Волчок Ирина

Прайд окаянных феминисток

Ирина Волчок

Прайд окаянных феминисток

Глава 1

Наконец-то Бэтээр впал в бешенство. А кто бы на его месте не впал? Он и так слишком долго сдерживался из последних сил. Даже аутотренингом занимался. И дыхательную гимнастику делал. Все это помогало, и даже очень хорошо помогало — как раз до того момента, когда Пулька выкидывала свой очередной фокус. Знакомые говорили: переходный возраст, тут уж ничего не поделаешь. Классная руководительница говорила: пубертатный период, необходима женская забота. Врач, к которому он, доведенный до отчаяния, однажды отволок Пульку чуть ли не за шкирку, сказал: нормальный ребенок, здоровый и умный, витамины, свежий воздух, и помягче вы с ней, помягче… Куда уж мягче-то? За всю жизнь он ее даже не шлепнул ни разу, хотя очень хотелось, и не один раз. Переходный возраст, как же! Да у нее всю жизнь переходный возраст. И насчет женской заботы эти советчики тоже пальцем в небо… Он еще семь лет назад пытался организовать Пульке женскую заботу. И пять лет назад. И два года назад. И все эти попытки заканчивались паническим бегством потенциальных жен от откровенной Пулькиной враждебности, от ее злоехидных вопросов и бесцеремонных комментариев. Ну, и от него, естественно. Он всю жизнь прячет от нее своих подружек. Это что — жизнь?! До того дошло, что в последнее время и прятать некого. Ей никто из его подружек не нравился. Все они, видите ли, крашеные дуры, вонючие обезьяны и визгливые свиньи. И это еще не самые резкие характеристики, которые эта мелкая пакостница выдавала, не задумываясь. Даже в школе у нее не было подруг… ну, почти не было. Только Тоська и Нюська, но эти не считаются, эти — точные копии Пульки, надменные кошки… котята, гуляющие сами по себе. Даже удивительно, как, при их-то надменности и самодостаточности, эти котята все-таки сбились в один прайд.

Кому из них позвонить-то? Наверное, Тоське, она все-таки самая вежливая из всего этого прайда.

— Да! — нетерпеливо сказала трубка Тоськиным голосом с Пулькиной интонацией.

— Привет, Тонь, это брат Полины… Узнала?

— Да, — еще нетерпеливее сказала Тоська. — Коротко и по делу. Мне некогда.

Некогда ей! Занята она! Интересно, чем это таким срочным могут быть заняты четырнадцатилетние бездельницы посреди летних каникул?! Бэтээр с трудом задавил в себе новый приступ бешенства и как можно спокойнее сказал:

— Полина оставила записку, что поехала к тете Наташе, а адрес я забыл. Она мне срочно нужна.

— Тетя Наташа? — ехидно спросила Тоська. Абсолютно Пулькина интонация.

— Нет, Полина, — обреченно ответил он. Собрать бы их всех вместе и выпороть. — Мне адрес тети Наташи нужен. Ты не знаешь?

— Мужики, — презрительно буркнула Тоська. — Мрак. Адрес прямо перед тобой. Под серой ветровкой. Склероз дремучий.

И повесила трубку.

Бэтээр осторожно положил трубку, борясь со жгучим желанием грохнуть ею об пол, долго смотрел на серую Пулькину ветровку на вешалке прямо над телефоном, потом представил, что эта ветровка как раз сейчас на Пульке, и не выдержал, со всего размаху влепил ладонью по ветровке — по тому месту, где была бы Пулькина задница, если бы ветровка была на ней… Настоящего удара не получилось — скользкая невесомая ткань шарахнулась от его руки, как от ветра, а потом неспеша вернулась на место, насмешливо виляя хвостом. Бэтээр погрозил куртке кулаком, дождался, когда она перестанет вилять, и осторожно отодвинул ее в сторону. Под курткой на обоях был действительно записан адрес: «Выселки, Гагарина, 12». А под адресом крупно: «ЛЮБОВЬ!» Ничего себе, а? Это что ж там за тетя Наташа такая? А может, там не только тетя Наташа? Может, у этой тети Наташи сынок какой-нибудь? Какой-нибудь распущенный безбашенный юнец… Или вовсе никакой тети Наташи в природе не существует, и по этому адресу — целая толпа распущенных безбашенных юнцов? В пубертатном периоде!

Бэтээр в ужасе схватился за телефон, чтобы немедленно звонить Тоське и вытрясать из нее всю правду, — пусть хамит, ничего, главное — сейчас инфаркт какой-нибудь не заработать, а потом он с ними со всеми разберется, сколько можно терпеть, в самом деле… Телефон под его рукой противно заблеял частыми междугородными звонками. Мать. Вот только этого и не хватало для полноты жизни.

— Тимур! — крикнула мать трагическим шепотом, не поздоровавшись. — Николай Иванович умер!

— Как — опять?! — неприятно поразился Бэтээр.

— Что значит — опять?! — возмутилась мать. Ничего трагического в ее голосе уже не было. — Николай Иванович раньше не умирал! Николай Иванович в первый раз умер!

— Да-да, конечно, — торопливо откликнулся он, перерисовывая фломастером адрес с обоев на запястье. — Я имел в виду, что тебе опять не повезло… Что с ним случилось-то? Тебе какая-нибудь помощь нужна?

— Кто мне теперь поможет? — опять с трагическим выражением прошептала мать. — Ты вряд ли поймешь меня… Одиночество — это так страшно!..

— Нет, почему, я понимаю, — соврал он.

Никогда он ее не понимал. Когда-то, правда, пытался… Но очень скоро и пытаться перестал. Его мать была неземным созданием. Земные создания по определению ее понять не могли.

— А когда он умер-то? — спросил Бэтээр, послушав трагический шепот матери и какой-то мужской голос, повторяющий с ласковой укоризной: «Инночка, не волнуйся, тебе вредно… Подумай о своих нервах… Подумай о моем сердце… Нельзя так, Инночка…»

Следующий кандидат в покойники, что ли? Вот бедолага…

— Николай Иванович умер две недели назад, — торжественно сказала мать. — Ровно две недели я совершенно одна! Как это тяжело, ты не представляешь!

Голос за кадром заволновался: «Инночка! Выпей капельки!»

— Сочувствую, — серьезно откликнулся Бэтээр, поглядывая на часы. — Тебе деньги нужны?

— Что такое деньги? — возмутилась мать. — Разве все деньги мира способны вернуть жизнь одному человеку?.. Хотя, конечно, сейчас я осталась абсолютно ни с чем! И наследство можно получить только через полгода! Ты не представляешь, как это тяжело!..

— Я тебе завтра вышлю, — пообещал Бэтээр. — Сегодня уже не успею, мне за Пулькой еще ехать. Сбежала…

— Почему она сбежала? Может быть, ты с ней плохо обращаешься? Ты ее наказываешь? Ругаешь? Тимур, я тебя умоляю, будь с ней поласковее! Маленьким детям нужна ласка. И нежность, и забота, и любовь… Тогда они расцветают, как цветы под дождем…

Он хотел поправить: под солнцем, а не под дождем. А потом подумал: может, на той планете, откуда свалилось это неземное создание, цветы расцветают именно под дождем. Под золотым дождем, например. Яркие, махровые, неземные цветы расцветают под золотым дождем, раскрывают алые рты … то есть лепестки, конечно, ловят ими золотой дождь и трагически шепчут: «Как это тяжело!»

Одна польза от разговора с матерью — его бешенство исчезло. Почти. Правда, прибавилось раздражения, но это пусть, это его привычное состояние, если дело касается Пульки. Ну, ничего. Он как-нибудь справится. До сих пор справлялся же… Все-таки какое счастье, что все эти годы рядом не было матери! С двумя он бы точно не справился, даже с помощью тети Вари.

И все время, пока бегал к Ваське за ключами от гаража, и пока выводил их новый представительский джип, потому что после утреннего ливня по этим Выселкам ни на чем другом не пролезешь, и пока заезжал на заправку, и потом, уже крутясь по узким глинистым переулкам, раскисшим до центра Земли, Бэтээр думал о том, что им с Пулькой, что ни говори, действительно повезло — рядом была тетя Варя, а матери рядом не было.

Бэтээр не любил мать. Не в том смысле, что относился плохо, ненавидел, презирал или еще какие-нибудь глупости… Нет, плохо не относился. Никак не относился. В общем, не любил.

А когда бы он ее смог полюбить? Его отец, первый муж матери, умер, когда Бэтээру было три года. Он совсем не помнил отца. И мать почти сразу забыл, потому что она очень быстро опять вышла замуж и куда-то уехала, оставив его с тетей Варей. Тетя Варя была вообще-то не тетей ему, да и его матери тоже… Тетя Варя была, кажется, двоюродной сестрой его бабушки, просто так получилось, что она всегда жила в семье, вот и считалась тетей. Больше в семье никого в живых не осталось, так что мать отдала его тете Варе. Они с тетей Варей очень хорошо жили вдвоем несколько лет, а потом вдруг приехала мать — одна, потому что ее второй муж тоже умер, — пожила с ними немножко, и Бэтээр стал даже привыкать к ней, но она опять вышла замуж и стала жить в квартире мужа, потому что там не было никаких детей, никаких теток, никаких кошек, — вообще никого не было, кроме ее нового мужа, но он под ногами не путался. К ним с тетей Варей она никогда не приходила, и даже почти никогда не звонила, только перед тем, как он ушел в армию, пришла и сказала, что пока поживет с тетей Варей, потому что скоро родит ему братика или сестричку, а с маленьким ребенком разве можно справиться одной? Совершенно невозможно, А у тети Вари все-таки есть какой-никакой опыт ухода за детьми, вот она и поможет, а то что ей одной в четырех стенах скучать? Когда он ушел в армию, мать переехала к тете Варе, и муж ее тоже переехал — наверное, ему тоже не хотелось в четырех стенах одному скучать.

Но когда Бэтээр вернулся из армии, в квартире уже не было ни матери, ни ее мужа, а были тетя Варя — слава богу! — и его полуторагодовалая сестра Полина, которая уже вовсю ходила и вовсю говорила.

— Ты кто? — строго спросила она, внимательно разглядывая его с ног до головы.

— Тимур, — сказал он. — Твой брат.

— Б-р-т-р-р, — старательно повторила она.

— А ты кто? — Тимуру очень понравилась его сестра и он хотел с ней как следует познакомиться.

— Пулька, — важно сказала она, похлопала себя растопыренной пятерней по пузу и деловито полезла к нему на руки. — Покатай. На шее.

С тех пор он и стал навсегда Бэтээром, а она — Пулькой, и стоило ему чуть зазеваться — она тут же садилась ему на шею. Тетя Варя говорила, что он сам ее балует. А кого еще ему баловать-то было? И сама тетя Варя Пульку баловала, ей тоже больше некого было баловать.

А мать похоронила своего третьего мужа, Пулькиного отца, продала его квартиру и уехала, а месяца через три позвонила и сказала, что вышла замуж, у нее вот такой новый адрес и вот такая новая фамилия. Всех фамилий матери Бэтээр не помнил, знал только, что в девичестве она была Авдеева, а потом Борисова, а еще потом, через какое-то промежуточное замужество, — Волкова, потому что он был Борисов, а Пулька — Волкова. А все остальные фамилии матери менялись слишком часто, и вообще дело не стоило того, чтобы их запоминать, тем более что никакого отношения они к жизни тети Вари, Бэтээра и Пульки не имели. Слава богу.

Только бы мать не надумала вернуться. Если бы тетя Варя была жива, он бы не так боялся. Тетя Варя всю жизнь была опорой мироздания и его личной каменной стеной. Тетю Варю мать почему-то опасалась… Сейчас ей опасаться некого, сейчас может, чего доброго, и вернуться… Как будто ему с Пулькой проблем мало.

Ага, вот он, номер двенадцать. Старенький совсем. Развалюха. Окошечки крошечные и почти у самой земли. Дверь низенькая, крылечко узенькое, ступенечки черненькие, досочки, наверное, гниленькие… Убожество убогое. Чего это Пульке здесь как медом намазано? Не иначе — колдунья эта ее тетя Наташа. Старая ведьма, которая привораживает детей затем, чтобы, например… Ой, нет. Зачем старые ведьмы могут привораживать детей — об этом думать совсем не хотелось. И так он уже старается ни газет не читать, ни телевизор не смотреть. Хоть бы уж с Пулькой все в порядке было… А то ведь убьет он эту старую ведьму, ей-богу убьет…

Бэтээр выскочил из машины, торопливо обогнул ее, широко зашагал к перекошенной калитке в просевшем под тяжестью лопухов заборе, решительно взялся за трухлявые досочки…

— Стоять, — зловеще сказали откуда-то не от дома, а вроде бы справа.

И недвусмысленно лязгнул металл. Совершенно недвусмысленно — что, он звуков таких не слышал, что ли? У него тоже есть охотничье ружье. Кажется, здесь все гораздо серьезней, чем он думал…

Бэтээр осторожно повел глазами вправо, быстро оглядел небольшой огород, заросший до невозможности, две старые яблони посреди огорода, плотный куст диких роз… Никого там не было, и спрятаться, в общем-то, негде было. Разве только за этими розами…

— Руки, — сказал тот же голос.

Бэтээр оторвал ладони от трухлявых досочек калитки, слегка поднял руки и даже развел их в стороны: что, мол, такое? Я не вражеский лазутчик, я тут просто так гуляю, извините, если помешал… А сам лихорадочно придумывал, как вызволить Пульку из этого притона бандитского. Ему бы только вызволить ее, а потом уж он так ее отлупит… Отведет душу и за все прежние нервотрепки, и за сегодняшний свой черный ужас… Только бы вызволить ее, дуру пубертатную.

Из-за розового куста вышло чучело с ружьем наперевес. Чучело было в линялом полосатом халате, в белой косынке, в черных очках и с бумажкой на носу. Ружье чучело держало слегка небрежно, но очень профессионально. Очень, очень профессионально. И целилось ему в живот.

— Погодь, Талька, не пуляй! — закричал тонкий веселый голос из-за спины чучела, от забора, отделяющего соседний участок. — Погодь, я счас Михалыча позову… Михалыч! Иди скорей, Талька счас опять кого-то застрелить!

— Анастасия Сергеевна, не мешайте, — сквозь зубы сказало чучело по имени Талька.

— Не, мы не мешаем, мы тока поглядим чуток… — приговаривала старенькая Анастасия Сергеевна, деловито устраиваясь на табуретке по ту сторону соседского забора. — Михалыч, ну что ж ты такой медленный? Становь свою стулу вот туточки, отседова хорошо видать. Давай, Талька, пуляй, мы готовые…

Они и правда приготовились — два старых мухомора, мухомор со своей мухоморшей, — устроились с удобством, уставились с веселым интересом, ждут, когда его будут расстреливать. Слышал он о криминальной обстановке на этих Выселках, но чтоб до такой степени…

— Она что, правда выстрелить может? — недоверчиво спросил Бэтээр у этих зрителей.

Старый мухомор снисходительно усмехнулся, а старушка — безбожный одуванчик гордо сказала:

— А как же! Талька может! Ишшо ни разу не промазывала… Она у нас мастер спорта по этому делу.

— Бред, — сердито буркнул Бэтээр. — Дичь какая-то. Средь бела дня, при свидетелях… Бред.

Ружье все так же смотрело ему в живот, и рука у чучела по имени Талька ни разу не дрогнула, и старые мухоморы ожидали выстрела в полной уверенности, что дождутся, — но Бэтээр почему-то перестал бояться. В бандитском гнезде так не бывает. Уж очень все… нереально. Театр. И Пульке, скорей всего, здесь ничего особо страшного не угрожает. Он до такой степени успокоился, что отвел глаза от чучела с ружьем и опять взялся за калитку.

— Так ты, подонок, своему быку не поверил, значит? — холодно спросило чучело и щелкнуло курком. — Или он тебе ничего не передал? Руки!

Бэтээр опять оторвал ладони от калитки и даже сделал шаг назад.

— Ниже бери, — со знанием дела посоветовала мухоморша от забора. — Слышь, Талька? Ниже, говорю, бери. А то давеча в черного стрельнула, а у него бронежилетка. Тока матерьял порвался…

— Может, вы меня с кем-то путаете? — с надеждой предположил Бэтээр. — Мне никакой бык ничего не передавал. У меня вообще никакого быка нет, и не знаю я никаких быков… Я вообще-то девочку ищу, а то уехала, не сказала ничего — и думай что хочешь…

— Тварь, — спокойно сказало чучело. — Падаль. Я твоему быку сказала: девочку — через мой труп. Но сначала я тебя положу. И пару-тройку твоих быков.

Сейчас она выстрелит, — понял Бэтээр. В живот. Сумасшедшая. Господи помилуй, что же с Пулькой?

— Теть Наташ, не стреляйте! — заорала Пулька, выскакивая из дверей развалюхи и бегом бросаясь к калитке. — Это не Любочкин отец!

— Пулька, стой! Ложись! — закричал Бэтээр.

— Полина, назад! — закричало чучело.

— Это не он! — Пулька повернула на бегу и теперь скакала прямо под прицелом. — Это не ее отец!

— А чей? — подозрительно спросило чучело и подняло ствол ружья к небу.

— Ничей! — Пулька уцепилась за чучело, поволокла его к калитке, смеясь и приговаривая: — Вы его не бойтесь! Это не он! Он хороший! Пойдемте, я вас познакомлю! Это Бэтээр!

— Я вижу, что не подводная лодка, — сердито сказало чучело. — Мне кто-нибудь объяснит, что все это значит?

— Это че ж, не будешь нынче пулять? Слышь, Талька? — разочарованно спросила мухоморша. — Или пока не убирать стулы-то? Может, еще приедет, который нужный?

— Не убирайте, бабушка Настя, — подумав, посоветовала Пулька. — Может, еще и приедет.

Все, Бэтээру это уже сильно надоело. Что эти Выселки — просто диаспора буйнопомешанных, — это он уже понял. Но это их личное шизофреничное дело. А вот что его Пульку они хотят свести с ума — это уже касается его. Бэтээр толкнул эту чертову калитку, но она так медленно открывалась, цепляясь всеми своими перекошенными досочками за земляные кочки и мощные сорняки, что он не выдержал, не дождался, когда она наконец откроется, перемахнул через нее и решительно шагнул навстречу Пульке, которая тащила за руку чучело с ружьем. Чучело по имени Талька. Тетя Наташа. Ведьма, которая зачем-то привораживает детей, а сама сидит за розовым кустом в засаде и стреляет по родственникам, которые за этими детьми приехали.

— Немедленно домой, — сдерживая бешенство, сказал Бэтээр Пульке. — Что ты делаешь, а? С утра уехала! У меня работы — во! А я тебя искать должен! У тебя совесть есть?

— Не ори, — посоветовала наглая Пулька. — Привык орать на ребенка… Тетя Наташа, это мой брат Бэтээр.

— Почему Бэтээр? — растерялась эта тетя Наташа. — Это имя такое? Извините…

— Ну да, только сокращенное, — объяснила Пулька. — Борисов Тимур Романович. Бэ-Тэ-эР. Правда, здорово? Бэтээр, это тетя Наташа.

Пулька вдруг принялась бесцеремонно стаскивать с этой тети Наташи косынку, очки, отобрала и отдала Бэтээру ружье: «Подержи», — и принялась было расстегивать пуговицы линялого полосатого халата, но тут эта тетя Наташа опомнилась, стала отбрыкиваться, запахивать полы халата, отбирать у Пульки косынку… При этом покраснела, как маков цвет. Эта тетя Наташа лет на десять, наверное, моложе Бэтээра. А все эти надменные котята, Пулькины подружки, моложе его лет на двадцать. И хоть бы одна хоть бы раз в жизни назвала его дядей Бэтээром … то есть дядей Тимуром, конечно. А эта тетя Наташа суетилась, застегивая пуговицы, отворачивалась от него, и приговаривала почти паническим голосом:

— Полина, ну что ты как маленькая… Как тебе не стыдно… Отдай очки… Отдай ружье… Где ружье? Бэтэ… то есть Тимур Романович, давайте ружье, оно тяжелое… Вы меня простите, я вас действительно за другого приняла. Чуть не выстрелила. Ой, как неудобно… И обругала ни за что… Полина, отдай платок… А, вот он. Ф-ф-фу, извините ради бога, сегодня я весь день злая, даже самой противно, а успокоиться никак не могу, все этого подонка жду… Пойдемте в дом?

И это она только что чуть не выстрелила в него из охотничьего ружья? И это она, судя по реакции старых мухоморов, уже стреляла в кого-то еще? Причем — ни разу не промазала. И это она, судя по ее словам, собирается еще в кого-то стрелять?

— Тетя Наташа, чего ментам делать? — заорал со стороны развалюхи веселый голос.

Чучело… то есть эта тетя Наташа оглянулась на дом, и Бэтээр оглянулся — из-за угла выскочила девчонка лет пятнадцати-шестнадцати, не поймешь их нынче, все крупные, здоровые, взрослые, а повадка щенячья. Девчонка прыгала, размахивала руками, мотала длинной и толстой белой косой… Переживала. Да нет, лет двенадцать-тринадцать, наверное, Пулькина ровесница, только крупная очень.

— Ментам пока отбой, — сказала эта тетя Наташа.

И сказала, вроде, негромко, и до девчонки с косой было, вроде, не близко, но та как-то услышала, поняла, энергично закивала головой и исчезла за углом развалюхи.

— Тетя Наташа, куда близнецам теперь? — заорал тот же самый голос совсем с другой стороны, от дома через улицу.

Бэтээр оглянулся — у дома на противоположной стороне улицы прыгала, размахивала руками и мотала косой та же самая девчонка.

— Близнецы пусть покараулят еще, — опять негромко сказала тетя Наташа, и опять девчонка ее поняла, и опять закивала, и исчезла в зарослях сирени у забора.

— Тетя Наташа, можно, я с вами побуду? Немножко… — совсем тихо сказал голос прямо за спиной Бэтээра.

Он оглянулся, ожидая увидеть все ту же прыгучую девчонку с косой, но девчонки за спиной не было, вообще никого не было, а вот это было уже гораздо более странным, чем все, что происходило здесь до сих пор.

— Конечно, Любочка, — ласково сказала тетя Наташа, и заулыбалась, глядя мимо Бэтээра, и даже руки протянула зовущим и ожидающим жестом. — Иди сюда. Не бойся, дядя Бэтэ… дядя Тимур с нами, он очень хороший, смотри, какой он сильный, он тебя в обиду никому не даст, он очень смелый и добрый…

Бэтээр ошеломленно уставился на эту тетю Наташу, совершенно не понимая, перед кем она раскрывает его светлый образ, а главное — когда это она успела так хорошо его изучить. И Пулька, которая все время вилась вокруг тети Наташи, сейчас тоже смотрела мимо него, сияла, кивала, наконец уцепилась за его руку и гордо сказала:

— Это мой брат. Бэтээр. Кого хочешь уроет. Одной левой.

Ага, понял Бэтээр, это она характеристику, которую дала ему тетя Наташа, так дополняет. Он опять оглянулся на то место, куда смотрели Пулька и тетя Наташа. Ничего там не было — клумба и клумба, и цветы не очень высокие, самое большее — ему по колено, правда, шапки соцветий плотные, сидят густо, даже местами перекрывают друг друга. Но все равно — в этой клумбе никто, кроме кошки, не сможет спрятаться…

И вдруг клумба шевельнулась, стала расти посередине, и среди цветов возникла девочка. Совсем маленькая, прямо Дюймовочка. На голове Дюймовочки сидел огромный венок из тех же плотных соцветий. Дюймовочка осторожно вышла из клумбы, остановилась перед Бэтээром, задрала голову и пристально уставилась ему в глаза. Лицо, руки и ноги у Дюймовочки были сплошь покрыты страшными синяками, уже желтеющими по краям. Господи помилуй, да что ж это с ребенком произошло?!

— Любовь, — серьезно сказала Дюймовочка и протянула Бэтээру тощенькую ручку. — Фамилии у меня нет. Я одинокая.

Он осторожно взял ее ручку в свою ладонь, присел на корточки и так же серьезно представился:

— Бэтээр. Или Тимур. Или дядя Тимур. В общем, зови меня как хочешь. У меня имен — как собак нерезаных. И фамилия есть. Но разве в этом дело? Я тоже практически одинокий.

— Ну вот еще, — недовольно сказала за его спиной Пулька. — А я? У тебя я есть!

Он хотел ответить что-нибудь в том смысле, что в свете ее последних выходок с этим утверждением можно очень даже поспорить, но одинокая Любовь опередила его. Она как-то очень по-взрослому, снисходительно и понимающе улыбнулась едва заметно, качнула своим монументальным венком и ответила вместо него:

— Это совсем другое дело. У меня тоже всех много есть. И тетя Наташа, и ты, и Вера-Надя, и бабушка Настя… Это совсем другое дело.

— Тебе сколько лет, одинокая Любовь? — Бэтээр с изумлением смотрел на эту молекулу, которая оказалась средоточием всей мудрости мира. Кажется, за последние полчаса он наизумлялся на пол жизни вперед.

— Скоро будет шесть лет, — с тихой гордостью сказала одинокая Любовь. Подумала и добавила спокойно: — Если доживу, конечно.

— Любочка, иди ко мне, — ласково позвала тетя Наташа. — Что мы все какие-то глупости говорим и говорим. Пора гостя чаем поить, а то что человек о нас подумает?

— Бэтээр плохо не подумает, — сказала одинокая Любовь, поулыбалась Бэтээру взрослой понимающей улыбкой и понесла свой венок мимо него к тете Наташе. — Тетя Наташа, меня не надо на руках носить, Сегодня у меня ничего не болит, честное слово, я не обманываю.

Наверное, все-таки обманывала. Шла она медленно и осторожно, но все-таки заметно прихрамывала. Бэтээр заметил, как эта тетя Наташа смотрит на Любочку, а она заметила, что он заметил, нахмурилась, беспокойно шевельнулась, повертела головой, оглядываясь, и, по обыкновению, не очень громко сказала:

— Вера-Надя, давайте-ка сюда. У нас гость.

— Иду! — крикнула девчонка с косой из-за дома, вывернулась из-за угла и поскакала к ним.

— Иду! — крикнула та же девчонка с другой стороны улицы, вынырнула из зарослей сирени и тоже поскакала к ним.

Подбежали обе одновременно, встали рядом за спиной тети Наташи, уставились на Бэтээра веселыми светлыми глазами, явно ожидая его изумления или чего-нибудь в этом роде и заранее гордясь впечатлением, которое сейчас на него произведут. Нет уж, хватит на сегодня впечатлений, не будет он изумляться. Просто близнецы, никакой мистики. Хотя, вообще-то, не просто близнецы. До такой степени близнецы, что даже коленки у них одинаково сбиты — у каждой на левой коленке ссадина, замазанная зеленкой. Абсолютно одинаковые ссадины, и абсолютно одинаково замазаны. Близнецы заметили его взгляд, решили, что все-таки произвели впечатление, и рассиялись торжествующими улыбками. Что, конечно, уже было явным перебором — левый резец у каждой был чуточку сколот сбоку. Совсем небольшие сколы, но совершенно одинаковые. Ладно, убедили, — молча согласился Бэтээр. Произвели впечатление, ладно. Если, конечно, это у него просто в глазах не двоится.

— Справа от меня Вера, слева — Надя, — сказала тетя Наташа, не оглядываясь. — Мои племянницы. Девочки, это Тимур Романович.

Племянницы переглянулись, хитро ухмыльнулись, быстро покружились за ее спиной, несколько раз поменявшись местами, и опять замерли, таращась на Бэтээра весело и ожидающе. Если они действительно поменялись местами, то, на взгляд Бэтээра, все равно ничего не изменилось.

— Ничего не изменилось, — вслух подтвердила его впечатление тетя Наташа, так и не оглянувшись. — Справа — Вера, слева — Надя. Все время пытаются меня с толку сбить… Вера-Надя, принесите воды и поставьте чайник. Полина, вытри большой стол как следует и постели клетчатую скатерть. Вынь синенький сервиз… Любочка, ты не поможешь Полине чашки расставить? У тебя это особенно красиво получается…

— Нет! — торопливо сказал Бэтээр. — Какой чай? И так пол дня потерял! У меня сегодня работа срочная, а я разыскивать должен эту… Полину должен разыскивать! До инфаркта доведет, ей богу… Сколько там?.. Четвертый час уже! А? Что я должен думать?

— Зачем тебе думать? — тут же склочным голосом заорала Пулька. — Я тебе русским языком написала: поехала к тете Наташе! Буду в десять тридцать! Чего это сразу до инфаркта?! Меня менты обещали подбросить!

— В десять тридцать! — тоже заорал Бэтээр. — А сейчас уже сколько?! Я там с ума схожу! Откуда я знаю, где ты шастаешь?! В пубертатном возрасте!

— Сам ты в возрасте! — совсем взвиласьПулька. — Старый склеротик! Я тебе русским языком!..

— Пулька, я тебя все-таки выпорю, — с тихой яростью пообещал Бэтээр. — Ремнем. У меня солдатский ремень еще сохранился. Выпорю, Пулька.

Он замолчал, глубоко вздохнул и помотал головой. Ну никаких нервов же не хватит. Правда выпороть, что ли?

Кто-то подергал за штанину. Он глянул вниз — одинокая Любовь стояла, запрокинув голову в своем невероятном венке, и внимательно смотрела снизу ему в лицо.

— Бэтээр, это неправда, — снисходительно сказала она и понимающе улыбнулась. — Ты Полю не выпорешь.

— Откуда ты знаешь?..

Он вдруг страшно смутился, только сейчас сообразив, что свидетелями их с Пулькой очередной склоки стали посторонние люди. Тетя Наташа эта и дети. Дети! Господи, стыдно-то как… А все из-за Пульки, морды бессовестной, вон, хоть бы вид сделала, что осознает, так нет — хоть бы хны, стоит себе спокойненько, как будто так и надо… Впрочем, и Вера-Надя, и эта их тетя Наташа стоят себе спокойненько, посматривают с интересом, слушают внимательно… Как будто так и надо.

— Полина, когда ты обещала вернуться домой? — вдруг спросила тетя Наташа.

— В десять-тридцать! — с готовностью отрапортовала Пулька. — Я так и написала! Я бы устно сказала, но он еще до восьми смылся! Даже не разбудил! Я чуть не проспала!

— К делу не относится, — спокойно заметила тетя Наташа, и Пулька тут же заткнулась, с ожиданием глядя на нее. — А теперь, Полина, скажи мне, пожалуйста, который час. Только очень точно.

Пулька глянула на часы, которые Бэтээр подарил ей в честь успешного окончания седьмого класса, похмурилась, пошевелила губами и сказала:

— Двадцать минут четвертого… это значит — пятнадцать двадцать. Правильно?

— Правильно, — ласково согласилась тетя Наташа. — Молодец. Можешь посчитать, сколько часов прошло с десяти тридцати?

— Ой, — испугалась Пулька. — Я же нечаянно! Я же не написала, что вечера! Бэтээр, миленький, прости меня, пожалуйста! Я идиотка! А ты волновался! Братик, ну если хочешь — выпори меня… Может, тебе полегче станет! Я потерплю, ты не бойся!

Бэтээр просто не поверил своим ушам. Просто не поверил. Это не Пулька говорит. Сроду она ничего такого не говорила. Она просто по определению не могла ничего такого сказать. Она и слов-то таких не знает… Он подозрительно присмотрелся — может быть, кино показывает? Не хватало еще, чтобы ее тут всяким таким бабским штучкам научили! Да нет, не похоже, чтобы кино… Похоже, действительно переживает, сильно, чуть не до слез, и покраснела вся, как рак вареный. И Вера-Надя переживают, таращатся на нее с сочувствием, а на него поглядывают смущенно и виновато, будто это они время перепутали… И тетя Наташа, хоть и делает вид, что вся такая спокойная и строгая, а губу все-таки закусила, и брови над черными очками страдальчески дрогнули. Только одинокая Любовь стоит спокойно, держится за его штанину и смотрит на всех снисходительно и понимающе. Постояла, посмотрела, вздохнула и бормотнула себе под нос:

— Ну, что ж теперь… Ошиблась и ошиблась.

— Ну, что ж теперь, ошиблась и ошиблась, — повторил Бэтээр, стараясь не смотреть на Пульку, до того ему жалко ее было. Но для сохранения лица все-таки добавил: — Хотя в десять тридцать вечера — это тоже ничего хорошего. Что за дела — по ночам шастать… И район неспокойный. Детям опасно по ночам…

И с упреком глянул на эту тетю Наташу, которая сама приваживает чужих детей, а сама об их безопасности и думать не думает. Да еще когда вокруг такая криминогенная обстановка, что приходится с ружьем ходить… Вернее, в розовом кусте сидеть.

Тетя Наташа, наверное, поняла его взгляд, кивнула и ответила на невысказанные претензии:

— Действительно, домой надо раньше приходить, Я не знала, что Полина так запланировала… Но вообще-то ничего опасного, если ее обещали довезти менты… э-э-э… то есть омоновцы. Тут у нас они рядом живут, мы друзья. Они нам часто помогают, с ними мы в безопасности.

Ага, подумал Бэтээр, то-то она ружье из рук не выпускает.

Тетя Наташа опять угадала его мысли, вздохнула, сняла с плеча свое ружье, переломила стволы, вынула патроны, сунула их в карман халата, а ружье отдала Вере. Или Наде. И напомнила вполголоса:

— Мы ведь собирались чай пить. Да? Задания всем ясны? Выполняйте.

Девочки облегченно курлыкнули, Надя — или Вера — подхватила на руки одинокую Любовь, и все стайкой понеслись к дому.

— Какой чай? Я ж говорил, — начал было Бэтээр.

Но тетя Наташа повернулась, пошла к розовому кусту, на ходу оглянулась и поманила его рукой:

— Пойдемте. Наверное, нам все-таки надо поговорить. Я же вижу — вы ничего не понимаете. Ведь у вас есть вопросы, правда?

И он пошел за ней. Потому что поговорить и в самом деле надо бы. Бэтээр действительно ничего не понимал, а он не любил ничего не понимать. И вопросов за последние полчаса у него накопилось столько, что он и не знал, с какого начать. Хотя ехал сюда только с одним вопросом: какого черта Пулька чуть не каждый день вот уже почти месяц таскается к этой тете Наташе? Совершенно дома не бывает! А каждый вечер болтает по телефону с Тоськой или Нюськой по часу, и все — об этой тете Наташе! Не то, чтобы он был категорически против, но в чем дело-то? Вот пусть для начала и ответит, зачем она его Пульку привораживает.

Розовый куст был не один, это были настоящие розовые заросли, а в середине зарослей — аккуратная полянка, на которой уютно расположились старый деревянный диван с высокой спинкой и новый зеленый пластиковый столик перед ним. Напротив дивана, прямо над столиком, листва в розовых зарослях была аккуратно выстрижена, и в этом окошке открывался вид как раз на калитку и часть улицы перед ней. Амбразура.

— Как вас зовут? — спросил Бэтээр, сообразив, что не знает, как к ней обращаться. Ведь не будет же он называть ее тетей Наташей, в самом-то деле…

— Тетя Наташа, — сказала она, смутилась, покраснела как маков цвет и засмеялась. — Тьфу ты, вот въелось… Извините, я сразу не сообразила, что надо представиться… Психовала очень. Извините. Наталья Владимировна Лунина. Я работаю воспитательницей в детском саду…

— Кем? — поразился Бэтээр. — Где? В детском саду?! А в свободное время в засаде с ружьем сидите?! И в людей стреляете!

— Приходится, — спокойно сказала эта детсадовская воспитательница, устраиваясь на диване за столом и привычно поглядывая в амбразуру между ветвей. — В засаде сижу, да… Что ж поделаешь, приходится. А в людей я не стреляю, что вы! Я в подонков стреляю. Это разве люди? Да вы садитесь, здесь чисто и удобно…

Бэтээр огляделся, зачем-то потрогал стол, заглянул в амбразуру, сел на теплый, нагретый солнцем диван и осторожно спросил:

— Я так понял, что вы ждали Любочкиного отца? С ружьем… Он что — не человек?

— Нет, конечно, — откровенно удивилась она. — Вы ведь Любочку видели. Скажите, человек может такое с ребенком сделать?

Глава 2

Наталье понравился брат Полины. Бэтээр. Надо же такое придумать. Забавно. И ему очень идет. Он вообще весь забавный, как обычно бывают ненамеренно забавными очень открытые и добрые люди, которые не стараются все время произвести на окружающих хорошее впечатление, поэтому хорошее впечатление и производят. Только нервный немножко. Но это понятно, это он о Полине беспокоится. Но даже когда орал, что выпорет, — все равно забавно было. Орет, кулаками размахивает, глаза таращит, волосы дыбом, — а сам боится, что ему не поверят. Потому что сам себе не верит. А что орет — так это Полина сама виновата. По всей видимости, Полина всегда первая орать начинает. Разве так с мужиками можно? Ну, объясни ты ему лишний раз. Что, язык у тебя отсохнет? Объясни, разложи по полочкам, дай всему названия и наклей ярлычки. И тогда он успокоится. А если ты еще при этом догадаешься составить каталог с четкими и ясными указаниями, где что лежит, как называется и для чего предназначено, — он вообще решит, что сам до всего дошел, и будет гордиться, какой он проницательный. Ведь сколько раз Наталья говорила Полине: терпение, терпение и еще раз терпение! Так нет, как об стенку горох. Все дело в том, что она привыкла воспринимать брата как существо одной с ней породы. Ну да, фактически он же один ее вырастил, эта их тетя Варя умерла, когда Полине восемь лет было, и, конечно, мало чему успела девочку научить. Но мальчика, похоже, учила всему правильно. Хороший вырос мальчик, работящий, ответственный, сестру любит до самозабвения. И, кажется, по-настоящему добрый человек. Не зря же Любочка почти сразу обнаружилась и сама знакомиться к нему подошла. За все время, которое Наталья знала Любочку, та ни разу не захотела знакомиться ни с одним из мужиков, даже к Степану Михайловичу, который добрей, щедрей и ласковей самого Деда Мороза, — и то неделю издалека приглядывалась да принюхивалась. А к этому Бэтээру — сама, сразу, да еще как раз в то время, когда он злился изо всех сил! Это показатель. Любочка у нас — безошибочный индикатор, тут уж сомнений быть не может никаких.

И еще этот Бэтээр умеет слушать. И слышать. И правильно понимать услышанное. Это в мужиках качество до того редкое, что, в принципе, можно сказать — вообще не бывает. То есть такие, которые вроде бы слушают и даже иногда что-то слышат, еще встречаются… Но лучше бы и не встречались. Потому что, слушая и слыша, они ведь что-то и запоминают. А потом все это перевирают, переиначивают, выворачивают наизнанку и используют против тебя. И потом уже никто и никогда не сможет им объяснить, что слушают они не собеседника, а свой внутренний голос, а выводы и заключения делают вообще неизвестно на каких основаниях. На основании прогноза погоды. Это называется мужской логикой.

Полинин брат слушал правильно, И слышал правильно. И правильно все понимал. Один раз только задал совершенно мужицкий вопрос:

— А почему Любочка у вас? Ведь это опасно, как я понял. И для нее, и для вас. И для других детей… Для Веры-Нади… и других. Ведь к вам не только Пулька ездит, я знаю. Тоська с Нюськой тоже часто, да? А Любочка у вас! Ее же спрятать надо…

— Любочка не у нас, — спокойно сказала Наталья. Терпение, терпение и еще раз терпение. Он хорошо слушает, просто надо делать поправку на то, что все-таки мужик. — Любочка не может быть у нас, она сейчас в детском санатории. Я же вам только что рассказывала. Это абсолютно все знают. И в детском доме, и в больнице, и в милиции… Все! Как она может быть у нас, сами подумайте… К тому же это было бы противозаконно — укрывательство чужого ребенка без согласия его родителей…Ну, я не знаю, как это может звучать в суде, Киднепинг по-нашему. Представляете? И это повесят на главного свидетеля! Да этот подонок и с меньшими аргументами остался в стороне от гибели жены. А что Любочка заговорит — он не ожидал. А тут еще это наследство бабкино, этого он тоже не ожидал. У него всего четыре дня до суда осталось, потом родительских прав лишат — и все, никакого дочкиного наследства ему уже не видать. Вот он и заметался. Понимаете? А вы говорите, что Любочка у нас. Это было бы просто недопустимо.

Полинин брат немножко похлопал глазами, подвигал бровями, пошевелил извилинами и задал следующий вопрос, на этот раз — вполне разумный:

— Но ведь все эти… ну, быки… они ведь сюда ездят! Они к вам ездят! Значит — ищут Любочку, да?

— Да никто Любочку не ищет, — успокоила его Наталья. — То есть, может быть, и ищут по больницам да санаториям, но там следы так запутаны, что и Моссад не найдет. Они ко мне ездят. Вы что, на самом деле думаете, что быки?.. Какие там быки, Любочкин отец не та фигура, чтобы быков держать. Он вообще никакая не фигура, так, алкаш безмозглый. Как о наследстве узнал — так подрядил придурков каких-то, чтобы меня пугать. Золотые горы пообещал, если суд выиграет… Ну и адвоката какого-то вонючего нашел, тот уже после придурков приезжал, о цене поговорить. Это он в бронежилете был, наверное, придурки его предупредили. Да нет, там ничего серьезного, так, театр абсурда. Наши менты… то есть омоновцы, друзья наши, все поузнавали как следует, всерьез опасаться там некого. Да и они постоянно следят… А что я так разговаривала… ну, про быков и вообще… это для убедительности. Им этот уровень как-то понятнее. И вообще это элемент игры. Серьезные мужские игры, свои правила, свой язык. Придурки. Действует совершенно безотказно, верят буквально на слово. Особенно если под прицелом.

Брат Полины опять похлопал глазами, пошевелил извилинами, кажется, все понял, но на всякий случай уточнил:

— Вы что, правда в них стреляли? И правда попадали?

— А как же иначе? — удивилась Наталья. — Конечно, стреляла. Основополагающий закон педагогики: пообещал — сделай. Не можешь сделать — не обещай… И попадала, почему бы и не попасть… Мишени довольно крупные, а я все-таки мастер спорта. Стыдно было бы не попасть, как вы считаете?

— Да, конечно, — пробормотал Полинин брат, ошеломленно глядя на нее. — Если мастер спорта — то почему бы и не попасть… Так ведь это… уголовная ответственность, а? Покушение на убийство. Или убийство?..

Все-таки он был очень забавный, брат Полины. Таращил глаза, голос понижал, даже оглянулся вокруг: нет ли где поблизости чужих ушей? И все его переживания были написаны у него на лице во-о-от такими буквами: что стреляла — это он принял, как должное, но ведь уголовная ответственность! Покушение на убийство! А Полина может быть замешана! Конечно, она ни при чем, но даже если как свидетель… Ужас! А вдруг кто-нибудь узнает?!

Наталья не выдержала и засмеялась — сильно, до слез. Отсмеялась, вытерла глаза ладонями, полюбовалась его растерянной физиономией и объяснила:

— Я же солью стреляю. Какое убийство? Правда, предупреждаю: первый выстрел — солью, второй — бронебойным. Верят. Понятно?

— Понятно, — недовольно сказал брат Полины. — А как это вы меня с Любочкиным отцом могли перепутать?

— Вопрос по существу, — согласилась она. — Моя вина. Главное — и от близнецов сигнала опасности не было, и менты… э-э-э… омоновцы наши не объявились, могла бы догадаться, что не тот… Но я нервничала сильно, этот вонючий адвокат сказал, что сегодня Любочкин отец из больницы выходит и до суда — на свободе… Вот я и ждала. А какой он из себя — я не запомнила. Во-первых, он совершенно пьяный был, вообще ни на что не похож… подонок. А во-вторых, я тогда сильно не в себе была, думала — убью гадину, прямо вот голыми руками убью… Наверное, убила бы, но просто некогда было — Любочке срочно помощь нужна была, я испугалась сильно, вот и бросила его недобитым.

— И против вас ничего? Никаких обвинений?..

Опять он за Полину боится. Как бы та с уголовницей не связалась.

— Какие обвинения? — возмутилась Наталья. — Во-первых, я защищала ребенка, а во-вторых, он на меня напал! Необходимая самооборона. А что с лестницы свалился — так пьяный был. Подонок. Я ж говорила… Он мне две раны нанес. Режущие. Мог бы вообще зарезать. И что тогда с Любочкой было бы?

Для наглядности она оттянула вырез халата у горла и задрала подол, демонстрируя ему два тонких красных шрама — под ключицей и на бедре, — совсем свежие шрамы, еще даже шелушатся. И чешутся, заразы, как комариный укус. В общем-то, и опасны они были не больше комариного укуса, но впечатление производили нужное — и на ментов, которые этого подонка увезли, и на свидетелей, которые появились потом, и на следователя того… На брата Полины эти шрамы тоже произвели впечатление. Вон как уставился. Опять на лице вся работа мысли отражается: а вдруг вот так, с ножом, на Полину бросятся? Раз уж вокруг такая страшная криминогенная обстановка. Ладно, хватит его пугать.

— Только между нами, — доверительно сказала Наталья, и понизила голос, и оглянулась совсем так, как недавно он. — Это я сама порезалась. О стекло. Когда я на этого подонка кинулась, у него бутылка упала. Ну и разбилась, конечно. А я не обратила внимания, нервничала сильно. Вот и порезалась. Но в протоколе записано, что это он напал. Вы меня осуждаете?

— Мистификация? — нерешительно спросил брат Полины и протянул руку, чтобы потрогать ее шрам на бедре.

Наталья опомнилась, одернула подол, поправила ворот и почувствовала, как огнем запылали щеки. И что за напасть такая — обязательно краснеет в самый неподходящий момент!

— Какая мистификация?! — возмутилась она, очень надеясь, что ее румянец брат Полины воспримет как проявление справедливого негодования. — Настоящие боевые раны. До сих пор еще болят… — она чуть не сказала «и чешутся», но вовремя спохватилась и со вздохом докончила: — … и ноют. Пойдемте-ка чай пить. Девочки уже все приготовили. Пойдемте, пойдемте, не надо обманывать ожидания детей… Лишние пятнадцать минут отдыха ведь не нанесут непоправимого вреда вашему бизнесу? Ну вот. А дети рады будут. Вы им понравились. И Полина рада будет. Она вами гордится. Все время только о вас и говорит: брат то, брат се, он у меня такой, он у меня сякой…

Она болтала всякие глупости, потому что растерялась: он как-то уж очень пристально уставился на нее, рассматривал совершенно откровенно, серьезно, подробно и вроде бы с некоторым недоверием, а потом вдруг с тем же недоверием сказал:

— Тетя Наташа. Надо же… Вам сколько лет?

— Тридцать пять, — ответила она и на всякий случай опять надела черные очки и прилепила на нос бумажку. — Почти. А что такое?

— Мистификация, — повторил брат Полины, теперь уже без вопросительной интонации. — Чай… Ладно. Правда пить хочется. Надеюсь, лишние пятнадцать минут отдыха не разрушат мой бизнес до основания. Тем более что пятнадцати минут нам не хватит. Сколько вам надо времени, чтобы собраться?

— Куда собраться? — не поняла она.

— Ко мне, — нетерпеливо сказал брат Полины, поднимаясь с дивана и осторожно пробираясь сквозь розовые заросли во внешний мир. — К нам с Пулькой. Поживете всей семьей у нас до суда. Квартира у нас огромная, все поместитесь — и еще место останется. А то сколько можно в кустах с ружьем сидеть? Может, и правда все не так уж страшно, но мало ли… Алкаш — это уже опасно, а если еще и садист… Черт его знает, на что он еще способен, если уж так с собственным ребенком… Нет, лучше у нас. Безопасней. У меня друзья есть — любой ОМОН отдыхает. Служили вместе. На всякий случай позову на время. И Пулька из дому бегать не будет. В общем, собирайте быстренько все необходимое — и в путь. Все понятно?

Все понятно, что ж тут не понять. Он мужчина, он имеет право решать, он уже все решил, возражения не принимаются и женщина должна знать свое место. Терпение, терпение и еще раз терпение…

— Спасибо большое, — тепло поблагодарила Наталья, выбираясь за ним из розовых зарослей. — Это очень великодушное предложение! Я просто растрогана. Но уверяю вас, в бегстве нет никакой необходимости. Если бы действительно опасность — тогда конечно… Разве я решилась бы подвергать детей опасности? Боже упаси! А потом — это ведь наш дом, наша жизнь, устоявшийся быт, определенный режим, свои привычки… И вдруг всей толпой — в чужую квартиру! Как вы себе это представляете? Сразу все нужное собрать — это же просто невозможно… Даже если на несколько дней… И дом бросать нельзя. Он тут же придет в упадок. И огород тоже… Вон какой ливень был! Сейчас же сорняки попрут как сумасшедшие! За несколько дней они же все заглушат! Мы с ними потом ни за что не справимся! А у нас в этом году и кабачки, и помидоры, и огурцы очень удачные… А морковь! Морковь уже прореживать пора! Если сейчас запустить — какая морковь вырастет? Да никакая не вырастет! И что нам тогда зимой делать?.. Без моркови?.. И вообще без всего?.. В смысле — без овощей?..

Брат Полины вдруг остановился, как вкопанный, она даже чуть не налетела на него. Что это он такой резкий? Принял новое решение? Например, не эвакуировать их из собственного дома, а поселиться у них и охранять Полину лично. Хотя это вряд ли — у него там бизнес какой-то, он человек занятой, ему в засаде сидеть некогда. Ну ладно, придется идти на крайние меры, ведь он действительно уверен, что Полине здесь угрожает опасность.

— А Полине я запрещу сюда пока приезжать, — пообещала Наталья. — Она девочка послушная, она все поймет, дома пока посидит, ничего… А вы перестанете за нее волноваться. Правильно? Ну вот. Видите, как мы все хорошо решили!

— Это кто послушный? Это Пулька послушная? — недоверчиво спросил брат Полины. И смотрел на нее прямо-таки с подозрением.

И вот почему они думают, что любой их приказ все должны выполнять немедленно, очень точно, и при этом — с восторгом?.. Ни в коем случае не подвергая сомнению целесообразность этого приказа?.. И даже не интересуясь, с какой стати они вообще раздают приказы направо и налево?.. А если кто-то их приказы выслушивает без восторга, — так тут же сразу и непослушная! Терпение, терпение и еще раз терпение. Наталья улыбнулась как можно ласковее и сказала фирменным детсадовским голосом, которым обычно разговаривала с бестолковыми родителями:

— Полина очень послушная. Она слушает всегда очень внимательно. Понимаете? И умеет понимать аргументы, сопоставлять и анализировать… И решения принимает правильные. Правда, есть одна проблема — она довольно внушаема. Иногда поддается постороннему влиянию. Но это еще и возраст… Я надеюсь, что она эту проблему перерастет. Главное — это чтобы девочка не выросла рабыней. Вы со мной согласны?

— Вы надо мной смеетесь. Из Пульки — рабыня? Смеетесь, — догадался брат Полины после минутного размышления.

Неужели правда догадался? Наталья присмотрелась к нему повнимательней… Ничего он не догадался. Просто не поверил — и все. Вообще-то правильно не поверил. Из Полины рабыня, как из нее, Натальи, — балерина. Но что не поверил — это нехорошо. И что это у них у всех за привычка такая — не верить женщинам?

— О-о, — сказала она серьезно и печально, и даже черные очки сняла, чтобы глядеть ему в глаза — для большей убедительности. — Поверьте моему огромному опыту… Вы даже представить себе не можете, что случается с детьми, волю которых постоянно подавляют… Пытаются сломать характер… Пресекают всякую инициативу… О-о-о!

Наталья, может быть, еще чего-нибудь вспомнила бы из той книжечки какого-то американца — кстати, совершенно дурацкой книжечки, бестолковой и претенциозной, автор, наверное, живых детей только в кино видел… В американском кино, естественно, где дети общаются с привидениями, стреляют направо и налево из всех видов огнестрельного оружия, а потом перешагивают через трупы и радостно докладывают друг другу: «Й-й-йес! Мы это сделали!» Совершенно непонятно, зачем эту книжку перевели. Может, подумали, что это пародия? Но всяких страшненьких формулировок в книжке было много, и при необходимости Наталья их с удовольствием использовала. Как правило, на бестолковых родителей они производили впечатление. На брата Полины тоже произвели впечатление, только крайне негативное.

— Это я подавляю?! — возмутился он. — Это я ломаю характер и это… как его… пресекаю все?!

— Ну что вы, — успокаивающе сказала Наталья и даже доверительно коснулась его плеча. — Я же говорила о детях, которые живут в обстановке домашнего террора, в результате чего вырастают маньяками и убийцами… Или кем-нибудь еще хуже…

Она замолчала, сообразив, что немножко увлеклась: кто может быть хуже маньяка и убийцы? И пока брат Полины этого тоже не сообразил, быстро договорила:

— Полина совершенно нормальный ребенок! Здоровая, умная, веселая — сразу видно, что не испытывает никакого психологического давления, что ее любят и понимают, что у нее всегда есть свобода выбора. Правильно?

Он опять уставился на нее с подозрением — прямо в ее честные глаза своими подозрительными глазами, — напряженно пошевелил извилинами, наконец радостно озарился и кивнул головой:

— Правильно! Свобода выбора! Вот пусть Пулька сама и выбирает!

Повернулся и торопливо пошел к дому, даже почти побежал, Наталья за ним еле успевала, Интересно, что он еще такое задумал? Ведь задумал же! Что-то сильно хитрое… Кажется, она ничего такого неосторожного не сказала, что можно было бы переврать, переиначить, вывернуть на изнанку и направить против нее… Или сказала? Что-то уж очень он довольный. Ее огромный опыт подсказывал, что если мужик так доволен своим радостным озарением — это всегда чревато…

Прав был ее огромный опыт. Брат Полины сразу побежал за дом — надо же, как быстро сориентировался на местности! — остановился у табуретки, которую приготовили для него, подождал, пока подойдет и сядет на свое место Наталья, шикнул на Полину, чтобы не мельтешила и тоже садилась наконец, уселся сам, выложил руки на стол и торжественно сказал:

— Итак, сударыни…

Даже не похвалил девочек, как красиво они стол накрыли. Скатерть постелили кремовую, а не клетчатую… И не чайник вскипятили, а самовар. А на самовар повесили связку сушек. Это, наверное, Полина придумала, умница. И варенье из банок в вазочки выложили. Это, конечно, Вера-Надя, они знают, где бабушкины вазочки хранятся. А посреди стола — букет поздних пионов из сада Анастасии Сергеевны. Огромный букет чуть розоватых, почти белых, растрепанных пионов в большой стеклянной квадратной банке из-под электролита, что ли… Господи, как красиво — чуть розоватые пионы в толстом зеленом стекле, грубом, неровном, с наплывами и пузырьками воздуха в глубине массивных граней. Это Любочка придумала, это она у нас главный дизайнер и флорист. А Наталья эту техническую банку — из-под электролита, что ли, — выкинуть хотела! В общем, небывалое количество красоты девочки натворили в честь дорогого гостя, а он даже не заметил ничего.

— Итак, сударыни, у нас с тетей Наташей возникли небольшие разногласия. Срочно требуется вмешательство компетентных арбитров. Состав арбитражного суда: одинокая Любовь, Вера-Надя, Пулька… то есть Полина. Председателем суда назначаю Полину. Как лицо, не имеющее личной заинтересованности, но имеющее неограниченную свободу выбора. Пулька, ты имеешь свободу выбора?

— Неограниченную? Хм… — Полина с сомнением глянула на брата, но он сделал многозначительное лицо, и она быстро согласилась: — Имею! Абсолютно неограниченную!

— Минуточку, минуточку, — затревожилась Наталья и даже ложечкой по чашке постучала. — Тимур Романович, какие у нас разногласия? Мы же с вами обо всем договорились, все решили… Зачем же детей втягивать? Это даже несерьезно.

— Пусть Бэтээр рассказывает, ладно, тетя Наташа? — неожиданно попросила Любочка, снисходительно и понимающе посматривая то на нее, то на Полининого брата.

Ай-я-яй. Кажется, решающий голос уже заранее отдан ему. Недооценила она Полининого брата. Наталья вздохнула, сделала обреченное лицо и сказала:

— Ну конечно, Любочка, пусть дядя Тимур рассказывает! Он же наш гость, правильно? А желание гостя — закон…

Вера-Надя одинаково глянули на нее, одинаково дрогнув бровью, Полина глянула на брата, с сомнением поджав губы, Любочка снисходительно и понимающе улыбнулась ей, загораживая улыбку ладошкой от брата Полины. Все поняли ее предупреждение: мало ли чего сейчас гость наговорит… Его же не оборвешь, он гость. Но слишком серьезно относиться к его словам не следует. Один брат Полины ничего не понял, обрадовался, вскочил, перегнулся через угол стола, аккуратно снял Любочку с ее табуретки, сел, посадил девочку к себе на колени, чмокнул в стриженую макушку и горячо поблагодарил:

— Спасибо за поддержку, великодушная Любовь!

Наталья даже испугалась, когда он схватил Любочку. Его же не предупредили, что девочку нельзя трогать. Даже Полина, Вера-Надя и сама Наталья брали Любочку на руки осторожно, все время помня, где у нее синяки и шрамы. Но и не в этом дело даже. Мужикам Любочку трогать было нельзя. Даже врачей-мужиков она и на шаг не подпускала. А этот схватил без предупреждения… Но Любочка, похоже, была совсем не против. Спокойно устроилась у него на коленях, откинулась спинкой ему на грудь и снисходительно сказала:

— Пожалуйста.

Брат Полины заулыбался, опять чмокнул Любочку в макушку и официально начал:

— Уважаемые судьи! Посмотрев на то, что здесь происходит, всего сорок…э-э-э… сорок две минуты, я пришел к выводу, что здесь происходит черт знает что… Прошу прощения. Здесь происходит то, что происходить не должно. Тетя Наташа сидит в засаде с ружьем и стреляет во всяких при…э-э-э… приходящих врагов, что, во-первых, отвлекает ее от забот по хозяйству, работы на огороде и ухода за детьми, а во-вторых, вконец растрепало ей нервы. Охранять семью от врагов с оружием в руках! Женское ли это дело, уважаемые судьи?

