменить тему. — Столько надо всего упаковать, правда? Не зря говорят, что один переезд равносилен трем пожарам.

Томер Екутиэль поднял голову и посмотрел на Берла так, будто увидел его впервые.

— Это не переезд, — сказал он. — Это вырубание, господин Мики. Даже не выкорчевывание — вырубание. Я не говорю, что никто не уезжал из Гуша прежде. Конечно, уезжали. Люди перемещаются поближе к работе, к учебе, к внукам, разводятся, делят имущество… по-всякому случается. Но когда решаешь сам — это совсем иначе. Сначала долго готовишься, иногда даже бессознательно, отвыкаешь от всего этого… и наоборот, привыкаешь к мысли о переезде, да еще двадцать раз меняешь решение, сомневаешься… ну, вы понимаете. И это неспроста — тем самым человек как будто сам себя окапывает со всех сторон, аккуратно, тщательно, чтобы корни не повредить. Понимаете? Он не просто переезжает — он сам себя пересаживает, как дерево.

— А кроме того, у него всегда есть возможность вернуться, если вдруг выяснится, что он все-таки слишком много оставил в этой земле… такое, без чего не выжить. Но даже если он в итоге не возвращается никогда — одна такая возможность уже придает ему сил. Он как бы знает, что где-то все это есть, вот это… — он обвел рукой гостиную и сад за окнами. — Комнаты, в которых он жил, потолки, в которые он глядел, деревья, которые он сажал, запахи, звуки… все это. Даже если это уже принадлежит другому… это есть!.. есть!..

— А нас вырубают, господин Мики. Топором и бульдозером… — Екутиэль вздохнул. — Многие здесь меня осуждают за то, что я согласился. У нас ведь, знаете, почти никто не собрался. Люди продолжают жить, как жили… будто ничего не происходит, будто никто завтра не ворвется в дом, чтобы выволочь их оттуда силой. Если вы сейчас пройдете по соседям, то не увидите никаких ящиков и коробок. Увидите, как они сидят за столом всей семьей и обедают. А в духовке печется пирог, на стенках висят фотографии, собака дремлет на ковре, и в хозяйственной пристройке шумит стиральная машина. И точно так же будет завтра, когда ворвутся.

— И они правы: тот, кто верит, тот обязательно надеется до последней минуты. Пока не схватят за руки, за ноги, чтобы тащить в автобус. А я вот, как видите… — он снова вздохнул. — У меня просто нету сил. Я очень устал… очень… я не могу. Может, потом мне станет еще хуже… я имею в виду — от того, что согласился… может, нужно было бы напрячься именно сейчас, чтобы потом страдать поменьше… но я не могу напрячься, понимаете? Нету сил…

Томер Екутиэль спрятал лицо в ладони и замолчал. Молчал и Берл. Какой ответ он мог дать этому человеку, чем помочь? Не было таких слов на земле и помощи такой тоже. Через балконную дверь он вышел на террасу, прикрытую от солнца решетчатым навесом с вьющейся по нему виноградной лозой, и дальше, по газону, в ухоженный сад. Здоровые молодые деревья доверчиво качнули ветвями навстречу гостю. Это лимон, а вот клементина. Слива отработала свое весной, три месяца назад и теперь отдыхала, а вот высокий гранат трудился вовсю, согнувшись чуть ли не до земли под тяжестью незрелых еще плодов. Им бы еще набирать солнца, воды и таинственных земных соков, им бы еще тяжелеть, краснеть скуластой гладью щек — до конца сентября, до сбора урожая благодарными людскими руками… Но нет, не дожить им до сентября… ни им, ни наивному в своем усердии дереву, ни старательной сливе, ни жестколистому лимону, ни пушистой клементине. Все умрут через несколько дней под бульдозерным ножом, умрут без стона, без крика… разве что вздохнут напоследок, перед тем как упасть на усыпанную обломками землю, на вывороченный гусеницами газон…

Берл поднял глаза, увидел в окне второго этажа Кольку и помахал ему рукой. Колька смотрел прямо на него, лицо его было удивительно спокойно, даже бесстрастно. Он не ответил Берлу; скорее всего, он просто не замечал его, как не замечал сада, домов вокруг, армейских грузовиков на обочине главной улицы. Здесь, в комнате Вики, время текло в другом измерении. Здесь и в самом деле все осталось нетронутым с того теплого июньского вечера, когда она, с сожалением отбросив книжку, выбежала на нетерпеливый зов матери. Колька будто слышал, как Геля кричит снизу, от машины: «Вика, ну, теперь тебя ждать? Все уже сидят!» Кричит по-русски, чтобы было понятно и ему, Кольке.

И Вика отрывается от книжки, ищет, чем бы заложить, и, не найдя, просто кладет ее, раскрытую, обложкой вверх, чтоб потом долго не искать, и сбегает по лестнице, на ходу выкрикивая веселые оправдания: мол, я уже давно готова, только вас и ждала, так что не надо с больной головы на здоровую. А Геля притворно хмурится и, садясь за руль, ворчит, что, мол, могла бы и помочь матери, чем сидеть у себя, уткнувшись в книжку, а девчонки привычно ссорятся, кому из них сидеть впереди, потому что никому не хочется утирать нос и поднимать упавшую соску самой мелкой, и только самая мелкая сидит молча, вращая круглыми Гелькиными глазищами, до поры до времени довольная всем и всеми, без исключения.

Но переднее сиденье, как всегда, достается Вике, и они, наконец, отъезжают, фырча выхлопной трубой в звенящей послеполуденной тишине пустого поселения, отъезжают, чтобы не доехать, чтобы навсегда остаться здесь, в этом доме, в этой комнате, в этой раскрытой книжке на этой кровати. Конечно, они здесь, сейчас, в эту минуту. Колька отошел от окна. Буквы на книжке совсем не походили на буквы, и можно было только удивляться тому, что его собственная дочь способна читать такие заковыристые вещи. Вот уж действительно поразительные сюрпризы…

Колька усмехнулся, покачал головой. Во всем остальном комната выглядела в точности так, как должна выглядеть комната тринадцатилетней девочки. Постеры с Леонардо ди-Каприо и Джонни Деппом на стенах, пришпиленные булавками детские рисунки, фотография школьного класса в рамке. Еще одна фотография — на столе, под стеклом. Вся семья в сборе. Геля стоит, держа на руках младшую, волосы выбиваются из-под платка, глаза смеются, улыбка от уха до уха. Вика рядом, прижимается к плечу. Томер сидит на корточках, обняв двух других девочек обеими руками, смотрит выжидательно в объектив выставленной на автоспуск камеры. Сейчас щелкнет затвор, и он облегченно скажет: «Все, получилось, можете расходиться…»

Здесь он выглядит намного моложе того потного мужика с седой прядью, который ждет сейчас внизу, там, в гостиной. Кто из них реальнее — тот или этот, на снимке? Конечно, тот. Зато про Гельку и девочек можно не сомневаться: уж они-то тут, живые и смеющиеся, такие счастливые, что при одном взгляде на них хочется улыбаться. Гелечка-то совсем не изменилась за эти годы. Такая же красавица, ничуть не потяжелела… разве что глаза поспокойнее, без прежних сумасшедших чертей в глубине зрачков. А Вику он уже любит, едва увидев… собственно, такой он ее себе и представлял. Вылитая Гелька, хотя… есть что-то и от него. Колька взял со стола зеркальце на ручке и сверил свое отражение с фотографией дочери. Ну да! Вот, к примеру, рот… его рот… и правое ухо оттопырено. Он улыбнулся. Вика…

— Коля! — крикнули снизу. — Слышь… Коля! Спускайся, а? Уже звонили, сейчас приедут перевозить, минут через пять. Хватит, поехали! Ты уже час без малого там сидишь. Спускайся!

— Да-да, сейчас… — Колька осторожно положил зеркальце на место и вышел из комнаты. — Действительно, пора.

Он точно помнил, что до прихода сюда у него имелся довольно четкий и логичный план действий, план будущей жизни, в которой данный визит играл весьма второстепенную, информативную роль. Как говорит эта старушка из дома престарелых: конечно! Он даже, помнится, сомневался, стоит ли ехать сюда вообще, и если решил в конце концов поехать, то только для того чтобы, во-первых, заявить о своем существовании в плане будущего общения с Викой, а во-вторых, посмотреть на нынешнюю Гельку, убедиться, что она не стала сороконожкой или чем-нибудь там еще, причем без особого влияния ее нынешнего облика на его дальнейшие действия, которые должны были заключаться в… в чем же?..

А, ну да! Напиться с Кацо, который получался во всей этой истории самым замечательным и безотказным другом из всех, какие только могли топтать землю с тех пор, как были созданы ноги. Да-да, напиться, потом в отель, потом в аэропорт, а потом домой, домой… ага… а там уже посмотрим. Вот он и план. Конечно. Он кивнул вставшему с дивана хозяину, отдаленно напоминающему того, озабоченного автоспуском молодого мужчину с фотографии наверху. Он вышел вслед за Кацо, сел в машину, пристегнулся и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно.

— Коля? — позвал его Кацо с некоторой тревогой в голосе. — Ты как?

Колька улыбнулся.

— А знаешь, Кацо, она почти не изменилась. Странно, да? Все-таки четырнадцать лет…

Берл покачал головой и развернул машину в направлении выезда на главное шоссе. Навстречу им по узкой, будто съежившейся улице уверенно пер мощный грузовик с контейнером на спине. «К Екутиэлю…» — подумал Берл, уступая дорогу.

