Тарн Алекс

Диббук

А. Тарн

Диббук

Мистическая музыкальная драма

(по мотивам одноименной пьесы Семена Ан-ского)

Действующие лица

Ханан — ешиботник, 21

Сендер — богатый торговец, 43

Лея — его дочь, 19

Энох — местный житель, 52

Фрада — служанка в доме Сендера

1-ый старик

2-ой старик

Женщина

Девочка

Эльханан — раввин-каббалист

Пролог

Исполняется солистом в сопровождении фоновой подпевки. Начинается медленно, задумчиво, в соответствии с вопросительной интонацией текста; затем постепенно набирает мощь, и последние строфы поются уже в полную силу.

Подпевка:

Смерть… смерть… смерть… смерть…

Солист:

Что может быть сильнее смерти?

Она приходит и берет

По вечерам и на рассвете,

Не извещая наперед.

Невыносима и огромна,

Она вступает на порог,

И оглушительнее грома

Ее беззвучный говорок.

Подпевка:

Смерть… смерть… смерть… смерть…

Солист:

Что может быть сильнее смерти,

Когда в беспечной слепоте

Она широким махом чертит

По обезумевшей толпе.

Или когда движеньем быстрым,

Как будто кречет с высоты,

Она выклевывает жизни

Из повседневной суеты.

Подпевка:

Смерть… смерть… смерть… смерть…

Солист:

Что может быть сильнее смерти?

Ее безжалостных зубов?

Ее кромешной круговерти? -

Неужто только лишь любовь?

Подпевка:

Любовь… любовь… любовь…

Солист:

Любовь — прозрачный и убогий,

Ничтожный, крошечный росток,

Комочек теплый на дороге,

Среди грохочущих сапог…

Подпевка:

Любовь… любовь… любовь…

Солист:

Легка, как малая ресница,

Как пух летучий по весне -

Да ей ли, слабенькой, сравниться

С могучей смертью на коне?

Подпевка:

Любовь… любовь… любовь…

Солист:

Да ей ли… Ей! На целом свете

Нет ничего любви сильней!

Вернее смерти и бессмертья,

Седого космоса мощней!

Подпевка:

Любовь… любовь… любовь…

Солист:

Она прекраснее творенья,

Она огромнее миров,

Она — победа и смятенье,

Она — любовь! Она — любовь!

Действие первое

Площадь маленького галицийского местечка. Лето. Ранний вечер. По трем сторонам площади — черная от времени синагога, несколько бедных покосившихся домишек, а также каменный дом местного богача — Сендера. Под его высоким крыльцом дремлет 1-ый старик.

Из синагоги, таща деревянную скамью, выходят Энох и 2-ой старик. Они устанавливают скамью и усаживаются, отдуваясь от нехитрого физического усилия.

2-ой старик. Погреться хоть…

Энох. Ага.

2-ой старик (жмурится на солнце, оглядывается, замечает дремлющего под крыльцом старика, зовет его). Эй, реб Вульф! Реб Вульф!

1-ый старик (садясь). Чегой-то?

2-ой старик (насмешливо). Чегой-то, чегой-то… Что нового слышно?

1-ый старик. Так ведь, было бы чего, разве ты сам бы не услыхал?

2-ой старик. Значит, не вернулся Сендер?

1-ый старик. Так ведь, если бы вернулся, разве ты сам бы не…

2-ой старик (перебивает). Услыхал бы, услыхал… Ты можешь просто ответить?

1-ый старик (рассудительно). Так ведь, если просто, ты разве понял бы?

Энох (неодобрительно). Второй день торгуются. Будто лавка продается… Нехорошо это.

1-ый старик. А чего нехорошего? Реб Сендер — человек небедный. Чего ж ему об жениховом богатстве не позаботиться? Деньги — они к деньгам идут… (лезет в карман, копошится в нем, выворачивает — карман пуст, только палец торчит из дыры) А к дырке — дырка! (смеется)

Энох. Раньше не так было.

2-ой старик. Вот и я про что. Разве хороший жених деньгами мерится? Раньше такие богачи, как Сендер, женихов по уму выбирали. Бывало, как невеста на выданье поспеет, так сразу едет хороший отец не куда-нибудь, а в наиславнейший ешибот. Кто лучше всех в учении преуспел, того в дом и берет. А что бедный — не беда, даже и лучше: значит, от учения не отвлекался. Вот как!

Энох. Правильно! Деньги от невесты, ученость от жениха. Так уж заведено, и не нам это менять.

1-ый старик. Эх! Поди, расскажи это Сендеру. Он, говорят, за тем женихом десять тысяч золотом берет. Тут не до учености…

Энох (возмущенно). Вот именно, что не до учености! Оттого и нет теперь таких раввинов, как прежде! Какие были мудрецы! Святые! На любой вопрос — ответ! К любому спору — решение! В любой беде — подмога! Где они теперь, где?

1-ый старик (мечтательно). А помните святого рабби Исроэля Ружинского? Ни дать, ни взять — царь! Шестеркой лошадей ездил! А как обедать сядет — ему аж двадцать четыре скрипача играют, для аппетита.

2-ой старик. Это что… Рассказывают, что рабби Шмуэль Каминкер даже дома ходил в золотых туфлях! Чисто-золотых — даже подошвы…

Энох. Да при чем тут золото? Я же о другом. Помните, какая сила у них была? Какая мощь! Разве можно было таких мудрецов ослушаться?! Никому даже в голову не приходило!

1-ый старик. Что верно, то верно. Вот, про святого рабби Шмельке Никельсбургского рассказывают такой случай. Пришел к нему бедняк с жалобой на первого во всей губернии богача. А богач-то не простой был. Всех обижал, никого в грош не ставил, к самому царю входил в любое время без спроса — хочу, говорил, то; подай, говорил, это! А царь ему: на, бери! Вот какой богач.

Выслушал рабби Шмельке дело и назначил богачу денежный штраф. А тот смеется: кто ты такой, чтобы мне судить? Мне сам царь не указ! Тогда рабби Шмельке спокойненько так ему говорит: «Либо ты немедленно подчинишься раввинскому суду, либо я вынужден буду взять плетку!»

2-ой старик (изумленно). Да ну? Плетку?

1-ый старик. Плетку! Богач, как это услышал, так совсем раскипятился. Кричит, ругается. Привык сам всех стегать, а тут ему самому поркой угрожают. Уже и замахиваться стал, за пистолеты свои хвататься.

2-ой старик. За пистолеты? Перед самим Шмельке Никельсбургским?!

1-ый старик (разводит руками). Велика глупость человеческая… Пришлось рабби Шмельке доставать плетку. Да не обычную. Приоткрыл он ящик стола, а оттуда сам Змей Творения — прыг! Да богачу на шею! Да душить его! Душить!

2-ой старик. Душить?!

1-ый старик. Душить! Богач кричит, плачет, молит о пощаде. Ну, убрал рабби Шмельке Змея. «Теперь, говорит, будешь слушаться?» Богач на колени упал: «Буду! Только не доставай больше свою плетку!» А рабби Шмельке ему: «Ступай домой и закажи всем детям, внукам и правнукам, чтоб боялись раввинской плетки!» (смеется)

2-ой старик (хлопает себя по коленям и тоже начинает смеяться). Ай да плетка! Вот-так так! Ах, порадовал ты меня, реб Вульф!

1-ый старик. Сейчас бы водочки, на радостях-то…

2-ой старик (посмеиваясь, напевает). За это надо б выпить, да водочки-то нет…

Следует зонг, в котором старики, приплясывая, поочередно исполняют веселые куплеты.

Зонг стариков.

1-ый старик

У Талненского ребе был настоящий трон –

пластиной золотою обшит со всех сторон.

В сравненьи с этим ребе, прекрасным, как Давид,

все паны и вельможи имели бледный вид.

Вместе:

Ах, ребе, ребе До´вид, он прожил много лет!

За это надо б выпить, да водочки-то нет.

2-ой старик

А в Ружине когда-то жил ребе Исраэль,

к нему ходили люди за тридевять земель.

Он разъезжал в карете, в карете не простой,

с шестеркою лошадок в попонке золотой.

Вместе:

За ребе Исраэля, что прожил много лет,

не грех бы было выпить, да водочки-то нет.

1-ый старик

А мудрый ребе Шму´эль — Ками´нкер, Каминке´р

имел себе ботинки, как царский камергер.

Ботинки золотые и сверху, и внутри,

и понизу, и сбоку, и как ни посмотри.

Вместе:

Ах, туфельки такие не сносишь в тыщу лет,

за это надо б выпить, да водочки-то нет.

2-ой старик

А Зуся Анопольский, напротив, нищим был,

с котомкой за плечами он по́ миру ходил.

Без трона, без кареты и даже без сапог

таких чудес, как Зуся, творить никто не мог.

Вместе:

Ах, нищий ребе Зуся — холщовая сума…

за это надо б выпить, да водочки нема!

Энох неодобрительно смотрит на приплясывающих стариков. Не замеченный никем, появляется Ханан — бедно одетый юноша с котомкой за плечами. Он осматривается с видом человека, вернувшегося в хорошо знакомое место после долгого отсутствия. Затем присаживается на завалинку возле синагоги, вытягивает уставшие ноги и достает из котомки книжку.

Энох (сердито). Глупая история! Как можно рассказывать дурацкие байки о таком великом человеке?

2-ой старик. Почему ж дурацкая, реб Энох? Народ зря говорить не станет.

Энох. Народ! Народ тебе и не то расскажет. Ну сам подумай: как в ящике стола у святого раввина может быть Змей Творения?

2-ой старик. А почему не может? Не поместится?

Энох. Тьфу ты! Да при чем тут «не поместится»? Ну не может святой раввин звать на помощь темные силы, как вы не понимаете? Потому что сила у раввина — святая! А Змей Творения — сила темная! Смотрите: вот сила святая, божественная… (изображает, будто ставит на землю большую драгоценную вазу) …а вот — темная… (шепотом) Ситро´ Ахро´… другая сторона… («ставит» в отдалении от первой воображаемой вазы вторую) …и вместе они быть не могут! Понятно?

2-ой старик (неуверенно). Понятно… Ситро Ахро — дело страшное… (опасливо обходит место, куда Энох «поставил» вторую воображаемую «вазу») Ситро Ахро… другая сторона… не к ночи будь помянута. (отходит к первому старику, снова устроившемуся около крыльца дома Сендера)

Ханан. Вы и в самом деле полагаете, реб Энох, что святой раввин не может иметь дела с Ситро Ахро? Странное мнение… А как же Каббала? Разве она не связывает своей мудростью все существующие миры?

Энох оглядывается и только сейчас замечает Ханана. Для него это явно сюрприз, причем радостный. Энох вскакивает со скамейки, подбегает к Ханану, тот тоже встает. Они обнимаются.

Энох (радостно). Ханан! Дорогой! Как я рад тебя видеть! Где ты так долго пропадал? Два года без малого! Дай-ка на тебя посмотреть… Ох, и похудел же ты, брат, дай тебе Бог здоровья. Бледный такой… ты уж не болен ли?

Ханан. Я здоров, реб Энох, не беспокойтесь. А что бледен, так это из-за поста. Ничего не ел с прошлой субботы.

Энох. Из-за поста? Какой же нынче пост положен?

Ханан. Никакого не положено, реб Энох. Это я для только себя, для ясности рассудка. На полный желудок плохо думается, а читается еще хуже.

Энох. Что же ты читаешь? (берет книжку у Ханана, вслух произносит ее название и почти испуганно сует обратно в руки хозяину) «Книга ангела Разиэля»… ну, знаешь… вот, оказывается, с какими книгами ты теперь ходишь…

Ханан. Да, реб Энох. Я ведь все это время провел в Полесье. Учился у рабби Эльханана. Слыхали о таком?

Старики у крыльца с любопытством прислушиваются к разговору. Услышав произнесенное Хананом имя, 1-ый старик вскакивает на ноги.

1-ый старик. Как не слыхать! Рабби Эльханан! Знаменитый каббалист! Говорят, что он видит за тысячу верст! Может одним словом вызывать пожар, а другим — тушить! (с еще большим волнением) А правда ли, что он может сделать так, что водка потечет прямо из стены?

Энох (с досадой). Ах, реб Вульф! Опять эти глупые суеверия! Дайте спокойно поговорить… (уводит Ханана вглубь сцены)

2-ой старик (мечтательно). Да, нам бы сейчас это умение…

1-ый старик. Что это за юноша?

2-ой старик. Ты его уже не застал. Его зовут Ханан. Учился здесь в местном ешиботе. И не просто учился, а так, что вся округа им гордилась. (оглядывается на дом Сендера) Потому-то Сендер и взял его к себе жить.

1-ый старик. Так он жил у Сендера?

2-ой старик. Четыре года. Умный юноша — дому украшение. Все были уверены, что Сендер выдаст за него свою дочку Лею.

1-ый старик. Погоди, погоди… ту самую Лею, за которую он сейчас с тартаковскими сватами торгуется? За десять тысяч золотых червонцев?

2-ой старик (печально). Вот-вот. Говорят, и Лея за него выйти хотела, за Ханана-то. Но Сендер, вишь ты, решил иначе.

1-ый старик. Да-а… а что Ханан?

2-ой старик. А что Ханан… Как стало ясно, что не видать ему Леи, так и ушел. Никому ничего не сказал: ни слова, ни упрека, ничего. Просто встал, как был — в одной смене одежки да в худых сапогах — и ушел.

