В МИРЕ ЖИВОТИКОВ

Детская книга для взрослых, взрослая книга для детей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ЗООЛОГИЯ

Предисловие

Дорогой маленький друг!

Обратите внимание: мы называем вас маленьким вне зависимости от возраста. В конце концов, любой нынешний ребенок даст фору иному взрослому — и по части терпимости, и по части остроумия, и даже по части компьютерной грамоты. Так что все мы давно ровесники. И в начале двадцать первого века писать книжку только для детей или только для взрослых, кажется нам, довольно тухлое занятие.

Книжка эта появилась вот каким образом. В 1998 году мы вели на московском радио программу «В мире животиков», где рассказывали про всяких несуществующих зверьков. То есть, разумеется, существующих, но науке пока не известных. Не скажете же вы, прочитав эту книжку, что никогда не видели клушу беспокойную, хозяйственника крепкого или кислотника стильного. Конечно, видели, только не догадывались, что это они. Теперь, как говорится, будете знать.

Сейчас в большой моде жанр альтернативной истории — рассказы о никогда не бывших, но возможных и достоверных событиях. В этом жанре сочиняют Андрей Лазарчук, Михаил Успенский, Сергей Лукьяненко… Еще есть такой профессор кислых щей Анатолий Фоменко, считающий, что Древний Рим и Древняя Русь — примерно одно и то же, как Пушкин и Гомер… Есть даже вполне серьезные публицисты, горячо уверяющие нас, как все было хорошо двадцать лет назад. Короче, альтернативная история в действии. Да и откуда нам знать, как оно все было на самом деле?

Мы же предложили детям и взрослым альтернативную зоологию — жанр, как нам кажется, не менее перспективный. Надеемся, что, вдохновленные нашим опытом, другие авторы займутся альтернативной географией, альтернативной экономикой или альтернативной филологией, изучающей то, что написал в старости Пушкин или Лермонтов.

Кстати, до нас таких зверьков придумывали многие. Например, академик словесности Щерба придумал Глокую Куздру, которая штеко будланула бокра и кудрячит бокренка. Была даже студенческая народная песенка: «Жила была Глокая Куздра, она не любила бокров…» Хотя это еще бабушка надвое сказала, что Куздра делала с бокрами. Может быть, «штеко будлануть» — это ласково гладить, а «кудрячить» — облизывать шершавым языком? Людмила Петрушевская описала калушу, бутявку и помика. Так что мы не первые и не последние. Уже после выхода нескольких наших передач журнал «Знамя» опубликовал прелестные сказки поэта и переводчика Григория Кружкова о выдуманных зверьках, из которых нам особенно понравилась Соба — верное и печальное существо, с которым можно разговаривать. С Собой всегда интереснее, чем с другими. Нам даже жаль, что это не мы придумали.

А сочинять про своих зверьков мы начали по чистой случайности. Однажды наша дочь Женя, потеряв всякое представление о приличиях, никак не могла угомониться и продолжала сеять вокруг себя смерть и разрушение. Чтобы утихомирить разнузданного ребенка, мы стали срочно рассказывать воспитательную сказку про бардачного мышонка, которым наша книжка по праву и открывается. Не сказать, чтобы сказка перевернула Женино мировоззрение, не сказать также, чтобы в доме убыло бардака, но мышонок прижился в семье на правах домашнего животного и вошел и домашний фольклор. Родившийся вскоре после этого Андрюша добавил нам материала — главным образом для второй части этой книжки, где речь идет о зверьках и зверюшах. Так что наше скромное сочинение посвящается именно его главным виновникам, Жене и Андрюше, к которым и следует обращать все претензии, если вам что-то не понравилось.

А то, честное слово, уже надоело, что дети никогда ни в чем не виноваты.

Читать эти сказки каждый может там и тогда, где ему нравится, но лучше всего, разумеется, рассказывать их ребенку на ночь, чтобы сразу после них он мог увидеть сон из жизни птицы-пионера или рыбы-интеллигента. Это значительно повышает воспитательный эффект. Но Боже вас упаси когда-нибудь всерьез рассчитывать на великую роль литературы в деле воспитания детей. Такой роли нет и не было. Иначе страшно подумать, что бы получилось.

А теперь, дорогой маленький друг, сколько бы лет тебе ни было и сколько бы твоих собственных детей ни сидело у тебя на шее, укутывайся потеплее, высуни из-под одеяла нос и приготовься слушать сказочку. Главное преимущество которой — в том, что в ней все правда.

С большим зверьковым приветом —

Ирина Лукьянова,

Дмитрий Быков

Бардачный мышонок

Маленький дружок! Отвяжись от мамы, сядь поудобнее и послушай про зверька. А вы, мамаша, оставьте ребенка в покое: пусть не уберет за собой один разок. Послушайте лучше нашу историю. А завтра он и так все уберет, честное слово.

Сегодня мы расскажем тебе об особом секретном зверьке, про которого никто не знает, потому что до недавнего времени официально считалось, что их не существует, а если кто-то вслух говорил об этом зверьке, его могли даже посадить в тюрьму. Зверек так и называется: секретный мышонок.

Древние греки считали, что мыши заводятся в грязном белье. Насчет обычных мышей это неправда, они родятся от мамы-мыши и папы-мыша, а вот откуда берется секретный мышонок — вопрос спорный. Есть основания полагать, что в Древней Греции мыши появлялись на свет действительно так, отчего тамошняя цивилизация, скорей всего, и погибла. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Секретный мышонок известен издавна, правда, назывался он у каждого народа по-разному: мышь-мерзавка, маус хаос, мус деструктор, саботажник миниатюрный и так далее. Научное название вида — русская мышь, потому что именно в России ученые впервые описали и классифицировали этого необычного зверька. С виду русский секретный мышонок почти не отличается от обычного, кроме как величиной — он очень мал. По размеру он напоминает не привычную нам мышь-полевку, а, скорее, менее известную мышь-малютку, которую все желающие могут увидеть в Московском зоопарке в павильоне «Ночная жизнь», если как следует приглядятся. У русского мышонка необыкновенно хитрая мордочка, большие глаза, чуткие уши и длинный хвост, которым он машет направо и налево, что часто приводит к битью ценных предметов, как в сказке про курочку Рябу. Несомненно, там орудовал именно наш мышонок.

Кроме того, он издает пронзительный писк и очень быстро бегает. Главной особенностью секретного русского мышонка является его способность дезорганизовывать пространство вокруг себя, что на нормальном языке означает — устраивать чудовищный беспорядок, примерно такой, как ты устраиваешь в своей комнате. Только еще хуже.

Как показали опыты, мышонок появляется на свет только тогда, когда для этого созданы особые условия. Создать их несложно даже у себя дома: надо на три дня замочить в ванной белье и подождать, чтобы оно хорошенько прокисло, накидать в унитаз гнилых яблок, забить слив раковины чайной заваркой и скопить там побольше немытой посуды. Разбросать обувь по прихожей, вывернуть на пол содержимое шкафов и завалить все стулья одеждой. Хорошо также раскидать повсюду грязные носки и ни в коем случае не мыть пол. Некоторые специалисты считают, что обязательно необходимы переполненные пепельницы и липкие лужи на кухне, а еще лучше — в комнатах, но опыты показывают, что перечисленных условий для появления на свет русского мышонка вполне достаточно. Если у вас нет гнилых яблок, не расстраивайтесь: подойдет проросшая картошка.

Итак, мышонок заводится в самом центре беспорядка, чаще всего в пыли под диваном либо на кухне под раковиной возле помойного ведра. Грязь и хлам — его естественная среда обитания, он совершенно не выносит чистоты и стремится превратить территорию вокруг себя в пригодную для существования. Поэтому, маленький друг, если в твоей комнатке уже завелся такой мышонок, ни в коем случае не делай там уборку, иначе он сбежит.

Оказываясь в помещении, мышонок осматривается и, если не видит опасности, начинает носиться по расширяющейся спирали, стремительно превращая все вокруг себя в полный хаос. В пищу ему годится все, от огрызков и объедков до целлофанированных оберток, хотя больше всего он любит все-таки кукурузу. Попутно мышонок успевает писать и какать, что тоже работает на создание эффекта энтропии. Научные данные показывают, что если запустить одного мышонка в главное здание Московского университета, то через пять часов усердной работы этого маленького зверька занятия будут сорваны, академические кадры выведены из строя, материальная база приведена в негодность, а само здание окажется в аварийном состоянии и потребует капитального ремонта. Поэтому, дружок, если ты любишь ставить опыты, попробуй завести у себя дома мышонка, изловить его и принести в школу. Очень может быть, что зимние каникулы у тебя наступят уже в середине сентября.

Период деструктивной активности мышонка приходится на первые девять лет его жизни, а всего эти милые создания живут около пятнадцати лет, что для мыши совершенно необычно. К десяти годам мышонок взрослеет, остепеняемся и превращается в обыкновенную домашнюю или полевую мышь, причем дает такое же обыкновенное потомство.

Первые сведения о бардачных мышатах дошли до нас из Древней Греции и относятся примерно к пятому веку до нашей эры. Скорей всего, мышата были хорошо известны человеку задолго до того, однако в силу их многочисленности и прожорливости до нас не дошли не только письменные документы ушедших цивилизаций, но и какие бы то ни было свидетельства существования самих цивилизаций как таковых.

Необычайно расплодившись в благодатном климате Греции, мышата вызвали серьезный кризис в Средиземноморье, что привело к хорошо известному ослаблению Греции и римскому завоеванию. От побежденных греков римляне унаследовали не только культуру и мифологию, но и мышат, которые постепенно проникли в Рим в обозах солдат-победителей, прижились в антисанитарных условиях городских окраин и стали быстро размножаться, что со временем вызвало упадок Рима и вообще закат античности.

Следы жизнедеятельности русского мышонка можно обнаружить на всем пути развития человечества. Мышата сыграли значительную роль в якобинском терроре (1791–1793) и лиссабонском землетрясении (1778). Однако особое место принадлежит этому зверьку в истории нашей страны. Несмотря на свое название, русский мышонок не всегда жил на Руси. Впервые он пришел сюда из азиатских степей вместе с ордами татаро-монголов и, естественно, чрезвычайно размножился в разоренных ими городах, внося и свой немалый вклад в дело опустошения Древней Руси. Затем победа над игом и восстановление городов и сел существенно сократили популяцию русского мышонка, пока она снова не разрослась в период Смутного времени. Именно тогда Минин и Пожарский первыми обнаружили и описали русского мышонка, а также нашли способ борьбы с ним. Однако эти страницы нашей истории были долго засекречены, ибо русские раньше других смекнули, что такие мышата могут стать универсальным оружием. Царь Петр, недоверчивый ко всему русскому, делал исключение для мышат, которых впервые использовал под Полтавой.

Правда, несколько мышат проникли и в Петербург, размножились и привели к эпохе дворцовых переворотов. Те, кто умел прикармливать мышат, становились фаворитами Екатерины Великой, те же, кто намекал на засилье мышей при дворе, отправлялись в ссылку, как Радищев и Новиков. Но и эти выдающиеся умы признавали, что без русского мышонка, запущенного в стан Бонапарта, суворовские походы могли окончиться отнюдь не столь победоносно. Кутузов как верный ученик Суворова убедился в отличных стратегических свойствах мышонка при Березине и во французском походе.

В неопубликованных работах Ленина, которые держали под спудом коммунисты, содержатся существенные указания на роль маус хаос в русской революции. Есть сведения, что в том вагоне, который привез Ленина из Германии в апреле семнадцатого года, в бронированных клетках везли не меньше тысячи отборных русских мышат, выведенных в германском генштабе. На Финляндском вокзале, пока Ленин с броневика отвлекал внимание полиции, мышата были выпущены в толпу, и через какие-то четыре месяца империя перестала существовать. Впрочем, одним иноземным влиянием революцию не объяснишь. В России хватало и собственных деструктивных мышат, расплодившихся вследствие кризиса помещичьего землевладения и повальной неграмотности. Развал экономики, коррупция и распутинщина привели к тому, что во дворце мыши чувствовали себя вольготней некуда и привели к так называемой «министерской чехарде».

Период экономической разрухи длился до самой середины двадцатых, пока русскую мышь не начали экспортировать в Европу под предлогом «экспорта революций». Троцкий, высылка которого на самом деле лишь маскировала секретное задание, полученное от Сталина, вывез с собой около сотни мышат, которых закинул в Европу, а потом и в Латинскую Америку, откуда они в пятидесятые годы добрались до Кубы. Теперь там не осталось ничего, кроме табака и сахарного тростника. Их мышата не едят. В большом количестве русские мышата попали вместе с советскими поставками в страны СЭВ и нашли там для себя обширное поле для деятельности, что до сих пор сказывается на политической и экономической жизни наших соседей.

Если ты не забыл, маленький друг, основную пищу таких мышат составляет кукуруза. Поставив себе целью догнать и перегнать Америку, Никита Хрущев решил организовать крупномасштабную заброску русских мышат в страны НАТО. Кукурузой было засеяно все. Мышата содержались в закрытом питомнике, в строгой изоляции. Писк стоял на несколько верст кругом. Но в 1964 году система жизнеобеспечения в питомнике начала давать сбои, и мышата вырвались наружу, приведя сначала к дворцовому перевороту, а потом и к экономическому кризису, охватившему всю страну.

Когда количество мышат достигло критического, Россия вступила в долгую полосу катаклизмов. Поначалу особое подразделение КГБ проводило спецрейды по сбору и изоляции мышат, однако их численность уже не поддавалась контролю. Дальнейшее размножение зверьков привело к возникновению локальных конфликтов на территории секретного питомника, благодаря чему мышата загрызли охрану, уничтожили заграждения и ушли на свободу. Мы не можем открыть вам местоположение питомника, заметим только, что сейчас там неживая зона, на территории которой, тем не менее, продолжают происходить всякие ужасы.

Мышата продолжали беготню по стране. Горбачеву пришлось раскрыть кремлевские архивы лишь потому, что их уже поедали мыши. Весь этот гигантский социальный взрыв пришлось назвать перестройкой, хотя на самом деле вызван он был лишь перестройкой мышиного питомника с целью изолировать русского мышонка.

Сегодня вы можете встретить маус хаос практически везде. В Госдуме и в редакциях крупнейших газет, в президентской администрации и в Завидове, в общественном транспорте и в собственном доме. Остается наводить порядок на улицах и убирать в квартирах — это наш единственный шанс. Помните, что через девять лет деструктивный мышонок остепеняется и превращается в обычную, сравнительно безвредную мышь.

Так что у тебя, маленький друг, есть шанс пожить в нормальной стране. Если, конечно, ты сам не из породы бардачных мышат.

Тихая Сапа

Здравствуй, дружок! Отложи свои книжки и игрушки, прекрати доламывать отцовские очки и материнскую брошь, поуютнее устройся в постельке, прекрати сбивать и пачкать только что выстиранную простыню — и приготовься слушать сказочку, которая призвана наставить тебя, балбеса, на путь истинный.

Сегодня мы расскажем тебе про зверька, который называется Тихая Сапа.

Свое название зверек получил за то, что делает все, тихо посапывая. Первые упоминания о нем мы находим в древнеславянских летописных текстах. Так, например, в летописи за 1235 год мы читаем:

«Князь же Михайло Кислый тихою сапою прокрадошеся в покои брата своего Максима Горького и рек ему: брате! пошто бесчестишь жену мою, княгиню Анну? И втыкоша в него лезвие, его же в братней груди три раза поворотиша».

Ты, конечно, узнал эту речевую конструкцию, маленький друг. Ты и сам иногда говоришь: вертеться ужом, бежать волком… Точно так же говорили и древние славяне: пробраться тихой сапой. Это значит — пройти очень медленно, на мягких лапках, после чего сделать что-нибудь внезапное и вредное. Тихие сапы — небольшие зверьки серого или рыжевато-бурого окраса, и главная их отличительная черта — своеобразное устройство носоглотки. Носы у сап устроены так, что при вдыхании воздуха зверек издает приятное, успокоительное посапывание, как бы говорящее: ничего, ничего, маленький друг, я посоплю-посоплю, а вреда тебе не сделаю… Усыпленный этим посапыванием, ты постепенно перестаешь обращать внимание на зверька, а когда спохватываешься, твое любимое яблочное варенье уже съедено, колбаса погрызена, лапша развешана по всем дверным ручкам, пропали прекрасные новые брюки и отличная байковая рубашка с позолоченными пуговицами, а прямо под твоей кроваткой сделана аккуратная, но очень пахучая кучка, деликатно прикрытая листком, вырванным из твоей настольной книжки.

Тихая сапа, маленький друг, не поддается ни дрессировке, ни приручению. Древние славяне любили брать тихих сап в дома: им казалось, что это домашние зверьки, вроде кошки, и что они послужат отличной забавой для всей семьи, в особенности для детей. Каково же было удивление вятичей, кривичей и русичей, когда зверек с удовольствием пил молоко из блюдечка, ел свежевыпеченный хлеб, а на другой день исчезал, прихватив с собой пару кур и все имевшиеся в доме деньги. Деньгами древним славянам служили сначала глиняные черепки, а потом золотые или серебряные монеты. Тихая сапа безошибочно выделяла эти предметы из груды прочих и легко находила их. Неудивительно, что воры всего мира дорого платят за русских тихих сап (этот зверек больше нигде не водится). Цена на тихую сапу всегда была высока: когда первых представителей удивительного семейства завезли в Париж (а случилось это на закате галантного века), за одну сапу на черном рынке можно было взять карету с тремя лошадьми.

Объясним, маленький дружок: стоит запустить тихую сапу в жилье, и она немедленно найдет самое ценное. Все это она прихватит с собой, уходя, да так незаметно, что умудрится никого не разбудить. А если кто и проснется случайно — захочет, например, в уборную, — то примет тихую сапу за кошку, да еще и скажет ей что-нибудь ласково: гуляй, мол, киска! А у киски уже полные защечные мешки денег и под мышкой кусок колбасы…

У честных людей тихие сапы всегда вызывали ненависть. Так, в мемуарах мессира д'Артаньяна сказано:

«Ришелье тихой сапой забрал себе всю власть».

А веком позже великий русский просветитель Антиох Кантемир писал в своей известной сатире «К тихой сапе»:

Яко тихий ты зверек, зовущийся сапой,

Всюду ходишь с длинным хвостом, с мягкое лапой,

Егда что плохо лежит — то суешь за щеку,

Попадаться лишь боясь хозяйскому оку.

Глядь — растащена казна, в позоре Держава,

Сапы алчные сопят и слева, и справа.

Петр I с присущим ему радикализмом пытался истребить сап на всей территории вверенного ему государства. Однако, истребляя сап в лесах средней России, Петр не обращал внимания на то, что творилось у него под носом. Его фаворит Александр Меншиков откармливал в своем дворце не меньше десятка сап, с помощью которых и расхищал государственную казну. Справедливости ради заметим, что зверьки оказались верны своему вороватому хозяину, чувствуя в нем родственную душу. Когда Меншиков за растраты и стремление к власти был выслан в Березов, сапы последовали за ним и доставляли ему средства к пропитанию. Конечно, теперь это были уже не меха и золото, а мерзкая картошка с соседского огорода.

Борьба с сапами была неплохо поставлена при Павле I, который однажды лично поймал обнаглевшего зверька в своих покоях. Вслед за Петром он приступил к поголовному истреблению сап, что, конечно, не могло понравиться придворным коррупционерам. В результате Павел был убит, а сапы почти легально продолжали грабить Государство Российское.

Правда, нельзя отрицать и того, что во время наполеоновского вторжения в Россию именно тихим сапам было доверено поджечь Москву, в которой пировал довольный Бонапарт. Зверьки тихими сапами прокрались в город и благополучно вернулись, выполнив свою миссию. По неискоренимой привычке к воровству они прихватили несколько эполет с мундиров французских кирасир, которые волокли в зубах и не бросали, невзирая ни на какие опасности. Эполеты привлекли зверьков золотым блеском.

Известно высказывание Кутузова:

«Бонапарт нас решил с налету взять, а русский действует тихой сапой, да зато уж наверняка».

С тех пор французы принялись искать средство против опасного зверька, который мог шутя проникать в тыл к неприятелю. Появился даже специальный отряд разведчиков, именовавшийся саперами. Если у тебя есть компьютер, ты небось любишь поиграть в «Сапера» вместо того, чтобы делать уроки. Саперы искали гнезда тихих сап, живущих семьями по семь-восемь особей в дупле, и безжалостно истребляли зверьков. Но не так-то просто с ними расправиться! Известен случай, когда пять ощетинившихся сап так напугали яростным сопением французского улана, что тот бросился бежать куда глаза глядят. В тот же вечер он от страха совершил непростительную ошибку: подходя к императору с докладом, начал движение с правой ноги — и был выгнан из гвардии. Никакие просьбы о восстановлении не помогли. «Сапер ошибается только один раз», — сказал Наполеон. Эта его фраза стала крылатой.

Во время Великой Отечественной войны тихие сапы были надежными помощниками партизан. Вот запись из дневника пленного немецкого офицера:

«В этой проклятой стране невозможно воевать. Во-первых, мороз, а во-вторых, эти странные помеси кошек с крысами, которые позавчера ограбили склад, а сегодня бесшумно съели часового и унесли из штаба все карты. Если так пойдет дальше, я дезертирую».

В награду за свои боевые заслуги тихая сапа была занесена в Красную книгу.

У тихой сапы вытянутая, как бы всегда удивленная мордочка, крупные зубы и большие честные глаза. Это придает зверьку сходство с известным поэтом Борисом Пастернаком. Именно поэтому Никита Хрущев после заграничной публикации «Доктора Живаго» говорил:

«Пастернак тихой сапой передал свой роман нашим врагам, и пусть катится вон!»

Это дало поэту повод в одном из набросков пятидесятых годов сказать:

«За то, что я не предал заповедь

И смел собою быть при этом,

Я громко назван тихой сапою

И сдан вразнос твоим клевретам».

Эти строки, конечно, могли быть опубликованы только после того, как роман был издан в России.

В застойные семидесятые, когда громко говорить было опасно и выделяться из толпы никто не хотел, тихая сапа стала настоящим кумиром партийных функционеров. Так, интриган и циник Андропов держал чучело зверька у себя на столе, в кабинете начальника КГБ. Сапа перекочевала с ним и в Кремль, когда он стал генеральным секретарем ЦК КПСС. В прошлом году это чучело, изрядно поеденное молью, было продано на аукционе «Сотбис» за сумму, значительно превышающую стоимость трех лошадей с каретой и даже трех «мерседесов» с водителем.

Если хочешь увидеть тихую сапу, выбери погожий осенний денек и ступай в подмосковный лес, где так прозрачен воздух и так славно пахнет грибной сыростью. Разложи на полянке бутерброды с колбасой и сыром (только смотри, они должны быть еще и с маслом, а не с каким-нибудь маргарином «Рама»), достань термос с горячим кофе и сделай вид, что собираешься устроить привал — то есть привались к столбу старого дерева. А потом притворись, что отвлекся и усыпил свою бдительность. Скоро ты увидишь, как в пожухлой траве как будто струится в сторону бутерброда буроватая шкурка зверька.

Тихие сапы никогда не ходят поодиночке. Скоро ты услышишь успокаивающее, нежное сопение, но ни в коем случае не засыпай. Можешь даже, как Одиссей, заткнуть уши. Не доверяй сопению зверьков и внимательно наблюдай за тем, как твои бутерброды уносятся тихой сапой в ее уютное логово — в дупло дуба или в лесной овраг. Там зверек, деликатно чавкая, сожрет все, что украл. И не удивляйся, если заодно ты не обнаружишь у себя всех наличных денег и ключей от машины.

Главное, береги термос! Термос береги!

Но если хочешь чего-нибудь достичь в жизни, внимательно наблюдай за повадками зверька. Это тебе очень поможет.

Кисель плодово-ягодный

Здравствуй, малыш! Не грызи, пожалуйста, ногти и перестань искать, где мама спрятала шоколадку. Скорей всего, она спрятала ее у себя в животике, так что не мечись по комнате и не обижайся на маму. Она тоже любит сладкое. Помиритесь, пожалуйста, и займитесь сказкой. Не все ведь вам заниматься спорами и раздорами.

Несносный малыш! Ты, наверно, и не слыхал никогда, что есть такой зверь «кисель»? Нет, скажешь ты, какие глупости, мне целых шесть лет и восемь месяцев, я пил ваш кисель неоднократно и не нахожу в том никакого удовольствия. И ты будешь очень не прав, потому что бывает кисель-напиток, а бывает кисель-зверек, и полное его название — «кисель плодово-ягодный». Такое имя он получил потому, что питается исключительно плодами и ягодами, и только в теплое время года. Живет он в садах и огородах, теплицах и оранжереях, особенно часто встречается на дачах, где на четырех-шести сотках собрано все сразу. Его справедливо считают огородным вредителем, хотя вреда он наносит мало: кисель медленно ползает по земле и подбирает падалицу, особенно стараясь набить брюшко в пятницу, чтобы спрятаться на все выходные и не попадаться на глаза дачникам и тем более их детям.

Ночью, когда дачники спят, кисель осмелевает и заползает на ветки, где обирает самые сочные и спелые ягоды, но с наступлением рассвета прячется обратно в свою земляную норку. Заметив врага, он плавно сползает на землю и растекается по ней тонким слоем, принимая, подобно хамелеону, окраску поверхности, на которой находится. Поэтому его трудно заметить и еще труднее поймать. Впрочем, для того чтобы действительно растечься, киселю нужно напрячься и приложить усилие, а ни того, ни другого он не любит.

Способ ловли киселей есть только один: зверька надо вспугнуть. Тогда он перестает держаться, тяжело шлепается на землю и продолжает затравленно лежать на ней, сохраняя свою природную форму. Форма зверька — вопрос очень сложный. В действительности он может принимать любую форму, так как не имеет скелета. Ничего более подробно ученые выяснить не смогли, так как хитрый кисель не поддается вивисекции. Почуяв смертельную опасность, существо от испуга совершенно разжижается, отчего становится недоступным для разрезания. Чтобы представить это наглядно, разлей по столу густой кисель и попытайся его разрезать.

Некоторые ученые пытались обмануть зверька, усыпив его хлороформом или отвлекая ягодами. Эксперименты закончились полной неудачей: усыпить его нельзя, потому что кисель постоянно пребывает в пограничном состоянии приятной дремы, при этом не забывая пожирать доступные ему плоды и ягоды. По свидетельству одного ученого, наблюдавшего за крупным киселем, из года в год разорявшим его приусадебный участок, зверек способен съесть целую тыкву, практически не просыпаясь.

Поздней осенью зверь кисель уединяется в своей норке и спокойно засыпает до появления первых плодов и ягод. Некоторые особенно безжалостные естествоиспытатели, движимые желанием раскрыть секрет внутреннего строения киселя, раскапывали норки и анатомировали мирно спящих киселей, которые не успевали проснуться и растечься. Жестоких ученых ожидало не менее жестокое разочарование: под тонкой, но плотной шкуркой зверька они обнаруживали такой кисель, что у них пропадала всякая охота заниматься дальнейшими изысканиями. Чтобы представить себе их чувства, наполни воздушный шарик прокисшим супом или забродившим вареньем и попытайся произвести его вскрытие при помощи скальпеля или хотя бы острого кухонного ножа. В состоянии покоя зверек больше всего напоминает свежее, некруто замешенное дрожжевое тесто, которое лежит приплюснутым, дышащим, колеблющимся комом.

Киселя плодово-ягодного легко содержать дома. Это удивительно смирный и неприхотливый зверек. Однако для начала все-таки стоит выяснить, сумеете ли вы кормить его каждый летний день ягодами, пусть даже понемногу, а с наступлением осени обеспечить ему уютную земляную норку. Считается, однако, что его можно содержать в незакрытой стеклянной банке, в стакане, в чайнике, в обувной коробке или какой-либо еще емкости, а при необходимости зверюшку легко перелить или переложить в любую другую посуду. Кисель тут же примет ее форму и даже цвет окружающей среды. Благодаря этому он служит отличным украшением интерьера: положите на дно прозрачной стеклянной посуды бумажку нужного цвета и влейте туда зверька. Но все же не забывайте хотя бы раз в неделю менять бумажку и промывать киселя и его емкость, бросать ему туда как минимум по ягодке в день, а на зиму ставить в сухое, темное и прохладное место, например в погреб. Иначе зверек не заснет и будет всю зиму требовать плодов и ягод. Свою просьбу голодный кисель выражает тихим, но неблагозвучным чавканьем. Кроме того, если зверек не спит зимой, это приводит к перерасходу его сил и значительно сокращает жизнь.

Тебе может показаться, что зверь кисель очень противен, липок и похож на слизняка или медузу. Это вовсе не так. На ощупь он теплый и мягкий, покрытый коротенькой, тонкой и мягкой шерсткой. Его естественный цвет — розовый. Когда кисель растекается, он делается не жидким и мокрым, а просто очень мягким, тонким и податливым.

Большое удовольствие может доставить кормление зверька. Дело в том, что благодаря бесформенности киселя его мордочка не имеет фиксированного местоположения на теле, так же как и его попка. Если в банку со зверьком бросить, например, вишню, возле нее вскоре появятся два маленьких круглых глаза и такой же круглый рот, в котором ягода тотчас исчезнет. Скорей всего, через некоторое время из отверстия на противоположной стороне зверька выскочит аккуратно объеденная вишневая косточка.

Размножается кисель простым делением, примерно так же, как и амеба. Однако это вовсе не означает, что если вы хотите завести себе второго киселя, то можно просто отлить половину имеющегося в другую банку. Заставить киселя размножиться невозможно: он должен сам этого захотеть. А захотеть этого он может только тогда, когда лежит на толстой удобной ветке, сверху его пригревает солнце, снизу обдувает теплый ветер, а изнутри он весь туго набит малиной, а еще лучше клубничкой. В этом случае он чувствует, что для одного зверька этого слишком много, и делится пополам.

Размеры киселя полностью зависят от того, сколько он ест и как часто. В среднем кисель бывает примерно с грейпфрут. Старые кисели — а живут они очень долго, до сотни лет, — достигают размеров подушки. Некоторые дачники действительно используют их в качестве подушек. Впрочем, с дачников и не такое станется. Однако традиция спать на киселях имеет в нашей стране глубокие корни. Известна, например, частушка:

Я с утра навеселе,

Я лежу на киселе.

Вам не нравится кисель —

Так катитеся отсель!

Отсюда же происходит выражение «Седьмая вода на киселе»: засыпая на теплом зверьке, русский человек прогревался до седьмого пота. Зверек стоил дорого, купить его было нелегко, и потому любителям комфортного времяпровождения приходилось подчас ходить за семь верст киселя хлебать.

Зверек и в самом деле очень хорош для подушки: он мягок, тепл, упруг, легко поддерживает голову в удобном положении и не вызывает аллергических реакций. В России их особенно любили девушки из зажиточных семей: существовало поверье, что кисель забирает тяжелые мысли и приносит счастье в семейной жизни. Таких девушек в народе прозвали «кисельными барышнями», однако сравнительно малая распространенность зверька в семьях привела к появлению ложной этимологии: барышни стали «кисейными», якобы из-за того, что одевались в кисею.

Если у вас дома живет кисель, вы можете попробовать раскормить его и превратить в подушку. Решившись на это, не забывайте об основных правилах содержания киселя плодово-ягодного в своей постели. Во-первых, лучше завести двух киселей и использовать их попеременно, чтобы один отъедался на полгода вперед, пока другой находится в состоянии покоя и служит вам подушкой. В этом случае не обязательно соблюдать режим зимней спячки, надо только все время держать киселя-подушку в темноте, прикрывая его на день одеялом, а кормящемуся киселю обеспечить летний световой режим, освещая его в утренние и вечерние часы яркой лампой и обильно снабжая плодами и ягодами.

Если же по каким-то причинам у вас только один кисель, кормите его раз в месяц, держите под одеялом постоянно и ни в коем случае не давайте ему еды на ночь. Самое же главное — не пугайте его резкими звуками и движениями, иначе зверек может от неожиданности рефлекторно растечься прямо под вашей головой. Известны случаи растекания кисельной подушки от звонка будильника или вскриков во сне. Однако этот недостаток зверька может сослужить вам добрую службу, если вам трудно вставать поутру.

В последнее время на Западе появилась целая индустрия кисельных подушек и матрасов. Для того чтобы вырастить кисель-матрас, его держат на специальной диете, пичкают анаболиками и при помощи специально подобранных фармацевтических средств угнетают природный рефлекс растекания при испуге. Появились первые кисельные фермы и фирменные магазины. Один из таких магазинов с проектным названием «Кисельные берега» планируется открыть в Москве на Новом Арбате.

Мы не можем сказать вам наверняка, будет ли магазин открыт, так как кисельной индустрии резко противодействуют как российские, так и зарубежные общества защиты животных. С открытым письмом к московским властям выступила во французской печати Бриджит Бардо, а возле главного офиса фирмы «Кисельные берега» недавно состоялся пикет защитников животных. Пикет проходит под лозунгом, внедряемым в умы газетой «Московский комсомолец»:

«Не мучь зверька, читай МК!»

Енот-потаскун

Зверек, о котором мы сегодня собираемся вам рассказать, исследован лишь в самое последнее время. Раньше ученые полагали, что еноты живут только в Америке, а у нас в России — только енотовидные собаки. Но в связи со взрывом народного патриотизма, имеющим место в последнее время, перед передовой российской наукой встал вопрос: может ли великая держава довольствоваться енотовидными собаками? В России должно быть все. И в том числе собственный енот.

Тут же в подмосковные леса была снаряжена экспедиция, которая вернулась с сенсационным результатом! Оказывается, крестьяне окрестных деревень давно и прекрасно знают таинственного зверька, который ничем не уступает американскому еноту. Только американского зовут енот-полоскун — за любовь к чистоте. А русского — енот-потаскун, за любовь к енотихам!

Впрочем, универсальность русской души проявляется и тут. Енот-потаскун способен полюбить не только енотиху, но и собаку. Именно от их спаривания появились в наших лесах енотовидные собаки. Но енотовидные собаки на виду, поскольку этот зверь унаследовал от собак любовь к людям и желание быть рядом с ними. А ведь благодаря активности енота-потаскуна в наших лесах есть также енотовидные волки, енотовидные барсуки и даже енотовидные ежи!

Всех их можно увидеть, если пристальный и беспристрастный взгляд исследователя погрузится в дебри русского леса. Вот несет бочонок меда веселый енотовидный медведь. Вот радостно попискивает во ржи енотовидная мышь с двумя характерными полосками вдоль носа. А вот катится клубком енотовидный ежик, взявший от енота чистоплотность, а от ежа — колючки и быструю свертываемость.

Впрочем, есть и другая версия касательно названия зверька. Может быть, его любовно прозвали потаскуном за исключительно хваткие лапки, которыми он любит потаскивать всякие полезные вещи. Так, например, енот-потаскун, подобно своему американскому родственнику еноту-полоскуну, обожает чистое белье. Когда крестьянки развешивают его после стирки, тут как тут енот-потаскун. Он встает на задние лапки и умильно смотрит на белье, обнюхивает его мокрым дрожащим носиком и определяет степень его чистоты. Если белье хорошо постирано и тщательно отполоскано, он хватает простыню и стремительно исчезает с ней в лесу.

Потаскивают еноты и другие предметы, которые могут пригодиться, но никогда не воруют живность и вообще являются убежденными вегетарианцами. Право, удивляешься удивительной витальной силе этого зверька, который ест исключительно травку.

Енот-потаскун — исключительно изобретательный и умный зверек. Наметив очередную самку, он бросает к ее задним лапам все лучшее, что может найти. Например, если ему хочется приручить лису, он приносит ей куриную котлетку, ловко утащенную из-под носа у рассеянной хозяйки, — хотя самому еноту-потаскуну противна любая животная пища. А желая угодить бобрихе, он приносит ей охапку свежих веточек таволги или украденный у людей тюбик зубной пасты «Блендамед с флуористатом» — ведь бобрам необходимы острые, крепкие зубы… Енот-потаскун — устоять невозможно!

И все это время ласковый енот таскает к норке любимой самки полевые цветы большими охапками. Даже зимой, когда природа спит и все цветы давно увяли, он ловко сооружает изящные букетики из сухих веток или приносит подругам красивые еловые шишки. Ими он привлекает белок — любимых зимних партнеров енота-потаскуна. Вот откуда в наших лесах по весне так много енотовидных бельчат.

Немудрено, что при такой интенсивной осаде енот-потаскун достигает своей цели в течение двух недель. Брачный танец, который исполняет торжествующий зверек перед полюбившейся ему самкой, напоминает лезгинку: зверек несется по кругу на задних лапах, выбрасывая передние в стороны и издавая сквозь зубы радостное присвистывание, в котором так и слышится «Асса!». Все, кто видел брачный танец ликующего енота, не могут отделаться от ощущения, что перед ними плясала сама жизнь, воплощенное плодородие.

Вот почему у охотников считается зазорным убивать енота-потаскуна: ведь он почти ничего не видит и не слышит вокруг себя, кроме самок! А во время брачного танца он вообще забывает обо всем на свете и перестает отличать день от ночи. К тому же енот-потаскун и днем, и ночью готов к новым похождениям.

Сказать, что енот слишком избирателен, значило бы обидеть зверька, который готов доставить удовольствие всем и каждому. Например, недавно таежный исследователь Дмитрий Владимиров видел, как по ветке старого кедра над ним весело прыгала енотовидная сойка, а под Вологдой известный природовед и лесоход Борис Кузьминский описал енотовидного лося — вполне обычного на вид лося, только с двумя характерными полосками и несколько енотьими повадками. Известно, что потомство енота-потаскуна размножается с таким же упорством и изобретательностью, как он сам. Этим енот-потаскун способствует увеличению звериного поголовья в наших лесах.

Енот-потаскун — очень добрый, ласковый зверек. Надо ли удивляться тому, что он давно стал любимым гостем в гостеприимной русской избе. Когда муж уходит на отхожий промысел, когда охотник идет на неделю в тайгу, когда рыболов отправляется в полное опасностей странствие по Онежскому озеру — кто утешит одинокую хозяюшку в долгие зимние вечера, пока она сидит перед лучиной и прядет свою пряжу? Разумеется, енот-потаскун! Занятный зверек натаскает воды, порубит дров, развлечет веселой игрой, а при появлении мужа незаметно шмыгнет в сени, где притворится какой-нибудь ветошью. Способность енота-потаскуна к мимикрии вошла в пословицу, и это неудивительно при его образе жизни. Кем только не приходится притворяться удивительному зверьку, который проводит большую часть своей жизни в чужой норке!

«Енот, да не тот!» — шутливо грозят пальцем крестьяне, когда встречают в лесу енота-потаскуна, бешено убегающего от преследователя. За ним обычно гонится волк-самец или матерый лис. Но енот бегает очень быстро и почти всегда успевает скрыться. Зверек избегает принимать открытый бой: отлично умея собирать букеты и исполнять брачные танцы, он плохо дерется и не имеет ни сильных зубов, ни острых когтей. Все его оружие — большие круглые глазки, похожие на маслины. Но они, неотразимо действуя на самок, совсем не задевают самцов. Так что иногда, конечно, еноту достается на орехи. Не раз с улыбкой наблюдали местные жители, как медведь выбивает из зверька пыль, держа его за шкирку, или разъяренный бобер догоняет енота, смешно спасающегося вплавь из бобриной хатки.

В отличие от самца самка енота-потаскуна — довольно заурядный зверек. Серенькая, с потертой шкуркой, она вечно хлопочет по норе, прибираясь, вылизывая пол или меланхолично жуя травку. Енот-потаскун обычно уделяет енотихе очень немного времени и занимается ею примерно раз в год, в период течки, в июне, причем без всяких цветов и танцев. Но енотиха рада и тому, поскольку это самое кроткое животное из всех, известных сегодня зоологам. Она боится людей, стыдится фотографов и целыми днями сидит дома, издавая печальный мелодичный вой на мотив «Лучинушки».

В последнее время биологи работают над получением енотовидных слонов, бегемотов и жирафов. Думаю, всем жителям нашей средней полосы было бы приятно узнать, что наш енот кроет и самого крупного, самого экзотического зверя. Не так давно енот-потаскун распугал целое стадо слонов на Цейлоне, но к слонихам пока особенного интереса не проявил. Зато с жирафихой у него все получилось с первого раза, и скоро в кенийском национальном парке появится первый енотовидный жираф. Что до самки американского енота-полоскуна, то ей супротив нашего енота не выстоять и получаса, но пока американские зоологи не дают согласия на этот эксперимент, опасаясь, видимо, задеть свою национальную честь. Так что выведение енотовидного енота — дело будущего.

Хозяйственник крепкий

Ты вряд ли когда-нибудь встречал этого зверька, маленький друг. А между тем в любом лесу он самый главный. И не только в лесу, а и в некоторых столичных городах тоже… Иногда даже во всей стране!

Чтобы увидеть этого зверька, надо только как следует приглядеться. Ты, наверное, замечал, что обычно в лесу или в поле все заняты. Только ты один гуляешь без дела, собирая бедные грибы или срывая яростно сопротивляющиеся ягоды. А другие зверьки собирают мед с цветов, кропотливо возводят муравейники, учат детенышей уму-разуму или умывают морды ловкими лапками.

И вот, когда ты увидишь много-много разных зверьков, занятых делом в летний солнечный денек, обязательно загляни под ближайший кустик, где в тенечке, в холодочке, под гостеприимным лопухом сидит небольшой, но очень крепкий зверек в дорогой черно-бурой шубке и серой каракулевой шапке. Конечно, это никакая не шапка, а просто шкура у него на голове похожа на густую, курчавую овечью шерсть. Такие шапки всегда носят начальники.

Этот зверек и есть начальник. Но так его зовут только деревенские жители. А научное его название — хозяйственник крепкий.

Допустим, строят плотину веселые бобры. Кто-то перепиливает зубами деревце, кто-то таскает бревна, кто-то складывает из них заслон на пути бурной воды… А на берегу сидит крепкий, толстый хозяйственник и знай себе покрикивает: а ну живей! бодрей, ребята! мы не можем ждать милостей от природы! Иногда крепкий хозяйственник умудряется даже вмешиваться в работу, раздавать ценные указания — он учит бобров грызть и плавать. Плыви, кричит, быстрей, грызи острей!

При этом сам он плавать не умеет. Великий физиолог Павлов провел как-то эксперимент: к нему в лабораторию, выстроенную за городом, заявился крепкий хозяйственник и стал учить его ставить опыты. Физиолог Павлов, недолго думая, схватил хозяйственника и швырнул его в ближайший пруд. Хозяйственник камнем пошел ко дну, пуская крупные негодующие пузыри. Физиолог вытащил зверька и стал наблюдать за его повадками. Но не успел он вытереть мокрое животное, как оно с силой вцепилось ему в нос и жестами пообещало упечь в места не столь отдаленные. Павлов умилился забавному зверьку и отправил его подкормиться на кухню. Но и там зверек, показавшийся кухарке особо крупным кротом, принялся указывать ей, как готовить пищу, а потом призывал управлять государством и отвратительно топал короткими ножонками. «В наше-то время кроты повежливей были», — сказала хозяйка и была совершенно права.

Дело в том, что до второй половины двадцатых годов таких зверьков вообще не существовало. По заказу советской власти их вывели зоологи, а дрессировали дрессировщики во главе со знаменитым Дуровым, которому за это сохранили жизнь и даже выделили уголок для житья. Впоследствии он так и назывался — уголок Дурова. Там дрессировщик спас и всех своих зверьков, хотя советская власть считала, что учить трюкам собачек, кошечек и гусей — зряшнее баловство. А воспитывать надо крепких хозяйственников.

Зверька первоначально предназначали для надзора за социалистическим строительством. Но так как у новой власти было много врагов, хозяйственников пришлось срочно переквалифицировать в надсмотрщики за рабским трудом перевоспитываемых дворян и интеллигентов. А поскольку крестьянство тоже было не шибко сознательное и норовило работать на себя, а не на дядю, пришлось провести коллективизацию, то есть в каждое село направить по хозяйственнику. Там зверьки учили крестьян пахать, крестьянок — готовить, а крестьянских детей — изображать радость и сытость на случай, если в село забредет американский шпион.

Сам хозяйственник, как уже было сказано, умеет только руководить. Но во взгляде его маленьких, глубоко сидящих глазок есть что-то столь злобное, а в жестах — столь убедительное, что у рабочих и крестьян вскоре складывается впечатление, что все плоды их трудов — исключительная заслуга хозяйственника. И воды натаскал он, и сено скосил, и болото осушил, и урожай собрал, а без него бы ничего не получилось.

Скоро пролетарии и крестьяне привыкли к зверьку и даже полюбили его. Они уже боялись взяться за работу, если рядом не было крепкого хозяйственника. В результате руководства крепких хозяйственников Россия вскоре лишилась почти всех своих ресурсов, а наиболее талантливые руководители и работники были или высланы, или загрызены хозяйственниками.

Зато сами зверьки расплодились непропорционально. Вскоре их стало больше, чем трудящихся, а ведь они очень прожорливы! Каждый хозяйственник — размером со среднего кота, сидит всегда на задних лапках, ходит неохотно и вперевалку, а еды ему требуется около десяти килограммов в сутки. Неважно, какая это еда: лишь бы ее было много. Хозяйственнику нужна масса энергии! Не сходя с места, он размахивает короткими передними лапками, топает задними, брызжет слюной и издает очень неприятные гортанные звуки, явно побуждающие крестьян работать бодрее, а рабочих — соблюдать технику безопасности. Сам хозяйственник соблюдает ее всегда, ибо главное правило техники безопасности гласит: если ничего не делать, ничего плохого и не случится.

Зато крепкий хозяйственник может достать все. Ты, например, можешь достать соплю из носа (кстати, прекрати в нем копаться). Ты можешь достать рукой до верхней полки с книгами (хотя все равно туда не лазаешь, потому что зачем тебе книжки, если есть телевизор, правильно?). Если очень повезет, ты можешь достать рукой потолок, но для этого надо влезть на шкаф. Видишь! Значит, ты не крепкий хозяйственник. Потому что настоящий хозяйственник может достать все.

Никто не знает, как он это делает. Но взгляд глубоко посаженных глазок зверька действует на людей и животных магически. Стоит ему посмотреть и гортанно закричать своим отвратительным голосом, как ему тут же принесут любое количество колбасы, новую шкурку, шапку и медаль за трудовую доблесть. Кстати, многие хозяйственники раньше носили такие медали, но после известных событий стали стесняться.

Каких событий, спросишь ты? Да вот, видишь ли, не все хозяйственнику масленица. Руководство страны огляделось наконец и пришло в ужас: работать некому, кругом одни хозяйственники, друг у друга медали и шапки воруют, страна в развале, ничто не цветет и не плодоносит, хлеб родится словно через силу, а немногие уцелевшие умники и работяги пьют с горя, чтобы не страдать от своего несовершенства по сравнению с крепкими хозяйственниками. И в недолгий промежуток, когда торжествовал здравый смысл, взяли всех крепких хозяйственников и выпустили на дикую природу. Пусть кормятся сами.

Для зверьков это, конечно, поначалу был шок. Они же совсем не умели добывать себе пропитание! Ели только то, что им присылали из центра… Почти все они были уверены, что колбаса водится в природе непосредственно в том виде, в каком подается к столу. Собственно, они не так уж и ошибались. Французский писатель Борис Виан впервые описал хитрого зверька колбасуся с Антильских островов, но, во-первых, колбасусь водится на Антильских островах, туда не больно-то доплывешь. А во-вторых, его еще надо поймать — а это до сих пор никому не удавалось, потому что уж очень жалко смешного зверька. Туземцы только нюхают его и этим сыты. А в наших условиях колбаса не водится, а делается.

Но крепкие хозяйственники, привыкнув к колбасе, продолжали к ней стремиться. Они принимали за колбасу то жирных мохнатых гусениц, то длинных такс — и набрасывались на все это, но тут же получали отпор. Ведь хозяйственник, напоминаем, ничего не умеет — только руководить.

И тут зверьки поняли, что и в дикой природе, куда их внезапно выбросили, тоже есть кем поруководить и за счет чего поживиться. Ведь главная их черта — способность повелевать — никуда не делась! Когда хозяйственник на вас орет, совершенно невозможно его ослушаться. И уже очень скоро крепкие хозяйственники руководили постройкой муравейников, строительством бобровых плотин, облетанием одуванчиков, ожелудением дубов — и даже учили пчел строить соты, вследствие чего в России в начале перестройки почти не осталось меду. Но пчелы-то сумели постоять за себя, а вот муравьи не сумели. Так что увидеть крепкого хозяйственника возле муравейника — вполне обычное дело. Он криками подгоняет нерасторопных, а тем, кто кажется ему ленивым, подкладывает на спину новые соломинки и дополнительные травинки. Если без участия хозяйственника муравьи строят домик за неделю-две, то под его руководством процесс растягивается на месяцы. И это вполне понятно: ведь с точки зрения хозяйственника, высшая радость — труд. И чем больше его, тем лучше.

По завершении строительства муравейника хозяйственник взбирается на самую верхушку и говорит оттуда речь. Понять его никто не может, и слава Богу. Он и сам ведь не понимает, что говорит, — но говорит громко, бурно, долго, так что в конце концов проваливается в муравейник, и все приходится достраивать заново. Впрочем, этого хозяйственник уже не видит — он уходит к другим муравьям.

В результате всей этой работы хозяйственник умудряется поживиться и медком, и муравьиным соком, и орехами, заготавливать которые он учит белку… А зимой хозяйственник впадает в спячку, потому что есть становится нечего. Спать он предпочитает в берлоге у медведя: тепло, уютно, места много… Правда, иногда хозяйственник просыпается и пытается растолкать медведя, чтобы поучить его сосать лапу.

Многие зверьки терпят хозяйственника исключительно ради того, чтобы он не вмешивался в трудовой процесс лично. Пусть орет, пусть руководит — лишь бы не мешал. Они ведь не люди. Если они строят домик, им в этом домике и жить. И чтобы хозяйственник не учил зайца убегать от лисы, а хомяка — запасать зерно, зверьки терпят его крики и указания. Только бы ничего не делал.

Они устилают ему ложе в тенечке — кладут туда мягкой травы, ставят стакан воды, почтительно кланяются, демонстрируют всяческое уважение… А когда хозяйственник временно обомлеет от самодовольства и затихнет в полусне, зверьки быстро-быстро кидаются делать свои дела — чтобы, когда он опомнится, руководить уже было нечем.

Так что если увидишь зверька, здоровайся с ним поласковей, еды из своих запасов дай побольше — и тут же беги прочь, пока он не стал учить тебя ковырять в носу, есть варенье, играть в классики и читать наши сказки.

Рыба-интеллигент

Маленький друг! Сегодня мы расскажем тебе об удивительной рыбе.

Это рыба-интеллигент. Так зовут ее рыбаки. Главная отличительная черта рыбы-интеллигента — ее крайняя интеллигентность. Она водится в теплых водах и плавает всегда только кверху брюхом. Тем самым она как бы пытается намекнуть всем, кто ее видит, на бедственное положение культуры.

Кроме того, у рыбы-интеллигента есть единственный плавник, который среди ихтиологов называется «указующим перстом». Но этот гибкий указующий перст указывает всегда только туда, куда требует течение. Течением рыбу-интеллигента всегда разворачивает куда угодно.

Рыба-интеллигент получила свое название благодаря большим кругам у глаз, напоминающим очки. Кроме того, у нее есть слегка горбатый нос и бородка, вечно свисающая изо рта. Рыба-интеллигент всегда плавает у берега в поисках корма. Но если какая-нибудь другая рыба достанет корм, рыбы-интеллигенты собираются вокруг нее стаями и создают своеобразную блокаду, называемую у них бойкотом. Для рыбы-интеллигента возможность создать блокаду заменяет корм. Если у других рыб есть еда, для рыбы-интеллигента самое большое счастье — плотным кольцом окружить кушающего и указующим плавником показать на него с выражением крайней неприязни.

Рыба-интеллигент сама не способна добывать себе пищу. Ты, маленький друг, можешь провести презабавный эксперимент. Если в твоем аквариуме плавает кверху брюхом рыба-интеллигент, ты можешь крикнуть прямо над водой: «Свобода!» — и рыба приплывет к самой поверхности воды, ожидая корма, потому что она никак не может запомнить, что корм и свобода исключают друг друга.

Смешно разевая рот, рыба-интеллигент будет требовать еды, а если ей не дадут ничего вкусного, опустится на дно с таким печальным и отчаянным выражением, словно вместе с ней затонула вся русская культура.

Однако отрицать великую роль рыбы-интеллигента в русской культуре могут только безобразные циники вроде рыбы «новый русский», которая любит кусать рыбу-интеллигента и подкалывать ее своими толстыми ядовитыми шипами. Рыба-интеллигент выступает хранителем славных традиций первобытных ящеров. Так, например, при виде утопающего рыбы-интеллигенты не кидаются спасать или поддерживать его, но собираются в стайку и вьются вокруг несчастного с громкими криками: «Спасите! Тонет!». Когда же несчастный утопленник опустится на дно и испустит дух, рыбы-интеллигенты долго еще плавают над ним, причитая: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало!». Стенания рыбы-интеллигента слышны далеко, а ее забавные телодвижения дали повод назвать подобную скорбь «рыбьими плясками», то есть чем-то лицемерным, но безвредным.

Рыба-интеллигент любит небольшие, безопасные для нее бури в пруду. Обычно рыбу-интеллигента проще всего увидеть, слегка возмутив веревкой поверхность пруда, в котором она обитает. Общеизвестный персонаж русского фольклора Балда говорил об этом: «Пришел веревкой море морщить да вас, проклятое племя, корчить». Проклятое племя, которое Балда принял за чертей, мгновенно всплывает со дна в надежде на благотворные перемены. Рыбы-интеллигенты хором запевают мелодичную песенку: «И над Отечеством свободы просвещенной взойдет ли наконец прекрасная заря!». Эта песня рыб-интеллигентов — единственных поющих рыб, известных науке, — вызывает слезы умиления у рыбаков, мельников и других фольклорных персонажей, живущих близ воды. (Надо заметить, что рыба-интеллигент молчит, набравши в рот воды, только если чувствует, что болтовня становится по-настоящему опасной.)

Но убедившись, что вода, как и прежде, мокрая, а мутит ее, как обычно, какой-то Балда, рыбы-интеллигенты разочарованно опускаются на дно.

Однажды рыбу-интеллигента заметил на рыбалке Салтыков-Щедрин, описавший ее впоследствии под именем карася-идеалиста. Увы! Великий обличитель описал не все разновидности. На самом деле, помимо карася-идеалиста и премудрого пескаря существует угорь-реформатор, щука-русофобка, уклейка-диссидентка и множество других мелких подвидов.

Когда другую, более крупную и съедобную рыбу тащат в неводе на жарку или копчение, рыба-интеллигент сопровождает жертву до самого берега, распевая свою постоянную песню «Замучен тяжелой неволей». Но стоит рыбе-интеллигенту самой попасться в сеть, она тут же кричит, что занесена в Красную книгу, что лично известна Нептуну, Посейдону и Водяному, что обратится к флоре и фауне Женевского озера, и вообще ведет себя так шумно, что рыбаки предпочитают отпускать ее. К тому же рыба-интеллигент отвратительна на вкус — жестка и крайне солона, что дает ей повод называть себя «солью земли» или «солью воды».

Рыба-интеллигент характеризуется также гигантским желчным пузырем, который находится в непосредственной близости от плавательного. Когда рыбаки, подняв из воды рыбу-интеллигента, заведомо негодную в пищу, издеваются над ней, желчный пузырь увеличивается до такой степени, что вся рыба приобретает желтоватый цвет и начинает смешно открывать пасть, издавая странные звуки. В них угадываются слова «сатрапы» и «палачи», что особенно веселит рыбаков. После этого они выкидывают рыбу-интеллигента в родную стихию, и она долго еще рассказывает малькам, как тяжело пострадала от сатрапов и палачей.

Рыба-интеллигент обожает мутную воду и, оказавшись в прозрачной, немедленно начинает ее мутить. Только в мутной воде она чувствует себя адекватно. Любая попытка очистить водоем вызывает у нее бешенство. В таких случаях рыба-интеллигент выбрасывается на берег, бьется и не успокаивается до тех пор, пока водоем снова не зарастает ряской и грязью. Тогда она спокойно плюхается обратно в воду и снова плавает кверху брюхом, всем своим видом призывая помочь ей и дать корму.

Наш маленький друг! Если у тебя в аквариуме завелась рыба-интеллигент, помни: самое главное — никогда не менять воду. Рыба-интеллигент не терпит чистоты и дневного света. Как можно больше песку и ила — единственная нормальная среда для рыбы-интеллигента. Кидай в аквариум все, что тебе не нужно: огрызки, окурки, консервные банки… Это обеспечит рыбе-интеллигенту возможность обитать в грязной среде, а только там она и чувствует себя уютно.

Копуша

Сколько раз, маленький друг, слышал ты от мамы: перестань копаться! Вероятно, тебе было очень интересно понять, почему, когда тебя торопят, взрослые вечно говорят: копуша несчастная! И вовсе не несчастная. Потому что копуша — один из самых интересных зверьков, о которых тебе когда-либо приходилось слышать.

Само выражение «копаться» происходит от названия того самого зверька, про которого мы тебе сейчас расскажем. Этого зверька впервые описал известный собиратель фольклора Афанасьев, чьи записи народных сказок ты наверняка читал. Вот что пишет исследователь об этом замечательном животном.

«Однажды, проходя лесом со своим другом и проводником, крестьянином Псковской губернии Василием Семеновым, я увидел небольшие кучки земли, тут и там взрыхленные как бы кротом.

— Что это за кучки? — спросил я у моего провожатого.

— Копуша копалась, — ласково ухмыльнулся Василий и лаптем поковырял кучку. На небольшой глубине сидел мохнатый серый зверек, который тут же встал на задние лапки и принялся передними копать ямку.

— А вы отвернитесь, барин, — посоветовал мне мой друг, — и увидите, что будет.

Я отвернулся, и зверек тут же упал на прежнее место. Но стоило мне поворотиться к нему, он опять вставал, как солдатик, и с видимым усердием копался в земле.

— Отчего он роет, только когда на него смотрят? — спросил я крестьянина.

— Уж такой зверь хитрой, — отвечал Семенов. — Он как наш брат, мужик: ежели ваши милости не будут нас попрекать да подгонять — мы сроду ничаво делать не будем».

Копуша и в самом деле очень странно устроена. Как только зверек попадается на глаза человеку, он тут же принимается создавать видимость работы: рыть землю короткими лапками и даже толстым смешным носом (отсюда выражение «землю носом роет» — символ крайнего усердия). Зверек хочет дать человеку понять, что он занят чрезвычайно важным делом и отвлекать его не надо. Согласитесь, как-то нехорошо отвлекать живое существо, хотя бы оно было и зверек, если оно чем-нибудь занято. Даже ловить его как-то неудобно.

Но как только человек пройдет мимо или перестанет обращать на зверька внимание, копуша тотчас погружается в свою ямку и лежит там, задумавшись о чем-то важном и прекрасном. Например, о том, почему вода мокрая, или почему трава зеленая, или почему копуши не летают, как птицы, или о том, все ли должно быть прекрасно в копуше — и лицо, и хвост, и лапки, и мысли… А иногда о том, когда же придет настоящий день… Только одного вопроса копуша не задает себе никогда. Вопроса «что делать». Это и отличает ее от уже известной тебе рыбы-интеллигента. Потому что главный вопрос, всегда стоящий перед копушей, — это ЧТО БЫ ТАКОЕ СДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ?

Тихий, безвредный зверек, питающийся кореньями и травкой, вызывал у крестьян только добродушную усмешку. Кстати, и кореньев-то он много не съест: даже для пропитания он копается в земле неохотно, с такими тяжелыми вздохами, что иногда, не выдержав стенаний копуши, добрый крот или степенный ежик сами роют за нее землю и достают корешок. А копуша с видимой неохотой, словно преодолевая усталость, вяло тянется лапкой за корешком и будто нехотя поглощает его за один ам.

Все попытки заставить копуш работать на господских полях оканчивались неудачей: крестьяне тратили на понукание копуш гораздо больше сил, чем на обработку полей. Известны, конечно, случаи, когда крестьянских детей отсылали в лес за копушами, и те приносили в подолах несколько десятков зверьков, которых отловить очень просто. Ты сам можешь это сделать, маленький друг: сходи в лесок и разрой одну из кучек земли, которые встречаются там во множестве. Под кучкой и сидит копуша. Копушьи кучки отличаются от кротовьих тем, что они несколько шире и ниже: зверек больше, но гораздо ленивее крота. Из-под кучки обычно доносятся тяжелые вздохи — это копуша изображает усталость. Так вот, крестьянские дети приносили домой ленивых зверьков, которые лежали у них в подолах, поджав лапки и всем своим видом изображая покорность судьбе, а крестьяне особо ленивых губерний брали хворостины и несли зверьков на поле, которое предстояло вспахивать.

Как только копуш высыпали на поле, они неглубоко зарывались в землю и принимались там пыхтеть и фыркать, как если бы страшно устали, а мужики понукали их да посвистывали хворостинами по торчащим из земли толстым попкам. Но на каждый свист хворостины копуши отзывались такими жалобными стонами, что крестьяне плевали с досады: «Тьфу, всю душу повымотали!» — и с неохотой принимались пахать традиционным способом.

Николай Алексеевич Некрасов в известной поэме «Кому на Руси жить хорошо» предполагал описать копушу как единственного зверька на Руси, которому жить действительно хорошо, поскольку заставить его работать не сумел еще ни один помещик.

Вот строки из черновиков поэмы:

— «А славно быть копушею,—

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор.

Никто тебя не мучает

Трудами непосильными,

Не заставляет сеяти,

Пахать и боронить.

Лежит себе зверюшечка,

Глядит на небо звездное,

Сложивши лапки пухлые

На круглом животе.

Крестьянин русский жалостлив:

Услышит стон зверюшечки —

И не заставит бедную

Работать за себя.

Да ежели б действительно

Весь век лежать задумавшись,

И я бы стал копушею,—

Сказал старик Пахом.

Эх, эх! Придет ли времечко,

Когда (приди, желанное!)

Мы все в лесу уляжемся

О вечном размышлять?

Пахать же будут подлые,

Тупые угнетатели.

Эх, эх! Запрячь бы барина

В мужицкую соху!»

Поэт и не подозревал, насколько близко осуществление крестьянской утопии. Мечта старика Пахома сбылась очень скоро, да только никакого облегчения простому народу от того не вышло.

Русские революционеры напрасно думали, что им-то удастся заставить копушу трудиться. Как бы не так! Они наивно полагали, что копуша не хочет работать только на угнетателя, в мире эксплуатации человека человеком, а при свободе и равенстве кинется копать что было сил. Как же, побежала!

В первую очередь по секретному указу Ленина, который часто видел копуш у себя на родине в Симбирске, зверьков в буквальном смысле слова припахали. Кстати, отсюда же и слово «припахать», которое ты наверняка слышал. Их припахали рыть могилу для мирового империализма, который вот-вот должен был туда свалиться. Под Москвой отвели огромную территорию, которую назвали в честь победы Октября «Октябрьское поле». Там теперь станция метро. На эту-то огромную площадь и выпустили всех копуш, которых население не успело съесть во время голода и разрухи. Но вместо работы копуши принялись так стонать и жаловаться, что даже каменные сердца революционеров смягчились. Зверьков просто сожрали, поскольку заставлять их работать было слишком немилосердно.

