Урсула Ле Гуин

Легенды Западного побережья

Проклятый Дар

Глава 1

Он был совсем несчастным, когда приблудился к нам. Пропащий человек, и, боюсь, те серебряные ложки, которые он у нас украл, тоже его не спасли. Особенно там, куда он отправился, сбежав из Каспроманта. И все же путь нам указал именно он, этот жалкий беглец.

Это Грай сказала, что он – беглец. Она почему-то сразу решила, что он совершил у себя на родине нечто ужасное, убийство или предательство, и теперь скрывался от возмездия. И правда, что еще могло привести сюда жителя Нижних Земель?

– Да простое незнание, – возразил я ей. – Он ничего о нас не знает, вот и не боится нас.

– Нет, он сказал, что люди его предупреждали. Говорили, чтоб не ходил в те края, где колдуны и ведьмы живут.

– Но он ведь ничего не знает о том, на что мы способны, – сказал я. – Считает это пустой болтовней, слухами, сказками...

Несомненно, правы были мы оба. Конечно же, Эммон был беглецом. И хорошо еще, если его погнала сюда честно заработанная слава вора или просто скука. Он был похож на щенка гончей – такой же беспокойный, бесстрашный, любопытный и непоследовательный – и повсюду совал свой нос. Вспоминая теперь, какой у него был акцент и какие странные обороты речи, я понимаю, что пришел он издалека, с самого юга, из краев более далеких, чем даже Алгаланда, где истории о Верхних Землях кажутся просто выдумками, старинными легендами о том, как в далеких северных краях, среди покрытых вечными снегами гор живет племя злых колдунов, которые творят немыслимые вещи.

Если бы Эммон поверил тому, что ему рассказывали в Даннере, он никогда бы не решился пойти в Каспромант. А если бы он поверил нам, то никогда не отправился бы еще выше в горы. Ему очень нравились всякие старинные истории, и он всегда внимательно слушал то, что рассказывали ему мы, но вряд ли он нам верил. Ну что ж, городской человек, к тому же из образованных, и немало бродил на своем веку по Нижним Землям. Мир он, можно сказать, повидал. А кем были мы с Грай? Что мы знали о мире, слепой мальчик и молчаливая девочка шестнадцати лет, всю жизнь окруженные дикими предрассудками, нищетой и убожеством забытых богом и людьми горных ферм, которые мы так гордо называли своими владениями? А он – в своей ленивой доброте – побуждал нас рассказывать о тех великих дарах, которыми владеем мы, жители Верхних Земель, и при этом отлично видел, какую жалкую жизнь мы вынуждены влачить, сколько на фермах искалеченных, отсталых, темных людей, сколь сильно наше невежество, сколь мало мы знаем о том, что лежит за пределами этих унылых гор и холмов. Наверное, слушая все это, он про себя смеялся: вот уж воистину великими дарами обладают эти бедняги!

Мы с Грай очень боялись, что, покинув нас, он отправился в Геремант. Тяжело было думать о том, что он, возможно, и сейчас еще там – живой, но угодивший в рабство; и ноги его скручены спиралью, а вместо лица морда чудовища, если так захотелось Эррою, или же он совсем ослеп, по-настоящему (ведь я-то был слеп как раз не по-настоящему). Ведь Эррой ни за что не стал бы терпеть легкомысленные выходки Эммона и его нахальное высокомерие. Наверняка и часа бы не вытерпел!

Я старался, чтобы Эммон и моему-то отцу, Каноку, не слишком часто попадался на глаза и не слишком распускал язык в его присутствии, потому, что терпения у Канока хватило бы ненадолго, да и нрав у него был суровый. Однако я совсем не боялся, что отец станет пользоваться своим даром без достаточно веской на то причины. Впрочем, он обращал на Эммона крайне мало внимания. Как и на всех прочих. С тех пор как умерла моя мать, он целиком был поглощен своим горем и затаенной жаждой мести, лелея эту боль, точно дитя. Грай, которая знала все птичьи гнезда вокруг, в том числе и орлиные, однажды видела самца грифа, который сам высиживал два больших серебристых яйца в гнезде на высоком утесе после того, как какой-то пастух убил его подругу, когда она полетела охотиться для них обоих. И теперь гриф высиживал своих будущих детенышей один, не сходя с гнезда и умирая от голода, – вот так и мой отец «высиживал» свою месть.

Для нас с Грай Эммон стал настоящей находкой. Точно яркое неведомое существо, он ворвался в наш мрачный мир. Он щедро утолял наше любопытство, ибо, как оказалось, мы умирали от духовного голода, хотя раньше об этом не подозревали.

Впрочем, рассказывать о Нижних Землях он не любил. Нет, он всегда отвечал на любой мой вопрос, но ответы его зачастую были шутливыми, или уклончивыми, или просто непонятными. Возможно, в его прошлой жизни было немало такого, что он хотел бы скрыть; к тому же он не умел так остро все подмечать и так ярко рассказывать о любой мелочи, как это умела Грай. Когда Грай была моими глазами, она могла, например, в точности описать, как выглядит новорожденный бычок, какая у него курчавая шкурка с синеватым отливом, какие узловатые ножки и маленькие мохнатые бугорки на месте будущих рогов, так что я почти видел его. А когда я просил Эммона рассказать о городе Деррис-Уотер, он говорил, что городишко так себе, торговли там почти никакой, жизнь скучная. Но я-то знал – по рассказам матери, – что в Деррис-Уотере высокие дома из красного камня, и длинные улицы, и выложенные сланцевой плиткой лестницы, ведущие к причалам, где всегда полно речных судов; что там есть птичий рынок, и рыбный рынок, и рынок, где торгуют всякими специями, благовониями и медом, и блошиный рынок, где торгуют всяким старьем, и рынок, где торгуют только новой одеждой. А еще мать говорила, что в Деррис-Уотере устраивают огромные гончарные ярмарки, и на них съезжается очень много людей из верховий и из низовий реки Тронд и даже с далеких океанских берегов.

Может, Эммону просто не повезло, когда он пытался воровать в Деррис-Уотере?

В общем, как бы то ни было, а он всегда предпочитал сам задавать нам вопросы, а потом, устроившись поудобнее, внимательно слушать наши рассказы – в основном мои. Я-то был готов рассказывать, были бы слушатели. А Грай всегда старалась помалкивать и наблюдать – такой уж у нее был характер, – но Эммон и ее мог запросто в разговор втянуть.

Сомневаюсь, что он понимал, как ему повезло, когда он наткнулся на нас. Впрочем, он весьма ценил наше гостеприимство и то, как мы старались помочь ему скоротать жестокую дождливую зиму. Он явно жалел нас и, несомненно, очень скучал. И был ужасно любопытным.

– Ну и что такого особенно страшного в умении этого парня из Гереманта? – насмешливо спрашивал он, и я тут же изо всех сил начинал убеждать его в том, что сказал чистую правду. У нас о таких вещах, вообще-то, болтать не полагалось – даже промеж себя. А уж тем, кто обладал даром, и вовсе не к лицу было хвастаться или кого-то обсуждать.

– Их род обладает даром твистинга, – сказал я.

– Они что же, крутиться как-то особенно умеют? Как в танце?

– Нет. – Нужные слова оказалось подобрать очень трудно. Да и произнести их вслух тоже. – Они людей скручивают.

– Скручивают? Может быть, заставляют их вертеться?

– Нет. Скручивают им руки. Или шею. Или все тело возьмут да и перекрутят. – Я, как мог, изогнулся, пытаясь показать ему, как это бывает, но чувствуя некоторое беспокойство: уж больно опасную тему мы затронули. Потом я догадался привести пример: – Ты видел старого Гоннена? Того лесоруба, что живет у дороги за Ноб-Хиллом? Мы вчера как раз мимо проходили. Грай тебе еще его имя назвала.

– Такой весь согнутый, как щелкунчик?

– Да. Так вот, это с ним брантор Эррой сотворил!

– Значит, это он его чуть ли не вдвое согнул? А зачем?

– Наказал. Сказал, что застиг его на месте преступления, когда он в землях Гере лес воровал.

Некоторое время Эммон молчал, потом задумчиво промолвил:

– Ревматизм тоже может иногда человека так скрутить...

– С Гонненом это случилось, когда он еще совсем молодым был.

– Так ты сам этого не видел? И не помнишь, как это произошло?

– Нет, – сказал я, раздосадованный его легкомысленной недоверчивостью. – Зато он это хорошо помнит! И мой отец тоже. Гоннен ему рассказывал. Он говорил, что в Геремант тогда даже не заходил, а лес рубил поблизости, на нашей земле. Просто брантор Эррой так заорал, когда его увидел, что он испугался и побежал куда глаза глядят. А на спине охапку сучьев нес. А потом вдруг упал, и, когда поднялся, оказалось, что спина у него вся прямо-таки перекручена и на ней вырос горб. Горб у него и сейчас есть. А жена его говорит, что каждый раз, вставая с постели, он прямо-таки криком кричит от боли.

– И как же брантору удалось с ним такое сотворить?

Слово «брантор» Эммон впервые услышал у нас; он говорил, что у них, в Нижних Землях, такого слова нет. Брантор – это хозяин или хозяйка земель, поместья или целого края, а также самый главный человек в семье, обладающий самым сильным даром. Мой отец, например, был брантором Каспроманта. А мать Грай – брантором семейства Барре из Роддманта, а отец Грай – брантором всего Роддманта и главным в семействе Родд. Мы с Грай были наследниками этих семейств, орлятами, подрастающими в больших гнездах.

Я не был уверен, что мне следует ответить на вопрос Эммона. Тон у него, правда, насмешливым не был, но я все же сомневался, стоит ли вообще хоть как-то распространяться о наших тайных возможностях.

Эммону ответила Грай.

– Брантор просто посмотрел на него, – сказала она очень тихо. Теперь, когда я был слеп, мне ее тихий голос всегда казался чем-то вроде легкого ветерка, играющего в листве деревьев. – А потом указал на него левой рукой или только указательным пальцем левой руки и, возможно, произнес его имя, прибавив еще одно-два слова. И все.

– Какие же это слова?

Грай некоторое время молчала; потом, слегка пожав плечами, сказала:

– Это дар семейства Гере, а не нашей семьи. Мы не знаем, как он действует.

– Он?

– Ну да, их дар.

– А как действует твой дар? Что можешь делать ты? – спросил Эммон. Теперь он стал совсем серьезным, но чувствовалось, что он прямо-таки сгорает от любопытства. – Твой дар, наверное, имеет отношение к охоте? Я прав?

– Дар Барре – это умение призывать, – сказала Грай.

– Призывать? Кого же вы призываете?

– Животных.

– Оленей? – После каждого его вопроса возникала небольшая пауза, вполне достаточная для кивка. Я представлял себе лицо Грай во время этого ответного кивка – напряженное, замкнутое. – Зайцев? Диких свиней? Медведей? Ну хорошо, ты призовешь медведя, и он придет к тебе, и что ты будешь с ним делать?

– Охотники убьют его. – Грай помолчала и тихо прибавила: – Но я не призываю зверей, чтобы их убивали охотники.

И голос ее, когда она это сказала, стал похож не на шелест листьев, а на свист ветра в скалах.

Наш друг вряд ли, конечно, понял, что она имела в виду, но тон ее, видимо, несколько его охладил. Он не стал больше к ней приставать и повернулся ко мне.

– Ну а ты, Оррек? Каков твой дар?

– У меня тот же дар, что и у моих предков, – сказал я. – Дар нашего рода, рода Каспро, называется «разрушение связей». И я ничего не скажу тебе о нем, Эммон. Прости.

– Это ты должен простить мою бестактность, Оррек! – возразил Эммон немного удивленно, и голос его звучал так тепло и ласково, с такими мягкими интонациями, свойственными жителям Нижних Земель, что я сразу вспомнил мать, и глаза мои, скрытые ото всех под повязкой, налились слезами.

То ли Эммон, то ли Грай разожгли огонь в камине, и я почувствовал, как приятное тепло коснулось моих застывших ног. Мы устроились, как всегда, у большого камина в гостиной Каменного Дома Каспро и сидели на каменных скамьях, составлявших как бы одно целое с облицовкой камина. Вечер был холодный, какие часто бывают в конце января. Ветер в каминной трубе выл и ухал, точно там поселились гигантские совы. Женщины со своей пряжей тоже собрались у камина, но с противоположной его стороны, где было больше света. Порой они перебрасывались парой слов или негромко затягивали какую-то длинную заунывную песню, какие обычно поют за подобным занятием, а мы трое в своем уголке, у южной стены гостиной, продолжали беседу.

– Ну а каковы дары остальных жителей вашего края? – спросил неугомонный Эммон. – О них-то, надеюсь, тебе можно рассказать? На что еще способны здешние бранторы, живущие в таких же каменных замках, как ваш? Или у них иные жилища? Какими силами или талантами владеют они? Из-за чего их следует опасаться?

В его словах мне всегда слышалось какое-то легкое недоверие, неизменно пробуждавшее во мне желание сразу же ему возразить.

– Женщины рода Корде могут ослепить человека, – сказал я, – или сделать его глухим, или отнять у него речь.

– Ну, это уж совсем никуда не годится! – возмутился Эммон. Мои слова явно произвели на него впечатление.

– Некоторые из мужчин рода Корде тоже обладают этим даром, – промолвила Грай.

– А твой отец, Грай, брантор Роддманта, обладает тем же даром, что и твоя мать?

– Семейство Родд владеет даром ножа, – сказала Грай.

– И что это означает?

– Они могут одним лишь взглядом послать нож человеку прямо в сердце, или перерезать ему горло, или изувечить его этим ножом до неузнаваемости. Лишь бы этот нож находился для них в пределах видимости.

– Клянусь именами всех сыновей Чорна! Вот это фокус! Ничего себе! Я рад, что свой дар ты унаследовала от матери!

– Я тоже этому рада, – тихо сказала Грай.

Эммон так долго квохтал от восторга, что я лишь с огромным трудом подавил желание немедленно рассказать ему о том, на что способны члены моей семьи. Однако рассказывать я стал о семействе Олм, способном зажечь огонь в любом месте, которое увидят и на которое укажут; и о Каллемахах, которые одним словом и жестом могут сдвинуть с места любой тяжелый предмет, даже дом или холм. Я рассказал ему, что фамильный дар Моргов – это способность предвидеть события и читать чужие мысли, так что они всегда могут узнать, о чем ты думаешь. Но тут Грай возразила, сказав, что Морги видят только чужие болезни или слабости, но согласилась со мной в том, что Морги все же – соседи весьма неприятные, хотя и не слишком опасные. Впрочем, они и сами сознают это, а потому стараются держаться от других подальше и предпочитают оставаться в своих далеких и бедных северных долинах, и о них известно довольно мало, если не считать того, что они умеют выращивать отличных коней.

Затем я рассказал Эммону то, о чем слышал всю свою жизнь – о крупных землевладельцах Хелварманта, Тиброманта, Барреманта и о воинах из рода Каррантагов, чьи владения расположены высоко в горах, на северо-востоке. Дар Хелваров называется «очищение» и считается родственным дару нашего рода, так что я о нем особенно распространяться не стал. Дар Тибров называется «узда», а дар Борре – «метла». Человек из Тиброманта запросто мог лишить тебя воли и заставить подчиниться любому своему желанию; это и называлось уздой, потому что тебя водили, как коня в поводу. А женщина из рода Борре могла начисто лишить человека способности соображать, сделать его полным идиотом, лишенным даже способности говорить; этот дар назывался «метла», и такого полного «выметания» из головы врага всех мыслей они достигали всего лишь взглядом, жестом да несколькими словами.

Но об этих дарах даже и мы с Грай знали только понаслышке. Здесь, в Верхних Землях, не было никого из представителей этих родов; и бранторы Каррантагов также не желали иметь с нами ничего общего, хотя их люди то и дело шныряли по нашим горам в поисках рабов.

– А вы, значит, отбиваетесь от них, управляя ножами, огнем и тому подобными вещами? – сказал Эммон. – Теперь я понимаю, почему ваши жилища расположены так далеко друг от друга! А что за люди живут на западе? В том обширном крае, который называется, кажется, Драммант? Их брантор тоже чем-то опасен? Мне бы хотелось об этом знать, прежде чем я случайно повстречаюсь с каким-нибудь представителем этого семейства.

Я промолчал, но Грай ответила Эммону:

– Дар брантора Огге – это медленное лишение сил.

Эммон рассмеялся. Откуда ему было знать, что уж над этим-то смеяться никак не стоит.

– Ну вот, час от часу не легче! – воскликнул он. – Ладно, беру назад свои слова насчет тех людей, что способны видеть чужие внутренности и слышать чужие мысли. В конце концов их дар ведь может оказаться и весьма полезным.

– Только не во время налета, – заметил я.

– Вы что же, все время друг с другом воюете?

– Естественно.

– А зачем?

– Если не будешь драться, над тобой возьмут верх, и твой род утратит чистоту, – заявил я презрительно, удивляясь его невежеству. – Ведь для того людям и даны различные дары – для защиты своих владений и своего достоинства, для охраны своего рода. Если бы наши предки не могли себя защитить, мы были бы уже лишены фамильного дара. Мы утратили бы его, смешиваясь с представителями других родов, с простолюдинами или даже с КАЛЛЮКАМИ... – Я заставил себя умолкнуть. Это невольно сорвавшееся с губ слово было презрительной кличкой; так у нас называли жителей Нижних Земель, не обладавших никакими магическими способностями, и раньше я это слово никогда вслух не произносил.

Потому что моя мать тоже была из каллюков. В Драмманте, например, ее все так и называли.

Я слышал, как Эммон встал и принялся помешивать кочергой угли в камине. Потом вернулся на прежнее место и, помолчав, спросил:

– Значит, эти ваши способности, эти дары передаются по наследству, от отца к сыну, как, скажем, курносый нос?

– И от матери к дочери, – сказала Грай, а я промолчал.

– То есть вам приходится заключать браки внутри своего рода, чтобы сохранить свой дар? Ну это я, допустим, могу понять. Но неужели дар сразу исчезнет, если кто-то не найдет себе пару среди своих дальних родственников?

– У Каррантагов этой проблемы вообще нет, – сказал я. – У них и земля богаче, и владения обширней, и людей там живет значительно больше. Там брантор возглавляет десять, а то и больше семей, принадлежащих к одному роду и проживающих на одной территории. А у нас семьи поменьше. И дар действительно может ослабеть или исчезнуть, если слишком часто будут заключаться браки с представителями других родов. Хотя, если дар действительно силен, он все равно сохраняется и передается по наследству – от матери к дочери, от отца к сыну.

– Итак, – Эммон повернулся к Грай, – умение зачаровывать животных ты унаследовала от матери, бранторши вашего рода? – Он придал этому слову форму женского рода, что звучало на редкость нелепо. – А Оррек свой дар получил от брантора Канока? Нет, нет, я больше ни слова не спрошу тебя о твоем даре, Оррек! Но я вот что хочу спросить: скажи мне чисто по-дружески, ты слеп от рождения? Или это ведьмы из Кордеманта, о которых ты говорил, с тобой такое сотворили? Во время очередной феодальной междоусобицы или грабительского налета?

Я не знал, как избежать ответа на этот вопрос, но уклониться не сумел и сказал:

– Нет. Это мой отец запечатал мне глаза.

– Твой отец? Тебя ослепил твой отец?

Я кивнул.

Глава 2

Понять, что твоя жизнь – это всего лишь некая история, которую потом узнают другие, – особенно полезно, когда ты еще только на середине жизненного пути, ибо тогда ты постараешься прожить свою жизнь хорошо. Но глупо было бы думать, что теперь тебе известно, и как пойдет твоя жизнь, и как она закончится. Это ты узнаешь только тогда, когда жизнь твоя действительно подойдет к концу.

Но даже если все уже закончилось, даже если речь идет о чьей-то чужой жизни, о жизни того, кто жил сто лет назад, чью историю я слышал уже много-много раз, каждый раз, слушая ее снова, я боюсь и надеюсь, словно и до сих пор не знаю, как именно она должна закончиться. Я как бы снова и снова проживаю эту историю, и она снова и снова оживает во мне. Между прочим, это очень даже неплохой способ перехитрить смерть. История человеческой жизни – это, как полагает смерть, такая штука, которой именно она, смерть, кладет конец. Но смерть не в силах понять, что хоть эти истории и кончаются смертью, но не кончаются вместе с нею.

Истории других людей могут стать частью твоей собственной жизненной истории, ее основой, тем фундаментом, с которого произрастает твоя история. Так было, например, с той историей, которую мой отец рассказывал мне о Слепом Бранторе; и с историей налета моего отца на город Дьюнет; и с историями моей матери о жизни в Нижних Землях, а также с ее историями о тех временах, «когда Кумбело был королем».

Когда я думаю о своем детстве, я словно снова вхожу в зал Каменного Дома, снова сажусь на скамью у камина, или стою посреди нашего грязноватого двора, или захожу на конюшню Каспроманта, где мой отец всегда поддерживал идеальную чистоту. Я вижу себя в огороде вместе с матерью, которая собирает бобы, или с нею вместе у камина в ее маленькой гостиной, что в круглой башне; или мы с Грай вновь поднимаемся на вершину холма, открытую всем ветрам, и эти истории никогда не кончаются...

Высокий толстый посох из тисового дерева довольно грубой работы, рукоять которого была до черноты отполирована за долгие годы, всегда висел возле двери Каменного Дома в полутемной прихожей. Это был посох Слепого Каддарда. Трогать его запрещалось. Когда я впервые о нем узнал, то еще не доставал макушкой до его рукояти, но уже тогда часто подходил к нему и украдкой касался его ладонью – от этого у меня сладко замирало сердце, потому что делать это было запрещено и потому что история посоха была окутана тайной.

Наверное, думал я тогда, этот брантор Каддард – отец моего отца, ибо по малолетству еще не способен был погрузиться в глубины фамильной истории. Я знал только, что деда моего звали Оррек и меня назвали в его честь. Так что в итоге получалось, что у моего отца было целых два отца. Но меня это почему-то ничуть не смущало, наоборот, казалось чрезвычайно интересным.

В тот день мы с отцом на конюшне чистили лошадей. Отец никому из слуг не доверял ухаживать за своими драгоценными лошадьми и меня начал этому учить, таская с собой на конюшню, когда мне было всего года три. Я помню, что взобрался на высокий табурет и старательно выбирал старую зимнюю шерсть из шкуры нашей чалой кобылы. Через некоторое время я спросил отца, который чистил большого серого жеребца Грейлага в соседнем стойле:

– А почему ты назвал меня именем только одного из своих отцов?

– А у меня был только один отец, – слегка удивившись, ответил он, – в честь которого я тебя и назвал. Почти у всех приличных людей бывает только один отец. – И он засмеялся. Отец мой смеялся нечасто, но тут я еще долго видел у него на губах суховатую улыбку.

– А кто же тогда брантор Каддард? – И вдруг, еще до того, как отец успел мне ответить, я сообразил: – Так он был отцом твоего отца!

– Отцом деда моего отца, – уточнил Канок, окутанный облаком пыли и лошадиной зимней шерсти. Я тоже вернулся к прежнему занятию, за что и был вознагражден – жжением в глазах, в носу и во рту, а также полосой чистенькой светло-рыжей летней шерсти шириной примерно с мою ладонь, появившейся на боку нашей славной Чалой, и тем явным удовольствием, с которым она это восприняла. Чалая у нас была, как кошка: стоило ее приласкать, и она тут же клала голову тебе на плечо. Но обниматься с ней мне было некогда; я оттолкнул ее и продолжил работу, пытаясь расширить замечательно яркую полоску у нее на боку. Что-то слишком много дедов и отцов, чтобы всех их можно было упомнить одному человеку! – думал я.

Тем временем мой настоящий отец, Канок, подошел поближе к тому стойлу, где я трудился, и, вытирая вспотевшее лицо, стал наблюдать за мной. Я же, явно рисуясь, протаскивал гребень по шкуре слишком длинными и плавными движениями, чтобы от них была хоть какая-то польза, но отец мне никаких замечаний не делал. А потом, помолчав, сказал вот что:

– У Каддарда был самый сильный дар в нашем роду, да и на всех западных холмах, пожалуй. Самый сильный, какой помнит наша история. Каков наш дар, Оррек?

Я перестал работать, сошел со своей подставки – осторожно, потому что для меня она была очень высокой да еще и стояла лицом к отцу. Когда он произнес мое имя, я встал и замер, глядя на него: так я делал всегда с тех пор, как себя помню.

– Наш дар – это разрушение связей, – сказал я.

Он кивнул. Он всегда был со мною снисходительно-нежен. У меня никогда не возникало ни малейшего страха, что он может причинить мне хоть какое-то зло. Подчиняться ему хотелось не всегда, однако, подчинившись ему, я всегда испытывал несказанное удовольствие. И наградой мне всегда служила его удовлетворенная улыбка.

– И что это значит?

Я ответил так, как он учил меня:

– Это значит, что мы способны погубить, разрушить, уничтожить любые связи в человеческом теле и в любом предмете.

– Ты видел, как я применяю свой дар?

– Я видел, как ты заставил плошку разлететься на мелкие кусочки.

– А ты видел когда-нибудь, что я могу сделать с живым существом?

– Я видел, как ты посмотрел на иву, и она стала черной и совсем мягкой.

Я надеялся, что на этом он и остановится, но на этот раз он почему-то все продолжал задавать свои вопросы.

– А ты видел, во что я могу превратить животное?

– Я видел, как ты... ты... заставил крысу умереть.

– Как же это было? – Голос отца был тих и безжалостен.

Это случилось зимой. У нас во дворе. Крыса угодила в ловушку. Молодая крыса. Она свалилась в бочку для дождевой воды и не смогла оттуда выбраться. Дарре, наш дворовый, первым увидел ее. Мой отец сказал: «Подойди-ка сюда, Оррек». Я подошел, и он велел: «А теперь стой спокойно и смотри». Я замер и стал смотреть. Я даже шею вытянул, чтоб видеть, как эта крыса плавает в бочке; воды там было примерно до половины. Мой отец встал над бочкой, пристально посмотрел на крысу, шевельнул левой рукой и что-то еле слышно произнес или просто резко выдохнул воздух, не знаю. И крыса скорчилась, вздрогнула и всплыла, повернувшись на бок. Мой отец правой рукой выудил ее из воды. Она лежала у него на ладони бесформенным комком, точно мокрая тряпка. Но я видел ее хвост и лапки с крохотными коготками. «Коснись ее, Оррек», – сказал отец. Я коснулся. Она была совершенно мягкой, точно лишилась костей и стала похожа на мешочек с жидкой кашей. «Я разрушил в ее теле все связи», – сказал отец, пристально на меня глядя, и я испугался, встретившись с его взглядом.

– Ты разрушил в ее теле все связи, – повторил я теперь, вернувшись из того дня в конюшню, и во рту у меня сразу пересохло; мне было страшно смотреть отцу в глаза.

Он кивнул.

– Таков мой дар, – сказал он, – и у тебя он тоже будет. И постепенно я научу тебя им пользоваться. Что значит – уметь пользоваться своим даром, Оррек?

– Это значит – управлять им глазами, рукой, дыханием и волей. – Я сказал так, как он меня учил.

Он кивнул, явно удовлетворенный моим ответом, и я вздохнул с облегчением. Однако отец и не думал прекращать очередной урок.

– Посмотри на этот комок шерсти, Оррек, – велел он. Спутанный комок лошадиной шерсти валялся на полу возле моей ступни. Я вытащил его из гривы чалой кобылы и бросил на соломенную подстилку. Сперва я думал, что отец станет меня бранить за то, что я мусорю в стойле, но у него на уме было нечто совсем иное.

– Смотри только на него. Только на него, Оррек. Никуда глаз не отводи. Сосредоточь все свое внимание только на этом клочке шерсти.

Я подчинился.

– Теперь шевельни рукой... так... – отец зашел сзади и осторожно приподнял мою левую руку – всю, от плеча до кисти, – пока мои дрожащие от напряжения пальцы не указали точно на комок шерсти. – Так и держи руку. А теперь повторяй за мной, но постарайся сказать это не голосом, а как бы одним дыханием. – И он прошептал что-то, на мой взгляд, лишенное всякого смысла, и я повторил это за ним, держа руку так, чтобы она указывала на комок шерсти, и не сводя с этого комка глаз.

Сперва я ничего не заметил; все осталось по-прежнему. Потом Чалая вздохнула, переступила с ноги на ногу, и я услыхал, как ветерок шевельнулся за дверью конюшни, а спутанный клочок шерсти на полу слегка сдвинулся с места.

– Он движется! – вскричал я.

– Это всего лишь ветер, – мягко возразил отец, и в голосе его послышалась улыбка. Он вообще как-то приободрился, даже плечи расправил. – Погоди немного. Тебе еще и шести нет.

– Тогда ты сам это сделай, отец! – потребовал я почему-то обвиняющим тоном, страшно взволнованный, даже сердитый. – Давай, уничтожь его!

Я, по-моему, даже не заметил, шевельнул ли он рукой, вздохнул ли. Спутанная шерсть, валявшаяся на полу, вдруг распушилась, расправилась, затем превратилась в горстку пыли и исчезла, а вместо нее на полу осталось лишь несколько чистых длинных светло-рыжих волосков.

– Ничего, наш дар придет и к тебе, – сказал Канок. – Он очень силен в нашем роду. Но сильнее всего он проявился в Каддарде. Сядь-ка. Ты уже достаточно большой, чтобы услышать его историю.

Я взобрался на свой табурет. А отец так и остался стоять в дверях. Он был худой, темноволосый, с голыми ногами, в тяжелом черном килте и в короткой куртке, какие носят у нас в горах. Его темные глаза ярко горели на перепачканном лице. Руки у него тоже были перепачканы, но все равно очень красивы – сильные, спокойные, не суетливые. Говорил он тихим голосом, но все равно сразу чувствовалось, как сильна его воля.

И я узнал от него историю Слепого Каддарда.

– Каддард проявил свой дар раньше всех в нашем роду, – сказал мой отец, – и раньше всех детей в самых знатных семьях рода Каррантагов. В три года он порой бросит взгляд на какую-нибудь свою игрушку, и игрушка разваливается на куски; он мог развязать взглядом любой узел. А в четыре года он сумел защитить себя от бросившейся на него собаки; собака испугала его, и он уничтожил ее. Как я – ту крысу.

Канок помолчал, ожидая, что я кивну в знак того, что все понял.

– Слуги его откровенно боялись, а его мать однажды сказала: «Пока его воля – это всего лишь воля ребенка, он представляет собой опасность для всех, в том числе и для нас самих». Она тоже была из нашего рода, как и ее муж, Оррек; они были двоюродными братом и сестрой. И Оррек прислушался к словам жены. И они решили на три года завязать ребенку глаза, чтобы он не мог невольно воспользоваться своим даром. А пока стали учить его и всячески тренировать его волю. Как я сейчас учу и тренирую тебя. Учился Каддард хорошо. И в награду за безупречное послушание и отличные успехи ему была снова дарована возможность видеть. Повязку сняли, и Каддард вел себя очень осторожно, применяя свой великий дар только во время упражнений и только к таким вещам, которые не имели ни особого значения, ни особой ценности.

Лишь дважды в юности ему довелось по-настоящему продемонстрировать свою силу. Когда брантор Драмманта стал особенно часто угонять скот с чужих пастбищ, родители Каддарда специально пригласили соседа в Каспромант, чтобы он мог полюбоваться тем, как мальчик, которому тогда было лет двенадцать, остановит в полете стаю диких гусей. Лишь взглянув в небо, Каддард заставил гусей упасть к своим ногам и улыбнулся гостю, словно сделал это, лишь желая его развлечь. «Острый глазок», – сказал Драм. И ни разу с тех пор не угнал ни одной коровы из нашего стада.

А когда Каддарду исполнилось семнадцать, из обширных земель Каррантагов к нам явился вооруженный отряд под предводительством брантора Тиброманта. Они охотились на рабов; Каррантагам были нужны мужчины и женщины для работы на новых полях, которые сперва еще предстояло расчистить. Жители Каспроманта сбежались в Каменный Дом в поисках защиты; они боялись попасть в рабство и до конца жизни в поте лица трудиться на чужого господина, не имея ничего своего, даже воли, и лишь выполняя его приказы, ибо брантор Тиброманта обладал даром узды и мог полностью подчинить себе любого. Отец Каддарда, Оррек, надеялся, что им удастся удержать оборону, но Каддард, не сказав ему ни слова, потихоньку ушел из дома и, держась опушки леса, выследил сперва одного горца, затем второго, потом еще одного и по очереди их уничтожил...

Я видел ту крысу. Шкурка с жидкой кашей внутри.

– Он подождал, пока остальные захватчики обнаружат тела погибших, – продолжал отец, – и, держа в руках флаг перемирия, вышел на склон холма и остановился там лицом к Долгой Меже. Он был совершенно один. И крикнул налетчикам: «Вы видели, что я сделал. Я находился от этих людей на расстоянии мили, а может, и больше. – Ему приходилось кричать громко, через весь луг, потому что захватчики спрятались за изгородью, выложенной из крупных камней на Долгой Меже. – Не прячьтесь за камнями, не поможет! – крикнул им Каддард и мгновенно превратил в пыль один из самых больших камней, за которым как раз прятался брантор Тиброманта. – Мой глаз остер и силен», – с удовлетворением заметил Каддард и стал ждать ответа. И брантор Тиброманта сказал: «Да, твой глаз остер и силен, Каспро». И Каддард спросил его: «Так вы, значит, пришли сюда, чтобы забрать наших людей в рабство?» И Тибро признался: «Да, нам очень нужны люди». И Каддард сказал: «Я дам вам двух человек, которые будут работать на вас, но как обычные работники, а не как рабы, которых вы оболванили с помощью вашего дара!» – «Хорошо, – сказал брантор Тиброманта, – это щедрый дар, и мы принимаем его и твои условия». И тогда Каддард вернулся домой, вызвал двух наших молодых серфов и отвел их к горцам, сказав, что некоторое время они будут работать на них. А Тибро он сказал: «Возвращайся теперь к себе в горы. Я не стану тебя преследовать».

И горцы ушли. И с тех пор никогда больше не совершали подобных налетов на наши владения.

Вот так Каддард Сильный Глаз прославился и стал известен каждому в Верхних Землях.

Отец умолк, давая мне возможность поразмыслить над тем, что я услышал. Через некоторое время я осторожно взглянул на него, желая узнать, можно ли уже задать ему мучавший меня вопрос. Похоже, было уже можно, и я спросил его о том, что мне хотелось знать больше всего:

– А тем нашим молодым серфам хотелось отправиться в Тибромант?

– Нет, – сказал отец. – И Каддарду не хотелось отправлять их на службу к другому господину и терять рабочие руки, которые и в Каспроманте всегда очень нужны. Но согласно обычаю, если ты применил свой дар, то должен что-то предложить тому, кто от твоего дара пострадал. Это очень важно. Запомни. Повтори, что я сказал.

– Очень важно подарить что-нибудь тому, кто пострадал от применения твоего дара.

Отец одобрительно кивнул.

– Дар от дара, – подтвердил он еле слышно. – Ну а через какое-то время старый Оррек отправился со своей женой и слугами на верхнюю ферму и навсегда покинул Каменный Дом, оставив его своему сыну Каддарду, который и сменил его на посту брантора Каспроманта. И наши владения процветали. Говорят, в те дни на Каменистых Холмах одних овец насчитывалось тысяча голов. А наши белые быки славились на всю округу. Даже из Дьюнера и Даннера приходили люди, желая заранее заключить с нами сделку на покупку этих бычков. Каддард женился на женщине из рода Барре, уроженке Драмманта. Семедан ее звали, и свадьба у них была поистине великолепная. Говорят, Драм хотел, чтобы на Семедан женился его собственный сын, но она ему отказала, несмотря на всю власть и богатство Драмов, и вышла за Каддарда. На их свадьбу люди собрались со всего Западного края.

Канок умолк и шлепнул по крупу чалую кобылу, нечаянно задевшую его своим спутанным хвостом. Кобыла шарахнулась и стала тыкаться в меня мордой, словно прося, чтобы я еще повычесывал из нее старую шерсть и колючки.

– Семедан обладала даром, свойственным ее роду, – снова заговорил отец. – Она ходила с Каддардом на охоту и подманивала оленей, лосей и диких свиней. У них родились дочь Ассал и сын Канок. И все шло хорошо. Но через несколько лет случилась страшно холодная зима, да и лето оказалось холодным и засушливым. Даже трава не уродилась, и на пастбищах скоту не хватало корма. А зерновые и подавно не удались. Среди наших белых быков начался падеж. И за один сезон погибло почти все поголовье этого замечательного скота. И среди людей тоже свирепствовали болезни. Семедан родила мертвого ребенка и долго болела после этого. Засуха продолжалась целых два года, и наше хозяйство совсем пришло в упадок. И Каддард ничего не мог поделать. Природа ему подчиняться не желала. И он жил, снедаемый бессильным гневом и отчаянием.

Я следил за лицом отца. Горе, отчаяние, гнев сменяли друг друга на его лице, точно перед глазами у него вновь вставало то, о чем он рассказывал мне.

– Наши несчастья привели к тому, что люди Драмманта стали вести себя все более нагло; они принялись совершать налеты и грабежи, а однажды выкрали отличного жеребца с нашего западного пастбища. Каддард погнался за конокрадами и настиг их на полпути к Драмманту. Злой и распаленный преследованием, он не сумел сдержать свою силу и уничтожил их всех. Их было шестеро, и один из них оказался племянником брантора Драмманта. Но Драм не мог призвать к кровной мести, потому что его люди откровенно занимались воровством и выкрали у нас лучшего коня. Но этот случай положил начало страшной ненависти между бранторами наших земель.

Да и наши люди после этого случая стали бояться бешеного нрава Каддарда. Если его не слушалась собака, он тут же ее уничтожал. Случайно промахнувшись на охоте, он уничтожал всю растительность вокруг того места, где скрывалась дичь, и деревья и кусты долго еще стояли почерневшими, мертвыми. Один пастух как-то осмелился дерзко ответить Каддарду, и тот в гневе изувечил ему всю руку до плеча. Дети в страхе разбегались, лишь завидев его тень.

Тяжелые времена и в семье порождают ссоры. Как-то раз Каддард стал упрашивать жену пойти с ним на охоту и подманить для него зверей. Она отказывалась, говоря, что нездорова. Он стал требовать, сердито говоря: «Идем. Я должен кого-нибудь подстрелить, в доме совсем не осталось мяса». Но Семедан заупрямилась и сказала: «Иди и охоться. А я не пойду. Я плохо себя чувствую». И, отвернувшись от мужа, заговорила о чем-то со своей служанкой, которую очень любила. Это была девочка лет двенадцати, которая помогала ей ухаживать за детьми. Каддард пришел в ярость. Он встал перед ними и заявил: «Делай что я говорю или и с тобой будет то же!» А потом глазами, рукой, дыханием и усилием воли ударил эту девочку, и бедняжка так и осела на пол, точно вдруг лишившись всех своих костей.

Громко вскрикнув, Семедан упала возле девочки на колени, увидела, что та мертва, и гневно воскликнула, повернувшись к Каддарду: «Ну, бей! Что, меня-то небось не решишься уничтожить?» И она так презрительно на него посмотрела, что он, не помня себя, в слепой ярости своей убил и ее.

Собрались слуги, которые все видели, и женщины с трудом удерживали плакавших детей Семедан, не пуская их к безжизненному телу матери.

А Каддард стремительно пошел прочь и поднялся в комнату своей жены. И никто не осмелился за ним последовать.

Когда он понял, что натворил, то сразу решил как поступить. Теперь он не мог больше доверять себе, не мог управлять собственным даром, а потому ослепил себя.

Правда, впервые рассказывая мне эту историю Канок не сказал, как Каддард ослепил себя. Я был слишком юн и слишком напуган страшной правдивостью этой истории, чтобы расспрашивать его или чему-то удивляться. Но через несколько лет, став старше, я все же спросил у отца, чем воспользовался Каддард, чтобы ослепить себя? Кинжалом? Нет, ответил мне Канок. Он воспользовался своим же убийственным даром.

Среди вещей, принадлежавших Семедан, он нашел зеркало в серебряной раме, сделанное в виде выпрыгнувшего из воды лосося. Купцы, приезжавшие к нам из Дьюнера и Даннера, чтобы заключить сделки с поставщиками скота и шерстяных изделий, иногда привозили с собой кое-какие редкие игрушки и забавы. В первый год своего брака Каддард отдал за это зеркало великолепного белого быка, желая сделать подарок молодой жене. И вот теперь он взял это зеркало в руки, посмотрел в него и увидел собственные глаза. А потом рукой, дыханием, усилием воли и всей дарованной ему силой ударил прямо по этим отраженным в зеркале глазам, и зеркало разлетелось вдребезги. А Каддард ослеп.

Никто не стал мстить ему за убийство жены и девочки-служанки. Ослепнув, Каддард оставался брантором Каспроманта, пока не научил своего старшего сына Канока пользоваться фамильным даром. Вскоре брантором стал Канок, а Слепой Каддард отправился на верхнюю ферму и долго жил там среди пастухов, пока не умер.

Мне совсем не понравился печальный и пугающий конец этой истории. Услышав ее впервые, я постарался поскорее выбросить большую ее часть из головы. Мне была по душе только первая ее часть – о мальчике, наделенном таким могущественным даром, которого боялась даже его родная мать, и об отважном юноше, который в одиночку сумел прогнать многочисленных врагов и спасти свои земли. Порой я ходил один на какой-нибудь холм, открытый всем ветрам, и воображал, что я – Каддард Сильный Глаз. Сотни раз я надменно заявлял перепуганным захватчикам с Высокогорья: «Вы видели, что я сделал! А ведь я находился от них на расстоянии мили!» А потом я сталкивал вниз валун, за которым якобы прятались мои враги, и заставлял их трусливо разбегаться на четвереньках во все стороны, как тараканов. Я помнил, как именно отец велел мне тогда держать левую руку, и каждый раз пробовал свои силы, упершись взглядом в какой-нибудь камень и подняв руку, как полагается, но никак не мог припомнить то слово, которое он тогда шепнул мне. Если это, конечно, было слово. «Говори дыханием, а не голосом», – советовал он тогда. Но слово ускользало каждый раз, когда мне уже казалось, что я его вспомнил, и губы не складывались, когда я пытался снова его произнести, если, конечно, губы мои когда-либо вообще его произносили. Я пробовал снова и снова, но с моих губ не слетало ни звука. Однажды, потеряв терпение, я прошипел нечто совершенно бессмысленное и сделал вид, будто все же заставил камень сдвинуться с места и развалиться на куски, и в воображении моем захватчики обратились в бегство, а я выкрикивал им вслед: «Будете знать, как сильны и остры мои глаза!»

А потом я всегда шел посмотреть, что же сталось с «поверженным в прах» валуном, и один или два раза я был совершенно уверен, что на нем или появилась небольшая трещинка, или от него отвалился кусочек.

Иногда, когда мне надоедало все время быть Каддардом, я становился одним из тех юношей-серфов, которых Каддард отдал в услужение горцам. Разумеется, мне удавалось бежать – с помощью различных хитроумных уловок и устройств – и уйти от погони, а потом я уводил своих преследователей в страшные топи, которые хорошо знал, зато не знали они, и в итоге возвращался в Каспромант. Почему серф непременно должен был так уж стремиться в Каспромант, где его ожидало почти такое же рабство, как и в Тиброманте, откуда он столь успешно сбежал, я не знал, да мне это и в голову никогда не приходило. Скорее всего, именно так поступил бы любой мальчишка вроде меня: пришел бы домой. Впрочем, мы хорошо обращались с нашими фермерами и пастухами, и достаток у них был почти такой же, как у нас, живущих в Каменном Доме. Наше благополучие имело единую основу. И вовсе не страх перед даром нашей семьи держал этих людей рядом с нами из поколения в поколение. Наш дар защищал их. Боялись они в основном того, чего не знали или не понимали, а к тому, что было им уже известно, знакомо с детства, они, можно сказать, даже льнули. Так что я твердо знал куда идти, если меня уведут враги и мне удастся от них сбежать. Я был уверен: нет другого такого места во всех Верхних Землях, а может, и во всем мире, о котором рассказывала мне мать, какое я смог бы полюбить сильнее, чем эти бесплодные холмы, тощие рощицы, мрачные скалы и губительные трясины нашего Каспроманта. Я и теперь совершенно уверен в этом.

Глава 3

Второй очень важной для меня историей, рассказанной отцом, была история о налете на Дьюнет. В этой истории мне нравилось все, потому что у нее был самый счастливый конец, какой только можно было придумать. Она заканчивалась, насколько я мог судить, моим появлением на свет.

