Юрий Никитин

Сеттлеретика

Ноздри уловили аромат свежезажаренных гренок, козьего сыра и крепкого кофе. Из ванной донесся подчеркнуто шумный плеск воды, Наташа показывает, что встала раньше меня, хотя легли вместе.

На кухне яркий свет: автомат, судя по шороху, вытаскивает горячие ломтики хлеба с коричневой хрустящей корочкой и намазывает тонким слоем белоснежного сыра. Сонный, я выбрался на кухню чуть ли не на ощупь.

Две чашки с горячим кофе выдвинулись на разукрашенную цветочками полочку.

Я взял одну и крикнул:

– Натка, если сейчас не выйдешь, я и твой кофе вылакаю!

Дверь ванны отворилась, Наташа появилась смеющаяся и с каплями воды на ресницах.

– Не посмеешь, – пригрозила она. – Прибью, как бог черепаху. Ты не забыл, сегодня день рождения Веры Антоновны, мы обещали быть?

Я помрачнел, даже кофе показался слишком горячим и недостаточно сладким.

– Извини… Сегодня задержусь.

Она нахмурилась.

– Надолго?

– Не знаю.

Она взглянула в мое лицо, в глазах море сочувствия, как хорошо, что мне так повезло с женой: никаких мыслей, что задержусь в лаборатории с молоденькой лаборанткой.

– Все еще… – спросила негромко, – не идет?

– Все еще, – ответил я глухо. – Соври что-нибудь, хорошо? У нее и своих проблем хватает. Зачем ей видеть мою постную рожу?

Она сказала грустно:

– Как не хочется одной…

– Я с тобой, – сказал я. – Как и ты всегда. Но, увы, сегодня вариант две тысячи пятисотый… Юбилейный! И боюсь, за ним будет две тысячи пятьсот первый и… так далее.

Она молча и с глубоким сочувствием смотрела в мое лицо. Сегодня две тысяча пятисотая попытка, вот что значит эта цифра. Наташа провожала меня, как на подвиг, еще на первую попытку в истории сеттлеретики. Впрочем, первая тысяча опытов была заранее обречена на провал, мы тогда не понимали, это сейчас удивляемся тогдашней тупости и наивности.

Но сейчас все на таком высоком уровне, что осечек быть не должно. В теории. «Записываемого в компьютер», как говорят в народе, переносим целиком и полностью, в отличие от первых попыток, когда пробовали копировать на хард только «интеллект», на самом деле еще не умея его отделить от всей остальной нервной деятельности.

Второй этап, когда переписывали всю кору головного мозга, а потом неделями с замиранием сердца ждали результатов: пробудится электронно-человеческий мозг или нет? Хотя сами понимали: если и пробудится, то о результате узнаем в первые же микросекунды.

Прошло пять лет, к началу третьего этапа мощность суперкомпьютеров возросла настолько, что удалось переписать не только мозг, но скопировать с абсолютнейшей точностью всего человека: все нейронные связи, все клетки как в мозгу, так во всем теле, включая ороговевшие клетки на пальцах ног и структуру волос.

И все-таки даже в этом случае «переписанный» как будто проваливается в черную дыру. У нас строят самые дикие предположения, газетчики подхватывают, вернее, придумывают сенсации, чем невероятнее, тем лучше. И чем глупее. Понятно, сложное газетчики не понимают, но объясняют это тем, что не понимают читатели, им надо попроще.

На экране быстро сменялись новости хайтека. Я слушал невнимательно, от своих проблем голова пухнет, Наташа поглядывала краем глаза.

– Десять миллионов долларов! Ну и премия…

Я спросил дежурно:

– За что?

– Фонд Майкла Гейбла объявил, – пояснила она. – За разгадку спидрайвинга. Повезет кому-то…

– Что за спидрайвинг?

Она отмахнулась.

– Да теперь так называют загадку ускоренного развития человека. Почему-то никакие другие животные не стали разумными, не создали в такие короткие сроки цивилизацию… А сейчас, дескать, вообще такая лавина открытий, такая лавина! Человек не в состоянии со своими, мягко говоря, небогатыми данными…

Я поморщился.

– Опять пришельцев ищут? Затрахали, идиоты. Много они знают о скрытых ресурсах человека! Подумаешь, геном раскололи… Может быть, настоящая суть человека как раз и проявляется, когда он попадает в компьютер. Становится богом, монстром или… даже не знаю. Ну хорошо, милая. Дай поцелую, да побежал на работу.

Она слегка напряглась, когда я чмокнул ее в щеку, но я уже привык, у нее работа такая, даже рукопожатий и объятий начинают бояться, дал команду машине вылезать из гаража и закрыть за собой ворота. Наташа вышла из дома со мной одновременно, но ей удобнее по ветке скоростного метро, поверху домчит прямо к ее месту работы, Институту паразитологии.

Дверца за мной захлопнулась, машина вырулила на дорогу. Я спросил придирчиво:

– Заправилась?

– Да, – прозвучал приятный женский голос.

– А салон почистила? А то вроде пыльно.

– Дифракция света, – объяснил голосок мило, – салон чист.

– А на колесах грязь, – сказал я сварливо.

– Это не грязь, – ответил голос, – ночью я побывала на станции техобслуживания и заменила прежние диски на топовые. А у них такой вид. Это модно.

– Зачем? – удивился я. – Старые диски были вполне…

Голосок сказал чуть ехидно, я уловил нотки моей жены:

– Мужчины консервативны. Мне было велено все держать по моде.

– Догадываюсь, – проворчал я, – кто такое сказал… Боюсь, скоро такое станет нам не по карману.

Голосок послушно умолк, но настроение упало. Я попытался вспомнить попытки моего коллеги Бронина приспособить этот бортовой компьютер для оказания ему интимных услуг, но и это не развеселило, прибыл в центральную часть города в подавленном настроении.