Наталья не выдержала и хмыкнула. И Вера-Надя хмыкнули, и Полина улыбнулась несколько презрительно. И даже Любочкина улыбка стала более снисходительной, чем обычно. Брат Полины сделал большую ошибку. О-о-очень большую. Мужское ли это дело — определять, какое дело является женским? Теперь уважаемые судьи ко всем последующим его аргументам будут относиться со здоровым скепсисом. Наталья успокоилась.

Рано успокоилась, как выяснилось буквально через минуту. Ох, недооценила она Полининого брата…

— Женское дело — это заботиться о слабых и несчастных! — проникновенно продолжал хитрый Полинин брат. — О брошенных и забытых! О тех, кто вплотную подошел к инфаркту миокарда, не спя…э-э-э… не смыкая глаз ночи напролет! Думая о том, где могут быть их сестры и какой опасности они подвергаются!

— Ты че, Бэтээр? — обиженно вскинулась Полина. — Я же извинилась!

— Пулька, я же тебя простил! — тем же проникновенным тоном ответил он. — Но сердце-то все равно болит. Ты же все равно сюда бегать будешь, правильно я понимаю? Ну вот. А я буду зарабатывать гипертонию и язву желудка… Или чего там от нервов бывает?.. В общем так. Пулька, я тебе не могу просто запретить ездить сюда. Хотя очень хочется. Но не могу, потому что это домашний терроризм. От него дети становятся маньяками и убийцами. Оно мне надо? В общем, Пулька, у тебя есть свобода выбора: или прямо сейчас все быстренько собираются, выключают свет, перекрывают газ, закрывают дом и едут к нам жить в покое и безопасности хотя бы до суда над этим… в общем, пока все не устаканится, — либо я в расцвете лет умираю от бесконечных волнений за единственную сестру, которой на меня, оказывается, наплевать. Дикси.

— Чего это дикси? — восторженно завопила Полина. — Чуть что — сразу дикси! Как будто кто-нибудь спорит! Бэтээр, ты молодец! Любочка, у тебя будет своя комната! С телевизором! У меня игрушек — море! И даже больше! Вера-Надя, у вас тоже своя комната! И компьютер! Тетя Наташа, а вам я свою комнату отдам! Она лучше всех! И еще туда белый диван поставим! Да, Бэтээр? А я в теть Вариной буду, там тоже хорошо. Братик, я тебя люблю. Хочешь, я тебе кабачков нажарю? С луком и с перцем? И с морковкой? Хочешь? Меня тетя Наташа научила. Страшно вкусно.

Наталья растерялась. Видела она мастеров выворачивания и переиначивания, но тут было что-то совершенно невероятное. Полина счастлива… Просто до того счастлива, что никаких контраргументов наверняка не услышит. Вера-Надя посматривают на нее ожидающе, но совершенно очевидно, что ожидают они именно восторгов по поводу предстоящего переезда к Полине и ее брату. Любочка, безошибочный индикатор, повозилась у него на коленях, прижалась щекой к его груди и закрыла глаза. Уснула. На руках у мужика уснула. А он это тут же заметил, сделал Полине знак не шуметь и закрыл ладонью Любочкино лицо от солнца. Ну и как после этого излагать свои доводы? Между прочим, совершенно трезвые и логичные доводы, в отличие от некоторых. Нет, но как она могла так сильно ошибиться в оценке Полининого брата? Это потому, что он забавный. Всерьез не приняла. Ну, что ж теперь, будем работать над ошибками.

— Уважаемые судьи, может быть, кто-нибудь выслушает и другую сторону? — негромко сказала Наталья, глядя на большую мужскую руку, прикрывающую от солнца Любочкино лицо. — Я понимаю всеобщий восторг и ликование, и готова была бы присоединиться… Но ведь это наш дом. Как же это — бросить свой дом? Все бросить — и уехать! В гости куда-то! И хоть трава не расти! Да, и трава тоже… Ведь огород зарастет весь, потом не спасем ничего… Столько труда — псу под хвост? А главное — чего бежать-то? Если бы действительно опасность — тогда конечно… А то так, шуты гороховые. Любочка все время у Анастасии Сергеевны, ей вообще ничего не грозит. И нам ничего не грозит. За нами менты присматривают. Они кого попало сюда не пустят. Они и тех, кого я… э-э-э… подсолила, не пустили бы. Но мне очень хотелось душу отвести. Девочки, вы меня простите, я понимаю, этого делать не следовало… Но ведь вы не боитесь, правда? Вы же знаете, что этих подсоленных менты сразу повязали? Они сюда уже не сунутся. И Любочкин отец не сунется. Зачем ему дополнительная статья? А сунется — его менты перехватят. Правильно? Ну вот. И зачем тогда из дому бежать? Я понимаю, Бэтэ… дядя Тимур за Полину тревожится. Так у меня встречное предложение: до суда Полина не будет к нам приезжать, и Анну с Антониной предупредит, что не надо. Вот и все. И никто не будет волноваться. А потом заживем, как прежде. И даже лучше прежнего. А если хотите, я даже ружье в болоте утоплю. Я все сказала.

Вот как она все сказала — трезво и логично. А то что это за глупость — дом бросать!

Вера-Надя молчали, потому что понимали ее. Любочка молчала, потому что спала. Полина молчала, потому что напряженно что-то обдумывала. Наконец обдумала:

— Дом — это я понимаю, — очень серьезно заявила она. — Огород… наверное, тоже, но тут я не очень. А дом — это конечно. Я думаю, в доме надо близнецов оставить. А чего? Пусть постерегут. И в огороде чего надо сделают. Они ведь умеют, да? Тетя Наташа, вы ведь не против?

— Я против, — тихо, но очень решительно сказал Полинин брат. — Ехать надо всем. Как это близнецов оставлять? Как можно девочкам в доме одним оставаться?

— Близнецы — это мальчики, а не девочки. Есть тут такие по соседству, — заговорила было Наталья, но тут же поняла, что сделала ошибку, начав что-то объяснять. Вроде как уже сдает свои позиции. Спохватилась и принялась свои позиции укреплять: — Мальчиков в доме оставлять! Что они умеют, эти мальчики? Они тут нахозяйничают! Мальчики — на хозяйстве! Подумать страшно! Вернемся на остывшее пепелище… Мальчики! Лучше уж сразу Чингисхану сдаться.

Вера-Надя задумались с озабоченными лицами — они были с ней согласны. И Полина задумалась с озабоченным лицом — тоже, в принципе, была с ней согласна. Но Наталья видела, что Полина все-таки ищет аргументы в пользу брата. Вот вам и отсутствие личной заинтересованности. Тоже мне, председатель суда. Ярко выраженный коррумпированный элемент. Похоже, нашла аргумент, сейчас чего-нибудь скажет.

— Вообще-то близнецы еще ничего, — нерешительно сказала Полина, вопросительно таращась то на Веру-Надю, то на Наталью. — Конечно, мужики и мужики, что с них взять. Но хоть не дебилы, да? А потом — им просто надо сказать, чтоб руками ничего не трогали. И бабушка Настя ими поруководит. И в огороде покажет, что надо делать, и вообще… И Бэтээр сможет проверять… Ты ведь сможешь, Бэтээр? Он сможет!

Что он сможет? Мужик! Когда они чего могли?.. Но при девочке о брате такое говорить Наталья не могла, и только беспомощно и сердито пробормотала:

— Без хозяев дом приходит в упадок.

Брат Полины оглянулся на дом, который с этой стороны выглядел немножко хуже, чем с улицы, поднял брови, похлопал глазами, но все-таки свои впечатления не озвучил, надо отдать ему должное. Посмотрел на всех по очереди, даже под свою ладонь в лицо Любочки заглянул, и поторопил, как будто все давно решено:

— Собирайтесь, сударыни, время теряем… Только самое необходимое, личные вещи. Для жизни у нас все есть. Да, Пулька? Но вот эту вазу с цветами я бы на вашем месте с собой захватил… Такая красота. И самовар тоже. Самовар у нас есть, но электрический. А этот — совсем другое дело. На балконе можно ставить. И мне бы с близнецами познакомиться. Что за мальчики? Где они сейчас? Быстро найти можно?

— Они в дозоре, — в один голос сказали Вера-Надя и подхватились из-за стола. — Сейчас позовем!

Они брызнули в разные стороны с такой скоростью, что Наталья даже остановить их не успела. Опять растерялась. Да что ж это она сегодня все время теряется? Это потому, что он про вазу с цветами сказал. И про самовар. Заметил все-таки. Она не ожидала… Полина тоже подхватилась, принялась собирать посуду, выплескивая из чашек недопитый чай прямо в траву, подальше от стола, и все время что-то приговаривала, льстиво заглядывая то в лицо брата, то в лицо Натальи. Нет, но как же это получилось, а? Надо немедленно все это прекратить. Немедленно. И построже.

— Так, — строго сказала Наталья и постучала ложечкой о чашку, пока Полина не вырвала их у нее из рук. — Почему меня здесь никто не слушает?

На коленях у Полининого брата завозилась Любочка, сладко зевнула, потерлась стриженой головой о его грудь, высунула личико из-под его ладони и сонно спросила:

— Мы скоро поедем? Мы уже сейчас поедем? Тетя Наташа, можно, я розовую шляпу возьму?

Наталья растерянно молчала, и тогда Любочка запрокинула голову, поулыбалась Полининому брату и спросила у него:

— Бэтээр, розовую шляпу можно?

— Конечно, — с готовностью ответил он и опять чмокнул Любочку, теперь в нос. — Хоть розовую, хоть голубую, хоть серо-буро-малиновую… Любую бери, если хочешь. Хотя зачем тебе? У Пульки всяких шляп осталось с твоего возраста сто штук. Или тысяча. Она их даже не все успела надеть, хотя бы по разу — выросла. Тоже всякие шляпы очень любила. Так что носи — не хочу…

— Нет, мне сто штук не надо, мне розовую, из цветов, чтобы в клумбе прятаться, — объяснила Любочка.

Брат Полины непонимающе глядел на нее минуту, потом протянул руку и потрогал плотные розовые шапки соцветий, лежащие на краю стола. Цветы зашуршали.

— Это Анастасия Сергеевна Любочке сделала, — тихо сказала Наталья, внимательно глядя на него. — Еще есть как бы из лопухов, тоже из накрахмаленной ткани. И еще платьице есть, все из веточек… Как смородиновый куст, с двух шагов не отличишь. Любочка так может спрятаться — никто не найдет…

— Знаешь, что? — Полинин брат отдернул руку от мертвых цветов, потер пальцы и зачем-то понюхал их. — Любовь моя прекрасная, зачем тебе какие-то шляпы? Ты и так красивая, без всяких шляп. А прятаться тебе больше не нужно будет. Никогда. Это я тебе гарантирую.

— Правда, что ли? — удивленно спросила она, заглядывая ему в лицо, и вдруг засияла, засветилась вся совершенно детской улыбкой, — никакого понимания и снисходительности, одна только радость, чистая радость без всяких примесей.

Черт с ним, — решила Наталья. Все переврал, переиначил, вывернул наизнанку и направил против нее, но черт с ним. Ладно, эвакуируются они всем табором в его квартиру. Если по существу — то совершенно незачем. Но Любочке там спокойней будет, а это уже стоит того, чтобы родной дом на время бросить. Любочка и здесь в безопасности, но ведь она-то в это не верит, наверное, раз все время маскируется — то под куст, то под клумбу, то под лопухи… Наталья сначала думала, что Любочке нравится так играть. А этот Полинин брат, похоже, все сразу понял. Ох, как сильно она его недооценила-то!..

— Черт с вами, — буркнула она с досадой. — Переедем, что ж теперь поделаешь… Но все-таки признайтесь, что приемы вы используете нечестные.

Полина задушено пискнула, с грохотом поставила собранную посуду на стол и кинулась на Наталью, чуть не сбив ее вместе с табуреткой, восторженно и растроганно вереща:

— Тетя Наташа! Вы не пожалеете! Моя комната самая лучшая! И белый диван! А кухня — во!.. Как весь ваш дом! И парк рядом! И речка! Или в лес, если захотите! Нас Бэтээр отвезет! И две ванной! А лоджия десять метров! И еще балкон! Он готовить умеет, честное слово! И стирает сам! Вы не смотрите, что мужик, он совершенно нормальный! И не орет никогда, только на меня, а больше никогда! А в кухне кондиционер! Это я попросила, чтобы не жарко! Я его страшно люблю! И вы полюбите!

— Кондиционер полюблю? — удивилась Наталья, несколько оглушенная бурными проявлениями Полининого восторга.

— А? — Полина замолчала, выпустила ее из объятий и неуверенно сказала: — Ну да, и кондиционер тоже…

— Она хотела сказать, что вы меня полюбите, — невозмутимо уточнил Полинин брат и старательно облизал ложку. — Варенье тоже надо захватить, вот это, вишневое. Клубничное — как хотите, а вишневое — обязательно. И хорошо бы все, что есть. Есть еще вишневое в доме?

— В доме вишневого варенья еще тридцать шесть банок. Не считая позапрошлогоднего, — мстительно сказала Наталья, чувствуя, что опять краснеет ни с того ни с сего. Ладно, пусть думает, что это опять от негодования. — Но мы все захватим, конечно, раз вы так настаиваете… А вон и близнецов ведут.

Он оглянулся, увидел парней, которых конвоировали к дому Вера-Надя, и замер с ложкой во рту, изумленно тараща глаза. Нагляделся, вынул ложку изо рта и недоверчиво спросил:

— А такие близнецы бывают?

Все-таки брат Полины был действительно очень забавный. Почти как сама Полина.

— Не бывают, — терпеливо ответила Наталья. — Они даже не родственники. Разве вы не видите? Один — цыган, другой — белорус. Близнецы — это для краткости. Потому что их зовут одинаково: Михаил Медведь. Понимаете?

— Конечно, — бодро уверил ее брат Полины. — Понимаю. Что ж тут непонятно?.. А кто из них кто?

Наталья опять захохотала — как тогда в розовых зарослях, когда он оглядывался и понижал голос, говоря об уголовной ответственности. И Полина захохотала, зажмуриваясь и хватаясь за живот. И даже Любочка потихоньку засмеялась, тоненько и неумело. Наталья так удивилась, что даже смеяться перестала. И тогда заметила, что брат Полины смотрит на нее как-то уж очень пристально, и глаза у него хитрые-хитрые… И весь он такой довольный-довольный…

Он заметил, что Наталья смотрит на него, быстренько сделал мужественное и волевое лицо и деловито скомандовал:

— Женщинам очень быстро собраться. Мужчинам остаться для серьезного разговора.

И Вера-Надя, Полина и Любочка послушно потопали в дом! Вот вам и свобода выбора. Неограниченная. Наталья усмехнулась как можно более саркастично — и тоже потопала в дом, на ходу спросив у близнецов:

— Кто-нибудь смотрит?

— Двойняшки, — отрапортовали близнецы хором. — Не которые черные, а которые Тройня.

Наталья кивнула и краем глаза заметила, как на лице Полининого брата сквозь мужественность и решительность проступают растерянность и изумление. То-то. Растерянный и изумленный он был гораздо забавней.

Ради справедливости надо отметить, что она и сама, наверное, выглядела не менее забавно, когда впервые услышала эту фамилию — Тройня. Двойня по фамилии Тройня. Кто угодно обалдеет. Вот и пусть не думает, что он все здесь узнал, все понял и всех обхитрил.

Хотя Наталья все время ощущала, что все-таки обхитрил. И как же ее угораздило так катастрофически ошибиться на его счет? Вот вам и огромный опыт… Это, наверное, потому, что он все-таки не совсем стандартный мужик. Он — мужик, который, по существу, один вырастил девочку. И, конечно, за это время мог многому у нее научиться.

Глава 3

Любочка всегда просыпалась в пять утра. Бэтээр же не знал, что всегда, поэтому когда Любочка в первое же утро — в пять-ноль-ноль — тихонько притопала к нему в комнату и принялась осторожно будить, гладя его лицо маленькими горячими ладошками, он спросонья сначала просто испугался. Вдруг случилось чего-нибудь, или у нее что-то болит, или температура поднялась, или вообще неизвестно что… Он помнил, как Пулька, когда была примерно в Любочкином возрасте, одно время повадилась будить его посреди ночи, чтобы вместе помечтать о том, например, кем она станет, когда вырастет. Или поделиться впечатлением от мультика, который видела неделю назад. Или рассказать страшный сон, который, впрочем, ни разу рассказать не сумела — сразу забывала. Припрется посреди ночи, разбудит его — причем, не как Любочка, а требовательно и грубо, — начнет что-то говорить — и тут же засыпает, прижавшись к его боку. А ему — терпеть и не шевелиться, чтобы опять ее не разбудить. Тетя Варя говорила, что это нормально, это с детьми бывает, особенно с девочками. Детям надо к кому-нибудь прислониться. Днем еще ничто, днем они делами заняты — играют, едят, на горшке сидят, гуляют, капризничают… А ночью растут, меняются, — и ощущают это, и их это тревожит, а почему тревожит — этого они не понимают, вот и стараются прислониться к кому-нибудь большому, уже выросшему, и успокоиться: вот ведь уже вырос — и ничего. Так, может, и со мной ничего… Если бы мать была — к матери прислонялась бы. Большинство детей прислоняется к своим мамам… Вот так тетя Варя объясняла бесцеремонное Пулькино поведение, и Бэтээр терпел, хоть в то время систематически не высыпался и уставал страшно, потому что это был первый год работы их с Васькой мастерской и последний год его института. Да еще тогда он с Лилькой познакомился, бегал за ней, как семиклассник, жениться мечтал… Пулька все его мечты с корнем вырвала в тот день, когда он привел Лильку знакомить с тетей Варей и Пулькой.

— Жениться будете? — спросила Пулька, строго разглядывая невесту брата с ног до головы, — точно так же, как разглядывала его в первую встречу. — А… Ну ладно. А когда вы детей народите? Сначала или когда женитесь?

Лилька, шарахнув дверью, бежала из его квартиры, как трепетная лань от голодного тигра, и он еле ее догнал. Лучше бы и не догонял. Трепетная лань, вся в красных пятнах, со слезами на глазах и с перекошенным от ярости лицом, залпом выдала все, что думает о нем, квашне и подкаблучнике, о его тете Варе, горбатой карлице, и особенно о Пульке, стерве малолетней, которая уже научилась сплетни собирать… Из всего этого Бэтээр сделал вывод: жениться на Лильке не надо. Повернулся и ушел. Лилька через месяц вышла замуж за какого-то приезжего, еще через пять месяцев родила сына — вполне здоровый ребенок, нормально доношенный, крупный и красивый, только чернокожий, — а потом с приезжим развелась, оставила сына у матери и уехала куда-то на заработки. Бэтээра долго мучил вопрос, откуда Пулька могла узнать, что Лилька ждет ребенка. Оказывается, она и не знала ничего, просто мечтала, чтобы у брата были дети, чтобы он переключился на них и отстал от нее со своим воспитанием, — вот и спросила. А Лилька решила, что ее расшифровали, и распсиховалась до потери контроля над ситуацией. Бедолага. Лильку было жалко — Лилька симпатичная была. И себя было жалко — мечты порушились. А на Пульку он днем злился, а ночью просыпался от ее пинков и тычков, выслушивал ее сонное бормотание, а когда она наконец засыпала — боялся пошевелиться, и при этом испытывал к ней благодарность. Наверное, не за то, что его мечты порушила, а за то, что прислонялась к нему. К тете Варе прислоняться нельзя было, тетя Варя уже болела сильно, слабенькая была, лежала все время и задыхалась, и Бэтээр запретил Пульке тревожить ее по ночам.

Любочка проснулась в пять утра — все-таки уже не ночь, ничего страшного. Бэтээр, ничего не зная о ее привычке, всполошился, но она тихо сказала:

— Тут очень много комнат. Я заблудилась. Можно, я с тобой побуду? Немножко…

В полумраке невыразительного облачного утра все ее синяки и шрамы выглядели особенно страшно, сливались в дикий узор, в нечеловечески жуткий узор, как же она выжила, одинокая Любовь… Смотреть на это было невозможно, и Бэтээр схватил с кресла свою вчерашнюю футболку, стал торопливо надевать ее на Любочку, бормоча что-то об открытом окне и холодном воздухе.

— Ну, что ты, Бэтээр, — тихо сказала Любочка, снисходительно улыбаясь. — Совсем не холодно. Когда я на балконе спала — тогда было холодно. Особенно если снег. Но меня Муся грела. Она очень теплая была. И большая…

— Муся — это кто? — спросил он, осторожно поднимая Любочку, укладывая ее рядом с собой и заворачивая в футболку как следует, а то эта футболка ей не просто до пят была, а сантиметров на двадцать длиннее.

— Муся — это моя кошка. Она тоже умерла, — совсем тихо сказала Любочка и тут же уснула.

А он лежал рядом, боясь пошевелиться, и думал о том, что было бы очень хорошо, если бы Любочкин отец все-таки пришел в дом тети Наташи. И пусть даже не один. Пусть даже со всеми своими придурками, или настоящими быками, и с адвокатом своим вонючим… В доме тети Наташи уже не беззащитные женщины с охотничьими ружьями… В доме тети Наташи, и рядом с домом, и на подходе к дому — сильные и бесстрашные мужчины, целая армия, и все они получили четкие инструкции и хороший аванс. Два Медведя — это ведь не слишком серьезно, хоть и они молодцы. Соседские омоновцы — это серьезно, и даже очень, он успел познакомиться и переговорить с ними, пока женщины собирали свое барахлишко. Омоновцы задачу понимают правильно, и до сих пор все правильно делали, и, надо надеяться, с его четкими инструкциями и хорошим авансом будут делать все еще более правильно. Но главное — это Лешка, Олег и Костя. Когда он им все рассказал, и особенно когда они увидели Любочку, — они не просто согласились, они сами вызвались, он даже слова не успел сказать. И даже кое-чем его стратегию и тактику дополнили. Настоящие мужики, эти не подведут, на этих можно положиться. Константин даже отпуск за свой счет взял на неделю, чтобы пустяки от дела не отрывали. Это ведь говорит о чем-то?! И при таком раскладе будет просто обидно, если Любочкин отец не явится. Надо, чтобы явился. А если явится — тогда…

Бэтээр не успел додумать, что будет тогда, когда этот ублюдок явится в дом тети Наташи. Дверь дрогнула, стала медленно открываться, и в щель осторожно заглянула сама тетя Наташа. Лицо у нее было растерянное и встревоженное, а белые, почти как у Веры-Нади, волосы торчали в разные стороны. Она таращила глаза и кусала губы, и, несмотря на отсутствие бумажки на носу и ружья на плече, была очень забавной. Бэтээр быстро зажмурился, из-под ресниц следя за развитием событий.

Тетя Наташа увидела Любочку, спящую рядом с ним, очень тихо, но очень испуганно сказала: «Ой», — распахнула дверь настежь и решительно шагнула в комнату, не отрывая взгляда от ребенка, протягивая руки и осторожно ступая босыми ногами.

Бэтээр открыл глаза и прижал палец к губам. Тетя Наташа остановилась на полушаге, распахнула глаза еще больше, сделала губы колечком и прижала одну руку к сердцу, другую все так же вытягивая вперед.

— Любочка заблудилась, — шепотом сказал Бэтээр. — Комнат много. Вот и забрела ко мне. С ней все в порядке, вы не беспокойтесь. Просто надо было к кому-нибудь прислониться… Пусть поспит.

Тетя Наташа отмерла, перевела дух, покивала встрепанной головой и пошла к его постели, опять протягивая руки вперед.

— Я так испугалась, — шептала она, осторожно подходя и наклоняясь через него к Любочке. — Просыпаюсь — а ее нет… Почему сегодня не пришла? Сейчас я ее заберу.

— Не надо, — Бэтээр перехватил ее руки и отвел их, краем сознания с удивлением отметив, что руки у нее не по-женски сильные. — Проснется… Лучше окно прикройте, а то я сразу не сообразил, а потом разбудить боялся.

Тетя Наташа выпрямилась, постояла над ним в нерешительности, потом кивнула, шагнула к окну и какое-то время тихо возилась там, прикрывая раму, разбираясь со шпингалетами и даже, кажется, зачем-то переставляя горшки с геранью. Справилась с окном, опять шагнула к постели и стала с чем-то возиться в кресле, стоящем рядом, что-то там брала и перекладывала, вешала на спинку другого кресла, рядом со столом, и оглаживала подушки сиденья ладонью. Бэтээр скосил глаза — тетя Наташа убирала его одежду, которую он всегда бросал вечером в это кресло, а утром либо опять надевал, либо совал в стиральную машину. Ну, бывало, конечно, что не каждое утро он это кресло освобождал полностью. Ну, бывало, что и пару дней там что-нибудь валялось. Но ведь не все же время, првда? Пулька, натыкаясь на какую-нибудь его майку или, не дай бог, несчастную пару носков в этом кресле, тут же начинала страшно орать. А один раз даже выбросила в окно совершенно новый галстук, два носовых платка, недочитанный детектив и почти полную пачку чипсов, которые он просто не успел доесть перед сном. Детектив — ладно, все равно ерунда какая-то была, он, может, его и так дочитывать не стал бы. А галстук и чипсы было жалко… А Пулька еще и орала, что не собирается жить в свинарнике и ему не позволит. А он тогда заорал, что хочет жить, как ему удобно, а она вспомнила тетю Варю, разревелась и кинулась на него с кулаками. Вот после этого он и отволок ее к невропатологу, а тот сказал: нормальный ребенок. Бэтээр еще долго чувствовал себя виноватым перед Пулькой — за невропатолога, а не за барахло в кресле. Но барахло все-таки старался не разбрасывать. Или убирать, пока она не увидела, а то всегда орать начинает. Того и гляди — опять чего-нибудь в окно выбросит.

Тетя Наташа вынимала все из кресла без всяких признаков возмущения, спокойно, как-то привычно и даже вроде бы машинально. Штаны сложила по стрелкам, из карманов вынула мелочь, ключи и кошелек, бесшумно положила все на стол. Майку встряхнула и вывернула, сложила конвертиком — и тоже на стол. Носки — вот черт, опять в кресле оставил! — сунула в кроссовки, которые безошибочно нашла под креслом. Как будто так и надо. Бэтээру было неудобно перед этой тетей Наташей — подумает ведь, что он всегда такой неряха. А он не всегда… Но останавливать ее он не хотел. Ему страшно интересно было наблюдать за ней. Как она неторопливо двигается в полумраке, ни за что не цепляясь, ни на что не натыкаясь, ни обо что не стукаясь. Большая, гладкая… Наливная — вот как говорила тетя Варя о таких гладких, здоровых, красивых женщинах. Наливная, как спелое яблоко. Такая же плотная, душистая и румяная. И кожица тонкая, гладкая и чистая, как у спелого наливного яблока. И одновременно она была похожа на большую пушистую кошку, мягкую, плавную, ласковую, с круглыми честными глазами, чуткими ушами и стальными мышцами на всякий случай. Кошка, которая гуляет сама по себе и собирает вокруг себя котят, которые тоже сами по себе гуляют. И почему он целый месяц пропускал мимо ушей Пулькины ежедневные рассказы об этой тете Наташе?

Эта тетя Наташа, похоже, решила, что навела надлежащий порядок, удовлетворенно вздохнула и уселась в освобожденное кресло рядом с его постелью. Сложила руки на коленях — круглые, гладкие, чуть загорелые руки на круглых, гладких, чуть загорелых коленях — и замерла.

— Что вы? — удивленно шепнул Бэтээр. — Любочку со мной оставить боитесь? Никогда не поверю… Идите, досыпайте спокойно. Я в любом случае сам справлюсь, вы не беспокойтесь. Мне не привыкать.

— Я знаю, — шепнула она в ответ, низко наклоняясь к нему. — Я не боюсь, как вы могли подумать, бог с вами… Я подожду, когда она проснется, и унесу ее к себе. Вам же тоже поспать надо. Она уже скоро проснется, минут через пять.

— Откуда вы знаете? — шепнул Бэтээр совсем уже едва слышно, чтобы она наклонилась еще ниже.

Она наклонилась и зашептала ему почти в самое ухо:

— Каждый раз так. К пяти просыпается, несколько минут бродит, ищет, к кому прижаться, потом засыпает. Минут десять спит, потом опять просыпается. Убедится, что все в порядке, — и опять засыпает… Ее отец обычно часам к пяти утра очухивался и начинал опохмелку искать. Пока мать жива была, она Любочку из дома уносила — хоть куда, хоть к соседям, хоть на чердаке прятала… А когда погибла, Любочка сама научилась просыпаться и прятаться. Вот так до сих пор и не отвыкла.

Она замолчала, глядя поверх него на Любочку, и он молчал, глядя на нее сквозь полумрак, и думал, что хорошо бы поговорить с ней о чем-нибудь веселом. Поговорить очень долго, обстоятельно, вдумчиво, о чем-нибудь очень веселом, хорошем, или даже о чем-нибудь дурацком, врать что-нибудь дурацкое с умным лицом, и смотреть в ее круглые честные глаза, и слушать, как она врет что-нибудь дурацкое с честными глазами, а ямочки на ее пунцовых щеках выдают ее — то появляются, то исчезают, то появляются, то исчезают… По две ямочки с каждой стороны, особенно когда она краснеет, как маков цвет, и в это время складывает полные, яркие, вырезные губы утиным клювиком. Пулька, когда была маленькая, точно так же складывала губы утиным клювиком, когда собиралась сказать что-то особо значительное. Необыкновенно забавно. Только Пулька всю жизнь если краснеет — то как вареный рак, а эта тетя Наташа — как маков цвет. Тоже забавно.

— А что это у вас на бумажке было написано? — вспомнил он еще один вопрос, который собирался ей задать еще там, в розовых зарослях.

— На какой бумажке? — удивленно шепнула она почти у самого его уха.

— Которая на носу была. Там было написано «хрен-тире-двойка-с». Что это значит?

Она отодвинулась от него, удивленно потаращилась, повспоминала, потрогала пальцем нос и обрадовалась, вспомнив:

— А! Это, наверное, я от рецепта кусок оторвала. Мне одна родительница посоветовала хорошее средство от кашля у детей. Хрен, мед, соль, растительное масло… Что-то еще, не помню. Хрен — две столовые ложки, это точно. Компресс. Только надо спинку сначала вазелином смазать или марлей закрыть, а то раздражение будет. Хороший рецепт. Я потом его весь найду и для вас перепишу, на всякий случай. Если кашель будет — вы попробуйте, очень советую.

— Спасибо, — шепнул Бэтээр. — Я обязательно попробую, если кашель будет.

Кажется, кашель у него будет прямо сейчас. Ему невыносимо хотелось смеяться.

Любочка шевельнулась у него под боком, он осторожно повернул голову, глянул ей в лицо — глаза у нее были открыты.

— Бэтээр, ты хорошо пахнешь, — тихо сказала Любочка, помолчав и поглядев ему в лицо. — Очень хорошо.

— Чем? — с любопытством спросил он. У него даже дезодоранта никакого не было.

— Собой, — подумав, ответила Любочка, завозилась, высвобождаясь из его футболки, и стала неловко подниматься. — Тетя Наташа, извините меня, пожалуйста… Я заблудилась, а вы опять не спите из-за меня. Вот ведь беда какая…

— Какая такая беда? Никакой беды, что ты говоришь такое, Любочка… Я не сплю, потому что по тебе соскучилась… Где же, думаю, Любовь моя ходит? Пойду-ка, думаю, поищу ее в этих царских хоромах… А она вот где! Спит себе спокойненько! Забыла про меня, бедную, несчастную и одинокую!.. Ну, иди ко мне… Так босиком и ходила? Ладно, ничего, полы здесь теплые, ковры здесь мягкие, окна здесь закрытые, кондиционеры здесь выключенные…

Она приговаривала что-то тихонько, и это было похоже на колыбельную, и все движения ее были похожи на колыбельную, когда она брала Любочку из рук Бэтээра, и как-то очень ловко, правильно и уютно устраивала ее у себя на руках, и поднималась из кресла — плавно и сильно, как большая пушистая кошка, и направлялась к двери с Любочкой на руках, целеустремленно, осторожно и не оглядываясь, как большая пушистая кошка, уносящая своего котенка в гнездо. Или в нору. В общем, к себе домой, в тепло, покой и безопасность. И все время что-то мурлыкала на ходу, все время мурлыкала, чтобы ее котенок даже сквозь сон слышал, что она здесь, рядом, согревает и сторожит, так что можно еще поспать… Мурлыканье смолкло, Бэтээр спохватился, вскочил и открыл перед ней дверь, а когда она выходила, не удержался и сказал:

— У вас очень красивая ночная рубашка.

— У вас тоже, — вежливо ответила она и вышла, опять потихоньку замурлыкав в коридоре и укачивая Любочку на руках.

Бэтээр постоял в дверях, посмотрел немножко ей вслед — она не оглянулась. Но он мог бы поспорить на свою часть их с Васькой нового представительского джипа, что щеки ее сейчас полыхают, как маков цвет.

Вот такое интересное оказалось первое утро его новой жизни, в которой в одночасье появилось очень много новых людей, очень много новых забот, очень много новых вещей, привычек, слов, песен, криков и смеха. И невероятное количество банок с вареньем. Очень много всего нового появилось в их с Пулькой огромной квартире, и квартира сразу оказалась не такой уж огромной. Это стало заметно в первый же день его новой жизни. Первый день был тоже очень интересным.

Он все-таки уснул, когда эта наливная яблочная кошка унесла от него Любочку, и проспал почти до семи часов, а когда проснулся — по привычке заторопился, прикидывая в уме, что бы такое приготовить побыстрее, но чтобы съедобное. Чтобы и время на ерунду не тратить — и чтобы Пулька потом над его кулинарными способностями не смеялась. Тетя Варя всегда готовила сама, потому что мужчин должны кормить женщины. А его учила готовить, потому что детей должны кормить старшие. Тетя Варя старалась научить его всему необходимому до того, как ее не будет. Потому что если ничего не умеешь, то с ребенком очень трудно. Он многому научился, но разве от этого с Пулькой было легко? Одно то, что она постоянно издевалась над его кашами и макаронами по-флотски… И время от времени вспоминала теть Варины беляши и гуся с капустой… Бессовестный ребенок. Помнила бы чего, она ж тогда совсем маленькая была. А вот наварит-ка он сейчас овсянки, чтобы знала, морда ленивая, как дрыхнуть до полудня, да еще и ждать, чтобы ей в клюв беляш сунули…

Заранее раздражаясь от необходимости выполнять собственное дурацкое решение — овсянку он и сам не любил — и на ходу натягивая футболку, из которой наливная яблочная кошка вынула Любочку перед тем, как унести, Бэтээр заторопился в кухню.

И тут его ждал первый удар. В кухне плавали, плескались, струились и резвились запахи. Много запахов, не овсянка какая-нибудь. И булькали, шкворчали, хрустели и шипели звуки. Много звуков, и все негромкие, уютные, вкусные, как-то очень соответствующие этим запахам, вплетающиеся в них и дополняющие их, и все вместе это вызывало ощущение праздника. Более того — посреди этой праздничной симфонии жили ее творцы, композиторы и дирижеры, — эта яблочная кошка и его Пулька. Обе что-то ловко и почти бесшумно делали, резали, размешивали, добавляли, солили, переворачивали, смотрели на свет и пробовали на вкус, переглядывались, кивали друг другу, передавали друг другу ложки и ножи, забирали друг у друга прихватки и полотенца… Похоже, эта симфония была хорошо отрепетирована и исполнялась уже далеко не в первый раз.

Пулька заметила его первой, и выражение его лица заметила, постаралась скрыть просто распирающую ее гордость и сказала так, как будто ничего особенного не происходит:

— Бэтээр, извини, у нас еще не совсем готово. Еще минут пять — и позовем. Да, тетя Наташа?

Эта тетя Наташа обернулась от стола, приветливо посмотрела на него и тоже сказала так, как будто ничего особенного не происходит:

— Доброе утро. Выспались? Вот и хорошо… Да, минут пять еще… Вы как раз успеете умыться, побриться, одеться… Не торопитесь, собирайтесь спокойно, если задержитесь — мы вас подождем.

И Бэтээр тут же понял, что задерживаться не следует. Что задерживаться — это просто неприлично. Да ему и не хотелось задерживаться. Ему сразу очень сильно захотелось умыться, побриться, а главное — одеться. А то они обе вон и в платьицах, и в фартуках, и в одинаково повязанных белых косынках, а он в трусах и в мятой футболке. Немытый и небритый.

— Я сейчас, — с энтузиазмом сказал Бэтээр, стараясь одернуть футболку пониже, потому что трусы у него были сатиновые, клетчатые и широкие — в общем, ничего хорошего, прошлый век. — Пять минут — это я уложусь. С добрым утром.

Он, пятясь, выбрался из кухни, из ее запахов и звуков, прикрыл дверь и торопливо пошлепал в ванную, прикидывая по пути, в чем теперь выходить по утрам из своей комнаты. Во всяком случае — в каких-нибудь штанах. Не так много у него штанов, чтобы дома их затаскивать… В спортивном костюме? Один спортивный костюм он угваздал на работе, когда пришлось подключаться к тому очень выгодному, но очень срочному заказу. Другой спортивный костюм он ни разу не надевал, и не собирался надевать, и до сих пор не понимал, как мог позволить Пульке уговорить себя купить белый спортивный костюм. Белый! Это при его-то образе жизни! Допустим, образ жизни на данном этапе изменился, так что можно было бы и белый надеть. Но он к тому же еще и зимний. Ладно, пусть полежит до зимы… Еще халат есть. Роскошный велюровый домашний халат, аристократичный, как королевский лимузин, и примерно такой же тяжелый. Этот халат Васька ему подарил на тридцатилетие и с намеком на предстоящую семейную жизнь. Васька тогда еще не знал, что как раз накануне третья гипотетическая жена сбежала от Бэтээра в красных пятнах, в слезах и в ярости, крича на ходу, что его сестру надо было утопить еще при рождении. А Пулька всего-то и спросила, почем нынче пластические операции. И опять ничего такого не имела в виду, просто тогда она была очень недовольна своей внешностью и мечтала о другом носе. Или о других ушах? Бэтээр уже забыл. Надо с Пулькой посоветоваться, в чем ему выходить утром из своей комнаты, не в этом же королевском лимузине, в самом-то деле. В нем до ванной дойти — и то семь потов сойдет.

И тут его ждал второй удар. Дверь его ванной распахнулась ему навстречу, и из нее выскочила Вера — или Надя, — одетая только в полотенце и в распущенные шалашом волосы.

— Дядя Тимур, — испуганно сказала она, с опаской оглядываясь назад. — Она не такая! Вечером она совсем другая была!

В ее голосе слышалась почти паника, и Бэтээр тоже чего-то испугался.

— Что случилось? — всполошился он. — Кто там не такой? Какая не такая?

— Ванная не такая! — трагическим голосом сказала Вера — или Надя — и нервно затянула полотенце вокруг себя потуже. — Вчера розовая была! А сегодня серая и в пятнах! Дядя Тимур, у меня дальтонизм, да?

— Нет, — сердито сказал Бэтээр, стесняясь своего внезапного испуга. — Ванная другая. Эта — моя, розовая — Пулькина. За угол налево, потом по коридору, потом прямо до перекрестка и за угол направо. Там найдешь, там всего три двери.

— Не дальтонизм! — обрадовалась Вера — или Надя, — повернулась и шустро побежала искать Пулькину ванную.

Бэтээр еще добриться не успел, как дверь ванной распахнулась и на пороге нарисовалась та же Вера — или Надя, — обернутая в то же полотенце и укрытая тем же шалашом распущенных волос.

— Она не такая! — с ужасом сказала Вера — или Надя, — обводя стены взглядом и не обращая внимания на Бэтээра. — Вечером она совсем другая была! У меня дальтонизм!

— Это моя ванная, — скороговоркой объяснил Бэтээр, не отрываясь от бритья. — Пулькина за углом налево, по коридору прямо, потом за угол направо, там всего три двери, найдешь.

— Не дальтонизм! — обрадовалась она и исчезла.

Неужели правда бывают такие одинаковые? Во всем, от внешности до одинаковых слов в случайной ситуации… До ссадины на той же коленке… До того же скола на том же зубе… Окружающие медленно, но верно сходят с ума. И даже не сказать, чтобы уж очень медленно. Или вот сейчас они его все-таки разыграли? Голову морочат, как пытались заморочить голову своей тете Наташе там, рядом с домом номер двенадцать? Вот интересно — как эта тетя Наташа их все-таки различает? Надо потом спросить…

Он уложился в отведенные ему пять минут и вошел в кухню вымытый, выбритый и одетый, очень гордясь собой и втайне ожидая, что вот сейчас ему скажут, что немножко не успели, еще каких-нибудь пять минут — и все будет готово, так что пусть он пока пойдет и почистит ботинки, помоет пол и починит телевизор.

И здесь его настиг третий удар. В кухне царили тишина, покой и порядок, а за выдвинутым на середину большим рабочим столом, сейчас накрытым незнакомой ему клетчатой скатертью, сидели уже все — с таким видом, будто ждут его как минимум со вчерашнего вечера, причем ждут смирно, покорно, без раздражения, но и без особой надежды, что когда-нибудь дождутся.

— Доброе утро, — растерянно сказал Бэтээр, глядя на большой ратрепанный букет пионов в прямоугольной вазе зеленого стекла, стоящей в центре почти по-праздничному сервированного стола. — Я опоздал, да?

— Доброе утро, — радостно мурлыкнули котята хором.

А наливная яблочная кошка уставилась на него круглыми честными глазами и объяснила:

— Вы не опоздали, это мы поторопились, чтобы вас нечаянно не задержать. Вам же сейчас на работу, опаздывать же нельзя, ну вот мы и постарались… Нам-то какая разница, когда завтракать? Мы-то все безработные, мы все сейчас бездельничаем, мы в отпусках и на каникулах… Правильно?

— И в санаториях, — подсказала Любочка, выглядывая из-за букета пионов и понимающе и снисходительно улыбаясь.

— Ну да, — недоверчиво откликнулся Бэтээр, садясь за стол и с интересом наблюдая, как Пулька и Вера-Надя тут же принялись привычно и умело хозяйничать, раскладывая по тарелкам что-то разное, изобильное, красивое и праздничное. — И во сколько же вы встаете по утрам, безработные бездельницы?

— Когда как, — с готовностью ответила тетя Наташа. — Как просыпаемся — так и встаем. Когда погода хорошая — тогда, конечно, пораньше. А если дождь, или даже просто пасмурно, вот как сегодня, — тогда долго спим. Особенно зимой, зимой иногда даже почти до семи. Правда, по летнему времени… Но все равно…

Бэтээр очень гордился своей способностью вставать рано. Надо, не надо, но в семь — как штык. И успевал поднять Пульку, накормить ее, проводить в школу, а потом сам на работу собирался. Все успевал, потому что умел вставать рано, аж в семь часов. А эти, выходит, долго сегодня спали, потому что погода пасмурная. Спали долго, а завтрак приготовили к семи. Он подозрительно пригляделся к яблочной кошке, которая смотрела честными глазами, склоняла голову к плечу и складывала губы утиным клювиком, собираясь сказать что-то особо значительное.

— Вообще-то мы можем изменить наш режим в соответствии с вашими привычками, — деловито предложила яблочная кошка, показала на миг ямочки на щеках и склонила голову на другое плечо. — Мы и пораньше можем вставать, и готовить, например, к шести… Вы ведь человек деловой, вам время терять нельзя.

— Не, к шести не надо! — Бэтээр сделал испуганное лицо и даже вилкой помахал. — Завтракать в шесть! Это что же — к семи уже на работу?! И что я буду один там делать? До девяти часов? Нет, лучше завтрак в восемь и… что-нибудь попроще, не такое вкусное. А то я так растолстею, с такой кормежкой… Сроду такого не ел. Как это называется?

— Не знаю, — сказала яблочная кошка и опять на миг показала ямочки на щеках. — Это Полина приготовила. Мы название еще не придумали.

Это был еще один удар. Прямо под дых. Пулька, оказывается, вон чего умеет, а он и не догадывался. А они все делают вид, что и ничего особенного. А сами ждут, как он удивится, родной брат, который о родной сестре даже таких простых вещей не знает, и что он сейчас скажет…

— Я так и думал, — с удовлетворением сказал Бэтээр, краем глаза заметив, что Пулька покраснела. Как вареный рак. — У моей сестры Полины, чтоб вы знали, необыкновенный талант в этом деле. Другие таланты тоже есть, но в этом — необыкновенный.

— Обедать сегодня приезжай, — приказала важная до невозможности Пулька. — На обед я правда что-нибудь вкусное сделаю. Дядю Васю тоже привози, а то он вечно всухомятку. К часу… К тринадцати ноль-ноль.

— Есть! — Бэтээр козырнул вилкой и сделал военное лицо. — Слушаюсь, мой генерал! Дядя Вася будет счастлив. А сейчас мне быстренько дадут чайку с вишневым вареньем, и я буду готов работать грубой физической силой в течение… например, тридцати пяти минут. Или даже сорока. Времени у меня сегодня утром оказалось много, спасибо вам за это большое, и я могу его с чистой совестью потратить на благоустройство наших гостей. Вы же вчера не все разложили, передвинули и переставили, правильно я понимаю? Ну вот, полчаса можете командовать мной как новобранцем.

— Сорок минут, — тут же обнаглела Пулька. — Ты сам сказал.

— Нет-нет, что вы, мы сами справимся, — торопливо сказала яблочная кошка и, наверное, сделала какой-то знак Пульке, потому что та сразу согласно закивала. — Мы

все сами, вы не беспокойтесь. Нам и раскладывать особо нечего. Только вот Любочку надо бы ко мне переселить. Диванчик ее… Вы не против? Мы сами перенесем, вам совершенно незачем время терять! И диванчик легкий совсем.

Бэтээр строго посмотрел в ее честные глаза, сделал суровое и мужественное лицо, постучал пальцем по столу и почти прикрикнул:

— Это не женское дело — таскать мебель! Женское дело — это умело и тактично руководить мужчинами, которые все равно ничего больше не умеют! Кроме как таскать!.. Хотя вообще-то никакой необходимости в этом нет. В шкафу Пулькина кроватка стоит, разобранная. Она из нее лет пять как выросла. Хорошая кровать, очень удобная, новая совсем. Пулька на ней, кажется, недели две и спала-то всего, а потом выросла. Как вам этот вариант? Собрать — раз плюнуть. Ну, руководите уже скорей, время-то идет.

И эта яблочная кошка наконец-то засмеялась. И котята ее засмеялись хором, и Любочка потихоньку засмеялась, выбралась из-за стола, потопала к нему, деловито полезла на колени, устроилась, запрокинула личико и с надеждой спросила:

— А ты меня на шее покатаешь? Как Полю. Она мне рассказывала, что ты ее все время на шее катал, когда она была маленькая.

— А как же, — согласился Бэтээр, не удержался и тронул губами ее заплывшую уже желтеющим синяком переносицу. — Зачем же у мужиков шеи? Только затем, чтобы на них женщины ездили…

И опять весь кошачий прайд захохотал, а Любочка потянулась к нему, обняла за шею тоненькими своими ручками и очень серьезно сказала:

— Бэтээр, ты тоже у меня есть. Ладно?

И прижалась личиком к его щеке, замерла так на пару секунд, отодвинулась и на случай, если кто-то не понял, объяснила:

— Это я тебя поцеловала.

— Спасибо, — растроганно поблагодарил он. Ты бы знала, как давно меня никто не целовал…

Он же не думал, что его нечаянные слова будут иметь далеко идущие последствия.

За полчаса он под активным руководством Пульки, Веры-Нади и Любочки вынул из стенного шкафа, распаковал из пленки и собрал детскую кровать — действительно совершенно новую и очень удобную, он правильно помнил. И установил ее в комнате, в которой поселилась тетя Наташа — бывшей тети Вариной, самой маленькой, но зато с балконом. Пулькину комнату тетя Наташа занимать не захотела категорически. Под вздорным предлогом, что незачем Пульке свои вещи туда-сюда таскать. Хотя невооруженным глазом видно, что Пулькины вещи таскать туда-сюда и незачем, они и так везде. Бэтээр собирал кроватку, делал послушное лицо на руководящие указания девочек, а сам все время пытался услышать, о чем там говорит тетя Наташа по телефону. Очень деловым голосом. С кем это можно говорить деловым голосом в восемь утра? И к тому же — в отпуске?.. Сначала ей позвонили на сотовый, и он страшно удивился, что у нее есть сотовый, да еще такой навороченный — несколько воспитательских зарплат. Мало того — она и говорила по нему, совершенно не вспоминая о времени. Долго слушала, потом о чем-то подробно выспрашивала, потом опять долго слушала, а потом сказала, что все узнает и перезвонит. И собралась сама кому-то звонить — по сотовому же. Бэтээр не выдержал и пресек это безобразие.

— Женщины! — сказал он ворчливо. — Никакого понятия об экономии. Как дорвутся до телефона — так и ну деньги на ветер бросать. Вон же на тумбочке нормальный телефон, хоть обзвонитесь. И все задарма.

— А? Ой, вот спасибо, — обрадовалась яблочная кошка и сунула свой сотовый за пазуху. А он думал, что это у нее на шее амулет какой-нибудь на веревочке, или, может, крестик. — Вы знаете, мне действительно много говорить сегодня придется. Входящие — пусть, а если самой звонить — это очень дорого… А можно номер вашего телефона нескольким родителям дать?

— Вашим родителям? — заинтересовался он. — А почему — нескольким?

— Не моим родителям, а родителям моих детей.

— И много у вас детей? — ошеломленно спросил он, представляя шеренгу отцов-одиночек, воспитывающих ее детей.

— Сейчас или вообще? — уточнила она.

Но тут Любочка потребовала завершения монтажных работ, а то уже пора на шее кататься, и он пошел докручивать болты и затягивать гайки. Вот и не мог ничего услышать, с кем там и о чем беспрерывно говорит по телефону эта тетя Наташа. Болтает и болтает. Женщины…

А перед уходом он немножко покатал Любочку на шее, и она опять прижалась личиком к его щеке — поцеловала на прощанье. И Вера-Надя, вышедшие в прихожую провожать его на работу, совершенно неожиданно одновременно чмокнули его в щеки с двух сторон. И Пулька чмокнула, но перед этим успела прошипеть прямо в ухо:

— Деньги давай.

Он уже хотел возмутиться — она же вчера у него две сотни вынула! Жжет она их, что ли? — но тут же сообразил, что Пульке нужно на хозяйство. В доме-то гости. Черт, как же он раньше не подумал, неудобно даже.

Бэтээр вытаращил глаза, хлопнул себя ладонью по лбу и испуганно сказал:

— Пулька! Ты была права — у меня склероз. На хозяйство-то я тебе вчера не оставил. А ты не напомнила.

Вытащил из кошелька две тысячные бумажки и небрежно сунул их Пульке в руку. Как будто так и надо. И эта бесстыжая морда сцапала их, как будто так и надо. И опять быстро чмокнула его в щеку. И тогда он тоже чмокнул ее в щеку, но перед этим успел шепнуть в ухо:

— Не на ерунду.

И собрался уходить, но тут Вера-Надя подлезли со своими щеками, подставив их совершенно одинаково, и он чмокнул и эти две одинаковые щеки. И Любочка, сидящая уже на руках у яблочной кошки, потянулась к нему и подставила для поцелуя свою худенькую щечку в сине-желтых разводах, и он чмокнул и Любочкину щечку тоже. А поскольку гладкая и румяная щека яблочной кошки оказалась совсем рядом, он чмокнул заодно и ее. Прямо в то место, где все время возникают и пропадают две ямочки. Особенно когда она краснеет, как маков цвет. Во, возникли. А круглые честные глаза стали еще круглее и еще честнее. Ой, ну до чего ж забавная…

— До свидания, женщины, — строго сказал он. — Ждать меня верно и преданно. Со спичками не баловаться. Двери террористам, эксклюзивным дистрибьюторам и свидетелям Иеговы не открывать. Вишневое варенье экономить. Варить обед и вести себя прилично. Задания всем ясны? Выполняйте.

— Ну, ты вообще, — проворчала Пулька недовольным голосом, но сияя глазами, и закрыла за ним дверь.

За дверью хором засмеялись, и Вера-Надя в один голос восторженно мурлыкнули:

— Дядя Тимур классный! Да, тетя Наташа?

Мнения тети Наташи он, к сожалению, не услышал. И до самого обеда все время об этом думал.

…Васька действительно обрадовался приглашению на обед — не так из-за самого обеда, как из-за возможности поглядеть на эту тетю Наташу со всем ее выводком. Бэтээр вчера вечером кое-что рассказал ему по телефону, Васька ничего не понял и поэтому был заинтригован. А сегодня на работе разговоры разговаривать было особо некогда, и Бэтээр вчерашний свой рассказ уже в машине по дороге домой дополнил кое-какими подробностями. Например, про охотничье ружье и про шрамы на ноге и под ключицей у тети Наташи. И про отца Любочки рассказал, и насчет самой Любочки предупредил, чтобы поосторожней. А то Васька мужик нормальный, но очень уж шумный. И бесцеремонный, хотя сам думает, что это он просто такой откровенный.

Васька подробности выслушал, обдумал и сделал предварительный вывод:

— А ведь классная тетка! Не хотел бы я с ней встретиться на узенькой дорожке.

Бэтээр промолчал, а про себя подумал, что Васька просто не знает, о чем говорит. Сам Бэтээр с наливной яблочной кошкой на узенькой дорожке встретиться хотел бы. Да. Именно на узенькой. Над пропастью, например. Чтобы невозможно было и шагу в сторону… А поворачивать назад и бежать она не умеет. Стало быть — не сбежит…

А обед был какой!.. Обед был выше всяких похвал. И не в кухне, а в комнате, которая всегда считалась гостиной, и никто сроду туда не заходил. Никчемушная какая-то комната была. А оказалось — правда гостиная. И стол под кремовой скатертью — той, которая была на столе за домом номер двенадцать… И растрепанные пионы в прямоугольной вазе зеленого стекла. И тети Варины серебряные ложки Пулька вытащила, вычистила и положила на льняные тети Варины салфетки рядом с фарфоровыми тарелками. Фарфоровый сервиз ему в прошлом году один стукнутый подарил, сверх расчета. Гнал незнамо откуда незнамо куда на отцовской машине — и стукнулся. Машину за ночь сделали, стукнутый чуть не плакал от радости, все деньги, что с собой были, отдал, а на следующий день еще и сервиз притащил. Папа у него, оказывается, владел магазином хрусталя и фарфора. Бизнесмен. Сплошь в делах. Вот за сыном-то следить и некогда. Бэтээр сервиз этот не любил, такое впечатление у него от этого сервиза было, что ворованный, а Пулька зачем-то его выставила. Наверное, поэтому настроение за обедом у него было не очень, хотя сам обед был — это что-то. А может, настроение у него было не очень потому, что Васька, хищный камышовый кот, сразу и очень откровенно положил глаз на наливную яблочную кошку, а та глядела на него честными глазами, складывала губы утиным клювиком, показывала время от времени ямочки на щеках и с готовностью поддерживала беседу, обстоятельно отвечая на его бесцеремонные вопросы и задавая ему вопросы нейтральные и очень тактичные, на которые Васька не знал, как ответить, поэтому врал напропалую. Девочки переглядывались и тихонько пофыркивали, а яблочная кошка слушала Ваську внимательно и сочувственно, в нужных местах улыбалась и вставляла уместные реплики, но не засмеялась ни разу. И Любочка ни разу не засмеялась, хотя Ваську не боялась, не пряталась от него, познакомиться с ним согласилась. Какое-то время еще приглядывалась, прислушивалась и принюхивалась, а потом перестала обращать внимание. Бэтээра это почему-то обрадовало. И еще обрадовало то, что Любочка, весь обед смирно просидевшая рядом с тетей Наташей, под конец потихонечку перебралась к нему, влезла на колени и доверительно сказала:

— Я чай с тобой буду пить. С тобой хорошо.

— И с тобой тоже хорошо, — потихоньку ответил ей Бэтээр.

Любочка заметно удивилась, подумала и нерешительно спросила:

— А почему?

И Бэтээр стал рассказывать Любочке, почему ему с ней так хорошо, — потому, что она такая умная, красивая и добрая. И еще очень смелая — да, очень смелая! И еще потому хорошо, что хорошо — и все. Просто так. Последний аргумент Любочке особенно понравился, она развеселилась, даже засмеялась немножко, и Бэтээр поймал внимательный и даже, кажется, озабоченный взгляд тети Наташи. Они встретились глазами, и эта яблочная кошка тут же одобрительно улыбнулась ему. А он улыбнулся ей снисходительно, даже с некоторым мужским превосходством. И она тут же вспыхнула, как маков цвет. То-то. А то ишь ты.

О вчерашнем звонке матери он вспомнил только тогда, когда они с Васькой уже уходить собирались, и торопливо сказал Пульке:

— Забыл сказать! Мать вчера звонила.

— Чего это вдруг? — удивилась Пулька.

— Муж у нее умер.

— Опять?! — Пулька возмущенно потаращилась на него, как будто это он отправил очередного мужа матери на тот свет, посопела сердито и спросила с опаской: — Она приезжать не собирается?

— Да вроде нет… — Бэтээр спохватился и три раза плюнул через левое плечо. — Хотя кто ее знает. Денег пошлю. Может, и не приедет. Ты вот что… Если еще позвонит, ты ей скажи, что у нас теперь большая семья. Просто огромная! И детей очень много. И еще будут. Ага?

— Точно! — обрадовалась Пулька. — Скажу, что нужна ее помощь. Тогда наверняка не приедет.

— Практически гениальное решение, — одобрил Бэтээр. — Ну, до вечера.

— Так у вас есть мать? — потрясенно спросила яблочная кошка.

— А как же? — Бэтээр подумал и поправился: — Вроде бы есть… Вы ничего не знаете? Ну, Пулька расскажет. Да это и не так важно.