Мой отец, тогда еще совсем молодой человек, решил жениться и искал себе невесту. Люди из нашего рода жили не только в Каспроманте, но и в Кордеманте, и в Драмманте. Мой дед позаботился о том, чтобы поддерживать добрые отношения с семейством Корде, и даже пытался исправить давно испорченные отношения с Драммантом: не участвовал в грабительских набегах на их земли, запрещал своим людям воровать у них овец и так далее. Во-первых, он не хотел ничем вредить своим родственникам, проживавшим в этих землях, а затем, видимо, надеялся, что его сыну удастся отыскать там себе невесту. Наш дар передавался от отца к сыну, но никто не сомневался в том, что если и мать будет принадлежать к столь одаренному роду, то в детях дар только усилится. Итак, поскольку в Каспроманте не нашлось ни одной подходящей девушки, пришлось искать в Кордеманте, где имелось несколько родственных нам семей, но во всех были только сыновья. Нашлась, правда, одна женщина брачного возраста, но, к сожалению, лет на двадцать старше Канока. Впрочем, такие браки были не такой уже редкостью, а раньше и вовсе заключались довольно часто, чтобы любым способом «сохранить дар». Но Канок колебался, и прежде чем Оррек успел заставить сына вступить в брак с этой пожилой особой, брантор Огге из Драмманта женил на ней своего младшего сына. Жителей Кордеманта Огге давно прижал к ногтю, так что и в этом случае они были вынуждены уступить ему.

Таким образом, оставались только те семьи из рода Каспро, что жили в Драмманте. Там имелись две вполне подходящие девушки на выданье, особенно если им дать еще несколько лет подрасти. Обе они с радостью вышли бы замуж за кого-нибудь из Каспроманта, но старинная вражда между Драммантом и Каспромантом во времена правления брантора Огге была очень сильна, и Огге с презрением отверг предложение Оррека и тут же выдал девушек замуж – одной тогда было четырнадцать, а другой пятнадцать лет. Первую он отдал за какого-то фермера, а вторую – за серфа.

Это было настоящим оскорблением, причем умышленным как для самих девушек, так и для всего рода Каспро, но что еще хуже – подобные браки сильно ослабляли наш дар. Мало кто в Верхних Землях одобрял подобное самоуправство. Честное состязание в умениях и способностях – это одно, а нечестные попытки исподтишка ослабить дар противника – это совсем другое. Но Драммант тогда обладал значительной властью, и брантор Огге творил в своих землях, что хотел.

Короче, ни одной подходящей женщины из рода Каспро, на которой Канок мог бы жениться, так и не нашлось. Впрочем, он не особенно об этом и жалел. Он так мне и сказал:

– Спасибо Огге, что он спас меня от той старухи из Кордеманта, а потом и от этих жалких курочек, малолеток из Драмманта. Мне оставалось одно, и я сказал отцу: «Раз так, я совершу грабительский налет».

Оррек считал, что его сын собрался грабить кого-то из более слабых соседей или, может быть, отправиться на север, в Моргамант, который славился своими прекрасными конями и прекрасными женщинами. Но у Канока на уме была куда более дерзкая затея. Он собрал отряд – десяток крепких молодых фермеров из Каспроманта, двоих или троих наших родственников из Кордеманта, Тернока из семейства Родд и еще кое-кого из Каспроманта или из соседних земель. Все эти молодые люди считали, что кража небольшой группы серфов или какого-либо имущества – отличное развлечение, так что все они встретились однажды майским утром у подножия холма на перекрестке дорог и поскакали на юг.

А надо сказать, что за последние семьдесят лет на Нижние Земли никто ни разу не совершил ни одного грабительского налета.

Фермеры в отряде Канока были одеты в толстые грубые кожаные куртки, заменявшие им боевые доспехи; на головах у них красовались бронзовые шлемы, а вооружены они были копьями, дубинками и длинными кинжалами – на тот случай, если дойдет до кровопролития. Родовитые же юноши облачились в черные фетровые килты, из-под которых сверкали их голые коленки, и куртки; шляп они не надели, а свои длинные черные волосы заплели в косу и закрутили на затылке в пучок. У них не было никакого оружия, кроме охотничьих ножей, собственных глаз и фамильного дара.

– Когда я увидел, сколько нас собралось, – рассказывал Канок, – то пожалел, что сперва не выкрал в Моргаманте несколько тамошних коней. Наш отряд смотрелся бы отлично, если бы не те жалкие животные, на которых ехало верхом большинство моих «воинов». У меня-то был Король, – я знал, что это один из предков нашей Чалой, высокий рыжий жеребец, которого сам я, правда, помнил с трудом, – а вот Тернок ехал на вислогубой кобыле, используемой обычно на пахотных работах, и у Батро не нашлось ничего лучше пегого полуслепого пони. Хотя мулы были довольно красивы – мы взяли трех мулов из тех красавцев, которых разводил мой отец. Но мулов мы вели в поводу: им предстояло везти домой награбленное нами добро.

Отец рассмеялся. Он всегда приходил в отличное расположение духа, рассказывая эту историю. Я четко представлял себе эту небольшую процессию – суровые ясноглазые молодые мужчины верхом на жалких спотыкающихся лошадях едут гуськом по извивающейся в густой траве каменистой тропе, что ведет из Высокогорья в долину. Гора Эйрн виднелась прямо у них за спиной, а рядом – Баррик с ее серыми утесами; потом стали видны, все сильнее нависая над остальным миром, огромные, одетые в белые снежные шапки вершины тех гор, что находятся на земле Каррантагов.

А впереди, насколько мог видеть глаз, расстилались зеленые холмы – «зеленые, как берилл», говорил мой отец, и глаза его туманили воспоминания о прошлом, об этих богатых безлюдных землях.

В первый день они не встретили ни единого человека, не увидели никаких признаков человеческого жилья, им не попалось ни стада коров, ни отары овец – только куропатки бросались врассыпную из-под копыт да в небе кружили коршуны. Жители Нижних Земель оставили нечто вроде широкой полосы отчуждения между своими владениями и территорией горцев. Отряд не спеша тащился целый день вслед за подслеповатым пони Батро и остановился на ночлег на склоне одного из зеленых холмов. И лишь на следующий день поздним утром они впервые заметили стада овец и коз на пастбищах, обнесенных каменными изгородями, и увидели в отдалении домик какого-то фермера и мельницу в долине у ручья. Тропа постепенно превратилась в проезжую дорогу, которая становилась все шире и теперь пролегала уже меж распаханными полями; вскоре они увидели дым над каминными трубами и красные черепичные крыши на залитом солнцем склоне холма – это был город Дьюнет.

Я не знаю, чего хотел добиться мой отец, отправляясь со своим отрядом в Нижние Земли, – может быть, действительно совершить налет на перепуганных жителей города, захватить как можно больше добра и столь же быстро отступить или же достойно, поражая воображение горожан своим грозным видом, въехать в город и предъявить требования совсем иного рода, подкрепив их угрозой применить свои нешуточные способности. Но что бы ни имел в виду Канок, в город он въехал не галопом, без криков и бряцания оружием, а спокойно, в боевом порядке. Так что жители почти не обратили на его отряд внимания, и тот спокойно добрался до рыночной площади, пробираясь сквозь толпы людей, спешивших на ярмарку пешком и в конных повозках и пригнанных на продажу стада скота. Наконец люди разглядели, кто к ним пожаловал, и стали кричать: «Горцы! Горцы! Колдуны!», а некоторые тут же бросились бежать, стали поспешно запирать двери своих домов и лавок, пытаясь спасти выставленные на продажу товары. Но те, что пытались убежать, оказались в ловушке, потому что путь с площади им преградили те, что пришли посмотреть на происходящее здесь; возникла давка, прилавки были перевернуты, полотняные навесы сброшены на землю, лошади, сорвавшись с привязи, метались по площади, снося все на своем пути, громко мычал скот, а отряд фермеров из Каспроманта под предводительством Канока размахивал копьями и дубинками, до смерти пугая торговок рыбой и местных кузнецов. Канок попытался было прекратить панику, грозно крича и ругаясь, причем поносил он не столько горожан, сколько свое «войско», и в итоге пригрозил, что применит свой дар, так что они все же собрались вокруг него, но многие упорно прижимали к груди то, что уже успели стащить с рыночных прилавков, – розовую шаль или медный чугунок.

Отец так мне и сказал:

– Я отлично понимал: если дело дойдет до кровопролития, мы проиграем. Ведь нас была всего горстка, а этих горожан – сотни! – Откуда ему было знать, что такое город? Он ведь в жизни ни в одном городе не бывал. – Если бы я позволил своим начать грабить дома горожан, – продолжал он, – они легко перебили бы нас по одному. Лишь я и Тернок обладали достаточно сильным даром, пригодным и для атаки, и для обороны. Да и что мы могли там взять? Вся площадь была усыпана добром – едой, всякими товарами, одеждой... Разве мы могли все это взять с собой? Мы ведь совсем не за этим туда приехали. Я хотел найти себе жену, но не знал, как это сделать, тем более что все так по-дурацки сложилось. Да и не нужно нам было это барахло; единственное, что нам действительно требовалось, – это рабочие руки, которых в Верхних Землях всегда не хватало. Но было ясно: если я немедленно хотя бы немного не запугаю собравшихся вокруг людей, они на нас накинутся. И я поднял флаг переговоров. Как ни странно, они знали, что это такое, и немного притихли. А потом из окна большого дома, что высился прямо над рыночной площадью, высунулся какой-то мужчина и тоже стал махать какой-то белой тряпкой.

И тогда я громко провозгласил: «Мое имя Канок, я из благородного рода Каспро и обладаю даром мгновенного уничтожения, который сейчас вам и продемонстрирую». И я, превратив в бесформенную груду один из рыночных прилавков, обернулся к толпе, чтобы убедиться, что все это видели. После этого я направил свой взгляд на угол того большого каменного амбара, что выходил прямо на площадь, неторопливо простер в этом направлении свою ничуть не дрожавшую левую руку, и все увидели, как стена здания вздрогнула, вздулась, из нее на землю посыпались камни, и в стене возникла довольно большая дыра, которая все расширялась, а хранившиеся в амбаре мешки с зерном точно взорвались. Потом шум падавших камней усилился, и люди в ужасе закричали: «Довольно, довольно!» Так что я приостановил действие своего дара и снова повернулся лицом к толпе. Теперь они уже гораздо сильнее хотели вступить со мной в переговоры и для начала спросили, что мне от них нужно. И я сказал: «Женщин и мальчиков».

И тут на площади и на всех прилегающих к ней улицах поднялся невообразимый вой. Люди высовывались из окон домов и кричали: «Нет! Нет! Убейте этих колдунов!» Их вопли сливались и были похожи на потусторонние голоса, что слышатся во время сильной бури. Мой конь встал на дыбы и тревожно заржал. И тут в круп ему вонзилась стрела. Я поднял глаза и этажом выше того окна, из которого со мной вели переговоры люди с белой тряпкой в руках, увидел лучника, уже вложившего в лук новую стрелу. И я в гневе ударил его своим взглядом. И он рухнул из окна на мостовую, точно мешок с дерьмом, и остался лежать там бесформенной грудой. А я, заметив, что какой-то человек в толпе поднял камень, собираясь швырнуть им в меня, направил свой взгляд на него, но разрушил только ту его руку, что держала камень, и рука тут же повисла бессильной плетью. Он страшно закричал, и вокруг тоже все закричали, завыли, а в том месте, где упал лучник, возник настоящий водоворот. «Я уничтожу каждого, кто двинется с места!» – громко крикнул я. Они все так и застыли.

Потом Канок велел своим людям окружить его плотным кольцом, пока он будет вести переговоры. Тернок охранял его сзади. И горожане – во всяком случае, те, что вели с ним переговоры от лица города, – согласились скрепя сердце отдать ему пять женщин и пять мальчиков. Сперва они, правда, сказали, что им потребуется время, чтобы собрать «дань», как они это называли, но Канок мгновенно прекратил всякие споры, заявив: «Пришлите сюда немедленно пару десятков тех и других, а уж мы сами выберем таких, которые нам подойдут». И он слегка приподнял свою левую руку; завидев это, горожане тут же согласились с его требованиями.

Прошло всего несколько минут, которые Каноку показались долгими часами; толпа на улицах то рассеивалась, то снова собиралась, подступая все ближе, а ему оставалось лишь осаживать своего разгоряченного коня да самому держать ухо востро, следя, как бы в окне не показался очередной шустрый лучник. Наконец, привели какое-то количество мальчиков и женщин – их гнали на рыночную площадь по улицам города, они плакали и умоляли отпустить их, а некоторые даже падали на коленях и ползли на четвереньках, но и их поднимали и заставляли двигаться дальше пинками и ударами кнута. Всего собралось пять мальчиков, все не старше десяти лет, и четыре женщины: две совсем молоденькие девушки из серфов, полумертвые от страха, и две женщины постарше в грязной вонючей одежде, которые покорно шли сами. Наверное, они думали, что жизнь среди колдунов не может быть хуже, чем рабское существование в работницах у дубильщика кож. Больше во всем городе не сумели, видно, найти никого.

Канок решил, что вряд ли стоит настаивать на своих условиях, ибо чем дольше они оставались в окружении враждебно настроенной толпы, тем ближе был тот миг, когда кто-нибудь все же не выдержит и выпустит в него стрелу или бросит камнем, а потом неизбежно начнется потасовка, и их попросту разорвут на куски.

И все-таки он не мог допустить, чтобы какие-то торговцы так нагло провели его.

– Здесь только четыре женщины, – сказал он.

Переговорщики заныли, но времени спорить с ними у Канока не было. Окинув взглядом площадь и окружавшие ее большие дома, он заметил в окне узкого дома на углу женскую фигуру. Женщина была в бледно-зеленом платье цвета ивовых листьев, что, собственно, и привлекло его внимание. Кроме того, она не пряталась, а стояла у окна совершенно открыто и смотрела вниз, прямо на него.

– Ее, – сказал Канок, указывая на эту женщину. Он указал на нее правой рукой, но все вокруг так испуганно ахнули, что он даже рассмеялся. И с нарочито грозным видом воздел правую, безопасную, руку, делая вид, что сейчас всех уничтожит.

Вдруг дверь углового дома отворилась, и наружу вышла та женщина в платье цвета ивовых листьев. Она остановилась на крыльце, и Канок мог теперь хорошо ее рассмотреть. Она была молода, небольшого роста, тоненькая. Ее длинные черные волосы красивой волной падали на зеленую ткань платья.

– Будешь моей женой? – спросил ее Канок.

Она на минутку застыла, потом сказала «да» и медленно пошла к нему по разгромленной рыночной площади. На ногах у нее были легкие черные сандалии, сплетенные из ремешков. Канок протянул ей левую руку. Она поставила ногу в стремя, и он, легко вскинув ее в седло, усадил перед собой.

– Можете взять себе этих мулов вместе с упряжью! – крикнул Канок жителям города, помня о «даре дара». Если учесть, сколь небогато было его семейство, это был поистине королевский подарок, а ведь он понимал, что жители Дьюнета запросто могли бы все это отобрать у него, если бы сумели преодолеть свой страх.

Остальных женщин и мальчиков также посадили на лошадей, и отряд Канока спокойно, в боевом порядке двинулся в обратный путь; толпа на улицах молча расступалась перед ними, пока они не выехали за городскую стену и не двинулись по северной дороге к нашим горам.

Так закончился последний грабительский налет жителей Каспроманта на Нижние Земли. Ни Канок, ни его жена никогда больше не ездили по этой дороге.

Ее звали Меле Аулитта. И владела она платьем цвета ивовых листьев, маленькими плетеными сандалиями, в которые сунула ноги, прежде чем выйти из дома, и маленькой подвеской на шее – опалом на серебряной цепочке. Это и было все ее приданое. Канок женился на ней ровно через четыре дня после того, как привез в Каменный Дом. За четыре дня его мать и служанки успели приготовить для новобрачной и наряд, и прочие необходимые вещи; они очень спешили, но работали с огромной радостью и охотой. А потом брантор Оррек поженил их в главном зале Каменного Дома, и на свадьбе присутствовали все члены бравого отряда Канока, ездившего грабить Нижние Земли, все члены семейства Каспро и все жители Западного края, кто только сумел прибыть в Каспромант, чтобы плясать на веселой свадьбе.

– А потом, – сказал я, когда мой отец умолк, закончив рассказывать эту историю, – мама родила меня!

* * *

Меле Аулитта родилась и выросла в Деррис-Уотере, в Бенгдрамане, и была четвертой из пяти дочерей священника и одновременно члена городского магистрата. Это высокий пост, так что этот священник-судья с супругой были людьми весьма обеспеченными и воспитывали своих дочерей в праздности и роскоши, хотя и достаточно строго, ибо религия требовала от тамошних женщин скромности, чистоты, покорности и предоставляла немало возможностей жестоко наказать и унизить тех, кто оказывал неповиновение. Но Адилд Аулитта был отцом добрым и снисходительным, мечтая о том, чтобы его дочери стали посвященными городскому Храму девственницами. Меле научили читать и писать, затем она немного занималась математикой и очень много – священной историей и поэзией; ей преподали также начатки градостроительства и архитектуры – в качестве подготовки к почетной карьере храмовой девственницы, которую прочил ей отец. Учиться Меле нравилось, и ученицей она была превосходной.

Но когда ей исполнилось восемнадцать, что-то случилось в ее жизни, отчего все сразу переменилось. Я не знаю, что именно там произошло – она никогда об этом не говорила; стоило спросить, и она, улыбнувшись, переводила разговор на другую тему. Возможно, в нее влюбился ее наставник, а обвинили во всем именно ее. Возможно, у нее был тайный возлюбленный, и она даже бегала к нему на свидания. А может, все было куда менее серьезно. Впрочем, ни малейшая тень не должна пятнать репутацию той, что готовится стать храмовой девственницей, от чистоты и непорочности которой зависит благополучие и процветание всего Бенгдрамана. Мне даже приходило в голову, что Меле нарочно все это устроила, чтобы избежать уготованной ей участи провести всю жизнь в городском Храме. В общем, в наказание ее отослали из дома к дальним родственникам, жившим на севере, в провинциальном, похожем на большую деревню Дьюнете. Родственники Меле тоже были людьми уважаемыми, порядочными и глаз с нее не спускали, подыскивая для нее среди местных жителей подходящего жениха и без конца приглашая в дом мужчин «на смотрины».

– Один, – со смехом рассказывала она, – был такой маленький, толстенький да еще и с розовым носиком, похожим на пятачок, и, как оказалось, торговал свиньями! А другой был очень высоким и ужасно худым; он одиннадцать раз в день по целому часу молился и хотел, чтобы я молилась с ним вместе.

В общем, когда она выглянула из окна и увидела Канока из Каспроманта верхом на рыжем жеребце, увидела, как он одним взглядом уничтожает людей и дома, то сразу же выбрала его. Точно так же, как и он сразу выбрал ее.

– Но как же тебе удалось уговорить твоих родственников отпустить тебя? – спрашивал я, зная ответ и заранее им наслаждаясь.

– А я и не уговаривала. Они все попрятались под столы и под стулья, чтобы этот «колдун» случайно их не заметил и не смог бы им тоже кости растворить. И я просто сказала им: «Не бойтесь. Разве не сказано, что «девственница спасет ваши дома и имущество ваше»?» А потом спустилась по лестнице и вышла из дому.

– А откуда ты знала, что отец тебе ничего не сделает?

– Да уж знала, – усмехнулась она.

* * *

Она не знала ни куда едет, ни что из всего этого выйдет, как не знал и Канок, когда спускался с гор, что такое Дьюнет; он-то думал, что Дьюнет похож на наши деревни – несколько домов, хозяйственные постройки, поскотина и десятка два жителей, большая часть которых одновременно отправилась на охоту. Возможно, и Меле тоже думала, что едет в такое место, которое не слишком отличается от ее родного города или, по крайней мере, от Дьюнета, где она жила у родственников и где у нее был такой чистый, теплый, светлый и уютный дом, всегда полный людей. Откуда ей было знать, как живут в горах?

Для жителей равнин горные области были проклятым, ненавистным краем, о котором они постарались попросту забыть. Они почти ничего не знали о горцах. Любой воинственный народ давным-давно бы уже послал туда армию и очистил свои горные тылы от столь опасных соседей и столь нелепых пережитков прошлого, но Бенгдраман и Урдайл – государства мирные, и основное их население – это купцы, земледельцы, ученые и священнослужители, а не воины. Единственное, что сделали жители Нижних Земель, – это повернулись к горам спиной и забыли о тех, кто там живет. Даже в Дьюнете, по словам моей матери, многие уже не верили в страшные сказки о жителях «страны Каррантагов» – чудовищах, похожих на гоблинов, которые верхом на конях устремлялись с гор на равнины, захватывая города, сжигая урожай в полях и повергая в прах целые армии с помощью одного лишь взгляда или мановения руки. Считалось, что подобное случалось очень, очень давно, «когда королем был Кумбело», а в наше время ничего такого быть просто не может. И жители Дьюнета спокойно торговали с горцами и покупали у них замечательных коров и быков цвета молока, но, как сами эти торговцы рассказывали моей матери, эта замечательная порода скота постепенно сошла на нет, ведь земли наверху страшно бедные. И теперь, утверждали эти торговцы, в старых горных селениях почти никто не живет, кроме пастухов да самых бедных фермеров, которые чуть ли не выскребают жалкие урожаи со своих каменистых полей.

В основном, как впоследствии убедилась моя мать, эти рассказы оказались довольно правдивыми. Хотя и не совсем.

Однако она справедливо считала, что правда далеко не всегда однозначна для всех, как, впрочем, и те домыслы, что потом превращаются в сказки.

Все приключения с героями историй, которые она рассказывала нам в детстве, случались в те времена, «когда королем был Кумбело». В те времена храбрые молодые рыцари-священники успешно сражались с демонами в обличье огромных псов и побеждали их; в те времена существовали злые колдуны из страны Каррантагов, говорящие рыбы, способные предупреждать о землетрясениях, и девочка-нищенка, получившая в подарок тележку, сделанную из лунных лучей. Остальные истории моей матери не имели к временам, «когда королем был Кумбело», ни малейшего отношения, и говорилось в них совсем не о приключениях. Если не считать ее собственной истории, начавшейся в тот момент, когда она вышла за порог своего дома и пошла через рыночную площадь навстречу моему отцу. В этой истории пересекались две основные линии ее повествований и встречались две правды.

Те истории моей матери, в которых не говорилось о приключениях, были просто описаниями повседневной жизни благополучного семейства из небольшого городка в сонных Нижних Землях. Но мне эти истории нравились не меньше, а может, и больше, чем истории о приключениях. И я просил мать: расскажи о Деррис-Уотере! И, по-моему, ей нравилось рассказывать об этом не только потому, что это доставляло удовольствие мне, но и потому, что так она могла хоть немного излить свою тоску по родным краям. В Верхних Землях она всегда оставалась чужестранкой, ее всегда окружали чужие ей люди, как бы сильно она их ни любила и как бы хорошо они к ней ни относились. Моя мать была веселой, жизнерадостной, очень живой, но я знал, что счастливейшими минутами ее жизни были те, когда она, свернувшись клубком на ковре перед камином в своей маленькой круглой гостиной, расположенной в башне, рассказывала мне, чем торговали на рынках Деррис-Уотера, как они с сестрами подглядывали за отцом, когда тот надевал на себя все эти ужасные корсеты «с толщинкой» и пышные одежды священника-магистрата и отправлялся на службу, с трудом ковыляя в своих башмаках на высокой подошве и с высоченными каблуками, благодаря которым казался выше всех прочих людей, и как ее отец сразу уменьшался в размерах, когда скидывал с себя и эти башмаки, и все эти одежды, и прочую дребедень. Она рассказывала мне, как плавала вместе с друзьями на корабле до самого устья реки Тронд, где эта река впадает в море. Она и о море мне рассказывала. Она говорила, что ракушки, хрупкие и разноцветные, которые мы изредка находили в отвалах и на горных осыпях и которые очень ценились в наших играх, – это бывшие живые существа, некогда обитавшие в море, близ берега.

Отец, вернувшись с полей, обычно входил в комнату матери только с чисто вымытыми руками и в чистой обуви – ибо она твердо придерживалась определенных принципов, ранее совершенно незнакомых Каменному Дому, – и тоже присаживался, чтобы послушать ее рассказы. Он очень любил слушать, как ее звонкий голос журчит, точно ручеек, веселый и чистый, и в нем слышатся свойственные речам жителей Нижних Земель мягкость и живость. Для сородичей моей матери умение говорить, рассказывать считалось искусством, приносящим удовольствие, а не просто необходимым для общения инструментом. И вместе с ней это искусство и удовольствие, получаемое от него, стало известно и в Каспроманте. И я твердо знаю: это она зажгла тот свет, что горел в глазах моего отца.

Глава 4

Междоусобицы, как и дружеские связи между различными родами Верхних Земель, корнями своими уходили в незапамятные времена; эти давние времена даже представить себе было невозможно. Например, семьи Каспро и Драм всегда между собой не ладили. Зато семьи Каспро, Родд и Барре всегда пребывали в дружеских отношениях, во всяком случае, достаточно дружеских, чтобы даже после ссоры через какое-то время эти отношения непременно снова восстанавливались.

Но если Драммант процветал – в основном нагло воруя скот и отнимая земли у более слабых соседей, – Каспромант, Роддмант и Барремант переживали далеко не лучшие времена. Казалось, время их расцвета осталось далеко в прошлом и никогда больше не вернется; особенно это касалось рода Каспро. Даже во времена Слепого Каддарда сила и численность этого семейства опасно уменьшились, хотя оно еще владело довольно большой территорией и имело в своем распоряжении около тридцати семей фермеров и серфов.

Фермеры, впрочем, почти всегда были нашими дальними родственниками, и кое у кого из них даже проявлялся порой фамильный дар Каспро, хотя и довольно слабый; у серфов же не было ни родства с нами, ни нашего дара. Но и те и другие обязаны были присягнуть на верность своему господину, а также имели право обращаться к нему со своими требованиями. По большей части и серфы, и фермеры со своими семьями жили на той земле, которую обрабатывали, так же давно, как семья брантора проживала в своем Каменном Доме, а то и дольше. Полевые работы и распределение урожая, скота, леса и всего остального велось согласно древним обычаям, и все вопросы решались сообща на советах, собиравшихся довольно часто. Людям в наших краях редко приходилось напоминать о том, что брантор волен распоряжаться их жизнью и смертью. То, что Каддард тогда в порыве неразумной щедрости подарил двух серфов семейству Тибро, было, по сути, дела исключением. Казавшийся безрассудным и нарушающим древние традиции поступок Каддарда на самом деле спас наши земли от грозных захватчиков, ибо враги, приняв этот дар, угодили в сети его с виду экстравагантного великодушия. Его ответный дар, этот «дар дара», был, возможно, и чересчур щедрым, однако Каддард воспользовался им весьма мудро. Зато в тех случаях, когда брантор использовал свой дар против своих же людей, как, например, Эррой в Гереманте или Огге в Драмманте, это никогда не приносило добра.

А вот дар рода Барре никогда нельзя было применить в целях устрашения. Способность выманить дикого зверя из леса, или приласкать испуганного жеребенка, или обсудить что-то с гончим псом, безусловно, считалась даром, но такой дар не давал человеку возможности ощутить свое превосходство – особенно по сравнению с теми, кто одним взглядом мог поджечь стог принадлежащего тебе сена или убить твою гончую, а то и тебя самого. А потому род Барре давным-давно утратил свои владения; их земли перешли к Хелварам из рода Каррантагов. Представители рода Барре разбредались по окрестным землям и заключали браки с представителями других семейств Западного края, стараясь как-то сохранить в чистоте свой род и свой дар, чтобы не ослабить и не утратить его, но, разумеется, не всегда могли это сделать. Некоторые наши фермеры, например, были из рода Барре. Почти все наши целители и ветеринары, а также птицеводы и псари – во всяком случае, по женской линии – принадлежали к роду Барре. Сохранились и отдельные «чистые» семьи этого рода – в Гереманте, Кордеманте и Роддманте.

Представители семейства Родд, обладавшие даром ножа, могли бы не только отлично защищать свои земли, но и нападать на чужие, если б только захотели, но для этого им не хватало твердости характера. Они не были настоящими землевладельцами, настоящими феодалами, их куда больше интересовала охота на лосей, чем междоусобицы или насильственный захват чужих территорий. В отличие от большей части горцев, чересчур гордых и исполненных собственного достоинства, жители Роддманта предпочитали сами выращивать отличный скот, а не воровать его. Тех молочного цвета быков, которыми некогда славился наш Каспромант, на самом деле вывели в Роддманте. А мои далекие предки попросту крали у тамошних жителей коров и быков, пока не собрали у себя достаточно большое для разведения этой породы стадо. В Роддманте также умели очень неплохо возделывать землю и собирали хорошие урожаи; в целом жили они небедно, но даже и не пытались расширять свои владения и не претендовали на то, чтобы называться великим родом. Представители семейства Родд довольно часто вступали в брак с членами рода Барре, так что во времена моего детства в Роддманте было два брантора – родители Грай: ее мать, Парн Барре, и ее отец, Тернок Родд.

Наши семьи издавна поддерживали хорошие отношения – насколько это вообще возможно в горах. А Тернок с моим отцом были настоящими друзьями. Это ведь Тернок на своей вислогубой лошадке сопровождал отца во время знаменитого налета на Дьюнет. В награду он тогда получил одну из девочек-серфов, но вскоре отдал ее Бато Каспро из Кордеманта, хозяину второй девочки, потому что они были сестрами и очень тосковали в разлуке. За год до того налета Тернок и Парн поженились. Парн выросла в Роддманте, и в ее жилах текло немного крови Роддов. Через месяц после того, как моя мать родила меня, Парн тоже родила – девочку, Грай.

Так что мы с Грай стали друзьями, можно сказать, с колыбели. Мы были еще совсем малышами, но, когда наши родители приходили друг к другу в гости, уже убегали от них и играли вдвоем. Я был, по-моему, первым, кто увидел, как дар Грай обретает силу, хоть и не уверен, что помню это сам; возможно, я просто припоминаю это по каким-то ее рассказам. Дети ведь умеют отлично видеть то, о чем им рассказывают. И вот что, например, стоит у меня перед глазами: мы с Грай сидим на дальнем краю огромного огорода в Роддманте и строим домики из земли и веточек, и вдруг из небольшой рощицы, что раскинулась за домом, выходит здоровенный лось и идет прямо к нам. Это настоящий исполин – он выше дома, а его ветвистые рога затмевают солнце. Лось идет медленно, направляясь прямо к Грай, а она протягивает руку, и огромный бык утыкается носом ей в ладошку, словно здороваясь. «Зачем он пришел сюда?» – спрашиваю я, и она говорит: «Потому что я его позвала». И больше я об этом дне ничего не помню.

Спустя несколько лет, когда я рассказал все это отцу, он заявил, что такого просто быть не могло, ведь Грай тогда было всего года четыре, а дар проявляется не раньше девяти-десяти лет.

– Но ведь Каддарду было всего три! – напомнил я ему.

Мать, присутствовавшая при нашем разговоре, тихонько коснулась пальцем моей руки: «Не перечь отцу». Канок всегда казался ей каким-то слишком напряженным, встревоженным, и она защищала его от меня, такого беспечного и самоуверенного, но делала это удивительно тактично.

Грай была моим самым лучшим товарищем. Мы вечно что-то придумывали, вечно попадали во всякие переделки, и нам вечно влетало. Хуже всего было, когда мы выпустили на волю всех кур и цыплят. Грай утверждала, что запросто может научить их делать всякие фокусы – например, ходить строем, взлетать и садиться ей на палец, и тому подобное. «Таков мой дар», – самоуверенно заявила она. Нам было тогда лет по шесть. В общем, мы пошли на большой птичий двор Роддманта, загнали в угол несколько цыплят-подростков и попытались кое-чему научить их – все равно чему, лишь бы слушались. Это было так увлекательно, что мы совершенно не заметили, что калитка в курином загоне так и осталась распахнутой настежь. В итоге все несушки последовали за петухом в лес и расселись по деревьям, а мы долго и тщетно пытались загнать их обратно. Парн, которой ничего бы не стоило просто призвать кур к порядку, дома, как назло, не оказалось, ее попросили участвовать в очередной охоте. В общем, хорошо в результате было только лисицам в лесу, которые были нам с Грай весьма благодарны. Грай тогда ужасно расстроилась. Она чувствовала себя особенно виноватой, потому что уход за птицей входил в число ее личных обязанностей. Я никогда больше не видел, чтобы она так горько плакала. Весь тот вечер и весь следующий день она бродила по лесу, сзывая пропавших кур и жалким дрожащим голосом, точно безутешная перепелка, выкликая: «Бидди! Лили! Сноуи! Фэн!»

В Роддманте мы то и дело попадали во всякие неприятные истории, а когда Грай приезжала к нам, в Каспромант, со своими родителями или только с отцом, никаких несчастий не случалось. Моя мать очень любила Грай. И порой просила ее:

– Встань-ка там, Грай! – Грай послушно вставала, и моя мать смотрела на нее до тех пор, пока девочка не начинала вертеться и нервно хихикать. – Ну ладно тебе, постой еще немножко спокойно, – уговаривала ее моя мать. – Разве ты не понимаешь, что я так внимательно смотрю на тебя, потому что хочу родить точно такую же хорошую девочку, как ты.

– А ты роди себе точно такого же мальчика, как Оррек, – предлагала ей семилетняя Грай, но моя мать не соглашалась:

– Нет! У меня уже есть один Оррек. Мне и одного вполне достаточно. А теперь мне нужна маленькая Грай!

Мать Грай, Парн, казалась мне немного странноватой, какой-то беспокойной. У нее был очень сильный дар, и сама она иногда вела себя, точно дикое лесное существо. Ее редкостные способности пользовались большим спросом среди охотников, и она, призывая для них дичь, часто не бывала дома, уходя с ними в далекие горные края. Когда же она оставалась в Роддманте, то выглядела так, словно сидит в клетке и смотрит на тебя сквозь прутья. Парн и ее муж Тернок всегда были очень вежливы и осторожны друг с другом. А единственная дочь Парн, похоже, не слишком интересовала их.

– А Парн учила тебя пользоваться вашим даром? – однажды спросил я Грай, очень гордясь теми уроками, которые преподал мне отец.

Грай покачала головой:

– Она говорит, что не человек пользуется своим даром, а дар использует того человека, которому он дан.

– Но ведь нужно же научиться им управлять, правда? – со знанием дела заявил я, чувствуя себя очень умным и опытным.

– Мне не нужно, – тихо возразила Грай.

Вообще-то, Грай была похожа на мать: такая же тихая, но упрямая. Она, например, ни за что не стала бы со мной спорить, отстаивать собственное мнение, но и менять его ни за что бы не стала. Мне хотелось излить свои мысли в словах. А она предпочитала молчание. Но когда моя мать начинала рассказывать свои истории, Грай, по-прежнему как бы окутанная своим молчанием, слушала ее так внимательно, что запоминала каж-дое ее слово, удерживая его в душе и лелея потом как настоящее сокровище.

– Ты прирожденная слушательница, – говорила ей Меле. – Ты умеешь не только призвать к себе кого угодно, но кого угодно выслушать. Это редкое умение. Ты ведь прислушиваешься к тому, что говорят мыши, правда?

Грай молча кивала.

– И что же они говорят?

– Так, разные мышиные вещи, – смущалась Грай. Она всегда была очень застенчивой, даже с Меле, которую любила всем сердцем.

– А ты не могла бы призвать тех мышей, что гнездятся у меня в кладовой, и предложить им, чтобы они переселились в конюшню? – спросила моя мать.

Грай обдумала ее вопрос.

– Но ведь тогда им придется как-то переправлять на конюшню и всех своих малышей, – засомневалась она.

– Ага, – сказала Меле. – Об этом я и не подумала. Тогда вопрос снят. Кроме того, на конюшне живет кот.

– Но ведь этого кота ты могла бы принести и в кладовку? – сказала Грай. У нее был совершенно непредсказуемый ход мыслей; она видела мир так, как видят мыши, или кошки, или моя мать – и все сразу, одновременно. А потому ее мир казался мне непостижимо сложным. Она не защищала собственное мнение еще и потому, что в душе ее уже как бы жило несколько противоборствующих мнений почти обо всем на свете. Но если она принимала решение, сбить ее с пути было невозможно.

– Ты не могла бы рассказать мне о той девочке, что была добра к муравьям? – попросила она как-то мою мать, страшно смущаясь, словно эта просьба казалась ей совершенно непосильной.

– О девочке, что была добра к муравьям... – задумчиво повторила Меле, словно произнося название какой-то книги.

Она уже рассказывала нам, что многие свои истории почерпнула из книг, имевшихся у нее в детстве, и ей постоянно кажется, будто она снова читает нам эти книги вслух. Впервые услышав об этом, Грай сразу спросила: «А что такое книга?»

В общем, в ответ на ее просьбу рассказать историю о девочке, что была добра к муравьям, моя мать снова как бы стала «читать» нам ту книгу, которой у нее уже не было.

* * *

Давным-давно, когда королем еще был Кумбело, в одной деревне жила вдова с четырьмя дочерьми. И жили они совсем неплохо, но потом эта женщина заболела и никак не могла поправиться. И однажды к ним зашла одна старая мудрая целительница, осмотрела ее и сказала:

– Ничто тебе не поможет, кроме глотка воды из Колодца Моря.

– Ах, что же мне делать? Значит, теперь я наверняка умру! – воскликнула вдова. – Ведь мне, больной, не добраться до этого колодца.

– А разве у тебя нет четырех дочерей? – спросила целительница.

И вдова стала слезно просить свою старшую дочь пойти к Колодцу Моря и принести немного целебной воды.

– А за это я отдам тебе всю мою любовь и самую мою лучшую шляпку в придачу, – пообещала она.

И ее старшая дочь отправилась к морю; шла она, шла и присела немножко отдохнуть. И увидела, как муравьи пытаются затащить в муравейник дохлую осу.

– Фу, противные! – сказала девушка, раздавила муравьев каблуком и пошла себе дальше. До берега моря было далеко, но она все же добралась туда и увидела, как огромные волны набегают на берег, лижут песок и убегают обратно. – Ох, да тут этой воды сколько хочешь! – воскликнула девушка, зачерпнула морской воды и отнесла ее матери.

– Вот целебная вода, мама, – сказала она, и мать залпом выпила принесенную воду. Но до чего же вода эта оказалась горькой да соленой! У бедной вдовы даже слезы на глазах выступили. Но она поблагодарила дочь и отдала ей свою самую лучшую шляпку. Девушка надела ее, и так эта шляпка ей шла, что она очень скоро подцепила себе жениха.

А мать ее все больше слабела. Наконец она решилась попросить вторую свою дочь пойти и набрать для нее воды в Колодце Моря, пообещав ей свою материнскую любовь и свое самое лучшее кружевное платье в придачу. И девушка пошла к морю. Шла она, шла и присела отдохнуть. И увидела человека, который пахал свое поле на быке, а ярмо на быке было надето криво и уже натерло животному кровавую рану на шее. Но девушка решила, что ей до этого нет никакого дела, и пошла себе дальше. И вот она пришла на берег моря. Морские волны с грохотом обрушивались на песчаный берег.

– Да уж, воды тут хватает! – воскликнула девушка, набрала морской воды и отправилась домой. – Вот твоя вода, мама, – сказала она, – давай мне кружевное платье!

Горькой, ох, какой горькой и соленой оказалась та вода! Но мать все же заставила себя отпить глоток. А девушка, стоило ей выйти в новом кружевном платье, тут же нашла себе жениха. Вскоре мать поняла, что смерть ее близко, и еле слышным голосом попросила свою третью дочку пойти за целебной водой.

– Та вода, которую они приносили мне, никак не могла быть водой из Колодца Моря, – сказала она дочери, – уж больно она была горька. Сходи за целебной водой, и я отдам тебе всю свою любовь.

– Да зачем она мне? – небрежно сказала дочь. – Ты лучше мне дом отдай, тогда схожу.

И мать пообещала отдать ей дом. В приподнятом настроении девушка пустилась в путь и, ни разу не останавливаясь, дошла прямиком до берега моря. И там, среди песчаных дюн, встретила серого гуся со сломанным крылом. Он шел к ней, волоча по земле крыло, и словно молил о помощи.

– Убирайся прочь, дурак! – сказала ему девушка и прошла мимо. Огромные пенистые волны с грохотом обрушивались на песчаный берег. – Ох, сколько тут воды! – воскликнула она, подставила принесенный сосуд и, наполнив его, поспешила домой.

– Вот тебе вода, мама, а теперь выметайся отсюда! – заявила она. – Теперь это мой дом!

– Неужели ты мне и умереть в своей постели не дашь, детка? – горестно спросила мать.

– Ну, если ты поторопишься, то так и быть, оставайся пока, – смилостивилась дочь. – Но давай поскорее, потому что соседский парень хочет на мне жениться. А раз теперь у меня есть дом, мы с сестрами решили устроить большой пир.

И мать, лежа на смертном одре, обливалась горько-солеными слезами, когда к ней вдруг подошла самая младшая из ее дочерей и сказала:

– Не плачь, мама. Я принесу тебе глоток той воды.

– Нет, все бесполезно, детка. Колодец Моря слишком далеко, а ты слишком молода. И у меня ничего не осталось, чтобы подарить тебе. Нет, придется мне умирать.

– А я все-таки попробую, – сказала девушка и быстро вышла из дома.

Шла она, шла и вдруг увидела на обочине дороги муравьев, которые с трудом пытались дотащить до муравейника тела своих погибших товарищей.

– Эй, погодите-ка, мне-то куда легче это сделать, – сказала девушка муравьям, собрала их всех на ладошку и перенесла в муравейник.

Пошла она дальше. И видит, бык пашет землю, а ярмо до крови натерло ему шею.

– Сейчас я все исправлю, – сказала девушка пахарю и, сделав из своего фартука повязку, прикрыла ею рану, а ярмо пристроила так, что быку сразу стало куда удобнее.

Наконец она пришла на берег моря и увидела среди песчаных дюн серого гуся со сломанным крылом.

– Ах, бедняжка! – воскликнула она и, сняв юбку, разорвала ее на полоски и перевязала сломанное гусиное крыло.

А потом спустилась к воде. Тихо катились к берегу сверкающие морские волны. Девушка попробовала морскую воду – та была горько-соленой. Но далеко в море виднелся остров, этакая гора над искрящейся на солнце водой.

– Наверное, это там Колодец Моря, – промолвила она вслух, – но как же мне туда добраться? Мне ведь никогда до этого острова не доплыть. – Но все же она решила попробовать; сняла башмаки и уже входила в воду, собираясь плыть к острову, когда услышала позади какой-то плеск и увидела, что по мелководью к ней шлепает большой белый бык с серебряными рогами.

– Залезай мне на спину, – сказал ей бык, – и я отвезу тебя. – Девушка взобралась быку на спину и ухватилась за рога. Они вошли в воду и поплыли.

Вскоре они добрались до далекого острова, но прибрежные скалы там оказались отвесными, как стены, и гладкими, как стекло.

– Как же мне залезть на эти скалы? – задумчиво промолвила девушка. – Уж больно они круты и высоки. Нет, не залезть мне. – Но все же она стала карабкаться вверх, и вдруг к ней подлетел серый гусь. Он был огромным, больше орла, и сказал ей:

– Садись ко мне на спину, я отнесу тебя. – Она уселась между крыльями, и гусь легко перенес ее на самую вершину горы. Там девушка обнаружила глубокий колодец с чистейшей водой, набрала этой воды в бутыль, и серый гусь отнес ее назад, на берег, а белый бык плыл за ними следом.

Но стоило серому гусю коснуться песка, как он превратился в человека – высокого, красивого юношу. И девушка увидела, что с правого его плеча свисают полоски ее разорванной на бинты юбки.

– Я правитель этого моря, – сказал он. – И очень хотел бы, милая, взять тебя в жены.

– Сперва я должна отнести эту воду матери, – ответила девушка.

И они вместе с юношей сели на спину белому быку и отправились в деревню. Мать девушки была уже совсем при смерти. Но стоило ей проглотить всего одну капельку принесенной воды, и она приподняла голову; потом проглотила еще капельку – и села. А после третьей капельки встала с постели и, выпив еще капельку, принялась танцевать от радости.

– Это самая сладкая вода в мире! – восклицала она. А потом вместе со своей младшей дочерью и повелителем моря уселась на спину белому быку и отправилась в его серебряный дворец, где и сыграли свадьбу. И вдова, совсем поправившись, весело танцевала на свадебном пиру.

– А муравьи? – прошептала Грай.