Мы вихрем пронеслись по Окружной, довольно быстро примчались в центр, далеко впереди показалось здание института, но автомобиль полз к нему еще с полчаса, с ювелирной точностью пробираясь между сотнями тысяч припаркованных на улице и на газонах. Я еще застал времена, когда не было даже «навигаторов», подсказывающих дорогу, сейчас же человек только задает конечную точку маршрута, дальше машины бегут сами, постоянно переговариваясь друг с другом, координируя скорость, чтобы не коснуться одна другой блестящими боками.

Лобовое стекло из прозрачного превратилось в экран, очередной выпуск новостей, новый виток напряженного соревнования между генетиками, медиками и технарями. Кто быстрее даст человеку идеальное здоровье, бесконечную продолжительность жизни и добавит мощности его интеллекту. И вообще – мощности. Я знаю, что даже в Институте паразитологии, казалось бы, куда с их свиным рылом, – но даже там конструируют биоманипуляторы на основе ДНК, то есть пытаются создать ассемблер из существующих в организме вирусов. Их работы обещают больше, чем наши, но нашим надо всего лишь завершить с переносом сознания человека в компьютерную сеть, а они еще даже не начинали толком, у них пока одни проблемы, а у нас гораздо проще, а сегодня, кстати, очередной этап… возможно, последний.

Конечно, последний, сказал я себе со злой иронией. Вот так говорю себе уже две тысячи пятисотый раз. И все равно – надеюсь. Дум спиро сперо…

Хорошо Наташе: она в институте, где занимаются самыми древними существами на свете, всякими микробами и прочими микроорганизмами, там не бывает прорывов в науке, спокойно и методично каталогизируют все эти миллиарды видов, прямо как в девятнадцатом веке…

Машина заползла под здание института, из зала подземной парковки я лифтом поднялся наверх, а оттуда уже в зал машинных расчетов. Так он назывался в древности, когда все это помещение занимала ЭВМ, так называемая электронно-вычислительная машина, а на оставшемся пятачке в центре располагался пульт управления этим агрегатом.

Мощь этих ЭВМ росла, а размеры уменьшались, пока не стали помещаться в двух-трех шкафах. К тому времени мы начали привыкать называть их компьютерами, потом при росте мощности размеры уменьшились до крохотной пластинки, которую вставляли в мобильники, фотоаппараты, кофейники, электрогрелки…

Сейчас на все товары приклеиваются крохотные идентификаторы, цена которых – десятая доля копейки, но по мощи в сто тысяч раз превосходят ЭВМ, располагавшиеся когда-то в этом зале.

Но сейчас это снова зал машинных расчетов, а вдоль стен в два ряда высятся стальные стеллажи с блоками, очень похожими на те, что стояли здесь всего лишь пятьдесят лет назад. И мощь каждого всего пять лет назад была равна мощи самого-самого суперкомпьютера планеты.

Если и сегодня опозоримся, мелькнуло пугливое, разорвут, заплюют, затопчут… и будут правы. С такой невероятной мощью, с такими возможностями – и столько лет на месте? А на работе взахлеб токовать, красиво закатывая глазки, о приходе сингулярности, что вот-вот, ну прямо завтра с утра, как бы сама собой…

Начиная от холла окунулся в повышенную нервозность, народ мечется суетливее, чем обычно, бегают со старинными папками в руках, по условиям заказчика документируем все и на бумаге, много людей в синих халатах, раньше их называли «синими воротничками».

Навстречу мне метнулся Валентин Игнатьевич, мой зам, ветеран сеттлеретики, проповедовавший идею переселения людей в компьютеры, когда те были еще на лампах и занимали два-три нижних этажа института.

– Скрестили пальцы, Антон Юрьевич? – спросил он нервно. – Здравствуйте. Доброе утро!

– А вы через левое плечо похаркали? – поинтересовался я.

– И мелом черту провел у двери, – сообщил он так серьезно, что я поверил. Когда одни неудачи, на что только не пойдешь, в каждом из нас, пусть мы все академики, живет лохматый суеверный дикарь и время от времени прорывается наружу. – И пальцы держу скрещенными, видите?

– Фига получается, – заметил я озабоченно. – Как-то иначе скрестите… А что это за новость?

Шестеро дюжих грузчиков вкатили со двора в холл огромный металлический ящик, похожий на железнодорожный контейнер, только белого цвета. В раскрытые двери был виден трейлер защитного цвета с характерными пятнами войск специального назначения.

Валентин Игнатьевич помрачнел, взгляд ушел в сторону, но я смотрел требовательно, наконец он пробормотал:

– Генерал Иванов распорядился.

В сердце кольнуло, я задержал дыхание, потом спросил:

– А он почему вдруг?

– Вы же знаете, – ответил Валентин Игнатьевич умоляюще, – что же вы мучите? Один из основных заказчиков. На ключевых испытаниях присутствует всегда.

– Прошлые пропустил, – напомнил я. – И еще три подряд… Ох, у меня дурное предчувствие.

– Вы просто не любите военных, – сказал Валентин Игнатьевич. – А я в свое время откосил, потому у меня к людям в форме никакого негатива.

Подошел мой второй зам, Саенко, вдвое моложе Игнатьевича, ловкий и пробивной хозяйственник, блеснул зубами в приветливой улыбке и черными, как спелый терн, глазами.

– Ивановым любуетесь? Здравствуйте, Антон Юрьевич. Как здоровье? А то вы что-то бледный… Говорят, виагрой злоупотреблять вредно. Иванов при всех регалиях, видели?

– Еще увидим, – буркнул я. – Он со своим смазливым адъютантом? Или смазливой бабой в погонах, чтобы ничего лишнего не подумали?

Саенко сказал уважительно:

– Вы смотрите в корень, Антон Юрьевич. Увы, ни с тем, ни с другим. Зато с двумя запечатанными контейнерами, как вы уже заметили. И сделали какие-то выводы. Какие?