Так и не вырыли могилу мировому империализму. Поэтому-то никто еще не добил его, бедного, — так он и мается до сих пор, все ждет, пока копуши встрепенутся.

Правда, во времена так называемого большого террора сталинская передовая наука решила-таки выбить из копуш всенародную пользу. Мало кто знает, что страшный дядька Иосиф Сталин был буквально помешан на рытье земли. Он мечтал покрыть всю Россию сетью подземных коммуникаций, выстроить метро, да не только в Москве, а по всей стране… Он мечтал нарыть убежищ для себя и своих приспешников, выкопать бомбоубежища, разработал целую систему штольней и каменоломен, в которых можно было бы прятать врагов народа и добывать с их помощью нефть и уголь… А также собирался соединить каналами все реки и моря, чтобы проще было убегать в случае какого-нибудь мятежа. Например, сплавляешься по Москве-реке — ап! — и ты уже в море Лаптевых.

Для начала он приказал построить Беломорско-Балтийский канал и развернул строительство метро в Москве. Тогда-то, желая выслужиться, ученые сталинской поры создали учение о пользе копуш, которых никто до сих пор не мог заставить работать только потому, что не было достаточно передовых методов. Всех подмосковных копуш отловили и палками пригнали на строительство метро.

В первый момент зверьки так перепугались, что действительно вспомнили некоторые навыки рытья и со стонами, слезами и сетованиями прорыли-таки несколько перегонов метро. Вот почему эти первые перегоны — например, от Моховой до Библиотеки имени Ленина — такие короткие. Но рыть дальше зверькам не позволяла лень, против которой они бессильны. Сталинские ученые, спасая свои шкурки, применяли любые методы — от устрашения до перекорма. Копушам давали витаминизированные коренья, икру, копченую колбасу, били шомполами и электрическим током, им читали вслух «Коммунистический манифест» и «Что такое друзья народа»…

В те времена милосердию не было места. Сталинские ученые вымолили дать им последний шанс — вырыть с помощью зверьков канал, который соединил бы Черное и Охотское моря. Этот проект оказался бы, конечно, гибельным для экологии. Только медлительность копуш не дала погубить Россию.

Зато сами копуши поплатились очень жестоко. Их принялись истреблять со всей беспощадностью, обозвали вредителями… Про ученых и говорить нечего. Слово «копуша» стало нарицательным именно тогда и обозначает с тех пор медлительность и крайнюю недобросовестность. С трибун зазвучали лозунги: «Объявим беспощадную войну кликушеству, копушеству и разгильдяйству!», «Истребим бюрократов, чинуш и копуш!», «Позор безродным космополитам, беспочвенным идеалистам и бесхвостым копушам!».

Зверьков уничтожали везде, где только видели. Пионеры получали поощрения и первыми принимались в комсомол, если убивали больше десятка зверьков. Кровавое истребление продолжалось до тех пор, пока в 1956 году XX съезд не поднял вопроса о реабилитации копуш. Ученые, вернувшиеся из лагерей, чувствовали свою вину перед зверьками. Но копуши были реабилитированы только во время перестройки. Тогда-то и выяснилось, что, когда дело дошло до тотального истребления, копуши в массе своей бежали в сопредельные государства (заставить себя зарыться поглубже в землю они не могли и под страхом смерти).

Множество копуш обнаружилось в Харбине, несколько тысяч — в Монголии, где они маскировались под сусликов; многие укрывались в странах социалистического лагеря, а часть копуш переплыла Берингов пролив и спаслась на Американском континенте. Плавать — не копать.

Пошла активная кампания за возвращение редкого зверька в Россию. Его занесли в Красную книгу, гарантировали ему свободу, безопасность и даже право беспрепятственно задумываться над вопросом «Кто виноват?» — но хитрые зверьки не так-то просты. Возвращаются они крайне неохотно, тем более что жизнь их за границей складывается очень хорошо. Там все работают так интенсивно, что рабочих рук в избытке. Возникает безработица, а это оптимальная ситуация для копуши. Никто не заставляет трудиться, никто не пытается припахать… Зверьков легко встретить на улицах многих городов мира, где они просят подаяния. При виде прохожего зверек принимается рыться в почве или скрести асфальт, прохожий спешит подать трудолюбивому животному кусочек печенья, зверек поглощает печенье и укладывается переваривать его — до следующего прохожего.

Маленький дружок! Теперь ты понял, как опасно копаться, когда надо делать что-нибудь быстро? Что, не понял? И правильно сделал! Когда тебя заставляют быстро делать какую-нибудь гадость вроде рытья ненужных каналов или строительства показушных зданий, самое лучшее — это лежать себе и думать, почему земля черная, а небо голубое.

Вот и ложись. Закапывайся в одеяльце, зарывайся в подушечку — и пусть тебе приснится мужественный зверь копуша, с которым никто ничего не может сделать.

Липучая мышь

Маленький друг! Ты уже погулял на ночь? Хорошенько осмотри свою шкурку — то есть шубку, конечно. Не прилипло ли к ней чего? И главное, нет ли на ней небольшого серого пушистого комка?

Ах, есть? Ну, так мы и думали! Ничего страшного, можешь даже не выбрасывать этот серый комочек. Ты подцепил липучую мышь. Это не грипп, не ангина, и вообще это почти так же безопасно, как случайно подцепить на прогулке репейник, который так и липнет к одежде. Липучая мышь — даже полезное приобретение. Но чтобы правильно с ней обращаться, надо кое-что о ней знать.

Мышей на свете очень много, разновидности их бесчисленны. Мы уже рассказывали тебе о бардачном мышонке, но ты еще ничего не знаешь про мышь-мухлевку, про компьютерную мышь, которая живет в компьютере, про мышь-сутягу, вечно выясняющую отношения с другими зверьками, или про бедную церковную мышь, которую во многих мировых религиях считают священным животным. Наверняка со временем ты познакомишься и с мышкой-наружкой, которую в народе прозвали норушкой — просто потому, что не имели достаточно ясного понятия о том, что такое наружное наблюдение. Норушка, чушь какая! Как будто мыши живут в норках. Мыши живут в маленьких, уютных домиках с крыльцом и трубой. А мышкой-наружкой называется специальная мышь, которую используют для наружной слежки за такими, как мы с тобой, когда мы начинаем болтать лишнее.

Липучие мыши — едва ли не самые добрые и полезные представители этого семейства. Главное же — они очень привязчивы, за что и получили свое название.

Липучая мышь обладает способностью мгновенно влюбляться в проходящего мимо человека. Она быстренько прилипает к нему, поскольку ее серое гладкошерстное тельце покрыто специальным составом, вроде липучки у тебя на кроссовках. Обычно липучая мышь сидит на кустике и ждет, пока мимо пройдет ее будущий избранник. Стоит тебе задеть кустик, как она переходит на тебя и прилипает так, что отодрать ее непросто. Главное же — отодранная мышь бежит вслед за тобой с таким печальным писком, так умоляюще складывает лапки, так закатывает свои глазки-бусинки… Теперь уж корми ее, пои, согревай в холода и заворачивай в пучок травки с наступлением зимы, когда липучая мышь впадает в спячку.

Зато такой преданности, любви и доброжелательности ты не добьешься ни от одной собаки. Известны случаи, когда липучие мыши уходили вместе с хозяевами в дальние арктические переходы, сопровождали их на войне и при альпинистских восхождениях, а уж туристы и подавно обожают брать их с собой на память о доме. Ты всегда можешь купить в магазине «Турист» крупную липучую мышь.

Ты спросишь: а можно ли как-то использовать этого зверька в домашней практике? Ну, чтобы облегчать себе жизнь, рационализировать хозяйство и все такое? Какие пошли прагматичные дети! Мы в их годы такими не были. Нам было довольно, чтобы нас кто-нибудь любил, а им подавай пользу! Но не огорчайся, маленький прагматичный негодяй, липучая мышь, помимо своей любви, может принести тебе много пользы — лишь бы ты не выбрасывал ее.

Наплевав на свое самолюбие, она будет помогать тебе собирать пушинки и катышки с одежды. Они прилипают к ее шкурке. Шкурка от этого портится, но мышь идет на все, только чтобы остаться рядом с хозяином. Точно так же можно использовать липучую мышь для собирания пыли с дивана или из-под дивана. Для зверька, конечно, очень унизительно лазить под диван и там обволакиваться пылью. Обычно чистенький, аккуратненький, он вылезает оттуда вдвое больше прежнего своего размера за счет пыли, соринок, ниток и бумажек, которые ты повсюду раскидал. На спинке конфетный фантик, в усах паутина… Но липучая мышь только рада этому унижению. Она даже делает смешные реверансы, вылезая из-под дивана, и умильно улыбается: что, мол, хозяин, угодила ли я тебе?

Даже каменное сердце растопится при виде мыши, рапортующей о своих успехах!

Но известны случаи, когда липучую мышь использовали для еще более трудных и унизительных дел. Некоторые жестокие мальчишки или злобные домохозяйки подвешивали несчастную мышь за хвостик и использовали ее как липучку для мух! И мышь с неизменной кротостью переносила все испытания. Ученые, чтобы не слишком жалеть липучую мышь, придумали свою версию ее поведения. Некоторые полагают, что липучая мышь таким образом просто создает себе новую, более толстую и теплую шкурку — вроде того как рак-отшельник строит себе раковину из всяких отходов и объедков, перерабатываемых им на пути.

Так что, если хочешь, думай, что липучая мышь облипает пухом, пылью и паутиной вовсе не ради тебя, а из собственных эгоистических побуждений.

Что, полегчало тебе? Тогда ты не удивишься, что липучая мышь обожает подметать собою пол или кататься по твоему столу, собирая на себя всю пыль. Облепленная огрызками, обрывками, отлетевшими пуговицами и конфетными фантиками, она чувствует себя гораздо более защищенной. Во-первых, так ей проще замаскироваться, а то какая-нибудь злая кошка увидит ее и сожрет. А во-вторых, так гораздо теплее и уютнее. Согласись, маленький друг, когда мама изредка наводит порядок в твоей комнате, в ней как-то сразу становится менее уютно. То ли дело, когда под кроватью можно найти столько замечательных вещей, в углу горой лежат пластинки, а школьные учебники вообще раскиданы по всему полу, потому что делать уроки, как известно всякому, удобнее, лежа на полу!

И вдруг все оказывается на своих местах. Чисто, аккуратно… и холодно!

Понимаешь ли ты теперь, почему липучая мышь так любит собирать на себя всякие мелочи жизни? Не говоря уже о том, что этими огрызками она потом может питаться. И не надо очень уж жалеть эту несчастную мышь, потому что добывать пищу, если ты липучий, гораздо проще! Достаточно липучей мыши пройтись по полю ржи, как шкурка ее сразу облепляется зернышками, и не надо прикладывать никаких усилий, чтобы их собрать. А уж если ты просыплешь сахар, липучая мышь тут как тут! Прежде чем ты успеешь взяться за совок и веник, зверек покатается в сахарной кучке, якобы стараясь тебе помочь, — но собранные крупинки потом ни за что от нее не отлепятся, и придется тебе отпустить ее с миром. Скоро ты увидишь, как зверек весело вылизывает себя под столом.

Правда, эта особенность липучих мышей может быть использована и для пользы дела. Например, надо тебе поймать кошку. Не спрашивай, зачем. Мало ли зачем. Допустим, тебе хочется привязать ей к хвосту пустую консервную банку или, напротив, накормить ее «Вискасом». Ты выкладываешь на ее пути липучую мышь, к хвосту которой заблаговременно привязана веревочка, а конец веревочки — у тебя в руке. Кошка в восторге прижимает мышь лапой, а нам только того и надо! Теперь она фиг отлипнет! Ты подтягиваешь мышь к себе, а вместе с нею подтягивается и кошка!

Мыши это ничем не грозит, кроме разве легкого растяжения хвоста. Но хвост у липучих мышей эластичный, будто резиновый, так что даже когда ими ловят мух, они не особенно страдают.

В годы Отечественной войны 1812 года, когда оголодавшие французы, измученные морозом и преследованиями партизан, кидались даже на мышей, зверьков часто использовали, чтобы приманить врага. Партизаны по одному подтаскивали наполеоновских гвардейцев и разбирались с ними беспощадно! Тогдашний губернатор Москвы Растопчин, этот мэр образца 1812 года, писал в своих листовках, что французов в России истребляют даже мыши!

Очень хорошо также использовать липучую мышь для пугания девчонок. Вообрази ужас девчонки, которой ты подсадил липучую мышь на платье! Она будет смешно стряхивать ее, дрыгать ногами, оглушительно визжать… А еще веселее подсадить зверька на новую материнскую юбку, увидишь, что будет! А еще веселее знаешь как? Берется младшая сестра… Впрочем, нам не хотелось бы ограничивать твою изобретательность. Главное — поймать липучую мышь, а там ты и сам придумаешь с ней множество шуток и приключений.

Толстые Пи

Маленький друг! Должно быть, родители не раз укоризненно говорили тебе: ну что ты пищишь?! А знаешь, откуда взялось слово «писк»? Оно возникло благодаря забавным зверькам, которые так и называются — Пи. Просто Пи, всегда во множественном числе.

А они поодиночке и не ходят! И звук, издаваемый ими, называется писком именно в их честь. Любо-дорого смотреть, как скачет по лесу целая команда веселых толстых Пи! Больше всего они похожи на солнечных зайчиков. Но как пищат, мама дорогая! Оглохнуть можно!

Этим писком они запугивают мелкую дичь и забавляют крупную. А пока мелкая или крупная дичь в испуге или умилении на них смотрит, они над ней хохочут и издеваются. Толстые Пи делают это совершенно бескорыстно. Питаются они травкой, зимой спят глубоко под снегом, и есть изумленную или умиленную дичь совсем не входит в их планы. Просто им нравится изводить других и забавляться над ними.

Но, в общем, это довольно безвредный и даже по-своему обаятельный зверек. Если тебя не пугает беспрерывный писк, можешь завести парочку у себя дома, приманив их сладким сиропом, которым ты весь должен вымазаться, когда пойдешь в лес. Тогда они на тебя сразу припрыгают и так облепят, что ты наловишь даже слишком много Пи.

Первым их открыл великий древнегреческий физик и математик Архимед. Он и биологией увлекался тоже. Однажды он задался вопросом: сколько нужно Пи, чтобы вывести из терпения даже такого спокойного и рассудительного человека, как он? Архимед, вымазавшись медом, уходил в оливковую рощу и приманивал зверьков. Толстые, желтые, круглые, как мячики, Пи тут же припрыгивали и прикатывались к Архимеду и принимались так пищать, что ученый в панике затыкал уши — и минут через пять, едва успев подсчитать зверьков, опрометью кидался прочь.

Тем не менее после долгих подсчетов он установил, что для выведения его из себя требуется в среднем три целых и четырнадцать сотых Пи. Вообще-то это очень долгая, бесконечная дробь, рассчитанная в наше время до очень точного и никому не нужного значения. Так что ты можешь пользоваться цифрой 3,14.

Именно Пи заставили Архимеда вывести свою знаменитую формулу «Два Пи эр». История ее такова. Однажды Архимед беседовал со своим другом Фукидидом, как вдруг увидел, что по направлению к его домику скачут два толстых Пи. Зверькам понравился мед, которым вымазывался смешной старичок, и они захотели полакомиться еще, а на разведку — нет ли у старичка больше меду — выслали двух самых смелых и голодных Пи.

Будучи к тому времени совершенно измучен пищащими, желтыми и скачущими тварями, Архимед показал пальцем на дорогу и в отчаянии закричал: «Два Пи! Р-р-р!» — этот рык вырвался у него от ненависти. После чего несчастный старик опрометью побежал в свой дом и там плюхнулся в ванну. В ванне он думал спастись от назойливых зверьков. И точно: они очень боятся воды. Так Архимед сделал свое главное открытие: толстые Пи, приближаясь к ванне, обычно сразу поворачивают вспять. И только побочным эффектом этого выдающегося открытия стало соображение о том, что тело, впихнутое в воду, сразу лезет на свободу силой выпертой воды телом, впихнутым туды!

Вот почему имя Архимеда в памяти благодарного потомства неразрывно связано с толстыми Пи.

Они, впрочем, оставили немалый след во всей остальной истории человечества. Так, например, однажды личный повар императора Нерона готовил ему сладкое блюдо — яблочное повидло, запеченное в тесте. Нерон был страшно скуп и к тому же любил мучить ближнего, так что если он недосчитывался теста или повидла, повару влетало на орехи. (Делалось это так: по полу всей кухни выкладывали жесткие, твердые орехи, на них укладывали повара и заставляли кататься. Согласись, удовольствия мало.)

И вот повар, страшно боясь недоложить повидла или муки, печет сладкое блюдо, а толстые Пи, чьи нашествия на Рим всегда опустошали город, подлизывают это повидло прямо из амфоры. Так назывались античные сосуды, в которых хранилось повидло. В очередной раз увидев ополовиненную амфору, повар в ужасе восклицает: «Опять эти Пи! Это какой-то рок!» (Роком в древности, как ты знаешь, называли судьбу.) Но Нерон был в тот день в хорошем настроении и очень забавлялся отчаянием повара. Он подарил ему свою левую портянку в знак особого расположения, а сладкую выпечку с повидлом повелел кратко, в римском духе, называть Пи-рок.

Со временем, в России, это слово трансформировалось в хорошо всем известный пирог и производное от него пирожное. Пирожные называются так потому, что первые пирожные были желтые — благодаря заварному крему — и круглые, совсем как рожица Пи. Так их и называли: Пи-рожное, а иногда Пи-мордное, но прижился первый вариант.

Пи охотно пожирают пирожные, если найдут. Постарайся сделать так, чтобы не находили.

Однажды Пи так замучили своим писком знаменитого оружейника Лепажа, что он в отчаянии вскричал: «Сто лет бы вас не видеть!». Так появился пистолет — и зверьки тотчас оставили раздражительного оружейника в покое.

Человек, у которого число жен приближается к открытому Архимедом числу Пи, то есть уже превосходит три и наклевывается четвертая, попросту называется Пи-жон. Когда ребенок орет и не хочет одевать свою первую обувь, обувь эта называется Пи-нетками, потому что ребенок выражает свое «Нет!» громким Пи!

Но мы не упомянули главной способности толстых Пи, о которой ты, наверное, и сам догадался. Не догадался? Ну вспомни, что ты часто делал в кровать, когда был совсем маленький, а иногда делаешь и сейчас, если тебе лень проснуться. Правильно, честный малыш! Ты делаешь пи-пи!

Пи тоже это делают. Наевшись или насмеявшись, они совершенно теряют контроль над собой и… ну да, да. Это у них такие шутки. Поэтому когда ты устраиваешь такую же шутку, это называется делать пи-пи.

Многие зверьки, известные своей способностью пищать или делать пи-пи, получили свое название именно в честь этих круглых веселых зверьков. Например, пиликан, который приветствует самку радостным пиликаньем. Не путай его, пожалуйста, с пеликаном. Глупая птица с мешком под клювом пишется «пеликан», а птица, которая красиво пиликает, призывая самку, называется пИликан!

Французский король Людовик Четырнадцатый однажды, прогуливаясь в своем саду, указал на пушистый, пышный, почти круглый цветок и воскликнул: «Пи он!» С тех пор этот цветок так и называется. А одна гордая змея, обидевшись на бесцеремонное пищанье толстых Пи, однажды крикнула им: «Пи! Тон!» — то есть полтона ниже, а то спать не даете. Змею так и прозвали. В ответ на обращение «Питон!» она до сих пор шипит от злости.

И, наконец, когда в Сибири надевают мягкие пушистые валенки, то при этом гордо говорят: «Совсем как Пи мы!» Отсюда и слово «Пимы», обозначающее эту удобную зимнюю обувь.

За сходство с толстыми Пи также получили свои названия флейта пикколо, пионер с его жизнерадостным писком «Всегда готов!», пилот (первые водители самолетов очень боялись высоты и потому пронзительно пищали), горы Пиренеи, где часто можно встретить горных Пи, разъевшихся на сочной травке… А также визгливые пилы, теплые пиджаки, пахучие пинии, круглые и съедобные питы, столь любимое зверьками питание (процесс поглощения пищи), египетские пирамиды, Пизанская башня, пинки, пижамы, пихты и медицинские приборы, делающие пи-пи, а именно пипетки.

А теперь спи, маленький дружок. Как ты уже догадался, это слово тоже происходит от «пи», потому что под одеялом так же тепло и уютно, как если бы ты там лежал с дюжиной веселых и толстых Пи. С Пи спокойно, с Пи уютно, с Пи ты увидишь самые веселые сны. СПИкойной ночи!

Прокладка с крылышками

Dear little friend! То есть маленький дружок! Ты спросишь, почему мы начали эту сказку по-английски? А потому и начали, маленький болван, что собираемся рассказать тебе о заморских зверьках! Ты, верно, заметил, что сегодня их в наших лесах гораздо больше, чем отечественных?

Некоторые думают, что эти добрые зверьки специально приехали из-за границы, чтобы оказать нам гуманитарную помощь. А другие полагают, что импортные зверьки уже съели в Америке все листья и вытоптали в Англии все газоны, поэтому приехали к нам. Истина, думаем мы, находится где-то посередине. Но судя по оголтелой телевизионной рекламе этих зверьков, им явно что-то от нас надо. Иначе нам их так часто не показывали бы.

Сейчас ты, конечно, почти всех их знаешь в лицо. Например, самый распространенный из новых зверьков — прокладка гигиеническая. С крылышками! Есть, впрочем, прокладки, которые просто ползают. Но большинство из них летает. О назначении этого зверька, считающегося на Западе очень полезным, наши ученые спорят до сих пор. Но главная способность прокладки — впитывать жидкость. Поэтому прокладки незаменимы на твоем садовом участке, если там сыро, или в ботинках, если они промокают.

Впрочем, по части осушения влаги сто очков вперед любой прокладке дает полезный зверек памперс. Это белое, пухлое, добродушное существо, похожее на небольшой мешок ваты, каковым он, в сущности, и является. Памперсу всегда хочется пить. Эту жажду невозможно утолить никакими лужами Америки и Европы, поэтому в последнее время памперсы проникли в Россию.

Стайка взрослых памперсов легко осушает болото в средней полосе. Единственная проблема связана с тем, что в отличие от исконно русского животного губки поролоновой памперс никогда не отдает впитанную им воду. Впитывает — и держит в себе. Так что, осушив очередное болото, памперсы лениво расползаются, булькая и переливаясь, и ползут, пока не обсохнут и не облюбуют новое болото. Правда, большинство памперсов — одноразовые зверьки. Но некоторые могут осушить два-три болота, прежде чем придут в негодность.

Особенно опасен близкий родственник памперса — либеро. Ох, мамаша, не пускайте ребенка гулять по лесу одного! Ведь либеро — лучший друг малышей! Стоит малышу в одиночку забрести в лес, как на него со всех сторон кидаются три-четыре истосковавшихся либеро. Они могут затискать и защекотать ребенка до того, что у него буквально дух перехватит. Одно утешение — с ними он всегда сухой. Сухая кожа — здоровый малыш!

Большинство новых зверьков, появившихся на наших просторах, специализируются на защите людей — примерно как сторожевые собаки. Например, дирол с ксилитом и карбамидом. Эти зверьки ходят только по трое: впереди выступает отважный дирол, а по бокам гордо идут маленькие ксилит и карбамид. Дирол с ксилитом и карбамидом защищает ваши зубы с утра до вечера. Потому что ночью все трое спят. Допустим, идете вы по лесу, и тут кто-то хочет дать вам в зубы. Тут же отважный ксилит вцепляется негодяю в глотку, карбамид повисает у него на носу, а вождь всей тройки — дирол — кусает его за щиколотки и гонит прочь от своего хозяина. Правда, все эти зверьки, защищающие ваши зубы, обычно небескорыстны. Они больше всего на свете любят сахар. И так жалобно канючат, выпрашивая его, что их зовут соответственно Орбит-без-сахара, Джусифрут-без-сахара… В этом и есть их существеннейшая заслуга в деле защиты ваших зубов: ведь от сахара зубы портятся, а вы им этот сахар отдаете. Так что лучшей защиты не сыскать.

Правда, когда вы кидаете кусочек сахара маленькому желтому Джусифруту, к нему тотчас кидаются его постоянные спутники Ригли-Сперминт и Даблминт, которые тоже до смерти любят сахар. А поскольку у них удивительно стойкий вкус, то ничего, кроме сахара, им не надо. Завязывается драка, из которой победителем чаще всего выходит поспешно подсуетившийся Орбит: пока те трое грызутся за кусок, Орбит спокойно приходит и забирает его. А если ему это не удается, он зовет на помощь страшного зверька Орбит Винтерфреш. Этого боится весь лес: он обладает способностью так дунуть зимней свежестью, что все вокруг замораживается. Перепуганные памперсы, прокладки и джусифруты разбегаются куда глаза глядят, а Орбит забирает сахар и гордо уходит охранять Кислотно-щелочной баланс. Где находится Кислотно-щелочной баланс — никто из обычных зверьков не знает. Тайна этого сокровища ведома только Орбиту, который и стережет его от любых посягательств.

А помогает ему в этом еще одно страшное животное — Комет. Он настолько кровожаден, что и микробы убивает. Зверек распространяет вокруг себя сильнейший лимонный запах — в надежде, что так он сможет незаметно подкрасться и будет принят за лимон. Не тут-то было! Все зверьки уже знают походку Комета. Он ступает тяжело, потому что вооружен огромной микробобойкой, с которой и гоняется за микробами.

Вообще надо сказать, что с появлением новых зверьков жизнь в лесу стала гораздо более опасной. Примерно как и наша городская жизнь — с появлением новых русских. Новые русские животного миpa — это прежде всего страшные, загадочные зверьки Новый Миф-Универсал и Новый Ас, который не содержит Хлора.

Оба они — очень жадные зверьки, типичные новые русские. Новый Миф-Универсал сохраняет капитал и больше, в сущности, ничего не делает. Многие зверьки приходят к нему за помощью, но это толстое, жадное существо с толстой шкурой, маленькими глазками и златою цепью никому не дает и копейки.

А Новый Ас нарушил давнюю традицию зверьков: как известно, одним из самых бедных и неприспособленных к жизни животных является Хлор, маленькое и очень вонючее существо, живущее в старых дуплах. Все зверьки из милосердия его содержат, выделяя из своего бюджета орешек или семечко: много ли надо Хлору? А злобный Новый Ас ни копейки, ни семени, ни зерна не дает бедняге из своих запасов!

Причудлив мир новых зверьков. Так, всех совершенно задолбал бесконечной саморекламой нежный, но сильный Панадол-экстра. Этот зверек напоминает слона, но без слоновьей силы и тем более без признаков нежности. Он шатается по лесу день-деньской, лупит хоботом любого встречного зверька и трубит: «Сила тоже бывает нежной! Нежность тоже бывает сильной! Богатые тоже плачут!» — и так далее, пока какой-нибудь Нурофен не утихомирит разнузданного зверя. Ты не знаешь про Нурофена? Мы тоже не знаем. Это очень загадочное существо. Его полное имя — Нурофен И Боль Прошла. Но куда она прошла и почему, и как это связано с таинственным Нурофеном — никто из нас не знает.

Ну, а если вас угораздило выбраться в лес на пикник всем семейством, к вам тут же выскочит из-за куста жизнерадостный Аквафреш, переливающийся тремя цветами времени: синим, белым и красным. Вы сразу узнаете его по оглушительному визгу: «Синий, белый, красный цвет! Десять бед — один ответ!» Аквафреш — длинная трехцветная змея, обвивающаяся вокруг всей семьи и не допускающая к ней ни Блендамеда с его верным другом Флуористатом, ни Дирола, ни Джусифрута.

Зверьки вообще страшно ревнуют друг к другу. Они так любят защищать кого-нибудь с утра до вечера, что стоит в их лес забрести свежему человеку, тут же наперебой сбегаются к нему, предлагая свои услуги. Без людей им скучно, они же совершенно ручные! Прокладки, стрекоча крылышками, носятся вокруг вас, как веселые стрекозы. Тяжело переливаясь, ползут памперсы, чтобы осушить вас до полного обезвоживания. Блендамед с Флуористатом спешат наперегонки, чтобы у вас изо рта пахло только ими. Нурофен теснит Панадола. Фалиминт тянется костлявыми руками к вашему горлу, чтобы помочь ему. Новый Ас, отбеливая дорогу, несется вам навстречу с надеждой отбелить и вас. А Новый Миф-Универсал предлагает взять ваш капитал на хранение.

Но что это? Вслед за зверьками идет кто-то страшный, тяжеловесный… Это не Комет — походку Комета мы знаем! Это Налоговая Полиция — страшный зверь, которого никто никогда не видел, но все боятся. «Заплатите налоги и спите спокойно!» — кричит он на весь лес и стучит палкой-стучалкой в большой медный таз. При звуках его громкой голосины все новые зверьки в испуге расползаются по своим норкам. Ползи в норку и ты, маленький друг. И спи спокойно. Пусть тебе приснится зверек Мой Новый Чайник, который не знает, что такое накипь и лезет ко всем с этим идиотским вопросом.

Толстосум

Добрый вечер, маленький друг! Добрый вечер, гнусный домашний тиран, противный двоечник, бесчестный обзывала и вообще средоточие всех пороков. Что, говоришь, ты не такой? Оправдываешься? Зверек, о котором мы сейчас тебе расскажем, тоже оправдывался. Каких только доказательств ни приводил он в свою защиту — тем более что не был ни в чем виноват, — и все это ему не помогло. Вот почему сегодня увидеть этого зверька можно только за границей, а к нам он носу не кажет. Обиделся.

Ты, конечно, слышал о зверьке толстосуме. Толстосум, он же воротила заокеанская, хищный зверек, лишенный всякой морали, не поддающийся дрессировке и питающийся мясом более мелких хищников — людей, львов, орлов и куропаток. Все это — последствия коммунистической пропаганды, слишком долгой и наглой лжи, совершенно задурившей головы даже детям. На самом деле толстосум — добрый, прекрасный, трудолюбивый зверек, благодаря которому и держалась матушка наша Россия в числе передовых держав.

Родиной толстосума среднерусского (ныне, к сожалению, давно уже не среднерусского) является Россия, а вовсе не Австралия, где он теперь живет. В Австралии про него и слыхом не слыхали. Там, между прочим, и кенгуру никогда не было. Там жили одни аборигены и коалы, а кенгуру прибежали гораздо позже.

Почему-то коммунистическая, лживая биология считала, что сумчатые зверьки водятся только в Австралии. Дудки! Чем это Австралия лучше других континентов, что там водятся одни сумчатые? Везде они водились без всяких проблем! Кенгуру — на Кубе, сумчатые крысы — в Чехии и Венгрии, сумчатые ежи, о которых ты, может быть, слышал, обитали в Китае, в предгорьях Тибета… Короче, в каждом интересном месте был какой-нибудь свой сумчатый зверек. А потом, в силу разных обстоятельств, о которых мы расскажем чуть позже, все сумчатые зверьки вынуждены были бежать в Австралию — как на самый удаленный от цивилизации пригодный для жизни материк. Он ведь очень далеко и от Америки, и от Европы! Можно было бы — они бы в Антарктиду сбежали. Но там может жить только сумчатый пингвин, да глубоко подо льдом с трудом выживает несколько видов сумчатых микроорганизмов — всякие бактерии, и больше ничего.

Толстосум среднерусский был эксклюзивной (то есть исключительной, если ты не знаешь этого слова) достопримечательностью России. К нам специально приезжали посмотреть на этого трудолюбивого зверька, да еще и деньги за это платили. С виду толстосум похож на крупного бобра, а на груди у него, на специальном ремне, висит толстая меховая сумка, полная самых разнообразных вещей.

Дело в том, что толстосумы всегда были верными друзьями и помощниками человека. Правда, в крестьянских избах или в бараках фабричных рабочих они жить избегали. Их отпугивал запах, а они ведь очень чистоплотные зверьки.

Толстосумы жили своей артелью. Ты, может быть, не знаешь, что такое артель? Это стадо работящих зверьков, объединенных общей целью и рабочим подъемом. Это еще бывает у человечков, но гораздо реже. Итак, толстосумы жили артелями по двадцать-тридцать зверьков и все свои дни посвящали работе. Вот как описывает толстосума среднерусского маркиз де Кюстин, известный своими довольно ядовитыми записками о России начала прошлого века:

«Я проезжал мимо барского поля, которое с крайней неохотою и вялостью вспахивали несколько изможденных крестьян. Внезапно у одного из них затупился плуг, и работать более не было возможности. Moujik заливисто свистнул в два пальца, и из ближнего леса тотчас выбежали десять бобров, удививших меня сухопутностью. Впрочем, я тут же сказал себе, что поскольку в России бывает все и все не как у людей, то должны здесь быть и сухопутные бобры. Должно быть, здесь есть и речные зайцы!»

Кстати, Кюстин думал, что шутит, а на самом деле речного зайца не видел только иностранец. Про него мы тебе скоро расскажем. Однажды дед Мазай, тебе, наверное, известный, переловил штук пятьдесят таких зайцев. Он думал, что они тонут, а они там жили! Но вернемся к толстосуму.

«Странные бобры выскочили из лесу. У каждого на плече была толстая сумка, в которой что-то побрякивало. Судя по усам и строгому, трудолюбивому выражению добродушных морд, все это были самцы. Зверьки немедленно достали из своих сумок какие-то инструменты, быстро починили затупившийся и полуразвалившийся плуг, а потом, видя утомление крестьян, сами закончили пахоту, погоняя коней резкими, но дружелюбными гортанными звуками, смысла которых я не понял».

Понятное дело, француз!

С тех пор Кюстин видел толстосумов еще много раз. То они весело починяли крестьянскую избу, то осуществляли сапожные и портняжные работы, то помогали крестьянкам готовить нехитрую снедь, то ловко вырезывали для детей модель водяной мельницы с вращающимися колесами. Один такой сувенир Кюстин даже увез с собой. Сейчас эта тонкая деревянная работа толстосума среднерусского украшает одну из частных коллекций.

Научное описание толстосума среднерусского мы впервые находим у Брема. Вот что пишет старый добрый зоолог в своей книге «Жизнь животных»:

«Толстосум среднерусский не так-то просто дает ознакомиться со своей сумкой. Лишь если отвлечь зверька лакомым кушаньем или небольшим количеством алкоголя, до которого он большой охотник, можно взять у него меховую сумку, крепящуюся на прочной полоске меха в виде ремня. Чего-чего нет в этой сумке! Там, если вы поймали самца, лежат гвозди и хорошо сделанный молоток, небольшой топорик, ручная дрель, кусок шкурки для шлифовки, напильник, лобзик для выпиливания, мелок для разметки материала, сапожная игла и дратва для пошивки обуви. А если вам попалась самка, в ее сумке вы наверняка найдете набор съедобных трав, сушеных фруктов, мыло, мочалку, набор иголок и ниток, наперсток и чертежи вышивок. И хотя молотки у толстосумов каменные, а иглы ежиные — в их умелых лапках любая работа спорится лучше, чем у заправского плотника или швеи!».

Зверек-толстосум — любимый персонаж русского фольклора. Он появляется во множестве сказок как помощник доброго молодца — возводит для него избушку, ладит печку, кроет соломой крышу и даже чистит яблоки, если ему встретился совсем уж ленивый молодец! За свою работу толстосумы не берут почти ничего — они получают удовольствие от самого труда. Но, конечно, если крестьянин давал им за труды немного фабричного инструмента, хороший топорик или крепкий гвоздь, они брали охотно.

Усилиями среднерусских толстосумов цвела и прихорашивалась наша плодородная Родина. Ведь у нас все есть — только потрудись! Поэтому веселые толстосумы с лопатками, молоточками и наперстками знай работали на славу нашего любимого краями все было хорошо до семнадцатого года! Что же такое случилось в семнадцатом году, спросишь ты? Что такого умудрились за один год натворить наши сограждане? Да ничего особенного, маленький друг. Они просто выгнали всех толстосумов. Как ни странно, именно под лозунгом «Долой толстосумов!» победила кровопролитная, разрушительная русская революция. Дело, видишь ли, в том, что лентяи очень не любят трудяг — трудяги напоминают им об их несовершенстве. Заставляют работать. И вообще люди не любят тех, перед кем они виноваты.

Крестьяне могли бы при помощи толстосумов жить припеваючи, но их раздражал вечно сытый, опрятный вид чистеньких и гладеньких зверьков. Они им завидовали, проще говоря. И тогда Ленин, подло играя на низменных инстинктах толпы, приказал уничтожить или изгнать всех толстосумов из нашей страны. Бунтовать Ленину нравилось, а работать он не любил и не умел.

Вот цитата из его работы «Что делать?»:

«Многие полагают, что русский толстосум чем-то отличается от американского, немецкого и прочая. На самом деле все толстосумы мира живут не своим трудом, а эксплуатацией чужого, и это означает, что рано или поздно железный кулак восставшего класса вытолкает их вон с арены истории».

Правильно про него писали, что совсем он не знал никаких наук, даже биологии! Сравнил толстосума немецкого с толстосумом среднерусским! Немецкий питается пивом и капустой, а русский питается всем, зато имеет маленькую симпатичную бородку, если самец, и румяные щечки, если самка…

В общем, с семнадцатого года слово «толстосум» благодаря ленинским усилиям стало ругательным. «Ты что, ровно толстосум какой?» — говорили рабочему, если он работал и соответственно жил чуть лучше других. Поначалу, конечно, русская культура не сдавалась. Она изо всех сил пыталась донести до новых поколений истинный образ зверька. Последнюю попытку такого рода предпринял Маршак в известном стихотворении… впрочем, почему известном? Тебе ведь оно известно только в искаженном цензурой варианте. «Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне?» — спрашивает поэт. И отвечает — цитируем малоизвестный оригинал:

«Что за вещи в сумке тесной!

Лобзик юркий,

Гвоздь чудесный,

Хитрый ключик разводной…

Лишней вещи — не одной!

Это зверь мастеровитый,

Хитроумный,

Даровитый,

Может краны починить,

Провода соединить,

В пять минут завинтит гайку,

Гвоздь вобьет,

Зашьет фуфайку!

Тех зверьков, что любят труд,

Толстосумами зовут.

И по-моему, годится

Земляком таким гордиться:

Это — ловкость!

Это — ум!

Среднерусский толстосум!»

А хорошо известный тебе вариант про ленинградского почтальона был написан по требованию цензуры, которая уже в то время не пропускала в печать ни одного доброго слова о трудолюбивом зверьке, самоотверженно спасавшем Отечество.

Толстосумов начали истреблять, но не так-то это было просто. Сначала они отступали с белой армией, а потом поняли, что в России им не спастись, потому что воевать они совсем не умеют. Это очень добрые, трудолюбивые животные, от запаха пороха их тошнит. Они даже на оборонных предприятиях никогда не работают! Что оставалось? Бегство. И зверьки поплыли через Берингов пролив — в Америку. А другие, более дальновидные, сразу нацелились в Австралию.

Их провожали проклятиями. Клевещущая пресса договорилась до того, что толстосумы — те же мироеды, объедающие простой народ. Хотя каждый первокурсник биофака знает, что мироед с толстосумом ничего общего не имеет. Это абсолютно бесполезный, паразитарный житель среднерусских лесов, похожий на большую заплесневелую горбушку — такой же круглый, пушистый и малоподвижный. Он лежит целыми днями мирно, откуда и его название, питается болотной плесенью и ничего не делает. Отчего его и зовут мироедом. Их, кстати, тоже кинулись истреблять, и они даже не сопротивлялись — по неумению.

Сумчатые зверьки всегда оказывали простому народу неоценимую помощь. Кенгуру переносили в своих сумках письма и ценные бандероли. Сумчатые крысы жили в воде и доставали из нее то рыбу, то мидий, то случайно упавший туда предмет. Сумчатые ежи помогали детям собирать грибы, ягоды и орешки. Ведь сумчатый зверек — такой же, как обычный, только сумка его предназначена для сбора и хранения вкусных и полезных вещей, на благо человека! Но люди неблагодарны. Они не любят тех, кто им помогает. Они хотят, чтобы зверек ничего не делал и только гадил, как болонка, терзал диванную обивку, как кошка, или жевал весь день, как хомяк.

Только один сумчатый зверек нравился новой власти — отвратительный сумчатый шнырь. Ты легко его себе представишь — ведь ты так на него похож, когда твоя мама приходит с работы с тяжелой сумкой, а ты тут же кидаешься в ней рыться, любопытствуя, не принесла ли она тебе чего-нибудь. И это вместо того, чтобы самому помочь разложить продукты в холодильнике или просто выгрузить их из сумки!

Сумчатый шнырь — единственный сумчатый зверек, у которого нет сумки. Но он очень о ней мечтает. Поэтому все время шныряет в чужие портфели, авоськи и кейсы, осматривая их и производя там дикий беспорядок. Сумчатые шныри во времена культа личности использовались для обысков. Ты и сам наверняка видел этого зверька. Если ты шел из магазина с булкой и бутылкой кефира, а по возвращении домой не застал в сумке ни булки, ни бутылки — значит, там побывал сумчатый шнырь. Если, конечно, ты сам не слопал это все по дороге.

Так вот, сумчатые шныри были напущены на толстосумов, принялись осматривать и грабить их сумки — и зверьки-труженики стали понемногу покидать обжитые регионы и бежать в далекую Австралию, где, между прочим, засухи, малорослые леса и сплошные австралопитеки. Но аборигены оказались добры к зверькам. Они даже попросили местных кроликов размножаться чуть поменьше, чтобы сумчатым эмигрантам хватило корму. И в гостеприимную Австралию хлынули ежи из Китая, крысы из Венгрии, кенгуру с острова Свободы, где Фидель Кастро приказал их всех переловить… Короче, чуть где революция — так сумчатый зверек тут же плывет в Австралию. Там они все теперь и живут.

Впрочем, не все: некоторые добрались до Америки. В Америке они чувствовали себя в безопасности, но так любили Родину, что упорно воротили нос от всего американского. За что их и прозвали воротилами. И в нашей прессе тут же одна за другой стали появляться злобные статьи о заокеанских воротилах, хотя воротила заокеанский — тот же самый толстосум среднерусский, только теперь он помогает фермеру или продавцу бигмаков. А к коммерции они никакого отношения не имеют, потому что любят труд, а не наживу.

Ты, конечно, спросишь — а нет ли в России сегодня хоть одного толстосума? И наверняка сам себе ответишь: есть. Вон они, кишмя кишат. Их все зовут толстосумами. О, какое заблуждение, маленький друг! Ведь слово «толстосум» за годы советской власти стало ругательным! И те, кого сегодня так зовут, — никакие не толстосумы, а самые обыкновенные карманники!

Мы, конечно, расскажем тебе про зверька-карманника, если только нам самим не будет скучно или противно. То, что он выдает за сумку, — не более чем карман, набитый всякой блестящей всячиной. Зверь-карманник сует к себе в карман все, что плохо лежит. А плохо лежит, по его мнению, все, что лежит не у него в кармане. Ему кто-то вбил в голову, что только у него в кармане деньги и ценности чувствуют себя хорошо.

Отличить его от толстосума очень просто. Во-первых, он никогда не работает. Во-вторых, никогда и ни за что не позволит отобрать у него карман. В-третьих, карманник отвратительно пахнет и, чтобы заглушить этот запах, обильно поливает себя одеколоном, который тоже где-то плохо лежал. И наконец, у карманника иначе устроены лапки. Два пальца на них всегда отогнуты, и он ими делает вот так… (см. иллюстрацию)[1]. Если хочешь увидеть карманника — выйди на любую улицу и положи на нее что-нибудь, чтобы плохо лежало. Он тут же прибежит, благоухая пальцами!

А если хочешь посмотреть на толстосума среднерусского — езжай, маленький дружок, в Австралию. Правда, толстосум теперь уже называется австралийским, но земляков помнит, и если ты привезешь ему немного березовой коры на память о Родине, он с охотой съест этот сувенир. Они очень любят березы, потому что когда-то ими питались. Но теперь едят эвкалипты, и ничего.

Вонюкла

Дорогой далекий друг! Зверь, о котором мы сегодня расскажем, живет только в верхних эшелонах власти. Это значит — на самом-самом верху, под столом у Самого Главного. Этот зверь служит своеобразным тестом — может человек руководить или нет. А называется он исконно по-русски — вонюкла.

Первую вонюклу описали в 1557 году, вскоре после того, как Иван Грозный взял Казань. Тогда ко двору государя прибыл неизвестный охотник и сказал, что поймал небывалого зверя, теперь вот несет его в подарок царю. Впрочем, послушаем лучше летописца.

«И внесе зверя мала, хитра, льстива, цветом красно-бура, смрад же бе от зверя таков, что стольничьи и постельничьи носы позатыкаша и бегом из тех покоев убегоша. Царь един стоял недвижен и зверя лаская рек: что за диво ты принес, детинушка? Детинушка ему: царь, не вели казнить, тот зверь велми непрост есть. Кому власть дана великая, тот смрада не познаху, кто же рожден пресмыкатися, тот нос от зверя воротит и знать его не хотит. Царь его награди, зверя же при себе остави, и оттого смрад стоял в покоях яко в месте нужном».

Неизвестно, придумал ли эту версию перепуганный охотник в последний момент или с самого начала как-то сообразил, что вонюкла — универсальный тест на волю к власти. Но с шестнадцатого века вонюкла становится непременным атрибутом сначала царской, а потом и советской верхушки: только тот, кто не чувствует резкого зловония, исходящего из-под хвоста зверька, способен руководить страной и твердо вести ее корабль сквозь исторические бури.

Самое интересное, что как только правитель почувствует, что унюхал вонюклу, все у него начинает валиться из рук, и власть в стране летит в тартарары. Приведем несколько примеров, которые тебе наверняка будет полезно усвоить. В принципе это очень добрый, ласковый зверек, который пахнет без всякой видимой причины. Ароматизировать его и отшибать запах бесполезно: даже если полить зверька сильнейшим дезодорантом «Хвойный», ощущение будет, что кто-то навонял под елкой. Сама же вонюкла больше всего похожа на мускусную крысу, то есть ондатру. Только пахнет от нее не мускусом.

Любимая вонюкла была и у Александра I, известного своим либерализмом. Эта вонюкла наряду с другими атрибутами власти досталась ему сразу после дворцового переворота, во время которого был убит его отец, Павел I. Зверьки живут очень долго, поскольку условия им создаются идеальные — разводят их в основном при дворе или в Большом Кремлевском дворце, в специальном питомнике, в обстановке строгой секретности, и откармливают пищей с царского или президентского стола. При таких условиях что ж не жить долго! Этак и мы бы лет по сто прожили! А если при этом еще и воняй не хочу — редкий интеллигент отказался бы!

И вот Александр I взял любимую вонюклу с собой в Таганрог, куда выехал по государственным делам. Надо сказать, что в 1825 году его уже всерьез терзали угрызения совести, не давал покоя призрак отца, убитого с его согласия, и даже на донос о тайном обществе он отозвался с поразительной пассивностью — доносчика наградил, но мер никаких не принял. Придворные глухо роптали.

Сохранилось письмо графа Аракчеева:

«Царь в последнее время задумчив, грустен, не по летам слаб и одышлив, говорит об том, что предал дела своей младости, да и во младости вел себя распутно и трусливо. Того и гляди вонюклу унюхает, как говорят при дворе, а кто вонюклу унюхает, тому власти не удержать — или быть погибели всей империи нашей».

И впрямь, при дворе поговаривали, что недалеко царю до унюха — так называлось на придворном жаргоне внезапное прозрение о преступной природе власти.

И вот в начале декабря 1825 года, в Таганроге, Александр I среди ночи разбудил своего любимого слугу, Никиту, который всегда подавал царю одеваться. «Унюхал, Никитушка! — кричал царь, и гримаса омерзения и ужаса искажала его лицо. — Унюхал! Уйти мне надобно, не то погублю Россию!».

Мольбы ближних и уверения челяди ничего не изменили: царь стремительно переоделся в рубище и скрылся. Пришлось придумать версию о его внезапной смерти, ибо истинной причины смены власти народу сообщать было нельзя. Александр I превратился в старца Феодора Кузьмича, а в России стали думать: кому присягать — Константину или Николаю? Дело решила вонюкла. Константин только раз, ненадолго приехав из Варшавы, где служил в войсках и блистал храбростью, зашел в Зимний дворец — это было еще при Александре — и тут же с ужасом выбежал. «Что у вас тут, ведра не выносят, что ли?!» — воскликнул он с солдатскою прямотой. Николай же с детства обожал играть с вонюклой, не только не чувствуя запаха, но уверяя, что от зверька приятно пахнет ружейной смазкою, столь любезной его сердцу. В результате сильный царь провластвовал ровно тридцать лет и даже после поражения в Крымской войне так ничего и не унюхал.

Александр II, интеллигент на троне, освободитель крестьян, реформатор и либерал, с рождения терпеть не мог вонюклу и почти все время ощущал ее отвратительную вонь. Он даже сбежал из своей спальни, где обычно жил зверек в корзинке, и поселился с молоденькой фрейлиной этажом выше. Жена его осталась в обществе вонюклы и жестоко страдала.

Никто из унюхавших, как ни странно, не принес своей Родине блага. Так, Ленин в 1917 году писал, говорил, требовал: большевики должны взять власть! Они ее и взяли. Но уже в 1919 году Ленин ослабляет нажим, отменяет военный коммунизм, а год спустя призывает к нэпу. А дело в том, что реквизированная у временного правительства вонюкла до 1918 года жила в Смольном, потом переехала в Москву — и совсем не пахла! Ленин почувствовал ее запах только в начале двадцатых, когда отчасти разочаровался в собственных идеях.

Процитируем воспоминания Льва Троцкого «Моя жизнь»:

«Помню Ленина в начале восемнадцатого, во время наших бурных споров о Брестском мире. Он бегал по кабинету, время от времени принюхиваясь. Под столом у него сидел небольшой красно-бурый зверек, похожий одновременно на кошку и собаку.

— Тгоцкий, вы ничего не чувствуете? — спросил он, внезапно останавливаясь.

— Нет, Владимир Ильич, ничего.

— Это стганно, — произнес он задумчиво. — Мне казалось, я тут один должен ничего не чувствовать. А вот Коба тоже не унюхал… Что бы это значило?».

Значило это только одно — Троцкий, конечно, не мог тогда этого знать. Властвовать в стране рождены были и Ленин, и Троцкий, и Сталин. У всех были примерно равные шансы, каждый мог захватить власть, но больше всех повезло Сталину, который не брезговал никакими средствами. Вот фрагмент из воспоминаний Хрущева:

«А то еще, бывало, загонял всех под стол — зверька нюхать, называл он это. Был у него какой-то странный не то кот, не то собака, рыжеватый, ласковый, но так пахнул, что никто из нас не мог этого выносить. Кагановича даже вырвало однажды. А Сталин знай себе хохотал и кричал: „Нэ можете руководить! Нэ можете! Сталин адын может!“ А когда Киров не почувствовал запаха, он Кирова убил, мы все это знали. И еще Чкалов запаха не чувствовал, но его Сталин берег. Говорил, храбрый человек, жалко убивать».

Надо ли говорить, что Никита Сергеевич Хрущев очень остро чувствовал запах вонюклы и потому несколько раз выгонял зверька из Кремля, но тот всегда возвращался, будучи очень привязчив. Так что Никита Сергеевич, не в силах выносить чудовищного запаха, попросился на пенсию по состоянию здоровья.

Леонид Ильич Брежнев запах вонюклы любил. Ему казалось, что она пахнет его любимыми сигаретами «Новость» и немного икрой. Юрий Владимирович Андропов тоже любил вонюклу, но жизнь его сложилась так, что недолго он нюхал любимого зверька. О том, мог ли унюхать вонюклу Константин Устинович Черненко, история умалчивает, поскольку он не очень хорошо умел выражать свои ощущения вслух. Но вот что Михаил Сергеевич Горбачев вонюклу ненавидел, это точно. Он несколько раз пытался прикрыть питомник в Кремле. Оклады там были высокие, и естественно, что высокопоставленные животноводы не хотели покидать свои посты. Именно ответственный за разведение вонюклы Геннадий Янаев спровоцировал известный путч, приведший в конечном итоге к распаду империи и отставке Горбачева.

Хочешь проверить, маленький друг, готов ли ты на все ради власти и есть ли у тебя способности управлять нашей страной? Тогда тебе не обязательно ловить вонюклу. Спустись вниз и около своего дома, найди мусорный бачок. Подойди к нему поближе и принюхайся. Что, нравится? Это запах власти, славы, денег, могущества, произвола… Беспредельного богатства, неограниченных полномочий… Что, малыш, хочешь обонять этот запах всегда? Не хочешь? Ну и правильно. Мы его тоже терпеть не можем.

А теперь ложись спать, и пусть тебе приснится запах нормальной жизни. Он совсем не похож на запах вонюклы. Это запах цветущих садов, свежескошенных лугов, полевых цветов, и бабушкиного варенья, и маминого пирога, и твой собственный, когда ты только что проснулся.

Страдалец и сострадалец

Маленький дружок! Будущий отважный киллер или робкий милиционер, благородный жулик или скучный трудяга, кристально чистый отец народа или его замызганный сын — короче, как бы ни сложилось твое будущее, на ближайшие пятнадцать минут оно определено. Будешь слушать сказочку про зверька.

Ты скажешь: мне уже надоели все эти сказки про то, чего не бывает, я хочу про то, что можно увидеть, потрогать, поковырять — примерно так же, как вот сейчас ты ковыряешь в носу. И сегодня мы расскажем тебе про зверьков, которых ты можешь увидеть вокруг себя даже чаще, чем надо. Только приглядись — и сразу обнаружишь эту сладкую парочку.

Сегодня мы расскажем тебе о симбиозе — так называется в мире животиков та ситуация, при которой зверек А катается на спинке у зверька Б, попутно подъедает его, да еще и говорит, что ему невкусно. А зверек Б получает от этого удовольствие, да еще извиняется, что медленно бегает и стал с годами жестковат. Иными словами, это взаимовыгодное совместное проживание двух зверьков. Что, маленький, узнал? Так мы же говорили! Наверняка у твоей мамы симбиоз с папой, а у тебя — с соседкой по парте.

Самым трогательным примером симбиоза в природе является сожительство двух дружественных зверьков — страдальца и сострадальца.

Страдалец — довольно крупный зверек, похожий на сильно растянутую таксу. Такса и так-то похожа на вытянутую скамейку, а страдалец, таким образом, — на скамейку низкую и прямо-таки безразмерную. У него острая мордочка и очень короткие лапки, которые ему почти не нужны, потому что передвигается он мало, да и то ползком. Большие печальные уши свисают до земли, как у спаниеля. Когда-то, считают ученые, у страдальцев была шерсть, но в процессе эволюции она заменилась гладкой, скользкой шкуркой: ведь почти весь свой век страдальцы проводят в сырости.

Это вполне естественно, дружок: ведь бедный зверек все время плачет. А плачет он потому, что страдает. В этом заключается его предназначение: солнышко на улице — он страдает от жары, нету солнышка — он думает, что оно никогда больше не вылезет. Легкий сквозняк вызывает у него чих, кашель и мысли о смерти. Отсутствие еды заставляет страдальца даже после сытного обеда тяжело вздыхать и горько жаловаться на голод, а наличие еды вызывает у него еще большую тоску: ведь у кого-то сейчас еды нет, и этот кто-то ничем не хуже! Словом, нет такой вещи, слова или явления природы, которые не заставляли бы страдальца испускать обильные слезы. Надо заметить, что слезы его имеют чрезвычайно тяжелый запах, и потому все окрестные зверьки готовы дорого дать, лишь бы страдалец не страдал. Но это практически невозможно! В футболе вечно оказывается, что он болел как раз за ту команду, которая проиграла, а ничья заставляет его плакать о деградации нашего футбола. Повышение курса доллара заставляет его рыдать от жалости к рублю, и наоборот. А уж о таких мелочах, как иголка, впившаяся в лапу, и говорить не стоит.

Опаснее всего подпускать страдальца к телевизору: после любой информационной программы он пахнет, как дюжина тухлых яиц. «И угораздило же меня родиться в этой стране!» — стонет зверек, да так жалобно, что все окрестные дятлы тут же начинают стучать, лишь бы заглушить этот вой.

Впрочем, исследования ученых показали, что аналогичные восклицания можно услышать от страдальца американского политкорректного, страдальца китайского многочисленного и даже страдальца морозостойкого антарктического, один экземпляр которого однажды поймали наши полярники близ станции «Восток». Он рыдал оттого, что не родился пингвином. Стоило, однако, полярникам отогреть и накормить зверька, как он расплакался от чувства вины: ведь еда и тепло в Антарктиде дороже всего! Полярники двое суток успокаивали зверька, но, поняв, что он просто осуществляет свою функцию и иначе жить не может, вышвырнули его за пределы станции. Вой оскорбленного страдальца долго еще тревожил их по ночам: зверек умолял о сострадании.

Все просто, маленький друг: страдальца в буквальном смысле хлебом не корми — дай только поплакаться кому-нибудь в жилетку. Кстати, к происхождению этого выражения страдальцы имеют самое непосредственное отношение. Страдалец питается чужим состраданием. Главная удача в его жизни — если ему удается найти сострадальца. Эти зверьки встречаются куда реже. Внешне сострадалец тоже напоминает собачку, но маленькую, резвую и очень пушистую. Особенно густым мехом покрыты его лапки, волосатые, как у хоббита. Но поскольку сострадальцу приходится все делать за страдальца, который решительно ни к чему не способен и занят только оплакиванием своей судьбинушки, зверек быстро теряет свою роскошную шерсть, ибо лапки его постоянно заняты трудом. Так что скоро вся шерсть с лапок зверька исчезает, и он остается как бы в жилетке: отсюда и выражение насчет поплакаться в нее.

Сострадалец — очень деловой и энергичный зверек. Все свои силы он отдает обслуживанию, откармливанию и утешению страдальца. Собственно, утешить страдальца невозможно, но утихомирить на короткое время его пронзительные стоны и остановить поток зловонных слез — вполне реально. Надо только дать ему почувствовать, что его проблемы волнуют вас больше, чем ваши, а своих у вас нет вообще, потому что вы не обладаете такой тонкой и милосердной душой.

Известны случаи, когда страдальцы среди ночи будили своих сострадальцев отчаянным воем, и пока сонный сострадалец продирал глазки, принимались рассказывать ему, как им страшно и одиноко в пустом ночном лесу. Когда же с сострадальца соскакивал последний сон и он принимался утешать страдальца, скользкий зверек тут же засыпал, довольный тем, что излил свою чуткую душу недалекому, но добродушному другу. Тот факт, что добродушный друг теперь уж фиг заснет до утра и так и будет ворочаться с боку на бок, страдальцев никоим образом не волнует. Они ведь не могут не поделиться своими проблемами! Ты небось тоже будишь мать, когда увидишь страшный сон.

Сострадалец берет на себя все заботы о пище: не страдальцу же, в самом деле, заботиться о нуждах низкой жизни! Несчастное создание лежит себе в луже собственных слез, потягиваясь и почесываясь, пока храбрый сострадалец ловит мелких насекомых или рвет плоды. Когда сострадалец приносит пойманных мух или комаров, страдалец упрекает его за нечуткость к бедным насекомым, которые суть братья наши меньшие. Но его аппетита это не снижает. Ест и плачет, представляешь? Аппетит у этого зверька — дай Бог, чтоб ты так ел свою манную кашу!

Передвигаться страдальцы тоже не любят. Обычно большую часть пути они проделывают верхом на сострадальцах, которые, будучи гораздо меньше ростом, отважно взваливают на плечи тяжелых колбасообразных зверьков и волокут их через лес с места на место. Долго страдалец нигде задерживаться не может — вокруг него заболачивается почва, а другие зверьки этого не любят и гонят его вон. «Мы сейчас, мы уже уходим! — виновато оправдывается сострадалец. — Вы не глядите, что он такой мокрый, душа у него тонкая! Не ругайте его, он обидится!».

Самое интересное, что страдалец никогда не испытывает жалости к своему самоотверженному другу. Он жалеет всех — бабочек, пчел, бесправных чернокожих жителей далекой Родезии, — но только не тех, кто рядом с ним, кто обеспечивает его жизнь и передвижения. Видимо, это происходит оттого, что все страдальцы с рождения убеждены: сострадальцы находят в служении им высшую радость. Между прочим, это не так далеко от истины. Иначе зверьки в жилетках давно бросили бы своих друзей и зажили сами по себе. Но почему-то они действительно радуются, когда у них есть шанс услужить бедным страдальцам и протащить их на себе хоть километр.

Интересно устроено размножение зверьков. Друг с другом они совокупляются крайне редко. Связано это с тем, что страдалец считает себя слишком тонкой и богатой натурой, чтобы спариваться с какими-то там сострадальцами, дело которых — ловить бедных мух и собирать несчастные грибы. А сострадалец считает себя недостойным навязываться в партнеры к такому красивому и благоуханному существу, как страдалец. Так что обычно они размножаются независимо друг от друга. Но вот странность: страдальцу очень легко найти себе пару. Его жалеют все, его готовы утешить и красавица-лиса, и сильная волчица, и трудяга-бобриха, и добытчица-белка. А вот сострадальцу найти себе партнера очень трудно. Его ведь не надо жалеть, он сам кого хочешь пожалеет! Редко-редко польстится на него добрая мышка или неприхотливый енот-потаскун, о котором мы тебе рассказывали в одной из сказок.

Так что страдальцы усиленно плодят страдальцев, а сострадальцев становится все меньше и меньше.

Вот почему сегодня не редкость такое явление, когда на одного маленького сострадальца приходится до пяти жирных страдальцев, которые с отвращением терпят общество друг друга и часто дерутся за право называться самым бедным. У одного, например, самые короткие лапки, а у другого самые вонючие слезки. Вот тут и крутись, всех корми, всех пои, всех на себе таскай да еще приговаривай: «Ах ты мой бедненький, ах ты мой несчастненький!».

Ты все понял, маленький друг?

А теперь спи. И пусть тебе приснится мир, состоящий из одних нытиков и жалобщиков. Что? Не хочешь? То-то.

Полковник и подполковник

Дорогой наш маленький дружок! Да-да, пусть подружки не обижаются, но сегодня мы обращаемся прежде всего к дружку. Потому что он — будущий мужчина, настоящий солдат, защитник нашей Родины! Так что ему сам Бог велел послушать историю про зверьков, в честь которых названы едва ли не главные люди в армии.

Если ты внимательно читаешь наши сказки, то уже знаком с таким понятием, как симбиоз. Это когда два зверька питаются друг другом. Или, например, один ездит, а другой возит. Или кто-то работает, а кто-то ест. Например, в старые времена был такой лозунг — «Народ и партия едины». Кое-где ты можешь увидеть его и сейчас, на крышах старых домов. Это как раз и означало, что у народа и партии симбиоз.