И ушел, потому что Васька уже нетерпеливо топтался на лестнице, и Бэтээр подозревал, что Васька не так мечтает поскорей попасть на работу, как жаждет поделиться впечатлениями о тете Наташе. Правильно подозревал — они даже из подъезда выйти не успели, как Васька заговорил придушенным шепотом, тараща глаза и почти испуганно оглядываясь:

— Ну, это что-то! Это, я тебе скажу… Волосы какие, а? Натурпродукт! Прям как у этих, одинаковых! И руки… И ноги… Ногти какие! Не намазанные, а розовые! И на ногах тоже! Вся — как персик… Ты заметил? Ни одной родинки! Прям как у японской принцессы… Штучная работа… А смотрит — прям мороз по коже… Прям как знает все… Прям не знаешь, что и говорить уже…

Васька распинался в том же духе, пока они не сели в машину, а потом вдруг замолчал, задумался, и уже когда подъезжали к мастерской, решительно заявил:

— Нет, не хотел бы я встретиться с ней на узкой дорожке. Смотрит, как будто у меня на лбу мишень нарисована. Женщина, конечно, роскошная… Но ведь шаг влево, шаг вправо — и все. Пристрелит, не задумываясь. Как ты считаешь — пристрелит?

— Пристрелит, — серьезно согласился Бэтээр. — Обязательно. Что ж не пристрелить? Дело привычное… Она вон уже скольких пристрелила. Мастер спорта.

— Дали бабам волю, — сердито сказал Васька. — Распустились совсем. Бабье дело — дома сидеть, щи варить и детей рожать. А они с оружием ходят… И глазами своими смотрят… Прям не знаешь, на ком и жениться. Ты к ней со всей душой — а она мастер спорта! Нет уж, спасибо большое. Я уж лучше холостым поживу.

Васькино решение Бэтээр очень одобрил. Честно признаться, ему совсем не понравилось то, как Васька рассыпался мелким бесом перед яблочной кошкой. А что с этим делать — он не знал. Васька друг все-таки. Хорошо, что он решил пожить холостым.

Потому что Бэтээру жить холостым как-то вдруг расхотелось еще в пять часов утра.

Глава 4

Наверное, это правильно, что они сюда переехали. Хотя бы потому, что в эти последние перед судом дни ей приходится звонить страшному количеству народа. И страшное количество народа звонит ей. На такие напряженные переговоры никакого сотового не хватит, даже при том, что его оплачивают шестнадцать человек, спасибо им большое. А Полининому брату спасибо большое за то, что разрешил пользоваться своим домашним телефоном и даже дать его номер посторонним ему людям. Не забыть бы перед возвращением домой предупредить всех, что по этому номеру ей звонить больше нельзя. А то ведь будут через каждые пять минут… Вон что делается, прямо хоть и не отходи от телефона. Или, наоборот, не подходить? Посадить рядом кого-нибудь из девочек, пусть зовут ее только в том случае, если звонят, чтобы сообщить информацию, а не узнать что-то у нее. А девочкам откуда знать, кто зачем звонит? Да и жалко отрывать девочек от такого небывалого развлечения — осваивания этой сумасшедшей квартиры. Когда Полинин брат сказал, что у них огромная квартира, все поместятся, еще и место останется, Наталья представила себе квартиру Байбаковых, в которой однажды была, когда Римма Владимировна попросила ее зайти и профессиональным взглядом посмотреть, все ли правильно сделали в новой комнате ее Сашеньки. Квартира Байбаковых произвела на Наталью неизгладимое впечатление — не только комната Сашеньки, а все четыре комнаты, и кухня, и прихожая, и ванная, и балкон… И лестничная площадка. И вообще весь дом. И двор тоже. Живут же люди. Но Римма Владимировна была заместителем мэра, а Наталья — воспитательницей ее Сашеньки, так что неизгладимое впечатление было, а зависти почти не было. Сначала только мелькнула дурацкая мысль, что в такую бы квартиру — да полдюжины детей, вот тогда квартира оправдывала бы свои размеры…

В квартиру Полины и ее брата можно было бы поселить весь их детский сад вместе с персоналом. И неизвестно еще, оправдала бы тогда эта квартира свои сумасшедшие размеры. И свою сумасшедшую планировку. Хоть указатели вешай. Сначала Наталья даже испугалась: это что ж за брат такой у Полины, это какими такими миллионами он ворочает, если может позволить себе такую квартиру? К тому же — только для себя и сестры, а не для целого детского сада… Но Полина в ходе первой экскурсии по этой сумасшедшей квартире некоторые вопросы между делом прояснила. Оказывается, вполне нормальный у нее брат, и никакими миллионами не ворочает, и ничего особенного он себе не позволяет. А эта сумасшедшая квартира — целиком и полностью заслуга тети Вари. С самого начала это были две квартиры, обе — коммуналки, причем в разных подъездах. В одной жили три семьи, в том числе — бабушка и мать Полины. А в другой жила тетя Варя и совсем одинокий старый старик. Когда первую коммуналку стали потихоньку расселять, мать Полины вышла замуж первый раз, собралась рожать, и новой семье отдали освободившуюся площадь. А потом бабушка умерла, но площадь не отобрали, потому что уже считалось, что все принадлежит одной семье. А потом ни с того ни с сего умер первый муж матери, а мать оставила сына тете Варе, опять вышла замуж и уехала. Тетя Варя все как следует обдумала, зарегистрировала брак со своим соседом, совсем одиноким старым стариком, потому что опекунство над ним ей никто бы оформлять не разрешил — она и сама уже старая была. Да еще и инвалид. А потом взяла какие-то разрешения в каких-то инстанциях, позвала строителей — и две квартиры в разных подъездах объединили в одну, прорубив в стенах две двери. Вот отсюда и планировка такая сумасшедшая. А эту сумасшедшую лоджию Бэтээр сделал уже сам, сначала никакой лоджии и в помине не было, а была «холодная комната» — такое помещение с тонкой наружной стенкой, которое делили на кладовки и хранили там всякие запасы, потому что подвала на всех жильцов не хватало. Такие «холодные комнаты» были во всех коммуналках, а когда оставалась одна семья, то обычно из «холодной комнаты» делали нормальную — дополнительная жилая площадь все-таки. А здесь зачем еще какая-то дополнительная площадь? Вот Бэтээр лоджию и сделал. А кухня с самого начала такая сумасшедшая была, задуманная для трех семей, три плиты, три стола, три шкафа — и то не тесно было. Но это Полина сама не застала, это она уже по рассказам узнала. И еще заслуга тети Вари — это что мать Бэтээра и Полины не имеет никаких прав на эту квартиру, ни на одну комнату, ни на один сантиметр жилой площади. Она ведь здесь прописана была, мать Полины, и даже в ордере, и даже ответственным квартиросъемщиком. Когда третий муж, то есть отец Полины, умер и оставил жене квартиру, это тетя Варя потребовала, чтобы Инночка либо отдала дочери половину квартиры отца, либо выписывалась из этой… Инночка живые деньги из рук выпустить не смогла — ну и выписалась, а тетя Варя переписала ордер так, что ответственным квартиросъемщиком теперь был Бэтээр. А когда уже можно было приватизировать — так и приватизировали, одну квартиру — Бэтээр и Полина, другую — тетя Варя, тут же написав завещание. Когда у матери умер какой-то следующий муж, она собралась приехать жить к ним, потому что наследство получила не очень большое, там у него еще какие-то наследники были. Но Полина матери по телефону сказала, что Бэтээр скоро женится на матери-одиночке с тремя детьми и четырьмя старыми родственниками, и мать раздумала приезжать. Тем более что опять за кого-то там замуж вышла. Правда, этот кто-то опять, кажется, умер.

Наталья по ходу Полининого рассказа перестала бояться ее брата. Не миллионер — и хорошо. Значит, за ним никакого криминала, и бежать отсюда, схватив детей в охапку, нет никакой необходимости. Зато упоминания Полиной матери вызывали у Натальи недоумение и даже тревогу. Судя по тому, как девочка говорила, у нее нет к матери не только родственных чувств, но вообще никаких. Кажется, даже нет обиды за то, что фактически бросила. Похоже, Полина о матери вообще никогда не думает, ведь за целый месяц, пока они знакомы, она ни разу и слова о матери не сказала. С самого начала говорила только о тете Варе и брате, а о родителях — ни слова! Вот Наталья и решила, что брат с сестрой — сироты. И не стала расспрашивать, чтобы не травмировать ребенка. А ребенку-то, похоже, на родную мать просто наплевать. И сейчас вряд ли о матери заговорила бы, если бы случайно к слову не пришлось. И этот странный разговор с братом… «Звонила — зачем? — умер — опять?!» И никаких эмоций ни у него, ни у нее. Ну, разве только легкое раздражение, но и то тут же забылось. Разве так бывает?

Когда Полина опять вскользь упомянула мать и ее все время умирающих мужей, Наталья не выдержала и осторожно сказала:

— Ты мне никогда раньше не говорила, что у тебя есть мать.

— А чего говорить? — искренне удивилась Полина. — Ее же все равно нет!

И опять принялась оживленно болтать на гораздо более интересные ей и Вере-Наде темы — как выбирали обои и поссорились с Бэтээром аж на два дня, как заставила Бэтээра купить приличную мебель, как вымогала у Бэтээра компьютер, как невыносимо тяжело доказать Бэтээру, что девушки должны одеваться в соответствии с модой, а не в соответствии с представлениями о моде их престарелых братьев… Бэтээр, Бэтээр, Бэтээр. О чем бы она ни говорила, в теме всегда присутствовал Бэтээр — в самом центре, или немножко в стороне, или мелькал по касательной, — но присутствовал обязательно. Даже одноклассницы Антонина и Анна, эти ее Тоська и Нюська, попали к Полине в подружки только благодаря своему отношению к ее брату. Только эти две из всего класса не таращились на Бэтээра, раскрыв рот, не строили ему глазки и не спрашивали у Полины, есть ли у него невеста. В общем, только к Тоське и Нюське Полина брата не ревновала. Хотя, конечно, сама пока не осознавала, по какой причине выбрала именно этих подружек. Такая привязанность, чтобы не сказать зависимость, может быть опасна. Девочка довольно упряма и своевольна, тут ее брат прав, что бы там Наталья ему ни плела. С таким-то характером да при таком-то отношении к старшему брату, как к личной собственности, Полина может и дров наломать. Например, начнет лезть в его отношения с женщинами — и все, и пробегает мужик в холостяках до тех пор, пока Полина сама замуж не выйдет и детей не нарожает. И то еще не факт, что сумеет переключиться на воспитание собственных детей и оставит брата на произвол судьбы. Скорей всего — включит в свою семью, даже и не подумав поинтересоваться его мнением на этот счет, и будет он до конца своих дней и добытчиком, и защитником, и кормильцем, и воспитателем, и каменной стеной, и широкой спиной, и мишенью для насмешек, и громоотводом для гнева… В общем, будет он вечным старшим братом вечно младшей сестренки, а мужем и отцом ничьим не будет. Надо бы с девочкой на эту тему осторожненько поговорить, пока не поздно…

Оказывается — поздно. Она уже сумела вмешаться в его личную жизнь, причем, как поняла Наталья, неоднократно.

— Вот тут Бэтээр с женой собирался жить, — рассказывала Полина, показывая гостям очередную комнату. — Ничего, да? Мебель он сам выбирал, а ковер и занавески — я. А то он розовые купил бы. Эта его свинья недорезанная, видите ли, очень любила розовый цвет. Или это первая любила?.. Я уже забыла. Ну, какая разница… Все равно ни на ком не женился.

— А почему? — в один голос спросили Вера-Надя.

Наталья глянула на них укоризненно — разве можно такие бестактные вопросы задавать? — но вслух ничего не сказала, потому что упрекать их вслух не имела никакого морального права: Вера-Надя своим вопросом опередили ее на секунду.

Полина ничего бестактного в этом вопросе, по-видимому, не усмотрела, ответила охотно и даже с подробностями:

— Ну на ком там жениться-то? Я ж говорю — свинья. С пластической операцией. А сама визжала, что меня надо было утопить, когда еще родилась. А еще одна и про тетю Варю гадости говорила, а сама потом негритенка родила. Ну и что такого, правда? Он же не виноват, что негритенок. А она его с бабкой бросила и сбежала. Вот и женись на такой… А еще одна вонючая была, прям вся в духах, а лекарством все равно воняет. Я только спросила, чем она болеет, а она тоже сбежала. И тоже орала, что не будет со мной под одной крышей жить. Подумаешь… Я с ней и под двумя крышами жить не собиралась. Правильно Бэтээр на них не женился, они его все равно не любили. В глаза ему — улыбочки и всякие ах-ах, а только отвернется — так по сторонам зырк-зырк… Все углы обсмотрели. Примерялись, где будут жить и какое наследство получат.

— Какое наследство? — не поняла Наталья. — При чем тут наследство?

— При том… — Полина многозначительно подняла брови и поджала губы. — У Нюськи мама кто? Юрист. Нюська раз к ней на работу зашла, а там эта, которая свинья недорезанная… Нюська не нарочно подслушивала, это нечаянно получилось. Эта свинья спрашивала, какое наследство ей светит, если у мужа еще мать и сестра есть. Главное — у мужа! Хоть бы уж женились сначала, а потом спрашивала. Я потом на всякий случай ей сказала, что все на меня записано. Потихоньку от Бэтээра. Она вроде бы ничего, но по углам шарить сразу перестала. А сама все равно сидит и сидит. Тогда я про пластическую операцию спросила — она сразу и смылась. Без всякого наследства.

— Полина, по-моему, ты сильно преувеличиваешь, — растерянно сказала Наталья. — Конечно, бывают женщины, которые выходят замуж за богатых стариков в расчете на наследство. Но твой брат молодой и здоровый человек! Он будет жить сто лет, и рассчитывать кому-то на наследство!.. Выдумываешь бог знает что, вот что я тебе скажу.

— Какая вы наивная, тетя Наташа! — закричала Полина почему-то очень радостно. — Свинья эта недорезанная потом за другого вышла! Ему сорок лет было! А он через год от инфаркта умер! Это случайность, да?

— Ну, как тебе не стыдно? — рассердилась Наталья. — Ну, в чем ты человека обвиняешь?! Насмотрелась по телевизору гадости всякой! Ты ведь не можешь знать, что там на самом деле произошло!.. Полина, ты меня расстроила.

— Я больше не буду, — быстро сказала Полина, глядя на нее без всяких признаков раскаяния. — Не расстраивайтесь, пожалуйста, тетя Наташа! Я ничего не выдумала, честное слово. Но раз вы расстраиваетесь — я больше не буду… Ну их всех, в самом-то деле. Может, там никто и не виноват, откуда я знаю, правда что… Но все-таки хорошо, что Бэтээр тогда не женился. Береженого бог бережет.

— Ладно, — примирительно сказала Наталья, стараясь не засмеяться. — Ты и сама все понимаешь, большая уже. Просто о брате волнуешься, вот и защищаешь его так… чересчур. Или ты в принципе против того, чтобы у него своя семья была? Жена, дети…

— Чего это я против? Ничего я не против! — горячо начала Полина.

Но тут вернулись Вера-Надя, которые отправились в самостоятельное путешествие по квартире, когда поняли, что Полине разговаривать с тетей Наташей интереснее, чем их водить. Вернулись вместе с Любочкой, которая проснулась уже несколько минут назад и самостоятельно отправилась искать хоть кого-нибудь, но никого не нашла, зато набрела на замечательную комнату, где висит очень много всякой одежды, и в этой одежде можно так спрятаться, что вообще никто всю жизнь не найдет.

— Потом поговорим, ладно? — быстро шепнула Наталья, как бы давая Полине понять, что у них есть секрет, только для двоих, не только не для посторонних ушей, но даже и не для Веры-Нади и Любочки. Очень важный секрет. — Девочки, сейчас мы все вместе попьем чайку, а потом все вместе придумаем, где нам лучше всего погулять.

— Гулять — только на лоджии, — строго заявила Полина. — Бэтээр запретил вас сегодня выпускать. Сказал, что вечером сам на природу отвезет, там погуляем. А без него — только на лоджии.

Все-таки до чего они оба забавные — и Полина, и ее брат. И очень похожи друг на друга, несмотря на то, что внешне — полные противоположности. Ну да, у них же отцы разные. Интересно, есть в доме фотографии хотя бы родителей? Во всяком случае, она не заметила нигде ни одной фотографии ни Полины, ни ее брата, ни их тети Вари, ни матери… Ну, матери — ладно, может быть, действительно ни одной фотографии не осталось, она ведь здесь почти и не жила. А фотографии остальных? Надо потом спросить, есть ли у них семейный альбом…

И опять звонки. Всем интересно узнать «ну, как?» Ну, так. Ждем, что еще делать остается. Только мама Стаса Новикова позвонила по делу: двое придурков, которых Наталья подсолила на прошлой недели, дают очень интересные показания, вонючий адвокат Любочкиного отца отказался защищать этого подонка, а самого подонка действительно выписали из больницы, тут же хотели изъять из обращения, но проторчали в прокуратуре дольше, чем рассчитывали, и этот подонок смылся. Домой не возвращался. У знакомых не появлялся. Хотя какие там у него знакомые, так, собутыльники случайные… За домом Натальи наблюдают частники, оплатила мама Олега Дорожникова. А мама Юли Трошиной нашла кого-то своего в милиции, этот ее свой объяснил всем постам, или нарядам, или как они там называются, что за подонка дадут живые деньги, а может, даже и официальную какую-нибудь награду или премию, и теперь все посты, или наряды, или как они там называются, ищут подонка охотно и очень старательно. Все.

Все! Ищут они! Сначала упустили — а потом очень старательно ищут! Какого черта его вообще выпустили из больницы до того, как взяли ордер на арест? На кой черт им сдался этот ордер, если можно было просто задержать?! Какого черта она задействовала всех, до кого сумела дотянуться, чтобы суд состоялся не через сто лет, а через три дня?! Какого черта она сплачивала родителей всех своих нынешних детей, и многих своих прошлых детей, и даже самих детей — двух мальчиков из ее самой первой группы?! Мальчики, конечно, уже давно не дети, сами того и гляди родителями станут, но ведь еще не родители, а тоже вызвались помогать! И все это — для того, чтобы подонка проморгали у выхода из больницы?! Черт, старательно ищут и ведут наблюдение за домами!..

Надо позвонить своим ментам, предупредить, что там еще и частники маячить будут, а то начнут друг друга обезвреживать. И Анастасию Сергеевну тоже предупредить надо — пусть близнецов отзовет, и так народу согнали, как на штурм Зимнего, там же и какие-то друзья Полининого брата — те, которые «ОМОН отдыхает». Ей там надо быть, а не всей этой толпе. Детей здесь оставить, а самой сидеть в розовых кустах, день и ночь, и ждать, когда близнецы или менты дадут знак: он, — и загнать в стволы патроны с солью, только соль в тех патронах вот такими кристаллами, шкуру кабана пробьет, а уж гнилую шкуру этого подонка — так до самых потрохов…

Но пока — позвонить.

Наталья не успела снять трубку, как телефон сам закурлыкал. Сегодня весь день так: или она звонит, или ей звонят. Ну, кто там на этот раз? Кто бы там ни был, но для него же лучше будет, если он ей прямо сразу скажет, что подонка все-таки поймали. Очень она сейчас злая. Глубокий вдох. Медленный выдох.

— Слушаю.

— Ну, наконец-то! Все время занято и занято! Почему ты постоянно висишь на телефоне? Я уже четвертый раз звоню! Я и так осталась практически ни с чем! Ты не представляешь, как это тяжело…

Совершенно незнакомый голос. Может быть, номером ошиблись?

— Простите, вы куда звоните?

— Ты что, не узнала меня? — после довольно долгого молчания неуверенно сказал голос. — Полиночка, карапузик мой маленький, как же ты могла меня не узнать? У меня так изменился голос, да? Это от горя. Я так рыдала! Ты не представляешь, как это тяжело!

— Минуточку, — торопливо перебила Наталья. — Это не Полина. Сейчас я ее позову.

Она не слышала, о чем говорила Полина с матерью, потому что тут же принялась звонить сама — по сотовому, что ж теперь поделаешь. Выслушала Анастасию Сергеевну и каждого из близнецов, потому что они как раз оказались у нее, потом позвонила ментам, предупредила насчет частников, но они, оказывается, уже и сами буквально только что разобрались, вот прямо только что, вот он рядом стоит, трубку передать? Его Витей зовут… Поговорила и с Витей. Опять позвонила Анастасии Сергеевне, предупредила, чтобы в дом не ходила и близнецов не пускала. Передала привет от Любочки. Пообещала найти медный таз для варенья. Когда вернется. Да-да, конечно. Спасибо, и вам того же. Все, все, попозже позвоню…

А Полина все говорила и говорила с матерью. Даже можно сказать — болтала. Болтала весело, непринужденно, немножко, вроде бы, снисходительно, но без малейших признаков неприязни. Впрочем, никаких признаков симпатии тоже не было. В общем — просто болтала.

И вдруг Наталья поняла, что Полина говорит о ней! С чего бы это?

— Тетя Наташа очень серьезная, — весело говорила Полина. — И ответственная. Ну, конечно, всю жизнь с детьми!.. Строгая. Вера и Надя пока в одной комнате, в отдельные потом переселим. Любочке тоже отдельную надо, а как же. А когда еще дети родятся, мы большую комнату перегородим — и две будут. Правильно? А когда я замуж выйду — тогда мы мою комнату перегородим, чтобы тоже уголок для детей был… Ну, это еще не очень скоро. Вера и Надя раньше замуж выйдут, они все-таки на год старше. А когда они детей народят — тогда, конечно, тесновато будет. Они же близнецов народят, каждая по две штуки. У них все близнецы — и бабушки, и мамы, и тети, и сами вот… Так что и дети тоже такие будут. Правильно? Можно еще лоджию обратно в комнату переделать. А что? Почти десять метров, вполне приличная комната. Только зимой прохладно. Но ведь можно и с обогревателем, правильно? Нет, Бэтээр никаких метров докупить не может, у них с дядей Васей каждая копейка на счету, они все в дело вкладывают. Инночка, ты просто не в курсе — если не вкладывать, то завтра кушать нечего будет. В каком, в каком… В обыкновенном смысле. То есть в прямом, да. Бэтээр не может так рисковать, у него семья все-таки. Это сейчас уже сколько народу кормить надо, а потом дети пойдут — один за другим, один за другим!.. То есть нет, двое за двумя, конечно, потому что тоже близнецы. Трудновато будет. Хорошо, что у нас бабушка есть. То есть будет. Как это кто? Инночка, бабушка — это ты, неужели не понятно… Конечно, серьезно. Конечно, рассчитываем. Бабушки должны помогать с детьми. Готовить, мыть, стирать, кормить, купать, гулять… Жалко, что тети Вари уже нет, она бы все подробно рассказала. Ну, ничего, постепенно научишься. Все научаются… научиваются — и ты научишься. Дети — это ведь главное счастье в жизни, правильно? А если сразу десять штук — так это же в десять раз больше! Лично я — за многодетные семьи…

Наталья вдруг поймала себя на том, что очень ясно представляет эту картину — несколько пар близнецов разного возраста, все — копии Веры-Нади, и еще несколько маленьких Полин, и еще — господи помилуй! — несколько маленьких Любочек, и все орут, бегают, плачут, смеются, ссорятся, просят есть, отказываются есть, капризничают, болеют, хватают двойки, жалуются друг на друга, просыпаются в пять утра, требуют модные штаны, компьютер, мебель, выходят замуж и рожают близнецов… А тут всего семь комнат, только две ванной и одна кухня. Правда, кухня довольно большая, там еще пару плит можно поставить, хотя бы еще одну мойку и два стола. Нет, три. А самую большую комнату можно разделить на две, тут Полина права. А Полинину комнату можно расширить за счет прихожей у второго выхода и тоже разделить на две, тем более, что она двусветная. И лоджию можно опять в комнату превратить, и не обязательно в холодную… Выложить нормальную наружную стенку, отопление провести — и вот вам еще одна комната. Итого — десять… Нет, все равно мало для такой толпы.

Господи помилуй, для какой толпы?! Полина голову матери морочит, а Наталья уже почти придумала имена следующему поколению близнецов. Сроду она за собой такой внушаемости не замечала. Или это у Полины какой-то совершенно невероятный дар убеждения? Говорит кому-то одному, а верят все случайные слушатели. Главное, понятно же, что болтает, причем что-то абсолютно неправдоподобное, — а картинка как живая.

Наталья невольно фыркнула, представив, что сейчас должна думать мать Полины. Полина оглянулась на нее, сделала виноватое лицо и быстро сказала в трубку:

— Ну все, я больше не могу телефон занимать, он тете Наташе нужен. Я и так наговорила уже на два угла. Как это какие? Куда детей ставят. Наказание такое. Ты разве не знаешь? Инночка, я же говорила: тетя Наташа очень строгая. А то какая дисциплина будет, правильно? Ну, все, пока. Ты когда замуж выйдешь, не забудь фамилию и адрес сообщить. Если уж совсем тесно у нас будет — тогда я к тебе приеду…

Полина бросила трубку, быстро потанцевала на месте и с явным удовольствием выразительно спародировала американского ребенка из американского фильма:

— Й-й-йес! Мы это сделали!

Наталья подняла взгляд к небу и тяжело вздохнула. Полина тут же принялась хватать ее за руки и заглядывать в глаза гипнотическим взглядом.

— Тетя Наташа! — очень убедительным тоном начала она, доверительно понижая голос. — Можете мне поверить, тетя Наташа! По-другому с Инночкой разговаривать нельзя!

— Я же не могу тебя учить, как надо разговаривать с матерью, — перебила Наталья, чувствуя одновременно и неловкость, и раздражение, и сочувствие. — И не могу, и не хочу, и не понимаю я, что происходит и почему все так… Только обманывать-то зачем? Да еще и обо мне бог знает что наговорила. И Веру-Надю зачем-то приплела… Детей каких-то… Я не ожидала, что ты способна так…э-э-э… фантазировать.

— Я не способна! — горячо возразила Полина. — То есть способна, но не так… То есть я не обманывала! Чего это вдруг сразу — обманывала?! Вы же у нас есть? Ну вот. И Вера-Надя есть, и Любочка… А что еще близнецы народятся, так это разве обман? Это… гипотеза.

Она смотрела ожидающе и серьезно, как котенок, который только что слопал чужую сосиску и теперь ждет, что будет — за уши оттаскают или, может, окажется, что сосиска вовсе и не чужая была…

— Гипотеза! — изумилась Наталья. — Ты хоть знаешь, что это такое?

— Конечно, — важно ответила Полина. — Гипотеза — это возможный вариант развития событий. В данном конкретном случае. Правильно? Еще бывают научные гипотезы, только я забыла, что это такое. Тетя Наташа, у нас там картошка тушится. Ей еще долго?

Наталья опять тяжело вздохнула. Кажется, и с Полиной она ошиблась… То есть не то, чтобы ошиблась, но что-то важное не поняла. Или не узнала. С самого начала девочка показалась ей очень открытой, доброй и умненькой. А главное — она умела горячо и искренне сопереживать чужой беде, радоваться чужой радости и не раздумывая бросаться на помощь, не ожидая просьб о помощи. Девочка была хорошим человеком, вполне сформировавшейся личностью, а поведенческие сбои — так это возраст, неумение сдерживать эмоции, ну, и мужское воспитание. Но главное — в девочке не было ничего скрытного, потайного, задавленного, никакого двойного дна, никакой зависти, никакой злости — поэтому и никакого стремления кого-то обидеть, унизить или обмануть. Даже когда она орала на своего Бэтээра — и то ни злобы, ни даже раздражения не испытывала, это же очевидно. И он не злился и не обижался, ему вообще, кажется, смешно было, а сам делал вид, что в таком гневе, в таком гневе!.. Оба они страшно забавные, да. И оба — хорошие люди. Тогда почему такое отношение к родной матери? Мать ведь звонит каждый день, беспокоится, наверное. А Полина просто развлекалась болтовней. Смеялась над матерью. Разыгрывала. И вон какая довольная, что розыгрыш удался.

Ну, ладно, может быть, она потом постепенно все поймет. А может быть, и понимать ничего не надо. Чужая жизнь — это чужая жизнь, и нечего лезть в чужую жизнь со своими пониманиями и непониманиями из обыкновенного бабьего любопытства. Они оказались здесь совершенно случайно и совсем ненадолго, так что нечего заниматься анализом, надо заниматься делом — вон картошка тушится, скоро уже Полинин брат с работы придет, надо быстренько сделать салат, сварить Любочке кашу, оторвать Веру-Надю от шахмат и пристроить к делу… Пусть ковры пропылесосят, что ли.

— Есть в этом доме пылесос? — деловито спросила Наталья. — Вон сколько пуха налетело… И тополей, вроде, вблизи нет, а пух летит. Покажи девочкам, как с ним обращаться, пусть быстренько порядок наведут. А ты мне с ужином поможешь, ладно? И Любочку в кухню веди, пусть пока с нами побудет, а то опять в какую-нибудь кладовку залезет. А у вас этих кладовок… потом мы ее неделю искать будем.

Полина, наверное, все-таки учуяла ее настроение. Задумалась, потаращила глаза, покусала губы, пошевелила бровями, глубокомысленно сказала: «Угу!» — и поскакала куда-то на северо-запад. Наталья опять вздохнула, огляделась на перекрестке коридоров и довольно уверенно отправилась на юго-восток, где, по ее представлениям, должна была находиться кухня. Кухня там и находилась, только Наталья вошла в нее через дверь, о которой раньше и не подозревала. Совершенно сумасшедшая планировка в этой сумасшедшей квартире. Но забавная.

Через пару минут через другую дверь в кухню с топотом вломились Вера-Надя, Полина и Любочка. Любочка несла перед собой, как поднос, большой альбом в синем бархатном переплете. У остальных в каждой руке было по пластиковому пакету, туго набитому чем-то тяжелым.

— Вот сюда, — деловито скомандовала Полина, сваливая свои пакеты в плетеное кресло в углу кухни. — Вера-Надя, пылесосы вон в том шкафу. Разберетесь? Ладно. Любочка, альбом отдай тете Наташе.

Наталья положила нож, вытерла руки полотенцем и взяла у Любочки толстый и тяжелый альбом. Вот они, семейные фотографии. Интересно, как Полина догадалась, что она сегодня именно об этом думала?

Альбом Наталья пока не раскрывала, смотрела, как Вера-Надя сваливают свои пакеты в то же плетеное кресло, вытаскивают из встроенного шкафа два совершенно одинаковых пылесоса — специально для них, что ли, приготовили? — и, за несколько секунд разобравшись с правилами эксплуатации, исчезают из кухни где-то на северо-востоке. Подошла Полина, отодвинула кочан капусты, который Наталья уже приготовилась шинковать, убрала разделочную доску, бросила нож в мойку и вынула из стола кухонный комбайн.

— Я все сама сделаю, вы пока посмотрите, если интересно. Вам ведь интересно? Ну вот. Там все наши есть, и мы с Бэтээром есть, прямо с детства. Если не узнаете, я расскажу, где кто…

Она неторопливо, но явно привычно, выбирала насадки к этому кухонному комбайну, кромсала на четыре части кочан, искала подходящую миску для салата — все делала умело и правильно, — и Наталья открыла альбом.

Альбом начинался с фотографий каких-то давних-давних времен, наверное, девятнадцатого века. Мужчины в мундирах или в костюмах-тройках, все с усами, все — с прилизанными темными волосами, все — с широкими черными бровями и строгими светлыми глазами. Женщины в длинных платьях с воротниками-стойками, с прическами, как у классных дам института для благородных девиц, с белыми лицами и темными губами. Дети, сидящие в огромных креслах с резными спинками и подлокотниками, все — с локонами до плеч, все — в кружевных белых платьицах, у всех белое кружево приминает большой крест, свисающий на вычурной цепочке до живота… Прадедушка, прабабушка, а вот это дедушка, самая первая его фотография, есть еще последняя, а больше никаких не сохранилось. Бабушкиных — несколько, бабушка фотографировалась чаще, красавица была.

Полина за пять секунд нашинковала в этом комбайне капусту, натерла морковку, высыпала все в миску и принялась неторопливо доводить салат до ума, по ходу дела объясняя «где кто». Старых фотографий было много, и людей на них было много, но она всех помнила и все о них знала — кто родня, кто знакомый, кто лучший друг, кто случайно в кадр попал. Знала по именам не только родню, но и их друзей. О жизни многих многие подробности знала. Половина альбома — эти фотографии.

Потом на одной странице — две свадебные фотографии. Женихи разные, а невеста одна.

— Это отец Бэтээра, а это мой, — сказала Полина так, будто рядом с женихами больше никого не было.

— Значит, вот это ваша мама? — не удержалась Наталья от дурацкого вопроса.

— А… ну да, — даже растерялась Полина и будто впервые заметила невесту на свадебных фотографиях. — Это Инночка, конечно, кто же еще, раз рядом стоит.

Инночка была красавица. Просто красавица. Нет, не просто красавица, а такая красавица, что в это сразу даже как-то и не верилось. Инопланетянка какая-то. Правда, если как следует присмотреться, черты бабушек и дедушек в ее неземной красоте угадывались, но нельзя сказать, что она была похожа на кого-то из них. Просто все самое лучшее, что было в лицах предков, слилось в ее лице в безупречной гармонии — и получилось вот это ослепительное чудо. Смотреть — глазам больно…

Только почему-то на обеих фотографиях она была одна и та же. Насколько понимала Наталья, между этими свадьбами прошло как минимум десять лет, если не больше.

— Вот здесь ей восемнадцать, а вот здесь — тридцать шесть, — будто услышав ее мысли, сказала Полина. — Ничего себе, да? Как манекен из холодильника. Листайте, тетя Наташа, дальше уже все про нашу семью.

Наталья опять про себя отметила, что Полина привычно и без всяких эмоций отделяет «свою семью» от матери; от «манекена из холодильника» даже невольно поежилась, но говорить ничего не стала и послушно перевернула страницу.

— Тетя Варя, — гордо сказала Полина, бросила салат на произвол судьбы и пристроилась сбоку на подлокотнике кресла, заглядывая Наталье через плечо и сопя над ухом. — Это тетя Варя с Бэтээром. Это уже со мной. Это она пельмени лепит. Это на паспорт снималась. Это цветы поливает. Это Бэтээра в первый класс ведет. Это она Бэтээра в армию провожает. Это Бэтээр с дядей Васей из армии пришли, у нас гости… Это тетя Варя уже вместе с Бэтээром меня в первый класс ведут. Вот этот портрет мы из маленькой увеличили. А больше теть Вариных фотографий нет, дальше только мы с Бэтээром. А теть Вариных и этих не было бы, если бы не дядя Вася. Он с детства фотографией занялся, ну и щелкал все подряд. И Бэтээра, и тетю Варю… Они с Бэтээром с первого класса дружили, дядя Вася нам как родной. И тетя Варя его любила. Вообще-то тетя Варя всех любила. Она очень добрая была. А красивая какая, да? А в жизни еще красивее была.

— Очень красивая, — тихо сказала Любочка, прижимаясь к Натальиному боку с другой стороны. — Хорошая.

— Лучше всех, — гордо уточнила Полина. — Знаете, как мы ее любим!

— Те, кого мы любим, — всегда лучше всех, — согласилась Наталья. — И самые красивые.

Тетя Варя и на самом деле была красивая. Худенькое лицо, очень немолодое, втянутые щеки, торчащие скулы — и огромные, прекрасные глаза в густых темных ресницах. Глаза были молодые, веселые и счастливые. И губы были молодые, веселые и счастливые. Почти на всех фотографиях тетя Варя улыбалась — чуть-чуть, едва заметно, будто сдерживая смех или, наоборот, ожидая чего-то смешного… И коса у нее была молодая — темная, толстая, скрученная в тяжелый узел на затылке. А еще тетя Варя была чуть повыше того Бэтээра, которого вела в первый класс. Совсем чуть-чуть, сантиметров на десять, наверное. Если бы выпрямилась — то была бы еще на несколько сантиметров повыше. Но выпрямиться тетя Варя не могла — ей мешал горб. Горб был виден только на одной фотографии, как раз на той, где она вела Бэтээра в первый класс, там их снимали во весь рост и сбоку. На остальных фотографиях тетя Варя всегда смотрела в камеру своими молодыми счастливыми глазами. Или это камера всегда смотрела в ее молодые счастливые глаза.

— Дальше уже не интересно, — заявила Полина, отбирая альбом у Натальи. — Дальше только Бэтээр и я, ничего особенного, все одно и то же. Мы не очень часто фотографируемся, только когда дядя Вася ни с того ни с сего снимать начинает. А чего снимать-то? Никаких событий.

— Погоди, — удивилась Наталья. — Как это не фотографируетесь? А в тех пакетах что? Там ведь тоже фотографии, правильно?

— Ага, — подтвердила Полина. — Правильно, фотографии. Инночкины.

Она бережно положила бархатный альбом на стол, шагнула к плетеному креслу, подхватила один из битком набитых больших пластиковых пакетов и вывалила его содержимое на пол прямо посреди кухни.

Там были сотни фотографий. Цветные, великолепного качества, большие, не очень большие и очень большие, многие запаяны в пластик, некоторые — в тонких светлых рамочках, и даже, кажется, несколько из них были сшиты в книжечку.

— Полина! Зачем же ты на пол? — ужаснулась Наталья, торопливо вылезла из кресла и опустилась перед многоцветной кучей на колени.

Любочка присела рядом, помогая Наталье собирать и складывать в стопки невероятное количество Инночек — в разных нарядах, с разными прическами, в разных интерьерах, на фоне разных пейзажей и памятников, — но всегда только Инночка.

— А куда же их? — удивилась Полина, опустилась на корточки и тоже стала собирать фотографии. — Они нигде больше не поместятся.

— Картина, — неожиданно сказала Любочка и протянула Наталье большой снимок, наклеенный на картон.

Действительно, это была фотография не самой Инночки, а ее портрета, написанного очень неплохим художником. Очень, очень неплохим художником, и к тому же наверняка пламенно влюбленным в свою модель. Может быть, и модель к нему была не совсем равнодушна, во всяком случае, смотрела Инночка на художника без той высокомерной холодности, с которой смотрела со всех своих фотографий. Даже свадебных.

— Где? — Полина глянула сверху и опять принялась собирать фотографии. — Ага, картина. Автопортрет. Да их тут много… Вот еще два. А вот целая тетрадка… Альбом репродукций. Инночка у нас художница.

— Художник, — машинально поправила Наталья, рассматривая следующий прекрасный автопортрет женщины неземной красоты. — Слушай, она очень хороший художник! А какие-нибудь другие ее работы у вас еще есть?

— Какие другие? — не поняла Полина. — А, не автопортреты, а еще что-нибудь? Да ну, тетя Наташа, с чего бы ей еще что-нибудь рисовать? Она только автопортреты рисует. Всю жизнь. Может, больше ничего не умеет, я не знаю. Но нам только автопортреты присылает. Ну, и просто фотографии. Будете еще смотреть? В тех пакетах — тоже только она…

— Да нет, я, может, потом как-нибудь, — неловко забормотала Наталья, складывая очередную пачку Инночек в пакет. — Надо же, совсем время не берет… Сколько ей сейчас? За пятьдесят, наверное? Неужели до сих пор такая?

— Понятия не имею, — легкомысленно отозвалась Полина. — Я же ее не видела. Я с ней только по телефону знакома. Когда деньги нужны — звонит, а так просто — зачем? И не приезжает никогда.

— Как не приезжает? — Наталья даже не поверила. — Ни разу за все время? Почему? Она где-то далеко живет?

— Когда как, когда в пяти километрах, когда на Урале где-то. А не приезжает, чтобы не расстраиваться. После встречи — разлука, правильно? А разлука — вы себе не представляете, как это тяжело!

Наталья опять услышала этот голос из телефона, теперь он был связан с образом надменной красавицы, но абсолютно с ним не гармонировал. Как если бы пантера вдруг замяукала гнусавым голосом подвальной кошки.

Ужасно стыдно было от этой мысли. И Полину было жалко. Правда, зато у нее была такая тетя Варя и есть такой Бэтээр. Бэтээра тоже было жалко, хотя мужики, конечно, не так все воспринимают. А Полину жалко — наверняка все-таки страдает, а сама делает вид, что ей наплевать. Разве можно в таком возрасте выдерживать такие нагрузки на психику?

— Тетя Наташа, вы чего? — Полина вцепилась ей в локоть и заглядывала в лицо, тревожно тараща глаза и хмурясь. — Вы чего-нибудь расстроились? Это я что-нибудь не так?.. А! Это из-за Инночки, да? Тетя Наташа, вы не думайте, я на нее совсем не похожа! И Бэтээр не похож! Вся эта наследственность в человеке — только пять процентов, я сама читала, честное слово! А остальное все от воспитания. А нас тетя Варя воспитывала. Мы совершенно нормальные, особенно Бэтээр… Так что вы на этот счет даже и не волнуйтесь.

— Господи, — беспомощно сказала Наталья, так и не решив для себя, страдает Полина или нет. — Вот уж на этот счет я даже и не волнуюсь. Я насчет картошки волнуюсь. Дотушилась она у нас наконец? А то чем будем твоего брата кормить?

— Кормить всех нынче буду я. Пикник на природе. Основное угощение в машине. Салат и картошку тоже можно захватить. Пару покрывал, скатерть и бумажные салфетки. Посуду не надо, я взял одноразовую. Общий сбор через пятнадцать минут. Дикси.

Брат Полины стоял в дверях кухни, делал суровый взгляд и мужественное лицо, а Любочка уже вцепилась ему в штанину и в нетерпении топталась и подпрыгивала — когда же наконец ее посадят на шею, в самом-то деле?

— Опять он дикси! — радостно заорала Полина. — Пятнадцать минут! Это домашний тирроризм, вот что это такое! Семь минут и ни секундой больше!

— Мне смешно, — надменно сказал брат Полины и сделал еще более мужественное лицо. — Когда это женщины собирались за семь минут? Пойдем, моя прекрасная Любовь. Покатаю я тебя на шее часок-другой, пока тут будут укладывать картошку и салат. Да?

— Да! — с готовностью ответила Любочка, уже сидящая на шее Бэтээра и держащаяся за его уши. Хитро улыбнулась Наталье и Полине и попросила: — Вы не очень спешите, ладно? Поехали, Бэтээр…

Они исчезли за поворотом на юго-восток, а Наталья потихоньку засмеялась и покрутила головой — все-таки брат Полины был невероятно забавным.

— Тетя Наташа, вы не думайте, что он такой тупой, — обеспокоилась Полина, внимательно наблюдая за ней. — Это он придуряется. Мужик, что вы хотите. Им же всем надо свою власть показать, правильно? А так вообще он правда нормальный, к нему просто привыкнуть надо. Но вы привыкнете, вот увидите!

Глава 5

Первый интересный день заканчивался таким же интересным вечером. Пикник на природе получился даже более удачным, чем Бэтээр надеялся. Самым удачным было то, что Васька, отдавая ключи от своей дачи, категорически отказался ехать вместе со всеми.

— Что я там не видел? — недовольно буркнул он, отводя глаза. — Подумаешь, развлечение — пикник… Слово какое-то дурацкое. И в одну машину все не влезем. На двух, что ли, ехать? Еще чего. И остаться я хотел, может, сегодня «Опель» этот закончим, это ж в сто раз интересней, чем какая-то там природа.

— Василий Данилович, — строго поинтересовался Бэтээр, — это ты таким способом намекаешь, что я отлыниваю от своих служебных обязанностей?

— Чего ты хреновину гонишь! — Васька обиженно глянул на него, опять отвел глаза и неожиданно признался смущенно: — Боюсь я ее.

Это он наливную яблочную кошку боится, — с удовольствием понял Бэтээр. Больше там бояться некого. Но из вредности все-таки уточнил так же строго:

— Это кого же ты боишься, мой бесстрашный друг Василий? И почему?

— Сам ты бесстрашный, — обиделся Васька. — Почему, почему… Потому что. А ты не знаешь, что ли? Она ж мужиков за людей не держит. И этих своих одинаковых тому же научила. Смотрят, как на мартышку в зоопарке. А у меня комплексы раскручиваются.

— С ума сошел, — теперь уже обиделся Бэтээр. — Нормальные у нее девочки, при чем тут зоопарк… И она совершенно нормальная. Если тебе сразу на шею не кидаются — так прямо уже и мужиков за людей не держат? Ты бы еще про ориентацию чего-нибудь ляпнул! Между прочим, Пулька говорит, что эта тетя Наташа замужем была.

— Вот именно, что была! — упрямо сказал Васька. — А куда муж делся? А-а, вот то-то и оно… Наверняка пристрелила. Я бы на твоем месте поузнавал как следует. И нечего на меня так смотреть. И при чем тут ориентация? Я ж не про это совсем. Я про то, что хоть бы губы намазала… Или ногти, что ли… Или прическу сделала… Ну, я не знаю. Ведь все бабы что-нибудь такое делают! А зачем? А чтобы внимание обратили! А ей чихать на наше внимание. Мне, например, это обидно. А тебе нет? Ну, не знаю… Наплачешься ты еще с ней, попомни мои слова.

С наливной яблочной кошкой Бэтээр и наплакаться согласился бы. Но Ваське ни в чем таком он признаваться не стал. Во-первых, потому, что Васька считал себя великим знатоком, если вообще не изобретателем, системы «мужчина и женщина», и на этом основании бесцеремонно лез со всякими вопросами, советами и комментариями — как правило, на редкость дурацкими. А во-вторых, Бэтээр и сам подозревал, что Васька в отношении яблочной кошки в чем-то прав. По крайней мере, в том, что этой тете Наташе, при всей ее внимательности и обходительности, кажется, даже в голову не приходит сделать что-нибудь такое, чтобы понравиться. Прическа там, косметика, еще что-нибудь… Платье какое-нибудь такое… Ну, что они умеют. Хотя, с другой стороны, зачем ей все это, если она умеет краснеть, как маков цвет? И складывать губы утиным клювиком. И показывать ямочки на щеках. И смотреть честными глазами.

И к тому же трогать тонкий красный шрам на бедре осторожно, но в то же время как-то нетерпеливо.

— Болит? — сочувственно спросил Бэтээр, с интересом разглядывая и ее шрам, и ее осторожные и нетерпеливые пальцы.

Яблочная кошка оглянулась, перехватила его взгляд, торопливо сдернула с плеч полотенце, бросила его на колени, опять отвернулась, и только потом недовольно ответила:

— Мешает… Ничего, скоро пройдет. Тимур Романович, я с вами поговорить хотела.

— Правда? — обрадовался Бэтээр. — Я с вами тоже поговорить хотел. А вы о чем?

— О Любочке. Она очень быстро к вам привыкает. И очень сильно. Этого не надо бы…

Он с трудом отвлекся от ее спины и ее плеч, наконец-то не закрытых полотенцем. Ее спину и ее плечи без полотенца разглядывать было тоже очень интересно. А что там такое про Любочку? Он разве сделал что-нибудь не так?

— Я что-нибудь не так сделал? — Бэтээр шагнул с крыльца, сел перед ней на расстеленное на траве одеяло и внимательно уставился в ее лицо.

Ее лицо было тревожным, хотя, кажется, она очень старательно пыталась эту тревогу скрыть.

— Да нет, что вы, — тревожно сказала она, хмурясь и глядя через его плечо на детей, играющих в прятки в заросшем донельзя саду Васькиной дачи. — Тимур Романович, в том-то и дело, что вы специально ничего не делали, а Любочка привыкла. И я просто не знаю, как теперь быть. Просто не знаю… Дальше ведь еще труднее будет, правильно? Ну, вы и сами понимаете…

— Нет, не понимаю, — признался Бэтээр, тоже вдруг почему-то начиная тревожиться. — Что будет труднее?

Она с упреком быстро глянула на него, опять уставилась на детей и вздохнула:

— Ну как это не понимаете… У Любочки ведь никого нет, кроме нас… И вот теперь вас тоже. Ей сейчас нельзя расставаться с теми, кого она считает своими. Для нее это очень серьезная психическая травма. Тем более, если совсем привыкнет, а расставаться все равно придется.

— А почему это вдруг обязательно придется? — осторожно сказал Бэтээр, с интересом наблюдая, как она трогает нетерпеливыми пальцами теперь уже шрам под ключицей. — С какой стати чуть что — сразу и расставаться? Может, мы всю жизнь вместе будем… встречаться, и дружить, и видеться часто, и вообще…

Он чуть не сказал: мы всю жизнь вместе будем жить. Мы все. И Пулька, и ты, и твои котята, и одинокая Любовь, которая тогда уже не будет одинокой. Не успел сказать, потому что она досадливо качнула головой и перебила его:

— Значит, все-таки не понимаете…

Это она ничего не понимала. Ну, так он сейчас все объяснит.

И опять не успел — ее навороченный телефон в сто первый раз за последние полтора часа придурковато завел: «Чижик-пыжик, где ты был». Ну, что это такое, в самом-то деле?! Ну, совершенно невозможно нормально поговорить! Ну, неужели не ясно — человек в отпуске, имеет право отдохнуть, чего звонить-то… Тем более — по сотовому. Горит у них там, что ли?

Бэтээр с интересом проследил, как яблочная кошка выловила сотовый в вырезе купальника, и беззастенчиво стал прислушиваться, пытаясь понять, кто ей звонит на этот раз и о чем идет разговор.

— Антонина, ты молодец, — сказала яблочная кошка, молча послушав не меньше пяти минут. — Спасибо, ты действительно помогла. Нет, распечатывать не надо, перешли все Полине, я попозже посмотрю. Позвони Анне сама, у меня, наверное, сейчас телефон отключится… Нет, только юристы, мне пока больше никто не нужен. Ее мама знает, о чем говорить… Ну вот, я так и знала! Отключился.

Она смотрела на телефон возмущенно и обиженно, хмурилась, кусала губы, и даже ямочки на ее щеках выражали негодование. Как будто не сама же и проговорила все деньги или все батарейки. Или и то, и другое. Еще бы, при таком-то количестве разговоров. Прямо не воспитательница из детского сада в отпуске, а Смольный на проводе в разгар революции. Ой, какая забавная… И к тому же никто, кроме юристов, ей пока не нужен.

— Между прочим, я юрист, — скромно заметил Бэтээр, с интересом наблюдая, как яблочная кошка засовывает мертвый телефон за пазуху и опять начинает машинально трогать нетерпеливыми пальцами шрам под ключицей.

— Вы бизнесмен, — сказала она, явно думая о чем-то другом и глядя на него отсутствующим взглядом.

— Я юрист, — настойчиво повторил Бэтээр. — Я юридический окончил, у меня диплом есть. Вам же нужны юристы?

— Мне нужны юристы, — бормотнула она, глядя на него все еще отсутствующим взглядом. — Мне очень-очень-очень нужны юристы. И чтобы они все были женщинами.

Глаза ее вдруг проснулись, с интересом уставились на него, брови поднялись, губы сложились колечком, и она с недоверием спросила:

— Вы юрист?! А при чем тогда бизнес?

— Ни при чем, — нетерпеливо отмахнулся он. — Это Васькина идея. Да и какой там бизнес… Просто машины чиним. А почему все юристы должны быть женщинами?

— Как почему? — удивилась она. — Это же очевидно! Женщины гораздо ответственней, внимательней, изобретательней… Любую мелочь замечают. Никогда ничего не забывают. Самоотверженней. Великодушней. Аккуратней. В общем, как правило, гораздо профессиональней.

Она вздохнула, помолчала и с удивлением добавила:

— И денег просят меньше. Это ведь тоже очень важно в данных обстоятельствах, правильно?

— Правильно, — согласился Бэтээр. Хотел спросить о данных обстоятельствах, но почему-то вспомнил Ваську и спросил о другом: — Вы что, феминистка?

— Конечно.

Она смотрела на него честными глазами, складывала губы утиным клювиком, на миг показывала и опять прятала ямочки на щеках и склоняла голову к плечу. Бэтээр тут же сделал мужественное лицо.

— Наталья…

— Владимировна, — услужливо подсказала она и склонила голову к другому плечу.

— Гражданка Лунина, — сурово начал Бэтээр. И даже пальцем погрозил для убедительности. — Вы отдаете себе отчет в сделанном вами заявлении? Феминизм! Откуда в вас эти дремучие предрассудки? Чего доброго, вы и Пульку этим феминизмом заразите, а с ней и так никакого сладу нет!

Яблочная кошка внимательно глянула через его плечо на играющих детей и опять уставилась на него честными глазами.

— Тимур Романович!

— Бэтээр, — подсказал он.

— Хорошо, Бэтээр Романович, — согласилась она вполне всерьез. — Феминизм — это не заразно. Тем более — от женщины. Феминизм в женщине могут воспитать только мужчины. На данном этапе в Полине нет и не может быть никакого феминизма, потому что вы ее любите, уважаете, не угнетаете, признаете как личность и заботитесь как о сестре. Поэтому и она к вам относится так же. Правильно?

— Правильно, — неуверенно сказал Бэтээр, подозревая, что она опять над ним смеется. — Относится, ага … А чего орет тогда? Чуть что — и сразу орать…

— Возраст такой, — объяснила она. — Очень эмоциональная девочка, а в этом возрасте дети обычно очень неуверенны в себе. И любые, даже вполне безобидные на взгляд постороннего человека, «чуть что» воспринимают очень болезненно. Крик — это такая защитная реакция. Кричат ведь всегда от слабости, правильно?

— Пулька теперь все время повторяет это ваше «правильно», — ушел Бэтээр от ответа, с неловкостью вспомнив, как орал вчера на Пульку при этой тете Наташе, да еще и при детях. — А что значит: на данном этапе? Это что, потом Пулька тоже может феминисткой стать?

— Все зависит от того, кто рядом будет. Попадется муж такой… тиран какой-нибудь… или эгоист бездушный — тогда может и стать. И даже наверняка станет.

— У вас такой муж был, да? — ляпнул Бэтээр, не успев подумать, и тут же попытался исправить положение: — Вы его случайно не пристрелили?

Наливная яблочная кошка вдруг вспыхнула, как маков цвет, изобразила своими честными глазами негодование и возмущенно ответила:

— Как вы могли подумать?! Как же я могла стрелять в собственного мужа? Да еще при детях! К тому же и ружье не было заряжено… Я его просто немножко стукнула.

— Серьезно? — поразился Бэтээр. — Чем стукнули? Сильно?

— Да ничего не сильно, — недовольно сказала она. — Я ж говорю — немножко. Прикладом. Он даже сознание не потерял… Да это все не очень интересно. Но я потом расскажу, если вы хотите. Действительно, пустили в дом незнакомых людей… Я все о нас расскажу, вы не беспокойтесь. А сейчас, наверное, возвращаться пора. Любочка устала, кажется, опять хромать начала. Я позову девочек, чтобы уже собирали все, правильно?

— Женщины! — надменно фыркнул Бэтээр. — Что они умеют? Они тут насобирают, как же… И женское ли это дело — собирать мусор, оставшийся после ужина на лоне природы? Женское дело — это тактично и умело руководить сильными мужчинами, которые действительно умеют собирать мусор…

Наливная яблочная кошка все-таки засмеялась. Захохотала, зажмурив свои честные глаза, сверкая белыми зубами и запрокинув к небу лицо с прилепленной на носу бумажкой. Сегодня на бумажке было написано «6 %». Завтра в пять часов утра, когда Любочка проснется и придет к нему, чтобы прислониться, а яблочная кошка придет за ней, он спросит, что эти шесть процентов означают, а она будет старательно и серьезно вспоминать, а потом вспомнит и начнет ему рассказывать почти у самого уха теплым и душистым шепотом.

Но до этого она еще расскажет о себе, она обещала. А телефон вечером надо просто отключить.

Когда они приехали домой, он так и сделал. Пока Вера-Надя купали и укладывали Любочку, Пулька мыла кастрюлю из-под тушеной картошки и миску из-под салата, а яблочная кошка сидела за Пулькиным компьютером, Бэтээр быстренько обзвонил ментов и своих ребят, поспрашивал о новостях, предупредил, чтобы в случае чего звонили только ему и только на сотовый, и потихоньку отключил домашний телефон, надеясь, что никто не заметит. Но яблочная кошка заметила — всегда все замечает, вот ведь беда! — и принялась извиняться:

— Тимур Романович, я понимаю, как вам все это надоело… Но мне после двадцати ноль-ноль звонить никто не должен, вы не беспокойтесь, я всех предупредила. А если вам вдруг по делу позвонят? Или мать… А никто не отвечает! Она ведь беспокоиться будет, правильно?

— По делу мне на сотовый звонят, — сухо сказал Бэтээр, страшно смущенный ее виноватым тоном. — А мать… Я и выключил, чтобы она не звонила.

Заметил, как дрогнули ее брови и затревожились глаза, вздохнул, взял с тумбочки в прихожей большой пакет — ценная бандероль, он еще до обеда на почту за ней заезжал, — и позвал яблочную кошку в кухню, где Пулька все еще возилась, наводя порядок и попутно готовя последний вечерний чай. Бэтээр кинул пакет на стол, отодвинул Пульку от плиты, сам занялся порядком и чаем, а Пульке сказал строгим голосом:

— Проверь посылочку на содержание холеры и сибирской язвы. Тете Наташе, может быть, тоже интересно будет.

— А чего это сразу я? — недовольно буркнула Пулька. — Как, какая холера — так сразу мне проверять!

Но посылкой все-таки занялась, большим кухонным ножом ломая сургучные печати и небрежно кромсая многочисленные обертки, раздраженно пофыркивая и бормоча вполголоса:

— Ишь ты, ценная… С описью вложения, подумать только… Коробочка какая-то… Бэтээр, это конфеты! Не может быть! А, ну да, я ж и говорю — не может быть… Пакетик в пленочке, запаянный, чтобы, значит, не промок случайно… Да нет, никакой холеры. Все та же чума. И письмо еще. Это я не разберу. Тетя Наташа, вы такой почерк разберете? Бэтээр, будешь читать?