– Лучше умолчу, – пробормотал я. – Лучше пусть у одного настроение портится.

Валентин Игнатьевич поплевал через левое плечо, Саенко брезгливо отпрыгнул, скрестил пальцы обеих рук и, судя по застывшему лицу с выпученными глазами, что-то проговаривает про себя.

В зале машинных расчетов яблоку негде упасть, я велел посторонним покинуть помещение, и хотя посторонних нет, все работают над проектом, но все, кроме избранной группы, послушно потянулись к выходу. Здесь уже из суеверия потрогали хромированную поверхность главного блока Алкомы, теперь за ходом эксперимента можно наблюдать на больших экранах в соседних посещениях.

Генерал Иванов появился не один, а в сопровождении двух полковников. Те, молчаливые и на удивление интеллигентные, поклонились и отбыли к своему непонятному грузу. Генерал остановился у входа и орлиным взором оглядывал зал. Хотя в последнее время на генеральские должности начали выдвигать существ профессорского вида, а военные министры вообще тюфяки и рохли, но Иванов – орел, военная косточка, деды и прадеды воевали, служба в крови, костях и во взгляде: человек долга, верности и неукоснительного исполнения приказа.

Валентин Игнатьевич пробормотал едва слышно:

– Он сказал, это наш последний шанс. Однако сам уже принял свои меры.

Холод разлился по моему телу.

– Эти меры… в контейнерах?

Он прошептал, не глядя в сторону генерала:

– Судя по всему… да.

– Господи, – вырвалось у меня, – что он задумал? Это не его дело!

– Кто платит, – печально сказал он, – тот и заказывает музыку. А мы должны под нее плясать.

– Иначе возьмут других танцоров, – вставил Саенко.

Холод продолжал разливаться по всему телу, заломило кости. Я спросил дрогнувшим голосом:

– Что в контейнерах?

– Никто не знает, – ответил Саенко с неудовольствием, он – да не знает. – Военные помешаны на секретности. Даже когда необходимости нет.

Я кивнул, Саенко что-то темнит, недоговаривает. Но если даже он уклоняется от ответа, значит, дела хуже некуда. Возможно, Иванов в самом деле решил прикрыть проект, как уже давно ходят слухи. Но это… это немыслимо. Это конец, это отбросит развитие сеттлеретики на исходные позиции…

В сторонке группа техников деловито снимает с контейнеров защитные кожухи. Передняя стенка наполовину из толстого стекла, я приблизил лицо так, что уперся лбом в холодную поверхность металла. По телу пробежала легкая дрожь: в металлической капсуле покоится обнаженное тело атлетически сложенного мужчины. Оно погружено в жидкость наподобие прозрачного геля, грудь мерно вздымается. Человек спит, несмотря на то что контейнер везли, трясли, а то, вполне с них станется, и кантовали.

Я вскинул голову, ощутив холодный взгляд. К нам подходил крупный мужчина с красивой седой шевелюрой, породистое лицо дернулось, словно он хотел бы избежать неприятного разговора, но, увы, он – директор института, а я – один из ведущих специалистов сеттлеретики.

– Интересуетесь? – спросил он хорошо поставленным голосом оратора, привыкшего к выступлениям с трибуны Госдумы и на заседаниях Министерства науки. – Здравствуйте, Антон Юрьевич.

– Здравствуйте, Арнольд Ильясович, – ответил я. – А что это за?..

– Еще не знаете?

– Нет. Но вижу, хозяйство не наше.

– Генетики, – ответил он лаконично.

Он очень не хотел отвечать развернуто, только полные ублюдки говорят неприятности с удовольствием и даже с наслаждением, но я спросил в упор:

– А что делают в нашем институте эти самые, которые… генетики?

Я сам невольно произнес это слово с презрением. Сказывается давнее соперничество, но директор не воспользовался случаем ткнуть мордой в неспортивность, выдержал мой негодующий взгляд и ответил сухо:

– Генерал, как вы догадываетесь, подстраховался.

– В смысле?

– Поставил сразу на две лошадки.

– Это в его характере, – процедил я сквозь зубы. – Но какое отношение эти трупы имеют к пересадке сознания в компьютер?

Он развел руками.

– Вообще-то это в характере каждого разумного человека. Была бы у вас такая возможность, и вы бы поставили. Генерал сказал, это запасной вариант. Если у нас ничего не получится и на этот раз…

Он не сказал «у вас», дистанцируясь от неудачников, и на этом спасибо, но я все равно сказал так зло, что почти зарычал:

– Получится! На этот раз получится.

Он вздохнул, я подумал еще злее, что эти твердые заверения он слышал от меня уже сотни раз. С другой стороны, когда-то же должно получиться в самом деле? Сейчас продумано все, абсолютно все! Ни один атом человеческого тела не ускользнет от кваркоскопа. Все-все в неприкосновенности будет перенесено в этот суперкомпьютер, где теперь могут разместиться уже несколько человеческих сознаний и даже человеческих существ.

На несколько минут я забыл про военное ведомство как одного из заказчиков, про директора института, про общественное мнение и ожидания общественности. Сотрудники заканчивали последние приготовления, Алкома разогревается, а за стенками уже пошел жидкий гелий, поглощая и отводя тепло.

Для переноса назначили одного из техников, а раньше это было таким событием, что шли долгие дебаты, кого первым, и в самом деле для первого «переноса в компьютер» избрали академика Кербыша, автора фундаментальных работ, по которым трое получили Нобелевские премии. После того как не получилось, еще трижды пробовали с Кербышем, потом он отказался терять напрасно время, у него осталось не так уж много, планка переноса постепенно снижалась, пока вот докатились до такого позора…

Затем мы отступили и только наблюдали долгий процесс сканирования и считывания информации. Это заняло три часа, тихие лаборантки принесли в зал машинных расчетов подносы с горками бутербродов и горячим кофе.