Мы тебе рассказывали про сожительство двух необычных зверьков — страдальца и сострадальца. Сегодня мы расскажем тебе про симбиоз еще более удивительных животных — полковника и подполковника.

О том, откуда произошли их названия, ученые спорят до сих пор. Одна из версий основывается на рассказе крестьянина Вологодской губернии Василия Пенькова, записанном зоологами в 1862 году, вскоре после отмены крепостного права. Тогда у крестьян развязались языки, и они смогли наконец говорить правду о своей жизни. Приведем этот рассказ целиком.

«Во первых строках моего рассказа»… ну, это пропустим… «Кум мой Иван…» — при чем тут кум?! «А также сват мой Федор и сватья Агафья»… тьфу ты, какой многословный крестьянин! «Пользуясь случаем, хочу передать привет»… нет, это тоже не то… А, вот оно!

«Вхожу я, значит, в баньку-то, с кумом да сватом попариться. А на полке-то и вижу — зверок сидит, да какой толстой! какой важной! Сидит, значит, зверок, на полке-то. Брюхо велико, лапки коротки, сам мохнат, ровно домовой, а вдоль задних-то лапок красны полосы идут, ажио на анарала какого похоже. И знай покряхтыват, попискиват: знамо, нравится банька-то! А другой зверок, поменьшае, снизу сидит, да какой скорой! какой разумной! Парку поддает, ровно человек, да веником березовым верхнего-то зверка охлестыват. А тот нежится, манежится, кобенится — любо ему!

А тот спрашивает: „Хорош ли, мол, парок? и не плеснуть ли кваску?“

Тут мы с кумом да сватом спохватились — ведь это он нашим веником хлестается, наш квасок попиват! Мы как кинулись на их, страх забымши, — а зверки подхватились, да и давай Бог ноги, маленькой да юркой внизу бежит, а толстой сверху, на ем. Несет один другого, значит. Один, стало, полковник, который на полке-то сидел. А второй, значится, подполковник. Так и звали их у нас с тех пор. Они в наших краях часто попадаются — толстой, значит, у них старшой, а маленькой да юркой — этот меньшой. Слушаться, значит, его должен, потому звание у него тако — подполковник».

Вот так, маленький друг, и появились в нашем языке эти слова. Ты, наверное, слышал в деревне или на даче дразнилку сельских ребятишек: «Командир полка, нос до потолка, уши до дивана, сам как обезьяна». Это как раз про полковника, который командует банным полком. Внешность его описана здесь довольно точно: уши у него действительно большие, нос длинный, чутко вынюхивающий, когда кто топит баньку, а толстое брюшко, которое он всегда почесывает, делает его немного похожим на обезьяну, сидящую на ветке и чешущую заросшее пузо.

Подполковник же выглядит совсем иначе. Он сравнительно небольшой, но очень жилистый, поджарый и стройный. Этот зверек прекрасно умеет стоять на задних лапках. Главная мечта его жизни — стать полковником. То есть находиться не под полком, а непосредственно на полке, в облаках душистого пара, и быть охаживаемым с помощью веника. Нет ничего на свете приятнее русской бани! Ведь именно там мы понимаем, кто есть кто: кто настоящий полковник, а кто так себе, подполковник. Конечно, этих зверьков замечали и до 1862 года. Ведь чин полковника в русской армии появился в начале XIX века! Но родоначальники названий — именно наши зверьки.

Ты, наверное, спросишь, маленький свободолюбивый дружок: а что же подполковнику за радость во всем слушаться полковника, обслуживать его, исполнять малейшие прихоти? Ответ очень прост: подполковник — очень недалекое животное, совершенно не понимающее своей выгоды. Недаром в советской армии бытует выражение «упертый, как подполковник». Это оттого, что подполковник при ходьбе вечно во что-нибудь упирается — если, конечно, им не руководит полковник. Часто глупый зверек бодается с деревом, пока не свалит его (потому что у подполковника такой крепкий череп — никакое дерево не устоит). Глупее него — только глупая, неповоротливая рыба майор или такая же упорная, вечно долбящая дерево птица капитан. Она часто встречается в Южной Америке и отличается крайней мрачностью. Именно о ней написана древняя индейская песня «Капитан, капитан, улыбнитесь!» — индейцы так боялись птицу, что даже называли ее на вы. Русский перевод этой песни вы можете услышать в фильме «Дети капитана Гранта».

Так что полковник подполковнику необходим, они не могут жить друг без друга. Тем более что подполковник гораздо лучше себя чувствует, стоя на уже упомянутых длинных и стройных задних лапках и вытянув тельце, — эта стойка получила название «смирно» и широко внедрена в армиях многих стран. Ты, наверное, видел на картинке, как стоят в степи толстые столбики? Местные жители называют их сусликами. Однако никакой это не суслик и даже не байбак. Это подполковник, еще не нашедший своего полковника. Поэтому он и боится сделать даже шаг с места — мало ли куда можно забрести в степи! А если мимо будет проходить полковник, он тут же наставит зверька на ум и возьмет его к себе в услужение.

Полковник, как мы уже сказали, любит попариться в баньке. Зверек вообще предпочитает тепло, холод для него губителен — ведь это очень нежное существо, непривычное к тяготам и лишениям. Зато руководить он умеет прекрасно. Боже тебя упаси, маленький друг, попасть под влияние полковника, когда ты гуляешь по лесу в надежде собрать немного грибов. Полковник прыгает на тебя с дерева, откуда ни возьмись. Он принимает тебя за подполковника, поскольку все животные, не живущие на деревьях, кажутся ему нижестоящими, то есть подчиненными. Именно поэтому он проводит на дереве большую часть своей жизни. Это и отличает настоящего, боевого полковника от так называемой штабной крысы — зверька, действительно очень похожего на крысу и обитающего, как правило, в надежных укрытиях под землей. Зоологи называют их логова штабами, поскольку норки штабной крысы очень хорошо укреплены. Фиг вытащишь.

Нет, полковник не таков. Первым делом он тебя заставит встать по стойке «смирно», то есть прижать лапки к бокам, а задние поставить вместе. Потом попросит, чтобы ты упал, потом — чтобы отжался. А затем последует ряд еще более бессмысленных и жестоких приказаний — с единственной целью проверить твое послушание и безропотность. После чего полковник, известный своей воинственностью, отправит тебя покорять лес — распугивать зверьков, швыряться камнями в птичек, а всех, кто не успел сбежать, превращать в подполковников. Так можно истребить целые территории. Известно, что именно полковники сровняли с землей огромные лесные массивы в Сибири, пожгли леса в Казахстане… Вот почему теперь там только степи и застывшие столбиками подполковники, и хорошо еще, что под Москвой этих зверьков ухитряются нейтрализовать опытные лесники.

Есть, впрочем, и более простой способ. Поскольку больше всего на свете полковник любит баню, надо дать ему понять, что она находится где-то поблизости, — и он с характерным похрюкиванием устремится на поиски полка. Так что, если на тебя с дерева прыгнул разъяренный полковник со своим боевым кличем «Смирррна!» — поспеши ответить волшебными словами: «А иди ты в баню!». На многих полковников это действует неотразимо.

Ты можешь спросить, маленький друг: да какая же польза от такого зверька? В природе, мил человек, все небесполезно. Только пользоваться природой надо умеючи. Вот еще один фрагмент из воспоминаний уже известного нам крестьянина Василия Пенькова.

«Я сам-то не видал, при последнем-то анператоре мы, почитай, ни с кем и не дралися. А деды сказывают, что будто еще при татаровьях энти зверки славу себе сыскали. То ись как пойдут татаровья на наши-то места, тут же всем миром зверков энтих ловим. Толстой-то поверху сидит, маленькой-то на плечах его несет. И как завидят супостата, так толстые-то худым и показывают лапками: беги, мол, младшой, да бей татарина, хорошо подерешься — полковником будешь. И двиствительно: посля хорошей драки возвертаются они — все уж как равные. Все как есть на четырех лапках бегут. Ну, а наши мужики уж и баньку им топят. Зверки-то на полки как залезут, как учнут кряхтеть — тут, конешно, мы им сами парку поддаем, да и веничком охаживам: заслужили, не посрамили Родину».

Запомни, маленький дружок: если тебе чего-нибудь очень-очень надо — например, полную корзинку грибов или ягод, или там в глаз дать тому, кто постарше и посильнее, а сам мучает маленьких, — нет ничего проще. Только поймай в лесу пяток подполковников. Их в наших краях сейчас гораздо больше, чем жуков-солдат (про жука-солдата мы тебе расскажем в другой раз). Столько развелось подполковников, что на каждого солдата приходится их по двое, а в подмосковных лесах — даже по трое!

Ну вот. Ловишь подполковников и каждому показываешь две красные полоски — те самые, что украшают задние лапки полковника. Они еще называются лампасы. Указываешь направление — и оглянуться не успеешь, как исполнительное животное ринется туда, куда ты сказал, и все сделает. Только не забудь потом отдать ему полоски, чтобы он своей клейкой слюной прикрепил их к задним лапкам. Конечно, от этого он еще не станет умней, но самоуважения у него точно прибавится. А подполковник, который уважает себя, — все-таки уже не так опасен. По крайней мере не укусит.

Ты спросишь: что же делать, если на тебя все-таки напало несколько воинственных подполковников, исполняющих чье-то приказание? А мы тебе ответим: есть звери и поглавнее. Как ни странно, полковники и подполковники боятся и во всем слушаются… обыкновенных бабочек! Ты наверняка видел в атласе, а если тебе повезло, то и на даче, бабочку адмирала. У нее такие широкие красные полосы на крыльях, что никакому полковнику и его задним лапкам не снилось! Есть и бабочка контр-адмирал, она всегда воюет с адмиралом, но тоже обладает изрядной властью над другими воинственными зверьками. Так вот, если ты всегда будешь носить при себе бабочку адмирала и выпускать ее в решительный момент, никакие полковники тебе не страшны.

Конечно, еще лучше иметь папу в правительстве — тогда тебе не угрожает никакая армия… Но так везет не всем.

А теперь спи, маленький дружок. И пусть тебе приснится зверек-полковник, его верный друг и соратник подполковник, красивая бабочка адмирал и хищная бабочка контр-адмирал, а над всеми над ними летает веселая бабочка капустница со своей подругой лимонницей, которых никому и никогда не удавалось поставить по стойке «смирно».

Зверь Вставай

Добрый вечер, маленький друг! Впрочем, темой для нашего вечернего разговора послужит сегодня не простой зверек, а утренний. Где о нем говорят — там уж не больно-то уснешь.

По утрам, конечно, неохота вставать в школу. Особенно если на улице зима или осень и все чавкает или примерзает друг к другу. Но вставать надо. И вот, когда исчерпаны все средства, когда тебя полили холодной водичкой, сдернули одеяло, нашлепали по теплой сонной заднице и чего-чего только не сделали, а ты, дрянь такая, все отбиваешься подушкой и зубами цепляешься за одеяло… Тут некоторые особо беспощадные родители прибегают к последнему средству. Они приберегают на крайний случай страшного зверя Вставая.

Ты, конечно, никогда не забудешь этого непередаваемого ощущения. Словно к тебе прикоснулись чем-то одновременно влажным и колющимся, горячим и холодным, льдистым и горячим — будто ударили током и одновременно облили самым черным кофе. Тут уж, конечно, не разнежишься в постельке — вскакиваешь как ошпаренный, очумелый и угорелый одновременно. И ну собирать портфель, который забыл сложить с вечера! Прыг в штаны! Хвать шубу! И, минуя лифт, пешком по лестнице, кубарем до троллейбуса, бегом в школу — только бы никогда, никогда больше не испытывать этого жуткого ощущения! Вот что такое зверь Вставай.

На московском птичьем рынке такие зверьки стоят сегодня довольно дешево — в городе развелось слишком много бездельников, которые спят до трех часов дня, потом три часа наводят марафет на свои синие лица и снова идут в ночной клуб, где до утра едят дурацкие таблетки и танцуют дурацкие танцы. Словом, сегодня Вставай никому особенно не нужен. А ведь было время, когда без него не обходилась ни одна семья.

Ты, конечно, знаешь, что был такой Сталин. Долго рассказывать, что это был за зверь, но в самом общем виде — он полагал, что чем хуже будет каждому, тем лучше будет всем. Это у него принцип был такой. И еще он любил повторять: от каждого — по способностям, каждому — по ушам! Так вот, при нем за одно-единственное опоздание на работу запросто могли отдать под суд и закатать в тюрьму на сколько угодно, а за опоздание на особенно важный объект — вообще убить без всякого сострадания. В те времена Вставай был подлинным спасителем своих хозяев, которые любили и ненавидели его одновременно.

Ты, наверное, читал старые советские книжки про то, как бодро и весело поднимается советская семья на новые трудовые подвиги. Папа, который совмещает учебу с работой, до трех часов утра в клубах папиросного дыма чертил чертежи, мама конспектировала Маркса, дети готовились к труду и обороне… Тогда все главное делалось по ночам. Так сам Сталин жил. Некоторые утверждают, что он был типичной совой. Может быть — совы ведь совсем не то, чем они кажутся. Ну вот. А в шесть утра всем вставать. Маме — бежать в типографию и вычитывать гранки, отцу — что-нибудь выплавлять или обтачивать, а двум готовым к труду и обороне детям — собирать металлолом, который выплавил папа, и сдавать макулатуру, которую напечатала мама. Будит всю семью добрая бабушка, которая сама из деревни и привыкла вставать поутру — свинью доить, корову кормить (или наоборот, в советских книжках это неважно). И вот будто водит она шершавой трудовой рукой по своим детям и внукам — они и просыпаются.

Но, конечно, ни в книгах, ни в фильмах не упоминалось о том, что всех будит страшный зверь Вставай. На ночь его надо было как следует завести — накрутить хвост, который у него длинный и гибкий, как проволока. Накрутишь семь оборотов — разбудит в семь, накрутишь восемь — в восемь. Потому что как у него хвост раскрутится до обычного состояния, так он и давай ко всем прикасаться.

Нет, он не кусается. Он касается. Подползает к тебе на коротких лапах и кладет на тебя свою длинную плоскую морду, всегда скользкую, всегда испускающую импульсы непонятной природы. Больше всего это похоже на ток. И не то чтобы бодрило, а просто оглушает — Вставай ведь не умеет регулировать свои импульсы. В малых дозах он даже полезен, но это когда он детеныш. Маленьких Вставаев даже в медицине используют — для прогревания. Процедура так и называется — УВЧ, то есть Угревание Вставаем Человека. Но когда он вырастает — мало что может сравниться по противности с его скользким, едким, токоударяющим прикосновением.

Походит Вставай меж кроватей — и бежит советская семья кто в чем совершать трудовые подвиги.

Но использовать Вставая придумали задолго до Сталина. Впервые Вставаев стали использовать в качестве будильника алчные капиталисты, которые заставляли рабочих трудиться день и ночь, а на сон им оставляли три-четыре часа. Тогда рабочие жили все вместе, в огромном бараке, похожем на казарму. Ровно в семь утра специально нанятые служители, умевшие управляться с Вставаями, выпускали в бараки дюжину Вставаев — и те бежали, прикасаясь к натруженным пяткам несчастных рабочих, пытавшихся укрыться под тряпьем, совсем как ты под одеялом, потому что лучше переесть, чем недоспать, как говорил Портос, друг д'Артаньяна.

Рабочие ненавидели страшных зверьков-будильников и так проклинали их, что даже сложили о них боевую песню, которая начинается словами «Вставай, проклятьем заклейменный». Эта песня стала гимном трудящихся всего мира в их борьбе за свои права, за лучшую жизнь и позднее вставание.

Но ошибочно было бы думать, что от зверя Вставая только вред. На самом деле он принес много пользы и даже славы нациям и народностям, которые любят поспать. Русские, как ты знаешь, — из их числа. Все наши боевые и трудовые успехи достигнуты благодаря Вставаям. Приведем только один, но зато хрестоматийно известный пример. Ты, конечно, знаешь, кто такой Суворов. Это был великий полководец, который рано вставал, говорил грубым голосом, презирал всех, кроме военных, зато солдат называл чудо-богатырями — и каждый день без всякого Вставая обливался холодной водой до полного окоченения, из которого выводил себя сотней приседаний, прыжков и подтягиваний.

Однажды Суворов задумал перейти через Альпы. Сейчас уже трудно сказать, почему ему приспичило переходить через Альпы, когда был и более простой, хотя и более долгий, способ настигнуть Наполеона Бонапарта. Но Суворов завелся: вынь да положь ему Альпы, и непременно зимой, когда хороший альпинист альпенштока из чехла не вынет.

Солдатики стоят перед Альпами и вспоминают старую народную присказку: умный в гору не пойдет. А Суворов носится перед ними на коне и кричит: чудо-богатыри! марш-марш левой! мы увидим небо в алмазах!

Солдатикам боязно, однако они ни с места.

Тут полководец решился на последнее средство. По его приказу армия возила в обозе несколько крепких, молодых Вставаев, способных поднять в атаку целый полк. Суворов в отчаянии махнул сухой ручкой, тряхнул седой косичкой и прокричал грубым голосом, обращаясь к ординарцу: «Васька, пускай Вставаев!»

Тот и пустил. Насидевшись в обозе, зверьки так кинулись на войско, что искусали не только солдат, но и лошадей. Те, бедные, заржали, солдаты завопили, Суворов подгонял и ругался — короче, перешли они через Альпы. А как — сами не помнили. Поэтому и не сохранилось никаких мемуаров об этом легендарном походе. Солдат расспрашивают: как это вы, братцы, на конях да по горам? А солдаты в ответ: не помним, это все он, зверь… Ну, все и думают, что это они про Суворова. А они про Вставая.

До сих пор в армии широко применяется этот ужасный, но полезный зверек. Лежат солдатики, похрапывают, видят во сне мамку или девку… Или водки море, пива таз и, естественно, приказ… об увольнении в запас! И тут как тут, ровно в шесть тридцать утра, по проходу между койками несется скользкий, длинный, серо-зеленый, на коротких лапках, с длинным хвостом, с острой плоской мордой и глазами навыкате зверь Вставай! Каждого лизнет, каждого приласкает стремительным языком — и попрыгают солдатики с коек под громкое «Рота, подъем!!!», и впрыгнут в заматерелые портки, и выстроятся на утреннюю поверку, а зверь Вставай, очень довольный собой, свернется клубком в каптерке и будет спать до следующего утра.

Он ведь на самом деле ужасный соня. Его бы воля — спал бы и спал.

Просыпается Вставай, только чтобы поесть, а питается он от обычной электрической розетки. Раньше, когда еще не было электричества, он жрал что попало, но любимой его пищей служили электрические скаты. Скатов для него специально ловили капиталисты — нужно ведь кормить чем-то такого полезного зверька! Но теперь Вставая и кормить особо не надо. В его раздвоенном, как вилка, хвосте укреплен блок питания. Хвост вставляется в розетку, зверек заряжается электричеством и опять готов к употреблению — часа зарядки хватает ему на неделю активной жизни. Пожрать он, конечно, тоже не прочь… Но кто же будет подкармливать такую вредную тварь! Солдаты даже норовят вставить Вставая, рассчитанного на 127 вольт, в розетку с напряжением 220 — чтобы он, скотина, перегорел и можно было хоть раз за всю службу отоспаться. И что вы думаете? Он не перегорает, а спокойно сжирает избыточное напряжение, только бьется после этого сильнее, да еще и светится зловещим зеленоватым светом, как рассвет над морем в бурную ночь.

Ты, конечно, захочешь узнать, где твои родители хранят Вставая, приобретенного на крайний случай, если тебя уж совсем нельзя будет поднять из-за твоей сонной лени, про которую мы тебе уже рассказывали. Никогда ты этого не узнаешь, сколько ни подсматривай! Зверек отлично умеет сливаться с окружающей средой. Зато ты можешь иногда услышать из родительской спальни характерные звуки, похожие на покряхтывание и постанывание. Это твои родители накручивают хвост Вставаю, чтобы он назавтра вовремя вас всех разбудил. Так и знай — и ни в коем случае не суйся к родителям в это время. Может так током бабахнуть — ой-ей-ей!

А сейчас спи. Не то с утра тебя вообще никаким Вставаем не добудишься.

Птица каркун

Здравствуй, дружок. Вот и вечер. Наверняка ты уже сделал все, что надо: раскидал вещи, перевернул мусорное ведро, раскрасил обои новыми фломастерами… Наверное, и ты, малышка, потрудилась на славу: выдрала последние волосы из своей куклы и сделала ей сто сорок пять уколов в попу. Скорей всего, и вы, взрослые, уже успели поссориться, помириться, обежать несколько магазинов, сбиться с ног, отругать своих малышей и посмотреть десять глупых телепередач. Так что все основные дела сделаны, и можно с чувством выполненного долга рассказывать вечернюю сказочку.

Маленький дружок! Сегодня мы расскажем про птичку — про вещую птицу каркун. Ты, может быть, думаешь, что каркун — это муж Каркуши из «Спокойной ночи, малыши»? Ничего подобного. Каркун — это большая и совсем не игрушечная птица, которая издавна знакома человеку, потому что всегда селится и кормится рядом с его жилищами.

Птица каркун внешне похожа на обыкновенного черного ворона, только она больше ростом и прожорливей. Кроме того, ее отличает необыкновенно глупый взгляд пустых глазок. От ворона птица каркун отличается еще и тем, что умеет вещать. Любой более-менее способный ворон тоже в состоянии выучить одну-две фразы на человечьем языке, но только каркун умеет пользоваться словами в корыстных целях.

Вылупившись из яйца, каркун говорить еще не умеет. Родители обучают его двум-трем несложным словам и нещадно долбят ребенка клювом по голове, чтобы он задолбил текст получше:

— Дурррак! Дррррянь! Повторрри!

— Паррршивая дррянь!

После этого юный каркун летит к человеческому жилью и некоторое время внимательно подслушивает, что говорят друг другу поселяне. Он выбирает для себя коронную фразу, несколько дней тренируется в лесу, а затем является к людям, потрясая их своими познаниями.

Фразу надо выбрать особенно тщательно. Во-первых, в ней должен присутствовать звук «рррррр» — как особо грозный, а во-вторых, смысл предложения должен внушать ужас. В древности два молодых каркуна сделали большую ошибку, стараясь подольститься к людям в надежде на то, что их накормят. «Скорро, скорро обустррроится!» — кричал один. «Гррядущее пррекрасно», — радовался другой. «Издеваются, что ли?» — подумали поселяне, у которых как раз случился неурожай, и забросали глупых птиц камнями. На следующий день они услышали, как более умная птица, забравшись на самую вершину дерева, вопит оттуда:

— «Ррразорррение! Пожаррр! Стрррашно, стрррашно!».

— «Берррегитесь!» — вторила другая птица.

Люди ужаснулись и, чтобы умилостивить грозных птиц, вынесли им все остатки еды. Так каркуны поняли, что на хороших прогнозах у людей не заработать, и стали изо всех сил выдумывать чего попакостней.

Птиц начали бояться, поклоняться им; у некоторых народностей каркун был признан священной птицей, выражающей непосредственно волю богов. На самом деле каркуны выражали только волю своего пустого желудка, но испуганным людям, привыкшим бояться будущего и не ждать от него ничего хорошего, правды не объяснить. Они считали, что если каркуна закармливать, он сжалится и перестанет вещать и стращать. Или посулит что-нибудь менее ужасное.

Фигушки. Наученные горьким опытом каркуны уже никогда не обещали ничего хорошего, а только обогащали свой словарный запас названиями всех возможных несчастий со звуком «р»: мордобой, драка, сражение, разбой, ограбление, смерть, стрельба, кошмар, безобразие, горе, авария, взрыв, катастрофа, крушение, тревога, революция, трагедия, расстрел, арест, банкротство, компромат, коррупция, рост курса доллара, разрыв сердца, аортокоронарное шунтирование, инфаркт миокарда, холера, распродажа Родины — ну и так далее.

Поскольку вещие птицы выучили очень много слов, их карканье иногда случайно совпадает с теми неприятностями, которые время от времени действительно случаются, хотя птицы об этом не имеют ни малейшего представления: они просто усвоили, что чем больше напастей они обещают, тем лучше их кормят. Ты, дружок, легко можешь поставить эксперимент: выпиши на отдельный листок бумаги все плохие и страшные слова с буквой «р», которые ты знаешь сам или найдешь в словаре, и в течение года отмечай птичкой те из них, о которых услышишь по телевизору или из разговоров взрослых. К концу года в твоем списке, скорей всего, останется половина неоптиченных пунктов (какая-нибудь необязательная туляремия или протекание крыши, если ты живешь на втором этаже девятиэтажки, да и все остальное совершенно не обязано случаться именно в этом году и именно рядом с тобой). Так что, подобно любому предсказателю будущего, ты окажешься прав примерно в половине случаев. И ты сам сможешь убедиться, как легко каркать и как мало ответственности нужно для этого занятия. Потому что все плохое случается само собой, а хорошее надо подготовить.

Например, если ты захочешь напророчить для мамы сюрррпррриз, его сперва надо будет сделать.

Если тебе придет в голову сказать «радость», то надо будет для начала найти, чем обрадовать. Огорчить и без тебя легко сможет каждый дурак.

Если же ты услышишь, как вещает птица каркун, то не думай, что она действительно обещает тебе что-то нехорошее. Скорей всего, она просто хочет жрать.

В мировой литературе встречается много свидетельств о встрече людей с каркунами или каркуньями; чаще всего их принимали за других птиц и считали вещими. Так, американский писатель Эдгар По был потрясен встречей с каркуном, которую и описал в своем знаменитом стихотворении «Ворон»: если помнишь, там автор задает птице важные для себя вопросы, на каждый из которых подлая тварь отвечает непреклонным «невер-мор», что в переводе на русский означает «никогда больше».

Максим Горький однажды услышал, как голодный каркун отчаянно орет: «Бурря, скоро грянет бурря», — и принял прожорливого сухопутного каркуна за гордого морского буревестника. Надо заметить, что в предреволюционную эпоху многие чувствовали приближение перемен и говорили об этом вслух. Вероятно, птица каркун где-то подслушала интеллигентский разговор и опробовала его на великом пролетарском писателе. А Горького это впечатлило настолько, что он сочинил целую «Песнь о буревестнике», которая в атмосфере ожидания социальных потрясений немедленно стала революционным гимном. Хотя изображенный писателем буревестник по-прежнему напоминает каркуна, который как заведенный повторяет одну и ту же фразу, едва ли понимая ее смысл, и внушает этим ужас окружающим.

Бороться с каркуном очень легко. Не стоит ему доверять и ждать от него ответов. Помните, что чем более общий вопрос вы ему задаете, тем больше шансов получить от него устрашающий ответ. Например, вы его спрашиваете о судьбах родины, а он вам кричит про позор, разоренье и разруху. Вы спрашиваете его о будущем своей семьи в новом году, а он вам обещает позор, разорение и разруху. И тут вы коварно спрашиваете у него, что вы съели сегодня на завтрак, а он вам говорит, что позор, разорение и разруху.

Впрочем, можете спросить и о будущем. Например, о том, как ваша тетя назовет новорожденную дочку. Можно не сомневаться насчет того, какой выбор имен предложит чокнутая птица.

Так что если уж не терпится спросить каркуна о чем-нибудь, задавайте ему как можно более конкретные вопросы: тут все станет ясно. Об этом способе борьбы с вещей птахой хорошо написал поэт Николай Глазков, которому однажды довелось ее встретить. Его каркун работал по той же схеме «невермор», которая так расстроила Эдгара По. Злая птица неоднократно отвечала поэту на все его вопросы грозным «никогда», и ему это наконец надоело. Дальнейшее он описывает так:

«Я спросил, какие в Чили

Существуют города.

Он ответил: „Никогда!“ —

И его разоблачили».

Так что не надо бояться тех, кто каркает. Даже если это и не птицы. Лучше напророчить назавтра что-нибудь конкретное, например пирррог. А потом собственноручно испечь его и съесть со всеми вместе, а каркуну ничего не давать. Пусть щелкает клювом, пока не научится говорить что-нибудь осмысленное.

Поганец

Маленький дружок, будь добр, сложи обратно в шкаф все то, что ты вывалил из него на пол, убери с ковра банановую шкурку, вынь из-под подушки все конфетные бумажки — да-да, все, и вон те золотистые тоже! А теперь быстренько унеси все в ведро, и давай наконец слушать про зверька.

Сегодня мы расскажем про зверька-поганца. Называется он довольно противно, а в народе его обзывают еще хуже, но мы даже не скажем как, потому что иначе бабушка зажмет уши и упадет в обморок, мама покраснеет, папа выгонит тебя в другую комнату, а дедушка напишет сердитое письмо нам в издательство. Поэтому мы будем звать его просто поганцем.

Если ты случайно встретишь такого зверька в лесу, ты даже не заподозришь в нем никакого особенного поганства. Это очень симпатичное небольшое животное размером с крупного хомяка или молодую крысу. Цвета оно приятно-рыжего летом и белого зимой и больше всего напоминает маленькую белку с затравленным и жалким выражением на усатой морде. Ты можешь увидеть зверька в лесу, лесопарке или даже просто парке в любое время года. Там он бегает, прыгает, играет, ищет еду и ест, спрятавшись подальше от постороннего взгляда. Поэтому чаще всего ты встречаешь зверька тогда, когда он находится в полном покое, переваривая пищу. Обычно в это время он сидит, печально сгорбившись, и тоскливо поскуливает, как бы оплакивая свою горькую судьбу.

Будь осторожен! Не подходи к зверьку близко! Не становись с ним рядом! Не протягивай ему еды на доверчиво раскрытой ладони! И уж тем более ни в коем случае не бери его в руки. Лучше всего просто пройди мимо. Но если хочешь убедиться в том, как зверек зловреден и поган, если хочешь понять, за что его так назвали, ты можешь поставить опыт. Просто встань на безопасном расстоянии от жалобно плачущего зверька и скажи ему несколько добрых слов. Например, таких: «Бедная, бедная, пушистая зверюшенька! Хорошенький-маленький, миленький-усатенький!». Ну и дальше в том же духе, насколько хватит фантазии.

Как только поганец поймет, что его заметили, и услышит обращенные к нему слова, он вздернет ушки, съежится, задрожит, задерет хвост и выстрелит в вашу сторону длинной струей какашек! После чего торопливо удерет, оставляя за собой на снегу или на земле бесформенные вонючие кучки.

Дело в том, что поганец так устроен. Для того чтобы сохранять тепло при своих малых размерах и подвижном образе жизни, ему приходится очень много есть, а в холодное время года еды вокруг не так уж много. Поэтому он ест все, что видит: от травы и опавшей листвы до крошек хлеба и семечек, которые бросают голубям. Не брезгует он и остатками мяса на костях, выброшенных собакам. Зверек всегда караулит где-то рядом, и если два воробья подрались из-за хлебной корки или две собаки перегрызлись из-за куска мерзлой сосиски, спорный кусок непременно достанется юркому поганцу. Он всегда ищет, где бы что утянуть. Бывали случаи, когда в суровую зиму голодные поганцы перебирались из лесов, парков и лесопарков поближе к городским кварталам, где всегда выбрасывают много съестного. Ловко, как белки по веткам, они скачут по балконам многоэтажных домов, объедая птичьи кормушки и похищая любое выставленное на мороз продовольствие. В городах Сибири, где продукты всю зиму хранятся на балконе, как в морозильнике, поганцы вредят особенно много. Зарегистрированы случаи, когда стайки цепких белых поганцев съедали на месте до полусотни вынесенных на холод свежих пельменей и прихватывали с собой остальные. По сообщениям местных вечерних газет, прошлой осенью поганцы несколько раз попадались на попытке выкрасть с балкона квашеную капусту или стянуть из-под гнета соленые грузди. Но всех перещеголяла банда поганцев из пригородов Томска: во время январских морозов 1996 года распоясавшиеся зверьки унесли с балкона семьи Сушковых целую баранью ногу.

Очевидцы утверждают, что каждую зиму голодные поганцы, чудом балансируя на узеньких уступах, шныряют по фасаду общежития одного из красноярских вузов, забираются в свисающие из форточек авоськи, где лишенные балконов студенты хранят присланные из дома гостинцы, и выедают содержимое. Опытные московские натуралисты недавно заметили нескольких мелких поганцев в Измайловском лесопарке, а в еще памятные нам декабрьские морозы следы зверьков находили в Северном Бутове, причем даже на восьмом и девятом этаже.

Балконные кражи в животном мире — не редкость, хотя чаще этим занимаются городские птицы вроде сорок, ворон и синиц. Проблема с поганцами заключается в другой их особенности, о которой даже и рассказывать как-то неловко. Но раз уж мы взялись, то расскажем.

Так вот, мы говорили о следах, которые поганцы оставляют после себя. Это не просто отпечатки лап или дорожка, которую рисует волочащийся хвост. Поганцы оставляют после себя нехорошо пахнущие кучки того, что на научном языке называется экскрементами. Или фекалиями.

Поганец много ест и, соответственно, много гадит. Где попало и когда попало, а чаще всего именно там, где находит еду. При этом хуже всего приходится тем неосторожным людям, которые замечают в лесу одинокую фигурку дрожащего поганца, слышат его жалобное поскуливание и берут к себе домой. А скулит зверек, надо сказать, оттого, что только что до отказа набил брюхо и ощущает приятную сытую тяжесть в нем. Любой кот на его месте замурлыкал бы, но поганец умеет только скулить.

Исследования психологии животных позволяют нам проникнуть в психику поганца и примерно представить, что происходит в его внутреннем мире в момент обгаживания благодетеля.

«Ой, — думает поганец, — сейчас он подойдет и ка-ак меня цапнет!»

Зверек впадает в панику и тут же валит первую кучку. Если его берут на руки, поганец немедленно решает, что ему сейчас начнут откручивать голову, и валит вторую кучку. Если предложить ему немного еды, зверек сразу навалит еще три порции: во-первых, он прежде всего подумает, что его хотят отравить, во-вторых, он презирает себя за то, что не способен гордо отказаться от отравленной пищи, а в-третьих, сожрав подношение, поганец исполнится жалости к себе ввиду скорой смерти.

Если же еды по неосторожности окажется много, паршивый зверь обгадит вас еще и потому, что вы посмели поставить его перед таким тяжелым выбором, как смерть от голода или смерть от яда, или потому, что вы показали ему его истинную сущность, поскольку он сам себе противен, или потому, что ему вообще не нравится этот мир с его жестокими законами, а другого мира не дано.

«При чем же здесь я? — удивишься ты. — За что же меня-то?». Не удивляйся, маленький дружок, а лучше вспомни, как ты зашвыриваешь в угол свои ботинки оттого, что не хочешь идти в школу, или как кричишь на маму и бабушку, когда у тебя не получается задача по математике. И вы, милые родители, вспомните, как заперли ребенка у него в комнате — якобы чтобы убрал с пола разбросанный конструктор, а на самом деле потому, что в автобусе на вас накричала скандальная тетка, а этот зануда на работе ничего не соображает, а только лезет со своими ценными указаниями.

Так вот, даже после всего перечисленного некоторые сентиментальные люди все-таки брали вредоносную зверюшку к себе домой. И там она обильно загаживала всю квартиру. Потому что если поганца кормить, то он думает, что его откармливают на убой или что хотят снять с него мохнатую шкурку себе на варежки. А еще он ненавидит себя за то, что сидит в тепле и питается подаянием, хотя мог бы вышмыгнуть в открытую форточку и безнаказанно грабить чужие балконы, оставляя на них презрительные кучки. А если попытаться кормить зверька поменьше, то он решает, что его хотят уморить голодом, начинает гадить вдвое больше и укоризненно худеть и слабеть на глазах — конечно, не переставая гадить. Если у его хозяина настолько доброе сердце, что он до сих пор не вышвырнул вредного зверя, то поганца снова начнут кормить до отвала, и никакой радости от этого не прибавится.

Держать поганца дома почти невозможно: его надо кормить пять-шесть раз в сутки и столько же раз менять за ним подстилку. Приучить его к одному месту, как того же кота, практически невозможно: поганец валит кучу в тот момент, когда ему в голову придет особо поганая мысль, а это может случиться когда угодно и где угодно — просто потому, что других мыслей у него не бывает: на то он и поганец.

Если бы он был другой, его бы уже давно съели хищники. Он так защищается, хотя на него все равно никто не нападает: мясо у зверька ужасно невкусное и отвратительно пахнет. Охотиться на него из-за шкурки тоже не имеет смысла: она очень маленькая и недолговечная, моментально облезает и вытирается. Так что от этого зверька одна морока и никакой пользы.

Правда, его можно изловить и продемонстрировать своим детям или коллегам на работе: вот, мол, я вас и кормлю, и по шерстке глажу, а вы мне вон что!

Клуша беспокойная

Добрый вечер, маленький дружок! Добрый вечер, его большая мама, и по сравнению с ними двумя совсем уж огромный папа, гигантская бабушка и исполинский дедушка.

Замечал ли ты, маленький друг, что желания родителей почти никогда не совпадают с твоими? Если на улице холодно, темно и ветрено, а на часах половина десятого вечера, ты непременно требуешь, чтобы тебя отпустили гулять. Если же день ясный и теплый, надо воплями, слезами и размазыванием соплей по лицу добиваться права сидеть у телевизора и крошить печенье в родительскую постель. Если же почему-то тебя отпускают гулять именно тогда, когда тебе хочется, то ты обязан исторгнуть из каждого глаза по струе горючих слез и с воем рассказать печальную повесть про дурацкую шапку, колючий шарф, кусачие рейтузы, неудобные варежки и толстый, гадкий, неповоротливый свитер, в котором ты похож на кулему беспомощную!

Эх, никто тебя не понимает! Вот бы тебе маму добрую, любящую и понимающую… Но такие природе неизвестны. Точнее, известны, конечно, но мы тебе такой матери не пожелаем. Сегодня мы как раз собираемся рассказать тебе про единственную известную в природе идеальную мать. Это небольшая птица, которая живет в перелесках средней полосы и зовется «клуша беспокойная».

Она размером с недокормленную курицу, самцы клуши имеют серо-коричневую окраску с ровными черными полосками по бокам, а самочки — просто пестрые, желтовато-серо-буренькие. Этот цвет позволяет им сливаться с жухлой травой и прошлогодними листьями, среди которых они и устраивают себе гнезда. В начале лета каждая пара клуш заводит от шести до десяти пушистых птенцов, желтых в коричневую крапинку.

После этого мама-клуша собирает их всех у себя под крылышком и гонит счастливого отца за едой. Целую неделю, сбиваясь с ног, новоиспеченный папаша носится за кормом для супруги и орущего выводка, тогда как мать занята тем, что оберегает птенцов от всякой опасности, в том числе и от счастливого отца. «Осторожно, не наступи! — командует она. — Глаза у тебя есть? Чуть троих не раздавил! Куда ты им тащишь жука такого жесткого, они им передавятся! А червяка не мог хотя бы пополам перекусить? Ниче мужик не соображает!».

Естественно, через неделю такой жизни самец клуши плюет на все и исчезает в неизвестном направлении. Самка остается с выводком и вынуждена сама отправляться на поиски пропитания. Поскольку она уверена, что самое безопасное место для выводка — это у нее под крыльями, ходит она чрезвычайно медленно, не выпуская птенцов наружу, жалуясь, сопя, квохча и проклиная сбежавшего супруга.

При таком способе передвижения она крайне раздражается, начинает покрикивать на своих клушат, потюкивать их клювом по некстати высунутым из-под крыла головам и пихать им в рот любую мало-мальски съедобную вещь, которую найдет по дороге. Сортировать пищу ей некогда, она должна одновременно счедить за разбегающимися клушатами, охранять их от опасности, кормить и смотреть по сторонам. Если она встречает перепелку с перепелятами, которые свободно бегают в поисках корма и собираются под крыло только по сигналу, она неодобрительно качает головой и всячески осуждает недобросовестную птицу, не умеющую исполнять свой материнский долг.

Но не только перепелки раздражают взмокшую, усталую, измученную прыткими птенцами клушу. Подлые спотыкачие корни попадаются ей по пути. Паршивые жуки снуют под ногами. Неблагодарные дети не желают есть предложенный корм. Жесткий, орут они, невкусный! Мы такой не едим! — примерно как ты за обедом. Отчаявшись, клуша сама перетирает корм в зобу, как это делают многие птицы, а затем пытается накормить клушат полученной массой. Клушата, как и все нормальные дети при виде жиденькой кашки, вопят дурниной и сопротивляются. Мать тюкает им по голове, впихивает кашку куда придется и тащит дальше. Птенцы плетутся за ней со стонами, хныканьем и жалобами.

Не дай Бог, попадется ей навстречу глупый хищник. Умные хищники знают, что эту скандальную птицу следует обходить за версту. В общем, глупый хищник пытается напасть на клушу, которая уже к десятой минуте прогулки раздражена до крайней степени (а первые десять минут у нее уходят только на сборы, так что застать клушу в добром расположении духа еще никому не удавалось). Голодная, усталая и обозленная клуша, завидев хищника, впадает в неистовство. Она кудахчет на него, вопит и цыкает, поливает ругательствами, позорит на весь лес, молотит острым клювом и всеми прочими способами срывает на нем накопившуюся злость.

Хищник, не ожидавший такого отпора, вынужден спасаться бегством. Гордая самоотверженная мать, слегка успокоившись, собирает своих птенцов и отправляется дальше.

Со временем птенцы вырастают, и клуше становится все труднее держать их у себя под крыльями, не говоря уже о том, чтобы передвигаться всем вместе. К этому времени она успевает вполне отдрессировать своих птенцов, так что они предпочитают держаться за мамины крылышки, никуда не ходить в одиночку, а потому толкутся возле нее и отдавливают друг другу ноги. Что за дети такие бестолковые, сердится клуша, никакого порядка, никакого соображения! Куда пошел! А ну вернись, я сказала! Вляпаешься опять, как в прошлый раз, в коровью лепеху, мало мне без тебя забот. А ты поди принеси вон тот колосок. Ну что такое боюсь, это два шага отсюда. Ты будешь слушаться или нет, видишь же, мать устала, что за дети такие неблагодарные. Совести у вас нет. День и ночь ради вас убиваешься, и никакого результата! Поди колосок принеси, я говорю. Ну вот ты тогда с ней сходи, раз она так трусит. Ой, горе мне с вами! Вы пойдете наконец, куда я говорю, или мы так и будем? О! Собралась! Голову-то надо втянуть или как? Ты думаешь, ястреб мимо смотрит? Или думаешь, тебя мать всегда будет защищать? Пора бы уже и вам ее защитить, здоровенные уже вымахали, а ни ума, ни совести!

Когда клуша уже не может держать повзрослевших птенцов у себя под крылом, она все равно продолжает ими руководить. Если птенец собирается за червяками, она велит ему не пить воды из грязной лужи, не валяться на холодной земле, не пачкаться, не разговаривать с незнакомыми и вернуться не позднее половины одиннадцатого. А если он собирается, например, в командировку на два дня, она складывает ему пять рубашек, десять котлет, подшивает к трусам потайной карман для денег и требует, чтобы он не пил много холодного пива и не ел в вагоне-ресторане. Когда он возвращается, она бранит его за то, что он не позвонил. «Я всю ночь не спала, весь день на валидоле, как можно так с матерью родной обращаться!» — выговаривает она. В это время другие птенцы отводят глаза с тихой радостью, что попало не им.

— Ну что со мной могло случиться, — басовито пищит пристыженный птенец. — И я уже не в скорлупе, и цветом с травой сливаюсь, меня даже и не видел никто. Чего ты так волнуешься? Видишь же, живой-здоровый!

— Я мать, — гордо отвечает ему птица клуша и даже становится выше ростом. — Я мать, а потому я не могу не волноваться. Мало ли что может произойти? Мало ли кто может напасть? Время-то сейчас какое!

— Да кто на меня нападет, — робко возражает отпрыск.

— Мало ли кто! Мало ли что! Малоликто! Малоличто!

В некоторых местностях России эту птицу так и называют: малоличтойка — благодаря этому ее крику, столь же типичному для клуши, как «спать пора» для перепелки, «ухуу» для совы, «кар» для вороны или «кукареку» для петуха.

В конце концов повзрослевшие дети, накрепко привязанные к матери не только привычкой, но и постоянными упреками в неблагодарности, начинают тяготиться ее опекой. Некоторые находят себе пару и уходят вить гнездо, твердо убежденные, что у них в жизни все будет иначе. Некоторые (обычно это петушки) бунтуют и убегают, пока не встретят молодую симпатичную клушу. А некоторые, чаще всего самые робкие и зависимые курочки, которые мучаются виной перед родительницей или стесняются знакомиться с петушками, так и остаются у нее под крылом, служа объектом постоянных жалоб, воспитания и затюкивания.

Иногда им везет, и у них получается выйти замуж. В таких случаях юный супруг либо покидает самочку на третий день после того, как вылупятся птенцы, либо жена и теща властно задвигают его под крыло к птенцам и обращаются с ним так же, как и с малолетками. Разве что тюкают чаще, поскольку голова у него больше и все время торчит из-под оберегающего крыла. Впрочем, некоторые самцы даже не возражают.

Некоторые ученые утверждают, что у клуш на ногах есть рудиментарные, или остаточные, перепонки, как у уток. Это означает, что когда-то птицы были водоплавающими. Со временем они, правда, перестали плавать, потому что клуши не лезли в воду сами и не подпускали к ней птенцов: вода холодная, можно простудиться. Мокрая — ноги промочишь. Глубокая — смотри, утонешь.

Летать они тоже перестали: «Ты мне эти фокусы брось! Шею сломаешь — что я с тобой буду делать!»

Зато все звери в лесу их боятся и далеко-далеко обходят идеальную мать клушу с ее выводком, едва только заслышат вдали ее сердитое квохтание: малоликто, малоличто. А ты говоришь, мать у тебя не идеальная. Да ты иди, поцелуй ее в щечку и отдай ей конфету. Ага, ту самую, которую ты спрятал в мешок с носками в шкафу, чтобы вечером достать и слопать под одеялом.

Шуршавчик

Здравствуй, прелестное дитя. Здравствуйте и вы, чудесные родители. Сегодня мы расскажем про очень интересного зверька. Его никто никогда не видел, а если видел, то не описывал. Потому что он зверек неописуемый. Это шуршавчик.

Помните анекдот? В купе едут двое, у одного в чемодане все время шуршит. Другой спрашивает: «Что у тебя там?» А тот говорит: «Шуршавчик». — «Дай, — говорит, — посмотрю». Открыли, а там и правда шуршавчик.

Шуршавчиков можно держать только в непрозрачных закрытых контейнерах с небольшими щелками и дырками для воздуха, чтобы зверек не задохнулся. Кормить их не надо, надо только изредка подбрасывать в банку шуршащие предметы и менять подстилку.

Попробуем рассказать, как выглядит этот забавный зверек.

Он такой… шуршавый… Сидит там, шуршит. Ну, шуршавчик такой маленький, с глазками. А шуршит он при каждом движении, иногда тихо, иногда громко, иногда почти неслышно. Шорох — это единственное свойство, которым обладает шуршавчик, других свойств у него просто нет. Этим единственным, но ценным свойством люди научились пользоваться уже давно. Например, когда им нужно было зачем-нибудь свести с ума заключенного в тюрьму недруга, ему в камеру подсовывали шуршавчика, тот заползал в темную трещинку и там шуршал. Несчастный узник часами исследовал стены, пол и потолок, но не находил источника звука, потому что шуршавчик не сидит на месте, а перемещается. В конце концов бедняга начинал думать, что шуршит у него в голове, и сходил с ума.

Впрочем, для того чтобы качественно свести с ума, нужен не один, а как минимум восемь крупных шуршавчиков. Их хорошо подкладывать под стол или в портфель нелюбимому учителю. А можно принести шуршавчика другу и посадить под кровать. Представляешь, как твой приятель будет вглядываться в темноту и искать, кто там шуршит? Разве кому-то придет в голову, что виноват шуршавчик? Все обычно думают, что это мышь или таракан какой-нибудь.

Взрослые шуршавчики в изобилии водятся в опавшей осенней листве. В пору листопада их так же много, как комаров в июне. В листве они веселятся, кувыркаются, заводят знакомства, создают семьи и откладывают яйца. Перезимовав под слоем гниющих листьев и снега, яйца шуршавчиков пробуждаются к жизни с первыми лучами солнца, и из них вылупляются бледно-зеленые крылатые шелестунчики. Это вторая стадия развития шуршавчика, примерно как гусеница у бабочки или личинка у жука. Шелестунчики взлетают на деревья и там беззаботно резвятся и шелестят в листве. Со временем они окукливаются, и из них выводятся шуршавчики.

Шуршавчики цепляются лапками за листья, падают вместе с ними вниз и там начинают активную деятельность. С наступлением холодов некоторые шуршавчики замерзают, некоторые закапываются в листья и снег и засыпают до весны, а некоторые вползают в дома, заселяют темные углы и наводят ужас на жильцов, которые никак не могут определить источник шороха. Большинство рассказов о барабашках, привидениях и нечистой силе, звучащей по ночам в домах, появились благодаря старательным шуршавчикам, которые тихо сидели по углам и делали свое дело.

Шуршавчик — это ночное животное, он активизируется с наступлением темноты. Если выключить свет, плотно закрыть окна шторами и попытаться добиться тишины, то можно услышать, как шуршавчик сначала тихо, а потом все смелее и смелее шуршит в своей баночке. Добиться того, чтобы шуршавчик перестал шуршать, очень просто. Надо просто издать резкий звук или включить свет. Пугливый и робкий зверек немедленно замолчит. Правда, через некоторое время он снова примется за свое.

Если не сердиться на шуршавчика, привыкнуть к нему и подружиться с ним, можно добиться того, что зверек будет шуршать в такт исполняемой вами мелодии. Подсовывая ему разные предметы (скажем, фольгу, кальку, семечки, оберточную бумагу), можно добиться прямо-таки оркестрового звучания, в особенности если к этому делу привлечь нескольких зверьков и каждому дать свой инструмент для шуршания.

Ночью, когда мама и папа уснут, попробуйте прислушаться — не шуршит ли у вас в углу этот очаровательный зверек? Если шуршит, угостите его фантиком от конфеты и сухими веточками из прошлогоднего гербария старшей сестры. Он обрадуется и прошуршит вам приветствие. Потренировавшись, вы сможете научить его вышуршивать любимый мотив своей мамы и устроить ей приятный сюрприз на день рождения или Восьмое марта. Только не забудьте предупредить ее, что это шуршавчик, а не мышь, змея или таракан. А то она обвизжит и вас, и ваш сюрприз, и всем будет очень обидно.

Мамы! Если ваш малыш тихо шуршит где-нибудь в углу, он не обязательно замышляет пакость. Может быть, он просто играет со своим шуршавчиком или готовит вам маленький подарок. Так что будьте снисходительны друг к другу, не пугайтесь странных шорохов и любите ваших шуршавчиков: это очень милые, добрые и вполне безобидные зверьки. Ночью они нашуршат вам колыбельную, утром устроят побудку. Только не выметайте их из темных углов и не поливайте дихлофосом.

Кроме того, шуршавчики чрезвычайно полезны, хотя не все их обладатели об этом знают. Всякий, кому выпало счастье служить в советской или российской армии, знает армейское выражение «шуршать» — или даже «шуршать, как немой». Означает оно «очень быстро, тихо и безропотно наводить порядок». Старослужащие, или так называемые дедушки, обожают припахивать молодых, или так называемых салабонов, чтобы те шуршали, как немые, то есть кротко и совершенно безропотно. Выражение связано с тем, что шуршавчики шуршат не просто так — они наводят порядок. Ты наверняка видел аккуратные кучки осенних листьев, которые зверьки нагребают осенью для удобства дворников. Да и у себя в комнате наверняка замечал внезапный порядок, хотя еще только вчера ты сделал все, чтобы ничего нельзя было найти. Думаешь, это мама или бабушка все тут разложили по местам? Как же, делать им больше нечего! Это дружественный шуршавчик отшуршал тебе все помещение, лишь бы его не трогали ночью и дали всласть нашуршаться для души.

А сейчас ложитесь спокойно спать — и ни в коем случае не бойтесь тихого и дружелюбного шороха, доносящегося из платяного шкафа или из-под батареи.

Пионеры

Маленький дружок! Ты, наверно, все еще не лег спать, хотя время уже довольно позднее. Но ты не ляжешь еще час, и два, и три, потому что ты совсем разбаловался, представления не имеешь о дисциплине и никогда не слышал железной команды «Отбой».

Какой еще отбой, удивишься ты. А ты не удивляйся, а спроси лучше у своих родителей. Они обязательно тебе расскажут про пионеров, которые встают по команде «Подъем» и ложатся по команде «Отбой». Про пионеров, которые носят красные галстуки, дуют в горны и стучат в барабаны.

Но есть и другие пионеры. Которые летают стаями, машут крыльями и стучат длинными клювами. Постарайся, пожалуйста, не перепутать.

Одни пионеры — это хорошо организованные дети, которые знают наизусть, что пионер — всем ребятам пример. В свое время пионерами были твои родители и даже бабушка с дедушкой. Правда, это совсем не значит, что они подавали всем пример… А другие пионеры, о которых сегодня и пойдет рассказ, — это птицы, названные так из-за сходства их оперения с пионерской парадной формой: белый верх, темный низ, а вокруг шеи кольцо из красных перьев, напоминающее галстук.

Птицы-пионеры тоже хорошо организованы. Они живут сообществами по пятнадцать-тридцать особей, которые принято называть отрядом. Им заправляют самые опытные, сильные, старшие, а в некоторых сообществах просто самые крупные и нахальные особи числом от пяти до десяти штук. Они называются активом.

Во главе отряда стоит отрядный вожатый, или вожак. Это самая старая и почтенная птица в стае. Считается, что он самый главный и все ему подчиняются, однако в каждом отряде это устроено по-своему. Бывает, ни одна птица и клюва не смеет открыть без команды вожатого, а бывает, он кричит, крылья топорщит, а пионеры над ним хихикают и показывают ему изнанку хвоста всякий раз, как он отвернется. Изнанка хвостового оперения у пионеров ярко-розовая. Цвет этот среди них считается неприличным, а потому демонстрация хвостовой изнанки является оскорбительным действием. В самых дисциплинированных отрядах за сам факт поднятия хвоста разбирают на активе, а то и вовсе исключают из отряда. На активе пионеров разбирают так: сначала угрожающе спрашивают: «Ты на кого хвост подымаешь?» — после чего всем активом выщипывают перья из оскорбившего их хвоста. В исключительно тяжелых случаях провинившейся птице выщипывают не только хвост, но и ярко-красные перья на особо чувствительной области шеи, таким образом исключая особь из пионеров: лишившись красных перьев, она становится похожа на более-менее облезлую цаплю или аиста.

Вне своей стаи-отряда пионеры существовать не могут: не получая от вожатого или актива команд к действию, они перестают действовать совсем и умирают с голоду. Наука еще не выяснила, является ли это следствием глупости птиц, которые не могут действовать без команды, или происходит от природной лености птиц-пионеров: они радуются, избавившись от назойливой опеки вожатого, и просто не желают ничего предпринимать, если никто не стоит у них над душой. Поэтому, когда стая пионеров летает над землей в поисках пищи, вожатый носится вокруг, подавая голосом резкие команды, устрашающе стуча клювом и постоянно подравнивая линию, по которой выстроены птицы, потому что то одна из них, то другая постоянно норовит выбиться, отлететь в сторонку по своим делам… А ведь тогда она может отстать от отряда и погибнуть. Поэтому вожатый возвращает ее в строй — иногда громким криком, а иногда ударами крыльев и щипками клюва.

Чтобы пионеры двигались ровно и не отвлекались, вожатый и актив требуют, чтобы они пели строевую песню. Голоса у этих птиц резкие и немелодичные, а песни, как правило, не отличаются музыкальными достоинствами, но зато обладают четко выраженным ритмом и зарядом бодрости. Вообразите себе отряд черно-белых пионеров с красными галстучками. Вот они построились клином и полетели над землей с громкой песней, отбивая такт крыльями. Впереди летит тяжелый актив. Они только делают вид, что поют, на самом деле они обговаривают план обхитрить вожатого и сбежать с ночной лежки в ближайшее болото — купаться и жрать строго запрещенных лягушек. За ними нестройно тянутся прочие члены стаи, то и дело отставая, сбиваясь с такта и перехихикиваясь, а вокруг них носится отрядный вожатый, стараясь при помощи отчаянных криков и взмахов крыльями поддерживать относительный порядок.

Естественно, шум создается страшный, и всякая добыча немедленно разбегается — даже если это очень смирная и неподвижная добыча вроде ягод, семян и злаков. Поэтому пионеры всегда голодны и оглушительно щелкают клювами. Когда они все-таки находят добычу, первым лакомится отрядный актив. Остальные сидят вокруг, смотрят злыми глазами и продолжают щелкать клювами. А отрядный вожатый носится вокруг и следит за тем, чтобы никто не переедал, не забирался в еду лапами, не прятал куски под крылышко и не лез без очереди.

Когда отряд наедается, вожатый подбирает оставшиеся после него крошки и утоляет голод, в то время как пионеры сыто или полусыто переругиваются, кричат друг на друга «га-га-га!» и шипят, как рассерженные гуси.

Усталый и измотанный вожатый, чтобы утихомирить распоясавшихся пионеров, кричит на них, топочет ногами и устрашающе трескочет клювом. На птичьем языке пионеров это называется, невесть почему, вечерней поверкой. Пионеры перестают ругаться, обзываться и перекидываться дохлой жабой, собираются поближе и подбрасывают сухой соломы под ноги вожатому: они знают, что вечером будет костер. Вожатый, подобно северному шаману, впадает в экстаз и камлает. Клюв щелкает все быстрей и громче; наконец с него начинают сыпаться искры. От искр занимается набросанная ему под ноги солома, а воодушевленные пионеры уже тащат веточки, сучки, поленья и поваленные деревья, чтобы подложить их в отрядный костер. Некоторые, впрочем, находят на свалках и специально для костра припасают аэрозольные баллончики. Вожатому приходится отбирать эту дрянь и оттаскивать в дальний кустарник.

Только простое, но величественное зрелище вечернего костра способно утихомирить разгулявшихся пионеров. Часть из них засыпает, не дожидаясь, пока догорят последние угольки, а другие только притворяются спящими, чтобы не помогать вожатому затаптывать костер и таскать клювом воду, чтобы его залить. Наконец, когда вожатый падает и засыпает мертвым сном, преграждая своим телом дорогу к безрассудной свободе, отрядный актив осторожно переступает через него и убегает на болото. Там глупые пионеры купаются в тухлой воде и набивают животы лягушками, отчего весь следующий день их мучит жестокий понос, а вожатого — совесть.

Вожатый с трудом просыпается на рассвете, ощупывает свое старое, повсюду саднящее, тощее и жесткое тело, любуется нежными красками восходящего солнца и тихо плачет от жалости к себе и к пионерам.

Однако вскоре он берет себя в руки и выкрикивает побудку — звуковой сигнал, для которого пионеры придумали следующий словесный эквивалент: «Подъем, подъем, штанишки одием!»

По сигналу птицы должны очумело вскакивать, но вместо этого они продолжают спать, совершенно игнорируя как вожатого, так и его сигналы. Заметим, что при подаче сигнала «Отбой» пионеры продолжают шушукаться, возиться и пересмеиваться до самого рассвета. На рассвете они обычно засыпают мертвым сном. Поэтому вожатый после сигнала «Подъем» обыкновенно пускает в ход свой крепкий клюв. Поднимаясь, пионеры долго еще слоняются как привидения, поматывают тяжелыми головами и тщетно пытаются проснуться.

Вожатый, который за время утреннего сна отряда уже присмотрел подходящее поле, ведет свой отряд туда. Замысел он при этом лелеет следующий: отрад поможет крестьянам в сельхозработах, а добрые крестьяне отблагодарят пионеров обедом.

На деле же все опять получается как попало: завидев спелые колосья, пионеры тут же кидаются на них и начинают жадно истреблять. Как правило, они больше портят и вытаптывают, чем съедают, а общеотрадные свалки с попытками отпихнуть от еды физически более сильный актив наносят серьезный вред посевам.

Поэтому пионеров издавна считают полевыми вредителями. Крестьянские дети, организационно не оформленные и оттого несознательные, даже сложили про этих птиц дразнилку: «Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные». Услышав обидные слова, пионеры с криком бросаются щипать обидчиков, и только вмешательство вожатого способно остановить драку.

Некоторые пионеры, подвидовое название которых — тимуровцы, проявляют особую агрессивность в отношении слабых и беззащитных людских особей: детей, стариков и инвалидов. Завидев таких людей, пионеры-тимуровцы пытаются отобрать у них любую ношу. Некоторые орнитологи объясняют это человеколюбием птиц и желанием помочь в несении тяжестей. Такое объяснение трудно подтвердить или опровергнуть, поскольку люди отчаянно защищают свою собственность от нападающих птиц.

Способ размножения пионеров до сих пор остается загадкой для ученых. Тяжелая отрядная жизнь и в особенности несладкий жребий вожатого, усугубленные год от года усиливающимся резко негативным отношением окружающих, за последние десять-пятнадцать лет привели к существенному сокращению популяции пионеров. В дикой природе остались лишь редкие стайки этих примечательных птиц. Как правило, их отряды тесно сплочены, выраженно агрессивны и проводят время в военно-спортивных играх и тренировках. В период отсутствия пищи их подкармливают разнообразные организации, заинтересованные в том, чтобы вырастить нерассуждающих, подчиняющихся командам и всегда готовых к драке боевых пернатых. Эти организации специально отбирают и кольцуют самых воинственных особей, чтобы обучить их и вывести тип отрядного вожатого со всеми задатками жесткого лидера, вожака военизированного формирования.

Традиционные пионеры и пионервожатые выжили только в теплых краях, где круглогодично работают большие детские оздоровительные лагеря. Некоторые добрые дети подкармливают птиц, другие швыряют в них камнями. В таких местах отряды обленившихся пионеров собираются вокруг кухонь и столовых, а их вожатые, уже постаревшие, усталые и потерявшие интерес ко всему на свете, равнодушно смотрят на моральное разложение своих отрядов. Ты тоже можешь увидеть их, маленький друг, если судьба занесет тебя в Крым или на Кавказ. Не швыряйся в птиц камнями и не шипи на них. Если бы не они, с их печальным опытом, — как знать, может быть, так воспитывали бы и тебя.

Должен же кто-то всегда быть пионером!

Теплые зверьки

Здравствуй, маленький друг! Хорошо ли ты сегодня кушал? Крепко ли спал? Сегодня мы расскажем про теплых зверьков. Так что беги скорее запихни что-нибудь в рот, если проголодался, и устраивайся под одеялом, если не выспался.

Наши герои так и называются: теплые зверьки. Или по-научному зверек теплый обыкновенный. В народе же их зовут по-разному: тепляк, душегрей, рюха, кондюк, мармелка… Почему рюха или мармелка — никто не знает. Так же как непонятны происхождения названий «хорек» или «суслик».

Теплые зверьки действительно очень теплые, потому их так и назвали. Новорожденный теплый зверек не больше мышки, а когда вырастает, может достигать величины толстого кота, хотя и очень редко. Гораздо чаще зверьки бывают размером с морскую свинку.

