Витич Райдо

Долг

Райдо Витич

Долг

То ли сон, то ли явь — силуэт существа. Воспаленный мозг уже не отличает быль от небыли.

— Жить хочешь?

Хочешь, очешь, очешь, ши- шиш, — смеются стены тумана, плывут в мареве безумства два огонька — то ли свет от свечей — хотя откуда им взяться? — то ли глаза самого дьявола — да и им неоткуда. Не интересна она ни Богу, ни Дьяволу, никому не нужна. И словно вспышка — озаренье: а если? Еще раз, но по-другому, иначе. Все заново, с чистого листа. Не так, как было. И того бы не сделала, и этого, здесь поправила, а здесь исправила. И на главное, на самое важное время потратила. Пусть минуточку, но ее, миг, но не впустую.

Пожалуйста! Мне очень надо!

И словно не сказала — вырвали:

— Да!

Глава 1

Ходики тикали, кося «глазками» то влево, то вправо. Смешные такие, старые, детские. Им лет с полста, не меньше, а не ломались ни разу.

Откуда она это знает?

А ведь знает. И что лежит на постели в избе, построенной еще при социализме. Что стоит эта изба на отшибе забытой деревеньки почти на краю света, и хозяин ее, молодой еще мужчина, обычный промысловик. В тайгу ходит, зверя бьет, потом пушнину в поселок относит, скупщикам сдает. Напивается не на радостях, а от тоски, от никчемности собственного существования, от понимания, что надо что-то менять, и от нежелания менять что-то в принципе.

Три дня пьет, потом возвращается и снова в тайгу идет, пушнину промышляет, сдает, снова пьет. И так три года. С тех самых пор как тетка его померла, а жена сбежала. Негоже ей здесь было, не любо. Ее в город тянуло, к ярким огням рекламы, зазывным витринам, простоте и праздности жизни. К безделью.

Молодая, красивая, коса до пояса — уверена была: приглянется какому-нибудь богатею, устроит свою жизнь, чтобы гнуться на домашнем подворье с утра до ночи не пришлось, в тридцать лет с ужасом на себя в зеркало не смотреть, в сорок вовсе забыть, что другая жизнь есть, легкая, веселая, красивая. Поздно тогда о ней думать будет, ой, поздно.

И не прогадала — угадала. А что тем мужа подкосила, не беда. Для нее.

Сам не хотел, сам…

Все она знала. И о старике, что давным-давно почил и забыт, только стол, что сам мастерил, от него остался, да и о том никто не помнит. И о женщине, что у печи сидеть любила, спину больную грея, да о сопящем на ней мальчонке помышляла, о дочери своей непутевой, ее кинувшей, о сестре, что племяшку привезла, а о самой ни слуху, ни духу — как вовсе ее не было — сгинула…

Все знала. И о валенках, под лавкой у входной двери валяющихся, и о трещинке в оконной раме, и о погоде на дворе, и о метели, что завтра деревню накроет и три дня никого из домов не выпустит. И что в эту пургу замерзнет человек очень, очень далеко отсюда, почти в трехстах километрах восточнее….

Все знала, про всех.

Кроме себя.

Ни имени, ни возраста, ни места жительства. Ни близких, родных — ни одного образа, ни одного движения души, мысли. Ничего. Будто не было ее, будто только народилась.

В избу ввалился Федор, скинул дрова у печи, стянул с головы шапку. Откинул на лавку и к ней с улыбкой:

— Ну чего, не забоялась?

Ей ответить, а рот-то нем, губы — неслухи, язык — чужой.

— Уу… му… у-у…

— Накась, глянь, что нашел. Потеха тебе какая — никакая будет! — и шишку ей подает. Обычную кедровую шишку — красавицу. Продрогла она на холоде, заиндевела чуток.

— Пфу-ф… чхи, — чихнула от щекотавшего ноздри морозного запаха.

И руку свою увидела, что к шишке потянулась. И ужас одолел:

— Ма-ааааа!!!

— Не-езззя так-уук!!! — всю ночь орала кошка и билась в двери и окно, желая выйти и найти негодника, наказать, порвать острыми коготками и зубами. Только кого — не ведала.

И обессилила, затихла, оказавшись на руках хозяина. Пригрелась. Лежала и слушала его болтовню, все больше понимая, что ничего уже не изменить, но еще не осознавая — почему, и очень желая это понять.

— Ну, чего ты, чего? Вот глупая. Куда ты? Помрешь ведь. Понимаю, клетка — дом, так нора твоя вовсе — гроб. Не выжить тебе одной-то, мала шибко. Ненавидишь меня, да только зря — боле чем человек сам себя ненавидит — другой не сможет.

Она легонько прикусила его руку, что пыталась погладить меж ушами.

— Что, легче стало? — вздохнул. — Злишься ты на меня. По праву, что говорить. Да только не виновен я. Мать-то твоя меня порвала бы. Тут такое дело — либо ты, либо зверь, другого не дано. Откуда ж было мне знать, что она тебя защищала? Зима ж — выводок окрепший должон быть. А тут на тебе: малявка объявилась. Видно сладилась мать-то твоя по лету, не как все — по весне. Эх, дела-а-а… Ничего, вместе веселей зимовать, пригляжу. Авось ты меня и простишь. А по весне, коль окрепнешь — уйдешь. Все уходят, все проходит…

Тоска мужчины щекотала ноздри кошке совсем как запах недавней шишки.

Где она, кстати?

А-а-а! К ножке стола укатилась?!

Прыжок и лапой по шишке: вон ее, вон вместе с тоской Федора из дому. Прочь!

— Да хорош тебе ее гонять! — засмеялся мужчина. — Вот пойми вас: только спала, а гляди — разыгралась. Ночи мало куролесила? Непоседа ты… А так и буду звать! Ты как — не против?

Он даже сел. И она. Уставились друг на друга, словно только увиделись.

— Здоровенной ж ты станешь и злой, чую.

Она зевнула, щурясь, улеглась под столом на старые половые доски: запах от них успокаивающий, древнее что-то, приятное в глубинах памяти будит.

— О, спать опять наладилась! А мне поверь, прикорни и ты, ну, опять по избе скакать наладишься? Ну, иди ко мне, иди. Чего на холоде-то лежать?

По месту на постели рядом с собой похлопал ладонью. Кошка прищуренным глазом глянула и вытянулась, примостив голову на лапы: дурачок какой! Чего ему надобно? И вздохнула тяжко: а ей что надобно? Что она здесь делает?

Мужчина на руки ее поднял, обнял. Сперва зашипела недовольно: чего спать не даешь? Чего пристал? Но притихла и даже когти не выпустила, отвоевывая свободу. Ненужной она показалась. Пока. Потому как тепло от мужчины идет, покой. Зевнула, сдаваясь, и погладить себя разрешила.

— Спи, Непоседа. Позже я те молока подогрею, покормлю. Молоко доброе, коровка у соседки нашей богата им, а и хозяйка ейная не жадна. Полведра вона тебе отмахнула. Хватит небось на день-то. После еще схожу — не откажет. Серафима Матвеевна и творогу дала — сыта будешь.

Кошка задремала, заурчала, того не ведая: болтай, болтай человек.

— Ой, батюшки, рысь!! — вонзился в мозг резкий, неприятный голос. Кошка встрепенулась, уставилась на неведому зверюшку, что на пороге образовалась. А та причитать:

— Ты ж чего это, Федь, удумал?! Ты не ополоумел часом?! Это ж рысь натуральна! Она и есть! Не, ты глянь, как зыркает! Того гляди порвет…

— Теть Серафима, она маленькая еще…

— Как же! У Августы-то пес на подворье с нее! А дикошара-то, глянь, глянь!

Кошка уже кралась к зудящему источнику неприятного звука, чтобы заглушить его.

— О-ооой, убери ты ее!! — взвизгнула женщина, к дверям входным отпрянула.

— Играется она, котенок…

— Зверь дикий!

Непоседа села, удивленно кося на тетку: кто это зверь дикий? Пришла тут, запах чужой принесла, противный, старческий да мышиный, а еще визжит как полоумная. Кошек что ли не видела?

Да ну, с тобой связываться, — под стол ушла и прилегла, не спуская внимательных глаз с женщины.

— Ой, Федя, все чудить тебе! — осела на лавку Серафима, ладонь к груди приложила, сердце унимая. — Меня ж чуть инфаркция не хватила. Фу, ты, Боже ж мой! Это ты для энтой зверины молоко клянчил? Ой, Федя! Съест она тебя! Это ж как ума хватило таку зверюгу в дом волочь?!

— Перестаньте, тетя Серафима. У вас вон Васька живет, ничего…

— Сравнил! — хлопнула себя по колену тетка. — Кота замшелого и рысуху матерую.

— До матерой ей еще не одно ведро молока хлебать. Не мог я ее кинуть, жалко. Мать-то заломить пришлось — кинулась.

— А ты глядь — приплод у ей и домой его тягать, да? Сердобольный, что скажешь.

— Пущай живет. И ей хорошо, и мне не скучно.

— Лучше б тогда бабу завел каку-никаку.

— Нужен я кому больно, — отмахнулся мужчина.

Рысь уши навострила, чутко приглядываясь к хозяину: мнения-то он о себе вовсе никакого. С чего вдруг? Все вроде при нем: руки, ноги, голова.

— А ты спрашивал? Оно, конечно, рыску из лесу притащить проще, чем своей судьбой заняться. Вот, мужики! Ну, диву даюсь, что ж вас все в разны стороны воловодит?

— Теть Фим, вы чего хотели-то? — перебил ее Федор, не желая слушать нравоучения.

— А-а! Елки-моталки, совсем ты меня зверюгой своей подкосил, из памяти все вынул. Я ж к тебе за патронами. Давеча сунулась — два пыжа всего. А Михеич в Кедрачевку собрался, брат у него занедужил. Идти надобно, а тайга, сам знаешь, место особое.

— Понял, понял. Дам патроны, есть у меня, — поднялся.

Рысь за ним: точно ополоумел с этой теткой! Пурга, дурень, намечается — какая Кедрачевка к лешему, какие патроны?!

Как рыкнула, так Серафиму вовсе к лавке приморозило, а Федор подпрыгнул от неожиданности.

— Вот глянь! — только и смогла в сторону кошки пальцем ткнуть женщина.

— Да так чего-то, — отмахнулся мужчина и к шкафчику у входа потянулся. Непоседа, не долго думая, за штанину его схватила, зарычала громче, угрожающе: оставь свой арсенал, недотепа! Куда снаряжаешь деда, знаешь? Ладно у бабы ума нет, но ты-то куда?!

— Ой, Боженьки мои!! — завыла тетка, перепугавшись. Федор удивленно на Непоседу уставился, позабыв про коробку с патронами:

— Ты чего это?

Ща, скажу! — утробно рыкнула и тягать мужчину от шкафчика. Тот ногой брыкнул, пытаясь животину стряхнуть. Куда там — мала зверюга, а хватка матери своей подстать.

Осел на лавку, удивленно таращась на кошку:

— Ты чё хочешь-то?

Сидишь и сиди. Нечего куда не просят лезть! — постановила та взглядом, выпустив штанину. И рот открыла, спасаясь от вкуса ткани: гадость какая! Ты их когда последний раз стирал?!

Тетка икнула душевно, придерживая огромную грудь ладонью. Мужчина щетину на щеке поскреб, соображая что к чему. Встал, снова к шкафу потянулся.

Нет, ну дурак что ли?! — возмутилась рысь, звонко мяукнув, и понимая, что повторить подвиг дегустации брюк не сможет, прыгнула на Федора, отправляя его к стене.

— А-аааа!!! — взвыла тетка и тюкать.

Мужчина же у стены стоять остался, щербленные временем бревна разглядывая от недоумения.

Непоседа чихнула от острого запаха Серафиминого страха, что по комнатушке как вихрь промчался, и осела у дверей: а вот приди еще, «умница», я те патронов-то отсыплю!

Ч-ха-а!!

Пфу, ты.

— Ну, ты даешь, — протянул Федор оседая на лавку. — Серафима что ли не понравилась? Ну, прямо невестка со свекровью схлестнулась. Только я при чем?

Ни при чем уже! Есть-то дашь или разговорами насытимся? — подошла, на задние лапы встала, передними ему в колени упираясь: так ты можешь болтать, я ж не против слушать, только поесть дай. Одно другому не мешает, честно, честно, — замурчала, щурясь: молоко, говорил, есть? И где оно? Где?