Мы жевали бутерброды и не отрывали взгляды от экранов. Через три часа я взял руль в свои руки, без всякой нужды перекинул пару тумблеров, это для фотокорреспондентов, им нужны жесты, повернулся лицом к ожидающим.

– Процесс переноса завершен!

Среди собравшихся раздалось несколько жидких хлопков, директор, генерал и большинство не шевельнулись, на лицах все оттенки недоверия, и, увы, ни один не смотрит ликующе: мол, добились! Получилось!

Генерал смерил меня долгим взглядом, затем посмотрел на директора, на панель Алкомы и после театрально рассчитанной паузы поинтересовался холодным тоном:

– И… что? Я как-то иначе все это представлял.

Я торопливо развел руками:

– Дайте нам время… Возможно, перенесенный в компьютер сейчас в нем только осваивается…

Генерал спросил с тем же тяжелым сарказмом:

– Это при скорости мышления и вообще реакций в миллиарды раз быстрее наших?

Я снова развел руками, но промолчал. Генерал обернулся к директору:

– Командуйте, дорогой Арнольд Ильясович. Вы, как директор института, должны быть выше интересов отдельных… отделов.

Меня больно кольнуло, это целый институт генерал свысока и почти пренебрежительно обозвал отделом. Конечно, его ведомство курирует два десятка институтов, плотно работающих в области сеттлеретики, но все-таки мы не один из отделов…

Директор посмотрел на меня с сочувствием.

– Антон Юрьевич, при всем уважении… я вынужден принять дальше бразды в свои руки.

У меня вырвалось:

– Арнольд Ильясович, вы талантливый администратор! Может быть, даже гениальный… Но это дело специалистов!

Он покачал головой.

– Это и сделают специалисты. Я только нажму кнопку. Или перережу ленточку. А если все получится, то моя часть будет расценена как разбитие бутылки шампанского о борт корабля.

Из группы военных один разделся и лег на считывающую панель. Там вдавлено, словно с большой высоты рухнул человек и оставил после себя углубление, очень удобно, хотя для этого красавца показалось мелковато. Атлетически сложенный, накачанный, он и здесь, уловив взгляды двух-трех присутствующих женщин, картинно напряг низ живота и поиграл мышцами груди.

По тому, как сами военные ловко подсоединяли аппаратуру к испытуемому, я заподозрил, что такое проделывали уже не один раз. Пусть на манекенах, на учениях, военные обожают их проводить, но все-таки нас в известность не ставили. Значит, давно готовились к запасному варианту…

– Что вы задумали? – спросил я тоскливо. – Полагаете, у вас получится лучше?

– В самом худшем случае, – отрезал генерал, – у нас получится не хуже.

Я опешил:

– Простите?

– У вас ничего не получилось, – напомнил он. – В крайнем случае не получится и у нас. Это и есть «не хуже».

– А что у вас за вариант?

Генерал объяснил ровным голосом, однако я уловил нотки сатанинской гордости:

– Попробуем пересадить своего человека. Его психику уже знаем. Как говорится, характер нордический. Если все пройдет гладко, тут же постараемся пересадить обратно! Из компьютера в тело человека.

– Какой смысл, – начал я, потом охнул: – А что, если…

Он поморщился:

– Не продолжайте.

– Но если, – сказал я упрямо, штатскому можно, – в компьютере мозг повредится?

Он уже не морщился, а кривился, словно хлебнул вместо сока уксуса.

– Знаете ли, давайте без журналистских эпитетов. А то еще о правах заговорите. Мы вместе делаем сообща большое и важное дело. Согласны? Давайте на этом и остановимся. Он доброволец, понятно! Не назначенный, а в самом деле… бумаги оформлены, юристы свои подписи поставили, нотариус заверил. Будем надеяться, что пребывание в Алкоме чем-то себя проявит.

Я вздрогнул, военные сумели обойти некоторые спорные вопросы, над которыми ломает головы Госдума, сама не понимая, о чем спорит, все-таки засекреченность, хоть и противна нормальному психически здоровому члену общества, в меру подозрительному и ревнивому, в отдельных случаях все-таки что-то и дает.

– Это мысль, – сказал я невольно. – Прямая, как Устав.

Он нервно дернул щекой.

– Как видите…

– Нет-нет, – прервал я, – совсем не осуждаю. Хоть интеллигент и почти правозащитник, но я им становлюсь только в моменты, когда вас вижу. Защитная реакция организма. А так да, вы молодцы, хоть и топаете строем.

Он сказал сухо:

– Вы все еще уверены, что из военной академии выходят одни унтер-пришибеевы? Или скалозубы?.. У нас экономику и финансы преподают лучшие в стране профессора!.. В общем, если и такой вариант не получится…

Я сказал с надеждой:

– Должен бы получиться. Теперь я держу палец за вас, генерал, чему никогда бы не поверил.

– Должен, – прорычал он. – Я это слышу уже несколько лет.

Все в зале затаили дыхание, также перестали дышать две тысячи сотрудников нашего института, наблюдающие за нами на экранах. Кто-то даже молится, на этом проекте кормится не меньше десяти тысяч человек.

Ровно и мерно гудели агрегаты, я чувствовал движение потоков жидкого гелия за тонкими стенами, суперкомпьютер нуждается в мощном охлаждении, тысячи огоньков сообщают о продвижении по фазам.

Директор судорожно вздохнул, Валентин Игнатьевич тихонько вытащил носовой платок и торопливо промакивал взмокший лоб. Генерал поглядывал на часы, суровое лицо ничего не выражает, но я чувствовал, что он доволен. Правда, для военного человека главным было то, что все стадии процесса укладываются в заранее запланированное время с точностью до сотой секунды.

Директор повернул от пульта в нашу сторону побледневшее лицо.