– Ах да, муравьи, – спохватилась моя мать. – Неужели же те муравьи оказались неблагодарными? Ничего подобного! Они тоже пришли на свадьбу, постаравшись ползти как можно быстрее, и принесли в подарок золотое кольцо, целых сто лет пролежавшее в земле под их муравейником; это кольцо и стало обручальным для младшей дочери вдовы.

– А в прошлый раз... – неуверенно начала Грай.

– Что в прошлый раз?

– В прошлый раз ты говорила... ты говорила, что потом муравьи пошли и съели все печенье и все сладости, приготовленные к свадьбе старших сестер.

– Ну да, съели. Это им раз плюнуть. Муравьи вообще много чего умеют. Но самое главное – они вездесущи, то есть могут повсюду быть как бы одновременно, – совершенно серьезно заверила ее моя мать. А потом вдруг рассмеялась, и мы тоже стали смеяться с нею вместе, потому что она совсем позабыла про муравьев.

Вопрос Грай «А что такое книга?» заставил мою мать задуматься о таких вещах, на которые в Каменном Доме Каспроманта либо вовсе не обращали внимания, либо просто позабыли, что такое существует на свете. Никто в Каспроманте не умел ни читать, ни писать; а овец мы пересчитывали, делая зарубки на палочке. И это у нас совсем не считалось зазорным, но моя мать говорила, что это сущий позор. Не знаю уж, думала ли она когда-либо о том, чтобы вернуться в родные края – хотя бы на время, в гости, – или о том, чтобы пригласить своих родных в гости к нам; только вряд ли это было возможно. Но судьба детей ее тревожила. Она и представить себе не могла, чтобы ее сын отправился в широкий мир неученым, неграмотным, точно распоследний нищий с городских улиц. Нет, такого ей гордость никогда не позволила бы!

В Верхних Землях книг сроду не водилось, и мать решила сделать книгу сама. Она покрыла глазурью квадратики тонкого льняного полотна, распрямила их катками для глажки, сделала из дубовых орешков чернила, заточила гусиные перья и написала для нас букварь. А потом стала учить нас читать и писать – сперва мы писали палочками на земле, потом гусиными перьями на растянутом и выглаженном полотне. Затаив дыхание, мы старательно царапали перьями и без конца сажали огромные кляксы. Но мать стирала полотно, смывая бледные чернила, и мы снова могли писать. Грай все это казалось очень трудным, но она продолжала занятия – исключительно из любви к моей матери. А мне чтение и письмо ужасно нравились и представлялись самым легким занятием на свете.

– Напиши мне книгу! – просил я, и Меле записала для меня историю Раниу. Она отнеслась к этой работе очень ответственно. Надо помнить, какое образование дали ей в родном доме, так что она, конечно, сразу решила, что моей первой – а возможно, и единственной, – книгой должно быть жизнеописание какого-нибудь святого. Она довольно хорошо помнила содержание «Истории чудесных деяний лорда Раниу», а что не помнила наизусть, то пересказала своими словами. Я получил эту книгу в подарок, когда мне исполнилось девять лет: сорок прямоугольных «страниц», от края до края исписанных бледными четкими буквами и прошитых по краю синими нитками. Я много раз разглядывал и читал эту книгу. Даже выучив ее наизусть, я все равно продолжал перечитывать ее, бережно храня это рукописное творение не столько из-за самой истории, которая в нем излагалась, сколько из-за того сокровенного, что стояло за этими страницами. За ними мне виделись все остальные истории, которые рассказывала мне мать, а также все те истории, которые никто и никому еще никогда не рассказывал.

Глава 5

Я помню, что и отец продолжал учить меня, но поскольку из меня вряд ли мог получиться второй Каддард, способный терроризировать всех своим неуправляемым даром, ему оставалось лишь рассказывать, как мне следует тренировать свою волю и глаз, и терпеливо ждать, когда мой дар проявится сам. Он говорил, что ему было девять лет, когда он впервые сумел на расстоянии уничтожить слепня. Отец, по природе своей человек крайне нетерпеливый, старательно вырабатывал в себе терпение путем строжайшего самовоспитания и был уверен, что и я впоследствии смогу справиться со своими недостатками. Он довольно часто испытывал меня, а уж я старался изо всех сил – ел глазом предмет, властно указывая на него рукой, и шепотом произносил те магические слова, которые должны были пробудить мой дар и мою волю.

– А что такое воля? – как-то спросил я отца.

– Твердое намерение, – сказал он. – Ты должен иметь твердое намерение непременно заставить свой дар заработать. Потому что, если им пользоваться без особого желания, можно натворить больших бед.

– А что ты чувствуешь, когда пользуешься им?

Отец нахмурился, довольно долго думал и наконец сказал:

– Это все возникает как бы сразу. – Его левая рука непроизвольно шевельнулась. – И ты чувствуешь себя узлом, в котором ты крепко держишь сразу дюжину тонких и прочных нитей, которыми управляешь. Или – как если бы ты стал вдруг луком, в котором не одна тетива, а дюжина, и все они натянуты так, что ты с трудом их удерживаешь, пока сам себе не скажешь: «Пора!» И тогда твоя сила вылетает из тебя, точно множество стрел сразу.

– Значит, ты как бы приказываешь своей силе разрушить то, на что смотришь?

Отец снова нахмурился.

– Понимаешь, об этом невозможно рассказать словами. Я и слов-то таких не знаю.

– Но ты же рассказал... Ты же знал что сказать, правда?

Но я уже понял, что имел в виду Канок: ЭТО всегда бывает по-разному и обозначить ЭТО одним и тем же словом невозможно, а может, и слова-то такого в языке вообще нет. То, что он произносил, пользуясь своим даром, звучало скорее как сильный выдох, этакое «Ха!» – словно у человека, совершающего значительное и резкое движение всем телом; но все же был в этом звуке и некий тайный смысл, которого я никак не мог постигнуть, хоть и старался во всем подражать отцу.

– Это приходит само собой... И наш дар начинает действовать. – Вот и все, что сумел сказать мне отец. Такие разговоры были для него очень мучительны, потому что он не мог ответить на мои вопросы. Впрочем, мне и не следовало их задавать. Да, определенно мне не следовало их задавать!

Тревога моя стала усиливаться, когда мне исполнилось двенадцать, потом тринадцать, но мой дар все никак не проявлялся. Эта тревога преследовала меня не только в мыслях, наяву, но и во сне; мне без конца снилось, что я вот-вот совершу некий великий подвиг, разрушу до основания огромную каменную башню и уничтожу всех жителей какого-то вражеского селения... А иногда, уже совершив нечто подобное, я пробирался к дому среди руин и безликих мертвецов, в телах которых совсем не осталось костей... Но почему-то мне всегда снился тот период, который либо предшествует акту уничтожения, либо следует непосредственно за ним.

Когда я просыпался после такого сна, сердце мое стучало в груди, точно копыта лошади, бегущей галопом, но я старался поскорее взять себя в руки, отогнать владевший мной ужас, ибо так мне велел поступать Канок. Дрожа от неведомого страха и едва дыша, я впивался взглядом в резной набалдашник в изножье кровати, едва видимый в предрассветной мгле, и поднимал левую руку по направлению к нему, исполненный решимости сокрушить этот черный деревянный узел. Потом с силой выдыхал воздух из груди – «Ха!» – и, крепко зажмурившись, молился про себя, чтобы мое заветное желание, моя воля были наконец исполнены. Но когда я, наконец, открывал глаза, деревянный набалдашник оказывался ничуть не поврежденным. Значит, время мое еще не пришло, с горечью думал я.

Пока мне не исполнилось четырнадцать, мы почти не поддерживали отношений с Драммантом. Наибольшую опасность среди наших соседей представлял для нас Эррой из Гереманта, с которым мы пребывали в состоянии настороженной враждебности. Нам с Грай было строжайшим образом запрещено ходить в сторону границы с его владениями, которая проходила через Рябиновую рощу. Мы подчинились. Мы не раз видели и Бента Гоннена, и того человека, у которого руки были вывернуты назад. Брантор Эррой сотворил это с ним в одном из приступов особой веселости – подобные вещи он называл «шутками». А тот, с вывернутыми руками, был одним из его серфов. «Взял и в один миг сделал человека совершенно бесполезным! – сокрушались наши люди. – И зачем?» Но громко критиковать брантора Эрроя никто не осмеливался. Он явно был не в своем уме, но вслух этого никто не говорил. Все помалкивали, хотя намеки отпускали достаточно прозрачные.

От Каспроманта Эррой старался держаться подальше. Правда, он изуродовал спину нашему серфу Гоннену, но Гоннен, что бы он там сам ни говорил, наверняка все же перешел заповедную черту и воровал лес в Гереманте. По законам Верхних Земель это до некоторой степени оправдывало даже столь жестокое наказание. Мой отец, правда, мстить Эррою не стал, но поднялся в Рябиновую рощу, подождал, когда Эррой будет неподалеку и сможет увидеть, что произойдет. А затем Канок призвал свою силу, и ужасная полоса разрушений пролегла через всю рощу вдоль границы Каспроманта и Гереманта – казалось, там пролетела шаровая молния, уничтожая все на своем пути и оставляя по краям частокол из мертвых, обугленных, покрытых черной листвой деревьев. Канок ни слова не сказал Эррою, хотя знал, что тот притаился в дальнем конце рощи, наблюдая за происходящим. Эррой тоже ничего ему не сказал, но больше вблизи той границы, что проходила по роще, его никто никогда не видел.

Еще со времен своего налета на Дьюнет мой отец пользовался незыблемой репутацией человека опасного. И ему не требовалось устраивать какие-то эффектные представления, чтобы эту репутацию подтвердить. «Быстрый глаз у этого Каспро!» – говорили люди. И я каждый раз испытывал дикую гордость, услышав это. Я гордился отцом, нашим родом и нашим даром.

Геремант был довольно бедным краем, и управлял им Эррой плохо, так что особая опасность с той стороны нам не грозила. А вот Драммант – совсем другое дело. Это был край вполне благополучный, и с каждым годом он становился все богаче. Говорили, что члены семейства Драм давно лелеют надежду стать бранторами всех земель Каррантагов – впрочем, они и без того вели себя чрезвычайно высокомерно и нахально, требовали с более слабых соседей то военный налог, то дань, словно были правителями всех Верхних Земель! И все же более слабые поместья старались откупиться от них – платя овцами, или коровами, или шерстью, или даже серфами, которых Драм и вымогал у них, а иногда и попросту крал. Его боялись, ибо дар этого рода был действительно страшен. Он действовал медленно, и действие его сперва казалось незаметным в отличие, скажем, от дара ножа или нашего дара разрушения связей. Но Огге из Драмманта мог пройти, например, по вашему полю или пастбищу, и на следующий год зерно непременно начало бы гнить в земле сразу после посева, а на пастбище в течение многих лет не выросло бы ни травинки. Он мог наслать страшную болезнь, далеко не сразу заметную глазу, на овечью отару, на стадо коров, на чью-то семью...

Все до одного умерли в Римманте, маленьком поместье близ юго-западной границы Драмманта. Брантор Огге явился туда со своими требованиями, но брантор Римманта встретил его на пороге и с презрением велел убираться прочь, пригрозив применить свой дар огня. Огге ушел, а ночью прокрался к их дому и, не торопясь, воспользовался своим даром – по слухам, его дар заключался не в способности действовать взглядом, словом, рукой и волей, а в нашептывании каких-то особых слов и в сотворении особых жестов, так что это были настоящие магические чары, для плетения которых требовалось известное время. И вскоре все семейство Римм и всех людей в их доме поразил странный и тяжкий недуг, и в течение последующих четырех лет там умерли все до одного.

Канок сомневался в правдивости этой истории – во всяком случае, в том виде, в каком ее обычно рассказывали. «Драм не мог применить свой дар в темноте да еще будучи снаружи дома, когда они все были внутри, – уверенно возражал он. – Его дар похож на наш и действует через глаза. Возможно, Драм просто рассыпал там какую-то отраву. А может, жителей Римманта поразила болезнь и вовсе не имевшая к Драму никакого отношения». И тем не менее все считали Огге Драма причиной гибели жителей Римманта. А он, разумеется, не замедлил этим воспользоваться, тут же присоединив земли Римманта к своим владениям.

Но нас все эти распри долгое время совершенно не касались. А потом два брата Корде вдруг принялись враждовать из-за наследства и титула брантора Кордеманта, и Огге Драм, направив большой вооруженный отряд в южную часть Кордеманта, заявил, что сделал это в целях сохранения мира. Братья продолжали ссориться – ах, глупцы! – и не заметили, как Огге втихомолку отхватил лучшую часть их земель. И теперь Драммант стал граничить на юге непосредственно с Каспромантом. Так Огге Драм стал нашим соседом.

И с тех пор настроение у моего отца становилось все более мрачным. Он чувствовал, что и его семья, и все жители Каспроманта подвергаются опасности, а защитить нас может лишь он один. Чувство ответственности у него было развито чрезвычайно; и свой дар он считал привилегией, накладывавшей на него определенные обязательства; для него, таким образом, могущество являлось и определенным ограничением свободы. Будь он молод и не женат, то, я думаю, вполне мог бы поднять своих людей и пойти на Драммант войной, чтобы сразу решить все вопросы, даже если б для этого пришлось поставить на карту собственную жизнь. Но Канок был хозяином своих владений, он отвечал за судьбы многих людей, у него была молодая беззащитная жена, малолетний сын, и никто из его родственников не обладал столь же могущественным даром, как у него, и не мог встать с ним плечом к плечу на защиту своей земли. Кроме, как он, возможно, надеялся на его подрастающего сына.

Вот тут-то и крылась загвоздка, которая усиливала тревогу Канока. Его сыну было уже тринадцать лет, но он не проявлял ни малейших признаков фамильного дара.

Я давно уже наизусть выучил все уроки отца насчет того, как этим даром пользоваться, но применить свои знания на практике я не мог. Это было все равно что учиться ездить верхом, не имея возможности хотя бы посидеть в седле.

Я знал, как остро и сильно это тревожит Канока, ибо он был не в силах скрыть это. И тут Меле не могла служить ему ни помощью, ни утешением, как служила во всем остальном; не могла она и быть между нами посредником, чтобы хоть отчасти облегчить тот груз, который мы невольно взвалили друг другу на плечи. Ибо она ничего не знала ни о самом даре, ни о том, как он действует. Все это было ей совершенно чуждо. Она ведь была чужой в наших краях. Она никогда даже не видела, как Канок пользуется своей силой – впрочем, нет, один раз все-таки видела: тогда, на рыночной площади в Дьюнете, когда он убил одного из нападавших и искалечил другого. А в Каспроманте ему совершенно не хотелось демонстрировать жене свой дар разрушения. Тем более что его дар пугал Меле; она его не понимала или, точнее, понимала лишь отчасти.

Оставив в Рябиновой роще целую просеку из вывороченной земли и мертвых деревьев для устрашения Эрроя, Канок использовал свой дар только для того, чтобы показать мне, как это делается и какова цена такой страшной способности. Он никогда не пользовался этим даром во время охоты: разрушенные кости и внутренние органы зверей приводили людей в такой ужас, что никому и в голову бы не пришло есть такую дичь. Да и вообще, Канок считал, что подобный дар не годится, так сказать, для повседневного использования и подходит только для дел действительно серьезных. Так что Меле иногда почти забывала о том, что ее муж наделен столь ужасным даром, и тем более не видела никаких причин беспокоиться, что у меня этот дар может и не проявиться.

И лишь услышав наконец, что я впервые попробовал свою силу, она встревожилась.

Встревожился и я.

* * *

Мы ехали рядом с отцом – он на своем сером жеребце, а я на Чалой. С нами был еще Аллок, один наш молодой фермер, тоже из рода Каспро и тоже умевший «кое-что делать глазами» – например, развязывать узлы и т. п. Возможно, он мог бы даже убить крысу, если бы, по его собственным словам, смотрел на нее столько времени, вот только ему не попадалось таких крыс, которые захотели бы достаточно долго торчать у него перед носом и ждать, когда он соизволит наконец их укокошить. Аллок был парень добродушный, очень любил лошадей и прекрасно с ними ладил – в общем, из него получился отличный конюх, о котором так долго мечтал мой отец. Аллок ехал на молодом, двухгодовалом жеребчике, сыне нашей Чалой. Мы старательно его обучали, ибо мой отец был уверен, что из него получится такой же могучий рыжий жеребец, на каком он когда-то скакал в Дьюнет.

Мы добрались до наших юго-западных пастбищ, где паслись овечьи отары, внимательно поглядывая по сторонам, хотя Канок нас к этому и не призывал; нелишним было проверить, не забредали ли в наши земли непрошеные гости из Драмманта, не смешались ли их овцы с нашими, потому что потом их пастухи запросто могли потребовать своих овец назад, а заодно прихватить и несколько наших. Об этой их привычке нас давно предупреждали жители Кордеманта, в течение долгого времени жившие с Драмом бок о бок. Мы действительно приметили несколько чужих животных среди наших горных овечек, покрытых грубоватой курчавой шерстью. Пастухи у нас красили овцам уши луковым отваром, чтобы их легко было отличить, скажем, от овец Эрроя, который вечно разрешал своим пастухам пускать овец на наши пастбища, а потом еще и заявлял, что мы «украли его животных». Впрочем, с тех пор как мой отец «отметился» в Рябиновой роще, Эррой подобными вещами заниматься перестал.

Мы свернули южнее, отыскали пастуха с собаками и велели ему отсечь овец, принадлежащих Драму, и отогнать их за пределы наших владений. Затем мы снова поехали на запад и, увидев в ограде пролом, принялись его латать. Лицо Канока, когда он, закончив работу, снова сел на коня, совсем помрачнело. Мы с Аллоком в испуганном молчании ехали за ним следом. Мы спускались по склону холма, когда жеребец отца, Грейлаг, поскользнулся, наступив передней ногой на скрытую в траве сланцевую пластину, дико взбрыкнул, но на ногах устоял. Канок тоже в седле удержался, но все же низко наклонился, чтобы посмотреть, не вывихнул ли Грейлаг ногу. И тут я заметил на таком же плоском камне, куда в следующее мгновение должен был ступить Грейлаг, гадюку, приготовившуюся к нападению. Я громко закричал и указал на змею. Канок, осадив коня, посмотрел сперва на меня, потом на змею, взмахнул левой рукой и преспокойно уселся в седло – все эти действия он проделал, казалось, в одну секунду. Грейлаг резко, на всех четырех ногах прыгнул в сторону, спасаясь от ядовитой твари.

А гадюка лежала на камне и была похожа на сдернутый с ноги чулок, плоская и безжизненная.

Мы с Аллоком так и застыли в седлах, в ужасе глядя на нее; у обоих левые руки замерли в воздухе, по-прежнему указывая в том направлении.

Канок погладил Грейлага по шее, успокоил его и осторожно спешился. Осмотрев мертвую змею, он внимательно глянул на меня и сказал с каким-то странным выражением на лице – застывшим и одновременно свирепым:

– Неплохо, сынок.

Я с глупым видом уставился на него.

– Действительно, неплохо! – подхватил Аллок, сияя во весь рот. – Клянусь Священным Камнем, это же страшно ядовитая тварь! И крупная какая! Вполне могла прокусить нашему брантору ногу до кости!

Я посмотрел на голые, мускулистые и смуглые ноги отца.

Аллок спрыгнул с седла и подошел к камню поближе, чтобы посмотреть на мертвую гадюку, потому что рыжий жеребчик даже с места сдвинуться не желал.

– Ну точно! Совсем дохлая! – с удовольствием воскликнул Аллок. – И видно, сильный глаз на нее действовал! Посмотри, видишь у нее ядовитые клыки? Отвратительная тварь! – Он сплюнул, помолчал и снова повторил: – Да, сильный у тебя глаз!

– Но я не... – И я растерянно посмотрел на отца.

– Эта змея была уже мертва, когда я ее увидел, – сказал Канок.

– Но ведь ты...

Он нахмурился, хотя и не слишком сердито.

– Это ведь ты ее ударил? – спросил он.

– Точно, он! – вмешался Аллок. – Я сам видел! Молодец, Оррек! И глаз у тебя быстрый, как молния!

– Но я...

Канок продолжал внимательно смотреть на меня, и взгляд его был настолько суров, что я снова осекся.

Впрочем, помолчав, я все же попытался объяснить:

– Но ведь и сегодня все было, как и прежде, когда у меня ничего не получалось... – Я еще немного помолчал. Мне хотелось плакать. Все это случилось так неожиданно; и, похоже, я что-то сделал, но ничего не чувствовал и даже не заметил, как сделал это. – Я ничего особенного не почувствовал, – признался я с трудом.

Отец еще некоторое время молча смотрел на меня, потом сказал:

– И все же это произошло. – И больше он не прибавил ни слова; легко вскочил в седло и двинулся дальше. Аллок был занят ловлей рыжего жеребчика, который больше не желал, чтобы на нем ехали верхом, так что тот странный миг миновал. И мне не хотелось оборачиваться, не хотелось смотреть на то, что прежде было змеей.

Мы поехали дальше, к ограде, тянувшейся вдоль границы, и нашли то место, где к нам перебирались овцы Драма; камни из ограды здесь явно вынули совсем недавно. Остаток утра мы потратили на восстановление ограды, отыскав проломы и еще в нескольких местах поблизости.

Мне все еще настолько не верилось в то, что я мог убить ту змею, что я старался даже не думать об этом, и отец вечером застал меня врасплох, вдруг заговорив о моем «подвиге» с матерью. Он сообщил ей об этом кратко и сухо, в своей обычной манере, и мать даже не сразу поняла, что сегодня я наконец проявил свой дар и, возможно, спас жизнь отцу. Она, как и я, тоже очень растерялась, и вместо слов похвалы или радости у нее вырвались лишь слова тревоги:

– Так они, значит, такие опасные, эти гадюки? – все повторяла она. – А я и не знала, что они такие ядовитые. Но ведь они же могут заползти куда угодно, а там дети бегают, играют!

– Ну да, – сказал Канок. – Их на холмах всегда было полным-полно. К счастью, они не подползают слишком близко к домам.

То, что наша жизнь с детства неизбежно и постоянно подвергалась риску, Канок воспринимал как некую данность, и Меле порой приходилось пересиливать себя, чтобы примириться с этим. Получалось это у нее не слишком хорошо, но, с другой стороны, она всегда была защищена от любой угрозы. Канок делал для этого все возможное; и раньше никогда ей и не лгал.

– Между прочим, именно гадюки и дали нашему дару одно старинное название, – сказал он матери. – Раньше его часто называли «дар гадюки». – Канок быстро глянул на меня – лишь глаза блеснули, и взгляд их был мрачен и тверд; это был тот же взгляд, что и там, на склоне холма. – Их яд и наш дар действуют примерно одинаково.

Меле охнула, притихла. Потом сказала все же:

– Я знаю, ты рад, что этот дар у Оррека все-таки проявился. – Немало мужества ей потребовалось, чтобы это сказать.

– А я никогда и не сомневался, что он проявится, – ответил отец. Это было сказано, чтобы подбодрить и ее, и меня, но я не уверен, что она или я были способны принять такую поддержку.

В ту ночь я очень долго не мог уснуть, что, согласитесь, странно для подростка моих лет. Я снова и снова обдумывал случившееся, и тревожные сомнения все глубже проникали в мою душу. Наконец я все же уснул, и снились мне тревожные и странные сны. Проснулся я очень рано, встал и сразу пошел на конюшню. В кои-то веки я оказался там раньше отца, но и он вскоре тоже пришел, зевая, протирая заспанные глаза.

– Здравствуй, Оррек, – сказал он.

– Отец, – сказал я, – я хочу... насчет той змеи...

Он слегка наклонил голову.

– Я знаю: я старался использовать и руку, и глаз, но я не думаю, что убил ее. Моя воля... Я же ничего не почувствовал! Все было точно так же, как и раньше. – Горло у меня болезненно сдавило, глаза щипало.

– Но ты же не думаешь, что это сделал Аллок? – с легким презрением сказал отец. – Он на такое не способен.

– А ты? Это ведь ты ударил ее?..

– Нет. Когда я ее увидел, она была уже мертва, – повторил он в точности те же слова, что и вчера. И все же мне показалось, что в его голосе и глазах проскользнула некая искра задумчивости, или вопрос, или даже сомнение. Но это продолжалось лишь мгновение. К нему тут же вернулась прежняя твердость, хотя лицо его все еще было несколько размягченным, но уже не таким, каким я его увидел, когда он стоял в дверях конюшни и сонно зевал.

– Да, я ударил эту змею, – сказал он. – Но после того, как это уже сделал ты. Я уверен, что первым был ты. И ты сделал это очень быстро – и рукой, и глазом.

– Но как же я тогда смогу узнать, что воспользовался своим даром, если... если мне кажется, что все осталось по-прежнему? Как и тогда, когда у меня ничего не получалось?

Мои вопросы явно застали отца врасплох. Он нахмурился, задумался, а потом сказал не слишком уверенно:

– А может быть, тебе прямо сейчас попробовать еще раз, Оррек? На чем-нибудь маленьком, незначительном? Ну, например, на этой вот травке? – И он указал на кустик одуванчика, выросший между камнями двора рядом с конюшней.

Я уставился на одуванчик полными слез глазами. Я не смог их сдержать, закрыл руками лицо и расплакался.

– Я не хочу, не хочу! – выкрикивал я. – Я не могу! Не могу и не хочу!

Отец подошел ко мне, опустился на колени, обнял меня и дал мне выплакаться.

– Все хорошо, дорогой, – сказал он, когда я стал наконец успокаиваться. – Все будет хорошо. Но это действительно очень нелегко – привыкать к своему дару. Иди-ка, умойся.

И больше мы с ним о моем даре не говорили – во всяком случае, некоторое время.

Глава 6

После этого в течение нескольких дней мы специально ездили с Аллоком в те места. Мы чинили, а кое-где и перекладывали каменную изгородь вдоль наших юго-западных пастбищ, ясно давая пастухам по ту сторону границы понять, что в этой изгороди нам знаком каждый камень, и мы сразу заметим, если они хоть один расшатают или вынут. И на третий или четвертый день мы увидели, что к нам по длинному пологому склону холма направляется группа всадников. Они ехали прямиком через те пастбища, что некогда принадлежали роду Корде, а теперь стали собственностью Драмманта. Овцы с громким блеянием разбегались в разные стороны, ибо всадники мчались с приличной скоростью, и скорость эта все увеличивалась, ведь участок земли там был почти ровным. День стоял облачный, туманный, и мы насквозь промокли от мелкого дождя, сеявшегося с неба, и все перепачкались, таская мокрые грязные камни.

– Ох, клянусь Священным Камнем, это же сам старый змей! – пробормотал Аллок. Но мой отец так на него глянул, что он сразу примолк, а отец, повернувшись к подъехавшим всадникам, сказал громко и спокойно:

– Доброго дня тебе, брантор Огге.

Мы с восторгом смотрели на драммантских коней. То были поистине прекрасные животные. Брантор ехал на великолепной медового цвета кобыле, которая, впрочем, выглядела слишком изящной и хрупкой для его массивной фигуры. Огге Драму было лет шестьдесят, но он был еще могуч: грудь, как бочка, бычья шея. На нем были черный килт и куртка горца, но и то, и другое из тонкой тканой шерсти, а не из фетра, и на коне уздечка была серебряная. Его голые голени бугрились мускулами. Я в основном видел именно его здоровенные голые ножищи, а лицо – лишь мельком, потому что в глаза ему смотреть не решался. Сколько себя помню, я слышал о бранторе Огге только плохое. Да и сейчас это стремительное приближение его вооруженного отряда – Огге лишь у самой ограды натянул вожжи – тоже радостных надежд не сулило.

– Чинишь ограду, Каспро? – спросил он густым, но неожиданно добродушным басом. – Хорошее дело. У меня есть несколько человек, отлично владеющих искусством сухой кладки. Я пришлю их тебе, пусть помогут.

– Мы сегодня как раз все заканчиваем, – сказал Канок, – но все равно спасибо за предложение.

– А я все-таки их пришлю. У ограды ведь две стороны, верно?

– Что ж, пусть работают, – любезно согласился мой отец, но лицо у него было при этом тверже камня, который он держал в руках.

– Один из этих парнишек ведь твой, верно? – сказал Огге, разглядывая Аллока и меня. Оскорбление было хорошо замаскировано. Он наверняка знал, что сын Канока – еще мальчишка, а не двадцатилетний молодой человек. Ему просто хотелось намекнуть, что он не в силах отличить сына брантора от простого серфа. Во всяком случае, мы трое восприняли это именно так.

– Мой, – ответил отец, не называя меня и явно не собираясь меня ему представлять. Он на меня даже не взглянул, и Огге, сменив тему, сказал:

– Теперь, когда наши земли граничат друг с другом, я хочу пригласить вас с женой погостить у нас в Драмманте. Если я, скажем, подъеду к тебе через денек-другой, ты дома будешь?

– Непременно, – ответил Канок. – И буду очень рад принять тебя.

– Хорошо, хорошо. Я заеду. – Огге небрежно махнул рукой в великодушном прощании, ударил пятками по бокам кобылу и легким галопом двинулся во главе своей свиты вдоль каменной ограды.

– Ах, – выдохнул Аллок, – какая очаровательная кобылка! Прямо вся медовая! – Он был помешан на лошадях не меньше моего отца. Оба только и думали, как бы улучшить поголовье нашего жалкого «табуна», и строили всякие планы. – Вот бы ее спарить с Бранти! Через годок, глядишь, такой отличный жеребенок мог бы получиться!

– А какую цену пришлось бы за это заплатить? – резко возразил Канок.

После этой встречи отец часто бывал очень напряженным и сердитым. Матери он велел быть постоянно готовой к визиту Огге, и она, разумеется, послушалась. А потом они стали ждать. Канок никуда из дома не отлучался, не желая, чтобы Меле принимала брантора Огге в одиночку. Однако прошло, наверно, с полмесяца, прежде чем он соизволил наконец явиться.

Сопровождение у него было все то же – в основном люди из его рода, но никаких женщин. Мой отец в своей бескомпромиссной гордости воспринял это как оскорбление. И не спустил его обидчику.

– Жаль, что жена с тобой не приехала! – воскликнул он без улыбки.

И Огге тут же принялся извиняться и оправдываться, говоря, что его жена страшно занята – столько забот, ты ж понимаешь? – и к тому же в последнее время она неважно себя чувствует.

– Но в будущем она надеется приветствовать вас в Драмманте, – сказал он, поворачиваясь к Меле. – В былые-то времена мы куда чаще ездили в гости к соседям. Одичали мы у себя в горах; совсем позабыли о древних обычаях, а ведь горцы всегда отличались гостеприимством. В городах-то оно, конечно, иначе; там, говорят, у каждого человека соседей, что ворон на падали.

– И там по-разному бывает, – спокойно заметила моя мать. Рядом с его медвежьей тушей она казалась совсем маленькой и хрупкой, но пугливой не выглядела и говорила тихо, как всегда, несмотря на громовые раскаты его голоса, в котором постоянно чувствовалась скрытая угроза.

– А это, должно быть, твой парнишка? Впрочем, я его и в тот раз видел, – и он вдруг повернулся ко мне. – Его, верно, Каддард зовут?

– Оррек, – сказала моя мать, поскольку я безмолвствовал, но вежливо поклониться все же себя заставил.

– А ну-ка, Оррек, дай на тебя поближе посмотреть, – прогремел у меня над головой его бас. – Небось опасаешься дара Драмов, а? – обидно засмеялся он.

Сердце мое билось уже почти в горле, мешая дышать, но я заставил себя высоко поднять голову и посмотреть прямо в его огромное лицо, нависшее надо мной. Глазки Огге почти скрывались в тяжелых набрякших веках и казались узкими щелками; и взгляд у него был такой же холодный и равнодушный, как у змеи.

– Я слышал, ты уже проявил свой дар? – Змеиные глаза его блеснули, когда он быстро глянул на моего отца.

Разумеется, Аллок тогда растрезвонил всем в доме о том, как я убил гадюку, но меня всегда удивляло, как быстро любая молва перелетает в горах с места на место, и ее тут же узнают все, даже те, кто друг другу и слова ни разу в жизни не сказал.

– Да, проявил, – ответил ему Канок, глядя при этом на меня, а не на Огге.

– Значит, слухи, несмотря ни на что, были верными! – Огге отчего-то даже обрадовался и заговорил так тепло и горячо, что мне и в голову не пришло, к чему он на самом деле клонит, а ведь на уме у него было дерзкое оскорбление в адрес моей матери. – Истинный дар рода Каспро – вот что сейчас мне хотелось бы видеть! У нас, в Драмманте, из вашего рода есть лишь несколько женщин, они, конечно, отчасти сохраняют этот дар, да только применить его не могут. Может быть, молодой Оррек устроит для нас небольшое представление? Ты как, парень, не против? – Бас Огге звучал дружелюбно, но настойчиво. Отказаться было невозможно. Я ничего не сказал, но вежливость требовала хоть какого-то ответа, и я кивнул.

– Хорошо, тогда мы отловим несколько змей к твоему приезду, хорошо? Или, может, ты лучше избавишь наши амбары от крыс и кошек, если тебе это больше по нраву? Я рад услышать, что дар Каспро сохранился несмотря ни на что, – это он сказал все тем же добродушным гулким басом, обращаясь уже к моему отцу. – Дело в том, что есть у меня одна мыслишка – насчет моей внучки, дочери младшего сына, – и эту мыслишку мы вполне можем обсудить, когда вы прибудете в Драммант. – Огге встал и повернулся к моей матери. – Ну вот, теперь ты видела, что я не такое уж чудовище, как тебе, наверно, рассказывали. Надеюсь, ты окажешь нам честь? Скажем, в мае, хорошо? Когда дороги подсохнут.

– С удовольствием, – сказала Меле, тоже встала и поклонилась ему, сложив пальцы под подбородком кончиками друг к другу – это жест вежливого уважения у жителей Нижних Земель, хотя у нас он совершенно не принят.

Огге так и уставился на нее. Как если бы этот жест вдруг сделал Меле видимой для него. До того он почти и не смотрел ни на кого из нас. Она стояла с выражением почтения и отчужденности на лице, очень красивая и гордая, и красота ее была совершенно не похожа на красоту наших женщин: она была такая тонкая, легкая, быстрая, живая. Я видел, как меняется громадная физиономия Огге от наплыва самых невероятных чувств; я мог лишь догадываться об их происхождении: они были порождены удивлением, завистью, неутоленным голодом, ненавистью...

Потом Огге окликнул своих людей, которые с удовольствием угощались за столом, накрытым для гостей моей матерью, и, вскочив на коней, они тут же поехали прочь. А Меле, посмотрев на остатки пиршества, сказала: «Что ж, они неплохо поели», – и в ее голосе чувствовалась гордость хозяйки и одновременно некоторое разочарование, потому что на столе не осталось ничего из тех лакомств, которые она с такой заботой и усердием готовила, рассчитывая побаловать ими и нас.

– Точно вороны на падали, – сухо процитировал Канок.

И Меле со смехом заметила:

– Да уж, он явно не дипломат!

– Вряд ли кто-нибудь знает, кто он на самом деле. Интересно, зачем он приезжал?

– Похоже, его интересовал Оррек.

Отец глянул на меня: мне явно полагалось теперь уйти, но я точно врос в пол, во что бы то ни стало желая дослушать.

– Возможно, – сказал он, явно стараясь перевести разговор на другую тему, чтобы я все-таки ушел и не смог услышать, что он еще скажет матери.

Но мать мое присутствие совершенно не смущало.

– Неужели он всерьез говорил о помолвке? – спросила она.

– Та девочка как раз подходящего возраста.

– Но Орреку еще нет и четырнадцати!

– Она чуть младше. Я думаю, ей лет двенадцать-тринадцать. Зато мать у нее из рода Каспро.

– И что? Неужели только поэтому двое детей должны отныне считаться женихом и невестой?

– А что тут такого? – сказал Канок довольно жестким тоном. – Это ведь всего лишь первичная договоренность. Помолвка. До свадьбы нужно подождать еще несколько лет.

– Но они ведь совсем дети! Какие тут могут быть предварительные договоренности!

– Лучше все-таки решать подобные вещи раз и навсегда. От брака в наших краях зависит слишком многое.

– Даже слышать об этом не желаю! – помотала она головой. Она говорила тихо и отнюдь не высокомерно, однако возражала отцу крайне редко; возможно, именно это и вынудило его, и без того пребывавшего в страшном напряжении, перейти ту границу, которую он в ином случае никогда переходить бы не стал.

– Я не знаю, что задумал Драм, но если он предлагает помолвку, то предложение это весьма великодушное, и нам следует отнестись к нему со всем вниманием. Другой девушки, действительно принадлежащей к роду Каспро, нет во всем Западном крае. – Канок посмотрел на меня, и я невольно вспомнил, что именно таким задумчивым оценивающим взглядом он смотрит на жеребчиков и молодых кобыл, решая, какое у той или иной пары получится потомство. Потом он отвернулся и сказал: – Мне только совершенно непонятно, с какой стати он вдруг решил предлагать это нам. Возможно, он надеется на некую компенсацию...

Меле молча смотрела на него.

Нет, все это надо было срочно обдумать! Неужели Огге хочет как-то оправдаться перед отцом за то, что когда-то увел у него из-под носа всех трех невест, способных сохранить чистоту рода Каспро, и заставил его отправиться искать себе жену в Нижних Землях, где он в отчаянии и женился на такой, которая вообще, по нашим меркам, была без роду без племени?

Моя мать покраснела, такой красной я ее никогда не видел: ее смуглая кожа потемнела, как зимнее небо в час заката.

– А ты что же, ожидал... компенсации? – осторожно спросила она.

Но Канока, казалось, ничто не трогало; он оставался неколебимым как скала.

– Это было бы только справедливо, – сказал он. – И тогда у нас нашлись бы средства на починку каменных изгородей на границе наших владений. – Он прошелся по комнате. – Даредан была тогда еще совсем не старой. Не слишком старой, во всяком случае. Она же смогла родить Себбу Драму дочь. – Он снова подошел к нам и остановился, глядя в пол и что-то обдумывая. – Мы обязательно должны подумать над его предложением. Если он его повторит, конечно. Драм – очень опасный враг. Но он может быть и неплохим другом. И если уж он предлагает мне дружбу, я должен ее принять. Да и для Оррека такая возможность – самое лучшее, на что я мог надеяться.

Меле молчала. Она уже высказала свои соображения, и больше ей добавить было нечего. Если практика подобных помолвок между детьми и была ей внове и казалась отвратительной, то принцип договоренности родителей о браке для своих детей, как и использование брака в качестве финансового и социального залога, были ей хорошо знакомы. А вот в вопросах отношений между хозяевами здешних владений, а также в сложностях, связанных с чистотой родословной, она совершенно не разбиралась и вынуждена была полагаться на опыт и знания моего отца.

Но у меня имелись собственные соображения на сей счет, и я, чувствуя, что мать скорее на моей стороне, решился высказаться.

– Но если вы помолвите меня с этой девушкой из Драмманта, – сказал я, – то как же Грай?

Канок и Меле разом обернулись и посмотрели на меня.

– А что Грай? – спросил Канок, притворяясь, будто ничего не понимает, хотя получалось это у него очень плохо.

– Мы с Грай тоже хотели бы заключить помолвку.

– Ты еще слишком мал, чтобы что-то решать! – взорвалась моя мать и тут же поняла, что зашла слишком далеко.

Отец некоторое время стоял молча, потом заговорил – осторожно, медленно, тяжело роняя слова и после каждого предложения делая паузу:

– Мы с Терноком говорили об этом. Грай из великого рода, и фамильный дар очень силен в ней. Мать хочет помолвить Грай с Аннреном Барре из Кордеманта, чтобы сохранить чистоту их дара. Впрочем, ничего еще не решено. Но эта девушка из Драмманта действительно принадлежит к нашему роду, Оррек. И для меня это очень важно, да и для тебя тоже. И для всех жителей Каспроманта. Такой возможностью пренебрегать нельзя. Драм – наш ближайший сосед, а родство – это наилучший способ наладить дружеские отношения.

– Но с Роддмантом-то мы всегда дружили! – возразил я уверенно.

– И я отнюдь не склонен недооценивать эту дружбу. – Отец задумчиво смотрел на разоренный стол и явно испытывал неуверенность, несмотря на все свои решительные заявления. – Впрочем, пока что тут не о чем говорить. Драм, возможно, ничего подобного более и не станет нам предлагать. Он ведь всегда одновременно пользуется и кнутом и пряником, а после ушата горячей воды может опрокинуть на тебя и ушат холодной. Вот поедем к ним в мае и постараемся разузнать, что имелось в виду. Вполне возможно, я неправильно его понял.

– Он, конечно, человек грубый и невоспитанный, но, как мне показалось, настроен вполне дружелюбно, – осторожно заметила Меле. – «Грубый и невоспитанный» – в ее устах эти слова носили самый негативный смысл. Она применяла их ко всем. В данном случае это означало, что Огге Драм ей, безусловно, не понравился, но она чувствует себя неуверенно, ибо подобное безосновательное недоверие ей, вообще-то, совсем не свойственно. Видя в каждом человеке прежде всего доброжелательность, даже если ее там не было и в помине, она зачастую сама как бы создавала ее. И люди относились к ней с открытой душой; даже самые противные, вечно обиженные фермеры разговаривали с нею сердечно, а скупые на слова старухи из серфов поверяли ей свои горести и печали, точно сестре.

Я не мог дождаться, когда наконец увижусь с Грай и расскажу ей о визите Драма. Все это время меня держали дома, пока Огге наконец не осуществил свою прихоть. Обычно-то я был волен идти куда хочу, как только выполню всю порученную мне работу. В общем, на следующий же день я сказал матери, что поеду верхом в Роддмант. Она так посмотрела на меня своими ясными глазами, что я покраснел. Но вслух она ничего мне не сказала. И я пошел к отцу спросить, можно ли мне взять рыжего жеребчика. В этот раз, разговаривая с Каноком, я отчего-то испытывал непривычную уверенность. Во-первых, он видел, как я продемонстрировал наш фамильный дар, и, во-вторых, слышал мои смелые речи после визита Огге и заявления о возможной помолвке с его внучкой. И меня совсем не удивило, когда он разрешил мне взять рыжего Бранти и даже не напомнил, чтобы я держал его подальше от коров и быков, а потом не забыл выгулять как следует. А ведь он непременно напомнил бы мне об этом еще совсем недавно! Но тогда я был мальчишкой тринадцати лет, а теперь стал вполне взрослым, четырнадцатилетним мужчиной.

Глава 7

Я отправился в путь и как всякий мужчина был исполнен ощущения собственной важности и ответственности за близких. Рыжий Бранти бежал легким приятным галопом и на пологих открытых склонах холмов его галоп напоминал скорее полет птицы. Он, кстати, не обращал ни малейшего внимания на глупых коров, пяливших на него глаза, и вел себя идеально, словно тоже преисполнился уважения к моему новому положению взрослого мужчины. Я был страшно доволен нами обоими. Мы резвым галопом, подлетели к Каменному Дому Роддманта, и какая-то девчонка бросилась сообщать Грай о моем приезде. Я же в дом не спешил, неторопливо выгуливая Бранти по двору, чтобы конь немного остыл. Бранти и впрямь становился таким красавцем, что любому ездоку было впору им гордиться, а уж я и вовсе выступал по двору, точно павлин. Грай выбежала во двор и радостно бросилась к нам. Бранти, разумеется, тут же потянулся к ней, получил лакомство, посмотрел на нее с величайшим интересом, потом вдруг насторожил уши, шагнул к ней и прижался своим высоким лбом к ее лбу. Она приняла это торжественное приветствие как должное, ласково погладила коня по челке, легонько дунула ему в ноздри и заговорила с ним, издавая какие-то тихие невнятные звуки, которые называла речью животных. Мне она не сказала ни слова, но улыбка ее была радостной.

– Когда Бранти остынет, давай сходим к водопаду, – предложил я. Мы отвели жеребца в стойло, дали ему сена и немного овса, а потом спустились в свою излюбленную лощину, где примерно в миле от мельницы, установленной на здешней речушке, к одному потоку присоединялся другой; и оба рукава реки, слившись воедино, мчались дальше, образуя перекаты, и в одном месте падали с довольно высокого утеса шумливым водопадом в небольшое, но глубокое озерцо. От водопада постоянно тянуло холодным ветерком, заставлявшим кланяться кусты дикой азалии и черные ивы на берегу озера. В зарослях какая-то маленькая птаха без умолку пела свою простенькую песенку, а у нижнего края озерца издавна гнездился дрозд. Там мы перебрались вброд на другой берег и стали купаться; мы ныряли под водопад, карабкались на скалы, плавали, брызгались, кричали и, наконец, взобрались на большую плоскую скалу, нагретую солнцем, и улеглись там, чтобы немного просохнуть. Среди весны вода в озере была просто ледяная, но мы, точно выдры, никогда не чувствовали холода.