— Да-а, — протянул мужчина, сторожась, на рысь поглядывая. Руку несмело протянул, погладил.

Чего мне нежности твои? — возмутилась та было, но только уши прижала и забыла, чего хотела: ласковая рука-то, приятно, когда гладит.

— Мала ты еще, дитя прямо… Молоко-то будешь? — улыбнулся.

Молодец, догадался, — глаз приоткрыла.

— Ну, пошли, забияка.

Встал, из крынки в миску налил, перед рысью поставил.

Чего это? — закружила та. Запах знатный, а отчего? Как взять-то?

Нос сунула, а жидкость в ноздри попала, все очарование портя.

Издеваешься?! — уставилась на мужчину кошка, отфыркиваясь, облизнулась.

А вкусно!

И давай вокруг миски кружить, пытаясь еще попробовать да не искупаться.

Федор засмеялся:

— Глупышка!

Сам такой! — рыкнула и сообразила, как лучше молока отведать: лапами мису зажала, чтобы та не ездила да жидкость не проливала, и осторожно, не касаясь поверхности молока шерстью морды, язычком давай цеплять.

А ничего, ничего. Неудобно, жуть, конечно. Но ничего, ничего, — урчала, вылакивая молоко. Быстро оно закончилось. Непоседа разочарованно вздохнула и давай пустую посудину по полу гонять, намекая Федору: добавки дай, не жадничай.

Догадался, еще налил.

Уважаю, — зыркнула на него кошка.

Все до капли вылизала и заснула прямо головой в миске. А чего? Если еще нальет, Непоседа о том сразу узнает и добавку не пропустит.

— Не скучно мне с тобой будет, — усмехнулся мужчина. Попытался посудину отобрать и тут же по руке получил.

Не балуй! М-моеу!

— Ладно, шут с тобой, спи в миске, коль по нраву.

Вот и правильно, вот и молодец. Небось сама с усами, разберусь.

Глава 2

Запуржило.

Федор валенки чинил, а Непоседа на столе сидела, в окно глядела. Шибко зло вьюга играла, ветрище в стекло бился, сосны скрипели, где-то ставень бился и далеко, глубоко в подполе мышь шебуршала.

Ахти на нее — зевнула.

И фигуру во дворе приметила. Никак опять гостей в дом несет?

Двери схлопали и в комнату ввалился щуплый мужичок в тулупе на гиганта. Затоптался, отряхиваясь.

А то в сенях не судьба была? — недобро уставилась на него кошка, но даже позы не поменяла, только голову повернула.

— Здорово, Федор! — чинно протянул руку мужичок.

— Здорово, Семен Михайлович, — встрепенулся тот, валенок в сторону убирая. — Проходи.

— Ага, — носом шмыгнул и из-под полы здоровенную бутыль с мутной жидкостью извлек. — С гостинцем я. Спасибочки сказать.

— За что это? — удивился, но не шибко: какая разница за что пить, если есть что?

— Так ты ж патроны не дал — я не пошел. А тут пурга. Вот ушел бы и сгинул.

Верно, — чуть подобрел взгляд Непоседы.

— Так я что? — чуть растерялся Федор.

— Спаситель мой, вота как обернулось. За то и выпить с тобой хочу благодарственную.

— Ну, это… Может, так посидим? Чего повод выдумывать?

— Тоже верно! — порадовался Михеич, тулуп скинул, шапку с головы стянул и к столу. И замер — рысь, наконец, узрел:

— От — ты, кочерыжка ядрена! А мне Сима про рысь баила, да я отмахнулся — чего выдумала. А оно правда, значит?

— Правда, — подтвердил Федор, водружая на стол с краю, чтобы питомицу свою не беспокоить, кружки да тарелки с огурцами солеными и хлебом.

И все? А молоко? — уставилась на него кошка.

— Сима-то сказывала, дикая она шибко, — с острасткой кося на зверя, поерзал мужчина. Федор плечами пожал: кому как. И бутыль откупорил, разлил муть по кружкам.

У Непоседы враз шерсть дыбком встала, кисточки на ушах растопырились: пить, значит, удумали?! Гадость эту пахучую?! А молока мне нет?! Ла-адно!

Мужчины только кружки взяли, как кошка лапой бутыль на пол скинула. Та рухнула и обдала Непоседу противным запахом да резким звоном.

— Вот мать честна! — крякнул Михеич, с тоской глядя на разлитое спиртное. — Нет, ну кому скажи!

Федор залпом содержимое кружки в рот закинул и на Непоседу уставился:

— Сдается мне, Михеич, что не котенка я в дом привел, — протянул.

— Да уж, что творит, что творит, — сокрушаясь по потерянному, поддакнул мужчина, выпил, что досталось, и в огурец вгрызся.

Непоседа прищурилась на него и лениво со стола спрыгнула. Лапами передернула, гордо прошагав мимо стекол и лужи со специфическим запахом. На постели растянулась, на мужчин поглядывая.

— О, взгляд! Ни дать, ни взять — женка ревнивая!

— Кошка, что с нее взять?

— А не скажи. У любого зверя, как у человека, свой характер есть.

Федор задумчиво на питомицу уставился:

— А ведь не я патроны тетке не дал — она мне их ей достать не дала, — кивнул на кошку.

— Да что ты?! — старик с сомнением губы пожевал, изучая зверя, потом на хозяина и рукой махнул. — Чепуха.

— Может быть, — протянул Федя. Подумал и в другую комнату пошел.

Рысь насторожилась: зачем это? Чего придумал? — за ним на разведку потопала. За занавес нырнула и узрела схрон в сундуке, которому век, не меньше. Добрый был сундук, дубовый, пах морилкой и насекомыми, а этот запах любые другие насмерть убивал. Потому, дом исследуя, Непоседа к нему особого внимания не проявила. А зря. Битком он бутылками набит был.

Ты что это, пить удумал? — закружила вокруг мужчины, уши предостерегающе прижимая, скалиться начала.

Федор замер с бутылкой, моргнул и словно мамане родной повинился:

— Одну ж всего, чего ты?

Ага. Потом вторую, следом все остальные. Там и в поселок сбегать не поленишься за добавкой. Делов-то: десять километров. А что пурга — ровно. Оно ж трезвому — опасно, а пьяному и в берлогу к медведю в покер перекинуться — легко, — рыкнула.

— Отстань! — разозлился Федор, почувствовав как холодком по коже страх перед детенышем неразумным пробежал. И кому скажи — не зверя боится, того, что он творит. Ведь ни дать — ни взять — человек. — Чего пристала? — спросил осипло. — За мать мстишь, что ли? Так винился уже: выбора у меня не было, пойми ты, зверюга глупая. Я ж тебя в дом принес, не оставил. Сгинула бы. Совесть-то имей…

И дошло с кем разговаривает, кому и что объясняет. Вздохнул, крышкой сундука хлопнул, к Михеичу пошел.

Не дошел — рысь под ноги кинулась, сшибая мужчину. Рухнул, бутылку выронил. Покатилась та к ногам гостя, что огурцом чуть не подавился от ужаса. Еще бы, второй раз на его глазах спиртное губят. И кто — кошка какая-то!

Рысь к бутылке, лапой прочь за порог гнать, а Михеич тяп ту и к груди прижал, защищая от погибели:

— Не балуй!

Ты мне? — осела, обалдев, рысь.

Федор поднялся, сграбастал кошку и в сенки отнес, запер двери в комнаты: охладись.

Перенести подобное унижение она не могла: закрутило ее от обиды. Заметалась по сенкам, встречные предметы переворачивая, и давай доски дверные когтями драть да орать — жаловаться и упрекать:

Как же ты можешь? Что тебе дрянь эта? Сопьешься, дурак, жизнь под откос пустишь! Ты ж человек — умнее зверя должен быть! Плохо тебе — сразу за бутылку. Это дело? Слабак! А мне что прикажешь? Мне за что схватиться? Ты вон в доме своем, при руках, при ногах, с головой да речью, а у меня лапы неуклюжие, не речь — ор, и дома нет, и друзей, и вообще, кто я — не ведаю. Думаешь легко так жить?! Я ж ничего не могу, ничего.

Несправедливо!!

И обида до слез: чего я о тебе радею? Что ты сдался мне? Ну и пей, ну и губи себя! А я здесь останусь, с голоду помру, с холоду, мыши загрызут… Боюсь я темноты в замкнутом пространстве — слышишь ты, у меня эта, как ее, клаустрофобия!

Совесть-то есть?! Всего лишил, теперь жизни лишаешь?!

Если б я знала: зачем я, если б знала, кто меня в это тело вдел, если б говорить могла — я б как ты жизнь под хвост-то не пускала. За что ты так со мной? За что с собой?

Что ж ты делаешь, человек?!!

— Эк, заходится-то, — сказал отчего-то шепотом Михеич.

Мужчины застыли с кружками в руках, забыв напрочь, зачем их взяли. Кошка уже не выла — кошка плакала, да жалобно так, что ребенок малый. Мурашки по коже невольно пошли у мужчин, озноб обоих охватил.

— Впервой слышу, чтобы так-то рысуха жалилась. Как разбирает-то ее.

Федор не выдержал, кружку о стол грохнул и в сенки пошел. Рысь на руки взял:

— Ну, что ж ты, елы? Ребятенок прямо. Вот досталось мне с тобой нянчиться.

— Да уж, — поддакнул Семен Михайлович. — Это она к спиртному неприученная, вота и возмущается. Не по нраву, знать, запах. Знавал я такое. У мово брательника пес — Антиспирт кличут. Так тот на дух энту отраву не переносит, шибче твоей рысухи концерту дает. А здоровен! Запри его как твою, ага, двери вынесет. Было, на меня кинулся, бутылку под полой учуял и ну меня прочь толкать со двора. А сильнющ! Вота как бывает. А еще говорят: не разумно зверье-то. Э-э, враки то. Шибче иного человека соображают.

Федор вздыхал, старика слушая, и Непоседу гладил, успокаивая. Нехорошо ему было, вину чувствовал, а разобраться — за что? Мать кошки убил — так не он ее, она б его. Жизнь такая. Выпить с хорошим человеком решил — а чего нет? Что ж ему под дудку рыси теперь плясать? Не нравится ей, видишь ли, запах спирта, нежная какая, глянь ты!

Ох, встрял!

Да что ж делать теперь? Куда денешься? Не кинешь же животное.

— Терпеть придется, — протянул. Непоседа ему в локоть носом уткнулась, засопела, успокаиваясь.

— Эть, глянь! Будто поняла!

— Сдается, правду, поняла. А вот как — это уж, поди, и наука не скажет.

— Точно, точно. Богу то только и ведомо.

— Эх, Михеич, коли Богу что ведомо было, он бы руку мою придержал и спас мать для детеныша.

— У него свои задумки на кажну тварь.

— И на нас с тобой? Ерунда то. Кому мы нужны. Я может потому еще Непоседу взял, что сам без мамки жил. Не помню ее совсем, и вроде из головы выкини: кинула ж, как кутенка, тетке вон, и сбежала. От дитя собственного сбежала. Сколь лет — не вспоминает. Знать друг друга не знаем. Разобраться — ладно то? Богу надобно? Зачем так жестоко? К чему? Ведь мать, сердце болеть должно, а выходит, ничего подобного. У меня только болит, то обидой, то желанием свидеться гложет. Вот обижаюсь, а свидься — все простил бы. Пацаном вовсе тяжко было, все думал: приедет, обнимет, заберет. Как ни есть — а мать. Все ждал ее, за околицу бегал… Толку?

— К чему сердце рвать? Гони ты эти мысли, Федор, ни к чему они тебе. Есть такие бабы, что хуже аспидов. Кукушки, едино слово. Тьфу на них. А Глафира, тетка твоя покойная, царствие ей небесное, доброй женщиной была, переживательной. Завсегда помочь готовая. А тоже — не повезло.

Рысь голову подняла, замерла: что-то было в разговоре мужчин неприятное, больное.