Он оглянулся от плиты — яблочная кошка сидела, неловко вжавшись в кресло, и с растерянностью, если не с испугом, таращилась на пачку фотографий, которые Пулька вытряхнула на стол из большой нарядной коробки от конфет, а сама вертела в руках листок желтой бумаги, исписанный крупной вязью не существующего на Земле языка. К тому же неземное создание писало чернилами неземного же цвета — что-то золотисто-бронзовое, зеркально сверкающее под светом и местами вроде бы пропадающее на желтом фоне. Бэтээр вынул из Пулькиных рук желтый листок и, как всегда, со смешанным чувством раздражения, брезгливости и жалости, стал с трудом разбирать неземные письмена:

— «Милыи маи детатчеки… ваша бедная мама пренисла балшойе горе»… Господи помилуй, это кому же она большое горе принесла? А, нет, это, наверное, перенесла большое горе… «Н.И. с канчалс…» Не понял… Понял: скончался. «Я асталас нестщем…» Ага, осталась ни с чем… «Вы ни при ставляити какэта тижжило»… Пулька, глань, это что может значить? Единица минус «отчиство»…

Пулька неохотно глянула, похмурилась, пошевелила губами, наконец недовольно сказала:

— Это одиночество, что же еще… Да ну его, Бэтээр, брось, потом как-нибудь расшифруем. Мне знаешь что интересно? Вот смотри: Николай Иванович умер две недели назад. Правильно? Ну вот. На следующий день Инночка нам посылает килограмм своих фотографий. В трауре. Семь разных платьев, хоть и все черные. И еще три черные шляпы… И вот это, вокруг нее наверчено, я забыла, как это называется. Получается, что как Николай Иванович умер, — так она тут же стала целый день переодеваться и фотографироваться, переодеваться и фотографироваться… Или это все заранее? Ты не ухмыляйся, Бэтээр! Ты лучше вот сюда посмотри… Видишь? Автопортреты. Инночка в трауре. Четыре штуки. Это что, тоже за один день нарисовала? Я тебе точно говорю: заранее приготовила!

— Да какая тебе разница, — попробовал отвлечь Пульку Бэтээр. — Может, и заранее, Николай Иванович все равно ведь должен был умереть. Хватит уже глупостями заниматься, пора чай пить. С вишневым вареньем. Где там Вера-Надя? Надо их позвать.

— Вера-Надя спят уже, — тихо сказала яблочная кошка. — Они рано ложатся, сразу, как Любочка уснет. Потому что просыпаются тоже рано… Я тоже пойду, наверное, а то тоже рано вставать, и чаю я не хочу вообще-то, я вечером чай обычно не пью…

Бэтээру голос яблочной кошки показался странным. И вела она себя как-то странно: неловко, боком выбиралась из кресла, стараясь даже случайно не зацепить стол, прятала глаза, отворачивалась и кусала губы. Кажется, она сейчас вообще расплачется!

— Пулька, держи тетю Наташу, — приказал Бэтээр, торопливо смахивая полсотни траурных Инночек в первый подвернувшийся полиэтиленовый пакет. — Тетя Наташа думает, что мы с тобой бессердечные сволочи, не любим мать и вообще придурки. Сейчас мы все-таки попьем чайку, обо всем спокойно поговорим, все объясним и откроем душу. А тетя Наташа нас выслушает, потому что презумпцию невиновности еще никто не отменял. Выслушает — и поймет, и решит, что мы не такие уж придурки, и, может быть, даже помилует.

Пулька тут же вцепилась в тетю Наташу, как ей и было велено, но на всякий случай довела до сведения Бэтээра свое особое мнение:

— Нет, тетя Наташа не думает, что мы сволочи и мать не любим. Тетя Наташа боится, что мы на Инночку похожи! Да, тетя Наташа? А мы ни капельки не похожи, скажи, Бэтээр! Мы очень семейные, правильно?

— Правильно, — согласился Бэтээр. — Только ты тетю Наташу держи как следует… А то убежит — и ничего мы ей объяснить не сумеем. Дело-то действительно запутанное… Сейчас я всем чаю налью — и спокойно поговорим.

Яблочная кошка бежать, кажется, раздумала, но сидела в кресле заметно напряженная и глаза все еще прятала. Бэтээр расставил чашки, по-хозяйски вытащил из холодильника чужое вишневое варенье, уселся за стол с тем расчетом, чтобы яблочная кошка не улизнула из кухни мимо него, взялся за свою чашку и буднично сказал:

— Мы свою мать действительно не любим. Это, конечно, неправильно, но так получилось.

Яблочная кошка нервно шевельнулась, вскинула глаза и торопливо заговорила:

— Вы же не обязаны объяснять!.. Посторонним вообще ничего знать не обязательно! Я ведь и не думала ничего… Ну, отношение к матери и вообще… Разве это мое дело? Разве кто-то может судить? Господи, такая тяжелая тема… Зачем вы так? И при Полине… Извините…

— А чего — при Полине? — насторожилась Пулька. — Тетя Наташа, я все-таки не ребенок уже. Чего это при мне нельзя говорить? Бэтээр, при мне чего-нибудь нельзя?

— Пулька, тетя Наташа думает, что ты страдаешь без матери, — объяснил Бэтээр, внимательно наблюдая за яблочной кошкой.

Яблочная кошка опять болезненно дернулась. Ну, ясно, так она и думает.

— Почему страдаю? — не поняла Пулька. — Я не страдаю… Тетя Наташа, я что — должна страдать?

— Какие вы оба… смешные, — с досадой сказала яблочная кошка и наконец-то села свободнее. — Просто я ничего не понимаю. А вы шутите.

— Тетя Наташа, вы чего не понимаете? — забеспокоилась Пулька. — Мы не шутим! Чего это мы шутим? Бэтээр, ты понимаешь, чего тетя Наташа не понимает? Тогда расскажи все, чтобы тетя Наташа понимала. А то я не понимаю, что рассказывать. Я уже говорила, что мы на Инночку совсем не похожи, пусть даже и не беспокоится… А она все равно не понимает. Бэтээр, ну, скажи сам — ведь не похожи, правда?

— Понятия не имею, — честно признался Бэтээр. — Я ее последний раз видел перед тем, как в армию ушел. И еще в детстве несколько раз видел. Но совершенно не помню. А Пулька никогда не видела, Инночка ее прямо из роддома тете Варе привезла, а сама уехала…

Он поймал взгляд яблочной кошки — взгляд, полный горячего сочувствия, — и невольно улыбнулся.

— Мы не ощущали себя брошенными, — сказал он этому горячему сочувствию. — Мы и не были брошенными. С тетей Варей — и брошенные? Она нам была и мамой, и папой, и нянькой, и другом, и учителем… Тетя Варя была гением. Нам с Пулькой просто повезло, что Инночка оставила нас с тетей Варей. Еще неизвестно, что получилось бы, если бы не оставила. Мы мать не любим, но мы ей очень благодарны за то, что оставила все-таки…

Он рассказывал и потихоньку наблюдал за яблочной кошкой — как она слушает, и что-то понимает, и постепенно успокаивается, и уже берется за свой чай, но на Пульку все-таки время от времени посматривает сочувственно и встревоженно, а Пулька, гениальный ребенок, в упор не видит сочувствия, а тревогу яблочной кошки в момент интерпретирует в собственных интересах:

— Тетя Наташа, вы не думайте, что Инночка ненормальная, раз так пишет. Она просто пишет редко, вот и… не привыкла. И потом — она же всего семь классов закончила, да еще сто лет назад! А у меня самый высокий коэффициент интеллекта во всей школе, честное слово! Максим Руднев даже обиделся, он думал, что это он самый умный. А у Бэтээра вообще красный диплом. Скажи, Бэтээр!

И Бэтээр говорил все подряд, даже то, что сначала говорить не собирался, — как они с Пулькой, два дурака — вернее, старый дурак и юная дурочка, — никак не могли понять, почему это все Инночкины мужья умирают и умирают. Про двух-то знали точно: отец Бэтээра погиб на стройке во время какого-то несчастного случая, а отец Пульки попал в аварию на объездной, там большая авария была, человек десять погибли. А с остальными-то что? Ведь не может быть, чтобы все — вот так же?.. Постепенно сообразили: все Инночкины мужья, кроме отцов Бэтээра и Пульки, к моменту свадьбы уже давно отпраздновали свое семидесятилетие. А одному даже семьдесят восемь было, но как раз с этим Инночка дольше всех прожила — почти три года.

— Бедная женщина, — вдруг пробормотала яблочная кошка. — Господи, такая красавица — и замуж за стариков… Зачем?

Бэтээр страшно удивился: что значит «зачем»? За деньгами, конечно. Все старые мужья бедной женщины были совсем не бедными. И она, наследуя добро мужей, потихоньку стала вполне богатенькой. Он хотел уже сказать, что никаких причин жалеть бедную женщину нет, но Пулька его опередила.

— Да, — горячо и искренне согласилась она с тетей Наташей. — Мне ее тоже иногда жалко. За стариков — из-за денег каких-то! Вот на что жизнь потратила? Может, она думала, что на старости лет впадет в нищету? Тетя Варя говорила, что Инночка всегда нищеты боялась. Тетя Варя говорила, что это очень тяжелый страх, прямо как настоящая болезнь. Поэтому вот так все у нее и получилось. Правда бедная. Ужасно ее жалко… Но ведь глупая же совершенно! Что, мы с Бэтээром не прокормили бы ее, что ли? В старости… Когда станет уже некрасивая и замуж ни за кого не выйдет…

Яблочная кошка заулыбалась, и Бэтээр восхищенно глянул на Пульку — гениальный ребенок! Ему тоже иногда было жалко Инночку, но вслух он бы этого, наверное, не сказал. Вслух он сказал бы, что жалеть ее не за что. А потом никогда бы не смог доказать этой феминистке, что имел в виду совсем не это.

— Хотя и жалеть ее особо не за что, — неожиданно сказала яблочная кошка, поймала его удивленный взгляд и покраснела, как маков цвет. — Все у нее так, как ей хочется, правильно? И красавица вон какая, и не бедствует, и весь свет объездила, и занимается живописью, любимым делом. Ведь совсем немногие живут, как хотят. Большинство — как по судьбе получается. Так что, может быть, она даже и счастлива.

— Может быть, — тут же согласилась Пулька. Она во всем с этой тетей Наташей соглашалась. — Хорошо бы, если счастлива. Если Инночка несчастливая, мне об этом думать как-то… неприятно.

Яблочная кошка с симпатией и одобрением смотрела на Пульку, и Бэтээр опять обрадовался. Правильно Пульке коэффициент интеллекта посчитали, и пусть Максим Руднев даже и не обижается.

— Иди спать, — вдруг заявила Пулька. — Нам с тетей Наташей еще поговорить надо.

— Ну, вот еще! — возмутился Бэтээр. — Это мне с тетей Наташей поговорить надо! Так что лучше ты иди спать.

Он думал, что Пулька, как всегда, начнет препираться и доказывать свое право на свободное волеизъявление, но та помолчала, подумала, потаращилась по очереди то на него, то на яблочную кошку, и неожиданно согласилась:

— Хорошо. Спокойной ночи, братик. Спокойной ночи, тетя Наташа. Завтра поговорим, правильно?

— Спокойной ночи, сестренок, — несколько растерянно ответил Бэтээр.

Братиком Пулька его в последний раз называла вчера в саду дома номер двенадцать. А до этого — лет пять назад, кажется. Тоже за что-то прощения просила. Сейчас, вроде бы, никакой вины за ней не числится… Или он чего-то не знает? Он с недоумением смотрел вслед Пульке какое-то время, даже хотел было пойти за ней и прямо сейчас докопаться до истины, но тут его отвлек голос яблочной кошки:

— Мне кажется, Полина в последнее время очень повзрослела. Становится такой спокойной и уверенной, правда?

Бэтээр с подозрением уставился на нее: опять смеется, что ли?

Она поняла его взгляд по-своему, сказала чуть удивленно:

— Вы разве не заметили? Она назвала вас братиком. Не для того, чтобы… подлизаться, а просто так. От душевного расположения. Это значит, что она отказывается от оружия. Или от средства самообороны. Они ей не нужны. Она и так уверена в себе. Потому, что уверена и в вас. Правильно?

— Может, и правильно, — с сомнением отозвался Бэтээр. — Для меня это все чересчур сложно… А это еще не феминизм?

Яблочная кошка спохватилась:

— А, ну да! Вы же хотели про нас все узнать. Вы спрашивайте, я же не знаю, что вас больше всего интересует.

Вообще-то его все о ней больше всего интересовало. Например, что такое «6 %» на той бумажке, которая была у нее на носу сегодня. Но это — до пяти утра…

— Феминизм! — напомнил Бэтээр. — Вы обещали рассказать, как становятся феминистками. У вас это когда началось? Когда вы мужа прикладом стукнули?

— Ну, что вы, как раз тогда это, можно сказать, закончилось, — сказала она. — А началось, наверное, тогда, когда мама родила Свету, и отец от нас ушел. Потому что ему нужен был сын, а дочери не нужны были.

Она рассказывала совершенно спокойно, без гнева и без обиды, как будто не о себе, не о своей маме, не о своей сестре, как будто просто о хорошо знакомых людях, которым, конечно, сочувствуешь, но смотришь все-таки со стороны. Это защита, — понял Бэтээр. У нее это не прошло, не отболело, не забылось. Она обещала рассказать — вот и рассказывает, но так, чтобы не показать боли. Рассказывает не просто без подробностей, а даже конспективно: отец ушел, уехал, исчез, алиментов не платил, родни не было, мама болела, дочки стали работать во время каникул в детском саду, Наталья так и осталась в детском саду, училась заочно, Света вышла замуж за курсанта, родила Веру-Надю, курсант через год уехал куда-то на северную границу, год писал, что пока нет условий для семьи, потом написал, что их встреча со Светой была ошибкой… Света, дурочка, взяла детей и поехала к нему в часть, чтобы он хоть на дочек посмотрел, какие они красавицы, так почему же встреча была ошибкой? Наталья вышла замуж за… в общем, не важно, вышла и вышла. Детей хотела. Муж не хотел: а как же спорт, а как же соревнования… Света погибла где-то на северной границе, говорят, просто заблудилась в метель и замерзла. Они с мамой даже не сразу узнали об этом. Узнали, когда какая-то знакомая Светиного мужа, наверное, сослуживица, привезла Веру-Надю к бабушке с письмом от Светиного мужа. Писал, что Света умерла, а детей ему девать некуда, и условий нет, и если бы хоть сыновья были, а то девочки, он не знает, как девочек воспитывать, так что извините, забирайте назад. Мама сильно заболела. Наталья забрала трехлетних племянниц к себе. Муж был против: если бы еще мальчики были — тогда ладно… Сказал: или я — или они. Она сказала: они. Он устроил истерику, бил посуду, сгреб Веру-Надю в охапку, как кукол, швырнул на диван. Она схватила охотничье ружье, сказала: пристрелю. Он засмеялся, сказал, что не заряжено. Тогда она стукнула его прикладом, не очень сильно, он даже сознания не потерял. Ну, может, на пару минут… Но она успела зарядить ружье, позвонила на работу и еще двум родителям, и держала мужа под прицелом, пока не приехали подруги, не собрали в авральном режиме ее и детские вещи и не увезли их от этого недочеловека. Сначала жили в детском саду, где она работала. Потом приехала бабушка мужа и увезла их в свой дом, на Гагарина, двенадцать. С бабушкой было хорошо. Когда бывший муж пришел качать права, бабушка встретила его у калитки со старым ружьем в руках. Внук бабушку знал, так что сразу повернулся и — бегом. Больше не приходил. Бабушка бывшего мужа умерла, а свой дом завещала Наталье и девочкам. Все. Вот вам и вся история феминистки… А, нет, не вся. Любочку она отбила у того подонка случайно, но ведь он, оказывается, не в первый раз ее избивал. Когда она шум подняла, следствие начали, выяснилось, что и раньше он Любочку бил, и свидетели были. Мужики. Почему молчали? Так ведь дела семейные… Отец своего ребенка учит… Имеет право… И когда она поставила на уши милицию, суд, прокуратуру, органы опеки, местное телевидение и областную газету, — кто стал помогать? Женщины стали помогать. Ее сотовый — и то оплачивают женщины. Частников за домом следить наняла женщина. Судейские под контролем у та-а-акой женщины… Следствие торопили женщины. Юристов ищет женщина, и юристы тоже пусть будут женщины. Даже всю необходимую информацию в Интернете искали женщины… то есть девчонки совсем, Полинины подружки, Антонина и Анна. Ну да, Тоська и Нюська. Две недели сидели, не отрываясь, такого нарыли, что теперь она и без юристов в случае чего… А мужики что сделали? Мужики проворонили этого подонка, вот и весь их посильный вклад в общее дело. Ну, ладно, их друзья менты помогали, хорошо помогали. Но ведь даже на них надежды никакой. Ей там надо быть, ей самой, сидеть с ружьем, ждать — и дождаться… Она мастер спорта, она уж не промахнется, она этого подонка не упустит, от нее-то он живым не уйдет…

— Тихо, тихо, — сказал Бэтээр и осторожно отнял руки Наталья от ее лица. — Он и так живым не уйдет. А тебе зачем руки пачкать? Тебе еще Любочку этими руками держать, так что сама понимаешь… И вообще, давай-ка успокаивайся скоренько — и спать. Таблетку дать? Когда меня Пулька сильно доставала, я эти таблетки купил. Здорово помогают. А насчет феминизма я все понял. Страшной силы вещь. Эту бы силу — да на мирные цели… Ладно, ладно, это я так, для разрядки. Кстати, о разрядке! Ты свой мобильник на подзарядку поставила? А то ведь женщины такие забывчивые, такие рассеянные…

Яблочная кошка вытерла лицо кухонным полотенцем, молча встала и гордо направилась к двери, на ходу с некоторым холодком бросив:

— Спокойной ночи.

Вот и хорошо. Теперь эта феминистка переключится на негодование по поводу его мужского шовинизма и, может быть, немножко успокоится насчет Любочки. Похоже, насчет Любочки она переживает гораздо сильнее, чем насчет себя.

Ну, ладно, спокойной ночи так спокойной ночи. До пяти утра.

В пять утра он проснулся — сам, без всяких будильников! — и стал ждать, когда придет Любочка, чтобы прислониться к нему, а за ней — яблочная кошка в старой длинной футболке вместо ночной рубашки. Никто не приходил. Под дверью в коридоре послышался какой-то невнятный шум, легкие шаги, потом мурлыканье яблочной кошки — и все стихло. Ага, перехватила своего котенка на полдороге. Ах, жалко… Хоть вслед посмотреть, что ли? Бэтээр уже встал и направился было к двери, но тут под подушкой приглушенно затарахтел сотовый, и он повернул назад, уже почти твердо зная: вот оно, началось.

— Говорить можешь? — спросил Костя немножко напряженным и будто виноватым голосом.

— Могу.

Костя молчал и шумно дышал в трубку. Кто-то рядом с ним неразборчиво говорил тоже напряженным и виноватым голосом.

— Слушать тоже могу, — раздраженно буркнул Бэтээр. — Если ты, конечно, позвонил не для того, чтобы сказать мне «доброе утро»… Ну, что такое? Упустили, что ли?

— Да нет, что ты… — Костя опять помолчал, подышал, наконец сказал очень неестественным бодрым тоном: — Тут такое дело… Придется ментов вызывать. И «скорую». Хотя «скорая», кажется, и не нужна уже…

— Константин, давай по порядку, — как можно более спокойно попросил Бэтээр, чувствуя, как внезапно сжалось сердце.

«Скорая» не нужна уже… Что это значит?.. Лучше даже не думать, что это может значить. Это во что же он ребят втравил? Только бы со своими ничего не случилось. А если они как-нибудь нечаянно перестарались с этим подонком — это ладно, это он их вытащит. Хотя ведь ясно же говорил: не превышать… И менты должны были проконтролировать. Да что же он молчит, черт возьми?!

— В общем так, — наконец заговорил Костя вполне деловито. — Полтора часа назад явился. С канистрой. Сашка и Витя в доме сидели, как мы и договаривались, — пару раз свет зажгли, окно закрыли, походили немножко… Этот понаблюдал, понял, что хозяева на месте. Стал из канистры дом поливать. Бензин. Когда спичку зажег, мы его и сбили. Он покатился, а спичка — на него… А он, когда поливал, на себя плеснул… В общем, мы его, конечно, потушили, только он уже так полыхал… Отрубился сразу, валяется, как бревно горелое. Но Сашка говорит — живой вроде… Наверное, «скорую» надо, а?

— Конечно, — подтвердил Бэтээр, успокаиваясь. — И «скорую», и ментов, и все, что полагается. Свидетелей много набежало?

— Соседи с двух сторон, а больше никого. Но которые слева — те уже ушли, им неинтересно. А старики не спят, вон, с ментами что-то обговаривают. Да ты в голову не бери, все нормально будет, не приезжай, мы тут сами… Я чего спросить хотел: с домом-то что делать? Теперь уж не надо трогать? Или по плану? Пока чужие менты не понаехали?..

— А давай по плану, — подумав, решил Бэтээр. — Только очень аккуратненько… И совсем чуть-чуть. Ну, окно он успел выбить… или даже два. Внутрь хотел бензину плеснуть, да? Вот так примерно. Серьезных разрушений нет, жить можно. Но не удобно.

— Понял, — с готовностью сказал Костя. — Сделаем. А хозяйке-то когда сообщать?

— А хозяйке я сам сообщу.

Бэтээр зачем-то опять сунул телефон под подушку, посидел, собираясь с духом, и стал натягивать купленный вчера спортивный костюм, хоть, кажется, сейчас бы ему больше пригодился бронежилет. Когда яблочная кошка узнает, что этот ублюдок успел повредить ее дом, — не очень сильно, но жить не удобно, — пристрелит она гонца с плохой вестью, ой, пристрелит… Зато еще здесь поживет, пока дом чинят.

Глава 6

Любочка, наконец, уснула, Наталья перенесла ее на кроватку и подсунула под бок большого плюшевого зверя неизвестной породы. Любочка, не просыпаясь, тут же вцепилась в зверя, уткнулась личиком в его зеленую морду и успокоено засопела. Теперь часов до семи, может быть, проспит. Сколько там? Пять двадцать, пора идти готовить завтрак. А девочек будить не надо, вчера они поздно легли, а Полина — позже всех, пусть сегодня поспят немножко подольше, ну его, этот режим, один раз можно и нарушить, ничего с этим режимом не сделается.

Наталья накинула халат и пошла искать розовую ванную. Почти сразу нашла, отчего очень загордилась своим умением ориентироваться на местности, быстренько умылась, повязала косынку на встрепанную голову и пошла искать кухню. И кухню почти сразу нашла, только ее умение ориентироваться на местности было ни при чем — кухню она нашла по запахам. Кто-то уже там готовил, кофе варил и, кажется, жарил оладьи.

— Доброе утро, — сказал Полинин брат, быстро оглянувшись на нее и опять отворачиваясь к плите. — Эх, чуточку не успел… Сейчас, две минуты. А кофе готов уже. Сегодня хороший кофе получился, не сбежал совсем.

— Доброе утро, — растерянно пробормотала Наталья, застряв на пороге. Может, пойти переодеться в платье? — Что это вы рано как? Я сама завтрак хотела приготовить. На всех. Зачем вам на пустяки время тратить… Это ведь не мужское дело, правильно? А кофе я не очень… И девочки не пьют.

— Чай я тоже заварил на всякий случай.

Полинин брат выключил газ, вытряхнул из сковороды на большое блюдо горку каких-то румяных ломтиков, повесил полотенце, опять оглянулся на нее и непонятно сказал:

— Яблочная кошка.

Сегодня Полинин брат был уже в полшестого энергичен, бодр и весел. Полностью одет, умыт и побрит. И вон, яблочное что-то нажарил. А она опять даже не причесалась. Надо, наверное, все-таки в платье переодеться.

— Ну, что такое? — говорил Полинин брат, расставляя на столе чашки, блюдца, сахарницу, вынимая из холодильника банку вишневого варенья и между делом весело поглядывая на Наталью. — Ну-ка, скорей за стол… Зря я, что ли, старался? Гренки — мое фирменное блюдо. Тетя Варя говорила: фирменное блюдо лентяя. Она, конечно, была права: три минуты — и готово… Но все равно вкусно. Скорей, скорей, а то ведь остынут. И к тому же поговорить надо, пока дети не мешают.

— Что-то случилось? — догадалась Наталья и пошла к столу. — А я думаю: что это вы веселый такой… Позвонили, да? Любочкиного отца поймали? Где он был? Кто его поймал? Не сбежит опять? Это точно он, ошибки быть не может? Тимур Романович, вы лучше сразу все скажите, даже если что-то плохое… Даже если совсем плохое — все равно лучше сразу, а то у меня сердце не выдержит.

— Хорошо, — согласился Полинин брат, поставил перед ней чашку с чаем и пододвинул гренки. — Поймали, точно он, не сбежит… Самое плохое тоже есть, как не быть. Этот подонок хотел ваш дом сжечь… Тихо, тихо! Не успел, ребята его вовремя перехватили. Ну, немножко, кажется, поломал кое-что. Так, по мелочи. За неделю все отремонтируем. Да не беспокойтесь вы! Ничего не случится, там мужики остались, подежурят еще.

— Ага, — ехидно сказала Наталья. — Мужики. Конечно, тогда можно не беспокоиться. Подежурят, а как же… Это ведь они дежурили, когда он ломал? Кое-что!

По правде говоря, ей сейчас даже собственный дом был не так важен. В конце концов, она ведь и ожидала чего-нибудь подобного. Эх, надо было самой там дежурить, в розовых кустах, с ружьем, с патронами, набитыми кристаллами соли величиной с хороший горох… Ладно, главное — что поймали.

— Ладно, — примирительно буркнула она и взялась за гренки. — Главное — поймали. А точно не сбежит? Где он сейчас?

— Черт его знает, — легкомысленно сказал Полинин брат. — Его «скорая» увезла. Так что он в какой-нибудь больнице. Скорей всего — в реанимации.

— Опять в больнице! — возмутилась Наталья. — Опять суд отсрочат! Да что ж это такое?! Он там будет здоровье поправлять, а я тут — последние нервы тратить?.. И в чужом доме жить?.. И Любочку прятать?.. А он и в больнице не успокоится! Он же опять каких-нибудь подонков найдет! И адвоката какого-нибудь сволочного! И опять будут ходить, угрожать, торговаться… Мне что теперь — уволиться и в розовых кустах поселиться?.. Да, а что это он вдруг опять в больнице? Его же прошлый раз более-менее долечили, вроде бы. Или мужики отметелили? В порядке самозащиты, да? Очень по-мужски, очень, ага. А суда опять не известно сколько ждать, правильно?

Она сердилась и даже, против обыкновения, не скрывала этого. А он сидел себе спокойненько, пил свой кофе, веселился, с интересом разглядывая ее, — и тоже этого даже не скрывал. Ничего тут веселого нет, неужели не понятно! Ни-че-го! Если только Любочкин отец не помрет еще до этой больницы… Нет. Полинин брат вполне нормальный человек, он на убийство не пойдет, даже на убийство такого подонка. И друзей своих на это не толкнет. Нет. Не может быть. Или все-таки?.. Он, кажется, что-то о реанимации говорил?

Наталья поймала себя на том, что уже довольно долго сидит молча и со страхом таращится на Полининого брата. Закрыла рот, опустила взгляд в чашку, глубокий вдох, медленный выдох… Домой надо перебираться, вот что. Прямо сегодня. Поломал он там чего-то, не поломал… Ничего, по ходу дела починим. Домой надо.

Может, Полинин брат понял, о чем она думает, а может, сам думал о том же. Порассматривал ее веселыми глазами, поулыбался, опять как-то очень легкомысленно сказал:

— Да никто его пальцем не тронул, что вы, ей-богу, глупости какие-то выдумываете. Сам он сгорел.

— В каком смысле? — не поняла Наталья.

— В прямом, — весело объяснил Полинин брат. — Сгорел синим пламенем. Я ж говорил: дом хотел поджечь… А спичку на себя уронил. А перед этим бензином облился, когда дом поливал. А ребята его потушили. А он уже без сознания. Может, конечно, и выживет как-нибудь, но это маловероятно. Вот, жду, обещали позвонить, если какие новости интересные будут… Эй, что это с вами?.. Наташ, ты чего?! Погоди, я сейчас… Вот черт…

В губы ткнулось что-то холодное, Наталья машинально сделала глоток, поперхнулась, закашлялась, вода плеснула ей на грудь, и она пришла в себя. Проморгалась, разгоняя серую пелену перед глазами, продышалась, отстранила рукой стакан, маячивший перед лицом, и увидела испуганные глаза Полининого брата. Когда он говорил о том, что отец Любочки сгорел синим пламенем, глаза у него не были испуганными. Глаза у него были веселыми.

— Ты чего? — бормотал Полинин брат, испуганно заглядывая ей в лицо. — Тебе нехорошо? Болеешь чем-нибудь? Может, лекарство какое нужно? Может, врача вызвать? Что делать-то надо, а? Может, котят твоих разбудить? Может, они знают, что делать надо?

— Ничего не надо, — с трудом сказала Наталья. — Извините… Со мной такое впервые. Это просто… В общем, я не хотела, чтобы он вот так. Сама готова была убить, может быть, даже убила бы. Патроны приготовила специальные. С солью, только с крупной… С очень крупной, как дробь. Опасно. Особенно если в живот или в лицо. Болевой шок. Думала — пусть. Заслужил… Но чтобы вот так, чтобы сгорел заживо?.. Я не хотела этого. Это нельзя. Представила, как будто сама бензином облила и подожгла. Страшно.

— Наташ, ты что?! — Полинин брат совсем испугался. — Ты думаешь, это специально? Наташ, он сам, я тебе клянусь! Ребята не могли так, они нормальные люди, они, наоборот, его спасти пытались! Наташ, ты ведь не думаешь?..

— Нет, не думаю… Просто очень страшно. Представила, что сама… Я ведь хотела его смерти. Значит — виновата.

На самом деле Наталья не могла объяснить, что она испытывала. Страшно было, да. И ощущение вины. И облегчение — теперь этот подонок не дотянется до Любочки. И еще облегчение от того, что ей не пришлось самой, своими руками… И сомнения все-таки были: как же это получилось? Просто как на заказ. По щучьему велению, по моему хотению… Но ведь чтобы так — этого она не хотела! Непереносимая боль, и предсмертный ужас, и тоска обреченности — не ее, чужого человека, плохого человека, этого подонка и человеком-то нельзя называть, — но минуту назад все это она почувствовала, как свое. И ей стало жаль этого подонка. Вот как это можно объяснить?

Полинин брат вдруг опустился на колени перед ее креслом, ухватил ее за руки и, глядя ей в глаза гипнотическим — совсем как у Полины — взглядом, медленно и раздельно заговорил:

— Ты ни в чем не виновата. Никто не виноват. Он виноват сам. Не думай об этом. Никогда больше об этом не думай. Думай о Любочке. Все будет хорошо. Ты ни в чем не виновата.

Она-то знала, что виновата. Но он был уверен, что — нет. Совершенно искренне уверен, это было видно. И эта его искренняя уверенность очень помогала. Да, не надо больше об этом думать. Надо думать о Любочке. Тем более, что думать придется много, долго, изобретательно, и не ей одной. Ничего не кончилось, все только начинается.

— Ничего не кончилось, — сказала она вслух, думая о Любочке.

— Все кончилось, — перебил Полинин брат, сжимая ее ладони. — Все плохое уже позади. Ты ни в чем не виновата.

— Тетя Наташа, что случилось? Бэтээр, ты чего это? Бэтээр, ты тетю Наташу обидел, что ли? Это ты прощения просишь, правильно? Тетя Наташа, вы на него не сердитесь, он хороший! Он иногда только может ляпнуть что-нибудь вообще такое… Это не потому, что дурак, просто не думает своей головой!

Полинин брат выпустил руки Натальи, поднялся и сердито уставился на сестру. Наталья оглянулась — Полина вошла в кухню, но затормозила на половине пути к столу, переминаясь босыми ногами, комкая в руках белый платок и тревожно тараща заспанные глаза то на нее, то на брата.

— Пулька, а ты своей головой думаешь? — с досадой сказал Полинин брат. — Ну почему ты решила, что я тетю Наташу обидел? Она совсем не из-за меня расстроилась. А ты, не разобравшись, сразу обвинять!

— Нет? — обрадовалась Полина. — Ну, извини, братик. А из-за кого тогда?

— Ладно, это все не очень важно, — начала Наталья, делая знаки Полининому брату, чтобы ничего не рассказывал.

Но он либо не понял ее знаков, либо решил, что сам лучше всех знает, что надо и что не надо, и прямо без всяких вступлений ляпнул:

— Любочкин отец сильно обгорел, сейчас в реанимации, может, и не выживет. Тетя Наташа переживает. Думает, это она виновата, потому что хотела его смерти.

— Ужас… — Полина распахнула глаза, сильно побледнела и обеими руками прижала скомканный платок к горлу. — Это я… Это я хотела его смерти. Я вчера Вере-Наде сказала: чтоб он сгорел… Бэтээр, почему он обгорел? Как? Какой ужас…

— Пулька, вот давай теперь ты меня доставай! — с досадой сказал Полинин брат. — Тетя Наташа считает себя виноватой, теперь вот и ты тоже считаешь себя виноватой! Я этой вашей женской логики просто не понимаю. Сам он во всем виноват. И все. И хватит уже об этом. Сядь лучше чаю попей. С гренками. И вообще уже пора завтрак на всех готовить.

— Какой завтрак?! — крикнула Полина и заплакала. — Бэтээр, ты что, вообще что ли?.. Это я! Не понимаешь? Это я вчера сказала!

Она повернулась, выскочила из кухни и свернула куда-то вправо, наверное, в необитаемую комнату, чтобы своим ревом не разбудить и не напугать Любочку.

— Ну что это такое? — Полинин брат растерялся и, кажется, смутился. — Я чего-то не понимаю, да? Честно говоря, я даже обрадовался, что этот подонок… ну, сам все организовал. Подожди, не смотри на меня так… Я не то чтобы обрадовался… а все равно облегчение какое-то. Камень с души. Наташ, я все честно говорю. Камень с души, да. И мне все равно, выживет он или нет. А ты вон чего… напугала меня до полусмерти. И Пулька ревет. Ей его тоже жалко, да? Я этого не понимаю. Или это я урод какой-то, что не понимаю? А с Пулькой теперь как?.. Что мне ей говорить?

— Не надо ничего говорить… — Наталья встала и направилась из кухни. — Я сама поговорю.

Она остановилась на пороге, оглянулась, подумала, объяснять ему что-нибудь или не объяснять, и на всякий случай решила попробовать. Хотя вряд ли поймет. Мужик.

— Вы не урод, — сказала она, с сочувствием глядя в его растерянное лицо. — Вы нормальный человек. И, наверное, даже хороший человек. Вон какую сестру вырастили. И понимаете вы все правильно — со своей точки зрения. Просто у женщин этих точек зрения больше. И одна из них: а вдруг то же самое случится с моими родными? Они это представляют — и им становится страшно. И жалко того, с кем случилось. А мужчины ничего не представляют.

— Почему? — растерянно спросил Полинин брат.

— Не знаю. По природе, наверное. Мужчины не отвечают за жизнь. Мужчины отвечают за смерть — охота, войны… Убийство невозможно, если чувствуешь боль жертвы. Вот в процессе развития вида эти чувства в охотниках постепенно и атрофировались.

— Я не охотник! — возразил Полинин брат. — Я только по консервным банкам стрелял! А ты?.. Ты же сама все время с ружьем… И стреляла! Хоть и солью, но ведь это же тоже больно…

— Больно, — согласилась она. — Любочке было больней. И страшней. Хотя вообще тут сравнивать нельзя. Любочкину боль я совсем терпеть не могу, сил не хватит. А боль этих, которых солью подстрелила, — ничего, перетерпела. И быстро прошло. Я знаю эту боль, ничего страшного. Вот заживо гореть — это страшно… Это я боюсь представлять. Я плохо объясняю, наверное. Длинно и путано. Женская логика, что ж теперь поделаешь, правильно? Пойду с Полиной поговорю…

С Полиной говорить было все-таки легче. Хоть она и ревела в три ручья, но слушала и слышала правильно. И все кончилось тем, что она же сама принялась утешать Наталью, горячо доказывая, что та уж точно ни в чем не виновата, это просто у женщин особенность такая — ставить себя на место другого человека и переживать из-за этого. Наталья с Полиной еще немножко посоветовались о том, что и как рассказывать Вере-Наде и Любочке, надо ли немедленно ехать смотреть на разрушения, причиненные дому, и следует ли извиняться перед Полининым братом за свое такое, скажем, эмоциональное поведение. Решили на всякий случай извиниться, а потом уж привлечь его к решению остальных вопросов.

Но извиниться не успели. Полининого брата они застали в кухне сидящим за столом с совершенно застывшим лицом и отсутствующим взглядом. Чайник на плите почти выкипел.

— Ты чего, Бэтээр? — испуганно спросила Полина.

Он будто проснулся, вскочил, опять сел, потер ладонью затылок и быстро сказал:

— Женщины! Вы меня простите, ладно? Я тут думал, думал… Злился даже. Ну что я, правда урод, что ли? А потом представил, что с вами вдруг что-нибудь страшное… Господи помилуй, я ведь сдохну тогда. Или свихнусь… А вы как же? Если всегда вот так переживать?.. Из-за всего! Всю жизнь! Как же вы живете-то?

Полина открыла рот, вытаращила глаза, но быстро пришла в себя и обернулась к Наталье:

— Тетя Наташа! Видите? Он понял. Я же говорила: Бэтээр хороший. Ну ладно, будем считать, что ин-цин-дент исчерпан. Правильно?

— Правильно, — согласилась Наталья. — Давайте уж завтрак готовить, а то сколько времени потеряли… Любочка проснется, а даже каши нет. Сейчас мы что-нибудь простенькое, чтобы побыстрей, правильно?

— Правильно, — хором ответили Полина и ее брат.

И они стали втроем готовить завтрак, потихоньку переговариваясь о пустяках — сколько соли сыпать, нужен сахар или нет, куда делся большой нож с зубчиками, — а Наталья все приглядывалась к Полининому брату, стараясь делать это незаметно, и никак не могла решить для себя: всерьез он каялся в черствости или опять комедию ломал? В мужицкие раскаянья она не верила в принципе. Не понимал, не понимал — и вдруг все понял. Не представлял, не представлял — и вдруг представил, и испугался, и даже вслух признался. Не бывает такого с мужиками… Хотя Полинин брат выглядел вполне искренним. Вот только оговорка эта настораживает: «если с вами что-то случится»… Почему это «с вами»? Если бы он говорил о Полине — Наталья ему поверила бы. А с какой стати он будет сходить с ума из-за чужих? Да и из-за своих мужики чаще не с ума сходят, а начинают виноватых искать, чтобы было кому отомстить. Воины и охотники, ничего не поделаешь, природа так распорядилась. Стало быть, Полинин брат все-таки ломает комедию, если и не от начала до конца, то отчасти. Это он умеет, в этом Наталья уже имела счастье убедиться. Главное — никогда сразу не поймешь, когда он всерьез говорит, а когда развлекается. Наверное, поэтому она с самого начала и ошибалась на его счет. Не сумела понять все как есть… Впрочем, если честно, — она и до сих пор до конца так и не поняла все как есть. Ну и понимать незачем. Сегодня надо возвращаться домой. Вон чего делается, на пару дней дом оставили — и уже «кое-что» поломано! А ведь целая армия караулила! Вот именно, что армия. Охотники и воины. Солдат спит, служба идет. А полководец рапорты выслушивает: кое-что поломано, ваш-бродь! Нет, немедленно надо возвращаться.

И когда в кухню вошли Вера-Надя и Любочка, Наталья без всяких объяснений сразу объявила:

— Сегодня домой возвращаемся.

Вера-Надя внимательно посмотрели на нее, одинаково кивнули и хором сказали:

— Хорошо.

Любочка тоже очень внимательно посмотрела на нее, вздохнула и сказала:

— Ну, что ж теперь… Возвращаемся так возвращаемся.

Полина растерянно уставилась на нее и возмущенно спросила:

— Почему это вдруг?

Полинин брат сделал мужественное лицо и категорически заявил:

— Это совершенно невозможно.

И девочки тут же все повернулись к нему, глядя с ожиданием и надеждой. С ожиданием и надеждой, подумать только! За пару дней привыкли смотреть в рот чужому мужику! Он еще будет решать, возвращаться ей в свой дом или не возвращаться! Наталья переждала сильнейшую вспышку раздражения, медленно вдохнула — выдохнула и очень спокойно поинтересовалась:

— Почему?

— Есть подозрение, что у него остались сообщники, — неохотно сказал Полинин брат. — Там пока еще может быть опасно. Мало ли что…

— И у кого же есть такое подозрение? — еще спокойней спросила Наталья.

Полинин брат совсем опечалился, помолчал, повздыхал и через силу признался:

— Да мужики говорят, там кто-то еще был. Не рядом с домом, а в начале улицы… Вроде бы, они вместе пришли. А потом второй куда-то делся.

— А мужики в это время, конечно, были чем-то заняты, — ласково подсказала Наталья. — Чем-то таким важным, что им просто некогда было проверить этого второго, правильно?

— Не знаю я ничего, — сердито буркнул Полинин брат, вдруг подхватился и торопливо направился из кухни. — И вообще я телефон в спальне оставил… Вдруг позвонят.

Пока его не было, Наталья в двух словах объяснила Вере-Наде и Любочке, что произошло сегодня ночью: их дом хотели сжечь, злоумышленника задержали, но он успел кое-что поломать, так что нужно срочно возвращаться, чтобы остальное не доломали. Правильно? Она же знала, что дом без присмотра бросать нельзя. Вон, чуть ли не десять мужиков караулили, а дом пострадал. Караульщики. Да чего и ожидать было…

— Да чего и ожидать-то было, — сказала Вера. — Мужики.

— Мужики! — поддержала сестру Надя. — Чего от них ожидать-то?

Любочка вздохнула и молча покачала головой.

Полина тревожно посмотрела на всех по очереди и нерешительно предположила:

— Может, они не все такие?

В кухню вошел Полинин брат, держа сотовый в руке, — несколько демонстративно, отметила Наталья, — и опять подозрительно веселенький.

— Только что позвонили, — сообщил он очень довольным голосом. — Разрушений практически никаких… Ну, окно разбито — так это мы мигом! Но жить в доме пока нельзя. Он весь бензином пропитался. Как в нем жить? Вонища… Да и просто опасно: одна искра — и все. Сгорит, как порох. Деревянный же. Так что придется подождать, пока все выветрится.

Ага, еще одна серьезная причина, чтобы помешать им вернуться в собственный дом. Бензином весь пропитался! Надо думать, Любочкин отец не канистру с собой приволок, а бензовоз. Нефтеналивной танкер. И долго и старательно поливал из шланга под бдительными взорами охраны, пока дом как следует весь не пропитался. Мужская логика. Зачем-то Полининому брату нужно, чтобы они не попали в собственный дом, вот в чем дело. А это уже более чем странно. Наталья как следует обдумала ситуацию под ожидающими взглядами детей и наконец решила:

— Хорошо. Пока еду я одна. Вера-Надя, вся ответственность за Любочку — на вас. Полина, последишь за всеми? Ты все-таки гораздо более разумная… Вот и ладно. Поеду сразу после завтрака, оттуда позвоню, расскажу подробности. Там видно будет, как жить дальше. Ну, за стол, а то мы сегодня что-то очень сильно время тянем. Дяде Тимуру на работу скоро, а мы его задерживаем.

— Успею на работу, — недовольно буркнул Полинин брат. — Я сначала вас туда отвезу. И назад привезу. Мало ли что…

Наталья не была уверена, что вернется сюда сразу, но вслух ничего не сказала. Хочет человек, чтобы последнее слово оставалось за ним — ну и на здоровье. В конце концов, если она решит остаться в собственном доме, не будет же он ее связывать и увозить силой? Хотела бы она посмотреть на того, кто сумеет ее связать…

Завтрак прошел в молчании и в печали, но при этом с необыкновенной скоростью. Даже Любочка, которая всегда ела очень обстоятельно и вдумчиво, сегодня торопилась, как на пожар. Тьфу-тьфу-тьфу, опять пожар вспомнился… Неужели правда этот подонок вылил на дом столько бензина, что теперь там жить опасно? Опасней — там не жить. Вокруг дома ходит целая толпа мужиков, и наверняка большинство из них — курящие. Да если даже не большинство, если даже один — и одного хватит, чтобы горящую спичку или непотушенный окурок прямо в бензин бросить. Нечаянно. Они нарочно никогда ничего не делают, у них все всегда получается нечаянно — и выбитые окна, и облитый бензином дом, и исчезнувший из-под носа гипотетический сообщник, и обгоревший поджигатель… И машины у них нечаянно разбиваются, и мосты рушатся, и самолеты падают, и кинотеатры минируют, и войны начинаются — все нечаянно. И грязь жуткую всюду разводят, мусором все вокруг заваливают — тоже не специально, просто так получается. А чтобы получалось по-другому — это ж надо извилины напрягать, что им в принципе не под силу. Эволюция так решила, так что никто не виноват. Ну и нечего злиться.

Но она все-таки злилась и тревожилась и когда наскоро собиралась и прощалась с девочками, — и они учуяли ее состояние, тоже молчаливо затревожились, — и когда сидела в машине рядом с Полининым братом, рассеянно слушая его соображения на тему «ребята все мигом починят», и когда уже приехали, и она осторожно шла к дому, будто ожидая, что вот прямо сейчас действительно все полыхнет, как порох… Подошла, посмотрела на разбитое окно, на пару досок, выдранных из перил летней веранды, принюхалась, потрогала подозрительные пятна на стене и на входной двери, пожала плечами и оглянулась на Полининого брата, который топтался в двух шагах позади нее, тоже задумчиво разглядывая выбитое окно и выломанные доски.

— Тимур Романович, вам не кажется, что все это выглядит несколько… странно?

Он оторвался от созерцания разрушений, уставился на нее и растерянно пробормотал:

— Действительно… И зачем хоть?..

— Значит, вы тоже не понимаете, — с сожалением отметила Наталья. — Но что касается «зачем» — это мне не очень интересно. Может, он пьяный был — вот и весь мотив. Но вот вопросы «когда» и «каким образом» меня просто интригуют. Просто замучили меня эти вопросы, Тимур Романович. Не вижу я на них ответа. Ну просто никакого ответа, не говоря уж о более-менее правдоподобном. Может быть, ваша боевая дружина что-нибудь может сказать, Тимур Романович?

Боевая дружина в количестве трех человек как раз шла через заросший огород со стороны дома Анастасии Сергеевны, и еще одна боевая единица высунула бдительную физиономию из разбитого окна. Наталья готова была поспорить, что под ногами боевой единицы внутри дома сейчас хрустит битое стекло, потому что подметать пол и выбрасывать осколки — такой боевой задачи не ставилось. Шуты гороховые. Нельзя было из дому уезжать.

Боевая дружина подошла, и тот из дому вышел, Полинин брат представлял всех и по именам, и по профессиям, и по человеческим качествам, и вообще как-то очень подробно, а Наталья молча слушала, вежливо кивала, делала уважительное лицо, а сама пыталась представить, как эти гераклы и атланты — действительно, «ОМОН отдыхает» — всей толпой караулили ночью одного алкаша, и докараулили до того, что алкаш успел порезвиться минут пять как минимум. Гераклы и атланты, наверное, угадали ее мысли, потому что тут же стали в лицах изображать картину происшедшего, и картина получалась динамичная и вполне правдоподобная, просто до мельчайших деталей. Если не считать одну деталь: когда же этот подонок успел поломать перила веранды и разбить окно? Получалось так, что, бегая вокруг дома с канистрой, подонок на ходу отвлекался от основного дела на совершенно бессмысленные, а главное — шумные, занятия, а доблестная охрана все это время терпеливо ждала, что же он в конце концов решит, — разнести дом по бревнышку или все-таки сжечь. Спасибо, что хоть сжечь не позволили.

— Спасибо, что не позволили сжечь мой дом, — сказала Наталья, демонстрируя все чувства, приличествующие обстоятельствам. — Просто не представляю, что бы мы делали возле остывшего пепелища… Спасибо Тимуру Романовичу, он нам дал приют в минуту опасности. Сейчас все уже позади, можно было бы и домой возвращаться… Но раз так получилось, что кое-что поломано, тогда, конечно, Тимур Романович прав — детям в доме с разбитыми окнами жить не следует, даже летом. Тимур Романович, вы ведь не против того, чтобы дети еще денек пожили в вашей квартире? Спасибо большое, вы очень великодушны. Ну вот, дети еще там побудут. А я остаюсь здесь. Мне надо ремонтом заняться, порядок навести, приготовить все к возвращению детей, правильно?

Боевая дружина растерянно смотрела на Полининого брата. Полинин брат растерянно смотрел на Наталью.

— Да зачем? — наконец сказал он. — Ребята тут все мигом… Буквально за пару дней… В крайнем случае — за три… И бензином воняет… И как же там котята… в смысле — дети? Одни?

— Дети совершенно самостоятельны, — успокоила его Наталья. — Им уже приходилось оставаться одним надолго. Вы не беспокойтесь, никаких забот они вам не доставят. А что касается ремонта — это я сама. Спасибо за предложение помощи, но мы и так вам обязаны. И ждать два-три дня я не могу… У меня только половина отпуска осталась, а столько дел накопилось… Нет-нет, возвращаться надо немедленно.

За пазухой запиликал «чижик-пыжик», она выдернула телефон за веревочку и глянула на экран. Ага, очень кстати.

— Доброе утро, Вера Михайловна. Вы уже в курсе?.. Да нет, пустяки, только стекла вставить… Хорошо, жду. Спасибо.

Сунула телефон в вырез сарафана и объяснила боевой дружине:

— Бабушка одного из моих детей. Всегда самая первая в курсе всех событий. Директор строительной фирмы. Уже послала сюда рабочих. Минут через двадцать приедут. Так что вам совершенно не о чем беспокоиться.

Боевая дружина опять в ожидании уставилась на Полининого брата, а он в глубокой задумчивости уставился на Наталью. Кажется, до чего-то додумался, уже собрался высказать свое веское мнение, но тут запиликал его сотовый, и Наталья вежливо отошла, чтобы не мешать ему разговаривать. И чтобы наконец войти в собственный дом и убедиться, что хоть там-то ничего не разрушено.

Удивительно, но там ничего не было разрушено. Чистота, порядок, и бензином нисколько не пахнет. Более того — на полу под разбитым окном никаких битых стекол. Ни одного осколочка, даже самого мелкого. И на подоконнике ни одного. И в цветочных горшках ни одного. И цветы стоят не потревоженные, точно так, как она их оставила позавчера.

Наталья вышла во двор и стала опять обходить дом, внимательно приглядываясь и принюхиваясь. Не было у подонка нефтеналивного танкера, одна канистра у него была, и то небольшая. Только дверь облить, три окна и одну стену. Впрочем, и этого бы хватило, чтобы заполыхало в момент… Ага, а вот и стекла из разбитого окна. Не все, наверное, боевая дружина очень старательно собирала осколки. Но парочку… нет, троечку мелких все же не заметили. Не догадались под лопухи заглянуть. Если осколки снаружи, значит, окно было открыто, когда подонок вздумал его зачем-то разбивать. Загадочно все это.

Полинин брат закончил говорить по телефону, шел к ней, и на лице его вот такими буквами было написано облегчение. Подонок выжил, что ли?

— Сообщили, что Любочкин отец выжил? — спросила она, чувствуя, что вместо ожидаемого облегчения на нее накатывается паника.

— Нет, не выжил, — ответил Полинин брат и перевел дух. — Но это не из-за ожогов. Он, оказывается, и обгорел-то всего ничего. Наташ, ты не волнуйся, теперь ясно, что вообще никто не виноват… То есть если бы и не обгорел — все равно… Он дрянью какой-то обожрался, водкой паленой, что ли. Удивительно, как сюда вообще добрался. Говорят, по дороге еще должен был помереть. Наташ, ты чего, опять расстроилась? Ты чего молчишь?

— Я думаю, — машинально сказала она, глядя на участок обгорелой травы справа от крыльца.

— О чем? — тревожно спросил он, косясь на тот же участок.

— Патроны надо заменить. Чтобы соль помельче. На всякий случай. Вдруг правда сообщник был?

— Да не было никого! — почти закричал Полинин брат. — Оказывается, ребята проверили! Так, случайный прохожий! Наташ, поедем домой, а? А то дети одни и вообще…

— Я дома, — так же машинально ответила она, думая уже не о подонке, и не о его сообщниках, и не о патронах с солью, а о том, что самая тяжелая работа только начинается. — Детей я сегодня же заберу. Вон и люди от Веры Михайловны приехали, им этот ремонт — на пару часов, если с перерывом на обед… то есть на завтрак. Тимур Романович, а не могли бы вы ответить на один вопрос? Правдиво, если можно.

— Да, конечно, — уныло буркнул он, оглядываясь на автобус у калитки, из которого выходили крепкие ребятишки в оранжевых комбинезонах.

— Тимур Романович, а почему вы так не хотели, чтобы мы вернулись в свой дом? Вот этого я совсем не понимаю.

Он оторвался от хмурого созерцания оранжевых комбинезонов, так же хмуро уставился на нее, помолчал, сердито пофыркивая и сверкая глазами, и сказал возмущенно:

— Не понимает она! Потому, что я хочу, чтобы ты осталась в моем доме. И Вера-Надя, и Любочка — чтобы все… И Пулька тоже хочет. Что тут понимать?

— Спасибо за приглашение, — искренне поблагодарила Наталья. — Но сейчас мы будем очень заняты. Любочкино дело только начинается, а у меня времени почти не осталось. Сейчас такая суета будет! Гостевать просто некогда. Может быть, как-нибудь потом…

— А ну тебя, — сердито сказал Полинин брат, повернулся и пошел к своей боевой дружине, на ходу пиная подвернувшиеся камешки.

Глава 7

Все шло не по плану. Ну все! Кто ж знал, что у яблочной кошки есть какая-то бабушка одного из ее детей, и эта бабушка — директор строительной фирмы. Директор строительной фирмы — на подхвате у воспитательницы детского сада! Во всяком случае, именно так это выглядело. Полдюжины мужиков в оранжевых комбинезонах в считанные секунды выгрузили из своего автобуса какие-то ящики, коробки и непонятную конструкцию из металлических трубок, потом еще пару минут осматривали дом и слушали указания яблочной кошки, а потом соорудили из металлических трубок что-то вроде верстака, или рабочего стола, или станка — и за полтора часа вставили в оконные рамы стекла, починили перила веранды, заменили входную дверь, врезали новый замок, разобрали гнилые доски крыльца, новое крыльцо выложили из керамической плитки, а напоследок облили весь дом какой-то радужной пеной из баллонов. Пена сверкала, шипела и исчезала, оставляя на деревянных поверхностях чуть заметную поблескивающую пленочку. Противопожарная безопасность, во как. Теперь этот дом и из огнемета не подожгут. Бэтээр поглядывал на весь этот трудовой энтузиазм оранжевых мастеров, а сам вспоминал тех, которые в прошлом году им серую ванную делали. Почти неделю. И сколько денег содрали… И сколько грязи развели… А эти вон что делают, все опилочки, осколочки, обломочки, стружечки — в картонную коробку, коробку — в автобус, и — никаких следов пребывания. Напоследок еще и калитку поправили, сорняки под ней вырубили, корни паяльной лампой выжгли, землю песочком посыпали. Принимай работу, тетя Наташа. И все — за полтора часа! За это время Бэтээр и его ребята успели только срезать дерн с обгоревшей травой, отволочь его в овраг, который показала им Анастасия Сергеевна, да под ее руководством вырезать на склоне того же оврага подходящий кусок дерна с живой зеленой травой, притащить его к дому номер двенадцать и залепить проплешину справа от крыльца. Правда, именно за эту работу яблочная кошка, похоже, была особенно благодарна. Даже, кажется, повеселела немножко, успокоилась, перестала все время коситься на это место… Даже обходить это место перестала. Даже сказала с серьезной признательностью:

— Спасибо большое… И как вы догадались? Я сама не смогла бы. А попросить не решилась.

Бэтээр не стал признаваться, что это не они догадались, а Анастасия Сергеевна их потихоньку надоумила. Очень хотелось, чтобы яблочная кошка была хоть за что-нибудь благодарна именно ему. Раз уж не получилось, чтобы она оказалась благодарна ему за ремонт. В невиданно короткие сроки — дня за два. Или за три. В крайнем случае — за четыре… Ну все пошло не по плану! Как же теперь заставить ее пожить в его доме хоть еще несколько дней? Ничего не придумывалось.

Бэтээр проводил ребят — яблочная кошка попрощалась с ними тепло и опять очень благодарила за спасение дома. При этом склоняла голову к плечу и время от времени показывала и прятала ямочки… Ни в грош она не ставила их роль в этом спасении, вот что. Частник Витя уезжать отказался — у него свой начальник, у него свое задание, к тому же сейчас ему на смену приедет частник Виталик. Яблочная кошка покивала, подумала, позвонила кому-то — и через пять минут частника Витю отозвали и частника Виталика отменили. Частника Витю яблочная кошка тоже очень благодарила. И тоже при этом склоняла голову к плечу и сверкала ямочками. Явились Медведи, и она о чем-то тихо говорила с ними в розовых кустах, а Бэтээр не решался подойти, изнывал в сторонке от любопытства, ревности и тревоги: а вдруг Медведи расскажут что-нибудь не то, что надо? Хотя ребята сказали, что их здесь ночью не было. Были еще знакомые менты, но они сразу уехали, вместе со «скорой» и с чужими ментами, чтобы следствие не сбилось с верного пути.

Бэтээр пошатался вокруг дома, дожидаясь, когда яблочная кошка закончит допрашивать Медведей, поискал себе дело, дела не нашел, но вспомнил, что надо позвонить Ваське, предупредить, что сегодня опять задержится. Или, может быть, вообще не придет. Потому что если опять переезд из дома в дом, то как без него?

— Наплачешься ты с ней, — зловеще сказал Васька. — А я ведь тебя предупреждал! Помнишь? Во-о-от… А вообще-то мы тут и без тебя ничего, справляемся помаленьку. Так что живи спокойно, а если какой затык — я тебе позвоню. Примерно недельку можешь не появляться. За неделю-то разберешься со своей толпой? Не, за неделю — это вряд ли… Главное — одни бабы! Жуть. Ну, держись, я за тебя молиться буду.