Названия этого скалистого выступа мы не знали, но он уже много лет подряд служил нам любимым местом для обсуждения всяких важных дел.

Некоторое время мы просто лежали, тяжело дыша и впитывая солнечное тепло. Но в душе у меня накопилось столько всего, что мне просто необходимо было немедленно все выложить Грай.

– Вчера к нам брантор Огге заезжал, – начал я.

– Я его тоже однажды видела, – равнодушно откликнулась она. – Когда мать брала меня в их края на охоту. У него такой вид, словно он бочонок проглотил.

– Огге обладает могущественным даром, – тупо повторил я слова отца. Я хотел, чтобы она признала величие Огге и потом должным образом оценила мое самопожертвование – ведь я же отказался стать его зятем. Но в эти минуты я еще не успел рассказать ей об этом, а потом, когда для этого пришло время, вдруг оказалось, что сделать это ужасно трудно.

Мы лежали голова к голове, прижавшись животами к теплой гладкой скале, точно две тощие ящерицы. Так было очень удобно разговаривать совсем тихо, как любила Грай. Она не была скрытной и вопить порой могла громче дикой кошки, но разговаривать всегда предпочитала тихим голосом.

– Он пригласил нас в мае приехать в Драммант.

Грай промолчала.

– Он сказал, что хочет познакомить меня со своей внучкой. Она по материнской линии тоже из рода Каспро. – Я прямо-таки слышал в собственном голосе отголоски отцовских аргументов.

Грай что-то невнятно пробормотала и надолго умолкла. Глаза ее были закрыты. Спутанные мокрые волосы закрывали ту половину лица, которую я мог видеть, а другой щекой она прижималась к скале. Мне даже показалось, что она уснула.

– И ты поедешь? – шепотом спросила она наконец.

– Знакомиться с его внучкой? Конечно.

– И согласишься быть с ней помолвленным? – Глаз она по-прежнему не открывала.

– Нет, что ты! – воскликнул я возмущенно, но несколько неуверенно.

– Вот как?

Помолчав немного, я сказал: «Да, так!» – хотя и не так возмущенно, но ничуть не более уверенно.

– Мать меня тоже помолвить хочет, – сказала Грай. Она приподняла голову и теперь смотрела прямо перед собой, упершись подбородком в скалу.

– С Аннреном Барре из Кордеманта, – сказал я, очень довольный тем, что узнал об этом раньше нее. Но Грай мое сообщение совсем не понравилось. Она ненавидела, когда о ней говорили за глаза. Ей нравилось жить незаметно, как та птичка в зарослях черных ив. Она молчала, а я чувствовал себя полным дураком. Чтобы как-то замять допущенную неловкость, я пробормотал: – Мой отец говорил об этом с твоим отцом. – Но Грай по-прежнему молчала, и я решил: она ведь спросила меня, так почему же мне нельзя спросить ее? Но как же трудно оказалось это сделать! Но я заставил себя произнести тот же вопрос: – И ты поедешь?

– Не знаю, – процедила она сквозь зубы, все так же упираясь подбородком в камень и глядя перед собой.

Ну вот, пожалуйста! Я с такой готовностью ответил на ее вопрос! Еще бы, разве можно было променять Грай на какую-то внучку? Но Грай-то не выказывала никакого особого желания отказываться от помолвки с этим Аннреном Барре ради меня! И я, глубоко уязвленный, выпалил:

– А я всегда думал... – и осекся.

– Я тоже так всегда думала, – прошептала Грай. И прибавила еще тише, так, что слова ее почти заглушил шум водопада: – Я сказала матери, что не хочу никакой помолвки, пока мне не исполнится пятнадцать. Ни с кем. Отец согласился. А мать рассердилась.

Грай вдруг перевернулась на спину и легла, раскинув руки и глядя в небо. Я сделал то же самое. Руки наши почти касались друг друга на теп-лом камне, однако лежали неподвижно.

– Значит, пока тебе не исполнится пятнадцать, – эхом повторил я.

– Пока нам не исполнится пятнадцать, – сказала она довольно громко и решительно.

И больше мы за долгое время не сказали друг другу ни слова.

Я лежал над озером и чувствовал, как счастье пронизывает меня, подобно солнечным лучам, а под собой я чувствовал такую же мощную опору, как та скала подо мной.

– Призови птичку, – шепотом попросил я Грай.

Она просвистела три какие-то ноты, и из качающихся под скалой густых зарослей мгновенно прилетел нежный ответ. Через минуту птичка пропела снова, но Грай ей не ответила.

Она могла бы призвать птичку к себе, и та села бы ей на ладонь или на палец, но она этого не сделала. Когда в прошлом году ее дар стал входить в полную силу, мы часто пользовались им для разных игр. Например, Грай заставляла меня ждать на лесной поляне, но не говорила, что мне предстоит увидеть, и я ждал с напряженным вниманием охотника, пока внезапно, всегда поражая меня до глубины души, передо мной не появлялась, например, косуля с детенышами. Или я вдруг чувствовал запах лисы, начинал озираться и наконец замечал, что лиса сидит в траве, в двух шагах от меня, спокойная, как домашняя кошка, элегантно обвив хвостом лапки. А один раз я почувствовал какой-то противный пугающий запах, от которого у меня по всему телу поползли мурашки, и увидел бурого медведя, который шел через поляну, ступая тяжело, но совершенно неслышно; в мою сторону он даже не посмотрел и вскоре исчез в лесу. Лишь через некоторое время после очередного представления Грай появлялась на поляне и, застенчиво улыбаясь, спрашивала: «Ну, тебе понравилось?» В случае с медведем я сказал, что медведей мне больше, пожалуй, показывать не стоит, а она ответила, что этот медведь не здешний; он живет в западных отрогах горы Эйрн, но из-за разлива реки спустился сюда на рыбную ловлю. Она могла призвать коршуна из поднебесья или заставить форель из озерца под водопадом высоко подпрыгивать, точно танцуя. Она могла отвести рой пчел туда, куда это было нужно пчеловоду. А однажды, исключительно из вредности, она заставила целый рой слепней гнать одного противного пастуха по всему болоту под горой Красная Пирамида. Спрятавшись там, мы смотрели, как бедняга скачет и машет руками, точно ветряная мельница, пытаясь спастись от преследовавших его проклятых насекомых, и давились смехом до слез.

Но тогда мы были еще детьми.

А теперь, когда мы лежали рядышком и смотрели в небо сквозь беспокойно трепещущую листву, чувствуя под собой теплую скалу, а над собой – горячее солнце, в мою душу, тесня ощущение мирного счастья, стала прокрадываться мысль о том, что я пришел сюда, чтобы поговорить с Грай не только о помолвках. Ведь ни я, ни она так ни словом и не обмолвились о том, что мой дар тоже наконец вошел в силу.

С того дня прошло уже недели две. Все это время мы с Грай не виделись – сперва потому, что я ездил с отцом и Аллоком чинить ограду, а потом нам пришлось сидеть дома и ждать, когда к нам соизволит заглянуть этот Огге. Если уж Огге, как оказалось, успел узнать, что я уничтожил ту гадюку, то и Грай наверняка слышала об этом. И все же она ничего мне не сказала. И я ничего не сказал ей.

Она ждет, чтобы я заговорил первым, думал я. А потом решил: она, наверное, хочет, чтобы я продемонстрировал ей свой дар. Показал его – как это делала она, легко и просто свистнув той птичке. Но я не мог вести себя столь же естественно. Стоило мне подумать о том, чтобы применить эту разрушительную силу, таившуюся во мне, и из меня, казалось, начинало уходить все живое тепло, а мирное настроение тут же улетучивалось. Нет, я не мог этого сделать! Я сердился, спрашивая себя: а почему, собственно, я должен кого-то убивать, что-то разрушать? Почему у меня именно такой дар? Да не стану я, не хочу, не буду!.. И тут какой-то внутренний голос говорил мне: ты должен всего лишь распустить узел в своей душе, освободить свои инстинкты. Пусть Грай, например, завяжет ленту в узел покрепче, а ты одним взглядом этот узел развяжешь. Любой, кто обладает таким даром, может легко это сделать. Аллок, например... Но какой-то другой голос сердито возразил: нет, я не буду, я не хочу ничего развязывать и уничтожать!

Я сел и уронил голову на руки.

Грай села рядом. Некоторое время она старательно сдирала болячку с почти поджившей царапины на своей загорелой ноге, потом вытянула ноги перед собой, любуясь ими и растопырив веером пальчики. Я был поглощен своими переживаниями – внезапным страхом и гневом, – но все же заметил, что она хочет мне что-то сказать, что она ГОТОВИТСЯ к этому.

– Прошлый раз я вместе с матерью ездила в Кордемант, – начала она наконец.

– Значит, ты его видела?

– Кого?

– Этого Аннрена.

– Так я его и раньше не раз видела, – сказала она, точно отмахиваясь от этой темы, как совершенно несущественной. – Нет, мы ездили на большую охоту. Охотились на лосей. И охотники просили нас приманить стадо, которое медленно спускалось по берегу Ренни от подножия горы Эйрн. Все шестеро были вооружены луками, и мать хотела, чтобы с ними на охоту отправилась именно я. А я лосей призывать не хотела. Но мать сказала, что я должна. Она сказала, что люди ни за что не поверят, что у меня вообще есть какой-то дар, если я им пользоваться не буду. А я сказала, что лучше буду за лошадьми на конюшне ухаживать. Но она заявила, что за лошадьми кто угодно может ухаживать, а охотники просят подманить для них лосей. «Ты не должна отказываться от использования своего дара, – сказала она, – если в нем у кого-то возникает необходимость». Так что на охоту я пошла. И призвала лосей. – Мне казалось, Грай, сидя на нашей высокой скале, снова видит, как эти лоси спокойно подходят к ней... Она тяжело вздохнула и сказала: – Они подошли... И пятерых охотники убили. Трех молодых самцов, одного старого и лосиху. Перед отъездом они дали нам с собой кучу мяса и еще много всего – целую флягу меда, гору пряжи и всякие ткани. А мне они подарили красивую шаль. Я тебе ее покажу. Мать была просто счастлива. А еще они подарили нам нож. Вот это действительно просто прелесть! Рукоять у него сделана из лосиного рога и оправлена в серебро. Отец говорит, что это старинный боевой кинжал. Собственно, его отцу в подарок и прислали. И Ханно Корде еще пошутил: «Ты нам даешь когда нужно, а мы – когда тебе даже и не нужно совсем!» Но отцу все равно кинжал очень понравился. – Обхватив руками колени, Грай снова вздохнула, но уже не с таким несчастным видом, хотя чувствовалось, что ее по-прежнему что-то гнетет.

Не знаю, зачем она рассказала мне эту историю. В общем, особого повода и не требовалось: мы с ней всегда все рассказывали друг другу; все, что приходило в голову. Она точно не хвасталась; она вообще никогда не хвасталась. Я так и не понял, что именно та охота на лосей значила для нее. Была ли она горда своим успехом или же нет? Возможно, она и сама этого не понимала и рассказала именно для того, чтобы понять. Но я чувствовал: рассказывая об охоте, она как бы просила, чтобы и я рассказал ей о том, как впервые и столь победоносно применил свой дар. Но я не мог об этом рассказывать.

– А когда ты кого-то призываешь... – начал было я и умолк.

Она терпеливо ждала.

– На что это бывает похоже?

– Не знаю. – Она явно не поняла вопроса. Да я и сам едва понимал его.

– Когда ты впервые попробовала применить свой дар, – сказал я, возобновляя атаку, – ты поняла, что он действует? Ты чувствовала что-то особенное?

– Ах, вот ты о чем... Да, чувствовала. – И больше она не прибавила ни слова.

Я ждал. Она молчала довольно долго. Потом все же пояснила:

– Он просто действует. – Грай нахмурилась, пошевелила пальцами ноги и прибавила: – Но у нас ведь совсем иной дар, чем у тебя, Оррек. Ты должен использовать свой глаз и...

Она колебалась, и я перечислил как заповедь:

– Глаз, руку, слово, волю.

– Да. А когда призываешь, то просто нужно определить, где находится тот, кого следует позвать, и подумать о нем. Конечно, каждый раз бывает по-разному, но, в общем, ты словно протягиваешь кому-то руку или вслух окликаешь его, но почти никогда ни рукой, ни голосом мы не пользуемся.

– Но ты знаешь, когда твой дар действует?

– Да. Потому что знаю, где те, кого я призываю, и они отвечают мне. Или приходят... И между нами возникает связь – словно вот отсюда, – и Грай коснулась груди, – протягивается невидимая нить, струна. И она натянута очень туго. Стоит лишь тронуть ее, и она запоет, зазвучит... – Я слушал ее, разинув рот, и выглядел, должно быть, совсем глупо. Грай покачала головой. – Ох, об этом так трудно рассказывать!

– Но ты же знаешь, как применять твой дар?

– Ну конечно! Я ведь еще до того, как призову кого-нибудь, уже чувствую эту связь, эту струну. Только тогда она не так сильно натянута.

Я понурился. Я был в отчаянии. Я попытался хоть как-то рассказать Грай о той змее, но слова не шли с языка. И Грай спросила:

– А что ты чувствовал, когда ту гадюку убил?

Вот так, очень просто она освободила меня от мучительного молчания и поисков нужных слов.

Но я не мог принять эту свободу. Я все-таки стал рассказывать и вдруг разрыдался. Впрочем, плакать я тут же перестал – мне стало стыдно и я был страшно зол на себя.

– Ничего особенного я не почувствовал, – честно признался я. – Это было просто... просто никак! Никаких усилий не потребовало. А сколько вокруг этого шуму! Глупо!

Я встал, подошел к самому краю скалы и, присев на корточки и опершись руками о колени, нагнулся вперед и вытянул шею, чтобы увидеть озерцо под водопадом. Мне хотелось сделать что-нибудь безрассудное, смелое, совершить какую-нибудь бесшабашную глупость.

– Бежим на берег! – крикнул я, оборачиваясь к Грай. – Спорим, я обгоню тебя! – Грай тут же вскочила, ловкая и быстрая, как белка. Я выиграл, но сильно ободрал оба колена.

* * *

Я долго ехал на Бранти домой по залитым солнцем холмам, потом как следует выгулял коня, чтоб остыл, вытер его полотенцем, почистил щеткой, напоил, накормил и оставил в стойле презрительно фыркать на старушку Чалую. В дом я пошел с сознанием полностью выполненного долга, чувствуя себя настоящим мужчиной, хозяином. Отец ничего мне не сказал, и это тоже было нормально: так, как и должно быть; то, что я сделал, он воспринял как само собой разумеющееся. После ужина мать рассказала нам историю из «Чамбана», саги о жителях Бенгдрамана, которую знала наизусть почти целиком. В этой истории повествовалось о налете, который совершил герой Хамнеда на город злых духов; о том, как он потерпел поражение в бою с правителем этих духов, и о его бегстве в пустыню. Отец слушал не менее внимательно, чем я. Я хорошо помню тот вечер. Он показался мне последним... то ли в нашей счастливой семейной жизни, то ли в моем детстве. Я не знаю, что именно тогда закончилось, но на следующее утро, проснувшись, я оказался в совершенно ином мире.

– Пойдем-ка со мной, Оррек, – сказал мне отец уже ближе к полудню, и я решил, что он просто хочет со мною вместе прокатиться верхом, но он повел меня в сторону Рябиновой рощи. Когда наш дом скрылся из виду и мы оказались на заросшей травой полянке у Рябинового ручья, отец наконец остановился, а до того он не сказал мне ни единого слова.

– Покажи мне свой дар, Оррек, – попросил он так, что отказаться было невозможно.

Я уже говорил, что подчиняться отцу всегда доставляло мне удовольствие, хотя частенько удовольствие это было не из легких. Но это была давняя привычка, приобретенная еще в раннем детстве, и я всегда следовал ей. Мне просто никогда и в голову не приходило, что я могу не подчиниться отцу. Да я никогда этого и не хотел. Все его просьбы, даже самые трудновыполнимые и непонятные, всегда в итоге оказывались разумными и правильными. Я прекрасно понимал, чего он хочет от меня и почему он просит об этом. Но делать это я не желал.

Кремень и кресало могут годами лежать рядом совершенно спокойно, но ударь ими друг о друга, и посыплются искры. Мятеж, бунт, протест всегда возникают мгновенно, без предупреждения, точно искра, порождающая яркое пламя.

Я стоял к отцу лицом – я всегда так стоял, когда он обращался ко мне, – и молчал.

Он указал мне на заросли кипрея и еще какой-то травы и предложил – не приказал, а именно предложил бодрым тоном:

– Попробуй-ка распутать эти травы.

Я застыл как вкопанный. Лишь взглянув на этот кипрей, я больше ни разу в ту сторону даже не посмотрел.

Некоторое время отец выжидал. Потом вздохнул, и что-то неуловимо изменилось во всем его облике; я чувствовал, какое от него исходит напряжение, хотя он молчал. Потом он вдруг очень тихо спросил:

– Так ты выполнишь мою просьбу?

– Нет, – ответил я.

Снова повисло тягостное молчание. Я слышал слабое журчание ручья, пение птиц в роще, мычание коров на ближнем пастбище.

– Ты можешь это сделать?

– Я не стану этого делать.

Снова помолчав, он сказал:

– Тут нечего бояться, Оррек. – Голос его звучал ласково.

Я закусил губу, сжал кулаки и ответил:

– Я не боюсь.

– Чтобы уметь управлять своим даром, ты прежде всего должен им пользоваться. – Канок говорил по-прежнему мягко, ласково, и это ослабляло мою решимость.

– Я не буду им пользоваться.

– Но тогда он может воспользоваться тобой.

Это было неожиданно. Вот и Грай что-то такое говорила мне о своем даре и о том, как он использует ее. Но сейчас я не мог вспомнить ее слов. Я был смущен, но признавать этого не желал.

И упрямо покачал головой.

Отец нахмурился; он гордо вскинул голову, словно перед ним стоял враг, а не родной сын, и всякая ласка из его голоса тут же исчезла.

– Ты должен продемонстрировать мне свой дар, Оррек, – отчеканил он. – Если не хочешь мне, то покажи его другим. Тут выбор за тобой. Обладать определенным могуществом означает также служить этому могуществу. Пройдет время, и ты станешь брантором Каспроманта. Здешние жители будут зависеть от тебя, как сейчас – от меня. Ты должен доказать им, что они могут на тебя рассчитывать. И должен научиться использовать свой дар – но для этого тоже нужна тренировка.

Я снова покачал головой.

После очередной невыносимо мучительной паузы он спросил почти шепотом:

– Тебя тревожит то, что это своего рода убийство?

Я не был уверен, что дело именно в этом, в этой моей способности убивать, что я из-за этого и взбунтовался. Я, конечно, думал об этом, но не слишком отчетливо, хотя каждый раз меня охватывал тошнотворный ужас, стоило мне вспомнить ту крысу или ту гадюку... Но сейчас я одно знал твердо: я не желал, чтобы меня испытывали, не желал пробовать в действии ту ужасную силу, что, возможно, живет во мне, и не желал, чтобы эта сила завладела всем моим существом. Но в словах Канока была лазейка, которой я и воспользовался. И кивнул.

А Канок тяжко вздохнул – это было единственным проявлением разочарования или нетерпения с его стороны – и отвернулся. Потом пошарил в кармане куртки и выудил оттуда кусок бечевки. Он всегда носил с собой всякие такие вещи – в хозяйстве все могло пригодиться. Завязав веревку узлом, он бросил ее на землю между нами и молча посмотрел сперва на нее, потом на меня.

– Я тебе не собачка, чтобы всякие фокусы показывать! – огрызнулся я, и тут же воцарилась ужасная звенящая тишина.

– Послушай, Оррек, – сказал отец, выдержав паузу. – В Драмманте ты обязан будешь непременно показать свой дар. Мы за этим туда и едем, если уж говорить начистоту. Если ты этого не сделаешь, что подумает о тебе Огге Драм? Это ты себе представляешь? Если ты откажешься использовать свою силу, нашим людям не к кому будет обратиться за защитой. – Он тяжко вздохнул и дрожащим от сдерживаемого гнева голосом прибавил: – Неужели ты думаешь, что мне нравится убивать крыс? Я ведь не терьер какой-то. – Он отвернулся, помолчал, потом продолжил: – Подумай о своем долге, Оррек. О нашем долге. Подумай об этом как следует. И когда поймешь, в чем заключается твой долг, приходи ко мне.

Затем Канок наклонился, подобрал с земли веревку, развязал на ней узел, снова сунул ее в карман и стал быстро подниматься по склону холма к Рябиновой роще.

И теперь я каждый раз вспоминаю, как бережно он тогда подобрал ту жалкую веревку; веревки у нас были редкостью, и разбрасываться ими было нельзя. И снова слезы выступают у меня на глазах, но не слезы стыда и ярости, как в тот день, когда я, рыдая, брел вдоль ручья и ничего не видел перед собой.

Глава 8

После того случая отношения у нас с отцом сильно изменились – теперь между нами стояли его требование и мой отказ. Однако внешне это почти никак не проявлялось. Несколько дней отец этой темы вообще не касался и уж больше ничего, разумеется, мне не приказывал, лишь как бы между прочим спросил однажды, когда мы возвращались домой после объезда наших восточных пастбищ:

– Ну что, не хочешь ли сейчас испытать свой дар?

Но моя решимость за это время еще больше возросла; я был защищен этой решимостью, точно стеной; я прятался в ней, как в сторожевой башне замка, и от требований и вопросов отца, и от своих собственных тревог и сомнений. Так что ответил я моментально:

– Нет.

Моя непоколебимость, должно быть, поразила его. Он ничего больше не сказал. Он вообще все время молчал, пока мы ехали домой. И до конца дня тоже со мной не разговаривал. И вид у него был усталый и суровый. Мать, конечно, заметила это, а возможно, догадывалась и о причине.

На следующее утро она попросила меня подняться к ней в башню, сказав, что шьет мне новую куртку и ее надо померить. Я долго стоял перед нею с вытянутыми в стороны руками, точно огородное пугало, а она ползала вокруг меня на коленях, что-то наметывала, отмечала, где нужно сделать прорезные петли, и только потом сказала, не разжимая губ, поскольку во рту у нее были булавки:

– Твой отец беспокоится.

Я нахмурился и ничего не ответил.

Она вынула булавки изо рта и, не вставая с колен, села на пятки. И посмотрела на меня.

– Он говорит, что не понимает, почему брантор Огге так вел себя – сам напросился в гости, нас к себе пригласил да еще и всякие намеки отпускал насчет помолвки. Канок говорит, что между родами Драм и Каспро никогда не было дружеских отношений. Но я считаю, что лучше поздно, чем никогда. Я так ему и сказала. А он только головой покачал. Все это очень его тревожит.

Я ожидал от нее совсем иных слов. И был очень удивлен и даже несколько отвлекся от собственных мыслей. Я, правда, не знал, что ей сказать, и, стараясь найти какие-то ободряющие и не слишком глупые слова, предположил:

– А может, это потому, что теперь у нас с ними общая граница? – Лучше я ничего придумать не сумел.

– По-моему, как раз это отца и беспокоит, – сказала Меле. Снова сунув булавки в рот, она принялась подкалывать полу куртки. Это была настоящая мужская куртка из черного фетра, моя первая «взрослая» куртка.

– В общем, – сказала она, вынимая изо рта булавки и снова откидываясь на пятки, чтобы оценить проделанную работу, – я буду очень рада, когда этот визит к Драмам окажется позади!

Я чувствовал, что моя вина так велика, что прямо-таки придавливает меня к полу, словно новая черная куртка сделана из свинца.

– Мам, – сказал я, – отец хочет, чтобы я упражнялся в применении своего дара, а я не хочу, и это его сердит.

– Я знаю, – сказала она, осматривая меня со всех сторон. Потом вдруг подняла голову и посмотрела мне прямо в лицо, продолжая сидеть передо мной на полу. – Но в этих делах я не могу помочь ни тебе, ни ему. Ты и сам это знаешь, Оррек, правда? Я не понимаю, что такое эти ваши дары. И в ваши отношения с отцом встревать не хочу. Мне очень тяжело видеть вас обоих такими несчастными, но я могу сказать только одно: это ради тебя, ради всех нас он просит тебя научиться применять твой дар. Он бы не стал просить, если бы в этом было что-то дурное, постыдное. И ты это прекрасно понимаешь.

Меле, разумеется, вынуждена была принять сторону отца. Это было правильно и справедливо, и в то же время я чувствовал, что это немного нечестно по отношению ко мне: почему вся сила должна непременно быть на его стороне? Почему ему принадлежат все права, все его доводы считаются правильными, и даже Меле всегда на его стороне? Почему они всегда оставляют меня в одиночестве, глупого, упрямого мальчишку, не способного ни использовать свой дар, ни предъявить свои права, ни привести сколько-нибудь весомые аргументы. Понимая всю чудовищную несправедливость подобного положения, я не стал даже пытаться что-то объяснять матери. И гордо промолчал, погрузившись в свой яростный стыд, спрятавшись за каменными стенами своего упрямого сопротивления.

– Ты не хочешь пользоваться своим даром, потому что тебе неприятно причинять вред живым существам, да, Оррек? – спросила меня мать чуть ли не застенчиво. Даже со мной она стеснялась говорить о таких вещах, как мой «великий дар», потому что слишком мало о нем знала.

Но отвечать на ее вопрос мне не хотелось. Я стоял как истукан – не кивнул, не пожал плечами, не сказал ни слова, – и, озабоченно заглянув мне в лицо, она еще раз осмотрела свою работу, быстро что-то исправила, что-то подколола и ловко сняла с моих плеч наполовину законченную куртку. Потом легонько прижала меня к себе, поцеловала в щеку и подтолкнула к двери.

Дважды после этого Канок спрашивал меня, не хочу ли я испытать свой дар. Дважды я отмалчивался. И на третий раз он не спросил, а потребовал:

– Оррек, ты должен мне подчиниться!

Я по-прежнему молчал. Мы стояли с ним недалеко от дома, но вокруг никого не было. Отец, надо сказать, никогда не унижал и не стыдил меня в присутствии других людей.

– Скажи, чего ты боишься?

Я молчал.

Он наклонился ко мне; его лицо было совсем близко, и в глазах его я увидел такую боль и смятение, что меня будто ударили кнутом.

– Ты боишься своей силы или того, что у тебя этой силы нет?

У меня перехватило дыхание, и я выкрикнул:

– Я ничего не боюсь!

– В таком случае воспользуйся своим даром! Немедленно! Разрушь хоть что-нибудь! – Он взмахнул правой рукой. Левая его рука, сжатая в кулак, была плотно притиснута к боку.

– Нет! – сказал я, весь дрожа и прижимая руки к груди; глаз я поднять не смел – мне было не вынести взгляда его сверкающих глаз.

И так, не поднимая головы, я услышал, что он повернулся и пошел прочь. Его шаги прошуршали по тропинке, затем по двору. Но я не посмотрел ему вслед. Я смотрел на юный побег, только что начавший выпускать листочки под апрельским солнцем, и представлял его себе черным, мертвым, скрюченным, но руку не поднимал, и голосом не пользовался, и волю в кулак не собирал. Я просто смотрел на этот побег и видел, какой он зеленый, живой, веселый, и как ему безразличны мои переживания.

После того дня отец больше не просил меня применить мой дар. Все шло как обычно. Он почти не говорил со мной. Впрочем, он и прежде нечасто со мной разговаривал. Он больше не улыбался мне, не смеялся, и я не смел посмотреть ему в глаза.

К Грай я ездил когда только мог. Я брал Чалую. Я ни за что не стал бы спрашивать у отца, можно ли мне взять Бранти. У них в Роддманте гончая принесла сразу четырнадцать щенков; щенята давно уже перестали сосать мать, но были все еще очень забавные, смешные, и мы с удовольствием подолгу играли с ними. Я особенно полюбил возиться с одним из них, и однажды Тернок, остановившись поодаль и наблюдая за нами, предложил:

– Да возьми ты этого щенка себе! У нас тут и так собак хватает наверняка, а Канок говорил, что хотел бы иметь еще парочку гончих. Пес, я думаю, будет неплохой. – Мой щенок был самый хорошенький в помете, с черными и рыжими пятнами. И я пришел в полный восторг.

– Возьми лучше Бигги, – посоветовала мне Грай. – Он куда умнее.

– Но мне этот больше нравится! И он всегда такой ласковый, лизучий. – Щенок, точно в подтверждение моих слов, тут же «умыл» меня своим язычком.

– Ну да, настоящий лизун, Кисси, – сказала Грай безо всякого энтузиазма.

– Никакой он не лизун! Его будут звать... – Я порылся в памяти в поисках какого-нибудь героического имени и воскликнул: – Хамнеда!

На лице у Грай было написано отчетливое сомнение и некоторая неловкость, но спорить она не стала, и я отвез длинноногого черно-рыжего щеночка домой в корзинке, привязанной к седлу. Какое-то время я наслаждался, играя с ним, но мне, разумеется, следовало послушаться Грай, которая знала своих собак как никто другой. Хамнеда оказался безнадежно робким и чересчур впечатлительным. Он не только без конца оставлял на полу лужи, как, впрочем, и всякий щенок, но и гадил повсюду, так что вскоре мне запретили пускать его в дом. Он все время куда-то влезал, ушибался, попадал под копыта лошадям, а когда подрос, первым делом удавил нашу кошку, лучше всех ловившую мышей, и одного за другим передушил ее котят. Он покусал садовника и маленького сынишку повара, он выводил всех из себя совершенно бессмысленным пронзительным визгом и лаем и мог так орать сутки напролет, а если его где-нибудь запереть от греха подальше, становилось еще хуже. Учиться он ничему не хотел, делать ничего не умел и через полмесяца до смерти осточертел мне. Я бы с удовольствием от него избавился, но мне стыдно было признаться в этом даже себе самому; кроме того, я чувствовал себя предателем по отношению к этому безмозглому щенку, который был совсем не виноват, что таким уродился.

Отец, Аллок и я собирались как-то утром поехать на верхние пастбища и проверить, как идет весенний окот овец. Как всегда, отец ехал верхом на Грейлаге, но на этот раз Аллоку он велел взять Чалую, а мне – рыжего Бранти. Мне это отчего-то показалось привилегией весьма сомнительной. Да и Бранти был в дурном настроении. Он мотал башкой, надувал брюхо, лягался, пытался меня укусить, то и дело шарахался и вставал на дыбы – в общем, всячески старался сбить меня с толку, застать врасплох. И как только мне показалось, что я наконец с ним справился, откуда ни возьмись выскочил Хамнеда и сразу принялся с лаем скакать вокруг; оборванный поводок болтался у него на шее. Я прикрикнул на глупого пса, но было уже поздно: Бранти так взвился, что я вылетел из седла, но умудрился не упасть и даже снова вскочил в седло, удержав испуганного жеребчика. Но ценой какого страшного напряжения мне это далось! Когда Бранти, наконец, успокоился, я поискал глазами собаку и заметил в дальнем углу двора кучку черно-рыжей шерсти.

– Что случилось? – спросил я.

Отец, уже сидевший на коне, удивленно посмотрел на меня:

– А ты что, не понял?

Я решил, что Хамнеду нечаянно раздавил Бранти, но крови видно не было. Песик лежал бесформенной лепешкой, точно полностью лишенный костей, и одна его длинная черно-рыжая лапа вытянулась, странно перекрученная и похожая на веревку. Я мигом слетел с коня, но подойти ближе к тому, что лежало в углу двора, так и не смог.

Я поднял глаза на отца и гневно выкрикнул:

– Неужели тебе обязательно было убивать его?

– Мне? – удивился Канок, и тон у него был такой, что у меня все похолодело внутри.

– Ох, Оррек, это ведь ты сделал! – сказал Аллок, подъезжая ко мне на Чалой. – Точно. Ты взмахнул левой рукой, когда пытался отогнать от коня эту глупую собаку!

– Нет, я не мог это сделать! – воскликнул я. – Я не... не убивал его!

– А ты в этом уверен? – спросил Канок, и мне показалось, что он усмехнулся.

– Ты убил его точно так, как и ту гадюку. В точности так! – сказал Аллок. – Ну и быстрый у тебя глаз! – Но голос его звучал как-то неуверенно, и в нем слышалась грусть. Люди уже сходились к нам во двор, услышав, что у нас произошло; и все стояли, смотрели... Лошади нервно переступали с ноги на ногу, не желая приближаться к мертвой собаке. Бранти, которого я крепко держал под уздцы, был весь в мыле и сильно дрожал; примерно то же самое творилось и со мной. Внезапно к горлу у меня подступила тошнота, я резко отвернулся, и меня вырвало, но повод из рук я не выпустил. Придя в себя, я вытер рот, перевел дыхание, подвел Бранти к сажальному камню у коновязи и снова вскочил в седло. Губы отказывались мне повиноваться, но я все же сказал:

– Ну что, мы едем?

И мы поехали на верхние пастбища. И всю дорогу молчали.

В тот вечер я спросил, где похоронили собачку. Оказалось, за мусорной кучей. Я пошел туда и долго стоял там. Особенно грустить из-за бедного Хамнеды, в общем, не стоило, но в душе моей тем не менее царила печаль. Когда я возвращался назад, уже сгустились сумерки. Недалеко от крыльца мне навстречу попался отец.

– Мне жаль, что так получилось с твоей собакой, Оррек, – тихо и без улыбки сказал он.

Я молча кивнул.

– Скажи мне вот что: ты захотел убить его?

– Нет, – ответил я, не испытывая, впрочем, полной уверенности – все теперь для меня стало каким-то неясным, зыбким, неопределенным. Я действительно порой ненавидел Хамнеду из-за его идиотической глупости, особенно когда он пугал молоденького жеребца, но убивать его я совсем не хотел. Это я знал наверняка.

– И все-таки желание убить его у тебя возникало.

– Невольно!

– И что, ты не понимал, что используешь свой дар?

– Нет!

Отец молча шагал к дому рядом со мной. Весенние сумерки дышали прохладой и сладостными ароматами. Вечерняя звезда вспыхнула на западе рядом с нарождающейся луной.

– Неужели я такой же, как Каддард? – шепотом спросил я.

Канок ответил не сразу.

– Ты должен научиться управлять своим даром, – в который уже раз повторил он.

– Но я не могу! Ничего не происходит, когда я сознательно пытаюсь им воспользоваться! Я много раз пытался... А когда я даже никаких попыток не предпринимаю... когда... как с той гадюкой... или как сегодня... Но все равно – это происходит так, словно сам я ничего не делаю... не совершаю никаких усилий... Это просто происходит и все!

Слова так и сыпались из меня, падали, точно рухнувшие стены той башни, в которой я так долго скрывался.

Канок ни слова не сказал мне в ответ, только вздохнул и легко обнял меня за плечи. Уже поднявшись на крыльцо, он сказал:

– Вот это и называют «дикий дар».

– Диким?

– «Диким даром» невозможно управлять с помощью воли.

– Он опасен?

Канок молча кивнул.

– И что же... теперь делать?

– Имей терпение, – сказал он, и я снова на мгновение почувствовал на плече его руку. – И наберись мужества. Мы что-нибудь придумаем.

У меня точно гора с плеч свалилась, когда я понял, что отец больше на меня не сердится, и можно наконец прекратить свое внутреннее сопротивление. Но то, что он сказал, было достаточно пугающим, и в ту ночь я почти не спал. Когда утром отец позвал меня с собой, я с радостью отправился с ним. Я готов был сделать что угодно, лишь бы разрешить эту проблему.

В то утро Канок был особенно молчалив и мрачен, и я, разумеется, решил, что это из-за меня. Но по дороге к Рябиновому ручью он сказал:

– Дорек сегодня утром приходил. Говорит, две белые телки пропали.

Белые телки являли собой жалкие остатки старинной породы белого скота, выведенного когда-то в Роддманте. У нас их было всего три – это были чудесные животные, и за них Канок не пожалел отдать большой кусок отличного леса на границе с Роддмантом. Он очень надеялся когда-нибудь восстановить в Каспроманте поголовье белых коров и этих трех телок весь последний месяц держал на лучшем пастбище с особенно сочной травой близ южной границы поместья. Кстати, там рядом паслись и наши овцы. Одна немолодая женщина из числа серфов и ее сын, которые жили неподалеку от этого пастбища, присматривали и за белыми телочками, и за пятью-шестью собственными молочными коровами.

– Неужели телки дыру в изгороди нашли? – спросил я.

Отец покачал головой.

Белые телки были самой большой нашей драгоценностью, если не считать Грейлага, Чалой и Бранти ну и, конечно, самой земли. Утрата двух животных стала жестоким ударом для грандиозных планов Канока.

– Мы поедем их искать?

Он кивнул:

– Обязательно. Сегодня же.

– Они могли забраться в горы...

– Только не сами по себе, – возразил он.

– Так ты думаешь... – продолжать я не стал. Если телок украли, то вором мог оказаться кто угодно. Правда, наиболее вероятно, что это либо сам Огге Драм, либо его люди, но высказывать вслух свои предположения насчет кражи скота было очень опасно. Немало смертоубийственных междоусобиц начиналось из-за невзначай оброненного обидного слова, даже не обвинения. И хотя сейчас мы с отцом были одни, привычка держать при себе все соображения, касавшиеся этой темы, была слишком сильна. И мы больше об этом говорить не стали.

Мы остановились на том же самом месте, где и в прошлый раз, когда я отказался выполнить приказание отца.

– Ну что ж... – сказал Канок и умолк, бросив на меня почти умоляющий взгляд. Я молча кивнул и огляделся.

Каменистый склон холма был довольно пологим и порос густой высокой травой, отчего далекие, более высокие и крутые холмы почти полностью скрывались из глаз. Небольшая рябинка умудрилась уцепиться корнями за каменистую землю возле тропинки и боролась в одиночку и с засухой, и с ветрами, кривоватая, низкорослая, но все же храбро выбросившая на концах веток кисти будущих цветов. Я старался не смотреть на рябинку, но дальше виднелся муравейник. Было раннее утро, но крупные красно-черные муравьи так и сновали у входа на вершине муравейника, строились в колонны и спешили по своим делам. Муравейник был большой, больше фута в высоту. Я не раз видел разрушенные муравейники и хорошо представлял себе, как много там сложных туннелей и переходов, как удивительна эта невидимая глазу архитектура. И, не давая себе времени подумать об этом, я протянул вперед левую руку, пристально посмотрел на муравейник, и дыхание обожгло мои губы, когда я резко выдохнул и произнес какой-то странный звук, сосредоточив в нем всю свою силу, все свое желание разрушить, уничтожить, стереть с лица земли...

И увидел все ту же зеленую траву под лучами солнца, крошечную рябинку, коричневый муравейник, рыже-черных муравьев, снующих туда-сюда у его узкого входа и неровными колоннами уходящих по траве через тропинку.

Отец стоял у меня за спиной. Я не обернулся. Я слышал его молчание. И это молчание было нестерпимым.

Охваченный отчаянием, я крепко зажмурился, мечтая никогда больше не видеть этих муравьев, эту траву, эту тропинку, этот солнечный свет...

Потом открыл глаза и с изумлением увидел, что трава съежилась и почернела, муравьи превратились в обугленные комочки, а муравейник полностью разрушен и превратился в безжизненную яму. И тропа передо мной, казалось, извивалась и кипела; она была похожа на разверстую рану, вспоровшую склон холма с каким-то странным треском и шелестом. И тут я заметил нечто, стоявшее прямо передо мной, изогнутое и почерневшее. Моя левая рука, все еще простертая вперед, вздрогнула и застыла. Я стиснул пальцы в кулак, потом обеими руками закрыл лицо и закричал:

– Остановите это! Остановите!

И тут же почувствовал на плечах руки отца. Он прижал меня к себе.

– Ну-ну, – сказал он, – успокойся. Дело сделано, Оррек. И сделал это ты. – Я чувствовал: он тоже дрожит и слегка задыхается.

Когда я отнял руки от лица, то сразу же отвернулся – я был в ужасе от увиденного. Склон перед нами выглядел так, словно по нему прошел огненный ураган – это была уничтоженная, изуродованная, мертвая земля. Лишь кое-где можно было разглядеть некрупные камни. А та рябинка превратилась в изуродованный черный пенек.

Я повернулся к отцу и спрятал лицо у него на груди.

– Я думал, это ты! Я думал, это ты! Ведь это ты стоял там!.. Ты... – задыхаясь, выкрикивал я.

– Где я стоял, сынок? – Канок говорил со мной очень нежно, прижимая меня к себе, как перепуганного жеребенка.

– Я же мог убить тебя!.. Но я не хотел, не хотел! Я НЕ ДЕЛАЛ ЭТОГО! То есть сделал, но не желая того! Как же мне теперь быть?

– Послушай, Оррек... Нет, ты послушай меня! Не бойся. Я больше не стану просить тебя...

– И все равно! Я же не в силах управлять этим! Я ничего не могу сделать, когда хочу, а когда не хочу, это делается само! Я теперь боюсь смотреть на тебя! Я на все теперь боюсь смотреть! Что если я... если я... – Но продолжать я не мог и рухнул на землю, парализованный ужасом и отчаянием.

Канок сел рядом со мной на тропу и дал мне время прийти в себя.

Наконец я сел. И сказал:

– Я такой же, как Каддард.

Это звучало и как утверждение, и как вопрос.

– Возможно... – откликнулся отец, – возможно, ты похож на Каддарда в детстве, но не на того Каддарда, который убил свою жену. Ведь тогда он уже утратил свой разум. А в юности безумным был только его дар. Он не умел управлять своим «диким даром».

И я сказал:

– Ну да, и ему завязали глаза, пока он не научился им управлять. Ты тоже мог бы завязать мне глаза.

Еще лишь произнося эти слова, я чувствовал, что это сущее безумие, и жалел, что сказал это. Но потом я снова поднял голову, посмотрел на склон холма, на широкую полосу мертвой травы и изуродованных кустов, на рассыпавшиеся в пыль камни, на бесформенные руины муравейника – на все живое, что теперь было мертво, ибо хрупкие, хитроумные, сложные связи внутри этих вещей были мною разрушены. Та мужественная рябинка превратилась в уродливое привидение. И это зло сотворил я, даже не сознавая, что творю. Я ведь не желал таких разрушений. И все же в гневе я...

Я снова закрыл глаза и сказал отцу:

– Так будет лучше для всех.

Возможно, в душе моей все же таилась надежда, что Канок предложит мне какой-то иной, лучший план действий. Но он долго молчал, а потом тихим голосом, словно стыдясь собственных слов, промолвил:

– Хорошо. Может быть, действительно стоит. Ненадолго...

Глава 9

Но ни один из нас оказался не готов сделать то, о чем мы говорили. Не хотелось даже думать об этом. К тому же предстояло еще искать телок, заблудившихся или украденных. И я, конечно же, хотел поехать с отцом на поиски, и он тоже хотел, чтобы я поехал с ним. Так что мы вернулись в Каменный Дом, сели на коней и вместе с Аллоком и еще двумя парнями отправились в путь, никому не сказав ни слова о том, что произошло на берегу Рябинового ручья.

И весь тот долгий день я видел перед собой зеленые долины, нежные ивы вдоль ручьев, цветущий вереск, ракитник, покрытый желтыми пушистыми цветами, синеву небес и коричневые склоны гор. Я искал взглядом пропавших животных и боялся смотреть, боялся надолго останавливать на чем-то свой взгляд, боялся снова увидеть, как чернеет трава и корчатся в невидимом пламени деревья. И я опускал глаза, смотрел в землю, до боли сжимая пальцы левой руки, прижимая ее к себе; иногда я даже зажмуривался, пытаясь ни о чем не думать и ничего не видеть.

Поиски изрядно утомили нас, но не принесли никаких результатов. Старуха, которой было поручено охранять белых телок, была настолько напугана гневом Канока, что ничего вразумительного сказать не могла. Тем более что ее сын, которому велено было не спускать с телок глаз, пока они находятся на столь отдаленном пастбище да еще вблизи границ с Драммантом, ушел в горы охотиться на зайцев, оставив мать присматривать за стадом. Никаких проломов в изгороди мы не обнаружили, во всяком случае, таких, сквозь которые могла бы пройти корова. Изгородь была, конечно, старая, поверху утыканная кольями, которые вору ничего не стоило выдернуть, а потом снова воткнуть, заметая следы. С другой стороны, молодые и любопытные телки могли просто забрести в одну из узких горных лощин и мирно пастись там, никому из нас не видимые. Но в таком случае, почему же все-таки одна-то осталась? Коровы ведь всегда тянутся друг за дружкой. Единственная оставшаяся телочка теперь была заперта в коровнике – увы, слишком поздно! – и печально мычала время от времени, призывая своих подружек.