— Степан ее сгинул, дочь непутевой оказалась, сестра, мать-то твоя, тоже — перекати поле. Один ты только ее радовал, а больше, выходило, никого у нее. И твою мать я помню — смешливая девчонка росла, озорная. И вроде правильная, а на те: в город съехала, и ни слуху, ни духу. Раз и была — тебя привезла. Помню еще, Глафира Серафиму-то уверяла, мол, Томка на месяц всего парня и оставила, тебя то есть, мол, хил шибко, окрепнуть надобно. А сказка то. Я сразу смекнул — не вертается. Подкинула кукушка птенца и ну из гнезда. Да чего сейчас-то ворошить?

— Мать она и есть мать, — с печалью сказал Федор, кошку по голове погладил. — Чтобы ни было, сколько бы лет ни минуло, а все одно, ест и обида, и жаль. Где вот она сейчас? Жива ли? Братья, сестры у меня есть? Племяшки? Почему тогда не видимся, не знаемся? Чем я виноват, почему меня откинули? Ведь родная мать откинула.

— Так то не в себе вину ищи — в ней, — бутылку взял, с опаской на рысь поглядывая. Налить в кружку Федору хотел, но кошка оскалилась, и мужчина мигом передумал — себе плеснул.

— Будем. Значит за тетку твою, покойницу, чтоб, значит, мир праху ее и царствие небесное, — и выпил, спеша, пока рысь не вмешалась.

— Фыр-р! — только и услышал от нее. И то ладно. Хуже могло быть.

Не понимал он, что рыси до него ровно, как она не понимала, почему до Федора — нет. Ведь взять — что ей человек? Одинок, бестолков, охотник и пьянь. А жаль мучает.

Фу, ты! — лапу на руку Федора положила, чтобы не вздумал за кружкой тянуться. Хочет сосед водку пить — его дело — не твое. Понял? — глянула.

Тот внимания на нее не обратил, но к водке не тянулся. Хотя чуяла рысь — хочет к Михеичу присоединиться, но держится. И не страх то, не отвращение к спиртному, а нечто ни ему, ни кошке непонятное.

Старик водку не спеша приговорил, о том, этом посудачил и откланялся, пообещав Непоседе гостинец принести в следующий раз.

Иди, иди, без гостинца твоего обойдусь, — проводила его взглядом кошка. На стол запрыгнула, во двор поглядывая, на фигуру от избы удаляющуюся. А Федор со стола убрал, молока рыси налил, да тушенки банку открыл: кушай. И за валенки опять принялся. Прочь вечер.

Глава 3

Ночь холодная, пурга злая все в окна влезть норовила. Рысь ее гоняла, сон хозяина охраняя, и притомилась, у печи легла, раздумывая: чего ей человек покоя не дает? Ведь свои дела есть, свои проблемы.

Тут из-за печи старичок вышел, пузко лохматое впятив. Хлопнулся рядом с кошкой, ножки — спички вытянув и ручонки тонкие на животе сцепив, изрек горделиво:

— Новенькая, что ль? Дружить будем али как?

Домовой, — вздохнула.

— Ну, он и чаво?

— Ничаво!

— Огрызаться, да?

— Вообще, ты хуже наказание заработал.

— Это чего вдруг?! — возмутился старичок, потеряв свою горделивость.

— Почто за хозяином не смотришь? Чем занимаешься? Чего он один да неприкаян? Пьет опять же. Жены нет, детей нет. Живет на отшибе бирюком.

— Сам захотел!

— Ты недосмотрел!

— Ругаться станем? — чуть осел домовой, примирительно шерстку разгладил и в глаза — бусинки ласки напустил.

— Что ругаться? — подумав, согласилась рысь. — Лучше миром поживем да хозяину дружно поможем.

— Дело, — кивнул. За ушком почесал и на рысь покосился. — Ты это, мышей-то погонишь?

— Не-а, нужны они мне, время на них тратить. Кота позови, пускай он их гоняет.

— Ленива ты.

— Не по чину.

— А! Ну… — оглядел шикарный окрас и согласился. — Королевна, ага. Надолго к нам задуло?

— Пока никуда не спешу.

— Некуда.

— Не твое дело.

— Как же: в моем доме, небось, устроилась.

— В твоем да не твоем. Ты мне зубы не заговаривай, говори план: как хозяину помочь.

— А нету плану.

— Фу, ты! И кой прок от тебя?

— А от тебя? Разлеглась тут, права качает!

— А ну, ша!! — рыкнула, приподнимаясь. Домовой уши прижал, голову в плечики вжал и вдвое меньше размером стал:

— Ладно-ть, — ручонками замахал. — Не серчай. Я по планам слаб, чего скрывать. Ты свой предложи. А то чуть — шипеть. Больно нервная ты.

— Не раздражай. Я еще погляжу, как ты с обязанностями справляешься!

— Ай, что деиться! Вы гляньте — погляньте! — запричитал домовой, вскочив. — Какая-то кошка пришлая мне права качать вздумала! А ну по усам! А ну взашей со двора-то!

— Цить! Ща-ас сам двинеш-шшся!! — уши прижала, готовая на него прыгнуть.

— Все — молчу! — руки выставил, тон до минимума снизив.

— То-то, — облизнулась. — Значится так: мышей гнать соседского Ваську заставь, с ихним домовым сговорись или еще что придумай — твое дело. А мое отныне — судьбу хозяйскую устроить. О том радеть буду. Ясно?

— Да ясно, ясно, — вздохнул. — И чего Феденька злюку таку приветил? Вот жили ж спокойно, нет, надобно было что ни попадя в дом приволочь!

— Оскорбил, что ли? Ты, шишка лохматая, много на себя не бери, а то живо со двора спроважу! И хватит мне тута разглагольствовать! Ишь, разленился, разбарствовался! Почто в доме скупо да холодно? Почто тоска да одиночество сеть сплели?! Кто за то в ответе?! Ты, лохматушка пузатая! Довел дом до точки, а еще туда же, господаря изображать! А ну, геть трудиться!

— Тьфу! Познакомились! — ворча потащился прочь домовой.

— И пауков выведи! — рыкнула ему в спину. — Гляди: прослежу!

— Нет, что деиться?! — всплеснул тот ручонками, мигом паутины из углов комнаты выметая. — Всяка тварь пришлая мной командовать будет!… Еже ли б не Федя, сроду не слушал тебя!

— Ай, не лги. Сам притомился в разоре-то жить.

Домовой вздохнул, нехотя признавая:

— Твоя правда. Да что я один-то?

— Вот и не один уже. Значит, справимся.

— Ага. Только веры у меня тебе нет. Хитры вы, кошкины дети.

— Не хитрее народца дивьего.

— Гляди ты, чё знаем! — передернул плечиками и пальцами щелкнул в сторону огня в печи — тот шибче заиграл, теплее стало чуть, уютнее.

— Во-во, работай, — зевнула рысь, укладываясь. — И я поработаю, — глаза закрыла.

— Спать будешь, лень пушистая?

— Думать, — замурчала.

— Чем же это? — съехидничал уже из-за печки.

— А не твое дело.

— Ох, характер у тебя. Век тебе жениха не сыскать!

— Нужен он мне больно! У тебя болит, тебе и печалиться!

Домовой в сердцах заслонкой грохнул и затих. А толк с кошкой сцепляться? Ей слово — она десять, ей пальчиком пригрози — она все двадцать когтей выставит, да еще зубки о тебя поточит. Не-е, дураков нет связываться.

Под утро, как мышь на голову свалилась идея. Вскочила Непоседа и ну, в заслонку биться, орать:

— Выходи! Хватит спать, лентяй! Выходи, говорю, дело есть!

— Ну, что ж ты орешь? — вздохнул проснувшийся Федор. Встал и, ежась, в сенки пошел, вернулся с творогом. — На, ешь и поспать дай.

Да нужен мне твой кислый творог, — фыркнула, но притихла.

— Не хочешь — как хочешь, — пошел обратно в постель мужчина. Лег, с головой накрылся одеялом.

Рысь подождала пока ровно сопеть не начнет и рыкнула, призывая домового:

— Собрание!

— Чего? — выглянул — глаза сонные, шерсть торчком.

— План есть.

— А пождать?

— Еще лет двадцать, пока Федор мхом не порастет и окончательно не сопьется? Выходи, сказала!

— Ладно, не ори. Щас тапочки одену… Ой, навязали мне на голову.

Спрыгнул на пол, бухнулся ближе к теплой стенке печи.

— Докладай.

— Не умничай, начальник нашелся. Сам докладывай: желаю все знать по женскому контингенту.

— Это чего?

— Все.

Домовой затылок поскреб:

— Точнее?

— Чего точнее? Женщины есть тут?

— Ну.

— Одинокие?

— Ну.

— Гну! Женщина одна, хозяин один — дошло?

— Не-а.

— Ты с рождения на голову ослаблен, что ли? Вот отоспалась природа-то. Чему удивляться? Ясно, почему хозяйство запущено.

— Оскорбляешь опять?

— Констатирую, — носом в сторону творога повела — а вроде не очень кислым пахнет. Попробовать, что ли? — Рассказывай про всех одиночек, — к миске шагнула.

— Чё рассказывать? Живуть, хлеб жують.

— Хозяйственные? — и язычком творожную крупинку подхватила, попробовала — ничего, очень даже ничего. Есть урча принялась: скуссснооо.

Домовой на полу разлегся, головой к стене печи прислонившись, пальцы замком на животе сложив, ну и рассуждать, в потолок глядючи, культуру свою выказывая — не смотрю, как ты ешь, не вижу что крошки вокруг миски летят.

— Варвара шибко домовитая. Пантелея-то, домового ейного, я хорошо знаю. Уважат его и хозяйку евоную. Намедни клюкву в сахаре мураши жрать повадились, а он сберег, отогнал нахалов-то…

— Не отвлекайся, — облизнулась кошка, зыркнув на него упреждающе.

— Ну, Варвара, я и говорю.

— Еще?

— А? Ну, Василиса. Только неряха она.

— Не надобна, — и давай остатки творога уминать.

— Тогда Татьяна и Марьяна. Вместе живут. Обе одиноки, хозяйственны. Но опять же ж, если б не Лушенька, домовиха ихняя, шиш бы они справились. Бабы, они народ глупый…

— Это ты к чему? — повернула голову, недобро глаза прищурив.

— Да не о тебе, — руками замахал. — Ой, и норов, слова ей не скажи. Давай мирно жить?

— Давай. Остальные кандидатуры выкладывай.

— Чего?

— Женщин одиноких!

— А! Так Аврора еще и Марина, Анна и Света.

— Четыре одиночки вместе? — обалдела рысь, села от новости.

— Да нет, в разных избах. В одной — одна, в другой — трое.

— О-оо! Разбавить надо. Трое-то эти какие?

— Так — сяк. Босячки. Клопы и то от голоду повывелись. Доходяжки местные. Домовиха их змеюка, едино слово, злая. Тебе прямо под стать… эээ, в смысле окрас у вас один, — язык прикусил, сообразив, что лишнего ляпнул.

— Все?

— Все.

— Так, — забродила по комнатке Непоседа, обдумывая услышанное. — Хозяин всех знает?

— А тож!

— Кто к Федору из них хорошо относится?

— Да почитай все с уважением.

— В он к кому с ним?

— Тож ко всем. А чего ему делить? Помочь завсегда не откажет, потому и ценють.

— Хорррошшо, — разлеглась, заурчала. Сытно в животе, в сон морит. А и вести неплохи — выбор богатый, будет пригляд за Федором. — Как пурга уймется, пойду познакомлюсь, погляжу на невест. Авось и приглядим чегоу…

Зевнула и глаза закрыла: кыш. Спать буду. День хлопотный впереди.

Федор чертыхался — от холода проснулся, сунулся печь топить, а дров нет в доме — на улицу идти надо. Попил прямо из чайника, громыхнул им о железку — подставку на печи, ноги в валенки сунул и пошел.

Непоседа уши навострила, подкралась к щелочке дверей, заглянула: чего там? Как погода? Улеглась маленько пуржица. Ну и нечего прохлаждаться, а то окоченеть недолго хозяину и с голоду помереть уже ей. Творог-то давно провалился, подводит живот.

Головой дверь открыла, лениво во двор прошла: оо! Ничего, ничего, — начала вылизываться, поглядывая вокруг: но запущено хозяйство. Слишком много всего и невкусного. А дворик оттого маленький, невзрачный. Вот к чему Феде столько построек? Надо бы сверху глянуть, наметить план уборки территории.

Взвилась на крышу низенькой сараюшки, когтями зацепилась за край, не допрыгнув, и заорала: больно ногти, блин! Выпусти, деревяшка противная!