Васька злоехидно хихикнул и отключился. Весело ему. Еще бы. Васька — младший из трех братьев, что он может понимать… Был бы старшим братом маленькой сестры — небось, не хихикал бы.

Яблочная кошка наконец отпустила Медведей на волю, шла к дому, на ходу разговаривая по телефону. Почти час она так ходит, просто прирос этот сотовый к ее уху. То сама звонит, то отвечает на звонки… А ведь с его домашнего телефона звонить не в пример удобней, правильно? Не говоря уж о том, что вообще бесплатно. Может, хоть это для нее аргумент?

— Смольный на проводе, — недовольно сказал Бэтээр, когда яблочная кошка закончила разговор, привычно сунула телефон в вырез сарафана и подошла к нему. — Сейчас опять разрядится. Или деньги кончатся. Если бы жила у нас — так хоть обзвонись задарма. И вообще в квартире лучше. Легче… удобства, и просторней… Чего ты сюда рвешься?

Яблочная кошка долго смотрела на него, — кажется, с недоверием, — наконец объяснила с подчеркнутым терпением, как недоумку:

— Это мой дом. Понимаете? Я здесь живу. В своем доме. У каждого человека есть свой дом, в котором он живет. Я живу здесь.

— Каждый человек иногда уезжает из своего дома, — с тем же терпением сказал Бэтээр. — В отпуск, в командировку, в гости… Хоть ненадолго. Отдохнуть немножко. Обстановку сменить… Ну, чего ты упираешься? Разве у нас плохо? А Пулька как рада будет! И девочкам у нас нравится! И Любочка не боится! Ведь все равно у тебя отпуск. Отдохнула бы как в санатории…

— А-а… Нет, спасибо, — с сожалением сказала яблочная кошка и склонила голову к плечу. — Санатория все равно не получится. Сейчас самая суета начнется. Будем с Любочкой решать… Она ведь теперь сирота. Я ее отдавать не хочу. Ей в детский дом нельзя. И к чужим людям нельзя. Значит — опекунство оформлять. Или удочерить. Это очень трудно. Сюда теперь много людей будет ходить, все время. И официальные всякие комиссии, и те, кто мне помогает… Мне необходимо жить дома, это же очевидно, правильно?

На взгляд Бэтээра, это было совершенно неправильно. И если уж к ней много людей будет ходить, то какая им разница, куда ходить — сюда или в его квартиру? К тому же, в его квартире поместится гораздо больше людей, чем в этой халупе. И добираться до его квартиры проще — центр города, любой транспорт… А все эти заявления о необходимости жить дома — так это женские капризы и ничего больше. Просто не хочет она жить у него. Ну и ладно.

— Ладно, — сдался он. — Не хочешь — как хочешь… Тогда я здесь поживу.

— Где? — удивилась она. — У нас в доме, что ли? Ну и ну… Пойдемте, сами посмотрите.

Яблочная кошка пошла к дому, тихонько хмыкая и качая головой, и Бэтээр пошел за ней, уже совершенно ясно понимая, что его заявление по крайней мере нелепо — в этой халупе и законным жильцам повернуться негде, еще и постояльца куда-то девать…

— Вот это — большая комната, она у нас общая…

Большая общая комната была чуть меньше половины его кухни — метров десять, наверное. Два крошечных окошка, возле них — узкий стол, под ним — четыре табурета, в углу маленький телевизор на тумбочке. Все. И две двери почти рядом друг с другом.

— Это комната Веры-Нади…

Яблочная кошка распахнула дверь в конуру, которая была чуть больше Пулькиной розовой ванной. Одно окно, у окна — крошечный письменный стол, по обе стороны стола — два стула, стены сплошь заняты полками, у противоположных стен — две одинаковые узенькие кровати. Больше всего комната была похожа на купе в спальном вагоне.

— А вот это наша с Любочкой комната.

Почти то же самое, что и в комнате веры-Нади, только без письменного стола. И кровати были разные — одна большая, одна маленькая.

— Мы рады гостям, — говорила яблочная кошка, ведя его через «большую» комнату куда-то в другой конец халупы. — Только где мы вас сможем устроить?.. Вот это у нас кухня… Вот холодная кладовка. Вот веранда. Больше жилых помещений нет, к сожалению.

Кухня здесь была не больше его серой ванной, холодная кладовка — как шкаф для белья, а на веранде едва помещались два фикуса в горшках и раскладной садовый стульчик.

— У меня палатка есть, — вспомнил Бэтээр. — И спальные мешки. И матрасы надувные. Четыре года назад мы с Пулькой почти неделю в лесу жили, в палатке. Нормально жили, даже когда дождик был. А сейчас погода вон какая! Тем более проживем как-нибудь. Вон, прямо за домом поставим… Ты ведь не против? У тебя там ничего такого не посажено?

— Минуточку, — строго сказала яблочная кошка и сделала губы утиным клювиком. — Вы хотите сказать, что Полину намерены заставить тоже жить здесь?

— Заставить? — удивился он. — Да Пулька от радости… я не знаю… кабачки мне каждый день жарить будет! С перцем! И со всем остальным! Она же и так здесь уже почти месяц фактически живет. Только что не ночует. Теперь и ночевать будет.

— В палатке? — уточнила яблочная кошка.

— Ну да, — не очень уверенно подтвердил он, глядя, как появляются и исчезают ямочки на вспыхнувших, как маков цвет, щеках. — Палатка вообще четырехместная. Огромная! Хоть танцуй. И даже два окна есть.

— За домом у нас огурцы, — сказала яблочная кошка задумчиво. — Их губить жалко. Под яблонями морковка… Тоже жалко. Не знаю, не знаю… Вот разве только за розовыми кустами? Там укроп, целая поляна. Разросся, как сумасшедший. Зачем нам столько укропа?.. Тимур Романович, а почему вы не на работе?

— Так я же в отпуске, — заявил он, радуясь, что успел позвонить Ваське и договориться о свободной неделе, так что врать не надо. Яблочная кошка даже самое мелкое вранье сразу чует. — Я давно уже мечтал отдохнуть вот так, на природе, в палатке, среди зарослей укропа… Вместе с Пулькой. А то что это за каникулы у ребенка? В городской квартире? Без свежего воздуха? Весь день — перед компьютером?.. Ну, поехали собираться, да?

— Поехали, — согласилась яблочная кошка. — Но палатку не надо. Полину мы можем у себя устроить, в большой комнате, у нас раскладушка есть. Или у соседей поживет. И вы, если хотите, можете пожить у соседей. У них очень большой дом, пять комнат, и все удобства, и даже телефон есть. Анастасия Сергеевна и Степан Михайлович рады будут. Им там одиноко, двум старикам. А дети редко приезжают, хорошо, если раз в год.

— Звони девочкам, — распорядился Бэтээр. — Скажи, что сейчас переезжать будем. Все! Я пошел со стариками договариваться.

Он выскочил из дома яблочной кошки и понесся через огород к участку старых мухоморов с такой скоростью, будто боялся, что сейчас яблочная кошка догонит его и скажет, что передумала. Что он ей тут даром не нужен и даже будет мешать. И что тогда делать?.. Да ничего страшного. Все равно он поселится у этих Анастасии Сергеевны и Степана Михайловича. От хороших денег еще никто не отказывался. И не может же она запретить соседям взять временного жильца?

Дом у соседей был действительно огромный, совсем новый, с большими окнами, высоким кирпичным фундаментом, широкой верандой за резными перилами и с железной входной дверью с кодовым замком. Железная дверь стояла нараспашку.

— Хозяева! — закричал Бэтээр, взбегая по ступеням крыльца. — Эй, есть кто-нибудь?

— Ау? — сонно отозвалась огромная сибирская лайка, показываясь в дверях и без особого интереса разглядывая гостя.

— Привет, — сказал Бэтээр, с разбегу тормозя перед дверью. — Ну и как я войду, интересно бы знать?

Лайка уселась на пороге, разинула пасть, вывалив длинный розовый язык, и склонила голову набок. Судя по всему, ей тоже интересно было бы знать, как Бэтээр сумеет войти в дом мимо нее.

Откуда-то из глубины дома веселым голосом закричала Анастасия Сергеевна:

— Жулька! Пропусти человека, он свой! Веди его ко мне!

Лайка дрогнула ушами, перестала улыбаться, поднялась, осторожно уцепила зубами Бэтээра за запястье и довольно сильно потянула к двери.

— Да ладно, — обиженно буркнул Бэтээр, переступая порог. — Я и сам могу…

Жулька отпустила его руку и неторопливо потрусила впереди, время от времени оглядываясь, — проверяла, не сбился ли гость с пути. Сбиться с пути тут ничего не стоило, планировка этого дома по запутанности ничем не уступала планировке их с Пулькой квартиры. А площадь, кажется, была еще больше.

Жулька привела его к полуоткрытой двери, сунула в щель нос и негромко тявкнула.

— Привела? — раздался из-за двери веселый голос Анастасии Сергеевны. — Вот и молодец. Иди погуляй пока. Или Михалыча посторожи, что ли… В огороде Михалыч-то, огурцы пошел поливать. Скажи ему, чтобы воду потом закрыл, а то ведь бросит так, и опять будет море разливанное…

Жулька мотнула головой, опять негромко тявкнула и потрусила к выходу, уже не обращая никакого внимания на Бэтээра. Он мог бы поклясться, что собака поняла все указания Анастасии Сергеевны и побежала их выполнять. Бэтээр уже собрался идти за Жулькой — интересно было, как она скажет Михалычу, чтобы он воду потом закрыл, — но тут Анастасия Сергеевна нетерпеливо позвала из-за двери:

— Тимоша! Ты чего там застрял? Иди уже, сколько тебя ждать-то можно…

Тимошей его никто и никогда — кроме Анастасии Сергеевны — не называл. Анастасия Сергеевна вообще всех называла по собственному усмотрению: Наталью — Талькой, Веру-Надю — Мальками, Любочку — Птицей Бессонной, Пульку — Водомеркой… Михаилов Медведей тоже она близнецами назвала, так и прижилось. А Лешка, Олег и Костя при первом же знакомстве получили общее имя Трое из ларца. И даже частник Витя за единственное свое дежурство привык отзываться на имя Беленький, хоть и был от природы смуглым и черноволосым. Теперь вот и Бэтээр стал Тимошей. А что, ему нравилось.

— Анастасия Сергеевна, а как Жульку на самом деле зовут? — с интересом спросил Бэтээр, входя в комнату.

Комната была огромная, угловая, с четырьмя окнами — и вся заставленная ящиками, кадками, горшками, банками и стаканами с комнатными цветами. Пальмы под потолок, разлапистые фикусы, китайские розы, бегонии, кактусы, фиалки… Джунгли. Из джунглей вынырнула маленькая Анастасия Сергеевна с ножницами в одной руке и с пластмассовой игрушечной лейкой — в другой, посмотрела на Бэтээра задумчиво, пошевелила губами и весело призналась:

— А не помню. Жулька и Жулька… Все уж привыкли, так и зовут. В паспорте-то у нее что-то другое записано, потом посмотрю, если тебе интересно… Талька велела тебе комнату дать. Выбирать будешь, или какую я скажу?.. Мой тебе совет — иди в желтую, там Птица Бессонная жила, ей хорошо было. Теперь-то опять у Тальки будет, так что в желтую иди. Или сестру туда поселим, а тебя еще куда… Ну, смотреть-то пойдешь?

— Спасибо, Анастасия Сергеевна, мне все равно — желтая или еще куда… А как это — Талька велела? Я ведь не просто так, я заплачу сколько скажите. Прямо сейчас и заплачу, вот…

Бэтээр полез в карман, но Анастасия Сергеевна махнула игрушечной лейкой и засмеялась:

— И-и-и, плательщик… Вот оно мне во сне снилось! Заплатит он… Талька велела — вот и живи. За плату я никого не пущу, мы с Михалычем, слава богу, не бедствуем. У нас сыны знаешь какие? Золотые у нас сыны. А внуки и того золотее. Мы сами кому хочешь заплатим, ты уж не обижайся. Ну, пойдем, что ли? Помещению покажу. А то Талька велела, чтобы быстро, не любит она время терять.

— Я тогда смотреть не буду, — заторопился Бэтээр. — Мне все равно, вы уж на свое усмотрение… Что привезти надо? Подушки, простыни, полотенца? Посуду какую или еще чего-нибудь? Я же в чужом доме не жил, я не знаю, как положено, так что вы уж сами скажите.

— Да у нас всего полно, девать некуда, — успокоила его Анастасия Сергеевна. — И все новое, еще запакованное даже, ты не сомневайся. Вот мочалку свою вези, наши-то все жесткие, не каждый вытерпит. Ну, да это сестре скажешь, она сообразит, что захватить надо… А мне ты знаешь чего привези? Мне, Тимоша, привези-ка стаканчиков одноразовых, мягоньких таких, тоненьких… Знаешь? Ну вот. И побольше. Мне фиалки рассаживать некуда уже. Привезешь? Тогда ехай скорей, что ж ты медленный какой, беда с вами, одно слово — мужики…

Бэтээр пулей вылетел из дома стариков и помчался к дому яблочной кошки, на бегу посмеиваясь и бормоча:

— И что ж это я медленный такой? Беда с нами, мужиками… Про мочалку бы не забыть… И стаканчики одноразовые… Побольше… И косточку Жульке… И финик Анастасии Сергеевне…

Финик был их с Пулькой гордостью. Четыре года назад они вместе почему-то очень пристрастились к сушеным финикам, каждый день съедали их великое множество, а косточки, естественно, выбрасывали. А одним днем — как отрезало, объелись, наверное. Пулька неохотно пожевала сушеный финик, задумчиво порассматривала худенькую финиковую косточку — и сунула ее в горшок с землей, приготовленный для какого-то очередного редкого цветка, но благополучно забытый в кухне на подоконнике. А косточка проросла! За последние четыре года они посадили еще, наверное, сотни полторы финиковых косточек — и ничего не получалось. Зато на единственный росток они возлагали большие надежды. Настоящая финиковая пальма в собственной квартире — шутка ли! Правда, то, что выросло из косточки, пока даже отдаленно не напоминало пальму, но надежды они не теряли… Сейчас Бэтээру не жалко было даже финиковую пальму Анастасии Сергеевне отдать. Такая славная мухоморша. Пусть у нее тоже праздник будет.

Потому что у него праздник уже наступил. Такое у него было ощущение.

Правда, это ощущение совершенно неожиданно чуть не угробила Пулька.

— Какой отпуск?! — возмутилась она, вместо того, чтобы обрадоваться. — Бэтээр, ты подумай своей головой! Тебе зарабатывать надо, семью кормить, о перспективах думать!

— А я о чем думаю? — обозлился он, оглянулся на заинтересованно слушающих Веру- Надю и погнал Пульку в самую дальнюю комнату. Загнал, закрыл дверь и шепотом закричал: — Сама своей головой подумай! Какую семью мне кормить? Тебя одну? Ты что, не накормленная? А если большую… ну, жену, детей… так это она у меня должна быть, чтобы я ее кормил! А как это у меня семья будет?! Если вы все там — а я здесь один! Ну?!

Пулька вытаращила глаза, открыла рот, покраснела, как вареный рак, и тоже закричала шепотом:

— Братик! Ты молодец! Я даже не ожидала! Обязательно поезжай! Ты же там все свои лучшие стороны сможешь показать, правильно? Конечно, отпуск, а как же! А дядя Вася ничего?.. Он тоже молодец… И финик бабе Насте отвезем, это ты здорово придумал. И кое-что из игрушек для Любочки. И банки… ты пустые банки не выбросил? Банки тоже надо захватить. И кухонный комбайн, а то у тети Наташи даже миксера нет… Бэтээр, но ты ведь телиться будешь сто лет. Ты же будешь молча ходить и придурка из себя изображать. А она сама догадываться должна, да? Ладно, я тебе помогу, ты не беспокойся. Я что-нибудь придумаю…

— Вот только этого не надо, — всерьез испугался он. — Я с тобой говорю как со взрослым человеком, а ты как ребенок… Я же от тебя ничего не скрываю, правильно? И ты за моей спиной, пожалуйста, не затевай ничего. Договорились?

— Да я и не собиралась, — быстро сказала Пулька и сделала губы утиным клювиком. — В этом деле надо осторожно, что ж я, не понимаю, что ли. Я хотела сказать, что ты можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, — серьезно поблагодарил Бэтээр. — Я на тебя рассчитываю. Ты тоже можешь на меня рассчитывать.

Ощущение праздника вернулось. И вот ведь что странно — он никогда не любил всяких разъездов, переездов, перемен, любых, даже самых мелких, нарушений привычного и налаженного быта. Любая необходимость нарушить ровное течение жизни надолго выбивала его из колеи. Если бы Пулька все время не пинала его, он бы и мебель новую не покупал. Да что там мебель! Он бы, наверное, в одних и тех же штанах ходил, если бы Пулька пару раз в год криками, угрозами и насмешками не загоняла его в магазин мужской одежды. А чаще сама туда заходила и покупала ему то, что считала нужным. А тут — вон чего делается… Суета, беготня, все вверх дном, Пулька третий баул какой-то ерундой набивает, как будто они едут не на окраину города, а на край земли, — а ему все это нравится. Весь этот разгром. И три баула со всякой ерундой нравятся. Можно и четвертый чем-нибудь набить. Мало ли что окажется нужным для жизни на новом месте. Ведь не на один день едут, правильно?..

Ощущение праздника крепло, пускало корни, ветвилось, цвело и пахло. И финик, бережно обмотанный жесткой пластиковой сеткой, оставшейся после строительства серой ванной и случайно не выброшенной, лежа ехал на крыше машины, шлейфом расстилая по ветру длинные узкие листья, больше всего похожие на сумасшедших размеров овсюг. Прохожие оглядывались на этот трехметровый овсюг, показывали пальцами, из машин, которые они обгоняли, народ тоже пялился. Пулька показывала народу язык, Вера-Надя совершенно синхронно смеялись, Любочка улыбалась покровительственно и снисходительно, яблочная кошка говорила по телефону… То есть не то, чтобы говорила, говорила-то как раз мало, но чуть ли не каждые пять минут отвечала на звонки и слушала, слушала, слушала… Бэтээр посматривал на нее в зеркало заднего вида, по выражению ее лица и коротким репликам пытался угадать, кто звонит и с какими такими новостями, подозревал, что ничего особо радостного ей не сообщают, сочувствовал и переживал, замечая, как от некоторых звонков она расстраивается, придумывал, как ей помочь, не имея ни малейшего представления о том, в чем ей помогать и нужна ли ей вообще его помощь… И все это — на фоне мощно разросшегося ощущения праздника, который уже начинается и будет продолжаться долго-долго…

Но начало праздника Бэтээр проспал. То есть в самом что ни на есть буквальном смысле. Успел только выгрузить из машины баулы, тюки, сумки и коробки, отволок все это добро туда, куда ему указали, установил финиковый овсюг в доме стариков возле лестницы на второй — «чердачный» — этаж, а то в других местах финиковому овсюгу потолки мешали, а потом пошел в отведенную ему желтую комнату, свалился кверху пузом на разложенный диван, закрыл глаза и принялся планировать свою неоценимую помощь яблочной кошке. И по хозяйству, и вообще… Вот, хотя бы огород прополоть, а то ведь действительно зарос до изумления. Воду починить. Сколько можно за водой к соседям бегать? Крышу надо посмотреть, кажется, не очень крыша-то… И вообще дом расширять надо, перестраивать, достраивать… Или уж сразу новый строить? И Любочку удочерить — вот что самое главное. Или уж хотя бы опекунство…

Он проснулся от того, что Любочка гладила его лицо маленькими теплыми ладошками. Не открывая глаз, попытался ухватить ее пальчики губами и сонно спросил:

— Что, уже пять утра?

— Семь! — Любочка пошлепала его по щекам и тихонько засмеялась. — Вечера! Бэтээр, просыпайся скорей, нас ужинать ждут!

Бэтээр открыл глаза, рывком сел и потряс головой. Помощничек… Ой, мама дорогая, и это в первый же день! Показал, называется, свои лучшие стороны!

— Тетя Наташа сказала, что тебя не надо будить, потому что ты устал, — говорила Любочка, вылавливая из-под дивана его кроссовки и деловито подсовывая их ему под ноги. — А я подумала, что ты кушать захочешь. Ты ведь хочешь кушать? Так что пойдем скорей, там опять все очень вкусное… А бабушка Настя еще пирожков нажарила. Много! Можно сколько хочешь есть, и хоть с чем, даже без спросу… Я пирожки с капустой люблю. И с мясом тоже люблю. И с яблоками. И с вареньем… Бэтээр, а ты меня на шее покатаешь?

И он повез Любочку на шее к дому яблочной кошки, по-детски радуясь, что хоть этим может оправдать свое пребывание здесь. Действительно, у кого еще здесь есть такая подходящая шея, на которой Любочке было бы так удобно кататься? Вот то-то и оно. Так что какая-никакая польза от него все же происходит уже сейчас.

За большим квадратным столом за домом яблочной кошки собралось нынче много народу — не только кошка со своими котятами и примкнувшая к ним Пулька, но и Анастасия Сергеевна со своим Степаном Михайловичем, и оба Михаила Медведя. И еще несколько табуреток вокруг стола стояли, похоже, кроме Любочки и Бэтээра ждали еще кого-то.

— Тоська с Нюськой сейчас приедут, — объяснила Пулька, заметив его взгляд. — И менты обещали подойти, но попозже. Садись уж давай, мы никого специально ждать не будем.

Ишь ты, «мы»!.. Пулька, кажется, здесь на самом деле своя, совершенно своя, и хозяйничает за столом вон как привычно, просто правая рука тети Наташи. И почему это он целый месяц как последний дурак пропускал мимо ушей Пулькины ежедневные восторженные рассказы об этой тете Наташе?

Бэтээр снял Любочку с шеи, уселся на одну из свободных табуреток и посадил ребенка на колени. Яблочная кошка следила за каждым его движением очень внимательно, но ничего не сказала. И ямочками не сверкала. Ничего, привыкнет постепенно…

Буквально через несколько минут появилась эта нахальная парочка, Тоська с Нюськой, и сразу обнаружилось, что обе они никакие не нахальные, а очень даже милые, очень даже воспитанные девочки, которые всех здесь знают и любят, а тете Наташе просто в рот смотрят. На Бэтээра они тоже смотрели, причем не как всегда, а вроде бы даже с уважением. Он не сразу понял, что это из-за того, что Любочка сидит у него на коленях, пьет из его чашки, время от времени разламывает очередной пирожок пополам и протягивает половину Бэтээру.

Менты пришли чуть позже, уселись за стол, как у себя дома, — заметно было, что для них это дело привычное. Но на Бэтээра посматривали с интересом, как на незнакомого, хотя знакомились еще вон когда, да и отношения вроде бы тогда же определились…

Нынешний их интерес был тоже вызван тем, что Любочка сидела у Бэтээра на коленях и кормила его пирожками.

И Анастасия Сергеевна со Степаном Михайловичем смотрели на него прямо как на родного сына — не просто с симпатией, а вроде бы даже и с гордостью, переглядывались, пихали друг друга локтями, улыбались и значительно поглядывали на сидящих за столом: вот, мол, какой Тимоша у нас золотой, даже Любочка не кого-нибудь, а именно его пирожками кормит! Все заметили? Вот так-то!

И Пулька смотрела на него с гордостью, которую, впрочем, очень старалась не показывать. Что уж тут особо гордиться-то? Ну да, вот такой Бэтээр у нее исключительный. Ну и что? Она уже давно привыкла. Это вы его лучшие стороны еще не видели… И подливала ему чаю, и протягивала полотенце, чтобы он вытер Любочке руки, и пододвигала вишневое варенье… Впрочем, она и всем остальным подливала чаю и пододвигала варенье. Нельзя сказать, что его она выделяла как-то особо. Так ведь в том-то и дело! Нисколько не выделяла. А раньше обязательно выделила бы — и чаю не налила бы, и пирожка не положила бы, и упавшую ложку не поменяла бы: сам не маленький. А за упавшую ложку, чего доброго, еще и обругала бы.

И яблочная кошка смотрит на него по-другому. Или нет? Все-таки по-другому, наверное. Уже не так таращится своими круглыми честными глазами. Сейчас глаза у нее спокойные, но немножко усталые и печальные. И она эту усталость и эту печаль от него не прячет. Ни от кого из присутствующих не прячет, потому что все здесь свои. И он свой. Это хорошо. А чтобы он был не просто одним из своих, а одним своим, одним-единственным, — это потом. У него еще есть время, Васька отвел ему целую неделю, за неделю можно все свои лучшие стороны показать… Черт, а какие стороны у него лучшие? Надо у Пульки потом спросить, а то сдуру покажешь что-нибудь не то… Водопровод починить! Это он умеет, и это наверняка может считаться одной из самых лучших сторон. Вот прямо после ужина и начнет показывать.

Но показать одну из самых лучших своих сторон Бэтээру не удалось. Оказывается, водопровод починили еще днем, пока он таскал коробки и баулы из квартиры в машину и заворачивал финиковый овсюг в жесткую пластиковую сетку. Менты постарались — пригнали слесарей, которые вот уже три дня никак не могли дойти до дома номер двенадцать, и те, косясь на пятнистый камуфляж, черные шапки-маски, засунутые за ремни, и особенно — на наплечную кобуру, которую один из ментов очень кстати забыл снять, быстренько и аккуратненько починили водопровод, проверили напор, поменяли подозрительный вентиль, закопали разрытую несколько дней назад канаву и даже о бутылке не заикнулись. Менты рассказали все это между прочим, нисколько не ставя починенный водопровод себе в заслугу, и даже повинились: и чего бы раньше не догадаться заехать в это домоуправление в форме и при оружии? Ну, или хотя бы при кобуре. Вон как оно действует, главное — даже не специально, Витек эту кобуру на самом деле просто снять забыл.

— Ну да, конечно, — сказала яблочная кошка, склонив голову к плечу и на миг показав ямочки на щеках. — Я знаю, Виктор, ты не нарочно. Ты с самого детства такой забывчивый, такой забывчивый… И всегда это получалось как-то очень кстати, правильно?

— Тетя Наташа! — возмущенно заорал двухметровый Витек гулким басом. — Да я правда не нарочно! Я их пугать не хотел! Что я, маленький, что ли?!

— Ты уже большой, не буду я тебя в угол ставить, — успокоила его яблочная кошка. — Тем более, что на этот раз никто не пострадал.

Витек покраснел и забормотал что-то вроде того, что и в тот раз никто особо не пострадал, да и вообще никто ни разу не страдал, если уж по большому счету… Сидящие за столом хором засмеялись — все, похоже, знали про забывчивого Витька что-то такое, от чего Витек краснел и сердился. Яблочная кошка постучала ложкой по блюдечку, сделала губы утиным клювиком, строго сказала:

— Ну все, хватит. Это было давно и… прошло. К тому же, почти каждый из нас когда-нибудь делал такое, за что надо ставить в угол, правильно?

— Правильно, — горячо согласился Витек. — Тем более, что я свое в углу уже отстоял, не то, что некоторые. Да, тетя Наташа?

Все опять засмеялись, а Вера-Надя, заметив непонимающий взгляд Бэтээра, слаженным дуэтом замурлыкали ему в уши с двух сторон:

— Виктор — один из первых детей тети Наташи. Может быть, даже самый первый. Она тогда только-только в детский сад пришла, а ей сразу старшая группа досталась. А в группе — Виктор. Чудовище, а не ребенок. Его в детском саду до сих пор помнят, представляете? Тетя Наташа и его мама потом подружились, ну, и Виктор все время рядом был. Так что он нам не чужой.

Анастасия Сергеевна услышала, согласно покивала головой:

— К Тальке многие прилепляются, и мамы, и дети тоже. Прямо с детского сада — и по сию пору. Дети-то, которые уже выросли, — так те и помогают кто чем. Вот хоть бы и близнецы… Это Талька им матерей нашла, и усыновить помогла, и учила всему, хоть сама тогда совсем зеленая была. После всего разве ж кто чужим останется? Вот и не чужие. Их мно-о-ого, не чужих-то… Каждый день кто-нибудь приходит. Сегодня-то, наверное, уже не припрутся, еще не все знают, что Талька в дом вернулась. А завтра обязательно набегут, вот увидишь…

Вот он и увидел. Анастасия Сергеевна вообще-то предупреждала, что будет мно-о-ого… Но чтобы так много — этого Бэтээр не ожидал. Вопреки прогнозу Анастасии Сергеевны, человек десять приперлись в первый же вечер, сразу после ужина. В основном — молодые женщины. Приперлись, как к себе домой, и занялись всякими хозяйственными делами, как у себя дома, — кто-то в огороде копался, кто-то разжег во дворе небольшую летнюю печь и зачем-то поставил на огонь огромную эмалированную выварку воды, кто-то затеял перемывать принесенные с собой стеклянные банки. У яблочной кошки никто ничего не спрашивал — ни разрешения, ни совета, — спрашивали что-то иногда у Веры-Нади или у Пульки. А яблочная кошка сидела за столом за домом с двумя не очень молодыми тетками официального вида и молча слушала их официальные речи. Ну, может быть, речи были не такими уж и официальными, тетки иногда все-таки улыбались. И чай пили. С вишневым вареньем. Но Бэтээру казалось, что яблочной кошке слушать официальных теток грустно и тревожно, и ему очень хотелось этих теток прогнать. Зачем пришли? Чаю попить? С вишневым вареньем? Другие хоть делом занимаются и не расстраивают хозяйку глупыми разговорами…

Хотя, надо признаться, и другие его раздражали. Именно тем, что занимались делом. Чем его лишали возможности самому заняться делом и показать все свои лучшие стороны. В первый вечер он сумел показать только одну свою лучшую сторону — развез всю эту толпу по домам. Причем, без всякой пользы для себя — бабы по дороге болтали всякие бабские глупости, спрашивали, давно ли он познакомился с тетей Наташей, хвалили Пульку и ругали своих бывших мужей. Почему-то у всех мужья были бывшие. В общем, никакой полезной информации получить не удалось. Так и ездил без толку туда—сюда до десяти часов. А когда в одиннадцатом часу вернулся к дому номер двенадцать, то понял, что все уже спят. Ну да, они же все в пять часов вскакивают… А ему-то что делать? Тоже спать идти? У стариков окна еще светятся, наверное, его ждут, а то бы тоже давно уснули. Ну и когда он будет показывать свои лучшие стороны при таком режиме? Кстати, он так и не решил, какие стороны у него лучшие, а у Пульки спросить забыл. Сегодня уже и не спросишь, скорее всего, тетя Наташа и Пульку спать уложила. Детский сад.

Бэтээр закрыл машину, потоптался возле нее, повздыхал, виновато поглядывая на светящиеся окна Анастасии Сергеевны, — и направился к дому яблочной кошки. Ну спят и спят, он никого будить не собирается, он просто так гуляет. Отдохнуть-то надо перед сном. В розовых кустах посидеть, например.

В розовых кустах сидела яблочная кошка. С ружьем.

— Наташ, ты чего? — Бэтээр даже испугался. — Ты кого опять ждешь? Я чего-нибудь не знаю? Информация какая-нибудь новая?

— Да нет, я никого не жду, — не сразу ответила она. — Ружье я у стариков забрала. Когда мы к вам поехали, я его Степану Михайловичу отнесла, а сейчас вот опять забрала… А информация… да, новая.

— Ну, говори, — поторопил он, тревожно вслушиваясь в ее невеселый голос. — Что там стряслось еще? Неприятность какая-нибудь? Крупная, да?

— Крупная неприятность, да, — подтвердила она растерянно. — Вот именно, очень крупная… На несколько миллионов рублей.

— Ну, это еще ничего, это мы переживем, — легкомысленно заявил Бэтээр. — Хорошо еще, что не на несколько миллионов баксов. А рубли — это ерунда, это дело нам знакомое. Не бери в голову, справимся. А что за неприятность-то?

— Так вот эти миллионы… Любочкино наследство. Оказывается, бабка ей не пустяки оставила. Квартира в Москве, кое-какое золото, деньги. И здесь квартира от родителей… Все — на несколько миллионов.

— Так это же хорошо, — обрадовался Бэтээр. — Какая же это неприятность? Любочка у нас богатая невеста будет!

— Не у нас, — сказала яблочная кошка. — Теперь мне ее не отдадут. Богатая… Вот именно, очень богатая. Теперь будут смотреть… Чтобы корыстных интересов не было… Чтобы не из-за денег ребенка взяли…

Бэтээр вдруг понял, что она плачет. Наверное, уже давно плачет, все время сидела здесь и потихоньку плакала, пока он посторонних баб по домам развозил. И этих двух официальных, чтоб они провалились.

— Да вот нужны нам ее деньги! — сердито сказал он. — Мы и сами на бедные! У нас тоже деньги есть! А квартира, а? Она дороже любой московской, правильно? И еще соседнюю прикуплю, она двухкомнатная… И моя доля в бизнесе лимона на два тянет, это точно… Ты не расстраивайся, Любочку мы все равно заберем. А от ее наследства откажемся. Подумаешь, наследство! Пусть они заткнутся со своими корыстными интересами. Мы ее и сами не хуже обеспечим, правильно?

— Тимур Романович, прекратите говорить глупости, — строго сказала яблочная кошка и шмыгнула носом. — Как это — «от наследства откажемся»? Это Любочкино наследство, и никто не имеет права отказываться от ее имени… Лишать ее целого состояния!.. Да и вообще, о чем вы говорите? При чем тут ваша квартира, ваши деньги и ваш бизнес? Это я ее хочу взять!

— Так я разве против? — удивился он. — Ты правильно хочешь, кому ж еще ее брать, если не тебе… Я что имел в виду-то… Я ведь тебе помочь могу. С Любочкой. Ее ведь в богатую семью охотней отдадут, правильно? И в полную. Ну, чтобы и мать, и отец…А если нам пожениться, так сразу получится и богатая семья, и полная. По-моему, я очень хорошо придумал. Заберем мы Любочку, не волнуйся!

Яблочная кошка долго молчала, хлюпала носом, щелкала курками незаряженного ружья, наконец, сказала осторожно:

— Да, это может помочь. Действительно, это вы хорошо придумали. Спасибо…А вам-то зачем это надо?

— Как это — зачем? — возмутился Бэтээр. — Тебе одной, что ли, Любочка нужна? Я тоже хочу ее воспитывать. И на шее катать. И вообще. И Вера-Надя растут без твердой мужской руки. Разве это педагогично? А Пулька — вообще без женской заботы. В пубертатном возрасте! И к тому же я давно мечтаю о большой семье. А то ходишь по квартире, как верблюд по пустыне, ищешь Пульку, аукаешь, — а она, оказывается, к тебе ускакала. А то все под боком будут. Правильно?

— Тимур Романович! — почти испуганно перебила его яблочная кошка. — Так вы что имеете в виду? Вы о настоящей семье?.. И жениться по-настоящему? И жить вместе?

— Ну да, — подтвердил он, забавляясь ее испугом. — Я ж говорю: я уже давно мечтаю о большой семье…Третий день. И отпуск взял, чтобы с тобой рядом побыть. Хоть неделю. Думал, за неделю-то уговорю замуж за меня выйти. А тут вон какой случай! Так чего неделю ждать? Давай уж быстрей поженимся, переедем ко мне и Любочку заберем. Заберем! Куда они денутся, отдадут. В настоящую семью. Полную и богатую.

— Я не хочу замуж, — сухо сказала яблочная кошка. — По-настоящему я замуж не хочу. Нам мужчин в доме не надо, мы и сами прекрасно со всем справляемся… Я думала, вы о фиктивном браке… А по-настоящему я не хочу.

Бэтээр отобрал у нее ружье, положил его на стол, обнял яблочную кошку покрепче, потому что она тут же начала сопротивляться, и поцеловал в мокрую соленую щеку. Он мечтал — в губы, но она отвернулась. Да еще и завела строгим воспитательским голосом:

— Это что еще такое?! Как вам не стыдно?! Я же сказала: я не хочу!

Вот ведь бабы… Обязательно надо высказаться. Как будто ее кто-нибудь спрашивает.

— Как будто тебя кто-нибудь спрашивает, — буркнул Бэтээр, пытаясь отвести ее не по-женски сильные руки, которыми она упиралась ему в грудь. — Ишь ты, не хочет она… О Любочке подумала бы, эгоистка…

Руки ее дрогнули, и ему удалось поймать их, завести ей за спину и сжать обе одной своей. Одной левой, вот так!.. Он тоже спортом занимался. А освободившейся правой уже можно было придержать ее затылок, чтобы головой не вертела и ему не мешала. А то дали бабам волю.

— Я же сказала…

Подумаешь, сказала она. Бэтээр не собирался слушать всякие глупости. Он собирался ее поцеловать. Фиктивный брак, ишь ты… Развелось феминисток. Ты к ней со всей душой, как сказал бы Васька, — а она: фиктивный брак! Я тебе покажу фиктивный брак… ты мне полдюжины детей нарожаешь…

— Сколько-сколько? — изумленно спросила яблочная кошка, забыв сопротивляться.

Бэтээр сообразил, что про детей он нечаянно сказал вслух, и торопливо успокоил ее:

— Сколько хочешь. Полдюжины — это я так, от радости. Я всегда все планирую с размахом, привычка у меня такая. А ты как хочешь. Можно штуки три-четыре.

Яблочная кошка злобно зашипела сквозь зубы — совершенно по-кошачьи — и опять стала выкручиваться из его рук. Не хочет три-четыре. Вот ведь глупая.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал он, покрепче сжимая ее руки и затылок. — Можно не больше трех.

И быстро потрогал ее губы языком. Соленые. А щеки? Тоже соленые. И ресницы соленые. И чего она там все время говорит? Надо это дело прекратить. Все равно он сейчас не в состоянии что-то слушать.

Он это дело прекратил, она перестала высказывать свое возмущение, правда, не сразу — сначала он чувствовал, как ее губы шевелятся под его губами, все еще пытаясь что-то сказать, потом она протестующее замычала и опять попыталась отвернуться. Бэтээр оторвался от ее губ, отдышался и засмеялся, когда она тут же начала что-то сердито бормотать. Жаль, что уже так темно, наверняка щеки у нее сейчас полыхают, как маков цвет. И круглые честные глаза сверкают, как у рассерженной кошки. Ай, жалко, что так темно.

— В нашей спальне всегда будет гореть свет, — доверительно сообщил Бэтээр яблочной кошке. — Не очень яркий. Так, ночничок какой-нибудь, чтобы я мог тебя видеть…Не вырывайся. И перестань болтать, мешаешь. Сейчас я тебя опять поцелую.

— Вы что, не слышите, что вам говорят? — возмущенно спросила яблочная кошка.

— Конечно, нет, — бездумно ответил он, опять склоняясь к ее лицу. — Чего там слушать-то… Глупости бабские. Не мешай.

Яблочная кошка опять рванулась из его рук и злобно зашипела, а он опять засмеялся и потрогал ее губы языком. Нет, уже не соленые. Хорошо. Он сделает все, чтобы она больше никогда не плакала.

— Тетя Наташа, — раздался Пулькин голос где-то совсем рядом, буквально в трех шагах. — Вы здесь, тетя Наташа? Бэтээр куда-то пропал. Машина уже давно стоит, а его все нет и нет. Бабушка Настя даже беспокоиться начала.

— Я здесь, — недовольно сказал Бэтээр, выпуская яблочную кошку из рук. — Чего это вдруг обо мне все забеспокоились? Когда сама допоздна шастаешь — так это как так и надо! А как я на минутку задержался — так сразу и забеспокоились все!

— Когда это я до пол двенадцатого шастала? — обиженно откликнулась Пулька и с треском полезла сквозь розовые кусты. — На минутку он задержался! Машина уже больше часа стоит! Откуда мы знаем, где ты и с кем?

— Я с тетей Наташей.

— А-а, тогда ладно, — успокоено буркнула Пулька, вламываясь наконец в свободное пространство, огороженное розовыми зарослями. — Черт, ободралась вся…А что это вы тут делаете?

— Ободралась она! — сердито проворчал Бэтээр. — Дома надо сидеть, чтобы не обдираться, а не по кустам лазать! Обещала помогать, а сама вон чего… Я тетю Наташу уговаривал замуж за меня идти. Уже почти уговорил, а тут ты…

— Правда? — обрадовалась Пулька. — Ой, тогда я пошла. Ты не торопись, братик, мы дверь закрывать не будем, мы Жульке скажем, чтобы тебя дождалась. Пока, да? Спокойной ночи, тетя Наташа! И учтите: Бэтээр хороший. На вашем месте я бы согласилась, не задумываясь.

— Два сапога пара, — пробормотала яблочная кошка и поднялась, подхватывая со стола ружье и привычно вешая его на плечо. — Полина, твой брат шутит, неужели не понятно…Ладно, поздно уже, давно всем спать пора. Спокойной ночи. Полина, не лезь напролом, вот же удобный проход. Не видишь? Иди за мной.

Яблочная кошка стала пробираться по удобному проходу сквозь розовые кусты, Пулька потопала за ней, тревожно приговаривая: «Как это шутит? Ничего он не шутит!», — а Бэтээр пошел за Пулькой, мечтая наконец-то как следует отшлепать ее. Выпороть, как сидорову козу. Солдатским ремнем. А еще лучше — компьютер отобрать. На все лето. Нет, на все лето — это чересчур, он все-таки не садист. На месяц. За месяц она как раз успеет прочувствовать всю меру своей вины, но еще не успеет его возненавидеть за бессердечие и неоправданную жестокость. А ведь помогать обещала! Помощница… Морда бесцеремонная.

— Спокойной ночи, — опять сказала яблочная кошка и не оглядываясь пошла к дому.

Бэтээр с Пулькой вместе сказали: «Ага», — и постояли еще немножко молча, глядя ей вслед.

— Знаешь, что, — наконец торжественно заявила Пулька. — Мне кажется, тетя Наташа согласится. Скоро. Может, уже даже завтра.

— И с чего это тебе так кажется? — заинтересовался Бэтээр.

— Женская интуиция, — важно объяснила Пулька. — Это тебе не понять, это для мужиков слишком сложно. Согласится, вот увидишь. Только тебе надо как-нибудь посмелее… понастойчивее как-нибудь. А то ты со своей нерешительностью сто лет будешь уговаривать, знаю я тебя… Лучше всего, если бы ты ее соблазнил. Тогда она, как честная женщина, просто обязана будет выйти за тебя замуж. Правильно?

— Пулька, откуда ты все это знаешь? — поразился Бэтээр. — Про соблазны и все такое… тебе еще не рано? Или это уже в школе проходят?

— В школе! — надменно фыркнула Пулька. — Бэтээр, ты все-таки совершенно дремучий. В школе проходят про размножение. А про любовь — это в художественной литературе. У нас дома, между прочим, очень неплохая библиотека, если ты помнишь. Зачем ты ее собирал, если даже классиков не читаешь? Если бы читал, то знал бы: как только соблазнят — так сразу женятся. Обязаны, как честные люди.

Она повернулась и пошла к дому стариков, на ходу пофыркивая и бормоча что-то по поводу необразованности всех мужиков вообще и его. Бэтээра, в частности. Бэтээр пошел за ней, с интересом прислушиваясь к ее бормотанью и тоже время от времени пофыркивая — от веселого удивления начитанностью своей маленькой сестры. Пороть солдатским ремнем он ее раздумал. И компьютер отбирать не будет. Пулька сказала, что тетя Наташа согласится выйти за него замуж, скоро, может быть, даже завтра. Нет, не будет он отбирать у Пульки компьютер. Наоборот, надо ей что-нибудь подарить.

— Пулька, — негромко окликнул он сестру. — Ты те штаны еще хочешь? Помнишь, ты весной говорила — короткие и с разрезами.

— Не хочу, — ответила она, не оглядываясь. — Мода прошлого сезона. Отстой.

— А чего же ты хочешь? — растерялся Бэтээр.

— Больше всего я хочу, чтобы ты на тете Наташе женился, — так же не оглядываясь сердито сказала она. — Идем скорей, бабушка Настя ждет.

Глава 8

Наталья никак не могла заснуть и по этому поводу очень нервничала. Да, именно по этому поводу, и не по какому другому. Завтра… то есть уже сегодня рано вставать, Любочка опять проснется в пять часов, а потом — по хозяйству возиться, а потом — опять народ пойдет, а потом — Анина мама юристов приведет… Очень колготной день будет, очень трудный. Обязательно нужно поспать хоть немножко.

Да что же это такое, в самом-то деле! Сроду она бессонницей не страдала. Страдала от недосыпу — это да, это у нее практически всю жизнь. В смысле — всю сознательную жизнь, с тех пор, как у нее появились Вера-Надя. А до этого, еще в той, бессознательной и в общем-то бессмысленной, жизни был спорт, жесткий режим, тренировки под наблюдением врача, кормежка под наблюдением врача, сон под наблюдением врача… Только работа и институт были не под наблюдением врача.

— Учись, я не против, — говорил врач недовольно. — Все равно какие-никакие корочки пригодятся потом… А детский сад тебе зачем? Вот дурь-то! Зарплата — слезы, времени отнимают прорву, перспектив никаких. На спорт надо ставку делать. С твоими данными давно уже можно было бы выйти на другой уровень… На мировой уровень, да. Если бы ты всерьез относилась к собственной судьбе…

— Толик, — убеждала его Наталья. — Я всерьез отношусь! Ну как ты не понимаешь? Спорт — это ведь только спорт, при чем здесь судьба? Ну, побегаю еще, постреляю… А потом? Для биатлона я уже сейчас тяжеловата, худеть мне трудно и… не хочется. А стендовая… Ну, чего там еще достигать? Всего, чего можно, я уже достигла, дальше мне не интересно. Смысла не вижу. А работа — это как раз судьба. Мне детский сад нравится, я всю жизнь там работать хочу. Чем не перспектива?

— Рассуждаешь, как старуха, — сердился Толик. — Еще о пенсии вспомни! С твоими данными к золоту надо стремиться! В чемпионы мира! И не меньше! У тебя что, вообще никакого честолюбия?

— Ну, почему это никакого? — неосторожно сказала она. — Может быть, я когда-нибудь заведующей в нашем садике стану.

На самом деле она и заведующей становиться не собиралась, ей и так ее работа нравилась. Очень. А Толик взбесился.

— Я тебя заставлю делать то, что надо! — орал он. — Я тебя переломлю! Я тебя на веревке в чемпионы вытащу! Ты у меня рысью за медалью побежишь!

Раньше она даже не догадывалась, что он умеет так орать. Так багроветь, выпучив глаза, топать ногами и брызгать слюной. И было бы из-за чего… Очень хотелось тоже разораться как следует, но Наталья сдержалась, все-таки опыт работы в детском саду уже тогда давал себя знать.

— Ты почему на меня кричишь? — спросила она строго, но совершенно спокойно. — Кричать нельзя, это нехорошо.

Он замолчал, все еще тараща глаза и шлепая губами, потом шагнул к ней, больно схватил за плечи и прошипел в лицо:

— Ты будешь делать, что я скажу… Никакого детского сада… Никакой работы… Завтра уволишься.

— Почему я должна делать, что ты скажешь? — опять очень спокойно спросила Наталья. — Ведь я же тебе не запрещаю ходить на работу… И вообще не диктую, что делать и как жить.

— Что? — удивился он. — Ты мне запрещать будешь? Диктовать? Чтобы мне какая-то баба диктовала?!

Он даже засмеялся, и поэтому последующее явилось для Натальи полной неожиданностью. Он сильно толкнул ее, и она упала — не опасно, поперек разложенного дивана, ни обо что не ушиблась, даже, кажется, и не испугалась. Только сразу почему-то отключилась. Врачи «скорой» думали, что она потеряла сознание, и Толик тоже так думал, потому «скорую» и вызвал. А она просто заснула. Закрыла глаза — и заснула. За одну секунду. Ее пытались привести в чувство, но она просыпаться не хотела. Так и проспала сутки с температурой под сорок, а потом — еще неделю с перерывами, с уже не очень высокой температурой, а потом совсем проснулась, сильно похудевшая и слабая, потребовала закрыть больничный и стала собираться на работу. Толик не запрещал, смотрел настороженно и вроде даже тревожно, попытался что-то объяснить: он не нарочно, он не хотел, он не думал, что так получится…В общем, наверное, это он так извинялся. Ну и хорошо. Раз осознает — значит, можно простить. Она и простила.

Это была ее первая ошибка. Или первой ошибкой было то, что она вообще вышла за него замуж? Что теперь об этом думать… Да и кто в восемнадцать лет не делает подобных ошибок? Еще и серьезнее ошибки делают, и не только в восемнадцать. Выходят за кого попало, а потом терпят что попало всю жизнь. Она хоть не всю жизнь терпела…

Потом Толик еще несколько раз пытался вернуться к теме спортивной карьеры. Уже без криков, очень осторожно, аргументы приводил. Весомые. Например, квартира. Ну, кто бы дал девятнадцатилетней девчонке двухкомнатную квартиру, если бы она не стала мастером спорта и гордостью области? Никто бы не дал. А вот если она станет чемпионом… Пусть даже не чемпионом мира, а хотя бы России… Вот где возможности открываются! Все будет, все! И новая квартира, и машина, и деньги, и тренерская работа в перспективе, и заграница, и еще черт знает, какие возможности! На дворе был девяносто первый, возможностей не было вообще никаких, и Наталья ясно видела, что дальше будет, мягко говоря, не лучше. Толик этого не видел. Он был совершенно уверен, что стоит ей выйти в чемпионы — и тут же им обломится большой и жирный кусок, которого хватит на всю оставшуюся жизнь. Сам он добывать большой и жирный кусок как-то не очень стремился. Спортивный врач — хорошая работа. Спокойная. Без ночных дежурств, срочных вызовов и многочасовых стояний за операционным столом. А зарплата… Ну, что зарплата, все-таки не хуже, чем у других. И зачем думать о его зарплате, если Наталья может выйти в чемпионы — и все, и будут они оба кататься, как сыр в масле, не вспоминая, какого числа должны выдавать эту позорную зарплату…

А потом числа, по которым должны выдавать эту позорную зарплату, вообще исчезли. Даже этой позорной зарплаты они не видели месяцами. Толик работу бросил — какой смысл в работе без зарплаты? Наталья детский сад бросить не могла, это уже был ее дом, ее семья, ее дети. Как все это можно бросить? Тем более что и так половина воспитателей и нянечек уволились, кое-кто пошел на рынок торговать, кое-кто — в няни к детям богатеньких буратино. Наталья тоже няней подрабатывала, по выходным и по вечерам после работы. Все равно жили впроголодь. Если бы не мамин огород в деревне, так и голодали бы, наверное. Бабушка Толика тоже огородом помогала, только ведь на двух огородах так пахать надо было… Ни Натальиной маме, ни бабушке Толика это было уже не под силу. А Толик в земле пачкаться не собирался — не мужская эта работа. Вот Наталье самой и приходилось разрываться между несколькими работами. Ничего, она всегда сильная была. Спорт все-таки кое-что дает в этом отношении, что ни говори… Тогда они с бабушкой Толика и подружились по-настоящему, раньше-то бабушка не очень стремилась поддерживать родственные отношения, годами ни сына, ни невестки, ни внука не видела. Она-то сына и внука вырастила, выкормила, выучила, всю жизнь жилы рвала, чтобы в люди вывести, а они и с днем рождения ее ни разу не поздравили. И в какие же это люди она их вывела? Ну, сама и виновата. Повинилась в свое время, поплакала, помолилась, поболела сердцем — да и решила, что раз уж она им чужая, так и они ей тоже пусть чужие будут. Так этого и держалась, так и о Наталье думала. А в лихое время с помощью сунулась, вот так. Сын с невесткой не поняли, решили, что это к ним мать за помощью обращается. Удивились: какой огород? У них не такое положение, они большие люди, при всем честном народе на материном убогом огороде копаться не могут. Ты, мать, людей найми, сейчас за бутылку тебе и вспашут, и посеют…Вот на бутылку дать можем, даже на две. Не хватит расплатиться — еще приходи, мы всегда поможем, чем можем, не чужие все-таки…Отец Толика, большой человек, бывший инструктор бывшего райкома бывшей партии, тяжелые времена встретил с кой-какими подкожными накоплениями, и сейчас они с женой эти накопления аккуратно проедали, горячо веря, что очень скоро все вернется — и партия, и райком, и должность, и спецпайки, и спецполиклиника, и спецмагазин, где колбаса аж трех сортов, а шоколадные конфеты — аж четырех… Бабушка повздыхала, жалостливо глядя на сына и невестку, покачала головой, сказала: «Вот ведь тараканы безмозглые», — и пошла к жене внука. Наталья сначала тоже решила, что бабушка у нее помощи просит, а не свою предлагает, но не стала советовать людей нанимать за бутылку, утрамбовала до предела свое и так спрессованное рабочее расписание и впряглась в прополку—поливку еще и на бабушкином огороде. Да если бы не эти два огорода, мамин и бабушкин, не выжили бы они, наверное. Толик так и не искал работу — зачем за копейки ломаться? Пить стал часто, сильно напивался иногда. Стресс снимал. А ей как было снимать стресс, когда она обнаруживала, что деньги, приготовленные на коммунальные платежи, исчезли из ящика стола? Она попробовала с ним поговорить — он устроил дикий скандал. Вспомнил ту золотую медаль, которую она не захотела заработать. Ведь как сыр в масле сейчас катались бы! Из-за нее все, все из-за нее, и нищета эта беспросветная, и безнадежность, и безработица… И пьет он из-за нее, всю жизнь она ему загубила…

— Да выгони ты его, — сердито говорила бабушка. — Выгони, пока не поздно. Ведь раз пить начал — так и душу тебе всю выпьет, как паук ядовитый.

— Бабушка! — ужасалась Наталья. — Как это — выгнать?! Он же пропадет совсем! И как ты можешь так о своем внуке?.. Разве ты его совсем не любишь?

— Это ты мне внучка. И помощница, и нянька, и утешительница. Я тебя люблю. А он паук. Его дед и отец мне всю душу выпили. И он тебе выпьет. Выгони его.

Бабушка чего-то не договаривала, было что-то в жизни ее семьи такое, о чем она даже Наталье не рассказывала. Только однажды выдала старое охотничье ружье, несколько патронов, заряженных крупной солью, сказала:

— Всегда при себе держи. Патроны чтобы всегда в кармане были. Мне пригодилось — и тебе пригодится. А лучше выгони ты его, пока не поздно.

Наталья Толика не выгнала. Это была следующая ее ошибка. Даже работы ему какие-то находила через родителей своих детей. На каждой из найденных работ Толик держался месяца два, а потом или сам увольнялся, или его увольняли, потому что он срывался в запой.

— Наталька, выгони его, — сердито настаивала бабушка. — Не доводи дело до стрельбы. И не вздумай рожать от него! Выгони его, найди себе нормального, жизнь-то проходит…Ой, чую, пригодится тебе мое ружье…

Когда появились Вера-Надя, ружье и пригодилось. И когда Толик приходил сюда требовать, чтобы она за половину квартиры деньги отдала, — ружье тоже пригодилось. Бабушка сунула стволы внуку в живот и спокойно сказала:

— Жить хочешь, паук ядовитый? Чтоб к завтраму в Наталькиной хате духу твоего не было. Смотри, я проверю, чтоб чего-нибудь не своего не прихватил. Дедову судьбу помнишь? Ну, вот и беги бегом, а то и тебе того же достанется. Беги, беги, поторапливайся. Ты меня знаешь, я попусту сроду не грозилась.

Толик бабушку, наверное, знал, потому что побежал от ее дома бегом, причем молча, что при его словоохотливости в пьяном виде было делом и вовсе невероятным.

— Чего это он испугался? — удивилась Наталья, осторожно отбирая у бабушки ружье и вынимая патроны. — Ведь на самом деле ты все равно не выстрелила бы, правильно? В родного внука!

— Да он ведь не только мой внук, — сухо откликнулась бабушка. — Он и дедов внук тоже. И отцовский сын. Вот ведь крапивное семя… Думала, хоть в третьем колене кто путевый народится… Говорила ведь: гони его, ищи нормального, детей нормальных рожай! Ладно, хоть сестрины девки тебе остались. Отец-то у них не паук ядовитый? А если и паук — наплевать. Девки такие будут, какими ты их вырастишь, в них отцовское паучество с кровью не переходит. А с парнями беда, тут хоть наизнанку вывернись, а все одно будет в папаню. Либо в деда. Вот ведь крапивное семя… Хорошо хоть этот девок убить не успел.

— Бабушка! — Наталья даже возмутилась. Толик, конечно, не подарок, но предположить, даже сгоряча, что он может такое… — Бабушка, что ты говоришь такое?! Как это — убить?!

— А вот так, — спокойно ответила бабушка. — Вот так вот и убить… Как его дед доченьку мою убил по пьянке. Плакала она, вишь ты, громко, песни петь ему мешала. И как отец его, сынок мой родимый, дочку свою убил. Нечаянно, мол, уронил, а она и умерла. Это дело замяли как-то, он уже тогда в райкоме ихнем партейном работал, так что и не разбирался никто. И Лидка его хай не подымала. И что за баба? Не могу я этого понять. Либо за мужа так держалась? Муж-то при должности… Нет, хоть как суди, а не могу я этого понять. Смерть ребенка простить — как это? Если даже и нечаянно… Хотя я думаю, что тоже по пьянке. Крапивное семя. И вот ведь что: сынов-то они не трогали, даже по пьянке. А с дочками вон как… А с Лидки — как с гуся вода. Я-то своего чуть до смерти не расстреляла. Заряжала — и стреляла, заряжала — и стреляла… Он уж и дергаться перестал, а я все стреляла и стреляла, пока соседи ружье не отобрали. Долго жалела, что до смерти не застрелила. У нас патроны только с солью были, так что убить-то не убьешь… Но я ему и в морду попала, и в шею, и в живот… В самые больные места. Он от боли свалился-то, для жизни там не опасно было. Может, и хорошо, что до смерти не расстреляла, а то меня судили бы, а не его, паука ядовитого… Наталька, ищи нормального мужика. Главное — чтобы непьющий был. И от работы не бегал. И вот что я тебе скажу: смотри, есть у него сестра или нет. И у отца его чтобы тоже сестры были, хоть бы одна сестра. А лучше бы всего — вызнать, есть у деда сестра или нет. У отцова отца, а не у материного. Поняла меня?