1-ый старик. Да-а… А сейчас, значит, вернулся… аккурат к свадьбе.

2-ой старик. Лея, как он ушел, целый год проплакала. Вон в том окне стояла, на дорогу смотрела — не покажется ли. А потом, вишь, привыкла. Время, реб Вольф, все лечит. Да и жених тартаковский не так уж плох. Да что там «не так уж плох» — хорош жених! Не такой умный, как Ханан, но зато парень рослый, красивый. Да еще и с золотой ложечкой во рту родился. Можно понять Сендера.

1-ый старик. Да-а… Десять тысяч червонцев на дороге не валяются, сколько на нее не смотри…

2-ой старик (видя, как сзади приближаются беседующие Ханан и Энох). Ш-ш… тише ты!

Старики умолкают. Мимо них проходят поглощенные своим разговором Ханан и Энох.

Ханан. …а потом он сказал, что не станет меня больше учить Каббале.

Энох. Не станет? Но почему?

Ханан (пожимает плечами). Разве это так важно, реб Энох? Теперь я могу учиться и сам, без чьей-либо посторонней помощи.

Энох. Посторонней? Помощь великого рабби — не посторонняя, дорогой Ханан. Чему же ты учишься… сам?.. (кивает на книжку, которую Ханан попрежнему держит подмышкой, с чувством, в котором смешаны страх, осуждение, беспокойство) Вот этому? Колдовским заклинаниям?

Ханан (со слабой улыбкой). Да. Но почему это вас так пугает, реб Энох? Вот вы давеча говорили: святая сила это одно, а темная сила — другое. (указывает на «расставленные» Энохом воображаемые сосуды, мимо которых они как раз проходят) А ведь это неправильно. Создатель один, а значит и мир един. Все связано одной цепью, во всем есть одна и та же божественная искра… («хватает» обеими руками воображаемые сосуды и «соединяет» их в один, затем делает жест, обнимающий всю сцену разом) Все это — одно! И то, что вы видите, и Ситро Ахро…

Энох (суеверно отмахнувшись, делает шаг назад). Не надо говорить таких слов, Ханан! Как ты можешь… это нельзя, нельзя…

Ханан (словно не слыша его, обращаясь в никуда). Ситро Ахро… Ситро Ахро… другая сторона…

Звучит зонг «Ситро Ахро». Во время исполнения зонга Ханан ведет себя так, словно видит скользящие вокруг него тени: Ситро Ахро для него вполне осязаемо и ощутимо. Энох же зажмуривается и зажимает уши обеими руками. В противоположность им, старики у крыльца сендеровского дома не замечают ничего.

Зонг «Ситро Ахро»

Ситро Ахро — другая сторона,

Ситро Ахро безмолвна и темна,

Ситро Ахро не пропускает взгляд,

шагнешь туда — и нет пути назад.

Там тишина, и в этой тишине

шуршит змея, ползущая ко мне,

несущая в шершавом колчане

свершенья, не свершённые вовне.

Ситро Ахро — другая сторона,

она живет в подушке полусна,

где в мешанине призрачных теней

волшебный шелест шепчется о ней.

О той, одной, утраченной давно -

мне здесь ее обнять не суждено…

Но там, в тепле незримой стороны

земные страхи больше не страшны -

Земная злоба и земной навет,

земных страстей унылый, тусклый свет…

Лишь там, где тьма ступает по листам,

лишь там моя любимая, лишь там.

Энох. Лучше бы я этого не слышал! Опомнись, Ханан! Знаешь, что? — Тебе нужно поесть, и как можно скорее. Нельзя так изнурять себя постом. Это только кажется, что голова от голода светлее, а на самом-то деле — смотри, что получается. Как ты можешь жить с такими мыслями? Ханан! Ты меня слышишь?

Ханан (рассеянно). Да-да, реб Энох… конечно, слышу. Но что это мы все ученые беседы ведем? Не расскажете ли мне местные новости? Я ведь только-только пришел, еще ничего не знаю. Здоров ли реб Сендер?

Энох. Слава Богу.

Ханан смотрит на Эноха, словно ждет продолжения, но его собеседник явно не горит желанием развивать эту тему.

Ханан. А все остальные?

Энох. Тоже в порядке.

Ханан. Ну, а…

Энох (поспешно перебивая, кричит через площадь). Реб Вульф! Реб Вульф! Я совсем забыл вам передать… Извини, Ханан.

Энох переходит к двум старикам, оставляя Ханана в недоумении. На площадь, толкая перед собой грубо сколоченную двухколесную тележку, входит Женщина. На тележке — больная Девочка. Женщина останавливается около Ханана.

Женщина (Ханану). Добрый день, молодой человек. Не подскажете ли, где тут дом реб Сендера?

Ханан. Да вот он.

Женщина. Ну, слава Богу, дошли…

Женщина осторожно закрепляет телегу в наклонном положении, щупает лоб дочери, озабоченно качает головой, подтыкает тряпичное одеяло, оглядывается. Энох издали наблюдает за ее диалогом с Хананом.

Женщина. Что же народу-то совсем нету?

Ханан. А должен быть?

Женщина (недоуменно). Конечно. Как же иначе? Такое событие… У нас говорили, что даже из соседних губерний приедут. Раввины, цадики, просто люди… Я вот и дочь привезла… (утирает слезу) Может, какой-нибудь святой раввин поможет… совсем девочка расхворалась.

Ханан. О каком событии вы говорите?

Женщина. Как это «о каком»?

Энох (поспешно подходит, вмешиваясь в беседу). И чем же больна ваша дочь, госпожа?

Женщина. Да разве ж я знаю? Мы люди простые… Здоровенькая была и вдруг как кто сглазил. Легла и не встает: ноги не ходят. Три месяца уже. А теперь еще и жар.

Энох. А доктора что говорят?

Женщина. А доктора разве знают? Только деньги зря берут. Тут раввин нужен.

1-ый старик (подходит, смотрит на девочку). Это верно. К докторам ходить — болезни плодить. А молитва не помешает. Не хочет ли госпожа, чтобы мы за девочку псалмы почитали?

Женщина. Ой, конечно, хочу, добрый человек! Дай тебе Бог здоровья!

Но старик не уходит, а наоборот, мнется и со смущенным видом топчется рядом. Наконец, Женщина догадывается, достает из пояса юбки кошелек, долго роется там, и в итоге торжественно передает старику монетку.

Женщина. Вот вам на водку, добрый человек.

1-ый старик (радостно). На восемнадцать псалмов, пожалуй, хватит. Эй, реб Меир!

(напевает)

Ах рабби, рабби Зуся, холщовая сума,

За это надо б выпить, да водочки нема…

Оба старика, весьма довольные неожиданно открывшейся перспективой, убегают в синагогу.

Энох (глядя им вслед). Ни стыда, ни совести у людей. Нашли, у кого брать.

Женщина (рассудительно). Ничего, ничего. У кого же нищему брать, как не у своего? Богатый-то не даст.

Тем временем Ханан подходит к девочке, смотрит на нее, затем открывает свою книгу, находит нужное место и начинает что-то бормотать, раскачиваясь, глядя в книгу и положив руку на лоб девочки.

Энох (тревожно). Ханан! Ханан!!

Женщина. Зачем вы ему мешаете, господин? Пусть помолится хорошенько, может, хоть жар спадет. Этот юноша святой, сразу видно. Вон какой бледный, и глаза горят. Хуже-то всяко не будет…

Энох. Откуда вам знать? Будет, не будет… Ханан!

Ханан (закрывая книгу, Женщине). Поднимите ее.

Женщина. Да как же я ее подниму, милый? Она ж не ходит.

Ханан. Ходит, ходит. Поднимите.

Женщина обнимает дочь и, потянув ее на себя, ставит на ноги. Девочка, покачиваясь, стоит.

Женщина. Стоит! Видит Бог, стоит! (падает на колени, начинает целовать Ханану руку) Рабби, святой рабби! Ты же мне жизнь вернул. Господи! Счастье-то какое!

Ханан (осторожно отнимает руку). Вы походите с ней немножко. Ей теперь к здоровью привыкать надо.

Женщина берет девочку под руку и они идут по кругу в обход площади. Энох, осуждающе качая головой, глядит на Ханана.

Энох. И ты не боишься?

Ханан. А чего я должен бояться, реб Энох?

Энох. Думаешь, я не слышал, какие заклинания ты читал? Как призывал Ситро Ахро? Какие страшные слова произносил? Разве язык твой готов к таким словам, Ханан? Посмотри: я даже подумать о них боюсь, а ведь мне больше пятидесяти. Смирись, мальчик. Ты очень талантлив, спору нет, но тебе ведь еще двадцать двух лет не исполнилось, сам подумай! Ты должен вернуться в ешибот и учить Талмуд: десять лет, двадцать, тридцать…

Ханан. Талмуд велик, но сух, как пустыня.

Энох. Сух, как чистое покрывало, которое осушит любые слезы.

Ханан. Тверд, как каменистое поле.

Энох. Тверд, как надежная дорога через опасную топь.

Ханан. Тяжел, как постылая ноша.

Энох. Тяжел, как непробиваемый защитный панцирь. Я не верю, что мне приходится вести этот спор с тобой, Ханан! Разве не ты был лучшим учеником нашего ешибота?

Ханан (качает головой). Был, пока не узнал Каббалу! Она наполняет мир душой, соединяет его прочными незримыми связями, учит и врачует! Прекрасен ее Небесный Сад, ее Пардес! Чудесны его плоды! Разве ты не видел, как она поставила на ноги эту бедную больную? Посмотри: девочка ходит! Нужно ли тебе доказательство лучше?

Энох. Ах, Ханан, Ханан! Ты не хуже моего знаешь, насколько опасны эти заклинания. Сейчас они помогли, но в другой раз могут принести несчастье, эпидемию, пожар, наводнение… Что же до Пардеса, то вспомни, что написано о нем в Талмуде. Четверо вошли в Пардес; первый взглянул и упал замертво, второй взглянул и потерял рассудок, третий взглянул и отрекся от Бога. И только рабби Акива вошел с миром и вышел с миром. Неужели ты считаешь себя подобным рабби Акиве?

Ханан. Бог создал человека по своему подобию. Если ты не боишься уподобиться Богу, почему нельзя уподобиться рабби Акиве?

Энох (нетерпеливо). Ты взываешь к Ситро Ахро, к самому сатане и при этом рассуждаешь о Боге?

Ханан. Сатаны нет, реб Энох.

Энох. Как так нет? Откуда же тогда зло?

Ханан. И зла нет, реб Энох. Если Бог — благой Бог — сотворил этот мир, то в нем не может быть зла.

Энох (насмешливо). Да что ты говоришь? Откуда же тогда взялись болезни? Войны? Воровство? Насилие?

Ханан. От глупости, реб Энох. От глупости человеческой. С крыши тоже можно упасть и убиться — но разве это значит, что крыша — зло? Что она от сатаны?

Продолжая беседовать, они уходят в синагогу. Женщина с девочкой садятся передохнуть на скамейку. Мать обнимает дочь, прижимает ее к себе. Девочка улыбается, порывается встать.

Женщина (гладит дочь по голове). Посиди, доченька, посиди, милая. Отдохни, золотце мое. Еще успеешь устать: жизнь впереди длинная, трудная… длинная, трудная… длинная, трудная…

Зонг «Бричка»

Едет бричка по дорожке

Колесо верти´тся

Речка, мельница, мосточек,

Быстрая водица.

Вот вернется твой отец,

Привезет подарки.

Тебе сладкий леденец,

Мне платочек яркий.

Дует ветер из лесочка,

Задувает к ночи.

За ракитовым кусточком

Чьи-то злые очи.

Вот вернется твой отец,

Привезет подарки.

Тебе сладкий леденец,

Мне платочек яркий.

Где-то бродят гайдамаки,

Хамелюк проклятый.

Солнце катится под горку,

Далеко до хаты.

Вот вернется твой отец,

Привезет подарки.

Тебе сладкий леденец,

Мне платочек яркий.

На площади появляются Лея, дочь Сендера и старуха-служанка Фрада.

Лея. Какая грустная песня! Не знаю, чего в ней больше — надежды или жалобы… Фрада, вот монетка, дай им.

Фрада. А чего ж я буду давать твою монетку, Лиенка? Вот ты и дай.

Лея и Фрада подходят к скамейке, Лея протягивает Женщине монетку.

Лея. Возьмите, госпожа. Вы, верно, издалека. Дорога долгая, все денег стоит.

Женщина. Спасибо, девочка. Доброе у тебя сердце. А уж красавица какая, благослови тебя Господь. Погоди, погоди… да ты уж не дочь ли Сендера?

Фрада. Она самая. Лея, Лиенка, невеста наша.

Женщина. Радость-то какая! Мы ведь на свадьбу твою и пришли. Счастья тебе, милая, и детушек здоровеньких, и чтоб побольше!

Лея слушает без улыбки, кусая губы. Потом закрывает лицо руками, отходит в сторону. Женщина с беспокойством смотрит на Фраду.

Женщина (вполголоса). Что случилось? Я, наверное, что-то не так сказала? Вы уж простите нас, глупых. Издалека мы.

Фрада (тоже вполголоса, доверительно). Да нет, милая, вы тут ни при чем. Грустит голубка наша. Видите, бледненькая какая? Не ест почти ничего, плачет.