Шерсть у них не длинная, но очень густая и пушистая, теплого рыжего цвета. Зверьки живут семьями, группами по четыре — восемь особей. Чем меньше зверек, тем больше их в группе, потому что они должны поддерживать друг в друге тепло. Это особенно важно зимой. В это время года Зверьки собираются все вместе и укладываются кружком, носами внутрь и спинками наружу. Один из зверьков бодрствует, тогда как остальные погружаются в сон. Если в группе четыре больших зверька, то один из них дежурит шесть часов подряд, после чего он укладывается спать, а на дежурство заступает следующий. Если же группа состоит из восьми небольших зверьков, то каждый из них дежурит всего по три часа, а остальное время спит.

Дежурный зверек во время бодрствования ищет корм, ест, опорожняет желудок, проверяет, хорошо ли замаскировано место зимовки теплых зверьков (вход в нору, если зверьки зимуют в норе, или куча валежника и сосновых веток, если прокопать нору в промерзлой земле оказалось трудно).

Дежурный зверек подтаскивает новые ветки, заделывает дыры, куда может проникнуть уносящий тепло ветер, и затем возвращается к своим товарищам и родственникам. Обнаружить место зимовки теплых зверьков, несмотря на все принятые ими меры предосторожности, не так уж сложно. Снег под ними обычно протаивает, а над елово-сосновым пологом, который зверьки возводят над собой, вьется парок. Если раскидать ветки, можно увидеть теплых, сонных, сопящих зверьков, уткнувшихся друг в друга.

Но лучше ветки не раскидывать, потому что от резкой перемены температуры зверьки тут же просыпаются и от испуга начинают писать кипятком.

Дело в том, что во сне каждый зверек вырабатывает большое количество теплоты, а когда их несколько и сверху навалена куча веток, тепло сохраняется лучше, чем в термосе. Сонного зверька можно брать в руки только в том случае, если он спит один. Если же вы наткнулись на целую семью сонных зверьков, будьте осторожны: вы можете обжечься. Или вас обожжет описавшийся от страха зверек.

Когда теплые зверьки зимуют в норке, обнаружить место их зимовки еще проще: земля над норкой оттаивает, теплеет, от нее идет пар. На пятачке земли начинает расти первая травка, а потом уже подснежники или фиалки. Ты, наверно, много раз видел такие проталины среди зимы. Иногда их можно найти даже во дворе или возле школы, рядом с трансформаторной будкой или около катка. Родители наверняка скажут тебе, что здесь под землей просто проходит теплоцентраль. Конечно, теплоцентраль. А там что? А там — теплые зверьки!

Почему-то принято думать, что горячая вода, проходя под землей по трубам, сохраняет свое тепло сама по себе. Или потому, что трубы завернуты в теплоизоляцию… Вовсе нет! Вода не остывает потому, что к ним собираются поспать теплые зверьки. Они греются от воды, вода греется от них, все сохраняют тепло, всем хорошо и выгодно. Вот почему этот зверек полезен, и разорять его норки нельзя, а то зимой не станет горячей воды.

Летом зверьки спят не так много, как зимой, они разбредаются по лесам и городам, изо всей силы набивая животы едой, чтобы откладывать жирок про запас и чтобы зимой было из чего вырабатывать тепло. Некоторые люди ловят теплых зверьков и приносят их к себе домой. Дома зверек способен принести много пользы, однако и вреда тоже. Если за ним не следить, перекармливать и вовремя не поднимать на зарядку, не оттаскивать его от батареи, под которую зверек постоянно пытается заползти, то зверек может перегреться, как оставленный без надзора утюг. Ему-то ничего не сделается, а вот подстилка воспламенится, пол прогорит, и вообще может возникнуть пожар.

Поэтому те, кто рискует держать дома теплых зверьков, должны соблюдать правила противопожарной безопасности.

Говорят, что в традиционных крестьянских избах теплых зверьков вообще держали в русской печи, вынимая и сажая в чугунок только на то время, что печь топилась. Или селили в баньке на каменке: уж каменку-то поджечь они никак не могли. Правда, про оставленных в бане зверьков иногда забывали и подолгу не кормили, но кончалось это в худшем случае тем, что зверьки съедали все веники, а затем прогрызали дырку в деревянной двери или стене — и уходили на свободу.

Зверек бывает очень полезен в тех случаях, когда нужны грелка, горчичники или компресс. Его кладут на спину при радикулите, обертывают вокруг шеи при больном горле, кладут на грудь при бронхите или воспалении легких, а также прикладывают к пяткам при простудных заболеваниях. Простуженным детям иногда на ночь подкладывают в ноги теплого зверька. При повышенной температуре некоторые больные, выпив чаю с малиной, засыпают с теплым зверьком в обнимку. Он ведь на ощупь такой плюшевый-плюшевый, как старый мишка. А наутро просыпаются взмокшие, пропотевшие и уже безо всяких признаков жара.

Зверьков используют и тогда, когда нужно ровное тепло, например для упревания каши: зверек сворачивается кольцом, а в серединку ставят горшок с кашей или тесто, чтобы подходило скорее. А не то просто оставляют со зверьком готовый обед, чтобы отец семейства или дети могли сразу достать горяченького и поесть. Интересно, что оставлять зверьков наедине с едой вполне безопасно: им больше удовольствия доставляет греться возле теплой кастрюли, нежели пожирать ее содержимое.

К тому же питаются зверьки главным образом ветками деревьев, преимущественно хвойных пород, любят порыжевшие, опавшие иголки и прочие, на наш взгляд, несъедобные вещи.

Теплые зверьки всегда занимали науку. Как в них образуется теплота? Почему она в них сохраняется? Отчего зверьки едят только иголки и ветки? И, естественно, как заставить зверька трудиться на благо человека в масштабе всей страны?

Зверьки всегда приносили много пользы там, где нужно было согревать людей в морозы: при землетрясениях, когда сотни людей оказывались бездомными, при авариях отопительной сети… Строились даже специальные вагоны, называемые теплушками: в условиях отсутствия топлива их можно было отапливать только при помощи теплых зверьков. Впрочем, существовали и разного рода глупые проекты по использованию энергии зверька в народном хозяйстве.

Один академик, сделавший себе имя на выведении гибрида репы с морковью, в начале 60-х годов настаивал на необходимости собирать теплых зверьков в больших количествах, кормить елками — их население в изобилии выбрасывает в первые дни нового года — и заставлять вырабатывать тепловую энергию, которая шла бы на отопление города, перерабатывалась в электроэнергию и так далее. Из проекта, естественно, ничего не вышло, поскольку оптимальное для теплых зверьков количество особей в группе не должно превышать восьми, в крайнем случае десяти. Если зверьков собирается больше, они сначала перегреваются, затем включаются защитные механизмы, предохраняющие их от теплового удара. Зверьки вообще перестают вырабатывать тепло и впадают в анабиоз. Это вроде спячки, только еще хуже: зверек делается холодный, почти не дышит, и все жизненные процессы в нем замедляются почти до полной остановки.

И когда наш академик обнаружил, что тридцать тысяч теплых зверьков, собранных им со всей страны в специально построенном здании опытной станции, вместо того чтобы со страшной силой вырабатывать тепловую энергию, впали в анабиоз и валяются полудохлые, он очень рассердился, погрузил зверьков в грузовики и ночью тайно вывез на свалку, а на опытной станции прогремел взрыв непонятного происхождения, уничтоживший якобы ценные результаты опыта. Теплые зверьки понемногу очухались на свалке и расползлись кто куда. К тому же и время было зимнее, холодное, надо было норки копать, таскать ветки, залегать на зимовку.

Так с тех пор зверьков больше и не пытались использовать в национальных масштабах. Потому что какой же смысл, если больше восьми их собрать нельзя, если помогает зверек всегда и безотказно, но только нескольким конкретным людям, которых может собственными силами согреть, вылечить и обеспечить горячим питанием? А на большие свершения он не способен.

Хотя, может быть, и большие свершения бы не понадобились, если бы каждый умел согреть и обеспечить горячим питанием хотя бы нескольких ближайших к нему людей.

Лежебока перекатная

Маленький дружок! Скорее проглатывай недоеденное, доделывай недоделанное, выкидывай мусорное и отдавай должное, потому что пришло время слушать про зверька. Сегодня мы познакомим тебя с лежебокой перекатной. Этот зверек называется так потому, что всегда лежит на боку; ходить ему лень, и он только перекатывается с боку на бок, когда дует ветер.

Слыхал ты когда-нибудь про растение «перекати-поле»? Оно вырастает, отрывается от корня, и ветер гоняет его по степи. Лежебока — это перекати-поле животного мира. Живет она тоже в степях, хотя встречается и в средней полосе, и даже в субтропиках.

Лежебока имеет форму шара. Новорожденные лежебоки обычно бывают размером с шарик для настольного тенниса, а взрослые особи иногда достигают величины футбольного мяча, хотя, как правило, они не больше средней дыньки-колхозницы. Несмотря на то что на вид лежебока кажется довольно упитанной, впечатление это обманчиво: зверек настолько легок, что его катит даже несильный ветер. Шарообразное тельце этого существа покрыто толстым слоем мягкой, пушистой шерсти.

Мех лежебоки не только согревает ее и маскирует от хищников, но и выполняет весьма любопытную функцию: когда лежебоку катит ветром, за шерстку цепляются семена трав. Затем, закатившись в укромное, безветренное место, зверек вычесывает мех коготками и поедает семена. Кроме того, налипший на шерстку слой мусора делает зверька практически невидимым.

Хищники обычно не трогают лежебоку, поскольку из-за малоподвижного образа жизни мясо зверька имеет отчетливый привкус тухлятины. Однако маскировка животному необходима, потому что оно просто не любит, чтобы его беспокоили.

Охота на лежебоку официально не запрещена, но практически невозможна. Зверек смотрит на охотника большими печальными глазами с выражением такой скорби и укоризны, что тот немедленно бросает оружие, заливается слезами и убегает прочь, терзаемый раскаянием и оплакивая свои грехи.

В архиве Льва Толстого есть сведения, косвенно указывающие на то, что известный духовный переворот в нем произошел после встречи с лежебокой перекатной, которую писатель увидел впервые в жизни и хотел застрелить ради пушистой шкурки. Вот как классик описывает произошедшее событие:

«Вчера в степи видел круглого зверька, большие глаза, выражение как у птицы подстреленной или у больного дитя. Я швырнул ружье, бросился бежать. Боже мой! Или надо признать, что все мы сумасшедшие и разумны только звери, или я сумасшедший и зверь. Девяносто девять сотых всего человечества делают то, что они полагают нужным и важным, то есть охотятся, устраивают суды, мучают себе подобных и поклоняются невежественным попам, у которых нос красный, а в степи живет круглый зверек, который лучше любого ученого понимает, что нами должно быть делаемо совсем не то, что делается всеми, а то единственное, ради которого все. Для чего тогда наука и все ухищрения, когда надо просто пойти в степь и поглядеть в глаза разумному зверю, который не мучит никого и не сопротивляется злу, а только смотрит жалобно! Не противься злу, и зло не тронет тебя. Буду, как зверек».

Существует рассказ о том, как однажды поэт Некрасов увидел, что жестокие крестьянские дети поймали пару лежебок и мучили их, невзирая на жалобный писк и скорбное выражение глаз. Дети хватали зверушек за хвост, раскручивали их над головой и хохотали. (Нужно добавить, что хвост не просто украшает лежебоку, а служит ей рулем, когда ее перекатывает ветром.) Поэт отобрал лежебок у жестоких детей, принес домой и велел кухарке вдоволь накормить их. Через несколько часов кухарка пришла к барину с просьбой либо рассчитать ее, либо унести зверей вон, потому как смотрят, ажно сердце надрывается. Николай Алексеевич взял лежебок к себе в кабинет, где они и прожили безбедно несколько лет. Для поэта же это время было исполнено мучительного чувства вины, от которого он никак не мог отделаться, хотя едва ли связывал его в полной мере с тихими ленивыми зверьками, которые попискивали под его рабочим столом.

В конце концов, не в силах более выносить укоризненного взора лежебок, поэт подарил более крупное животное Федору Михайловичу Достоевскому, оставив себе экземпляр поменьше. Влияние крупной лежебоки было настолько сильным, что великий писатель, и прежде отличавшийся обостренным чувством совести и сострадания, в какие-то моменты почти переставал испытывать все прочие чувства. Однако он не был бы велик, если бы позволил полностью подчинить свою душевную жизнь красноречивым взглядам лежебоки перекатной. Писатель долго наблюдал за повадками этого хитрого зверька и хорошо изучил его манеру виноватить окружающих в своих эгоистических интересах. Наблюдения над лежебокой очень пригодились Достоевскому в его работе над образом Фомы Опискина в бессмертном произведении «Село Степанчиково и его обитатели». Когда труд был завершен, писатель совершенно освободился от мучительного влияния лежебоки, и та снова заняла подобающее ей место пушистого домашнего любимца.

Интересно, что именно лежебока перекатная послужила прототипом известной недотыкомки, выдуманной Федором Сологубом. Как известно, Федор Сологуб был очень нехорош собою, и зверек, раскатившийся было к нему за угощением, не докатился — или, вернее сказать, недотыкнулся, напуганный строгостью и бледностью бывшего учителя, а затем знаменитого декадента. Обида Сологуба и вызвала к жизни образ мелкого беса, который, надо сказать, точнее отражает сущность лежебоки, чем дневник Толстого.

Содержание лежебоки перекатной в неволе вызывает сложности исключительно в моральном плане: если ее хозяин совестлив, чувствителен и склонен к рефлексии, но при этом не наделен гениальной проницательностью Федора Михайловича Достоевского, лежебока легко заставляет его мучиться постоянным чувством вины сначала перед нею, а затем и перед всем миром. Лучший способ отучить зверька от этого — не замечать его укоров и относиться к нему с прежней ровной дружелюбностью…

И ни в коем случае не закармливать его. В природных условиях лежебоки едят только то, что само падает им в рот либо зацепляется за шерстку, а потому могут очень долго обходиться без еды. Все их жизненные процессы замедляются — примерно как у черепахи в спячке. Однако спячка у лежебок не является сезонно обусловленной. Скорее она обусловлена складом характера этого оригинального зверька.

В неволе лежебока быстро приучается извлекать выгоду из своего положения и вымогать у хозяина еду бессловесными упреками и жалобным писком. Поэтому лежебок зачастую закармливают. Известно множество печальных случаев, когда лежебоки умирали от обжорства, вызванного слабовольностью сердобольных хозяев. Поэтому если ваша лежебока умилительно складывает лапки и смотрит на вас, как жертва на своего мучителя, это вовсе не означает, что ее надо немедленно кормить. Лучше взять ее на руки, почесать пузико или за ушком, или даже спеть песенку. Лежебоки отличаются хорошим слухом и при правильной дрессуре вскоре научатся аккомпанировать вашему пению печальным свистом.

Привычку лежебок к вымогательству давно заметили жители небольших поселений в лесостепной полосе России. Сначала в засушливые годы, а затем и вовсе без повода лежебоки стали выкатываться на окраины сел в поисках пищи и человеческого участия. Заслышав голоса играющих в лопухах и бурьяне детей, лежебоки с большим усилием вкатываются на пригорки и возвышенности, встают на свои (почти рудиментарные) задние лапки, складывают передние на груди и протяжным свистом стараются привлечь к себе внимание.

Если дети попадаются злые, то они швыряются в лежебок комьями земли, и зверьки, окинув безобразников горестным взглядом, укатываются прочь. Но если дети добрые, то они бегут домой за съестными припасами и возвращаются с полными корзинками снеди. Лежебоки быстро уплетают еду и красноречивыми взорами просят еще. Случалось, что добрые дети выносили зверькам все, что было в доме, а некоторые даже таскали сено у скотины и солому с крыш.

Особого внимания заслуживает размножение лежебок. Обычно самец первым заводит бесконечно печальный свист, мелодия которого отчасти напоминает песню «Подмосковные вечера» в аранжировке Рэя Коннифа, но безмерно опечаленного или разорившегося. Самочка отвечает. Если она не прочь поразмножаться, свистит в тон, а если ей лень или просто не нравится данный самец (хотя на вид все лежебоки почти одинаковы), насвистывает песенку, отдаленно сходную с «Романсом» Георгия Свиридова из музыки к повести «Метель».

Чтобы спариться, лежебоки выбирают уютную ямку, в которую, одновременно свистя для синхронности, и скатываются. Это дает необходимую для сближения силу удара. Слипаются зверьки надолго — раскатиться им мешает лень. За время слипки, как называется случка у лежебок перекатных, они успевают друг другу так опротиветь, что через несколько суток раскатываются из ямки без особенного усилия и впредь стараются не встречаться. В зависимости от интенсивности питания самка носит детенышей от месяца до трех и разрешается целым выводком мокрых, розовых лежебок, которые еще не опушились, но вечным степным инстинктом понимают, откуда ветер дует, и всегда катятся именно в ту сторону, где пахнет едой или крестьянами.

Маленький друг! Ты спросишь, какая польза от лежебоки перекатной? Немалая! Дети играют ею в футбол, не причиняя зверьку почти никакой боли, ибо легкий зверек взлетает даже от самого слабого удара. Взрослые используют пушистое животное для стирания пыли, в степных хатах лежебокой моют пол или белят стены, а молодые особи хороши как пуховки, если кто хочет попудриться.

Лежебоки очень неприхотливы и едят практически все. Если пища им не нравится, они не отказываются от нее, но съедают, давясь и глядя на хозяина глазами, полными слез. Это, как правило, мешает поселянам использовать лежебоку как помойное ведро, хотя очистки и огрызки прекрасно перевариваются и не наносят зверькам никакого вреда.

Но главное — лежебока играет огромную роль в пробуждении гражданского самосознания. Нельзя не почувствовать укола совести, глядя в огромные печальные глазки беззащитного мехового зверька.

Известны случаи, когда закоренелый преступник раскаивался, увидев лежебоку или услышав ее свист. Кстати, на праздновании 850-летия Москвы сводный хор дрессированных лежебок под управлением Фридриха Эрмлера просвистел «Гимн великому городу», и горожане прослезились.

Дорогие владельцы лежебок перекатных! От нас зависит судьба России. Кто, если не лежебока, пробудит совесть в наших правителях, глядя в глаза кремлевским бонзам от имени всего нашего бедного, трудолюбивого народа? Мы должны вырастить несколько десятков элитных лежебок, приученных отказываться от пищи, что обычно очень трудно дается зверькам, и закатить их в Кремль с целью пробудить у президента и правительства сочувствие к обездоленным. Судьба Родины — в наших руках. А точнее — в рудиментарных серых лапках лежебоки перекатной.

Сонная лень

Здравствуй, маленький дружок! Сегодня, если ты вынешь изо рта жвачку, сядешь ровненько и выключишь наконец телевизор, ты сможешь узнать много интересного про сонную лень.

Сонная лень — это мохнатое серое существо, размером и внешним видом более всего напоминающее подушку с небольшими лапками, хвостиком и заспанными глазками. Характеру нее спокойный, миролюбивый и ленивый. Больше всего на свете сонная лень любит спать. В естественной среде обитания зверька легче всего найти либо на полянке, где семьи сонных леней нежатся на солнцепеке, либо в уютной сухой норке под корягой. Питается этот зверек чем попало, а может и вовсе ничем не питаться, потому что находится в постоянной Спячке.

Особенностью сонной лени является то, что она не любит спать в одиночку. Если семья сонных леней слишком разрослась и уже не умещается в норке, двум-трем молодым особям приходится покинуть семью. Заспанные и несчастные, они бродят по лесу, полю или городу, пока не почувствуют, что вблизи находится живое существо.

В шкурке сонной лени имеются уникальные рецепторы, воспринимающие тепловое излучение на огромных расстояниях. Поэтому, оказавшись в одиночестве, сонная лень устремляется туда, откуда исходит живое тепло. Ковыляя и переваливаясь на коротких лапках, зевая во весь рот, зверек идет туда, где может согреться, уютно свернуться и заснуть. Эту особенность зверьков пытались использовать для поиска людей, заблудившихся в лесу, для отлова диверсантов и скрывающихся преступников, однако эксперименты редко завершались успехом: лень может три-четыре дня тащиться через лес, чтобы в конце концов заснуть, уткнувшись носом в бок барсука или в пузо ежика, вместо того чтобы вывести поисковую группу к искомому объекту. Если же группа подходит к зверьку неосторожно близко, сонная лень больше не хочет никуда идти, а наваливается на ближайшего к ней человека, и оба они немедленно засыпают.

Эту способность сонной лени издавна использовали на Руси: специальные отряды, напившись бодрящего взвару (чтоб не заснуть), отправлялись в лес, где отлавливали целые семьи животных, складывали в мешки, приносили домой и держали на печи. В случае нашествия врагов зверьков выносили им навстречу и швыряли в самую гущу вражеского войска, отчего оно валилось с ног, сраженное мертвым сном. Со стороны казалось, что обороняющиеся кидаются меховыми шапками, отчего об ожидаемой легкой победе и стали говорить: «Шапками закидаем». За заслуги в деле освобождения Родины от иноземных захватчиков народ стал уважительно именовать зверька «лень-матушка». О ней сложены десятки пословиц и поговорок, причем самая популярная из них справедливо гласит: «Лень поперед нас на свет родилась».

Лень действительно известна людям уже много веков. Еще Плиний писал в своем письме Тациту: «Лень меня одолела». Освободиться от наседающего на вас зверька чрезвычайно трудно. История знает случаи, когда целые города и государства становились жертвами сонной лени. В них прекращалась торговля, умирали ремесла, затихала жизнь, а из всех окон доносились лишь храп горожан и сладкое посапывание довольных зверьков. Люди умирали во сне от истощения, а сонная лень, проснувшись от холода и одиночества, обиженно уходила искать себе другой источник тепла.

Единственный эффективный способ справиться с сонной ленью — это окатить себя и ее холодной водой. Тогда она недовольно отползает. Хорошо также переложить ее под батарею или на солнечный подоконник, чтобы она не нападала на людей.

Жан-Жак Руссо писал своей кормилице: «Сегодня весь день боролся с ленью». Известно, что в кабинете писателя стояло чучело сонной лени в знак победы человека над нею, хотя изготовление чучела из этого милого и (при некоторой осторожности в обращении) безобидного зверька вряд ли согласуется с представлением о знаменитой сентиментальности Руссо.

С наступлением зимы сонным леням все сложнее и сложнее находить для себя теплые и уютные места, поэтому зверьки собираются в стайки и нападают на проходящих мимо крупных и мелких животных. Сонная лень не пьет кровь и не вытягивает сил, она просто находит тепло, уютно сворачивается и тут же засыпает вместе со своей жертвой. Бывает, что пять-шесть леней заваливают медведя и спят вместе с ним в берлоге. Если такого медведя поднимают охотники, он вылезает из берлоги, ничего не соображая, и сонно таращится на людей. Но не успевают они пустить в ход ружья или рогатины, как сонные лени, лишившись источника тепла, тотчас наваливаются на новые тепловые объекты, и люди засыпают прямо на снегу рядом с храпящим медведем. Исход охоты зависит в этом случае от того, кто первым проснется и проснется ли вообще до весны. Бывало, что охотники насмерть замерзали во сне, а сонные лени снова переходили к теплому медведю.

Общаться с ленью может далеко не каждый: мало кто способен противостоять искушению свернуться калачиком и уснуть в обнимку с пушистым зверем, похожим на подушку. Например, Леонид Андреев сразу после того, как закончил работу над пьесой «Мысль», задумал новую пьесу «Лень» и для этой цели поселил у себя дома небольшой выводок сонных леней, но не справился с их влиянием, отчего начатая пьеса так и осталась незаконченной.

Некоторые ученые считают, что причина такого сильного воздействия сонной лени на организм человека и животного заключается в том, что зверек испускает мощные сонные волны сродни гипнотическому излучению. Независимо от того, действительно ли зверькам присуще такое излучение или нет, специалисты категорически не рекомендуют перевозку сонной лени в легковых и грузовых автомобилях, особенно в непосредственной близости к водительскому месту. В самый неподходящий момент зверек может навалиться на водителя и заснуть вместе с ним, что вносит свой печальный вклад в хронику дорожно-транспортных происшествий.

Сонную лень лучше не держать у себя дома работникам умственного труда, а также людям всех профессий, которые требуют сосредоточенности и концентрации внимания. Если сонная лень все же завелась у вас дома, отведите ей самое теплое и солнечное место в квартире, сделайте ей там уютный домик, положите мягких тряпочек и кусочки искусственного меха. Вынимайте ее только в вечернее время и только тогда, когда у вас не осталось больше дел.

В силу ярко выраженного снотворного действия зверька его стоит заводить у себя людям с нарушениями сна, скажем, страдающим хронической бессонницей, поскольку наличие сонной лени дома гарантирует здоровый, продолжительный и, что самое главное, немедикаментозный сон.

По непроверенным сведениям, сонную лень успешно использовали в своей практике врачи кремлевской больницы, а несколько экземпляров лени были подарены лидерам братских стран. Считается, что сонная лень помогла избавиться от бессонницы Эрику Хонеккеру. К несчастью, через год после начала лечения зверек сбежал во время заграничной поездки немецкого руководителя, и расстройство возобновилось. Близкие к ЦК КПСС источники сообщали, что сонных леней раздавали депутатам партийных съездов под видом меховых шапок — это обеспечивало сосредоточенную тишину во время бесконечно долгих выступлений. Однако совместное воздействие нескольких сот сонных леней, собранных вместе, было настолько велико, что и сам докладчик едва не засыпал, а оттого говорил все медленней и медленней, а доклады длились и по нескольку часов кряду.

Милый малыш! Детское время давно уже кончилось, а твоя сонная лень давно толкается тебе в бок серенькой мордочкой. Не гони ее прочь, а лучше обними и спи крепко-крепко. Спокойной ночи.

Стрелочник

Здравствуй, маленький дружок. Что это ты такой тухлый? Влетело? И ведь явно думаешь, что тебя наказали несправедливо, обидели, замучили, и вообще тебе хуже всех. Но мы тебя обрадуем: ты виноват только сегодня, и не во всем, а в одном конкретном позорном деянии, о котором мы, так уж и быть, ничего здесь не напишем. А расскажем мы тебе про зверька, который виноват всегда и во всем.

Называется он стрелочник. Это небольшой рыжий зверек, очень похожий на лисицу. Назвали его так потому, что когда стрелочник чует опасность, он приседает на лапах, припадает к земле и вытягивается стрелой, а его роскошный рыжий воротник, поднимаясь вокруг заостренной морды, придает голове вид конусообразного наконечника стрелы.

Впоследствии, когда слово «стрелочник» стало нарицательным (то есть таким, которое обозначает уже не зверька, а всегда виноватого), ему стали подбирать разные объяснения. Это называется «народная», или «ложная этимология». Например, можно придумать, что слово «шоколад» происходит не от ацтекского «чоколатль», а от слова «шок», потому что он так вкусен, что вызывает шок и настраивает на веселый лад. Занимаясь подобным этимологизированием, народ пришел к выводу, что стрелочник — это тот, кто переводит на железной дороге стрелку перед идущим поездом, а потому всегда виноват во всех крушениях. Или, что уж совсем несообразно, что стрелочник — это тот, на кого все переводят стрелки, то есть показывают пальцем: дескать, это он провинился.

И все уже забыли, что стрелочник — это просто такой зверек. Виноватить его начали не с бухты-барахты, а потому, что стрелочник нехорошо себя вел. Примерно так же, как лиса: кур воровал и все такое. Но если лиса украдет себе курицу и осторожно убежит, то стрелочник еще и напакостит. Скажем, на стене курятника изобразит пометом стрелу, вроде как знак Зорро. Или сожрет одну курицу, а еще пяток передушит. Или заберется ночью в дом, слопает всю сметану, перебьет горшки, а из черепков стрелу выложит: знай наших. Так что крестьяне стали стрелочника ненавидеть и на него охотиться. А крестьянские дети и жены — спирать на него любую пакость. Дети дома миску расколотят — валят на стрелочника. Жена тайком курицу на новый платок обменяет, стрелу в курятнике нарисует и говорит, что зверек виноват. И бегут озверелые крестьяне изводить проклятого зверя, потому что за одну-единственную неделю этот зверь ухитряется украсть два ведра сливок, разбить пятнадцать предметов посуды, намусорить в восьми хорошо прибранных избах, вымазать сажей лица четырех младших детей в одной семье и вымочить в реке пятеро старших из другой, съесть четырнадцать куриц, две утки и трех поросят, а также нарисовать уйму разнообразных стрел по всей деревне.

И чем больше происходило неурядиц и безобразий, тем больше виноват был зверек, и тем больше его отстреливали. Скажем, крушение поезда объясняли тем, что через рельсы перед самым паровозом перебежал толстый наглый стрелочник. А в русско-японской войне Россия терпела поражение за поражением, потому что масса особенно расплодившихся стрелочников изгрызала солдатские портянки, портила продовольствие, проникала на корабли, где подливала воды в порох и подсыпала толченый камень в смазочное масло.

Стрелочники съедали урожаи на полях. Стрелочники пожирали фураж, предназначенный для кавалерийских лошадей в Первую мировую войну. Стрелочники пробирались в митингующую толпу и выкрикивали провокационные лозунги, чтобы устроить как можно больше свалки и стрельбы, — видимо, с целью извести побольше народу: пусть стреляют друг в друга, а не ходят облавами на стрелочников.

А начало двадцатого века в России было особенно бурным и беспорядочным, и на стрелочника стали списывать не только битую посуду, краденые простыни и съеденных кур, но и саботаж, диверсии и хищения в особо крупных размерах. Так что где-то к тридцатым годам нашего века стрелочника практически полностью уничтожили, и осталось всего несколько особей.

Зверьки к тому времени перешли на грибы и ягоды, научились вести себя тише воды и ниже травы, перестали есть мясо и обходили любое человеческое жилье за версту, но это не помогало: их по-прежнему виноватили во всем подряд. Однако объяснить все безобразия в стране злым умыслом двух десятков чудом уцелевших зверьков было нельзя, так что люди, верные своей привычке искать виноватого, принялись находить замаскированных стрелочников среди своих друзей и знакомых. Все хорошо знают, чем это кончилось.

Если перебить слишком много стрелочников, дело всегда кончается тем, что их заменяют людьми. Есть даже целые народы-стрелочники, которым приписывают всевозможные злодеяния. Иногда им припоминают какие-нибудь события многотысячелетней давности, иногда сочиняют для них особый национальный характер, который бы объяснял уму непостижимые злодейства… Иногда вспоминают, что государство и в самом деле вело себя не особенно хорошо. И пусть даже сейчас оно перешло на грибы и ягоды, оно все равно виновато. Хотя переход на грибы и ягоды тоже может быть отвлекающим маневром коварного стрелочника, который изо всех сил хочет показать, что он хороший и миролюбивый.

Главное, чтобы было на кого свалить. Ты ведь не хочешь быть виноватым? Правильно. И никто не хочет. Так пусть виноватым будет стрелочник. Или страна-стрелочник. Или народ-стрелочник. Или начальник-стрелочник. Или целая партийная группировка стрелочников. Или один-единственный вице-премьер, чей окрас, повадки и поступки заставляют каждого человека, озабоченного поиском виновных, заподозрить в данном вице-премьере тайного стрелочника и потребовать лицензии на отлов и обезвреживание.

В начале шестидесятых годов Советское правительство всерьез озаботилось восстановлением поголовья вымирающих стрелочников, так как не хотело само неожиданно оказаться в их роли. Стрелочника срочно занесли в Красную книгу исчезающих видов, построили специальные заповедники и питомники, стали разводить. В результате к 1975 году поголовье восстановилось до уровня 1913 года, однако с началом перестройки стало снова сокращаться угрожающими темпами.

Мы уже заметили, что во времена беспорядков всегда ищут виновных и находят стрелочников, потому что стрелочника найти легче, чем виноватого. Потребность в стрелочниках оказалась слишком велика; кроме того, их стали тайком переправлять за рубеж, продавая там за валюту. А питомники и заповедники перестали финансировать, так что их персонал поувольнялся и подался в челноки, стрелочники частично вымерли от бескормицы, а частично разбежались, и поэтому численность стрелочников снова сократилась до критического уровня.

В настоящее время живой дееспособный стрелочник стал фигурой почти мифической: его невозможно отыскать, поймать и уж тем более свалить на него все грехи. Поэтому, если что-то случается, стрелочником оказывается самый ближний, самый рыжий, с самым хитрым блеском в глазах. Самый стоящий в сторонке или самый стоящий на виду. Самый чумазый или самый незапачканный. Но совсем не обязательно самый виноватый, потому что чаще всего виноватых нет.

Недавно одна московская газета сообщила, что в условиях сурового дефицита стрелочников жители некоторых таежных поселков вернулись к древнему обряду, в котором фигурирует козел отпущения: на козла символически возлагают все грехи, а потом убивают. Другие села поддержали этот славный почин, так что можно ожидать, что вскоре роль стрелочников станут повсеместно исполнять козлы. Козлов, кажется, пока отыскать легче.

Зверь хандрюк

Милый дружок! Сядь, если ты стоишь, и ляг, если ты сидишь. Остановись, если ты бегаешь, и приземлись, если прыгаешь. Отпусти кота: он тоже имеет право на отдых. Не кроши пряник в постель и вообще хватит безобразничать. Пора навострить ушки и слушать сказочку.

Лучше, если ты спрячешься под одеяло и будешь внимать оттуда, потому что сегодняшняя сказка будет страшной и неприятной. В ней рассказывается про страшного и неприятного зверька. Ты уже начал дрожать? Или ты хочешь сказать, что ты ужасно храбрый? Ну-ну. Посмотрим.

Вспомни, дружок, как тяжко бывает вставать по утрам, вылезать на холод из теплой постели, особенно если у мамы плохое настроение и она, чтобы разбудить, тянет тебя за ногу или поливает холодной мокрой водой. А после надо одеваться и выходить на улицу, где висит тяжелое осеннее небо, машины брызгаются черной водой, а под ногами разъезжаются жидкая грязь и прелые листья. Ветер сбивает с ног и забирается под капюшон, а мама напялила на тебя противную шапку и кусачий шарф. И в школе караулят большие мальчишки, а учительница не в духе и устраивает в классе террор, так что все прижимают ушки и стараются слиться цветом с партами или горшками на подоконнике. На научном языке это называется мимикрировать. В этот день все особенно плохо, и ты обязательно набьешь себе шишку, распорешь штаны на колене и потеряешь сменную обувь. А дома тебя непременно отругают за то, другое и третье, потому что сами набили себе шишек, порвали дорогие колготки и потеряли какую-нибудь документацию. И начальник был не в духе, а слиться цветом с фикусом в приемной не удалось.

Весь несчастный, несправедливо отруганный, оскорбленный и униженный, пойдешь ты уединенно плакать в свой сиротливый уголок. Но погоди реветь. Загляни под кровать. Пошарь там рукой. И ты обязательно найдешь в пыли, среди обломков игрушек, одиноких носков и огрызков булочек…

ЗВЕРЬКА-УБИЙЦУ!

Он называется хандрюк и всегда случается рядом в такие дни. На ощупь он напоминает осклизлый, заплесневелый носок, не видавший стирки много месяцев. По запаху тоже. Отличить от носка его можно только по глазам: они жадно горят в темноте. Хандрюк всегда живет там, где темно, сыро и нехорошо, и ученые до сих пор спорят: он ли создает вокруг себя неуют и тревогу, или же это неуют и тревога притягивают его к себе.

В природе хандрюки живут стаями. Они выбирают самые гнусные, заболоченные, грязные места и загаживают их еще больше, поскольку очень неаккуратны и совершенно не заботятся о том, чтобы не какать и не швырять объедки там, где сами же едят или спят.

Когда в места их обитания забредает случайный зверь, он неминуемо сбивается с дороги, пугается и отчаивается. На запах страха, тоски и отчаянья хандрюки стекаются так же быстро, как мухи на кусок подтухающего мяса. Они набрасываются на ошалевшее животное и парализуют его, впрыскивая ему в кровь своими хоботками особое вещество, вызывающее апатию и нежелание жить.

Жертва хандрюка теряет способность думать, понимать и что-либо делать. Она понуро бредет, не разбирая дороги, пока где-нибудь не свалится. Она будет там лежать и размышлять, что жизнь напрасна и отвратительна, все бессмысленно, жить незачем, сил нет и все плохо. А хандрюки тем временем будут пить ее кровь, а если очень голодны, то и объедят до белых косточек. Поэтому там, где есть хандрюки, никто не живет. Они истребляют все живое — от мух до человека — и превращают местность в мертвую зону, где гниют останки съеденных существ, блуждают болотные огни, ржавеет брошенная людьми техника и торчат черные палки, когда-то бывшие деревьями.

Опустошив и заболотив лес вокруг себя, оголодавшие хандрюки выбираются к жилью и нападают на людей. Особенно на тех, кто не хочет убирать в доме, обижается на весь белый свет, жалеет себя и плохо думает об окружающих.

Когда на деревню или поселок нападают хандрюки, жизнь в нем становится невыносима, тягостна и тошнотворно скучна, а потом и вовсе замирает. Более здоровые и жизнерадостные люди уезжают, а оставшиеся могут прожить еще много лет рядом с хандрюками, даже не замечая их. Дело в том, что взрослые хандрюки делаются умнее и прозорливее: они не сразу пожирают свою жертву, а консервируют в состоянии недовольства, тоски и плохого настроения (на научном языке это называется депрессия) и многие годы вытягивают из нее силы, кровь и энергию.

Человек в таком состоянии чувствует себя больным и усталым. Про таких людей принято говорить, что они хандрят. Хандрюк — это паразит. Не в том смысле, в котором этим словом пользуется бабушка, когда ругает нашкодившего кота, а в самом медицинском — как клоп или блоха. Паразитарное заболевание, вызываемое хандрюком, известно в нашей стране издавна, однако оно широко распространилось только тогда, когда огромная территория России была в основном освоена и заселена, то есть с XVIII–XIX века. Именно в это время хандрюки объели свои леса, заболотили обширную их часть, извели несколько сотен сел, что ошибочно приписывалось чуме или холере, и стали появляться в городах, где и нашли благодатную почву: свалки, грязь, скверное состояние дорог, домов и умов, уныние и безразличие, усталость и отсутствие интереса к жизни.

Первая серьезная эпидемия заболевания зафиксирована в первой трети XIX века в высшем свете Петербурга, где сырой климат, хмурая погода и болотистая местность в сочетании с городским бездельем аристократии создали уникальные условия для размножения паразита. «Английский сплин иль русская хандра», — назвал этот недуг Пушкин, сам страдавший от соседства отвратительного зверя.

Несомненной жертвой хандрюка был и Михаил Юрьевич Лермонтов, о чем явно свидетельствуют его знаменитые строки:

«И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…»

«Прибавь: хандрит и еле дышит, — и будет мой портрет готов», — писал о себе Николай Алексеевич Некрасов, который изгонял хандрюков охотой, игрой в карты и гимнастикой, но преуспевал далеко не всегда, что и предопределило его желчный характер.

Естественно, многие искали способ борьбы со зверьком-убийцей. В русских селах мужики пытались охотиться на него, но сами становились объектом охоты хитрого хандрюка. Иногда, впрочем, случалось, что озверевшие и обозленные жители, налопавшись мухоморов, истребляли все поголовье хандрюков, но и в этом случае результат не всегда был положительным: если у поселян хватало энергии и решимости осушить и распахать заболоченную местность, хандрюки на какое-то время исчезали; если же дело ограничивалось только мухоморами и истреблением, то злость и отчаянье привлекали новые стаи паразитов.

В народе считалось, что можно залить одолевающего хандрюка пивом, вином или каким-либо другим спиртным напитком. Существует поверье, что от этого зверь уменьшается и отстает. Устоявшиеся представления совершенно ложны: хандрюк не уменьшается, а только съеживается от вожделения: спиртное представляет для него отличную пищу, и он лишь жиреет и разрастается.

Тем не менее существует несколько способов избавиться от хандрюка, и лучше всего применять все сразу, в комплексе, как принято говорить между нами, знатоками.

Во-первых, хандрюк не выносит свежего воздуха, чистоты и солнечного света, так что надо проветривать помещение и периодически производить влажную уборку. Проще говоря, вытирать пыль и мыть пол, да-да, и не притворяйся, что ты не слышал. Кстати, что у тебя там под кроватью? Ого-го, какой жирный хандрюк! А сколько пыли!

Милые родители, а вы чего обрадовались? А у вас-то самих что на рабочем столе? А на балконе? А в подвале? А в шкафу? А в душе? Вы еще скажите, что вам не до того, устали, сил нет разгребать. Знаете, как хандрюк это любит! Ишь, встрепенулся, гадина!

Кроме того, хандрюк опасен тем, что наваливается на свою жертву и старается ее максимально обездвижить. Жертве хочется, во-первых, лежать, во-вторых, не шевелиться, и в-третьих, чтобы ее не трогали и оставили в покое. Оставленность в покое есть залог победы хандрюка. Избавиться от него помогает только двигательная активность, и желательно осмысленная. Если размахивать руками или страшно вращать глазами, это вряд ли поможет. Так что способ есть только один — мучительный, неприятный, но что же делать.

Надо делать зарядку! Чистить и мыть! Помогать ближним! Да, да! И светлые мысли, и прогулки на свежем воздухе, и как можно больше всем помогать, это самое главное! И ни в коем случае ни на кого не обижаться — это самое опасное. А уж если начал себя жалеть, это уже верная хана.

А теперь спокойной ночи, только сперва все-таки проверь под кроватью, в кладовке и во всех темных уголках.

Плюхва земноводная

Здравствуй, маленький дружок. Ты, наверное, навострил ушки и ждешь, когда тебе прочтут вечернюю сказочку. Сказочку тебе? А кто вчера два часа уроки делал? Сидел, гундел, мать думала, поседеет вся, пока ты задачку в два действия решишь! А кто вечером ныл, что спать не ляжет, а утром — что не встанет? А кто позавчера цапался с братом, а сегодня весь день скучал, что его дома нет? Ах, это не ты? А кто же это был? Может быть, это была плюхва земноводная?

Плюхва земноводная — животное вроде ондатры или выдры. Оно может жить как в воде, так и на суше. Именно поэтому плюхва и получила название земноводной. Однако в отличие от выдры, нутрии, ондатры и бобра, а также всех прочих веселых водяных зверьков с длинными усами и блестящей шерстью плюхва всегда имеет вид жалобный и больной.

Шерсть у нее тусклая и свалявшаяся, в ней часто запутаны репьи, комки глины, засохшие водоросли… Это помогает плюхве замаскироваться, чтобы никто на нее не напал. В народе, кстати, этого зверя называют «свинья болотная». Глаза у плюхвы всегда наполнены слезами, усы уныло обвисают, а нос имеет отчетливо красный цвет. В состоянии покоя плюхва молчит, но при всяком перемещении начинает громко пыхтеть, сопеть, всхлипывать и ворчать. От этого ее маскировка теряет всякий смысл, потому что вздохи и пыхтение неповоротливой плюхвы слышны издалека. Вот и старается она двигаться как можно меньше и подолгу остается в одном положении, даже если ей страшно неудобно и она уже отлежала лапу. Когда ей делается совсем невмоготу, плюхва шевелится с ужасными звуками, а при виде хищника охает, хлюпает носом и с тяжелым плюхом бросается в воду, если лежит у воды, или в трясину, если вылезла на болотную кочку.

Оказавшись в воде, плюхва фыркает, булькает, колотит лапами и пускает пузыри. Но вовсе не потому, что не умеет плавать. Прекрасно умеет, просто ей это не доставляет ни капельки удовольствия.

Впрочем, удовольствия она не получает ни от чего, потому что ее шкурка очень чувствительна, и всякая ямка, кочка или шишка доставляют плюхве массу страданий. Она остро ощущает колебания температуры, влажности воздуха и атмосферного давления, так что ученые даже пытались использовать ее в качестве климатического эталона, выяснив, при каких погодных условиях плюхва чувствует себя комфортно. К сожалению, эти опыты закончились полной неудачей, потому что в любых условиях плюхва чувствует себя отвратительно. В воде ей слишком мокро, так что размокают и шершавятся подушечки лап — примерно так, как твои ладони и подошвы, если ты просидишь в горячей ванне целый час. На суше у нее пересыхает шкурка, которую неудобно стягивает налипшая сверху грязь. В тени ей слишком холодно, а на солнце слишком жарко, и даже если температура воздуха и воды ее вполне устраивает, то и тогда, по ее мнению, можно было бы обойтись без этого пронизывающего ветра или, наоборот, подпустить хотя бы немножко свежего воздуха в эту чудовищную духоту. Опять же и сучок колючий под боком, и запах стоит какой-то странный… Словом, плюхве никогда не бывает хорошо. Стараясь найти какой-нибудь компромисс между жарой и холодом, сухостью и сыростью, плюхва земноводная обычно устраивается у самой водной кромки тихой речки или стоячего озера, но предпочитает болота, если к этому зверю вообще можно применить слово «предпочитать».

Когда ей становится слишком сыро, она выползает на сушу; когда делается слишком холодно, подвигается на солнцепек и наоборот. Все ее перемещения неизменно сопровождаются душераздирающими стенаниями, жалобами и проклятиями. Даже ты, наверно, уже знаешь, что если промочить ноги или распариться, а потом вылезти на прохладный ветерок, то непременно простудишься. Но никто не может объяснить этого плюхве! Напрасно вы станете ей говорить: плюхва, не сползай с солнцепека в ледяную воду! Плюхва, не лезь на сквозняк с мокрой шерстью!

— Да, а если мне жарко! — капризно скажет плюхва. — Сами бы тут посидели, я вообще уже больше не могу, здесь что-то упирается в шею, мухи лезут в нос, и вообще я не могу дышать, отстаньте от меня, уж наверное я получше вас знаю, что делаю.

С этими словами она грузно шлепается в воду, и мальки, которые резвятся на мелководье, в испуге удирают прочь. Впрочем, рыбы покрупнее — тоже. Больших хищников вроде акулы или крокодила в наших пресных водах не бывает, а те, что поменьше — скажем, щука, — предпочитают с плюхвой не связываться.

От сырости и сквозняков плюхва постоянно простужается, и нос ее имеет красный цвет именно по причине хронического насморка. Из-за насморка ей труднее дышать как на суше, так и в воде, а двигаться простуженной плюхве еще тяжелей, чем здоровой. Она сипит, хрипит, чихает и кашляет — что, как ни странно, иногда оказывается полезным. Звуки чиха, кашля и отхаркивания отпугивают некоторых крупных хищников: они боятся заразиться и избегают больной добычи.

Кстати, несмотря на постоянные мелкие недомогания, плюхвы редко болеют чем-нибудь серьезным, вроде воспаления легких. Дело в том, что у них необычайно сильный иммунитет, и со всякой болезнью организм зверька справляется за сутки-двое. Другое дело, что плюхва не успеет выздороветь, как снова простужается, потому что никак не может уяснить элементарных правил профилактики простудных заболеваний.

Некоторые зоологи высказывали остроумную догадку, что плюхва земноводная специально старается простудиться и не выносит состояния полного здоровья: во-первых, потому что на сопение здоровой плюхвы хищники сбегаются, как кухонные тараканы ночью на хлебную крошку, а во-вторых, потому что плюхва вообще не выносит никакого состояния. Всякое ей тяжело.

Она мучится то от голода, то от переполнения желудка. У нее нет излюбленной пищи, потому что любая пища ей отвратительна: та слишком жесткая, эта слишком мягкая, та слишком грубая, а от этой пучит живот. В принципе, плюхва может есть все: от цветов, листьев и корней до мух и комаров, включая плоды, семена, рыбью икру, мед, кору и ветки. Однако всякая еда — или привычка набивать желудок чем попало — вызывает у плюхвы желудочные колики, боли в печени, изжогу, тошноту, поносы и запоры. Возможно, этим объясняется то, что животное довольно плохо пахнет.

Лучший способ сделать пакость своему недругу — подарить ему плюхву земноводную. Учитывая народное название зверька, можно предположить, что именно ему русский язык обязан выражением «подложить свинью». Если вы подложите ближнему болотную свинью, можете считать его жизнь основательно испорченной. Зверушка будет днями напролет стонать и плакать, охать и ворочаться, беспокойно переползать с места на место, икать и фыркать, не говоря уже о возможном поносе, о насморке, о лапах, которые она ухитряется занозить или поранить обо что угодно… О хвосте, который непременно прищемляют дверью или отдавливают… потому что единственное мало-мальски комфортное место, которое бедный зверек нашел для себя после изнурительных поисков, находится как раз на проходе, у всех под ногами. Плюхва то отказывается от пищи, то пожирает совершенно несъедобные вещи вроде шелковых шарфиков или цветных карандашей, а потом выразительно страдает желудком. В конце концов владельцы плюхвы обычно перенимают ее повадки и начинают изводить друг друга с той же интенсивностью, с какой их изводит невинная зверушка. Делают они это неосознанно: просто каждый по-своему страдает и пытается выразить свое страдание доступными ему способами.

Страшно смотреть на картину пробуждения в такой семье: припадая на затекшую ногу, ползет на кухню мать, громко ворчащая по поводу необходимости готовить завтрак… Борется с головной болью и неотвязным сном встревоженный будильником папа… Бабушка пьет корвалол и жалуется деду на погоду, скачки давления и участкового терапевта… Дед отвечает ей рассказом о развале страны, радикулите и происках мирового империализма… А в соседней комнате тягуче дерутся и вяло ноют дети, которым хуже всех, потому что у них не только все болит, но еще и в школу идти.

А посреди этого, где-нибудь на проходе, лежит плюхва и задает ритм громкими стонами по поводу сквозняков, холодного пола и сожранной коробки из-под стирального порошка.

Существует версия, что плюхва земноводная жила у лорда Байрона, чем и объяснялись его невыносимый характер, сложности в общении с людьми и постоянная охота к перемене мест. Историки предполагают, что одна плюхва жила и у Льва Давыдовича Троцкого, которому тоже все не нравилось. Это наложило отпечаток на его биографию и заставило выдумать теорию перманентной революции. Согласно этой теории, удел всех зверьков — постоянное недовольство. Ничем хорошим дело не кончилось — ни для зверьков, ни для революции, ни для Троцкого.

Завершая рассказ об этом своеобразном животном, следует добавить, что размножается плюхва очень неохотно и лишь по крайней необходимости. Плюхвы создают семью в зимнее время, когда зверьки вынуждены прибиваться друг к другу и хотя бы немножко двигаться, чтобы не замерзнуть насмерть. Они лежат в своей неуютной берложке и страшно страдают от присутствия супруга, который своими вздохами, кашлем и сипением — не говоря уже о манере чавкать во время еды или с громким хрюком чесать задней лапой за ухом — способен свести с ума кого угодно.

Маленькие плюхвы рождаются весной, обычно в апреле или мае. Это веселые, толстые, здоровые зверьки, которые неуклюже возятся возле материнского брюха, тогда как мать ворчит на них, охает, вздыхает… Уже через месяц юные плюхвы научаются скулить, бурчать и жаловаться, прислушиваться к болям, отыскивать источники дискомфорта и отгонять хищников приступами оглушительного кашля.

Существует теория, согласно которой плюхва хуже всего чувствует себя тогда, когда все источники дискомфорта устранены, и ей просто не с чего чувствовать себя плохо. Для более-менее нормального самочувствия ей необходимо испытывать дискомфорт, поскольку в условиях отсутствия раздражителей плюхва теряется от того, что их не находит, и рефлекторно начинает отыскивать раздражители в себе самой. В скором времени она испытывает шок, повергающий ее в состояние, близкое к коматозному. Вывести ее из комы можно только при помощи любого сильного раздражителя: выложить на лед, дать пинка, ущипнуть, влить в рот слабый раствор уксусной кислоты или дернуть за хвост. Тогда бедный зверек снова ощущает себя в привычной среде и возвращается к жизни.

Конь тыбыдымский

Добрый вечер, маленький дружок! Вот мы и снова с тобой. Слезай со шкафа, вынь пластмассовый шарик из-за щеки и приготовься слушать нашу сказку. Сегодня мы расскажем тебе про коня. Как это про коня, изумишься ты, я не хочу про коня, я все знаю про коня, я даже катался на вашем дурацком коне за пятьдесят рублей на улице Тверской в дни народных гуляний.

Ты ошибаешься, милый крошка. Ты ничего не знаешь про коня, кроме того, что он кушает овес и сено, роняет навоз на мостовую и катает детей по улице за пятьдесят рублей. Но сегодня узнаешь все, ибо мы об этом позаботимся.

На самом деле конь — животное сложное и загадочное. Конь бывает разный: например, деревянный, гимнастический и троянский. Но рассказ наш не о них. Коня деревянного ты и сам в детстве объезжал, гимнастический есть в каждом спортзале, про троянского пусть тебе расскажет мама, если сам ты ленишься прочесть у Гомера. А вот, скажем, слышал ли ты когда-нибудь о тыбыдымском коне? Его еще иногда называют тыгдымским. Существует две версии относительно происхождения этого названия. Согласно первой из них, конь именуется тыбыдымским, поскольку его копыта издают явственный и очень громкий звук: тыбыдым, тыбыдым, тыбыдым. Или, если его пришпорить, тыгдым, тыгдым, тыгдым, тыгдым.

Согласно второй версии, конь получил свое прозвище от тюркского племени тыбыдымов, некогда входившего в состав Золотой Орды. Тыбыдымы специально вывели коней особой породы, с огромными копытами, издающими особенно звонкий стук. С их помощью они нагоняли страху на осаждаемые города: скрытые облаком пыли, тыбыдымы неслись к городским стенам, издавая оглушительный многоногий тыбыдым и утробные вопли типа «йя-хууу!!!». Все это производило впечатление несметного войска и служило для психологического прессинга и деморализации обороняющихся. Деморализованные жители, оглушенные воплями и стуком копыт, забывали поливать тыбыдымов кипящей смолой, и вскоре по улицам города разносилось победное «тыбыдым, тыбыдым, тыбыдым».

Внешне тыбыдымский конь довольно непригляден: он невысок ростом, имеет крупную морду, тощий хвост и непропорционально большие копыта. Конь довольно глуп, оно и понятно, если учесть, что на протяжении долгих лет истории от него требовалось только громко топать. Он это хорошо знает, потому характер у него тихий, застенчивый, лишенный всякой агрессивности, что получило свое отражение в известном анекдоте. «Тук-тук! — Кто там? — Это я, тыбыдымский конь. — А ну пошел вон! — Тыбыдым, тыбыдым, тыбыдым…»

Другой вид коня, конь в пальто, напротив, отличается редкостной развязностью и на вопрос «кто?» нагло отвечает: «Конь в пальто, давай открывай». Некоторые ученые, кстати, считают, что конь в пальто — это одичавшая разновидность тыбыдымского коня. По их мнению, несколько таких коней были украдены цыганами и служили им довольно долго, так как на базаре никто их брать не хотел: конь умел только топать, а пахать и ходить в упряжке не желал. Ничему полезному, кроме наглости, изворотливости и дурных привычек, конокрады обучить коней не смогли, однако активно использовали их в своих профессиональных занятиях. Несколько обнаглевших животных окружали намеченную лошадку и путем уговоров и лжи, иногда запугивания и шантажа заставляли ее уйти от хозяина и присоединиться к табору.

Вскоре кони-конокрады сколотили порядочную шайку, ушли из табора и продолжали свой преступный промысел. Особым шиком среди них стало считаться ношение верхней одежды, так что каждый из членов шайки, чтобы доказать свою профпригодность, должен был украсть пальто. Слова «конь в пальто» означают для них нечто вроде «вор в законе» и произносятся гордо, с чувством собственного достоинства. Так что, малыш, если ты сидишь один дома, в дверь звонят и на вопрос «кто?» отвечают «конь в пальто», — сам понимаешь, лучше не открывать.

Существуют гипотезы, согласно которым специально обученный топать и наводить страх тыбыдымский конь и есть тот легендарный «конь блед», который появляется во время войны и бедствий. Впрочем, одна из научных школ утверждает, что единственным потомком грозного бледного коня в наши дни является малоизвестный гортопский конь, который был широко распространен в годы Второй мировой войны. Согласно историческим данным, в каждом из городов нашей Родины существовала организация «Гортоп», или «Городское топливо», отвечавшая за снабжение населения топливом в зимнее время. Для развоза дров и угля по домам Гортопу выделялись кони, которые по тем или иным причинам не могли быть мобилизованы на фронт. Причинами, как правило, были старость, истощение, физические и психические заболевания, близорукость и плоскостопие. Словом, гортопские кони-белобилетники имели чрезвычайно бледный вид, что и дает повод некоторым историкам возводить их родословную к страшному апокалиптическому коню. Но, несмотря на то что слова «гортопский конь» стали символом бессилия, изнеможения и бледной немочи, это славное выносливое и трудолюбивое животное сделало людям немало добра, подавая пример бескорыстного и самоотверженного служения интересам общества.

И в то же время вечным дурным примером будет служить конь позорный, покрывший себя несмываемым срамом. Скорей всего, конь позорный — и есть тот самый конь в пальто, но с точки зрения мерзнущего, тяжело работающего и недоедающего гортопского коня.

Все эти исторические факты нашли отражение в народных поговорках. Ты и сам можешь вспомнить многие из них: «ест, как конь», «топает, как конь», «что я тебе — конь, что ли?». Нет сомнения, что в первой из них имеется в виду разъевшийся конь в пальто, во второй — громозвучный тыбыдымский конь, тогда как в третьей — скромный труженик гортопский конь.

В фольклоре упоминаются и еще несколько мифических персонажей, самым интересным из которых, видимо, является конь-огонь, также животное несколько апокалиптического свойства, с горящей гривой и горящим хвостом, разносящее бедствия и пожары. Впоследствии так стали называть любого горячего, статного и нетерпеливого коня.

Другим небезынтересным фольклорным персонажем является странствующий конь с копытом, причем появляется он, как правило, в сопровождении рака с клешней.

Эта странная пара уже несколько веков бродит по стране, словно чего-то ищет. Конь с копытом стар, красив и мудр, он с удовольствием помогает людям в их сельскохозяйственных заботах, за что люди всегда угощают его свежим сеном и разрешают переночевать в личной или колхозной конюшне.

Любопытно, что за какое бы дело ни взялся конь с копытом, туда непременно влезет рак с клешней, стараясь все испортить. Старожилы говорят, что рак пытается таким образом отвлечь коня от земледельческих забот и заставить его продолжить путь. Считается, что давным-давно конь наступил копытом на рака и отдавил ему клешню. Тогда рак уцелевшей клешней вцепился ему в гриву и велел отвезти к местам зимовки.

С тех самых пор конь с копытом в сопровождении рака странствует по земле, не отказываясь даже от самой тяжелой работы, и вместо награды просит показать ему, где раки зимуют. Удивленные такой просьбой поселяне не дают ответа, только кормят и поят усталое животное, после чего он продолжает свой бесконечный путь, подгоняемый сердитым раком.

Добрый конь с копытом всегда помогает крестьянам и охотно посещает их поля. По преданию, стоит ему поваляться в поле — и оно само собою обретает вспаханный и ухоженный вид. Поэтому о не начатой или плохо сделанной работе крестьяне, скептически поджимая губы, говорят: «Конь не валялся!».

Значительный интерес также представляет конь педальный, появившийся в городском фольклоре несколько десятилетий назад. По мнению скептиков, под конем педальным имеется в виду обыкновенный двухколесный велосипед, названный так исключительно в юмористических целях. Однако мало кто знает, что еще двадцать лет назад в закрытом НИИ биотехнологий было выведено несколько экземпляров педального коня, пока главным образом для верховой езды.

Его основное отличие от заурядной лошади заключается в том, что он не нуждается в дрессуре. На нем можно ездить без узды и упряжки, его совершенно не обязательно пришпоривать. Дело в том, что в боках у такого коня скрыты четыре так называемые педали управления: две из них аналогичным автомобильным «газ» и «тормоз», еще две педали — поворот направо и налево. На деле педали не имеют ничего общего с велосипедными или автомобильными педалями, это просто особо чувствительные места на боках животного, на которые седок легко нажимает пятками, не причиняя животному боли и без усилий добиваясь желаемого эффекта.

Появление педального коня вызвало легкую панику в мире конного спорта, а также на ипподромовских тотализаторах. В середине восьмидесятых годов в западном мире широко обсуждалось, допускать ли советскую команду до соревнований. К счастью, тогда нашей команде удалось доказать, что их кони — не педальные, и привезти домой золотые трофеи. Сейчас мы можем раскрыть секрет: педальность коня не проявляется даже при самом тщательном ветеринарном осмотре, необнаружима при анализе крови и может быть установлена только опытным путем.

Один из советских коней, Коппер Второй, принесший команде три золотых медали, и был той самой опытной моделью КП-2, то есть конь педальный-два. Его дальнейшие неудачи связаны с тем, что авторы модели не смогли должным образом наладить регулятор высоты и длины прыжка, вследствие чего КП-2 имел серьезные трудности при взятии препятствий. Как нам стало известно, коллектив института, несмотря на жесточайшие финансовые трудности, продолжает работу над созданием универсального педального коня, КПУ-1.

Дело осложняется тем, что грязный мир тотализатора вмешивается в уникальные научные разработки. Пропажи документации, вербовка и перевербовка работников и даже кражи опытных образцов стали печальными буднями НИИ биотехнологии.

Кислотник стильный

Здравствуй, маленький дружок! Хай, модная молодежь! Сегодня мы расскажем тебе про модного зверька. Про культового персонажа пафосной тусовки. Иными словами, познакомим тебя со зверьком, который до недавнего времени был совершенно неизвестен науке и до сих пор остается малоизученным. Он называется кислотник стильный, а название получил, во-первых, за то, что впервые был замечен в экологически неблагополучных местностях после кислотных дождей, а во-вторых, за свой внешний вид. Это существо ростом с зайца имеет пронзительный голос, длинные тонкие лапы (ученые до сих пор спорят, лапы это или ноги) и редкую клочковатую шерсть густо-синего цвета в оранжевую полоску.

Правда, иногда попадаются малиновые экземпляры в зеленые пятнышки, желтые в фиолетовых разводах, ярко-алые с проседью или черные в голубенький цветочек.

Лапы кислотника заканчиваются непропорционально крупными желто-зелеными копытами, которые позволяют зверьку легко передвигаться в его среде обитания — то есть по свалкам, заброшенным стройкам, заводским пустырям, развалинам снесенных домов и любой другой местности, где природа максимально загрязнена и отравлена продуктами цивилизации. Чем больше мусора, ядовитых веществ и промышленных отходов содержится на территории, тем более она пригодна для жизни кислотника стильного. По-заячьи крупные уши зверька обычно небрежно закинуты за плечи, а изо рта торчат крупные острые зубы, которые позволяют кислотнику разгрызать любую неорганику: пластмассу, алюминиевые банки, стекло, металлическую арматуру, свинцовые решетки от автомобильных аккумуляторов, автомобильные же сношенные покрышки и дырявые камеры. Кстати, найти на свалке ржавую машину — большая удача для стильного кислотника: завидев ее, он испускает истошный вопль: «Уу! Аабаалденный прикол!» — и немедленно ее занимает. С этой целью он подбирает здесь же, в мусорных отвалах, какой-либо дорожный знак или табличку и вешает ее на машину. Это означает, что гнездо занято. Ученые, проводившие специальные исследования, отмечают, что смысловое содержание знака не имеет никакого значения. Так, один кислотник украсил свое гнездо знаком выезда из населенного пункта Выгоничи, другой — табличкой «Вход в зал после третьего звонка запрещен». В гнездах также находили надписи «Выход в город к улице Маршала Алабяна», «Осторожно, дети!», «В связи с ремонтом эскалатора вход на станцию ограничен», «Их разыскивает милиция», «Стоянка только для а/м посольства» и так далее.