Глава 10

— Вы багаж сами укладывали?

Колька недоуменно посмотрел на свой тощий рюкзак. Тоже мне, багаж…

— Сам.

Девушка из службы безопасности аэропорта открыла было рот для дальнейших расспросов, но опытный Берл опередил ее.

— Укладывал дома, с тех пор глаз с него не спускал, никому не препоручал, ничьих передач не брал, никакого оружия и ничего похожего на оружие с собой не имеет, — скороговоркой выпалил он и продолжил с той же интонацией. — Неженат, в меру красив, в меру богат, хотя и несколько глуповат, гланды вырезаны в детстве…

— Хватит… — с улыбкой кивнула девушка. — Такие подробности меня не интересуют. Проходите.

— А зря… — назидательно проговорил Берл, беря Кольку под руку. — Неженатые безоружные пассажиры с мирными рюкзаками по нынешним временам на дороге не валяются.

Они зарегистрировались у стойки и прошли в зал отправления.

— Слышь, Кацо… — неловко сказал Колька. — Ты не провожай меня дальше. Ты мне и так… в общем, я даже не знаю, как и благодарить… глуповат, ты же сам говоришь. Короче, если что надо будет…

— Ладно… — ухмыльнулся Берл. — Наших с тобой счетов на двадцать спецназовских жизней хватит. А если обычными жизнями считать, то и вовсе на небольшую страну потянет. Я тебе звякну при случае, хорошо?

— Давай. Спасибо тебе.

Они обнялись. Колька подобрал рюкзак и двинулся к паспортному контролю. Берл смотрел ему вслед. Он не привык к роли провожающего — обычно провожали его. Перед тем, как окончательно скрыться за стенкой, отделяющей обладателей билетов в небеса от приземленных пешеходов и автомобилистов, Колька обернулся и помахал рукой. Берл ответил тем же, с удивлением отметив некоторое неудобство в области грудной клетки, словно кто-то несильно, но чувствительно сжал его сердце. Он сердито дернул плечом, и сердце, трепыхнувшась, высвободилось, но зародившийся от всей этой суеты воздушный пузырь поднялся вверх по трахее и застрял где-то в районе горла.

Что за дела… Берл сглотнул дурацкий комок и решительно направился к выходу из терминала, к машине, на автостоянку. Радоваться надо, а не горевать. Дело сделано, разве не так? Следствие закончено, забудьте… А все-таки привязался он к этому странному парню — вон как заныло! Что верно, то верно — напарник из Кольки оказался классный по всем статьям. Понимал с полувзгляда, с полувздоха. Оттого-то, наверное, и молчать с ним можно было сутками без всякой неловкости. Садясь в машину, Берл усмехнулся: да уж, разговорчивым этого приятеля не назовешь. Он включил радио, крутанул ручку настройки. Радио присвистнуло, крякнуло, помолчало и наконец выдало торжественным глубоким голосом:

«…с тобою; и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в землю эту, ибо Я не оставлю тебя, доколе не сделаю того, что Я сказал тебе. И пробудился…»

«Нет уж, — вздохнул Берл и крутанул дальше, на музыку. — Давайте-ка лучше что-нибудь полегче…»

Но музыка не помогала. Его не покидало тяжелое чувство, которое можно было бы назвать чувством утраты, если бы к этому имелись хоть какие-нибудь серьезные основания.

— Что? — спросил сам себя Берл. — Ну что? Ну что ты выдумываешь на пустом месте? Да что с ним станется, с твоим драгоценным Колькой? Вот уж, действительно, парадокс: почти четыре недели ты не мог дождаться окончания этой безнадежной эпопеи, и вот теперь, когда она столь успешно завершилась, ты с похоронным лицом и с комком в горле сидишь, не включая двигателя, в машине и куксишься, как последний дурак! Почему?

— Гм… ну, слово «успешно» тут не очень подходит…

— А почему нет? Еще как подходит! Разве вы не прошли до конца по уже почти невидному следу, разве не раскопали все ответы?.. все-все-все, до самых последних, самых мелких деталей? Прошли, раскопали.

— Это да, это точно… но Колька, Колька… ты же знаешь, что это за чувство, ведь знаешь, правда? И не надо врать самому себе, бижу, ох, не надо…

Берл снова вздохнул и выключил радио. Конечно, он прекрасно знал это чувство, вернее предчувствие. Сколько раз, прощаясь с товарищем на улице, за столиком кафе, в телефонном разговоре, он испытывал это внезапное стеснение в груди, ощущал этот комок, выдавливаемый из сердца вверх, к основанию языка. И каждый раз этот знак означал одно и то же: больше они не увидятся никогда. Никогда. Вот сейчас товарищ уходит, исчезает в толпе, вскакивает на подножку автобуса, закидывает за спину рюкзак, вешает трубку на другом конце провода… и все… все!.. уходит, чтоб не вернуться, погибнуть, исчезнуть в крутящемся водовороте небытия. И в каждый такой раз Берл приподнимался на стуле, делал шаг вдогонку, нечленораздельно мычал в ответ частым телефонным гудкам — остановить, задержать, не отпустить. И каждый раз отпускал — потому что не видел никаких разумных причин для тревоги — ни одной, даже самой завалящейся, ничего, кроме дурацкого суеверного предчувствия, над которым можно было только посмеяться, как и положено смеяться над дурацкими суевериями, но у которого имелось одно неприятное качество: оно всегда оказывалось безошибочным. Всегда.

«Так… — подумал Берл. — Но даже если и так, то что в этом такого страшного сейчас, в случае с Колькой? Если твое предчувствие действительно утверждает, что вы больше никогда не увидитесь, то причиной тому может быть не только смерть. Что он — на войну отправляется, твой Колька? Нет ведь, все свои войны он только что завершил, с твоей, кстати, помощью. Ему теперь не угрожает ровным счетом ничего, а значит, и смерть тут ни при чем в этой вашей намечающейся вечной невстрече. Вы просто закончили совместные дела, вот и все. И ничего другого. Ты будешь жить своей солдатской жизнью, пока не убьют; он будет тихо сидеть на своей вышеградской автостоянке, пока не сопьется… каждый из вас будет отныне катиться в свою собственную лузу по своей собственной, отдельной траектории. Они уже не пересекутся, эти траектории. Оттого и предчувствие. Ну?»

Да, определенная логика в этом рассуждении присутствовала. Ну и слава Богу. Берл тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и повернул ключ в замке зажигания. Теперь оставалось только вернуть эту прокатную тачку — последнюю свидетельницу их долгих метаний между Хайфой и Беер-Шевой. Через два часа у него была назначена встреча с Мудрецом в Иерусалиме. Колька к тому времени уже взлетит.

Колька прошел паспортный контроль. У девушки-пограничницы в будке были длинные волнистые волосы, как у Вики… как у Гели… Теперь он думал о них вместе, сразу и о той, и о другой, будто они стали одним неразделимым существом. До посадки оставалось еще больше часа. Вдоль длинного коридора, ведущего в сторону посадочных ворот, тихонько урча, двигалась лента эскалатора. Колька ступил на нее, бросил рюкзак под ноги и стал разглядывать аэродром, неторопливо проплывающий мимо за стеклянной стеной. Все шло как надо, согласно плану. На душе у него было легко и пусто до звонкости.

Они провели с Кацо два прекрасных вечера в Тель-Авиве. Два — потому что решили, что, чем лететь на перекладных, лучше подождать сегодняшнего прямого белградского рейса. Хотя и с перекладными тоже подошло бы, о чем Колька и заявил сразу же. Но Кацо настоял на своем. Вообще после их визита в Гуш Катиф он обращался с Колькой, как с фарфоровой вазой. Ну и ладно… хотя Кольку такое отношение немного смешило, спорить он не стал. Какая разница? Торопиться все равно теперь некуда. И если это может доставить удовольствие другу, то отчего бы не уступить?

Сидя на террасе рыбного ресторанчика в Яффском порту, они молча смотрели в неприветливую глухоту моря и думали каждый о своем. И море тоже смотрело на Кольку тоскливым взглядом хищника, упустившего поживу для своей бездонной утробы. Не в силах долго вынести этого взгляда, Колька отводил глаза вправо, где виднелась, бархатная в ночи, дуга тель-авивской набережной, с воткнутыми в нее искрящимися булавками небоскребов и бриллиантовой рассыпью фонарей. За ней краснели навигационными огоньками трубы электростанции. Далее, вплоть до ярко освещенной герцлийской марины, чернел глухой провал пляжей Тель-Баруха. Где-то там ждет своей смерти уцелевшая Люська. Ждет, от ножа ли… от печени ли… да все никак не дождется. Ну не смешно ли, что при этом именно она выжила, единственная из всех? Кто просит, тому хрен нальют, а кто не просит — тому пожалуйста!

И Колька наливал снова и пил, пьянея странно, так, как не пьянел еще никогда. Звонкая пустота по-хозяйски устроилась у него в голове и сразу же оградила себя скорлупой, достаточно прочной, чтобы не пропускать через себя ничего постороннего. Водка скатывалась по этой скорлупе, не проникая внутрь, но зато многократно обостряя внешнее восприятие. Пьяный Колька с опаской посматривал на черную, угрожающую трясину моря. Он посмеивался и плакал одновременно. Слезы текли по улыбающимся щекам, капали в рюмку с водкой и немедленно возвращались внутрь посредством глотка, чтобы там, внутри, стечь по глухой скорлупе и снова вернуться через глаза в рюмку.