Женщина. А что ж грустить-то? Жених, говорят, из тартаковских, красивый, молодой, да еще и богач наипервейший. Чего же лучше? (вздыхает) Хотя, знаете, госпожа, девушке перед свадьбой всегда есть о чем погрустить. Потом-то для грусти времени не будет.

Фрада. Вот-вот. И я о том же. Вся грусть от свободного времени, от безделья, то есть. Когда руки заняты, голове веселей. (доверительно, с гордостью) Я ведь что придумала: дай, думаю, Лея вышьет пока завесу для кивота. Чтоб по бархату, да золотой нитью, да со львами, да с орлами, как в старину. Вот и забудет свою грусть-тоску за работой-то.

Женщина (восхищенно). Лучше не придумаешь! А сумеет?

Фрада. Это уж будьте уверены. Руки у нашей Лиенки золотые, под стать той самой нити, которая для вышивания.

Женщина. Ну и что? Согласилась?

Фрада (подмигивает). Как не согласиться, когда я сказала, что это будет подарок к поминальному дню ее покойной матушки? Согласилась, даже с радостью. Я уж и бархат запасла, и нитки с иголками. Вот сейчас посмотрим на старые образцы из синагоги и сразу начнем. (вздыхает) А там, глядишь, и кушать начнет.

В дверях синагоги появляется Энох, и Фрада поспешно подходит к нему.

Фрада. Реб Энох! Реб Энох! Добрый день! Вас-то мне и надо. Помните, вы обещали показать нам с Лиенкой старинные вышивки для кивота? Нельзя ли сейчас посмотреть?

Энох. Отчего же нельзя? (кланяется Лее, все еще стоящей в сторонке) Здравствуйте, госпожа Лея. Пойдемте, я покажу.

Фрада. Нет, нет, реб Энох. Внутри темно, что там разглядишь при свечах? А нам на шов посмотреть надо, да на узелки малые. Вы уж нам сюда вынесите.

Энох (чешет в затылке). Да там много. Пойдемте, хоть выберем, какие покрасивее.

Фрада. Выбрать — это можно. Лиенка…

Лея (устало). Ты иди, Фрада, а я тут подожду, на скамейке.

Фрада (после секундного колебания). Ну, как хочешь, девочка. Только никуда не уходи, ладно?

Фрада и Энох уходят. Лея присаживается на скамейку рядом с Женщиной.

Женщина. Старая у вас синагога. Аж почернела от времени.

Лея. Очень старая. Никто и не помнит, как ее строили. Рассказывают даже, будто и не строили ее вовсе, а так и нашли под землей, готовую. Может ли быть такое?

Женщина. Все может быть, девочка. Мне так вот что чудно: она ж деревянная. Неужто не горела ни разу? Пожары-то, небось, каждый год случаются.

Лея. Конечно, случаются. Фрада говорит, что на ее только памяти город два раза дотла выгорал. И только синагоге ничего не делается. Раз, когда гайдамаки жгли, уже и крыша на ней занялась. Так говорят, будто прилетела огромная стая голубей и огонь крыльями затушила. (улыбается) Вот ведь что напридумать можно.

Женщина (осуждающе). Ну почему же «напридумать», девочка? Люди говорят, значит, неспроста. Народ, он ведь врать не станет.

Лея (пожимает плечами). Не знаю. Наверно. Я там внутри только один раз и была. Страшно как-то. Темно, и стены не белены.

Женщина. Так это и понятно. Нельзя в синагоге стены белить. Разве ты не знаешь? Бывают дни, когда Господь начинает плакать по разрушенному Храму, а вместе с Ним плачут все ангелы и праведники. И слезы их горючие капают с небес прямо в синагоги, капают и текут по стенам. Потому-то в самых старых синагогах стены делаются совсем черными от слез. Как же белить по заплаканному, доченька? Нельзя это.

Под самый конец ее рассказа появляется вышедший из синагоги Ханан. Увидев Лею, он останавливается, как вкопанный. Лея тоже замечает его и словно окаменевает. Последней, проследив за взглядом Леи, реагирует на его появление Женщина.

Женщина (шепотом, Лее на ухо). Этот юноша — святой. Он давеча мою Ривку молитвой вылечил. Его зовут Ханан.

Лея (эхом). Ханан…

Ханан. Лея…

Лея встает, закрывает лицо руками, отходит в сторону. Звучит зонг «Разлука».

Зонг «Разлука»

Как можно привыкнуть к разлуке?

Она — как незванные гости,

Она — как уставшие руки,

Она — как дожди на погосте.

Она, как сиделка больницы,

Склонясь к твоему изголовью,

И мучит тебя, и грозится,

И любит постылой любовью.

Как можно привыкнуть к разлуке,

Вампиршею впившейся в вену,

К ее нескончаемой муке,

К ее беспощадному плену?

Коль смертная эта истома

Дана в наказание Богом,

Не дай ей убить тебя дома,

Тащи ее в мир, по дорогам.

Пусть вместе с тобой пропадает,

Пусть ноги сотрет до коленей,

Пусть плачет, гниет, голодает,

Не зная ни солнца, ни тени.

Пусть тонет на дальней излуке,

Пусть, падая, катится с кручи…

Как можно привыкнуть к разлуке?

Ее можно только замучить.

Ханан приближается к Лее и останавливается на некотором расстоянии от нее — так остерегаются подходить вплотную к святыне. Он хочет сказать ей что-то, но это получается у него не сразу. Поначалу оба говорят, не глядя друг на друга, словно соприкосновение даже одним только взглядом уже чрезмерно.

Ханан. Лея, я…

Лея (вытягивая руку, словно защищаясь). Нет-нет, молчи! Как ты мог? Как ты мог?

Ханан. Лиенка, я…

Лея. Как ты мог? Да знаешь ли ты, что я чуть не умерла от горя?

Ханан. Но что я мог сделать тогда, любимая? Реб Сендер отказал мне в твоей руке, выгнал из дома. И я…

Лея. Ты даже не попрощался со мною! Ты просто ушел, ничего не сказав! Исчез, будто ничего не было! Будто я для тебя никто! Как ты мог?

Ханан (горячо). А что можно было сделать, Лиенка? Лечь под крыльцом твоего дома? Лезть к тебе в окно? Бродить по городу и жаловаться каждому встречному? Сама подумай, какие пошли бы тогда разговоры. Люди, хоть и не злые, но языки у них длинные, машут, как помело. А помело, оно помело и есть: нет-нет, да и зацепится за мусорное, злое слово. Любого праведника оклевещут, дай только повод. А уж про девушку и говорить нечего — даже такую чистую, как ты, с грязью смешают. Кем бы я был, если бы навлек такую напасть на тебя — самое дорогое для меня существо, свет очей моих, радость жизни моей…

Лея. Милый мой… как ты, наверное, страдал! Не было минуты, чтоб я не думала о тебе: как ты там, один-одинешенек, среди чужих людей, без дома, без одежды, без гроша в кармане. Представляла себе всякие ужасы: как ты замерзаешь в снегу, как схватили тебя гайдамаки и волокут на костер, как панские казаки избивают тебя нагайками, как погибаешь ты от голода на бесконечной степной дороге. Боже, Боже… как мне было страшно, как тяжело! А ты? Что тебе пришлось вынести все эти годы?

Ханан. Два года, Лиенка.

Лея (гневно). Два! Видишь? Ты можешь их сосчитать, да еще и так коротко! Два! Сказал, как отрезал. А для меня это была вечность, понимаешь ли ты это? Вечность! Ты-то ушел, взял тоску-разлуку с собой, потащил ее по дальним дорогам, чтоб запылилась, чтоб устала, чтоб сбила ноги до колен! Посадил ее рядом с новыми людьми, чтоб не так выделялась, сунул в незнакомую толпу, чтоб потерялась, растворилась, исчезла. Так ведь, так? Ты морил ее голодом, пугал страданиями! Немудрено, что в конце концов она отстала от тебя, черная гадина! А каково было мне? Ты-то ушел, но куда могла деться от разлуки я — та, что осталась на месте? Об этом ты подумал, ты, такой заботливый? О том, каково мне было сидеть вон за тем окном, глядя вот на эту дорогу, на эту площадь, на эти дома? Каждый день, каждый час, каждую минуту — все та же картина, все те же лица, все те же слова… и ты, ты, ты — в каждой черточке, в каждом лице, в каждом слове! Вот на этой скамье ты сидел, вот за этим столом ты давал мне уроки, в эту дверь входил, эта лестница скрипела под твоими шагами! Эту песенку ты любил, а эту — не переваривал; над этим человеком мы посмеивались, а этого боялись, это слово звучало в твоих устах так, а то эдак… (хватается за голову) Удивительно, как это я не помешалась!

Ханан (мучительно). Ты права, любимая. Я виноват. Нет мне прощения.

Лея (словно опомнившись). Нет-нет, что ты. Что ты… это ты прости меня, глупую. Нашла в чем тебя обвинять! В том, что ты погибал на дорогах, пока сама я сидела в тепле да в сытости! Господи, что я за дура! Расскажи мне обо всем: куда ты пошел сначала и где был потом, с кем знался, где ночевал, что ел, с кем познакомился… все-все. Я хочу знать о тебе все… расскажи о каждой минутке, которую ты прожил без меня. (смеется) О, тебе придется поднапрячься, чтобы вспомнить все и во всех подробностях!

Ханан (оглядываясь на синагогу). У нас очень мало времени, Лиенка.

Лея (горько). Да, ты прав. Всего времени мира не хватит, а у нас осталось лишь несколько минут, пока не вернутся Фрада и Энох. (всматривается в Ханана) Есть и еще что-то, о чем ты пока еще не знаешь.

Ханан. Что?

Лея. Нет-нет… пусть тебе расскажут другие. Я не могу.

Ханан (снова тревожно оглядывается на синагогу). Не важно. Что бы это ни было, это не столь важно теперь, Лиенка. Понимаешь, теперь все будет иначе. Я не потратил это время впустую, поверь мне. Я полтора года прожил у рабби Эльханана в Полесье.

Лея. Рабби Эльханан? Тот самый, великий каббалист?

Ханан (торопливо). Ну да. Теперь у меня много силы, Лиенка. Я снова поговорю с Сендером, объясню ему, кем я стал…

Лея. Поздно, любимый. Отец уже ни за что не согласится, даже не пробуй.

Ханан. Отчего ж не попробовать? Хуже-то не будет, правда?

Лея. А потом? Когда он не согласится?

Ханан. Вот об этом я и хочу поговорить с тобой. (снова тревожно оглядывается на синагогу) У нас мало времени… Понимаешь, мы сможем убежать туда, где нас никто не достанет.

Лея (горько). Убежать? Но убежать мы могли бы и два года назад! Почему только сейчас, после всех этих страданий? Где ты был до этого, Ханан?

Ханан. Нет-нет, любимая. Я говорю не о простом бегстве. Здесь, на земле, нам все равно никуда не деться: найдут, достанут — злым языком, голодом, холодом, бедностью, страданиями… Нет-нет, тут нам не дадут соединиться.

Лея. Тогда где?

Ханан. В Ситро Ахро.

Лея (испуганно). В Ситро Ахро? Ты с ума сошел! В аду, у сатаны?

Ханан. Нет-нет, не в аду и не у сатаны. Ты просто не знаешь. И никто здесь не знает. Чтобы узнать, нужно побывать там. (шепотом) Понимаешь, я нашел дорогу туда, в Ситро Ахро. У меня просто не было другого выбора. Я сказал себе: если ты не можешь быть счастлив с Лиенкой на земле, значит, нужно искать другое место. Место, куда не дотянутся все они…

(показывает на синагогу и на дом Сендера)

…с их проклятой завистью, алчностью, злобой… Место, которого они боятся! И хорошо, что боятся! Я и сам ужасно боялся: все-таки Ситро Ахро, не шутка… Но у меня нет и не будет ничего, важнее, чем ты. Ничего, даже собственной жизни. И тогда я решил: можно по крайней мере проверить, каково Ситро Ахро на самом деле. Я пришел к рабби Эльханану и сказал, что хочу учить Каббалу. Мне удалось скрыть от него свою главную цель. Это Господь помог, Лиенка — ведь от рабби Эльханана невозможно скрыть ничего, даже самую малость. Потом-то он догадался и ужасно рассердился, но было уже поздно. Я уже побывал там.

Лея. Там? В Ситро Ахро?

Ханан. Да, там.

Лея. И что там?

Ханан (отворачивается). Там… другое…

Лея. Другое — это как?

Ханан. Другое — это другое. Например, там мы могли бы быть вместе.

Лея (горько). Ну да. Вот уж действительно другое…

Ханан (поспешно). Мне нужно знать, согласна ли ты. Решай сейчас. Не знаю, выпадет ли нам еще такой случай поговорить.

Лея (задумчиво). Ты предлагаешь мне руку и сердце?

Ханан. Они давно уже твои, Лиенка.

Лея. Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж и жить вместе в Ситро Ахро?

В дверях синагоги появляются Фрада и Энох, несущие расшитые покрывала для кивота.

Ханан (твердо). Да. Что ты решила?

Фрада (заметив Ханана, беседующего с Леей). О Боже! Это уж не Ханан ли? Ох, дура я, дура! (поспешно скидывает на руки Эноху покрывала и бежит к Лее) Лиенка, Лиенка! Иди скорее ко мне, девочка!