Закрепив за собой право на автомобиль, кислотник переносит туда из прежнего укрытия личные вещи: коробку с красящими веществами (от засохшей гуаши до выброшенной косметики, банок серебрянки и автоэмали — всем этим он пользуется, чтобы украшать себя); любые светящиеся в темноте предметы: гнилушки, компасы и будильники с фосфоресцирующими стрелками, обломки китайских пластмассовых игрушек с эффектом свечения; запасы еды: моток проволоки, коробку просроченных таблеток, разбитый градусник, мятую пластиковую бутылку с антифризом или машинным маслом. И, конечно, личные игрушки: иголки, булавки, фольгу, полиэтиленовую пленку, ножницы и шильца…

Дело в том, что когда кислотник обустраивается на новом месте, он посвящает все свободное время украшению самого себя. С этой целью он нанизывает на хвост, лапы и уши любые предметы, которые сочтет декоративно ценными (ученые отмечают среди них резиновые эспандеры, крупнокалиберные гайки, корпуса от круглых механических часов, аудио- и видеопленку, свитую в гирлянды). Кроме того, зверек проделывает у себя в шкуре множество отверстий, куда вставляет гвоздики, булавки, проволоку, украшения из фольги, пластмассы и полиэтилена, расписывает себя красками, среди которых явное предпочтение отдает блестящим или светящимся, и обвешивается гнилушками или фосфоресцирующими обломками.

Кислотнику никто не мешает заниматься своими делами днем, потому что местность, в которой он обитает, как правило, бывает совершенно нежилой. Однако зверек считает, что дневной образ жизни скучен и примитивен, а потому днем он спит, а ночью бродит по свалке и проявляет разнообразную активность.

Например, он ведет светскую жизнь. Он вообще любит слова «светский», «блестящий», «гламурный»… Поскольку глаза его все же не приспособлены к жизни в темноте, заветной мечтой всякого кислотника остается прибор ночного видения. Гордо расхаживают по свалке самые стильные, самые горячие, самые крутые зверьки с громоздкими приборами на головах.

Именно из-за неприспособленности зрения кислотника к темноте в колониях зверьков возникают разнообразные моды. Например, однажды зверьки обнаружили, что съеденные в определенном порядке батарейки вызывают слабое свечение шерсти, и в течение нескольких сезонов две или три колонии питались исключительно батарейками.

В конечном итоге часть населения колоний вымерла, а выжившие зверьки подхватили другую моду. Поедание гнилушек уничтожило еще одну колонию: оказалось, желудки кислотников не приспособлены к переработке органической пищи.

Какое-то время было модно обвешиваться светлячками, а теперь считается, что сама ночная жизнь слишком банальна, поэтому она выходит из моды, уступая место сумеречной, или полусветской, жизни, — возможно, мода на сумерки и вечернее время как-то связана с основополагающим для кислотников термином «вечеринка», который обозначает все, что имеет отношение к социальной жизни этих в высшей степени общественных животных.

Группа ученых, исследуя зону экологического бедствия близ города Краснозаводска, обнаружила в заброшенных шахтах и пустующих складских помещениях на окраине излюбленные места сбора сотен зверьков. Кстати, одно из этих помещений было снабжено табличкой «Twilight zone», или «сумеречная зона». Каждый вечер после заката солнца туда стекались до неузнаваемости изукрашенные зверьки и под ритмический грохот своих украшений предавались прыжкам и раскачиванию. К утру часть зверьков обессиленно расползалась по своим укрытиям, а часть оставалась лежать на полу, остывая.

Такое поведение животных сильно озадачило специалистов-зоологов, которые пытались проводить аналогии с такими явлениями животного мира, как бег испуганного стада буйволов, массовый выброс китов на берег, ритуальные танцы пчел или многотысячные самоубийства леммингов. Впрочем, объяснения феномену не найдено до сих пор. Такие сборища зверьков называются вечеринками или тусовками (в подражание звуку тус-тус-тус, который получается при трении обвешанных украшениями зверьков друг об друга в тесном помещении). Некоторые специалисты пытались объяснять массовые сборища зверьков сезонным проявлением инстинкта размножения. Их мнение было быстро опровергнуто: инстинкт размножения этим зверькам не присущ вообще.

Иногда они создают двойные, тройные или даже групповые союзы, которые, однако, могут состоять из одних самцов или самок, а могут быть смешанными. Целью этих союзов никогда не бывает размножение; как правило, они быстро распадаются после того, как зверьки некоторое время потусуются вместе.

Откуда же тогда берутся кислотники стильные? Ответа на этот вопрос наука пока не знает. Существует несколько версий. Согласно одной из них, кислотники получаются из разных зверей, попавших в зону экологической катастрофы: зайцев, лис, волков, барсуков… Они так страшно мутируют, что меняют не только окраску и внешний вид, но и всю биохимию организма.

Высказывались даже смелые догадки, что некоторые кислотники когда-то принадлежали к виду гомо сапиенс.

Другие ученые (как правило, те, которые поддерживают теорию самозарождения жизни на Земле) считают, что кислотник зарождается в ядовитых отходах примерно так же, как русский секретный мышонок зарождается в мусоре. Кислотник — их излюбленный аргумент в спорах о происхождении жизни на Земле.

Дополнение

Есть еще много разных удивительных зверей, о каждом из которых можно написать большую отдельную сказку. Но тогда придется делать совсем другую книжку: энциклопедию зверьков. А мы уже написали эту. Поэтому о зверьках, о которых мы узнали недавно, мы напишем понемножку.

Скакуша

Скакуша — это очень дикий зверек с длинными задними лапами, как у кенгуру. Скакуша обладает веселым нравом и любит скакать. Она скачет и хохочет даже тогда, когда надо осторожно ходить на цыпочках и говорить шепотом. Например, когда скакушин папа спит и хочет, чтоб его не трогали. Ха-ха! — кричит скакуша, катаясь на двери туда-сюда, пока не падает вместе с дверью. Или когда скакушина мама, проводив гостей, моет посуду и ставит перевернутые тонкие фужеры, красивые стаканы и хрустальные рюмочки на расстеленное по столу полотенце. Хо-хо! — раздается победный вопль скакуши, а дальше только грохот и печальный звон.

Любимые занятия скакуши — стоять на голове, дрыгать задними лапами, махать передними, раскачиваться на хвосте, прыгать на пузе подобно скакопузику и ходить на ушах. Уши у скакуши для ходьбы приспособлены мало, поэтому она падает и рушит все вокруг себя. Скакуши милы и дружелюбны, но с ними надо всегда быть начеку. Они опасны.

Достаточно одного скакушиного прыжка, чтобы подбить вам глаз, разлить по кухне три литра меду или свалить шкаф со всем содержимым. Потом они раскаиваются, плачут, но как только погладишь скакушу по головке, чтобы утешить, она подпрыгнет от радости и так залепит вам задней лапой в челюсть, что может даже и сломать.

Скакопузик

Это кругленький зверек, похожий на мячик. Он скачет на пузике. Скакание помогает ему перетирать и переваривать пищу, находящуюся внутри пузика. Открыл его Андрей Лазарчук, прежде красноярский, а ныне петербургский писатель, специализирующийся на описании того, чего не бывает. Он нашел скакопузика в состоянии вынужденной неподвижности: когда в пузике у зверька пусто, ему не на чем скакать. Лазарчук накормил несчастного, и благодарный зверек тут же ускакал с радостным писком и характерным пришлепом. Дети в сибирских деревнях и селах любят «чеканить» скакопузиков, как мячи. Покупать мячи дорого, а содержание скакопузика, готового есть любые отходы вплоть до картофельных очистков, обходится значительно дешевле. Зверек ужасно глуп, но привязчив. На Западе скакопузики используются как мусорные корзины. Практикуется их роспись.

Крикуша

Зверька крикушу трудно найти в зоопарке. Просто потому, что зоопарковые служащие не выдерживают и увольняются. В тех редких зоопарках, где она есть, ее держат за толстым звуконепроницаемым стеклом. Посмотри на нее повнимательней. Это упитанное плотненькое существо с широко разинутым ртом. Изо рта несутся ужасные крики, и хорошо еще, что из-за стекла их не слышно. Когда крикуша не занята сном или едой, она энергично вопит. Злая крикуша катается по земле, колотит в нее лапами, мечет молнии из глаз и исходит страшным криком. Довольная крикуша носится по клетке взад-вперед с довольными воплями — вот такими: аааааааАААААА-А-А-А!

Когда эти шумные зверьки засыпают, они похожи на маленьких плюшевых ангелов. Они лежат, обняв свои игрушки, разложив по румяным щечкам длинные черные ресницы, и тихо дышат кнопочными носиками. Только в это время служители зоопарка и могут прибрать в клетке, выбросить остатки еды и поставить свежую еду в мисочке. Но стоит нечаянно скрипнуть дверью или поскользнуться на банановой шкурке, как крикуша немедленно подскакивает и орет: ааааааааАААААА-А-А-А!!!

Подлиза

Существо подлиза — длинное, узкое, юркое, покрытое короткой шерстью. У подлизы кривые лапы, длинный хвост, которым она любит вилять, и широкий липкий язык, достигающий полуметра в длину. Подлиза любит еду, а заодно и тех, кто приносит ей еду. К ним она ластится и подлизывается — то есть трется о ноги и лижет все, до чего дотянется.

Еда — единственная ценность в жизни подлизы. Подлизы живут на кухнях и возле столовых, иногда кормятся на помойках. На кухне подлиза сидит под столом и ждет, когда хозяйка нечаянно уронит колбасную шкурку, прольет молоко или просыплет гречку. Подлиза мигом подчищает с пола лужи, а потом тянется на радостях облизать хозяйку языком, к которому прилипли соринки с пола.

Если дать подлизе блюдце молока, она может сбить с ног своим интенсивным облизыванием. На тех, кто ее не кормит, подлиза не обращает внимания, ходит по ногам и невежливо пукает в их сторону. Хотя время от времени все же подходит потереться спиной о ноги, чтобы напомнить о своей готовности подлизывать любую еду и лизать любые руки, ее приносящие.

Подлиза никогда не моется, а только вылизывает себя, как кошка. Правда, она делает это не для того, чтобы стать чистой, а для того, чтобы проверить, не застряло ли в ее шерсти еще немного еды. Делает она это даже после сытного обеда, нахватавшись объедков и подлизав с пола весь пролитый компот. После компота язык у нее липкий, и шерсть тоже делается липкая. А значит, к ней вполне может прилипнуть что-нибудь вкусненькое: конфетный фантик или яблочная кожура. Просто подлиза никогда не бывает вполне сыта и постоянно хочет еще.

Облизывания подлизы не только неприятны из-за их липкости и дурного запаха, но еще и антисанитарны: кто знает, что она лизала перед тем, как лизнуть вас в нос? Поэтому, дружок, держись подальше от подлиз. А еще не целуй маму с целью раздобыть конфетку и не пиши хвалебных статей про плохих, но очень богатых дядей. Подлиз не любят даже те, кто их кормит.

Вякля

Вякля — это болотная птица, издающая монотонные жалобные звуки, похожие на «Вяк, вяк, вяк». Особенно громко вякают птенцы вякли, едва вылупившиеся из яиц. Звук привлекает охотников, поэтому вякли вьют гнезда посреди самой непроходимой топи, чтобы никто до них не добрался. Впрочем, злые охотники все равно делают манки (то есть дудочки, подражающие крику птицы) и громким унылым вяканьем подзывают глупых вяклей к себе. Такой манок хорошо принести в класс и противно повякать посреди урока.

В народе есть примета: вякли развякались — к ненастью. Как и множество народных примет, она научно доказана. Ученые российской академии образования установили, что вслед за вяканьем всегда бывают гром, молния, дождь с градом, а иногда даже со шлепками, соплями, слезами и подзатыльниками. Поэтому, даже если у тебя есть отличный манок «одинокая вякля в поисках родственной души», постарайся много не вякать. Мало ли что.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗВЕРЬКИ И ЗВЕРЮШИ

Введение

Маленький друг!

Каждому из нас приходится задумываться об устройстве мира и задавать себе большие серьезные вопросы (например, «зачем все», «есть ли Бог» или «кто я»), над которыми думаешь всю жизнь и иногда так ни до чего и не додумываешься. А от ответов на эти вопросы зависит очень многое: например, хочется ли тебе вставать по утрам и бьешь ли ты линейкой соседа по парте. В мире животиков тоже задаются этими вопросами и тоже дают разные ответы, а потому и ведут себя по-разному. Так что весь мир животиков можно условно поделить на два больших народа: зверьковствующих и зверюшествующих. Так их назвали ученые по аналогии с древними сектами жидовствующих и кликушествующих. Секта — это объединение единомышленников, которые верят в Бога по-своему, отгораживаются от других и соблюдают свои строгие правила. Зверьковствующих и зверюшествующих сектами назвать трудно, так что их называют просто зверьками и зверюшами.

Это разделение касается не только животных, кстати. Ты легко найдешь в собственном классе или среди своих дворовых приятелей нескольких зверьков и как минимум одну аккуратную, толстую зверюшу. Наверняка есть среди них несколько зверцов и зверок, но эти вообще ни во что не верят, и потому о них тут говорится меньше, и только когда без этого не обойтись.

Впрочем, обо всем по порядку.

Здесь живут зверюши

На берегу спокойной светлой речки с рыбами внутри и незабудками по краям, среди цветов, садов и птичьего пения стоит небольшой городок. Дома в нем аккуратные, крытые черепицей, расписанные всякими красивостями и увитые диким виноградом. Возле каждого дома сад-огород, а в нем растет все, что варят, жарят, тушат, солят, едят сырым или превращают в варенье. В этом городе живут зверюши.

Зверюши невелики собой, круглы и чрезвычайно пушисты. У них большие уши на макушке, смешные усы и кисточка на хвосте. Зверьки, которые живут в соседнем городке, сочинили про них дразнилку: «Мы толстые зверюши, чирик-чирик-чирик, у нас большие уши, чирик-чирик-чирик». Зверюши не обиделись и даже сами ее иногда поют, добавляя свой куплет: «Мы очень любим плюши, чирик-чирик-чирик». Плюшами они уважительно зовут плюшки, пончики, булочки и пирожки, которые пекут с величайшим мастерством, и с удовольствием всех угощают.

Познавательное отступление о пирожках с черешней

Особенно зверюшам удаются пирожки с черешней. Даже зверьки, которые не признают этих плюшевых глупостей и любят только жирное, острое и копченое, не могут устоять перед пирожками с черешней и часто тоскуют о них, хотя и стыдятся в том признаваться. Если кто из зверьков делается рассеян, задумчив и не отвечает колкостью на колкость, другие зверьки насмешливо кричат: «А-а, пирожков с черешней захотел!».

Зверюши знают, как зверьки любят пирожки с черешней, и приходят иногда в зверьковый город, чтобы угостить зверьков.

Здесь живут зверьки

В городе зверьков гуляет ветер, таскает по улицам мусор и шелуху от семечек. Со стен сыплется штукатурка, скрежещет кровельная жесть, по ржавым пожарным лестницам с хохотом и визгом лазят молодые зверьки в рваных штанишках. Если ты, маленький друг, смотрел когда-нибудь фильм «Город потерянных детей» или играл в одноименную компьютерную игру, ты легко себе представишь пейзаж зверькового города с его бурыми строениями, обширными помойками и общим ощущением заброшенности. В принципе двух-трех субботников вполне хватило бы, чтобы привести зверьковый городок в зверюшливый вид. Но у зверьков, как они подумают о предстоящей работе, сами собой опускаются лапы. Зверькам больше нравится жить в беспорядке.

Молодые зверьки болтаются сами по себе, шастают по подвалам и чердакам, дерутся, травят глупые анекдоты и нюхают клей. Большие зверьки сидят по домам, бьют тапками тараканов, смотрят телевизор и пьют пиво. Жены их, если у них вообще есть жены, болтают друг с другом по телефону, делают себе завивку и педикюр, смотрят по телевизору кино и ругают своих мужей за то, что они только пиво пить горазды. Эти жены зовутся звЕрками.

Познавательное отступление о звЕрках

Зверьки обычно женятся на звЕрках, причем в ранней молодости, когда зверюши кажутся им скучными, глупыми и заурядными, а зверки — необыкновенными и очень привлекательными. Зверки сразу пленяют зверьков своими длинными задними лапами, острыми белыми зубами и хриплым манящим смехом. Зверки обожают развлекаться, красить ногти и менять наряды. Они редко задумываются и не имеют никаких убеждений, кроме одного: зверка — это венец мироздания, и всякий обязан ей служить в меру своих способностей. Поэтому зверки всегда недовольны своими зверьками и часто бросают их. Они уходят к страшным зверцам, которые в этой местности не живут, а только бывают наездами. Зверцы свирепы и необузданны, у них когти и зубы, они колотят зверок, но зверки всегда тянутся к грубой силе и не возвращаются домой. Когда у зверок рождаются дети, они отдают их зверькам или подкидывают зверюшам, потому что зверюши, как известно, не оставят подкидыша попечением.

Зверята и зверюшата

Иногда некоторые зверьки, устав от глупой неприкаянной жизни, уходят жить к зверюшам: бросают курить, перестают кричать по ночам, начинают сажать морковку и покупают велосипед. Они обрастают мехом и пухом, отращивают кисточку на хвосте и становятся настоящими пушистыми зверюшами.

Маленькие зверюши веселы и смешливы, они любят познавательные игры и никогда не ходят за мамой хвостом с нытьем «мне скучно, мне нечем заняться». Они серьезно относятся к жизни, слушаются родителей и хорошо себя ведут — поэтому маленькие зверьки, завидев юную зверюшу с большим бантом, дружно кричат: «Все зверюши — дуры!». Зверюша важно проходит мимо, долго делая вид, что не замечает их, а потом, не выдержав, с достоинством произносит: «Очень неумно так говорить, молодые зверьки».

Зверьки, которые иногда родятся у зверюш, еще с пеленок громко кричат, капризничают и доставляют своим мамам много хлопот. Они дерутся с маленькими зверюшами, шалят, придумывают мелкие пакости или со скуки пишут на стенах и вырезывают ножичком глупости на новом столе. Подрастая в зверюшливом городке, некоторые юные зверьки становятся довольно зверюшливы, хотя никогда вполне. Другие же, очарованные зверками и чужой жизнью, вольной и праздной, чувствуют неясную тягу к перемене мест, странствиям и приключениям и уходят жить к зверькам. Иные из них возвращаются, иные нет. Молодые зверюши тоже иногда уходят странствовать, но, как правило, возвращаются домой. Они от рождения благоразумны, поэтому мамы-зверюши не так боятся за них, как за уходящих из дому зверьков. Вольготная жизнь без правил и без родительского попечения юным зверюшам быстро надоедает, от табачного дыма слезятся глаза, а от пива тошнит.

Во что верят зверьки и зверюши

Зверюши очень религиозны. Они искренне верят в Бога и стараются не грешить. Согрешив, они горько раскаиваются. В городке у них есть беленькая церковка, куда каждое воскресенье собираются нарядные зверюши со своими зверюшатами. Среди зверюш есть зверюшливые батюшки, но и сами зверюши стараются проповедовать христианскую любовь и милосердие среди зверьков. Зверьки над ними смеются, спорят с ними, сердятся на них и зовут ханжами, фарисеями и демагогами. Зверюши обиженно плачут и молятся о возверюшении зверьков.

Зверюши часто недовольны собой, потому что знают за собой много больших и маленьких недостатков и дурных поступков. Они очень боятся впасть в самодовольство, в которое легко впасть при такой радостной и добродетельной жизни. Но, чтобы избежать этого, зверюши не занимаются самобичеванием, как сделал бы на их месте всякий зверек, а с ехидцей подшучивают над собой и другими. Зверюши часто зверюшествуют: сложив на толстеньких пузичках лапки, они умиляются и говорят с характерным оканьем: «До чего Божий мир-то хорош!». Зверьки, услышав это, горестно машут кулаками и плюются.

Зверьки думают о мироустройстве гораздо больше, чем зверки (которые никогда о нем не задумываются и верят только в силу, хитрость и деньги), и гораздо печальней, чем зверюши. Зверьки полагают, что мир устроен несправедливо, что Бог жесток, а страдания бессмысленны. Зверьки регулярно зверьковствуют, то есть, грозя небу кулаком, произносят обличительные речи о несправедливости мироустройства. Зверьки считают, что их никто не ценит по достоинству, и хотели бы для себя лучшей доли.

Зверюши полагают, что не заслуживают всех тех благ, что имеют, и очень радуются всякой большой или маленькой приятности. Они воспринимают зло как досадную и привычную неизбежность, а добро — как неожиданный подарок без повода. Они не впадают в уныние, видя зло, и всегда находят причину обрадоваться — поэтому они всегда веселы и считаются оптимистами.

Зверьки думают, что добро в мире — норма, а зло — аномалия, потому любую приятность они воспринимают как должное, а неприятность — как внезапный и незаслуженный пинок под зад. Поэтому зверьки всегда так грустны, унылы и обижены. Поэтому же, кстати, они считаются пессимистами.

«Зверек создан для счастья, как зверюша — для цветоводства, — говорят они. — Отчего же мы, зверьки, должны влачить столь жалкое существование?».

Иллюстрация

Вот, например, идет дождик. Или дождь. Или ливень проливенный. Зверюша, выглянув в окно, с удовольствием замечает: «Вот и дождичка Господь сподобил, теперь все в рост пойдет». Зверек потрясает кулаком и восклицает в небо: «Да что же это такое делается? Что Ты мне тут устроил? Что это за жизнь, я Тебя спрашиваю? Мало мне всего, еще и ливень!».

Или, допустим, разразится страшный ураган. «Ахти, страх какой!» — скажет зверюша, всплеснув мохнатыми лапками, и побежит снимать с веревки белье, чтоб не сдуло ветром, и закрывать окна, чтоб не выбило стекол. А потом, ошеломленно глядя через окно на бурную стихию, будет с восторженным ужасом петь про себя псалом, но и с тоскою думать, сколько деревьев повалит ветром.

Зверек же, выйдя на двор или на балкон, сначала по привычке завопит: «Что же это такое делается!» — но потом, зачарованный дикой пляской ветра, веток и сдуваемых вещей, заверещит урагану: «Дуй, дуй сильней, сдувай все на фиг! Пусть ничего не будет! Ну и пусть все поломается! Чем так, лучше совсем никак! Чем так жить, лучше сразу сдохнуть!». А потом, видя, как трудолюбивые зверюши убирают бурелом и чинят заборы и кровли, зверек посмотрит на свое окно с выбитым стеклом, на кусок жести, сорванный с крыши, на занесенный песком порог, и только протянет: «Ой, бли-и-ин!» — и почувствует такую неопределенную тоску, и недовольство собой, и ненависть к миру, и нежелание хоть чего-нибудь сделать, что пойдет пить дурную воду, которую зверки настаивают в банках на дурак-траве, и будет жаловаться соседскому зверьку: почему я, такой умный, талантливый и прекрасный зверек, должен влачить такую жалкую жизнь в этой юдоли скорби?

Познавательное отступление о способах самозащиты

При виде такой идиллии, как городок зверюш, при виде их аккуратных домиков, скатертей, салфеточек и этажерочек, при виде их круглых мордочек и смешных усов у всякого здравого существа, даже если оно не зверек, возникнет вопрос: как же они защищаются от внешнего врага?

Со зверьками-то, положим, все понятно. Во-первых, они мало кому нужны. У них ужасная грязь, дурной нрав и взять с них нечего. Во-вторых, они и сами довольно воинственны, хотя в душе часто трусоваты. Им приходится брать горлом. Набежит внешний враг, зверьки затрубят в дудки, загремят в ржавую жесть, заорут воинственными голосами — и противник в панике ретируется, бросая боеприпасы, которые не брезгуют подбирать иные зверьки. Сами же обитатели зверькового города обычно ни на кого, кроме захожих зверюш, не нападают, потому что им лень. Иногда только ходят обзываться друг к другу под окна.

Иное дело зверюши, которых так соблазнительно обидеть, особенно если вы какой-нибудь алчный зверец или глупая, хищная зверка. В таком несовершенном мире, каков наш, добрая и пушистая зверюша выглядит прямо-таки вызовом для сил зла, ходячей приманкой для любого, кому нравится подергать добро за усы. Вопрос о самозащите зверюш долгое время занимал зверьков, пока они сами не стали свидетелями следующей сцены.

Один опрометчивый зверек долго задирал зверюшу, обзывая ее сначала ушастой дурой, потом усатой обжорой, а под конец страшно даже сказать чем мохнатым. Зверюша, будучи от природы существом терпимым и скромным, сносила оскорбления безропотно, потупив грустные глазки. Но когда зверек в запале позволил себе оскорбительно отозваться о зверюшиной религии, сказав, что плевать он хотел на всякие высшие силы, потому что Бога нет, — зверюша подняла на него глаза и очень решительно сказала:

— Ты вот что, зверек. Ты больше так не делай.

В голосе ее была такая решимость, что зверек насторожился, и тут бы ему и заткнуться, но зверьки устроены так, что во всем доходят до логического предела — или, как писал один возверюшившийся с годами зверек, до самой сути.

— Опа, опа, зеленая ограда! — запел зверек, кривляясь и приплясывая. — Мы ограбили попа, так ему и надо!

— Прости, Господи, — быстро произнесла зверюша, зажмурилась, чтобы не видеть собственного зверства, и со всей силы — надо признать, лапы у зверюш тяжелые — засветила зверьку промеж глаз.

Зверек полетел с копыт, которых у него к тому же не было, и покатился по склону холма, на котором стоял зверюшин домик. Искры, сыпавшиеся из его глаз, опаляли свежую траву. Холм этот с тех пор носит название Паленого. Легенда гласит, что большая проплешина в самой его середине образовалась там, где стремительно катившийся зверек наконец остановился и долго грыз землю в сердитом бессилии. Испуганная зверюша кинулась его поднимать и спрашивать, не ушибся ли он. При этом она приговаривала с мягкой укоризной:

— Ведь предупреждала я тебя, зверек… Что ж ты меня во грех-то вводишь?!

Замаливая свой грех, зверюша плакала всю ночь. Но зато все зверьки теперь знают, что когда зверюша серьезным голосом говорит: «Ты вот что, зверек… Ты, пожалуйста, больше так не делай», — шутки кончились, и пора либо просить прощения, либо превращать все в шутку, либо сматывать удочки и поворачивать оглобли. Знают об этом и зверцы, и зверки, и все прочие, кому еще не до конца ясно, что быть добрым гораздо лучше и полезнее, чем злым.

Дмитрий Быков и Ирина Лукьянова

Сказка о цветных стеклышках

* * *

Вниманию родителей! Это специальная воспитательная сказка. Если вы хотите обратить своего ребенка к добру, внушить ему жалость ко всему живому и вызвать благодетельные слезы раскаяния, непременно расскажите ему эту сказку на ночь. Возможно, к утру он все благополучно заспит, но семена добра уже дадут в его душе полезные ростки. Если же вы не хотите обращать ребенка к добру и вызывать благодетельное хлюпанье носом, вам и самим не помешает такая сказка.

* * *

Поскольку зверюши считают своим долгом просвещать зверьков и обращать их на путь истинный, они обязательно хоть раз в неделю, но прокрадываются в зверьковый городок с намерением принести бедным, неухоженным зверькам немного домашней еды (жены зверьков не умеют готовить и в лучшем случае разогревают полуфабрикаты), а заодно и поговорить с ними о божественном. Зверьки в душе очень ждут прихода зверюш, поскольку все время хотят еды и сострадания, но из гордости никогда не признаются не то что зверюшам, но и себе. Поэтому на входе в зверьковый городок обязательно висит запретительный дорожный знак — круг, внутри которого издевательски изображена круглая ушастая зверюша, и надпись: «Зверюши не пройдут!».

Как мы знаем, большую часть своего времени зверюши посвящают домашнему хозяйству. У каждой зверюши в уютном хлеве или сарайчике живут веселые, толстые коровы. Поскольку зверюши — убежденные вегетарианки, они никогда не едят мяса и вообще не убивают живых существ ради еды (они и клопов-то стараются не давить, а тараканы у них и так не заводятся). С крыночками свежего парного молока, с кувшинчиками простокваши, с кругами домашнего сыра и прочими прелестными молочными продуктами (среди которых особенно славится сливочное масло, лучше всего удающееся вологодским зверюшам) они спешат на зверьковый базар, чтобы подкормить несчастных соседей.

Зверьки толком не охраняют своего города и не очень-то следят за тем, чтобы не пускать туда зверюш, но зверюши все равно стараются пробраться на базар незаметно, поутру, когда ленивые зверьки с женами еще дрыхнут. Заняв привычные места в торговых рядах, аккуратные пушистые зверюши терпеливо ждут первых покупателей. Когда зверьки начинают печальными похмельными вереницами стягиваться на базар, зверюши выставляют товар на прилавки и завлекательно зовут:

— Звере-ок!

Перед этим напевным и умильным призывом, как говорится, устоять невозможно. Зверьки, косясь по сторонам, чтобы никто из товарищей не видел их падения, воровато подходят к прилавкам:

— Ну, чего тебе?

— Молочка парного хочешь? — спрашивают хитрые зверюши.

* * *

(Вниманию родителей! А особенно — вниманию родителей-зверюш! Далее рассказывается сказка, содержащая измышления, неприятные и обидные для зверюш, а также неподходящие для детей младше десяти лет. Зверьки всегда все путают и рассказывают ерунду. Ее можно просто пропустить и читать с того места, где зверюши рассказывают свою версию событий).

* * *

— Ммм… можно, — не сразу соглашается зверек.

Все-таки у него есть принципы. Он лезет в карман потрепанных штанов за мелочью, но добрая зверюша останавливает его:

— Да не надо, зверек! Ты лучше вот что: ты приходи вечером на сеновал!

— На сеновал? — недоверчиво переспрашивает зверек. — А сама-то придешь?

— А как же! — завлекательно пищит зверюша.

— Обманешь! — презрительно тянет зверек. — Забожись!

— Святой истинный крест, — убедительно говорит зверюша, которая и так-то никогда не врет, а после такой важной клятвы — особенно.

Вечером зверек, напившись молока и намечтавшись о приятном свидании, является на сеновал. Ему в глубине души очень нравится опрятная, белая зверюша с бантиком, но поскольку он воспитан в убеждении, что от зверюш одно зло, он сильно колеблется, не заманивают ли его в ловушку. Взрослый папа-зверек не раз говорил ему, тогда молодому, что зверюши любят заманить зверька на сеновал и там заняться с ним гадостями. Например, подергать за усы или засыпать в глаза сенной трухи.

На сеновале вечно опаздывающего зверька уже ждет аккуратная, веселая зверюша с новым бантиком. Зверек, естественно, к ней тут же пристает и лезет целоваться. Это считается у молодых зверьков хорошим тоном. Оправляя платьице, зверюша, которая и сама не прочь поцеловаться, строго говорит зверьку:

— Скажи три раза «Отче наш», и тогда посмотрим.

— Не могу! — кричит зверек. — Это совращение! Научишь меня сейчас всяким гнусным заклинаниям… правду же мне папа говорил, что вы изуверская секта…

— Это не заклинание, — назидательно говорит зверюша, — а душеполезная молитва.

Тут же она — как бы ненароком — подсовывает зверьку душеспасительную брошюру «Христос стучит в твою дверь» или что-нибудь в этом роде. Впрочем, о душеспасительных брошюрах будет рассказано отдельно.

— Ну… отче наш… — нехотя бормочет зверек себе под нос.

— Да ты не под ноги смотри, а в небо! Видишь, сколько звездочек! И не нукай, — ласково говорит зверюша. — Ну, начали: Отче наш…

— Иже еси… это… на небеси…

— Без «это». Иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…

— Как же… оставляете вы, — бурчит зверек, но, вспомнив о бесплатном молоке, добросовестно повторяет молитву.

— И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

— От кого? — переспрашивает зверек.

— Будто не знаешь, — говорит зверюша. — От того, кто питает гордыню твою сатанинскую. Ну же: слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и вовеки веков, аминь.

— Аминь, — повторяет зверек и тут же взрывается: — А все-таки все это фарисейство и лицемерие! И ничего вы не верите, а только так, для виду! Ну сама подумай, ну если бы Он был, то разве стал бы терпеть то бедственное положение, в которое ввергнуто все живое? Ну ты подумай, разве это допустимо, чтобы такие существа, как зверьки, страдали от комаров и насморка? И разве можешь ты всерьез допустить, что какая-то высшая воля предусмотрела все вокруг…

— Ну ладно, — перебивает его зверюша, — мы целоваться сегодня будем или нет?

Через некоторое время зверек уже не смотрит на мироздание так скептически, и вообще ему начинает казаться, что в мире есть место добру и справедливости. А убегая, раскрасневшаяся зверюша с блестящими глазами кричит зверьку:

— Звере-ок! Приходи завтра на пирожки с черешней!

Так обычно возверюшиваются зверьки.

Версия зверюги

— Молочка парного хочешь? — спрашивает зверюша.

— Да ну вас, с вашими глупостями, — бормочет зверек, не отрывая голодного взгляда от крынки молока и выворачивая карманы в поисках мелочи.

— Да я тебе так налью, — смеется зверюша и наливает зверьку целый стаканчик.

Зверек быстро выпивает молоко и вытирает побелевшие усы.

— Ничего себе молочко, — замечает он как бы в сторону. — Отчего так мир устроен, что у вас, зверюш, и молочка сколько хошь, и усы причесаны…

— Ты, зверек, если хочешь, — говорит зверюша безо всякой задней мысли, — заходи вечерком. Как раз молочка принесу с вечерней дойки, посидим, поговорим.

«Нет уж, — думает зверек, — меня не проведешь. Я приду, а ты меня смущать начнешь». Как именно будет его смущать зверюша, он и сам толком не знает, просто все детство ему внушали, что зверюша хитра, зверюша коварна, зверюша заманит лаской — и цап! «А с другой стороны, — думает зверек, — кто ее знает, эту зверюшу? Вдруг она в меня влюбилась?».

И, подбоченясь, говорит:

— Нет уж, я к тебе не пойду. Там вас соберется десять штук на меня одного, и начнете меня опушать-озверюшивать. Уж если тебе так сильно надо, ты приходи-ка на сеновал, там и поговорим.

Зверюша побаивается идти на сеновал после захода солнца. Но храбро говорит себе, что не съест же ее зверек, — и вообще, может быть, она убедит его в чем-то важном.

На сеновале тихо. Пахнет клеверное сено. В маленькие окошки под крышей заглядывают острые звездочки. Сверчит сверчок, негромко напевают птицы, невидимые в темноте. На сене рядышком сидят аккуратная зверюша с бантиком и всклокоченный зверек, который еле переводит дух: опаздывал и торопился.

— Как Божий мир-то хорош! — замечает зверюша, разглядывая звезды.

— Как же! Хорош! — выпаливает зверек. — Сейчас бежал, влетел в крапиву! В крапиву, понимаешь ты, глупая зверюша! А то еще бывает, босой лапой на стекло! А тот раз ураган был, крышу снесло — это хорош, да? А когда у соседа все четверо зверят ветрянкой болели — это тоже хорош?

Зверюше становится грустно. Она начинает защищать свой Божий мир от нападок зверька.

— Вы, зверьки, все думаете, что Бог — зверец какой-нибудь, — обиженно говорит зверюша, вертя в лапах кисточку собственного хвоста. — Будто налетит, поколотит, деньги заберет и убежит со смехом.

— А то не так! — хмыкает зверек.

— А вот не так! — сердится зверюша. — Испытания нам посылаются для того, чтобы мы учились стойкости!

— И какой же я такой стойкости научусь, ежели у меня зверец деньги отобрал? — издевается зверек.

Зверюша размахивает лапами, блестит глазами, доказывает. Потом, спохватившись, вскакивает и убегает:

— Ахти! У меня корова-то не доена!

Зверек, оставшись один, откидывается на сено, смотрит на звездочки, слушает, как где-то вдалеке скрипит дверь, густо мычит корова.

«Как Божий мир-то хорош!» — неожиданно приходит ему в голову, и зверек удивленно вскакивает на сене.

Но тут как раз прибегает зверюша с кувшинчиком парного молока и теплыми пирожками из печи. Зверек налопается от пуза, глаза посоловеют… Зверюша ему на сено постелит свежую простынку, прикроет лоскутным одеяльцем, чмокнет в щечку и перекрестит на ночь. И спит зверек, и не скрипит зубами во сне, и сны ему снятся прозрачные, разноцветные, душистые… Если зверюши чем и способствуют возверюшению зверька, то лишь любовью и заботой, а не глупым кокетством и хитрыми уловками, как то измышляют зверьки.

Впрочем, мы собирались рассказать не столько о сеновале, сколько о цветных стеклышках. Дело в том, что не только большие, но и маленькие зверюши приходят иногда в зверьковый городок — не столько с миссионерскими целями, сколько из любопытства. Им очень хочется посмотреть на тех несчастных существ, о которых взрослые зверюши говорят с неизменным состраданием и горячей любовью. Кроме того, зверьки в их представлении окружены ореолом какой-то романтической независимости, вроде босяков у известного революционного писателя Горького.

Итак, одна маленькая зверюша надела лучшее платьице в горошек и пришла в зверьковый городок с самыми добрыми побуждениями.

— Все зверюши дуры! Все зверюши дуры! — услышала она ликующий крик. Это маленькие зверьки, поддергивая штанишки, скакали вокруг нее и показывали нос.

Зверьки дразнили зверюшу, задирая носы и важно прогуливаясь туда-сюда. Они дергали зверюшу за уши, за хвостик, показывали ей длинные языки, пока зверюша не рассердилась.

— Так нельзя! — вознегодовала зверюша, и щеки ее запылали. — Это очень плохие игры! Они глупые и обидные, да, и обидные. Они не меня оскорбляют, а вас самих.

— Зверюша дура, зверюша дура, — продолжали веселиться зверьки, но им было уже совсем не весело, просто ни один не хотел показывать другим, что ему стало стыдно.

— Я знаю много увлекательных игр, — сказала зверюша. — Можно играть в штандр, в лапту, в города, в цвета, в «море волнуется раз»…

— Лучше в лисички-собачки, — захихикал самый вредный зверек, отобрал у зверюши ее маленькую корзиночку (зверюши всегда ходят с корзиночками) и кинул другому.

Не успела зверюша подбежать к нему, как тот бросил третьему. Но третий не стал кидать корзиночку первому, чтобы зверюша металась между ними и умоляла вернуть. Он просто отдал корзиночку хозяйке.

— Спасибо, добрый зверек, — серьезно сказала зверюша, и зверек, потупившись, стал скрести босой лапой пыль на дороге.

— Влюбился в зверюшу, влюбился в зверюшу! — заблажили его товарищи и ускакали прочь, хохоча во все горло.

— Вы на них не думайте… — пробормотал зверек. — То есть не обижайтесь. Они дураки. То есть обычно они ничего, но иногда дураки. Давайте играть в «море волнуется раз».

— В него вдвоем нельзя играть. Вдвоем можно в чепуху, в каляки… Подождите, я посмотрю, где у меня карандаш.

Зверюша порылась в кармане фартучка, доставая оттуда гребешок, кружевной платочек, пуговицу, резинового пупса в тряпочном одеяльце, — и вдруг вытащила три восхитительных, волшебных, ярких цветных стеклышка: красное, синее и желтое.

— Можно смотреть сквозь стеклышки, — сказала зверюша. — Вот возьмите синее.

Зверек, которого, кстати, звали Митя, взял синее стеклышко, посмотрел сквозь него и увидел синюю зверюшу, синие ромашки на обочине, черную траву и вечернее, густое небо. Мир был совсем чужой, незнакомый и странный. Синяя зверюша улыбнулась и протянула ему красное стеклышко. Красный мир понравился зверьку гораздо меньше, чем синий, да и красная зверюша выглядела как-то нехорошо, но больше всего зверька изумило, что с ее платья начисто пропали красные горошины. Без стеклышка смотришь — платье в горошек. Через стеклышко — нет горошка. Митя посмотрел сквозь синее стеклышко: горошины стали яркими, темно-фиолетовыми, зато его собственные синие штаны словно полиняли.

Потом они рассматривали солнечный, хотя и блеклый, желтый мир, и придумывали, где они сейчас, и почему в этом мире одних предметов нет, а другие, наоборот, становятся такими яркими и значительными.

А потом зверюша посмотрела на солнце и сказала, что уже далеко за полдень и ей пора домой, потому что мама будет беспокоиться. Мите было странно слышать, что мама будет беспокоиться, потому что зверки никогда не беспокоятся о том, где их детеныши.

— А чего ей беспокоиться, что с тобой могло такого случиться?

— Ничего такого, мама знает, что я не полезу в омут. Она мне доверяет. Просто я обещала прийти в час, и если опоздаю, мама огорчится, что я не умею держать слово и дорожить временем.

«Какие странности», — подумал Митя, но вслух только протянул:

— А-а-а… — и грустно посмотрел на стеклышки.

— Возьмите стеклышки, — сказала зверюша. — С ними можно и одной… то есть одному играть. И приходите к нам в гости: у нас голубая калитка, возле нее две вишни, а на доме нарисован павлин.

Митя прибежал домой, в кривой деревянный домик на окраине зверькового города. Он долго смотрел на зашелушившуюся коричневую краску стен и думал, можно ли нарисовать на них павлина. Потом со вздохом открыл скрипучую дверь.

Папа-зверек сидел в кресле, закинув задние лапы на журнальный столик, читал спортивные новости в газете и курил трубку.

— Пельмени в морозилке, — сказал папа.

— Папа, — замялся Митя, не зная, как сказать, и надо ли говорить. — Я сегодня познакомился с такой чудесной девочкой…

— Что, очень хороша? — усмехнулся папа, не отрываясь от газеты.

— Замечательная! — воскликнул зверек.

— Задние лапы от шеи и рот до ушей? — съязвил папа, вспоминая бывшую жену, когда она была совсем молоденькой зверкой, и даже не думая, что сын его — еще только маленький зверек.

— Нет, у нее бант! Она такая пушистая! Она очень славная! Мы с ней так играли! Можно она к нам придет?

Папа отложил газету.

— Она мне вот что подарила! — Митя вытащил из кармана гвоздь, рыболовный крючок, плоский камушек и наконец чудесные стеклышки.

— Ну-ка пойдем на крыльцо, — озабоченно сказал папа. — Дай стеклышки.

Зажав стеклышки в лапе, папа-зверек говорил, неодобрительно посматривая на пушистые зверюшливые облака:

— Это не чудесная девочка, а обыкновенная зверюша. Зверькам водиться со зверюшами — что? — за-пре-ще…

— Но… но, папа! Ты всегда говорил, что зверюши страшные, а она не страшная, она пушистая! Она столько игр знает! С ней интересно!

— Вот этими играми они таких, как ты, и заманивают. А потом эти несчастные зверьки с промытыми мозгами таскают зверюшам воду на их огородики и знай себе улыбаются.

— Может, им там хорошо, — дерзко предположил маленький зверек. — Если бы им там не нравилось — ушли бы.

— От зверюш так просто не уйдешь. Они тебя всего опутают своей ложью, обовьют, так что ты им еще и должен всю жизнь будешь. Привяжут тебя к себе, вытянут из тебя все, что смогут, используют… а потом выбросят, когда перестанешь быть им нужен. Ты к ним привяжешься, а они тебя выбросят. Да еще маленького зверька на тебя бросят, а сами хвостом виль — так их и видели.

Папа-зверек так расстроился, что уже и сам не понимал, что говорит он вроде бы о зверюшах, а выходит все больше о зверках.

— Папа, да что ты такое говоришь! Они никогда своих маленьких не бросают! — закричал Митя, часто видевший на речке издалека, какими выводками приходят к реке зверюши, как играют со своими зверюшатами, как учат их плавать. (Зверьки учили своих малышей плавать очень просто — бросали в воду и кричали: «Лапами, лапами работай!»)

— Слушай меня, сын, — продолжал папа. — Сейчас ты мне не веришь, но придет время, и ты сам скажешь мне спасибо. Запомни: главное для зверька — его свобода. Зверек должен быть свободен. Зверьку нельзя ни к кому привязываться, потому что всякий друг бросит, всякая любовь предаст, и всякое дитя вырастет и уйдет от тебя.

— Это неправда! — закричал Митя.

— Слушай меня, потому что это важно. В этом зверьковая мудрость, которую я слышал от своего отца, а он — от моего деда. Зверек — это гордое существо. Он никому не нужен, но и ему никто не нужен. Он свободен и никому не даст привязать себя, чтобы потом не оплакивать утраты и не терять себя в этом горе. В мире зверькам и так живется непросто, чтобы еще связывать себя узами и обременять потерями. Ты сам поймешь это, когда вырастешь, и дай… — Он хотел сказать «дай тебе Бог», но решил обойтись без ненужного зверюшества. — И желал бы я, чтобы ты понял это прежде, чем начнешь терять по-крупному. Пусть это будет самое твое большое горе и самая большая потеря.

Папа-зверек размахнулся и забросил цветные стеклышки далеко в колючие заросли выродившейся малины, крыжовника и крапивы.

— Папа! — захлебнулся Митя и побежал за стеклышками.

— Вернись сейчас же! — приказал папа, но маленький зверек его не послушался.

Он долго ползал среди кустов, ничего не видя от слез, весь исцарапался и обстрекался, но стеклышек не нашел. Содрогаясь от рыданий, вернулся зверек домой, но не пошел к себе в комнату, а упал в чулане на старые мешки и горько рыдал до тех пор, пока не заснул.

Папа слышал подвывания маленького зверька, но не шел утешать его, потому что считал, что сделанное им необходимо для правильного воспитания чувств. Лучше сразу отрезать, говорил он себе, лучше вовсе не иметь, чем иметь и потерять, и выходило это как-то неубедительно, и газета была скучна, и табак был горек, и даже пиво кончилось.

Папа-зверек сходил за пивом и орешками, и на обратном пути сам полез в колючие заросли, и, кряхтя, отыскал на земле синее и красное стеклышки. Он вернулся в дом, закурил трубку и долго смотрел сквозь них на красный и синий мир, вспоминая, как много лет назад он так же играл в них с пушистой маленькой зверюшей, и что сказал его отец, выбрасывая цветные стеклышки в выгребную яму. Я все правильно сделал, сказал себе папа. Сын должен расти настоящим зверьком. И ему сделалось так невыносимо грустно, что он отложил трубку и стал зверьковствовать.

Так кончается сказка о трех цветных стеклышках.

* * *

На самом деле, разумеется, она на этом не кончилась. Мы же не звери какие, в конце концов. Мы хорошо понимаем ваши чувства и сами испытываем что-то подобное. И мы никогда не позволили бы себе оборвать эту историю на такой щемящей ноте.

Но сейчас мы, пожалуй, эту ноту еще потянем. И дадим вам возможность вместе с нами пожалеть двух зверьков — большого и маленького — и добрую зверюшу с ее корзиночкой. В целях же воспитания вашего собственного маленького зверька или зверюши, которым вы прочтете эту сказку на ночь, лучше бы пообещать продолжение на следующий вечер, чтобы они успели вполне прочувствовать всю грусть ситуации.

А на следующий вечер вполне можно рассказать оптимистическую сказку, которая называется

Сказка о сурепке

Зверек Митя обиделся на папу и все-таки пошел в зверюшливый городок, чтобы увидеться с чудесной девочкой. Он очень боялся, что маленькие зверюши его задразнят и затормошат, привяжут на макушку бантик, станут плясать вокруг и кричать: «Все зверьки дураки, все зверьки дураки!».

Он прошел по улице Сиреневой, и по Каштановой, и через большой парк, где были скульптуры, фонтаны и беседки, а мамы-зверюши катали вокруг пруда с утками и лебедями колясочки с крошечными зверюшами, и через площадь, где голуби клевали хлебные крошки, а в уличных кафе под цветными зонтиками сидели важные усатые зверюши и пили кофе с пирожными. И всюду росли огромные яркие цветы.

Познавательное отступление о цветах

Зверюши любят цветы. Зверьки презрительно говорят: «А, цветочки!» — а зверюши уважительно поправляют: «Цветочи». Зверюши сажают свои цветочи повсюду и в немыслимых количествах, поэтому в их городке цветы можно увидеть везде. За цветочами бережно ухаживают, поэтому они вырастают огромные и прекрасные. У зверюш много книжек по цветоводству, по которым всякий зверек безошибочно опознает зверюшу. Приходит, например, зверек в гости, и вдруг среди зверьковых книг («Кровавый хруст», «Ужас в ночи», «Ледяное отчаянье» или «Призрак дважды повешенного») видит аккуратный справочник по комнатному цветоводству.

— Фу, фу! — кричит зверек, подобно Бабе Яге. — Зверюшей пахнет!

Зверек обшаривает комнату и находит в уголке маленькую зверюшу, мирно спящую в пустом ящике для игрушек. Зверюша просыпается, степенно расправляет усы и говорит:

— Здравствуй, зверек. Как хорошо, что ты меня разбудил. Мы сейчас будем пить чай с плюшами, а потом у нас первое занятие. Хочешь вместе с нами изучать Писание?

Продолжение сказки о сурепке

И никто не задразнил зверька, только в парке две маленькие зверюши попросили его посмотреть, кто из них дальше прыгнет, и позвали с собой играть.

— Нет, — сказал Митя. — Мне нужен дом с павлином, а там девочка в платье в горошек.

— Мы ее знаем, мы ее знаем, — запищали зверюши. — Это на Вишневой улице, она начинается сразу за площадью.

Не успел зверек выйти на Вишневую улицу, как встретил свою зверюшу, которая ехала на велосипеде из магазина. Зверюша слезла с велосипеда и чинно повела его рядом.

На зверюшливом домике и впрямь был нарисован павлин — почему-то с большими лихо загнутыми усами.

— Кто рисовал? — спросил Митя.

— Мама с бабушкой. И я немножко. Левую ногу и три пера в хвосте.

Зверек сразу нашел эти три пера: они были кривоваты и чуть-чуть размазаны.

— А усы?

— А усы я нарисовала, а то он уж очень важный получился.

— Небось, наругали, — убежденно сказал Митя.

— Не-а, — засмеялась зверюша. — Они, когда просмеялись, сказали, пусть так и будет.

В доме у зверюш было светло, чисто и уютно. Мебели было мало, но вся удобная и не громоздкая. На стенах картинки и веночки из сушеных цветов, в плетеных корзинках горшки с живыми цветами, по окнам и стенам вьются растения.

Зверюша увела Митю к себе в комнату на втором этаже. В комнате было так чисто, что это нельзя даже описать. Так бывает только у маленьких зверюш. Впрочем, под кроватью валялся фантик. Зверюша покраснела, быстро достала его и сунула в мусорную корзину под столом. Валяясь на мягком ковре, друзья рисовали, болтали и хихикали. Зверек долго собирался сказать, а потом вдруг вывалил все: как папа отобрал стеклышки, как он на папу обиделся и решил с ним больше не разговаривать.

— Так нельзя, — грустно сказала зверюша. — Он просто ошибается, он так сделал не потому, что он плохой, а просто он думает, что так правильно. Ты его прости. А стеклышек я тебе еще дам, у меня их много.

— Он мне не разрешает с тобой водиться, — жаловался Митя.

— Пойдем с мамой посоветуемся, — сказала зверюша.

— Нет! Не надо! — испугался зверек, привыкший с младенчества никогда и ничего не доверять родителям.

Зверьки не советовались с родителями и не жаловались им: во-первых, все приятели бы засмеяли, а во-вторых, и смысла в этом не было, потому что все равно услышишь только: «Разбирайся сам, у меня и без тебя забот хватает». Так что разговаривать с родителями о важном у зверьков считалось неприличным.

— А что тут такого? — удивилась зверюша. — Разве мама нам что-нибудь испортит? Наоборот, она придумает, как лучше сделать.

— Идите обедать! — закричала из кухни мама-зверюша, и зверьку пришлось идти.

Обед у зверюш был вкусный, хотя и непривычный. Дочь рассказала матери про горести папо-обиженного зверька, и большая зверюша, не раздумывая, сказала:

— А вы приходите завтра с папой ко мне на день рождения.

— Папа меня не пустит, — растерялся Митя.

— А я ему записочку напишу, — улыбнулась мама-зверюша и написала:

«Уважаемый папа-зверек!

Приходите, пожалуйста, вместе с сыном ко мне на день рождения. Мы вас будем очень ждать завтра в пять часов. Мы живем на Вишневой улице в доме с павлином. Мама-зверюша».

Как видишь, ничего особенного она не написала. Маленький зверек пришел домой и заглянул к папе, который как раз пытался огромными стежками пришить к штанам полуоторванный лоскут.

— Папа, — кротко сказал Митя, внутренне дрожа от страха, но чувствуя свою правоту, — мне кажется, что ты ошибаешься про зверюш. Давай завтра пойдем к ним в гости, и ты сам все поймешь.

— Глупости, — сказал папа сердито. — Зверьки не ходят в гости к зверюшам. Они нас заманивают, чтобы слопать. Сколько раз тебе объяснять!

— Не заманивают, а просто в гости зовут, — обиженно сказал сын и отдал папе записку.

— Зверькам и зверюшам нечего делать вместе. Зверьки всегда сами по себе, это мудрость наших отцов и наших дедов. Мы всегда так жили и всегда будем так жить.

— А я не буду так жить! Мне так не нравится! — отважно заявил маленький зверек. — И как это вообще можно не пойти на день рождения, когда тебя зовут!

Митя сердито фыркнул и пошел к себе. «И действительно, — подумал вдруг папа-зверек. — Совсем нехорошо, когда тебя приглашают, а ты не идешь. Это как-то очень по-зверски».

Папа вдруг вспомнил, как боялся в детстве, что никто не придет к нему на день рождения. Да и сейчас он не очень любил этот праздник, потому что хороших друзей у него не было, а приятелей звать, чтобы пить с ними дурную воду и говорить о подлостях зверок, ему было тошно, так что каждый свой день рождения папа-зверек грустил. А когда Митя дарил ему на день рождения склеенный из бумаги самолетик или самодельную открытку, папа-зверек морщился и говорил:

— Ну зачем все это… ну что за глупости… ты бы лучше уроки учил или еще что, чем эти самолеты…

И вообще, день рождения для папы-зверька был только очередной вехой на пути к смерти, о которой он все время размышлял, не ожидая больше от жизни ничего хорошего.

А уж на чужие дни рождения его и подавно очень давно не звали, потому что зверьки терпеть не могут, когда к ним кто-нибудь приходит и сжирает все, что есть в доме, а зверьку потом посуду мыть и скатерть стирать, если она вообще у него есть. Поэтому в свои дни рождения зверьки предпочитают нализываться дурной воды, а потом долго жаловаться самим себе на свою безотрадную жизнь, которая к тому же еще и укоротилась.

— Черт с тобой, — крикнул папа-зверек в спальню сына, — вымой шею и достань новые серые штаны! Завтра идем к твоим дурам. Но помни, я это делаю, только чтобы ты убедился, до какой степени мы им безразличны!

— Ура! — заверещал зверек-сын.

— Вот увидишь, завтра мы придем, и они устроят нам от ворот поворот! — бурчал папа, пытаясь выгладить собственные парадные брюки, пожизненно и безнадежно смятые и к тому же заляпанные тортом с того самого дня рождения, на котором он познакомился когда-то с будущей матерью своего сына, давно проживающей отдельно с каким-то зверцом. — Никому мы не нужны! Они будут тортики жрать, а нам с тобой вынесут огрызок яблока и вчерашний суп в корытце! Они нас только затем и зовут, чтобы посрамить!

Когда Митя блаженно засопел в предвкушении завтрашнего праздника, папа-зверек внезапно вспомнил, что на день рождения полагается дарить подарки. Собственно, сам он не получал подарков, за исключением трогательных детских безделок, с тех самых пор, как на его собственный день рождения Митина мама сказала, что уходит от него навсегда, того подарка ему хватило надолго. Но зверюши в этом никак не были виноваты, и следовало подарить им что-нибудь более симпатичное.

— Что же они, дуры, любят, — бормотал под нос папа-зверек, посасывая свою давно погасшую трубочку. — Чего же им, дурам, надо… Помнится, знал я одну зверюшу, но что же она любила? Иногда казалось, что меня, но ведь все они такие вруши… вруньи, я хотел сказать… Да и какой из меня сейчас подарок? — Папа-зверек скептически оглядел свое толстое пузо, рваные штаны и свалявшуюся шерсть. — Может быть, подарить удочку? Но ведь они жалеют рыбу… Может быть, трубку? Но они не курят… Зажигалку? Но что им поджигать… Бутылку дурной воды? Но она нужна мне самому, да и не пьют они дурной воды, а только, небось, нектар… тьфу, как с ними трудно! То ли дело мы, зверьки! Помнится, та зверюша очень любила цветы. Но где ж я им в нашем городе возьму цветы? Разве что у них возле дома нарвать? Но боюсь, это будет не совсем подарок…

Папа-зверек высунулся в собственный заросший огород, где в изобилии разросся бурьян с осотом, но не обнаружил ничего, кроме нескольких кустов дурак-травы и других бредоносов с вредоносами вперемешку.

Познавательное отступление о бредоносах и вредоносах

Среди растений, как известно всякой зверюше, встречаются знаменитые своими особыми свойствами медоносы, вредоносы и бредоносы. Медоносами называются те, с которых пушистые трудолюбивые пчелы собирают вкусный и полезный мед. Вредоносами называются растения, приносящие вред. Бредоносами называются растения, после употребления которых зверьки начинают нести бред.

Наиболее распространенными в зверьковой среде бредоносами являются дурак-трава, настойка которой приводит зверьков сначала в восторг, а потом в отчаяние и озлобление, и опасная трава хрень, особенно ненавидимая зверюшами. Внешне хрень представляет собой нечто среднее между хреном и сиренью — травянистое растение с широкими листьями и лиловыми пахучими цветочками. Запах хрени дурманит, вызывает головную боль и галлюцинации. Зверьки обожают отвар листьев хрени и ее тертый корень, обладающий сильным привкусом мыла. От хрени зверькам начинает мерещиться всякая хрень — злобные враги, идущие их колотить, красавицы-зверки, чешущие зверькам пятки, и коварные зверюши, намеренные их сожрать. Зверек, наевшийся хрени, лежит кверху пузом, задрав короткие толстые лапки и яростно ими отбиваясь от невидимого противника. Иногда на лице зверька блуждает блаженная улыбка. Сеанс употребления хрени заканчивается страшной головной болью и злобой на весь свет. Охреневший зверек бессильно валяется на подстилке и беспрерывно просит водички. Если рядом случится добрая зверюша, она ее приносит. Если рядом нет никого доброго, зверек сам, стеная и кряхтя, добирается до ручья и долго, с жадностью, лакает. При этом он клянется никогда больше не прикасаться к хрени, но хватает его, как правило, ненадолго.

Продолжение сказки о сурепке

Папа-зверек безнадежным взглядом обводил окрестности, не видя среди буйства сорняков ни одного цветочка, если не считать ими синевато-малиновые верхушки репьев или крошечные пятнышки отцветающей пастушьей сумки. Но у крыльца из сухой земли одиноко торчал голый кривой стебелек, слегка увитый пыльной зеленью и украшенный тремя желтыми цветками. Папа-зверек воспрял духом и дернул жесткий стебель, желая сорвать растеньице, но стебель выдернулся вместе с щеткой корней, так что папа сразу решил дарить цветок в горшке и занялся поисками горшка. Горшка он не нашел, а нашел только банку из-под зеленого горошка. Он открутил торчащую острую крышку, насыпал в банку земли, воткнул туда сиротливый стебелек и залил водой. Подарок был готов.

Все утро маленький зверек Митя клеил бумажный самолет, потому что их он клеил очень хорошо, а ничего другого не умел. А папа-зверек, время от времени озабоченно проверяя, не сдох ли в горшке его цветочек (тот и впрямь повесил уши), мучился с парадными штанами, которые когда-то так замечательно сходились на красивом молодом зверьке, а теперь не застегивались на мягком папином пузе. Папа переставил пуговицу и страшным усилием застегнулся. Результат ему не понравился, потому что бока висели над штанами толстым валиком, а на колене красовалось то самое тортовое пятно. «Фу, — сказал папа сам себе и переоделся в свои уютные затрепанные джинсы. — Так и пойду. Не шикарно, зато и дураком не буду выглядеть». Правда, для шику папа все-таки прицепил на свою выгоревшую кепку три голубых сойкиных пера, которые ему подарил сын как раз на последний день рождения.

Чем ближе зверьки подходили к домику с павлином, тем больше папа-зверек стеснялся и своих джинсов, и перышек, и больше всего — невзрачного цветка в жестянке из-под горошка. Ему казалось, что все встречные зверюши над ним потешаются, а все встречные зверюши только умилялись и шептали про себя: «Ахти! Какие удивительные зверьки!».

Познавательное отступление о манере выражаться

Зверюши, когда умиляются, восхищаются или огорчаются, как правило, всплескивают лапками и говорят «ахти!» — это любимое зверюшливое выражение на все случаи жизни. Вообще же зверюши говорят быстро, кругленько и весело. Они никогда не ругаются всеми теми словами, которые (как и мы с тобой) отлично знают, но не произносят вслух.

Зверьки же не прочь повыпендриваться друг перед другом или шокировать зверюшу дикообразной руладой. Зверюши гневно машут ушами и ворчат: «Как ты, зверек, нехорошо говоришь, будто какашками плюешься». «Кака-ашами», — издевательски пищат зверьки, но чувствуют себя очень глупо и дразнятся, чтобы не чувствовать.

Продолжение сказки о сурепке

Дома у зверюш зверьков ждали мама с дочкой, уже наряженные в накрахмаленные платья и расчесавшие усы. На столе стояла еда, покрытая вышитыми салфетками, и вкусно пахла.

— Сейчас еще бабушка придет, — сказала маленькая зверюша, не сводя глаз с большого бумажного самолета.

— Это вам, — скромно сказал зверек.

— Мама! А можно он у меня в комнате будет висеть?

— Если будет порядок — можно, — согласилась мама-зверюша, и дети поволокли самолет наверх, прикреплять его к лампе.

— Вот я тут… подарок… типа с днем рожденья… — забормотал папа-зверек, краснея, бледнея и желая провалиться сквозь землю вместе со своей жестянкой.

— Ахти! Какая прелесть! — обрадовалась мама-зверюша. — Сурепка! Какая желтенькая! У меня такой нет. Вот я ее тут устрою, ей здесь будет хорошо.

Она водрузила сурепку на подоконник среди многочисленных горшков с пышными цветами и красивыми листьями.

— А вот это что? — безнадежно спросил папа-зверек, наугад тыкнув в свисающие со шкафа зеленые листья.