– Закончено!.. Запись прошла успешно. Без сбоев…

– Погодите, – сказал генерал предостерегающе, – еще нужно подтверждение…

– Сейчас будет, – пообещал директор. – Обычно на сверку уходит не больше двух минут…

Мы почти не дышали, наконец он повернулся и сказал победно:

– Есть!.. Совпало до последнего байта!..

Все с облегчением вздыхали, но генерал оставался угрюмым, качал головой. Глядя на него, трезвели и мы. Таких записей мы сделали несколько десятков тысяч. Из них только по измененным методикам – две тысячи пятьсот раз.

Красавца-атлета отсоединили от Алкомы, но это тоже красивый и бесполезный жест, проще щелкнуть тумблером, их поставили тоже для журналистов. Им нужно, чтобы видно было, когда включают, когда выключают, им простого выключателя недостаточно.

Генерал перевел дыхание, взглянул на директора. Тот ответил слабой улыбкой. Сотрудники переглядывались, еще не решив, есть ли повод аплодировать.

– Начинаем вторую часть операции, – сказал генерал. Он так и сказал «операции», и у него это слово не имело ничего общего с тем, что делают в одной из комнат хирургического отделения, а я как будто услышал далекий грохот орудий, свист бомб и рев взлетающих истребителей. – Арнольд Ильясович, приступайте!

Атлета снова начали опутывать проводами. Отсоединение – символический жест, все-таки мы все еще дикари, у нас много из пещерности, как еще не призвали попов окропить Алкому святой водой, а эксперимент проводим, не обращая внимание на знаки Зодиака…

Я смотрел, как подсоединяют человека к компьютеру, сердце трепещет, словно падаю в пропасть. Даже если ничего не получится, все равно генерал молодец, эта попытка либо заранее отсечет сотни путей, либо покажет тропку, по которой когда-то и какими-то путями можно выйти к успеху.

Я взглянул на часы, ого, время обеда, а мы тут как приклеенные, даже в туалет ни разу не сбегал. Бутерброды и чашки с кофе разбираем все так же механически, взгляды всех прикованы даже не к экранам, где во всех подробностях, а к контейнеру со стеклянной крышкой. Человек остается недвижим, веки опущены, никаких признаков жизни помимо тех, что показывают приборы.

Мне инстинктивно казалось, что вот сейчас шевельнется, откроет глаза, всмотрится в нас, а потом то ли могучим толчком откроет изнутри герметически закрытую крышку, то ли выбьет ударом кулака и поднимется во всей красе сверхчеловека… хотя откуда сверхчеловечность…

Лица мрачнели, генерал дольше всех оставался внешне спокоен. То ли давал нам возможность убедиться, что не он зверь, мы сами загнали себя в тупик, то ли все-таки надеялся на успех дольше других.

Наконец один из техников генерала осторожно тронул атлета за плечо.

– Кузнецов… как вы?

Атлет распахнул глаза, синие, чистые. Безмятежные, как у всякого абсолютно здорового человека и без всяких проблем.

– Я нормально. А когда начнем? У меня уже спина чешется. И поесть бы…

Я ощутил сильнейший удар под дых. Дыхание прервалось, я смотрел молча на этого красавца и понимал, что он этой репликой закрыл всю нашу программу. Конечно, с ним еще будут работать специалисты, но уже видно, что он если и получил что-то из Алкомы, то абсолютно то же самое, что и было ей отправлено. Его «я» абсолютно ничего не получило внутри Алкомы, ничего не почувствовало, ничего с ним не произошло. Он даже не ощутил, что за эти несколько минут для него в Алкоме должно было пройти несколько лет.

Директор обернулся к сотрудникам, замахал руками:

– Все-все. Эксперимент закончен! Покиньте зал. По местам. По местам!.. У вас работы нет, что ли?

Зал опустел, остались только военные и мы с директором. Он отрубил связь, мониторы погасли, а видеокамеры отключились.

Генерал не двигался, но медленно мрачнел, дыхание стало тяжелым и хриплым. Директор вздыхал и разводил руками, но помалкивал. Наконец генерал обернулся ко мне, лицо стало жестким.

– Все разумные сроки вышли, Антон Юрьевич. И даже те, которые я вам давал на свой страх и риск, игнорируя ясные приказы сверху остановить ваш затянувшийся эксперимент. Так что… завтра утром будет официальное объявление о переводе ваших сотрудников на другую работу. А саму Алкому передадим Институту информатики, там ее давно добиваются.

Я охнул:

– Завтра? Завтра конец всему?

Он сказал устало:

– Антон Юрьевич, я уже не требую результата. А вы мне его обещали, помните? Но хотя бы сказали, почему не получается! Хотя бы объяснили… А уж как решить новую задачу… вся наука состоит из решения все возникающих одна за другой задач! Так поднимаемся к звездам.

– В Институте информатики уже две Алкомы, – сказал я убито.

– Будет три, – отрезал генерал. – От них хоть отдача есть.

Я сказал жалко:

– Сегодня пятница… Не объявляйте такое перед выходными! У нас две тысячи человек…

Он буркнул:

– Вместо того чтобы шашлыки жарить на природе, выходные посвятят полезному делу. Я имею в виду поиски новой работы. Так уж боитесь пальчик прищемить?

– Давайте в понедельник? – спросил я умоляюще.

Я чувствовал, что выгляжу жалко, в глазах генерала мелькнуло нечто вроде сострадания, вроде как к попавшей под гусеницы его танка бродячей собаке.

– Ладно, – ответил он нехотя, – приказ объявим в понедельник. Что-то я среди гражданских совсем расслюнтяился. Скоро на митинги пойду в защиту прав интеллигенции и животных.

Слабые после такого удара ковыляют в ближайшую забегаловку. Некоторые напиваются прямо на работе. Тем более что это не просто удар, а две тысячи пятисотый удар. Завершающий. Морталити фаталити. Добивающий…

Однако я хоть и с трудом, но выпрямил спину. Пусть все внутри кричит от отчаяния, но с дежурной улыбкой прошел мимо охранника и подал сигнал машине. Она подкатила к бордюру и распахнула дверь как раз в момент, когда я спустился по ступенькам.