(Ханану)А вам, молодой человек, стыдно должно быть! Шептаться с молодой девушкой прямо на городской площади, да еще и накануне свадьбы!

Ханан (удивленно). Свадьбы? Какой свадьбы?

На площадь вбегают 1-ый и 2-ой старики. Они навеселе. 1-ый старик размахивает наполовину пустым водочным полуштофом. Фрада тем временем отводит Лею к Эноху и начинает разворачивать перед нею расшитые золотом малиновые ткани. Лея кивает с отсутствующим видом.

2-ой старик (увидев Женщину, сидящую с дочкой на скамейке). О! Глянь-ка, реб Вульф: помогли наши псалмы!

1-ый старик. Как же им не помочь-то, реб Меир? Восемнадцать псалмов, а число восемнадцать означает «жизнь»! Выпьем за жизнь, реб Меир! Лехаим! (отхлебывает из горлышка)

2-ой старик (с беспокойством следя за уровнем водки в бутылке). Э, э, реб Вульф! Не слишком ли много жизни вы отхлебнули?

1-ый старик (передавая ему бутылку). Жизни много не бывает, реб Меир!

2-ой старик. И водочки тоже! (отхлебывает в свою очередь)

Следует зонг «Водочка». Приплясывая, старики вовлекают в танец и Ханана. Тот подчиняется машинально, как кукла. Он и Лея, хотя и участвуют в действии (Ханан — в танце, Лея — с тканями), но как бы и отсутствуют.

Зонг «Водочка»

Как на речке лодочка,

лодочка плывет,

а на сердце водочка,

водочка поет.

В рот возьмешь — горька она, ах горька-горька,

А когда распробуешь — как она сладка!

Жизнь на вкус — сладка она, ах сладка-сладка,

А когда распробуешь — как она горька!

Радость посередочке,

сбоку переплет,

а на сердце водочка,

водочка поет.

В рот возьмешь — горька она, ах горька-горька,

А когда распробуешь — как она сладка!

Жизнь на вкус — сладка она, ах сладка-сладка,

А когда распробуешь — как она горька!

Жизнь меня в колодочки

закует, забьет,

а на сердце водочка,

водочка поет.

В рот возьмешь — горька она, ах горька-горька,

А когда распробуешь — как она сладка!

Жизнь на вкус — сладка она, ах сладка-сладка,

А когда распробуешь — как она горька!

Черт со сковородочкой

спуску не дает,

а на сердце водочка,

водочка поет.

В рот возьмешь — горька она, ах горька-горька,

А когда распробуешь — как она сладка!

Жизнь на вкус — сладка она, ах сладка-сладка,

А когда распробуешь — как она горька!

Запыхавшиеся старики отпускают Ханана. Фрада в обход их группы ведет Лею в дом.

1-ый старик. Ах, хорошо! А ведь еще свадьба впереди!

Ханан. Опять свадьба! О какой свадьбе вы говорите?

1-ый старик (2-ому старику). Смотри-ка, он не знает! Да об этом вся округа уже месяц говорит! Сендер выдает свою дочку замуж… (прикладывается к бутылке) …за десять тысяч золотых червонцев!

2-ой старик (отнимая у него бутылку). Ну вы уж скажете, реб Вульф. Выдает за жениха, а не за червонцы!

1-ый старик (пьяно грозя пальцем). А это еще как посмотреть…

1-ый старик, пошатываясь, уходит с площади; 2-ой подходит к Женщине и пытается угостить ее оставшейся водкой. К Ханану подходит Энох.

Энох (сочувственно). Ханан… Ханан…

Ханан. Так вот в чем дело… так вот, о чем она…

Ханан пошатывается — он упал бы, если бы Энох не подхватил юношу. Тем временем обеспокоенная Фрада уже почти совсем увела Лею с площади, но в последний момент та вырывает руку и оборачивается.

Лея (говорит, гордо выпрямившись, громко, так, чтобы слышали все). Я согласна, Ханан! Слышишь? И вы все тоже слушайте. Я согласна!

Фрада уводит девушку.

Энох (со смесью недоумения и тревоги). С чем согласна? Что происходит? Ханан! Ханан!

Вбегает 1-ый старик.

1-ый старик. Сендер едет! И бричка вся в цветах! Обручение состоялось! Теперь будет свадьба! Свадьба!

С этого момента внимание всех поглощено приближающимся Сендером. Энох тоже оставляет Ханана.

Ханан. Значит, все. Значит, выбора нет. Значит, надо делать так, как решено. Лея согласна. Значит, надо… Ситро Ахро… Не бойся… Ты ведь сам убеждал Лею, что бояться нечего. Сам убеждал, а теперь боишься? (садится прямо на землю, достает из кармана книгу, открывает ее) Так… сначала отсюда… (еле слышно бормочет непонятные слова) потом отсюда… (снова бормочет) А теперь… теперь… все. (опускает голову на руки и застывает в этой позе)

Вбегает Сендер. Он радостно возбужден, его сразу же обступают все присутствующие.

Сендер. Эге-гей! Свадьба! Будет свадьба!

Женщина. Вот радость-то! Вот счастье-то!

Энох. Поздравляю, реб Сендер!

1-ый старик. Что ж, реб Сендер, и десять тысяч червонцев в деле?

Сендер (гордо). А как же! Всё в деле! Уж чего-чего, а торговаться Сендер умеет!

Энох. Почему же тогда так долго?

Сендер (солидно). Да вот, реб Энох, дело так было. Первые два дня о деньгах спорили. Тартаковские с четырех тысяч начали, я — с двенадцати. Сошлись на десяти.

2-ой старик. До десяти поднял! С четырех! Ай да Сендер!

Сендер. Потом целый день выясняли, какими платить: бумажными или золотыми. (делает многозначительную паузу)

1-ый старик. Ну, и?..

Сендер. Согласились на червонцы. Что ж я, бумажные возьму? Хитры тартаковские, но и мы тут тоже не пальцем деланы!

1-ый старик (глядя на свои пальцы). Молодец! (загибает три пальца) А еще два дня?

Сендер. А еще два дня выбивал я расходы на стол для молодых. Что ж, им есть не хочется, особенно, когда по первости?

2-ой старик. Ой, хочется, ой хочется, аж живот подводит!

Сендер (хохочет). Будет тебе угощение, реб Меир, будет и водочка, и закусочка.

(оборачивается к дому, кричит) Эй, Фрада! Тащи-ка сюда спирта самого лучшего, да пряников, да редьку в меде! Праздник у нас сегодня! Обручение!

(1-ому старику) Короче говоря, я десять лет стола требовал!

1-ый старик (изумленно). Десять! Это ж как много! А они?

Сендер. А тартаковские дошли до пяти и дальше ни в какую. Крепкие торговцы попались. Да только мы тоже не мягче. Сошлись на семи годах с половиной! И по рукам! Хе-хе-хе… Эй, Фрада! Где ты уже? Людям выпить хочется!

Выбегает Фрада, неся на подносе тарелки с закуской, бутылки в корзинке, мешок с пряниками. Энох отводит радостного Сендера в сторонку.

Энох. Реб Сендер, не хотелось бы омрачать такой радостный день…

Сендер. Что такое?

Энох. Ханан вернулся. Вы уж не гоните его…

Сендер. Ханан? Зачем мне Ханана гнать? Он мне, как сын родной! Сколько времени у меня столовался… Ну, было когда-то между нами небольшое разногласие. Было и прошло, так ведь? Где он?

Энох (показывая на сидящего Ханана). Вон он сидит. Вы уж с ним поласковей, реб Сендер. Постится парень от субботы до субботы, совсем обессилел.

Сендер. А вот мы его сейчас подкормим… (улыбаясь, решительно направляется в сторону Ханана) Ханан, сынок, а ну-ка вставай! Дай я тебя обниму! Радость у нас, обручение Леи, Лиенки моей. Помнишь Лиенку?

Подойдя сзади к Ханану, он трогает его за плечо и пытается поднять. Ханан безжизненно повисает на руках Сендера, и тот снова опускает его на землю, затем склоняется над телом юноши, оборачивается к столпившимся вокруг угощения людям.

Сендер (испуганно). Ханан! Ханан! Что с тобой! Эй, люди, помогите! Ханан!

Первым подбегает Энох, прикладывает ухо к груди юноши. 1-ый старик поднимает с земли книгу, выпавшую из рук мертвого Ханана.

Энох. Он мертв! Ханан мертв!

Сендер. Как это «мертв»? В такой день! Как это можно…

Энох (горько). С ангелом смерти не поторгуешься, реб Сендер…Ой, горе нам, горе! Ханан мертв!

1-ый старик (читает). «Книга ангела Разиэля»… Ах!.. (отбрасывает книгу, как ядовитую змею) Вы только посмотрите, что он читал перед смертью!

2-ой старик. Ситро Ахро! Ситро Ахро! Другая сторона! Храни нас, Господь…

Конец первого действия

Действие второе

Интерьер дома Сендера. Большая гостиная и отделенная от нее стеной комната Леи. В гостиной висит большое зеркало, стоят массивные часы с боем. На часах — около восьми вечера. В комнате Леи полумрак, видна только неподвижная фигура девушки — она сидит спиной к зрителям, лицом к стене. В гостиной горят керосиновые лампы. Входят Сендер и Энох.

Сендер. Прямо и не знаю, как ей сказать…

Энох. Так и скажите, реб Сендер. Правду скажите.

Сендер (неловко). Вы, может, не знаете, реб Энох, но два года назад, когда Ханан жил еще здесь, он просил у меня Леиной руки. Понимаете, юношеское чувство, ничего особенного, но все-таки…

Энох. Я знаю.

Сендер (удивленно). Знаете?

Энох. Как же такое скрыть, реб Сендер? Да и не только я — все местечко знало, а то и вся округа.

Сендер. Господи, какой ужас. Вся округа!

Энох. Да почему же «ужас»? Вот вы и сами давеча говорили: было и прошло.

Сендер. Так-то оно так… Но все-таки неприятно, когда в твоих домашних делах чужие копаются. И что же говорили?

Энох (пожимая плечами). Да то и говорили, что вы сами сейчас сказали: юношеское чувство, случается. У молвы, как известно, язык без костей. Но уж больно Ханан был достойным молодым человеком, а Лея — достойной девушкой, чтобы кто-либо осмелился даже намекнуть на что-то еще.

Сендер (нерешительно). А про меня? Что про меня говорили?

Энох. С пониманием, реб Сендер, с пониманием. Какой отец не хочет счастья для своей дочери! Особенно, для такой красавицы и умницы, как Лея. Что и говорить, Ханан, да будет благословенна память о нем, был очень талантлив. Из таких юношей вырастают великие цадики. Но и жить рядом с большим талантом нелегко.

Сендер (благодарно подхватывает). Вот-вот! Золотые слова, реб Энох. Не верьте тому, кто-то нашептал вам, будто я отказал Ханану из-за денег. Вы ведь не поверите подобной клевете, правда? Не поверите?

Энох (напряженно). О чем речь, реб Сендер… Я ведь вас не первый год знаю.

Сендер пристально смотрит на Эноха, вздыхает, проводит рукою по лбу. Он выглядит подавленным и растерянным. Часы отбивают время.

Сендер. Восемь… Реб Энох, я хотел бы попросить вас об одном одолжении… Не могли бы вы поприсутствовать при моем разговоре с Леей… поддержать, что ли? Дело ведь, хоть и прошлое, но деликатное.

Энох (с сомнением). Даже не знаю… А почему бы вам не привлечь к этому разговору Фраду? Женщина она умная, бывалая.

Сендер. Видите ли, реб Энох… с некоторых пор Лея избегает откровенно разговаривать с домашними. Даже с Фрадой.

Энох. С некоторых пор… нетрудно догадаться, с каких именно пор, реб Сендер.

Сендер. Боже мой, Боже… не надо, не надо!

Сендер отходит к окну. Энох стоит, глядя в пол. Видно, что он испытывает противоречивые чувства — от жалости, до гнева и презрения. Наконец, жалость побеждает. Энох делает неловкий жест в сторону Сендера.

Энох. Хорошо, реб Сендер, будь по-вашему. Пойдемте к Лее.

Сендер (радостно). Огромное вам спасибо, реб Энох. Огромное. Никогда не забуду. Сендер, знаете, в долгу не останется. Спасибо. Огромное спасибо. Вот сюда, реб Энох, в эту дверь. (понижает голос) Я только постучу и зайдем. Только вы первый, ладно?

Сендер и Энох останавливаются перед дверью, которая ведет в комнату Леи. Лея попрежнему неподвижно сидит спиной к зрителю. Сендер стучит в дверь — безответно, Лея даже не шевелится. Он пробует постучать снова — с тем же эффектом. Сендер и Энох тревожно глядят друг на друга.

Сендер (шепотом). Что делать?

Энох. Может, заснула?

Сендер (повысив голос и приникнув к двери). Лея! Лиенка! Это я! И реб Энох со мною. Нам нужно кое о чем с тобой поговорить. Это не слишком срочно, но лучше не откладывать. Лея! Лея!

(Эноху) Не отвечает. Прямо не знаю, что и делать.

Энох (с видимым облегчением). Ну, тогда в другой раз. Я пойду, реб Сендер.

Сендер (поспешно). Нет-нет, что вы, что вы. Она точно не спит. (шепотом) Я недавно заглядывал потихоньку. Сидит, смотрит в стену. Как изваяние, честное слово… Не уходите, реб Энох, пожалуйста.