Кацо молча посасывал рядом свой коньяк. Колька поначалу все пытался объяснить ему свою благодарность, но у него ничего не выходило, потому что он не знал, где теперь находятся все осмысленные слова. Прежде они размещались внутри, в голове, там, где нынче звенела одна пустота в своей прочной, непроницаемой скорлупе. Оставалось надеяться, что Кацо поймет без слов, как всегда. Колька подмигивал другу и знаками предлагал ему щелкнуть по Колькиному темечку, по Колькиной скорлупе, чтобы услышать ее звон, звон, звон… но Кацо лишь печально покачивал головой и подливал водки к слезам, и круговорот продолжался и продолжался.

А потом море вдруг стало наползать на набережную, подбираться к рюмке, да и сама рюмку поплыла, превратившись в лодку, и Колька на всякий случай закрыл глаза, а когда открыл, был уже следующий день, вернее, вечер и гостиничный номер, и Кацо сидел в кресле, читая местную газету с буквами, похожими на картинки, как в Викиной книжке. Голова на удивление не болела — то ли от чистоты дорогой водки, то ли оттого, что пустоте не свойственно болеть. Ведь боль — тоже какое-никакое, но содержание, а пустота — она на то и пустота, что в ней нет ничего, и боли в том числе. Колька потянулся и хотел рассказать об этом Кацо, но вместо этого замычал, видимо, совсем разучившись говорить, и Кацо, впервые за все время поняв его неправильно, живо поднес на тарелочке сто граммов и огурец, и Колька взял, потому что не пропадать же добру.

Потом они немного отдохнули, посмотрели телевизор, а потом речь вернулась, хотя и в минимальном объеме, а вместе с ней и ночь — в максимальном, и море, и терраса ресторана, и дуга тель-авивской бухты, и качающиеся мачты рыбачьих баркасов, и круговорот слез в рюмке. Правда, на этот раз Колька вернулся в отель на своих двоих и даже сам лег и сам проснулся, и тогда уже сел ждать Кацо, о чем недвусмысленно просила записка, оставленная на столе на случай, если он вдруг забудет вчерашнюю договоренность. Что оказалось очень кстати, поскольку забыть «вдруг» он никак не мог; «вдруг» он мог бы вспомнить, но и это навряд ли — по причине полного отсутствия места в голове, куда можно было бы сложить что-либо, подлежащее запоминанию или, наоборот, забвению.

Хотя, с другой стороны, что-то он все-таки помнил: к примеру, что все идет по плану, что теперь надлежит отправляться в аэропорт, а оттуда — в Белград, а потом, на рейсовом вышеградском автобусе — домой, в будку на автостоянке, а до этого стоит попрощаться с Кацо и желательно найти при этом слова потеплее, потому что другого такого друга у него не было во всей его жизни, и теперь уже, наверное, не будет… да только где их сыщешь, слова-то? Еще он вспомнил про волосы Гели-Вики и о том, что следует немедленно взять в дьюти-фри бутылку потолще и повыше, чтобы слегка поправить здоровье согласно тому же, заранее определенному плану.

Так что помнил он на самом деле не так уж и мало, и это обнадеживало, а пока, стоя на эскалаторе, медленно, но верно везущем его в направлении магазина с бутылкой, Колька просто глазел на аэродромное поле, на самолеты, на желтоватые, утыканные рекламными щитами, газоны, на палящее, но уже безопасное для него солнце и спокойно ждал конца этой бесконечной транспортной ленты. Там, снаружи, за стеклянной стеной коридора, не было и не могло быть ничего интересного. Поэтому Колька сначал отъехал на довольно приличное расстояние, а потом уже понял, что произошло что-то в высшей степени непонятное, причем произошло не просто так, а в прямом и непосредственном следствии от увиденного там, за стеклом.

А случилось-то вот что: треснула скорлупа. Та самая, сверхпрочная, супернепроницаемая, особо устойчивая от слез, водки и воспоминаний. Кольке даже послышался треск; он непроизвольно схватился за голову и оглянулся на соседей. Нет, те вроде бы не слышали ничего особенного. Странно… Но сомнений не было: сквозь образовавшуюся трещину уже хлестал внутрь съежившегося вакуума беспорядочный поток лиц, вещей и событий. Вика, прижавшаяся к Гелькиному плечу, седая прядь потного мужчины, выжженная полоса земли вдоль дороги из Гуша на Кисуфим, открытая книжка на сморщенном покрывале кровати, Леонардо ди-Каприо на стене, широко расставленные ноги в полицейских сапогах… «Сапоги за утюгами… — подумал Колька. — Пироги за… за… за батогами…»

Но почему? Он поскорее оглянулся, стараясь понять, уловить взглядом столь поразившую его картину… нет, поздно. Колька дернулся было вернуться против движения эскалатора… нет, черт!.. мешали идущие навстречу люди. Он оперся рукой на поручень и перемахнул наружу.

— Эй! Эй!

Колька обернулся. Кто-то протягивал ему забытый рюкзак.

— Ах да, спасибо…

«Возьми себя в руки, сейчас же. Вот так.» Он перекинул рюкзак через плечо и медленно пошел назад, впившись взглядом в аэродромный пейзаж за стеклянной стеной. Нет, ничего такого… ни разверстой пропасти, ни ядерного взрыва… Стоп! Вот оно.

Это был обычный рекламный плакат, ничем не выделяющийся в ряду остальных — ни размерами, ни оформлением. Женщина с волнистыми волосами протягивала потенциальному потребителю пластиковый стаканчик не то с творогом, не то с йогуртом. Конечно, она чем-то походила на Гелю, но не настолько, чтобы произвести на Кольку столь сильное впечатление. Что же тогда? Он перевел взгляд на стаканчик… вернее, баночку… да-да, белую пластиковую баночку со слегка отогнутым верхом из фольги. Из-под фольги виднелся собственно продукт, на который и нацеливала свою ложечку женщина перед тем, как бессердечный фотограф отвлек ее от этого занятия. На баночке был нарисован домик с красной крышей и зеленым пятнышком газона вокруг. Поверху плаката шла надпись, гласящая на трех языках: «Вернись домой!»

— Вернись домой… — зачарованно прошептал Колька. — Конечно. Домой. Точнее, в дом. Вернись в дом. В этом-то все и дело. Так просто!

Он сделал нетвердый шаг и тут же наткнулся на какого-то бегуна с чемоданом.

— Смотреть надо! — прошипел бегун и, не оглядываясь, устремился дальше, грохоча по мрамору чемоданными колесиками.

Колька проводил его слегка ошалелым взглядом.

— Вот именно, дядя. Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Смотреть надо. Так просто!

Как это он сразу не догадался? Это ведь стало понятно еще там, в Ганей Ям, в Викиной комнате на втором этаже домика с красной крышей и зеленым газоном вокруг. Они были там, Геля и Вика! Смотреть надо! Их мог не заметить только тот, кто не хотел увидеть. Например, этот сломленный человек, бывший Гелечкин муж. Почему «бывший»? — Да потому, что он ведь сам сказал, что не заходит в те комнаты. Он сам отказался от них, потому и бывший! Какой глупец! Они там, обе, — в воздухе, лелеющем их запах, в вещах, вцепившихся в отпечатки их тел, в стенах, помнящих их тени. В отложенной книжке, в неровно надорванном конверте, в закатившемся под кровать теннисном мячике… там! Там, где полы покрыты чешуей их бесчисленных следов, а потолки — паутиной их вздохов, где двери играют эхом их голосов, их разговоров, их смеха. Они там, и более того… теперь они принадлежат только ему, ему одному, без остатка! Тот человек оставил их, ушел по собственной воле, так что даже не надо будет никого прогонять! Просто вернуться! Вернуться домой… так просто!

Колька тряхнул головой. Скорлупы больше не существовало, и пустоты тоже. В голове стояла необыкновенная, стройная ясность. Теперь он точно знал, что надо делать.

— Что-то забыли? — понимающе кивнула пограничница с волосами, похожими на Гелины.

— Нет, — с улыбкой ответил Колька. — Не забыл — вспомнил.

Перед тем, как выйти из аэропорта, он купил в книжном киоске карту поподробнее и отыскал на ней Гуш Катиф, поселение Ганей Ям и блокпост «Кисуфим».

Автоматические ворота терминала распахнулись перед Колькой, и влажная жара снова, в точности, как и в первый раз, хлестнула его по лицу своей потной ладонью. «Когда это было? — подумал Колька. — Тысячу лет назад? Две тысячи?» Наверно, давно, потому что теперь он уже не шарахнулся от невыносимого зноя назад в кондиционированные чертоги. Он весело цыкнул на жару: «Пугай новичков, мокрозадая!» — и экономно зашагал по тенечку к стоянке такси.

— Эй, эй!.. Господин!..

Колька присмотрелся: из третьей по очереди машины навстречу ему выскочил заполошный пузач в шортах, сандалиях на босу ногу и распахнутой на груди рубашке с коротким рукавом. Уж не тот ли таксист, что вез его из аэропорта в гостиницу? Приветственно размахивая одной рукой, другую пузач сунул в промежность и почесался. «Тот, — окончательно опознал Колька. — Тот самый.»

— Снова? В гости? Дела? — отрывисто выкрикивал таксист, сияя улыбкой от уха до уха. — В Тель-Авив? «Хилтон»?