Наталья тогда одно поняла: бабушка так и не отошла от давнего потрясения, так и не забыла своего горя, так и не изжила свою ненависть. И все эти рассуждения на тему «нормальный мужик только тот, у которого сестра жива» ее печалили и тревожили, потому что очень похожи были на какой-то психический сдвиг, а она не хотела думать, что у бабушки сдвиг, она бабушку любила. И очень жалела — Анастасия Сергеевна ей потом много чего порассказывала о жизни бабушки. Ох, и жизнь была, любой с ума сойдет. А бабушка с ума все-таки не сошла, у нее даже никаких странностей до последнего часа не было, если не считать странностью вот это самое убеждение: нормальный мужик только тот, у кого сестра жива. Некоторых, с живыми сестрами, бабушка несколько раз даже сватала Наталье. Не очень настойчиво, как бы между делом, но Наталья все равно сердилась. Зачем ей замуж? Была она замужем, и чем это кончилось? Хорошо хоть, правда, быстро кончилось, намучилась все-таки не так, как с другими бывает, — до сумасшедшей, лютой ненависти, до черной тоски, до смертельной усталости… Ну так и зачем ей замуж? Дети у нее есть, работа у нее есть, и даже деньги кой-какие капают, потому что отец Веры-Нади оказался не ядовитым пауком, а вполне нормальным мужиком, и каждый месяц присылал что-то вроде алиментов. Когда больше, когда меньше… В общем-то, всегда не слишком много, на содержание девочек этих денег ни в какую погоду не хватило бы. Но были еще деньги от сдачи ее квартиры — главная часть ее дохода. Все-таки какая удача, что в свое время Толик не стал прописываться в ее квартире, потому что мамина-папина квартира была куда больше, да еще и в престижном доме, да еще и в центре города. Не захотел он тогда терять возможность когда-нибудь в будущем получить такую роскошную жилплощадь, вот и не стал выписываться от родителей. Кто ж тогда догадывался о грядущей приватизации? После развода Наталья свою квартиру приватизировала, и теперь ее квартира приносит вполне приличный доход. И дом бабушка ей оставила. Так что и она не нищая, и очень даже не нищая, и нечего некоторым хвастаться своими миллионами. Конечно, она не так богата, как эти самые некоторые, но Любочку вполне смогла бы обеспечить всем необходимым совершенно самостоятельно, без всякой помощи этих самых некоторых. Но беда в том, что без помощи этих самых некоторых Любочку ей наверняка не отдадут. Корыстные интересы… Ах, чтоб вы пропали! Чтобы не заподозрили корыстные интересы, Любочку должен будет взять тот, у кого этих проклятых миллионов в сто раз больше, чем у Любочки. Нефтяной магнат какой-нибудь. Алюминиевый король… Как их там? Да, олигархи. И какой олигарх возьмет в свою семью одинокую Любовь? Зачем олигарху чужая Любочка, а главное — зачем Любочке какой-то чужой олигарх?

Да еще чтобы и семья полная… Кто это решил, что так называемая полная семья — это нормальная семья? Полная семья — это, как правило, узаконенный домашний террор мужчины и женское рабство. Кому и знать, как не ей. Да и за годы работы в детском саду она вот как нагляделась на эти полные семьи. Две полные семьи из трех — это не жизнь, а мука мученическая, которую бабы терпят ради детей. А дети в этой мученической муке вырастают уже покалеченные, думают, что так и надо жить, так и правильно, — и свои семьи будут потом лепить по образу и подобию родительских: мужья — терроризируют, жены — терпят. У нее было много детей, мамы которых развелись с мужьями или и вовсе замуж не выходили. Все эти мамы выгодно отличались от мам из полных семей. Даже внешне — молодые, нарядные, ухоженные. А главное — свободные. Они жили со спокойным чувством собственного достоинства, и дети у них росли такие же. А большинство замужних мам были замученными и запуганными, выглядели намного старше своего возраста, годами носили одно и то же, а к собственным детям ничего, кроме усталого раздражения, не испытывали, потому что видели в них продолжение мужа, склочного бездельника и тупого тирана. После развода такие женщины расцветали просто на глазах, молодели, хорошели, разворачивали плечи, поднимали головы, начинали улыбаться, и главное — оказывалось, что детей своих они любят горячо и радостно, потому что дети — это все, что им надо от жизни.

Нет, были, конечно, так называемые полные семьи, которые могли считаться нормальными. И даже удачными. И даже счастливыми. Это те семьи, где командовали женщины. Женщины умели командовать мудро и весело, не унижая близких и не впадая в ярость по любому поводу. Женщины в таких семьях были свободны и счастливы, и делали счастливыми всех окружающих.

Только таких семей было мало. По пальцам пересчитать…За все годы работы в детском саду она запомнила только три таких семьи. Да вот еще Анастасия Сергеевна со Степаном Михайловичем. Да еще семьи их сыновей. Ну, это понятно, сыновья у них золотые, какие еще сыновья могли вырасти в такой семье. И все. Больше она удачных — а тем более счастливых — так называемых полных семей не знает. Там, где командует мужик, — концлагерь и маразм. Так что ничего удивительного в том, что она стала феминисткой. Даже если не брать во внимание пример ее собственной жизни, вокруг такая прорва примеров…Прямо рядом. Хоть бы вот Вера-Надя, которые не нужны родному отцу, потому что не сыновья, а дочери. Или Любочка, ребенок из так называемой полной семьи…Чтоб же этот подонок в аду горел вечно. И на балконе в мороз ночевал. И падал с лестницы мордой в битое стекло. Без опохмелки. Гадина. Полная семья!.. Идиоты.

Но Полинин брат прав — Любочку охотнее отдадут в полную семью. Благополучную и богатую. Ой, что делать-то? Ведь наверняка есть уже такая семья, и наверняка такая семья готова взять Любочку прямо хоть завтра, а если такая семья из этих, из шустрых, — так никто и смотреть не будет, из каких таких интересов берут ребенка без единого родственника, но с несколькими миллионами. Наверное, и правда ей самой придется замуж выходить. За Полининого брата. Но фиктивного брака он не хочет. А она не хочет фактического брака. Нет, не хочет, не хочет, не хочет! «Как будто тебя кто-нибудь спрашивает», — вдруг услышала она совершенно явственно, будто он над ухом шепнул. Не спрашивает, вот именно. Ярко выраженный тиран и деспот. Танк, прущий напролом. Бэтээр. Покомандуешь таким, как же… И что это за семья будет? Она — феминистка, он — домашний террорист!

Хотя Полина у него выросла совершенно нормальная, не похоже, что ее хоть как-нибудь угнетали. Скорее — наоборот…Ну, так это сестра все-таки, с сестрами мужики гораздо более терпимы, чем с женами…

Бабушке Бэтээр понравился бы. И не пьющий, и от работы не бегает, и живая сестра при нем. Очень, очень живая сестра. К тому же, он сам ее вырастил. Такие живые, бесстрашные, уверенные в себе девочки вырастают только при полном отсутствии даже намека на какое-нибудь угнетение. Еще не известно, как бы он относился к дочери… «Ты мне полдюжины детей нарожаешь…» И руки за спиной скрутил. И смеялся. И облизывал ее лицо! Господи помилуй, какой разврат, какой разврат!.. Последний раз она целовалась больше десяти лет назад, с Толиком, конечно. Ничего хорошего. Но она терпела, потому что муж все-таки. Да и трезвый он в тот момент был. А лет пять назад за ней стал усиленно ухаживать овдовевший папа одного из ее детей. Очень все благопристойно — цветы, конфеты, кино по субботам. Осторожные разговоры о том, что его ребенку нужна мать, а ее девочкам — твердая мужская рука. Ага, как же. Мужик-то был, кажется, нормальный, но твердая мужская рука Наталью сразу насторожила, поэтому до поцелуев дело не дошло, она его усиленные ухаживания постепенно дезактивировала как бы нечаянными, но постоянными упоминаниями о своем махровом феминизме. Мужик поверил, стал задумываться, в конце концов испугался и отстал. Полининому брату она тоже о своем феминизме рассказала. И что? И ничего. О большой семье он мечтает. Давно, уже три дня. И прямо так и заявляет: Полине нужна женская забота, Вере-Наде — твердая мужская рука, Любочке — полная семья, а ему — полдюжины детей. И в отличие от того овдовевшего папы, Полинин брат не осторожничает, долгих разговоров не разговаривает, ее вообще не слушает, прет напролом. Вот уж правда Бэтээр, не зря его так все зовут. Такой муж — это катастрофа, вот что это такое.

— Нет, не хочу, — шепотом сказала Наталья, сердито глядя в темноту. — Нам никаких мужиков в доме не надо.

«Перестань болтать, мешаешь», — очень явственно сказал у нее над ухом голос Полининого брата.

«На вашем месте я бы согласилась, не задумываясь», — так же явственно добавил голос Полины.

Наталья неожиданно для себя развеселилась, даже беззвучно засмеялась, представив эту парочку. Все-таки оба они страшно забавные. Пулька и Бэтээр! Более подходящих им имен придумать просто невозможно. Наступление по всему фронту… Противник вооружен и очень опасен…Но мы не будем выкидывать белый флаг. Зачем выкидывать хорошую вещь, которая еще может пригодиться?

Потихоньку смеясь, Наталья наконец-то уснула. И тут же ей приснился большой белый флаг, просто огромный белый шелковый флаг, из которого Вера-Надя выкраивали свадебное платье для нее. А Полина старательно измеряла ее объемы розовой пластмассовой линейкой и говорила Вере-Наде: «Ужас! Вот в этом месте — пять линеек! Так никакого белого флага не хватит!» А Наталья безуспешно вспоминала, какой длины эта линейка. Если двадцать сантиметров — тогда никакой не ужас, вполне даже ничего. А если двадцать пять или, еще хуже, тридцать, — тогда да, тогда никакого флага не хватит.

И когда в пять часов она привычно, хоть на этот раз и неохотно, проснулась, то прежде всего подумала, что надо эту розовую линейку найти и посмотреть, сколько же там на самом деле сантиметров. Кажется, все-таки двадцать. Пять линеек — это метр. Нормально, еще и похудела на пару сантиметров…А потом она вспомнила, что все это было во сне, и опять подивилась Полининому невиданному дару убеждения. Приснилась, что-то сказала, — а Наталья наяву вполне всерьез ее слова обдумывает! А потом она вспомнила весь сон, и свои мысли перед сном, и неприличное поведение Полининого брата, которое и вызвало эти мысли, и известие о Любочкином наследстве, которое и спровоцировало неприличное поведение Полининого брата…В общем, все по второму кругу. Как же она устала…

А Любочка почему не просыпается? Наталья приподнялась на локте, в полутьме тревожно всматриваясь в крошечную фигурку, калачиком свернувшуюся на соседней кровати. Любочка, наверное, услышала ее осторожное шевеление, мгновенно проснулась, распахнула глаза, настороженно уставилась перед собой, не делая ни малейшего движения. Наконец повернула лицо к Наталье и тихо спросила ясным, совсем не сонным голосом:

— Тетя Наташа, а где Бэтээр?

— Он у бабушки Насти, — так же тихо ответила Наталья. — Спит в твоей желтой комнате. Его будить не надо…Ну, пойдешь ко мне под бочок?

— А Жулька его охраняет?

— Нет, Жулька сегодня нас охраняет. Зачем Бэтээра охранять? Он вон какой большой, сильный и смелый. Он сам кого хочешь охранить сможет.

Наталья поймала себя на том, что говорит почти Полиниными словами и с почти Полининой интонацией, и опять подивилась про себя: надо же, какой дар убеждения у девочки…Или это она, Наталья, сама так думает?

— Если бы Бэтээр спал здесь, Жулька сразу всех могла бы охранять, — рассудительно сказала Любочка. — А так ей разорваться, что ли? Надо всем в одном доме жить. А то кто где…Разве можно? Вы спите, тетя Наташа, я вставать не буду. Я спать буду. Мне сон снился. Как Бэтээр мне кошку принес. Может, еще приснится. Тогда я спрошу, как ее зовут…

Любочка закрыла глаза и тут же уснула. Наталья еще несколько минут лежала, ожидая, не проснется ли она опять. Нет, похоже, скоро не проснется. В последние дни Любочка стала заметно спокойнее, уже не пряталась без конца в темных углах да в лопухах, не плакала во сне и не прятала куски хлеба под подушкой — про запас, вдруг завтра есть будет совсем нечего. И сны ей снятся спокойные, про Бэтээра и про кошку. И уже не вскакивает она в пять утра в страхе. Хотя проблемой охраны, похоже, все-таки до сих пор озабочена. В том числе — проблемой охраны и Бэтээра. Подумать только, что ребенок заявляет: в одном доме надо жить! Это Бэтээр ее подучил, или устами младенца глаголет истина?

Наталья задремала, успокоено поняв, что Любочка теперь часов до семи не проснется, зачем ей просыпаться, когда снятся такие хорошие сны…Наталье тоже какой-то сон снился. Надо бы досмотреть, все-таки интересно, сколько сантиметров в той розовой пластмассовой линейке. Неужели двадцать пять? Тогда лучше не досматривать тот сон, лучше пусть приснится что-нибудь другое.

Вот и накаркала. Ей приснилось другое, совсем другое…Кошмар. В смысле — ужас какой-то. В смысле — нельзя таких снов смотреть. Лучше бы ей приснилась розовая пластмассовая линейка, в которой все тридцать сантиметров. Да хоть даже и тридцать пять! Она и так знает, что на топ-модель не похожа даже с расстояния в пять километров. Ну и что? При ее росте пятидесятый размер — это не повод для переживаний. К тому же, проснувшись, она могла бы найти ту линейку в столе у Веры-Нади — она даже помнит, где эта линейка лежит, — и убедиться, что в ней всего двадцать сантиметров. Но ей приснилось совсем другое! Если снами командует подсознание, то что же такое в ее подсознании творится? От своего подсознания она никак не ожидала такого… такой… порнографии, да. Вот так это называется. Кошмар. Ужас.

Наталья открыла глаза и осторожно глянула на Любочкину кроватку. Похоже, Любочка давно уже встала — ее кроватка аккуратно застелена, обычно так заправляют покрывало под все углы Вера-Надя после того, как все просыпаются, умываются, одеваются и собираются завтракать. Это до скольких же она сегодня спала? Мама дорогая, восьмой час! Со стыда сгореть! И ведь никто не разбудил! В доме тишина, за домом тишина…Нет, за домом кой-какие звуки присутствуют, но какие-то невнятные, совершенно не похожие на обычный утренний шум и гам детей, грохот посуды, стук ножа, треск масла на сковородке, свист закипающего чайника и всего остального. Что случилось-то? Куда все подевались? Вообще-то сейчас бояться уже нечего, наверное…А все равно как-то тревожно.

Наталья встала, не одеваясь, торопливо прошлепала к окну, выглянула в форточку, на всякий случай прикрываясь занавеской. Вот они все, никуда не делись. Ходят на цыпочках вокруг уже почти накрытого к завтраку стола, бесшумно плавают, как рыбы в аквариуме, беззвучно разевают рты, объясняясь исключительно при помощи мимики, таскают в плавниках всякие чашки-ложки, сахарницы-масленки…Полина уронила брату на ногу разделочную доску, тот вытаращил глаза, поджал ногу, беззвучно, но очень понятно проартикулировал: «Пулька, я тебя выпорю», — и свирепо грозит сестре кулаком. Опуская ногу, наступил на что-то хрусткое…

а, яичная скорлупа!.. — замер, испуганно косясь на дом и на Полину попеременно, — и теперь уже Полина беззвучно и тоже очень понятно артикулирует: «Тише ты! Разбудишь!» Вера-Надя одновременно наклонились за упавшим полотенцем, столкнулись лбами, выпрямились, обе держа полотенце, одновременно потянули его каждая в свою сторону, одновременно выпустили, полотенце опять упало, они опять наклонились за ним — и опять столкнулись лбами. Выпрямились, так и не подняв полотенце, и беззвучно захохотали, глядя друг на друга. И Любочка, сидящая на шее Бэтээра, беззвучно захохотала, зажимая рот обеими ладошками. И Наталья засмеялась. Действительно, цирк. Что это они тут за пантомиму показывают?

Бэтээр быстро оглянулся, засиял, как красно солнышко, и громко пропел придурковатым голосом:

— Доброе у-у-утро, тетя Наташа! Как спалось? Что во сне снилось?

Как ни в чем не бывало! Ни стыда, ни совести у человека! И это после того, что она видела во сне! Детей бы постеснялся!

Наталья шарахнулась от окна, больно ударилась бедром о спинку кровати — и пришла в себя. Что это она, в самом-то деле? При чем тут ее сон? Он-то ее сна не видел, так что почему бы ему и не вести себя, как ни в чем не бывало? Нет, все равно ни стыда, ни совести…Наяву вчера в розовых кустах он тоже вел себя не намного лучше, чем во сне. А утром — как ни в чем не бывало!

Прислушиваясь к внезапно возникшему шуму, звону и многоголосому хохоту за окном, она взялась было за нарядное летнее платьице, но тут же передумала и торопливо влезла в свой заслуженный полосатый халат. С какой стати наряжаться с утра пораньше? Еще чего! Много чести…Она не собирается производить впечатление на…Ни на кого она не собирается производить впечатление. Разве только на юристов, которых привезет сегодня мама Анны. Вот перед их приходом и переоденется.

В комнату заглянула Надя, весело затараторила:

— Тетя Наташа, это дядя Тимур сказал, чтобы мы вас не будили. Дядя Тимур сказал, что вчера он вас допоздна задержал, так что сегодня вы пусть как следует выспитесь. Вы выспались тетя Наташа? Пойдемте завтракать, мы уже все сами приготовили, а дядя Тимур колбасу на прутиках зажарил, на костре. Мы сами хотели, но дядя Тимур сказал, что это не женское дело. Представляете? Вот смешной!

— Ага, — проворчала Наталья, безуспешно пытаясь хоть сколько-нибудь пригладить щеткой растрепанную копну волос. — Не женское дело, как же… Такая сложная работа! А женское дело — это картошку чистить и посуду мыть, правильно?

— А вот и нет! — еще веселее затараторила Надя. — Это тоже не женское дело! Дядя Тимур сказал, что женское дело — это поливать колбасу кетчупом, есть и хвалить того, кто ее пожарил! А посуду мыть — это тяжелая мужская работа! И ответственная! Потому что женщины обязательно что-нибудь уронят и разобьют! Вот смешной, да?

— Смешной, — сухо согласилась Наталья, плюнув на глупую затею причесаться с утра пораньше и повязывая голову белой косынкой. — Очень смешной, да…Правда, я его шутки не всегда понимаю…

Вера сунула нос со двора в форточку, нетерпеливо закричала:

— Ну, где вы все там? Дядя Тимур говорит, что колбасный шашлык вкусный, пока горячий!

Веру от окна отодвинула Полина, тоже сунула свой курносый нос в форточку, важно сказала:

— Не обращайте внимание, тетя Наташа. Собирайтесь спокойно. Сколько надо, столько и подождем.

— Иди, Надя, я сейчас, — хмуро буркнула Наталья. — Мне еще умыться надо и вообще…

Вообще-то ей надо было в туалет, а идти туда — мимо стола за домом, мимо всей честной компании с дядей Тимуром во главе. Или обходить дом с другой стороны, продираясь сквозь заросли сирени и гигантскую крапиву, которую давно пора вырубить, да все руки не доходили. Дядя Тимур, дядя Тимур! Одни неприятности от этого дяди Тимура… Это же не крапива, это же клубок ядовитых змей! Она предусмотрительно надела бабушкину кофту с длинными рукавами, но на обратном пути змейская крапива ее все равно пару раз достала. Ноги — ладно, а вот что на щеке россыпь волдырей — это обидно, это все сразу заметят.

Может быть, все и заметили, но высказался только Полинин брат.

— Ой, что это? — тревожно спросил он и потянулся к ее ноге, когда она проходила мимо него к своему месту за столом. Поднял глаза, увидел ее щеку и еще больше затревожился: — Ой, и на лице! Прямо под глазом! Что это такое?

— Аллергия, — равнодушно сказала Наталья, торопливо огибая его протянутую руку. — Это не заразно. И вообще пустяки, скоро пройдет.

Вера-Надя переглянулись, одинаково шевельнув бровями: что, крапивных ожогов они не видели, что ли? Но промолчали. Раз уж тетя Наташа говорит, что аллергия, — пусть считается, что аллергия. Полина, наливая Наталье чай, наклонилась и близко заглянула в лицо, озабоченно шепнув на ухо: «Правда, что ли?» Наталья отрицательно качнула головой, и Полина успокоилась. Любочка, сидящая на коленях у Полининого брата, внимательно посмотрела на Наталью, понимающе и снисходительно улыбнулась и уткнулась в чашку. Только Полинин брат все никак не мог угомониться:

— Как это — пустяки? — вполне всерьез возмутился он. — Как это — пройдет? Ничего само не проходит! К врачу надо немедленно! Что за легкомыслие такое! Аллергия — это может быть очень опасно, я знаю, у Костиной матери аллергия на шерсть, так она однажды чуть не задохнулась…А на что аллергия-то?

— На врачей, — злобно сказала Наталья. — И на глупость…И на нарушение режима…И на…

Она чуть не ляпнула «и на непристойные сны», но вовремя замолчала и принялась свирепо вгрызаться в кусок колбасного шашлыка, чувствуя, как огнем заполыхало лицо. Вот черт, наверное, на красной щеке крапивный ожог еще заметнее.

— Это на нервной почве, — вдруг авторитетно заявила Любочка и тяжело вздохнула. — Все болезни от нервов. Тетя Наташа всю ночь не спала, я слышала. А когда я совсем проснулась, она спала, но ей черт снился. Она сама спала, а сама говорила: черт, отпусти меня сейчас же.

Все как по команде с изумлением уставились сначала на Любочку, а потом — на Наталью. Наталья чуть колбасным шашлыком не подавилась, закашлялась, торопливо хлебнула остывшего чаю и принялась вытирать выступившие на глазах слезы кухонным полотенцем. Неужели правда говорила? Кошмар. А Любочка, значит, слышала. Караул. Что еще слышала Любочка? Ужас…

— Ну и как, отпустил? — вдруг с интересом спросил Полинин брат при общем настороженном молчании.

— Что? — Наталья отдышалась, бросила скомканное полотенце на стол и посмотрела на него.

И увидела его довольную физиономию. Дово-о-ольную физиономию, по которой бродила хитрая ухмылка. Ухмылка была не явная, бродила где-то внутри, и только иногда то из глаз выглядывала, то край рта цепляла…

— Черт этот послушался? Отпустил?

Ухмылка тут же аукнула в его голосе.

— А…Конечно, — холодно сказала Наталья. Терпение, терпение и еще раз терпение. Глубокий вдох, медленный выдох… — Конечно, отпустил, куда ж ему деваться. Я его пристрелила.

— Как вы могли? — вскричал Полинин брат с негодованием. Ухмылка нырнула в это негодование и выдувала на поверхность пузыри, которые при каждом слове лопались с потайным хихиканьем. — Как это негуманно! Боже мой, бедный черт! Он, можно сказать, со всей душой — а тут мастер спорта! С ружьем! Нашел, кому сниться…Глупый черт, как же он так неосмотрительно…Да и вы тоже хороши. Чуть что — сразу стрелять! Разве так можно? А вдруг он больше не приснится?

Вера-Надя посмеивались, поглядывая на Полининого брата и под шумок уминая по четвертому прутику колбасного шашлыка, Полина задумчиво кусала губы и глядела на брата неодобрительно, Любочка не обращала внимания на его трепотню, увлеченная клубничным вареньем. Наталья сердилась.

— Для него же лучше, если не приснится. Я лучше розовую линейку во сне буду видеть, чем всяких…чертей. Даже если в ней все тридцать сантиметров.

Она с удовольствием отметила, что ухмылка Полининого брата исчезла, уступив место искреннему непониманию. То-то. Сейчас он будет понимать еще меньше.

— Девочки, вы не помните, сколько сантиметров в розовой пластмассовой линейке?

— Девятнадцать, — сказала Вера.

— С половиной, — добавила Надя. — Было двадцать, но там уголок откололся. Мы ее обрезали, чтобы ровная была. А то с отколотым неудобно.

— Молодцы, — похвалила девочек Наталья. — Значит, пять линеек — это даже меньше метра. Пусть эта линейка мне каждую ночь снится. Потому что не зря же я подозревала, что давно следовало хоть немножко пополнеть, правильно?

Девочки одобрительно угукнули хором, а Любочка еще и уточнила:

— Хотя бы на пол линейки. Да?

На лице Полининого брата читалась напряженная, но совершенно безрезультатная работа мысли. Наталья успокоилась и сразу развеселилась. Сейчас его мысли предстоит еще одна непосильная работа.

— Что будем делать с моей аллергией? — строго обратилась она к Вере-Наде, машинально почесывая щеку.

— Рубить под корень, — вздохнув, сказала Вера.

— И голову мыть, — подумав, добавила Надя.

— И я, ладно? — оживилась Полина. — Я косу отрастить хочу.

— А что останется — бабушке Насте отнесем, она цыплятам скормит. Или кроликам, — деловито предложила Любочка.

— Но остатки придется самим через мясорубку, бабушке Насте уже тяжело ручку вертеть, — предупредила Наталья, тайком следя за выражением лица Полининого брата. Выражение его лица свидетельствовало о том, что мысль категорически отказалась от работы.

— А кухонный комбайн?! — вспомнила Полина. — Мы же кухонный комбайн привезли!

— Очень кстати, — обрадовалась Наталья. — Предусмотрительная девочка. Вырастет у тебя коса до пояса.

— А у меня? — нерешительно спросила Любочка, трогая рукой стриженую макушку.

— С кухонным-то комбайном — хоть до колен! — пообещала Наталья.

— Или до земли, — хором сказали Вера-Надя.

— Или еще больше, — подхватила Полина. — С кухонным комбайном — никаких проблем! Он за пять минут сто килограммов перемелет и ведро соку выжмет!

— Сто килограммов, наверное, еще не выросло, — с сомнением заметила Любочка.

Полинин брат сдался.

— Эй, — жалобно позвал он, с заметным трудом выходя из ступора. — Эй, кто-нибудь…О чем речь идет? Я ничего не понимаю.

— Чего ты не понимаешь? — подозрительно спросила Полина.

— Чего ты не понимаешь, Бэтээр? — мягко повторила Любочка. — Мы все тебе расскажем.

Ну вот, сейчас Полина или Любочка все испортят. Наталья с сожалением вздохнула. Не каждый день удается так поразвлекаться. Как нынче говорят?.. Весь кайф поломают, да. Начнут объяснять…

Но Полинин брат сам не дал испортить развлечение.

— При чем тут коса до земли? — растерянно говорил он. — Зачем ее в кухонном комбайне молоть? И сок выжимать? И какой сок из косы? Даже если сто килограммов… Но сто килограммов — таких кос не бывает… И зачем ее под корень рубить? Вон какие у Веры-Нади косы роскошные! Не надо их обрезать, жалко же… Или это от волос аллергия? Тогда я не знаю, что делать. К врачу надо обратиться, вот что. Я же сразу сказал!

— Бэтээр, ты о чем? — с оттенком раздражения перебила его Полина. — Я совершенно ничего не поняла. Особенно про сок из косы и про врача. Ты не заболел, нет? Или просто шутишь так?

— Бэтээр, ты заболел, да? — всполошилась Любочка и потрогала ладошкой его лоб. — Нет, не горячий…Бэтээр, ты не болей, пожалуйста, а то что мы без тебя делать будем? У нас резиновый плащ большой, только на тебя как раз, а остальные утонут, даже тетя Наташа. Ведь невозможно работать, если по земле волочится, правильно?

Полинин брат дико посмотрел на всех, сказал: «Правильно», — и опять впал в ступор. Минутку Наталья с наслаждением любовалась этой картиной, потом сжалилась не так над ним, как над Полиной, которую очевидная мужицкая тупость брата расстраивала и злила, и объяснила на доступном мужику уровне:

— Аллергия у меня от крапивы, крапива у нас с той стороны дома, мы ее вырубим, перемелем в кухонном комбайне, выжмем сок, соком все вымоем головы, от крапивного сока волосы хорошо растут… Что еще? Остатки крапивы отдадим Анастасии Сергеевне, это живые витамины для цыплят и кроликов. Все.

— А! — Полинин брат оживел и заметно обрадовался. — Я понял! Крапиву буду рубить я. Это не женское дело.

— Любочка это и мела в виду, когда говорила о резиновом плаще вашего размера, — согласилась Наталья. — Если вы поможете, мы будем очень благодарны. Но перчаток вашего размера у нас нет, а с голыми руками на крапиву… Не знаю, я бы не решилась.

Полинин брат внимательно посмотрел на свои ладони, пожал плечами и самонадеянно заявил:

— Да такую шкуру никакая крапива не прокусит.

Любочка тоже внимательно посмотрела на его ладони, поцарапала их ногтем, согласно кивнула, но все-таки озабоченно спросила:

— А с другой стороны? Там мозолей нет.

Полинин брат заулыбался, чмокнул Любочку в макушку и легкомысленно ответил:

— А другую сторону я крапиве подставлять не буду. Завтрак закончен? Тогда мужчины убирают со стола, греют воду и моют посуду, а женщины ищут резиновый плащ моего размера и острый топор, готовят кухонный комбайн и ведро для крапивного сока, а также мудро и чутко руководят мужчинами, при этом не путаясь у них под ногами.

Полина первой вскочила из-за стола, снисходительно сказала:

— Ладно, я тебе помогу.

Было очень заметно, что она страшно довольна братом, но пытается это скрыть, а он доволен тем, что она им довольна, и скрывать это даже не думает. Смешные.

Вера-Надя тоже вскочили, подхватили Любочку и умчались выполнять указания Полининого брата. Наталья осталась сидеть, попивая холодный чай и тем самым демонстративно игнорируя его указания. Полина задумчиво постояла со стопкой грязных тарелок в руках, потом поставила тарелки на стол и деловито приказала брату:

— Ну, ты тут сам разберись. Я пойду пока воду поставлю греть.

И тоже умчалась.

Наталья вздохнула, выплеснула свой холодный чай в траву, поднялась и принялась сама собирать посуду. И Полинин брат поднялся, пошел вокруг стола, по пути тоже прихватывая всякие вилки и ложки, дошел до нее, остановился за спиной и как бы между прочим спросил:

— Ну, так когда мы поженимся-то?

Она резко обернулась, задев его стопкой посуды, которую держала в руках, крышка от кастрюли от удара свалилась с верха стопки — прямо ему на ногу, и, кажется, на ту самую, недавно уже травмированную разделочной доской.

— Сговорились вы с Пулькой, что ли, — проворчал Полинин брат и знакомо поджал ногу. — Или ты так отвечаешь на мое предложение? Так ты лучше словами, словами… У меня еще неделя на уговоры, если ты так каждый раз отвечать будешь, я через неделю инвалидность заработаю…

— Тимур Романович, — совершенно неожиданно для себя сказала Наталья. — Так я на ваше предложение не отвечаю. На ваше предложение я смогу ответить только после встречи с юристами. И после разговора с мэрской замшей.

— С кем?!!

— С заместителем мэра, — нетерпеливо объяснила она. — Замша — мать одного из моих детей, она мне тоже с Любочкой помогает.

— А когда ты с ней поговоришь? — жадно спросил Полинин брат.

— После разговора с юристами.

— А с юристами когда?

— Они после обеда придут.

— А обед когда будет?

— После того, как крапиву вырубим.

— Тогда почему мне до сих пор не нашли этот чертов плащ? — закричал Полинин брат и с грохотом бросил собранные вилки и ложки на стол.

Глава 9

Крапива была действительно какая-то совершенно не человеческая. Конечно, старый прорезиненный плащ в стиле «родной дом рыбака» был ей не по зубам, но спортивные штаны она прожигала насквозь, да и ладони у Бэтээра оказались не такие мозолистые, как он хвастался. После первого же контакта с этой чертовой крапивой Бэтээр переоделся в джинсы, переобулся в болотные сапоги, которые нашлись у Степана Михайловича, сунул руки в заскорузлые от пятен масляной краски брезентовые рукавицы и к тому же напялил мотоциклетный шлем с чуть затемненным забралом. Шлем ему выдала яблочная кошка, оказывается, у нее и мотоцикл есть. На мотоцикле ездит, ишь ты! Дали бабам волю…

Увидев его в таком прикиде, Пулька покраснела, как вареный рак, сделала квадратные глаза и шепотом сказала: «Ужас!» Пульке было стыдно за брата. Наверное, в этих доспехах ни одной его лучшей стороны не видно. Бэтээр откинул забрало, сказал мужественным голосом:

— Не бойся, бэби, это я.

Вера-Надя захохотали, одинаково показали большие пальцы, хором крикнули:

— Класс!

Любочка тоже засмеялась, все еще тихо и неумело, но уже гораздо громче, чем раньше, с удовольствием оглядела его с ног до головы, неожиданно заявила:

— Бэтээр! Ты даже лучше, чем в кино!

Яблочная кошка, уловив его непонимание, объяснила с улыбкой:

— Любочка недавно фильм видела, там главный герой выглядел… э-э-э… примерно так же.

— Нет, Бэтээр лучше, — серьезно возразила Любочка. — И у того дядьки топора не было. И он крапиву не рубил, а просто так ходил туда-сюда… Бездельник настоящий.

— Все слышали? — строго спросил Бэтээр и посмотрел на Пульку. — Любочка знает, что говорит. В отличие от некоторых. А то: «Ужас!»

— Ладно, чего ты… Я ж ничего не говорю, — примирительно проворчала Полина. — Иди, работай. Оправдывай высокое мнение о тебе некоторых… кинозрителей.

Теперь засмеялась яблочная кошка — сильно, звонко, зажмурив честные круглые глаза и сверкая зубами. И ямка на шее между ключицами у нее смеялась. Бэтээр торопливо захлопнул забрало мотоциклетного шлема, чтобы никто не заметил, как он на нее пялится. Подумать только, замуж она, видите ли, не хочет! С такой ямкой на шее — и не хочет замуж! Куда мир катится?.. А Пулька молодец. Умненькая у него Пулька. Наверняка этот коэффициент интеллекта у нее выше всех не только в ее школе, а вообще во всех школах города. И соседних городов тоже. И почему ей разонравились те короткие штаны с разрезами? То есть это правильно, что разонравились, это тоже свидетельствует о ее интеллекте. Но если бы не разонравились — он бы их ей купил. А теперь думай и жди, что ей в следующий раз понравится. Может, еще чего похуже. Не поймешь их, этих женщин.

Бэтээр со свирепой одержимостью рубил под корень стоящую стеной крапиву, а сам думал: нет, этих женщин не поймешь. С какой стати яблочная кошка перед завтраком сюда полезла? Это раз. А во-вторых, как ей удалось вообще живой отсюда выбраться? Только коленом и щекой зацепилась. Он весь в доспехах, и то эта чертова крапива несколько раз пролезла к голой коже под рукав плаща и даже разок хлестнула по шее, оказавшейся на секунду открытой между воротником и шлемом. В кухонный комбайн ее, в кухонный комбайн, чтобы косы росли до земли и даже больше, а цыплята и кролики получали полноценное витаминизированное питание. Если он, конечно, все правильно понял.

Бэтээр вырубил последние стебли, с гордостью оглядел пустыню, сотворенную им на месте недавних джунглей, и пошел докладывать о проделанной работе за дом, туда, где последние полчаса неустанно жужжал кухонный комбайн.

Нет, не поймешь этих женщин. Вера-Надя голыми руками таскали срубленные им гигантские стебли с гигантскими листьями и складывали их в стоящее у стола корыто. Яблочная кошка голыми руками общипывала листья и раскладывала их в два эмалированных таза: в один — маленькие листья, в другой — большие. Пулька — голыми руками! — спокойно брала листья из таза и совала их в кухонный комбайн. Анастасия Сергеевна сидела у другого конца стола и голыми руками брала стебли без листьев сразу по несколько штук и резала их большим кухонным ножом на короткие ровные бревнышки. И даже Любочка совершенно безбоязненно голыми руками выбирала из травы крапивный мусор, насыпавшийся со стола, и бросала его в ведро, полное такого же мусора. Ни у кого никаких признаков никакой аллергии. Или срубленная крапива уже и не жжется вовсе?

На ходу стаскивая шлем и рукавицы, Бэтээр пошел к столу — показывать еще одну свою лучшую сторону. Производство крапивного сока и корма для цыплят — это тяжелая мужская работа, чего женщинам мучиться. Сейчас он все тут в два счета…

— Тимоша, ты рукавицы пока не скидывай, — сказала Анастасия Сергеевна, мельком глянув на него и голыми руками складывая новый пучок крапивных стеблей. — Ты еще вон тот сноп надвое разрежь. А то длинная, зараза, никакого стола на нее не хватит.

— Да вы-то все без рукавиц, — ворчливо заметил он. — Один я, как дурак, в рукавицах. Нарядили, как железного дровосека…

И ухватился за пучок очищенных от листьев стеблей. Ух, черт! Оказывается, она и срубленная жжется точно так же, как на корню…

— Вот ведь мужики, — с досадой буркнула Анастасия Сергеевна, голыми руками отбирая у него крапиву. — Нет бы послушать, что им говорят. Это ты без рукавиц как дурак, Тимоша, а в рукавицах-то был бы как умный… Эту заразу умеючи брать надо, а ты против шерсти! Вон, смотри, как мальки с ней ловко: пригладят — и за хвост…

Вера-Надя, с сочувствием поглядывая на Бэтээра, показали: пригладили — и за хвост. Голыми руками. И яблочная кошка, складывая губы утиным клювиком и посверкивая ямочками, тоже охотно показала, как надо голыми руками ощипывать крапивные листья. Только Пулька не стала обучать его тонкостям обращения с этой гадостью, заявила сердито:

— Бэтээр, не трогай ничего. Тебя Любочка уже сто лет ждет. Ты ее на шее катать думаешь?

Пулька, похоже, опять была им недовольна. Не поймешь этих женщин. Или не он только что обеспечил им всем косы до земли, а цыплятам и кроликам — вкусную и здоровую пищу? Бэтээр почти обиделся, даже уже решил о своих заслугах напомнить, но тут вмешалась Любочка:

— Поля, — сказала она укоризненно. — Бэтээр работал, как трактор! Это мы тут просто так… играем. А он устал. Ему отдохнуть как следует надо. Бэтээр, ты отдохни как следует. А потом уже меня покатаешь. Я подожду… немножко.

Нет, этих женщин не поймешь ни за что и никогда. Анастасия Сергеевна после Любочкиных слов качнула головой и с уважением сказала:

— Вот ведь что умеет, Птица Бессонная!

Пулька ойкнула и радостно объявила:

— А я тоже крапивой обожглась!

Вера-Надя переглянулись и захохотали.

Яблочная кошка нахмурилась и задумчиво уставилась на Любочку.

И что все это должно означать? Впрочем, взгляд яблочной кошки Бэтээр понял — опять тревожится, что Любочка к нему очень уж сильно привыкает, а расставаться ей сейчас ни с кем нельзя. И чего тревожится? Он же ей уже все объяснил: расставаться совсем не обязательно, они и не будут расставаться, так что и тревожиться не о чем. Неужели так и не поняла? С такой ямочкой на шее — и вдруг расставаться! Вот ведь глупая.

— Нет, я отдыхать не буду, — мужественным голосом сказал Бэтээр, с трудом отрываясь от созерцания ямочки. — С чего бы мне уставать? Подумаешь, крапива… Я готов к свершению новых трудовых подвигов. Как там у нас с обедом? Могу картошку почистить.

— Спасибочки, — с некоторым ехидством отозвалась Анастасия Сергеевна. — Обед у нас уже готов.

— Тоська с Нюськой приготовили, — добавила Пулька. — Сейчас салат доделают, хлеб порежут — и все.

— Ага, — задумался Бэтээр. — Тогда что еще…Тогда я на огороде могу чего-нибудь поделать. Прополоть, полить, окучить…Я правильно говорю? Ну вот. Урожай тоже могу убрать.

— На огороде мамы моих детей работают, — сказала яблочная кошка, с непонятным выражением глянув на него и опять втыкаясь в сортировку крапивных листьев.

Бэтээр расстроился. Ну и как он сможет показать свои лучшие стороны? Любую работу буквально из-под носа уводят!

— А вот лестницу на чердак починить надо бы, — вспомнила Пулька.

Бэтээр посмотрел на нее с благодарностью. Все-таки сумеет он сегодня показать хоть одну свою лучшую сторону. Действительно, не Тоське же с Нюськой эту лестницу чинить! И не мамам теть Наташиных детей.

И почти час Бэтээр чинил огромную деревянную приставную лестницу, пережившую, наверное, все войны трех последних столетий, а может быть, даже и нашествие Золотой орды. Это была не просто починка, это были сложные реставрационные работы, и Бэтээр с полным правом и на законном основании со страшной силой уже начал было гордиться собой, но тут заметил скромно лежащую в траве за домом совершенно новую раскладную лестницу из легких алюминиевых трубок. Вот так. Над ним тут просто смеются все, даже Пулька. Ищут какие-то дурацкие дела, чтобы под ногами не путался. Никому он тут не нужен, кроме Любочки. Так вот чтоб все знали, ему тоже никто, кроме Любочки, не нужен.

До самого обеда Бэтээр катал Любочку на шее, демонстративно не путаясь ни у кого под ногами, весь обед Любочка просидела у него на коленях, а после обеда они с Любочкой просто взяли — и уехали. Не соваться же опять со своей помощью, если Тоська с Нюськой только и ждут, когда все поедят и можно будет заняться мытьем посуды, а первую смену баб на огороде незаметно сменила вторая. Или уже третья? Вот интересно, почему это совершенно посторонние люди хозяйничают в саду яблочной кошки, как у себя дома? И почему яблочная кошка разрешает совершенно посторонним людям…Впрочем, если глядеть со стороны, — он ведь тоже посторонний, и тоже пытается что-то такое…не хозяйничать, конечно. Просто помочь чем-нибудь, вот и все.

От расстройства Бэтээр даже забыл предупредить яблочную кошку, что увозит Любочку в большое путешествие по магазинам. Любочка строго напомнила ему, что «надо отпрашиваться», и Бэтээр совсем расстроился: хорош бы он был, если бы Любочка не напомнила! За такое своеволие яблочная кошка и пристрелить его могла бы.

— По магазинам? — удивилась яблочная кошка. — Зачем? Впрочем, ладно… Тимур Романович, а кого-нибудь из девочек не захватите заодно? Вере-Наде тоже кое-что купить надо.

И они захватили Веру, которой надо было купить тапочки для Нади, но о тапочках все дружно забыли в отделе детской одежды, и это оказалось очень кстати, что Вера поехала с ними, потому что он сам сроду не сориентировался бы во всяких складочках, оборочках, кокетках и пуговичках. Не говоря уж про цвет увядшей розы. Цвет увядшей розы его особенно поразил.

— А зачем увядшей? — неуверенно запротестовал он. — Может, лучше что-нибудь не увядшее? Свежее что-нибудь?

— Дядя Тимур, яркие цвета — это вульгарно, — снисходительно объяснила Вера. — Так тетя Наташа говорит. Тетя Наташа говорит, что из яркого не вульгарны только белый и черный. А увядшая роза — это очень стильно. Видите, он не совсем розовый, а как будто еще немножко и серенький…Или это немножко сиреневый? В общем, красиво. Даже у тети Наташи такой костюм есть.

Против последнего аргумента возразить было уже нечего, тем более что Любочке увядшая роза тоже очень понравилась. Особенно понравилось то обстоятельство, что костюм пришлось брать на вырост — вещи ее размера были только какие-то несерьезные, предназначенные для несмышленышей лет трех. Так что почти все они взяли в той или иной мере на вырост.

— Брюки мы сантиметров на десять подвернем, а когда Любочка вырастет, тогда опять отпустим, — рассуждала Вера на обратном пути. — А когда еще больше вырастет — немножко укоротим, и будут бриджи. А майка сначала будет как платье, потом опять как майка, а потом как топик. Правильно?

— Правильно, — соглашался Бэтээр, даже не пытаясь понять, о чем идет речь. Да разве этих женщин можно понять… — А когда Любочка еще больше вырастет, она во все эти тряпки просто не влезет.

— Что, правда? — поразилась Любочка с недоверчивым восторгом. — А я так правда когда-нибудь вырасту?

Бэтээр понял, что сказал что-то очень уместное. Эх, жаль, яблочная кошка не слышала!

Но яблочной кошке все очень подробно рассказали — и Вера, и Любочка, перебивая и дополняя друг друга, — а он стоял в сторонке и скромно молчал, снисходительно наблюдая, как женщины всей толпой роются в куче разноцветных одежек на столе за домом. По очереди прикладывают к себе крошечные платьица и футболочки, брючки и сарафанчики. Цвет обсуждают. Увядшая роза понравилась всем без исключения, даже Тоське, которую Бэтээр ни разу в жизни не видел ни в чем, кроме черных джинсов и серой футболки. Или в сером свитере, если дело было зимой. Яблочной кошке тоже, кажется, все понравилось. Правда, никаких Любочкиных сарафанчиков она к себе не прикладывала, зато тут же предложила устроить показ мод, и Любочка полчаса крутилась перед восхищенными зрителями во всех нарядах по очереди, пока дело не дошло до зимней куртки на меху, и тогда яблочная кошка объявила, что показ зимней коллекции переносится на более прохладное время года. На Бэтээра она посматривала вроде бы без настороженности, но потихоньку все-таки спросила:

— Зачем так много-то? В принципе, у Любочки уже есть все необходимое. А на осень и зиму мы собирались попозже…

— Ничего не много, — авторитетно возразил Бэтээр. — Все пригодится, вот увидишь. На детях в этом возрасте любая вещь, даже на вырост, — буквально на месяц, а потом уже все, мала. Что ж я, не помню, как Пулька росла?

Яблочная кошка ничего не сказала, но посмотрела так, что Бэтээр понял, что опять что-то правильное сказал. Есть все-таки справедливость на свете. Раз уж ему не удается свои лучшие стороны в настоящей работе показать, так хоть везет до сих пор, что не ляпнул чего-нибудь такого, за что его можно было бы запрезирать до полусмерти. Хотя, вроде бы, ничего такого умного до сих пор тоже не говорил…Не поймешь этих женщин. Будем считать, что пока просто везет. Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы. И когда хоть эти юристы наконец-то придут?

Юристы наконец-то пришли, и Бэтээр с замиранием сердца понял, как сказочно, как невероятно ему нынче везет…Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы…И яблочной кошке повезет… Тьфу-тьфу-тьфу… и Любочке… не сглазить бы…Потому что одним из двух юристов, которых привела Нюськина мама, была бывшая однокурсница Бэтээра Ядвига Малина, с которой он дружил с институтских времен, и с мужем ее дружил, и с братом ее дружил, и уже одного этого было бы достаточно, чтобы считать, как крупно им повезло, потому что и брат Ядвиги, и особенно ее муж были людьми, мягко говоря, не последними, и по просьбе друга могли бы кое-что сделать и без вмешательства юристов. Но везение привалило двойное, потому что сама Ядвига была не просто юристом, а юристом легендарным, и если уж она взялась за это дело…Или еще не взялась? По слухам, гонорары она брала бешеные, а ведь яблочная кошка говорила о том, что женщины—юристы денег просят меньше, чем мужчины — те же юристы. Ладно, гонорар — не проблема, он ей отдаст столько, сколько она потребует. Наверное, много потребует. Дружба дружбой, но у Ядвиги для друзей скидок не было, это он знал. Впрочем, за его работу — была неприятность с ее машиной — она тоже платила по полной программе. Принцип у нее такой был — честный расчет дружбы не портит. Однако этот принцип не мешал ей делать друзьям подарки. Ах, только бы Ядвига взялась за это дело!

— Ягода малина, — вкрадчиво сказал Бэтээр, подходя с тыла к этой толпе юристов, которую яблочная кошка вела за дом, к большому квадратному столу переговоров. — Ягода малина, что-то давно я тебя не видел…Опять по заграницам шастала?

Все остановились, замолчали посреди разговора, непонимающе оглянулись…И яблочная кошка посмотрела непонимающе. А вот сейчас поймет…

Ядвига обернулась стремительно, замахнулась по своему обыкновению, но увидела Любочку, сидящую у него на шее, и, против обыкновения, бить кулаком не стала, просто толкнула ладонью в грудь, и даже не очень сильно.

— Сволочь ты, Борисов, — с чувством сказала она и полезла обниматься. — Всегда одно и то же…Подкрадываешься, как вурдалак, а у меня, может, сердце слабое!

— У тебя есть сердце? — изумился Бэтээр, одной рукой обнимая Ядвигу за плечи, а другой — перехватывая руку Любочки, которая пыталась дотянуться до головы незнакомой тетки и оттолкнуть ее от груди Бэтээра. — Любочка, не бей тетю Ядвигу, она наша…Ягода малина, ты ведь наша? Господи помилуй, какая удача, я даже не мечтал…

— А ты тут при чем? — Ядвига наконец отодвинулась от него, задрала голову и подозрительно уставилась в глаза. Перевела взгляд на Любочку, оглянулась на яблочную кошку, чего-то, наверное, поняла, потому что тут же спросила:

— Зачем вам еще юристы какие-то? У вас вон свой юрист — дай бог каждому! Или он родня?

— Еще нет, — скромно ответил Бэтээр, посмотрел на яблочную кошку и улыбнулся со значением.

Толпа юристов переглянулась и уставилась на яблочную кошку с ожиданием. Та вспыхнула, как маков цвет, сложила губы утиным клювиком, обожгла Бэтээра негодующим взглядом, но ответила спокойно и даже слегка небрежно:

— Это брат Полины, Тимур Романович…Он сейчас в отпуске, вот, захотел пожить поближе к природе, в земле покопаться…Он у соседей комнату снимает.

— Это я комнату снимаю? — возмутился Бэтээр. — Ты же сама приказала Анастасии Сергеевне меня в доме поселить! И не выпускать никуда! И с собаками сторожить! Дамы, вы не представляете, что мне пришлось вытерпеть!..

Над его головой хихикнула Любочка, яблочная кошка сделала страшные глаза, и Бэтээр спохватился, не стал продолжать обличительную речь, снял Любочку с шеи, поставил на землю и, не оглядываясь, строго крикнул:

— Дети! Идите хоть кто-нибудь сюда!

Девочки, которым было велено сидеть и не высовываться, немедленно высунулись — все до одной, — появились, как из-под земли, с разных сторон, вежливо поздоровались с прибывшими и замерли в ожидании указаний Бэтээра, поглядывая, однако, на яблочную кошку.

— Любочка еще белого платья не мерила, — сказал Бэтээр вроде бы девочкам, но при этом тоже на всякий случай поглядывая на яблочную кошку. — К тому же, Анастасия Сергеевна вообще никаких ее новых нарядов не видела. Любочка, ты ведь хочешь показать увядшую розу бабушке Насте? Пока я тут немножко занят буду, да? Ну, вот и хорошо. Задания всем ясны? Выполняйте.

Яблочная кошка все-таки кивнула. Не сразу, помедлила пару секунд, давая понять, кто тут имеет право отдавать приказы. Никаких же нервов на нее не хватит, честное слово…Но в конце концов кивнула, куда ей было деваться, и девочки тут же подхватили Любочку и умчались.

— Бэтээр, ты мне потом все расскажешь! — крикнула Любочка уже от соседского забора и засмеялась. Громко!

И Бэтээр засмеялся, но заметил внимательные юридические взгляды, пылающее, как маков цвет, лицо яблочной кошки, кашлянул и заявил со всей доступной ему проникновенностью:

— Дамы! Прошу вашего разрешения присутствовать при разговоре. Мешать не буду. По мере сил буду помогать. Возможно, окажусь хоть чем-нибудь полезен.

Наверное, он опять все правильно сказал, потому что юридические взгляды заметно помягчали, и даже яблочная кошка перестала злобно таращиться, подумала и, опять пару секунд помедлив, согласно кивнула. И он вместе с юридической толпой пошел к столу переговоров, на ходу торопливо придумывая, как бы половчее рассказать Ядвиге о своем плане — совершенно гениальном плане, просто выдающемся плане, ведь в полную и богатую семью ребенка отдадут охотнее, — но рассказать так, чтобы яблочная кошка не встряла со своим особым мнением и не испортила впечатления. Незаметно как-нибудь рассказать.

Рассказать незаметно не удалось.

— Что у вас тут? — деловито спросила Ядвига, устраиваясь за столом и шлепая перед собой большую кожаную папку. — И попрошу не темнить. Что угодно может помешать делу. Помочь делу может тоже что угодно. Борисов, начинай ты. Так что у вас?

Все-таки не зря о Ядвиге легенды ходят. На три метра под землей видит. Бэтээр с уважением посмотрел на свою бывшую однокурсницу и честно признался:

— У меня серьезные намерения, а у Натальи немотивированное упрямство.

Яблочная кошка фыркнула и забарабанила пальцами по столу. Нюськина мама и другая юридическая тетка молча переглянулись и с интересом уставились на Бэтээра. Ядвига щелкнула языком и с удовольствием сказала:

— Хорошо придумал. Очень хорошо. Ты еще не разорился, нет? Молодец. При таком раскладе дело мы однозначно выиграем… Да, а что там с немотивированным упрямством?

Яблочная кошка перестала барабанить пальцами по столу и сухо объяснила:

— Я думала, речь идет о фиктивном браке. В интересах дела. Действительно, очень удачная идея, правильно? Но Тимур Романович сразу… в общем, оказывается, он имел в виду настоящий брак. На этой почве у нас возникли некоторые разногласия.

— Да какие там разногласия! — вмешался Бэтээр. — Подумаешь, разногласия… Договорились бы постепенно.

— Заткнись, — приказала Ядвига. — Продолжайте, Наталья Владимировна.

Бэтээр вздохнул и заткнулся, Наталья Владимировна вздохнула и продолжила:

— Тимура Романовича я знаю только три дня. Как же так сразу?.. Я не понимаю. Да и вообще, по-настоящему я замуж не хочу.

— За него? — деловито уточнила Ядвига.

— Ни за кого не хочу.

— Она феминистка, — хмуро пожаловался Бэтээр. — Ей, видите ли, мужики в доме не нужны.

— К делу не относится, мы все феминистки… — Ядвига замолчала, задумалась, наконец решительно сказала: — Так, вариант с законным браком пока не рассматриваем. По крайней мере, до урегулирования возникших разногласий. Рассматриваем другие варианты. Я тут кое-что уже приготовила…

Она уцепилась за свою папку, щелкнула замком и выволокла на свет божий пачку бумаг, при этом скороговоркой перечисляя другие варианты. Другие варианты не предполагали законного брака, и Бэтээр слушал краем уха, напряженно придумывая способы урегулирования возникших разногласий. Ишь ты, разногласия! Интересно, что она видела во сне? Хорошо бы, если бы то же самое, что и он…Бэтээр так увлекся этими мыслями, что чуть не пропустил самое главное.

— Может объявиться настоящий отец, — говорила Нюськина мама. — Вероятность, конечно, невысокая, но учитывать все-таки надо…

— Минуточку! — всполошился Бэтээр. — Что значит — настоящий отец? Он же умер!

— Вы точно знаете? — заинтересовалась незнакомая юридическая тетка. — Откуда у вас такие сведения?

— Как откуда? Из больницы! — Бэтээр перестал понимать о чем идет речь. — Мне сразу позвонили…Да это все знают. Ребята ему «скорую» сюда вызывали, когда он обгорел. Но оказалось, что не обгорел, а отравился…

— Заткнись, — опять приказала Ядвига. — Чем ты слушал? Еще не мешать обещал… Повторяю для слепо-глухо-немых: настоящий отец не известен…

Бэтээр слушал и испытывал неожиданное облегчение. Все-таки этот подонок — не Любочкин отец. Пулька говорит, что наследственность — это фигня, наследственность всего пять процентов в человеке определяет. Подумаешь, пять процентов… Никто и не заметит. Но все-таки это очень хорошо, что Любочкин отец — не этот подонок. И зачем хоть Любочкина мать за него вышла? Судя по тому, что о ней известно, — нормальная девчонка, не пьющая, не гулящая, поздний ребенок у одинокой матери, любимый единственный ребенок, послушная девочка, отличница, красавица и спортсменка — фигурным катанием она занималась. В восемнадцать лет вдруг ссорится с матерью и уезжает из дому куда глаза глядят. Через полгода сообщает матери, что вышла замуж и родила дочку Любочку, живет в общежитии с мужем и с ребенком. Мать приехала, посмотрела на этого мужа и на это общежитие, попыталась увезти дочь и внучку к себе, они опять, кажется, поссорились… Случайные свидетели говорят, что Любочкина мать заявила, что не оставит ребенка без отца, она сама без отца росла, она знает, что это такое. А этот подонок говорил, что пусть ему благодарны будут — он чужой грех прикрыл и чужого ребенка себе на шею повесил. И даже после таких заявок Любочкина мать не оставила этого подонка. Все-таки баб понять действительно невозможно. Да и бабушка Любочкина тоже хороша: повернулась — и уехала. И оставила дочку с таким мужем, а внучку — с таким отцом. Можно это понять? И никогда больше не встречались, с ума сойти. Правда, квартиру дочери она здесь купила. С балкона этой квартиры пьяный подонок ее дочь и столкнул. И как Любочка уцелела? Бабка ее забрать хотела, да умерла после инсульта. Зять узнал о завещании — и уж совсем не понятно, как Любочка уцелела.

— А это точно, что Любочкин отец — кто-то другой? — спросил Бэтээр. — И факты какие-нибудь есть?