Энох. Час от часу не легче…

Сендер. Лиенка! Лиенка! Мы входим! Мы входим!

Сендер открывает дверь в комнату Леи и делает шаг в сторону, пропуская туда Эноха. Они заходят в комнату и останавливаются. Лея не реагирует никак.

Сендер (с фальшивым воодушевлением). Что же ты сидишь в темноте, дочка? Керосин бережешь? Зажечь тебе лампу?

Лея молчит.

Сендер (суетливо). Ну, нет, так нет. Можно и в темноте. Мы с ребом Энохом не против. Чего зря глаза трудить, правда? Особенно нам, старикам. Хе-хе-хе… Ты, наверное, думаешь: чего это мы к тебе в такой час заявились? По делу, Лиенка, по делу. Дело, может, и не слишком важное, но все-таки. Правда, реб Энох? Вот и реб Энох согласен. Он тебе сейчас все и расскажет. Давайте, реб Энох, рассказывайте. Лея слушает. Правда, Лиенка? Реб Энох… Лиенка… реб Энох, пожалуйста…

Энох (шепотом. в крайней неловкости). Но реб Сендер, что же это? Вы ведь просили меня только поприсутствовать, а теперь… Нет, так не пойдет. Сами и рассказывайте.

Сендер (тоже шепотом). Я вас умоляю, пожалуйста… Я сам не могу… Ну, реб Энох, дорогой, вы же знаете: нельзя делать доброе дело наполовину…

Энох (с досадой). Ах ты… Эк меня угораздило! Со здоровой головой да в больную постель! Ну, реб Сендер…

(поворачивается к Лее, решительно) Госпожа Лея, много тут рассказывать не придется. Вы, конечно, помните молодого человека по имени Ханан, который когда-то столовался у вашего отца. Впрочем, что это я спрашиваю — конечно, помните: вы ведь с ним сегодня беседовали на площади.

Сендер (изумленно, шепотом). Беседовали? Это как же?

Энох (тоже шепотом). Да вот так и беседовали. Фрада ко мне зашла покрывала посмотреть, а госпожа Лея на площади осталась, Ханан как раз…

Сендер. Ну, Фрада, ну услужила! Говорил ведь: глаз не сводить! Хотя, какая сейчас разница…

Энох (громко). То есть, госпожа Лея, вам известно о том, что упомянутый молодой человек не далее как сегодня вернулся в наш город. Наверное, он хотел поздравить вас с предстоящим обручением…

(оглядывается на Сендера, тот усиленно кивает, одобряя взятую Энохом линию разговора)

Но, увы, Господь судил иначе. Вы, госпожа Лея, наверняка, как и все мы, обратили внимание на нездоровый вид Ханана, на его бледность и худобу. Несчастный добровольно постился от субботы до субботы, что в его возрасте смертельно опасно. Должен заметить, что я сразу предупредил его о возможном исходе. К нашему всеобщему горю, Ханан не внял голосу рассудка. В результате, нынче, ближе к вечеру мы обнаружили его на площади… (запинается) …обнаружили его на площади… (оглядывается на Сендера)

Сендер (шепотом). Ну скажите уже, скажите! Что вы — слово забыли?

Энох (тихо). …мертвым.

Лея молчит. За все это время она не только не произнесла ни звука, но даже и не пошевельнулась. Сендер и Энох напряженно вглядываются в ее спину, тщетно стараясь уловить хоть какую-нибудь реакцию.

Сендер (шепотом). Вы слишком тихо сказали! Она не слышала! Повторите громче!

Энох. Вот вы и повторите! С меня хватит!

Сендер. Лиенка, ты, наверное, не расслышала последних слов реба Эноха. Он сказал, что Ханан скончался. Такое вот несчастье. Заморил себя голодом. Похороны завтра в полдень, так что, если ты захочешь…

Диббук (Лея, говорящая и ведущая себя как Ханан). Вон! Выйдите вон!

Сендер и Энох в недоумении смотрят друг на друга.

Энох. Вам тоже показалось, реб Сендер?

Сендер. А вам?

Энох. Это был голос Ханана. Я ведь говорил с ним — вот как с вами — всего два часа назад. Я не могу ошибиться.

Сендер. Странно. Вы уверены, что он мертв?

Энох. Уверен ли я! Да я его только что обмывал, реб Сендер! Вот этими вот руками! Конечно, мертв. Это так же верно, как и то, что мы с вами живы…

Диббук. Оставьте меня в покое. Уйдите прочь!

Сендер. Вот! Снова! Храни нас Господь!

Диббук резко встает со стула.

Диббук. Сколько раз нужно повторять одно и то же?

Диббук медленно поворачивается, и теперь становится видно его лицо. Это и Лея, и не Лея. Диббук говорит голосом Ханана, резко, отрывисто; тело существа попрежнему принадлежит Лее, но все его движения, скорее, мужские, чем женские. Диббук делает несколько шагов и останавливается перед потрясенными Сендером и Энохом.

Диббук. Есть ли на земле какое-нибудь место, где можно избавиться от вашего назойливого присутствия? А? От вашей подлости, от вашего лицемерия, от вашей трусости? Есть или нет?

Сендер (пятится). Лея…

Энох. Это не Лея, реб Сендер… Господи… это не Лея…

Диббук. Оставьте меня!

Делает несколько решительных шагов, резким движением распахивает дверь.

Диббук. Вон!

Сендер и Энох выходят наружу. Диббук захлопывает за ними дверь и возвращается в прежнее свое положение — лицом к стене. Сендер и Энох какое-то время ошарашенно смотрят друг на друга.

Сендер. Что это было, реб Энох? Она заболела?

Энох (качает головой). Можно сказать и так. Боюсь только, что это не совсем болезнь.

Сендер. А что же это?

Но ему отвечает не Энох, а другой человек, который не то незаметно вошел, не то загадочным образом перенесся в стоящее в темном углу гостиной кресло. Это рабби Эльханан.

Рабби Эльханан. Диббук.

Исполняется зонг «Душа».

Зонг «Душа»

Скажите, где душа нетленная живет?

Куда летит, куда плывет, куда уходит?

Какие пажити небесные находит?

Какие песенки душевные поет?

Быть может, где-то там, где синь всего синей,

Она с улыбкою родной следит за нами

И не скучает, и не жалуется маме -

Ведь мы, в конце концов, соединимся с ней.

А может, вон она, мелькнула там, в углу,

Смотрите, вон она, любимая когда-то -

Душа отца, душа жены, сестры и брата,

Ушедших в почву, в пыль, в забвение, в золу.

Быть может, здесь, средь повседневной трескотни

Они живут меж нас, присутствуя незримо,

А мы, незрячие, наивно ходим мимо,

Толкаясь с ними, но не зная, где они.

Скажите, где душа нетленная живет?

Куда летит, куда плывет, куда уходит?

Какие пажити небесные находит?

Какие песенки душевные поет?

Рабби Эльханан, высокий длиннобородый старик с посохом, поднимается с кресла и выходит на середину комнаты. Сендер и Энох смотрят на него со страхом, смешанным с недоумением.

Сендер. Кто вы? И как вы здесь оказались?

Рабби Эльханан. Меня впустила ваша служанка. Я Эльханан, раввин из Полесья.

Энох (изумленно). Рабби Эльханан! (целует цадику руку)

Сендер. Рабби! (в свою очередь целует цадику руку) Я глазам своим не верю. Рабби Эльханан — в моем доме! Какая честь… и как вовремя…

Рабби Эльханан. Вовремя? Вы так полагаете? Я-то вижу, что, к несчастью, опоздал.

Сендер. А по-моему, вы так к самому несчастью и поспели. У нас тут как раз возникло что-то… что-то необычное. Даже не знаю, как и назвать. Дочка моя заболела. И вот ведь какая досада: прямо накануне свадьбы!

Рабби Эльханан. Это не болезнь, реб Сендер. Это диббук.

Сендер. Снова это слово! Что такое «диббук»?

Рабби Эльханан. Одержимость. Обычно души умерших, как оно и заведено, сразу же после смерти переходят в потусторонний мир, в Ситро Ахро. Но иногда, хотя и очень редко, душа находит себе новое тело, вселяется в него и живет там. Получается существо, принадлежащее одновременно двум мирам. Это существо, реб Сендер, и называется «диббук».

Энох. Я сразу догадался! Хотя и никогда своими глазами такого не видел, только рассказы слышал! Думал, врут люди… И надо же, чтобы это произошло именно с душой Ханана!

Сендер. Да-да, великий рабби. Это точно Ханан: и голос его, и походка… был у нас такой ешиботник, умер сегодня вечером. Боже милостивый… Вы ведь сможете изгнать его из моей девочки? Правда? Про вас рассказывают, что вы все умеете… Пожалуйста, рабби! Ничего не пожалею, все отдам, только верните мне мою Лиенку!

Энох. Погодите, погодите… Рабби, Ханан незадолго до смерти упоминал ваше имя, говорил, что учился у вас в Полесье. Вы ведь поэтому здесь, правда?

Рабби Эльханан. Да, уважаемый реб…

Энох. Энох.

Рабби Эльханан. Реб Энох. Ханан пришел ко мне полтора года назад — учиться. Я редко беру учеников, а уж молодых так и вовсе почти никогда. Каббала и без того опасное знание, но в сочетании с молодыми страстями оно становится просто смертельным.

Энох. Почему же вы согласились, рабби?

Рабби Эльханан (качает головой). Я ошибся, вернее, дал его виду обмануть себя. Он пережил в своей короткой еще жизни столько горя, что выглядел совершенно бесстрастным, как… как поле, на котором выгорело все, без остатка. И я пожалел его. Я подумал: «Что может взойти на такой угольной черноте? Какая страсть, какое чувство?»

А кроме того — он был блестящим учеником. Такие таланты встречаются один раз на несколько поколений. Большой соблазн выучить будущего великого цадика, передать свое знание в самые сильные руки…

(разводит руками)

Вот так, уважаемые. У дракона часто три головы: соблазн, жалость и ошибка. Зато хвост у него всегда один: беда.

Сендер (осторожно). Э-э… Рабби… а что именно он рассказал вам о своем горе?

Рабби Эльханан (пристально смотрит на Сендера, качает головой). Ах, реб Сендер, реб Сендер… (обнимает Сендера за плечи, подводит к окну) Что вы видите там, в окне, реб Сендер?

Сендер (недоуменно). Люди… я вижу там людей, великий рабби. Не иначе как, прослышали о вашем приезде… или о моей беде.

Рабби Эльханан Значит, люди.. (подводит Сендера к зеркалу) А теперь? Что вы видите теперь?

Сендер. Себя. Но при чем тут это все?

Рабби Эльханан. Значит, себя.

(после паузы)

А ведь и тут, и там — стекло, реб Сендер. Обычное стекло — и в окне, и в зеркале. Отчего же, если это стекло посеребрить, человек перестает видеть людей и видит только себя? Погиб блестящий юноша, вашей единственной дочерью владеет диббук, а вы беспокоитесь о том, известно ли мне, что вы выгнали Ханана из дома?

Сендер молча закрывает лицо руками.

Рабби Эльханан. Но если уж вы спросили, отвечу. Нет, не рассказал. Понимал, что в этом случае я не возьму его в ученики. Потому что нет страсти сильнее, чем несчастная любовь. Он говорил только о своем сиротстве. Об отце, погибшем, когда Ханану не исполнилось и двух лет. О матери, умершей через год после того. О детских приютах, о равнодушной родне. Говорил настолько спокойно, что я подумал: «Этот юноша пережил побольше иного старика…»

Энох. Как же вы узнали?

Рабби Эльханан. По случаю. Через год приехала ко мне женщина из вашего городка — за помощью от болезни. Увидела Ханана и принялась рассказывать о местных новостях. Он молчал, но изменился в лице. А потом, когда она упомянула Лею, я посмотрел Ханану в глаза и увидел пожар.

Сендер. И вы тоже прогнали его? Как и я?

Рабби Эльханан. Нет! Я не прогнал его… но только потому, что было уже поздно: он уже научился слишком многому. Я пытался, наоборот, оставить Ханана у себя, образумить, направить его страсть в безопасное русло. Но в настоящем пожаре постоянно только одно: огонь, который движется во всех направлениях, пока не выгорит все, что может гореть.

Энох. Он ушел сам… Безумец! Уйти от такого учителя!

Рабби Эльханан. Увы… я не смог его удержать, реб Энох. Оставалось только молиться и надеяться на лучшее. А еще через месяц мне понадобилась моя «Книга ангела Разиэля», я стал искать ее и не нашел.

Энох. Он держал ее в руках перед смертью!

Рабби Эльханан (кивает). Да, я сразу понял, что это Ханан забрал ее с собой. А поняв, срочно собрался и поехал сюда. Но вот — опоздал…

Сендер (испуганно). Что значит «опоздал», великий рабби? Вы ведь не откажетесь вылечить мою Лиенку? При всем уважении к погибшему Ханану, ему уже не поможешь. А моя дочь жива! Жива! Она принадлежит этому миру. Она собиралась выйти замуж и рожать, и растить детей, и быть счастливой, как все нормальные порядочные девушки. Вы ведь не позволите мертвому украсть ее у живых?

Рабби Эльханан. Реб Сендер… Мне жаль вас разочаровывать, но диббук не может войти в живое тело без полного согласия населяющей это тело души.