Я сел и сказал громко:

– Домой!

И лишь со звуком захлопнувшейся двери голова моя упала на грудь. Автомобиль учел мое подавленное состояние и понесся домой, словно пожарная машина, услышав сигнал тревоги.

С порога услышал сдержанное жужжание могучих машин: Наташа все-таки не пошла без меня в гости и сейчас делает сухую, мокрую, а потом еще и вакуумную уборку. Для меня, к примеру, существуют слоны, кони, собаки и кошки, еще воробьев могу заметить, но микробов для меня нет, так как ни разу не видел, о них не спотыкался, дорогу перед машиной не перебегают и на красный свет не прут, как обкурившиеся школьники.

То ли дело Наташа, и хотя заботами о работе стараемся друг друга не грузить, но я с ее слов знаю, что во мне три килограмма одних только бактерий, их не меньше чем триста видов. И что микробов во мне в десять раз больше, чем клеток тела. Но, честно говоря, если бы она занималась не микробами, а слонами и бегемотами, я бы считался с ее работой больше.

Она испуганно оглянулась.

– Ой, ты чего подкрадываешься?

– Твои агрегаты ревут, – ответил я, – мертвых поднимут. Зачем все включила? Птичий грипп ожидается?

– Да так, – ответила она и торопливо отвела в сторону взгляд, – просто хорошо, когда чисто.

– Куда уж чище, – сказал я и поцеловал ее в лобик. – Чудо ты мое.

Несмотря на уверения, что микробы всюду и от них не спастись, она время от времени вдруг начинала их бояться, в такие дни усиленно занимается уборкой. Я права голоса не имею, тупой и неграмотный, я не знаю, что в каждом кубическом миллиметре воздуха, который вдыхаю, микробов столько-то миллионов штук. Всяких и разных. А так как я их не выдыхаю, то получается, что я вроде кашалота или кита, что питается планктоном.

Наташа пришла за мной вслед на кухню, приборы продолжали ползать по шторам и даже потолку, вылавливая и убивая микробов уже поодиночке.

– Неприятности? – спросила она сочувствующе и, не дожидаясь ответа, сказала с повышенной живостью: – Надеюсь, у тебя в желудке живет бактерия Тэда Дилана.

Я буркнул:

– Что за бактерия?

– Не дает людям умирать от стресса, – объяснила она.

Я фыркнул:

– Говори, говори! Может быть, и холерная палочка от чего-то спасает?

Она поперхнулась на миг, как же многие не любят признаваться, что занимаются ерундой. Кто-то всю жизнь описывает левую лапу майского жука и уверен, что двигает науку, кто-то по жвачнику рассказывает сальные анекдоты, кто-то изобретает новую стрижку для мужчин или придумывает им пирсинг в носу – все это якобы прогресс, но меня злит, когда эти глупости ставят на один уровень с био– или нанотехнологиями, а на разработку новой губной помады выделяется денег в пять раз больше, чем на конструирование нового космического корабля.

Кухня сочувствующе мигает глазами встроенных приборов, готовя мой любимый бифштекс с яичницей и луком, жарит гренки и засыпает только что прожаренные зерна в кофемолку. Я опустился в легкое пластиковое кресло, оно поспешно приняло форму, удобную для усталого и разочарованного человека.

– Все плохо, – наконец сказал я убито. – Даже не просто плохо… Это раньше было плохо, а сейчас хуже некуда. Нас закрывают.

Она ахнула.

– Всю лабораторию?

Я посмотрел хмуро и уронил взгляд.

– Хуже.

– Что еще?

– Весь институт, – сказал я. – В понедельник будет подписан приказ.

Она всплеснула руками и без сил опустилась напротив. На ее милое и всегда безмятежное личико набежала тревога.

– И вас… всех, – спросила она, – уволят?

– Дадут хорошее пособие, – сказал я торопливо. – Первое время можно будет продержаться. А потом подумаем. Опыт работы у меня большой, что-то отыщу.

Она всплеснула руками.

– Господи, как не вовремя эти повторяющиеся кризисы!.. Но ты не убивайся так… Почернел весь! Я могу взять подработку. Нам дали жирный грант на исследование скоростного изменения бактерий. Могу вести две темы одновременно.

– Две бактерии? – спросил я саркастически.

– Одну, – уточнила она серьезно.

– На две зарплаты?

Она посмотрела на меня сердито.

– Не скаль зубы. По одной теме буду проверять ее на мутагенис, по другой – на ортогенис.

– На что деньги выбрасывают, – сказал я горько. – За одну бактерию – две зарплаты! А мы уже в одном шаге от бессмертия царя природы, а не каких-то бактерий! Сейчас бы все силы… и деньги тоже направить в одну точку… Эх!

Она возразила обиженно:

– Дорогой, ты предвзят. Все вы знаете, что муравьев на свете в миллиарды раз больше, чем людей, и даже общий вес муравьев в миллион раз больше, чем всех людей на свете, но мало кто знает, что и бактерии…

Я отмахнулся.

– А длина носа пеликана обратно пропорциональна ступням его лап. А у стрекозы четыре крыла. Нет, я не понимаю, что полезного в этих институтах, где выбрасывают деньги на ветер? Да еще какие деньги! Я знаю одного придурка с ученой степенью, всю жизнь собирает в тайге жуков, классифицирует и заносит в каталог, из-за чего искренне уверен, что тоже двигает науку!.. Распыляем средства черт знает на что…

– Милый, – повторила она лучезарно и чмокнула меня в щеку липкими от сладостей губами. – Все будет хорошо.

Как только отвернулась к кухонной плите, я торопливо вытер щеку, у нас этот ритуал с начала знакомства, да и не только у меня: женщины целуются, а мы, люди, тайком утираемся.