— Это папоротник нефролепис, — пояснила мама-зверюша. — А вот эти фиолетовые цветочки — ахименес. А эти синие называются глоксинии, или еще синнингии…

Папа-зверек очумело повертел головой, но его спасло появление бабушки-зверюши с оглушительно красивым цветком в хорошеньком горшочке.

— Я вот тебе орхидею вырастила, — сказала бабушка, поглаживая седые усы, и мама отозвалась восторженным «ахти!».

Зверек посмотрел на орхидею, и ему стало стыдно.

— А смотри, что мне зверьки подарили, — сказала мама-зверюша, подводя бабушку к сурепке.

— Замечательная сурепка. И цвести долго будет — вон на ней еще сколько бутонов. Давай-ка мы ее сюда подвинем, а орхидею вот в тот уголок.

Горшки передвинули, и сурепка явно приободрилась, будто говоря: «А я, между прочим, тоже хорошенькая».

И тут сверху раздался грохот, потому что дети опрокинули стул.

Потом зверьки объедались, а зверюши им подкладывали. Потом все солидно разговаривали о том, где в лесу самые грибные места, а где самые ягодные. Потом зверюши пели зверюшливую песню, а зверьки хотели спеть зверьковую, но ни одна не годилась. Потом они пошли сидеть на крылечко, смотреть на облака, слушать птиц и есть мороженое со свежей клубникой.

«Как Божий мир-то хорош, — с удовольствием подумал вдруг папа-зверек и сам себя испугался. — Обратили! Сам и не заметил, как вконец озверюшился!».

— Нам пора, — сказал он строгим зверьковым голосом, и дети огорченно опустили хвосты.

— Погодите, я вам пирожков с собой положу, — предложила мама-зверюша. — А то мы их все не съедим.

И пошла паковать маленькую корзинку.

Познавательное отступление о корзинках

Зверюши плетут прекрасные легкие корзинки из ивы, лыка, соломки и вообще всего, что плетется. В корзинках они носят из леса грибы и ягоды, из магазина продукты, к зверькам на рынок — сыр и масло. В корзинки они ставят и подвешивают цветочные горшки, корзинки у них вместо сумок, а вместо чемоданов — плетеные короба. У некоторых даже мебель дома плетеная. Зверьки понимают, что корзинки удобны, но считают для себя хождение с корзинками таким же зазорным, как для мальчишки — ношение платья, да еще какого-нибудь подло розового с ленточками. Поэтому даже по грибы зверьки ходят с пластиковым пакетом или в лучшем случае с ведром.

Продолжение сказки о сурепке

Пирожки быстро съелись, но папа-зверек еще долго упрекал себя, что продал свою зверьковую гордость за пирожок.

— Зверюши… — приговаривал он. — Ишь… зверюши. Ну и что же, что зверюши! Все это ложь и обман. Нам, зверькам, на горе и осмеяние.

Через несколько дней маленький зверек Митя попросился идти играть со зверюшей.

— Нет, — хмуро ответил папа. — Никаких больше дел со зверюшами, пожалуйста.

— Ну почему?!

— Потому что я сказал.

— Но ведь ты же в гости к ним ходил!

— Ходил, и больше не пойду, и тебя не пущу. Потому что они над нами смеются. Зверюши — глупые лицемерки, и все.

Назавтра сын пришел домой с огромной сумкой. Он поставил ее рядом с собой и снова стал спорить с папой о зверюшах.

— Да если хочешь знать, — разгорячился папа, — они и самолет твой давно на помойку выбросили! И сурепку мою туда же! И поделом нам, дуракам, чтоб не связывались больше со зверюшами!

И тогда из сумки показались дрожащие от возмущения пушистые уши. Маленькая зверюша вскочила и, тыкнув пальчиком в сторону папы-зверька, разгневанно заявила:

— Неправдочка ваша, дяденька! Самолет у меня в комнате висит, а на сурепку даже все соседки приходят удивляться и ахать! И вообще сейчас же одевайтесь и пойдем к нам смотреть сурепку.

— Да никуда я не пойду, — с досадой бросил папа-зверек.

— А вот и пойдем, и все вместе, и сейчас, — храбро воскликнула зверюша, и ее подбородок слегка затрясся.

Митя сообразил, что зверюша сейчас от обиды разревется, и хотя никогда не видел, как плачут зверюши, смотреть на это не желал. Словом, пришлось папе идти вместе с ними.

— Ой, как хорошо, что вы пришли, — всплеснула лапами мама-зверюша. — У меня как раз пирог поспел. Ой, а хотите посмотреть вашу сурепку? Только не обижайтесь, что мы ее в горшок пересадили, а то банка проржавела. Хотя она вообще-то еще хорошая была, крепкая банка.

— Да ну, барахла-то, — буркнул зверек, избавляя маму-зверюшу от необходимости извиняться за выброшенную банку.

Сурепка стояла красивая и гордая собою. Она распустила множество небольших, но ярко-желтых и почему-то совершенно махровых цветов, похожих на очень крупные шарики мимозы или на очень маленьких цыплят.

— Ахти, — потрясенно сказал папа-зверек, наступив себе на хвост.

— А мы говорили! А мы говорили! — заверещали дети и стали скакать вокруг него.

— Ой, тише! тише! — замахала лапами мама-зверюша, и дети со счастливым смехом забрались под стол, куда им были спущены два куска пирога и две кружки молока с условием не брызгаться и не трогать чужих хвостов и лап.

И вдруг папа-зверек увидел на серебряной сахарнице надпись:

«Милой внучатой племяннице в день рождения. 25 февраля».

— Как это двадцать пятое февраля? — удивился папа. — А мы по какому случаю тогда у вас в гостях были?

— Ой, да это же от моей старой тети Люши, — засмеялась мама-зверюша. — Ей уже сто четыре года, она вечно все путает.

Но провести папу-зверька было не так легко. Он все понял и глубоко задумался. А о результатах его раздумий мы предоставляем вам догадываться самостоятельно.

Познавательное отступление о наводнениях

Далеко не у всех зверьков любовь развивается так удачно и благодаря такту зверюш венчается прочным союзом. Многие зверьки чувствуют хроническую неудовлетворенность и тоску, особенно весной, когда на них нападает так называемый гон.

Весна, как писал один вечно зверьковствующий зверек, остается весною даже и в городе. В том числе и в зверьковом, где грязи больше, чем растительности. Весной даже самый закоренелый, самый заскорузлый зверек с небывалой отчетливостью понимает, что ему хочется чего-то пушистого. Вскоре он понимает, что это загнанная в подсознание тоска по зверюшам. И сколько эту тоску ни прячь, весной, на розовом долгом закате, она трубит в полный голос.

Зверек долго стоит на балконе, всматриваясь вдаль, и даже пустырь под окнами — вечный зверьковый пустырь, на котором среди железобетонных конструкций непонятного назначения валяются стержни от электросварки, пустые консервные банки и мотки проволоки, — кажется ему чудесно преобразившимся. И впрямь, на нем то тут, то там повылезла пушистая мать-и-мачеха, подозрительно похожая цветом и формой… но нет, об этом зверек себе думать не позволяет.

А что это за облако плывет там, в густеющей синеве вечернего неба? Такое круглое? И как будто с двумя выступами на макушке, напоминающими то ли бант, то ли уши? Но нет, зверек поспешно гонит крамольные мысли, бежит на базар и покупает сразу триста граммов сахарной ваты. Ему кажется, что этот пушистый и сладкий продукт заменит ему ту, о которой думать не положено.

— Они же меня засмеют, — бурчит зверек. — И какая со мной пойдет? Кому я такой нужен? — И он с ненавистью оглядывает собственную расплывшуюся фигуру и обвисшие усы. Долгими зимними вечерами надо было пить меньше пива, сидя у камина. Надо было бегать на лыжах и кататься на санках, как делают эти… тьфу, всюду они!

Наступает момент — обычно ближе к середине апреля, — когда почти все зверьки в городе не могут больше думать ни о чем, кроме зверюш. Это называется состоянием весеннего гона. В таком состоянии зверек не вполне отвечает за свои поступки. Зверьки собираются в кучу и идут перегораживать зверюшливую реку.

Река, текущая через зверюшливый городок, весной разливается. Когда зверьки сооружают плотину, вода доходит до крыш. По счастью, зверьки ничего толком строить не умеют, и плотина их выдерживает максимум три дня. На четвертый ее благополучно прорывает, и вода начинает спадать. Зверюши давно привыкли к этой странной манере зверьков завоевывать их сердца. Чего бы проще, кажется, — приди и помоги возделывать огородик или вскапывать садик! Но зверюши уважают чужие странности. Они прекрасно понимают, что зверек ценит только то, что добыл сбою.

К наводнению зверюши готовятся загодя: переносят все ценное на второй этаж, запирают сарай с садовыми инструментами и благоустраивают чердак. Когда вода поднимается, зверюши вылезают на крыши, как некие зайцы из истории про деда Мазая, и начинают махать платочами, чтобы их заметили.

Зверьки уже плывут по улицам в лодках, словно венецианские гондольеры, и распевают зазывные песни. Им невдомек, что зверюши — отличные пловчихи, да и на чердаках у них вполне сухо. Зверьки пребывают в уверенности, что едут осуществлять великую гуманитарную миссию, и это заблуждение никуда не девается из года в год.

— Звере-ок! — пищат зверюши с тайным кокетством. — Зверек, спаси зверюшу!

Зверьки берут мокрых и вполне довольных зверюш за уши и, чувствуя себя гордыми спасителями утопающих, сажают в свои рассохшиеся и грязные, еле законопаченные лодки.

— Зверек, — тут же начинает наводить порядок зверюша, — а где у тебя черпак? Вот, я тут водичку повычерпываю… А где у тебя спасательный круг или хоть пояс? Что ты, кто же выходит в плаванье без спасательного пояса! А когда ты в последний раз мыл свою лодку? Фу, сколько грязи…

И зверюша с присущей ей энергией берется за старую ветошь, лежащую на носу, и принимается скрести скамейки, протирать уключины, выбрасывать с кормы всякую рухлядь… Она шебуршится по всей лодке, словно это ее собственность, и зверек начинает сомневаться, такой ли он крутой спаситель, как ему казалось.

— Ты это… не мельтеши… — бурчит он в усы. — Плоскодонку перевернешь…

Привезя зверюшу в свой протекающий и очень нечистый домик, зверек собирается решительно ей объяснить, кто у них теперь глава семьи и как надлежит с ним говорить, но прежде чем он успевает что-нибудь сказать, зверюша берет тряпку, швабру, веник, совок, заранее припасенный стиральный порошок, несколько бутылочек с чистящими и полирующими средствами — и превращается в вихрь. Из сердцевины вихря только изредка доносится:

— Зверек, отойди, мне тут подметать неудобно!

— Зверек, вынеси ведро!

— Подвинь табуреточку, я паутину сниму!

Через час зверек чувствует себя гостем в собственном жилище. От его амбиций главы семьи не остается даже воспоминания. Ему начинает казаться, что сейчас им вымоют пол или вытрут пыль. Когда же вихрь утихает и зверек обнаруживает себя в кресле-качалке, а напротив — усталую, но довольную зверюшу, сидящую перед ним в непривычно чистом, проветренном доме, — он решительно не узнает свою собственность, жалобно сморщивается и начинает совсем не по-геройски причитать:

— Бедный мой уютный зверьковый домик! Бедный мой, родной мой беспорядочек! Такая была прекрасная нора, такая чудная берлога, так в ней удобно все лежало и никому не мешало! Где я теперь найду свои носки, они всегда лежали на стуле под газетой! И где моя газета, и куда делся мой трехногий стул?

— Носки твои постираны и сушатся на балконе, — ласково отвечает ему зверюша. — А потом будут сложены в комодик. К стулу я ногу приколотила, и ты на нем сидишь. А газета сложена к старым газетам, и мы их сдадим в макулатуру. И что ты так расстраиваешься, я же знаю: я только выйду за порог, ты тут сразу же разведешь все, как было.

— Ты хочешь от меня уйти? — растерянно шепчет зверек, забыв даже обидеться на зверюшино предположение о его беспорядочной натуре.

— Конечно, мне ведь и у себя в доме после наводнения надо порядок навести, — разводит лапами зверюша.

— А это… а жениться как же… я думал, мы жениться…

— Зверек, — укоризненно смотрит на него зверюша. — Ну кто же постом-то женится? Ты потерпи, одна Страстная неделя осталась. А там Светлая Пасха, разговеемся, да и жениться можно. И даже с удовольствием.

Потом пройдет Страстная неделя, придет Христово Воскресенье. Нарядные зверюши тянутся в церковь с корзиночками, а в них лежат куличи и пасхи, обложенные разноцветными яйцами. Радостные зверюши в красивых платочках целуются в щечки и меняются свячеными куличиками, а зверьки стоят у ограды церкви и смотрят. Зайти им никто не запрещает, но робость, и гордость, и смущение, и «да я из принципа!» заставляют их поджидать зверюш у ограды.

— Христос воскресе! — ликуют зверюши.

— Воистину воскресе, — отвечают зверьки, завидуя неколебимой уверенности зверюш. — Если уж вам так хочется.

Потом зверюши зовут зверьков разговляться — это значит объедаться за праздничным столом после долгого поста. Зверьки разговляются так старательно, будто до этого усердно говели (то есть постились). В садах и огородах носятся маленькие зверьки и зверюши, ища за кустами и кочками хитро припрятанные мамами цветные яйца и маленькие подарочки.

— Ой, чтоб не забыть, — говорит какой-нибудь молодой зверек, осоловев от сытной пищи. — Это вот тебе.

И подает зверюше заветную коробочку. Зверюша достает из коробочки хорошенькое колечко и повизгивает от радости, а зверек нарочито хмуро говорит:

— Это уж я подумал… чтоб наверняка… а то кто тебя знает, зверюшу… еще передумаешь.

После Пасхи зверьки и зверюши играют свадьбы. Мамы-зверюши смотрят на своих дочек, улыбаются сквозь слезы и вытирают усы кружевными платочками. Они знают, что со зверьками нелегко. Но мужских зверюш почти не бывает, а зверцы еще хуже.

Маленькие зверьки несутся за свадебными процессиями и вопят: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!». Их очень огорчает, что не только никто не обижается, но еще и пирожков дают.

Потом зверьки и зверюши поселяются вместе — кто у зверьков, кто у зверюш — и заводят зверюшат. Очень хотелось бы рассказать, что живут они весело и счастливо до старости лет. Но, к сожалению, не очень получается. Потому что каждая мама-зверюша знает, как грустно ждать папу-зверька у окна, когда он где-то болтает с другими зверьками, и каждый папа-зверек знает, как обидно, когда мама-зверюша круглыми сутками таскает на руках сопливых зверюшат и не моет посуду, и не слышит даже, как тоскливо бурчит в зверьковом животе. И уж конечно, все мамы и папы знают, как отравляют жизнь не вскипяченные вовремя чайники, невынесенные мусорные ведра, орущие по ночам дети и разные мелкие мелочи, которые так больно вспоминать одинокими вечерами.

Зверькам иногда кажется, что они совсем утратили свою свободу и самостоятельность. В их домике, где раньше на стене висел мотоциклетный шлем, под столом была пирамида из пивных банок, а из окна свисал пиратский флаг, теперь копошатся младенцы, болтаются пеленки и носится страшно деловитая зверюша, совсем уже не та, которая сидела на крыше и лукаво взывала: «Звере-ок!».

Зверюша бегает и всем командует, и не осталось в доме для зверька совсем никакого места, кроме сортира, куда зверек прячется со своей зверьковой книжкой и создает себе уединение. Но и оттуда изгоняет его деловитая зверюша, колотясь в дверь и взывая: «Зверек! Совсем совести никакой! Дай хоть горшок-то вылить!».

Если бы я был свободен, думает зверек, я бы шел сейчас по пыльной дороге в сторону заката, и на душе моей было бы светло и торжественно, и если бы меня кто спросил: «Куда ты идешь, зверек?» — я посмотрел бы на него умными глазами и сказал бы: «А видел ты, куда течет река?». Ответ уносит ветер… И шел бы с рюкзаком за плечами, в пыльных кедах, и встречал бы много храбрых зверьков и прекрасных зверок, и все бы любили зверька, и никто бы не командовал зверьком, и не двигал бы зверька, как если бы он был комодик.

— Зверек! — говорит ему зверюша. — Развесь, пожалуйста, пеленки. И еще на крылечке, там доска проваливается, боюсь, кто-нибудь из малышей упадет.

— Ну вот… так всегда… — бормочет зверек. — Не я, а меня… мною… Хотел все сам, а вышло вон как…

А зверюша, сбившись с ног, понимает, что зверек не хочет ее видеть и в шестой раз уже не слышит про пеленки, и идет сама приколачивать доску на крылечке, и поет про себя:

— Долготерпелив Господь… долготерпелив и многомилостив… Долготерпелив Господь! ДОЛГОТЕРПЕЛИВ И МНОГОМИЛОСТИВ!!!

— Ну кто тебя просил! — кричит ей зверек. — Я же сказал, сам приколочу!

Сказал он уже две недели назад, но этого зверюша ему не говорит, а только хлопает большими глазами и усердно поет про себя: «Блаженны кроткие».

Сказка о необитаемом острове

Однажды весна не наступала особенно долго. Уже было все: и долгие синие тени на высоком снегу, осевшем кольцами вокруг деревьев; и ясное, уже высоко в небе стоящее солнце, и раскаты дятловой дроби. Вот уже пришла весенняя тоска, когда слоняешься из угла в угол и не находишь себе подходящего занятия, потому что хочется разве что летать, а не умеешь. Вот уже пришла пора мыть окна и сушить на подоконниках толстые подушки; пора вылезать из бурой прошлогодней листвы первоцветам и расправлять крылышки заспанным бабочкам-крапивницам. Но солнце только смеялось над зверьками и не грело, зверюши дожигали в печках последние запасы дров и вместе валили в лесу сухостой, обмораживая лапы и носы, потому что при всей волшебной ясности, синеве, прозрачности и обещании тепла на улице неизменно стоял мороз в минус двадцать, а на стеклах цвели прозрачные ледяные цветы. Зверьки мерзли, зверьковствовали, томились и от нечего делать конопатили лодочки в своих холодных сараях. Обычно зверьки этого не делают, полагая, что сойдет и так, но, поскольку весна где-то задерживалась, решили заняться делом.

И вот наконец внезапно потеплело. Сначала объявилась невзрачная птичка с испуганным писком: весна, весна! Зверьки и зверюши посрывали шапочки, задрали хвосты и взялись плясать на площадях, и только самые отчаянные из зверьков рисковали перейти по льду реку между городками. Лед на ней сделался темным и мягким, и со дня на день ожидали ледохода.

Прилетел ветер, такой сильный и теплый, будто целое стадо слонов выдувало его из вытянутых хоботов, и пахло от ветра хлевом, слоновником, землей, грязью, теплом, травой — словом, весной. На смену холодной голубой ясности ветер принес теплую сырость, небо затянуло толстым серым одеялом, и начался сильный дождь, за день смывший весь снег. Вверху бушевала гроза, зверьки сидели у телевизоров, вздрагивая при особенно раскатистых ударах грома, маленькие зверюши в безмолвном упоении сидели по окнам, тогда как старшие всерьез готовились к наводнению, собирая чемоданы, снося ценные вещи на чердаки и укутывая большие кресла, диваны и пианино непроницаемым полиэтиленом.

Зверьки не успели еще соорудить свою плотину — да она и не понадобилась бы. Дождь, пришедший из-за холмов, лил не переставая; вверху на реке лед растаял, и вода пошла вниз, к городку зверюш, где лед, хотя уже сырой, еще держался.

Среди ночи со стороны реки послышались выстрелы: лед оглушительно трещал, ломаясь и наползая слоями; на реке получился затор, и начался разлив. Дождь не переставал.

Одному зверьку не спалось ночью, так что он встал на мостике и со священным ужасом наблюдал, как ломается лед, пока его самого едва не заломало вместе с мостиком. В шестом часу утра, промокший насквозь и перепуганный насмерть, он ворвался в спящий зверьковый городок с ужасным криком: «Зверюши тонут! Спасайте зверюш!».

К чести зверьков надо сказать, что в этот страшный момент они моментально проснулись, вытащили на воду свои законопаченные лодочки и, невзирая на опасные льдины, поплыли спасать зверюш, которые сидели на крышах и не взывали, как положено: «Звере-ок!» — а дрожали, невыспавшиеся, испуганные и промокшие насквозь, и прижимали к себе — кто зверюшат, кто горшоч с цветочем, кто плюшевого зайца. Это уже был не обычный веселый весенний ритуал, а настоящая беда. Сверху лило, снизу подступало.

Зверьки подплыли без обычных песен и прибауток, деловито перетаскали всех зверюш себе в лодочки и отвезли в зверьковый городок, где разобрали их по домам. Обычно они увозили к себе только молоденьких зверюш, которым пора было замуж, потом разламывали плотину, вода спадала, и все остальные зверюши возвращались с крыш домой. В этот раз зверьковый городок заполнили самые разные зверюши — от крошечных ползунишек до седоусых матерей семейства, и началась там Грандиозная Генуборка.

Весь день зверьки спасали зверюш и к вечеру попадали без задних ног. Зверюши укладывали маленьких зверюшат, целовали их в носики, хотя сами валились с ног от усталости. И только один молодой зверек, мучимый смутным чувством, что сделал далеко не все, сел в лодку, в которой перевез сегодня целых четыре семьи, и поплыл туда, где раньше был зверюшливый город, а теперь из-под прибывающей воды торчали вторые этажи и верхние половинки садовых деревьев.

— Зверек! — услышал он вдруг традиционный зов. — Зверек, спаси зверюшу!

Зов был совсем не лукавый, как ему положено, а усталый и жалобный. Зверюша сидела на подмокшем большом мешке на гребне уходящей в воду крыши, и холодная вода лизала ей лапы. Зверюша поджала хвостик, промокла, сжалась в комок. Когда-то пушистый мех на ней собрался в острые мокрые колючки.

— Ты чего здесь сидишь? — спросил зверек.

— Я внизу укрывала… там бабушкины фотографии… и еще братик у меня… он выводит гиацинты… я прятала, чтобы луковицы не попортились… А потом вылезла, а их всех уже увезли…

— Как же они тебя бросили? — нахмурился зверек.

— Они не бросили, они знают, что я взрослая, сама справлюсь. А у мамы с бабушкой пять зверюшат на руках, у нас семейный детский дом.

— И что бы ты делала, если бы я не приехал?

— Не знаю. Может, до утра бы сидела, может, поплыла бы. Господь бы надоумил. А так, видишь, я просила — Он мне тебя послал. — Зверюша сгорбилась на лавочке и замолчала.

Зверьку стало так жалко ее, что он снял с себя плащ-палатку и отдал зверюше, отчего ему сразу стало холодно, мокро и неуютно.

— Как тебя зовут-то? — спросил зверек, но зверюша не ответила: она спала, завернувшись в плащ-палатку и обняв мешок.

— Есть кто живой? — покричал зверек для порядку, но вокруг уже никого не было.

Он отцепил от ближайшего дерева запутавшийся в нем мешок, бросил его в лодку и взялся за весла. Тучи висели низко, хлестал косой дождь, смеркалось — то есть темнело быстро и основательно, потому что в пасмурную погоду мрак наступает моментально.

Не успел зверек подумать, что надо срочно возвращаться домой, как его лодку подняло на волне, бросило вперед и ушибло о торчащий из воды чердак. Зверек выпустил из лапы весло, выскочившее от удара из уключины, и оно сразу ушло под воду. Лодку стремительно понесло.

Зверек не мог знать, что как раз к этому времени вода проточила льдину, лежащую в основании затора, другие заторопились к выходу, как публика, в панике бегущая из горящего театра. Подмокшие, подточенные, льдины ломались друг о друга, а на них уже напирала и хлестала сквозь них злая, не желающая ждать река.

Лодку несло неизвестно куда, и зверек едва успевал удерживать ее, чтобы она не перевернулась. На лавке спала зверюша. Полночи лодку мотало, зверек едва не потерял второе весло и так устал, что как только вода успокоилась, стала широкой и медленной, зверек сполз в глубокий сон.

Утром его разбудила зверюша, еще не вполне просохшая, но уже причесавшая лапой усы, теплая и почти пушистая. Плащ-палатка почему-то укрывала зверька. Солнце не только сияло, но и жарило вовсю. Вокруг, покуда хватало глаза, была синяя, спокойная, бескрайняя вода.

Два дня зверька и зверюшу носило по воде. Они почти доели запасы еды из зверюшина мешка (он оказался так хорошо упакован, что внутри него почти ничего не вымокло), почти допили воду из ее бутылочки и глубоко задумались. Вода за бортом была соленой, что означало море. Зверюша сложила лапы, устремила глаза в небо, и зверек понял, что она зверюшествует. Это его очень рассердило.

— Вот и делай добрые дела, — раздраженно пробормотал он, обращаясь неизвестно к кому. — Так и подохнешь среди океана.

— Земля, — неожиданно сказала зверюша, которую, между прочим, звали Илькой, как выяснилось на второй день.

Илька очень обрадовалась земле: она чувствовала себя такой виноватой перед зверьком, что вела себя тише воды и ниже травы, старалась всячески угождать своему спасителю, пока не кончилась еда и вода, и теперь снова чувствовала себя виноватой.

Не на горизонте — нет, гораздо ближе горизонта среди сверкающей синевы виднелось что-то коричневое, дымчатое, шоколадное. Зверек работал веслом, зверюша лапой, потом они оторвали доску от лавочки посреди лодки, и зверюша гребла веслом, а зверек доской, и к вечеру они наконец подгребли к острову, ибо это был остров, и притом необитаемый.

Следующие два дня зверек отсыпался и зверьковствовал, периодически уныло откликаясь на просьбы зверюши: сломай мне вот этот сук! принеси вон тот камень! заточи вот эту проволочку!

Хуже всего было то, что по причине ранней весны на острове не было ни фруктов, ни ягод, ни грибов, а только едва проклюнувшиеся зеленые точки на ветках. Жителей на острове не было, только птицы, да рыбы, да кусты, да деревья. Ну, еще огромная куча валунов, почти гора, и большой ручей с пресной водой и рыбами. Зверюша нашла удобное, защищенное от ветра место, поставила большие колья, которые сама вырезала и заточила припасенным в мешке ножичком. В кустарнике она нарезала гибких прутьев, из которых сплела большие циновки. Из них вышли стены, пол и потолок для домика; для тепла и сухости на крышу набросили зверькову плащ-палатку. Поужинали едва проросшей травой, которую зверюша надергала рядом с палаткой, попили воды, развели костер и заснули возле него.

За ночь бешеная весна выгнала наружу все листья, трава выросла вдвое, и когда зверьки проснулись поутру, все вокруг было зелено. Циновки и колья пустили в землю корни, так что зеленые точки на стенах хижины увеличились, превратившись в крошечные листочки.

— У меня тут есть семена, — сказала зверюша, зарываясь в свой мешок и извлекая из него веревку, кружку, ложку, вилку, мешочек соли, бутылку масла, набор иголок и катушек, вязальные спицы, аптечку с лекарствами, пять пар сухих носков, сковородочку, кастрюлечку, пачку чайной заварки, баночку кофе, сахар, вермишель и много чего другого. Отправляясь неизвестно куда из затопленного дома, зверюша брала с собой на всякий случай все необходимое.

— А семечек нет? — хмуро спросил зверек. — Погрызть бы чего.

— Семечки есть, — озабоченно отвечала Илька. — Но не дам. Сажать буду, чтоб подсолнушки были.

— Ты что, здесь на всю жизнь решила окопаться? — завопил зверек, особенно раздосадованный словом «подсолнушки».

— Федь, — заморгала зверюша, — а какой у нас есть выбор?

— Сдохнуть, — сердито ответил зверек, отворачиваясь к стенке, на которой начали распускаться листья, и подтыкая под себя Илькино клетчатое одеяло.

Илька отыскала коробочку с надписью «семена», взяла ножик, чтобы выстругать себе палку-копалку, и пошла сеять. Зверек Федя полежал без сна, помаялся совестью — и пошел к ручью: попытаться наловить рыбы. На обед Илька снова ела траву — теперь уже мощную, сочную, с толстыми стеблями, а зверек пил воду из ручья. Вермишель они берегли на черный день. На ужин зверек принес трех рыбок, изжарил на костре и съел, потому что Илька сначала благодарила, потом говорила, что не голодная, потом, страшно стесняясь, пробормотала, что не может есть животное.

— Ну и дура, — обиделся зверек и тайком облизнулся.

Пили чай с какими-то ароматными листьями. Сидели у костра, смотрели на закат, пока Федя не спохватился:

— Илька, часов моих не видела? Неужто на рыбалке потерял?

Часов так и не нашли, решили, что утро вечера мудренее. Утром Илька затрясла зверька: иди, чего покажу. В хижине пахло медом, сквозь стены бил зеленый свет.

Снаружи стены густо кучерявились яркой листвой и цвели бело-розовыми кистями. Вокруг расстилался зверюшин огородик: из сочной черной земли торчала маленькая, но уже четко различимая морковная и свекольная ботва, вились усы гороха, торчал лук, гордо стояла маленькая, по колено, стеночка молодых подсолнухов.

— Это земля такая! — в восторге кричала зверюша. — В ней все растет!

Зверек тем временем рылся в кармане, что-то выискивая, но нашел только старую бумажку. Скомкал ее, выбросил и ушел ловить рыбу.

На следующий день у них уже были молодая морковка, свекла, чеснок и лук, на особой деляночке появились тощие зеленые колоски, а зверюша хлопотала, устраивая себе подсобный сарай и туалетик (на самой неплодородной земле, чтобы не выросло не пойми что). Илька плела циновки, напевая песни, и пыталась привлечь зверька к плетению, но он сказал что-то обидное про дурацкий остров и глупое благодушие, которое не может привести к спасению, и опять ушел на ручей.

Илька долго возмущенно сопела, так ей было обидно, что Федя не ценит ее усилий, но потом наконец успокоилась, посмотрела на свои посадки (зрелище собственноручно выращенных растений всегда вселяет в зверюш оптимизм) и снова запела.

Тут прибежал красный, потный, запыхавшийся зверек с вытаращенными глазами.

— Там! там! — кричал он. — Пойдем! там! там!

Когда он перестал тамтамкать, а зверюша сообразила, в чем дело, и бросила свои циновки, оба пошли, потом потрусили, потом порысили, потом побежали и наконец понеслись к ручью. У ручья Федя остановился и ткнул пальцем: «Вот».

Возле самого ручья шелестело на ветру, звенело, жужжало и тикало большое дерево. Листья у него были узкие, кожаные, коричневые, цветы зубчатые, как колесики, а вместо плодов с веток свисали часы — точно такие же, как Федины потерянные.

— Ахти, — сказала зверюша.

Федя сорвал часы, надел их на ремешок и привязал на лапу.

— Слушай, — сказал он озабоченно. — Я вот думаю, я же ведь рыбу чистил, кости там всякие выбрасывал…

— Пойдем посмотрим, — сказала зверюша.

И действительно, возле своей хижины они нашли дерево, похожее на елку, только вместо иголок были рыбьи косточки, а шишки все состояли из разноцветной чешуи. Немного поодаль прямо из зверюшиных цветочных посадок торчал бумажный куст (как мы помним, зверек бросил туда бумажку). Прямо возле хижины произрастало пуговичное дерево. Зверек схватился за штаны и обнаружил отсутствие самой главной пуговицы.

— Вот что, Федя, — серьезно сказала зверюша, вручая ему нитку с иголкой. — Здесь ни в коем случае нельзя мусорить. Весь мусор надо сжигать, и только там, где точно ничего не вырастет.

Зверек потупился и потихоньку слинял. Илька сделала вид, что ничего не заметила, но мы-то знаем, что он потихоньку выполол несколько кустиков в разных местах острова. Илька тем временем посадила вермишель, соль, сахар и чай, так что на следующий день всего этого у них было больше, чем нужно. Зверек порылся в карманах и внес свой вклад: сухарик, копейку и яблочное семечко. Верней, сажал он только сухарь и семечко, а копейка выпала сама, но потом копеечное дерево так весело звенело на ветру, что зверюша не стала его выпалывать, хотя и опечалилась.

— Ну чего ты расстраиваешься, — говорил вечером зверек, когда они устало сидели у костра, прихлебывая чай.

— Я просто думаю, — еле слышно объясняла зверюша, — что вот мы когда-нибудь отсюда уедем, если на то будет Господня воля, а мало ли кто этот остров найдет. Приедет какой-нибудь зверец и весь его засадит деньгами, драгоценными камнями…

— Нефтью, — сказал зверек.

— Бензином, — сказала зверюша.

— Оружием, — сказал зверек, и им обоим вдруг стало холодно.

— Ладно, — сказала зверюша, — утро вечера мудренее.

Все утро зверек ходил печальный, а зверюша хлопотала и бегала.

— Вот так всегда, — сказал зверек за обедом.

Когда зверькам хотелось позверьковствовать, они обычно начинали свою речь со слов «вот так всегда».

— Бери огурчик, — кротко заметила зверюша.

— Вот так всегда, — проворчал зверек, как бы не обращая внимания, но тем не менее схватил пупырчатый огурчик. — Все, что хорошо начинается, плохо кончается. Я всю ночь не спал. Я боялся. Потому что чем я это все буду защищать? Нет, у меня, конечно, есть зубы и когти, и я даже могу дать какому-нибудь непрошеному зверцу в глаз… Но суть-то в том, что я не предназначен для того, чтобы защищать. И почему вообще я должен отвечать за этот остров? И почему вообще нельзя так, чтобы только плюсы? А то на каждый плюс по десять минусов, сдохнуть можно!

Зверюша вздохнула и пошла к ручью мыть посуду.

Вечером, когда зверюша неожиданно заснула у костра, зверек осторожно перетащил ее в хижину и укрыл одеялом. Когда он брал одеяло, сложенное в углу, оттуда выскочил какой-то листок. Зверек вышел с ним наружу и присел у костра.

Это был аккуратно нарисованный зверюшей план острова. На плане были тщательно очерчены границы волшебных плодородных земель, предложены места для сжигания и закапывания мусора, обозначены посадки, чудесные деревья («Федино часовое дерево») и кусты. Повсюду зверюша сделала свои примечания: «Здесь растут большие желтые цветы». «Прожорливые маленькие крабы». «Гнездо баклана». «Полосатые камни». «Здесь ветер поет в дырке в скале». «Белые кусты с черными бабочками». «Водопад». «Кусачая крапивища». «Песчаный безветренный пляжик».

Федя аккуратно сложил карту, вернул ее на место, под зверюшин мешок в углу, затем разгреб палкой угли, вынул рыбу, которую он час назад обмазал глиной, чтобы запечь, и закопал ее в землю возле пуговичного дерева.

На следующее утро Федя кормил Ильку печеной рыбой с куста. Тут уж она не могла отказаться, потому что рыба с самого начала была не живая, а печеная.

Весна случилась такая быстрая, что очень скоро выдохлась, истощив свои придумки, и уступила место ровному и спокойному лету. Лето длилось и не собиралось кончаться; повсеместно цвели цветы, зверюшин огородик исправно плодоносил, яблоня вымахала огромная, яблоки быстро вызрели и временами глухо хлопались оземь. Зверьки по-прежнему жили в своей цветущей хижине, только сделали над ней крышу из огромных жестких листьев и вокруг нее ров для отвода дождевой воды: они не любили мокнуть и безо всякого удовольствия вспоминали обстоятельства, которые привели их на этот остров. От воспоминаний зверек обыкновенно делался очень зол. Он бегал вокруг хижины, выкрикивая всякие обидные слова (обычно он ехидно интересовался у зверюши, отчего ее Бог, с которым она так обстоятельно беседует каждое утро и каждый вечер, не торопится их спасать). Зверюша вообще-то предполагала отчего, но не спешила делиться догадками со зверьком, а то бы он раззверьковствовался так, что пришлось бы его останавливать с помощью большого тропического ливня.

— Не знаю, — отвечала зверюша, глядя на зверька большими-пребольшими глазами. — Я ведь не все на свете знаю. На все воля Божья.

— Это отговорки! — сердился зверек. — Ты говоришь «воля Божья», чтобы прикрыть свою собственную интеллектуальную трусость.

Надо сказать, что зверюши вообще не слишком храбры. Они, наоборот, довольно робки и застенчивы и к тому же искренне считают себя не особенно умными и слегка трусливыми. Так что замечание про интеллектуальную трусость попало в цель. Зверюша потупилась и стала с удвоенной энергией штопать зверьковый носок, отчего-то особенно тщательно вытирая усы.

Зверек посмотрел на зверюшу, чтобы добавить ехидностей, но сразу понял, что это было бы очень глупо, и вдруг почувствовал себя гадким, и ему стало ужасно жалко зверюшу и досадно на себя из-за этой жалости, и еще больше досадно оттого, что из-за каких-то пустяков он совершенно потерял душевное равновесие, которое обрести так трудно…

— Черт знает что такое делается! — ругнулся зверек и выскочил из хижины.

На горизонте виднелась белая точка.

— Илька! — завопил Федя. — Беги сюда! Корабль!

Илька немедленно выскочила, уже с совершенно сухими глазами, и тотчас принялась за дело. Белая точка лишь немного увеличилась, а у зверьков уже был готов костер.

Дым поднимался к небу, зверьки бегали по берегу, махали лапами, ветками и одежками, кричали как сумасшедшие. Увидев, что корабль повернул и становится все больше, они крепко обнялись, расцеловались, запрыгали, заплясали, а выдохшись, упали на песок.

— Ф-фух, — выдохнула зверюша, причесывая лапой усы. — Давай собираться.

Зверек посмотрел на ее взлохмаченную мордочку с тщательно причесанными усами и повалился на песок от смеха. Илька поглядела на него и тоже захохотала.

Когда к острову причалила шлюпка с веселыми зверьками-матросами в белой форме, Федя с Илькой уже сидели на увязанном мешке, умытые и спокойные.

— Странные дела, — сказал вместо приветствия главный зверек из лодки. — Откуда здесь остров? Ни на одной карте нет.

И подозрительно посмотрел на островитян.

— Мы не знаем, — хором сказали Федя и Илька. Они в последнее время стали часто говорить хором.

— Зверюша? — сердито посмотрел главный зверек на Ильку. — Зверюша на корабле — плохая примета.

Илька хотела сказать, что приметы — глупость, но вместо этого просто назвала себя.

— А я боцман, звать Михалыч, — пробурчал главный зверек.

— А я Федя, — сказал Федя и смутился.

Матросы вытащили шлюпку на берег и стали расхаживать повсюду, заглядываясь на чудеса острова.

— Пойдемте, я все вам покажу, — спохватилась зверюша.

Она показала им свой огород, и бумажное дерево, и пуговичное, и рыбное, и часовое, и все сорвали себе с дерева по часам.

Зверька и зверюшу отвезли на корабль, где с ними долго беседовал капитан, который никак не мог понять, откуда здесь, в знакомом море на знакомом пустом месте, взялся чудесный остров. Феде и Ильке дали по отдельной каюте, но наутро все вместе снова поехали на остров: капитан распорядился пополнить запасы пресной воды и продовольствия, а Илька предложила собрать урожай с огорода и волшебных деревьев.

Пока матросы собирали плоды, зверек Федя помогал им увязывать мешки. Он очень соскучился по обществу зверьков и сейчас с удовольствием зверьковствовал, хрипло с важным видом поругивался и презрительно поплевывал сквозь зубы. Хотя кое-что в их разговорах уже казалось ему неправильным, ненужным и нехорошим. «Фу, глупая зверюша, — думал он с усмешкой, — совсем мне мозги запушила». Илька тем временем ходила по острову, прощаясь со своими временными владениями. Среди любимого песчаного пляжика она с грустью заметила прорастающие из песка зеленые стекла: кто-то из матросов вчера разбил здесь бутылку. Илька выполола осколки, которые уже успели пустить мощные жесткие корни глубоко в песок. Сложила их в мешок, чтобы унести в мусорную яму на каменистой площадке. На зеленой полянке среди земляники и мягкой травы вымахали три вонючих окурочных деревца. Илька очень устала, пока выдергивала их из земли и увязывала, чтобы тоже унести в мусор.

Возле мусорной площадки два матроса дрались за монетное деревце. Третий повернулся ко всем спиной и что-то закапывал прямо в грядку с редиской.

Илька нахмурилась, сбросила мешок в мусорную яму и грозно отряхнула лапы.

— Так, — деловито объявила она, хватая за шкирки дерущихся и встряхивая их с незверюшливой силой. — А ну-ка оба вон отсюда!

— Ты чево, зверюша? — вытаращили глаза матросы. — Ты чево, ты совсем?

— Совсем, — подтвердила зверюша, подталкивая их к шлюпке. — Никто здесь не смеет драться! Не позволю! Еще зубы повыбиваете друг другу! А мне потом выпалывай! Зубовные деревья и кровавую траву!

Речь ее состояла из таких коротких восклицаний, потому что Илька волокла к шлюпке двух увесистых, дрыгающихся зверьков и пыхтела от усилий.

— Федя! — позвала она. — Федь, давай сюда скорее.

Федя, уже совершенно расслабившийся среди зверьков, понял по голосу, что случилось что-то серьезное, спрятал в карман окурок и побежал к Ильке.

— Держи этих разбойников, — пропыхтела Илька, сдавая ему на руки матросов. — Я сейчас еще одного притащу.

Через минуту она приволокла того, кто копался в ее редиске, и вручила Феде здоровенный пук кусачей крапивищи.

— Надумают удрать — стегай, — бросила она и зашагала к монетному дереву.

Дерево выросло уже большое и отчаянно звенело, когда Илька выламывала, выдергивала, выкорчевывала его, мокрая от пота и слез, и продолжало звенеть, когда она, рыдая, отволокла его к мусорной яме и закидала сухой травой, бумажками, хворостом.

Илька развела в яме огонь, и когда пламя окрепло, направилась к грядке с редиской. В развороченной земле среди разбросанной редиски поблескивало стекло. Илька потянула, и в руке у нее оказалась бутылка рома. Сердитая зверюша забросила бутылку в яму, стекло раскололось, и огонь взвился выше, заиграв прозрачной синевой. Над ямой стояла зверюша, в мокрых глазах у нее сверкало пламя, по усам бегали огненные блики, а сама она уговаривала себя не плакать.

Через полчаса в шлюпке сидели все матросы, кроме одного. Зверек караулил их с крапивой. Зверюша сорвала еще один стебель крапивы и отправилась на поиски. Федя подождал, пока она уйдет подальше, и выбросил окурок подальше в море.

Оставшийся матрос грустно бродил среди морковных и свекольных грядок, на которых уже ничего не росло, потому что овощи были давно выкопаны и перевезены на корабль.

— Зверек, — окликнула зверюша, недвусмысленно помахивая крапивой. — А ну, ступай в шлюпку.

— Зверюш, ты это… ты подожди… — растерянно забормотал зверек. — Ты понимаешь, такое дело…

Илька хотела закричать, что не хочет слышать ни о каком деле и хватит остров поганить, но усовестилась и опустила крапиву.

— Мы за морем были, я там своей девчонке сережки купил. Все деньги выложил, берег, как не знаю что, никому даже не показывал. Хотел ее обрадовать. А сейчас моркву копал, обронил, видать. Вот, одна осталась, я ж одну-то ей не повезу.

Зверек достал из кармана грязный носовой платок, развернул его и показал зверюше хрустальную капельку на серебряной дужке.

— Ей бы понравилось, — задумчиво сказала зверюша. — Но ты вряд ли ее найдешь. Если ты ее на камне обронил или на песке, она не вырастет. Тогда я тебе оставшуюся в подвеску переделаю.

— Да на что я ее подвешу, — уныло сказал зверек.

— Я тебе цепочку дам, — пообещала зверюша. — Серебряную. А крестик на ниточку перевешу. Только я думаю, если ты здесь ее потерял, то она к завтрему прорастет. А уж до завтра мы здесь еще пробудем.

Илька и грустный матрос вернулись к шлюпке и с удивлением увидели, что остальные зверьки под руководством Феди заняты генеральной уборкой островка. Феде надоело караулить с крапивой недавних приятелей, и он провел с ними воспитательную беседу, отчего зверьки все усовестились и решили оставить гостеприимный остров в полном порядке.

— Спасибо, зверьки, — сказала растроганная Илька. — Давайте-ка поедим печеной рыбки с дерева, чаю выпьем, да и на корабль, а то скоро стемнеет.

Наутро Илька, Федя и капитан вернулись на остров в последний раз, чтобы проверить, не оставлено ли там чего ненужного, не забыто ли чего нужного, ну и вообще. Ненужного не обнаружилось, из нужного решили настричь запасных пуговиц, набрать лишний мешок вермишели и залить водой тлеющую мусорную яму.

Пока Илька с Федей заливали яму, капитан ходил и удивлялся.

— Ахти, — сказал он вдруг, остановившись на огороде.

Зверьки обернулись к нему и увидели выросшее на морковной грядке дерево. Тысячи хрустальных капелек на серебряных дужках качались на ветру и тихонько позванивали.

Капитан позвал команду со шлюпки. Матросы выкопали дерево, осторожно пересадили в бочку. Зверек и зверюша в последний раз обошли свой остров, присели на дорожку. Зверюша мысленно произнесла прочувствованную молитву. Все заняли места в шлюпке, где блестело, переливалось и хрустально звенело чудесное дерево, и отплыли на корабль.

Матросы и капитан разошлись по рабочим местам, капитан дал команду, а Илька и Федя встали на палубе у борта, глядя на остров.

Корабельные орудия дали прощальный салют. На острове взлетела в воздух стая больших и маленьких птиц и, разделившись на несколько стаек, с громкими криками, песнями и писком разлетелась в разные стороны. Корабль медленно отходил в море. С острова поднялась новая стая, и вскоре пестрые бабочки догнали корабль и покрыли собой всю палубу.

Федя перегнулся через борт и увидел в воде косяки рыб, уходящих от острова.

— Федя! — запищала зверюша. — Остров, остров!

Остров медленно погружался в море, прощально махая ветвями.

— До свидания! — крикнули зверек и зверюша, снова хором.

Матрос, который пришел драить палубу, но вместо этого гонял шваброй бабочек, которые расселись повсюду цветастым ковром, побежал докладывать начальству, что остров погружается.

На прощание остров выстрелил вверх дождем часов и медных монеток, осыпавшихся в воду с неслышным плеском. Верхушки деревьев скрылись под водой, и от места, где был остров, к кораблю понеслась огромная волна. Федя обнял Ильку, и они долго глядели туда, где еще минуту назад было их жилье, но волна догнала корабль и толкнула его, и оба они свалились, а потом так торопились выловить сачком и высушить смытых в воду бабочек, что не успели ни заплакать, ни сказать торжественных слов прощания. А потом их позвал капитан.

В кают-компании на столе стояло хрустальное дерево, последний привет ушедшего под воду острова.

— По справедливости, — просипел капитан, простудившийся во время вчерашней прогулки, — это дерево надо отдать Саньку, потому что сережку он потерял.

— Санек одну сережку потерял, пусть одну и берет, — возразил боцман Михалыч.

— По справедливости, — сказал вдруг Санек, — вообще надо Ильку и Федю спросить.

Федя вышел вперед, очень гордый тем, что его мнением кто-то интересуется, и Илька испугалась, что он сморозит глупость. Но боялась она напрасно.

— Пусть каждый берет ровно столько, сколько надо, — постановил Федя. — Маме сережки, сестренкам, у кого сколько, девчонкам там… У кого зверюша, берите по паре, у кого зверка — по две. Несправедливо, конечно, но что делать: они, зверки, такие. Дочкам тоже берите, у кого есть, и внучкам, конечно.

Михалыч, расстроенно смотревший в пол, оживился и поднял глаза.

— А этим, как их… невесткам… можно? — спросил он, прикинув на пальцах и отложив, судя по всему, три пары.

— Можно и невесткам, — махнул рукой Федя. — Только пусть каждый посчитает, кому сколько надо, со всеми племянницами и кузинами, и лишнего не брать. А если кто забудет, так тому потом Санек отдаст. Они же новые нарастут. А Санек пусть возьмет все дерево. Только можно я тоже для мамы возьму? Ой, и сестренке… И для Ильки… Кстати, а где Илька?

А Илька тем временем стояла на корме, глядя на белые водяные кудри, уходящие в темноту, и пела колыбельную тринадцати голубым мотылькам, засыпающим на сгибе ее левой лапы.

Любовная песнь зверька

Иногда, сильно стосковавшись по зверюше и убедившись, что никто его не слышит, зверек принимается петь Любовную Песнь. Будучи страшно стеснителен, он особенно заботится о том, чтобы ни одна, даже самая маленькая зверюша не оказалась в этот момент рядом. Потому что тогда все эти глупые девчонки увидят зверьковую слабость, неприличную мягкость и отвратительную сентиментальность. Стоя на пыльной дороге посреди родного города и ковыряя босой задней лапой сухую землю, зверек сначала тихо, а потом все громче начинает петь свою песню, слушать которую невозможно без слез.

При передаче ее человеческим языком приходится, конечно, опустить множество деталей, нюансов и обертонов. Дело в том, что зверек не столько поет, сколько воет, и ритм его песенки создается чередованием длинных подвывов с короткими. Разумеется, ни о каких рифмах или размерах не может быть и речи, но их в избытке компенсирует страсть. Так что наш бедный перевод с его сменой длинных и коротких строк дает лишь самое приблизительное представление об истинной Любовной Песни Зверька.

ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ ЗВЕРЬКА

О зверюша, толстая, белая и пушистая,

С ушами,

С бантиком на макушке, кисточкой на хвосте,

В усах,

В передничке, с веничком, с совком, с поварешкой,

Или без,

Зову тебя, призываю тебя изо всех сил:

Иди сюда!

Я здесь стою один, никому на фиг не нужный,

В штанах,

Некормленый, непоеный, с невычесанными репьями,

Но это бы тьфу,

Без заботы, без ласки, без чьего-либо участия

И любви,

Стою тут, блин, как прямо, блин, я не знаю,

Вообще!

О зверюша, белая и пушистая, а ты в это время

В кругу

Семьи, друзей и близких знакомых, тоже пушистых —

Скоты!—

Готовишь вкусные лепешки, сладкие оладушки, душистые плюшки,

Картошку фри,

А я стою один, и ни одна тварь не предложит

Пожрать!

Но это все ерунда, потому что еда не главное,

А главное то,

Что я томлюсь по твоим глазам, усам и лапам,

И ушам,

По любви, состраданию, терпению, умилению

И кисточке на хвосте,

И если ты не придешь, то я возьму и сдохну

Прям щас!

Зверюша, которая издалека слышит эти ужасные завывания (лишенные, конечно, всякого намека на мелодичность и благозвучность), прибегает немедленно. Потому что она и так уже шла к зверьку с корзиночкой масла или пирожков с черешней, но тут припускается во весь дух.

— Зверек! — кричит она, раскрасневшись от бега, волнения и — что греха таить — удовольствия. — Зверек, я здесь! Я уже!

— Т-ты!.. — оцепенев от смущения и негодования, отвечает ей зверек, весь красный. — Т-ты слышала, что ли?

— Ну да, — хлопает глазами зверюша. — Ты же меня зовешь!

— Я никого не зову! — кричит зверек, которого застали за таким незверьковым занятием. — Девчонка! Дура! Это я так, для себя… стих учу, вот! Это вовсе и не я придумал! И вообще я не к тебе обращаюсь! Попеть уже нельзя, честное слово… Тут же сбегаются какие-то… с ушами… Иди вообще отсюда, если хочешь знать! — И, выпалив эту несвязную тираду, убегает к себе.

Зверюша, конечно, пускает поначалу обиженную слезу, но уже по пути обратно в зверюшливый городок настроение ее резко улучшается. Зверюши ведь, в сущности, весьма умные и сметливые существа.

Сказка о воздушных шариках

Один зверек, звали его Антошка, гулял себе по городу, беспечно заложив лапы в карманы. Делать ему было нечего, погода стояла прекрасная, теплая, золотистая. В такую погоду зверьки и зверюши вообще редко сидят дома: зверюши трудятся, не покладая лап, а то еще гуляют со зверюшатами, катаются на велосипедах и играют в бадминтон. Зверьки сидят на крылечках, почитывают журналы, режутся в домино. Маленькие зверьки с визгом носятся по городу, карабкаются по пожарным лестницам, обследуют подвалы, чердаки и заброшенные дома и бегают на речку купаться.

Антошка был еще недостаточно стар, чтобы играть в домино, но уже не так молод, чтобы палить во дворе костер и лазить по чердакам. Поэтому он просто гулял с независимым видом, держа руки в карманах и потихоньку перебирая лежащие там важные нужности, и думал о том, не пойти ли купаться и как хорошо быть капитаном дальнего плаванья.

Навстречу ему шестеро юных зверьков катили по земле здоровенный баллон и возбужденно пищали, как какие-нибудь зверюши-детсадовки. Антошка удивился, отчего это зверьки, всегда хрипловато-басовитые, так дикообразно пищат, но не успел. Зверьки остановились и робко, но довольно нагло (так умеют разговаривать только молодые зверьки) спросили, не знает ли он, что это такое. И открыли на баллоне кран, откуда с шипением полез какой-то газ.

— Закройте, закройте! — закричал Антошка, испугавшись, что газ ядовитый и сейчас рядом с баллоном будут лежать семь симпатичных зверьковых трупов.

Потом он понюхал воздух над баллоном — ничем не пахло. Он осторожно приоткрыл краник посильнее и снова понюхал. Не пахло. Антошка прислушался к себе, ища признаки острого отравления. Признаков не было.

— Бросьте вы его, от греха подальше, — посоветовал он и сам удивился, до чего пискляво это вышло.

Как назло, мимо шла небольшая зверюша цвета кофе с молоком — естественно, с ужасно деловитым видом. Она собиралась навестить приятеля-зверька, который на днях объелся мороженого и теперь сидел дома. Антошка очень не хотел позориться перед зверюшей, так что не стал ей ничего пищать, а только махнул лапой: проходи, мол. Зверюша поняла совсем наоборот и подошла поближе.

— Здравствуйте, — учтиво сказала зверюша. — Зачем вы меня позвали?

— Ты не знаешь, чего это за газ такой? — буркнул Антошка, стараясь басить как можно глубже, но все равно выходило смешно: такими голосами говорят не в жизни, а только в мультиках. — Он совсем не пахнет.

— У тебя всегда такой голос? — засмеялась зверюша и добавила, видя, что зверек собирается обидеться: — Не обижайся, мне надо проверить.

— Не всегда, — пропищал один из шестерых зверьков, которые торчали рядом, переминались с лапы на лапу, строили рожи и не могли дождаться, пока эти большие мальчишка и девчонка отдадут им баллон.

— Я, кажется, знаю, — сказала кофейная зверюша и порылась в корзине.

Из корзины запахло пирожками. Зверюша почувствовала это и покраснела: зверьки очень жалобно водили носами, но она несла пирожки больному товарищу и не могла раздавать их всем, кто жалобно поводит носом.

— Вот, — сказала она, выуживая из корзинки четыре резиновых шарика: малиновый, голубой, желтый и светло-зеленый. — Это газ гелий…

— Точно! — заорал Антошка, не желая, чтобы какая-то зверюша опередила его и не дала блеснуть выдающимися зверьковыми познаниями.

Познавательное отступление о способах познания

Дело в том, что зверьки очень много читают про науку и технику, но не всегда дочитывают до конца и уж вовсе редко раскладывают прочитанное в уме по полочкам. Поэтому когда зверькам надо что-то вспомнить, они переминаются с ноги на ногу, закатывают глаза, надеясь заглянуть себе под крышку черепа и прочитать там, морщат лоб, жестикулируют — словом, вертятся и страшно мучаются, как двоечник, у которого на экзамене лежит на коленях нужная шпаргалка, но злой экзаменатор стоит рядом, так что списать нельзя. Зато когда зверек вдруг что-нибудь вспомнит, и наблюдаемое сойдется в его голове с прочитанным, и куча мысленных шестереночек, шариков и роликов сложится в очень понятный узор, то он так радуется, что может даже голым выскочить из ванны с воплем «Эврика», как это сделал один древний грек, которого звали Архимед, а уж был он зверек или зверюша, про то история молчит. Зверьки, совершившие научное открытие, задирают нос и кричат: «О! А?! Ну не гений ли я?». Зверюши восхищенно поглядывают и ласково говорят: «Большой талант!».

Зверюши читают упорядоченно и систематически, и если у них случаются озарения, то на почве упорных трудов. В философии принято называть такое состояние переходом количества в качество. Прочитает зверюша сто пятьдесят умных книжек, заполнит десять дневников наблюдения за природой, окинет придирчивым взглядом все сделанное, и в пушистой голове ее формулируется Большой и Самый Главный Закон.

Продолжение сказки о воздушных шариках

Словом, когда зверюша сказала, что газ называется гелий, Антошка разом все вспомнил. И про то, что смесью гелия с кислородом дышат водолазы, отчего у них потом бывают такие смешные мультяшные голоса, и про то, что гелий легче воздуха, и про то, что им поэтому надувают воздушные шарики. Все эти сведения он и выпалил одновременно в десяти бессвязных словах, так что поняла его только зверюша.

— Короче, — сказал зверек, устав фонтанировать, и вытащил из кармана кучу мусора, — вы шестеро!

— Ну, — нагло сказали юные зверьки, и замурзанные мордочки засветились любопытством.

— Вот вам мелочь. — Зверек отодрал от мелочи липкий фантик, отковырял семечковую шелуху и измятую до серой пушистости бумажку. — Теперь дуйте в киоск и купите шариков на все. Э, нет, вот вы двое останьтесь, — он указал на самого большого и самого маленького, — а то еще купите мороженого и смоетесь.

— Вот еще. — Зверюша протянула им на ладошке немного денег. — А это точно ничейный баллон?

— Совершенно ничейный, — авторитетно заявил зверек, хотя ничего об этом не знал. Просто ему хотелось успокоить совершенно ненужную, как он считал, вспышку совести у зверюши.

— Ничейный, ничейный! — наперебой заверещали зверьки. Они немедленно рассказали, что баллон валялся, весь такой одинокий, на берегу реки, где его явно забыли какие-то водолазы, а может быть, его выронили с самолета, который тут как раз пролетал два дня назад…

— Брысь отсюда, — усмехнулся Антошка. — У тебя веревочка есть?

Зверюша достала из корзинки катушку толстой и прочной нити. Кто может понять, зачем зверюше, идущей к больному товарищу, в корзинке катушка толстых ниток? А вот поди ж ты, всегда у них есть именно то, что в конечном счете оказывается нужно.

Зверек и зверюша быстро сообразили, как надо сделать, чтобы надувать из баллона шарики, причем зверек пыхтел, крякал и говорил: «Щас, щас», а зверюша примерно предполагала, как это сделать быстро и эффективно, только ей ничего не было видно из-за зверька, а сунуться она боялась, и правильно делала, потому что зверек, который что-то хочет сделать самостоятельно и вдруг получает Абсолютно Правильный Совет от стоящей рядом зверюши, моментально звереет и превращается в стихийное бедствие, которое в зверюшливых книжках называется «самум». Зверюши наивно думают, что это слово означает ужасный, злой и стремительный пустынный ветер, но зверьки-то знают, что «самум» означает «самый умный».

Словом, зверюша стояла, боясь вздохнуть, и изо всех сил соблюдала технику безопасности. Техника безопасности зверюши по отношению к зверьку заключается в том, чтобы вовремя промолчать.

Антошка наконец справился с клапаном и шариком, а зверюше велел стоять и завязывать. Они надули уже три, и тут вернулись веселые зверьки с целым ворохом цветных шариков. Зверек стал надувать, зверюша — завязывать, а завязанные шарики они отдавали самому маленькому зверьку…

— Ой, — сказал вдруг самый маленький и ужасно вытаращил глаза, — меня уносит…

И углы его рта поехали вниз, а сам рот стал ужасно открываться, а сам зверек поехал вверх, но Антошка поймал его за штаны, отобрал всю связку и проворчал писклявым от гелия голосом:

— Ну ничего никому доверить нельзя!

Зверюша залилась хохотом. Голос у нее тоже сел, и таким смехом могли бы смеяться Комары, если бы у них было чувство юмора.

— Становись сама надувай. А ты, — Антошка кивнул на старшего из шестерых, — завязывай. И мне будешь отдавать. Потом поделим.

Они надули еще два десятка шариков. Антошка с ужасом чувствовал, что его приподнимает, но цеплялся лапой за землю, очень хорошо помня свою реплику насчет «никому ничего доверить нельзя». Он решил делать все сам до последнего, по-мужчински нахмурил брови и смешным голосом сказал:

— Ну что рты-то поразевали?

Шестеро маленьких зверьков и одна зверюша устроили целый насекомый взрыв хохота.

Пока они смеялись, шарики качнулись от налетевшего ветерка и медленно пошли вверх. Антошка молчал, потому что звать на помочь ему было стыдно.

— Улетает, — хихикнула зверюша, которая еще не успокоилась, но сразу посерьезнела и всплеснула лапками. — Ахти!

Шестеро зверьков провожали улетающего Антошку завороженными и голодными глазами, в которых, однако, поблескивали слезы обиды, поскольку они уже успели понадеяться на шарики. Впрочем, зрелище улетающего зверька было так захватывающе, что они быстро перестали обижаться и заверещали от восторга. Зверюша тем временем, бросив свою корзинку, прыгала и пыталась поймать зверька за ноги. Но шариков было слишком много, а весил Антошка сравнительно мало, так что он очень быстро набрал высоту и скрылся за соседней крышей.

Зверюша побежала было туда, потом обратно, но совсем потеряла его из виду. Поэтому она остановилась, закрыла глаза и очень убедительно сказала про себя: «Прости меня, Господи, что я не смогла его удержать, и спаси его, пожалуйста, и пошли ему навстречу зверька или зверюшу, чтобы они помогли ему, и чтобы никто не оставил его в беде, и еще ему мягкой посадки. И пусть у него все будет хорошо». В полном убеждении, что теперь-то зверек будет в безопасности, зверюша быстро надула маленьким зверькам оставшиеся шарики и отправилась к больному приятелю, не забывая поглядывать на небо.

По дороге ей встретилось несколько больших зверьков.

— Дяденьки зверьки, — робко сказала зверюша. — Мы там нашли баллон с гелием, надули шарики, и один зверек на шариках улетел…

— Совсем-совсем? — спросил один дядя-зверек.

Зверюша закивала в ответ.

— Так прям и улетел? — изумился второй.

— На шариках? — поддержал третий.

— Ай да зверюша! — грохнули все разом. — Ну и врать горазда!

— Правда, правда, — подтвердил пробегавший мимо самый маленький зверек с большим синим шаром. — Дядя Федя, дядя Семен, это Антошка улетел! Стоял-стоял, и вдруг… фьюить!

— Ну вот, — сказал усатый толстый зверек в тренировочных штанах, тот, которого называли дядей Семеном. — А ты говоришь. — (Хотя именно это зверюша и говорила.) — У нас это очень даже запросто. Мы вообще тово… постоянно летаем. Мы ежели захотим, то и без шариков полетим, свободная вещь. Силой одного воображения. Зато зверюша никогда не полетит, потому что рожденный прыгать летать не может.