Сендер. Что это значит?

Рабби Эльханан. Это значит, что Лея согласилась его впустить.

Сендер. Быть такого не может!

Энох. Может! Теперь я припоминаю: когда давеча Лея уходила с площади, то крикнула Ханану, да так, чтобы все слышали: «Я согласна!» Никто тогда не понял, что она имела в виду. Но сейчас… сейчас это совершенно ясно. Если не верите мне, реб Сендер, спросите хоть у Фрады.

Сендер. Ох, горе мне, горе… За что, за что?.. (хватает рабби Эльханана за руку, прижимается к ней губами) Рабби, рабби, сжальтесь… помогите моей девочке… пожалуйста…

Рабби Эльханан (после паузы). Хорошо, реб Сендер. В одном вы совершенно правы: Лея жива и принадлежит миру живых. Как бы плохо вы ни поступили с Хананом, он не вправе был превращать девушку в диббук. Дайте мне поговорить с ним: возможно, он согласится по своей воле покинуть Лею. Если же нет — я изгоню его заклинаниями Каббалы.

(поворачивается к Эноху, повелительно) Реб Энох, будьте добры, соберите десять человек для миньяна. Принесите шофар и священные свитки.

Энох кланяется и уходит. Сендер, садится и начинает раскачиваться, спрятав лицо в ладонях. Рабби Эльханан берет лампу и входит в комнату Леи. Диббук сидит в прежней позе.

Рабби Эльханан. Ханан, это я.

Диббук (вскакивает, поворачивается к рабби Эльханану). Рабби?! Вы?! Зачем вы здесь?

Рабби Эльханан. Ты знаешь.

Зонг «Сыночек»

Не ходи во двор, сыночек,

Птенчик там не проживет:

Кошка черная наскочит,

Шейку тонкую свернет.

Не ходи во двор, сыночек,

Не прожить котенку там:

Пес не дремлет даже ночью,

Перекусит пополам.

Не ходи во двор, сыночек,

Мамки с папкой поперед:

Ты пока еще щеночек,

Там кабан тебя сожрет.

Не ходи во двор, сыночек,

Поросенок, не визжи:

Живо вздернут на крючочек,

Под мясницкие ножи.

Не ходи во двор, сыночек,

Ангел смерти начеку:

Он до деточек охочий,

Будешь пищей червяку.

Не ползи во двор, сыночек,

Червячочку там конец:

Там в песочке когти точит

Ужасающий птенец.

Не ходи во двор, сыночек,

Птенчик там не проживет:

Кошка черная наскочит,

Шейку тонкую свернет.

Диббук. Я обманул вас. Нет мне прощения.

Рабби Эльханан. Ты обманул меня, но я тебя прощаю. Речь сейчас не об этом, мой мальчик.

Диббук. Не об этом? Если я и жалею о чем-нибудь, что совершил за свою недлинную жизнь… и после нее, так только об этом, больше ни о чем.

Рабби Эльханан (горько). Ни о чем? Ты мог бы стать великим цадиком! Ты мог бы укрощать людские пороки, лечить страждущие души, утешать безутешных. Ты мог бы сделать жизнь людей лучше, честнее, разумнее. Ты мог бы проникнуть в самые дальние чертоги, впустить в свое сердце самый тонкий, самый чудный свет. Ты мог бы увидеть мир с самого его зенита, понять его красоту, оценить его соразмерность… Ты мог бы… (машет рукой, словно обрывая сам себя) А ты… На что ты променял эту возможность, Ханан? На девушку?

Диббук. Да. Вам кажется, что она того не стоит?

Рабби Эльханан. В тебе говорит страсть, Ханан. Страсть подчинила себе твой разум, твою способность судить и сравнивать.

Диббук. Вовсе нет, рабби. Зачем мне величие цадика? Ради славы? Ради поклонения глупых, невежественных, суеверных людей? Вы сами прекрасно знаете, чего стоит эта слава, это поклонение. Помогать этим людям? Лечить их? Но для чего? Чтобы они и дальше продолжали грешить и обманывать?

Вы говорите, что я мог бы узреть скрытую красоту мира? Но я уже узрел ее, рабби! И для этого не понадобилось входить в Небесный Сад, подниматься в высшие миры. Лея — вот мой Небесный Сад! Здесь, под рукой…

(после паузы)

Знаете, рабби, когда я возвращался от вас, в Межибоже меня приютил на субботу один богач. Его звали реб Ицхак. После трапезы он повел меня по своему дворцу в дальнюю комнатку, где стояла полуразрушенная глиняная печка.

«Смотри, — сказал он. — Это все, что у меня было еще три года тому назад — печка и полуразвалившаяся хибара вокруг нее. А потом я увидел сон — будто в Кракове под королевским мостом зарыт клад.»

И представьте себе, рабби, этот Ицхак взял котомку и пошел в Краков. Он шел туда несколько месяцев, голодал, мерз и много раз был на волосок от гибели. Но и в Кракове оказалось не легче. Мост охраняли стражники. Они увидели, что оборванец бродит вокруг моста, схватили его и привели к капитану. Капитан выслушал сбивчивый рассказ о сне и захохотал: «И из-за этого ты проделал столь длинный путь пешком? Из-за какого-то сна? Будь я таким же дураком, как ты, я был бы уже на пути в Межибож…»

«Почему, ясновельможный пан?» — спросил Ицхак. «Да потому, что вчера я видел сон, будто под печкой у какого-там межибожского Ицхака зарыто сто тысяч золотых монет. Ты вот из Межибожа… тебя, случаем, не Ицхак ли зовут?»

«Нет, — сказал Ицхак. — Меня зовут Барух,» повернулся и отправился восвояси. И что вы думаете, рабби? Под печкой и впрямь оказались монеты!

Истинный клад всегда рядом, рабби, всегда под рукой…

Рабби Эльханан (мягко). Эта история нова для тебя, мой мальчик, но на самом деле ей много лет.

Диббук. Что ж, это делает ее менее правдивой?

Рабби Эльханан. Нет. Клад находился в Межибоже, под рукой, это верно. Но ты упустил из виду еще одну важную деталь: дорога к нему лежала через Краков. Неправильно думать, будто весь этот трудный путь был проделан впустую. Не поговори Ицхак с капитаном королевской стражи, разве стал бы он копать под собственной печкой?

(после паузы)

Неисповедимы пути познания. Одно можно сказать точно: ошибается тот, кто думает, что пути эти бывают короткими. Что можно срезать дорогу тут, перескочить там, сократить здесь… Так думать — ошибка, мой мальчик. Вот и ты ошибся.

Диббук. Нет-нет… я не ошибся. Я много думал. Я не мог ошибиться…

Рабби Эльханан. Ты был слишком нетерпелив, Ханан. Ты должен был подождать. Время само убедило бы тебя в твоей неправоте. Ты просто не дал мудрому времени такой возможности.

Диббук (мучительно). У меня не было времени, рабби. Я мог потерять ее навсегда! Как вы не понимаете?!

Рабби Эльханан. Ты не мог потерять ее, Ханан: ведь она никогда не была твоею.

Диббук. Была! Вы просто не знаете! Мы давно любим друг друга! И теперь, когда мы, наконец, вместе, ничто уже не разлучит нас. Теперь мы счастливы. Счастливы!

Рабби Эльханан. Ты должен покинуть ее, Ханан. Ты должен уйти.

Диббук. Не просите у меня этого, рабби. Я не оставлю ее.

Рабби Эльханан. Кого ты хочешь обмануть на этот раз, Ханан? Меня — снова? Или себя? Мы ведь с тобой оба знаем, что ты остановился на полпути. Почему ты не забрал ее сразу в Ситро Ахро? Почему оставил в живых?

Диббук (в смятении). Да, вы правы. Сначала я думал так и поступить. Мы могли бы вместе перейти туда, на другую сторону, в Ситро Ахро. Тем более, что Лея согласилась — при всех! Я ни капельки не неволил ее, рабби!

Рабби Эльханан. Я знаю, мой мальчик.

Диббук. Но потом… потом я засомневался… мне стало жаль ее, рабби. Мне стало жаль ее тела, понимаете? Я вдруг подумал: неужели я никогда больше не увижу ее милого профиля, склоненного над вышиванием? Никогда не смогу полюбоваться ее тонким запястьем… ее улыбкой… она так улыбается, рабби!

Рабби Эльханан. И ты не смог убить ее.

Диббук. Нет! Это неправильное слово! Я не смог переместить ее в Ситро Ахро!

Рабби Эльханан. Ты не смог убить ее. Это называется именно так, мой мальчик.

Диббук. Ладно. Пусть будет так. Я не смог… убить ее. (лихорадочно) Я подумал: это всегда успеется. Зачем сейчас делать то, чего нельзя потом вернуть назад? Можно ведь проверить временем… вы же сами сказали: мудрое время решает, была ли ошибка. Я подумал: а вдруг Лея потом передумает? Тогда я всегда смогу оставить ее и уйти.

Рабби Эльханан. Поэтому ты поселил ее меж двух миров? А тебе не приходит в голову, насколько это мучительно для нее?

Диббук. Она любит меня. Она не хочет, чтоб мы расставались. Все слышали, как она согласилась — вся площадь!

Рабби Эльханан. «Вся площадь»! Теперь тебе вдруг важно мнение людей, которых ты сам же назвал невежественными и суеверными? Неудивительно, Ханан! Ведь Лея попрежнему живет среди них, хотя бы и как диббук. Ее тело, ее душа здесь же, никуда не исчезли. Она любит своего отца, свой дом. Она любит луг и речку, и небо весной, и птичье пение, и старое кладбище, и ярмарку, и субботние свечки, и хануку, и пурим! А потом она захочет семью и детей, ведь она женщина, Ханан, обычная женщина… Неужели ты полагаешь, что Лея согласится просидеть десятки лет вот так, уставившись в стену? Да даже если и согласится — готов ли ты принять от нее подобную жертву?

Диббук. Не надо, рабби! Зачем вы меня так мучаете?

Рабби Эльханан. Оставь ее, Ханан. Уходи.

Диббук. Нет. Не могу.

Рабби Эльханан. Мне неприятно угрожать тебе, мой мальчик, но тогда я вынужден буду изгнать тебя силой. Ты учил Каббалу, ты знаешь, что сила на моей стороне. Ты принадлежишь Ситро Ахро, а Лея — этому миру.

Диббук (в смятении). Боже… Боже… что же делать… не изгоняйте меня, рабби…

Рабби Эльханан (мягко). Ты уже сам хочешь быть изгнанным, Ханан. Ты знаешь, что ошибся. Так не лучше ли выйти самому? Я уже послал за свитками и за шофаром. Скоро сюда придут чужие люди, чтобы помочь мне в молитве. Изгнание будет мучительным не только для тебя, но и для Леи. Нужно ли доводить до этого?

Диббук (после паузы). Хорошо. Я уйду сам. Но с одним условием…

Рабби Эльханан. Говори.

Диббук. Дайте мне время попрощаться с Леей. Хотя бы одни сутки.

В гостиной бьют часы.

Рабби Эльханан (твердо). Сейчас девять вечера. До рассвета остается восемь часов — это время, которое у тебя есть. Я выйду из комнаты, а ты немедленно покинешь Лею. Пусть она затем покажется отцу, чтобы мы увидели ее целой и невредимой. Потом она сможет вернуться к тебе в комнату, если захочет. Повторяю: если захочет. А в пять утра, с первыми лучами солнца, ты исчезнешь из этого мира навсегда. Таковы условия. Принимаешь ли ты их?

Диббук. Принимаю. Простите меня, рабби.

Рабби Эльханан. Прости и ты меня, мальчик. Это я не уберег тебя. (целует его в лоб, потом отстраняется) Лея?

Лея смотрит на него, будто очнувшись от сна.

Лея. Кто вы?

Рабби Эльханан. Пойдем со мной, Лея…

Рабби Эльханан выводит Лею в гостиную. Навстречу им вскакивает Сендер, подбегает к дочери, берет ее за руки.

Лея. Отец, что случилось? На вас лица нет.

Сендер. Господи, счастье-то какое… рабби Эльханан, век не забуду! Вы ведь мне жизнь вернули! Лиенка, милая, доченька… (обнимает дочь)

Лея (нетерпеливо). Да что такое?

Сендер. Ничего не помнит… но это даже и лучше. Иногда, доченька, полезнее забыть. Вернее, нет, наоборот: это помнить полезно иногда, а вот забывать, как раз, полезно в большинстве случаев. Все хорошо, милая, все хорошо.

Лея (пожимает плечами). Ну, коли хорошо, то и ладно. Я пойду к себе?

Сендер. Сразу так и к себе?! Отчего бы с отцом не посидеть, не поговорить? Давно мы с тобой по душам не разговаривали.

Лея. Видать, причины были. Хотя вы, наверное, не помните. Ведь забывать, как вы говорите, «полезно в большинстве случаев».

Сендер. Ты меня винишь, да? Ну ладно, пусть будет по-твоему. Виноват, признаю. Одно мне на высшем суде зачтется: если и ошибался, то только желая тебе самого лучшего. Ты ведь любимая дочь мне, Лиенка.

Лея. Я вас ни в чем не виню, отец. Да и зачем? Что было, то было, уже не вернешь.

Сендер (с воодушевлением). Ну и слава Богу! Прямо камень с души упал. Давай, как в расчетной книге: отчеркнем и начнем сначала. А еще лучше — давай, выбросим всю ту книгу в речку, да новую заведем. С первого листа, начисто!