Аллок, его двоюродный брат Дорек и незадачливый пастух, сын той старухи, решили как следует осмотреть верхние склоны, а мы с отцом поехали домой, выбрав кружной путь вдоль всей нашей границы с Драммантом, и тоже все время высматривали наших белых коров. И я, с высоты седла оглядывая окрестности, все время думал, а каково мне будет не иметь возможности видеть все это, когда передо мной будет одна чернота? И какой от меня тогда будет прок? Вместо помощника я стану для отца обузой. Думать об этом было тяжко. И я стал думать о том, чего еще не смогу делать, когда мне завяжут глаза, и обо всех тех вещах, которые больше я не смогу видеть. Я стал вспоминать каждую из них в отдельности – наш холм, знакомое дерево, округлую серую вершину горы Эйрн, облако над ее вершиной, неяркий желтый огонек, светящийся в густых сумерках в окне Каменного Дома, уши Чалой, мелькавшие у меня перед носом, темные горящие глаза Бранти под рыжей челкой, лицо моей матери, маленький опал в серебряной оправе, который она носит на шее... Я вспоминал каждую из этих вещей и каждый раз с острой пронзительной болью, потому что такие мелкие уколы, даже бесконечное их множество, все же легче перенести, чем одну-единственную, но такую огромную боль, возникавшую от осознания того, что я вскоре не должен буду ничего видеть, ни одной из этих вещей, что я должен буду добровольно ослепнуть.

Мы оба совершенно вымотались, и я подумал, что, может быть, мы так и разойдемся, ничего не сказав друг другу, хотя бы еще на одну ночь, что Канок отложит все до утра (а как это будет, когда утром я не смогу снова увидеть рассвет над горами?). Но после ужина, который мы съели в усталом молчании, отец сказал матери, что нам нужно поговорить, и мы поднялись в ее комнату в башне, где в камине горел огонь. День отстоял ясный, но холодный, ветреный, как бывает в конце апреля, и ночь наступала тоже холодная. Я с наслаждением подсел к камину, ощущая лицом и коленями благодатное тепло и думая о том, что такие вещи буду чувствовать и потом, когда не смогу видеть.

Отец с матерью говорили о пропавших телках. А я смотрел в огонь, который вспыхивал и потрескивал, и тот смешанный с усталостью покой, что на несколько минут целиком завладел мною, куда-то ускользнул. Понемногу в сердце моем все сильнее разгорался гнев на несправедливость того, что выпало на мою долю. Я у судьбы этого не просил! И не собирался с этим мириться! Я не желал, чтобы меня ослепляли только потому, что мой отец боится меня! Огонь охватил сухую ветку, и она вспыхнула, потрескивая и рассыпая искры, и я, затаив дыхание, осторожно повернулся к родителям.

Канок сидел в деревянном кресле, а Меле – рядом с ним, на своей любимой низенькой скамеечке со скрещенными ножками. Их лица в отблесках огня казались исполненными неизъяснимой нежности и тайны. И только тут я заметил, что моя левая рука поднята и, немного дрожа, указывает на отца. Я видел, как она дрожит, и вспомнил ту рябинку на склоне холма над ручьем – скорчившуюся, обугленную – и, прижав обе руки к глазам, сильно надавил на них, чтобы стало больно, чтобы ничего не видеть, кроме странных цветных вспышек, которые всегда мелькают перед глазами, когда на них сильно надавишь.

– В чем дело, Оррек? – услышал я голос матери.

– Скажи ей, отец!

Он явно колебался. Потом все же с трудом, запинаясь, стал рассказывать, но рассказывал не по порядку и как-то невнятно, и я уже начинал терять терпение от его неловких выражений.

– Сперва расскажи, что случилось с Хамнедой, а потом – у Рябинового ручья! – потребовал я, прижимая кулаки к глазам. Я все сильнее давил на глаза, ибо в душе моей опять бушевал неистовый гнев. Почему он не может просто сказать все как есть? Он все перепутал! Ходит кругами и никак не может подойти к сути дела! Не может сказать прямо, к чему все это ведет. Моя мать, пытаясь понять причину его столь сильного смущения и отчаяния, пролепетала:

– Но значит, это «дикий дар»? – И я, увидев, что Канок опять колеблется, вмешался:

– Этот дар означает, что я обладаю страшной разрушительной силой, но не способен сам управлять ею. Я не могу воспользоваться своим даром, когда хочу этого; и получается, что пользуюсь им, когда совсем этого не хочу. Вот сейчас, например, я мог бы убить вас обоих, если б только посмотрел на вас.

Воцарилось молчание. Потом Меле, не желая мириться со столь страшной действительностью, начала было возмущенно:

– Но ты, конечно же, преувели...

– Нет, – оборвал ее Канок. – Оррек говорит правду.

– Но ты же занимался с ним, столько лет учил его! Ты ведь стал тренировать его, когда он был еще совсем ребенком!

Ее искренний протест лишь обострил боль и гнев, бушевавшие в моей душе.

– Это ничего не дало, – усмехнулся я. – Я – как тот бедный пес, Хамнеда. Он так и не смог ничему научиться. Он был бесполезен и стал опасен. Так что самое лучшее было убить его.

– Оррек!

– Дело в самой этой силе, – вмешался отец. – Не в Орреке, а в его силе... в его даре. Он не может правильно пользоваться своим даром, зато этот дар может его использовать. Это очень опасно. Он все правильно сказал. Это опасно и для него, и для нас, и для всех на свете. Со временем Оррек, конечно, научится управлять своим даром. Это великий дар, а он просто еще слишком молод. Но пока... пока его придется этого дара лишить.

– Как? – Голос матери так зазвенел, что, казалось, вот-вот брызнут осколки.

– Придется завязать ему глаза.

– Завязать глаза?

– Глаз, закрытый повязкой, не имеет силы.

– Но повязка на глазах... Ты хочешь сказать, что когда Оррек будет выходить из дома... Когда он будет среди других людей...

– Нет, не только, – сказал Канок, и я подхватил:

– Нет, все время. Пока я не буду твердо уверен, что никому не смогу причинить вреда, никого не убью, даже невольно. Чтобы никто, ни одна вещь или живое существо не валялись на земле бесформенной грудой! Я ни за что не сделаю этого снова! Никогда! Никогда! – Я сел у камина, прижимая руки к глазам, и весь сгорбился, чувствуя себя больным, бесконечно усталым и совершенно беспомощным в этой темноте. – Запечатай мне глаза прямо сейчас, отец, – сказал я. – Да, сделай это сейчас.

Я не помню, продолжала ли Меле протестовать, а Канок – настаивать на своем. Помню только, что душу мою терзала страшная боль. И облегчение наступило только тогда, когда я наконец ощутил на глазах повязку и отец завязал у меня на затылке ее концы. Повязка была черной, я еще успел ее увидеть, и это было последнее, что я видел: огонь в очаге и полоску черной ткани в руках отца.

А потом провалился во тьму.

И вскоре почувствовал тепло невидимого огня – в точности, как и воображал это себе.

Мать тихо плакала, стараясь, чтобы я не услышал, что она плачет; но слепые, как известно, обладают острым слухом. У меня же никакого желания плакать не было. Я пролил достаточно слез. Я слышал, как шептались родители. Потом сквозь теплую тьму до меня донесся голос матери: «По-моему, он засыпает», – и я действительно заснул.

И отец отнес меня в постель на руках, как маленького.

Когда я проснулся, вокруг было темно, и я сел, чтобы посмотреть, не видна ли полоска рассвета над холмами за окном моей комнаты, но окна отчего-то увидеть не смог и очень удивился: неужели тучи закрыли все небо и звезды? А потом услышал, как поют птицы, приветствуя восход солнца, и нащупал на лице черную повязку.

* * *

Странное это дело – привыкать быть слепым. Я когда-то спрашивал Канока, что такое воля, что означает выражение «пожелать чего-то». И вот теперь я научился понимать, что это такое.

Схитрить, смошенничать, взглянуть хотя бы одним глазком, увидеть только один раз – подобное искушение, разумеется, возникало без конца. Каждый шаг, каждое действие, которое теперь стало так невероятно трудно совершать, ибо я двигался крайне неуклюже, могли в один миг вновь стать легкими и естественными. Просто приподними повязку на минутку, взгляни хоть раз...

Я не поднимал повязку. Правда, несколько раз она соскальзывала сама, и в глазах у меня темнело от ослепительно яркого света дня. Потом мы стали подкладывать на глаза под повязку мягкие прокладки, и теперь повязку уже не нужно было так сильно затягивать на затылке. И я уж точно ничего не мог увидеть. И чувствовал себя в безопасности.

Да, именно так: теперь я чувствовал себя в безопасности. Научиться быть слепым – нелегкое дело, это правда, но я был упорен. Чем больше нетерпения я проявлял, злясь на собственную беспомощность, неспособность видеть и на саму повязку, тем сильнее я боялся приподнять ее. Она спасала меня от ужаса, связанного с возможностью уничтожения мною чего-то такого, что я уничтожать совсем не хотел. Пока повязка была на моем лице, я не мог разрушить ничего из того, что любил. Я помнил, что тогда наделал, выпустив на волю свой страх и гнев. Я помнил тот миг, когда мне показалось, что я уничтожил собственного отца. Ну и пусть: если я не смогу научиться управлять своим даром, я, по крайней мере, смогу научиться им не пользоваться.

Вот этому я действительно хотел научиться, потому что только так мог по-настоящему проявить свою волю. Только в повязке на глазах я мог обрести хоть какую-то свободу.

В первый день своей слепоты я ощупью спустился в вестибюль Каменного Дома и долго шарил руками по стене, пока не отыскал посох Слепого Каддарда. Я давно уже не брал его в руки. Детская забава, когда я прикасался к нему только потому, что это было мне категорически запрещено, осталась, как мне теперь казалось, в далеком прошлом. Но я помнил, где он находится, и знал, что теперь имею на него полное право.

Посох был слишком высок для меня и оказался очень тяжелым и неуклюжим, но мне нравилось касаться его потертого набалдашника, его шелковистой на ощупь древесины. Я вытащил его на середину комнаты, постучал его концом по стене, и он сам повел меня через вестибюль. После этого я часто брал его, когда выходил из дому. В доме же я лучше ориентировался, двигаясь на ощупь. А снаружи посох придавал мне определенную уверенность. Это было мое оружие. На случай непредвиденной угрозы. Я мог бы нанести им удар – ударить не той ужасной силой, что была заключена во мне, а просто ударить, просто ответить нападающему и защитить себя. Будучи лишенным зрения, я постоянно чувствовал собственную уязвимость, понимал, что любой может меня одурачить или обидеть. И тяжелый посох в руке придавал мне уверенности.

Сперва мать отнюдь не давала мне того утешения, какое я всегда находил у нее прежде. За поддержкой и одобрением я теперь обращался к отцу. Мать не могла смириться с нашей затеей, не могла поверить, что я поступаю правильно, что это необходимо. Ей все это казалось чудовищным результатом присутствия в нашей жизни каких-то сверхъестественных сил или верований.

– Ты можешь снять свою повязку, когда ты со мной, Оррек, – говорила она.

– Нет, мама, не могу.

– Но это же глупо – так бояться! Глупо, Оррек. Ты же никогда не причинишь мне вреда. Носи ее вне дома, раз уж это так необходимо, но не здесь, не со мной. Я хочу видеть твои глаза, сыночек!

– Мама, я не могу! – Больше мне нечего было ей сказать. И приходилось повторять это снова и снова, потому что она жаловалась и настаивала. Она же не видела мертвого Хамнеду; и никогда не ходила к Рябиновому ручью, на тот чудовищно искореженный, сожженный склон холма. Мне даже хотелось, чтобы она все-таки сходила туда, но попросить ее об этом я не смог. И спорить с нею мне совсем не хотелось.

Наконец в голосе ее зазвучала самая настоящая горечь.

– Это же просто невежественные суеверия, Оррек! – возмущалась она. – Мне стыдно за вас с отцом! Я считала, что лучше учила тебя. Неужели ты думаешь, что тряпка на глазах способна уберечь от дурных поступков, если в душе уже воцарилось зло? А если в душе твоей правит добро, то пожелаешь ли ты сейчас сотворить добро? «Остановишь ли ветер стеною трав или прилив – одним лишь словом?» – В отчаянии мать невольно цитировала молитвы, которые еще ребенком в отчем доме выучила наизусть.

Но я по-прежнему стоял на своем, и она сказала:

– Тогда, может, мне сжечь ту книгу, которую я сделала для тебя? Теперь ведь она для тебя бесполезна. Она тебе не нужна – ты закрыл не только свои глаза, но и свой ум.

Ее слова заставили меня выкрикнуть:

– Но это же не навсегда, мама! – Мне не хотелось ни говорить, ни думать о каких-то конкретных сроках своей слепоты, о том дне, когда я смогу снова видеть: я даже вообразить себе этот день не осмеливался; я боялся того, что снова даст мне возможность видеть, но еще больше я боялся безосновательных надежд. Однако угрозы матери, ее боль и презрение заставили меня сделать это признание.

– И сколько же еще ждать?

– Не знаю. Пока я не научусь... – Но я не знал, что сказать ей. Разве я смогу когда-нибудь научиться использовать тот дар, с которым не в силах справиться? Ведь я с детства пробовал это делать, но так и не научился.

– Ты научился всему, чему мог научить тебя твой отец, – сказала она, словно прочитав мои мысли. – Даже слишком хорошо научился! – И она вдруг вскочила и ушла, не сказав мне больше ни слова. Легкое шуршание – она накинула на плечи шаль – и ее шаги прозвучали уже за дверью.

Но Меле была отходчива, долго сердиться не умела, и уже вечером, пожелав мне спокойной ночи, шепнула – и в голосе ее я услышал знакомую, милую и печальную улыбку:

– Разумеется, я никогда не сожгу твою книгу, мальчик мой дорогой! И твою повязку тоже, как бы мне этого ни хотелось. – И больше она уже никогда не просила меня снять повязку и не протестовала, а стала принимать мою слепоту как факт и помогала мне чем могла.

Самое лучшее, как я понял, став слепым, это стараться вести себя так, словно по-прежнему все видишь: передвигаться не осторожно, ощупью, а шагать решительно и в крайнем случае даже налетать лбом на стену, если уж на пути тебе попадется стена, или падать, если уж попал ногой в яму. Я научился отлично передвигаться по дому и по двору и старался держаться знакомой территории; здесь я чувствовал себя совершенно свободно и выходил из дому так часто, как только мог. Я седлал и взнуздывал старую добрую Чалую, которая так же терпела мои неуверенные движения, как когда-то, когда мне было лет пять – мое неумение ездить; садился на нее и позволял ей везти меня куда ей самой понравится. Как только я оказывался в седле и далеко от тех звуков, что были свойственны конюшне и хозяйственным постройкам, мне уже ничто не могло подсказать дорогу; я мог оказаться на склоне ближнего холма, или высоко в горах, или даже на луне, но Чалая-то всегда знала, где мы находимся, и отлично понимала, что я уже не тот бесстрашный наездник, каким был когда-то. Она, как умела, заботилась обо мне и всегда вовремя привозила меня домой.

– Я хочу поехать в Роддмант, – сказал я, когда прошло недели две и я уже немного привык к повязке на глазах. – Я хочу попросить Грай подарить мне другого щенка. – Мне пришлось долго собираться с мужеством, чтобы сказать это, потому что судьба бедного Хамнеды по-прежнему тревожила мою память. Но мысль о том, чтобы иметь собаку, которая помогала бы мне, теперь ставшему слепым, пришла ко мне как-то ночью, и я понимал, что это хорошая мысль. А еще мне страшно хотелось поговорить с Грай.

– Ты хочешь завести новую собаку? – удивился Канок, но Меле сразу поддержала меня, воскликнув:

– Это прекрасная идея! Я тоже поеду... – Я знал: она хотела сказать, что поедет в Роддмант вместе со мной (она довольно плохо ездила верхом и побаивалась лошадей, даже Чалой), однако она сказала так: – Я тоже поеду с тобой, если хочешь.

– Можно, например, завтра?

– Отложи немного свою поездку, – сказал мне Канок. – Сейчас нам пора готовиться к поездке в Драммант.

За всеми последними событиями я совсем позабыл о бранторе Огге и его приглашении. Напоминание об этом тут же пробудило в моей душе прежний протест.

– Но я сейчас не смогу туда поехать! – сказал я.

– Ничего, сможешь, – возразил отец.

– А почему он должен ехать туда? Почему? – поддержала меня мать.

– Я уже объяснял, почему это необходимо. – Голос Канока звучал жестко. – Возможно, нам удастся заключить с Драммантом перемирие. А может, и дружбу. Кроме того, существует еще возможность помолвки.

– Но ведь теперь Драм ни за что не захочет, чтобы его внучка была помолвлена с Орреком! – воскликнула мать.

– Ты уверена? Когда он узнает, что Оррек способен убивать взглядом и его дар оказался настолько силен, что ему пришлось закрыть повязкой глаза, чтобы пощадить своих возможных врагов? Да Огге будет просто счастлив, если мы позволим ему получить то, о чем он мечтает! Разве ты не понимаешь?

Никогда еще не слышал я в голосе отца такого жестокого победоносного ликования. И это как-то неприятно удивило меня. Я словно вдруг очнулся ото сна.

Впервые я стал понимать, что повязка на глазах делает меня не только уязвимым, но и пугающим. Для окружающих это означало, что моя сила так велика, что выпускать ее на волю ни в коем случае нельзя, ее необходимо сдерживать, держать взаперти. И если я вдруг сниму с глаз повязку, то и сам стану оружием в чьих-то руках. Точно посох Каддарда, когда я беру его в руки...

И еще я понял, почему многие и у нас в доме, и в соседних домах теперь, после того, как я надел на глаза повязку, обращаются со мной иначе: с уважением и смущением, а не с прежним легкомысленным панибратством; почему люди умолкают, когда я подхожу ближе; почему стараются неслышно прокрасться мимо меня, надеясь, что я их не замечу. Я думал, они избегают и презирают меня, потому что я ослеп, но мне даже в голову не приходило, что они просто меня боятся, зная, ПОЧЕМУ я решил добровольно ослепнуть.

И теперь мне действительно предстояло убедиться, сколь сильно разрослась молва о моем «диком даре», какую сомнительную славу я теперь приобрел. Говорили, например, что я уничтожил целую стаю диких собак, и брюхо у каждой было вспорото, словно ножом. А еще я, оказывается, повел глазами по окрестным холмам – и полностью избавил Каспромант от ядовитых змей! С другой стороны, стоило мне глянуть на домик старого Уббро, и в ту же ночь старика разбил паралич, так что он и говорить теперь не может, и все это было с моей стороны не наказанием, а всего лишь проявлением моего «дикого дара». А когда я поехал искать пропавших белых телок, то стоило мне их увидеть, и я тут же уничтожил их на месте, сам того не желая. Вот после этого-то, опасаясь своей непредсказуемой и ужасной силы, я и ослепил себя – а может, сам Канок меня ослепил, точнее, запечатал мне глаза. Если же кто-то отказывался верить этим россказням, его вели к Рябиновому ручью и показывали склон холма с останками погибших деревьев, раздробленными костями многочисленных погибших птичек, кротов и мышей и превратившимися в песок и гальку валунами.

Тогда я еще всех этих сказок не знал, но мне уже чудилось, что я обрел некую новую силу, которая проявлялась отнюдь не в деяниях, а в словах: в моей теперешней репутации.

– Мы поедем в Драммант послезавтра, – сказал отец. – Пора. Выедем пораньше, чтобы к ночи уже добраться туда. Надень свое красное платье, Меле. Я хочу, чтобы Драм увидел подарок, который он преподнес мне когда-то.

– Ох, милый! – огорченно воскликнула мать. – И сколько же мы должны там гостить?

– Дней пять-шесть, я думаю.

– Боже мой, что же мне подарить жене брантора? Я ведь должна привезти ей какой-то подарок, правда?

– Это необязательно.

– Нет, обязательно! – отрезала мать.

– Ну, привези ей какой-нибудь гостинец, уж на кухне-то у тебя наверняка что-то подходящее найдется.

– Найдется! – фыркнула мать. – На кухне в такое время года ничего интересного не сыщешь.

– А ты подари ей корзину цыплят, – предложил я. Мать утром брала меня на птичий двор, чтобы я помог ей справиться с новым выводком цыплят, и совала их мне в руки – невесомых, нежно попискивавших, тепленьких, глупых, с острыми клювиками.

– Да, это хорошая мысль, – одобрила она.

И когда послезавтра рано утром мы выехали из дома, к ее седлу была приторочена корзина, из которой доносился неумолчный писк. Я ехал с ней рядом, одетый в новый килт и новую куртку – костюм настоящего мужчины.

Поскольку я мог ехать только на Чалой, матери пришлось ехать на Грейлаге. Наш серый жеребец был абсолютно надежен, хотя его высота и величина пугали Меле. Отец мой взял рыжего Бранти. Обучение Бранти он полностью поручил нам с Аллоком, но когда он садился на Бранти сам, всем сразу становилось ясно: они с этим рыжим жеребцом просто созданы друг для друга – оба такие красивые, нервные, гордые и стремительные! Жаль, что я не мог видеть отца в то утро! Мне страшно этого хотелось. Но я сел на добрую старушку Чалую и позволил ей везти меня вперед – во тьму.

Глава 10

Было очень странно и утомительно – ехать целый день и не видеть, мимо чего проезжаешь, слыша лишь стук подков да скрип седел, чувствуя запах конского пота и цветущего ракитника да еще прикосновения ветерка и лишь догадываясь, какова в этих местах дорога, по походке Чалой. Будучи не в состоянии вовремя заметить ухаб или вынужденную остановку, я был очень напряжен в седле и частенько, забыв всякий стыд, хватался за переднюю луку седла, чтобы сохранить равновесие. Ехать нам приходилось в основном гуськом, так что ни о каких разговорах и думать не приходилось. Мы, правда, то и дело останавливались, чтобы мать могла дать цыплятам воды, а около полудня и сами устроили привал, да и лошадей пора было покормить и напоить. Цыплята с энтузиазмом запищали и набросились на угощение, которое мать высыпала им в корзинку. Я спросил, где мы сейчас находимся. Под Черным Утесом, сказал отец, в Кордеманте. Я даже представить себе это место не мог – я никогда еще не уезжал так далеко от границ Каспроманта. Вскоре мы снова двинулись в путь, и весь остаток того дня показался мне сплошным скучным и черным сном.

– Клянусь Священным Камнем! – вдруг воскликнул отец. Он никогда не клялся, даже этой ерундовой старомодной клятвы никогда не произносил, и это настолько поразило меня, что я очнулся от тупой дремоты. Мать ехала впереди, ибо ошибиться тут, на единственной тропе, было невозможно, а отец сзади, приглядывая за нами обоими. Она его возгласа не расслышала, но я спросил:

– Что случилось?

– Ты представляешь, наши телки! – сказал он. – Вон они! – и вспомнив, что я не могу увидеть, куда он показывает, пояснил: – Там, у подножия холма, на лугу пасется довольно большое стадо коров, и только две коровы белые. Остальные бурые или рыжие. – Он минутку помолчал, наверное, старался разглядеть получше. – Ну да, у обеих горб и рога короткие, – сказал он. – Точно наши!

Теперь уже остановились мы все, и мать спросила:

– Мы все еще в Кордеманте?

– В Драмманте, – сказал отец. – Уже несколько часов по нему едем. Но это коровы той породы, что когда-то выведена в Роддманте. И мои белые коровки наверняка тоже там! Надо бы подъехать поближе, посмотреть.

– Не теперь, Канок, – сказала Меле. – Скоро стемнеет. Нам лучше ехать дальше. – В ее голосе чувствовалось понимание и сочувствие, и отец ее послушался.

– Ты права, – сказал он, и я услышал, что Грейлаг пошел дальше. Чалая последовала за ним, так что мне даже не пришлось понукать ее, и рыжий жеребец тоже тронулся с места.

Мы подъехали к Каменному Дому Драмманта, и для меня это оказалось необычайно тяжело – чужие места, чужие люди и полная неспособность видеть. Мать взяла меня за руку, как только я спешился, и не отпускала от себя – впрочем, возможно, не только мне, но и ей требовалась поддержка, а вдвоем все-таки было легче. Среди множества других голосов я услышал громкий дружелюбный бас Огге Драма:

– Ну и ну! Решили, значит, все-таки навестить нас! Мы очень рады! Добро пожаловать в Драммант! Мы, конечно, люди небогатые, но рады поделиться с вами всем, что имеем! Но что это? Почему у мальчика повязка на глазах? Что с тобой случилось, парень? Слабые глаза, да?

– Ах, мы были бы рады, если б так, – вздохнув, заметил Канок. Он был опытный фехтовальщик, а Огге этим искусством совсем не владел, предпочитал шпаге дубину. И сам, по-моему, был редкостным дубиной! Такой тебе даже не ответит; и намека твоего не поймет; он, может, тебя и услышит, да внимания на твои слова никакого не обратит. Он и говорить с тобой будет так, словно ты для него пустое место, и сперва это, возможно, даже выгодно для него, но потом бывает и с точностью до наоборот.

– Что ж, неприятно, конечно, когда тебя ведут за ручку, точно младенца, но ничего: парень ваш вырастет и избавится от своего недуга. Идемте вот сюда. Эй, позаботьтесь о лошадях! Барро, кликни служанок, пусть приведут мою жену! – И Огге продолжал раздавать приказы и распоряжения, создавая вокруг шум и суету. Я чувствовал, что повсюду снуют люди, толпы невидимых, неизвестных мне людей. Моя мать кому-то объясняла, что эта корзина с цыплятами предназначена для супруги брантора. Она по-прежнему крепко держала меня за руку и попросту волокла меня за собой через бесконечные пороги и ступеньки. Когда мы, наконец, остановились, в голове у меня образовался настоящий водоворот. Нам принесли тазы с водой, и люди так и жужжали вокруг, пока мы поспешно смывали дорожную пыль и отряхивали одежду. Впрочем, мать успела еще и переодеться.

Затем мы снова сошли вниз и оказались в комнате, которая, судя по гулкому эху, была очень большой и с высокими потолками. Там был камин: я слышал потрескивание пламени и чувствовал волны тепла на лице и голых ногах. Мать не снимала руки с моего плеча.

– Оррек, – сказала она, – это супруга брантора, леди Денно, – и я поклонился в том направлении, откуда до меня донесся хрипловатый, какой-то усталый голос, предложивший мне чувствовать себя в Драмманте, как дома. Затем мне представили других членов семьи Драм – старшего сына брантора, Харбу, и его жену, младшего сына брантора, Себба, и его жену, дочь брантора с мужем, чьих-то взрослых детей, внуков и т. д. Все это были сплошные имена – без лиц, тонувшие в полной темноте. Застенчивый мелодичный голос моей матери был едва слышен среди этих громогласных людей; и я ничего не мог поделать с собой, болезненно чувствуя, как сильно наша Меле от них отличается, как странно звучит здесь ее утонченная речь, какими чуждыми кажутся ее воспитанность и врожденная деликатность – во всем, даже в том, как она произносит некоторые слова, чувствовалось, что она уроженка Нижних Земель.

Отец был тоже поблизости, у меня за спиной. Он отнюдь не все время поддерживал беседу с чересчур разговорчивыми жителями здешнего замка, но на вопросы их отвечал быстро и любезно, смеялся их шуткам, и в голосе его при этом слышалось даже некоторое удовольствие от возобновления старой дружбы. Один из этих людей, по-моему, из семейства Барре, сказал:

– Значит, этот парнишка – обладатель «дикого дара», верно?

И Канок ему ответил:

– Верно. – И тут же в беседу вступил кто-то еще:

– Что ж, ничего страшного, вот войдет в полную силу и с даром своим справится. – И этот новый их собеседник принялся рассказывать какую-то байку о мальчике из Олмманта, у которого дар оставался диким аж до двадцати лет. Я изо всех сил старался дослушать эту историю, но не сумел: ее заглушил гул голосов.

Через некоторое время нас пригласили за стол, и это оказалось для меня поистине ужасным испытанием; дело в том, что слепому требуется очень много времени, чтобы научиться есть прилично, а я этого умения приобрести еще не успел. Я боялся даже притронуться к чему-либо: мне казалось, что я непременно что-нибудь разолью, рассыплю или испачкаюсь сам. Меня сразу же попытались посадить отдельно от матери, а ее брантор Огге пригласил сесть во главе стола вместе с мужчинами, однако она мягко, но уверенно отвергла это приглашение и настояла на своем желании сидеть рядом со мной. Она помогала мне и резала кушанья, и я вполне аккуратно мог брать эти кусочки пальцами и отправлять в рот, не шокируя окружающих своей неловкостью. Хотя у них в Драмманте хорошими манерами явно никто похвастаться не мог, если судить по тому, с каким шумом они жевали и глотали пищу, а потом еще и рыгали.

Мой отец сидел гораздо дальше от нас, где-то рядом с Огге, и когда шум за столом несколько утих, я расслышал его тихий спокойный голос и почувствовал в нем какую-то странную веселую нотку, какую-то легкую насмешливость, которой никогда прежде у него не замечал.

– Я от всей души хочу поблагодарить тебя, брантор, за заботу о моих телках! А я-то проклинал себя, ругал себя последними словами, когда вовремя изгородь не отремонтировал! Они, конечно же, просто перепрыгнули через нее в том месте, где выпал очередной камень. Они ведь очень легконогие, эти белые коровки. Я уж почти смирился с тем, что они пропали. Думал, их кто-то в Нижние Земли свел, в Дьюнет. Да они бы там и оказались, если бы твои люди их не поймали и не сберегли для меня! – На том конце стола воцарилось напряженное молчание, хотя на нашем конце несколько женщин все еще увлеченно болтали. – Я ведь очень рассчитывал на этих телок, – продолжал Канок тем же доверительным, располагающим тоном, – надеялся постепенно восстановить их поголовье, чтобы и у меня было такое же стадо, как у Слепого Каддарда. В общем, Огге, прими мою сердечную благодарность! Считай, что первый же теленок, которого они принесут – бычок или телочка, кого захочешь, – твой. Тебе нужно будет только послать за ним.

Теперь за столом, хотя и ненадолго, установилась полная тишина. Потом кто-то на том конце не выдержал:

– Отлично сказано, брантор Канок! – И его тут же поддержали другие, но голоса Огге я среди них не слышал.

Наконец обед закончился, и моя мать попросила разрешения подняться в свою комнату и меня забрала с собой. Мы уже уходили, когда Огге громко спросил:

– Что ж ты так рано уходишь и молодого Оррека уводишь от нас? Он ведь уже взрослый парень. Посиди с мужчинами, сынок, попробуй мое весеннее пиво! – Но Меле кротко сказала, что просит прощения: но и она, и я слишком устали после целого дня езды верхом. Неожиданно ее поддержала и жена брантора, Денно.

– Отпусти мальчика, Огге, – сказала она своим хрипловатым и как будто усталым голосом, так что удрать оттуда нам все же удалось, а вот отцу пришлось остаться и пить пиво вместе с остальными мужчинами.

Наверное, было уже очень поздно, когда он наконец поднялся в нашу комнату; я уже спал, но проснулся, потому что в темноте он налетел на стул, потом еще что-то уронил, и Меле прошептала:

– Тише! Ты пьян! – а он ответил ей громче, чем, видимо, хотел:

– Это не пиво, а лошадиная моча! – И она засмеялась, а он фыркнул и пробормотал:

– Где же эта проклятая кровать? – бродя по комнате и налетая на мебель. Наконец они улеглись. Я лежал на своей узкой кроватке под окном и слушал, как они шепчутся.

– Канок, зачем же ты так ужасно рисковал?

– Мы рисковали, уже просто приехав сюда.

– Но когда ты стал говорить об этих телках...

– А что, молчать было бы лучше?

– Но ты же прилюдно бросил ему вызов!

– Да, и ему оставалось либо солгать в присутствии своих же людей – хотя все они и так прекрасно знают, как эти телки сюда попали! – либо принять тот выход, который я ему предложил.

– Тише, ради бога, тише! – прошептала Меле, потому что Канок опять заговорил почти в полный голос. – Ну и хорошо, что он предпочел этот выход.

– Это еще вопрос. Мы еще увидим, что именно он предпочел. А где, кстати, была эта девчонка? Ты ее уже видела?

– Какая девчонка?

– Да невеста же! Эта их скромница!

– Канок, тише! – Она не то сердилась, не то смеялась.

– Ну и закрой мне рот, милая, закрой мне рот, – прошептал он, и я опять услышал ее тихий смех, скрип кровати, и все стихло. А я снова провалился в сокровищницу снов.

* * *

На следующий день брантор Огге послал за моей матерью и пригласил ее присоединиться к ним, поскольку собирался показать моему отцу свои владения, свои дома, амбары и конюшни. Пригласили и меня. Кроме Меле, в компании не было ни одной женщины; с нами отправились также сыновья Огге и еще несколько человек из Драмманта. Огге разговаривал с моей матерью как-то странно, неестественно – покровительственно и в то же время льстиво. Я слышал, как он обсуждал ее внешность с другими мужчинами, словно она была просто красивым животным: хвалил ее стройные лодыжки, ее волосы, ее походку. А в разговоре с нею он то и дело упоминал о ее происхождении, с презрением или высокомерием намекая на то, что она нездешняя, что она уроженка Нижних Земель, то есть существо низшего порядка. И все же он прямо-таки прилип к ней, точно огромная пиявка. Я несколько раз пытался влезть между ними, но он тут же оказывался рядом, только по другую сторону от нее. Видимо, я его раздражал, и несколько раз он предлагал Меле – только что не приказывал! – отослать меня к «другим детям» или к моему отцу. Она ни разу прямо ему не отказала, но отвечала таким легким веселым тоном, с улыбкой, что как-то все же получалось, что я все время оставался при ней.

Когда мы вернулись в Каменный Дом, Огге сообщил, что готовится большая охота на кабанов в северных холмах Драмманта. Ждут только прибытия Парн, матери Грай. Меле колебалась, явно встревоженная, и он сказал ей:

– Ну, в конце концов, охота на кабанов – дело не женское. Это занятие опасное. Но парня своего ты все-таки с нами отпусти, пусть немного развеется, а то все бродит в своей повязке да скучает. Ведь даже если кабан на него и бросится, ему только глазом моргнуть – и прощай кабанчик! Верно, парень? На кабаньей охоте такой быстрый глаз, как у тебя, всегда пригодится.

– Только пусть уж лучше это будет мой быстрый глаз, – вмешался отец. Он сказал это все тем же безупречно любезным веселым тоном, каким постоянно пользовался с тех пор, как мы приехали в Драммант. – А Оррека использовать пока что слишком рискованно.

– Рискованно? Неужели твой парень свиней боится?

– Нет, я не о нем. – И я почувствовал, что на этот раз острый кончик его шпаги все же чуть-чуть кольнул Огге.

И тот мгновенно перестал притворяться и делать вид, что ему якобы не понятно, почему мои глаза закрыты повязкой; и стало ясно, что все в Драмманте прекрасно знают, зачем это сделано, и, мало того, верят в любые, даже самые дикие истории о моих «подвигах». Я был мальчиком с «диким», разрушительным даром, столь могущественным, что не мог пока совладать с ним. Я был очередным Слепым Каддардом. И, несмотря на все выпады Огге, моя репутация ставила нас на недосягаемую для него высоту. Впрочем, кроме привычной дубины, было у него и другое оружие.

Вчера вечером и нынче утром вокруг нас роилось множество людей, однако мы все еще не были представлены внучке брантора Огге, дочери его младшего сына Себба Драма и Даредан Каспро. С ее родителями, впрочем, мы уже познакомились. У Себба оказался такой же гулкий жизнерадостный бас, как и у его отца; Даредан поговорила лишь с моей матерью и со мной, причем таким ласковым и тихим голосом, что я почему-то вообразил, что она глубокая старуха, хотя Канок говорил, что она еще совсем не старая. Когда уже ближе к полудню мы вернулись в дом после прогулки, то снова встретили там Даредан, но дочери с ней не было – той самой девушки, которую прочили мне в невесты, той самой «скромницы», как назвал ее Канок ночью. И, вспомнив, каким тоном он произнес это слово, я покраснел.

Похоже, Огге обладал даром читать чужие мысли, потому что громко сказал, обращаясь ко мне:

– Придется тебе, молодой Каспро, подождать несколько дней, прежде чем ты сможешь познакомиться с моей внучкой Вардан. Она у старого Римма гостит, там у нее сестры двоюродные. Хотя какой тебе смысл знакомиться с девушкой, если ты ее даже увидеть не можешь? Впрочем, есть, конечно, и другие способы узнать девушку, как ты и сам потом поймешь. И куда более приятные! – Мужчины вокруг засмеялись. – Ничего, Вардан будет уже дома, когда мы после кабаньей охоты вернемся.

Парн Барре прибыла в полдень, и с этого времени все разговоры в доме были только об охоте. Мне пришлось тоже поехать. Мать, правда, меня не пускала; она явно хотела запретить мне «участвовать в этом безумии», но я понимал, что выхода у меня нет, и сказал:

– Не тревожься, мама. Я буду верхом на Чалой, а она меня в обиду не даст.

– Да и я при нем буду, – пообещал Канок. Я чувствовал, что мое решение непременно участвовать в охоте очень ему по нраву.

Мы выехали еще до рассвета. Канок действительно не отходил от меня ни на шаг. И стал для меня единственной точкой опоры в этой бесконечной, бессмысленной скачке в темноте, в неожиданных остановках, криках и молчании, в появлении и исчезновении большого количества людей. И конца этому видно не было. Мы охотились пять дней, и я ни разу так и не смог как следует собраться с мыслями; я ни разу не знал, что именно находится впереди, куда в следующий момент поставлю ногу. Никогда еще искушение приподнять повязку на глазах не было сильнее, и все же я не решался это сделать, пребывая в постоянном раздражении, вызванном страхом и собственным бессилием, чувствуя себя униженным, жалким. Я безумно боялся громкого, чересчур бодрого голоса брантора Огге и никуда не мог от него скрыться. Порой он делал вид, что верит, будто я и в самом деле слеп, и громко меня жалел, но даже и тогда он дразнил меня, подзуживал, испытывал мое терпение, хотя и не требовал открыто, чтобы я снял с глаз повязку и показал всем свой разрушительный дар. Огге боялся меня и злился из-за этого страха; ему хотелось, чтобы я страдал, потому что он меня боится; и он прямо-таки сгорал от любопытства, потому что понятия не имел, какова же в действительности моя сила. Он никогда не переступал определенной черты во взаимоотношениях с Каноком, ибо прекрасно знал, на что тот способен. Но на что способен я, ему было неизвестно. А что если эта повязка на глазах – просто блеф, обман? Огге был похож на ребенка, который дразнит сидящую на цепи собаку, пытаясь понять, действительно ли она может его укусить. Но в данном случае это я сидел на цепи, это меня он дразнил и заставлял почувствовать, что я полностью в его власти. Я ненавидел его так сильно, что знал: если я посмотрю на него, ничто меня не остановит, я просто уничтожу его, как отец – ту крысу, как я – ту гадюку и несчастного Хамнеду...

Парн Барре приманила охотникам стадо диких свиней аж из предгорий Эйрн, а потом отозвала хряка подальше от свиноматок. Когда собаки и люди окружили кабана, она покинула место охоты и вернулась в лагерь, где были оставлены те лошади, что везли поклажу, слуги и я.

Когда охотники уезжали из лагеря, момент для меня был действительно весьма позорный.

– Ты мальчишку-то с собой возьмешь, Каспро? – спросил брантор Огге, и мой отец ответил ему самым разлюбезным тоном, что мне со старушкой Чалой никуда ехать не стоит, потому что мы будем только всех задерживать. – Так, может, и тебе лучше вместе с ними остаться, на всякий случай, а? – насмешливо пробасил Огге, и Канок тихо ответил:

– Нет, я тоже хотел бы в охоте поучаствовать.

Прежде чем садиться на коня, отец коснулся моего плеча – он взял Грейлага, а не Бранти, – и шепнул:

– Держись, сынок!

И я держался изо всех сил, сидя в одиночестве, поскольку слуги Драма старались находиться от меня подальше и вскоре вообще обо мне позабыли, громко болтая и смеясь. Я же понятия не имел, что происходит вокруг; рядом лежал только скатанный спальный мешок, в котором я спал прошлой ночью и на который теперь опирался левой рукой. Весь остальной здешний мир казался мне совершенно неведомым; меня словно подхватил какой-то непонятный поток, в котором я мгновенно утонул бы, стоило мне встать и сделать шаг или два. На земле под ногами я отыскал несколько мелких камешков и играл с ними, перебрасывая из руки в руку, пересчитывая, пытаясь построить из них башенку или выложить в ряд, чтобы хоть как-то развеять бесконечную скуку. Мы вряд ли сознаем, как много удовольствий и интереса в жизни получаем благодаря глазам, до тех пор, пока не наступает пора обходиться без зрения; и значительная радость нашей жизни проистекает как раз из того, что глаза могут сами выбирать, на что им смотреть. А вот уши не могут выбирать, что именно им слушать. Я хотел бы слушать пение птиц, ибо лес был полон их весенней музыки, но слышал главным образом крики слуг и их дурацкий смех, невольно думая о том, до чего же мы, люди, шумный народ.

Я услышал, как в лагерь возвращается какая-то лошадь, а голоса стали не такими громкими, и вскоре кто-то сказал рядом со мною:

– Оррек, это я, Парн. – И я почувствовал ласку уже в том, что она назвала себя, хотя я и так узнал бы ее по голосу, очень похожему на голос Грай. – Я тут тебе немножко сушеных фруктов привезла, подставь-ка ладошку. – И она положила мне в руку несколько сушеных слив. Я поблагодарил ее и принялся жевать угощение. Она присела рядом со мною, и я слышал, что она тоже жует сливу.

– Значит так, – сказала она, точно подводя итоги: – Этот кабан, видимо, уже успел убить двух-трех собак и столько же людей. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Может быть, люди все-таки убили его и теперь потрошат, вырубают жерди, чтобы отнести тушу в лагерь, собаки дерутся из-за кабаньих внутренностей, а лошади пытаются отойти подальше ото всего этого, да не могут. – Парн сплюнула. По-моему, сердито. А может, просто выплюнула сливовую косточку.

– А ты никогда не остаешься посмотреть, как убивают зверя? – смущаясь, спросил я. Я знал Парн чуть ли не с рождения, но всегда относился к ней с некоторой опаской и одновременно с восхищением.

– Только не при охоте на кабана и медведя. Охотникам в таких случаях всегда хочется, чтобы я удержала животное, помогла им убить его. Обеспечила им все преимущества. Но это было бы слишком несправедливо.

– А когда охотятся на оленей или, скажем, зайцев?

– Ну, это обычная дичь. Такую убивают быстро. А кабан и медведь – это вообще не дичь. Эти звери заслуживают честной схватки.

У Парн была совершенно определенная и, по-моему, справедливая позиция на сей счет, и я был полностью с ней согласен.

– Грай подыскала тебе собаку, – сказала Парн.

– Я как раз хотел попросить ее...

– Как только она узнала, что тебе завязали глаза, то сразу решила, что теперь тебе понадобится собака-поводырь. И очень неплохо поработала с одним из щенков нашей овчарки Кинни. Хорошие собачки. Ты заезжай в Роддмант по пути домой. Грай будет рада, да и собака, наверное, для тебя уже готова.

Наш разговор с Парн был самым лучшим, самым приятным моментом за всю эту бесконечную проклятую поездку.

Охотники вернулись в лагерь очень поздно и порознь. Мне, конечно, ужасно хотелось спросить об отце, но я не осмеливался и только прислушивался к тому, что говорили другие, надеясь услышать и его голос. Наконец вернулся и он, ведя в поводу Грейлага, который слегка повредил ногу, попав в какую-то ямку. Отец ласково поздоровался со мной, но я почувствовал, что он едва сдерживает отчаяние. Охота прошла крайне неудачно. Огге с его старшим сыном все время спорили и всех сбивали с толку, так что кабан, которого хоть и заманили в ловушку, все же успел убить двух собак и удрать, и во время погони одна из лошадей сломала ногу. А потом кабан забрался в заросли, и охотникам пришлось спешиться, чтобы снова окружить его, и он распорол брюхо еще одной собаке, и наконец – тут отец наклонился к нам с Парн и очень-очень тихо сказал: «Они все стали колоть бедного зверя копьями, но ни один так и не осмелился подойти к нему достаточно близко, чтобы прикончить его ударом кинжала. Так что они его еще с полчаса мучили».