— Другой, другой, — проворчала Ядвига недовольно. — И факты кой-какие есть. Несколько бабкиных писем сохранилось, два дочкиных письма к ней. Еще известно, что познакомилась она с будущим мужем за четыре месяца до рождения дочери. А главный факт — медицинский. У Любы четвертая группа крови, резус отрицательный. У матери и ее мужа кровь вторая, положительный… Муж матери не может быть отцом Любы, кровь не та. У Любы кровь от настоящего отца. Знать бы еще, кто такой… Чего доброго, объявится, холера, не вовремя, добавит нам возни. Да и мошенничество возможно. Наследство все-таки не копеечное. Хорошо еще, что группа крови редкая, да и генетическую экспертизу можно провести.

— А что, группа действительно такая редкая? — заинтересовался Бэтээр. — Какой процент с такой группой крови?

— Не помню, — нетерпеливо отмахнулась Ядвига. — Небольшой. Для мошенничества никакого простора. Среди этого процента и женщины, и дети, и старики, и инвалиды… А нужно будет найти молодого мужчину, который мог быть отцом. И чтобы целый ряд условий совпал. И чтобы экспертиза подтвердила хотя бы на шестьдесят процентов: да, мог… И при этом чтобы претендующий на отцовство не оказался алкоголиком, наркоманом, уголовником, психически больным, вич-инфицированным, бездомным, безработным, недееспособным, гражданином другой страны… Да еще пусть объяснит, почему столько лет — ни слуху, ни духу, а тут вдруг объявился. Да если даже и докажет, что родной отец — это он, все равно не факт, что ребенка ему отдадут. Нет, для мошенничества условия неблагоприятные. Но мало ли что бывает… Ладно, не будем заранее беспокоится.

— А я и не беспокоюсь, — заявил Бэтээр. — Я гражданин России. Совершенно неинфицированный, зато дееспособный. И не бездомный, даже совсем наоборот.

Все молчали и смотрели на него с недоумением. Не понимают. А вот он сейчас ка-а-ак объяснит…

— Тихо, — вдруг сказала Ядвига угрожающе. — Тихо, Борисов, тихо. Помолчи минутку, дай мне подумать… Знаешь что, пойдем-ка покурим на лестнице… в смысле — на улице. Девочки, мы буквально на пару минут!

Она вскочила, выдернула Бэтээра из-за стола и погнала его к калитке, ощутимо пихая в спину маленьким твердым кулаком и сердито бормоча на ходу:

— Тихо, Борисов, молчи… Разговорился, как на трибуне… И что у мужиков за привычка такая дебильная — обязательно все растрепать должны! Звенишь, как пустая бочка…

Бэтээр послушно шел, терпеливо снося тычки твердого кулака и обидные слова, и с интересом ждал, что будет дальше. Ядвига выгнала его за калитку на улицу, вышла сама, огляделась, вздохнула и хмуро сказала:

— У тебя четвертая группа и отрицательный резус-фактор.

— Ягода малина, ты гений, — искренне восхитился Бэтээр.

— Да, я знаю, — рассеянно согласилась она и пошла вдоль улицы по заросшей травой обочине, о чем-то напряженно думая.

Бэтээр пошел рядом, с ожиданием поглядывая на ее стриженую макушку. Наконец не выдержал, спросил только затем, чтобы нарушить молчание:

— А как ты догадалась?

Ядвига остановилась, вынырнула из своей задумчивости, задрала голову, уставилась ему в лицо и злобно рявкнула:

— По цвету глаз! Ты все-таки идиот, Борисов! Чего тут догадываться? Все догадались! Или сейчас догадаются! Ты бы еще по телевизору выступил: у меня четвертая группа крови! Резус отрицательный! Тьфу, чтоб тебя…

— Ну и что такого? — обиделся Бэтээр. — Почему я скрывать должен? Редкая группа крови — это еще не преступление. Чего ты разоралась ни с того ни с сего? И на улицу выгнала. Как собаку! А они там сейчас, может, о чем-то важном говорят.

— Ага, о важном, — все еще сердито согласилась Ядвига. — О возможности мошенничества в свете только что открывшихся фактов… Только что обнародованных тобою, Борисов, фактов. Хорошо, что при всех вслух не ляпнул. Валентина — ладно, она против тебя ничего использовать не будет, она тебя уважает. За Пульку, да и вообще. А Немирова — человек чужой, ее просто для консультации позвали, она спец по семейному праву. Но и за другие дела берется, если бабки хорошие. Я хочу сказать, что в случае чего она и против тебя работать будет, и против Луниной, и против девочки этой вашей, Любы… Нет, я не говорю, что обязательно будет работать против… Но может. Хотя может, конечно, и на тебя поработать. В общем, чужой человек. А ты треплешься при ком попало.

Бэтээр сделал виноватое лицо и сказал подхалимским голосом:

— Действительно, лопухнулся… Ягода малина, а ты против меня работать не будешь?

Ядвига долго молчала, рассматривала его прищуренными глазами, не отвечая, подозрительным тоном задала встречный вопрос:

— Борисов, тебе кто нужен-то? Ребенок или эта красавица?

— Ты тоже заметила, да? — обрадовался Бэтээр. — Обычно бабы замечают всякие шмотки, прически, косметику… А Наташа сама по себе, скажи?..

Ядвига насмешливо хмыкнула, и Бэтээр торопливо добавил:

— Мне обе нужны. Чтобы Наташа за меня замуж вышла, и чтобы Любочку нам отдали. Я знаю, это наследство ее проклятое мешает, если бы нищая была, — так ее хоть завтра можно было бы удочерить. Я уже Наташе говорил: черт с ним, с наследством. Если от него отказаться, так Любочку и отдадут сразу… Ты не в курсе, так можно сделать?

— Нельзя.

Ядвига повернулась и пошла в сторону дома, опять о чем-то глубоко задумавшись.

Бэтээр опять пошел рядом, и через пару минут сказал, опять только для того, чтобы нарушить молчание:

— Я все-таки к твоим обращусь на всякий случай. Ты им не запретишь мне помогать?

— У них своя работа, — раздраженно отозвалась она. — Я на их игрушки не посягаю. Мешать тебе я не буду. Но и помогать не буду. Я буду помогать Луниной. И учти, Борисов, если твои действия будут направлены против ее интересов, — потом не жалуйся, что я тебя не предупреждала.

— Неужели сожрешь? — удивился Бэтээр. — Разоришь? Или посадишь лет на десять?

— Нет, — ответила Ядвига с явным сожалением. — Насовсем не сожру, у тебя Пулька… Но отметелю до синяков. А лучше всего было бы, если бы ты уговорил Лунину… Тогда вообще никаких проблем. Тогда и с установлением отцовства я тебе помогла бы… Если Лунина против не будет. Слушай, вы правда всего три дня знакомы?

— Четыре. Почти.

— Санта-Барбара, — непонятно сказала Ядвига. — Ладно, даю тебе на уговоры еще четыре дня… даже пять. Пока еще кое-какие варианты обдумаю. Через пять дней начинаю работу по оформлению опекунства. Предупреждаю: тогда уже на твои интересы я оглядываться не буду… Да, чуть не забыла! У Стаса изменился телефон. Вернее, номер тот же, но в начале семерку добавили.

Бэтээр обрадовался. Не будет Ядвига ему мешать, не зря же про новый номер телефона мужа сказала. Может, даже и помогать будет, несмотря на все свои суровые предупреждения. Хотя помогать — это слишком, на такие подарки судьбы надеяться не следует. А вот Стас точно поможет. С генетической экспертизой. Пока — неофициальной. Торопиться надо, говорят, это очень долгая канитель. А Ядвига только пять дней ему отвела. Васька — и тот неделю. Черт, все равно мало. Столько всего сделать надо. Не считая того, что еще и яблочную кошку уговорить…

Яблочная кошка, Нюськина мама и чужая специалистка по семейному праву сидели на своих местах и как ни в чем не бывало пили чай. Разговаривали о чем-то постороннем и даже смеялись. Не поймешь этих женщин. Нюськина мама обратила внимание на его озабоченный вид, спросила без особого интереса, просто из вежливости:

— Тимур, ты что такой хмурый? Случилось что-нибудь?

Бэтээр поймал тревожный взгляд яблочной кошки и подчеркнуто сердито ответил:

— Случилось. Ядвига мне помогать отказалась.

В глазах яблочной кошки мелькнуло облегчение, а на Ядвигу она посмотрела с совсем уж откровенной благодарностью. Неужели она правда думала, что он против нее будет козни затевать? Вот ведь глупая.

Яблочная кошка налила чаю ему и Ядвиге и сказала так, будто общий разговор и не прекращался ни на минуту:

— Значит, я завтра — в мэрию, а по результатам уже будем план выбирать, правильно?

— Правильно, — согласилась Ядвига. — Надо сначала со всеми более-менее влиятельными людьми поговорить. Вообще-то я в их помощь не верю, но чем черт не шутит…

Бэтээр тоже не верил в помощь влиятельных людей. Особенно — в бескорыстную. И если эти влиятельные люди — не близкая родня. Хотя, действительно, чем черт не шутит… Все-таки эта мэрская замша — мама Наташиного ребенка. Так что пусть поговорит на всякий случай.

Но сначала он сам с яблочной кошкой поговорит. Серьезно, откровенно, по-деловому… Вот именно, по-деловому. Без рук.

Приняв такое героическое решение, Бэтээр так расстроился, что и Нюськина мама, и чужая юридическая тетка при прощании смотрели на него с сочувствием, руку жали крепко, говорили что-то вроде «все будет хорошо», и даже бессердечная Ядвига буркнула недовольно:

— Ладно, чего ты… Я же сказала, что мешать не буду.

Все-таки и Ядвига не на три метра под землей видит. Все они решили, что Бэтээр грустит потому, что ему в помощи отказали. И яблочная кошка так решила, заметно повеселела, совсем успокоилась, опять стала таращить глаза и показывать ямочки. Вот и как после этого с ней говорить серьезно и по-деловому? Без рук! Все-таки очень неосмотрительно он принял свое героическое решение…

Но раз уж принял — придется выполнять. Он всю жизнь выполнял все свои решения, принцип у него был такой. И почти никогда не жалел об этой своей принципиальности. Ну что ж, может, и на этот раз не пожалеет. Но к серьезному деловому разговору следует хорошо подготовиться. В конце концов, для чего-то же он на юридическом учился!

И весь остаток дня Бэтээр готовился к серьезному деловому разговору с яблочной кошкой, репетируя про себя убедительную речь, выстраивая стройную систему аргументов, придумывая ее возможные возражения и тут же — свои ответы, проигрывая в уме все вероятные варианты развития событий… Правда, в голову лезли все больше варианты совершенно невероятные. Например, яблочная кошка в свадебном платье цвета увядшей розы и с охотничьим ружьем вместо букета в руках. Вырез у платья был как раз настолько глубокий, что открывал тонкий шрам под ключицей. Яблочная кошка сердилась, что шрам виден, и все время закрывала его рукой, а Бэтээр говорил ей, что увядшая роза очень гармонирует с уже светлеющим шрамом. Яблочная кошка обещала его пристрелить, если он не прекратит болтать глупости, а он требовал, чтобы она немедленно укоротила свадебное платье — так, чтобы шрам на бедре тоже был виден…

Бэтээр был так поглощен своими планами, а еще больше — незапланированными видениями, что не сразу заметил, как на него посматривают и Вера-Надя, и яблочная кошка, и Анастасия Сергеевна, и Пулька… В конце концов Пулька не выдержала, прямо во время ужина под каким-то вздорным предлогом вытащила его из-за стола, отвела за угол дома и тревожно спросила:

— Бэтээр, ты вообще-то нормальный?

— Совершенно нормальный, — серьезно ответил он, представив, что это яблочная кошка такой вопрос задает. — Я могу справку из психдиспансера принести. Или, если сомневаешься, вместе туда сходим, тебе врач лично все расскажет.

— Вместе сходим, — зловеще пообещала Пулька. — Прямо завтра с утра и сходим. А если ты немедленно не прекратишь придуряться, так я прямо сейчас психиатра вызову… Бэтээр, ты как себя ведешь?!

— Пулька, ты чего? — удивился он, с трудом отвлекаясь от видения яблочной кошки с охотничьем ружьем. — Как я себя веду? При чем тут психиатр?

— При том! — крикнула Пулька, оглянулась и заговорила почти шепотом: — Что хоть с тобой сегодня? Спишь на ходу, что ли? Ты даже не слышишь, что тебе говорят! А чай ты зачем посолил? И бормочешь все время сам с собой! И то хмуришься, а то ухмыляешься, как дурак!

— Неужели бормочу? — ужаснулся Бэтээр. — Вот это плохо, это она может догадаться… Не надо бы, чтобы заранее догадалась… Пулька, а что я бормотал?

— Дурь какую-то, про увядшую розу что-то, — сердито сказала Пулька. Вдруг задумалась, пристально разглядывая его лицо, и обрадовано догадалась: — Бэтээр! Это ты с тетей Наташей разговаривать собрался, правильно? Это ты репетируешь в голове, правильно? Это ты не сумасшедший, а просто увлекся, правильно?

— Правильно, — смущенно подтвердил Бэтээр. — Репетирую, увлекся… Вот черт… Пулька, это жуткое зрелище, да?

— Да ладно, что ж теперь… — Пулька подумала, пощелкала языком и решительно заявила: — Я скажу всем, что ты собираешься квартиру переделывать. Соседнюю купить и к нашей присоединить. Вот и задумался, как все это будет. Когда люди задумываются, они иногда вслух чего-нибудь бормочут, если даже и не сумасшедшие. Тетя Наташа утром тоже что-то бормотала. Когда мы с крапивой возились. Сама листья ощипывает — а сама бормочет… Кажется, сердилась. Но не очень! Бэтээр, ты заметил? Тетя Наташа вообще никогда не сердится.

— Ага, заметил, — согласился Бэтээр, вспоминая чучело по имени Талька, которое чуть не пристрелило его в первую же встречу. — А что тетя Наташа утром бормотала, ты не расслышала?

— Что-то про сон, я не поняла ничего. Говорила: что за безобразие, еще и по ночам сниться будет… Или как-то похоже. Наверное, ей плохой сон приснился, она все-таки очень сильно из-за Любочкиного отца переживает, вот и снится что попало. Ладно, пойдем уже ко всем, а то мы и так долго… Ну, так как насчет квартиры? Я скажу, что ты о ней думал, да?

— Скажи, — согласился Бэтээр. — Тем более, что это чистая правда. Я на самом деле об этом думал, еще вчера. Наша квартира для настоящей большой семьи все-таки тесновата будет… Пулька! Только ты о большой семье пока не говори, ладно?

— Что ж я, не понимаю? — Пулька снисходительно усмехнулась, оглядела его критическим взглядом и стряхнула с его плеча какую-то невидимую пылинку. — Я все-таки не маленькая уже. Но даже если бы и маленькая… Женщины такие вещи с детства понимают. Ну, пойдем. Только ты постарайся не бормотать больше. Учти, если опять начнешь задумываться, я тебя щипать буду.

— Ладно, — согласился Бэтээр. — Только ты не очень больно, хорошо? Но я постараюсь не задумываться и не бормотать.

Он очень старался не задумываться, но, наверное, у него это не очень хорошо получалось, потому что раза три в течение вечера Пулька все-таки его ущипнула, причем — довольно чувствительно. Правда, народ на его задумчивость особого внимания уже не обращал. После того, как Пулька объяснила всем причину его задумчивости, народ был занят обсуждением планировки будущей — расширенной, вы подумайте только! — квартиры Бэтээра и Пульки. Вера-Надя развлекались тем, что придумывали дорожные указатели для новой квартиры, Пулька рисовала план старой и объясняла Анастасии Сергеевне, как пройти из конца в конец самой короткой дорогой, Любочка тревожно интересовалась, что делать, если соседи продавать свою квартиру не захотят.

— Тогда верхнюю куплю, — рассеянно говорил Бэтээр, наблюдая за яблочной кошкой, которая очищала от ботвы тоненькие хвостики морковки, выдранные сегодня днем под яблоней второй сменой мам ее детей. — Или нижнюю… Еще лучше, они обе трехкомнатные. И будет у нас двухэтажная квартира.

— Здорово! — радовалась Любочка. — Двухэтажная! С лестницей, да? Или с лифтом?

— С лестницей, — машинально согласился он. — Или с лифтом. Это как тетя Наташа скажет.

Пулька ущипнула его за руку, яблочная кошка на секунду оторвалась от своей морковки и настороженно глянула на него, и Бэтээр спохватился.

— Такие вещи одному решать нельзя, — торопливо объяснил он Любочке. — Со всеми надо посоветоваться, обдумать все как следует. Пулька тоже должна свое согласие дать. Все-таки дело серьезное, это не просто тряпка какая-то: не понравилась — и выбросил. В квартире жить придется, надо, чтобы в ней всем удобно было, и чтобы просторно было, а то что ж — ходить и лбами стукаться?

— Что ты, Бэтээр, там очень просторно, я даже заблудилась два раза, — удивленно сказала Любочка.

— Ну да, это сейчас, — согласился он. — А если семья большая, тогда все-таки тесновато будет…

Вера-Надя засмеялись, недоверчиво глядя на него, Пулька опять ущипнула его за руку, Анастасия Сергеевна согласно кивнула, одобрительно пробормотав: «Головой думает», — яблочная кошка нахмурилась, смахнула морковную ботву в стоящую у стола корзину, молча поднялась и, захватив миску с морковными хвостиками, направилась к дому. Бэтээр снял Любочку с колен, поставил ее на землю, шепнул: «Подожди, я сейчас», — и заторопился за яблочной кошкой. Надо же ее предупредить о серьезном и деловом разговоре.

Яблочную кошку он догнал уже у входной двери, окликнул с неожиданной для себя робостью:

— Наташ! Нам бы поговорить надо…

Она остановилась на крыльце, оглянулась, вспыхнула, как маков цвет, но сказала совершенно спокойно, даже холодновато:

— Поговорить? Я вас слушаю, Тимур Романович.

— Нет, не на бегу, — совсем робко попросил он. — Разговор серьезный, правда… Когда дети уснут, а? Я тебя в розовых кустах ждать буду. Придешь?

— Нет, Тимур Романович, — совсем холодно ответила яблочная кошка и полыхнула негодующим взглядом. — Нет, не приду. Я и так не выспалась, сегодня очень устала, завтра к девяти в мэрию идти надо… И вообще — о чем тут разговаривать? Вы разве не все уже сказали?

Она отвернулась, взялась за ручку двери, и Бэтээр, забыв заранее заготовленные формулировки, выпалил:

— Без рук! Я тебе клянусь!

Яблочная кошка оглянулась и изумленно уставилась на него, даже рот открыла.

— Я имел в виду, что разговор очень серьезный, — торопливо объяснил Бэтээр. — И деловой. Честное слово! Это насчет Любочки. У меня новая информация появилась. Надо, чтобы ты тоже в курсе была. Вдруг это поможет? Тем более что тебе уже завтра с этой замшей говорить. Мало ли как разговор повернется! Или спросит чего-нибудь… А ты уже все знать будешь! И заранее план защиты выстроишь! То есть это… Ну, в общем, во всеоружии придешь.

— Что за новая информация? — настороженно спросила яблочная кошка, благополучно пропустив мимо ушей всю остальную его речь. — Что-то… опасное?

— Скорее полезное. Но это долго рассказывать… Правда долго, я не для того, чтобы… Наташ, повторяю: разговор серьезный и деловой.

— Хорошо, — подумав, согласилась яблочная кошка. — Дети лягут — и я выйду.

— Вот и молодец, — обрадовался Бэтээр. И тут же осмелел. — Только ты их пораньше уложи. А то привыкли колобродить допоздна! Нечего режим нарушать… И Пульке я скажу, чтобы по ночам не шастала.

Яблочная кошка неопределенно хмыкнула, кажется, что-то хотела сказать — судя по сложенным утиным клювиком губам, что-то значительное, — но передумала, молча вошла в дом и захлопнула дверь перед его носом. Ну и пусть. В конце концов, поговорить она все-таки согласилась. Посмотрим, как она будет хмыкать и хлопать после этого разговора. Только надо еще раз все как следует обдумать.

И Бэтээр пошел опять все как следует обдумывать и терпеть Пулькины щипки.

Глава 10

Наталья сунула патроны в карман, полезла в кладовку за ружьем — и тут же спохватилась: что это она делает? Зачем ей сейчас-то ружье? Вот уж действительно, привычка — вторая натура. Наверное, у нее уже первой натурой стала… И единственной. Приперлась бы для серьезного разговора с ружьем! Детский сад, как сказал бы Полинин брат. Интересно, что ж за информация у него такая важная? Она подозревала, что никакой особо важной информации у него нет, и весь его серьезный и деловой разговор сведется к тому, что… в общем, к глупостям всяким. Но кто его знает, может, и правда что-то полезное узнал. А бесполезные глупости она сегодня пресечь готова. Она уже знает, на что способен Полинин брат. Она с первых слов поймет, что он опять задумал. И в розовые кусты она не пойдет. Для серьезного и делового разговора вполне подойдет лавочка возле летней веранды.

— Наташ! — Полинин брат вовсе не сидел в розовых кустах, а маячил возле крыльца. — Спасибо, что вышла. Это правда серьезно, ты не думай… Я специально здесь жду — вдруг ты не захочешь в розовые кусты? Еще подумаешь чего… Извини.

— Ерунда какая, — холодно заявила она, отворачиваясь от него и направляясь к розовым кустам, хотя только что решила именно туда не ходить. — Вы, Тимур Романович, сказали, что разговор будет деловым, правильно? Я вам верю.

— Спасибо, — серьезно сказал он, пробираясь за ней сквозь розовые заросли и устраиваясь на старом деревянном диване, почти демонстративно — как можно дальше от нее. — Наташ, я правда благодарен… Мне важно, чтобы ты мне верила. А то мне трудно объяснить будет. Мне и так трудно…

— Я уже сказала, что верю вам, — с некоторым нетерпением напомнила Наталья. — Можете говорить откровенно. Я вас выслушаю и постараюсь понять.

— Да! — обрадовался он. — Понять, да! Это главное. Знаешь, я целую речь приготовил. Пол дня готовился… Наизусть выучил…

И замолчал.

И она молчала, ждала, когда он начнет произносить свою выученную наизусть речь, слушала его неровное дыхание и изо всех сил старалась не зевнуть. Спать хочется. Так хочется спать, завтра к Римме Владимировне, если опять не выспится — какой разговор получится?.. Ну, начнет он когда-нибудь свою речь?

— Забыл, — вдруг растерянно сказал Полинин брат.

И Наталья тут же развеселилась. Даже, кажется, спать расхотелось. Вот уж, действительно, детский сад. Когда кто-нибудь из ее детей в самый ответственный момент, прямо перед своим выступлением на утреннике, забывал выученный стишок, то признавался в этом с точно таким же выражением. Забыл! Страх, растерянность и горькая обида на судьбу. И горячая надежда: а вдруг тетя Наташа поможет? Что-нибудь сделает, что-нибудь скажет — и все само вспомнится, и не придется позорно реветь на виду у всей своей средней группы, да еще и на виду у всех родителей, наоборот, выступление пройдет с невиданным успехом, и все будут хлопать долго-долго, а мама будет смотреть с гордостью и улыбаться… Забыл! Вот ведь бедолага. Наверное, сильно переволновался.

— Это ничего, — успокаивающим тоном сказала она. — Зачем наизусть? Наизусть совсем не обязательно, Тимур Романович. Вы самое главное помните? Ну, вот и начните с самого главного.

— Конечно, — с облегчением откликнулся Полинин брат и громко вздохнул в темноте. — Конечно, самое главное! А потом уже все остальное. А может, остальное и не надо будет… Наташ, у меня четвертая группа крови. Резус-фактор отрицательный.

Он опять замолчал и громко завздыхал, Наталья подождала продолжения, не дождалась и осторожно спросила:

— Ну и что? У меня тоже. И у Веры-Нади.

— Да?!

Полинин брат так изумился, как будто она сообщила, что является дочерью вождя африканского племени. И Вера-Надя тоже. Все-таки Полинин брат был невероятно забавным.

— Насколько я знаю, это не патология, — начала она развлекаться. — И не заразно. Хотя кто его знает… Например, Любочка с нами совсем недолго живет, — и вдруг оказывается, что у нее такая же группа крови! Этот факт должен настораживать, как вы считаете? Тимур Романович, а вы уверены, что до нашего знакомства у вас не было другой группы крови? И у Полины тоже! На вашем месте я бы проверила. Прямо завтра же. На всякий случай. Вдруг это открытие мирового значения? А мы тут сидим и по своей безграмотности скрываем от медицинской общественности судьбоносные факты…

Она ожидала, что он засмеется. Он вообще по любому поводу охотно смеялся. Ну, или хотя бы ответит что-нибудь в том же ключе. Но Полинин брат вдруг очень серьезно и даже как-то напряженно сказал:

— Да, но ведь ты не можешь быть матерью Любочки. Тем более — Вера-Надя… Я хочу сказать, что это доказать невозможно. А мужчина может доказать, что он отец. Я хочу попробовать… Конечно, если ты не против.

— Зачем?..

Глупый вопрос. Она просто растерялась. И испугалась. Очень сильно испугалась… Зачем! Какая разница? Он может доказать, что он — отец, и заберет Любочку. Нет, этот вариант еще не самый катастрофический, он хороший человек, он сестру вырастил, и материально обеспечен, да и Любочка к нему привыкла… Но ведь и к ней Любочка привыкла, и к Вере-Наде, и они к ней очень привыкли, как же они без нее, как же она, Наталья, без нее?.. Если Полинин брат сумеет доказать, что именно он — родной отец Любочки, девочку у Натальи заберут. Насовсем. А он, скорее всего, сумеет. Мужчина может доказать, а женщина — нет… Даже природа против женщин. И он еще спрашивает, почему она феминистка! И все-таки, зачем он хочет отобрать у нее Любочку?!

Что он там говорит? Кажется, он уже довольно долго что-то говорит. Может быть, еще какие-то свои планы излагает? Дикие. Мужицкие.

— Минуточку, Тимур Романович, — как можно спокойнее сказала она. — Не могли бы вы повторить? Я немножко отвлеклась и не уловила смысла… Извините.

— Ага, отвлеклась, — недоверчиво буркнул он. Помолчал, повздыхал в темноте и догадался: — Ты просто боишься! Наташ, ты испугалась, да? Наташ, я ведь с самого начала сказал: если ты согласишься! Не согласишься — и не буду я ничего делать… Но ведь это какая хорошая страховка была бы! Сама подумай! Хоть и сама Ядвига за дело взялась, но ведь как угодно может повернуться! Ведь кто у нас судьбы людей решает? Ведь им же наплевать, что и как потом с ребенком будет! Ведь сколько случаев уже было!.. А родной отец — это такой аргумент, который ничем не перешибешь. Так почему бы и не попробовать? Как страховку. Может, и без этого все получится. А если никак? Тогда хоть шанс будет… Наташ, ты ведь не думаешь, что я у тебя Любочку отобрать хочу? Ты этого испугалась, да? Я тебе помочь хочу!

Да, она испугалась именно этого. Но не признаваться же ему… Он, кажется, не понимает самых простых вещей: если его признают отцом, тогда при чем здесь она? Или как раз сама Наталья не понимает простых вещей? Заберет он Любочку, а потом потребует, чтобы Наталья за него замуж выходила, а то с Любочкой даже видеться не разрешит. Можно такого ожидать? От мужика можно ожидать и не такого. Вот черт, и что ему ни с того ни с сего жениться приспичило? Главное, нашел кого выбрать! Пожилую женщину с двумя взрослыми детьми, плохим характером и пятидесятым размером. Не говоря уж о мизерной зарплате и гигантском феминизме. Помочь он хочет! С такими помощниками и вредителей не надо. Глубокий вдох, медленный выдох…

— Спасибо, Тимур Романович, — поблагодарила она со всей доступной ей признательностью. — Я верю, вы хотите помочь. Только я не понимаю, в чем заключается эта помощь. Допустим, вы все доказали, Любочку отдают вам. То есть — отбирают у меня, правильно?

— Да нет! — всполошился он. — Как это отбирают? Кто это отбирает? Она же моя будет! Разве я ее у тебя отберу? Мы же вместе ее растить будем! Я же говорил!

— Все-таки замужество? — уточнила Наталья. — Да, вы говорили. А я говорила, что не хочу. В общем, ваш план с установлением отцовства я рассматриваю как способ оказания на меня давления… Извините.

— Ты не права! — возмутился он. Замолчал, опять принялся вздыхать в темноте, и неожиданно растерянно признался: — Нет, в чем-то все-таки права, наверное. Только не способ оказания давления, нет, что ты… Просто ты Ядвиге сегодня сказала, что мы три дня знакомы, и что так сразу нельзя… Хотя какие тут могут быть правила? Я думаю, что можно. Иногда люди годами встречаются, а потом оказывается, что все равно нельзя. Три дня! Если хочешь знать, я в первый же день подумал, что можно… Ну, то есть жениться решил… В смысле — мечтал… Знаешь, я раньше несколько раз уже решал жениться. Но ни разу не мечтал… Глупо звучит, да? Я знаю, глупо, тем более что ты-то не мечтаешь. А я хочу, чтобы тоже мечтала. Наташ, если Любочку тебе не отдадут, может, у меня получится. А если она у меня будет, ты же нас не бросишь? Вот я и подумал: познакомимся как следует, ты приглядишься, привыкнешь, может, и передумаешь… Разве это давление? К тому же, если Любочку все-таки тебе одной отдадут, я от тебя все равно не отстану, так и знай. Я честно предупреждаю. Поселюсь у стариков навсегда, и буду каждый день у тебя под ногами путаться, пока не согласишься. Я надеюсь, что ты все-таки согласишься, когда меня получше узнаешь. А если все равно согласишься, так чего тянуть-то? Поженились бы сразу — и Любочку сразу забрали бы… А?

Он замолчал, и Наталья молчала, с раздражением осознавая, что в этом нагромождении глупостей есть, к сожалению, какая-то — пусть и мужская — логика. Поженились бы — и забрали. Большинство мужиков одобрили бы эту причинно-следственную связь, схемка-то простенькая. И вряд ли хоть один из них сообразит, что в этой схеме — причина, а что — следствие. Да им и не интересно это, наверняка большинство из них восхитились бы благородством Полининого брата и решили бы, что Наталье незаслуженно повезло. Большинство чиновников — мужики, большинство начальников, от которых хоть что-то зависит, — мужики, большинство судейских — мужики… Со своей мужской логикой. Да уж, повезло так повезло. Вот именно, что незаслуженно. Неужели не отдадут ей Любочку? Ладно, завтра Римма Владимировна еще что-то скажет…

— Ты чего молчишь? — тихо спросил Полинин брат. — Хоть бы ответила что-нибудь…

— Я уже говорила, что ответить что-то конкретное могу только после разговора с заместителем мэра, — сухо напомнила она. — Завтра к девяти ноль-ноль я к ней поеду. Она обещала кое-что узнать. И я прошу вас ничего не предпринимать до тех пор, пока не будут известны результаты разговора. Если можно.

— Да, конечно, — торопливо ответил он. — Я же сказал: если ты разрешишь… А почему ты вообще замуж не хочешь?

Вот ведь странный народ! Ни одному из них не придет в голову спросить, почему женщина хочет замуж. Они думают, что понимают это. А почему не хочет — не понимают!

— Cмысла не вижу, — сказала она, поднимаясь и выбираясь из-за стола. — Не вижу никакого смысла в этом мероприятии. А бессмысленные мероприятия крайне негативно влияют на психику. Научно доказанный факт.

Полинин брат неопределенно хмыкнул, тоже поднялся и, когда она пробиралась мимо него, вдруг схватил ее за руку.

— Без рук! — напомнила она.

— Хорошо, — бездумно бормотнул он, потянул ее ладонь к своему лицу и прижался к ней щекой. Щека была горячая.

Ну вот, она так и знала. Серьезный разговор, ага. Деловой, а как же.

— Тимур Романович, по-моему, у вас температура, — озабоченно заметила Наталья, не делая даже попытки отобрать свою руку. — Вы не заболели? Может быть, простудились? Вам надо бы на ночь меду попить. С горячим молоком.

Он выпустил ее руку, вздохнул и печально спросил:

— Наташ, а ты когда-нибудь влюблялась?

— А как же, — гордо ответила Наталья. — Я очень часто влюблялась. Причем несколько раз — на всю жизнь.

— Как это? — Полинин брат, кажется, не поверил. — Почему это на всю жизнь, а несколько раз? В кого это?

— Вы считаете, что в наше время не в кого влюбиться? — удивилась она и полезла сквозь розовые заросли на волю, на ходу укоризненно приговаривая: — Ну, не знаю, не знаю… Дело вкуса, конечно, но, по-моему, вы не правы. А братья Стругацкие? А Владимир Высоцкий? А Евгений Леонов? Боже мой, Евгений Леонов — это на всю жизнь! И Юрий Никулин. И «Виртуозы Москвы». И даже хор Турецкого. А Жванецкий?! Это не просто влюбленность, это глубокое всепоглощающее чувство на века…

Он шел за ней, молча слушал, вздыхал, щелкал языком — совсем как Полина, — в конце концов не выдержал:

— А за кого из них замуж вышла бы?

— Тимур Романович, как вы себе это представляете? — Наталья негодующе фыркнула. — Нельзя же выйти за всех сразу! А если выбрать кого-то одного, — так ведь остальные обидятся, правильно?

— Наташ, а знаешь, что мне Пулька советует? — после некоторого молчания и тяжелых вздохов сказал он. — Пулька советует тебя соблазнить. Тогда ты, как честная женщина, просто обязана будешь выйти за меня замуж. Так положено, она в художественной литературе читала.

— Что?! — Наталья споткнулась, чуть не упала, остановилась и обернулась к нему. — Тимур Романович, вы что, обсуждаете с ребенком такое… такие… эти вопросы? Вы что, с ума сошли?! И после этого еще хотите Любочку забрать!

— Чего это я обсуждаю? Ничего я не обсуждаю! — испугался Полинин брат. — Это она сама сказала! Потому что больше всего хочет, чтобы я на тебе женился! Она от тебя совершенно без ума… Она тебя любит, как… я не знаю… она так только тетю Варю любила! Обсуждаю! Да я сам обалдел, когда она сказала!.. Ты думаешь, она понимает, о чем речь идет? В том-то и дело, что сроду я с ней эти вопросы не обсуждал. Я… боюсь. Не знаю, как надо. Вот она все из художественной литературы и… Но ты не думай, что попало она не читает. Я специально только классику собирал, а то мало ли что… Обсуждаю! Такие вопросы с девочкой только женщина может обсуждать, что ж я, не понимаю, что ли… А кому я могу доверить? Не Инночке же, правда? А тетя Варя умерла.

Наталья обиделась. Говорил-то он все правильно, не похоже было, чтобы врал или хитрил… Но у нее возникло такое ощущение, что Полинин брат просто нашел еще один способ, чтобы оказывать на нее давление. Сочувствие пытается вызвать. На жалость бьет. Стандартные мужские приемы. Но с Полиной она все-таки поговорит, а то вон какой мусор у девочки в голове. Соблазнить! Это какую же классику она читает?

— А помнишь, как Пулька тебя раздевать кинулась? — вдруг спросил Полинин брат и потихоньку засмеялся. — Ну, тогда, при знакомстве, когда ты меня чуть не пристрелила! Она шрамы твои хотела мне показать. Она твоими шрамами так гордится! Прямо как будто сама их в героическом сражении заработала. Она вообще тобой гордится. И на самом деле любит. Даже на стене под твоим адресом написала: «Любовь!» Большими буквами. Можешь себе представить, как я сначала испугался? И что это, думаю, за любовь у нее здесь такая?

— Любовь — это Любочка, — сказала Наталья, удивляясь, что такая очевидная вещь до сих пор до него не дошла. — Какая здесь еще может быть Любовь? Мы с Полиной из-за Любочки и познакомились. Она по телевизору как первый раз увидела — так сразу нас и нашла. Потом подружек привела. Потом Анину маму. Они все нам очень помогали.

— Вот видишь! — обрадовался Полинин брат. — И Любочку тоже Пулька любит!

Ага, еще один аргумент в пользу его планов и намерений.

— Спать пора, — хмуро буркнула Наталья. — Давным-давно уже пора спать. Спокойной ночи, Тимур Романович.

— О-о-ох, — горестно вздохнул он. — Ты бы знала, как трудно… без рук. Может, расскажешь, что тебе прошлой ночью снилось?

Вот и зачем ему было портить впечатление от серьезного и делового разговора? Наталья глубоко вздохнула, медленно выдохнула и не без злорадства ответила:

— Линейка. Девочки говорят, что в ней даже меньше двадцати сантиметров. Пять линеек — это меньше метра. Очень хороший сон, очень. Понимаете?

— А как же! — Полинин брат изобразил голосом бодрую уверенность. — Что ж тут непонятного? Конечно, понимаю!

— Врать нехорошо, — фирменным детсадовским голосом укоризненно сказала Наталья. — Обманывать не надо даже по пустякам, Тимур Романович. А то потом скажете правду — а вам не поверят.

Она вошла в дом, тихо закрыла дверь и услышала, как он засмеялся. Весело ему. Радуется, что такие планы напланировал. Уверен, что все у него получится. Ничего-ничего, еще посмотрим, кто будет смеяться последним.

На самом деле Наталья совсем не была уверена в том, что последней будет смеяться именно она. Даже Ядвига Карловна в этом, кажется, не очень уверена. Все оказалось очень сложно, слишком сложно, гораздо сложнее, чем Наталья ожидала. Проклятое наследство, и чем бабка думала, оставляя беззащитному ребенку, полностью зависящему от пьяного подонка, эти миллионы, и при этом даже не назначив опекуна? Или как там положено делать… Неужели у нее не было ни одного близкого человека, ни одного друга, ни одной подруги?! Или хотя бы просто хорошего знакомого, которому можно доверять… Которому можно доверить судьбу ребенка.

Вот интересно, а если бы ей самой пришлось думать, кому доверить судьбу Любочки со всеми ее миллионами, — кого бы она выбрала опекуном? Конечно, маму, Анастасию Сергеевну и… все. Страшное количество друзей, знакомых — еще больше… А если бы не было мамы и Анастасии Сергеевны, Любочку и оставить было бы не с кем. И Веру-Надю. Странно, что раньше она об этом не думала. Это она неправильно поступила… Неосторожно. Мало ли что в жизни может случиться. Завтра же, после разговора с мэрской замшей, надо связаться с Аниной мамой и узнать, как это все делается. Или уж сразу с Ядвигой Карловной? Нет, она занимается Любочкой, не надо отвлекать ее на пустяки. Хотя какие же это пустяки? Вон что бывает, когда ребенка бросают на произвол судьбы. Она не может бросить детей на произвол судьбы. Хорошо, что у нее есть мама и Анастасия Сергеевна. Правда, мама очень болеет, а Анастасия Сергеевна уже совсем старенькая, на них такую заботу взваливать… негуманно, да. Ладно, будем смотреть правде в глаза: на них такую заботу взваливать просто опасно. А больше у нее никого нет. Плохо.

Наталья то задремывала, то опять просыпалась, все время думая то о завтрашнем разговоре, то о том, кому она может доверить детей, и в какую-то минуту между сном и явью вдруг вспомнила: Полинин брат! Вот кому можно доверить детей без всяких опасений. Сестру вырастил — и других вырастит. Богатый, молодой, здоровый, сил, как… у Бэтээра. Справится.

Она успокоилась — и тут же уснула. И ничего ей не снилось, даже розовая пластмассовая линейка, и она прекрасно выспалась, и легко проснулась в пять утра, и стала ждать, когда проснется Любочка. А Любочка не просыпалась, она сегодня спала себе и спала, и калачиком не сворачивалась, вытянулась во весь рост на спине, столкнув простынку к ногам, закинув руки за голову и подставив судьбе голый беззащитный живот. Не отдаст она Любочку, вот что. Ни в детский дом, ни каким-то приемным родителям, пусть они будут даже ангелами во плоти и миллионерами по жизни. Никакие ангельские миллионеры не выхватывали полумертвую Любочку из вонючих лап гнусного чудовища, не сидели по ночам в больничной палате, чтобы Любочка не боялась спать, не караулили в розовых кустах с охотничьим ружьем, не видели, как Любочка спала раньше — свернувшись в тугой клубок и закрыв голову руками, — и как спит теперь, — совсем как обычный ребенок, точно так же, как спали Вера-Надя в ее возрасте. Вон, даже улыбается во сне. А о детском доме и говорить нечего. Она была в некоторых, она знает, что это такое. Даже в самом лучшем детском доме Любочка опять научится прятаться в темных углах и разучится улыбаться во сне. Нет, не отдаст она Любочку никому. Любой ценой. Любочка уже ее ребенок, и пусть только кто-нибудь попробует отобрать ребенка у матери.

Наталья немножко понаблюдала, как спит Любочка, улыбаясь тогда, когда улыбалась и она, поняла, что сегодня ни свет — ни заря Любочка просыпаться не будет, накинула халат и пошла начинать новый день. Новую жизнь. Да, вот именно, новую жизнь. Будем держаться этого — и все получится.

В кухне уже тихо возились Вера-Надя, поставили чайник, готовили тесто для оладьев, резали копченый окорок. Огромный кусок копченого окорока! В ее запасах ничего подобного сроду не было.

— Дядя Тимур вчера привез, — объяснила Вера, перехватив ее удивленный взгляд.

— Любочке нравится, — добавила Надя.

— И Полине тоже, — уточнила Вера.

— И нам тоже, — сказали девочки хором.

— Он что, кормить нас решил? — настороженно спросила Наталья. — Мы, кажется, не голодаем.

Вера-Надя переглянулись, засмеялись и заговорили вместе, как всегда не перебивая, а дополняя друг друга:

— А дядя Тимур сказал, что это мы его кормить решили!

— И тоже сказал, что, кажется, не голодает!

— А Полина сказала, что он всегда сам все закупает, только ему список надо написать.

— Она написала, кто что любит, вот он всего и привез.

— А сам сказал, что любит картофельные драники, вот мы и хотели сегодня пожарить.

— Он сам хотел пожарить, но мы сказали, что это не мужское дело.

— А он сказал, что, конечно, мужчин должны кормить женщины, но детей должны кормить старшие.

— Так его тетя Варя говорила.

Наталью из всего сказанного насторожило одно: «вот он всего и привез».

— Он чего-то еще привез? — спросила она, подозрительно глядя на копченый окорок. Килограмма четыре будет. — Почему я об этом ничего не знаю?

— Почти все у бабушки Насти, — начала Вера.

— Потому что в наш холодильник мало влазит, — докончила Надя.

И вместе удивились:

— А почему вы не знаете? Мы с Полиной все складывали при вас.

Наталья открыла холодильник, посмотрела на банки, бутылки, пакеты и свертки, забившие все его нутро сплошным монолитом, попыталась вспомнить, когда при ней могли все это принести и сложить и почему она не обратила внимания, — пожала плечами и промолчала. Не выбрасывать же добро, даже если это откровенный подкуп. Взятка. Он просто не в курсе, что в качестве взятки детям надо было выбирать что-нибудь другое — Вера-Надя были на редкость равнодушны ко всяким деликатесам и сладостям, а для Любочки и овсянка с изюмом до сих пор была лакомством. Так что все это — лишнее. Расточительность это. Ладно, пусть. По крайней мере, это все-таки свидетельствует о том, что детей он в случае чего прокормит. И кормить будет хорошо.

Наталья вздохнула, захлопнула дверцу холодильника и пошла из кухни, на ходу предупредив девочек:

— Сегодня вы все сами готовите. Мне волосы надо сделать.

Вера-Надя угукнули, на минутку оторвались от своих занятий и посмотрели на нее с горячим сочувствием. Но на этот раз ничего не сказали. Да и что говорить-то, за последние полгода все уже переговорено.

Полгода назад она сделала ошибку — отрезала косу. Коса была толстая и длинная, носить ее было тяжело, мыть — еще тяжелее, при их-то очень сомнительных удобствах, возни с волосами Веры-Нади за глаза хватало, чтоб еще и на себя время и силы тратить. А короткая стрижка — это чайник теплой воды, пять минут на мытье, несколько секунд на причесывание, и — никакого пучка на затылке, который не помещается ни в один капюшон, не говоря уж о шапках. Когда в парикмахерской она села в кресло и распустила волосы, началась форменная паника. Все мастера сбежались смотреть, даже из мужского зала, и тетки, которые пришли прически делать, тоже все вокруг столпились, и вся эта толпа дружно отговаривала ее стричься. Кто ругался, кто пальцем у виска вертел, кто просто молча смотрел, как на больную. Наталье все это надоело, она взяла ножницы со столика перед зеркалом, захватила в горсть прядь над ухом и отрезала. Резать оказалось неожиданно тяжело, волосы сопротивлялись, вырывались из руки и протестующее скрипели под ножницами, как проволока:

— Как проволока, — говорила пожилая тетка, которая наконец согласилась ее стричь. — Вот странно, вроде, и не жесткие, и не толстые, а режешь — прямо как проволоку, честное слово… У меня уж вторые ножницы затупились, а конца—краю не видать.

В тот раз о ее волосы затупились четыре пары ножниц, но стрижку ей сделали замечательную — не очень короткую, не очень длинную, пышную, но аккуратную, ничего вызывающего, ничего слишком модного или кондового… В общем, ей понравилось. Голове было легко и прохладно, а ее тяжелые, летом и зимой горячие волосы прямо тут же, в парикмахерской, купили за хорошие деньги.

— Упрямые волосы, — говорила тетка и поливала ей голову лаком. — Сроду я таких упрямых волос не видела. И как вы с ними теперь будете? Все время укладывать придется. Лак сразу купите, и не легонький какой-нибудь, а посерьезнее… Ух, упрямые волосы.

Совет тетки, которая ее стригла, Наталья пропустила мимо ушей, пришла домой веселая и довольная, полюбовалась на себя в зеркало, посмеялась над причитаниями Веры-Нади по поводу безвременно погибшей косы, потрогала противную корку лака на своей прекрасной прическе — и легкомысленно вымыла голову. Чайник теплой воды, пять минут — и свободна. Ее прекрасная прическа высохла и решила, что без дисциплинирующей корки лака тоже может считать себя свободной. Волосы встали дыбом, и как ты их ни причесывай, им на это было наплевать. Наталья купила лак для волос — самый серьезный, какой был в продаже, — и в тех случаях, когда требовалось выглядеть прилично, укрощала свои упрямые волосы жесткой коркой лака, а в остальное время ходила в косынке и ждала, когда ее упрямые волосы отрастут настолько, чтобы их можно было в хвост завязывать, что ли. Ведь невозможно же вот так каждый раз мучиться! Почти баллон лака на один раз! А времени сколько на это уходит! Каждую прядь поливаешь отдельно, прижимаешь щеткой, ждешь, когда эта гадость высохнет и приклеит одну прядь к другой, а стоит чуть зазеваться — и опять домовенок Кузя, только еще растрепанней. А это еще что за новости? Вот только не хватало, чтобы она еще и виться начали! Чтобы она ходила как в бараньей шапке! И даже в медвежьей шапке, если белые медведи бывают кудрявыми!

Наконец Наталья справилась с последней прядью, которая упорно торчала вверх и вперед, никак не желая приклеиваться на отведенное ей место, подозрительно уставилась на себя в зеркало и горестно отметила, что прическа все-таки… великовата. Монументальная прическа, если называть вещи своими именами. Конечно, уже далеко не тот белый одуванчик гигантских размеров, который она стягивает косынкой каждое утро, но все равно слишком большая голова. Ладно, что ж теперь… Будем делать вид, что так задумано. В конце концов, она видела женщин, которые носят парики примерно такой же величины, и никто их за это в милицию не тащит…

В комнату Веры-Нади, насквозь пропахшую лаком для волос, заглянула Любочка, потянула носом, понимающе улыбнулась, сказала с вопросительной интонацией:

— Тетя Наташа, доброе утро?

— Доброе утро, Любочка, — радостно отозвалась Наталья, сразу забывая всякие глупости вроде переживаний по поводу идиотской прически. — Все уже за столом, да? А я всех задерживаю! Пойдем скорее, а то правда кушать очень хочется. А потом я уйду ненадолго, а ты с девочками побудешь одна. Это ничего?

— Почему одна? — удивилась Любочка. — Я не одна, я с Бэтээром. Тетя Наташа, вы не беспокойтесь, я с Бэтээром вообще ничего не боюсь.

— Конечно, — согласилась Наталья. — Ты теперь ничего не должна бояться.

Сердце у нее противно трепыхнулось и заныло, и настроение опять испортилось. Это из-за Любочкиных слов. Хотя, по логике вещей, из-за Любочкиных слов настроение портиться не должно. Любочка с Бэтээром вообще ничего не боится — ведь это очень хорошо, правильно? Конечно, хорошо… Но себе-то врать не надо. Эта логика вещей Наталье не нравится. Неприятна ей эта логика вещей. Это называется ревностью, вот как это называется. Стыдно и… страшно. Как-то уж очень быстро Любочка к нему привыкла. И даже не просто привыкла, а, кажется, привязалась накрепко, и это еще один аргумент в защиту его планов и намерений.

Любочка за руку привела ее к столу за домом, вокруг которого уже собрались все и в нетерпении ожидали ее появления, а как только дождались — тут же начали рассаживаться в привычном уже порядке, только Полинин брат почему-то стоял столбом и таращился на нее.

— В чем дело, Тимур Романович? — спросила Наталья, стараясь не показывать раздражения, потому что Любочка отпустила ее руку и, кажется, опять собралась идти к нему. — Вам негде сесть? Девочки, почему у дяди Тимура нет табуретки?

— Все у него есть, — недовольно проворчала Полина и дернула брата за руку. — Бэтээр, сядь как человек! Опять задумываться стал, да?

Полинин брат плюхнулся на свое место, не отрывая взгляда от Натальи, повертел ладонями вокруг головы и с ужасом спросил:

— Это что такое?

— Это прическа, — холодно объяснила она, предостерегающе взглянув на Полину, которая начала стремительно краснеть и гневно сверкать на брата глазами. — Женщины иногда делают прически. Вы не в курсе?.. Некоторые даже часто делают, если обстоятельства требуют. Торжественное событие, выход в свет, переговоры на высшем уровне… мало ли.

— А, ну да… — Полинин брат немножко успокоился, но глаз с нее не спускал. — Выход в свет и переговоры… А потом можно будет ее сделать, как раньше была?

— А потом и делать ничего не придется, она сама сделается, зараза…

Глубокий вдох, медленный выдох… Ну вот с какой стати она сорвалась? Не хватало еще из-за пустяков всяких злиться. Сейчас ей надо быть очень спокойной и собранной, готовиться к разговору и думать о Любочке.

Любочка сунулась ей под локоть и деловито полезла на колени. Хорошая примета. Все получится.

Наталья молча ела, кормила Любочку, равнодушно слушала, как Вера-Надя рассказывают Полининому брату историю безвременной гибели ее косы и последующих за этим жестоких, но безрезультатных репрессий против свободолюбивых волос, ловила тревожно-вопросительные взгляды Полины и рассеянно отвечала на них взглядами успокаивающими, а сама все время думала: все получится. Нет никаких причин для тревог и волнений… А если даже и есть, то волю тревогам и волнениям давать нельзя, она по собственному опыту знала, что отрицательные эмоции, вырвавшись на волю, в момент распоясываются до бозобразия и начинают хозяйничать в жизни человека, как варвары-завоеватели. Чтобы самой быть хозяйкой собственной жизни, надо держать отрицательные эмоции на цепи. Она это умеет, уж что-что, а это она умела всю жизнь. Иначе по крайней мере полдюжины подонков уж точно бы пристрелила насовсем, правильно?

— Тетя Наташа, вам, наверное, пора уже? — Любочка шевельнулась в кольце ее рук, запрокинула голову, серьезно и внимательно смотрела ей в лицо.

И все сидели молча, смотрели на нее точно так же. Неужели так заметно, что она дрожит от страха? Ну, не дрожит еще, но, кажется, очень близка к этому.

— Пора, — буднично сказала Наталья и поднялась, не выпуская Любочку из рук. — Я, наверное, не надолго. Но на всякий случай начинайте готовить обед без меня. И если к обеду не вернусь, специально не ждите… Хотя я постараюсь не задерживаться.

— Я отвезу! — Полинин брат вскочил и стал торопливо шарить по карманам, выкладывая на стол уйму всякого мусора. Наконец нашел ключи от машины, отложил их в сторонку и стал опять рассовывать остальной мусор по карманам. Вот странно — еще вчера эта его привычка Наталью страшно забавляла.

— Нет! — возразила она более резко, чем собиралась. Героическим усилием воли подавила раздражение и объяснила уже гораздо спокойнее. — С детьми кто-то ведь должен остаться, правильно? К тому же, я немножко пешком хотела погулять, пока не жарко.

— Хорошо, — покорно согласился он и пошел к ней, заранее протягивая руки к Любочке.

Нет, не к Любочке. К ее сотовому. Подошел, за шнурок выдернул телефон у нее из-за пазухи — быстро, Наталья даже хотя бы отступить не успела, — понажимал какие-то кнопки и повернул телефон экраном к ней:

— Я свой номер записал. Под экстренный вызов. На всякий случай. Я буду ждать звонка… Мы все будем ждать.

Сложил телефон, спокойно сунул его ей за пазуху, а потом уже вынул Любочку у нее из рук. Накостылять бы ему сейчас по шее… Какой разврат!.. Как будто имеет на это право!.. При детях!.. Как она в глаза им будет смотреть?!

Странно, но дети, кажется, ничего не заметили. Не обратили внимания, как будто такое поведение в порядке вещей. Как будто Полинин брат действительно имеет на это право… А впрочем, что она ко всему придирается? Ну, боится, ну, нервничает… Так ведь и все боятся и нервничают. Даже Полинин брат, хоть и мужик.

Эта мысль странным образом успокоила ее, и по дороге к мэрии она уже почти не тряслась от страха, и даже за пару остановок вышла из автобуса и неторопливо пошла пешком — куда торопиться? Времени еще много, приходить заранее незачем, погода замечательная, пешие прогулки очень благотворно влияют на нервную систему, и вообще все будет хорошо…

Римма Владимировна смотрела на нее сочувственно и озабоченно и говорила доверительным голосом:

— Я ведь этого сама не решаю, вы ведь понимаете… Кандидатуры будут рассматриваться очень внимательно, вы мне поверьте. Если бы моя воля — то, конечно, только вы! Конечно! Но у вас уже двое, и вы, извините, одинокая женщина, и материальное положение… Это обязательно в расчет принимать будут, тут уж никуда не денешься. А Бушковские бездетны, уже давно хотели ребенка взять, а когда и по телевизору, и в газетах — вот сразу и решили. Они вполне состоятельные, еще достаточно молодые, он — очень перспективный, в Москве работу предлагают. Но он сомневался, потому что квартиру покупать придется, или снимать пока — страшно неудобно, вы ведь понимаете… А тут и с квартирой вопрос решился бы, и у ребенка оба родителя, и с работой все устроится. Желающие удочерить Любу еще есть, и даже много… Четырнадцать семейных пар. И еще несколько одиноких женщин. Но кандидатуры одиноких вряд ли даже рассматриваться будут, вы ведь понимаете…

— Понимаю, — с трудом сказала Наталья, едва сдерживая неистовое, слепящее бешенство. — Перспективным Бушковским очень кстати квартира Любочкиной бабушки в Москве. Если они давно хотели взять ребенка, то почему до сих пор не взяли? Или дети с московской квартирой не попадались?

— Ну, что вы! — укоризненно вскричала Римма Владимировна и даже засмеялась как бы с недоверчивым удивлением. — Это совершенно ни при чем! Бушковские — очень солидные люди, во всех отношениях положительные, он себя очень хорошо зарекомендовал, его и руководство ценит, и подчиненные уважают… Но главное — семья! Вы ведь понимаете! Муж и жена! Отец и мать! Это ведь очень важно, чтобы у ребенка были и отец, и мать! И вообще, почему мы говорим о них? Все семейные пары будут рассматриваться очень внимательно.

— Вот это хорошо, — злобно одобрила Наталья. — Это очень правильно. Дело в том, что я тоже семейная пара… То есть замуж выхожу. Причем — за миллионера.

— Замуж? — заметно растерялась Римма Владимировна. — Как же это?.. Когда?

— Завтра. Или послезавтра… Не помню. Это не важно. Важно то, что ему на Любочкину квартиру наплевать. Ему Любочка нужна, а не ее квартира. Может быть, чтобы не обижать Бушковских, мы поделимся, а? Им — квартиру, нам — Любочку… Мой муж им и билеты на поезд купит. Или сам на машине отвезет. С охраной…

Наталья замолчала и перевела дух. Что она на Римму Владимировну-то насыпалась, при чем тут Римма Владимировна… Действительно ведь — ничего она сама не решает.

— А кто он? — с живым интересом вдруг спросила Римма Владимировна, будто и не слышала только что грубых Натальиных речей. — Кто ваш муж? Ну, тот, за кого вы завтра выходите? Он действительно миллионер? Из местных? Из бизнеса или из политики?

— Да это не самое главное, — уже совсем не скрывая злобного торжества, заявила Наталья. — Самое главное — это то, что он настоящий отец Любочки. Он все эти годы и Любочку, и ее мать везде искал. И тоже, как и Бушковские, узнал случайно, благодаря нашим средствам массовой информации. Спасибо им большое. А то мы так бы и не познакомились.

— Ага… — Римма Владимировна что-то лихорадочно обдумывала. — Тогда конечно… а то, что он родной отец, — это официально доказано?

— Конечно, — не моргнув глазом заявила Наталья. — Как раз сейчас все оформляется. Этим Ядвига Карловна Малина занимается.

— Вот как? — Римма Владимировна совсем глубоко задумалась. — Если Ядвига — тогда это… Ну, что ж, я вас поздравляю. Желаю счастья, как говорится. Совет да любовь. И могу вас заверить: все семейные пары будут рассматриваться очень внимательно. Но если родной отец, то что ж… вы ведь понимаете…

Наталья вышла на улицу на автопилоте, ни о чем не думая и ничего не чувствуя, кроме чистой, не замутненной никакими примесями, ненависти ко всем семейным парам вообще и к положительным во всех отношениях Бушковским в частности. На улице немножко отдышалась, вспомнила, что она только что наговорила мэрской замше, и схватилась за телефон. Надо немедленно звонить Ядвиге Карловне, немедленно что-то делать, немедленно куда-то бежать… немедленно пристрелить этих Бушковских! Или московскую квартиру Любочкиной бабки сжечь до тла. Немедленно!