— И вообще все девчонки дуры, — поддержал дядю Семена дядя Федя.

— Она не дура, она мне вот дала, — запищал самый маленький зверек.

— А ты и рад, — сурово сказал дядя Семен. — Берешь у кого ни попадя что ни попадя. У тебя что, своих нет? Да у тебя дома небось тыща таких шариков…

— Ни одного нету, — пискнул маленький зверек, который вообще всю жизнь играл исключительно со щепками и стружками, а большую надувную вещь получил впервые.

— Приходят всякие с ушами и дают чего самим негоже, а потом лучшие из нас вот так и улетают, — с пьяной слезой в голосе сказал дядя Федя.

— В общем, это я все к тому, — сказала зверюша, твердо решившая не обижаться на глупых зверьков, — что если вы потеряете вашего Антошку, так вы его не ищите. То есть, конечно, ищите, но не тут. Я думаю, с ним все благополучно, вот увидите. Господь его хранит.

И, не слушая гогота, доносившегося ей вслед, важно пошла дальше, гордо подняв хвост.

— Однако, — почесал в затылке дядя Федя. — Если малец не врет, так это что же получается? Приходят эти, а потом лучшие люди пропадают!

Проблема, честно говоря, была для зверьков довольно болезненной, поскольку многие из них действительно тайно перебирались к зверюшам, где создавали здоровые семьи и даже иногда, страшно сказать, копались в огороде. Обратная ситуация случалась куда реже: зверюши иногда переселялись к зверькам, но начинали наводить порядок сначала в доме, потом на улице, потом принимались разбивать на главной площади клумбу, потом устраивали детский сад… короче, молодой семье чаще всего приходилось подобру-поздорову убираться в зверюшливый городок.

— Действительно, — поддержал дядя Семен. — Написано же на входе: зверюша не пройдет! Нет, они шастают и шастают. И после этого, изволите видеть, уже имеют место факты летания. Ведь унесет черт-те куда, и поминай как звали…

Надо заметить, что в этот момент дядя Семен был недалек от истины. Антошку как раз проносило над речкой, разделяющей зверьковый и зверюшливый города, и он с некоторым ужасом, закрыв один глаз, другим смотрел на проносящиеся внизу маленькие лодки и два песчаных пляжа, расположенные друг напротив друга. На зверюшливом пляже стояли аккуратные грибки и тенты, вдоль берега серой полоской тянулся ряд крохотных лежачков, казавшихся с высоты не более спичечной коробки каждый, и виднелись пестрые пятна ковриков и пледов, на которых зверюши чинно загорали, разложив всякую снедь и поставив охлаждаться бутылочки с газировкой. На зверьковом берегу не было ни тентов, ни лежачков. В песке барахтались грязные и визгливые маленькие зверьки и зверки, а их отцы в семейных сатиновых трусах стояли у самой воды, вооружившись биноклями и подзорными трубами. Они рассматривали зверюш. Антошка не видел со своей высоты ни биноклей, ни труб, но об этом воскресном развлечении сограждан знал очень хорошо, потому что сам не раз проводил выходные именно таким образом, высматривая на том берегу зверюшу посимпатичнее. Зверюши тоже знали об этих развлечениях и украдкой показывали зверькам кукиши или длинные розовые языки.

За речкой виднелся Паленый холм. Невзирая на всю зыбкость и шаткость своего положения, Антошка успел сообразить, что, если его затекшие лапы разожмутся, у холма запросто может появиться еще одно название — например, Пробитый. Он ясно вообразил себе, какую грандиозную выбоину оставит на склоне, и изо всех сил вцепился в веревочки, твердо решив не доставлять девчонкам этого удовольствия.

— Глумиться будут, — обиженно сопел он. — Придут пальцем показывать. Мол, летать и то не могут. Нет, мы можем! мы все можем! — и даже несколько раздулся от собственного достоинства, так что его подняло чуть повыше и понесло еще быстрее.

Вот мелькнули в последний раз ржавые крыши родного городка, блеснула река, потянулись ровные черепичные крыши и газоны зверюш, рядом с их уютными домиками сохло белье, а крошечные пушистые шары катались вокруг шаров побольше — это зверюшата помогали матерям копаться в огороде. Несколько шаров имели серо-бурый оттенок, и зверек с завистью узнал в них недавних перебежчиков.

— Ну ничего, — сказал он себе гордо, хотя и не так бодро, как раньше. — Подумаешь, огородики… садики… Физический труд унизителен. Зато мы летаем. Будем, как птицы, и войдем… то есть я хотел сказать, влетим… — (По контексту следовало добавить что-то про царствие небесное, но в положении зверька думать о таких вещах не хотелось.) — В историю влетим! В светлое будущее!

Однако наверху было холодно, лапы затекали, а шарики не собирались спускаться; к тому же прихотливый ветер больших высот поматывал зверька туда-сюда и грозил занести его в такие места, где, возможно, живут одни зверцы, а может быть, и вообще никто не живет, а простираются одни только безводные земли. Всякому известно, что зверьковый город Гордый и зверюшливый город Преображенск с юга и запада окружены степями и песками, а с севера и востока — лесами; говорят, что где-то есть еще море, но его никто никогда не видел, только рассказывали. Правда, зверюшу Ильку со зверьком Федей (другим Федей, не дядей) однажды туда унесло, но на пользу зверьку Феде это не пошло — он потом, говорят, совершенно опушился, забросил прежние радости и переселился к ушастым тварям, где опустился до того, что вывел несколько новых сортов деревьев, будто бы плодоносивших бижутерией.

Зверюши, перед носом которых по земле пробегала разноцветная тень от шариков, поднимали головы и всплескивали лапами.

— И куда ж его несет, голубчика? — сочувственно спрашивали те, что постарше.

— Он увидит новые земли! — пищали романтичные зверюши помоложе. — Как интересно!

Старшие зверюши знали, что ничего интересного в новых землях нет, и что вообще «нет места другого такого, как дом», как поется в любимом зверюшливом гимне. Гимн этот давным-давно сочинили английские зверюши, большие любительницы стриженых газонов и чаю с молоком. Собираясь позверюшествовать ровно в пять часов вечера за чашкой крепкого английского чая, они обязательно поют хором: «Wherever you may roam, there's no place like home». В переводе на русский язык эта печальная песня звучит примерно так:

Я взял свою лодчонку, я весла укрепил,

Родимую сторонку я бросил и уплыл.

Река нас уносила в далекие края,

Но то лишь сердцу мило, что бросил дома я.

Я плыл, я видел горы и горный ручеек,

Я видел светлый город и княжеский чертог,

И птиц я слышал райских — в их пении весна,—

Но слаще пел мой кенар с родимого окна.

Я плыл, я видел села, я видел города,

В которых смех веселый не молкнет никогда,

Но плакал я ночами среди холодных гор

О маминой улыбке и голосах сестер.

Если зверюшам случается (разумеется, ненадолго и по крайней необходимости) покидать домики и отправляться в странствия (о которых, возможно, мы еще расскажем в своем месте и в свое время), они непременно поют эту песню у одинокого печального костерка в холодных горах или туманных полях, и жалобное их пение далеко разносится в безответных просторах. Обычно же всякая правильная зверюша и так знает, что ни в каких, даже самых далеких и загадочных краях не найдешь ничего лучше своего домика, чайничка, кофейничка, огородика и любящей родни. Зверьков, напротив, неудержимо тянет вдаль, словно под хвостом у них шило.

Большие зверюши провожали Антошку на его воздушных шариках печальными и тревожными взглядами — они-то видели, что его все сильнее сносит на северо-северо-восток, где находилось нечто гораздо худшее, нежели безводные земли: там простирался Жестокий Мир, о котором в Преображенске не любили не то что говорить, а и думать.

Познавательное отступление о Жестоком Мире

Жестоким Миром называется местность, лежащая в добром десятке километров от зверьково-зверюшливой территории, и обитают там неоднократно упоминавшиеся выше зверцы и зверки — лишенные морали примитивные существа, отличающиеся крайней степенью злобности и дикости. Если бы зверцы были чуть умнее, они, несомненно, давно подчинили бы себе все окрестные пространства, но, по счастью, Господь управил так, что большая злоба редко уживается с умом.

Зверца описать очень трудно, поскольку зло вообще ускользает от описания, любя темные углы и боясь точного слова. Больше всего зверец похож на бобра, но не доброго и трудолюбивого, а буквально лопающегося от беспричинной ярости. Он бур, толст, коротколап, приземист. Его маленькие, заплывшие и вдобавок всегда прищуренные глазки буравят вас с таким сознанием зверцового превосходства и вашей ничтожности, что всякому встречному под взглядом зверца хочется немедленно провалиться сквозь землю. Зверцы сильны, мускулисты и крайне самоуверенны. На пузе у всякого уважающего себя зверца, даже если ему отроду нет году, укреплены пейджер, мобильный телефон и пистолет. Его почти отсутствующую шею украшает фрагмент толстой золотой цепи, которую зверцы некогда украли с дуба. Впрочем, зверцы рядятся не только в золотые цепи: иногда они специально надевают отвратительные лохмотья, чтобы тем самым подчеркнуть свое право на грабеж. Но под лохмотьями или под красной бархатной шкурой, под спортивным костюмом или кожаной курткой-косухой всегда помещается одно и то же внутреннее содержание: криволапое, короткое и мускулистое тельце без всяких признаков души.

Зубы у зверцов по большей части вставные, железные, ибо свои природные они либо выбивают в бесчисленных драках, либо стачивают о жертвы. В смысле пищи зверцы всеядны — они сжирают все, что не успевает от них убежать и что нельзя использовать с большей выгодой. Выражение зверцовых морд больше всего напоминает бультерьерское — внешнее равнодушие, в любую секунду готовое взорваться неожиданной и необъяснимой ненавистью ко всему живому. Перевоспитывать зверцов бесполезно, дураков нет.

Лучше всего зверцы уживаются со зверками: вообще-то и с ними они могут сосуществовать недолго, пока не надоест, и тогда использованная зверка выбрасывается на свалку истории, находящуюся на выходе из Жестокого Мира. Там она в обществе других жертв зверцового непостоянства предается злословию, отвратительным дракам и сплетням. Более грязного и зловонного места нет во всей обитаемой вселенной. Пока зверку не выкинут, ее одевают в лучшие шкурки и обвешивают золотом, как новогоднюю елку. Излишне уточнять, что домашней работой зверка брезгует, опасаясь испортить лапки и в особенности коготки. Целыми днями она валяется на диване или в ванне, не переставая болтать с другими зверками по телефону или подставляя холеное брюхо зверке-массажистке. Любимая тема этих разговоров — наряды, зверцы, а также осуждение и передразнивание зверюш, которых зверки считают низшими существами, не понимающими жизни.

Утро зверка проводит за накладыванием грима, вечер — за его смыванием, а день делит между массажем, маникюром и телефонными сплетнями. Немудрено, что при таких обстоятельствах для поддержания порядка в доме зверцы постоянно нанимают всякую мелкую живность — трудолюбивых зайцев, белок и сусликов, которым в Жестоком Мире иначе не прокормиться: ведь все здесь захвачено («схвачено», как они это называют) коварными зверцами.

Зверюши ужасно боятся Жестокого Мира. Общеизвестно, что для злого и жестокого зверца нет лучшей добычи, чем добрая и легковерная зверюша. Зверюши очень изобретательны в преодолении мелких зверьковых гадостей, которые, в сущности, не более чем разновидность любовной размолвки, но перед зверцами совершенно беспомощны, поскольку зло цинично и хитро, а добро открыто и прямолинейно. Иногда зверцам удается хитростью заманить зверюшу в Жестокий Мир и, как они это называют, «припахать» — то есть заставить обслуживать своих зверчат и зверок; к счастью, зверюши отнюдь не так беспомощны, как хотелось бы представить иным их недоброжелателям, и если сильно разозлить зверюшу — против ее кулаков не устоит и зверец. Другое дело, что ввести зверюшу в такую крайность, как мы знаем, очень трудно, и потом она долго приходит в себя. Иное дело зверьки: они в смысле защиты, несмотря на всю свою задиристость и показную грозность, довольно жалки и беспомощны. Зверек, конечно, отчаянно храбрится, если случайно забредет в Жестокий Мир, но дать зверцам мало-мальски серьезный отпор он способен только в большой компании — вместе зверьки ужасно храбреют, и потому нападать на город Гордый зверцы опасаются. Но выловить зверька, когда он в одиночестве идет по грибы или в гости к зверюше, для зверца милое дело — хорошо, что обычно в Жестоком Мире хватает других дел, и зверцы большую часть времени изводят друг друга, выясняя, кто из них круче. В связи с этими разбирательствами (или, как они говорят, «разборками») поголовье их неизменно убывает и когда-нибудь убудет совсем. Во всяком случае, нам как сторонникам нравственного прогресса хочется в это верить.

Всякий зверек считает своим долгом в компании товарищей рассказывать о том, как мало он боится зверцов и как полезны столкновения, с Жестоким Миром для малолетних зверьков, закаляющих характер. На самом деле, если какого-нибудь глупого зверька случайно и занесет на северо-северо-восток и при этом ему посчастливится не попасть в лапы зверцов, а издали понаблюдать за их кровавыми пиршествами — только клочья мяса летят да кости хрустят, — то уж хвастовству такого счастливца не будет предела: и всякие-то переделки он прошел, и во всех-то котлах варился, и вообще он самый бывалый. Перед зверюшами такие зверьки особенно любят распускать хвост:

— Ты, глупая девчонка, что ты в жизни видела? Как можешь рассуждать о добре и зле, когда с Жестоким Миром не сталкивалась? Вот я… я такое повидал… — И зверек принимается с важностью сопеть, словно не находя слов для описания своих страданий. На деле он просто не может придумать ничего достаточно ужасного и потому отделывается фигурой умолчания.

— Ахти, — робко и уважительно говорит зверюша, боясь лишними вопросами разбередить в зверьке ужасные воспоминания.

— Да, да, — продолжает воодушевленный зверек, — всякое видел, много пережил… Ты бы небось со страху умерла, такое-то видючи…

— Ой, ой! — пищит зверюша. — Конечно, конечно! Какой ты храбрый!

— Что есть, того не отнять, — снисходительно принимает зверек ее похвалу. — Умеем, умеем поставить на место, ежели кто забудется. Нас трогать — себе дороже! — Словно и не он два часа назад со всех лап бежал по ямкам, по кочкам от случайно унюхавшего его зверца.

Иногда зверькам кажется, что зверюши о чем-то догадываются. Но они так восхищенно смотрят на зверьков своими большими глазками, так трогательно всплескивают пушистыми лапками, что зверьки гонят от себя эту мысль и плетут, что хотят.

Разумеется, если зверцы раз в сто лет и надумают напасть на зверюшливый городок, чтобы утащить пару зверюш пожирнее да потрудолюбивее, зверьки тут же хватают кастрюльки, сковородки, жестяные кружки и прочие громкие предметы и шумной толпой бегут защищать девчонок. Шуму они при этом производят столько, что испуганные зверцы дают деру еще до столкновения. К счастью, зверцы никогда не ходят больше чем по двое: большему количеству зверцов никогда между собой не договориться. Если их больше трех, они туг же начинают решать, кто главный, постоянно ссорятся между собой и вообще не годятся для коллективных действий. Так что похищать зверюш им не удается никогда — остается заманивать вышеупомянутой хитростью или обходиться мелкой живностью.

Итак, Антошку сносило все дальше и дальше на северо-северо-восток, и он был вовсе не так глуп, чтобы не понять, чем это чревато.

Поскольку познания всякого зверька, как уже было замечено, отрывочны и бессистемны, Антошка знал, конечно, что гелий в шарах рано или поздно остынет (в том, что на больших высотах холодно, он вполне убедился), что часть шаров полопается, и потому через несколько часов он так или иначе приземлится, если только не разожмет лап раньше. Летя над окраиной зверюшливого города, он начал было подтягивать шарики к себе с намерением проткнуть половину, снизиться и спрыгнуть: как ни противны были ему временами зверюшливые взгляды, однако в сравнении с Жестоким Миром зеленый Преображенск представлялся почти раем. Антошка тогда даже не думал о том, что зверюши его засмеют. Но лапы у него уже здорово затекли, а шарики туго натягивали нити и рвались вверх: зверек попал в восходящий поток. Одно время он совсем было спустился и мог бы уцепиться задними лапами за липу… но только беспомощно поболтал тапочками в воздухе — а потом время было уже безнадежно упущено. Вот и уютный Преображенск скрылся вдали, и под нижними лапами зверька потянулись Бесплодные Земли, а за ними — отвратительный темный лес, в котором даже сверху не было ничего романтического.

На грязной опушке, среди мусора и отбросов, дрались выброшенные зверки. Они пихали друг друга длинными острыми носами и голенастыми задними лапами, выкрикивая такие слова и в таких сочетаниях, от которых не то что пушистая зверюша, но и самый зверьковствующий зверек сделался бы малиновым. «Господи, только бы не заметили!» — взмолился про себя зверек и загадал, что если он, пролетая над свалкой истории, успеет сосчитать до пятнадцати (столько лет ему должно было исполниться осенью), то его так и не заметят, но не дошел он и до десяти, как две зверки, отвратительно хихикая, принялись задирать головы и показывать на него пальцами.

— Вон мешок полетел! — кричала одна, попутно уточняя, чего именно мешок.

— Давай к нам сюда! Давно свежатинки не жрали!

— Ишь разжирел! А где он шары-то взял?

— А это он надул… — И зверки загнули такую гадость, что зверек зажмурился от стыда. Если бы он мог зажмурить уши, он немедленно сделал бы это, но шевелить ушами умел лишь в очень небольших пределах, а зажать их не мог, ибо жизнью все еще дорожил.

Пролетев над зловонной свалкой истории, зверек заметно снизился: вечерело, холодало, и гелий в шарах остывал с каждой минутой. Теперь гроздь с несчастным воздухоплавателем снижалась очень быстро. Наконец толстая еловая ветка проколола два самых нижних шара, Антошка вошел в пике и с отчаянным писком приземлился посреди небольшой поляны, на которой в сгущающихся сумерках поначалу не мог разглядеть ничего. Потом глаза его привыкли к темноте, и в лиловом еловом полумраке зверек различил прямо перед собой короткого, толстого и жесткошерстного зверца примерно своих лет.

— Ну? — спросил его зверец. — И че?

— Я, понимаете… — залепетал Антошку, ужасно стыдясь своего все еще пискливого голоса и жалкого самооправдания. — Я, видите, решил немного полетать… да… и вот прилетел.

— И че? — снова спросил зверец.

У всякого зверца перед тем, как он переходит к решительным действиям — будь то ужин или просто легкое избиение слабейшего, — есть обычай поговорить, потянуть время, чтобы жертва от страха достаточно размягчилась и не представляла трудностей при последующем пищеварении. Но словарный запас зверцов ограничен, и потому они редко выходят за пределы магической фразы «И че?».

— Ниче, — сказал зверек еще тише. — Летел и вот прилетел. Я пойду теперь, да?

И он повернулся было, лихорадочно пытаясь при этом вспомнить, в какую сторону надо идти (снизу-то все выглядит совсем не так, как сверху), но его остановил резкий окрик:

— Стоять!

Может быть, припустись зверек со всех лап, это его и спасло бы, хотя в темном зверцовом лесу, да еще ночью, наверняка нашлась бы на его бедную душу какая-нибудь другая нечисть. Но бегать Антошка считал все-таки ниже своего достоинства. Он покорно остановился и уставился в землю.

На крик товарища постепенно стали сползаться другие зверцы, для которых нет большего наслаждения, чем групповое глумление.

— Это че? — спросил один из них у того, первого, который обнаружил нашего героя.

— Прилетел вот, — кивнул первый зверец на Антошку.

— На крыльях, че ли? — сострил второй зверец, и прочие захохотали. У зверцов простой, здоровый юмор, столь присущий гармоничным, цельным натурам. Веселее всего им становится, если кто пукнет. С особенной радостью они принялись наступать толстыми, когтистыми задними лапами на уцелевшие Антошкины шарики. Шарики жалобно лопались. Зверцы оглушительно хохотали.

«Так вот и меня», — подумал Антошка.

— Он че, не видел, че ли, куда летит, или че? — спросил третий зверец.

— Да че они видят-то, у них вся рожа мехом заросла, — сказал четвертый.

Снова грянул отвратительный, визгливый хохот с шакальими обертонами. Шерсть у зверцов, как уже было сказано, короткая и жесткая, и потому они ненавидят все пушистое.

— И че с ним делать?

— Отпустите, говорит. Не буду, говорит, — соврал первый зверец, хотя Антошка не говорил ничего подобного.

Последовавший взрыв хохота был громче, дольше и омерзительнее двух предыдущих.

— Конечно не будет, — стонал, катаясь по земле, самый молодой зверец — из тех, что еще не участвуют в жестоких развлечениях старших, но охотно подзуживают их и измываются над жертвой громче прочих. — Конечно не будет! Он теперь вообще ничего не будет! Шашлык из него будет! Во дурак, а?

— Сам ты дурак, — громко и решительно пискнул Антошка, и среди общего хохота тот из зверцов, что выполз на поляну вторым, вдруг быстро подкатился к Антошке и бросил через толстое зверцовое бедро.

— Рот закрой, — сказал он с типичным для зверцов стремительным переходом от добродушного якобы веселья к суровой крутизне. — Развякался. Не у себя дома.

Это зверек понимал очень хорошо. Родной зверьковый городок представлялся отсюда недосягаемо милым местом. Он попытался встать, но сильно получил под дых и рухнул снова.

— Че делать-то с ним? — спросил первый зверец.

Зверцы вообще не очень изобретательны по части развлечений, не то судьба их жертв была бы поистине ужасна. К счастью, им приходят в голову только самые простые варианты — поколотить, припахать или сожрать. Случаются и изощренные, продвинутые зверцы, но таких, на Антошкино счастье, поблизости не случилось. Этих боятся даже родственники.

— Че делать, че делать… В яму его, нехай сети плетет, — сплюнул сквозь зубы третий зверец. — Будет плохо плести — сожрем на хрен.

— Может, выкуп попросим? — предложил самый маленький зверец, наслушавшийся зверцовых преданий о похищениях, выкупах и кровавых шантажах.

— Какой с них выкуп, — еще раз сплюнул третий зверец. — Выкуп можно с этих брать… с дур ушастых. Молока там или творогу… А за этого кой хрен дадут? В яму, нехай вкалывает.

Зверька еще попинали для разнообразия, чтобы он понимал свое новое место в жизни, и спихнули в глубокую сырую яму, вырытую среди леса. Туда же ему кинули фляжку с тухлой водой и полкочана гнилой капусты, украденной, видимо, с огородика какой-нибудь зверюши — сами зверцы ничего растить не умеют.

Разумеется, будь на месте зверька даже самая маленькая зверюша, она не дала бы проделать с собой ничего подобного. Зверюши, если их кто ударит, тут же отважно кидаются защищаться, хотя бы против них и дрались десять безжалостных противников: зверюшам кажется, что в их лице оскорблена сама вера в Бога, заповедавшего никогда не драться без крайней необходимости и не нападать первыми. А за своего Бога зверюша, как известно, вломит так, что мало не покажется. В том-то все и дело, что зверюшам есть во что верить, а потому силы их в трудный момент удесятеряются. Для зверьков же все истины относительны, поэтому им по большей части остается либо терпеть, либо скрежетать зубами и выкрикивать угрозы. Антошка, конечно, ужасно ругался, но писклявая эта ругань была так забавна, что только потешала зверцов.

— Ну погодите, сволочи! — пискнул Антошка со дна ямы, вытирая кровавые сопли.

Ответом ему был хриплый гогот, и зверцы расползлись по норам.

Антошке никогда еще не приходилось ночевать в сыром лесу под открытым небом, тем более на исходе лета, тем более в яме. Но сильнее холода его мучила беспомощность, злость, горькая обида — и, как ни странно, раскаяние. Он вспомнил, как в прошлом году в их городок пришла с корзиночкой учительных брошюр небольшая аккуратная зверюша и стала раздавать прохожим душеспасительные книжки с картинками. Сначала некоторые зверьки их брали, хотя и скептически фыркая:

— Ну, и что мне пользы от этой писанины?

— Вы только почитайте! — горячо говорила зверюша, для убедительности даже вставая на цыпочки. Она вся раскраснелась и размахивала лапками. — Это очень, очень полезная книга! Тут про то, как надо заботиться о своей душе… и вообще! Но не подумайте, здесь и масса полезных советов: например, как заварить целебную траву… и как поставить примочку… и что следует делать, чтобы вас не искушали дурные сны…

Но тут налетела буйная ватага молодых зверьков, в числе которых был и Антошка: они закружились вокруг зверюши в неприличном хороводе, вырвали у нее из лап корзиночку с душеполезными брошюрами, выпотрошили ее, вывалив прямо в дорожную пыль тонкие книжки с яркими картинками, показали зверюше длинный нос и унеслись с топотом и гиканьем. Один Антошка несколько раз оглянулся и с довольно-таки неприятным чувством увидел, как сразу побледневшая и притихшая зверюша некоторое время стояла, зажмурившись, изо всех сил сдерживая слезы, а потом, произнеся тихое «эхе-хе», стала собирать свои книжки. Некоторые из них порвались, и зверюша их гладила, словно прося прощения за то, что не сумела защитить. Конечно, при желании она могла бы вступить с молодыми зверьками в драку и даже, чего не бывает, довольно сильно отмутузить хотя бы одного из них, но, видимо, это была невоинственная зверюша. Главное же — ей, по-видимому, было жалко глупых молодых зверьков, которые не ведают, что творят, не каждый день едят досыта и вдобавок одеты Бог знает во что. Зверюши вообще отличаются врожденной способностью жалеть тех, кто их обидел, — так высоко в своем духовном развитии не забирается даже самый благочестивый зверек.

«А ведь что плохого она нам сделала? — с тоской подумал Антошка. — Ну, хотела раздать свои дурацкие книжки… Так от книжки разве вред? Не хочешь — не читай… И не дурацкие вовсе они были, я одну потом подобрал, там было про любовь к родителям… И чего мы тогда на нее налетели?».

Антошка понял вдруг, что зверюша перед толпой зверьков должна чувствовать себя примерно так же, как зверек перед толпой зверцов, — так же беспомощно, униженно и жалко; к тому же она девочка, да еще и явившаяся в город добровольно, с благотворительной целью, и у Антошки предательски защипало в носу. Он даже поймал себя на том, что думает: «Ахти, бедный я зверек!» — но это было уже совершенно непростительно.

— Вот еще не хватало, — забормотал он вслух, — еще не хватало перед этими… А что же тогда ее хваленый Бог ее не защитил? И меня тоже? Он же мог нас всех тогда… и их сейчас… буквально в лепешку!

Но тут же ему в голову пришла мысль, которая является к зверьку только в очень трудные минуты, когда дух его слаб и не может сопротивляться соблазнам зверюшества. Зверьку вспомнилось, как зверьковый папа водил его в гости к дальнему родственнику, какому-то троюродному дедушке (у зверьков вообще не очень принято поддерживать родственные связи — так, обменяются иногда открытками к Новому году или дню рождения, который вдобавок вечно перепутают). Дедушка был очень старый и даже уже не зверьковствовал, а только кивал всем входящим и смотрел на них беспомощными слезящимися глазами. Бог представился Антошке кем-то вроде этого дедушки, которого можно только жалеть, а требовать от него защиты в высшей степени наивно и эгоистично.

Но Антошка тут же возразил себе самому, напомнив, что по зверюшиной вере именно Бог распоряжается всем, и именно Он в конечном итоге ответственен за то печальное положение, в котором зверек очутился без всякой своей вины, а исключительно по легкомыслию. И вообще, если бы сюда унесло самого маленького, он бы сразу со страху помер, а так все-таки ничего… он-то, Антошка, выдержит (эта мысль его несколько приободрила). Но за что сюда его, и почему Господь не вступится — это было совершенно непонятно, хотя вполне укладывалось в традиционное мировоззрение зверька.

— Ну и что же Ты молчишь? — спросил Антошка у звездного августовского неба. — Не можешь? Или смотришь и радуешься?

Звездное небо молчало.

— То-то! — сказал Антошка, погрозил небу кулаком и свернулся в углу, поджав под себя коленки. Так было теплее. Позверьковствуешь — и вроде легче, не так болит расквашенный нос, можно заснуть.

Но тот, к кому обращался Антошка, все слышал и принимал свои меры.

Познавательное отступление о ремеслах, умениях и промыслах зверьков

Между зверьковым и зверюшливым городами существует своеобразное разделение труда. Зверюши, как известно, занимаются в основном скотоводством, земледелием и рукоделием, тогда как зверьки промышляют плетением неводов и силков, изготовлением удочек, а также всяким мелким плотницким, слесарным и жестяным делом. Иногда зверек может по просьбе какой-нибудь зверюши запаять кастрюлечку или наточить ножницы. Правда, к труду зверьки не склонны и работают либо по крайней необходимости, либо по глубокой личной симпатии к заказчице, либо для удовлетворения своих эстетических потребностей. Иной зверек проявляет чудеса терпения и трудолюбия, вытачивая из болванки какой-нибудь замысловатый железный предмет без всякого практического назначения, а просто так, для красоты. Другой зверек клеит спичечный дворец — точную копию какого-нибудь настоящего, древнего, со множеством башенок, арочек и даже бумажными стражниками в окнах, — при том, что крыша у самого зверька течет, проводка неисправна, а собственные дети ходят в нечиненных и нестиранных штанах. Такова особенность зверьковых занятий, с которой даже зверюши не всегда справляются. Но если поставить зверька в безвыходное положение, он, конечно, берется за дело и даже проявляет чудеса мастерства.

Итак, с утра нашему несчастному узнику спустили огромный моток веревки и заставили плести сети, которыми подлые зверцы намеревались уловлять всякую мелкую живность себе в услужение и на съедение — белок, зайцев, мышей и прочих обитателей Жестокого Мира. А на зверок и сети не нужны — они сами к зверцам бегут.

Зверек вообще-то понимал, что с помощью его сетей будут лишать свободы несчастных лесных жителей. Зверьки ведь если и плетут сети, то исключительно на рыбу, а всякую лесную тварь жалеют и даже не охотятся. Поэтому зверек долго мучился, зверьковствуя, грозя небу и вопрошая у него, почему оно вечно ставит зверька перед выбором: либо губить других и спасаться самому, либо наоборот?

Кончилось тем, что он в очередной раз придумал компромисс — так называется у зверьков промежуточный вариант, соглашение между совестью и жестокими обстоятельствами. Зверьки — большие мастера по изобретению таких уловок, поскольку достаточно умны, чтобы понимать всю необходимость жить по совести, но недостаточно сильны духом, чтобы совсем уж отказаться от надежды на личное спасение. Веры в то, что заботиться о собственном спасении не надо, потому что Господь и так всех спасет, зверькам не хватает. Вот почему Антошка начал плести свои силки, но своевременно подгрызал веревку в нескольких местах или кое-где распускал ее на волоконца, чтобы попавшая в сети живность небольшим усилием могла вырваться на свободу. Значительную часть веревки (которая оказалась стволом толстой лианы — самостоятельно изготовить веревку зверцам слабо, да и лень) он откладывал себе про запас — слава Богу, лиан в Жестоком Мире полно, они оплетают каждое дерево, и материала ему спустили достаточно.

«Главное — сплести канат, — думал Антошка, прикидывая свой вес. — Потом как-нибудь закинуть его наверх… Вот только как там закрепить его? Может, уговорить караульщика?».

Караулил Антошку возле ямы чрезвычайно ленивый, молодой и тупой зверец по кличке Бух, прозванный так за свою привычку вместо приветствия лупить по башке всякого встречного. Клички зверцов вообще отличаются односложностью: Бык, Лох, Лось, Бим, Бом, Крот, Труп и так далее. Слова, в которых больше пяти букв, зверцы запоминают с трудом. Бух был чрезвычайно тупым и агрессивным существом. Караулить Антошку ему очень скоро надоело, а сильно колотить пленника было, во-первых, нельзя, ибо он нужен для плетения силков, а во-вторых, лень, потому что для этого требовалось спускаться в яму. Правда, на второй день заточения Антошку таки отмутузили, потому что из сплетенного им силка благополучно вырвался крупный заяц, с благодарным верещаньем умчавшийся в лес. На всякий случай Антошку предупредили, что прощать его будут до трех раз (зверцы очень любят цифру «три», поскольку до четырех считают уже только самые продвинутые из них). На второй день Антошка получил уже сильнее, ему чуть не сломали левую лапу и предупредили, что третий прорыв силка окажется последним. Антошка твердо решил, что в этом Жестоком Мире у него не остается никакого другого выхода, кроме как дорого продать свою жизнь и загрызть при последней драке хоть одного зверца. Разумеется, был и другой вариант — начать плести правильные силки, но этого Антошка позволить себе не мог: не потому, что так уж жалел зайцев и белок (хотя зверьки вообще-то очень сентиментальны), но потому, что очень уж был зол на зверцов и ничего не хотел делать по-ихнему.

Оставалась, конечно, надежда на побег, но слабая. Был у Антошки кое-какой план: когда его в последний раз мутузили, он краем заплывшего глаза приглядел недалеко от своей ямы старый пень с глубокой трещиной: если бы привязать к концу припасенной лианы что-нибудь тяжелое, да как следует метнуть… вполне вероятно, что лиана застрянет, зацепится, и тогда он спокойно себе вылезет. Надо только куда-то деть Буха, а это, может быть, даже реально…

В последнюю ночь (Антошка ни секунды не сомневался в том, что она последняя) он предпринял было попытку расположить Буха к себе и усыпить его бдительность, чтобы под каким-нибудь предлогом на полчасика услать. Бух был той ночью — надо сказать, одной из последних теплых августовских ночей, с крупными косматыми звездами и пением цикад, — в элегическом настроении, которое иногда посещает даже зверцов. Конечно, зверцы не поют любовных песен, но некоторые примитивные чувства им все же знакомы.

— Ох, дико, дико, — бормотал и причитал караульный зверец, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Да чего дико-то? — спросил Антошка. — Чего ты воешь, спать не даешь?

— А ты ваще молчи, фуфло, — крикнул Бух. — У меня это… любовь у меня.

— Ну и что ж тут дикого?

— Да не дико, а Дика! — окончательно разозлился Бух. — Зверку мою так зовут. Полностью Эвридика, а так — Дика.

(Как мы помним, зверки дают друг другу красивые и звучные имена, чаще всего не понимая их истинного значения. Так, одна из них в честь известной оперы назвала свою дочь Травиатой, сокращенно Травкой, что на самом деле в переводе с итальянского означает «падшая зверка», то есть дальше некуда.)

— А хочешь, я тебе портрет твоей Дики сделаю? — спросил Антошка. — И будет она всегда с тобой.

— А можешь? — недоверчиво спросил Бух. Как всякий истинный зверец, он был уверен, что живое существо должно уметь что-нибудь одно — или бить всех по голове, или плести силки.

— Да запросто! — воскликнул Антошка. — Мы знаешь какие ловкие? Мы можем так, что она будет совершенно как живая! Я тебе выжгу, хочешь?

— Я тебе сам выжгу! — заорал Бух, не знавший, что выжигать можно не только по другому существу, но и по дереву.

— Ну, не хочешь выжигать — из дерева вырежу. Только мне посмотреть на нее надо. Иначе непохоже выйдет.

— Так че ж я, к ней тебя поведу? Кто ты такой, чтобы к ней ходить? Она знаешь какая? Она… ваще! — сказал зверец, выражая тем самым высшую степень восхищения.

— А зачем мне к ней ходить? Ты ее сюда приведи, я и вырежу. Один раз взгляну — и готово. Хочу тебе напоследок приятное сделать, а то наутро, сам знаешь, кранты мне могут прийти. Очень даже запросто. А ты мне полюбился, привык я к тебе за это время…

Зверцы, как знают все зверьки, чрезвычайно падки на лесть. Сентиментальности они лишены, но жалость к себе им знакома, а уж восхищаться собой они готовы во всякое время и под любым предлогом.

— Да, я парень справный, — заметил зверец, сообразив, что если уж несчастный узник так к нему привязался, то какие же чувства должна к нему испытывать Дика! — Валяй, сбегаю, приведу… Поздно, правда. Да ведь завтра-то уж совсем поздно будет, ежели тебя наши порешат. Ничего, не прынцесса. Проснется. А наколку мне сможешь сделать с нее?

Зверцы очень любят покрывать себя наколками и татуировками, что означает у них высшую доблесть: чем больше наколок, тем более ты крут. Надеемся, маленький друг, что ты не такой дурак и потому понимаешь, какая это вредная, пошлая и некрасивая вещь — татуировки.

— Отчего ж, могу, — радостно ответил Антошка, представив себе, как именно он будет накалывать Буха.

— Класс! — взвизгнул зверец. — Сиди тут, все одно не вылезешь, а я щас. — И он умчался.

Отношение зверцов к зверкам в этом монологе отразилось со всей наглядностью: зверцы, конечно, закидывают своих зверок подарками и воют в их отсутствие, но в общем относятся к ним без всякого уважения, вроде как к еде, без которой плохо, но которая неспособна ни к умственной деятельности, ни к настоящей мужской дружбе. Так что разбудить среди ночи даже самую любимую зверку (если эти отношения вообще можно назвать любовью) зверцу ничего не стоит.

Бух убежал, тяжело топая, а Антошка, привязав к концу лианы тяжелую железную кружку, в которой ему спускали воду, принялся забрасывать лиану наверх, чтобы попасть в пень. Но не успел он выбросить кружку в первый раз, как кто-то сильно потянул его наверх.

«Наблюдают, сволочи, — подумал Антошка. — Ну все. Сейчас убьют при попытке к бегству».

— Зверек! — восхищенно прошептал кто-то над ним. — Зверек, какой ты умный! А мы-то все думали, как нам тебя вытащить!

Если Антошка в этот момент не потерял сознание, то исключительно потому, что падать в обморок перед зверюшей — даже в такой экстремальной ситуации — последнее дело.

О, конечно, конечно, ни одна зверюша, тем более кофейного цвета (что означает у зверюш особенно выраженное чувство долга) не оставит зверька в беде даже тогда, когда его зверьковые сограждане будут еще только неделю раскачиваться, собираться, готовиться и вообще всячески отлынивать от спасения собрата. То есть когда-то, рано или поздно, они, само собой, соберутся… но скорее всего будет вот именно что поздно, и никто не будет виноват.

Зверюша же приступает к решительным действиям сразу, потому что считает себя орудием Божьим. Господь дал ей для этого все необходимое — понимание того, что хорошо и что плохо, а также лапы и хвост. Зверюши надеются на Божью помощь, но и сами никогда не плошают, поскольку именно через посредство зверюш Господь и наводит на земле порядок. Так им кажется, и небезосновательно.

Спросит, бывало, иной зверек у зверюши: «Как же твой Бог все это терпит? Вот все вот это?!»

— А он и не терпит, — пожмет плечами зверюша. — Он для того нас и создал, чтобы мы в меру сил наших боролись со злом и устанавливали порядок. Вот видишь, улитка проезжую часть переползает? Так Господь меня и послал, чтобы я ее побыстрее перенесла и никакой глупый зверек, хи-хи, не переехал ее велосипедом. — И, улыбаясь, переносит улитку на другую сторону, попутно обмениваясь с нею новостями.

Вот почему спасение зверька зверюша немедленно сочла делом собственной совести и собственных лап. Отнесши больному приятелю корзиночку с пирожками, она в задумчивости шла домой по улицам зверькового города Гордого и размышляла, кого бы позвать в союзники. Она видела, в какую сторону относит Антошку, и примерно представляла, на сколько времени хватит гелия в шариках. Если верить ее расчетам, приземлиться он должен был в самом сердце Жестокого Мира, но как найти его там и, главное, как вызволить — она не совсем представляла. При этом она ни секунды не колебалась, спасать зверька или нет: зверюши в таких случаях вообще не колеблются.

И тут ее осенило.

Зверюши редко свистят в два пальца, но делать это умеют отлично. Она поднесла правую лапу ко рту и залихватски свистнула, так что шестеро маленьких зверьков, оглушительно пиная баллон, в мгновение ока выросли перед ней, как лист перед травой.

— Девчонка! — протянули они разочарованно все еще писклявыми голосами. — Ты откуда сигнал знаешь?

— Я много чего знаю, — загадочно сказала зверюша. — Например, знаю, что Антошку вашего в Жестокий Мир отнесло. А пока ваши взрослые раскачаются, из него там очень даже запросто могут чучело набить. — Зверюши прекрасно знают, что на юных зверьков надо уметь произвести впечатление, а впечатляют их, как правило, только жестокие сцены и ужасные подробности.

Юные зверьки тут же вспомнили, что Антошка был еще сравнительно ничего на фоне прочих зверьковых подростков, однажды сделал для их компании большого бумажного змея и вообще почти не посылал их подальше, когда они приставали с просьбой взять их на рыбалку или на крышу, куда зверьки изредка все-таки залезают чинить шифер. Он в общем был приличный, Антошка. Он даже был неплохой. И представить его в виде чучела… нет, это было невыносимо!

— Ладно, — суровым басом сказал старший из маленьких зверьков. — Говори давай, что делать.

Тем же вечером они вышли в путь: молодым зверькам было даже интересно отправиться в путешествие на ночь глядя, тем более что о Жестоком Мире они по молодости лет имели еще довольно смутное представление — знали только, что некоторые отважные зверьки там бывали и всякий раз благополучно возвращались, наведя шороху. По дороге через зверюшливый городок зверьки с тайной завистью оглядывали аккуратные домики, садики и огородики, зверюша сытно накормила зверьков у себя дома и прихватила еще одну корзиночку с пирожками, не забыв и бутыль домашней наливки — подкрепить несчастного пленника. Она ни на секунду не усомнилась в том, что сможет освободить его. Мысль о том, чтобы захватить в целях самообороны хотя бы кухонный ножик, не посетила ее круглую пушистую голову, поскольку Господь не одобряет насилия и уж верно найдет способ устроить все так, чтобы зверюше не пришлось брать греха на душу.

Долго, долго шли они безводными, бесплодными землями: десять километров — это часов пять самого быстрого пути для маленькой кофейной зверюши и шести совсем мелких зверьков. Зверьки принимались жаловаться и ныть, но зверюша либо поила их соком из бутылочки, либо принималась петь веселые песенки.

— Чего петь-то, — ворчал старший зверек. — Чего хорошего-то, — однако послушно подбирался, бодрился и, сам того не желая, принимался шагать в такт.

Только на рассвете зверьки во главе со зверюшей достигли Жестокого Мира и тайными тропами, которые отчего-то оказались известны зверюше (видимо, зверюшливые мамы и бабушки еще в детстве рассказывают им все о Жестоком Мире, чтобы зверюша была готова встретить опасность во всеоружии), прошли в глубь ужасного зверцового леса. Таясь за деревьями, хоронясь за кустами, дошли они до первого зайца, с которым зверюша быстро поговорила по-заячьи и выяснила, что как раз сегодня он чудом спасся из плохо сплетенного силка. Об остальном зверюша догадалась сразу: плести силки в этом лесу умело только одно существо, и только оно могло догадаться плести их так, чтобы попавшийся спасся. Переговорив с белками, скачущими повсюду, зверюша узнала, где находится Антошкина поляна, и с ужасом поняла, что зверька содержат в яме. Наконец пробегавший мимо жучок-древоточец, хоть и паразит, но с зачатками совести, сообщил зверюше, что для спасения Антошки у нее не так много времени.

Маленькие зверьки ужасно боялись, но зверюша прекрасно понимала, что без них не справится: если надо будет отвлечь зверца, караулящего яму, ей придется бежать и петлять между кустов (зверюши бегают отлично), а шести зверькам в это время придется тащить Антошку из ямы. Отправить кого-то из них отвлекать зверцово внимание она, естественно, не могла: зверюши всегда берут на себя самые опасные задачи. На третью ночь своего ужасного, полного опасностей путешествия зверюша и зверьки решились действовать и затаились в кустах — как вдруг Бух стремглав куда-то унесся, и зверюша поняла, что Антошка тоже не дремлет. Минуту спустя из ямы вылетела железная кружка, привязанная за ручку к длинной лиане: зверюша и сама на всякий случай сплела небольшой канатик, но не была уверена, что он выдержит зверька. Все-таки плести канаты и сети зверюши умеют гораздо хуже, чем шить, штопать и доить.

— Зверек! — восхищенно прошептала зверюша, склоняясь над ямой. — Зверек, какой ты умный!

Не прошло и пяти минут, как избитый и изголодавшийся Антошка показался над краем ямы и, из последних сил размахивая хвостом для создания реактивной тяги, выбрался наружу. Даже в похудевшем виде он был довольно тяжелый — зверюша и зверьки еле вытащили его.

— Бежать, — хрипло выдохнул Антошка. — Сейчас этот припрется… со своей дурой…

Он не успел даже поблагодарить своих спасителей. Впрочем, торопить маленьких зверьков было излишне: они дернули с поляны с такой скоростью, что чуть не запутались в лиане. За ними, тяжело дыша и сопя, с трудом поспевали зверек со зверюшей.

Едва они скрылись за деревьями, как на поляну вернулся Бух со своей Дикой.

— Вот, — отдуваясь, сказал он. — Сиди смирно, он тебя это… срисует. На меня переведет.

— Подожди, я накрашусь! — пискнула зверка. — Нельзя же так…

— А, ладно, — махнул лапой зверец и заглянул в яму. — Ну слышь, ты там… фуфло меховое! Я тут подумал… я тебя поднимать не буду, сбежишь еще. Я тебе ее отсюда покажу, а потом сам к тебе спущусь. И не дай Бог не похожа выйдет — я утра ждать не буду, прямо в яме тебя замочу!

— Дудки! — хотел было крикнуть Антошка из-за кустов, но кофейная зверюша зажала ему рот большой пушистой лапой, а потом сунула бутыль с наливкой, чтобы рот зверька оставался занят.

— Э! — заорал Бух. — Ты где!

Только тут он заметил, что в яме было пусто.

— Удрал, — сказал он обреченно. — Совсем… Вот лох, а? Вот тварь шерстяная?! Никакой благодарности! Кормили… работу дали… зверца сделать хотели… Вот скотина! Никаких чувств! А все ты! — обернулся он к зверке Эвридике, хотя она-то тут была вовсе ни при чем. — Все ты, тварь! «Я накрашусь!», «Хочу портрет!», «Хочу спать», «Голова болит»… У, дрянь! Ведь теперь меня ж самого в яму — за то, что я его не устерег! Ща как врежу тебе по рылу! — Но конца этой безобразной сцены зверьки и зверюша не увидели, поскольку ползком, стараясь не хрустнуть веткой, пробирались через колючие кусты.

Светили звезды, и дружественные светлячки перепрыгивали с травинки на травинку, освещая им путь. Спасенные белки и зайцы вели их самой безопасной и короткой дорогой к выходу из леса.

— А чего ж вы не сбежите отсюда? — спрашивал зверек. — Тут же невозможно!

— Мы можем жить только в лесу, — грустно отвечали зайцы и белки. — А тут кругом бесплодные земли.

— Как же вы их терпите?! Давно бы переубивали всех!

— Переубиваешь их, — жалобно вздыхала мелкая лесная живность.

— А может, перевоспитать? — пискнул сзади самый маленький зверек.

Молчала только зверюша. Зверюши знают, что в мире есть вещи, которых не переделаешь, и существа, которых не перевоспитаешь. Единственное, что мы можем, — это проходить мимо них как можно тише, осторожно освещая свой путь и стараясь никак не пересечься с самодовольным, черным, неисправимым злом.

Рано или поздно оно само себя сожрет.

Кстати, кофейную зверюшу тоже звали Антошкой. Полное ее имя было Антонина. Выяснилось это уже в зверьковом городке, когда она ухаживала за спасенным зверьком, целую неделю приходившим в себя.

Благодаря своему твердому характеру и кофейному цвету она оказалась одной из немногих зверюш, которые после свадьбы переезжают в Гордый. У них там даже небольшой клуб, где они делятся опытом укрощения своих зверьков. Кофейная Антошка устроила там школу для маленьких зверьков, где учит их в том числе и заячьему языку, который всегда может пригодиться, и простейшим приемам маскировки. Что касается зверька Антошки, он утверждает, что, сидя в яме, понял что-то чрезвычайно важное, и даже намекает иногда, что всякому зверьку не вредно бывает посидеть в яме, чтобы это понять.

Кофейная зверюша, слушая его, только качает головой. Она прекрасно понимает, что сидеть в яме вовсе необязательно, а рекомендовать это другим — вообще последнее дело. Либо ты и так все понимаешь с самого начала, только прячешься до поры от этого понимания, либо не понимаешь никогда и ничего. Поэтому, когда Антошка по старой памяти нажуется хрени или напьется настойки из дурак-травы, кофейная Антошка никогда не лупит его мокрым полотенцем, а только сидит рядом и убедительно говорит:

— Ну зверек! Ну нехорошо!

«Пушистое фуфло», — хочет проскрежетать в ответ зверек, мучимый похмельем, но тут же вспоминает про что-то важное и стонет:

— Да не буду я больше… ох!

А зверюша поит его водичкой и, разумеется, верит. Зверюши всему верят, потому что все девчонки дуры.

Сказка о ловле зверюши

Всякому зверьку известно, что зверюш можно ловить не только во время наводнения, но и в любое другое время. Надо только понять, на что они ловятся. А ловятся они на сострадание.

Пример. Одного зверька оставила зверка, как это обычно бывает. Она поматросила его и бросила, оставив ему двух деток: одного маленького зверька и одну совсем крошечную зверку, которая тоже образовалась от их союза. А легкомысленная и алчная мать полюбила богатого зверца, бросила потомство (о муже вообще не вспомнила) и отчалила в туманную даль.

Справедливости ради надо сказать, что зверцы тоже не дураки и со зверками надолго не связываются. Они знают, что цель у зверки одна — ободрать их как липку и пустить по миру. Поэтому союзы зверцов и зверок обычно кратковременны — зверцы развлекаются со зверками месяца два-три, после чего берут их за шкирки и отправляют на свалку истории. Свалка истории расположена на окраине зверцового городка, в зловонном трущобном месте, куда даже зверцы избегают заходить в темное время суток. Там бродят зверки, пребывающие в жалком состоянии, и призывно воют. Но отзываться на их призывы дураков нет.

Итак, одна глупая молодая зверка оставила зверька с двумя беспомощными детьми, а сама сбежала искать лучшей жизни. Зверек подумал было, что его жизнь кончена и лучшие чувства обмануты навеки, и тут бы ему и сдохнуть от тоски, но на руках у него жалобно пищали разнополые серые младенцы, в одном из которых он с любовью и тоской узнавал себя, а в другом — с любовью и отвращением бывшую жену.

Зверьку, естественно, было не привыкать, что рубашки его не глажены, а пол не метен. Кто жил со зверкой, тот знает, что это за удовольствие: повсюду разбросана ее косметика и нестиранные колготки, а лопать нечего. Так что наш зверек был не особенно избалован. Тем не менее, оставшись один, он испытал буквально звериное одиночество и принялся страдать от бессонницы, тем более что обращаться с младенцами он совершенно не умел, да это и не входило в его обязанности. Два дня он думал (бесконечно меняя пеленки и раскачивая по ночам кроватки), а на третий понял, что спасет его только зверюша.

Однако где ее взять, если до весеннего наводнения (когда зверюш ловят буквально за уши и без всяких проблем) еще больше полугода, а похищать зверюш из их городка довольно рискованно — всем памятна история про паленый холм.

Тут в голову зверька пришел довольно циничный, но, в общем, простительный план. В конце концов, думал зверек, все бабы одинаковы, и ничего страшного, если одна немного пострадает за другую. И потом, я же не сделаю ей ничего плохого. Не съем же я ее, в конце концов. Иные зверьки в сходной ситуации вообще доходили до того, что подкидывали своих зверят в зверюшливый городок с лаконичной записочкой «Звать Вася», и никаких тебе угрызений совести. Всем известно, что добрые зверюши вырастят зверькового подкидыша и воспитают его в христианском духе, считая, что это им Бог послал нечаянную радость, а прокормить его у них всегда хватит молока, ибо толстые зверюшливые коровы доятся круглые сутки без перерыва. Но наш зверек был привязан к своим зверятам и ни за что не согласился бы их подкидывать. Иное дело — временно позаимствовать для их воспитания круглую ушастую зверюшу помоложе. Никаких своекорыстных устремлений у него в этом смысле не было, он искал не жену, а именно мать для своих детей. Он так и формулировал про себя: не украсть, а именно позаимствовать. Наладит быт, а там пусть гуляет на все четыре стороны.

Зверьки обычно разбираются в психологии зверюш очень четко, хотя и считают полезным нет-нет да и запускать миф про изуверскую секту, которая якобы питается зверьками. На самом деле они отлично понимают, что зверюши добры, сентиментальны и больше хлеба с медом (который они вообще-то уважают крепче всего на свете) любят принести пользу какому-нибудь страдальцу. Если же Господь посылает им возможность спасти кого-нибудь от грозящей опасности, пригреть и учесать — они считают это высшей формой поощрения и своего рода призванием. Так что расчет зверька, повторяем, был довольно циничен, но он заботился о спасении своих зверят. И потому все, что произошло дальше, вполне оправдано с точки зрения морали.

Для начала зверек сбегал в лес, разделяющий зверьковый и зверюшливый городки, и договорился там с одним бойким птенчиком кое о чем. Затем он снарядил кое-какое нехитрое устройство, засел внутри большого куста шиповника, благоухавшего близ той тропинки, по которой обычно прогуливались зверюши, и стал ждать.

Утром следующего дня одна молодая зверюша, забыв советы своей матери не отлучаться далеко от домика, прогуливалась по тропинке, отыскивая ягоды и грибы. Грибам она кивала, а с ягодами здоровалась, но не рвала ни того, ни другого, потому что была сыта после завтрака (яичница, сладкий чай, пирог с малиной). Надо заметить, что зверюша была чрезвычайно хороша собой: аккуратная, пухленькая, с тщательно причесанными усами, с розовым бантиком на хвосте, с большими глазками и длинными ресницами. Платье на ней было в полосочку.

Внезапно зверюша услышала пронзительный писк и обнаружила рядом с тропинкой несчастного птенчика, который, прихрамывая и припадая на левый бок, ковылял от куста к кусту, выпав, видимо, из гнезда.

— Ахти! — воскликнула зверюша. — Ах ты маленький! Кто же тебя уронил? — И устремилась на помощь птенчику, поставив корзиночку на тропиночку.

Не успела она подскочить к несчастному, как угодила задними лапами в заранее расставленную сеть и через секунду уже болталась на ветке, будучи упакована в эту сеть со всеми своими лапами, ушами и платьем в полосочку. Корзиночка так и осталась стоять в траве, сбоку от тропинки, а птенчик вдруг выправился и вполне самостоятельно полетел в гнездо к своей матери.

В первый момент зверюша предположила, что ее по неизреченной милости Божией взяли живой на небо. Никак иначе объяснить внезапное вознесение она не могла. Однако, ощутив вокруг себя больно режущую сетку, зверюша всерьез усомнилась, что рай выглядит именно так. Ко всему прочему птенчик, пролетая мимо нее, жизнерадостно прочирикал: «Все зверюши дуры!» — а ни один ангел никогда не позволил бы себе подобной бестактности.

«Кто-то меня похитил, — сообразила зверюша. — Как интересно!».

В следующую секунду, однако, зверюша вспомнила, что мама не велела ей далеко заходить в лес, и тут же горячо пожалела и о своем непослушании, и о маме, которая теперь будет волноваться. Однако громко запищать «мамочка!» зверюше мешало чувство собственного достоинства, да и потом, нравственный кодекс зверюш предписывает им по мере возможностей самостоятельно выбираться из трудных положений. Не имея никакого выбора, зверюша стала подпрыгивать в сетке, надеясь обломить сук, на котором висела. Но тут из нижних кустов выкатилось что-то серое, спустило ее с сука и пихнуло в пыльный мешок, после чего зверюша ощутила себя стремительно тащимой куда-то по ухабистой дороге.

— Полегче! — крикнула она из мешка. — Не дрова несете, противный похититель! Хочу напомнить вам также, что, согласно последней договоренности, моя личность неприкоснове…

Но не успела она договорить, как похититель остановился и довольно-таки грубо плюхнул ее на что-то твердое. Мешок был развязан, и зверюша очутилась посреди чрезвычайно захламленной комнаты, по полу которой ползали какие-то серо-розовые и голые пищащие существа, а кругом валялись огрызки, клочья шерсти и осколки посуды. На столе в углу комнаты засыхали крошки, виднелись липкие лужи, а на стульях висела давно не стиранная и не чиненная одежда, явно принадлежащая зверьку.

— Однако! — только и смогла сказать зверюша, обозревая все это безобразие. — Либо тут конь не валялся… либо валялось столько коней, что для наведения порядка понадобится не меньше недели!

— Похоже на то, — подтвердил печальный голос рядом с ней.

Зверюша оглянулась. Голос принадлежал сравнительно молодому, но очень усталому зверьку в дырявых штанах и прожженном свитере. Усы у зверька угрюмо обвисли, шерсть свалялась, а в глазах читалось неверие в добро и чистоту. Особенно в чистоту.

— Ну что ж! — бодро сказала зверюша. — Где у вас тут веник?

Весь остаток дня зверюша носилась по зверьковому дому, чистя, скребя и подметая, и командовала зверьком: «Зверек, отверточку бы мне!», «Зверек, у тебя есть веревка?», «Зверек, подержи маленького, я вымою ему попу». К пяти часам вечера домик засиял чистотой. Умытые и одетые в чистенькое дети уселись на полу (где уже лежал прелестный коврик, связанный из обрывков зверьковых носков и зверкиных недошитых юбок) играть в блестящие кастрюльки и цветные бумажки, в которых зверек, присмотревшись, узнал зверкин журнал «Ярмарка тщеславия» (там зверок учили одеваться, краситься и вести себя так, чтобы зверьки бежали за ними, позабыв все на свете).

Зверюша помыла кастрюльку из-под каши, вздохнула и устало плюхнулась в кресло с бумажкой и ручкой в лапах. После чего вручила зверьку список из сорока пунктов: «Нам нужен ершик для детских бутылочек, новый веник, ведро, гвозди (диаметр 3 мм, длина 4 см), клей для дерева, клей обойный… Морковь, картошка, лук, зелень, фрукты для детей, макароны, мука, крахмал, лавровый лист…»

— Зверюша, — покачал головой зверек, — у нас нет денег.

— Будут, — известила зверюша и закопалась в кухонную тумбочку.

Вынырнув оттуда, она вытащила за собой большой мешок сахару, который зверек купил давным-давно, ибо его бывшая жена поглощала сахар в невозможных количествах, и ему надоело ходить за ним в магазин.

— Раз ничего больше нет, сделаем леденцов. Вот хорошая чистая доска, наколи-ка мне щепочек.

Через час зверюша вручила зверьку огромную сумку вкусных, прозрачных, ароматных леденцов на палочке.

— И что я с ними буду делать? — выпятил губу зверек.

— Продашь.

— Да мы, зверьки, сроду на базаре не торговали! — возмутился зверек.

— Ну давай я сама. Только малыша через час надо уложить, а малышку покормить: она плохо ела. Я оставлю кашку в холодильнике, а ты потом разогрей…

— Нетушки, — запротестовал зверек. — Ты еще сбежишь, чего доброго. Я уж сам как-нибудь. Хотя и базар уже не работает.

Зверек взял леденцы и ушел. Ему было очень стыдно и неловко продавать леденцы. Поэтому он прибрел на базарчик (который, кстати, всегда работал допоздна) и молча встал с краю, слушая певучие крики зверюш:

— Молочко, масло свежее-желтенькое!

— Красные сладкие яблочки!

— Пирожки домашние, бери, они нестрашные! — убеждала маленького зверька толстая пожилая зверюша в больших очках.

— У меня денег нет, — буркнул малыш.

— Ну просто так бери, — заулыбалась зверюша, накладывая ему пирожков в бумажный пакет.

Зверюши перебрасывались шутками, быстро считали деньги, точно отвешивали товар и непременно добавляли подарочек: вышитый платочек, лишнее яблоко, баночку меда.

Зверек переминался с лапы на лапу, держа в руке несколько леденцов.

— Дяденька, почем леденец? — спросил сопливый зверенок в сползающих штанишках.

— Не знаю я, — буркнул зверек, покраснев до самой макушки.

И тут к нему подошла пожилая зверюша в очках, которая только что распродала свои пирожки.

— Давайте, помогу, — вежливо сказала она. — Вы присмотрите за моей корзинкой, а я вам в момент все продам.

— Мне вот только чтоб на список хватило, — буркнул зверек, одновременно смущенный и испытывающий большое облегчение. И сунул зверюше список.

— Леденцы прозрачные, — запела зверюша. — Чрезвычайно удачные, сладкие-ароматные, фруктовые и мятные.

Зверек удивился, откуда они фруктовые и мятные, а потом вспомнил, что и на улицу за мятой зверюша бегала, и банки с вареньем перетрясла.

За леденцами столпились маленькие зверьки. Их нечасто баловали леденцами, потому что в зверьковом городе их делать не умели, а зверюши продавали их редко: не потому, что жалели сахару, а потому, что жалели зубы маленьких зверьков, и без того дырявые и черные.

Познавательное отступление о зубах маленьких зверьков

Маленькие зверьки любят конфеты и не любят чистить зубы. Поэтому зубы у них больные и кариозные, в отличие от зверюшливых, которые и до старости остаются крепкими и белыми (потому что зверюши в основном питаются растительной пищей). Взрослые зверьки обычно не имеют половины зубов и вынуждены ходить в зверюшливый город, где специально для них зверюши держат стоматологический кабинет.

Продолжение сказки о похищенной зверюше

— Скажите, а откуда у вас этот список? — растерянно спросила пожилая зверюша, отдавая зверьку выручку.

— Это мне дала зверюша, — сказал зверек, снова краснея и не в силах врать. — У меня просто ситуация… Жена ушла, я один с малышами… Встретил зверюшу, попросил помочь…

— Просто это почерк моей дочери, а она с утра ушла в лес и не вернулась, — озабоченно сказала зверюша в очках. — Знать мне не дала, вести никакой не прислала… Я уж где только не искала, думала, хоть на базаре что-нибудь узнаю.

— Вы знаете, это я, наверно, виноват, — забормотал зверек.

— Ну вот что, зверек, — дружелюбно сказала зверюша-мать. — Давайте быстренько купим все по списку и пойдем к вам.

Зверек, который уже мечтал только о том, чтобы лечь в постель и выспаться в первый раз за последние несколько месяцев, вместо ответа тоскливо кивнул.

Когда они вошли в дом, нагруженные сумками и корзинками, похищенная зверюша на цыпочках вышла навстречу и зашипела:

— Тссс! Маленькие спят! Мама… ахти! — и повисла у мамы на шее.

Зверюши погрузили зверька в кресло, укрыли ветхим одеяльцем и принялись тихонько, но очень деятельно шуршать. Сначала зверек еще различал отдельные шепотные реплики:

— Ну как я тебя учила плиту чистить!