Мы сидели молча, слушая, как Огге с сыном орут друг на друга. Слуги наконец притащили тушу кабана в лагерь; я чувствовал отвратительную вонь дикого зверя и металлический запах крови. Печень торжественно разделили, чтобы затем каждый, кто принимал участие в этом убийстве, сам поджарил ее на костре. Канок, впрочем, даже не встал. Он выждал немного и пошел посмотреть, как там наши лошади. Я слышал, как сын Огге, Харба, кричит ему, чтоб он тоже взял свою долю кабаньей печенки, но голоса самого Огге я так и не услышал. Огге не пришел и подразнить меня, как обычно, хотя это, похоже, уже стало входить у него в привычку. Ни в тот вечер, ни в течение всего обратного пути Огге не сказал ни Каноку, ни мне ни единого слова. Я испытал огромное облегчение – мне осточертели его идиотские шутки, – но почему-то тревожился. И во время последней ночевки спросил отца, не сердится ли на него брантор.

– Он говорит, что я отказался спасти его собак, – сказал Канок. Мы лежали рядом с догоревшим, но еще теплым костром, голова к голове и шептались. Я понимал, что вокруг темно, и представлял себе, что ничего не вижу просто потому, что сейчас ночь.

– А как это было?

– Когда кабан вспорол двум собакам брюхо, Огге завизжал: «Ну, где же твой дар, Каспро, воспользуйся же им наконец!» Словно не знает, что на охоте я им никогда не пользуюсь! Я взял копье и пошел на кабана вместе с Харбой и еще двумя ребятами. А Огге с нами не пошел. И нам не повезло: кабан бросился наутек и побежал прямо в ту сторону, где был Огге. Но он его не тронул. Если честно, Оррек, это была самая настоящая резня, как в мясницкой. И он теперь всю вину валит на меня.

– Мы должны еще оставаться в Драмманте, когда вернемся?

– Да, еще денек-другой.

– Он же ненавидит нас! – выдохнул я.

– Да, но только не Меле, не твою мать.

– Ее как раз больше всех! – возразил я.

Но Канок не понял меня или просто мне не поверил. Но я-то знал, что это правда. Огге мог сколько угодно надо мной издеваться, мог доказывать Каноку свое превосходство в богатстве и силе, но Меле Аулитта была для него недосягаема. Я же видел, как алчно он смотрел на нее, когда приезжал к нам. Какое удивление, какая ненависть горели тогда в его взоре! Мне было ясно: он стремится во что бы то ни стало подобраться к ней поближе, произвести на нее впечатление своими хвастливыми речами, своими попытками опекать ее. И все это разбивается о ее тихую улыбку и уклончивые слова, на которые он просто не знает, что ответить. Что бы он ни делал, она оставалась недосягаемой! Она ведь даже ни чуточки его не боялась.

Глава 11

Когда же мы вернулись в Каменный Дом Драмманта после стольких дней и ночей, проведенных в лесу, и я наконец смог остаться наедине с матерью, вымыться и надеть чистую рубашку, то даже этот недружелюбный дом, которого я, впрочем, так и не видел, показался мне родным и знакомым.

К обеду мы спустились в зал, и там я услышал, как брантор Огге разговаривает с моим отцом – впервые за последние дни.

– Где твоя жена, Каспро? – спрашивал он. – Где эта хорошенькая каллюка? И где твой слепой мальчишка? Моя внучка приехала и хочет с ним познакомиться. Она проделала долгий путь – через все наши земли от самого Римманта. А, вот и ты, парень! Что ж, познакомься с Вардан. Интересно, как вы друг другу понравитесь? – И он засмеялся каким-то неестественным металлическим смехом.

Я услышал, как Даредан Каспро, мать девочки, шепнула ей, чтоб вышла вперед. А моя мать, положив руку мне на плечо, сказала:

– Мы очень рады познакомиться с тобой, Вардан. Смотри, детка, это мой сын, Оррек.

По-моему, девочка ничего не сказала, но мне то ли послышались, то ли почудились какие-то странные звуки – хихиканье или хныканье, – и я даже подумал, что у этой Вардан на руках щенок.

– Как поживаешь, Вардан? – осведомился я светским тоном и поклонился.

– Живаешь поживаешь по, – пробормотал кто-то, стоявший как раз там, где должна была находиться эта девочка. Голос был какой-то сдавленный, слабый.

Я не знал, что сказать еще, но моя мать не растерялась:

– Мы очень хорошо устроились, спасибо, милая. Путь из Римманта, должно быть, неблизкий? Ты, верно, очень устала?

И снова послышалось то щенячье повизгиванье.

– Да, она, бедняжка, очень устала, – с явным облегчением подхватила мать девочки, но тут рядом с нами раздался грохочущий бас Огге:

– Ну-ну, дайте же молодым людям немного поболтать друг с другом, не вкладывайте им в рот свои слова, женщины! И чтоб никакого сватовства! Хотя они, конечно, славная пара! Что скажешь, парень? Правда, Вардан у нас хорошенькая? И, кстати, она той же крови, что и ты. Я имею в виду, конечно, не кровь каллюков. Всегда ведь считалось, что кровь благородных предков рано или поздно себя проявит! Ну что, нравится тебе моя внучка?

– Я, к сожалению, не могу ее увидеть, господин мой. Но полагаю, что она очень мила, – спокойно ответил я и почувствовал, как мать стиснула мое плечо. Не знаю уж, испугалась ли она моей смелости или призывала и впредь вести себя прилично.

– Не можешь ее увидеть? «Я не могу ее увидеть, господин мой!» – передразнил меня Огге. – Ну так позволь ей вести тебя. Она-то видит отлично. И глаза у нее красивые. Острые, цепкие. Глаза настоящей Каспро. Верно, девочка? Верно?

– Верно вер новерно. Верно не. Не верно. Мама, можно на лесенку?

– Да, детка. Сейчас пойдем. Она так долго была в пути и совсем устала, бедняжка. Пожалуйста, извините нас! Дорогой тесть, девочке необходимо немного отдохнуть.

И они, видимо, исчезли. А мы исчезнуть не могли. И обязаны были несколько томительных часов просидеть за длинным столом, ожидая, когда дожарится проклятый кабан. Его целый день жарили на вертеле. Наконец внесли кабанью голову, и в зале послышались ликующие крики. Выпили за охотников. Сильный запах жареной кабанятины наполнил зал. Мне на тарелку навалили целую гору мяса. Налили вина. Не пива или эля, а красного вина. Из всех Верхних Земель только Драммант выращивал свой виноград – на самом юге; и там делали вино, густое, терпкое, кисло-сладкое. Вскоре голос Огге стал звучать еще громче, чем всегда; он то и дело прикрикивал на старшего сына и еще больше на младшего, отца Вардан.

– Ну что, устроим детишкам помолвку да попируем на радостях, а, Себб? – вопрошал Огге зычным басом и принимался обидно хохотать, не дождавшись ответа, а примерно через полчаса снова задавал тот же вопрос: – Как насчет помолвки, Себб? Эй, Себб! Тут все наши друзья собрались. Все под одной крышей – и Каспро, и Барре, и Корде, и все наше семейство. Можно сказать, лучшие семьи Верхних Земель. Ну, брантор Канок, что скажешь? Как ты насчет пирушки? Давайте же выпьем. Выпьем за нашу дружбу, верность и удачные браки!

После обеда мать хотела увести меня наверх, но нам не позволили. Пришлось остаться. Огге все сильнее пьянел. Он постоянно торчал где-то поблизости и без конца заговаривал с моей матерью. Его тон да и сами слова становились все более оскорбительными, но ни Меле, ни Канок, который старался не оставлять нас с ним наедине, на провокации не поддавались и ни разу не ответили ему сердито или раздраженно; они вообще почти никак ему не отвечали. Впрочем, через некоторое время к этой странной беседе присоединилась жена Огге; она, видно, решила послужить моей матери своеобразным щитом и отвечала теперь Огге вместо нее. Он явно надулся и решил развлечься, продолжив ссору со старшим сыном, а мы наконец получили передышку и поспешили незаметно выскользнуть из зала и подняться в свою комнату.

– Канок, мы можем уехать... прямо сейчас? – шепотом спросила мать, когда мы шли по длинному коридору к себе.

– Потерпи еще немного, – ответил он, когда мы вошли в комнату и плотно закрыли за собой дверь. – Сперва мне нужно переговорить с Парн Барре. А рано утром мы уедем. За ночь он ничего плохого нам сделать не успеет.

Она рассмеялась, но с каким-то отчаянием.

– Не бойся, я ведь с тобой, – услышал я голос Канока, и она, выпустив наконец мое плечо, обняла его. И он прижал ее к себе.

Это было так, как и должно было быть. И я страшно обрадовался, услышав, что вскоре мы отсюда сбежим, но на один-единственный вопрос я бы все же хотел получить ответ немедленно.

– А та девушка, – спросил я. – Вардан?

И почувствовал, как они оба посмотрели на меня. Ответили они не сразу, и я понял, что они переглядываются.

– Она еще совсем маленькая, – сказала моя мать. – И совсем не такая уж безобразная, – прибавила она, точно оправдываясь. – И у нее очень милая улыбка. Только она...

– Идиотка, – подсказал Канок.

– Нет, неправда! Это не настолько плохо, милый... Но... она... Она просто недоразвитая. Точно младенец. И, по-моему, душа у нее тоже младенчески невинная. Правда, вряд ли она когда-нибудь станет старше...

– Нет, она – идиотка, – упрямо повторил отец. – Драм предложил тебе в жены идиотку, Оррек!

– Канок! – предостерегающе прошептала мать, и я тоже испугался, такая свирепая ненависть звучала в голосе моего отца.

В дверь постучали. Отец пошел открывать. Я услышал какие-то тихие голоса, потом он вернулся, но уже без матери, и подошел ко мне, сидевшему на краешке кровати.

– Там эту девчонку, Вардан, прихватило, – сказал он. – Вот Даредан и пришла просить твою мать помочь. Меле – молодец! Она тут со всеми подружилась, пока мы на свиней охотились да врагов себе наживали. – Отец устало усмехнулся, и я услышал, как скрипнуло кресло у камина, когда он плюхнулся в него. – Как бы мне хотелось сейчас быть отсюда подальше, Оррек!

– И мне тоже! – искренне сказал я.

– Ладно, ложись и немного поспи. А я подожду Меле.

Я тоже хотел подождать ее и даже уселся было с ним рядом, но он ласково подтолкнул меня к кровати, помог лечь и укрыл мягким теплым одеялом, и уже через минуту я спал как убитый.

Проснулся я внезапно и сразу почувствовал себя настолько бодрым, словно и вообще не спал. Было слышно, как петух в курятнике возвещает скорый рассвет. Впрочем, до рассвета вполне могло быть и довольно далеко. В комнате послышался легкий шорох, и я спросил:

– Отец, это ты?

– Оррек? Я тебя разбудила? Тут так темно, ничего не видно! – Мать ощупью пробралась к моей кровати и присела на краешек. – Ох, как я замерзла! – Она действительно вся дрожала, и я попытался накрыть ее своим теплым одеялом, но она накрыла им и меня.

– А отец где?

– Он сказал, что ему непременно нужно поговорить с Парн Баре, а потом, как только рассветет, мы уедем. Я сказала Денно и Даредан, что мы уедем. Они все правильно поняли. Я просто объяснила, что мы и так задержались здесь слишком долго и Канок беспокоится насчет весенней пахоты.

– А как там эта девочка?

– Теперь уже лучше. Она очень быстро устает, и у нее от этого бывают судороги. А ее мать каждый раз пугается, бедняжка. Она совершенно замучилась с этим ребенком, и я отослала ее наверх, чтобы она немного поспала, она явно недосыпает, а сама посидела с девочкой. А потом и я вроде бы тоже задремала, и... не знаю... отчего-то ужасно замерзла и никак не могу согреться... – Я обнял ее, и она прижалась ко мне. – Потом меня сменили другие женщины, и я вернулась сюда, а твой отец пошел искать Парн. Мне кажется, нам стоит собрать вещи. Хотя еще так темно... Знаешь, я там сидела и все ждала рассвета...

– Посиди еще немножко, согрейся, – сказал я. Так мы и сидели, согревая друг друга, пока не вернулся отец. Он зажег свечу, и мать торопливо сложила наши немногочисленные пожитки в седельную сумку. Потом мы осторожно прокрались по коридору, спустились по лестнице в вестибюль и вышли из дома. Я по запаху чувствовал, что в воздухе уже разливается рассвет, да и петухи орали так, что можно было оглохнуть. На конюшне сонный угрюмый парень помог нам оседлать коней. Мать вывела Чалую во двор и придержала ее, пока я садился в седло.

Потом она вернулась за Грейлагом, и вдруг я услышал, как она негромко, но горестно вскрикнула. Застучали копыта, и мать сказала:

– Ты только подумай, Канок!

– А! – раздраженно, с отвращением бросил он.

– Что там такое? – встревожился я.

– Цыплята, – почти шепотом пояснил мне отец. – Те самые, которых Меле везла в подарок. Люди Драма так и бросили корзину там, где твоя мать ее поставила. Просто бросили и ушли. Оставили цыплят умирать.

Он помог Меле сесть на Грейлага, затем вывел из конюшни Бранти. Тот сонный парень открыл нам ворота, и мы выехали со двора.

– Жаль, что нельзя пустить лошадей галопом! – сказал я. И мать, решив, что я именно это и намерен сделать, тут же всполошилась:

– Нет, милый, этого нельзя! – Но Канок, ехавший за нами следом, усмехнулся и сказал:

– Нельзя, но мы от них и шагом убежим.

Уже вовсю щебетали птицы, и мне все казалось, как моей матери ночью, что я вот-вот увижу свет зари.

Мы проехали уже несколько миль, когда она вдруг нарушила молчание:

– Глупо было привозить цыплят в такой дом!

– В какой «такой»? – переспросил отец. – В такой большой и богатый, ты хочешь сказать?

– Он хорош только в их собственных глазах! – сердито отрезала Меле Аулитта.

А я сказал:

– Отец, они ведь, наверное, скажут, что мы убежали!

– Да, конечно.

– Но тогда нам не надо было... не стоило...

– Если бы мы остались, Оррек, я бы его убил. И хотя мне очень хотелось прикончить этого негодяя в его же собственном доме, боюсь, мне слишком дорого пришлось бы заплатить за свой поступок. И он это прекрасно понимал. Но я все же доставлю себе небольшое удовольствие!

Я не понял, что он хотел этим сказать, да и мать, по-моему, тоже не поняла, но спрашивать мы не стали, а уже ближе к полудню услыхали позади топот конских копыт и встревожились, но Канок сказал:

– Это Парн.

Парн нагнала нас, поздоровалась своим хрипловатым голосом, так сильно напоминавшим мне голос Грай, и спросила:

– Ну, и где твои коровы, Канок?

– Вон под тем холмом, чуть дальше. – Мы еще немного проехали, потом остановились, и мы с матерью спешились. Она усадила меня на заросшем травой берегу ручья, взяла Грейлага и Чалую и подвела их к воде, чтоб напились и немного остудили копыта. А Канок и Парн куда-то поехали, и вскоре их совсем не стало слышно.

– Куда это они? – спросил я.

– На то пастбище. Канок, должно быть, попросил Парн призвать наших телок.

Прошло не так уж много времени, но оно показалось мне вечностью, потому что я очень беспокоился и все прислушивался к звукам возможной погони, но, разумеется, ничего не было слышно, кроме птичьего пения и отдаленного мычания коров. И тут мать сказала:

– Они едут! – Вскоре я услышал шелест травы, приветственное пофыркиванье Бранти и голос отца, который со смехом что-то рассказывал Парн.

– Канок? – окликнула его мать, и он тут же ответил ей:

– Все в порядке, Меле! Это наши телки. Драм позаботился о них, но теперь я забираю их домой. Так что все в порядке.

– Вот и хорошо, – сказала она совершенно несчастным голосом.

И вскоре мы снова двинулись в путь – впереди Меле, затем я, за мной Парн с двумя телками, неотступно следовавшими за нею, и наконец Канок, который вез наши пожитки. Молодые и бодрые коровы ничуть не замедляли наше движение; эту породу скота раньше использовали для любых работ; на таких коровах и возили, и пахали, так что телки бежали резво и ничуть не отставали от лошадей. К середине дня мы наконец пересекли северную границу наших земель, свернули и направились в сторону Роддманта. Парн предложила пока что отвести телок туда и оставить на одном из пастбищ вместе с их собственным стадом.

– Это будет не так вызывающе, – сказала она. – Да и Драму значительно труднее будет снова их выкрасть.

– Если только он специально не пошлет ради этого за тобой, – сказал Канок.

– Он-то, может, и пошлет, да только я больше не собираюсь иметь никаких дел с Огге Драмом. Если только он не захочет разжечь междоусобицу. Впрочем, тогда он получит сполна.

– Если он вздумает воевать с вами, то ему придется воевать и с нами! – заявил Канок с веселой яростью.

Я услышал, как мать прошептала: «Энну, услышь меня, приди!» Она всегда повторяла эти слова, когда была встревожена или напугана. Когда-то я спросил ее, кто такая эта Энну, и она рассказала мне, что это богиня, которая делает более гладкой дорогу для путников, благословляет любой труд и улаживает всякие ссоры. Животным воплощением Энну была кошка, а опал, который Меле всегда носила на шее, считался камнем этой богини.

К тому времени, как спина моя перестала ощущать тепло клонившегося к закату солнца, мы подъехали к Каменному Дому Роддманта. Но лай собак я услышал задолго до этого. Огромная стая собак собралась вокруг нас, но лошадей они не пугали, напротив, все они радостно нас приветствовали. Тернок с крыльца тоже что-то громко кричал, а потом кто-то подошел ко мне – я по-прежнему сидел на Чалой – и тронул за ногу. Это была Грай. И вдруг она прижалась лицом к моей ноге.

– Ну-ну, Грай, дай же Орреку слезть с лошади, – суховато-ласково сказала ей Парн. – Подай ему лучше руку.

– Не нужно, я сам! – Я вполне удачно спешился и обнаружил, что теперь Грай схватила меня уже за руку, прижалась к ней лицом и плачет:

– Ох, Оррек! – приговаривала она. – Ох, Оррек!

– Да что ты, Грай, все хорошо! Правда! Это не... Я не...

– Я знаю, – сказала она, выпуская мою руку и несколько раз горестно шмыгнув носом. – Здравствуй, мама. Здравствуй, брантор Канок. Здравствуй, Меле, дорогая моя, – и я услышал, как они с Меле обнимаются и целуются. Потом Грай снова вернулась ко мне.

– Парн говорит, у тебя какая-то собака есть, – неуклюже начал я, ибо гибель бедного Хамнеды все еще тяжким грузом давила мне на душу – не только его смерть, но и то, что я сам его тогда выбрал, хотя Грай предупреждала меня, что выбор я сделал неправильный.

– Есть. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

– Очень хочу!

– Пошли.

Она куда-то повела меня – даже этот дом, который я знал почти так же хорошо, как родной, показался мне лабиринтом, полным тайн, из-за черной повязки у меня на глазах.

– Подожди минутку, – сказала Грай, и вскоре я услышал: – Сидеть, Коули! Коули, это Оррек. Оррек, это Коули.

Я присел на корточки. Протянул руку и почувствовал на ладони теплое дыхание, деликатное прикосновение усатой морды и языка, тут же вылизавшего мне все пальцы. Я осторожно провел перед собой рукой, опасаясь попасть пальцем собаке в глаз или испугать ее каким-нибудь неверным движением, но собака сидела смирно. Я погладил ее и ощутил под рукой шелковистую, густую, курчавую шерсть и настороженно приподнятые мягкие уши.

– Это черная овчарка? – шепотом, точно завороженный, спросил я.

– Да. У Кинни сука прошлой весной принесла троих щенков. Коули оказалась самой лучшей и быстро стала любимицей всей детворы. А Кинни уже начал ее учить как пастушью собаку. Но я, услыхав про твои глаза, выпросила ее у него. Вот, держи. Это ее поводок. – Грай сунула мне в руку конец жесткого кожаного поводка. – Пройдись с ней, – велела она.

Я встал и почувствовал, что собака тоже встала. Я сделал шаг и обнаружил, что собака преградила мне путь и не желает сходить с места. Я рассмеялся, но был несколько озадачен.

– Так мы далеко не уйдем!

– Между прочим, если бы ты сделал еще шаг, то непременно споткнулся бы о бревно, которое там оставил Фанно. Пусть Коули сама тебя ведет, ты не бойся.

– А мне что делать?

– Просто скажи: «Идем, Коули!»

– Идем, Коули! – повторил я послушно, сжимая в руке кожаный поводок.

Поводок мягко потянул меня вправо и вперед. И я смело пошел за Коули, пока поводок не замер, предлагая мне остановиться.

– Идем назад, Коули, идем к Грай, – сказал я собаке, и она тут же повернула назад и вскоре остановилась.

– Я здесь, – сказала Грай. Она стояла прямо передо мной, и голос ее прозвучал непривычно резко.

Я опустился на колени к сидевшей на земле собаке и обнял ее. Шелковистое ухо коснулось моего лица, усы щекотали нос. «Коули, Коули», – нежно приговаривал я.

– С ней я почти не пользовалась своим даром, только в самом начале раза два, – сказала Грай. Судя по всему, она тоже присела на корточки рядом со мной. – Она очень быстро все схватывала. Она – просто умница! И очень спокойная. Но вам нужно еще немного поработать вместе.

– Так мне лучше оставить ее здесь, а потом приехать за ней?

– Не думаю. Я просто могу сказать, чего тебе делать не стоит. И постарайся не требовать от нее сразу слишком много. А потом я всегда могу заехать и немного поработать с вами обоими. Я с удовольствием приеду.

– Это было бы здорово, – сказал я. После страстей и жестокостей Драмманта, после всего, что мне довелось там пережить, чистая любовь и доброта Грай, спокойное и доверительное отношение ко мне Коули оказались для меня чересчур сильным испытанием. Скрывая волнение, я спрятал лицо в курчавую шелковистую шерсть и сказал с чувством:

– Хорошая собака!

Глава 12

Когда мы с Грай наконец пошли к ним в дом, я с ужасом узнал, что моя мать, слезая с коня, потеряла сознание и упала – хорошо еще, прямо отцу на руки. Ее отнесли наверх и уложили в постель. Мы с Грай крутились поблизости, чувствуя себя маленькими и беспомощными – как обычно чувствуют себя подросшие дети, когда в семье заболевает кто-то из взрослых. Наконец Канок сошел вниз. Он подошел прямо ко мне и сказал:

– Она поправится.

– Может быть, она просто устала? – предположил я.

Он замешкался с ответом, и тут вдруг Грай спросила:

– А ребеночка она не потеряла?

Это было частью дара Грай – знать, что в одном теле одновременно существуют две жизни. Наш дар, например, таких преимуществ не давал. Я уверен, что Канок до этой минуты понятия не имел, что Меле беременна; возможно, она и сама этого еще не знала.

Меня эта новость не слишком взволновала. Мальчишка в тринадцать лет обычно довольно далек от этой стороны жизни; беременность и рождение ребенка – для него весьма абстрактные вещи, не имеющие к нему самому никакого отношения.

– Нет, – сказал Канок. Помолчал, словно колеблясь, и прибавил: – Ей просто нужно отдохнуть.

Но его усталый, какой-то безжизненный голос встревожил меня. Мне хотелось хоть немного развеселить его. Меня уже тошнило от мрака, царившего в Драмманте. Но теперь-то мы были избавлены от этого страха и мрака, мы снова были свободны, окружены друзьями, и в Роддманте нам ничто не грозило.

– Если с мамой пока все в порядке, ты не хотел бы взглянуть на Коули? – предложил я отцу.

– Позже, – сказал он, ласково коснулся моего плеча и вышел с озабоченным лицом. А Грай повела меня на кухню, потому что в этой суете никто даже и не вспомнил об ужине, а я просто умирал от голода. Нас до отвала накормили пирогом с крольчатиной. И Грай сказала, что на меня просто невозможно смотреть, потому что я всю физиономию перепачкал начинкой, а я ответил: пусть сама попробует есть то, чего не видит, а она сказала, что уже пробовала; оказывается, она на целый день завязала себе глаза, чтобы понять, каково приходится мне. Когда мы поели, Грай предложила немного пройтись. Было уже темно, но в небе светил месяц, и дорогу Грай видела вполне прилично, но все равно сказала, что я и Коули передвигаемся в темноте даже лучше, чем она, и, словно в доказательство, тут же споткнулась о корень и упала.

Когда еще в детстве мы с Грай вместе играли в Роддманте, то часто засыпали там, где нас сморит сон, как всякие детеныши; но с тех пор между нами встали все эти разговоры о помолвках и прочих подобных вещах. Так что мы вернулись домой, как взрослые, сказали друг другу «спокойной ночи», и Тернок проводил меня в комнату родителей. В Роддманте не имелось такого количества свободных комнат, как в Драмманте. Да и кроватей было маловато. Тернок шепнул мне, что Меле уснула, а отец устроился возле нее в кресле и, кажется, тоже задремал. Он дал мне одеяло, и я без лишних слов завернулся в него, улегся на полу и тут же уснул.

Утром моя мать первым делом заявила, что чувствует себя вполне хорошо, просто вчера она, видно, немножко простудилась, вот и все. А теперь она готова ехать домой.

– Только не верхом, – сказал Канок, и Парн поддержала его. Тернок предложил нам тележку, на которой обычно возят сено, и лошадь – дочь той самой вислогубой кобылы, на которой он вместе с Каноком ездил совершать налет на Дьюнет. Так что Меле и мы с Коули погрузились в тележку и ехали в Каспромант со всеми удобствами – на коврике, постеленном поверх лежавшей на дне соломы. Канок ехал на Бранти, а Грейлаг и Чалая с удовольствием бежали сзади налегке. Все были счастливы наконец вернуться домой.

Коули, похоже, вполне смирилась с тем, что ей придется сменить не только дом, но и хозяина, и вела себя удивительно спокойно, хотя сперва ей пришлось немало потрудиться, изучая и обнюхивая новый дом и метя каждый куст и камень возле него. Она вежливо поздоровалась с нашими немногочисленными старыми гончими, но старалась держаться от них в стороне. Пастушья природа не позволяла ей быть такой фамильярной и демократичной, как наши домашние собаки, и требовала от нее сдержанности и настороженности. Коули была чем-то похожа на моего отца: она очень ответственно относилась к своим обязанностям, главной из которых была забота обо мне.

Грай вскоре приехала к нам, чтобы продолжить занятия с Коули, а потом стала приезжать каждые несколько дней. Она ездила верхом на молодом жеребце по кличке Блейз, принадлежавшем семье Барре из Кордеманта. Они попросили Парн «обломать» его, и Парн заодно учила искусству «обламывать» лошадей и свою дочь. Обладающие даром призывать используют именно это слово, «обламывать», хотя оно, по-моему, совсем не соответствует тому, как они приучают молодого коня слушаться наездника. Они ничуть не ломают его; скорее наоборот, чем-то дополняют его характер, делают его более целостным. Это процесс длительный. Грай объяснила мне его так: мы просим лошадь делать такие вещи, которые она по своей природе делать не умеет и не хочет; но лошадь не настолько подчиняется нашей воле, как, скажем, собака, поскольку лошадь привыкла бегать на свободе, не является в отличие от собаки стайным животным и любой строгой иерархии предпочитает некий договор. Собака безоговорочно принимает условия, предложенные человеком, а лошадь на них соглашается. Все это мы с Грай обсуждали и во время уроков, когда мы с Коули учились лучше понимать друг друга, и во время прогулок верхом, когда Грай и Блейз учились выполнять свои обязанности по отношению друг к другу, а я ехал рядом с ними на Чалой, которая давным-давно уже выучила все, что ей нужно было знать, и понимала меня без слов. Коули, спущенная с поводка, бегала рядом, празднуя свободу и имея полную возможность вынюхивать, выслеживать и вспугивать кроликов и совершенно не беспокоиться обо мне. Но стоило мне произнести ее имя, и она была тут как тут.

Коули и Грай привнесли в мою жизнь столько нового, что я помню это первое лето, проведенное мной в темноте, как очень яркое и светлое. После стольких неприятностей и потрясений, после ужаса и мучительных сомнений относительно своего дара я наконец обрел покой. Теперь, когда глаза мои были запечатаны, у меня не было возможности использовать этот дар, угрожая другим, и не нужно было ни мучиться самому, ни ощущать укор и опасения других людей. Когда кошмар пребывания в Драмманте остался позади, я прямо-таки наслаждался обществом родных людей. И тот священный ужас, который я вызывал у некоторых деревенских простаков, служил мне некоторой компенсацией за мою беспомощность – хотя я в этом старался себе и не признаваться. Когда приходится ощупью, спотыкаясь, пробираться по дому или двору, порой даже приятно услышать чей-то шепот: «А вдруг он возьмет да и снимет свою повязку? Я ж от страха умру!»

Моя мать довольно долго плохо себя чувствовала после нашего возвращения из Драмманта и в основном лежала в постели. Потом потихоньку начала вставать и заниматься хозяйством; но однажды вечером за ужином я услышал, как она вдруг вскочила из-за стола, что-то испуганно сказала отцу, возникла какая-то суета, и они с отцом тут же ушли, а я остался сидеть за столом, расстроенный и смущенный. Мне пришлось спросить служанок, что случилось. Сперва никто не хотел мне говорить, но потом одна девушка сказала: «Ох, у нее кровотечение началось, юбка прямо насквозь промокла!» Я пришел в ужас и долго сидел в зале у камина, окутанный каким-то тупым одиночеством. Там меня и нашел отец. И сказал, что у матери случился выкидыш и теперь ей уже немного лучше. Он говорил спокойно, и я тоже отчасти успокоился. Теперь я цеплялся за любую надежду.

На следующий день верхом на Блейзе примчалась Грай. Мы пошли наверх проведать Меле. Она лежала в своей маленькой гостиной, где имелась довольно удобная кушетка и всегда было значительно теплее, чем в спальне. В камине горел огонь, хотя на дворе стояло лето, и Меле куталась в самую теплую свою шаль – я почувствовал это, когда она меня обняла. Голос ее звучал немножко хрипло и очень тихо, но в нем, как и всегда, чудилась легкая улыбка, когда она спросила:

– А где же Коули? Мне бы хотелось, чтоб и она меня навестила.

Коули, разумеется, была тут же, в комнате, поскольку мы с ней теперь были неразлучны. Ее пригласили прыгнуть на кровать, где она и улеглась, обратившись в слух и явно уверенная, что моей матери абсолютно необходима сторожевая собака. Мать спросила, как наши успехи, а также поинтересовалась успехами Грай в «обламывании» Блейза, и мы, как водится, проболтали довольно долго. Но потом Грай решительно встала, взяла меня за руку, хотя я еще и не собирался уходить, и сказала, что нам пора. Она поцеловала Меле на прощание и тихо шепнула ей:

– Мне очень жаль, что ты потеряла ребеночка.

– Ничего, у меня есть вы оба, – шепнула ей в ответ моя мать.

Отец с рассвета до позднего вечера был занят всякими делами в поместье. Я ведь раньше оказывал ему посильную помощь, а теперь стал совершенно бесполезным, и мое место рядом с ним занял Аллок. Аллок был человеком на редкость чистосердечным, не обремененным ни амбициями, ни претензиями; себя он считал глуповатым, и кое-кто охотно с ним соглашался; но он умел порой, соображая, в общем, действительно довольно медленно, мгновенно уловить суть дела, да и суждения его в целом были очень даже разумными. Они с Каноком отлично сработались, и Аллок стал для него тем, кем я стать не сумел. Я и завидовал, и ревновал, но старался не показывать, насколько уязвлено мое чувство собственного достоинства: это могло обидеть Аллока и рассердить отца, а мне все равно легче от этого не стало бы.

Когда моя бесполезность и беспомощность становились особенно угнетающими, а внутренняя решимость ослабевала, мне ужасно хотелось сорвать с глаз повязку и вернуть себе все утраченное богатство жизни. Но передо мной тут же вставал образ отца, и я снова вспоминал, что представляю собой смертельную опасность для Меле, для Канока и для всех остальных. С завязанными глазами я служил Каноку щитом и опорой; он пользовался моей вынужденной слепотой как оружием.

Он редко говорил со мной о той поездке в Драммант, хоть и признался, что Огге Драм испугал тогда не только меня, но и его. Он, впрочем, заверил меня, что жестокие шутки Огге и его издевательства – это сущий блеф, желание показать свою силу и власть перед подчиненными.

– Больше всего ему хотелось тогда прогнать нас, – говорил отец. – Хотя он прямо-таки мечтал испытать тебя, и все же каждый раз, уже собравшись заставить тебя силой, отступал, не решался. И меня он тоже задевать не решался – потому что боялся тебя.

– Но та девочка... Вардан... Ведь он и ее использовал, чтобы унизить нас!

– Он решил сделать это давно, еще до того, как все мы узнали о твоем «диком даре». И угодил в собственную ловушку. Так что ему пришлось пройти через откровенное унижение, но показать, что он нас не боится. Только он боится нас, Оррек, очень боится!

Две наши телки давно уже снова вернулись в Каспромант и паслись вместе со всем стадом на верхних пастбищах, довольно далеко от границы с Драммантом. Огге Драм ни слова о них не сказал и никаких шагов против нас или Роддманта не предпринял.

– Я предложил ему выход, и он им воспользовался, – сказал Канок с усмешкой. Я чувствовал, что теперь он почти не улыбался, хотя со мной и с Меле был неизменно нежен и внимателен. Но с нами он проводил очень мало времени – вечно был занят, возвращался домой страшно усталым, едва держась на ногах, и старался поскорее лечь спать.

Меле медленно набиралась сил. В голосе за время болезни появилась какая-то не свойственная ей раньше покорность, которую я ненавидел. Мне хотелось по-прежнему слышать ее звонкий смех, ее быстрые легкие шаги. Она теперь уже ходила по дому, но очень быстро уставала, а если случался дождливый денек или дул северный ветер со стороны земель Каррантагов, отчего любой летний вечер становился по-осеннему холодным, она приказывала растопить в своей гостиной камин и сидела у огня, закутавшись в толстую шаль из некрашеной коричневой шерсти, которую связала для нее еще моя бабка, мать Канока. Однажды, сидя с нею рядом, я сказал, не подумавши:

– Ты все время мерзнешь с тех пор, как мы вернулись из Драмманта.

– Да, – откликнулась она. – Мерзну. С той самой ночи, когда я дежурила у постели бедной больной девочки. Тогда вообще произошло что-то странное... По-моему, я никогда еще не рассказывала тебе об этом? Я помню, что Денно пошла вниз, чтобы разнять подравшихся сыновей. А несчастная Даредан была так измучена, что я предложила ей немного поспать, пока я посижу с Вардан. Малышка тоже уснула, но могла проснуться в любую минуту, если возобновятся те судороги. Она и так все время вздрагивала, так что я притушила все свечи, кроме одной, которую отставила подальше, чтобы ей не мешал свет, и, по-моему, тоже задремала с нею рядышком. А через некоторое время меня разбудил какой-то странный шепот, а может, пение. Что-то вроде молитвы. Мне спросонок даже показалось, что я снова в родном доме, в Деррисе, и отец молится внизу, готовясь идти в храм. И это монотонное бормотание продолжалось очень долго, и только когда оно совсем затихло, я поняла, что нахожусь совсем не дома, а в Драмманте, и огонь в камине почти догорел, и мне ужасно холодно, так холодно, что я даже пошевелиться не могу. Холод пробирал меня до костей. И девочка Вардан лежала совершенно неподвижно, как мертвая. Это совсем напугало меня, и я вскочила, чтобы посмотреть, жива ли она, но она была жива и дышала спокойно. И тут как раз вошла Денно, подала мне свечу и сказала, что теперь я могу пойти отдохнуть. И я пошла, но Каноку нужно было еще разыскать Парн, и, когда он вышел из комнаты, мою свечу загасил сквозняк, а огонь в камине уже не горел. И я на что-то налетела в темноте, ты проснулся, и мы долго сидели с тобой, и я никак не могла согреться. Ты, наверно, и сам помнишь. И все время, пока мы ехали домой, мои руки и ноги были точно ледышки. Ах, как бы мне хотелось, чтобы этой поездки в Драммант никогда не было!

– Я их всех ненавижу! – вырвалось у меня.

– Тамошние женщины были ко мне добры, – возразила она.

– Отец говорит, что Огге очень нас боялся.

– Что ж, я тоже его очень боялась, – призналась Меле, слегка вздрогнув при воспоминании о Драмманте.

Когда я рассказал об этом Грай – ибо я рассказывал Грай все, если не считать того, что скрывал даже от самого себя, – я спросил ее о том, о чем не хотел спрашивать у матери: мог ли Огге Драм пробраться тайком в ту комнату, где была она с больной девочкой? – Отец говорил мне, что Драму для применения своего дара нужны еще какие-то особые слова, какие-то магические заклинания, руки и глаз ему мало. Возможно, то, что слышала Меле...

Но Грай мои предположения совсем не понравились, и она стала горячо возражать:

– Но с какой стати Драм стал бы применять свой дар против Меле? Он ведь боялся не ее, а тебя и Канока. А Меле не могла причинить ему ни малейшего вреда.

А я вдруг вспомнил, как Канок говорил матери: «Надень свое красное платье, пусть он увидит тот подарок, что сделал мне». Вот где крылась беда! Но я вряд ли сумел бы выразить свои чувства словами. Так что я сказал Грай лишь одно:

– Он всех нас ненавидит!

– А Меле рассказывала твоему отцу о той ночи? – спросила Грай.

– Не знаю. Может, она считает это несущественным и не хочет зря его беспокоить... Понимаешь, она ведь... старается не думать о наших дарах, она говорит, что не понимает их. Я, например, не знаю даже, что она теперь думает обо мне и о моем «диком даре». Она, по-моему, понимает, зачем мне завязали глаза, но вряд ли верит... – Я умолк, чувствуя, что ступил на опасную почву. Наклонившись, я машинально погладил Коули по теплой спине – собака, как и всегда, лежала на полу у моих ног. Но даже Коули не могла служить мне поводырем в той тьме, которая теперь окутывала меня со всех сторон.

– Я думаю, тебе стоит все же рассказать об этом Каноку, – сказала Грай.

– Лучше бы это сделала сама Меле.

– Но мне же ты рассказал!

– Но ты же не Канок! – Я сказал это как нечто само собой разумеющееся, хотя в моих словах был и иной, скрытый смысл. И Грай это отлично понимала.

– Я спрошу Парн, нет ли таких людей, которые могут как-то бороться... с последствиями дара Драмов, – сказала она.

– Нет, не надо! – Одно дело – рассказать Грай, но совсем другое – если эта история пойдет дальше и превратится в сплетню; тогда получится, что я предал собственную мать, которая доверилась мне.

– Но я не скажу ей, зачем мне это надо.

– Парн сама догадается.

– Между прочим, она, похоже, уже догадывается. Когда вы в тот вечер приехали к нам и Меле упала в обморок, я слышала, как мать говорила отцу: «Возможно, он все-таки ее коснулся». Я тогда не поняла, что она имела в виду. И подумала, что, может быть, Огге пытался изнасиловать Меле и как-то ей навредил.

Мы сидели молча, погрузившись в мрачные раздумья. Мысль о том, что Огге Драм наслал на мою мать проклятие, была ужасной, но настолько неясной и неправдоподобной, что с ней трудно было смириться. Мой разум невольно пытался ускользнуть от мысли об этом, переключаясь на другие вещи.

– Кстати, Парн больше не заговаривала со мной об Аннрене Барре после того, как побывала в Драмманте вместе с вами, – сказала вдруг Грай.

– Они там, в Кордеманте, все еще ссорятся. Раддо говорил, что там между родными братьями идет настоящая война. Они поселились в противоположных концах своих владений и боятся приближаться друг к другу на такое расстояние, когда человека можно увидеть невооруженным глазом – боятся ослепнуть или оглохнуть.

– А мой отец считает, что ни один из братьев не обладает этим даром в полной мере, – сказала Грай, – зато им обладает их сестрица Нанно. И она пообещала, если они будут продолжать ссориться, сделать их обоих немыми, чтоб наконец перестали проклинать друг друга. – Грай засмеялась, и я тоже. Отчего-то столь жестокое решение семейной распри казалось нам смешным. Но мне явно полегчало: ведь, судя по всему, вопрос о помолвке Грай и этого парня из Кордеманта был надолго отложен.

– Мать говорит, что «дикий дар» – это чаще всего просто очень сильный дар. И человеку нужны годы, чтобы научиться как следует владеть им. – Голос Грай звучал чуть хрипловато, как всегда, когда она говорила о чем-то важном.

Я не ответил. Ответа и не требовалось. Если Парн хотела сказать, что верит в силу моего дара и в то, что он со временем будет полностью мне подвластен, значит, она считает, что со временем я буду вполне под стать Грай. Этого для меня было более чем достаточно.

– Давай съездим на ту тропу над Рябиновым ручьем, – предложил я вдруг и вскочил. Сидеть и разговаривать было, конечно, очень приятно, но выбраться наружу и куда-то скакать было бы еще лучше. В данный момент я был полон надежд и сил – ведь мудрая Парн Барре сказала, что когда-нибудь я смогу снова видеть, как все, и, возможно, смогу жениться на Грай и даже убить Огге Драма одним лишь своим взглядом, если он, конечно, осмелится приблизиться к границам наших владений...

Мы ехали вдоль Рябинового ручья. Я попросил Грай сказать мне, когда мы окажемся возле того изуродованного участка холма. Коули бежала впереди. И когда Грай окликнула ее, она тут же прибежала, жалобно поскуливая, что было очень странно, потому что Коули обычно вообще молчала.

– Коули здесь что-то не нравится, – заметила Грай.

Я попросил ее описать, как выглядит склон холма. Трава на нем понемногу отрастала, но пейзаж был, видимо, не слишком приятный.

– Трава вся какая-то спутанная, – сказала Грай. – И повсюду какие-то ямки, и пыли очень много. Какое-то все бесформенное...

– Ну да, ХАОС.

– Что такое «хаос»?

– Это из одной истории, которую мне мать рассказывала, – о начале нашего мира. Сперва повсюду летали или плавали, как тебе больше нравится, всякие непонятные кусочки, и ни один из них не имел ни определенной формы, ни четких очертаний. Это были просто кусочки, крошки, пузырьки – даже не камни или земля, а просто всякая ерундовая мелочь. Совершенно бесцветная. И не было еще ни земли, ни неба, ни верха, ни низа, ни юга, ни севера. И ни в чем не было смысла. И не было направления. Ничто не было ни с чем соединено; ничто не имело отношения ни к чему другому. И было не темно и не светло. Так, нечто среднее. Хаос.

– А что случилось потом?

– Ничего никогда бы и не случилось, если бы эти кусочки неизвестно чего не начали понемногу соединяться. То тут, то там эта бесформенная чепуха стала обретать форму. Сперва появились комки земли. Потом камни. И камни стукались друг о друга, высекая искры, или растворялись один в другом и становились текучими, как вода. И эти огонь и вода встречались, и возникали потоки – реки, туман, воздух. И этим воздухом смог дышать сам Высший Дух. И этот Дух, вдохнув воздуха, собрал себя воедино и заговорил. И назвал все то, что должно было появиться вокруг. Он дал имена земле, огню, воде и воздуху, и его пение сделало сущими все живые существа. Все обрело свою форму – горы и реки, деревья и животные. И люди. Но сам Высший Дух никакой формы не принял и не дал себе никакого имени, потому что хотел остаться вездесущим, присутствовать одновременно всюду и во всем, во всех вещах и связях между вещами. И когда под конец вновь будут разрушены все связи и вернется Хаос, Высший Дух по-прежнему будет существовать и в итоге победит Хаос, как и в начале времен.

Помолчав, Грай спросила:

– Но ведь тогда Дух не сможет дышать, верно?

– Не сможет, пока все не начнется сначала.

Расширяя границы рассказанной мне матерью истории, придумывая все новые детали в поисках ответа на вопросы Грай, я отошел весьма далеко от этого сюжета. Я часто так делал. Мне эта история ничуть не казалась чем-то священным; точнее, все эти истории были для меня священны, ибо все эти чудесные образы – во всяком случае, пока я слушал рассказ о них или рассказывал сам, – создавали некий мир, в котором я всегда был зрячим, способным действовать по своему усмотрению; это был мир, который я знал и понимал, который имел свои собственные законы, но все же в определенной степени подчинялся мне – в отличие от настоящего мира, над которым я никакой власти не имел. В скуке и бездействии, порожденных моей вынужденной слепотой, я все чаще существовал внутри этих вымышленных историй, вспоминая их сам и прося мать снова и снова рассказывать их мне, а потом развивая тот или иной сюжет самостоятельно и с помощью слов заставляя его существовать, как это делал Великий Дух во время своей борьбы с Хаосом.

– Твой дар очень силен! – услышал я хрипловатый голос Грай.