— Ой и дуся ты! — снял ее Федор, кинув дрова. — Подрасти сперва, потом мышь летучую изображай.

Шазз! — по рукам, плечу мужчины взобралась и на крышу прыгнула: интересненько.

Фыр-р, снега-то! Чхи! Фу, — лапой по сугробу, взметая снежинки. Мало фигни всякой наставили, так еще и снегом по уши укрыли!

Федя, не дело! — сообщила, глядя на него сверху.

— Чёго орать теперь? Сама залезла. Куда вот понесло тебя? Мне не снять тебя, слышишь?

Зачем меня снимать? Ты штуку эту убери — обзор портит, понастроил, понимаешь!

— Слазь, а?

Рысуха передернулась и пошла по краю, к концу крыши. Вот здесь хороший обзор, — уселась, начала, щурясь, деревеньку оглядывать. Бело кругом, только пятна труб торчат, серым дымом стеклянный от мороза воздух раскрашивая, да черные пятна домов, крыши которых словно одеялом прикрыты. Н-да, долгонько же до кандидатур пробираться.

Лиственницы зазвенели от ветра и кошка уставилась на лес за околицей — родным повеяло, вольным. Рвануть бы туда через сугробы и крыши, полететь за зайцем, за… стоп, а что это мыши тут делают? Прямо под снегом у сраюшки Федора копошатся. Нет, ну совсем обнаглели!

"А ну, я вас!" — рыкнула и прыгнула. Вошла в сугроб как в воду, тут же и накрыло. Заблажила, перепугавшись: "Тону! Тону, мать вашу, климатическую службу! Хозяин, спасай!"

— Куда же ты дурашка? — засмеялся Федор, увидев мордочку рыси всю в снегу, и попытки Непоседы вырваться из мокрого капкана. Она подпрыгивала, проваливалась, утробно мявкала и шипела, фыркала и почти плакала. — От ты ж, Боже ж ты мой! — вздохнул, вытаскивая кошку. Прижал к себе дрожащее тельце. — Ну? Перепугалась?

Та фыркала и отряхивалась, косясь на хозяина ополоумевшими глазами.

— Эх ты, водолазка неудавшаяся, — улыбнулся, поглаживая вздыбленную мокрую шерстку. — Так дело пойдет, помочи на тебя одеть придется или ошейник. На поводке водить, чтоб где нипопадя не лазила. А с другой стороны, не пускай тебя на волю-то, лес вобрат не примет. Со мной плохо тебе будет. Промышлять пойду, в поселок двинусь — ты одна в доме за хозяйку останешься, с ума ведь сойдешь от тоски. Не запирай, так неизвестно, что случится. Уйдешь — сгинешь. Вот ведь как получается — что так, что этак, одно — худо.

Голос мужчины выдавал грусть и неприкаянность, тоску по теплу, простому общению. Непоседа замурчала, начала тереться о руку: не бойся, не один ты, я с тобой.

Федор нехотя опустил ее на пол, подталкивая в комнату:

— Грейся давай, я дров принесу, печь затоплю, наконец.

Глава 4

Хорошо у печи, вообще хорошо. Шерстка вылизана, живот полный, места на досках половых много, жар от печи приятный идет, морит. За окном тихо, в доме спокойно. Федя за столом сидит возле пустой посуды и в окно, подперев щеку ладонью, смотрит.

Все хорошо, а все равно что-то не так.

Непоседа встала, стряхнула сонное оцепенение, сладко потянувшись. Прошлась по комнате, о ноги человека потерлась — ноль внимания. Задумался? О чем?

Села напротив, глаза щуря — тоскует. Оно понятно, она как лес увидела, тоже самое почувствовала — тянет на родную сторонку, ой, тянет. Да рано. Как Федора кинешь?

Надо его отвлечь — решила. Она хорошо отвлеклась, в снег бухнувшись. Ой, противный! Быр-рр! — передернулась. Пошла кружить по дому в поисках занятия для себя и мужчины.

"Чего ищешь?" — вылез из-за сундука домовой.

"Игрушку", — и прищурила рысий глаз: подойдет этот лохматый шарик для развлечения или нет?

"Ты чего?" — глаза округлил дед, заподозрив неладное. Рысь уши прижала, к прыжку изготовилась.

"Э! Мы так не договаривались!" — возмутился, отпрянув.

"Стоять" — его приморозило.

Кошка смерила расстояние до него взглядом, вытянулась стрелой и, оттолкнувшись задними лапами, сделала прыжок. Домовой оказался меж ее передних лап и заверещал:

"Отедь, зверюга скаженная!!" И деру. Рысь за ним. Он на сундук и Непоседа туда же, рассчитывая прыжок так, чтобы не повредить домовому, но и не дать ему уйти. На встречные предметы она внимания не обращала, скакала по стенам, повисла на шторах — весело, даже кисточки на ушах торчком от радости. Но в одном прыжке не рассчитала, врезалась головой в дверцу серванта и оглохла на секунду, отпрянула, получив открывшейся доской по мордочке.

"Так тебе", — злорадно возвестил домовой, скрываясь в соседней комнате.

Рысь туда и чуть Федора с ног не сшибла. Он отшатнулся, а у Непоседы шерсть дыбом встала — не признала хозяина — штуки с шерстью на его ногах увидела, страшные, сильным соперником пахнущие.

— Шшшши!! — оскалилась пятясь.

"Сапоги эти, дура, унтами кличут!" — выглянув из-за дверного косяка, с ехидным превосходством сообщил домовой.

"Сапоги?" — села, голову вверх задрала и на спину бухнулась, распластавшись по полу и прижав уши: "сгинь, кошмар!" На нее смотрело чудище с меховой головой, огромное, неуклюжее, страшное.

— Я уйду, ты не балуй тут, — сообщило голосом Федора. — К ночи буду, надеюсь, дом не разнесешь за это время. Молока я тебе там налил, сметаны оставил. Ну, хозяйствуй.

И потопало прочь.

Непоседа даже не пошевелилась. Даже когда дверь схлопала — лежала, остекленевшим взглядом перед собой глядя.

Долго потом в себя приходила, шерсть языком приглаживала, запах чудища, что в ней запутался, искореняла, потом молоком нервы подлечила и, окончательно успокоившись, пошла домового и те меховушки искать. Отмстить хотелось. Ух, загрызла бы. После того как подкрепилась — легко, а что раньше оробела, так это с голоду. Ага. Точно. Не струсила, нет, не отступила — обессилила просто. На твороге много не постоишь за себя.

Все обошла — нет никого. Не может того быть.

"Выходи", — проорала утробно, вызывая врага на бой: "Ааа, струсил! Правильно! Я сильная, я тебя сейчас так напугаю, ууу, как!"

"Ну до чего же ты тупая!" — подивился домовой: "Кой ляд тебя Федор в дом наладил. Королевна безголовая".

Непоседа голову задрала на звук и облизнулась: "хоть ты попался. Ну, держись".

Тот захихикал, разлегся на шкафу почти под потолком: "допрыгни сперва, лихоманка тя возьми".

Рысуха прыгнула, но невысоко. Повисла на приоткрытой дверце и отъехала в сторону на ней. Сползла вниз, шлепнулась неуклюже и принюхалась. Чем-то пахло из ниши, старым, странным. Непоседа уши прижала, потянувшись к нише, хоть по запаху было ясно, что опасного ничего нет, как нет живого, но видела странные вещи, непонятные, неизвестные, и на всякий случай была настороже. Но штуки не пошевелились, ни когда она их лапой толкнула, ни когда рядом оказалась, залезла в нишу, ни когда чихнула от острого запаха пыли.

Покрутилась меж стопок старых газет и журналов и толстых альбомов, разбухших от фотографий, принюхалась, жмурясь. Тянуло ее к этим стопкам, чуяла сквозь замшелый запах старости и трухлявости, смеси застоявшегося сонма ароматов запах знакомый. Покой, размеренность в нем. Ребенок, руки хозяина вот это держали, а это старая женщина, и он тоже.

Тоскливо, почему же так тоскливо стало, что всхлипнул даже.

Лапой по стопке дала, рыть в ней, как яму копать принялась, пытаясь добраться до зерна запаха, до того самого, что печаль рождает. Поймать его и уничтожить, чтоб не тревожил.

Газеты на пол полетели, вздымая пыль.

"Чего творишь, росомаха!" — взвыл домовой: "тобой что ли, нечестью лесной, положено?!"

Непоседа чихнула и села, косясь на раскиданную прессу. Нет, не в ней дело, в другой стопке. И давай ее копать. Но эта тяжелая, вся не сдается, по частям подчиняется. Взметнется веером фотографий, открыток, заставляя чихать кошку, и опять не сдвинуть ее.

Долго возилась, но преуспела — все вытолкала наружу и давай вокруг бродить, лапой разгребать, принюхиваясь к каждой картонке. Здесь ягодой пахнет, солнцем, здесь молоком и печной золой, здесь той отравой, что хозяин третьего дня пить собирался. А с чего? Не в этой ли штуке его печаль?

Оглядела, ничего не поняла и отогнала лапой в угол комнаты, на всякий случай. Подальше будет, печали меньше.

Вернулась и продолжила.

А вот и он, тот самый запах, что знакомым, своим показался. Желтые штуки, несколько в одно слеплены выцветшей тесьмой. Что-то важное в них, что-то тревожное. А что?

"Ох и задаст тебе Федор, как вернется", — выдал домовой.

"Отстань, — хвостом мотнула, — думать мешаешь!"

"Ой, ты глянь! — ладошками взмахнул, — думаить она! А чем думаешь, чучело дикое?! Утворила тут и вумну из себя строит! Тьфу ж ты, зараза с когтями! "

Рысь даже кончиками кисточек на ушах не повела — тощий сверток конвертов рассматривала. Нехорошо от него, почище, чем когда в снегу была. И лапой по нему дала — отлетел под шкаф, а оттуда не выцарапать, как не карябала глупую деревяшку, не рычала на забравший стопку шкаф, не билась с ним.

"Федю надо позвать", — решила и сообразила, что темно уже, а его так и нет.

"Да идет он. Сейчас получишь на орехи", — злорадно бросил домовой.

"Хватит нудеть", — на стол запрыгнула, в окно уставилась: огоньки по темно-синему фону ночи, вверху звезды, внизу светлячки окон изб и силуэт у калитки, точно Федор вернулся. Дверь схлопала, выключатель щелкнул и свет ударил по глазам рыси.

— Как ты тут без меня? — потрепал ее меж ушами мужчина, скинув верхнюю одежду.

"Пойдем, что покажу, — со стола спрыгнув в комнату, ринулась и давай мявкать стоя на бумажном хламе, — иди сюда!"

— Ну, чего ты?… Ой, ёё! — узрел погром Федор. — Ну, елы! Мы так не договаривались. Похозяйничала, здорово!

Тон с сердитыми нотками удивил Непоседу. "Не понял какую ценность я тебе нашла?" — закружила вокруг.

Федор присел на корточки, начал разбирать бумажный завал: "Комсомольская правда", "Юный натуралист" — в сторону, на растопку пойдут, фотографии в альбом.

— Перестань крутиться, — отпихнул рысь. — Ладно, согласен, порядок надо наводить. Но это не я макулатуру собирал, тетка моя, царствие ей небесное. Вот она, видишь какая? — поднял фото женщины, рысь понюхала и фыркнула — оценила Глафиру. Федор засмеялся над ее растерянной мордочкой и сам над собой — с кем разговаривает, кому показывает? — Кому скажи, дожил, с дикошарой кошкой разговариваю. Дошел до точки, все. А знаешь, — погладил ее, к себе притянул. — Животина-то, она порой боле человека понимает.

Сел, фотографии перебирать начал, Непоседе показывать:

— Это я с Иваном, друг мой был закадычный. Голова. Сейчас большую должность в городе занимает, да-а. А это… не знаю, — покрутил старый снимок с пожелтевшими краями. — Поди какой предок мой. Эту точно помню, Катерина — к Варваре приезжала, то ли дочь ее, то ли племяшка. Смешная. Мы с пацанами за ней табуном ходили, было. Городская, что ты. А это… — и замер: надо же, мама. Красивая, молодая, улыбка что свет, и он, маленький совсем еще, на руках у нее. Вместе. — Эх, мама, мама.