Схватив Кольку под руку, он потащил его к своей машине, попутно объясняя что-то на иврите возмущенным и недоумевающим коллегам. Колька и рта открыть не успел, как такси уже выруливало из очереди по дороге к выездному шоссе. При этом пузач не прекращал что-то восторженно рассказывать, успевая не только крутить руль, но и одновременно хлопать пассажира по колену, отвечать неразборчивым хрипам рации, переругиваться с грубо подрезанным водителем соседнего «мерседеса» и, конечно же, чесаться.

— Стоп! — решительно отрезал Колька, потеряв наконец надежду дождаться паузы в этом слитном потоке слов и действий своего похитителя. — Мне не нужен Тель-Авив. Понял? «Хилтон» нет!

Таксист замер.

— «Хилтон» нет? — повторил он недоуменно. — Тогда куда? «Дан»?

Колька облегченно вздохнул и достал карту.

— Вот сюда. «Кисуфим». Хорошие деньги.

— Что? — не поверил шофер. — Что? Какой такой «Кисуфим»…

Он свернул на обочину, выхватил из Колькиных рук сложенную в нужном месте карту и ткнул в нее пальцем.

— Здесь?

Колька кивнул.

— С ума сошел? — пузач отнял палец от карты, покрутил им у виска, а затем снова ткнул в карту. — Сюда не пускают, друг. И отелей там уже нет.

— Тысяча баксов.

Глаза таксиста блестнули. Он немного подумал, крякнул и покрутил головой.

— Да не в баксах дело… — сказал он с видимым сожалением. — Туда не проехать. Полиция не пускает. Давай сделаем так: до Офаким я тебя довезу, а дальше — как выйдет. Годится?

Колька прикинул расстояние по карте. От городка под названием Офаким до единственного блокпоста на въезде в Гуш Катиф оставалось километров двадцать пять по прямой.

— Годится. Поехали.

В Офаким их пропустили без проблем. Колька узнал перекресток на въезде в город: он уже побывал тут вместе с Кацо после поездки к бедуину. Тогда здесь гудела клаксонами километровая пробка; «оранжевые» толпы рвались через полицейские кордоны. Теперь же все было пусто и тихо, если не считать несерьезный, человек на десять, пикет демострантов с плакатами и оранжевыми флагами. Они стояли молча и вид имели скорее упрямо-растерянный, чем боевой. Несколько полицейских лениво развалились невдалеке в тени автобусной остановки, не обращая никакого внимания на сломленного противника. Они находились тут без особой надобности, так, на всякий пожарный.

Таксист высадил Кольку на юго-западной окраине городка. Прощаясь, он сунул странному пассажиру полуторалитровую бутылку с водой.

— На-ка, возьми. Нужно больше пить. Все время пить. Пить, понял? — он подкрепил свои слова международным жестом, подергав над приоткрытым ртом кулаком с оттопыренными мизинцем и большим пальцем. — Иначе высохнешь. Смерть. Жарко. Пить.

Колька кивнул, взял бутылку и, не оглядываясь, пошел через поле. Таксист еще некоторое время смотрел ему вслед, задумчиво почесываясь и будто не веря собственным глазам. Затем он сел в машину и пересчитал деньги, чтобы избавиться от неприятного чувства. Но чувство не проходило. Тогда он применил верный способ борьбы со странностями — разозлился. В этой дурацкой стране чего только не навидаешься. Мало нам своих психов, так еще со всего света едут… Он опустил окно, ожесточенно сплюнул вслед ушедшему Кольке и поскорее снова поднял стекло, чтобы зря не гонять кондиционер. Тьфу! Работать надо, вот что. Семью кормить. У них-то, небось, семьи нету, у пидоров. А без семьи чего ж дурью не маяться… Тьфу! Пидоры.

Универсальное ругательство благополучно возвращало свихнувшиеся было вещи на их привычные места; мир снова обретал необходимые простоту и ясность. Таксист удовлетворенно вздохнул и отъехал, одновременно копаясь в бардачке на предмет любимого диска любимой певицы. Ага, вот. «Не зови меня милашкой…» Рабочий день еще только начинался и начинался удачно.

Солнце стояло высоко и жгло с неослабевающей силой. Здесь, на открытом пространстве убранного поля, на поверхности земли не оставалось ни одного клочка, где еще дышали бы влажные соки жизни — одна лишь горячая сухая пыль, растрескавшаяся от невыносимого зноя почва, хрусткая солома и ссохшиеся комки глины. Все живое попряталось глубоко в норы, ожидая темноты, когда можно будет осторожно выбраться наружу в поисках росы и пищи. Колька прошел менее километра, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять безнадежность затеянного им похода. Не здесь и не в эти часы, бижу, как сказал бы Кацо… Это сначала двадцать верст по гладкой местности показались ему незначительным расстоянием. Когда-то в Боснии и в Афгане он совершал переходы побольше, даже бегом. Но, во-первых, выносливость у него была уже не та, что прежде, а во-вторых, подобного пекла там не попадалось ни разу. Еще час такой ходьбы, и он высохнет насмерть, никакой воды не хватит.

Колька глотнул из бутылки, мысленно поблагодарил пузатого таксиста и огляделся в поисках укрытия, где можно было бы переждать в тени оставшееся до вечера время. Нужное направление не предлагало ему ничего, кроме нескольких теплиц далеко на горизонте, зато справа, на окраине Офаким, виднелась кучка вполне приличных деревьев. По местным понятиям это могло сойти даже за рощу. Возвращаться не хотелось — это означало потерю с таким трудом отвоеванных метров, но выбора не было, и Колька свернул в сторону рощицы.

Издали она выглядела необитаемой, но приблизившись, Колька обнаружил под деревьями группу «оранжевых» — человек десять. Между собой они говорили по-русски и как-то сразу признали в подошедшем белобрысом мужчине с рюкзаком попутчика и единомышленника — просто потому, что на полицейского он не походил совсем, а кроме «оранжевых» и полицейских в этом месте в такую жару не мог оказаться никто. Он лег в спасительную тень на землю, усыпанную длинными мягкими иглами и закрыл глаза.

Голоса рядом звучали ровным убаюкивающим гулом. Прислушиваться не хотелось, да и не имело смысла: навряд ли он мог бы понять суть этой чужой и странной разборки. Перед ним был один из многих осколков разбитой армии, с самоубийственным упорством продолжающий давно уже проигранную войну. Зачем они это делали? Колька недоуменно разглядывал этих «солдат» — немолодых, смертельно усталых и большей частью не выглядевших слишком здоровыми людей. Что заставляло их находиться здесь, в обжигающем пекле взбесившегося августа? Что мешало им вот прямо сейчас оправиться домой, к детям и внукам, в прохладу кондиционера, к холодному душу, к обеду, креслу, дивану, телевизору? Почему вместо этого они обливались потом здесь, под деревьями, с трудом отвоевывая кислород у раскаленного суховеем воздуха?

Через несколько часов стемнеет, они поднимутся, кряхтя и жалуясь на больную спину, и пойдут вперед, к заранее известному концу. Пойдут, страдая от одышки и с трудом передвигая отвыкшие от ходьбы ноги. Пойдут, не имея ни малейшего шанса против уверенной, регулярной, продуманной силы, против густого оцепления из патрульных джипов, мотоциклистов и вертолетов, вооруженные лишь гордостью и упрямством, неся свое поражение наперевес, как бедное старое копье, — против торжествующей вражеской победы, выезжающей им навстречу на стальных танковых гусеницах.

Зачем? Судя по разговорам, они и сами-то этого не знали. Каждый говорил о своем. Кто-то, начиная борьбу, всерьез верил в победу и теперь, когда всякая надежда на успех оказалась потеряна, просто продолжал движение по инерции, замкнувшись в угрюмом озлоблении. Другие искали виноватых, снова и снова анализируя проигранное сражение, вычисляя просчеты и просчитавшихся. Третьи надеялись на чудо, все это время, — и с самого начала, и даже теперь, вопреки очевидности. Четвертые уже давно смирились с поражением, но не хотели уходить, оставлять товарищей…

И все же существовала какая-то сила, объединяющая это разнокалиберное многоголосье мотивов в один слитный боевой кулак. Сила, которая привела их сюда — каждого поодиночке, согласно его собственной свободной воле, без повестки и мобилизации. Сила, которая поддерживала и вела их все это время, которая поднимет их и сейчас, с наступлением темноты, и снова поведет за собой — вперед, вперед, в безнадежном стремлении, выраженном случайным, бессмысленным словом: «Кисуфим». Поднимет и поведет несмотря ни на что. И перед огромной величиной этой нерассуждающей, победительной силы равно терялись их персональные малозначащие страхи, болячки, личные эгоистические расчеты, умные анализы и глупые суеверия. А взамен эта сила дарила им замечательное чувство приобщения к самой крайней, сияющей чистоте, какую можно сыскать только в таком бескорыстном, на грани бесцельного, служении.

Рощица оказалась частью офакимского парка; в ней была вода. Дождавшись сумерек, Колька наполнил опустевшую бутылку и сел ждать ухода «оранжевых». Он не хотел идти с ними вместе, справедливо полагая, что это может только помешать ему добраться до блокпоста. В восемь его соседи стали собираться, несогласованно и суматошно, каждый сам по себе. Процесс сборов занял не менее часа, и Колька уже начал терять терпение, когда они, наконец, тронулись в путь, светя фонариками и огоньками сигарет, поминутно останавливаясь для споров о направлении и время от времени возвращаясь бегом за забытыми вещами.