Лея. Разве в жизни так бывает, отец? Разве мы те книги пишем, чтобы их выкидывать?

Сендер. Конечно, мы, доченька! А кто же еще? У тебя теперь все чистое будет, красивое. Я перины новые заказал, белье шелковое, как у пана, посуду голландскую: белый фаянс и цветочки голубые. А дом весь побелим внутри, чтоб глаз радовался. А захочешь — даже и снаружи побелим, хотя на это я, честно говоря, не откладывал. Но — что скупиться, правда? Сваты шарабан новый дарят, с лошадками. Я уж прослежу, чтоб лошадки здоровые были, ты не сомневайся…

Лея (тихо). Какие сваты?

Сендер. Что значит «какие»? Те самые, тартаковские. Ты ведь замуж выходишь, доченька. Радость у нас.

Лея. Замуж… тартаковские… Забудьте об этом, отец. Забывать «полезно в большинстве случаев» и сейчас как раз такой случай.

Сендер (растеряно). Как же это, Лиенка? Я ведь и договорился уже… обручение было, жених твой, небось, уже на свадьбу собирается…

Сендер беспомощно оглядывается на рабби Эльханана; тот делает ему успокаивающий знак: мол, не надо возражать, пусть прежде успокоится.

Сендер. А знаешь, давай не будем спорить, ладно? Хочешь еще подумать, давай подумаем. Да разве стану я тебя неволить, доченьку мою единственную? Да разве не дороже ты мне всего на свете? (садится на кушетку, притягивает Лею к себе) Жаль, мама не видит, какой ты красавицей стала… вот она бы порадовалась… помнишь ее?

Лея. Конечно, отец.

Сендер (дрожащим от слез голосом). Помнишь, как ты запрыгивала к ней на эту кушетку, когда она чинила одежду или мотала шерсть?

Сидят на кушетке, обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону. Затемнение, исполняется зонг «Дочка».

Зонг «Дочка»

Мама, звездочка свети́тся -

Это в небе, дочка,

Мама, плещется водица -

Это в речке, дочка.

Мама, мама, как спокойно,

Как уютно и как сонно,

Мне глядеть в стекло оконно —

Это в доме, дочка.

Мама, надоели куклы –

Почему же, дочка?

Мама, я надену туфли –

Подскользнешься, дочка!

Мама, мама, я летаю,

Как по небу, как по раю,

Слышишь, музыка играет? —

Как мне страшно, дочка…

Мама, не смотри, не надо -

Что же делать, дочка?

Как по горю, как по аду –

Это люди, дочка.

Мама, мама, сколько боли,

Сколько слез и сколько соли,

Доживем до у´тра, что ли? -

Ну конечно, дочка.

В темноте часы бьют десять. Освещается гостиная. Сендер и Лея попрежнему сидят рядышком на кушетке.

Лея. Мама часто пела эту песню, помнишь?

Сендер. Не очень, Лиенка. Я песни мало различаю.

Лея. Я тогда ее совсем не понимала. А сейчас понимаю. Жаль, мамы уже нету. Некого спросить, доживем ли до утра.

Сендер. Спроси у меня, дочка.

Лея (улыбается, ласково гладит отца по голове). Нет, отец, ну как же вас спрашивать, если вы песен не различаете? (поднимается с кушетки) Я пойду, ладно? Тут ведь есть кому с вами побыть, правда?

Сендер (обеспокоенно). Почему ты уходишь? Еще рано ложиться спать. Сидеть в одиночку в комнате… зачем?

Лея. Но я там не одна, отец.

Сендер. Что за глупости? Хотя, конечно, если считать тараканов…

Лея. Там Ханан. Я должна вернуться к нему. Сами понимаете: муж есть муж. Мы и так уже слишком долго порознь. (смотрит на настенные часы, потом прислушивается) Он зовет меня, слышите?

Входит рабби Эльханан, смотрит на часы.

Сендер. Ничего не слышу. (кладет руку на лоб Леи) Ты, не дай Бог, не заболела ли, дочка? Уж больно то, что ты говоришь, похоже на бред. Ханан умер сегодня, здесь, на площади, еще до темноты. Спроси кого хочешь. Реб Энох обмывал тело. Завтра похороны. Сама подумай: может ли мертвый быть твоим мужем?

Лея. Может. Я должна идти к нему.

Сендер (вскипая). Никуда ты…

Рабби Эльханан (повелительно). Реб Сендер!

Сендер неохотно отпускает Лею. Та уходит в свою комнату.

Рабби Эльханан. Не перечьте ей сейчас. (смотрит на часы) Через шесть с половиной часов диббук покинет ее. Ханан обещал мне сделать это добровольно — взамен на возможность распрощаться с Леей.

Сендер (изумленно). И вы поверили какому-то духу, рабби? Настолько, что дали ему столько времени на прощание с моей дочерью? А если он вас снова обманул? Как я понимаю, один раз ему это уже удалось! Почему вы не хотите изгнать его силой, как и положено изгонять вора и грабителя?!

Рабби Эльханан (гневно). Замолчите! Вы забыли, перед кем…

Сендер, опомнившись, падает на колени.

Сендер. Простите, великий рабби! Примите во внимание отцовское горе и помутнение рассудка… Простите!

Рабби Эльханан (брезгливо). Встаньте! Передо мной не ползают на коленях. За этим идите к пану.

(после паузы)

Да, можно действовать силой. Судя по всему, именно такой способ мил вашему сердцу, реб Сендер. Но мой опыт говорит иное. С диббуком лучше не ссориться — если, конечно, вы хотите, чтобы ваша дочь осталась жива.

Сендер. Жи… жи… жива? Великий рабби хочет сказать, что ей все еще угрожает опасность?

Рабби Эльханан. Пока диббук здесь — да. Он может забрать ее с собой в Ситро Ахро. Конечно, с ее согласия, но, как видно, за этим дело не станет. Лея уже согласилась уйти в Ситро Ахро вместе с Хананом и навряд ли переменит свое решение.

Сендер. Что же делать?

Рабби Эльханан. Прежде всего — не сердить диббук! Ведь жизнь Леи зависит сейчас только от него.

Сендер. Понимаю, великий рабби… Господи, как все страшно…

Рабби Эльханан. Об этом я и говорил с Хананом. Он был хорошим человеком при жизни и остался таким после смерти. В обмен на эти несколько часов Ханан обещает уйти один, не забирая с собой Лею. Поэтому, ради жизни собственной дочери, не вздумайте ему мешать!

Сендер. Конечно, конечно… Если великий рабби полагается на благородство Ханана, то могу ли я сомневаться?

(после паузы)

Меня смущает другое: а что, если…

Рабби Эльханан. …если Лея сама решит последовать за ним — без его на то согласия?

Сендер. Да. Насколько я знаю свою девочку, она так и сделает.

Рабби Эльханан. К счастью, это невозможно. Она не сможет уйти в Ситро Ахро вместе с Хананом, если он откажется увести ее за руку.

Сендер. Даже если она убьет себя?

Рабби Эльханан. Даже если так. В этом случае она просто погибнет, но не останется с Хананом.

Сендер. Но почему? Ведь, умерев, она тоже окажется в Ситро Ахро…

Рабби Эльханан. Ситро Ахро огромно, реб Сендер. Двум душам, попавшим туда порознь, труднее отыскать друг друга, чем двум песчинкам с разных краев пустыни. Либо Ханан берет ее с собой по своей воле, либо они разлучаются навсегда. Третьего не дано.

Сендер. Слава Богу!

Рабби Эльханан. Впрочем…

Сендер. Что? Что «впрочем», великий рабби?

Рабби Эльханан. Лея сможет уйти с Хананом, если получит помощь извне. Если другая душа, уже находящаяся в Ситро Ахро, сможет направить Леину душу по пути Ханана. Но это очень непросто… можно даже сказать — невозможно без веской на то причины. А поскольку в нашем случае такой причины нет, то и беспокоиться не о чем. (пристально смотрит на Сендера) Реб Сендер?

Сендер (задушенно). Да?

Рабби Эльханан. Вы слышали, что я сказал?

Сендер. Да…

Рабби Эльханан. Вы ничего не хотите мне рассказать?

Сендер. Н-н-н… н-н-нет…

Рабби Эльханан. Полно, реб Сендер. Говорите. Жизнь вашей дочери в опасности.

Сендер (в полубезумном состоянии). Я проклятая мокрица! Я мерзкий жук! О, Боже! Сделай так, чтоб я не рождался! Верни все назад, Боже!

Рабби Эльханан. Говорите!

Сендер (лихорадочно). Двадцать семь лет тому назад, в тарновском ешиботе я подружился с парнем по имени Нисан. Мы были не разлей вода, великий рабби. Разве что он учился много лучше меня: я уже тогда больше склонялся к торговле, чем к священным книгам. Мы были такими друзьями, что однажды поклялись: если у нас родятся первенцы разного пола, то мы непременно породнимся. Мы даже заранее придумали им имена… (замолкает)

Рабби Эльханан. Говорите, реб Сендер!

Сендер. …Лея и Ханан. Мы оба происходили из хороших семей, великий рабби! Это была прекрасная сделка! Потом мы разъехались по разным местам. Я женился и родил мою Лиенку. А Нисан… позднее я узнал, что его местечко попало под страшный погром. Сам он был убит, его семья потеряла все, а вдова пошла по миру и вскоре умерла от горя и лишений…

Рабби Эльханан. Вы знали, что у него был сын?

Сендер (страстно). Я не знал, нет!

Часы бьют одиннадцать.

Сендер (после паузы, тихо). Я знал, великий рабби. Но я думал, что он погиб вместе с с матерью! Я и предположить не мог, что лучший ученик нашего местного ешибота окажется тем самым мальчиком! Вы можете себе такое представить, великий рабби? Судьба сама привела его к моей Лиенке! А люди еще называют судьбу «слепой»…

К тому времени я и думать забыл о своей давней клятве…

Рабби Эльханан. Но вспомнили.

Сендер. Да! Вспомнил! Вспомнил, когда увидел, как они потянулись друг к другу. Я тут же навел справки в сиротских домах, через которые прошел Ханан. (прячет лицо в руках) Это оказался сын Нисана, великий рабби! Это был он! Но я ни слова не сказал об этом ни ему, ни Лее… никому…

Рабби Эльханан. Велик Господь! Как же вы… как же вы осмелились… о чем вы думали?..

Сендер (в слезах). О чем я думал? О своем деле, великий рабби! О своей лавке, о своем сахарном заводике, о своей хлебной торговле. Я выстроил все это своими руками, своей головой, своей шкурой! Я не спал ночами, рисковал, унижался, угрожал, дрался, зубами вырывал каждую копейку… Я не мог передать все это в ненадежные руки. Мне нужно было найти жениха, который знал бы всему этому цену, понимаете? Ну как отдать дело всей твоей жизни горлодранцу из сиротского приюта?! Как?!

Рабби Эльханан (после паузы, задумчиво). Реб Сендер. я расскажу вам историю, которую мой дядя слышал от своего деда. Как-то в город святого Баал-Шем Това приехал бродячий цирк. Жонглеры натянули поперек реки веревку и ходили по ней, играя мячами и булавами. Как известно, у святого раввина не было ни одной свободной минутки: он либо учился, либо учил, даже на сон не оставалось.

Поэтому, когда он захотел увидеть жонглеров, ученики были поражены: зачем великому Баал-Шем Тову понадобилось такое низкопробное зрелище? Рабби пришел на берег реки, посмотрел, покачал головой и повернул домой. «Зачем вы ходили туда, рабби?» — спросил один из учеников. Великий цадик повернулся к нему с выражением безмерного удивления на лице. «Представь себе, — сказал он. — Сколько труда нужно вложить, чтобы научить свое тело проделывать такие фокусы на тонкой веревке! Если бы человек направил хотя бы часть этих огромных усилий на собственную душу — с какой легкостью ходил бы он по тонкой веревке жизни!»

(после паузы)

Вы впустую потратили многие годы своей жизни, реб Сендер.

(смотрит на часы)

Что ж, судя по вашему рассказу, нам есть чего бояться. Если душа вашего старого друга Нисана помогает Лее с другой стороны, то она сможет уйти с Хананом, не спрашивая его согласия. Ведь речь идет об исполнении клятвы, реб Сендер.

Сендер (в отчаянии). Неужели ничего нельзя сделать?

Рабби Эльханан (задумчиво). Против клятвы? Почти ничего.

Сендер. Почти? Значит что-то все-таки можно?

Рабби Эльханан. Клятву можно перебить другой клятвой, более сильной. Например, брачной. (после паузы, быстро) Долго ли ехать сюда жениху вашей дочери?

Сендер. Час, полтора.

Рабби Эльханан. Немедленно посылайте за ним! Если он успеет надеть кольцо на палец вашей дочери, она уже не сможет убежать вслед за Хананом. Быстрее, реб Сендер! (взглядывает на часы) Времени еще много, но в таких делах всегда лучше поторопиться.

Сендер. Бегу! Я поеду сам! Фрада! (выскакивает из комнаты)

Затемнение. Часы бьют полночь. Исполняется зонг «Вальс приговоренных» — дуэт мужского и женского голосов.