– Мой руки, – скомандовала она, не оглядываясь, – хоть и поздно, все-таки поужинаем.

Я отмахнулся:

– Да ладно, никаких микробов на свете вообще нет.

Она сказала сердито:

– Их сто миллиардов живет только на твоей коже! А внутри не только они, но и глисты, бычьи цепени…

Я взмолился:

– Только не за кофе, ладно?

Она смутилась, но самую-самую малость.

– Извини… Но и ты не начинай.

– Что?

– А вот это… Меня твое пренебрежение выводит из себя. Один ты в белом, видите ли! А мы – в чем, ясно. В микробах.

Я отмахнулся:

– Я тоже в них самых. Но рубашку из-за этого два раза в день не стираю.

Она умолкла пристыженно, и, хотя корни моей здоровой психики от дремучего невежества, все-таки в целом я прав, когда не обращаю внимания на всякие бактерии.

Руки я все-таки помыл, возражал больше из упрямства и усталости, а когда вернулся на кухню, Наташа уже расставила на столе тарелки.

Ужинали в таком скорбном молчании, словно рядом с нами еще один стол, а на нем гроб с покойником. Я время от времени спохватывался и выдавливал улыбку, Наташа вздрагивала, я запоздало понимал, что в таком настроении лучше не пугать оскалом.

Утром я выкарабкался из постели с одной-единственной мыслью: поскорее в лабораторию, нужно забрать все мои наработки по этой теме. По инету не сбросишь, все под паролями, мой персональный комп включить можно только после строгой процедуры опознания.

Охранник лишь повел глазом, привык, что эти сумасшедшие ученые и в выходные, когда надо по бабам и дискотекам, сползаются в лаборатории. На своем этаже я предъявил отпечатки пальцев, у следующей двери – рисунок глазного яблока, а у последней у меня даже взяли образцы ДНК. Впрочем, это только звучит страшно, а берут совсем незаметно в момент, когда прикасаешься к дверной ручке. Только и того, что дверь распахивается с трехсекундным замедлением: встроенные в нее механизмы обрабатывают полученную информацию, докладывают наверх и получают генеральское «ладно, пустите этого штатского».

Комп оглядел меня придирчиво и включился сам, не дожидаясь команды, уже знает мои привычки. Я вывел на экран всю базу данных, охнул: даже забыл, что все время пополняется и теперь разрослась настолько, что ни на одну флешку не влезет, а в инет в целях секретности выхода нет.

Пару часов я только выбирал, что взять с собой, а что оставить, все жалко, все нужно, заполнял растыканные по карманам петабайтные твердотелки.

Локоть приятно защипало. Я повернул руку, на тыльной стороне появилось светлое окошко. Наташа выглядит встревоженной, выпалила с ходу:

– А что сейчас по жвачнику передали!

– Что? – спросил я дежурно, сама же называет жвачником, а смотрит, как простая домохозяйка. – Опять столкнулись поезда?

– Хуже!

– Самолеты?

– Милый, – выпалила она, – журналисты сообщили про компьютерный вирус, который влезает прямо в головы! И все мозги портит!

Я сказал со вздохом:

– Лапушка, это бред. Компьютерных вирусов не бывает. А то, что называют ими, всего лишь небольшая компьютерная программа. Это совсем не то, что твои микробы. Те в самом деле живые, а эти – всего лишь комбинации единичек и нуликов.

– В голову залезть могут? – спросила она пугливо. – В смысле, сами?

– Нет, – заверил я. – Нет. Никогда. Я тебя люблю, милая.

– Это я тебя люблю!

– Нет, я…

Через некоторое время она отключила связь, а я еще некоторое время пытался вспомнить, на чем оборвалась моя гениальная мысль, которую ну никак не понимают все прочие дураки. Было бы просто замечательно, если бы нам вредил какой-то компьютерный вирус. Пусть он не в самом человеке, но, скажем, в Алкоме. Стоило бы провести полное сканирование…

Чувствуя возбуждающую дрожь, я бросился к терминалу. А что, если все-таки Алкома подхватила вирус? И что из того, что защищена всеми возможными способами? Это – возможными. Но вирусы мутируют. Вон птичий грипп откуда-то появился, проходит все защиты, вакцины… то есть антивируса еще не придумано. Может быть, компьютерные вирусы тоже мутируют?

Почему не предположить, что такое случилось? Вирусы созданы давно. Постоянно взаимодействуют в компьютерах, я вот обычно за один проход вылавливаю их десятками. А как-то у дяди проверил антивирем, отыскал и уничтожил восемьсот с лишним штук. В основном безобидные, но вдруг эти безобидные, вращаясь среди таких же безобидных, из-за мелких сбоев могут превратиться в нечто опасное?

Конечно, еще вопрос, как такой вирус может попасть в суперзащищенную от всех помех Алкому… Да мало ли блютусов, вайфаев, най-гелов, фрикастов и прочего-прочего беспроводного доступа? И хотя Алкома напрямую не подключена к Интернету, но кто знает возможности нынешних хакеров, сегодняшней аппаратуры. Может быть, сама в состоянии выхватывать прямо, как говорится, из воздуха, а на самом деле из пронизывающих ее, как и всех нас, радиоволн…

– Тотальная проверка! – велел я в микрофон.

– Уточните параметры, – ответила Алкома приятным женским голосом.

– Поиск чужеродной программы, – сказал я. – Выявить несанкционированный доступ. Что-то иное, кроме команд, заданных от моего имени. Вернее, лично от меня.

– Задание принято, – ответила она ровным голосом, – приступаю к выполнению.