Он выждал еще с полчаса, прежде чем отправиться самому. Ночь почти не принесла прохлады; ветра не чувствовалось совсем, воздух жег легкие. Кольке казалось, что он движется по раскаленному противню гигантской печи. Он старался расходовать воду как можно экономнее, но тем не менее то и дело приходилось подносить к губам бутылку. Вокруг простирались поля, большей частью убранные, хотя иногда попадались и участки с поникшими, уставшими от зноя подсолнухами. Там работал ночной полив, но, судя по острому запаху канализации, для питья эта вода не годилась. Над головой висели крупные звезды. Колька шел, ориентируясь по ним и вычисляя расстояния по скорости собственного движения. Идти было нетрудно: плоская, как стол, местность изобиловала вспомогательными грунтовыми дорогами. Если бы не жара, то прогулку можно было бы даже назвать приятной.

Время от времени ему приходилось сходить с дороги, а то и менять маршрут, чтобы обойти очередную группу «оранжевых» или армейский патруль на джипах. «Оранжевые» передвигались пешком, небольшими, шумными, издали заметными группами. Шли, перекликаясь или громко увещевая друг друга на предмет необходимости соблюдения строжайшей тишины. Обнаружить этих горе-конспираторов не составляло никакого труда. Но их было много, а потому по всей равнине шла непрерывная игра в кошки-мышки. Кольку это все мало касалось. Пусть себе играют, если скучно. В конце концов, сам он не чувствовал себя ни кошкой, ни мышкой.

Около двух часов ночи у него кончилась вода, но страдать от жажды не пришлось: почти сразу же Кольке подвернулся явно обитаемый сарайчик, рядом с которым стояла питьевая бочка на колесах. Он наполнил бутылку, напился, а потом с наслаждением сунул голову под открытый кран. Из сарайчика высунулся на шум растрепанный рабочий-таиландец, посмотрел ошалело: кого это, мол, сюда могло занести? — да и убрался от греха подальше. Колька усмехнулся: для бедного нелегала любая мышка за кошку сойдет…

В район блокпоста «Кисуфим» он вышел, когда уже начинало светать. Дальше следовало ориентироваться по обстановке. Колька устроился в удобном овражке и принялся наблюдать. Все вокруг кишело людьми в зеленой и голубой форме. Гражданские, если и появлялись, то все больше под конвоем, в качестве нарушителей. Видимо, патрули сгоняли их сюда со всей округи. Здесь же «оранжевых» загружали в специальные автобусы, которые отъезжали по мере наполнения. В одном из автобусов уже сидели недавние Колькины соседи по офакимской роще.

Колька прикинул возможные варианты. По-всякому выходило, что прежде всего необходимо раздобыть форму. Погладить тут кого-нибудь по голове — сам отдаст… вон их тут сколько слоняется, дурачков. Он стал оглядываться в поисках подходящего «клиента».

— Эй!..

Это ему, что ли? Колька обернулся. Точно… К нему направлялись двое солдат в темно-зеленой форме с автоматами на изготовку. Он вздохнул, кляня себя за неосторожность. Более прятаться не имело смысла. Эх… ну зачем он полез сюда сразу? Ну что было не дождаться следующей ночи?.. Передневал бы где-нибудь, а потом… эх, все беды от торопливости. Он поднялся из своего овражка, демонстрируя пустые ладони и готовясь разыгрывать малахольного.

Военные остановились в двадцати метрах от него. Один из них нетерпеливо повел стволом автомата и что-то потребовал на иврите.

— Не понимаю… — развел руками Колька, гадая, поймут ли они его английский. — Инглиш. Или русский. Извините.

— Русский? — второй солдат, кряжистый малый средних лет с круглой славянской физиономией выступил вперед. — Можно и по-русски. Ты кто такой будешь, а? Откуда тут взялся, один и без конвоя? А ну, выходи по одному, руки за голову… вот так… а рюкзачок пока на месте оставь…

Колька, понурясь, сделал несколько шагов навстречу автоматчикам. О сопротивлении думать не приходилось.

— Погоди-погоди… — вдруг сказал кряжистый с интонацией крайнего изумления. — Это ж Коля Еремеев… ну чтоб мне провалиться! Истинный крест — Коля! Колян, мать твою…

Он закинул автомат за спину, по-медвежьи раскрыл объятия и, широко улыбаясь, пошел на недоумевающего Кольку.

— Не узнаешь? Эх ты, Колян… столько соли вместе съели…

— Виталик? — неуверенно предположил Колька, еще не веря своему везению.

— Ну! — восторженно завопил кряжистый, хлопая себя по ляжкам. — Наконец-то признал, мать твою перемать!

Через пять минут Колька уже сидел в кондиционированном вагончике, а его спаситель колдовал над газовым примусом, заваривая кофе и не переставая причитать по поводу неожиданной встречи. Они оба родились и выросли в Волгограде, но познакомились только в Афгане, где служили в одном взводе. Виталик был на год моложе, прибыл с пополнением, и на старшего опытного земляка смотрел снизу вверх, как и положено салаге. Год на той войне шел за десять, не считая того, что Колькин непререкаемый авторитет основывался далеко не на одном лишь стаже.

Впрочем, Виталик за славой никогда и не гнался. Он был из породы ладных, крепко сбитых, себе на уме мужичков, которых в народе именуют хитрожопыми. В компании их обычно недолюбливают, но терпят за неимением формального повода для недовольства. Они никогда не лезут поперек батьки в пекло, зато, как правило, постоянно толкутся где-нибудь поблизости от того батьки, оказывая вожаку мелкие, но частые услуги, приучая его к своей незаменимости и зарабатывая таким образом достаточно высокий статус, а зачастую и возможность решающего влияния. Но влияние само по себе им тоже ни к чему, просто возле вожака всегда сытнее, легче, безопаснее, «лучше», а следовательно, туда и нужно стремиться, в полном соответствии с монументальным жизненным кредо хитрожопых: «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.»

Вернувшись почти одновременно в Волгоград, Колька и Виталик какое-то время крутились в одних и тех же компаниях, но через годик-другой как-то разбежались. Говорили, что Виталик устроился в ОМОН, разгуливает в казенном камуфляже и хвастается хорошими, легкими бабками. А потом с Колькой случилась Геля, и он расстался со всем, что составляло его прежнюю жизнь, включая Виталика. И вот теперь… надо же… Колька покрутил головой, удивляясь изощренной изобретательности судьбы.

— Вот и я говорю! — восторженно воскликнул Виталик, правильно истолковав Колькину мимику. — Думали ли мы, сидя под Кандагаром, что встретимся через двадцать лет на въезде в Газу? Убиться можно… Я тогда и слова-то такого не знал — Газа. И ведь это еще не конец, Колян, ох, не конец…

Он вовремя поймал вспухающий над краем джезвы кофе и ловко наполнил две фарфоровые чашечки. «Каким был, таким и остался, — подумал Колька. — Другие-то, небось, из одноразовых пьют, а у этого фарфор.»

— Настоящий кофе, вареный… — пояснил Виталик. — Местные не варят, ленятся. Бухнут ложку в кипяток и готово. Уроды…

Колька взял чашку. Кофе был и в самом деле хорош.

— Как тебя сюда занесло, Виталя? Ты же, вроде как, по милицейской части пошел?

Виталик витиевато выругался.

— Дурак потому что, — сказал он с досадой. — Сейчас бы уже в майорах ходил. Понимаешь… все тогда куда-то поехали, вся страна. Кто насовсем, кто челноками, а кто на курорты с девками. Да ты знаешь, сам вон уехал. Ну, я и дернулся. Решил — нехрен сиднем сидеть, когда вокруг такое шевеление. Надо искать, где лучше.

— Рыба ищет, где глубже… — кивнул Колька.

— Во-во. Сделал нам паспорта — себе, Нинке и сыну. Менту это просто. В жиды, короче, записались… — Виталик глядел виновато, как солдат, признающийся своему бывшему командиру в собственном позорном дезертирстве. — Представляешь? Тогда про Израиль всякие небылицы плели: мол, пособие дают, жилье и все такое. Ну, я и подумал…

Он ожесточенно хлопнул себя по колену и понизил голос.

— А того не учел, что жиды, они жиды и есть. Уж на что наши хитры, но тут, в Израиловке, они еще покруче наших будут. В России Ваньку-скобаря мылить много ума не надо, а вот попробуй-ка здесь, где все до одного такие же скользкие! Тьфу!..

Колька усмехнулся.

— Ну ты-то тоже не лыком шит. Неужели так никого и не намылил?

— Их намылишь… Нет, конечно, на какие-то бабки я их вставил… — лицо Виталика несколько просветлело. — Хотя бабки, если разобраться, совсем небольшие. По-хорошему, надо было с самого начала отсюда линять. Получить первые пособия и тут же соскакивать. Но у них ведь как закручено, у стервецов: сразу всю пачку ни хрена не дают. По частям цедят, суки, всюду шнобель свой суют крючковатый: где живешь, да что делаешь… Гады…

Он замолчал, вспоминая свои обиды и запивая их горячим кофе.

— Что же ты до сих пор тут делаешь? Сколько лет уже?

— Восемь… — мрачно ответил Виталик. — Прав ты, Колян. Веришь ли, не было месяца, чтобы я домой не собирался. Но тут ведь как… затягивает. Все время говоришь себе: вот это еще сделаю, и тогда уже точно слиняю. Да вот — жалко свои кровные льготы за просто так отдавать. Последний раз думали в мае рвануть. Уже и билеты заказали. А в марте встретил я своего корешка, еще по ОМОНу… да ты его, может, знаешь — Серега Ломов. «Ты, говорит, уже записался?»