А вот еще мама. Улыбается, его, уже трехлетку, обнимает. Посмотрел бы кто чужой, подумал — любит, только любящие так смотрят на тебя, так обнимают. Но неправда это, потому что любящие не бросают любимых.

Выкинуть бы фото, а рука не поднимается.

Решил порвать, а Непоседа в руку вцепилась, зубами легонько прикусила, не до крови — с намеком.

— Странная ты кошка, — посмотрел на нее, потом на фото и отложил его. — Согласен, не дело. Вот ведь как выходит: ты сирота и я, твою мать я убил, моя сама меня кинула, и оба мы с тобой одиноки. А может, как в том, что ты осиротела, и я в своем сиротстве виноват?

Кошка смотрела на него и как положено животному молчала. Взгляд же разумный, человечий, и чувство, что слышит и прекрасно все понимает.

— Это что получается? Бабы — одиночки кошек заводят, и я, бирюк, бабами кинутый, рысуху завел? — головой качнул, хмыкнув. — Ой, дожил.

Рысь к шкафу подошла, легла и лапой что-то вытащить норовила, на Федора глядя со значением.

— Чего там? Мышка что ли?

"Нет. Помоги достать и сам узнаешь. Это важно. Не могу объяснить, но чувствую — это очень важно. Может, ты поймешь, мне расскажешь?"

— Что ты туда загнала? — сказал, смирившись, что Непоседа так и будет карябать шкаф, пока не вытащит одно ей ведомое из-под него. Заглянул, отодвигая кошку, и увидел сверток писем, скрепленный розовой тесемкой, выцветшей, как срезанные розы, поставленные на окно в поток солнечного света.

Федор вытащил тощую пачку и повертел в руке: старые письма в желтоватых от времени конвертах будили в нем тревогу, странное чувство, подобное тому, что возникает, когда хочешь искупаться в незнакомом водоеме. Желание борется с осторожностью, жажда охладить тело, смыть пот и жар — с почти суеверным страхом перед неизвестностью, за которой обязательно кажется, что прячется нечто отвратительное, кровожадное, насмешливое и подлое.

Он смотрел на имена отправителя и получателя и чувствовал, как заходится сердце.

"Глафире Ивановне Воркутовой от Тамары Ивановны Шишкиной".

Мама… Мама?

Руки дрожали, распутывая узелок тесьмы, освободили стянутые конверты, открывая даты на штемпеле. Июнь, июнь, июль, август, август. Мать его к тетке в конце мая привезла и обещала забрать в конце июля, край, в начале августа. Но ни в конце лета, ни в начале осени, ни зимой, ни следующей весной, ни через год, ни через десять — не явилась.

Он думал сначала — случилось что, потом начал понимать — бросила. Но еще не смирился тогда с этой мыслью, она смиряла его с годами. И не знал, что мама писала тетке, не читал писем, не подозревал об их существовании.

Почему тетка скрывала их? Почему прятала? Что в них?

Рысь улеглась на колено мужчины и пристально уставилась ему в лицо: "читай, ну?"

Федор открыл первое и, замирая, прочел: "Милая моя сестра, Глафира Ивановна, здравствуй! Как там у вас дела, как ты, как Феденька? Не балует ли, слушается ли тебя? Не болеете ли? У меня все хорошо, устроилась. Маша, за которую меня взяли, четвертого июля уже должна вернуться. Как я тебе говорила, она уехала к жениху, должны они свадьбу сладить, а я тем временем за нее поработаю, денег подкоплю. Платят здесь очень много, нам бы с Феденькой надолго хватило. Может, и жизнь свою устрою? Женщин здесь почти нет, одни мужчины. Пьют, окаянные, спасу нет. Как с вахты придут, пьют, потом спят и на вахту. Но тихие, уважительные, без всяких там гадостей и сальностей. А пьют с тоски, скорей, с устатку. Опять же водки и нет почти, так изыскивают возможности, брагу ставят. Бригадир их давеча лютовал, одного премии лишил. Но то за дело, чего ж так-то открыто пить? Наш-то начальник человек спокойный, терпимый да уважительный. Женщины в коллективе добрые. Павлина Приходько, с Украины, повариха мастеровитая и женщина хоть куда. А еще Лена Звирулько и Катерина Андреева — обе со Свердловска. Вот и весь коллектив. Еще в медпункте женщина, строгая шибко, не подступись, Ольга Григорьевна. Остальные опять мужчины. Даже повара. Но ладно все, хорошо. Одно сердце давит: как вы там? Посуду мою, а сама все думаю, как вы? И все успокаиваю себя — месяц всего-то и дома буду, с деньгами. Феденьке к зиме обнову справить будет с чего, за квартиру заплатить, а то погнала бы к осени хозяйка и куда бы мы с ним? Не дело, милая моя сестрица, мальцу-то по чужим избам ютиться. Здесь, слышала, на квартиру некоторые зарабатывают. Старатель один баял, однокомнатную купил после вахты. Хорошо бы, но это почти год работать надо, а мне то не выдержать без Феденьки. И с ним — не дело. Детей сюда нельзя, школы нет. Вот если б он с тобой год пожил, я бы заработала, экономила бы на всем, а заработала. Был бы у нас с Федей угол свой.

На сём прощевай, сестрица любимая. Феденьку поцелуй от меня. Берегите себя."

Федор на кошку посмотрел:

— На вахту она устроилась, значит? Тетка обмолвилась раз, что на заработки подалась. А куда делась-то? Ну, пусть даже год, дальше-то что? Беспокоилась она… Замуж, поди, вышла и осталась еще на вахту, потом еще или вовсе укатила с мужем. Заботливая какая выискалась, «обнову».

Рысь вздохнула. В голосе мужчины слышалась обида, да тяжелая, въевшаяся в сердце, и будила непонятную вину, жалость такую, что хоть лицо ему вылизывай.

Федор письмо аккуратно сложил, в конверт обратно убрал, второе взял.

"Маша весточку послала, не в июле выйдет — в августе только. Выходит, не месяц, а два мне работать за нее. То и лучше, больше прибыли, но выходит, что обманула я тебя, сестренка, и на два месяца Феденьку под твой пригляд оставила. Не серчай, милая, оно к лучшему — больше заработаю. Уйти, конечно, хоть сейчас могу, да неудобно людей подводить и от лишней копейки глупо отказываться. Еще месяц, Глашенька. Ты там Феденьке объясни, что мама помнит и любит его, просто так вот сложилось, что задерживается. Скучаю по нему шибко. Поцелуй от меня и обними".

Мужчина письмо откинул, встал. Сундук открыл, бутылку достал.

"Это ты чего удумал?" — зашипела рысь, красться начала, уши прижимая и всем видом предупреждая — только посмей — кинусь.

— Тронешь — на улицу выкину! — предупредил Федор. — Да пойми ты, зверюга глупая, душа у меня болит. Тебя вот я осиротил, а меня кто? Обновка какая-то, жадность мамкина. Уйди, говорю!

Рысь притихла, распласталась по полу, глаз с человека не спуская.

Тот крышку свинтил, хлебнул прямо из горла отравы. Губы оттер, зажмурился:

— "Обнова", «квартира», а я как? Нет, ты скажи мне, лохматая, я — то как?

Осел у сундука, глаза стеклянные:

— Я ведь ждал ее… как я ее ждал… Знаешь, какая она была? Веселая, добрая. Песни пела, заслушаешься.

И головой замотал, лицо ладонью оттер, засмеялся зло:

— Одна променяла, вторая. Что мать, что жена. И той, и другой жизнь красивая соблазнилась, и кинули, будто вещь я какая? А разве ж человек вещь? Разве ж правильно это, так вот, как с кастрюлей какой или ведром.

Протащился к письмам, забрал и на кухню, за стол сел. Открыл еще одно, хлебнул горькой из горла и читать начал. Рысь рядом села, на стол запрыгнув и кося на бутылку с края. Пока Федя ее рукой держит — не выцарапать, а как выпустит — лапой махни и все, упадет, разобьется. Надо бы потом в сундук проникнуть, посмотреть, чего там еще и много ли гадости этой. Нагадить на нее, что ли? Авось побрезгует после брать.

Одно письмо в сторону ушло, второе. В бутылке все меньше жидкости, лицо Федора все мрачнее. Последнее читать начал и хлопнул его о стол, ладонью придавил, на рысь уставился:

— Ничего не понимаю.

Та уши навострила: "чего там?"

— Хочешь прочитаю? "Дорогая Глафира"… тым-тым, вот! "Маша вовсе не приедет, уволилась. Мне предложили за нее остаться, но сердце к вам рвется и я отказалась. Девочки говорят зря, дура, мол, чего от прибытка нос воротишь, да женихи вон слоняются, только помани. А мальцу отец нужен, не вытянешь одна. Они правы, конечно. Но опять же, как оно Федя воспримет? Как отчим к нему будет. Такие тут страсти рассказывают, ужасть прямо, Глафира. Чем больше слушаю, тем больше к вам хочу. Бригадиру сказала, что все, уезжаю. Тот просил до 1 сентября остаться, шибко просил. Мужчина он уважительный, жалко его, много на себе тянет, я согласилась остаться и еле отработала. Все, завтра домой. Вещи сложила, деньги все в целости, в чемодан запрятала. Прости уж, что с опозданием еду. Феденьку там поцелуй, извинись за меня. Поди извелся, как я. Но десятого буду. Может и раньше, если транспорт не задержат. Уезжает нас пятеро. Степан Ильич, про которого я тебе писала, со мной хочет ехать, с Федей познакомиться. Если сладятся, может и отвечу ему «да», а так не стала. Но он мужчина хороший, понял все правильно".

И где она? Куда уехала? Со Степаном Ильичем куда завернула? Бабы, да? Одно говорят, другое делают. Ничего, транспорт у нее задерживается? Сколько лет-то минуло? Больше двадцати.

Рысь поднялась, потянулась и мявкнула, ругаясь.

— Поори еще. Тоже — дура! Все вы, семя бабье, одним мазаны! А ну, кыш отсюда!

Откинул со стола. Кошка в печь врезалась и замерла на полу, с осуждением на мужчину глядя. Кинуться — лень что-то стало. Да и обидно ни за что, ни про что получить. Гадость это в нем говорит, напился. Вот так губят жизнь свою, а потом кого-то винят.

Эх, человек!

А Федор задумчиво смял пожелтевший лист, уставился в окно, где ни зги не видать — темно, как в душе.

— Что же это? Променяла, значит? Не ко двору сын-то стал? За что, мама? Помешал бы тебе или Ильичу твоему? И долой с глаз, да? Ни строчки, ни ответа, ни привета. А тетя Глаша все вздыхала, плакала. И ни слова мне о тебе, ни слова. Стыдно, видно, за сестру было. Ей — тетке, а тебе — матери, нет… Она когда помирала, парализовало ее, говорить не может, все силилась сказать мне что-то. Не об этих ли письмах?

Федор тяжело поднялся и пошел к печи, открыл заслонку и кинул в жар бумагу:

— Пропади ж ты пропадом!

Бухнулся на постель, не раздеваясь, подушкой голову накрыл.

Глава 5

Непоседа еле утра дождалась. Только рассвело, домового из дома на улицу погнала:

"Невест показывай, лежебока!"

Тот ворча потащился в сенки, а на улице закочевряжился: "сама иди!"

"Нет уж! — и лапой его вперед себя, — двигай!"

"Замерзну ж, извергиня!"

"Ничто с тобой не станется!"

"Не знашь, не говори! — за косяк уцепился. — У мя конституция хлипка. К теплу приученная, а от морозу насморк схватить могу, занедужить. Отцепись, зверюга, грю! Погубишь ты мя! Ай, что твориться! Отэдь, сказываю! Оооой, спаситя!!"

"Вот идиёт! — фыркнула кошка. Лапой попыталась откинуть, не получилось. Вздохнула. — Ладно, что с тебя убогого возьмешь? Показывай, где женщины живут, сам пойду разбираться".

"Другое дело, — стих тут же и деловито по снегу к калитке пошагал. Прыгнул на жердь забора и руку простер. — Вона, вона и вона"! Рысь за ним на доску прыгнула, воздух потянула ноздрями — съедобным пахнет, жильем человечьим. Только указки деда ей ни о чем не сказали.

"Точней давай, а то с собой потащу".

"Ой, ну и тупа ж ты! Вона, грю, Августа живет, вона Варвара, и там остальны. Чё непонятно?"