Пальцы не слушались, голова не работала, на экранчике телефона высвечивались совершенно незнакомые имена. Откуда в ее телефоне такое количество совершенно незнакомых имен? Нет, кажется, все-таки знакомые. Но сейчас они не нужны, сейчас нужны не они!.. Бэтээр. Экстренный вызов.

Он ответил сразу, будто сидел с телефоном в руке и ждал. Впрочем, наверное, действительно ждал, он же говорил, что будет ждать.

— Бэтээр! — закричала Наталья, задыхаясь и почему-то стуча зубами. — Немедленно! Начинай немедленно! Все, что задумал! Я согласна! И замуж согласна! Только скорее! И Ядвигу надо найти! Срочно!

— Наташ, тихо, я сейчас, — быстро сказал он. — Ты где? Я за тобой заеду.

— Я только что вышла, — вдруг сразу успокаиваясь, ответила она. — Извините, Тимур Романович. Плохие новости. Действительно надо очень быстро и… по всем направлениям. Заезжайте, да. Поговорить срочно надо. Я тут на лавочке посижу.

— Ну, вот и молодец, — обрадовался он. — А то я даже испугался. Посиди, успокойся. Я очень быстро…

Он действительно появился очень быстро, кажется, и пяти минут не прошло. Подошел, сел рядом, взял за руку и попытался заглянуть в лицо. Наталья отвернулась — не то у нее сейчас лицо, чтобы в него заглядывали. Ей было стыдно и за свой панический крик по телефону, и за недавнюю свою надменную самонадеянность, и за материальное положение, которое не позволяет ей надеяться… И одиночество тоже не позволяет, за одиночество тоже было стыдно. И за мокрое от слез лицо, и за нарядное шелковое платье, которое она надела всего во второй раз, и за новые белые босоножки, купленные специально для такого случая… Для такого случая! И сумку она взяла у знакомой напрокат для такого случая! И прическу почти час лаком поливала! За прическу было почему-то особенно стыдно.

— Наташ, не бойся ничего, — говорил Полинин брат, сжимая ее ладонь обеими своими большими и жесткими руками. — Ты, главное, ничего не бойся… Мы отобьемся, вот увидишь. Давай, рассказывай, что тебе замша наговорила. Потихоньку, по порядку… Или ты сейчас не в состоянии?

— В состоянии.

За свое состояние Наталье тоже было стыдно. Она вытерла глаза свободной рукой, помолчала немножко — глубокий вдох, медленный выдох, — и стала рассказывать, что наговорила ей замша, а главное — что она сама замше наговорила. Наболтала. Неосторожно и преждевременно. Кто предупрежден — тот вооружен. Кто ее знает, эту замшу, какой у нее может быть личный интерес в этом деле и как она может использовать полученную информацию.

— Я одного Бушковского знаю, — не очень уверенно вспомнил Полинин брат. — В областной администрации какой-то Бушковский сидит, кажется — в кадрах… Или в хозотделе? Не помню. Величина так себе, из средненьких… Но это вряд ли он лезет, ему уже, наверное, семьдесят, если не больше. А, у него же сын есть! Да-да-да… Может быть, может быть… Но ему уже тоже прилично за сорок, какой же он молодой! Так он вообще нигде не сидит, даже в хозотделе. Кажется, папа в бизнес его пытался сунуть, кредитов понабрали, закупили чего-то… Говорят, до сих пор расплатиться не могут. И слух какой-то был, вроде бы в рулетку сынок крупно продулся. Неужели это он на Любочку оскомится?! Семейная пара, подумать только! Он недавно в третий раз женился! Или в четвертый?.. На студентке какой-то, первокурснице, она в конкурсе красоты тогда победила… Слушай, если это тот Бушковский — так это очень хорошо. С такой интересной биографией этот Бушковский Ядвиге на один зуб. Перекусит мимоходом, а он еще будет в ножки кланяться, что не упекла на пожизненное и с конфискацией…

Полинин брат замолчал на полуслове, склонился, почти уткнувшись ей в щеку, и быстро зашептал:

— Наташ, не дергайся, за нами следят… Глянь незаметно: что там за тетка на нас пялится? Тощая, в зеленом вся, только что из дверей вышла… Это не она замша?

Наталья повернула голову, осторожно выглянула из-за его щеки, увидела Римму Владимировну, которая смотрела в их сторону с недоверчивым изумлением, — действительно, пялилась, открыв рот и театрально прижав руки к груди, — и злорадно шепнула:

— Она… Ишь ты, выходит, она мне не поверила… Удивляется, ишь ты! Как будто я замуж выйти не могу! За миллионера!

— Можешь, — шепнул он в ответ и потихоньку засмеялся. — Но я не очень миллионер, ты учти… Только доля в бизнесе, а свободных денег не слишком много бывает. Наташ, мы ее не видим, не слышим, и вообще не знаем… Не брыкайся, пусть убедится.

Полинин брат быстро встал, потянул ее за руки — и вдруг подхватил, закружил, она даже возмутиться не успела! Опять поставил на ноги, но не отпустил, а принялся быстро целовать ее лицо, прямо все лицо обцеловывать, — а она опять возмутиться не успела… Он обхватил ее за плечи одной рукой, поднял со скамейки взятую напрокат сумочку и пошел к стоянке машин, почти силой удерживая Наталью рядом и что-то бормоча у нее над ухом. Наталья постаралась разогнать туман в голове и прислушалась.

— Не смотри в ее сторону, — бормотал Полинин брат. — Смотри на меня. Я похож на миллионера? Внимательно смотри… Часы видишь? А замша часы видит, как ты думаешь? Эх, надо было белые штаны надеть… Ладно, это пустяки… Главное — машина! Как ты думаешь, замша машину видит?

Возле машины он остановился, опять быстро обцеловал все ее лицо, отстранился, вздохнул и распахнул перед ней дверцу джипа вполне миллионерского вида. Стараясь не смотреть на него, а тем более — на торчащую у входа в здание мэрии Римму Владимировну, Наталья молча полезла в машину, кроме страшной неловкости чувствуя еще и стремительно нарастающую тревогу. И вот зачем ему надо было эту демонстрацию устраивать? Она и так жалела, что заявила Римме Владимировне о своем скоропалительном замужестве. И это очень хорошо, если Римма Владимировна не поверила. Мало ли на какие действия ее могло толкнуть Натальино заявление! А если не поверила — то и действий никаких не предпринимала бы, и у них, может быть, было бы какое-то время для маневра. А после этого… такого… после такой демонстрации точно поверит. И если у нее в этом деле личный интерес, то действовать начнет немедленно. Значит, никакого времени ни для какого маневра у них не остается совсем. Им тоже надо действовать немедленно. По всем направлениям.

— Прежде всего надо связаться с Ядвигой Карловной, — сказала Наталья после довольно долгого молчаливого созерцания летящей навстречу полосы асфальта. — Мы сейчас к ней?

— Мы сейчас домой, — весело откликнулся Полинин брат. — Прежде всего тебе голову надо вымыть. Чтобы как раньше было… Пушистая.

Наталья болезненно поморщилась, он заметил и торопливо добавил уже вполне серьезным тоном:

— Наташ, не беспокойся ни о чем. Теперь моя работа начинается. И с Ядвигой, и с мужем ее, и с братом, и с газетчиками, и со всеми, до кого дотянусь… Ты не думай, я потихоньку от тебя ничего делать не буду. Ты каждый шаг контролировать будешь, каждое слово, — это я тебе обещаю… Но только сначала прическу смоешь, ладно?

По правде говоря, ей и самой сейчас больше всего на свете хотелось смыть прическу. Поэтому, оказавшись дома, она мимоходом проинспектировала процесс приготовления обеда, на тревожный взгляд Полины спокойно и деловито сказала: «Еще очень много работы, очень…», — чмокнула в нос Любочку, которая встретила их так, будто месяц не виделись, быстренько переоделась в свой полосатый халат и пошла мыть голову в ванную к Анастасии Сергеевне, потому что ждать, когда согреется вода на плите, уже не было никакого терпения. К тому же, закрывшись в ванной, можно было наконец поплакать как следует.

Поплакать как следует не удалось. Буквально через несколько минут в дверь стала ломиться Полина, крича, что сейчас придет тетя Ядвига, и Бэтээр хочет говорить с ней при тете Наташе, а потом Бэтээр и тетя Ядвига повезут Любочку к дяде Станиславу, и Бэтээр хочет, чтобы тетя Наташа поехала с ними, а потом придет какой-то корреспондент, и надо к его приходу как следует приготовиться…

Наталья не доплакала, вылезла из ванны, торопливо оделась и, на ходу свирепо раздирая расческой мокрые пряди волос, которые — даже мокрые! — не желали ложиться как надо, а желали торчать, как им заблагорассудится, поспешила к себе, боясь пропустить что-нибудь важное. Она как раз пробиралась через свой уже вполне сносно прополотый огород, когда на улице рядом с калиткой остановилась незнакомая ярко-желтая машинка, маленькая и забавная, как из мультфильма, хлопнула дверца — и от смешной машинки к калитке быстро зашагала хмурая Ядвига Карловна, кажется, даже злая Ядвига Карловна, потому что калитку она распахнула рывком, закрыть за собой и не подумала, а увидев Наталью, вместо приветствия возмущенно закричала:

— Меня надуть решили! А?! Меня! Дебилы недоделанные! В землю вобью! По самые ноздри! В асфальт закатаю!

— Что? — Наталья остановилась посреди грядки, уронила расческу и испуганно уставилась на страшную в гневе Ядвигу Карловну. — Кто решил? Мы? Почему надуть?..

— Еще бы вы решили меня надуть, — саркастически хмыкнула Ядвига Карловна, мгновенно успокаиваясь. С интересом присмотрелась к Наталье и неожиданно спросила: — Вы голову чем моете? Шампунь какой-то специальный? Или травки? Старинный рецепт? Поделитесь секретом. Волосы-то какие, а?!

— Голову мою? — не сразу поняла Наталья. — А, шампунь… Да нет, ничего такого. Мою чем попало. Сегодня вот «Тайдом» пришлось, а то лак не смывался.

— С ума сойти, — весело позавидовала Ядвига Карловна. — То-то Борисов с ума и сошел… Кстати, о сумасшедших — где этот вурдалак? Времени у меня — в обрез. Еще с этими дебилами разбираться, которые надуть меня решили. Меня! Вот ведь дебилы…

Из-за угла дома выглянул Полинин брат с Любочкой на плечах, помахал рукой, скрылся, через минуту показался уже без Любочки и широко зашагал к ним, на ходу прижимая к уху мобильник. Когда подходил, Наталья уловила самый конец разговора — что-то про деньги и про информацию, которая дороже денег. Ну да, у него же бизнес. Он свои дела бросить ради их дел не может, это понятно. Понятно, но… обидно.

Полинин брат подошел, сунул телефон в карман, чмокнул Ядвигу Карловну в макушку, одобрительно улыбнулся, глядя на мокрые волосы Натальи, и деловито сказал:

— Придется в розовых кустах говорить. Там, за домом, девочки хозяйничают, что их опять туда-сюда гонять… Нехорошо.

И повел Ядвигу Карловну в любимое укрытие Натальи, как к себе домой. Как будто он тут уже хозяин. Хотя какая разница… Ведь она сама уже на все согласилась, лишь бы Любочку не отобрали. Наталья нашла в траве расческу и пошла за ними, на ходу машинально опять раздирая волосы и уже ни о чем не думая. Она устала думать. Думала, думала… И к чему это привело? Пусть теперь они думают, может быть, у них лучше получится. Юристы.

Юристы сидели на деревянном диване рядышком, склонившись над бумагами, лежащими на зеленом пластмассовом столе, и думали вслух, довольно громко и эмоционально, но не перебивая друг друга, а вроде бы дополняя и уточняя. Примерно так разговаривали Вера-Надя, только не между собой, а с кем-нибудь третьим. Между собой Вера-Надя разговаривали взглядами, улыбками и шевелением бровей. Наталья села на диван с краю и стала молча слушать, честно пытаясь вникнуть в смысл всех этих юридических тонкостей. Кто хоть такие формулировки выдумывает? И зачем? Нормальный человек сроду не поймет ничего в этом нагромождении сложноподчиненного, причастного, деепричастного, пересыпанного специальными терминами и нарезанного на пункты… Или затем и придумали, чтобы нормальный человек ничего не понял?

Юристы вдруг заговорили человеческим языком, и Наталья стала прислушиваться.

— Ты молодец, ягода малина, — с восхищением говорил Полинин брат. — Ты гениальный профи с очень большой буквы. За полчаса столько узнать! Уважаю. А Немирову я перекуплю, куда она денется…

— Ты тоже не совсем дурак, — хладнокровно отвечала Ядвига Карловна. — Ты бы тоже кой-чего достиг, если бы по профилю работал. С прессой — это ты хорошо придумал, даже мне в голову как-то не пришло. А если и публикация, и передача, и регистрация сразу — так и экспертиза дело десятое… Хотя если хоть немного совпадет — это хорошо. Эх, Борисов, втравливаешь ты меня в уголовщину! Наталья Владимировна, вы возникшие разногласия по поводу законного брака с присутствующим здесь гражданином урегулировали?

— А? — будто очнулась Наталья. — С гражданином?.. Да… С присутствующим…

— Она согласилась, — со сдержанной гордостью перевел ее ответ Полинин брат. — Я же говорил!

— Заткнись, — ласково посоветовала Ядвига Карловна. — Наталья Владимировна, на что именно вы согласились?

— На все, — подумав, ответила Наталья.

Расческа сломалась в ее волосах, она сунула половинки в карман халата и принялась выбирать из подсохшей гривы отломившиеся расчесочьи зубцы, уже не очень слушая, как Ядвига Карловна деловито говорит в свой телефон: «Стас, у тебя никого срочно не привезли? Хорошо, мы будем через двадцать минут», — а Полинин брат слушает свой телефон, время от времени одобрительно говоря: «Правильно». Она вытащила из кармана халата свой телефон, повесила его на шею и рассеянно отметила, что сегодня ей никто не звонил. И она никому, кроме Полининого брата, не звонила. Вот вам и Смольный на проводе… Похоже, штаб закрылся. За ненадобностью. Ну и пусть. В конце концов, она страшно устала быть штабом и сама передала власть в другие руки. Теперь что ж… Теперь ей остается только подчиняться, ждать и надеяться, что эту власть не используют против нее.

Вот она и подчинялась, ждала и надеялась. Все происходило в ее присутствии, как и обещал Полинин брат. Но все происходило, строго говоря, без ее участия. Она была просто свидетелем событий. Зрителем. Причем зрителем бестолковым, который не понимает и половины того, что видит и слышит.

В больнице она просто держала Любочку на руках и тупо наблюдала, как Ядвига Карловна и ее муж, который, оказывается, был каким-то кардиологическим светилом, долго кричали друг на друга, а потом поцеловались, и Ядвига Карловна убежала, а ее муж повел Полининого брата, Наталью и Любочку в другое отделение, по пути крича теперь на Полининого брата. Наталья даже чуть не сказала, что кричать нехорошо, но Полинин брат смеялся, и Любочка тоже почему-то смеялась, и Наталья промолчала. Кто их знает, может, так нужно… Она ведь просто зритель, который ничего не понимает. Потом у Любочки брали кровь, а Наталья сидела рядом, держала Любочку за руку и боялась, что Любочке больно. Но Любочка вдруг спросила: «Бэтээр, тебе не больно?» — и Наталья опять как-то отстраненно удивилась: а он-то здесь при чем? Проследила за озабоченным взглядом Любочки, увидела, что у него тоже берут кровь, и только тогда вспомнила: ну да, генетическая экспертиза… А в машине по дороге домой опять забыла, молча сидела, держала Любочку на коленях, слушала, как та рассказывает Полининому брату о том, что девочки собирались приготовить сегодня на обед, и с вялым раздражением думала: обед был час назад! То есть должен был быть. Нарушили режим, схватили голодного ребенка, повезли незнамо куда, не знамо зачем!

И даже у себя дома, вернее — за домом, в собственном дворе, за собственным столом, Наталья чувствовала себя посторонним зрителем, присутствие которого в общем-то и не обязательно. Девочки сами приготовили обед, и сами накрыли на стол, и сами хозяйничали за столом… Впрочем, ради справедливости надо сказать, что почти всегда так было. Но она хотя бы всегда знала, что именно приготовили на обед, и кто приглашен, и кто на каком месте будет сидеть… А сегодня за столом собралось столько народу, будто чей то день рождения отмечают, и Наталья даже начала было всерьез вспоминать, какой сегодня праздник… Может быть, даже и вспомнила бы, но тут из-за стола поднялся Полинин брат, постучал ножом о стакан и торжественно объявил:

— Дамы и господа! Минутку внимания. В присутствии свидетелей… Я хочу сказать — это хорошо, что все собрались… Все свои… Да, так вот. В присутствии всех я прошу руки Натальи Владимировны Луниной.

— Дикси, — в полной тишине шепнула Полина и молитвенно закатила глаза.

Анастасия Сергеевна и Степан Михайлович пихнули друг друга локтями и с гордостью уставились на Полининого брата.

Вера-Надя переглянулись и с ожиданием уставились на Наталью. Три мамы Натальиных детей, снятые на время обеда с сельхозработ, одинаково закрыли рты ладошками и уставились друг на друга. Менты, наоборот, опустили глаза и сделали непроницаемые лица. У Натальи на коленях шевельнулась Любочка, обвела всех тревожным взглядом и спросила:

— Руки — это как?.. Зачем?

— Это он жениться на тете Наташе хочет, — солидно объяснил тот из близнецов, который цыган. — Когда жениться хотят, всегда руку просят.

— И сердце, — добавил тот близнец, который белорус. — Руку и сердце. Я читал.

— Жениться! — обрадовалась Любочка. — Это мы теперь все вместе жить будем? Всегда? Тетя Наташа, вы же согласитесь жениться, правильно?

— Да, вместе… — Наталья проглотила комок в горле и прокашлялась. — В смысле — да, я согласна.

И вздрогнула от ликующего вопля Полины и ее брата. Вот ведь два сапога пара…

Глава 11

Бэтээра из кухни выгнали. Он, видите ли, слишком много места занимает, а там и так тесно. Еще бы там не было тесно! В двадцатипятиметровой кухне собрался весь прайд во главе с Наташкой — и все ее котята, и Пулька со своими подружками, и несколько мам Наташкиных детей, и безбожный одуванчик Анастасия Сергеевна… Часть прайда переместилась в гостиную, в гостиной тоже сразу стало тесно, и оттуда Бэтээра тоже выгнали. Нет, надо срочно расширять квартиру, ведь невозможно в такой тесноте существовать, и так уже на каждом шагу на кого-нибудь натыкаешься, а ведь еще Ядвига со своими бабами придти должна, и кто-то из детсадовских баб, и еще несколько мам Наташкиных детей… А потом мужики начнут собираться! Где все поместятся? Совершенно срочно квартиру надо расширять, а то просто некуда сунуться.

— А ты не суйся, — рассеянно посоветовала Наташка, полностью поглощенная руководством всей этой толпой. — Не суйся, мы сами справимся. Любочка проснется — на шее ее покатаешь. А пока иди, делом каким-нибудь займись… Газету почитай, что ли. Или телевизор посмотри.

Ну, он и пошел читать газету и смотреть телевизор, прилепив на дверь спальни записку «Просьба не беспокоить». Бэтээр знал, что беспокоить его и так не будут, кому он тут нужен, о нем вообще вряд ли кто вспомнит… Но записку все-таки прилепил. Надо же напомнить, кто в доме хозяин. Это не они его прогнали, это он сам ушел. И все, и пусть его не беспокоят. Он делом занимается. Газету читает, телевизор смотрит.

Этим делом он занимался почти каждый день вот уже целый месяц. Выбирал время, когда дома никого не было или все были чем-то заняты и на него не обращали внимания, — и закрывался в спальне с газетой и телевизором. Особенно газета ему нравилась. Он ее уже наизусть выучил и в буквальном смысле до дыр зачитал, — а каждый раз лез в тумбочку за затертой газетной страничкой с предвкушением удовольствия.

Все-таки молодец этот корреспондент, это их продажное золотое перо, которого нашла Ядвига. Ни одного слова брехни! Невиданное дело. Правда, это в большей степени заслуга Ядвиги, это она каждую фразу по сто раз выверяла, чтобы ни к одному факту, ни к одной формулировке, ни к одному слову, ни к одной запятой невозможно было примотаться с опровержением. Вот никто и не сумел примотаться. Но и золотое перо тоже молодец — все-таки это он сам в своей редакции отстаивал каждый факт, каждую формулировку, каждое слово и даже каждую запятую, чтобы никто с правкой не влез. Отстоял. Нет, молодец, чего уж там.

Наташка была в ярости: как это — платить за правду?! Вот ведь глупая. Да именно за правду и приходится дороже всего платить, а бесплатно они вон какую брехню печатают. К тому же, это золотое перо могла перекупить противная сторона, и тогда никто ничего об этой сладкой парочке не узнал бы, и Любочку наверняка отдали бы им. И что тогда с Наташкой было бы? То-то. Нет, хорошая статья получилась. Убедительная, доказательная, в меру эмоциональная, но без соплей. Главное — чистая правда. И не так уж дорого, если учитывать результат. Ведь именно благодаря этой статье сладкая парочка нечувствительно покинула сплоченный коллектив желающих удочерить Любочку вместе со всем ее наследством.

Но и после этого Любочку могли отдать кому попало. Мало ли вокруг бездельников, у которых в администрации — папы, в казино — долги, а в столице — блестящие перспективы, для осуществления которых срочно нужна московская квартира… Или никому не стали бы отдавать, отправили бы в детский дом, и неизвестно, сколько бы потом биться пришлось, чтобы ее оттуда вызволить. А то, что Любочку все-таки отдали им с Наташкой, — так это благодаря телевизионщикам. Кино, конечно, получилось невероятно дурацкое, но нужное впечатление произвело. Телезрители обрыдались.

А Ядвига за эту передачу чуть Бэтээра не убила. Так орала, что даже охрипла. И с кулаками на него кидалась, а когда он ее руки перехватил, — два раза пнула его ногой, больно, прямо по голени, синяк потом неделю держался. Вообще-то правильно орала, и пинала тоже правильно…Бэтээр эту передачу организовал на свой страх и риск, Ядвигу даже не предупредил, не то что советоваться… Авантюра. А что делать было? Результаты официальной генетической экспертизы еще незнамо когда будут, да и от результатов неофициальной они не будут отличаться, то есть никто не скажет «да, отец», а скажут в лучшем случае «может быть отцом». А время поджимало. Вот Бэтээр и организовал передачу на телевидении. Риск, конечно. Если бы кто вздумал копать всерьез, — его просто по стенке могли бы размазать. Потому что кое-что в передаче было… ну, в общем, не совсем правдой. Да ладно, подумаешь! Как будто в других передачах правды больше. К тому же, никто копать не вздумал, документальных подтверждений не потребовал, а Любочку отдали им с Наташкой. Бэтээр считал, что отдали благодаря именно этому дурацкому кино, поэтому это дурацкое кино он любил, попросил телевизионщиков записать кассету и время от времени с удовольствием ее пересматривал. Закрывшись в спальне, чтобы никто не застукал. Все-таки очень дурацкое кино получилось.

Бэтээр смотрел на экран телевизора со смесью стыда и гордости. Молоденькая ведущая чуть не плакала, рассказывая Любочкину историю, страдальчески поднимала брови, таращила глаза и запиналась, не сразу находя нужные слова. Очень убедительно. Еще убедительнее — Любочка на больничной койке, вся в синяках и ранах, с забинтованной головой, с иглой капельницы в тонкой ручке, со стариковской безнадежной тоской в ввалившихся глазах. Эти кадры уже проходили раньше, это показывали, когда Наталья отбила Любочку у этого подонка, а потом подняла шум на всю область, добиваясь над ним немедленного суда. Правильно сделали, что повторили. Потому что следом за этими кадрами — другие, где Любочка уже смеется, играет с Верой-Надей, сидит на коленях у Наташки и ездит на шее у Бэтээра. А потом Бэтээр, уже без Любочки, рассказывает в камеру, как долго искал дочь, и как наконец-то нашел, и благодаря этому познакомился со спасительницей своей дочери, и что теперь он сделает все, чтобы его новообретенная семья была счастлива… А потом ведущая опять говорит растроганным голосом, и чуть не плачет, и желает ему и его навообретенной семье большого человеческого счастья, и ей в голову не приходит спросить, с какой такой стати Бэтээр решил, что Любочка его дочь, и давно ли он обрел семью. Ну и хорошо, что не спрашивает. Потому что семью Бэтээр обрел только на следующий день после этой передачи, а о результатах экспертизы еще вообще ничего не знал. Именно это обстоятельство и толкнуло Ядвигу на применение к нему физических мер воздействия.

— Сволочь! — хрипло орала Ядвига, свирепо выкручиваясь из его рук и пытаясь еще хоть разок пнуть его ногой. — Ты сволочь, Борисов! Ты что наделал, а?! Гад! Ты во что меня втравил?! Мерзавец! Ты меня под статью подводишь! И сам загремишь! Идиот! Народный артист! Трепло безмозглое!.. Мама дорогая, и на кой же я с тобой связалась… Ведь ни одного факта еще не подготовлено! Ни одного! А ты уже на весь мир раззвонил! Лжесвидетель! Уголовник! Звезда экрана!

— Тихо, тихо, — бормотал Бэтээр, крепко держа Ядвигу за руки и уворачиваясь от ее пинков. — Чего это сразу звезда экрана?.. Чего это сразу лжесвидетель?.. Чего я такого говорил? Ничего такого… И про экспертизу не говорил… И про тебя не говорил… Просто радовался. Это же не преступление, правильно?

— Мошенник, — просипела Ядвига, закашлялась и перестала вырываться. — Ладно, отпусти. Вон дети бегут…

Бэтээр выпустил руки Ядвиги, на всякий случай отступил на пару шагов и оглянулся. От дома к калитке бежала вся толпа котят, впереди — Любочка, за ней — Пулька и Вера-Надя. Пулька и Вера-Надя что-то кричали и размахивали руками, а Любочка бежала молча, прижав локти к бокам, сжав крошечные кулачки, не отрывая взгляда от Ядвиги, и выражение ее глаз было… страшным. Бэтээр протянул руки ей навстречу, но она молча увернулась от его протянутых рук, с разбегу молча же бросилась на Ядвигу и вцепилась зубами ей в ногу. В ногу все-таки не получилось, помешал длинный ажурный жилет, и Любочка мотнула головой, разрывая зубами вычурный ажур, — совсем как щенок… Бэтээр ахнул, схватил Любочку в охапку, попробовал оторвать ее от Ядвиги, но оторвать удалось только с куском жилета в зубах. Любочка выплюнула кусок жилета и попробовала достать Ядвигу кулаком, сильно дернувшись на руках у Бэтээра, — он ее едва удержал. Ядвига порассматривала дыру в ажуре, вздохнула, подняла взгляд на Бэтээра с Любочкой на руках и сипло сказала:

— Ну и семейка… Одни убытки от вас. Вчера только купила.

Набежали Пулька и Вера-Надя, загалдели хором, заахали, заохали, стали утешать Ядвигу, обещать починить жилет и объяснять, что Любочка не виновата, она нечаянно, она не хотела…

— Хотела, — тихо сказала Любочка, и все сразу замолчали. — Я нарочно. Она на Бэтээра напала.

Ядвига закашлялась, засмеялась, завела глаза к небу и просипела:

— Точно, родная кровь… Никаких экспертиз не надо. Ну, Борисов, умеешь ты устраиваться…

Девочки опять загалдели хором, объясняя теперь уже Любочке, что тетя Ядвига не виновата, она нечаянно, она не хотела… Но тут подошла Наташка, сказала: «Так», — сделала губы утиным клювиком, — и все тут же замолчали, не считая Ядвиги, которая сипло поздравила Наташку с законным браком и заявила, что привезла подарок и рассчитывает на праздничное угощение. Законный брак зарегистрировали только два часа назад, праздничное угощение приготовить никто не догадался, так что пришлось кормить Ядвигу обычным обедом, которым, впрочем, она осталась чрезвычайно довольна.

— А это кто готовил? — с интересом спрашивала она. — Жена? Ага… А это? Сестра? Ну-ну… А это? Вера-Надя? Я ж и говорю: умеешь ты, Борисов, устраиваться.

Девочки смеялись, Бэтээр гордился, Наташка заметно ежилась от слова «жена», а Любочка, сидя на коленях у Бэтээра, бдительно следила за каждым движением Ядвиги. Вот такая у них получилась свадьба. Вернее, начало свадьбы, но именно это начало Бэтээр вспоминал с особым удовольствием — и как Ядвига сипела, и как Любочка за ней следила, и как девочки смеялись, и как Наташка ежилась и краснела, как маков цвет. И, замечая его взгляд, одергивала и поправляла свой линялый полосатый халат. И безуспешно пыталась пригладить растрепанную копну почти белых, как у Веры-Нади, волос. И не слышала обращенных к ней вопросов, отвечала невпопад и таращила круглые честные глаза. Растерянные. Боялась. Ну, до чего забавная…

А к вечеру приготовили уже настоящий свадебный обед, и народу набежало страшное количество, и подарков понатащили сто тонн, и столов-стульев от соседей понаволокли, и Наташка надела костюм цвета увядшей розы, и Васька смотрел на нее почти со страхом, пихал Бэтээра локтем в бок и шипел на ухо:

— Не, ну ты вообще… Как хоть уговорил-то, а? Не, ну я тебя уважаю…

Бэтээр гордился, конечно, но в глубине души чувствовал: нет, не уговорил еще. Обстоятельства так сложились. Это мэрская замша и та сладкая парочка ее уговорили, а не он. Ну, ничего, и он еще уговорит…

Как уговаривал — это он тоже любил вспоминать.

Любочка уснула у него на коленях, и он отнес ее в дом стариков, в желтую комнату, и велел Пульке не отходить от Любочки ни на шаг, а Жульке — караулить обеих. Сказал Вере-Наде, что Любочка у Анастасии Сергеевны, так что они о ней не думают, а остаются за хозяек в доме — гостей разогнать, мебель соседям раздать, посуду перемыть… В общем, дел и так много. А они с тетей Наташей уезжают, вернутся завтра, он оставляет им теть Наташин мобильник, но без крайней надобности не звонить. Потом предупредил ментов, чтобы на всякий случай посматривали, поблагодарил двух уже знакомых мам Наташкиных детей, которые решили сегодня остаться в доме с Верой-Надей, велел уже заметно веселенькому Ваське не садиться за руль, а добираться домой на такси, взял Наташку за руку и увел ее со свадьбы в самый разгар веселья, посадил в машину и повез домой. Она даже не протестовала, вот до чего боялась. Сидела рядом молча, краснела и таращила на дорогу глаза. И в квартиру с ним вошла молча, и остановилась в прихожей, растерянно оглядываясь, будто попала сюда впервые, и сильно вздрогнула, когда он спросил:

— Наташ, шампанского выпьем?

Потаращила круглые тревожные глаза, подумала и серьезно ответила:

— Мне кажется, это не обязательно. Нам все-таки следует поговорить. А говорить надо на трезвую голову, правильно?

— Правильно, — так же серьезно согласился он, мечтая слизнуть крошку шоколада, прилипшую к ее щеке, — как раз в том месте, где время от времени появляются и исчезают ямочки. — Ты всегда все правильно говоришь. Ну, тогда чайку, да?

Она, кажется, немножко успокоилась, пошла за ним в кухню и на ходу что-то начала говорить — глупости какие-то, что-то о переустройстве быта, об огороде, о доме, который тоже можно сдать… Он ничего не понимал, потому что ничего не слушал, и потом ничего из ее речей вспомнить не мог, помнил только, что кивал, поддакивал и со всем соглашался, а сам смотрел, как она вполне привычно возится в его кухне — чайник ставит, чашки вынимает, стол вытирает, полотенце вешает, холодильник открывает… Она поймала его взгляд, вспыхнула, как маков цвет, захлопнула дверцу холодильника и напряженно спросила:

— Что-нибудь не так? Я что-то не то делаю?

— Понятия не имею, — рассеянно ответил Бэтээр, пристально следя за каждым ее движением. — Делай что хочешь. Ты же здесь хозяйка.

Она вдруг растерялась и смутилась — сильно, чуть не до слез, — и начала бормотать уж вовсе какую-то ерунду — о том, что у нее, видите ли, вполне приличный доход, и отец Веры-Нади кое-что присылает, и огород — это заметная помощь семейному бюджету, и работу бросать она не хочет.

Бэтээр вздохнул, поднялся, выключил газ под чайником, взял Наташку за руку и повел из кухни, на ходу что-то безостановочно говоря — тоже какие-то глупости: конечно, приличный доход, конечно, огород — это хорошо, конечно, работу бросать не надо, он тоже свою работу бросать не будет, если она не против… В своей комнате он первым делом включил настольную лампу, а потом уже слизнул шоколадную крошку с ее щеки и принялся стаскивать с нее шелковый пиджак цвета увядшей розы. И она тут же стала сопротивляться. Сильная. Глупая. Он же мужчина, так что все равно сильнее… Только очень не хотелось, чтобы она восприняла это, как насилие.

— Не брыкайся, — сказал он сквозь зубы. — Наташка, не сопротивляйся, пожалуйста. Я же тебя все равно не отпущу.

— Это… это… это разврат! — вдруг закричала она возмущенно. — Ты зачем свет включил? Выключи сейчас же!

…Бэтээр до сих пор хохотал каждый раз, как вспоминал этот ее возмущенный крик, и эти ее испуганные глаза, и эти ее полыхающие, как маков цвет, щеки, и эти ее совершенные руки — черт, какие сильные руки! — которыми она все время пыталась закрыться от него. И сейчас захохотал, представляя, как и сегодня Наташка будет кричать на него шепотом: «Это разврат! Выключи свет!» А он не выключит. Он никогда свет не выключает. В конце концов, кто у нас глава семьи? То-то. Феминизм не пройдет.

На тумбочке пиликнул мобильник, и Бэтээр, не успев отвлечься от воспоминаний, ответил смеющимся голосом:

— Привет, Вась. Ты скоро?

— Я не вовремя? — с подозрением спросил Васька. Ты..: это… занят, да? Так я потом перезвоню…

— Ничего я не занят, — успокоил Ваську Бэтээр. — Так, кино смотрю. Меня бабы из кухни выгнали. Ничего делать не дают. Говорят — не мужское это дело…

— А я предупреждал! — с острой завистью напомнил Васька. — Я тебе говорил: наплачешься еще с этими феминистками!.. Там их много?

— Феминисток? — уточнил Бэтээр. — Да практически все. И еще придут.

— Ага, — задумчиво буркнул Васька. — Тогда я белый костюм надену. Мне ведь белый костюм идет? Надену. Да, я чего звоню-то! Я спросить хотел: у Веры-Нади уши проколоты? В смысле — для сережек? Ты не заметил?

— Проколоты, — с некоторым недоумением отозвался Бэтээр. Ну и вопросы Ваську интересуют… — Вера-Надя сережки носят… А что такое?

— А то! — Васька откровенно обрадовался. — Я придумал, как их различать! Я им серьги подарю! Одной — гвоздиками, а другой — колечками! Здорово, да?

— Да день рождения у Любочки, а не у Веры-Нади, — удивился Бэтээр.

— Любочке подарок я уже нашел, ты не волнуйся, — очень таинственным голосом сказал Васька. — Такой подарок, такой подарок… Никто до такого не додумается. А Вере-Наде сережки — это чтобы их различать. А то каждый раз смотрю — и крыша едет. Глюки. А я и так в себе неуверенный.

Бэтээр попрощался с неуверенным в себе Васькой — и тут же ответил на звонок Ядвиги. Ядвига интересовалась, следует ли привозить шампанское, и похвасталась, что нашла для Любочки такой подарок, такой подарок — никто до такого не додумается.

Потом в комнату заглянула Наташка и сказала, что пора съездить за Степаном Михайловичем и близнецами, а то если они сами будут добираться, так их до ночи не дождешься. Мужики, что с них взять. Бэтээр съездил, что ж не съездить… Тем более, что все равно надо было заскочить в магазин за хлебом — забыли про хлеб-то! Бабы, что с них взять…

Потом проснулась Любочка, и Бэтээр стал катать ее на шее — долго катал, до тех пор, пока все гости не собрались. Сорок два человека, не считая хозяев. Нет, надо срочно расширять квартиру.

Потом началось вручение подарков, и первым без очереди влез, конечно, Васька.

— Вот! — торжественно сказал он, ставя большую нарядную коробку почему-то на пол. — Открывай скорей, а то ей там страшно, наверное.

Любочка развязала пышный розовый бант, подняла крышку — и замерла, не решаясь дотронуться до подарка.

— Мяу! — сказал подарок тоненьким голосом.

— Оригинально, — буркнула Ядвига и поставила коробку со своим подарком тоже на пол. — Открывай, Любовь Тимуровна, что ж теперь.

Любовь Тимуровна открыла.

— Мяу! — сказал еще один подарок.

— Ой, — вдруг озаботилась Любочка. — А как же их кормить? Они же маленькие!

Бэтээр вздохнул и пошел в соседнюю комнату за своим подарком. Принес, поставил большую плетеную корзину на пол и виновато покосился на Наташку — подарок Любочке он приготовил без ведома жены.

— Мр-р-р? — сказал его подарок, мягко выпрыгивая из корзины и деловито обнюхивая подарки Васьки и Ядвиги.

— Это кто? — потрясенно спросила Любочка, протягивая руку и осторожно гладя большую трехцветную кошку. — Это Муся, да?

— Да, — подтвердил Бэтээр. — Конечно, Муся, кто же еще… Только она не одна! Вон, гляди, в корзине еще два котенка. Это ее дочки.

— Уже четыре, — поправила его Наташка, наблюдая, как Муся за шкирку перетаскала подарки Васьки и Ядвиги из коробок в свою корзину. — Вы что, сговорились? М-да… Ну ладно, по крайней мере проблема питания подарков решена. Бэтээр, ты был прав — квартиру придется расширять.

Другие подарки были, слава богу, не такие оригинальные — все больше игрушки, книжки, краски и альбомы. Любочка за каждый подарок благодарила, но почти не отводила взгляда от Муськи с ее дочками — двумя родными и двумя приемными. Только один раз оторвалась от созерцания спокойно дрыхнущей кошачьей семьи — когда Васька вручил Вере-Наде по паре сережек, и те их сразу же надели. Васька глянул, закатил глаза и жалобно застонал: Вера-Надя вдели по гвоздику в левое ухо и по колечку — в правое. Гости хохотали. Любочка подергала Ваську за штанину и успокаивающим тоном сказала:

— Дядя Вася, они не нарочно. Это у них само собой так получается. Они даже стукаются одинаково. Вчера в разных комнатах что-то делали, а локти одинаково ободрали. Вера-Надя, покажите дяде Васе!

Вера-Надя с готовностью показали дяде Васе правые локти с одинаковыми ссадинами. Дядя Вася глубоко задумался, а потом решительно потребовал:

— А поменяйтесь серьгами!

Вера-Надя переглянулись, пожали плечами и послушно поменялись серьгами. Теперь у каждой гвоздик был в правом ухе, а колечко — в левом. Бэтээр развлекался вовсю, но Ваське все-таки сочувствовал. Он помнил, как и его самого немыслимая одинаковость Веры-Нади доводила до отчаяния. А потом он научился их различать, чем заслужил искреннее уважение Наташки — она была уверена, что никому, кроме нее, это не под силу. Тем более — мужику. А он научился, вот так-то. Теперь и с закрытыми глазами их различает. С закрытыми еще и легче, чем с открытыми. Потому что Вера любила мыло с запахом зеленого яблока, а Надя — с запахом миндаля. Подсказать, что ли, Ваське? Наверное, все равно не поможет. Васька по запаху и одеколон от ацетона не отличает. Курит как паровоз, конечно, какое там обоняние может быть. Сам Бэтээр бросил курить семь лет назад, когда шестилетняя Пулька потребовала у него сигарету.

— Почему это мне нельзя? — удивилась она, совершенно не обратив внимания на его длинную и аргументированную лекцию о вреде курения. — Тебе, значит, можно, а мне нельзя? Так нечестно.

Пришлось бросить, что ж еще оставалось делать. Личный пример и все такое. А то ведь эта морда упрямая еще до школы курить начала бы. И тетя Варя очень обрадовалась, что он бросил… И Наташка довольна, что он не курит… Спасибо Пульке — если бы не эта ее дикая заявка семь лет назад, он бы, наверное, до сих пор дымил. И Веру-Надю не научился бы различать. И Наташка бы морщилась и отворачивалась от табачного запаха… Пульке вообще за многое спасибо. Это ведь из-за нее он раньше не женился. И это благодаря ей познакомился с Наташкой. Повезло ему с сестрой.

— Ты чего улыбаешься? — Любочка прислонилась к его боку, ухватилась обеими руками за его руку и с ожиданием заглядывала ему в лицо. — Ты про что-нибудь веселое думаешь? Расскажи.

И Бэтээр стал рассказывать Любочке, как ему повезло с сестрой, и с женой, и с дочерью, и с племянницами, и со всеми их родными, друзьями, знакомыми, соседями, собаками, кошками… И рассказывал до тех пор, пока Любочка не уснула, прижавшись к его боку и улыбаясь во сне. Тогда он поднялся с ковра, где они с Любочкой провели весь вечер рядом с кошкиной корзиной, поднял Любочку и отнес в ее комнату, раздел и уложил в кроватку, и посидел немножко рядом, и успокаивающе помахал рукой заглянувшей в дверь Наташке, и дождался Веру-Надю, и тогда уже пошел к гостям допраздновать Любочкин день рождения. Черт, наверное, долго еще сидеть будут. Завтра воскресенье, на работу никому идти не надо. Как бы их всех разогнать? Надо что-нибудь придумать такое хитрое, чтобы и подействовало, и Наташка не заметила.

Но ничего такого хитрого придумывать не пришлось — гости и сами уже потихоньку собирались. Мужики-то еще посидели бы, наверное, допили бы недопитое, договорили бы недоговоренное… Но эти окаянные феминистки как-то очень быстро и незаметно вынулы бокалы из рук, убрали тарелки из-под носа, подняли всех из-за стола, погнали из квартиры, нежно поддерживая под руки и ласково воркуя на ушко. При этом некоторые складывали губы утиным клювиком и сверкали ямочками на щеках почти так же, как Наташка. Бэтээр догадывался, что сейчас им больше всего хочется пнуть этого козла как следует, чтобы он, наконец, перестал молоть чушь, заткнулся бы и зашевелил копытами в нужном направлении. Дома дети ждут, и дел несделанных — миллион, и на все—про все только одно воскресенье осталось, — что можно успеть за одно воскресенье? Он-то будет валяться весь день кверху пузом, у него-то выходной, а ты ему и обед приготовь, и штаны постирай, и покой обеспечь, и еще и претензии выслушай… А послезавтра — новая рабочая неделя, но это для него не аргумент, он и среди недели кушать хочет, а самому приготовить — в голову не придет, он работает, он устает, ему дома отдыхать надо, а что жена тоже работает и тоже устает — так это он даже не догадывается… Вот примерно так Бэтээр понимал все эти утиные клювики и ямочки. Все-таки за месяц с Наташкой он кое-чему научился. Только надеялся, что она так о нем не думает.

Бэтээр закрыл дверь за последними гостями, обернулся и увидел Наташку. Наташка смотрела на него задумчиво и складывала губы утиным клювиком.

— Ты чего, Наташ? — испугался он. — Я сейчас все сам уберу, и посуду перемою, и все… И пол надо протереть, да? И еще чего-нибудь, да? Я все сделаю, ты не беспокойся. А то ты и так целый день на ногах, крутишься, как белка в колесе… Устала, да? А я весь день бездельничаю. Ты на меня сердишься, да?

— Бэтээр, не придуряйся, — строго сказала Наташка и немножко посверкала на него ямочками. — У Семена Михайловича научился, что ли? Не морочь мне голову. Лучше признайся: когда ты решил Любочке кошку подарить?

— Давно, — признался Бэтээр. — В пять утра… Ну, когда она проснулась и в первый раз ко мне пришла. Она тогда про свою Мусю рассказала, Муся была большая и теплая, и Любочку на балконе грела, особенно когда снег… Я уже тогда хотел хорошую кошку найти, но к тебе в дом нести ее было… ну, я не решился. А сейчас вот подумал: может, ничего? Может, ты не очень будешь сердиться? А, Наташ?

— Кто в доме хозяин? — Наташка склонила голову к плечу и опять на миг показала ямочки. — Ты. Добытчик, кормилец и защитник. Глава семьи. С решающим правом голоса. Ну, вот тебе и решать… Туалет кошачий догадался купить?

Бэтээр немедленно сделал мужественное лицо:

— Естественно. Хоть, заметь, это совершенно не мужское дело. Но на вас понадеешься… Все самому приходится, все самому!

— Да, — подтвердила Наташка и склонила голову к другому плечу. — Действительно. Все самому… Бедненький. Пойдем-ка, я тебе помогу со стола убрать и посуду перемыть, что ли. Хоть как-то облегчу тебе жизнь.

…Бэтээр занялся посудой, а Наташка пошла проверить, как там дети, вернулась с кошкиной корзиной, устроила ее за кадкой с огромной королевской бегонией, стоящей на полу в углу кухни, потом сама устроилась в кресле возле большого стола, удовлетворенно вздохнула, сложила руки на коленях и принялась облегчать Бэтээру жизнь:

— Сегодня Любочка спросила, настоящий ты ее папа, или просто все так думают.

— Ну? — Бэтээр чуть тарелку не выронил и обернулся, нетерпеливо глядя на нее. — Ну, говори давай… Что ты ей ответила?

— Все-таки ты очень странный, Бэтээр! — Наташка опять сложила губы утиным клювиком. — Сказала, что настоящий, конечно… Воду мимо мойки льешь.

— Я нечаянно, — пробормотал он, быстро отворачиваясь, чтобы она не заметила его самодовольной улыбки. — А Любочка что?

— А Любочка сказала, что, если ты ее настоящий папа, значит я — настоящая мама… а она другую маму помнит.

Бэтээр тут же перестал улыбаться, бросил посуду на произвол судьбы, вытер руки фартуком и сел на пол у Наташкиных ног.

— Это ничего, — заговорил он, беря ее за руки и глядя снизу в ее задумчивое и печальное лицо. — Это потому, что Любочка только хорошее помнит. Наверное, ее мать хорошая была, вот она ее и помнит, правильно? Наташ, все образуется, вот увидишь. Она же еще маленькая совсем… Еще поймет, что ты настоящая мать. Тем более, что ты и на самом деле настоящая мать, правильно?

— Правильно, — рассеянно согласилась Наташка, кажется, не очень-то его слушая. — Я вот что думаю, Бэтээр. Я думаю, что мать надо пригласить. Хотя бы не надолго. Нехорошо это, когда вот так, вдалеке друг от друга. Как чужие.

— Так давай пригласим! — Бэтээр обрадовался, что Наташка, кажется, не очень расстроена. — Почему не надолго? Давай навсегда заберем! Что ей в деревне делать? Тем более — болеет часто. И ты тревожиться не будешь, если рядом… А соседнюю квартиру я все-таки прикуплю, чтобы не тесно было, правильно?

Наташка внимательно посмотрела на него, похмурилась, покусала губы и наконец сказала:

— Я о твоей матери говорила, а не о своей. Моя в городской квартире не захочет жить, она к своему домику привыкла, к огороду, к уткам своим, к цветам… И моя мама не одна все-таки, с ней тетя Зина все время, соседка… тоже одинокая. Тетю Зину ведь тоже не бросишь, правильно? А твоя мать одна осталась. Разве так можно?

— А давай и тетю Зину заберем, — предложил Бэтээр. — Действительно, не оставлять же ее одну… А не захочет в квартиру — так твой дом есть. Чем не деревня? И огород, и цветы, и что хочешь. Уток я им целое стадо куплю. И еще каких-нибудь зверей, если надо. А? Скажи, здорово ведь придумал?

— Здорово, — согласилась Наташка и почему-то опять стала складывать губы утиным клювиком и сверкать на него ямочками. — Нет, правда здорово, надо с мамой и с тетей Зиной поговорить… Бэтээр, но ведь ты меня не слушаешь. Я говорила, что надо пригласить твою маму. Ты что, против?

— Против? Да нет, почему… — Бэтээр встал, пошел к мойке и опять занялся посудой. — Я не против. Только она не приедет, Наташ.

— Откуда ты знаешь? — Наташкин голос за его спиной стал сердитым. — Ты ведь ее пока ни разу не приглашал, правильно?

— Приглашал, не приглашал… — Бэтээр тоже начал сердиться, даже ложку уронил. — Не приедет она, я же знаю. Она даже на похороны тети Вари не приехала.

За его спиной возникло какое-то шевеление, сильные теплые руки обхватили его за талию, теплые губы прижались к его плечу, и теплый голос сказал возле самого уха:

— Брось ты эту посуду к черту, завтра утром сама домою. Поздно уже, спать давно пора. Сворачивай свою трудовую деятельность, и так сегодня намотался. Сейчас я немножко под холодненькую водичку, а то жарко что-то… Давай, давай, выключай все, иди спать, я тоже сейчас приду.

Ага, догадался Бэтээр, это они только что поссорились, но Наташка его простила. Знать бы еще, за что она его простила. И ведь спрашивать бессмысленно. Опять посмотрит, как неизвестно на кого… как на Ваську какого-нибудь. Как сквозь прицел. И опять скажет что-нибудь вроде «а, это ты так шутишь»…

В первый раз они поссорились на следующий день после свадьбы. И тогда же Наташка в первый раз его простила. Даже так и сказала: «Ладно, я тебя прощаю». А он, как дурак, спросил: «За что прощаешь?» Он же не знал, что они поссорились. Не заметил. Ну, вот и поинтересовался, в чем таком он провинился, за что его простить можно. Вот тогда Наташка и посмотрела на него, как сквозь прицел. Как будто у него мишень на лбу нарисована. Он сразу вспомнил Васькины слова, но тут Наташка вздохнула с облегчением и сказала: «А, это ты так шутишь!» Ничего он не шутил, тогда он действительно не понял, за что его простили, и потом почти никогда не понимал, но больше ни разу все-таки не спрашивал. Жить с мишенью на лбу было бы неуютно. Прощает — и спасибо большое. А то ведь мастер спорта. Девяносто девять из ста. Дали бабам волю. Бабье дело — щи варить и детей рожать…

Кстати, о щах. Надо завтра щей попросить, зелененьких, кисленьких, со щавелем. Щавель, конечно, ему самому придется чистить. Эти феминистки почему-то именно такую нудную и долгую работу считают мужской. Ладно, что ж теперь. Простим им очередную бабскую дурь, щей-то хочется. И Любочка со щавелем любит.

И кстати, о детях. Надо все-таки всерьез заняться квартирным вопросом. Может быть, действительно не соседнюю, а верхнюю квартиру купить? Или нижнюю. Они больше. И двухэтажная квартира — это детям интересно будет. Хотя лестницы, переходы… Старшие — ладно, за старших не страшно. А маленькие ведь лезть всюду будут, по перилам ездить, по лестницам носиться… Особенно если мальчишки. Да и девчонки тоже. Какая Пулька маленькая была — так это любой мальчишка отдыхает. Нет, о втором этаже думать пока рано, пока придется соседнюю купить. А вообще надо с Наташкой посоветоваться.

Бэтээр оставил недомытую — чуть-чуть — посуду, снял фартук, проверил, выключены ли газ, вода и кондиционер, поставил рядом с кошкиной корзиной тарелку с фаршем и банку с водой, потушил в кухне все светильники и пошел советоваться с Наташкой насчет квартирного вопроса.

В серой ванной шумела вода и потихоньку мурлыкала Наташка. Яблочная кошка. Больше всего Наташке в квартире нравилась ванная, всегда в ней мурлыкает по полчаса. Бэтээр осторожно подергал дверь — опять закрылась. Вот ведь глупая. Надо завтра эту задвижку незаметно сломать, будет знать, как закрываться.

Ой, а в кресле-то у него ничего не валяется? Когда он перед приходом гостей переодевался, то спортивные штаны куда-то дел… Скорее всего — в кресле оставил. А когда гости ушли, он надел шорты, а парадные штаны снял и куда-то дел — скорее всего, в том же кресле оставил. Надо бы ликвидировать безобразие, пока Наташка не увидела…

В спальне никакого безобразия не оказалось, парадные штаны висели в шкафу, спортивные — на спинке стула возле окна. Конечно, Наташка уже успела порядок навести. Стыд какой. Вот за что, наверное, она его нынче простила. Надо дать ей понять, что осознал. Что больше не будет. Что виноват и кается.

Бэтээр быстро приготовил постель, с особой аккуратностью сложил покрывало, положил на стол, даже углы подровнял. И шорты тоже на всякий случай сложил очень ровненько и положил на стул, хотя утром собирался сунуть их в стирку, так что какая разница, как они там сложены… Но он до сих пор помнил Пулькину ярость по поводу барахла в кресле, и подозревал, что Наташке барахло в кресле тоже не слишком нравится, просто Наташка умеет сдерживать свои эмоции. Но ведь может когда-нибудь и не сдержать, правильно? Подумать страшно… Нет, надо повиниться.

Бэтээр нырнул под простыню, выключил настольную лампу и стал ждать Наташку, репетируя в уме последнее слово приговоренного и представляя возможную речь обвинителя. Речь обвинителя представлялась почему-то ясней, конкретней и доказательней. На Наташкином месте он бы именно это и говорил. И потребовал бы немедленного лишения всех прав и свобод, а также запрещения свиданий с родными и близкими, а также конфискации всего имущества, находящегося в кресле… Вот интересно, почему Наташка никогда не произносит обвинительные речи? Это даже как-то не по-феминистски…

Дверь в спальню бесшумно открылась, тут же бесшумно закрылась, и Наташка в темноте прошептала:

— Ты уже спишь? Я сейчас…

— Наташка, я больше не буду! — Бэтээр из всего заготовленного последнего слова приговоренного вспомнил только эту формулировку.

— Молодец, — сказала Наташка. — Я же сколько раз говорила, что это разврат, а ты все равно…

Бэтээр сел в постели и включил настольную лампу. Наташка ахнула, торопливо закрылась своим линялым полосатым халатом, который уже успела снять, покраснела, как маков цвет, и закричала шепотом, тараща возмущенные круглые глаза:

— Обманщик! Ты же сказал, что больше не будешь! Выключи немедленно!

— Кто обманщик?! — возмутился Бэтээр, поймал край полосатого халата и потянул его к себе вместе с Наташкой, потому что снятый халат она при свете ни за что из рук не выпустит. Глупая. — Я сказал, что барахло в кресле оставлять больше не буду, при чем здесь «выключи немедленно»?

— А барахло здесь при чем? — Наташка сопротивлялась, пытаясь закрываться халатом и одновременно дотянуться до настольной лампы. — Наплевать мне на твое барахло! Выключи свет! Бессовестный!

— Молчи, женщина, — сурово сказал Бэтээр, наконец отбирая у нее этот дурацкий халат и хватая в охапку теплую, гладкую, душистую наливную яблочную кошку. Черт, вот ведь сильная какая. Чего доброго, и правда сумеет вывернуться и свет погасить. — Молчи, женщина, и не трепыхайся… Женское дело — слушать и повиноваться, щи варить и детей рожать… Ох, вот ведь глупая!

Наташка все-таки сумела дотянуться до настольной лампы и выключить свет. Надо завтра эту настольную лампу подальше поставить, на подоконник, что ли. А сегодня он ее попозже включит, когда Наташка уснет.

Он так и сделал — когда Наташка, кажется, уснула, включил настольную лампу и стал вволю любоваться наливной яблочной кошкой, лохматой, румяной, гладкой, как полированный мрамор. И ни одной родинки на этом мраморе. Просто как у японской принцессы. Только два тонких уже светлых шрама — под ключицей и на ноге над коленом. Ну, и кто после этого скажет, что она Любочке не настоящая мать?

— А щи какие варить? — вдруг спросила Наташка, не открывая глаз. — Наверное, опять со щавелем? Это домашний терроризм. Сам будешь чистить… Это не женское дело…

— А ты почему не спрашиваешь, каких детей рожать? — шепнул он ей в розовое мраморное ухо.

— Сама знаю, — совсем сквозь сон пробормотала Наташка. — Это не мужицкого ума дело… Каких нарожаю — таких и будешь любить.

Бэтээр выключил свет и долго лежал без сна, удивлялся, радовался и думал: вот в этом она абсолютно права. Мужицкое ли это дело — выбирать, каких любить, а каких не любить? Каких нарожает — таких он и будет любить. А может быть, она опять кого-нибудь найдет, спасет, приютит и не выпустит из рук — тогда и тех он тоже будет любить.

И уже засыпая, он вдруг с неожиданной для себя благодарностью подумал о матери: она ведь родила ему Пульку, чтобы он ее любил и чтобы Пулька нашла Наташку, чтобы он ее любил и чтобы Наташка нарожала ему детей, чтобы он их любил…

Когда ему было лет десять, он сильно задумывался о смысле жизни. Однажды даже спросил у тети Вари:

— Зачем люди живут?

— Как это зачем? — удивилась тетя Варя. — Чтобы друг друга любить.

Тогда он даже разочаровался. Любить? И всего-то? И это — весь смысл жизни? А подвиги, открытия, бессмертные шедевры и самоотверженный труд на благо общества? В детстве он был очень глупым.

Бэтээр уткнулся лицом в гладкое теплое плечо наливной яблочной кошки и решил: повзрослев, он все-таки поумнел. Причем, поумнел до такой степени, что понял, в чем смысл жизни. Философы всех времен и народов не поняли, а он понял, так-то. Вот он, смысл жизни, — только руку протяни.

Content

Волчок Ирина Прайд окаянных феминисток

Ирина Волчок Прайд окаянных феминисток

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11