«Куда?» — говорю.

«Ты что, — говорит, — с Луны свалился? Набирают части особого назначения. Военная полиция.»

«Не, — говорю. — Я в эти игры не играю. С шахидами воевать себе дороже. Я этого дерьма еще в Афгане наелся.»

— А Лом смеется. «Какие, — говорит, — шахиды? Я ж тебе, — говорит, — русским языком объясняю: особого назначения. Жиды жидов из домов гонят. Были поселенцы, станут выселенцы. И с этой целью, — говорит, — мобилизуют надежные добровольные кадры. И твой, — говорит, — омновский опыт в такой сложной обстановке дороже золота.»

Он хохотнул.

— Самое смешное, что все так и оказалось. Приняли меня сразу, хотя пока и временно. Зарплата отличная, форма, на всем готовом. Страховка. Хотя на фиг она сдалась, страховка — риску-то никакого. Эти мудаки не сопротивляются из принципа. Мол, свои на своих руку не поднимают… — Виталик снова рассмеялся. Смех у него был дробный, как деревянный град. — А какие они мне «свои»? Уж я бы вломил сукам за все-про-все… жаль, не всегда получается.

Колька вспомнил девочку на шоссе и сцепил руки покрепче. Пусть говорит, ничего… слова, они, как вода… стекут, забудутся. Сколько времени ты его не видел? Пятнадцать лет? Шестнадцать? Ну, вот и дальше так будет. Сейчас он тебе поможет и уйдет из твоей жизни еще настолько же, а то и вовсе навсегда. Зачем же тогда откручивать ему башку? — Ни к чему. Нехай себе землю топчет, сволочь хитрожопая… Колька перевел дыхание и тщательно улыбнулся.

— Неплохо устроился, это да.

— Вот и я говорю! — подхватил Виталик. — Может, еще стану я омоновским генералом, кто знает? Не там, так здесь. Рыба ищет, где глубже… Эх, Колян… давай, и ты сюда, а? Вдвоем мы таких бы дел наворочали… Вот вечерком сядем с бутылочкой, обмоем встречу, поговорим. У тебя, я вижу, со временем проблем нету. Да ты не смущайся — мало ли что с человеком случается! Ну, бомжуешь… ну и что? Сегодня бомж, а завтра — морж. Морж — это знаешь что? Морда жидовская…

Он снова зашелся своим дробным деревянным хохотком. «Так он меня за бомжа принял, — подумал Колька, глянув на свою запыленную, местами рваную одежду. — Немудрено, после такой-то прогулки…»

— А чего ж не посидеть, посидим… — сказал он вслух. — Вечерком-то отчего бы не посидеть… Только знаешь, Виталя, есть у меня кое-какое дельце. Там, за блокпостом, в Гуше. Поможешь? Мне бы туда только на полчасика заскочить и сразу обратно.

Виталик поднял на него округленные глаза.

— Ну ты даешь… — протянул он замирающим голосом. — А я уж было подумал… Тут рядом с «оранжевыми», Колян, бомжи тоже крутятся — побираются, да тырят, чего где попадется. Сволочь к сволочи тянется, так сказать. Бывает, запихнешь такого «оранжевого» клоуна в автобус, а вещички-то его где-нибудь на дороге остаются. Ну, санитары леса и набегают… да…

— Так поможешь?

Бывший волгоградский, а ныне гуш-катифский омоновец задумался.

— Я тебя не спрашиваю, зачем тебе туда, — сказал он наконец. — Все равно не расскажешь. А мне и неинтересно: надо, значит, надо. Ты и тогда, в Афгане, мало что рассказывал… Трудно в Гуш сейчас попасть, Колян, даже в форме. Меня, к примеру, тоже просто так не впустят. Трудно, но можно. Скоро туда бульдозеры повезут, дома ломать… В общем так: ты пока тут посиди, а я сбегаю, проверю кое-что. Лады?

Глава 11

— Я так и думала, что ты меня найдешь… — Геля улыбнулась и нежно провела кончиками пальцев по его щеке. Кольку всегда сводила с ума эта ласка, начинающаяся с водопада легких касаний на затылке, а потом ручьем сбегающая на висок, и по щеке — вниз, к губам, и, перевалив через обрыв скулы, — к шее. Даже сейчас, во сне, он почувствовал ее физически, на уровне счастья, вместе с острым, щемящим сознанием того, что это все-таки сон, а наяву такого не будет уже больше никогда, никогда. И это невозможное, одновременное сочетание счастья и отчаяния до боли скрутило ему душу в разные стороны, как выжимаемую тряпку в красных распаренных руках прачки. И он даже слегка застонал от этого… потому что ведь даже тряпка скрипит, когда ее выкрутить до грани разрыва.

— Не надо, милый, — сказала Геля. — Лучше посмотри, какое красивое сегодня море…

Колька посмотрел и увидел море, то самое, коварное людоедское море, которое чуть-чуть не сожрало его совсем недавно, и он хотел предупредить Гелю об опасности, о том, что ни в коем случае нельзя заходить в воду, а лучше даже не смотреть в ту сторону, потому что никогда не знаешь, какую штуку выкинет этот старый опытный убийца. Но слова отказывались выходить из открытого рта, непонятно почему — ведь язык шевелился и гортань напрягалась, но звука не было, не было, как в заглушенном телевизоре.

— Какой ты все-таки молчун у меня, — сказала Геля и повернулась, и сделала шаг к морю.

А Колька все никак не мог вымолвить ни слова, и счастья уже не было, одно отчаяние и страх за Гелю, и это тоже по здравом размышлении выглядело невозможным, потому что как можно бояться за женщину, которой уже нету в живых? И тогда он попытался остановить ее силой, но для этого нужно было хотя бы сделать шаг, всего один шаг, пока что — один, но и это было совершенно невозможно из-за внезапно отяжелевших и в то же время каких-то ватных ног. Он пытался изо всех сил и все равно не мог, а Геля уже уходила от него, стремительная и легкая, и он снова посмотрел на море, но моря уже не было, а вместо него стоял строй полицейских в голубой форме, а впереди строя — улыбающийся Игорь Синев с ножом в руке.

И тогда Колька подумал, что с такими ватными ногами у него нету никаких шансов в драке, что нужно срочно убегать, спасать Гелю, и вдруг с облегчением обнаружил, что они и в самом деле бегут, взявшись за руки… только Геля вдруг превратилась в Вику, его тринадцатилетнюю дочку, которую он знал только по фотографии, знал, но немного забыл ее лицо и теперь не был уверен — действительно ли это Вика или виденная им на шоссе девочка-демонстрантка с волнистыми волосами и оранжевой лентой на запястье.

Они бежали, и он все с тем же смешанным чувством счастья и отчаяния сжимал в кулаке ее тонкую кисть и шарил глазами по туманному пространству сна в поисках какого-нибудь укрытия, и наконец увидел его — тот самый овражек рядом с блокпостом «Кисуфим», чересчур ненадежный, чересчур мелкий, но другого все равно не было. И уже там, в овражке, прижимая к себе скорчившуюся Гелю… или Вику?.. — не имея времени разглядеть — Колька услышал мерный и сильный грохот наступающего моря. Грохот шел со всех сторон, и, поняв, что теперь уже не спастись, он приподнялся, надеясь умереть первым, чтобы только не увидеть Гелиной гибели, еще более страшной оттого, что она уже однажды произошла.

— Эй!.. — крикнуло море. — Выходи! Эй!.. Как тебя? Эй!!

Колька открыл глаза. Он лежал за сиденьями в кабине грохочущего бульдозера.

— Проснулся? Ну ты даешь… — бульдозерист оскалился, показав два золотых клыка и снова отвернулся на дорогу. — Как прилег, так сразу и отрубился. Бревно бревном, честное слово. Но теперь хватит, будешь меня развлекать. Переходи вперед, дядя. Теперь можно, блокпост проехали. Переходи, говорить будем, а то скучно. Путь у нас далекий. Пока эта зверюга доедет…

Облегченно вздохнув, Колька стряхнул с себя остатки сна. Привидится же такое… Он залег за сиденья сразу же после того, как Виталик сторговался с бульдозеристом о цене «экскурсии» — сто долларов в оба конца. Мощный двигатель мерно урчал под ногами, кабина слегка вибрировала.

— Вылезай, что ты там сидишь? — снова крикнул водитель. — Тебя, вроде, Коля зовут, да? А я — Барух. Меня еще «Бухарским Медведем» называют. Может, слышал?

— Нет, — сказал Колька, перелезая вперед. — Не приходилось. Хотя в Бухаре бывал. Давно, правда.

— Да ну? — обрадовался Барух. — А я вот не бывал. Мы из Коканда. Меня сюда в десять лет привезли, не успел. Надо бы сейчас съездить, да денег нет. Вот твои сто баксов отложу, если не пропью.

Он подмигнул и засмеялся. Росту в «Бухарском Медведе» было еще меньше, чем в Кольке; маленький, бритоголовый, лет тридцати, с круглыми косящими глазами и обильной волосней на руках и на груди, он походил скорее на шимпанзе. «За что ж тебя медведем-то окрестили? — подумал Колька. — Для смеху, что ли?»