"Тебе может и понятно. Ладно, сама разберусь", — встряхнула шерстку презрительно и в снег сиганула, побрела скачками по сугробам к указанным избам.

Сперва Аврора, Анна, Света и кто-то там еще. Самое большое количество кандидатур и все в одной избе. Вот она, косоватая, бочком снегом укутанная. Через заборчик недужный пробраться не проблема, потом на подоконник, внутрь заглянуть.

О-о, малявки за столом сидят, почитай, рыси годками подстать.

Одна тыкать в оконце стала, на рысь показывая, глупая, смешная. А тут старая женщина в платочке появилась и как заголосит, что Непоседу в снег ринуло. Дверь схлопала — уже две пожилые бабы во двор вывалились с ухватом и веником и давай на кошку махать.

"Одурели? Я ж познакомиться!" — закричала на них. Но те глухие, видно, не вняли, гнать принялись. Веник пребольно прошелся по хребту, и рысь рванула за околицу. Еле ноги унесла. Уселась под забором другого дома, вылизалась и шерстку отряхнула: "не-ее, нервных таких Федору близко не надо".

Фыркнула и дальше по деревне пошла. Из-за угла вышла и с перепугу ощетинилась, даже кисточки на ушах дыбом встали — шло на нее чудище огромное, неуклюжее, переваливалось на своих двух ногах, в знакомое обутых. Тупоносое, шерстью и жаром пахнущее. Только сообразить успела, что валенки это, как по ушам крик ударил:

— Рысуха! Маааать вашу!!!

У Непоседы лапы подломились. Ринулась на них, непослушных, в сторону. Занесло в забор и еще больше перепугало. Чудище орет, рысь по улице, не соображая, несется, все встречное, поперечное перескакивая. Баба из калитки выскочила и в снег свалилась — рысь под ногами ее пролетела.

— Аааа, она в дом заскочила!!

Непоседа в комнату влетела: "Федя?!! Спасай!!!" Его нет и пахнет не тем домом.

Баба в дом, чудище за ней и оба за Непоседой. У той сердце в макушку переместилось, лапы сами работают, глаза от страха с блюдца. Скачет, уворачиваясь от орущих, и сама орет. Посуда на пол полетела. Кошка по печи и к дверям, сшибая их, головой протаранила, насилу вырвалась, прямо из рук «чудища» выскользнув. Рванула по улице, а на ней переполох — стар да млад повылазили на крики и гона добавил. Орут все, в ее сторону пальцем показывают.

Рысь влетела в какой-то двор, притаилась меж деревянным строением и сугробом, дух переводя: ох, и тяжкое это дело, сватовство. Выжить бы.

В просвете чья-то физиономия появилась в меховой, кроликом пахнущей штуке, один- в — один, как у Феди. И как заорет:

— Ма!! Рысь!!

— Тихо ты, кинется же! Перепугали ее, видишь, — еще одно лицо появилось. Глаза добрые, совсем не страшные. Но у Непоседы как от крика мальца шерсть дыбом встала, так и осталась. Вжалась в доски и приготовилась прыгнуть, если хоть шаг к ней сделают. Но нет, отошли чуток.

— Осторожно, Вася, маленькая она еще, перепуганная.

— Откуда взялась-то? А красивая, ма, да?

— Красивая. Котенок еще совсем.

— У тебя она?! — влетел во двор Михеич. — Говорил я Федору, будет от рысухи неладное! Всю деревню переполошила, Матрену чуть родимчик не хватил!

— Чего тут бояться? Детеныш еще совсем.

— Ай, много ты ведаешь, Варвара! Убить ее надо, пока не порвала кого.

— Окстись, дядька!

— Точно, точно! Эй, тут она, мужики!!

Непоседу от страха подкинуло. Ринулась прямо по людям без ума разума и в дверь приоткрытую. Пронеслась по комнате, забилась под кровать и не дышит. Нет ее, совсем нет.

Дверь схлопала. Варвара путь мужикам преградила:

— А ну вон отсюда! Хозяин придет, ему и отдам котенка! Ишь, удумали малявку рвать! То же мне, герои! Вон, сказала! Я вас не звала!

Паренек ее рядом встал, мать и двери в дом загораживая, и видно — кинется шагни только.

— Тьфу, язвить вас, — сплюнул Михеич. — Вот задерет вас, познаете!

— Как же! Перепугали кошку, гоняетесь за ней, как за матерой!

— Баба — дура, едино слово, — махнул рукой Савелий, потопал, валенками снег со двора загребая.

Улеглось.

Непоседа сердце унимала, Варвара — соседей.

Рысь внимательно следила за ногами. Ходят, бродят вокруг, чуть и найдут ведь. Опасностью вроде не пахнет, но кто ее знает, лучше поосторожней быть.

— Ма, она под кроватью сидит.

— Пусть. Не лезь пока к ней, пусть успокоится.

— Она, поди, голодная.

— Молока налей, мяска вон дай, со сковороды. Да осторожнее, дикая все-таки, не забывай.

— Ничё она не дикая, — шмыгнул носом мальчик.

Рысь мордочку из-под покрывала до пола, обзор закрывающего, высунула: запах вкусный сильно, манит. Не пойдешь — двуногие бродят. Один к ней, она опять под кровать. В угол. Он заглянул под покрывало — она зашипела.

— На, не шипи, я ж не со злом, — пробурчал. Голос молодой, не злой.

— Вась, ты с руки не давай, положи — сама возьмет.

Парнишка так и сделал.

Непоседа на него покосилась, на заманчивый кусочек, от запаха которого слюнки текли. Взять, не взять? Человек вроде без худа, да и авось не схватит?

Потянулась, сторожась, тяпнула зубами мясо и в угол опять. Съела и покосилась: "а еще?"

— Мам, она съела!

— Молока на, дай ей.

Появилась миска с молоком.

О, это хорошо, это по-нашему. Заурчала, лакая вкуснятину.

Дрогнувшая рука коснулась шерстки на голове. Кошка вздрогнула, зыркнула на мальчика, но противиться не стала. Пахло от него хорошо, молоком, значит не плохой, не злой. Не отнимется от нее, коль погладит.

— Мам, да она домашняя!

— Все равно осторожнее.

Непоседа молока напилась и осмелела — вылезла осторожно, прижимаясь к мальчику. Оглядела комнату, хозяйку оценила. Мужчиной в доме не пахло — знать одна проживает. Чем Федору не подруга? Надо бы ее ближе понять.

На стол вскочила и давай рассматривать, как женщина у печи хлопочет.

Парень рядом пристроился, гладит, надоел даже.

Рысь руку мальчика понюхала, фыркнула и к женщине. Под ноги прыгнула так, что та посудину уронила:

— Ой, батюшки! Фу ты, напугала.

Рысь ее обнюхивать принялась, женщина изучать.

— А ты смелая.

"А ты пока непонятная".

— Где ж Федор тебя взял?

Непоседа пустую посудину понюхала. Вздыбилась: фу! Чего пустое-то и пахнет железом! Непорядок! Посуда пищей должна пахнуть. Мяусооом, молокооом, — замурчала, о ноги отираясь.

— Да-аа, — протянула женщина.

— Мама, может оставим ее у себя, Мурлыкой назовем? Смотри, как звонко песни поет, артистка просто.

— Смотри, чтоб не поранила.

— Она добрая, мам.

— Ага, зверь он и есть зверь, поди, догадайся, что у его на уме.

— Некоторые вон, как дядька Михей, хуже зверя будут. Чего они на нее? Чего она им сделала?

— Испугались.

— Фу, ты, чего тут бояться-то?

Рысь на лавку у дверей прыгнула, разлеглась, сыто щурясь на хозяев. Нравились они ей. Мальчишка приставучий, конечно, но пережить можно. А женщина справная, готовит вкусно, голос уши не мучает, и пахнет от нее теплом, добром, молодостью, здоровьем, молоком да хлебом.

Чем Феде не пара?

Дверь бухнула, поднимая Федора.

— Спишь, да?! — влетел Михеич, внося в дом запах мороза и браги. Принял уже с утра.

Мужчина сел на постели, лицо потер:

— Чего шумишь?

— От ты! — ладонями по тулупу хлопнул. — Вся деревня переполошена, какой я один! Рысуха-то твоя на охоту вышла, чуть не задрала Семеныча, Матрена корвалолом отпаивается — внучек ейных до полусмерти спугала зверюга твоя. Сейчас вона к Варваре забилась, чего будет, не ведаю. Кабы не порвала их с мальчонкой-то! А ты дрыхнешь! Твоя животная, твоя ответка! Приволок, понимаишь, так следи!

Федор головой потряс — переливался ор старика в голове, с похмельем путался. Одно дошло — Непоседа охоту на людей устроила, проснулся звериный инстинкт. Неужели придется убить?

— Не дело, Федя! Она ж, дикошара, кидаитьси! А ну сгубит кого, кто в ответе будет? Аа! Ты! Убери ты ее от греха, покедова беды не сотворила! А вот не знаю, можа уже что сделала. Она ж мала-то мала, а все едино — зверь лесной, хисшник!

Мужчина тяжело поднялся, куртку на плечи накинул, винтарь взял и пошел.

— Вот, вот, Федя, — увязался за ним Михеич. — Правильно ты решил. Не дело рысухе средь людей. Подрастет, точно учудит.

— Отстань, а?! — рыкнул на него мужчина. Жалко кошку.

— И ты орать, ну давай, давай, — заворчал сосед. — О ем с заботой, понимашь, а он? Ай, делай, что хошь, — и в сторону пошел, к своему дому.

— Непоседа-то где?

— У Варвары! — отмахнулся, не глядя.

Федор вздохнул: только этого не хватало.

Варвара ему нравилась, красивая женщина, правильная, хозяйственная. Неприступная только. Не подойди. Робел он перед ней, хоть погодки были. В школе-то было, волочиться за ней пытался, а как схлопотал по щеке за попытку обнять да поцеловать, как обрезало. Страшно было, что опять что учудит и по самолюбию как косой пройдет. И дураком себя чувствовать не хотел. Вот и не подходил ни тогда, ни после, когда уж с приплодом из города домой явилась, от мужа сбежав. Баяли на селе — муж у нее богач был. Чего ушла от него? Пойди пойми баб? Одни в город норовят, до красивой жизни, другие бёгом домой, в худобу да скукоту.

А может не она мужа кинула, он ее? Бывает. Чего задиристой такой быть? Вот его за что тогда огрела? Ну, поцеловались бы, убыло что ли? А поди ты, закочевряжилась. Тут подумаешь сто раз, прежде чем еще раз подойти.

Вот и косил на нее Федор, все момента ждал хоть «здрасте» сказать. Но та — будто нет его вовсе. Обидно. И думается — кому он взаправду нужен?

До дому Варвары дошел, кулаком в дверь бухнул, лицо в камень превратив.

Непоседа, вздрогнув, села.

Варя с сыном переглянулись: кого принесло?

— За Мурлыкой, поди, — прошептал мальчик. Хвать рысуху на руки и прижимать к груди — не отдам.

"Да не дави ты!" — зашипела на него рысь. Вырвалась и на стол прыгнула, на двери входные косясь — хозяином пахнет. Хорошо, что сам пришел. Как раз к завтраку. Поспело у Варвары — запах идет, хоть его ешь.

Женщина дверь открыла и замерла. Федор на нее смотрит, слова ищет, Варя на него — с испугом справляясь.

— Привет, что ли? — буркнул, наконец, мужчина, в комнату протиснулся. — Тут это…

И увидел Непоседу. Та на столе сидела, жмурилась под рукой Василия, что гладил ее, чуть собой загораживая. А глазенки у мальца огромные — винтарь узрел, дурное почуял.

Мужчине неловко стало, затоптался, куда деться не зная. Надумал уже, Михеичу благодаря, вагон и маленькую тележку всякой ерунды.

Варя оправилась от испуга, бросила:

— Чего встал-то в дверях? Проходи, коль пришел.

— Да я… за ней, — на Непоседу рукой махнул.

— С оружием? — прищурилась. — Ох и смелы вы, мужики, на котенка с винтарями-то идти.

— Да… мне сказали. Переполошила она всех… вас вот… порвать могла…

— Еще чего?

— Она не злая, она хорошая. Если вам не нужна, нам оставьте, дядя Федя. Не трогайте ее, она же маленькая, глупенькая.