И вспомнил, где мы находимся. И мне стало стыдно за то, что я привел ее сюда – я словно хвастался перед ней своей силой, и все же что-то ведь заставило меня привести ее сюда... Но что?

– А то деревце? – спросил я вдруг. – Там была маленькая рябинка... – И тут меня прорвало: – Понимаешь, я ведь тогда решил, что это мой отец! Я думал, что я... Я ведь даже не знал, на что именно смотрю...

Больше я ничего не мог сказать. Я тронул поводья Чалой, и мы покинули изуродованный берег ручья. Какое-то время мы ехали молча, а потом Грай сказала:

– Там все снова начинает расти, Оррек. И трава, и цветы. Мне кажется, Высший Дух не покинул это место.

Глава 13

Осень, как и лето, прошла без особых событий и происшествий. До нас доносились слухи, что за эти месяцы ссора, начатая брантором Огге и его старшим сыном Харбой во время кабаньей охоты, переросла в настоящую вражду. Харба забрал свою жену и людей и перебрался в Риммант, а Себб, младший сын брантора, по-прежнему живет да поживает в Драмманте, и все относятся к нему как наследнику и будущему брантору. Но дочь Себба и Даредан, Вардан, все лето болела и, видимо, постепенно угасает; у нее то и дело случаются припадки и судороги, а тот слабенький разум, что достался ей от рождения, почти совсем ею утрачен. Все это нам рассказала жена одного странствующего кузнеца. Такие люди – великие сплетники, однако приносят своеобразную пользу, сообщая о том, что творится в разных концах Верхних Земель. И мы жадно слушали ее, хотя мне было противно, что эта женщина смакует подробности недуга, поразившего несчастную Вардан. В какой-то степени я и себя чувствовал ответственным за страдания бедняжки.

И при мысли об этом передо мной тут же возникало лицо Огге Драма, обрюзгшее, с набрякшими веками и взглядом гадюки.

Осенью Грай не могла слишком часто навещать меня – вовсю шла уборка урожая, и в хозяйстве каждые руки были на счету. Да и нас с Коули учить больше не требовалось: мы теперь были, как говорила Меле, «шестиногим мальчиком с необычайно острым чутьем».

Но когда наступил октябрь, Грай стала приезжать к нам на целый день, и после того, как мы с Коули показывали ей свои последние достижения, мы подолгу сидели, беседовали обо всем на свете. Мы обсуждали распри в Кордеманте и Драмманте и вполне разумно заключали, что пока семьи тамошних правителей заняты междоусобицами, они вряд ли станут вторгаться на чужую территорию или засылать в чужие владения своих воров. Как-то раз я спросил Грай о Вардан, и она сказала, что, по слухам, девочка при смерти.

– А что если это Огге? – принялся я размышлять вслух. – В ту самую ночь, когда моя мать сидела возле ее постели... Ведь Огге мог использовать свою силу и против девочки, правда?

– Ты хочешь сказать, что его интересовала вовсе не Меле?

– Может, и нет. – Эта спасительная мысль возникла у меня некоторое время назад и казалась мне вполне приемлемой; однако высказанная вслух, она вызывала гораздо больше сомнений.

– С какой стати ему применять свой дар изнурения к собственной внучке?

– Потому что он ее стыдился! Он хотел, чтобы она умерла! Она ведь была... – В ушах моих вновь прозвучал тот невнятный слабый голосок: «Живаешь поживаешь по». – Она была идиоткой! – резко сказал я. И вспомнил о собаке по кличке Хамнеда.

Грай промолчала, хотя мне казалось, что она хочет что-то сказать. Видно, передумала.

– Мама в последнее время чувствует себя гораздо лучше, – сказал я. – Она даже прогулялась до Маленькой лощины вместе с Коули и со мной.

– Это хорошо. – Грай не стала говорить, а мне не хотелось и думать об этом, что всего полгода назад такая прогулка была Меле нипочем; тогда она запросто ходила со мной и на верхние холмы, и к роднику и возвращалась домой, весело напевая. И все-таки от мыслей об этом некуда было деться, и я сказал:

– Скажи, как она выглядит.

Это был один из тех моих приказов или просьб, которые Грай исполняла всегда и безоговорочно; это означало, что я прошу ее быть моими глазами, и она изо всех сил старалась видеть все для меня как можно лучше.

– Она очень похудела, – честно призналась Грай.

Но об этом я уже догадался по тому, какими тонкими стали запястья Меле.

– И выглядит немного печальной, – продолжала Грай. – Но все такая же красивая.

– А больной она не выглядит?

– Нет. Только худенькая очень. И кажется немного усталой. Потерять ребенка...

Я кивнул. Помолчав, я сказал:

– Знаешь, она рассказывала мне одну длинную историю... Это часть истории о герое древности Хамнеде. Точнее, о его друге Омнане, который сошел с ума и пытался убить Хамнеду. Если хочешь, я могу пересказать ее тебе.

– Конечно, хочу! – радостно воскликнула Грай, и я сразу понял, что она усаживается поудобнее, готовясь слушать. Я погладил Коули по спине, и рука моя так и осталась лежать там – мне приятно было это прикосновение к мягкой шерсти; оно словно служило мне якорем в невидимом реальном мире, не дающем насовсем улететь в яркий и живой мир сказок и легенд.

Ничто из тех слов, которые мы произносили, говоря о моей матери, не казалось уж очень ужасным или безнадежным, и все равно всем было ясно, что она больна и лучше ей не становится. Ей с каждым днем становилось все хуже, и все понимали это.

Понимала это и моя мать. Она казалась немного растерянной, сбитой с толку, но держалась хорошо. Она очень старалась выздороветь. Она не могла и не хотела верить в то, что не в силах делать самую обычную свою работу по дому или хотя бы половину этой работы. «Ну до чего глупо!» – огорченно восклицала она в таких случаях, и это была самая большая жалоба, которая когда-либо срывалась с ее губ.

Отец тоже все понимал. По мере того как дни становились короче, а работы в полях и на пастбищах было все меньше, он старался больше времени проводить дома и поневоле видел, как Меле с каждым днем все больше слабеет, как быстро она устает, как мало ест, как сильно она похудела. Порой единственное, на что у нее хватало сил, это, дрожа от озноба, сидеть у камина в своей коричневой шали и дремать.

– Я поправлюсь, когда снова станет тепло, – уверяла она всех, и Канок подбрасывал в камин дров и все искал, как бы еще услужить ей. Он готов был сделать для нее все что угодно.

– Что мне принести тебе, Меле? – Я не мог видеть лица Канока, но слышал его голос, и в голосе этом звучала такая нежность, что я внутренне скулил от боли.

Повязка, делавшая меня слепым, и болезнь моей матери давали нам обоим только одно преимущество: теперь у нас было более чем достаточно времени, чтобы с чистой совестью предаваться любимому занятию – рассказыванию историй. Эти истории спасали нас от того темного холодного и ужасно скучного мира, где мы с ней казались слабыми и бесполезными. У Меле была чудесная память, и стоило ей как следует в ней порыться, и она тут же находила какую-нибудь увлекательную историю, которую либо когда-то слышала, либо прочитала в книге. Если она не помнила ее всю целиком, то, как и я, запросто сама дополняла ее или домысливала, даже если это была история из какой-нибудь священной книги, ибо кого тут могли возмутить подобные вольности, кто мог назвать это «ересью»? Я сказал ей, что она, как колодец: стоит опустить ведро и поднимаешь его наверх, полное всяких историй. Ее насмешило мое детское сравнение, и она вдруг сказала мечтательно:

– А знаешь, я бы хотела записать кое-что из того, что ты зачерпываешь своим «ведром».

Сам я, конечно, не мог приготовить для нее должным образом ни ткань, ни чернила, но я рассказал Рэб и Соссо, двум нашим молодым служанкам, как это сделать, и они с радостью согласились помочь мне: им очень хотелось доставить Меле удовольствие.

Обе эти женщины по отцу были из рода Каспро, но их отцы – ни тот, ни другой – фамильным даром не обладали. В доме среди слуг они занимали, можно сказать, привилегированное положение, полученное ими по наследству от матерей. Их матери вместе с Меле с детства учили девушек вести дом. Когда Меле заболела, Рэб и Соссо полностью взяли на себя домашнее хозяйство и делали все в полном соответствии с ее правилами, постоянно придумывая для своей хозяйки всякие приятные мелочи и стараясь по возможности облегчить ее нынешнее печальное существование. Обе они были очень хорошие – добрые, душевные, энергичные. Рэб была помолвлена с Аллоком и собиралась за него замуж, хотя ни он, ни она с этим, похоже, не спешили. Соссо же заявила, что мужчин под ногами и так слишком много болтается, чтобы еще замуж спешить.

Они научились растягивать полотно и замешивать чернила, а Канок сделал нечто вроде переносного столика, и теперь Меле могла писать даже в кровати. Она записывала все, что могла вспомнить, в том числе и из тех священных текстов и песнопений, которые учила наизусть в детстве. Иногда она писала по два-три часа подряд. Она никогда не говорила, почему ей вдруг захотелось все это записать. Она ни разу не сказала, что пишет для меня, что когда-нибудь я смогу все это прочесть. Она ни словом не намекнула, что пишет потому, что скоро ее, возможно, уже не будет с нами, и тогда она не сможет больше ничего нам рассказать. А когда Канок, беспокоясь о ней, слегка пожурил ее за то, что она тратит столько сил на свою «писанину», она сказала ему:

– Знаешь, эта «писанина» дает мне ощущение того, что все прочитанное и услышанное мною в детстве и юности не пропадет даром, что в этом был все же какой-то смысл. Когда я записываю то, что мне удается вспомнить, я всегда размышляю об этом.

Итак, по утрам Меле писала, а днем отдыхала. К вечеру к ней приходили мы с Коули, а часто заглядывал и Канок. Она рассказывала нам очередную историю о героях древности, которую не успела дорассказать накануне, или что-нибудь о тех временах, «когда королем был Кумбело», и мы, притихнув у камина в ее маленькой гостиной, внимательно слушали, а за стенами нашего Каменного Дома стояла зима.

Иногда она говорила:

– А дальше, Оррек, рассказывай ты. – Она утверждала, что просто хочет убедиться, хорошо ли я запомнил эту историю и умею ли ее рассказывать.

Все чаще и чаще она начинала рассказ, а я его заканчивал. Однажды она сказала:

– Мне что-то лень сегодня. Расскажи сам какую-нибудь историю.

– Какую?

– А ты придумай!

Откуда она узнала, что я придумываю истории? Что я без конца складываю их в уме в долгие часы своего вынужденного безделья и скуки?

– Я как-то раз думал о том, что бы сделал Хамнеда, если бы оказался в Алгаланде. Этого ведь нет в твоей истории, правда?

– Вот и расскажи мне.

– Значит так: после того, как Омнан оставил его в пустыне, помнишь, и он сам должен был искать дорогу... Мне кажется, он ужасно страдал от жажды... Там ведь одна пыль в этой пустыне, куда ни посмотришь – все сплошь покрыто красной пылью. И ничего там не растет, и нет ни ручейка. И Хамнеда знал: если он не найдет воду, то непременно умрет. И он решил идти на север, ориентируясь только по солнцу и не имея для того иной причины, кроме того, что на севере была его родина, Бенгдраман. Он все шел и шел, а солнце нещадно палило его голову и спину, и ветер задувал пыль ему в глаза и ноздри, так что трудно было дышать. Ветер становился все сильнее, и вскоре прямо перед Хамнедой возник смерч, взметая высоко над землей клубы красной пыли. Хамнеда не пытался убежать; он остановился и замер, бессильно раскинув руки, и смерч налетел на него, подхватил, закрутил и вдруг поднял высоко над землей. Хамнеда кашлял, задыхаясь в клубах пыли, а смерч все нес его над пустыней, время от времени яростно вращая и пытаясь задушить. Наконец солнце стало садиться, и ветер внезапно улегся. Смерч, опустившись на землю, бросил Хамнеду к воротам какого-то города и исчез. Голова у Хамнеды кружилась так, что он даже стоять не мог. И с ног до головы он был покрыт красной пылью. Пытаясь встать хотя бы на четвереньки и набрать в грудь воздуха, он лежал у ворот, а стражники время от времени посматривали в его сторону, пытаясь понять в сумерках, что же это такое. И один из них сказал: «Вон там кто-то оставил большой глиняный кувшин». Но второй возразил: «Это не кувшин, а какая-то статуя. Похоже, собаки. Должно быть, кто-то прислал ее в подарок нашему царю». И стражники решили отнести «статую» в город...

– Продолжай, – сказала Меле. И я стал рассказывать дальше.

Увы, теперь мое повествование подошло к тому, о чем мне совсем не хочется вспоминать. Передо мной тоже открылась пустыня. И не было такого смерча, который мог бы подхватить меня и перенести через нее.

И с каждым днем, с каждым шагом я все дальше углублялся в эту пустыню.

И вот пришел тот день, когда моя мать, отложив перо и чернила, сказала, что слишком устала и теперь, пожалуй, больше ничего не будет записывать. А потом однажды она попросила меня рассказать ей какую-нибудь историю, но, похоже, не очень-то слушала меня: ее бил озноб, она все время задремывала, но стоило моему голосу умолкнуть, как она говорила: «Не останавливайся», – и я послушно продолжал рассказывать, хоть и боялся слишком утомить ее.

Когда стоишь еще на самом краю пустыни, то кажется, будто она необычайно велика. Возможно, думаешь ты, потребуется целый месяц, чтобы ее пересечь. Но проходит и два месяца, и три, и четыре, а ты все идешь и идешь, с каждым шагом уходя все дальше в это царство красной пыли.

Рэб и Соссо, добрые и сильные девушки, отлично ухаживали за Меле, но когда она стала совсем слаба, Канок сказал, что теперь сам будет ухаживать за нею. И делал это с удивительно деликатным терпением. Он заботился о ней, как о ребенке – поднимал, обмывал, утешал, пытался согреть. Два месяца он почти не выходил из ее комнаты. Коули и я тоже большую часть времени проводили там, хотя бы для того, чтобы составить ему компанию. По ночам он нес свою бессонную вахту в одиночестве.

Порой ему удавалось немного поспать днем, подле нее. Как бы слаба она ни была, но шептала ему: «Иди сюда, ляг со мной, любовь моя. Ты, должно быть, ужасно устал. Ложись рядом, согрей меня. Вот, укройся моей шалью». И он ложился рядом с нею на ее узкое ложе, крепко обнимал ее и задремывал, а я сидел очень тихо, слушая их сонное дыхание.

Наступил май. Как-то утром я сидел у окна, чувствуя на руках теплые лучи солнца; я вдыхал ароматы весны, слушал легкий шелест ветерка в молодой листве. Канок приподнял Меле, чтобы Соссо могла постелить ей чистые простыни. Меле весила так мало, что он порой носил ее на руках, точно ребенка. Вдруг она пронзительно вскрикнула. Я даже не сразу понял, что случилось. Оказывается, кости у нее стали настолько хрупкими, что когда отец ее приподнял, ключица и бедренная кость хрустнули, как сухие ветки, и сломались.

Канок бережно опустил ее на кровать. Она была без сознания. Соссо бросилась за помощью. И я единственный раз за все эти долгие месяцы услышал, как Канок плачет. Он упал на колени возле ее постели и рыдал так громко, так ужасно задыхаясь и пряча лицо в ее простынях, что я весь съежился на скамейке у окна, стараясь стать совсем незаметным.

Явившийся лекарь предложил уложить плечо и ногу Меле в лубки, чтобы обеспечить им полную неподвижность, но отец не дал ему даже прикоснуться к ней.

На следующий день я вышел за ворота, чтобы дать Коули немного побегать, и вдруг меня позвала Рэб. Я бросился в дом. Коули, все понимая, тут же повела меня к матери. Мы поднялись в башню. Меле лежала среди подушек, и старая коричневая шаль по-прежнему была у нее на плечах. Я наклонился и поцеловал мать. Ее руки и щека были холодны как лед, но она тоже поцеловала меня и прошептала:

– Оррек, я хочу видеть твои глаза. – И, почувствовав мое сопротивление, прибавила: – Ты уже ничем не можешь мне повредить, дорогой мой.

Но я все-таки колебался.

– Снимай, – велел мне Канок тихим голосом; он всегда в ее комнате говорил очень тихо.

И я стянул с глаз повязку, снял с глаз мягкие прокладки и попытался приподнять веки. Но оказалось, что я не могу этого сделать. Пришлось подтолкнуть веки пальцами, и только тогда глаза мои открылись, но я ничего не увидел – лишь какой-то яркий, болезненно яркий туман, некий хаос света.

Потом глаза мои, видно, припомнив былое умение, как-то приноровились к обстоятельствам, и я увидел лицо матери.

– Ну, ну, – одобрительно сказала она, – вот так, хорошо! – Она смотрела мне прямо в глаза, и ее глаза показались мне невероятно огромными на ставшем крошечным, до предела исхудавшем личике в ореоле черных спутанных волос, разметавшихся по подушке. – Да, все правильно, – сказала она удовлетворенно и уверенно. И попросила меня: – Ты сохрани это как память обо мне, ладно? – И раскрыла ладонь, на которой лежала ее подвеска с опалом на серебряной цепочке. Руку она поднять не могла. Я взял подвеску и надел через голову на шею. – Энну, услышь меня и приди! – прошептала она. И закрыла глаза.

Я посмотрел на отца. Лицо его точно окаменело, но было исполнено твердой решимости. Он слегка кивнул мне.

Я еще раз поцеловал мать в щеку, снова положил на глаза прокладки и затянул на затылке концы черной повязки.

Коули слегка потянула за поводок, и я позволил ей увести меня из комнаты.

В тот же день сразу после заката моя мать умерла.

* * *

Печаль, как и слепота, – дело довольно странное; ты должен научиться жить с этим. Мы ищем товарищей по несчастью, оплакивая кого-то, но после первых бурных рыданий, после всех хвалебных слов и воспоминаний о прекрасном прошлом, после того, как выкрикнуты все сожаления и проклятия и зарыта могила, в твоем горе, в твоей великой печали нет и не может быть никаких товарищей по несчастью. Эту ношу приходится нести в одиночку. И как ты будешь ее нести – дело твое. Во всяком случае, так казалось мне. Возможно, говоря так, я проявляю неблагодарность по отношению к Грай, к тем людям, что окружали меня дома и в нашем поместье, к своим друзьям, без которых я не вынес бы, возможно, столь тяжкую ношу, не выдержал бы этого ужасного, долгого, черного года.

Да, я так и называл его про себя: черный год.

Рассказать о нем невозможно – это все равно что попытаться рассказать, как тянется бессонная ночь. Когда ничего не случается, когда мысли приходят и уходят сами собой без конца, точно незваные гости, когда человек засыпает на краткие секунды и снова просыпается, и страхи громоздятся в его сознании и улетают прочь, когда в голове крутятся какие-то бессмысленные слова, а порой мимолетный кошмар касается его своим темным крылом, когда время, похоже, застыло, и в комнате по-прежнему темно, и рассвет никак не наступает...

В горе мы с Каноком не были товарищами по несчастью. И не могли быть. Как бы ни была жестока и безвременна моя утрата, я утратил только то, что время так или иначе должно было забрать и возместить мне иной любовью. Для него же такое возмещение было невозможно; для него с уходом Меле исчез весь смысл, вся прелесть жизни.

И он, оставшись одиноким, винил во всем себя, и печаль его была столь тяжела и безутешна, что он ни в чем более не находил ни покоя, ни отрады.

После смерти Меле многие люди в нашем поместье стали опасаться и Канока, и меня. Про меня было известно, что я обладаю «диким даром», а уж что теперь могло прийти на ум Каноку, охваченному горем, трудно было даже предположить. Мы оба с ним были потомками Слепого Каддарда. И у нас, как у любого человека, было самое что ни на есть законное право на гнев. И поэтому все нас боялись. Хотя каждый человек в Каспроманте совершенно твердо знал: Меле Аулитту убил Огге Драм. Она умерла ровно через год и один день после той ночи, когда мы покинули Драммант. И не было никакой необходимости рассказывать людям ту историю, которую Меле тогда рассказала мне, а я рассказал Грай, – о ночи, проведенной у постели больной девочки, о странном шепоте в полутемной комнате, о холоде, от которого не было избавления... Мы с Грай никому об этом не рассказывали; и я никогда не спрашивал, рассказывала ли она ее Каноку. Он, как и все остальные, и без того знал, что, съездив в Драммант, эта прекрасная светлая женщина вернулась оттуда больной, потеряла ребенка, которого носила под сердцем, стала чахнуть и умерла.

Канок был сильным человеком, но последние месяцы перед кончиной Меле стали для него тяжким бременем, истерзав его тело и душу. Первые две недели после ее смерти он почти все время спал – в ее комнате, на той самой кровати, где она и умерла, когда он держал ее в своих объятиях. Он часами не выходил оттуда, и Рэб, Соссо и многие другие боялись за него. И его самого тоже боялись. А меня использовали как посредника. «Ты уж зайди туда тихонько, спроси, не нужно ли чего брантору Каноку», – говорили мне женщины. Аллок же обычно говорил так: «Ты спроси, чего брантор велит коню-то давать, отруби или овес?» Дело в том, что старый Грейлаг отказывался есть, и они беспокоились о его здоровье. Мы с Коули поднимались по винтовой лестнице в башню, и я, собравшись с духом, стучался. Иногда отец отвечал, иногда нет. Когда он открывал дверь, голос его звучал холодно и ровно. «Скажи им, что мне ничего не нужно», – говорил он обычно. Или: «Скажи Аллоку, пусть своей головой думает». И снова закрывал дверь.

Я до ужаса не любил ходить туда, ведь он совсем не желал меня видеть, но никакого физического страха перед ним я не испытывал. Я знал, что он никогда не воспользуется своим даром против меня, как знала это и Меле. Как она знала и то, что и я никогда бы не смог принести ей ни малейшего вреда.

Когда я окончательно осознал это, когда я стал все происшедшее со мной воспринимать именно так, то испытал настоящее потрясение. Это была не просто вера в отца; это было знание, понимание. Я твердо знал, что он никогда не причинит мне вреда. Я твердо знал, что никогда бы не причинил вреда Меле. А это означало, что я давным-давно мог бы снять свою повязку – во всяком случае, когда бывал с нею. Я мог бы видеть ее! Видеть весь тот последний год. Я мог бы заботиться о ней, быть ей полезным, читать ей, а не только рассказывать свои глупые истории. Я бы смотрел в ее дорогое лицо – и не один лишь краткий миг, а весь тот долгий, черный год!

Мысль об этом вызывала у меня не слезы, а приступы бешеного гнева, похожего, должно быть, на те чувства, которые испытывал отец – сухую ярость бессильных сожалений.

И некого было за это наказывать, кроме меня самого. Или моего отца.

В ту ночь, когда умерла моя мать, я прижался к нему, и он крепко обнимал меня, и моя голова лежала у него на груди. Но с тех пор он едва ли хоть раз прикоснулся ко мне, да и говорил со мной очень мало; он заперся в ее комнате и всех сторонился. Он хочет в одиночку испить все свое горе до дна, думал я с болью в сердце.

Глава 14

Всю весну Тернок и Парн старались приезжать к нам из Роддманта так часто, как только могли. Тернок был человеком очень добрым и мягким, и в семье у них всегда главенствовала Парн; не думаю, что он был так уж счастлив со своей волевой супругой, но никогда на нее не жаловался. Моего отца он обожал и всю жизнь смотрел на него снизу вверх, а мою мать нежно любил и теперь горячо ее оплакивал. В конце июня он заехал к нам, поднялся в башню и долгое время о чем-то говорил с Каноком. И вечером Канок даже спустился вниз, поужинал вместе со всеми и с этого дня перестал запираться, заставляя себя понемногу возвращаться к своим прежним обязанностям, хотя спать всегда уходил в ту же комнату в башне. Со мной он по-прежнему разговаривал с трудом, как бы сквозь зубы, точно выполняя неприятную обязанность. Я отвечал ему тем же.

Я раньше надеялся, что, может быть, Парн знает, как помочь моей матери справиться с недугом, но Парн была охотницей, а не целительницей. В комнате больной она сразу начинала нервничать, проявлять нетерпение и, в общем, была бесполезной. На похоронах матери Парн руководила церемонией оплакивания, тем поистине ужасающим воем, который поднимают женщины Верхних Земель над могилой. Этот плач похож на вопли невыносимо страдающих от боли животных, так что даже Коули подняла голову и завыла вместе с женщинами, содрогаясь всем телом, а я стоял рядом с нею, тоже весь дрожа и тщетно борясь со слезами. Когда все было кончено, я чувствовал себя совершенно измученным, но, как ни странно, испытывал некоторое облегчение. Канок в течение всего оплакивания стоял, не шелохнувшись, точно скала под дождем.

Вскоре после похорон Меле Парн отправилась в Каррантаг. Жители Барреманта, прослышав о ее умении приманивать дичь, послали за нею с вежливым приглашением погостить у них. Парн хотела, чтобы Грай непременно поехала с нею вместе и начала понемногу упражняться в применении своего дара. Подобная возможность отправиться к богатым горцам и завоевать там репутацию была редкой удачей. Но Грай отказалась, и Парн страшно на нее рассердилась. Но тут в очередной раз вмешался добросердечный Тернок и сказал жене:

– Ты уезжаешь, куда и когда хочешь, так позволь и своей почти взрослой дочери поступать так же. – Парн понимала справедливость его слов, но мириться с этим не хотела и на следующий же день уехала – без Грай и ни с кем даже не попрощавшись.

Молодого жеребца Блейза Грай уже вернула в Кордемант; он был полностью объезжен. И теперь она приезжала к нам на одной из рабочих лошадей из тех, на каких обычно пахали; если же свободной лошади не находилось, она просто шла пешком, хотя путь до Каспроманта был неблизкий, особенно если учесть, что оба конца нужно было сделать в один день. Для меня это было слишком далеко, чтобы я мог пойти туда пешком с Коули. А Чалая все старела, и я редко ездил на ней. Грейлаг, к счастью, преодолел свой недуг и дурное настроение, но и он тоже был уже старым жеребцом. Рыжему Бранти исполнилось четыре года, и на него среди наших соседей был большой спрос как на производителя, что ему самому, по всей видимости, очень нравилось, хотя и мешало выполнять свои прочие обязанности по хозяйству. В общем, конюшня у нас была весьма небогатой. И однажды вечером, собрав все свое самообладание – мне теперь постоянно приходилось это делать, разговаривая с отцом, – я сказал:

– Нам бы нужно завести еще одного жеребенка.

– Да вот я все думал спросить у Данно Барре: что он хочет за свою серую кобылу, – неожиданно миролюбиво откликнулся Канок.

– Она же старая! А если мы заведем жеребенка, Грай могла бы отлично его «обломать».

Когда не можешь видеть лица своего собеседника, его молчание всегда представляется несколько загадочным. Я ждал, не зная, то ли Канок просто обдумывает мое предложение, то ли уже отверг его.

– Ладно, я, пожалуй, действительно поищу жеребенка, – сказал он, и я обрадованно сообщил:

– Аллок говорил, что в Каллеманте есть очень хорошая молоденькая кобыла. Он о ней от нашего кузнеца слышал.

На этот раз молчание отца было более продолжительным. Ответа мне пришлось ждать целый месяц. Но он все же наконец был получен, когда Аллок, вне себя от восторга, крикнул мне, чтобы я быстрее шел на конюшню смотреть новую кобылу. Рассмотреть я ее, правда, не мог, но подошел, ощупал ее, погладил, почесал ей лоб и даже сел в седло, чтобы сделать пробный круг по двору. Аллок все нахваливал спокойный и разумный нрав кобылы и ее красоту. Ей всего год, сказал он, и она светло-гнедая, со звездочкой на лбу, благодаря которой и получила свою кличку: Звезда.

– Может, Грай стоит приехать к нам и поработать с лошадью? – спросил я, и Аллок сказал:

– Ох, да ведь Канок кобылу на целый год в Роддмант отправляет! Она все равно еще слишком молода, чтоб на ней твоему отцу можно было верхом ездить. Да и мне тоже.

Когда Канок вернулся в тот вечер домой, мне очень хотелось поблагодарить его, подойти, обнять, но я боялся – из-за своей вынужденной слепоты – сделать какое-нибудь неловкое движение; боялся, что он по-прежнему не захочет, чтобы я прикасался к нему.

И я сказал просто:

– Я проехал круг по двору на новой кобыле. Отличная лошадка!

– Вот и хорошо, – спокойно откликнулся Канок, тут же пожелал мне спокойной ночи, и я услышал его тяжелые шаги на лестнице, ведущей в башню.

* * *

Так что в этот тоскливый период Грай, к моей великой радости, могла теперь приезжать ко мне верхом на Звезде два-три раза в неделю, а то и чаще.

Когда она приезжала, мы отправлялись кататься вместе, и она непременно рассказывала мне, чем они со Звездой занимаются. Кобыла была ласковой, как ребенок, и очень послушной, так что для ее «обламывания» особенных усилий не требовалось; Грай учила ее приемам выездки и всяким другим штукам, которые могли, как она считала, продемонстрировать и искусство тренера, и возможности самой лошади. Мы редко уезжали далеко от дома, потому что у Чалой сильно болели суставы, и вскоре возвращались назад, а потом, если было тепло, сидели у нас на огороде, а если погода была холодной и дождливой, устраивались в своем любимом уголке у камина в гостиной.

В тот первый год после смерти матери я, несмотря на ту радость, которую доставляло мне присутствие Грай, иногда не мог заставить себя буквально ни слова произнести. Мне просто нечего было сказать. Меня окружала какая-то пустота, мертвое пространство, которое с помощью слов было не преодолеть.

И тогда Грай принималась сама рассказывать мне обо всем, что узнала за последнее время, и, выложив новости, просто сидела рядом в молчании, и молчать с ней было так же легко, как с Коули. И я был очень благодарен ей за это.

Я не слишком хорошо помню тот год. Я тогда словно провалился в некую черную пустоту. Мне нечем было заняться. Я чувствовал себя совершенно бесполезным. Мне казалось, что я так никогда и не научусь пользоваться своим даром; просто привыкну им не пользоваться и все. И вечно буду сидеть в зале Каменного Дома, а люди будут меня бояться, это и будет моим единственным предназначением в жизни. Я с тем же успехом мог бы родиться идиотом, как та бедная крошка из Драмманта. Разницы особой не было бы. Все равно ведь со своей повязкой на глазах я выполнял роль пугала.

Иногда я в течение нескольких дней никому не говорил ни слова. Соссо, Рэб и другие люди в доме пытались со мной заговаривать, старались развеселить меня, как-то побаловать, приносили мне из кухни всякие лакомства, а Рэб настолько осмелела, что стала предлагать мне выполнить кое-что по хозяйству, что можно было сделать, и не имея глаз. Я с радостью когда-то выполнял ее просьбы, но не теперь. Под конец дня вместе с отцом обычно приходил Аллок, и, когда они обсуждали свои дела, я сидел с ними, но молчал, хотя Аллок все время пытался и меня втянуть в разговор. А Канок лишь спрашивал (как мне казалось, сквозь зубы): «Ты здоров, Оррек?» или «Ты сегодня катался верхом?» И я отвечал: «Да, здоров» или «Да, катался».

Теперь-то я думаю, что и отец не меньше меня страдал от возникшего меж нами отчуждения. Но тогда я знал одно: не ему приходится платить такую цену, какую плачу я за наш фамильный дар.

В течение всей зимы я строил планы того, как доберусь до Драмманта, отыщу Огге, сниму с глаз повязку и уничтожу его! Я снова и снова представлял себе эту поездку: я выеду еще до рассвета и возьму Бранти, потому что наши старые лошади уже слабы и недостаточно быстры. Я весь день буду ехать до Драмманта, а потом пережду где-нибудь, спрятавшись, и дождусь вечера, когда Огге выйдет из дома... Нет, лучше так: я предстану в новом обличье – ведь в Драмманте меня видели мальчишкой да еще и с повязкой на глазах, а я тем временем здорово подрос, да и голос у меня стал грубеть. Кроме того, я надену плащ серфа, а не куртку и килт, как всегда, и меня никто не узнает. А Бранти я спрячу где-нибудь в лесу, потому что такого коня люди, конечно, сразу узнают, а сам я пойду пешком, точно бедный фермер из далекой горной лощины, и подожду Огге; а когда он появится, я одним взглядом, одним словом и одним жестом... И пока все будут стоять, застыв от ужаса и изумления, я снова ускользну в лес, сяду на Бранти, и мы помчимся домой, и я скажу Каноку: «Ты боялся убить его, а я все же сделал это!»

Но я этого так и не сделал. Я верил в то, что сделаю это непременно, без конца обдумывая свой план мести, но когда история эта подходила к концу, вместе с ней остывала и моя решимость.

Я так часто рассказывал себе эту возможную историю своей мести, что она износилась настолько, что утратила для меня всякий интерес.

И я еще глубже погрузился в окутывавшую меня тьму.

Но где-то там, в темноте, я неожиданно повернул назад, даже не поняв, что это произошло. Там ведь царил Хаос, там не было понятий «вперед» или «назад», не было направления; но я куда-то повернул, и тот путь, на котором я теперь оказался, вел меня назад, к свету. И Коули была моим верным спутником и товарищем в этой тьме и в этом молчании. А Грай была моим провожатым.

Как-то раз, когда она приехала к нам, я сидел у камина. Огня в камине не было – на дворе стоял май или июнь, так что топили только плиту на кухне, но на этой скамье у камина в гостиной я просиживал большую часть дня. Я слышал, как она приехала; слышал легкий перестук копыт Звезды на дворе, голос Грай, голос Соссо, которая, поздоровавшись с ней, сказала: «Он там же, где и всегда!», а потом почувствовал на плече руку Грай. Но на этот раз она этим не ограничилась: она наклонилась и поцеловала меня в щеку.

После смерти матери меня никто не целовал; люди ко мне едва прикасались. И это ласковое прикосновение, этот поцелуй были для меня точно удар молнии. У меня даже дыхание перехватило.

– Здравствуй, принц Зола, – сказала Грай. От нее замечательно пахло запахом наездницы – конским потом, пылью, травой, и голос ее звучал, как шорох ветра в листве деревьев. Она присела рядом со мной и весело спросила: – Помнишь такого?

Я покачал головой.

– Ой, ну что же ты! Ты же всегда все истории помнишь. Правда, эту нам рассказывали давным-давно. Когда мы были еще маленькими.

Я по-прежнему молчал. Привычка к молчанию свинцовой тяжестью придавила мой язык. А Грай продолжала как ни в чем не бывало:

– Принц Зола – это мальчик, который даже спал в уголке у очага, потому что родители не позволяли ему ложиться в кровать...

– Приемные родители.

– Верно. А настоящие родители его потеряли. Интересно, как можно потерять мальчика? Они, должно быть, были страшно беспечными людьми.

– Они были королем и королевой. А мальчика украла ведьма.

– Правильно! Он вышел из дому поиграть, а из лесу появилась ведьма... и у нее была сладкая спелая груша... и как только мальчик откусил от груши кусочек, она сказала: «Ага, сладкоежка! Ну что, перепачкался волшебным липким соком? Теперь ты мой!» – Грай даже засмеялась от радости, вспоминая все это. – Так она и прозвала его Сладкоежкой. А что случилось потом?

– Ведьма отдала его одной бедной паре, у которой уже было шестеро своих детей, так что седьмого иметь им совсем не хотелось. Но она хорошо заплатила им – дала золотой слиток, чтоб они все-таки оставили его у себя. – Слова и ритм знакомого повествования заставили меня во всех подробностях вспомнить эту сказку, которую я не вспоминал уже лет десять; и в ушах моих вновь зазвучал мелодичный голос матери, рассказывавшей нам о принце Золе. – В общем, мальчик стал у них в доме слугой, и ему приходилось бежать со всех ног, стоило приемным родителям его кликнуть, а окликали они его так: «Эй ты, чумазый Сладкоежка, сделай то-то и то-то! », и у него никогда не было ни минутки свободной, пока не наступала глубокая ночь; к этому времени вся работа в доме была уже переделана, и он мог наконец пробраться к очагу, лечь спать прямо в теплую золу.

Я умолк.

– Ой, Оррек, ну что же ты? Рассказывай дальше, – прошептала Грай.

И я стал рассказывать дальше. Я рассказал ей всю историю принца Золы, который, конечно же, в конце концов стал королем.

Потом мы оба некоторое время молчали, и я услышал, как Грай высморкалась. Похоже, она плакала.

– Ты только подумай, плакать из-за какой-то сказки! – с досадой пробормотала она. – Просто я вспомнила Меле... Коули, да у тебя все лапы в золе! Ну-ка, давай их сюда. Вот так. – Видимо, последовала чистка собачьих лап, и Коули принялась энергично отряхиваться.

– Давай выйдем на улицу, – предложила мне Грай и встала, но я продолжал сидеть совершенно неподвижно.

– Пойдем, посмотришь, что научилась делать Звезда, – услышал я снова ее чуть хрипловатый голос.

Она сказала «посмотришь». Впрочем, я и сам обычно так говорил, потому что очень трудно каждый раз подбирать какое-то другое, более точное слово. Но на этот раз – наверное, я уже повернул назад в своей темной стране, но еще не понимал этого, хотя что-то в моей душе уже переменилось, – я вдруг рассердился:

– Я не могу «посмотреть», что делает Звезда! Я вообще ни на что не могу «посмотреть». Хватит, Грай! Ступай лучше домой. Все это глупости, и нечего тебе сюда приезжать без толку.

Она помолчала, потом тихо сказала:

– Я сама в состоянии решить, как мне поступить, Оррек.

– Ну так реши! Воспользуйся своей головой!

– Сам воспользуйся своей головой! С ней ведь ничего плохого не случилось, если не считать того, что ты совсем перестал ею пользоваться! В точности как глазами!

При этих словах волна ярости вдруг поднялась в моей душе, той самой застарелой испепеляющей ярости отчаяния, какую я испытывал и в те мгновения, когда пробовал воспользоваться своим даром. Я протянул руку, нащупал посох Слепого Каддарда и встал.

– Убирайся отсюда, Грай! – выкрикнул я. – Убирайся немедленно, пока я не убил тебя!

– А ты попробуй! Сними с глаз повязку!

Обезумев от ярости, я бросился на нее, вслепую взмахнув посохом. Удар, разумеется, пришелся в пустоту.

Коули резко предупреждающе залаяла и крепко прижалась к моим коленям, чтобы я не мог сделать больше ни шагу вперед.

Я протянул руку и погладил собаку по голове.

– Все хорошо, Коули, – пробормотал я. Меня всего трясло от возбуждения и стыда.

Вскоре, но на некотором расстоянии от меня, послышался голос Грай:

– Я пойду на конюшню. Чалую уже несколько дней не выводили на прогулку. Я хочу взглянуть на ее суставы. А потом мы можем прокатиться, если захочешь. – И она ушла.

Я потер ладонями лицо. Обе мои руки и лицо показались мне странно грязными. Должно быть, я нечаянно размазал золу по лицу и волосам. На кухне я подошел к чану, в котором моют посуду, окунул туда голову, потом вымыл руки, причесался и велел Коули отвести меня на конюшню. Ноги были как ватные, и чувствовал я себя так, как, по-моему, должен чувствовать себя глубокий старик. И Коули, словно понимая это, шла медленнее обычного и очень осторожно вела меня.

Мой отец и Аллок уехали, взяв обоих жеребцов, и Чалая была в конюшне одна. Она стояла в большом стойле, где могла даже лечь. Коули подвела меня к ней, и Грай сказала:

– Пощупай вот здесь. Это ревматизм. – Она взяла мою руку и провела ею по передней ноге лошади, по бабке и тонкой кости голени. Я чувствовал, как сильно воспалены у Чалой суставы, как они горячи.

– Ох, Чалая, бедная ты моя, – тихо приговаривала Грай, оглаживая и почесывая старую кобылу, которая постанывала и прислонялась к ней, как делала всегда, когда ее ласкали или чистили скребницей.

– Я даже не знаю, стоит ли мне ездить на ней, – сказал я.

– Я тоже не знаю. С другой стороны, ей ведь нужно двигаться.

– Я могу просто выводить ее.

– Да, возможно, это было бы лучше. Ты для нее стал слишком тяжел.

Я и сам чувствовал, что здорово прибавил в весе. Я слишком долго просидел дома, не занимаясь никакой работой, но всегда испытывал голод, хотя пища и не приносила мне особой радости и казалась безвкусной с тех пор, как я надел на глаза повязку. Рэб и Соссо, а также наша кухарка всегда старались подкормить меня, дать мне что-нибудь вкусненькое, раз уж ничем другим не могли меня утешить. В итоге я не только поправился, но и сильно вырос. Причем рос я так быстро, что у меня по ночам болели кости. И я все время стукался головой о дверные косяки, которых еще в прошлом году совершенно не замечал.

Я взял Чалую под уздцы – я теперь хорошо умел взнуздывать лошадь даже с завязанными глазами – и вывел ее из конюшни. Грай подвела Звезду к сажальному камню и вскочила на нее. Ездила она охлюпкой, без седла. И мы потихоньку побрели по знакомой тропе. Коули вела меня, а я – Чалую; я слышал, как сильно она прихрамывает, идя следом за мною.

– Знаешь, мне кажется, она идет и на каждом шагу охает от боли, – сказал я.

– Так и есть, – откликнулась Грай, ехавшая впереди.

– А ты можешь читать ее мысли?

– Если установлю с ней связь.

– А мои мысли читать можешь?

– Нет.

– Почему нет?

– С тобой я не могу установить связь.

– Почему?

– Слова мешают. Слова и... все остальное. Я могу читать мысли только самых маленьких детей, новорожденных. Именно так мы, например, узнаем, что женщина беременна. Мы можем установить связь с младенцем в ее утробе. Но когда младенец вырастает, его мысли становятся для нас недоступны. Мы не можем ни позвать его мысленно, ни услышать его ответ.

Мы помолчали. Чалая понемногу разошлась и приободрилась, так что мы свернули и сделали круг по тропе над Рябиновым ручьем. И я сказал:

– Скажи мне, как там все выглядит, когда мы подойдем ближе.

– Это место не слишком изменилось. Только травы, пожалуй, чуть больше выросло. Но здесь все еще царит... этот... как он там называется?

– Хаос. А та рябинка?

– Ее нет. Только обгорелый пенек торчит.

Мы повернули назад. И я сказал:

– Понимаешь, самое странное, что я не могу даже вспомнить, как это сделал. Словно открыл глаза, и все переменилось.

– Но разве твой дар действует не так?

– Нет. Во всяком случае, не с закрытыми глазами! Иначе, зачем же мне носить эту проклятую повязку? Когда глаза запечатаны, наш дар спит.

– Но ведь у тебя «дикий дар»... Ты не хотел его использовать... Это случилось само собой и так быстро, что ты...

– Да, наверное. – Нет, я ХОТЕЛ его использовать, подумал я, но вслух ничего не сказал.

И мы поплелись назад. Но Грай явно не могла успокоиться.

– Оррек, ты извини меня за те слова, когда я сказала, чтоб ты поднял свою повязку, ладно?

– И ты извини, что я в тебя чуть посохом не попал!

Она не рассмеялась в ответ на мою неуклюжую шутку, но мне все же стало чуточку полегче.

* * *

Это было не в тот же день, но, в общем, вскоре, когда Грай спросила меня о книгах. Она имела в виду те книги, которые Меле писала во время болезни осенью и зимой.

– Они у нее в комнате, в сундучке. – Я все еще ревниво считал эту комнату комнатой Меле, хотя Канок и спал там и вообще почти все свое время проводил там. Вот уже полтора года.

– А как ты думаешь, я смогу их прочитать?

– Ты – единственный человек в Верхних Землях, который может это сделать, – сказал я с той невольной горечью, которая теперь слышалась в каждом моем слове.

– Ну... мне это всегда было так трудно... Я теперь уж и некоторых букв не помню... Зато ты сможешь читать их.

– О да, я буду читать их! Когда сниму с глаз повязку. Когда рак под горой свистнет.

– Послушай, Оррек...

– Хорошо, больше не буду. Да, я смогу их прочесть.

– Ты мог бы уже сейчас попробовать их читать. Хотя бы немножко. Хотя бы одну из ее книг. Ты ведь можешь больше ни на что не смотреть, только на книгу. – Голос Грай был едва слышен. – Ну, не станешь же уничтожать все, на что упадет твой взгляд! Особенно, если будешь смотреть только на то, что написала твоя мать! Она же для тебя старалась!

Грай не знала, что я видел мать незадолго до ее кончины. Никто этого не знал, кроме Канока. Но никто не знал и того, что всегда знал я: я никогда бы не причинил вреда Меле. Так разве я мог уничтожить теперь ту единственную вещь, которую она мне оставила?