— Так что никакой я не «бухарский», — заключил водитель и вытер пот с лица, захватывая короткопалой пятерней всю его небритую плоскость. — А вот с «медведем» не поспоришь…

— Почему не поспоришь? — не удержался Колька.

— Чего?.. — Барух изумленно скосил на него карий сумасшедший глаз. — Да вот же он, медведь!

Он похлопал по приборному щитку.

— «Катерпиллар» Д-9, бронированный вариант! 60 тонн веса… больше похоже на динозавра, тут ты прав. Сколько весит динозавр? Не знаешь? И я не знаю. У нас в армии эту штуку называют «Дуби», медведем. Ну и меня вместе с ним, заодно. Бухарский Медведь!

Барух гордо осклабился. Бульдозер медленно полз по пустому шоссе. Впереди в тусклой щели бронированного оконца покачивалась чудовищная спина предыдущей машины. Колька прикинул скорость: она была чуть больше пешеходной — шесть-семь километров в час. Но спасибо и на этом. «Феррари» ему все равно не предлагали.

— А я ведь даже бульдозеристом никогда не был… — удивленно проговорил Барух. — Я отчаянный. Со мной в армии никто связываться не хотел. Чуть что — в самоволку. Во время срочной службы из тюряги не вылезал. Военный судья мне так и сказал, когда меня к нему в четвертый раз привели: «ЦАХАЛ, говорит, сделал ошибку, мобилизовав такого фрукта, как ты!» А я ему: «Ошибку надо исправлять, Ваша честь!» Так и сказал: ошибку надо исправлять!

Он фыркнул и махнул рукой.

— Какое там! Не освободили… так и оттрубил при складе три года. Тоже мне, служба! И потом на сборы не ходил. С полицией домой приезжали, из-под кровати вытаскивали… — не ходил и все тут! Я лучше в тюряге посижу, чем на вашем сраном складе… или в будке сторожевой, как собака! Я похож на собаку? Нет ведь, правда? Я и на медведя-то не похож, а уж на собаку — тем более.

— Ну вот… а потом как-то совсем работы не стало. Я по химчистке тогда работал, у родственника. А родственник возьми да разорись. Вчистую пролетел. Да еще и с долгами. В карты все спустил, гад. Ну, я и загрустил. Семью-то кормить надо. Жена как раз второго родила, тоже без работы. Тоска… — Бухарский Медведь печально покрутил своей круглой головой и зацокал языком, что, видимо, должно было изобразить крайнюю степень тогдашней тоски. — Спасибо ребятам — надоумили. Иди, говорят, к коменданту города, просись на срочную добровольную мобилизацию. Месяца два продержишься, получишь за весь этот срок армейские деньги, а мы тебе пока местечко поищем.

— А это как раз был 2002 год. Самое горячее время. Тогда всех мобилизовали, даже стариков за пятьдесят. Настоящая войнушка. Арабоны взрываются в автобусах, в кафе, как хлопушки в Пурим. Гады.

— Комендант меня увидел — руками замахал: «Пошел, — говорит, — вон отсюда, Барух Давидов, и без тебя тошно!» Я ему говорю: «Как же так? Ты вон — стариков призываешь, а мне не даешь Родину защитить от общего арабского врага?!» А он мне: «Стариков призываю, а психов — нет! А ты, Давидов, псих, каких мало, и вообще, говорит, ЦАХАЛ сделал в свое время ошибку, мобилизовав такого маньяка, как ты!» Повторил, то есть, за тем судьей, почти слово в слово.

Барух усмехнулся.

— Но со мной так нельзя. Когда мне говорят «нет», я еще крепче на своем стою. Лег я у него прямо в кабинете на пол и лежал, пока он не сказал: «Ладно!» Ага. Думал дать мне такую работенку, чтобы сразу расхотелось. Такую, куда никто не пойдет, не то что по своей воле, но и по приказу. Только психи. «Черт с тобой, — говорит. Будешь, — говорит, — бульдозеристом. На Д-9. Как раз для тебя работенка. Ты когда-нибудь на тракторе ездил?» А у меня — какой там трактор! — и тачки-то своей никогда не было. И прав тоже. «А как же! — говорю. — Водил, вожу и буду водить! Подавай сюда свой Д-9!»

— Ну вот… — Барух сокрушенно покачал головой. — Дурак был, не знал на что шел. Я же этих «медведей» до того и не видал ни разу. Приехал прямиком в Дженин, в самый ад. Командир говорит: «Хорошо, что приехал. Садись и езжай в касбу, там ребята без еды третьи сутки, носа высунуть не могут.»

— Ну, посмотрел я на это чудо, и, сам понимаешь… душа в пятки ушла. «Как же, — думаю, — я с такой махиной справлюсь?» А там еще один бульдозерист был, к которому я сменщиком приехал. Хороший такой парень, тайманец. «Слышь, друг, — говорю. — Покажи ты мне, ради Бога, за какие палки тут дергать, а уж дальше я сам.» Ну, он и показал. Проползли вместе сто метров туда, сто метров сюда… «Все, говорю, спасибо, братишка.» И вперед, в касбу. А в касбе… мама моя, мамочка… Они ведь к обороне несколько месяцев готовились. Сотни две террористов, не меньше. Заминировали каждый метр, каждую стеночку; в каждом окошке по снайперу. Участок-то крошечный, сто на сто метров, как два футбольных поля. Зато застроен так, что по некоторым улицам на велосипеде не проехать — такие узкие.

— По-хорошему, конечно, надо было пустить авиацию, да и… Но нельзя. Потому что жителей они, суки, из домов не выпускали. Понимаешь, какой салат получался? Все вперемежку: террористы, дети, бабы, старики. В общем, ничего не применить — ни авиации, ни танков, ни артиллерии. Только пехоту. Чтобы, значит, из этого салата дерьмо пинцетом выковыривать. А пехоте они такую встречу приготовили, что несколько сотен наших пришлось положить бы на этом гектаре не глядя, за милую душу. За день до моего приезда там погибли тринадцать ребят из спецназа. А ребята из нашего спецназа — это не какие-нибудь фраера. Я тебе сказал, что мины там были повсюду? — Соврал! Их там было в десять раз больше, чем «повсюду»! Во как!

Он торжествующе пристукнул кулаком по колену. Колька вздохнул. Судя по всему, разговорчивый бульдозерист твердо вознамерился поведать ему о своих боевых подвигах со всеми леденящими душу подробностями. Но деваться все равно было решительно некуда. Такими темпами до Гуша еще ползти и ползти… Хозяин молчал, искоса поглядывая на пассажира и всем своим видом приглашая задать очевидный вопрос.

— Ну и что же вы сделали? — спросил Колька, с трудом изображая заинтересованность.

— О! — с облегчением воскликнул Барух. — Я думал, ты уже никогда не спросишь. Вот то-то и оно! Вот эта железяка все и сделала! Ты пойми, чудак: шестьдесят тонн! Этому медведю никакая мина не страшна. Возьми, к примеру, танк. Если танку под брюхо большой заряд подложить, то каюк и машине, и экипажу. Даже новая «Меркава» не выдерживает. А моему бэби-дуби — хоть бы хны. От центнера взрывчатки он только слегка вздрогнет, как легковушка на кочке. Про всякие пули-гранаты и говорить нечего — как слону дробинка. Единственно чего боюсь — так это противотанковой ракеты. Это да, это опасно… но и то, если рассудить, то не во всякое место… только, если в кабину. Но таких ракет у них пока нету. И тогда что получается?

Бульдозерист весело уставился на Кольку, но на этот раз не стал рисковать, а тут же ответил сам.

— Получается, что лучше Бухарского Медведя с маньяками в касбе никому не справиться — ни танку, ни самолету, ни даже лучшей в мире пехоте. Понял? Они ведь как: умереть в бою — это им раз плюнуть, хоть самому, хоть с семьей… особенно, если семья чужая… — он рассмеялся собственной шутке. — Но это — одно, а вот когда на дом, где ты засел, медленно наползает мой славный медвежонок, — то это уже совсем другое дело. Совсем-совсем другое! Тут-то они и вылезают с поднятыми лапками, крысы поганые… Веришь ли — почти все сдались. Погибло их там, в касбе, совсем немного, чуть больше наших. Из мирного населения — почти никого. Ювелирная операция! Вот этим самым скальпелем!

Барух указал на огромный бульдозерный нож, мерно покачивающийся впереди в такт движению.

— Ну, касбу-то, конечно, пришлось основательно побрить. А как же иначе? Если, допустим, маньяки сидят в каком-нибудь доме в глубине, то до него еще добраться надо, до дома этого. А улица узкая… а нож широкий… ну и… Едешь себе полегоньку, вокруг мины рвутся — бах!.. бах!.. на каждом метре по несколько штук!.. пули градом!.. а вокруг дома падают! А каждый дом еще и внутри заминирован. Упал — взорвался! Такой грохот стоит… — он покачал головой и неожиданно заключил: — Неприятно.

— Что неприятно? — не понял Колька. Резюмирующее слово плохо вязалось с общим воодушевлением рассказчика.

— Дома рушить неприятно. Жалко. Сволочей-то, которые там все заминировали, я бы голыми руками душил, без всякого. А дома жалко было. Завалишь ножом стену, а за ней — комната. Ковер висит, телевизор стоит, диван, стена с фотографиями. Может, там десять поколений жили, в этом доме. Жалко… — помрачнев, Бухарский Медведь полез в сумку сбоку от сиденья и вытащил бутылку дешевого арака. — Вот только этим и спасаешься. Хочешь?