– Смотри внимательно, – добавил я строго, хотя такую команду машина не поймет, но мы многие слова проговариваем для себя, даже когда нет публики. – Иначе тебя заберут от нас и передадут в чужое королевство злобным колдунам, потому что все наши конкуренты – тупые и злобные чернокнижники, а наука только у нас…

Она сканировала свои емкости, я некоторое время ерничал вслух, скрывая даже перед машиной страхи и неуверенность. На пороге сингулярность, дорог к ней несколько, а самая прямая, как уверены в моем институте, это наша. Сеттлеретика рулит!

К гонке подключены сотни НИИ, выигрыш впереди маячит просто сказочный. Бессмертие, усиление возможностей, возможность быть сразу во множестве мест, видеть и слышать все через все видеокамеры, работать над сотней проектов сразу…

Мечтать люблю, в этом я достиг наибольшего мастерства, могу намечтать такое… а на экране по большому кругу, как по циферблату, медленно ползет стрелка, оставляя за собой закрашенное зеленым пространство. Это для наглядности, мы, люди, предпочитаем вот такие простые и понятные картинки. То, что остается за стрелкой, проверенно насчет вирусов.

Уже меньше четверти, я смотрел неотрывно, потом выдаст итог о пойманных, помещенных в карантин и уничтоженных, или пока не выявлено… Впрочем, даже одного достаточно, чтобы вызвать сбой. Осталась пятая часть, шестая, седьмая… Дальше пошло быстрее, хотя на какой-то миг Алкома вроде бы задумалась, что-то проверяя и перепроверяя в себе, на экране появился полностью закрашенный зеленым цветом диск.

Бесстрастный голос сообщил:

– Проверка закончена. Посторонних программ не обнаружено.

– Совсем? – спросил я упавшим голосом.

– Посторонних программ не обнаружено, – повторил голос.

– Отбой, – произнес я упавшим голосом.

По руке от локтя в сторону кисти пробежал приятный холодок, теперь это заменяет виброзвонок, на экранчике возникло милое и встревоженное лицо Наташи.

– Антон, – сказала она жалобно, – хватит себя мучить. Езжай домой. Я приготовила обед…

Я спросил обалдело:

– Уже обед?

– Ты на часы не смотришь?

– Извини, а ты одна… не сможешь?

– Я столько не съем, – ответила она серьезно. – Не терзай себя. Заканчивай, я тебя жду. На твоем институте свет клином не сошелся. Что-нибудь придумаем.

Я подавил вздох и ответил ровно:

– Да-да, милая. Я скоро приеду.

Она сказала повеселевшим голосом:

– Только за дверные ручки берись через салфетки. И вообще не трогай руками лицо. Пока не приедешь и не помоешь руки с мылом.

– Что случилось? – спросил я. – Птичий грипп?

Она помотала головой:

– Нет-нет, просто предосторожность. Вирусы очень быстро мутируют. Сегодня безопасны, завтра могут нанести вред…

– Буду осторожен, – пообещал я.

Она улыбнулась и поспешно отключила связь, я уже слышал, как на кухне что-то шипит и потрескивает. Сапожник ходит без сапог, а микробиолог везде видит микробы. Я вот их в упор не вижу, для меня и солнце встает на востоке и заходит на западе, а вовсе не Земля вертится…

К тому же нечего свою иммунную систему баловать. Начни вот так себя беречь, тут же охамеет, разленится, будет требовать антибиотики, постельные режимы… Нет уж, пусть те вирусы, что живут во мне, ловят и бьют тех засранцев, что сумели продырявить кожу и пробраться вовнутрь.

Я дернулся, еще не сообразил, что меня так вскинуло, но уже взвинченный, словно перед харей носится жар-птица, нужно только суметь ухватить. Микробы! У этих гадов внутри меня свой мир. Одни вредят, другие защищают. И те, кто защищает, стараются держать меня здоровым, крепким, бодрым. А то подохну – тоже склеют ласты.

Обычно те, что окопались, намного сильнее, цивилизованнее, у них развитее общество, они укрепляют границы государств, а мои вирусы – кожу, так что большинство разбойничьих шаек гибнет еще там, на границе. А те немногие, что прорываются за бордюр, вскоре излавливаются фагоцитами и выбрасываются вместе с телами погибших защитников обратно в виде гноя.

Что я за олух, Наташа уже несколько лет твердит, что человек – не отдельное существо, как считают дикари, и я в том числе, а сложнейшее сообщество десятков тысяч видов микроорганизмов, макроорганизмов и просто организмов, включая глистов, что, оказывается, защищают печень и не дают развиваться астме!

Всего в человеке, как помню по словам Наташи, этих симбионтов многие миллиарды, живут в печени, почках, сердце, кишках и даже в глазном яблоке. Теперь понимаю, что только эти гады держат человека в его рабочем состоянии, не дают рассыпаться, побуждают двигаться, охотиться, искать добычу, есть, расширять ареал, добиваться власти, копулироваться с как можно большим количеством особей, чтобы передать в будущее подрастающее поколение симбионтов-паразитов, а также двигать хайтек и строить космические корабли, чтобы попасть и на другие планеты.

Человек – это прежде всего сообщество живущих в нем микроорганизмов! Может быть, человеком вообще нужно называть не совсем то, что привыкли…

Я бил кулаком в ладонь другой руки, получалось смачно и мощно, лупил по бокам и наконец постучал по лбу, стараясь подшибить промелькнувшую мысль и не дать скрыться. Сейчас модно искать намеки на грядущий взлет хайтека в Библии, а Библия такая вещь, что можно найти все, что ищешь. Так вот, если по ней, Господь Бог вдохнул в первого человека микробов, верно назвав их душой.

Я торопливо повернул руку тыльной стороной, пальцы привычно пробежали по татуировке. Вспыхнуло окошко, показалось преисполненное скорби милое лицо Наташи. Я впервые за несколько лет расхохотался мощно и свободно. Она в удивлении вскинула брови.

Я произнес как можно более небрежно:

– А напомни адрес того фонда!

Content

Юрий Никитин
Сеттлеретика