— Ну мама! Я же торопилась!

— Да я тебя не упрекаю, дай-ка…

— Не надо, я сама…

…а потом просто задремал, с ужасом ожидая воплей, с которыми обычно просыпались его малыши, но, не дождавшись их, крепко-крепко заснул и видел во сне сосны на песчаной почве, а под соснами крепкие скользкие маслята с прилипшими хвоинками.

Тем временем старшая зверюша, расхаживая по комнате с хныкающей маленькой зверкой на руках, шептала дочери:

— Так ты что, решила здесь остаться?

— Не знаю, он не справится. Может быть, помогу ему на первых порах…

— Может, мне к вам перебраться?

— Не надо, я сама. Ты просто приходи почаще.

— Вяяяя! Вяяяя! — завопила маленькая зверка и укусила старшую зверюшу.

— Ну-ну-ну, тихо-тихо-тихо, — успокоительно зашептала младшая, забирая зверку у своей укушенной и запруженной мамы.

Прошло несколько месяцев. Зверюша так и осталась жить у зверька и только изредка ходила вместе с детьми в гости к своей маме, и большой зверек уже не боялся, что она сбежит. Маленький зверек по прозвищу Серенький уже бегал за ней хвостом и называл мамой, но юная зверка по-прежнему капризничала, кричала ночами, кусалась и плевалась едой. Папа-зверек отдохнул и выспался, и теперь уже сам умел сварить каши, натереть фруктового пюре или уложить спать детей. Зверюша, которая бегала по семейным делам, частенько заставала по возвращении спящего зверька, обложенного детьми, и умилялась.

Наступила весна, и зверьки затосковали. Зверек ходил как в воду опущенный, бросал вещи где попало и совсем перестал помогать зверюше с детьми. Перестал даже чинить велосипеды, чем он обычно зарабатывал на жизнь. Целыми днями он вздыхал и думал: «Эх, потерянный я зверек!». Зверюша тоже загрустила, и уже меньше шебуршилась по дому, и все чаще, укачивая малышей, застывала со слезами в глазах. Зверенок теребил ее лапкой и спрашивал: «Мама, а дальше?» — и она пела дальше, а думала о чем-то далеком, синеватом и пушистом, как туман на рассвете.

Наконец зверюша собралась с духом и попросила зверька отпустить ее в отпуск. Зверек сначала немножко обалдел от такой дерзости (а еще больше — от нежелания оставаться с детьми именно тогда, когда он хотел бы остаться в своем гордом и трагическом одиночестве).

— Ты бросить меня хочешь? — спросил зверек.

— Нет, я к маме хочу. Дома немножко пожить. Я очень соскучилась, — честно сказала зверюша.

— Так ведь к тебе мама через день сама ходит!

— Это совсем не то, — грустно ответила зверюша. — Но если нельзя, то нельзя.

— Папа, давай пустим маму, — сказал маленький зверек, который только что научился членораздельно говорить и поэтому трещал без умолку. — Мама ведь тоже хочет к маме.

— Мами! Мами! — ядовито передразнила маленькая зверка.

Она говорить еще почти не умела, но уже сейчас отличалась скверностью характера.

— Мами! — повторила она презрительно и укусила зверюшу за лапу сзади.

— Крися, — очень серьезно сказала зверюша, — ты больше так не делай. Не надо, Крися!

— Бдя-бдя-бдя, — ответила малявка и злорадно сделала лужу прямо в зверюшины теплые ботинки.

Познавательное отступление об именах

Зверку звали Крися, то есть Кристина. Зверки обычно стараются дать своим дочкам как можно более пышные имена: Анжелика, Жанна, Изольда, Марианна, Изабелла, Снежана… Зверьки и зверюши обычно называют детей простыми именами из святцев, да еще у каждого есть свое домашнее имя, иногда совершенно непонятное посторонним. Например, одного зверька по имени Илюша дома звали Хоблик. А зверюшливых двойняшек Аришу и Маришу родители называли Сяпа и Тюлька.

Маленькая читательница! Не спеши обижаться, если тебя зовут как-нибудь редкостно и экзотично — скажем, Эммануэль. Это вовсе не значит, что твоя мама — зверка, которой нравятся только такие имена. Иногда они нравятся вполне нормальным людям, и вообще — мало ли кто как называет своих детей. Главное — какими они вырастут.

Продолжение сказки о похищенной зверюше

И тогда зверюша схватила Крисю за шкирку и отправила в места лишения свободы: поставила в перевернутую табуретку, из которой вредная маленькая зверка никак не могла выбраться, а только возмущенно орала.

— Иди, что уж я тебя держать буду, — сказал зверек с самодовольной отреченностью. Ему было жалко себя и почти приятно от того, что его, от природы бедного и несчастного, бросают с двумя маленькими детьми в сложный период его жизни. Это так хорошо вписывалось в его понимание мира, зверюш, зверок и вообще участи мыслящего и чувствующего зверька в этом окружении, что он даже и не подумал, что зверюша просится в отпуск, а не собирается сбежать.

— Я вернусь через неделю, — сказала зверюша, надевая другие ботинки.

— Да хоть через две, — как бы легко и равнодушно, а на самом деле горько и трагически ответил ей зверек.

И зверюша, оставив зверьку с малышами полный холодильник еды, полный шкаф чистого белья и полный погреб припасов (плюс подробные инструкции на все случаи жизни), надела пальто, завязала под подбородком шляпку и отправилась к маме, загребая ногами подмокший снег, который в зверьковом городке никогда не убирали с улиц.

— Бдя-бдя-бдя-ааа! — с мрачной злобой прокричала ей вслед Кристина и дальше разразилась такими отвратительными воплями, что отец велел ей захлопнуть рот и не вякать.

Весна была совсем ранняя, холодная и серенькая, но в воздухе уже было далекое тепло, и в ветре тайная свежесть, и в тенях на снегу — долгожданная голубизна, и зверюша, которая всю зиму только и делала, что кормила, одевала, стирала, убирала, готовила, выгуливала и всячески хлопотала, вышла на мостик через реку и остановилась, жадно вдыхая воздух, который впервые за много зимних месяцев стал пахнуть не снегом, сажей и мокрой грязью, а чем-то живым, растущим, радостным. Зверюша посмотрела на чистенькие домики в зверюшливом городке, лежащем перед нею, и весело поскакала вперед.

Несколько дней она, облачившись в розовый стеганый халатик и пушистые тапки, валялась дома везде, где можно было валяться, занималась необязательными делами вроде вышивания скатерти, ходила хвостиком за своей мамой и непрестанно с ней болтала.

И все это время ей ужасно чего-то не хватало. Ты, конечно, эгоистически предположишь, что когда родители в отпуске, они просто дико хандрят и тоскуют по твоим грязным свитерам, засунутым под диван, твоим «Ну я не хочу есть!» и твоим конфетным фантикам во всяком укромном месте. По мокрым штанишкам твоего братца (ну хорошо: сестрицы), по вашим безумным пляскам и двухголосому реву. По ночным явлениям: «Мама, я боюсь!». По соплям, обгрызанным ногтям и нытью: «У меня живот болит и тошнит». Уверяем тебя, даже и в самом длинном отпуске глаза родительские всего этого бы не видели и уши бы не слышали. Но, к сожалению, родители так глупо устроены, что когда все это остается где-то в прекрасной дали и можно наслаждаться жизнью, чего-то определенно не хватает.

Тем временем зверек, снова вынужденный работать папой, мамой, няней и домработницей одновременно, очень устал. По вечерам, уложив наконец детей, он устраивался в кресле с книжкой и сигаретой, но от сигарет уже тошнило, а книжка была глупая. И зверек собирался предаться своей обычной тоске о прекрасных, но недоступных странах и прекрасных, но коварных зверках и с удивлением обнаружил, что все его мысли снова и снова возвращаются к знакомому портрету: мягкие уши, длинные ресницы, розовый бантик на хвосте. И маленькие, умные, трудолюбивые лапы.

— О, зверюша! — завыл зверек в полной уверенности, что она никогда уже не вернется.

Надо ли говорить, что зверюша в своем теплом домике по ночам ворочалась в мягкой розовой постельке, мучилась неопределенными чувствами и то молилась за своих маленьких, то повторяла шепотом:

— Умный мой… Усатый мой… Мой замечательный, мой самый лучший…

Утром пятого дня зверек проснулся от того, что по нему взад-вперед ползали холодные дети. Холодные они были потому, что скинули с себя штанишки и долго бегали по полу, а там несло сквозняком. Зверек накормил их (причем Крися размазала ему всю кашу прямо по мордочке) и сложил в сумку тщательно отмытые от крисиных пакостей, просушенные и начищенные зверюшины ботинки.

— Куда мы пойдем? — поинтересовался Серенький.

— Сходим к маме в гости, отнесем ей ботинки.

— Хочу к маме насовсем, — заявил маленький зверек.

— Отправляйся, — сердито махнул лапой папа и стал одевать Крисю, которая тут же взялась выворачиваться и дрыгать лапами.

Через полчаса запаренный и взъерошенный зверек вышел из дома, держа в рюкзаке на спине вихляющуюся Крисю и за лапу — скачущего рядом Серенького.

Они подошли к мостику и увидели, что навстречу бежит кто-то очень знакомый, в особенности своим розовым бантиком на хвосте.

— Мама! — заверещал маленький зверек и бросился к зверюше.

Крися тоже заорала во всю глотку, так что папе пришлось вытащить ее из рюкзака и потрясти в надежде на то, что это поможет. Не помогло.

— Давай мне, — подхватила ее зверюша, и Крися тут же прилипла к ней, обхватив всеми четырьмя лапами.

— Мами, — сердито сказала Крися и укусила зверюшу за щеку, но ее даже не стали сажать в табурет — и не потому, что табурета не было поблизости, а просто потому, что ее нельзя было отодрать.

И зверьки радостно пошли домой, а через три дня наступила настоящая, бурная весна, от которой хочется болтаться по улицам и кричать во весь голос какое-нибудь глупое «ого-го!».

И они болтались, и смеялись, и лепили мокрого снежного зверца с рогами, а вечером, когда дети засыпали, сжав в лапах плюшевых зверюш, родители хихикали шепотом, пихались, обнимались, глядели в глаза и вообще вели себя как очень молодые и глупые зверьки и зверюши, кем они, в сущности, и были, несмотря на наличие двух зверят.

А потом они поженились, и через год у них родился еще один маленький зверек, а у Криси на хвосте появилась кисточка, но это еще не значит, что родители с ней потом не намучились, потому что намучились. Но уже гораздо позже, когда она наубегалась из дома, нахлебалась лиха, набралась ума и опушилась, из нее получилась спокойная, умная и красивая зверюша, хотя и чрезмерно ехидная.

Сказка о Пасхе

Каждую весну, обычно в конце апреля, зверьки слышат веселый благовест, доносящийся из зверюшливого города. Это зверюши идут отмечать свой главный праздник, который они любят даже больше Нового года, — а именно Пасху, радостный день Христова воскресенья.

Впрочем, задолго до Пасхи в зверьковый город доносятся ни с чем не сравнимые запахи. Зверюши готовятся пировать после долгого поста. Этот процесс называется у них разговлением. Они говеют почти весь апрель, а в последнюю неделю перед Пасхой не едят ничего, кроме хлеба и воды. Зато уж готовят самозабвенно. Они делают творожную массу, украшенную цукатами и щедро уснащенную изюмом, ставят желтое куличное тесто и красят яйца во все цвета радуги, а иногда даже в такие, которых в радуге нет. Зверюши — великие мастерицы по части покраски яиц. Они варят их в луковой шелухе, отчего яйца становятся мраморно-желтыми, прикладывают к ним свежую петрушку или укроп, а сверху обтягивают чулком и даже капают на скорлупу свечным воском, чтобы получались интересные узоры и древесные рисунки.

Отдельные зверьки, уже перешедшие в город зверюш на постоянное жительство, приглашаются зверюшами для дегустации, потому что сами они, как правило, воздерживаются от еды до самой пасхальной ночи.

— Что, зверек, — озабоченно спрашивает зверюша, отдавая зверьку самый кривобокий куличик из большой партии, — хорош ли куличик?

— Ммм… весьма! — отвечает зверек, жуя.

— А мне кажется, что будто суховат?

— Надо распробовать, — снисходительно говорит зверек и отъедает еще.

— А пропекся?

— Как будто… впрочем, не знаю. Надо бы побольше кусочек.

— А цукатик чувствуется? Чувствуется цукатик?

— Пока не попался, — пожимает зверек плечами. Он-то знает, куда пропадают в течение года цукатики зверюш, бережно откладываемые для кулича.

К утру Страстной Пятницы уже все готово. Сияют помытые окна, томятся под гнетом пасхи, прячутся под полотенцами куличи, сверкают цветными боками яйца, и зверюши, сраженные долгими трудами, валятся без лап под стеганые одеяльца.

Днем глухо гудит колокол, и зверьки, охваченные смутным томлением — не могут усидеть на месте и чувствуют, будто их колют иголками, — закрывают наконец окна, чтобы не гудело, и бросаются на диван с книжкой «Сто лучших анекдотов о зверюшах». Но анекдоты кажутся им глупыми, и книжка летит под стол, и зверек не может правильно понять странное свое томление и забрасывает его кусками копченой колбасы.

И все равно не усидеть ему дома. Зверек выбегает на улицу, где легкий ветер носит первую весеннюю пыль, и лезут из-под земли лапы клевера, и грозят кулачки одувановых бутонов, и солнце горит на куполе Преображенской церкви.

Навстречу ему тянутся зверюши, печально опустившие уши, и прячут носы в лапах.

— Что вы, зверюши, такие тухлые? — спрашивает зверек, но одни проходят мимо, а другие безнадежно машут лапой, и самая маленькая зверюша, всхлипывая, отвечает:

— Похорони-или!

Зверек долго не может понять, что же это значит, но ему объясняет другой, седоусый зверек, что в этот день зверюши всегда хоронят своего Господа, чтобы встретить Его на третий день воскресшим.

— Какие странные зверюши, — изумляется зверек. — Знают же, что воскрес, и все равно плачут. Прям как маленькие.

Зверьки думают, это такая игра.

Посещая в эти дни родной зверьковый город, зверьки рассказывают о праздничных приготовлениях.

— То есть ужасти, братцы мои, сколько в этом году будет куличей и яиц!

— Жрать, значит, будут? — спрашивают зверьки.

— А как же! То есть прямо обожрутся!

— Ага, — говорят зверьки. — Весь месяц, стало быть, худели, а теперь отрываются.

— Они не худели! — поясняют зверьки-ренегаты. — Они таким образом делают приятное своему Господу.

— Ха-ха-ха! — гогочут злые зверьки, хватаясь за подведенные животы. — Не жрали, потом нажрались и думают, что это приятно Господу!

— А чего еще жрать-то будут? — глотая слюни, спрашивают менее злые зверьки, которым втайне очень нравится зверюшливый образ жизни.

— Вот такие творожные горы! — показывают гости. — И все это, братцы мои, с буквами ХВ.

— Что бы это значило? — начинаются кощунственные домыслы, на которые зверьки, как известно, большие мастера. — Хвост вырос? Хозяйство восстановлено? Ходить воспрещается?

Зверьки, переехавшие в город зверюш, краснеют и смущаются. Они уже отвыкли от рискованных каламбуров и не склонны так уж сильно издеваться над зверюшами, потому что давно знают, какие они, в сущности, хорошие. Но показать таковую сентиментальность перед бывшими товарищами им стыдно — ведь все они настоящие мужчины, стесняющиеся сильных чувств. А жалеть девчонок — вообще последнее дело.

— Ну ладно, — презрительно говорят наконец особенно стойкие зверьки соблазненным товарищам. — Идите к себе, а мы продолжим свою строгую мужскую жизнь. Настоящую. С приключениями и опасностями, без тупой веры в идиотские глупости, нужные только дуракам и недоумкам.

Смущенные зверьки возвращаются в город Преображенск, а гордые жители города Гордого на опустевшей базарной площади (во дни печальные Великого поста зверюши, как правило, не торгуют) долго еще принюхиваются и прислушиваются.

— А из чего, собственно, делается кулич? — как бы между делом спрашивает самый молодой зверек.

— Ну… там… тесто всякое…

— Ваниль, — с готовностью добавляет зверек поопытней.

— Изюм еще они кладут!

— Цукатики…

— Вот дуры, вообще! Мало им изюма, еще цукатики!

— Цедру лимонную. Трут лимон на терке, а образовавшимся посыпают.

— Гы! Лимон! На терке! Вы слыхали?!

— А сверху глазурь.

— А, это я знаю! — торопится рассказать маленький зверек. — Это я, дяденьки, пробовал! Это они варят сахар с добавлением шоколада, и когда данная жидкость загустеет…

— Молчи, несмышленыш! — с непонятным раздражением обрывают его старшие зверьки. Они не в силах более этого слушать.

— А пасха-то, собственно, из чего? — после неловкого молчания спрашивает еще кто-то.

— Обычная сырковая масса, — презрительно бросает седоусый зверек.

— Нет, нет, необычная! — тарахтит просвещенный маленький зверек. — А вовсе даже с орешками, изюмом, черносливом и курагой, с использованием сливок, с большим количеством ванилина и сахару и в специальной формочке в виде горки…

— Да чего ты завидуешь! — с негодованием осаживают малютку. — Ты что, к зверюшам захотел, что ли?

— К зверюшам я, дяденьки, не хочу, — оскорбленно отнекивается маленький зверек.

И добавляет почти шепотом:

— Но кулича, дяденьки, очень хочется.

Некоторое время зверьки молчат, сопят и скребут лапами сухую пыль базарной площади.

— Но они же сами каждый год зовут! — как бы возражая кому-то, замечает один сравнительно юный зверек.

— Да они всегда зовут! И всегда на жрачку! Придешь, пожрешь, и ты уже свидетель Иеговы.

— Почему Иеговы, — рассудительно говорит седоусый зверек. — Зверюши исповедуют византийскую версию православия… подчиняются, насколько мне известно, Патриарху… Придерживаются символа веры Никейского собора и расходятся с католиками по догмату о filioque…

— Чаво? — с негодованием спрашивает краснолицый зверек пролетарского происхождения. — Ты где этих гадостей нахватался?

— Книжки, — пожимает плечами седоусый зверек. — Врага надо знать… и вообще, там есть занятные особенности, у этого учения… Нельзя отрицать некоторой выразительной силы…

— Тьфу! — восклицает краснолицый. — Так иди и поклонись им, филиокве небритое!

Седоусый зверек отходит, незаметно смещается в сторону моста и вскоре исчезает за речкой.

Между тем в зверюшливом городке полным ходом идут приготовления. Нарядные зверюши с разноцветными бантиками на хвостах собираются в церковь, где зверюшливый батюшка будет говорить особую пасхальную проповедь о попрании смерти и победе над адом.

— А я знаете чего придумал! — восклицает самый шустрый зверек. — Давайте, братцы, дождемся, как у них в церкви зазвонят на полную мощность, а сами быстро к ним пройдем и в дома заберемся! Они сами-то в церкви, а куличи-то дома стоят! Они приходят, а куличей-то и нету! Они как заревут! — И зверек радостно хнычет, изображая разочарованную зверюшу.

— И то! Ловко!

— Она, дура, месяц голодала, думала — куличик! Она приходит, и вот ей куличик!

— Рот-то раскроет, а жрать и нечего!

— А тут мы выбежим и загогочем!

— Еще и напужаем!

— Ну, мы немножко-то ей оставим, — снисходительно говорит какой-нибудь мягкий зверек.

— Да очень надо, все-то съедать! Его много и не съешь. Мы только понадкусаем.

— Глазурь слижем! — пищит маленький зверек и облизывается.

— Айда, братцы!

— Только замаскируемся, — предусмотрительно говорит самый воинственный зверек, начальник разведки города Гордого. — Обвешаемся все зелеными ветками, чтобы, значит, они подумали, что это лес шумит.

— А это мы идем! Ай, ловко!

Зверьки быстро настригают березовых веточек, делают из них букетики и, замаскировавшись таким образом, медленно идут в сторону города зверюш. Однако маскироваться им быстро надоедает, да и недостойно это как-то — прятаться во время набега. Они должны явиться к зверюшам как правые, ничего не боящиеся, как носители истинно передового учения приходят к отсталым поселянам, живущим в лесу и поклоняющимся колесу.

— А давайте и мы чего-нибудь спразднуем!

— Чаво бы это нам спраздновать, — задумывается краснолицый зверек.

— А вот хоть то, что май настал! Пришло первое мая!

— И что это за праздник? — скептически спрашивает кто-нибудь умный. — Первое число каждый месяц бывает…

— Но нас же никто не заставляет каждый месяц праздновать! Мы только сейчас, когда нам нужно им показать… Давайте, робя, напишем плакаты и так пойдем. Дескать, Первое мая, ура!

Зверьки быстро и криво пишут красной краской всякие зверьковые глупости типа «Первое мая — праздник труда, пьяный проспится, дурак никогда!», «Кто не топает, тот не лопает» и странный лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Последнее они вычитали в книжках. Зверьки понятия не имеют, кто такие пролетарии, и думают, что это перелетные птицы, которые, пролетая на юг, объединяются в косяки; но так как лозунг звучит очень красиво, они пишут и его. Зверьки вообще любят непонятные слова. Направляясь со своими транспарантиками в сторону зверюш, они оглушительно стучат в барабанчики и стараются как можно громче топать, чтобы потом с полным правом лопать. Встречные зайцы в ужасе разбегаются от этого красного шествия, а дятлы, чувствуя близкую им идеологию, радостно долбят носами по всем окрестным деревьям.

Впрочем, в Преображенске такой толпой никого особенно не испугаешь: на улицах пусто. Все зверюши в это время с большим воодушевлением слушают пасхальную проповедь и, держа на руках зверюшат, зажигают свечки от благодатного огня, специально к ним привезенного. Зверьки же, радуясь своей хитрости, проникают в зверюшливые домики и, ведомые ванильным запахом, мгновенно устремляются на кухни. Здесь их ждет серьезное разочарование. Куличей нигде не видно.

— Спрятали!

— Это их предупредил кто.

— Или сами догадались.

— Да ты плохо смотрел!

— Ну, иди сам смотри!

Проблема в том, что зверюши берут куличи с собой — в храм. Они их святят. Зверьки понятия не имеют об этом обычае (и, что особенно интересно, повторяют свою ошибку ежегодно).

— Да куда ж они их подевали?!

— В подполе смотрел?

— Смотрел! Только картошка!

— А в плите?

— Сковородки!

— А на окне?

— Цветы!

— Неужели все съели? Быть того не может!

— Может, может! Это они нарочно, чтобы нам не досталось! И тут же в храм побежали молиться, чтобы не было заворота кишок!

Это ужасное зрелище — зверюши стремительно поглощают куличи, чтобы они не достались пришельцам, — приводит зверьков в такое неистовство, что они начинают рычать.

— Сами же звали!

— Каждый год зовут!

— Эти на все готовы, лишь бы зверька высмеять! Поставить в максимально идиотское положение!

— Ни за что больше сюда не приду-у! — плачет самый маленький зверек.

Но в это самое время зверюши начинают возвращаться из храма. Рядом с ними, держась за юбочки, вышагивают радостные, празднично одетые зверюшата. Зверюши несут домой свечки и нарядные, только что освященные куличи. Они предвкушают радости разговления, имеющего смысл, конечно, только после поста.

— Идут! — кричат зверьки.

— Несут! — кричат другие зверьки, более зоркие.

— Не сожрали! — с облегчением понимают незваные гости города Преображенска.

— Ой, зверьки! — радостно говорят зверюши, видя, что в Преображенске заметно прибавилось народу. — Как хорошо, что вы пришли! Христос воскресе!

— Воистину… то есть мы хотели сказать, что мы в курсе, — с вызовом заявляют отдельные зверьки.

— Мы, как вы знаете, не разделяем ваших взглядов, — скромно заявляет седоусый зверек, набирая воздуху для обширного «но».

— Все это только пережиток, проистекающий от страха перед жизнью и невозможности правильно объяснить грозу, — с умным видом замечает маленький очкастый зверек, тоже прочитавший в жизни несколько книжек. — Что до бессмертия, то современная наука начисто отрицает…

— Но кулича она не отрицает, — поспешно добавляет зверек постарше. — В объективной реальности кулича она не сомневается.

— Кулич можно эмпирически пощупать…

— Попробовать…

— Полизать…

— Скорее же! — хором требуют зверьки.

Зверюши несколько смущены таким куличным усердием. Они как-то и не предполагали, что куличи так важны, что самое главное — это куличи, что зверьки прибежали не ради праздника, а только ради куличей с глазурью. Накануне зверюши были у всенощной, и ходили со свечками в крестный ход, и вернулись домой со светящимся в ночи пасхальным огнем. И утром еще были у обедни, и даже забирались на колокольню звонить, оглядывая покрытые нежной зеленью окрестности. И спускались с колокольни по шатким ступенькам, счастливые, оглохшие, с полными головами гудящих шмелей, и улыбались, напевая про себя «Христос воскресе из мертвых», и только тогда уже неторопливо шли домой разговляться.

Зверюши накрывают на стол. Стелют праздничную белоснежную скатерть, ставят крашеные яйца и пирамидку пасхи, и куличи, и рыбку, и блины, и сыр, и икру, заранее закупленную и тщательно сберегаемую к празднику, и всякую другую вкусность, и непременно цветочи. Но тут же снуют зверьки, большие и маленькие, тащат вилки, тащат чашки, волокут ножи, насвистывают глупые песенки, таскают за хвосты маленьких зверюш и прячутся под скатертью, чтобы хватать всех за ноги.

Зверьки лопают куличи без всякой благовоспитанности, и лезут ложками в пасху, и забрасывают стол разноцветной скорлупой. Зверюши смотрят большими глазами и надеются, что это все поведет зверьков к истинной вере, а стало быть, можно и потерпеть их бесцеремонность.

— Вот чего никогда мне не понять, — говорит наконец седоусый зверек, выставляя кверху отъетое пузо, — так это ваших праздников. Что за радость — позавчера умер, сегодня воскрес, и так каждый год. Неужто ж непонятно, что не позавчера умер, а две тыщи лет назад, и не сегодня воскрес, а тогда же, что праздновать-то? Зверюши хмурятся.

— У Бога тысяча лет как один день, — говорит наконец одна.

— Демагогия, — кривится один молодой зверек, не забывая намазывать кулич пасхой.

— Но ведь день рождения ты празднуешь, — урезонивает его зверюша-ровесница.

Они с этим зверьком когда-то играли вместе, и зверек вполне по-человечески реагировал на ее рассказы из Священной истории, но прошли годы, изменившие его отнюдь не к лучшему. В подростковой зверьковой среде отчего-то принято вести себя как можно хуже и полагать это признаком мужества.

— День рождения! — насмешливо тянет зверек. — Я же вот он! А где Бог?

— Придет — увидишь, — язвит юная ядовитая зверюша, которой жители города Гордого побаивались еще в бытность ее аккуратной девочкой в красном платьице. Она и тогда за словом в карман не лезла, и сегодня сурово отшивает воздыхателей. — Мало не покажется.

— И как это можно в церкви хоть что-то вообще испытывать, кроме зевотной скуки, — говорит ее сосед, другой зверек, вообще-то скромный, но не желающий отставать от приятелей.

— И службы-то какие длинные, длинные, нудные, сил нет, — замечает третий.

И так каждый по очереди говорит какую-нибудь гадость, пока самая толстая зверюша не встает грозно с половником.

— А ну, зверьки, — говорит она, — кому…

Зверьки замирают, прижав уши. Они знают, что дискутировать со зверюшами можно лишь до определенного предела, а потом лучше переходить на общие темы вроде погоды. Но зверюша быстро берет себя в лапы, потому что в самый главный праздник задираться не положено.

— Кому черешневого компота? — заканчивает она миролюбиво.

Зверьки расслабляются, широко улыбаются и тянут кружки за компотом. Всем известно, что зверюши — великие мастерицы печь пирожки с черешней, варить из нее компот и сушить ее на газетке до состояния приятной вялености.

— Да, компот, — говорит мечтательно самый маленький зверек, — это… компот!

— Это вам не теорию разводить, — вторит его папаша.

Зверьки высокомерно переглядываются и кивают — мол, что взять с Преображенска…

Одна молодая, но мудрая зверюша замечает эти переглядки и широко улыбается.

— Вообще-то, зверьки, — замечает она небрежно, — нам, зверюшам, даже и в радость послушать, как вы тут хулите нашу веру.

Зверьки настораживаются.

— Это почему? — спрашивает самый красномордый.

— Да потому, что это все мимо темы. Если вы считаете, что никакого Бога нет, — вам же хуже. Вы думаете, что не надо в храм ходить, — и пожалуйста! Вам кажется, что не надо поститься, — и замечательно, наше вам с кисточкой! — Зверюша гордо помахивает кисточкой на хвосте. — Считайте, что мы просто так договорились. Потому что без веры куличи не имеют никакого вкуса.

— Как это — не имеют вкуса! — галдят потрясенные зверьки. — Ты, зверюша, говори, да не заговаривайся! Что же мы все тогда чувствуем?

— У меня вот с цукатиком!

— А у меня с корицей!

— И такой пышный!

— Да это все разве вкус! — спокойно говорит зверюша. — Это так, жалкое подобие. А вот если перед этим месяц попоститься, да сходить в храм, да освятить, да самое главное — вкушать с верой… Тогда — это да. Правда, девочки?

— Правда, правда! — радостно пищат зверюши на разные лады, понимая, что убедить зверьков в благотворности веры можно только через куличи. Они откусывают по кусочку, заедают пасхой и восторженно заводят глаза.

— Ни один зверек, — назидательно говорит ядовитая зверюша, по имени, кстати, Таня, — никогда не почувствует такого вкуса, потому что все зверьки… сказала бы я, кто все зверьки, но не хочу в святой день.

— Нет, ты скажи, скажи! — задирает ее сосед.

— Агностики трусливые, вот кто, — презрительно говорит Таня, откусывает кулича и тянет долгое блаженное «ммм».

— Погодите, зверюши, — в недоумении говорит седоусый. — Я допускаю, что после поста… и вообще, аскетический опыт… Но неужели вы хотите сказать, что мы, зверьки, не чувствуем вкуса куличей?

— Ну, что-то вы, конечно, чувствуете, — объясняет зверюша Катя, которая и придумала этот тонкий ход. — Но ради такого вкуса не стоило бы месить тесто, караулить у духовки, варить глазурь… Можно было бы просто купить кекс «Весенний». Его вкус вы и ощутили, с чем мы вас от души и поздравляем.

— Кекс «Весенний»! Кекс «Весенний»! — серебряными голосами хихикают зверюши, пихая друг друга в бок. В зверюшливой системе ценностей кекс с таким названием означает примерно то же, что и китайская лапша.

— А есть какой-нибудь способ… почувствовать настоящий вкус? — доверчиво спрашивает самый маленький зверек, отщипывая уже куда более скромный кусочек волшебного лакомства.

— Есть, конечно, — объясняет самая толстая зверюша. — Кто в Бога верит, тот и чувствует. Но специально ради кулича уверовать нельзя. Это надо с детства… или по крайней мере бескорыстно.

— А как я узнаю, что поверил?

— Да уж почувствуешь, — смеется самая старшая зверюша. — Поешь пасхального кулича — и сразу поймешь, что все угощения до этого не имели ровно никакого значения. Потому что это все была еда в одну сотую, нет! — в одну стотысячную вкуса. Понял?

— Э, э! — ворчит папа-зверек, чуя опасность. — Вы мне парня заговорите! И хватит жрать, ты и так уже в штаны не влезаешь!

— Ну па-ап! — возмущается маленький зверек.

— Что «па-ап»?! Десять лет пап, дальше что? Наговорят тебе сейчас, а ты уши развесишь…

— Но вдруг правда…

— Ты поел? — перебивает его папа-зверек. — Все, скажи «спасибо» и беги домой, рано тебе еще слушать взрослые разговоры!

Маленький зверек исчезает, сунув в карман большой кусок кулича — на ужин.

— Что же вы ребенку голову дурите! — укоризненно обращается папа-зверек к ехидной зверюше Тане. — Ведь он маленький, всему верит…

— И правильно делает! — восклицает Таня. — Это вовсе не сказки, вы действительно лишаете себя самого главного. И вы обязательно это поймете, если только…

— Если что?

— Если перестанете обкрадывать себя, — неожиданно тихо говорит Таня и смотрит на папу-зверька большими круглыми глазами цвета спелой коричневой черешни, ну да, конечно, у зверюш все пропитано черешней, потому что они все время с ней возятся. С чем поведешься, от того и наберешься. Зверьки вот имеют дело в основном с пыльными книжками, бурьяном и репейником — оттого-то и цвет, и манеры у них соответствующие. Зверьки нестройно благодарят и в смущении покидают Преображенск. Зверюши снабжают их сверточками и корзиночками — «Кушайте, у нас много». «Типа у нас мало», — ворчат зверьки, но сверточки берут.

— Папа! — будит маленький зверек своего отца глубокой ночью, когда над Гордым и Преображенском стоит одинаково синяя ночь с большим количеством мохнатых майских звезд.

— Ну чего тебе? — неохотно бурчит папа-зверек, который и вечером-то еле шевелился от сытости, а уж ночью и подавно может шевелить только хвостом.

— Папа! Я вдруг подумал… а что, если правда?

— Про что? — настораживается папа.

— Ну, про это… про настоящий вкус…

— Ах, это… Глупости все, — вздыхает папа-зверек. — Немедленно спи, и чтобы больше никаких застолий со зверюшами.

— Но ведь науке это не противоречит? — с волнением спрашивает очень начитанный десятилетний зверек. — Если одни, например, не видят разницы между красным и зеленым, а другие вообще не различают цветов… могут же разные существа по-разному воспринимать вкус?

— Ага, — ворчит отец. — А также запах цветов и силу тяжести.

— Ну па-ап! Вот когда у меня был насморк — я же не чувствовал запаха цветов! — упорствует сын. — Может, у нас тоже насморк, только это насморк ума? И поэтому до нас не доходит вся мощь кулича?

— Насморк ума, — передразнивает его отец. — Спи, мыслитель!

— Или если нет слуха, — не останавливается зверек. — Ему же тогда любую музыку играй — ничего не поймет.

— Слушай, ты дурак или прикидываешься?! — не выдерживает папа-зверек. — Как сговорились, честное слово! Пойми ты, что если есть слух — человек может точно воспроизвести любой мотив. А зверюша что воспроизводит? Какие у ее веры вообще есть доказательства?

— Вкус кулича, — уверенно говорит зверек.

— А-а. Ладно, все понятно. Завтра поговорим. И папа-зверек, завернувшись в старое, но теплое одеяло, начинает похрапывать.

А маленький зверек, которого зовут, кстати, Максим, долго еще смотрит в темно-синее окно. Потом вылезает из кровати и приоткрывает окно. Звезды перемигиваются над городом — голубые, желтоватые, зеленоватые. Далеко за речкой, в городе Преображенске, не видно ни огонька: усталые зверюши отдыхают. От реки пахнет сыростью, от дороги — пылью, от грязного садика вокруг зверькового домика — чем-то особенным и невыразимым, чем всегда пахнет весна. Зверьку становится так хорошо и грустно, что, кажется, еще немного — и он услышит неземной красоты музыку, которой словно заслушался весь этот замерший пейзаж. А услышав музыку, он поймет и все остальное, что теперь только смутно томит и тревожит его, а временами откровенно раздражает, потому что зверьки всегда сердятся на необъяснимое. Еще немного — и он сможет почувствовать настоящий вкус всего, и даже понять, что он, собственно, любит и чего действительно хочет…

Потом он возвращается в постель. Ничего, успеется. Кстати, кулича можно съесть и сейчас. Проголодавшийся зверек воровато лезет в карман грязных штанов, висящих на стуле, и вытаскивает толстый кусок, щедро выданный ему зверюшей в дорогу. И — о чудо! — ему уже кажется, что у кулича несколько иной вкус. Не просто сладкий, который кажется ему теперь безнадежно плоским, но и какой-то особенный, сложный, включающий массу оттенков, заботливо добавленных зверюшей к основному тесту. Господь на секунду представляется зверьку такой же зверюшей, заботливо наготовившей всего в необычайно сложном и богатом соотношении, чтобы было и солоно, и кисло, и сладко, и все это тонким образом сцеплено… но зверьку уже хочется спать, и он обещает себе додумать все это завтра.

— Ну вот видишь, — говорит он сам себе. — Как к зверюшам ни относись, они по крайней мере никогда не врут.

Сказка о том, как зверек сватается к зверюше

Когда зверек совсем устает жить один и понимает, что лучше зверюш на всем белом свете никого не придумано, и вспоминает, какими влюбленными и добрыми глазами смотрит на него одна хорошо знакомая зверюша, которая варит такую вкусную гречневую кашу с грибами и носит такой смешной бантик… Когда зверек приводит в порядок свои чувства и делает выводы, когда он понимает, что надо как-то изменить свою жизнь, он собирается с духом и решает жениться.

Не все зверьки так решительны: некоторые, как мы знаем, действуют увозом или наводнением, но сейчас речь идет о самых мужественных из зверьков. Потому что для гордого зверька совсем не просто сказать зверюше вслух, что он ее любит и хочет с ней жить.

Такой зверек собирается проснуться на заре, но, естественно, просыпает, потому что будильники у зверьков всегда сломаны. Он умывается и наводит порядок: прячет все, что валяется на полу, в ящики и за дверки, поправляет старенький коврик, чтобы лежал ровно, и протирает лапкой зеркало, в котором почти ничего не видно. Лапку, естественно, он вытирает о штаны. Затем зверек причесывает усы, принаряжается и теряет всякое мужество.

«И что я как дурак… — думает он. — а если она мне откажет? Ну и поделом дураку. И вообще зачем мне это все надо».

Зверюша в это время присматривает за соседскими зверюшатами, или помогает ежику в дальнем углу огорода починить нору, на которую рухнуло старое сливовое дерево, или где-нибудь на лужайке у речки, собрав вокруг себя маленьких зверьков, занимает их веселой игрой и ненавязчиво учит читать. Или, особенно в зимнее время, вяжет зверькам теплые носки. И думает: «Что это мой зверек давно не заходил? Может, у него что случилось? Надо бы закончить дела и самой к нему пойти. А то ещё подумает, что я про него забыла». И скучает по своему зверьку.

А зверек, отхлебнув для храбрости дурной воды, чувствует небывалый подъем, и оживление, и даже какой-то зуд в лапах. Он выскакивает из дома, немножко думает, не прихватить ли цветов или мороженого, но ни того, ни другого у него нет, а искать их он не идет, потому что боится по дороге растерять свою кое-как собранную решимость.

И вот приходит зверек к зверюше, и у самых дверей подъем, оживление и зуд в лапах оставляют его. И зверек испытывает тупую вялость, и ужас, и трясение поджилок. И готов повернуть назад, но лапы у него подгибаются. А навстречу уже выскакивает заждавшаяся зверюша. Она целует зверька в мохнатые щеки и удивляется:

— Фу! Зверек! Ты зачем дурную воду пил?

— Да ну, не так уж и пахнет, — бормочет зверек. — Ты погоди мельтешиться. Сядь. Я, может, сказать чего хочу.

Зверюша кротко садится и озадаченно глядит на него большими глазами.

— Ты вот что, зверюша… — начинает зверек. — Я подумал, может, у тебя найдется…

— Рассолу? — сочувственно спрашивает зверюша, которая знает, что после дурной воды зверьки обыкновенно пьют рассол.

— Да нет, — отмахивается зверек. — Понимаешь, зверюша, я вот подумал, мы же с тобой давние вроде бы друзья, так надо бы, наверное…

— Конечно, — мгновенно откликается зверюша. — Я с удовольствием тебе помогу, только скажи, когда прийти.

— Да нет, — с досадой говорит зверек, морщась. — Ты вот сама рассуди: ты зверюша, я зверек…

— Так и очень хорошо, — убеждает его зверюша. — Кто же сказал, что зверюши со зверьками дружить не могут? Ты, если хочешь знать, мой самый лучший друг.

— Ну тогда ты должна уже понять наконец. Зверюша! Нехорошо зверьку быть одному, как пень в лесу.

— Конечно нехорошо, — подхватывает зверюша. — Ты так редко приходишь. Я жду тебя, жду, а ты там где-то дурную воду пьешь…

— Зверюша! — отчаянно говорит зверек. — Да дослушай же ты меня до конца! Мне так одиноко и печально, а ты где-то далеко…

Зверек испугался, что зверюша ничего не поймет и опять уведет разговор куда-то не в ту сторону, судорожно вдохнул и выпалил:

— Выходи за меня замуж!

И потупился, маленький, смущенный и печальный, как будто из него выпустили воздух.

— Ахти, — потрясенно сказала зверюша и долго не могла сообразить, что ответить: если бы зверек сказал: «Хочешь выйти за меня замуж?» — она бы тут же ответила: «Да» и не мучилась. Но поскольку он не задал вопрос, а сделал предложение, то она и растерялась. Как сказать: «Давай»? Или «Согласна»? Или «Почему бы и нет»?

В общем, зверюша поразмыслила (но не над сутью, а только над формой) и ответила:

— Конечно выйду. А когда?

Зверек, уже приготовившийся выслушать отказ и обидный смех, сперва не поверил своим ушам. А когда поверил, схватил зверюшу и стал целовать в уши, усы, нос и вообще куда попало.

— Зверек! Ну зверек! — хихикала зверюша.

— Так, — деловито сказал зверек, отдышавшись. — Свадьбу, я думаю, сыграем через неделю, потому что как раз будут выходные. Я думаю, отпразднуем скромно, народу много звать не будем. Потому что, я так думаю, экономить надо. Я не какой-нибудь зверец, я, может, хозяйственный… Чтобы дом — полная чаша… Что ж я, понятий не имею? Очень даже имею понятия…

Он бы еще долго так говорил, но зверюша ловко всунула ему в лапу пирожок, и зверек с удовольствием зачавкал.

— Платье я сама себе сошью, а веночек с фатой мне тетя Маня сделает, — затараторила зверюша, опасаясь, как бы зверек в своем хозяйственном рвении не запретил ей нарядиться в такой важный день.

— Обжиралова устраивать тоже не будем, — добавил зверек, подозрительно быстро расправившийся с пирожком. — А после свадьбы устроим путешествие на речку. Построим себе шалашик, будем ловить рыбку, варить уху на костре.

— Уху не будем, — засмеялась зверюша. — Я лучше грибов наберу. А еще будем купаться и загорать. А я насушу полезных трав и красивых букетов…

Когда они поженились, со всей округи сбежались радостные зверюши с пирогами, вареньями, ложками-вилками, мисками и стульями, и поставили на берегу речки огромные столы, и все зверьки и зверюши из двух городков прибежали, налопались и стали петь песни, танцевать и запускать фейерверки. А маленькие зверюши завидовали невесте и даже не обижались на юных зверьков, которые злонамеренно дергали их за хвосты.

Зверюша и толстые бабочки

Один довольно-таки усатый зверек шел по лесу в скверном расположении духа. У него с утра порвались ботинки, и пришлось идти пешком, и хотя земля была теплая, настроение все равно испортилось. Шел он в лес проверять капкан, который ставил на медведя. Каждый зверек мечтает поймать медведя, поэтому зверьки всегда ставят капканы, хотя медведи в них никогда не ловятся. И отлично: что бы зверьки стали делать, если бы медведь все-таки поймался?

И вот, не доходя до капкана, почти не видного из-под папоротников, зверек услышал нескладную песенку, исполняемую тоненьким голоском. Зверек тут же сделал вид, что ему все равно, но подошел поближе, потому что ему было любопытно. Замерев в колючих молодых елках, зверек увидел чрезвычайно маленькую зверюшу с большим голубым бантом между мохнатых ушей.

Зверюша куда-то шла, но куда, сказать было невозможно, потому что шла она очень медленно, поминутно отвлекаясь на любую мелочь и распевая бесконечную песню, из которой зверек услышал только конец.

ПЕСНЯ МАЛЕНЬКОЙ ЗВЕРЮШИ

Очень смешной сегодня день,

Облака бегут по небу,

Как много больших и маленьких мышей

За своим солнечным сыром.

А под сосной лежат иголки,

Рыжие и приятные для лап.

Здравствуй, белый лесной колокольчик!

Не давай слизняку себя съесть.

Глупый мягкий слизняк,

Ешь лучше что-нибудь другое.

Вот тебе мягкая травка,

Она очень свежая и тебе понравится.

(Бедная моя задняя лапа,

Этот сучок был ужасно острый.)

Здравствуйте, толстые бабочки!

Я знаю чудесное место,

Где не летают голодные птицы,

Зато много цветов с нектаром.

Хорошо придумал Господь,

Что для бабочек есть нектар,

А для цветов есть толстые бабочки,

А у них есть мохнатые спинки и лапы,

Которые таскают на себе пыльцу.

(Где-то у меня был пирожок,

Неужели я оставила его дома?)

А потом в цветах получаются семена,

Которые в холодный мартовский день

Можно посадить в горшочек

И смотреть, как росток будет шевелиться,

А потом высунет наружу

Два смешных зеленых уха.

А потом из него вырастет

Ого-го какое огромное!

«Тьфу, зверюшество», — фыркнул зверек, потому что всякое зверюшество казалось ему лицемерием, специально рассчитанным на зверьков. Он думал, что зверюши, оставшись одни, снимают с мордочек благодушные маски и делаются похожи на обыкновенных зверок. И только при появлении зверьков расплываются в улыбке, расчесывают усы и начинают зверюшествовать.

— Какое свинство! — сердито сказал зверек во весь голос, имея в виду не столько зверюшу, сколько башмаки, и колючие ветки под лапами, и тот факт, что капкан на медведя непременно окажется пуст.

И вдруг его облепило что-то живое, шелестящее, разноцветное, щекотное и совершенно закрыло ему весь обзор. Зверек отмахивался, но ничего не помогало.

— Не надо! Ко мне! — закричала маленькая зверюша.

Шелестящее покрывало слетело со зверька и оказалось стаей расшалившихся упитанных бабочек.

— Идемте есть нектар! — позвала их зверюша, и бабочки окружили ее, как дрожащая радуга.

— Можно подумать, они тебя слушаются, — презрительно сказал зверек, негодующе поправляя усы.

— Еще как слушаются, — пискнула зверюша, и бабочки снова облепили его.

— Фу! Фу! Отстаньте! — кричал зверек, размахивая лапами, но бабочки только беззвучно смеялись и качали крыльями.

— Хватит, летите сюда, — скомандовала зверюша, и бабочки чинно расселись вокруг нее на цветах.

— Что ты с ними делаешь? — спросил зверек, уже убежденный. — Дрессируешь?

— Не-а, — помотала головой зверюша. — Я их пасу.

— А что они, без тебя не могут?

— Могут. Но со мной им лучше. Я отгоняю птиц, вожу их на цветочные поляны, присматриваю за ними. А если дождь, увожу их под навес, чтобы крылья не промочили. А они меня любят и слушаются.

— Так они же вредные. У них эти… гусеницы… жрут все подряд.

— И вовсе не все, и потом, мы, зверюшата, специально для гусениц держим в лесу маленькие делянки: для одних сажаем капусту, для других крапиву. Или лопухи. Они там едят, а лес не трогают. И в огороды не лазят. Они знают, что если полезут в лес, там их никто охранять не будет, и сразу птицы съедят.

— Вам что — делать больше нечего?

— Есть чего. Но ведь им тоже надо помогать. Пойдем, здесь недалеко отличная полянка.

Бабочки поднялись в воздух и двинулись за зверюшей, а зверек, не понимая, к кому относится это приглашение, остался стоять на месте. И вдруг он понял, что маленькая зверюша собирается идти прямо через его секретный медвежий капкан.

— Не ходи туда! — закричал зверек, кинувшись со всех лап догонять зверюшу. — Там капкан!

— На зверюшу? — испуганно спросила она.

— Нет, на медведя, — запыхавшись, ответил зверек.

— Ты, дядя зверек, меня так больше не пугай, — надулась зверюша, и зверек стал снимать капкан, ясно понимая, что никакой медведь в него не поймается, а какая-нибудь глупая маленькая зверюша очень даже может.

— Дядя зверек, — сказала зверюша, — как ты думаешь, а будет ли дождь?

— Будет, — ответил зверек, поглядывая на небо. — По закону всеобщей подлости вещей.

— Это что еще за закон? — подозрительно спросила зверюша.

— Его открыли зверьки, — ответил усатый зверек. — Он гласит, что если может произойти что-то ужасное — оно произойдет, а если может произойти что-то прекрасное — его фиг дождешься.

— Какой жестокий закон! — уважительно сказала маленькая зверюша. — И что же, вы по нему живете?

— Приходится, — мрачно ответствовал зверек. — Мир к нам враждебен и вытесняет нас всеми способами. Вся живая и неживая природа норовит сделать нам подляну. Зверьку приходится постоянно быть настороже, чтобы сохраниться.

— Дядя зверек, а вы сейчас, случайно, не пойдете через наш город? — спросила зверюша, которая ничего не поняла в этих торжественных рассуждениях.

— Допустим, пойду, — недовольно ответил зверек. — И что?

— А вы не могли бы найти мою маму и сказать ей, что я к обеду опоздаю? Мы живем на Каштановой улице, дом три, возле него еще два больших каштана. А ворота синие в золотых звездах, вы их сразу увидите. Я просто хочу бабочек под навес увести до того, как дождь начнется. Я здесь им сделала навес из еловых лап, а внутри там травка, цветы, им уютно.

Зверек даже завыл внутри себя от того, что даже каким-то толстым бабочкам делают уютно, а ему, зверьку, никто и никогда.

— Ладно, найду, — нехотя сказал зверек, с тоской представляя себе, как зверюша ждет дочь к обеду, накрывает на стол (всякие дурацкие кружевные салфеточки, расписные чашечки, кастрюльки с вкусным паром над ними), и тут входит он, зверек, никем не званный, и попадает в глупое положение. Да еще с капканом.

— Только ты не очень-то долго с ними возись, — сурово заметил зверек. — Мать-то, поди, заждалась уже.

— Я только их отведу и самый сильный дождь пережду, — затараторила зверюша.

— Ладно, ладно, — ответил зверек и пошел в зверюшливый город.

Он сразу нашел этот дом, потому что Каштановая улица была почти у самого леса, и звезды на воротах горели ярко-преярко. Зверек подергал колокольчик у входа, и ему отворила пушистая, еще молодая и хорошенькая зверюша цвета топленого молока.

Познавательное отступление о расцветках зверюш

Зверюши бывают разного цвета. В большинстве своем они белоснежны, хотя и при этой окраске зверюши сохраняют красивые синие, карие и черные глаза и никогда не имеют красных глаз, как белые кролики или крысы. Иногда белый цвет бывает голубого оттенка или серовато-бежевый, как некрашеный лен. Многие зверюши окрашены в мягкие и теплые тона: бежевый, розово-оранжевый (его еще называют персиковым и абрикосовым), кремовый, золотистый, розовато-серый. Серый бывает также жемчужным, серебристым и голубоватым. Встречаются зверюши ярко-желтого и розового цвета, а изредка появляются даже светло-голубые и нежно-сиреневые. Обычно зверюши довольны свой расцветкой и никогда не перекрашиваются (разве что шутки ради рисуют на себе горошек, клеточки или цветочки) — в отличие от зверок, которые, будучи рыжими, черными или пятнистыми от рождения, часто красятся в фиолетовый, зеленый, малиновый, золотой, металлический и другие яркие цвета. Еще зверки любят обсыпаться блестками. Кстати, зверьки терпеть не могут крашеных зверок, им гораздо больше по душе нежные тона зверюш, хотя в молодости зверьки, конечно, западают на необыкновенных, ни на что живое не похожих зверок.

Сами же зверьки имеют цвет серый, реже бурый и, даже озверюшившись, не изменяют ему. Разве что, отмывшись, становятся дымчатыми.

Продолжение сказки о зверюше, пасущей толстых бабочек

— Здравствуй, — тихо сказала зверюша, открыв дверь.

— Здравствуй, — так же тихо сказал зверек, и еще целых пять минут после этого они стояли в дверях, смотрели друг на друга и молчали. И в глазах у них накапливались крупные слезы, но не выливались, потому что зверьки очень горды, а зверюши просто не любят плакать.

И зверек сразу вспомнил летний вечер, и запах клеверного сена, и парное молоко, и пирожки с черешней, и ночное купание на речке (вода была теплая-теплая, а в ней качались и моргали звезды). И как он возил зверюшу на велосипеде, а зверюша хваталась за него лапами и восторженно повизгивала. И как однажды в лесу на закате сверчок играл им на скрипке, и светляки помахивали своими крохотными фонарями, а потом он провожал зверюшу домой по серебристой дорожке с полосатыми тенями, и зверюша пела пронзительно-грустную и счастливую зверюшливую песню о том, как степная трава в тишине разговаривает с Богом, и зверек, откуда-то вспомнив все, что выучил в детстве, читал ей волшебно-прекрасные зверьковые стихи о том, как пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит, и даже сам поверил, что пустыня внемлет тому, к кому у него столько вопросов.

А зверюша вспоминала, как любила поутру принести едва проснувшемуся зверьку свежих пирожков и сочной, только что помытой морковки с огорода, и подать ему воды умыться (тогда у них не было водопровода, и за водой ходили к колодцу с коромыслами). А зверек плескался и фыркал, и смешно утирался вышитым полотенцем, весь довольный и всклокоченный.

А однажды зверек поцеловал своих зверюш, большую и маленькую, и сказал: «Вы поймите меня, зверюши, не могу я так больше. Я же все-таки зверек, у меня есть предназначение. А я сижу целый день, чиню грабли, поливаю огород, сапоги тачаю, да и то криво выходят, твой папа потом, сам видел, сидит и переделывает. Зачем я вам тут, зверюшам, нужен? У вас свой зверюшливый мир, и без меня в нем все отлично получается и гладенько работает, а я торчу в нем как заноза. Я вижу, как вы всей семьей изобретаете, чем меня занять, чтобы потом за мной не переделывать. А ведь я к чему-то годен, зачем-то нужен? Не только ведь кривые сапоги тачать?».

«Ты мне нужен просто так, безо всяких сапог. Просто чтобы был», — прошептала зверюша, качая на руках детеныша.

«Простите меня, мои хорошие, — покачал головою зверек. — Но я же вижу, сколько я вам огорчения доставляю. Пойду я искать, зачем я нужен, а ты поклонись папе с мамой, и пусть не поминают меня лихом». И поцеловал зверек спящую маленькую зверюшу, и пошел по дороге, и большая зверюша глядела ему вслед, и снимала слезы с усов, чтобы не капали на мордочку дочке и не мешали ей спать.

— А как же тот домик? — спросил зверёк.

— Мы оттуда уехали, когда мама и папа умерли. Он был такой большой… такой грустный… Там теперь семья: целых пять зверюшат, и все разноцветные. — Зверюша улыбнулась, и зверьку захотелось прижать ее к себе.

— Да, я в лесу встретил… Она сказала, что опоздает к обеду…

— Нютка теперь большая, — сказала мама-зверюша с ласковой гордостью. — Бабочек пасет.

Зверек хотел спросить все сразу: и когда они переехали, и как они жили одни, когда зверюшины родители умерли, и отчего, и как ведет себя Нюта, и почему ее отпускают в лес одну, когда там стоят идиотские капканы на медведя, но не сказал ни слова, по-прежнему стоя в дверях и придерживая лапой положенный рядом огромный капкан. Потемнело. На садовой дорожке появились темные крапинки дождя.

— Да что мы тут все стоим и стоим, — спохватилась зверюша. — Пойдем в дом, я как раз обед собрала.

— Я сытый, — по привычке сказал гордый голодный зверек, но понял, что сейчас этого не нужно.

Они вошли в дом, и тут же раздался шелест дождя по траве, и дребезжащий глухой стук по стеклам, и плеск в дождевой бочке, дружное журчание и слаженный стук струй, покативших с черепичной крыши, и еще сто различных звуков, которые рождает летний ливень.

Зверек сложил капкан в прихожей и сел со зверюшей за стол, накрытый скатертью с вышитыми вишенками (зверек помнил, что их вышивала еще зверюшина бабушка) и заставленный вкусностями. Но обоим как-то не елось. За окном становилось все темнее, а далекое ворчание грома — все ближе. Молнии вспыхивали, как огромные фотовспышки на закрытии Олимпийских игр.

— Где же наша Нютка? — озабоченно сказала зверюша.

— Сидит с бабочками под еловым навесом, — озабоченно ответил зверек.

— У нее даже зонтика нет, а дождь, кажется, надолго. Посиди здесь, я ей зонтик отнесу.

— Я сам отнесу.

— Я сама отнесу.

Зверек и зверюша подпрыгнули с места и стали метаться в поисках зонтиков. Зверюша надела непромокаемый плащик с капюшоном, вручила другой зверьку, схватила третий для маленькой Нюты, и оба они со всех ног припустили в лес.

Вечером все трое сидели за столом, поглощая чай с пирогами и малиновым вареньем, и слушали дождь, уже переставший грозно лупить по стеклам и мирно шумевший в кустах и плодовых деревьях в саду. Они подкладывали дров в камин, а потом сидели у камина, и мама-зверюша пришивала оторвавшиеся петельки к полотенцам, а Нюта рисовала, как зверюшливые принцессы в больших коронах собирают спелые груши в корзиночки, а зверек рассказывал им о своих странствиях.

— Я много видел, — говорил зверек, помешивая угли кочергой, — и чем больше видел, тем грустнее мне было. Потому что чем больше знаешь, тем печальней жить на свете.

И искал я, где хорошо, и не нашел. Все в мире делается не так и неправильно, а что делается правильно, то все равно пройдет. Вот зверек трудится, трудится, а приходит червяк и съедает его урожай. И снег, и ураган, и всяческие напасти я видел, и как зверьки и зверюши трудятся, чтобы насытиться. И подумал я, что лучше черствая горбушка, чем пышные караваи, если ради них надо так надрываться. А то иной зверек копит себе богатство и всякое имущество, и никакой ему от него радости, кроме как посмотреть. И зверюша белит стены и сажает цветы, и думает о стенах и о цветах, а больше ни о чем не думает. И все думают, что эта зверюша мудра, а она глупа, потому что цветы засохнут и стены облезут, и что тогда останется глупой зверюше?

Еще я видел много зверьков, которые злятся на зверюш и говорят: «Все зверюши дуры», а сами они глупее всяких зверюш, потому что только глупый зверек станет злиться, тем более на зверюшу. И никто из них, ни зверьки, ни зверюши, не живут правильно, и что бы они ни делали, не могут не ошибиться. Не говоря уже о том, что есть еще зверцы и зверки, а они вообще. Видел я и этих, и сколько они делают гадостей, и это все от пустоты их и от глупости, потому что в них слепое и глупое сердце. И все, что они делают, — только для того, чтоб им было удобней сидеть, мягче лежать и вкуснее есть, и все это такая глупость, что даже и сказать невозможно.

И вот я ходил и бродил туда-сюда, и ничего не понял из того, что делается в этой жизни. И если какой зверек или зверюша скажет, что давно уже все понимает про эту жизнь, то они дураки, потому что понять все равно ничего невозможно, и делается в ней все не так, как ты считаешь правильным, а вообще непонятно как.

Тут раздался странный звук. Зверек вздрогнул, отвел взгляд от камина, в котором время от времени пошевеливал кочергой, и увидел, что маленькая Нюта жалобно всхлипывает и вытирает усы. Мама-зверюша, склонившись над своей работой, в который раз пришивала к полотенцу уже крепко пришитую ленточную петельку.

— Нюта, — сказал зверек с ужасным страданием на лице, — Нюта, лапочка, но ведь жизнь и вправду такая!

Нюта хотела воскликнуть, как любая маленькая зверюша на ее месте: «Неправдочка ваша!» — но чувствовала за этими словами скорее правдочку, в которой чего-то не хватало, и оттого она казалась хуже всякой неправдочки. Нюта заплакала еще жалобней.

— То есть, конечно, не совсем, — добавил зверек, чувствуя, что еще два слова в том же духе, и зверюши окончательно протухнут. — Она и такая, и не такая, и нам, зверькам и зверюшам, остается жить себе тихонько, и трудиться себе на пропитание, и радоваться, когда радость, и печалиться, когда печаль, и…

Зверек совсем растерялся, не зная, что еще сказать, чтобы утешить маленькую зверюшу. Но мама-зверюша сразу подхватила:

— И любить своих близких, и не делать им больно, потому что когда бьешь свою правую лапу, все равно бьешь себя. И не очень близких тоже любить, потому что лучше любить, чем не любить. И помогать всем копать грядки и мыть окна, и уметь принимать помощь, когда приходят копать грядки и мыть окна к тебе.

Нюта спихнула полотенце с маминых колен и уселась туда сама, тесно прижавшись к маме.

— И помнить Бога своего, потому что Он один все понимает, отчего все делается так, а не иначе, и что делать зверькам и зверюшам, когда они стоят и разводят лапами.

«Ну это, положим, спорный момент», — подумал зверек, но ничего не стал говорить вслух, поскольку увидел, что Нюта засыпает. Когда она совсем заснула, взрослые положили ее в кроватку, а сами взяли с собой чайные чашки, блюдце с пирожками и теплые пледы, чтобы завернуться, и пошли сидеть на крылечко и слушать, как с деревьев падают большие капли, и нюхать, как чудно пахнет намокшей летней природой в фиолетовых сумерках с оранжевым закатом на краю.

Здесь мы их и оставим, в надежде на милость Божью и понятливость читательскую, а также в твердой уверенности, что нет зверька, который бы рано или поздно не вернулся к своей зверюше. Ибо Пер Гюнт приходит к Сольвейг, и ветер возвращается на круги своя, и Бог со всеми нами, аминь.

Примечания

1

Иллюстрация исключена из этого издания по педагогическим соображениям. — Ред.

Content

В МИРЕ ЖИВОТИКОВ
Детская книга для взрослых, взрослая книга для детей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ЗООЛОГИЯ

Предисловие

Бардачный мышонок

Тихая Сапа

Кисель плодово-ягодный

Енот-потаскун

Хозяйственник крепкий

Рыба-интеллигент

Копуша

Липучая мышь

Толстые Пи

Прокладка с крылышками

Толстосум

Вонюкла

Страдалец и сострадалец

Полковник и подполковник

Зверь Вставай

Птица каркун

Поганец

Клуша беспокойная

Шуршавчик

Пионеры

Теплые зверьки

Лежебока перекатная

Сонная лень

Стрелочник

Зверь хандрюк

Плюхва земноводная

Конь тыбыдымский

Кислотник стильный

Дополнение

Скакуша

Скакопузик

Крикуша

Подлиза

Вякля

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗВЕРЬКИ И ЗВЕРЮШИ

Введение

Здесь живут зверюши

Здесь живут зверьки

Зверята и зверюшата

Во что верят зверьки и зверюши

Сказка о цветных стеклышках

Сказка о сурепке

Сказка о необитаемом острове

Сказка о воздушных шариках

Сказка о ловле зверюши

Сказка о Пасхе

Сказка о том, как зверек сватается к зверюше

Зверюша и толстые бабочки

Примечания