Зонг «Вальс приговоренных»

Слышишь, любимая, слышишь? — Слетают минуты

птицами в небо, а время, седой птицелов,

ловит и крутит им головы мастерским скрутом -

скоро дойдет и до наших с тобою голов.

Что ты, любимый, зачем эти черные думы?

Всех птицеловов давно разогнала гроза…

Просто возьми меня за руку, просто не думай,

Просто смотри мне, смотри мне, смотри мне в глаза.

Слышишь, любимая, ночь погибает в мясницкой?

Время кромсает ее, словно тушу мясник.

Где нам с тобой от секир этих жутких укрыться?

Нам не спастись, не уйти, не укрыться от них.

Что ты, любимый, зачем эти черные думы?

Спят мясники, топором заработав гроши…

Просто возьми меня за руку, просто не думай,

Просто моим поцелуем горячим дыши.

Слышишь, любимая, смертью дыханье чревато?

Время наставило копьями стрелки часов…

Нам ли, любимый, пугаться его циферблата?

Нам ли страшиться его бутафорских усов?

Нам ли бояться, лежащим средь вечного мая?

Нам ли бояться, летящим средь вечных планет?

Там, где вселенную наша любовь обнимает,

Там, где ни жизни, ни смерти, ни времени нет.

В темноте бьют часы. Комната Леи. Лея и Ханан стоят, обнявшись.

Ханан. Уже час ночи. Как мало времени осталось, как мало…

Лея. О чем ты говоришь, любимый? Перед нами целая вечность. Теперь мы вместе. Вместе. Ты так настрадался, бедный, милый… Тебе надо отдохнуть… положи голову мне на плечо, закрой глаза… вот так… Пусть тебя ничего не беспокоит, просто не думай ни о чем, ни о чем.

Ханан. Я думаю только о тебе, Лиенка.

Лея. Не надо и обо мне, милый. Мы ведь с тобой одно целое, помнишь? Разве человек думает о своей ноге или руке? Нет ведь, правда? Или нет: конечно, бывает, что и думает — но это только, если нога болит, правда? А когда ноге хорошо — что же о ней думать? Вот и ты обо мне не думай: мне ведь так хорошо с тобой, так радостно, так спокойно.

Ханан. Ты действительно счастлива со мной?

Лея. Почему ты спрашиваешь? Разве этого не видно?

Ханан. Помнишь, я рассказывал тебе о рабби Эльханане, каббалисте из Полесья?

Лея. Ну да. Тот, у которого ты учился.

Ханан. Он здесь.

Лея. Здесь?

Ханан. В доме твоего отца. Я говорил с ним.

Лея. Он, верно, упрекал тебя? (смеется) Еще бы! Какой учитель захочет лишиться такого ученика, как ты! Но ты теперь мой. Только мой. Так и скажи ему: Лея не отдает.

Ханан. Дело не в этом, любимая. Он требует, чтобы я ушел.

Лея (сердито). Он требует! Что мы ему такого плохого сделали? (запальчиво, топнув ногой) Ну и ладно! Ну и уйдем! Можно подумать, что тут медом намазано! Было бы за что цепляться!

Ханан. А как же твой отец? Дом? Подруги?

Лея (недоуменно). Почему ты спрашиваешь? Ты думаешь, что мы должны остаться, несмотря на то, что нас гонят?

Ханан. Гонят не нас.

Лея. Но ты только что сказал…

Ханан. Гонят только меня. Они хотят, чтобы я ушел, а ты осталась.

Лея. Что?! (смеется, как смеются над очевидной нелепостью) Как такое возможно? (заглядывает Ханану в глаза) Я надеюсь, ты объяснил им, что… Ханан! Ханан! Посмотри на меня!

Ханан. Я мертв, Лиенка, а ты жива. Я не могу дать тебе того, что ты заслуживаешь… того, что полагается любой девушке… семью… детей… хозяйство… субботний стол. А ты ведь рано или поздно захочешь всего этого, даже если сейчас полагаешь иначе. Ты не сможешь просидеть всю жизнь в темной комнате, уставившись пустыми глазами в голую стену.

Лея. Это не твои слова, Ханан! Я же слышу, это говоришь не ты! Чьи это речи? Твоего учителя, рабби Эльханана? Так? Но он уже не твой учитель! Когда мы говорили там, на площади, ты прекрасно обходился своей головой. Зачем же сейчас слушать чьи-то наставления? (хватается за голову) Я не верю, что ты с такой легкостью отказываешься от меня… Как ты можешь? И почему? Ты разлюбил меня? Так скоро? Я уже не нравлюсь тебе, как прежде?

Ханан. Что ты?! Что ты… нет для меня ничего в этом мире, кроме тебя. Сердце мое содрогается и рвется на части, когда я смотрю на тебя, слышу твой голос, касаюсь твоего рукава. Душа моя звенит под твоим взглядом, как скрипка под смычком. Любимая моя…

Лея. Почему же тогда…

Ханан. Мы живем сейчас меж двух миров, Лиенка. Моя душа — душа мертвого человека внутри твоего тела — живого, земного, настоящего. Это называется «диббук».

Лея. Мне все равно, как это называется. Я хочу быть с тобой.

Ханан. Тебе, может, и все равно, но другие люди вокруг… они не дадут… не позволят…

Лея. Но ты говорил, что у тебя есть заклинания… Каббала…

Ханан. Есть. Но, понимаешь, диббук — промежуточное состояние. Его легче разрушить, чем удержать. И сила, и закон — на их стороне.

Лея. Сила, возможно, и да, но не закон! Закон справедлив, а что может быть справедливее, чем мы с тобой вместе? (в отчаянии) Неужели ничего нельзя сделать? Ханан, не молчи… не молчи…

(плачет, потом вдруг поднимает голову)

Подожди, подожди… Там, на площади, ты говорил о чем-то другом. Так ведь? Ханан, посмотри на меня! Ну да! Ты говорил, что мы оба уйдем в Ситро Ахро! Оба, а не ты один. И не было никакой речи о каком-то диббуке. Ничего промежуточного. Только окончательное, только навсегда. Это ты предлагал, на это я согласилась. Почему же сейчас все вышло иначе?

Лея пытается заглянуть Ханану в глаза, тот отворачивается.

Лея. Я поняла! Ну конечно! Ты ведь совсем не умеешь лгать. Тебе просто стало жаль меня, правда? Поэтому ты остановился на полпути. Так?

(гневно выпрямившись) Отвечай сию же минуту! Ну?!

Ханан. Да. Так и есть. Я не смог убить тебя.

Лея. Это неправильное слово — убить. Мы ведь оба продолжим жить там, в Ситро Ахро. Так ты обещал мне на площади.

Ханан. Да. Продолжим. Но — иначе. А вдруг тебе там не понравится? Там все другое. А вдруг и наша любовь предстанет там по-другому?

Лея. Так не может случиться. Возьми меня с собой, Ханан. Ты обещал. Ты поклялся!

Ханан. Я не могу убить тебя, любимая… не могу…

Лея (в рыданиях). Ну пожалуйста, милый, ну пожалуйста… возьми меня с собой, ну пожалуйста…

Оба плачут, обнявшись. Затемнение. Бьют часы — два часа. Высвечивается гостиная. В нее входят рабби Эльханан и Энох.

Рабби Эльханан. Есть известия от Сендера? Он давно должен был вернуться вместе с женихом и, главное, с кольцом.

Энох. Увы. Честно говоря, я начал беспокоиться уже два часа тому назад. Послал им навстречу реба Вульфа и реба Меира. Еле добудился после вчерашней выпивки. Так теперь и они пропали.

Входит запыхавшийся 1-ый старик

1-ый старик. Ох… ох… (целует руку рабби Эльханану) Доброго утра великому рабби… ох… никак не отдышаться… Сендер сказал: беги всю дорогу…

Энох. Да что случилось, реб Вульф? Говорите толком. И почему вы бежали? Ведь я дал вам бричку.

1-ый старик. Вы-то дали, реб Энох, да черт забрал. Ох… ох…

Рабби Эльханан. Говорите, скорее.

1-ый старик. Значит, встретили мы их на полдороге, две версты от поворота на Каменку.

Энох. Ну?

1-ый старик. Знаете, там еще мостик каменный был?

Энох. Как это «был»? Его только в прошлом году заново отстроили после наводнения.

1-ый старик. Вот то-то и оно, что «был». Но давайте я лучше с самого начала расскажу. В Тартаково-то реб Сендер быстро долетел, сразу после полуночи. А там уже не заладилось. То жениха никак не могли найти, то кольцо потерялось, то еще что. В общем, выехали только во втором часу.

Энох. Ну и что? Тут дороги всего на час с небольшим…

1-ый старик. Час с небольшим — это когда все в порядке, реб Энох. А на них прямо, как посыпалось. Сначала ось у брички сломалась, пока починили… а потом конь захромал. Вы ведь знаете сендеровского коня, реб Энох? Скорее заяц захромает, чем этот конь — уж больно ладный. Помните, реб Сендер его с ярмарки привез…

Энох (перебивает). Да оставьте вы этого коня, реб Вульф! Дело говорите.

1-ый старик (удивленно). Так я и говорю. Это ж не какой-то другой конь захромал, у цыгана под Херсоном. А самый что ни на есть тот, на котором реб Сендер с женихом ехали. А как его ночью-то подкуешь?

Энох. Дальше, дальше что было?

1-ый старик. Дальше — больше. Коня-то в поводу повели, ясное дело. А в бричку самим впрягаться пришлось — не бросать же, жалко. Так и шли, пока до моста не добрались. А уж как добрались, там и вовсе все кувырком пошло. Только, значит, на мост вступили, как он — бац!

Энох. Что — «бац»?

1-ый старик. Обрушился! Конь и жених — кубарем в речку! Чуть не убилися оба! Жених-то ладно, можно еще найти, а вот коня было бы жалко. Уж больно ладный конь…

Энох. Вот ведь сдался вам этот конь, реб Вульф. Что дальше-то было?

1-ый старик. А дальше мы с реб Меиром подъехали, стали помогать. Жених без чувств, сразу не повезешь. И конь, опять же…

Энох. Дальше!

1-ый старик. Дальше мне реб Сендер и говорит: «Беги, мол, реб Вульф, до великого рабби, расскажи ему, как тут все поворачивается. Потому что, сдается мне, говорит, неспроста это.» Вот я и побёг. А там, значит, остались две брички да ваша, реб Энох, лошадка, да конь реб Сендера, который охромел, да сам реб…

Рабби Эльханан (перебивает, повелительно). Вот что, реб Вульф. Вы, хоть и устали, но бегите теперь же назад. Скажите Сендеру: пусть бросает все, берет одно только кольцо и возвращается. Запомнили: одно только кольцо! И, ради Бога, поторопитесь.

1-ый старик. Так как же…

Рабби Эльханан. Бегите!

1-ый старик, махнув рукой, выбегает из гостиной. Затемнение. Часы бьют три. Лея и Ханан в комнате Леи.

Ханан. Пойми, это бесполезно. Я не возьму тебя с собой, Лиенка. Я не могу убить тебя, не могу.

Лея. Я не стану тебя спрашивать.

Ханан. Ты не знаешь, о чем говоришь. Если ты просто убьешь себя сама, это ничем не поможет. Чтобы быть вместе, мы и прийти туда должны вместе.

Лея (отчужденно). Есть и другие пути.

Ханан. О чем ты? Лея! Лея!

Затемнение. Часы бьют четыре. Гостиная, в ней — Энох и рабби Эльханан.

Энох (глядя на часы). Это ведь все неслучайно, великий рабби? Что-то не пускает их сюда?

Рабби Эльханан. Боюсь, что так.

Вбегает 2-ой старик.

2-ой старик. Боже мой, Боже… великий рабби…

Рабби Эльханан. Говорите.

2-ой старик. Реб Сендер просил сказать вам, что будет скоро. Что он помнит, что должен успеть до пяти…

Рабби Эльханан. Почему его до сих пор нет? Реб Вульф передал, что важно доставить только кольцо?

2-ой старик. Конечно. Он так бежал, что чуть не умер. Но к тому времени случилось еще кое что. Мы уже погрузили жениха на бричку, но тут вдруг лошадь чего-то испугалась и понесла. Пока ловили, пока искали кольцо…

Энох. Искали кольцо? Оно что — потерялось?

2-ой старик. Ну да. Жених обронил во всей этой суматохе. Но потом нашли.

Энох. Где же оно?

2-ой старик. Реб Сендер несет. (смотрит на часы) Ой, уже к пяти время-то…

Энох. Почему же он так долго его несет, реб Меир? Вы-то уже здесь.

2-ой старик. Да там странное что-то. В жизни такого не видывал. Стоит положить это кольцо в карман… а то и просто взять в руку, как сразу такая тяжесть в ногах образуется — шаг сделать трудно. Будто два мешка с мукой на плечах, честное слово. Вот он и отстал, бедный, меня вперед выслал.

Энох (рабби Эльханану). Что же делать, великий рабби? Он успеет?

Рабби Эльханан. Нет, реб Энох.

В гостиную врывается растрепанный, грязный, измученный Сендер. Перед собой в вытянутой руке он держит маленькое золотое колечко. С трудом переставляя ноги, Сендер движется к двери в комнату дочери. В момент, когда он берется за дверную ручку, часы бьют пять. Комната Леи освещается. Она там одна — сидит на полу, опустив голову на руки. Звучит зонг из Пролога.

Занавес

Content

Тарн Алекс Диббук

А. Тарн Диббук