Такая я, такая, — замурлыкала рысь, щурясь от удовольствия. Глаза сквозь щелочки на взрослых поглядывают, примечают сумятицу. Ай, неспроста, ай, есть что-то. Не иначе Варя-то по нраву Феде. Ага, ага.

— Да я… ничего, — замялся, не зная, куда ружье девать и самому деться. — Давай ее да пойду. Извините, ежели чего.

Варя его взглядом смерила, губы поджала: помятый, небритый, перегаром несет. Как от такого кошке не сбежать?

— Оставь ее у нас. Хочешь, заплачу.

— Чего это? — глаза распахнул: чего удумала?

— А то. На себя глянь — ужас. Какой там кошке — тараканы сбегут.

— Обидеть хочешь? А тебе какое дело? Что тебе до меня?!…

— Полай еще! Ты чего сюда пришел?

— Я за ней! — на кошку махнул рукой. Та развалилась на столе, мурчит, хитро на парочку поглядывая, и будто ухмыляется. Вася приметил ее взгляд и почуял что-то, притих, ее обнимая. Интересно стало — что к чему.

— Ну вот и иди! А рысь не отдам! Сам доходный и она у тебя такая. Оба дикие!

— Ты чего, Варвара, белены что ли объелась? Чего это ты меня оскорблять вздумала?! Моя рысь! Моя жизнь!

— Ай, жизнь нашел — ковылем у дороги расти, — отмахнулась.

Федора перевернуло:

— Много ты знаешь! — вылетел из избы, дверью хлопнув. Постоял на морозе, охладился и опять в дом. — Непоседу отдай и расходимся.

— Так не сходились еще, — рассмеялась Варя, на стол кашу ставя. У Федора в животе заурчало — давно каши пшенной, наваристой не ел. Сам варил, да не то получалось — комья да безвкусица. А тут что запах, что вид — язык откусить можно.

Женщина глянула на него, взгляд голодный приметила и за куртку дернула:

— Хватит ругаться. Снимай куртку, за стол садись. Поедим, поговорим.

"Угу, угу, прааально решииила", — одобрительно прищурилась Непоседа.

Федор постоял в нерешительности и послушался — переманил дух пшенный, подломил гордыню.

— Ты чего на столе-то? Наглеешь, — бросил рыси. Та зевнула: "еще чего скажешь?" Но чуть подобралась, место тарелкам с кашей освобождая.

Федор на свою порцию посмотрел, на хозяйку зыркнул, на мальчонку и давай уплетать, только за ушами запищало.

Варя вздохнула, почувствовав уже не раздражение — жалость.

Вася на рысь поглядывал, на мать да на дядьку и пытался что-то понять.

— Чего ж ты не женишься? — спросила мужчину неожиданно для себя. Федор поперхнулся, с испугом на нее зыркнув. Прикрыл рот, откашлялся, за это время и ответ придумал:

— А сама чего?

— Нажилась с одним, еле ушла.

— Вот и я. Только от меня ушли, — и опять за кашу. Вкусно, сил нет. Прямо как тетка готовила. Та мастерица была, что ни возьмешь, хоть супец, хоть выпечку — слов нет, до того добро сготовлено.

— Всухомятку, поди, привык? И кошку тем же мучаешь?

Непоседа потянулась к манящей каше, но, почуяв неодобрительный взгляд Феди, гордо отвернулась.

— Ну, чего?… Нет.

Вася осторожно кошке свою тарелку подвинул, но мать, понятно, заметила и молча обратно к сыну отодвинула. На блюдце пару ложек пшенки положила и перед мордочкой рыси поставила

"Благодарствую" — мурлыкнула та.

— Чудная она у тебя, — протянула Варя. — Будто человек, а не животное. Непростая кошка.

"Непростая", — поддакнула Непоседа, облизнувшись и Варю взглядом одарив.

— Рысенок, — по своему понял Федя. Подобрал остатки каши хлебом, отодвинул пустую тарелку. — Спасибо.

— Еще?

— Да нет, сыт.

И вроде иди, а не хочется. Тепло, уютно, сытно, спокойно. Так бы и остался совсем.

— Ну, пойдем мы.

Сгреб рысь со стола. Та повисла на руке, облизываясь и хитро на Васю поглядывая, и ни дать, ни взять — смеется.

Ушли и загрустили Михайловы. Варя по тарелке кашу гонять давай, Вася сопеть да вздыхать. Кулаком щеку подпер, на мать посмотрел:

— Хорошая кошка, умная.

— Не наша, — отрезала женщина.

Парнишка подумал и слез с табурета, в комнату свою пошел, буркнув:

— Спасибо, ма. Я почитаю, пойду.

— Иди.

— Странная ты, это верно подметили. Не сидится же тебе, — бурчал Федор, домой двигаясь. — Чего тебя к Варваре занесло? Чего людей переполошила? Вся деревня на ушах… А Вася на Варюху похож, заметила? Варюха малой такой же была, рыжеватая и с конопушками. Смешливая, верткая, а на язык как была остра, так и осталась. Хорошая девчонка была. Ну, может и сейчас… Хотя, чего "может"? — щетину потер на подбородке. — Приперся как бабай небритый. Правильно наехала.

Рысь смеялась, язычок высунув.

Нашлась Феде невеста, теперь сладится и заживут.

Домовой против. Заворчал, затопал ногами:

— На кой нам энта голь перекатная?! Чего удумала, лихоманка?!

— Ай, молкни!

— Не дам!…

— Кто спросил-то? Молкни, говорю, чудище лохматое! Толку от тебя, лошарика, на пшик, а ору на всю деревню. Сиди, молчи, коль безрукий да безголовый.

— А ты кто така мене здеся свои законы устанавливать?! Нам с Федей вдвоем не жмет! Нам други не надобны!

— Сам бирюк, так живи один бирюком, в баню вона съезжай и там верещи. А человеку не дело одному жить, неправильно это.

— Чтоб ты понимала, чума лесная!!

— Да ну тебя, — отмахнулась. И только Федор со двора — она за ним. Но не в лес — к мальчонке, Васе. Через него свести взрослых легко будет.

И скачками по сугробам да заборам, дворами да неприметными тропками. На голоса — звенят голоски детские за деревней. На дерево влезла — с него хорошо все видно. Птицы испугались, верещать начали — шикнула — смолкли.

На ветке устроилась, примечая, что внизу творится. А там детвора с горки катается. Василия не сразу среди толпы колобков учуяла, долго вынюхивала воздух, взглядом фигурки оглядывая. Ветерок дунул и еле слышный запах Федора донес — неподалеку, видать, промышляет.

Ладно.

Спрыгнула и стороной мимо детей, но вальяжно, чтоб не заметить было трудно.

— Ой, рысь! — пронеслось.

— Где?!

— Смотрите!!

— Правда, рысь…

— Да она утром бегала, я ее уже видела. Злючая!

— Ниче не злючая! Она хорошая, добрая, ее дядь Федор держит.

— Много ты знаешь!

— А вот знаю! Ее Непоседа кличут!

— Кис, кис…

— Непоседа. Непоседа, на, на, на.

"Сейчас", — фыркнула. Чуть отошла, остановилась, щурясь, на Васю поглядывая. Тот к ней. Она от него.

— Куда ты?!

— Вась, не ходи, заблудишься!

— Она заблудится!

— Ну и пусть!

— Непоседа?!

И бегом за ней. Так до леса добежали, там она остановилась, погладить себя дала.

— Может, ты у нас жить будешь? Мамка не против.

"Подумаю", — заурчала, тереться о мальчика начала, в лицо заглядывая: "мать твою с Федей свести надо. Тебе хорошо. Им всем."

— Ой, хитрая ты. Смотришь, как лиса, — засмеялся.

" Я еще вот как умею! Поиграем?!" — и прыг в снег, потом на дерево когтями в ствол впившись и уши прижав: "Страш-шшно, да?"

Мальчик засмеялся.

"Ну, я так не играю", — обиделась рысь, спрыгнула: "Ладно, к Федору побежали", — рванула к кустам.

— Ты куда? Непоседа?! — не успевает малец, вязнет в снегу, шапка на глаза сбилась.

"Что ж ты неповоротливый такой?" — оскалилась, язык высунула, его дожидаясь.

— Домой пойдем, а? Заблудимся. Непоседа?!

"Боишься, что ли? До Федора пара скачков!" И вперед ринулась. Мальчик за ней и кубарем вниз покатился, в сугроб упал. Так что только шапка торчит.

"Вот неуклюжий!" — начала раскапывать его рысь. И заорала, почуяв, что Федя близко.

— Ну, ёёё! Ты опять! — присвистнул мужчина, подбежал на смешных плоских палках. — А ты что здесь? — удивился, Васю узрев.

— Непоседа сбежать хотела, я за ней пошел, — сообщил мальчик, отфыркиваясь. Мужчина его из сугроба вытащил, отряхнул и вздохнул:

— И какая теперь охота с вами? Пошли домой, что ли? Темнеть уж начало, а ты от деревни далече. Мамка-то кинется искать, всполошится. Нельзя так-то, о матери думай. Одна она. Я вот без матери рос, так никому не пожелаю. Цени, Вася, что есть. Мать, это я тебе скажу, самый родной человек.

— Так я чего? — шмыгнул тот носом.

Непоседа улыбалась: "Сопровождать придется, Федя, понял, да? Не кинешь же ребенка? Не кинешь".

— У вас рысь странная, дядь Федь.

— Обычная. Дикая кошка, что хочешь?

— Умная она сильно и хитрая. И улыбаться умеет, вы заметили? А еще маленькая, как вырастет, что будет из нее?

— Рысь будет, не бегемот же. Дикая, говорю. Волки тоже умные и хитрые. Выживать как-то надо, поневоле поумнеешь.

— А как вы Непоседу нашли? Ее волки чуть не задрали, да?

Федор помолчал. Язык не повернулся сказать, как дело было.

Так и дошли молча до деревни в сопровождении рыси.

— Ты где был?! — ринулась к мальчику мать. — Я ума чуть не лишилась, тебя искала! Сева сказал, ты за кошкой убежал!

— Ну, че ты, ма, че со мной будет? Нас и не было-то…

— Два часа с лишком! Где ты его нашел, Федя?

— Да тут, — замялся. — С Непоседой они были.

"Угу, было", — сидя на завалинке, принялась вылизывать себя рысь. Потянулась: "в дом-то пустишь? Слышу, курочкой пахнет. Давааай."

И к дверям: мяу!

— Э-э-э… — растерялся Федор. Варя сына обняла, и оба дружно заулыбались:

— Я же говорил, дядя Федор, она у вас, как человек!

— Понравилось ей у нас, Федя.

— Мало ли?…

— Пойдем ужинать? Ма, я есть хочу и дядя Федор, наверное, и Непоседа.

— Нет, мы домой пойдем.

— Ладно тебе, Федя, чего уж? Дошли до дома, так пошли, — потянула его. Открыла дверь, впуская.

Конечно, жизнь не сказка и чудес в ней встречается так мало, что каждое наперечет. Но может оттого и понимаешь сразу, ясно — вот она, сказка, вот оно, чудо, и помнишь, сколько бы лет не прошло.

Разобраться — что такого?

Они всего лишь поужинали, а потом до ночи болтали ни о чем, вспоминали детство, слушали ветер за окном, мурчание Непоседы и собирали «лего» — Вася, Варвара и Федя.

Что-то случилось в этот вечер, что — то особенное из разряда чудес или тех же сказок. Случилось в тот момент, когда Василий заснул прямо на диване, а женщина и мужчина гладили рысь и просто смотрели друг на друга и казались молодыми, родными, теми, что раз встретившись, понимают сразу и насовсем — не случайно, навсегда. И уже не разомкнуть эту связь, не отодвинуть, не забыть, и нет ничего за ней, все же есть все, что может только быть.

Непоседа щурилась довольная и сытая. Пела песни двум людям, что по глупости своей столько лет обходили друг друга и робели слово сказать, сблизиться.

"Вот и ладно, Феденька, вот и наладится", — думала хитрюга.

Федор шел домой нехотя, нес кошку и смотрел в небо впервые за много, много лет. И впервые с далеких дней юности казалось оно ему близким, полным волшебства и тайн, провидения, что зрит прямо в душу.

Он застыл у околицы, поглядывая на звезды. Зашептал, поглаживая Непоседу, вынырнувшую из куртки.