Колька отрицательно помотал головой.

— Хотя, один черт эти дома уже никуда не годились… — глоток помог Баруху вернуться на оптимистический лад. — Все заминировано. В дверь заходишь — взрыв; холодильник открываешь — взрыв; садишься на диван — то же самое… игрушку поднимаешь… гады…

Впереди уже виднелись сады и белые домики с красными крышами — Гуш Катиф.

— Скоро приедем, — сказал Барух. — Тебе в какое поселение?

— Ганей Ям.

— Ага… — бульдозерист наморщил лоб, что-то высчитывая. — Я в Ганей Ям буду к трем часам дня, не раньше. Можешь там меня и дожидаться. А захочешь пораньше вернуться — лови попутку. Обратно вывозят без проблем, вопросов не задают. Только сувенирами не увлекайся. Мародеров нынче много развелось. Шастают по пустым домам, берут бесхозное.

Колька вспомнил фарфоровые чашечки в вагончике у Виталика.

— Спасибо, — сказал он. — Мне ненадолго. Так что обратно я сам доберусь. Ты обо мне не думай. Где можно сойти?

— Да вот, как в Гуш заедем, там и сойдешь. Я-то дальше еду, в Неве-Дкалим…

Колька молча кивнул. Он испытывал какое-то праздничное волнение, как перед свиданием. На въезде в анклав джип сопровождения развернулся и, облегченно фыркнув выхлопом, помчался назад к «Кисуфим».

— Ну вот… — подмигнул Барух. — Теперь можно. Мой тебе совет, сходи здесь. Отсюда по прямой до Ганей Ям два километра. Пешком быстрее доберешься…

…Колька шел налегке: рюкзак остался в Виталиковом вагончике. Рюкзак ему теперь ни к чему. И хорошо — на черта лишнюю тяжесть таскать? Люди так часто обрастают вещами, а зачем? Разве вещи заменят счастье? Нет, не заменят. Счастье — это как сейчас: свобода плюс дом, в котором ждут. Теперь у него был дом, были жена и дочь, ждущие его в этом доме. Было замечательное, трудноопределимое ощущение предстоящей встречи, свидания — радостного, как весеннее утро, когда точно знаешь, что ничто не может помешать этой радости, хоть весь мир перевернись… потому что она, радость, больше самого мира. А если ничто не может помешать, то она никуда и не денется, правда? И тогда можно позволить себе эту маленькую хитрость — оттягивать и оттягивать чудесный момент встречи, сжимая в груди собственное нетерпение, подобное пружине; не торопясь, нести свою душу к неизбежному, чрезмерному счастью и бояться при этом лишь одного — чтобы сердце не разорвалось от его чрезмерности.

Даже зной не очень мешал — видимо, из-за близости моря. Оно находилось совсем недалеко — вот за этой апельсиновой рощей должен быть небольшой поселок, домов на пятьдесят, а за ним сразу берег. А оттуда уже до Ганей Ям не больше километра. Колька пересек рощу и остановился в недоумении. Поселка не было. Вместо аккуратных домиков с красными крышами, садами и клумбами перед Колькой расползалось омерзительное грязное пятно, свалка строительного мусора, воняющая миазмами вывороченных из земли канализационных труб. Он потряс головой. Может ли такое быть, чтобы они с Кацо не обратили внимания на эту свалку, когда проезжали тут в прошлый раз? На эти тучи мух, на запах, на ядовитый дым от сжигаемого мусора?

«Все может быть, — сказал он себе. — Ты тогда был очень напряжен, потому и не заметил. А Кацо, конечно, заметил, но не сказал. Да и почему он должен был об этом сообщать? Подумаешь, свалка…»

Колька двинулся дальше, обходя свалку. Теперь уже он торопился. К радости предстоящего свидания примешалась смутная тревога; ее нужно было рассеять, и чем скорее, тем лучше. Но тревога не рассеивалась, а наоборот, росла, как дрожжевой гриб, заслоняя собою съежившееся ощущение счастья, загораживая небо, мешая дышать. Последние сотни метров он проделал бегом. Вот дорога, ведущая к воротам Ганей Ям… надо только обогнуть вот эти деревья… в горле безумно колотилось сердце… ничего… это от жары, Коля, это от жары… Господи!.. Ну зачем ты так? Ну пожалуйста… Сделай, чтобы… я ведь никогда, никогда…

Он выбежал из-за деревьев.

Отсюда, с небольшого пригорка, поселение Ганей Ям смотрелось, как выселки рая на земле. Слоистый зной размывал очертания домов, и, казалось, красные крыши плывут в горячем воздухе, подгоняемые роскошными опахалами пальм. Яркая зелень газонов сбегала к полосе песчаного пляжа и, не потерявшись в ослепительной морской синеве, продолжала весело гнуть свою линию до самого горизонта, а уже там круто взмывала вверх, в голубое, чтобы вернуться вместе с солнечными лучами под белые стены поселения.

— Ну вот… — сказал Колька. — Ну вот.

Как-то сразу обессилев, он присел на корточки перевести дух. Вот так. Это тебе урок. Никогда не будь слишком уверенным в прочности своего счастья. Больше мира… как же, как же… Торопись взять свое, пока дают, не будь дураком. Он утер с лица пот пыльным рукавом рубашки. Ничего, дома помоемся…

Вблизи поселение выглядело совсем не так празднично, как с пригорка. От тяжелых механических ворот на въезде остались одни лишь бетонные столбы, сиротливо выставившие перед собой ржавые руки кронштейнов, как нищие на углу. Асфальт перед сторожевой будкой был по-прежнему усыпан шелухой, но никто уже не сидел на ступеньках, лениво лузгая семечки, а сама будка стояла пустой, без оконных рам; даже дверь, видимо, сняли с петель и увезли. По некогда роскошной розовой клумбе проехались то ли гусеницы танка, то ли колеса тяжелого грузовика, и теперь она напоминала развороченный взрывом живот.

Колька шел по абсолютно безлюдной улице, хрустя подошвами по битому стеклу. Несколько дней назад здесь стояли автобусы, джипы, армейские грузовики, слонялись изнывающие от безделья солдаты; теперь вокруг не было ни души, ничего, кроме хруста стеклянной крошки на раскаленном асфальте, кроме надутых ветром пластиковых пакетов, нервно перебегающих от дерева к дереву. Необитаемые дома удивленно смотрели на него черными провалами разбитых окон. Газоны уже начинали желтеть. Колька вспомнил чернявого парня в панаме… как это он сказал? — «Местные дурачки до сих пор поливают…» Теперь уже нет, не поливают. Он вспомнил также слова бульдозериста о мародерах и прибавил шагу. Надо торопиться. Ему надо домой. Домой.

Розовая дорожка и бугенвилия у входа встретили его радостно, как старого знакомого. Дверь в дом была распахнута. Войдя, Колька оставил ее открытой: а вдруг девочки в саду? По пустой гостиной гулял сквознячок, гоняя из угла в угол комок свалявшейся пыли.

— Эй! Я дома! — крикнул Колька и прислушался.

— Что ты кричишь, как в лесу? — ответил сверху Гелин голос. — Давай скорее… сейчас я закончу убирать и будем обедать…

Колька улыбнулся и пошел наверх. На площадке Гельки не было — наверное, возится в одной из девчоночьих комнатенок. Мешать ей не стоило, опасно. Она всегда ужасно недовольна, когда вертятся у нее под ногами во время уборки. Он снова улыбнулся, представив себе, как сердитая Гелька, далеко оттопырив нижнюю губу, пытается сдуть упавшую на глаза прядь волос и сердится еще больше оттого, что прядь и не думает сдуваться в сторону, а обе руки заняты тряпкой и метелкой от пыли… и как, потеряв наконец терпение, она проводит по лбу сгибом тонкого запястья и оставляет там грязную полосу.

Вики в ее комнате тоже не было. «Наверное, на кухне, — догадался Колька. — Помогает матери с обедом. Умница.» Он сел на кровать. Открытая книжка, переплетом вверх, лежала на том же самом месте — в точности, как и три дня назад. Колька взял ее в руки. Интересно, сколько она успела прочитать за это время? Жаль, что он тогда не заметил страницу… Зевнув, Колька осторожно положил книжку на стол. Усталость вдруг навалилась на него огромным медведем… но не тем, не Бухарским, а добрым, мягким, плюшевым.

Немудрено, такой недосып… Он прилег, вдохнул запах Викиной подушки, и счастье трепыхнулось внутри теплым птенцом. У двери послышался шорох. Колька поднял голову. На пороге стояла красивая рыжая кошка и выжидающе смотрела на него, слегка пошевеливая белым кончиком хвоста.

— А, Мурка… — сонно сказал он и снова опустил голову на подушку. — Хоть ты меня встречаешь… а другие, вишь, все заняты. Иди сюда, рыжая. Вздремнем, пока суд да дело.

Он похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой. Кошка еще немного посомневалась, вспрыгнула на кровать и, покрутившись, свернулась рыжим клубком у Колькиного живота.

— Ну вот… — закрыв глаза, он погладил Мурку по пушистой спине. Кошка уютно заурчала под его ладонью. Колька улыбнулся от счастья и заснул.

Он даже не слышал грохота подъехавших бульдозеров.

август 2005 — январь 2006, Бейт-Арье.

Content

Тарн Алекс И возвращу тебя…

Алекс Тарн И ВОЗВРАЩУ ТЕБЯ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11