— Видишь? Большая Медведица. Мать моя мне показывала, когда я малой был. Она верила, что нашу семью охраняет это созвездие. Не спрашивай почему, не знаю я. Мы с ней по ягоды ездили и в стоге сена заночевали. Лежали, смотрели в небо, и она рассказывала, что в ту ночь, когда она с моим отцом познакомилась, созвездие Большая Медведица особенно ярким на небе было. Она говорила, что это к добру, говорила, что и меня оно ей подарило… Знаешь, а ведь я не злюсь на маму, мне просто очень хочется увидеть ее еще хоть раз. Просто сказать "здравствуй, мама". Я бы все простил, все забыл. Я бы ей рассказал, как жил, узнал, как она жила. И все. Что мне еще? Подумать, вся жизнь будто сон — что матери рассказать, встреть ее?… Тебя вот судьба подкинула и будто повернула, как река. С Варюхой вон свело… Нужен я ей конечно, как прошлогодний снег, но авось, что и… Посмотрим, да? — улыбнулся кошке. Та потерлась о его подбородок: "А то! Верно говоришь, верно".

— Ты не кошка, ты, видно, удача моя, — рассмеялся тихо. — А вот сладится с Варей, может и мама объявится?

Глава 6

С того дня изменилось что-то. Не резко, но четко. Федор пить вовсе перестал, бриться начал, рубахи стирать, гладить, валенки под лавку закинул. К Варе то на чай, то с гостинцем из леса, то за рысью. Та часто у них пропадала: Федор в лес — она к ним. То с Васей гуляет, то играет, то Варе будто по хозяйству помогает: песни поет, пока та тесто ставит, пропажи находит, Васятке баловать не дает.

К Новому году Федор в город съездил. Неделю не было — путь-то не близок, Непоседа у Вари с Васей жила. Как приехал — подарков навез. Впервой может за много лет не на спиртное — на конфеты, игрушки да милые безделушки потратившись.

С праздников, что вместе отмечали, все чаще дом Федора пустовал — все больше хозяин у Варвары обитал. И ясно стало уже и в деревне — сладились.

К весне рысуха заматерела, здоровенной стала, уже за ушком не почешешь. И все чаще ее из дома человеческого в лес тянуло, на свободу. Пьянила весна кошку, звала к своим.

И ушла как только свадьбу Варя с Федором сыграли.

В ту ночь домовой под окнами плакал, жалился да винился и простила его Непоседа, пустила в дом и наказала крепко хозяйство беречь, за малым и старшим приглядывать. А сама в лес — больше и не видели до осени.

В ноябре Федор с ней встретился — убить хотел, не признав. А та замяукала, жмурясь и улыбаясь, как только она умела, прошла к нему не дичась, потерлась о ноги.

— Ох, ты! Непоседа! Ты ли?

"Ну, яу, яу".

— Устроилась, значит? — присел перед ней, достал из заплечной сумки бутерброды, отдал, но есть она не стала, хоть к себе загребла.

— Чего так? Ааа… котята? Ты прости, чуть не осиротил их. А у нас тоже пополнение. Варюшка-то сына мне родила! Пришла бы хоть, сватья. Ты ведь меня с ней свела, ты мне жизнь в русло повернула. Эх, Большая ты моя Медведица!

Рысь голову его на колено положила: "вот и ладно, вот и правильно. Зайду как — нибудь. Голодно становится. Ты уж там по старой памяти подкорми, приготовь чего."

До деревни Федора проводила и вернулась. Котята в норе малы, глупые, надолго не оставишь.

Зима лютой выдалась. Из помета в три котенка один только выжил и то еле дышал. Непоседа и сама дошла, дохлой стала, слабой. Идти сил нет, а надо — слепышу есть пора и самой кормиться. Только с охоты пустой вернулась, отдышалась, малыша проведала и опять на охоту.

В тот день пурга мела, ясно было — смысла нет пропитание искать, но голод гнал. Бродила, добычу выискивая, и почуяла кровь. Остро пахло, недалеко, не иначе волки кого затравили. Повезет и ей мяса прибудет.

Рванула по сугробам на запах крови и волчьей стаи.

Дуф-дуф! — оглушило, раздавшись там, откуда запах шел, и повеяло близким, знакомым. "Не иначе Федор" — в грудину стукнуло и полетела, ног не чуя. Ринулась на стаю, что человека окружила слету. В холку одному впилась и когтями кожу рвать.

Дуф-дуф! — бахнуло. Пара заскулила, отпрянула. Двое в рысь вцепились. Покатились кубарем, скуля и рыча. Непоседа ослепла от боли, оглохла от запаха крови, себя потеряв, рвала волков, а те ее. Не отбиться — ясно. Она да Федор против стаи — куда? Но просто отдать свое — никогда. И рвала, ревела и рвала. В слепоте страшной схватки ей виделось сквозь марево крови: маленький мальчик, что бежит ей навстречу, подросший мальчуган, что слушает сказку, засыпая на ее коленях. Феденька, Федюшка.

Как не поняла, как не признала сразу — просила ведь: миг дайте, минутку, с сыном встретиться. И вот дали через много, много лет. И не сказать ему, что мать, что не пришла, не смогла она тогда — виновата. Но хоть так вину искупить, хоть так помочь.

Рычала, насмерть стояла. Волки дрогнули. Вожак понял — не взять добычу — отпрянул. С ним и остальные отходить стали, раны зализывая, попятились. А кошка щерилась, скалилась, стоя между ними и человеком, потрепанная, окровавленная, как и он.

"Дура!"

"Вон пошли! Воооннн!!! Порву!!!"

Было в ней что-то, отчего и у Федора дрожь по телу пошла. Волки нехотя потрусили прочь, а Непоседа пала. Лежала, дыхание переводя, и плакала, глядя на мужчину. Дальше-то что? Пурга. Занесет. Не выйти им, не выжить. У Федора нога в крови, истерзана, у нее бок прокусан, клочья кожи выдраны. Дышать и то тяжко. Сдохнет — и рысенок ее, и Федор за ней сгинут.

Поднялась, лапы не слушаются, заносит. Дошла до мужчины, легла рядом, голову на здоровую ногу положив: "потерпи, чуть-чуть потерпи. В себя приду, сообразим".

— Спасибо, — прошептал. Улыбнулся через силу, провел по шерсти Непоседы. — Спасла. Спасибо. В сотый раз тебе должен. Прости…

Непоседа поднялась, принюхалась — до деревни-то недалече, если через овраги срезать. Постояла с поволокой боли, на человека глядя: "подожди меня" и побрела за котенком. Медленно сперва, потом быстрее. Обратно надо. Ей не выжить, но Федора вытащи — тот малыша воспитает.

Из норы за загривок зубами вытащила слепыша и обратно. А сил нет, мутит в голове, лапы заплетаются, доходяга малой тяжелым кажется. До Федора добралась и в забытье провалилась. А там Феденька маленький, бежит к ней, обнимает: «мама».

"Как же случилось так, мама, как?" — смотрит взрослый мальчишка в небо и плачет: "почему бросила?"

"Не бросала я тебя! Нет, милый! Нет, сынок! Оглянись — с тобой я!"

Не слышит. Не видит ее. Вот бы на миг явиться, рассказать. Помочь, что не успела сделать. Но горит рухнувший вертолет, не долетев до базы, льется кровь наружу из искалеченных тел и смотрят в небо глаза, ничего уже не видя, последним шорохом мысли виня себя за глупость, моля хоть на миг еще прийти.

— Жить хочешь?

Хочешь, очешь, очешь, ши- шиш, — смеются стены тумана, плывут в мареве безумства боли два огонька — то ли свет от свечей — хотя откуда им взяться? — то ли глаза самого дьявола — да и им неоткуда. И где-то на краю затухающего сознания как вспышка — ковш Большой Медведици и Феденька, которому она звезды показывает, запах сена, ягод и просвеченных солнцем мальчишеских вихров.

Дитятко… Прости дуру-мать…

Тянется рука в небо, до звезд, что в родные глаза сливаются и блазнятся малышкой малым, непоседливым…

К нему бы. Хоть раз еще к себе прижать, хоть раз поцеловать, вихры пригладить, боль, обиду забрать. Тогда можно умереть, тогда не зря, тогда может простит он, простит она себя…

Прости, дитятко, прости, Феденька…

Но опять неизвестно на что шанс потрачен.

Не успевает. Опять.

Но нет. Не упустит. На этот раз сможет. Должна.

Поднялась, встряхнулась и за шиворот, рыча, замерзающего человека тащить. Федор очнулся, котенка к себе сильней прижал и встать попытался:

— Ничего, ничего, Непоседа, я смогу.

Полночи хромал, падал и вставал, котенка к себе прижимал и все обещал Непоседе — дойдем, дойдем, держись. Помнишь, ты появилась и наладилось. Ты удача моя, значит, все будет хорошо. Ты верь — я ведь верю. Нельзя мне сгинуть — сын у меня, и тебе нельзя — щенок у тебя.

Но к утру ясно стало — не дойти. Федор много крови потерял, выбился из сил. Рысь еле держалась.

Постояла над мужчиной, что в забытье ушел, и поковыляла к деревне за подмогой.

Как дошла — не помнила. Проковыляла по улице мимо испуганных, ошарашенных людей. К Варе в дом зайти не смогла. Калитка прикрыта, перепрыгнуть сил нет. Рухнула в снег и закричала.

Михеич рванул к ней:

— Да это ж Федькина Непоседа! Ой, лишенька! Варя!! Варвара!!

Женщина не спала — всю ночь от окна к окну, от околицы до дому — мужа ждала, истревожилась, извелась, беду чуя. Молилась да звала и в аккурат в лес на поиски собралась, а тут Михеич ревмя ревет под окном. Выбежала, Василий за ней.

— Никак беда, Варвара, приключилась!

— Мама! — испугался за рысь Вася. Присел над ней, а дотронуться страшно — изодрана до костей. Как шла, дошла — непонятно.

Кошка поднялась, слабо соображая как встать, куда идти. Постояла, качаясь, и обратно, за собой зовя женщину. Та без слов поняла.

— Вася, ружье неси! Михеич, мужиков поднимай! Видно, с Федором плохо! Я за Непоседой!

— Мам, я с тобой!

— Куда?!

Но тот и слушать не захотел — в дом рванул. Ружье схватил, куртку, шапку нахлобучил и за матерью бегом. Михеич по деревне бежать, кричать. Всполошил народ.

"Живой. Довела", — рухнула в снег Непоседа рядом с Федором. Последнее, что почуяла — руку его, что как прощение ее и его коснулось. Легко стало, спокойно. Успела.

Спасибо… — прохрипела. Да не ему, а тому что свидеться удалось, исправить и помочь. Пусть и не понял он, пусть и не узнал. Она узнала, она поняла. Хоть малость, да успела.

Феденька… Прости, сынок…

— Как ты? — ринулась к мужу Варя, обняла заиндевевшего, заплакала.

— Не плачь, хорошо все… Непоседа спасла.

Вася обнял рысь, не понимая, что умерла та, плакал, звал ее. Федор жену обнимал, смотрел на мальца, на погибшую кошку и чувствовал тепло в груди и жалость, что с благоговением смешивалось.

— Кому скажи… рысь дикая… а человека спасла, как за своего котенка стояла… Как мать…

Смолк вдруг, застыл. Вспомнилось ему, как Непоседа, щурясь, на него смотрела, сидя на столе, и как мама улыбалась, так же щурясь, как Непоседа лапу свою на руку ему ложила и как мама его руку нежно сжимала: "Горе — не беда, все хорошо сынок, все хорошо"…

— Мама?..

Не расскажешь никому — то только сердце и душа чуют — только понял Федор, что не бросала его мать, не меняла ни на деньги, ни на мужчину. Умерла, сгинула, потому и не пришла тогда. Рысью явилась, когда он вырос, а он и не понял, винил все. Когда рядом была — винил! И завыть захотелось, закричать: "прости, мама, прости дурака!!"…

Не поправишь.

Мужчина зажмурился, сдерживая слезы, и отодвинул полу полушубка, выказывая сонного, худющего котенка Варе:

— Выходить надо… долг у меня… — прошептал.

Прости, что только это и могу сделать… мама…

7 — 9 октября 2007 г.

Content

Витич Райдо Долг

Райдо Витич Долг