Но объяснить все это Грай я не мог.

Я никогда не давал отцу честного слова не снимать с глаз повязки. Так что это меня не связывало; зато меня связывало нечто иное и держало крепко. Именно оно помешало мне, хотя в этом не было ни малейшей необходимости, видеть мать в последний год ее жизни; именно оно сделало меня бесполезным для нее по той лишь причине, что слепота моя была полезна моему отцу, превратившему меня в свое оружие, в угрозу для своих врагов. Но неужели я обязан был хранить верность только ему?

Довольно долго мысль моя на этом и останавливалась. А Грай больше о моей возможности читать книги не заговаривала, и я решил уже, что мы оба выбросили это из головы.

Но как-то осенью, когда мы с Каноком вдвоем возились на конюшне – я втирал в суставы Чалой мазь от ревматизма, а Канок лечил Грейлагу копыто, причинявшее старому коню сильную боль, – я вдруг сказал:

– Отец, я хочу увидеть те книги, которые написала мама.

– Книги? – растерянно переспросил он.

– Ту книгу, которую она подарила мне давным-давно, и еще те, которые она писала во время болезни. Они в сундучке. В ее комнате.

Отец долго молчал, потом спросил:

– А зачем они тебе?

– Я хочу, чтобы они были у меня. Она же их для меня писала.

– Возьми, если хочешь.

– Хочу! – сказал я, и Чалая шарахнулась, потому что я, стараясь побороть душивший меня гнев, слишком сильно стиснул ее колено. В эту минуту я ненавидел своего отца. Ему был безразличен я, его сын, и та работа, на которую моя мать потратила свои последние силы; ему было безразлично все, кроме желания оставаться брантором Каспроманта и властвовать над всеми благодаря своему ужасному дару.

Я закончил возиться с Чалой, вымыл руки и пошел прямиком в комнату матери, зная, что отца там, конечно же, не будет. Коули охотно вела меня по лестнице, словно ожидая, что там она найдет Меле. В комнате было холодно и царило какое-то опустошение. Я побродил по комнате в поисках сундучка и нащупал в изножье кровати, на спинке аккуратно сложенную коричневую шаль, связанную моей бабушкой, в которую мать всегда куталась, когда ей было холодно, и которую почти не снимала с плеч перед смертью. Я хорошо помнил эту грубоватую, но мягкую шерсть, спряденную вручную. Наклонившись, я зарылся в шаль лицом, но вдохнуть знакомый запах матери, ее слабый душистый аромат, столь памятный мне, не мог: шаль пахла мужским потом и солью.

– Подведи меня к окну, Коули, – сказал я собаке. Там я наконец и отыскал тот сундучок и, подняв крышку, нащупал аккуратно сложенные куски тонкой материи. Их оказалось куда больше, чем я смог бы унести в одной руке – ведь во второй руке я был вынужден держать поводок. Я просунул руку глубже, почти до самого дна, и там нашел ту самую первую книгу, в переплете, которую мать сделала для меня: «Историю лорда Раниу». Я вытащил ее и закрыл крышку сундучка. Когда Коули вела меня назад, к двери, я снова коснулся коричневой шали, и сердце мое как-то странно екнуло, но я даже не попытался понять, отчего.

Тогда я думал только о том, чтобы вернуть свою книгу, подарок матери. Я ее нашел, и пока что этого мне было достаточно. У себя в комнате я положил книгу на стол. Здесь все имело свое определенное место и никогда это место не покидало; я никому не позволял ничего здесь трогать. Потом я спустился к ужину, и мы с отцом поужинали – как всегда в полном молчании.

Лишь под конец трапезы он спросил:

– Ты нашел ту книгу? – Это слово он произнес как-то неуверенно.

Я кивнул с неожиданным злобным удовлетворением, как бы усмехаясь про себя: ага, ты не знаешь, что такое книга, не знаешь, что с ней делать, потому что не умеешь читать!

И после ужина, оставшись у себя в комнате в полном одиночестве, я сел за стол, посидел некоторое время неподвижно, а потом решительно снял с глаз повязку и убрал прокладки.

И увидел темноту.

Я чуть не вскрикнул в полный голос. Сердце мое забилось от ужаса, в голове помутилось. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я сообразил, что передо мной висит какой-то странный предмет, весь покрытый блестящими серебряными точечками. И этот предмет я, безусловно, ВИДЕЛ! Оказалось, что это оконная рама и звезды за окном.

Я понял: в моей комнате было темно – зачем незрячему свет? Теперь нужно идти на кухню и просить там кремень и кресало, а также свечу или лампу. А что мне скажут слуги на кухне, когда я попрошу у них все это?

Когда глаза мои немного привыкли к темноте, я смог различить на столе прямоугольник книги, белеющий в свете звезд. Я провел по книге рукой и увидел движение каких-то теней. Создавать такие тени и следить за ними доставляло мне такое удовольствие, что я делал это снова и снова. Я поднял голову и увидел на небе яркие осенние звезды. Я смотрел на них так долго, что, казалось, видел, как они медленно плывут по небосводу на запад. Пока что достаточно, решил я.

Снова наложил на глаза мягкие прокладки, завязал на затылке повязку, разделся и лег в постель.

Я ни на секунду даже не вспомнил, когда смотрел на книгу, на свою руку, на звезды за окном, что могу их уничтожить; мне даже в голову не приходила мысль о своем смертельно опасном даре; я был исполнен благодарности за один-единственный дар природы – способность видеть. Неужели я мог уничтожить эти звезды, потому что мог видеть их?

Глава 15

Теперь мне для счастья достаточно было одного – иметь при себе те страницы, которые Меле написала для меня. Я перенес их к себе в комнату и хранил в том же резном сундучке. Каждое утро я просыпался на рассвете, с криком первого петуха, и тут же вставал, садился за стол и сдвигал с глаз повязку, но не снимал ее на тот случай, если в комнату вдруг кто-нибудь войдет. Я был очень осторожен и старался не смотреть больше ни на что, кроме исписанных листков, и еще – один раз в самом начале, а второй в конце, – поднимал глаза и смотрел в окно, на небо. Я решил, что никому не причиняю никакого вреда, когда читаю написанное моей матерью и смотрю в небо.

Впрочем, было ужасно трудно, например, не смотреть на Коули. Ведь я мечтал ее увидеть. И если бы она оставалась в комнате, я не смог бы отвести от нее глаз. От одной мысли об этом у меня мурашки бегали по спине. Я сидел, прикрыв глаза руками с обеих сторон, чтобы видеть только исписанные листки, лежавшие передо мной, но и это было небезопасно. И я, закрыв глаза, выставлял бедную Коули за дверь. «Сидеть», – говорил я ей и слышал, как ее хвост слабо постукивает по полу в знак послушания. И чувствовал себя настоящим предателем, когда закрывал за собой дверь.

Часто меня ставило в тупик содержание того, что я читал, потому что исписанные кусочки ткани лежали в сундучке как попало, а потом и еще больше перепутались, когда я частями переносил их к себе. Кроме того, мать явно записывала подряд все, что могла вспомнить, что приходило ей в голову, и зачастую это были просто какие-то отрывки без начала и конца и без каких-либо связей с другими текстами, которые могли бы объяснить их содержание, или даже отдельные мысли. Когда мать только начинала все это записывать, то оставляла пометки, вроде: «Это из «Молитвы Энну», которой научила меня бабушка; эту молитву следует произносить женщинам». Или: «Это из «Сказания о святом Мому», но я не помню, что там было дальше». На некоторых страницах наверху было написано: «Моему сыну, Орреку из Каспроманта». А одна из самых ранних записей, легенда о создании Деррис-Уотера, была озаглавлена: «Капли из ведра, которое для своего дорогого сына подняла из колодца знаний Меле Аулитта из Деррис-Уотера, жившая затем в Каспроманте». По мере того как болезнь брала над Меле верх – это было заметно по тому, каким торопливым и неразборчивым стал ее почерк, – пояснений и дополнений появлялось все меньше. А вместо историй она записывала поэмы и песни, иногда вкривь и вкось, поперек страницы, так что понять содержание этих стихов, услышать заключенную в них музыку можно было, только если прочесть их вслух. Некоторые из самых последних страниц разобрать оказалось почти невозможно. На самой же последней – она лежала на самом верху, прямо под крышкой сундучка, и я хранил ее особенно бережно, – было всего несколько бледных строчек. Я помнил, как она тогда сказала, что слишком устала и хочет немного отдохнуть.

Я думаю, кому-то может показаться странным, что после столь радостных часов, проведенных за чтением драгоценных страниц, написанных матерью, я с готовностью вновь погружался во тьму, завязывал глаза и, спотыкаясь, ходил повсюду за собакой-поводырем. Скажу честно: я сам этого хотел и искренне считал, что единственный способ для меня как-то защитить Каспромант – это оставаться слепым. Так что я оставался слепым, находя в этой своей решимости некую искупительную радость, чувствуя, что таков мой долг.

Я понимал, что не сам нашел для себя спасение от тяжкого бремени этого долга. Это Грай подсказала мне выход, посоветовав прочитать то, что было написано Меле. Стояла осень, и Грай была занята на уборке урожая, так что приезжала к нам нечасто; но в самый первый раз, когда она приехала, я сразу же повел ее к себе в комнату, показал ей сундучок с записями и рассказал, что читаю их.

Она, похоже, скорее огорчилась или смутилась, чем обрадовалась, и поспешила покинуть мою комнату. У нее, конечно, чутье было куда острее, чем у меня, и она всегда лучше чувствовала любой возможный риск. Люди в наших краях к поведению незамужних девушек относились строго. Впрочем, никто в Верхних Землях не видел ничего дурного в том, чтобы молодые люди вместе катались верхом, гуляли и разговаривали вне дома или в таких местах, куда всегда могут зайти и другие люди, однако девушке пятнадцати лет зайти в спальню к юноше было просто непозволительно. Рэб и Соссо наверняка здорово отчитали бы нас, если б заметили, но что еще хуже, прядильщицы или прислуга на кухне могли пустить сплетни. Когда подобная мысль пришла мне в голову, я почувствовал, как запылали мои щеки. Я вышел из комнаты следом за Грай, и еще примерно с полчаса мы чувствовали себя в обществе друг друга неловко, а разговаривать могли только о лошадях.

А когда мы наконец обрели способность обсудить то, что я успел прочесть, я сразу же с огромным энтузиазмом продекламировал Грай несколько поэм Одрессела, но на нее стихи особого впечатления не произвели. Она предпочитала истории. Я не мог объяснить ей, до чего меня завораживает поэзия этого автора. Я попытался сообразить, как ему удавалось так складывать слова, что одно слово как бы перекликается с другим, повторяя тот или иной звук или ритм; как он вплетает в этот сотканный из слов рисунок некую мелодию. Это давно уже не давало мне покоя, и каждый день, бродя по дому в повязке на глазах, я тоже пытался сложить свои собственные слова подобным образом, создать некий рисунок, который уже виделся мне, и иногда это получалось. Это давало мне ни с чем не сравнимое, чистое удовлетворение, которое возрождалось каждый раз, когда я думал о созданном мною словесном рисунке – первых своих поэтических опытах.

В тот раз Грай уехала от нас в довольно мрачном настроении; да и в следующий ее приезд она была какой-то невеселой. Наступил дождливый октябрь. Как-то раз мы с ней сидели в своем любимом уголке у камина и беседовали. Раб принесла нам целую тарелку овсяного печенья, и я потихоньку его пожирал, а Грай почти не замечала угощения и в основном молчала. Наконец она сказала:

– Оррек, а почему, как тебе кажется, нам даны эти дары?

– Наверное, чтобы с их помощью защищать людей.

– Только не с помощью моего дара.

– Твоего, наверное, нет. Но ведь ты помогаешь людям охотиться, добывать пищу, приручаешь животных и обучаешь их...

– Ну да, это понятно. А чем помогает людям твой дар? Или дар твоего отца? Дар уничтожения, убийства.

– Должен же кто-то уметь это делать. Убивать врагов, например, или...

– А еще? Вот, например, мой отец с помощью своего дара ножа может и убить человека, и вытащить занозу из пальца или колючку из ноги. И сделает это так аккуратно и быстро, что выступит только маленькая капелька крови. Глянет – и занозы как ни бывало. А Нанно Корде? Она ведь может запросто сделать человека глухим и слепым, а ты знаешь, что она вернула слух совершенно глухому мальчику? Он был глухонемым от рождения, только со своей матерью мог знаками объясняться, а теперь слышит достаточно хорошо, а вскоре и говорить научится. Нанно сказала мне, что действовала почти так же, как когда насылает на кого-то глухоту, только действие шло как бы в противоположную сторону, понимаешь?

Это было страшно интересно, и мы еще немного об этом поговорили, хотя мой-то дар «в обратном направлении» не действовал. А вот у Грай явно имелись определенные соображения насчет возможностей ее дара, и она сказала задумчиво:

– Интересно, а любой ли дар можно заставить действовать наоборот?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не имею в виду способность призывать. Ее и так можно по-разному использовать. А вот дар ножа, или дар узды – они, возможно, действуют в обе стороны. Они могли бы быть полезны – для лечения людей от разных недугов, например. Служили бы благородной цели. А может, так и было когда-то, но потом оказалось, что эти дары являются также и опасным оружием, вот их и стали использовать только в этом качестве, а о второй возможности позабыли. Даже дар узды, которым обладает род Тибро, сперва, возможно, был просто даром работы с людьми, умением руководить, а потом его заставили действовать наоборот – и люди подчинились, и стали работать на Тибро.

– Ну а дар рода Моргов? – спросил я. – Ведь их дар – не оружие.

– Нет. Но он хорош только для того, чтобы обнаружить, чем человек болен, чтобы знать, как его лечить. Их дар не способен сделать человека больным. Он действует только в одну сторону. Именно поэтому Морги и вынуждены скрываться в таких местах, куда никто больше не ходит.

– Ну хорошо. Но ведь некоторые дары никогда нельзя было назвать добрыми. Они всегда действовали только в одну сторону. Например, дар Хелваров или дар Каспро.

– И Хелвары, и Каспро тоже, вполне возможно, когда-то занимались целительством. Если у человека или животного внутри были какие-то неполадки, что-то запутывалось в организме, то, может быть, с помощью такого дара можно было распутать создавшийся «узел», развязать его, привести все связи в порядок?

Это был совершенно неожиданный поворот. Мне показалось, что у меня открываются новые возможности, появляется новая надежда. Я совершенно точно понимал, что хочет сказать Грай. Это было то же самое, что и со стихами – когда некая путаница слов и чувств вдруг складывается у тебя в голове в определенный рисунок, становится ясной, и ты с радостью признаешь: да, да, правильно, я именно это и хотел сказать!

– Но почему же тогда Каспро перестали лечить людей и стали их убивать, превращая внутренности своих врагов в кровавую кашу?

– Потому что у нас еще слишком много врагов. А может, еще и потому, что нельзя использовать свой дар в обоих направлениях. Нельзя одновременно двигаться и вперед, и назад, ясно?

Я понимал по ее голосу, что она говорит сейчас о чем-то очень для нее важном. Это наверняка имело отношение к использованию ее собственного дара, но я не мог с уверенностью сказать, что именно было у Грай на уме.

– Ну что ж, если бы кто-нибудь научил меня использовать мой дар для созидания, а не для разрушения, я бы с удовольствием этому научился, – сказал я, хотя, пожалуй, всерьез так не думал.

– Правда? – Зато Грай была совершенно серьезна.

– Нет, – признался я. – Нет. Сперва я должен уничтожить Огге Драма!

Она тяжело вздохнула.

Я стукнул кулаком по каменной скамье и сказал:

– Я должен его уничтожить! И я уничтожу эту жирную гадюку, как только смогу снять повязку! Не понимаю, почему Канок этого не делает? Чего он ждет? Ждет, когда вырасту я? Ведь он же прекрасно знает, что я не могу... управлять своим даром. А он может! Как же можно сидеть здесь, молча страдать и даже не пытаться отомстить за смерть Меле!

Я никогда прежде не говорил Грай ничего подобного. Да и себе вряд ли такое говорил. И, произнося эти слова, я вдруг ощутил жаркий прилив гнева. Но ответ Грай прозвучал холодно:

– Ты хочешь, чтобы твой отец умер?

– Я хочу, чтобы умер Драм!

– Ты же знаешь, что Огге Драм ни днем, ни ночью не отпускает от себя охранников, и эти люди вооружены мечами и кинжалами, а стены его Каменного Дома охраняют отборные лучники. И, между прочим, у его сына Себба имеется тот же дар. Да и Рен Корде преданно служит Драму. И все его приспешники только и следят, нет ли какой угрозы со стороны Каспроманта. Неужели ты хочешь, чтобы Канок один отправился в это дьявольское логово и погиб?

– Нет...

– Ты же не думаешь, что он будет убивать исподтишка – как ТОТ убил твою мать, подкравшись к ней в темноте? Неужели ты думаешь, что Канок на такое способен?

– Нет, – сказал я и уронил голову на руки.

– Мой отец говорит, что он уже почти два года все боится, что Канок вскочит на коня и помчится в Драммант убивать Огге Драма. Точно так же, как он тогда помчался в Дьюнет. Только теперь он бы поехал один...

Мне нечего было возразить ей. Я понимал теперь, почему Канок медлит, почему так ведет себя. Ради тех людей, которые нуждаются в его защите. Ради меня.

Грай долго молчала, потом сказала:

– А может быть, вы вообще не можете использовать свой дар в обе стороны. Я, например, могу только «вперед».

– Тебе повезло.

– Да, – согласилась она. – Хотя моя мать так не думает. – Она резко встала и сказала: – Коули! Пойдем, прогуляемся?

– Что ты хотела сказать про свою мать?

– Пожалуйста: моя мать хочет, чтобы я с нею вместе поехала в Барремант на зимнюю охоту. Она сказала, что если я с ней не поеду и не стану призывать зверей охотникам, то лучше мне поскорее найти себе мужа, потому что вряд ли жители Роддманта согласятся содержать меня, если я не стану пользоваться своим даром для охоты.

– А Тернок что говорит?

– Отец очень опечален и обеспокоен; он не хочет, чтобы я огорчала маму, и не понимает, почему я не хочу быть брантором.

Я мог с уверенностью сказать, что Коули стоит рядом и терпеливо ждет, готовая к обещанной прогулке. Так что я тоже встал, и мы вышли из дому. Моросил дождь, но ветра не было совсем.

– А почему ты не хочешь быть брантором? – спросил я.

– А ответ целиком есть в той истории про муравьев... Идем! – И она решительно двинулась вперед, не обращая внимания на дождь. Коули потянула меня за ней.

Этот очень тревожащий разговор был мне понятен лишь наполовину. Грай что-то сильно беспокоило, но я ничем не мог помочь ей, а совет ее матери насчет скорейшего замужества и вовсе заставил меня помалкивать. Поскольку глаза мои были скрыты повязкой, мы даже не упоминали о том обещании, которое дали когда-то над водопадом. Я не мог заставить Грай держать данное слово. Да и зачем? Сам я легко мог от него отказаться. Нам ведь было всего по пятнадцать лет. И не возникало никакой необходимости спешно что-то предпринимать. Даже говорить об этом необходимости не было. Мы оба и так все понимали. В Верхних Землях помолвки заключаются порой очень рано, но люди редко женятся, пока им не исполнится хотя бы лет двадцать. И я уверял себя, что Парн просто пугает Грай. Но все же чувствовал, что эта угроза нависла и надо мной.

То, что Грай говорила о наших дарах, имело, конечно, и для меня определенный смысл, но все же представлялось мне чистой теорией; если не считать рассуждений о ее собственном даре. Этот дар, как она сказала, можно использовать в обе стороны. Если под словом «назад» она имела в виду способность призывать животных для того, чтобы их потом убили охотники, тогда «вперед» означало работу с домашними животными – воспитание ездовых и рабочих лошадей, дрессировку собак, лечение животных. Призывать тех, кто удостоил тебя своим доверием, и что-то дать ему, помочь, а не предать его – вот как она это себе представляла. И если это действительно так, то разубедить ее не сможет даже Парн.

Но правда и то, что обучение лошадей и дрессировка собак считались в наших краях таким делом, которому может научиться любой. Фамильный дар Барре – это умение призвать дичь к охотникам. И Грай действительно не сможет стать брантором ни в Роддманте, ни где-либо еще, если не захочет этим даром пользоваться. Если – как это, видимо, представляется Парн – не станет прославлять свой дар, а предаст его.

А я? Не пользуясь своим даром, отказываясь от этого, не доверяя самому себе – разве я не предаю свой дар?

* * *

В общем, этот год все тянулся и тянулся, и казалось, ему не будет конца, хотя теперь каждый день у меня было по одному действительно светлому часу – на заре. И вот в самом начале зимы в Каспроманте объявился этот беглец.

Он был на волосок от гибели, даже не подозревая об этом, когда пересек границы наших владений и спустился со стороны западных овечьих пастбищ в том самом месте, где мы тогда встретились с гадюкой. В тот день Канок как раз осматривал там изгородь – он старался объезжать наши границы с Драммантом и Кордемантом как можно чаще, – и увидел, что какой-то парень, перепрыгнув через стену, стал спускаться вниз по склону холма. «Красться» – как сказал Канок. Разумеется, мой отец, развернув Бранти, тут же налетел на незваного гостя, точно сокол на мышь. «Я уж и левую руку поднял, – рассказывал он. – Я был почти уверен, что этот тип явился воровать овец или хочет увести нашу Серебряную Корову. Не знаю уж, что меня тогда остановило».

В общем, Эммона он тогда не уничтожил, но остановил его и потребовал объяснить, кто он такой и зачем сюда забрался. Возможно, Канок почти сразу понял, что это чужак – не овечий вор из Драмманта или из горных долин, а каллюк.

А может, когда он услыхал речь Эммона, его мягкий говор жителя Нижних Земель, это смягчило его сердце. Так или иначе, а он вполне спокойно выслушал историю Эммона о его скитаниях, о трудном пути из Даннера, о том, что он совершенно не представляет куда попал и просто искал хоть какое-нибудь человеческое жилье, чтобы переночевать, согреться и, может быть, немного заработать. Холодные моросящие декабрьские дожди уже затянули горы, а у этого несчастного даже теплой куртки не было – так, тощенькая куртенка и шарф, который совершенно не грел.

Канок отвел его на ту ферму, где старуха с сыном в свое время приглядывали за белыми телками и где теперь содержалась наша Серебряная Корова, и сказал, что если Эммон хочет, то пусть завтра приходит в Каменный Дом: может, для него какая-нибудь работенка и отыщется.

Да, я ведь еще не рассказывал о Серебряной Корове. В нее превратилась та белая телочка, которая осталась у нас, когда воры увели в Драммант двух ее сестер. Это была самая красивая корова во всех Верхних Землях. Когда она стала взрослой, отец с Аллоком отвели ее в Роддмант и там ее скрестили с белым быком, принадлежавшим Терноку. Каждый, кто видел нашу корову, восхищался ею. В первый раз она принесла двух телят, телочку и бычка, а во второй – двух телочек. Та старуха с сыном, помня о своей тогдашней оплошности, ходили за ней как за принцессой, глаз с нее не спускали, без конца чистили и мыли ее молочно-белую шкуру, старались накормить повкуснее и нахваливали ее всем и каждому. Это они придумали ей такое имя – Серебряная Корова. Наконец-то благодаря Серебряной Корове и ее сестрам стадо, о котором так давно мечтал Канок, стало постепенно разрастаться. У старухи Серебряная Корова чувствовала себя просто отлично, но как только ее телята окрепли, отец перевел их всех на верхние пастбища, подальше от опасных границ с Драммантом.

В общем, на следующий день тот бродяга из Нижних Земель явился к нам, и Канок встретил его довольно приветливо, да и слуги отнеслись к нему хорошо, без настороженности; они накормили его, дали ему теплый плащ, хоть и старый, но еще вполне приличный, и с удовольствием слушали его рассказы. Всегда ведь неплохо, когда среди зимы в доме появляется новый человек с новыми историями.

– Он говорит совсем как наша дорогая Меле, – прошептала Рэб, пуская слезу. Я, конечно, слез не ронял, но и мне слушать мягкий говор Эммона было приятно.

На самом-то деле в это время года работы на фермах не было никакой, во всяком случае, такой, для которой требовались бы дополнительные руки, но согласно старинной традиции горцы всегда принимали в дом странников и старались щадить их гордость, предлагая хотя бы видимость работы – если, конечно, не окажется, что человек этот к вам заслан теми, с кем вы враждуете. В таком случае его обычно вскоре находили мертвым где-нибудь за пределами ваших владений. Нам сразу же стало ясно, что Эммон совершенно не разбирается ни в лошадях, ни в овцах, ни в коровах, да и в земледелии ничего не смыслит. Но упряжь-то может чистить кто угодно, вот отец и определил его чистить упряжь, и он ее действительно чистил – время от времени. В общем, щадить его гордость оказалось совсем нетрудно.

Большую же часть времени он проводил со мной или же мы сидели вместе с Грай в нашем любимом уголке у большого камина, а по другую сторону очага женщины, прявшие шерсть, без конца тянули свои длинные негромкие песни. Я уже рассказывал, какие мы примерно вели беседы с Эммоном. Надо сказать, беседы эти доставляли нам огромное удовольствие хотя бы потому, что он был из такого мира, где тревожившие нас проблемы не имели ни малейшего смысла, так что он бы, наверное, даже и не понял ни одного из наших мрачных вопросов, и мы не считали нужным их ему задавать.

Но когда он сам спросил, отчего у меня на глазах повязка, и я рассказал ему, что это отец запечатал мне глаза, он был настолько потрясен, что не рискнул расспрашивать дальше. Он, видно, почувствовал, что земля качнулась у него под ногами, как говорят у нас в горах, и не решился лезть дальше в это болото. Но слуг в доме он все же порасспросил, и они рассказали ему, что глаза Молодому Орреку запечатали потому, что он обладает «диким даром» и способен невольно уничтожить любого человека, любую вещь, какая только попадется ему на глаза; мало того, они, похоже, рассказали ему даже и о Слепом Каддарде, и о том, как Канок совершил налет на Дьюнет, а может, и о том, как умерла моя мать. Все это, должно быть, сильно поколебало его неверие в дары горцев, но, мне кажется, он продолжал считать, что в значительной степени это все-таки суеверия невежественных людей, попавших в ловушку собственных страхов.

Эммон очень привязался к нам с Грай; он искренне нам сочувствовал и понимал, как мы ценим его общество; я думаю, ему очень хотелось сделать для нас доброе дело – немного просветить нас. Когда же до него дошло, что я сам, по собственной воле, продолжаю оставаться слепым – он уже знал к этому времени, что глаза завязал мне мой отец, – он был по-настоящему потрясен.

– Зачем ты так поступаешь с собой? – спросил он. – Но ведь это сущее безумие, Оррек! В тебе нет ни капли зла. Ты и мухе не причинил бы вреда, даже если б смотрел на нее весь день!

Он был взрослым мужчиной, а я – мальчишкой; он был вором, а я – честным человеком; он повидал мир, а я его никогда не видел, но я куда лучше знал, что такое зло.

– Зла во мне сколько хочешь, – сказал я ему.

– Ну хорошо. Немного зла есть даже в самых лучших из людей, так не проще ли дать ему выход, признать его, а не лелеять его, не давать ему расти в темноте, или я не прав?

Его совет был дан исключительно из добрых побуждений, но для меня он оказался и оскорбительным, и болезненным. Не желая отвечать ему грубо, я встал, что-то сказал Коули и вышел из зала. Выходя, я слышал, как он сказал Грай: «Ах, да он уже и сейчас почти как его отец!» Что ответила Грай, я не знаю, но Эммон никогда больше не пытался давать мне советы насчет моей повязки на глазах.

Интереснее и безопаснее всего было разговаривать о том, как «обламывают» лошадей и приручают животных, или рассказывать друг другу разные истории. Эммон не слишком хорошо разбирался в лошадях, но повидал немало хороших коней в городах Нижних Земель и все же признал, что нигде кони не были так хорошо обучены, как у нас; даже старые Чалая и Грейлаг, не говоря уж о Звезде. Если погода была довольно приличной, мы выходили из дому, и Грай показывала Эммону все чудеса выездки и аллюры, которым научила Звезду и о которых я знал только по ее описаниям. Я слышал, как Эммон громко восхищается, и представлял себе Грай верхом на Звезде – хотя, к сожалению, эту молодую кобылу я никогда и не видел. Я и Грай очень давно уже не видел и не знал, какой она стала сейчас.

Порой в голосе Эммона, когда он разговаривал с Грай, мне слышалась какая-то особая интонация, заставлявшая меня насторожиться; какая-то особая вкрадчивость, почти льстивость. Чаще всего, правда, он разговаривал с ней так, как мужчина и должен разговаривать с юной девушкой, почти девочкой, но иногда, видимо, забывался, и голос его звучал так, как у мужчины, который пытается привлечь внимание понравившейся ему женщины.

Впрочем, его уловки ни к чему не приводили. Грай отвечала ему, как и подобает простой и грубоватой деревенской девчонке. Эммон ей нравился, но в целом мнения о нем она была не слишком высокого.

Когда шел дождь и дул ветер или над холмами поднималась пурга, мы просиживали в нашем уголке у камина почти весь день. Когда нам перестало хватать тем для разговоров – поскольку Эммон оказался довольно плохим рассказчиком и мало что мог поведать нам о жизни в Нижних Землях, – Грай попросила меня рассказать какую-нибудь историю. Ей нравились героические легенды Чамбана, и я рассказал одну из них – о Хамнеде и его друге Омнане. Затем, подкупленный жадным вниманием своей аудитории – ибо прядильщицы тоже стали прислушиваться – перестали петь, а некоторые даже и прялки свои остановили, – я решил прочесть им еще и поэму из священных текстов храма Раниу, записанную для меня матерью. В поэме, правда, имелись небольшие пропуски – в тех местах, где Меле изменяла память, – и я, желая сохранить целостность повествования, сам заполнял их. Язык поэмы был настолько музыкальным, что я необычайно воодушевлялся каждый раз, когда читал ее, и сейчас мне казалось, что моими устами поет сам этот древний автор. Когда я наконец умолк, то впервые в жизни услышал ту тишину, которая служит рассказчику наивысшим вознаграждением.

– Клянусь всеми именами на свете! – воскликнул Эммон с восторгом и изумлением.

Со стороны прядильщиц тоже донесся восхищенный шепот.

– И откуда только ты узнал и эту историю, и эту старинную песнь? – искренне удивился Эммон. – Ах да, понимаю: от матери! Но неужели ты с одного раза сумел все так хорошо запомнить?

– Нет, конечно. Она все это записала для меня, – сказал я, не подумав.

– Записала? Так ты умеешь читать? – Эммон был потрясен. – Но ведь не с повязкой же на глазах ты читать учился!

– Да, я умею читать. И, разумеется, когда я этому учился, глаза мои не были завязаны.

– Ну и память же у тебя, парень!

– Память – это глаза слепого, – сказал я с некоторой угрозой, чувствуя, что вел себя неосторожно и перешел все допустимые пределы, так что теперь мне лучше самому перейти к наступлению, пока не поздно.

– Значит, твоя мать учила тебя читать?

– И меня, и Грай.

– Но что же вы можете читать тут, в горах? Я у вас ни разу ни одной книги не видел.

– Мать сама написала для нас несколько книг.

– Ничего себе! Послушай, парень, у меня тоже есть одна книга... Я... Мне ее подарили – там, внизу, в столице. Я ее сунул в заплечный мешок на всякий случай, надеясь, что она, может, окажется ценной и я что-нибудь смогу за нее выручить. Но тут она, похоже, никому не нужна. Кроме вас с Грай. Надо, пожалуй, пойти да разыскать ее. – Эммон ушел и вскоре вернулся, сунув мне в руки какую-то коробочку или шкатулку, глубиной не больше вершка. Крышка шкатулки легко приподнялась, и под ней вместо пустоты я нащупал странную материю, похожую на шелковое полотно. И дальше было еще много таких же шелковистых кусочков, скрепленных с одного края, как в той книжке, которую сделала моя мать, но здесь полотно было гораздо тоньше и более гладкое, так что листать книгу было очень легко. Страницы эти казались очень хрупкими и прочными одновременно, и я с глубочайшим восхищением касался этого небывалого чуда. Мне страстно хотелось увидеть книгу, как следует разглядеть ее, но я протянул ее Эммону и попросил:

– Почитай немного, пожалуйста.

– Нет уж, пусть лучше Грай почитает, – быстро сказал Эммон.

Я слышал, как Грай переворачивает страницы. Затем она с огромным трудом по буквам прочитала несколько слов и сдалась:

– Здесь даже буквы выглядят совсем иначе, чем в книжке Меле, – растерянно сказала она. – Они такие маленькие, черненькие и куда более прямые, чем у нее; и все похожи одна на другую.

– Это печать, – со знанием дела сообщил Эммон, но когда я захотел узнать, что это такое и как печатают книги, объяснить как следует он не сумел. – Этим обычно священники занимаются, – сказал он. – У них есть такие специальные колеса, вроде прессов в давильне, знаешь...

Зато Грай постаралась как можно лучше описать мне эту книгу: ее крышка – Грай имела в виду переплет – была из кожи, вероятно телячьей, с плотными блестящими уголками, по краю тянулся красивый орнамент из золотых листьев, а в середине было красной краской написано какое-то слово.

– Она очень красивая, очень! – восхищалась Грай. – Это, должно быть, просто драгоценная вещь!

И она, наверное, протянула книгу Эммону, потому что он сказал:

– Нет, нет; это вам, тебе и Орреку. Если сумеете ее прочитать – отлично. А не сумеете, то, может, тут случится проходить кому-нибудь, кто умеет читать, а вы ему ее и покажете: пусть думает, что вы – великие ученые. – Он, как всегда, весело рассмеялся, и мы стали благодарить его, а он снова вложил книгу в мои руки. Я прижал ее к себе. Это действительно была драгоценная вещь.

Утром, едва рассвело, я наконец снял повязку и увидел ее – и золотые листья, и написанное красным слово «Превращения». Я раскрыл книгу и увидел бумагу (которую все еще считал просто очень тонкой тканью), обворожительные, крупные и округлые буквы на титульной странице, маленькие черные печатные буковки, точно муравьи, расползшиеся по каждому из этих белых листов... Все они были одинаково толстенькие и крепенькие. И я отчего-то представил себе ТОТ муравейник у тропы над Рябиновым ручьем и муравьев, вбегающих и выбегающих из него, спешащих по своим делам, и от охватившего меня отчаяния я ударил по этим «муравьям» всей своей силой – и рукой, и глазом, и словом, и волей, – но они по-прежнему расползались кто куда и не обращали ни на меня, ни на мой дар ни малейшего внимания. Я закрыл глаза... Потом снова открыл. Книга по-прежнему лежала передо мной. И я прочел строчку: «Так, в молчании, принес он обет в душе своей...» Это было нечто вроде истории в стихах. Я медленно перелистал страницы, потом вернулся к самому началу поэмы и углубился в чтение.

Коули шевельнулась у моих ног и вопросительно посмотрела на меня. Я тоже посмотрел на нее. И увидел перед собой средних размеров собаку с плотной курчавой и довольно короткой черной шерстью, особенно мягкой на ушах и на длинной морде, с высоким умным лбом, ясными, внимательными, темно-карими глазами, смотревшими прямо мне в лицо.

Я был настолько возбужден и увлечен чтением, что совсем позабыл выставить Коули из комнаты, прежде чем снять с глаз повязку!

Коули встала, по-прежнему глядя прямо на меня. Она тоже несколько растерялась, но чувство собственного достоинства и ответственность передо мной не позволяли ей это показывать.

– Коули, дорогая, – сказал я ей дрожащим голосом и погладил по морде. – Это же я! – Она понюхала мою руку: да, это действительно был я.

Я опустился возле нее на колени и обнял ее. Мы с ней не слишком часто открыто проявляли свою любовь друг к другу, но на этот раз и она прижалась лбом к моей груди и замерла.

А я сказал:

– Коули, запомни: я никогда не причиню тебе зла!

Она это знала. И с готовностью посмотрела на дверь, словно говоря: так мне гораздо приятнее, но я все же готова выйти и подождать снаружи, если уж у нас так заведено.

– Не надо, Коули, останься, – сказал я ей.

И она, с облегчением вздохнув, легла возле моего стула, а я вернулся к чтению.

Глава 16

Вскоре после этого Эммон нас покинул. Хотя традиционное гостеприимство не позволяло Каноку хоть чем-то показать, что незваному гостю в доме уже почти и не рады, это было ясно и так. Действительно, в конце зимы и начале весны жизнь в Каменном Доме всегда становилась весьма скудной – куры не неслись, запасы колбасы и окороков давно подошли к концу, а скотины на убой у нас не было. Так что питались мы в основном овсяной кашей и сухими яблоками; единственной, по-настоящему сытной пищей и лакомством у нас за столом были копченая или свежая форель или лосось. Рыбу мы ловили в Талом озере или в Рябиновом ручье. Наслушавшись наших рассказов о крупных богатых поместьях Каррантагов, Эммон, наверное, решил, что там его будут кормить лучше. Надеюсь, что он сумел туда добраться. Надеюсь также, что никто из Каррантагов не испробовал на нем свой дар.

Перед его уходом у нас с ним состоялся серьезный разговор. И Эммон говорил настолько серьезно, насколько это вообще было свойственно этому веселому легковесному человеку с чересчур ловкими руками. Он сказал, что мы с Грай непременно должны покинуть Верхние Земли.

– Ну что вас тут держит? – вопрошал он. – Ты, Грай, не желаешь, как требует того твоя мать, созывать зверей на заведомую смерть, и охотники считают тебя бесполезной. А ты, Оррек, продолжаешь носить свою проклятую повязку и в ней тоже, в общем, совершенно БЕСПОЛЕЗЕН для жизни в Каспроманте. Зато, если ты, Грай, спустишься вниз и покажешь там, чему ты научила свою замечательную кобылу, то тут же запросто получишь работу у любого коневода, в любой конюшне – только выбирай. А ты, Оррек, при твоей способности помнить столько всяких сказок, песен и легенд и умении сочинять еще и свои собственные истории и стихи и вовсе сразу поймешь, как ценится такое умение во всех городах и даже в столице. Там ведь люди специально собираются, чтобы послушать сказителей и певцов, и хорошо им платят; а многие богачи и вовсе держат таких исполнителей при себе, чтобы всегда иметь возможность послушать их и чтобы они выступали перед их высокопоставленными гостями. Ну а если ты сочтешь необходимым и впредь держать глаза завязанными – что ж, некоторые из этих сказителей и певцов ведь тоже слепы. Хотя я бы на твоем месте давно снял с глаз повязку и как следует разглядел то, что находится от тебя на расстоянии вытянутой руки. – И Эммон засмеялся.

В общем, ясным апрельским днем он ушел от нас дальше на север, беспечно махнув нам на прощание рукой. Он был одет в теплую куртку, подаренную ему Каноком, а за плечами у него висел его старый походный мешок, в котором лежали пара серебряных ложек из нашего буфета, позолоченная брошка из яшмы, самая большая драгоценность Рэб, и одна посеребренная уздечка из нашей конюшни.

– Он так ее ни разу и не почистил, – проворчал Канок, но не слишком сердито. Если берешь в дом вора, следует ожидать, что он что-нибудь у тебя украдет. Зато никогда не известно, что ты сам можешь выиграть от этого.

За все те месяцы, что Эммон прожил у нас, мы с Грай ни разу не поговорили друг с другом откровенно, как раньше. А некоторых тем старались и вовсе не касаться. Зима, как известно, – время ожиданий, неопределенности, зато весной все, что мы держали про себя, вырвалось наружу.

– Грай, я видел Коули, – признался я, и хвост Коули тут же шевельнулся, стоило мне упомянуть ее имя. – Я забыл выставить ее за дверь. Я читал, потом опустил глаза и увидел ее; и она поняла, что я ее вижу. Так что... с тех пор я больше не выгоняю ее из комнаты.

Грай довольно долго молчала, потом спросила задумчиво:

– Значит, ты думаешь, это безопасно?

– Я не знаю. Ничего я не думаю!

Она снова помолчала, и я сказал:

– Я думаю, что когда я... когда мой дар стал развиваться неправильно и я не мог им управлять... Но я же пытался! Пытался – и не мог! Я злился, мне было стыдно, а отец все заставлял меня пробовать свою силу, но все равно ничего не получалось, и я злился все больше и все больше стыдился, пока это все не прорвалось наружу в виде «дикого дара». Так что, если я больше не стану и пробовать своим даром воспользоваться, возможно... все тогда будет в порядке.

И Грай спросила:

– Но когда ты убил ту гадюку... ты ведь сделал это случайно, да? Ты ведь тогда не призывал свой дар?

– Да нет, призывал. Он ведь никак не проявлялся, и я даже стал думать, что у меня его вообще нет. Но неужели все-таки именно я убил ту гадюку? Понимаешь, Грай, я столько раз думал об этом! Наверное, тысячу! Ну да, я применил тогда свой дар, но ведь и Аллок тоже это сделал, и мой отец тоже – и все трое почти одновременно. И Аллок тогда решил, что это я, потому что я первым увидел змею. А мой отец...

– Ему хотелось, чтобы это был ты?

– Да, наверное.

И, помолчав, я прибавил:

– Вернее, ему хотелось, чтобы Я ТАК ДУМАЛ. Он хотел придать мне уверенности. Впрочем, не знаю. Но я сразу сказал ему тогда, что ничего не почувствовал, и все пытался заставить его объяснить, на что это похоже, когда он пользуется своей силой, но он так и не сумел этого сделать. Но ты же знаешь, как это бывает! Не можешь не знать! Ты же чувствуешь, как эта сила проходит сквозь тебя. У меня так бывает, когда я чувствую, что могу сочинить стихотворение. Но когда я делаю так, как меня учил отец, когда я по всем правилам пробую воспользоваться своим даром, ничего не происходит, ничего! И я никогда ничего даже не чувствую!

– Ты ничего не почувствовал даже там, над Рябиновым ручьем?

Я колебался.

– Не знаю, – сказал я неуверенно. – Я был тогда страшно зол – на себя, на отца. И все произошло как-то странно. Я словно попал в бурю. Я все пытался ударить, и по-прежнему ничего не происходило, но потом вдруг налетел этот ветер, и, когда я открыл глаза, рука моя все еще указывала туда, где весь склон был изуродован, сожжен дотла, я вдруг решил, что это мой отец стоит передо мной, опаленный страшным пламенем... Но это оказалась та рябинка... А отец все это время стоял у меня за спиной.

– А как было с собакой? – через некоторое время шепотом спросила Грай. – С Хамнедой.

– Я сидел на Бранти, и он заартачился, встал на дыбы, стал лягаться, потому что Хамнеда вдруг откуда-то выскочил и с лаем бросился на него. Я помню только, что пытался удержать Бранти и сам на нем удержаться. Если я и посмотрел на Хамнеду, то случайно, я даже не заметил этого: мне было не до него. А отец верхом на Грейлаге был в это время у меня за спиной...

И я вдруг умолк.

И поднес руку к глазам, словно в ужасе желая прикрыть их, хотя они и так были закрыты повязкой.

– Значит, это мог быть... – начала Грай и тоже осеклась.

– Да, это мог быть он. Мой отец. Каждый раз...

– Но...

– Я это знал! Я все время это чувствовал! Но не осмеливался даже думать об этом. Он вынудил меня... поверить, что это сделал я. Что у меня есть этот проклятый дар! Что это я убил гадюку и несчастного Хамнеду, что я способен создать Хаос. И мне пришлось верить в это, чтобы и другие тоже в это поверили. Чтобы все нас боялись и держались подальше от границ Каспроманта! Разве не в этом смысл нашего дара? Разве он не для этого существует? Разве брантору он дан не для того, чтобы защищать своих людей?

– Оррек, – тихо сказала Грай, и я умолк. А она через некоторое время спросила шепотом: – Ну а Канок верит во все это?

– Не знаю.

– Он верит, что у тебя есть этот дар? Что этот дар – действительно «дикий»? Ведь если...

И тут я не выдержал:

– Верит ли он? Знает ли он, что сам сделал все это, сам воспользовался своим даром, своей разрушительной силой, потому что у меня дара Каспро нет и никогда не было? Я ведь никого и ничего не могу уничтожить! Единственное, на что я действительно годен, это служить пугалом для других. Огородным пугалом! Эй, держитесь от Каспроманта подальше! Держитесь подальше от Слепого Оррека! Не то он как снимет с глаз повязку, да как уничтожит все вокруг!.. Но только ничего я не уничтожу. Нет, Грай, не уничтожу. Я могу смотреть на что угодно. Я ничему не могу принести вреда. Знаешь, я ведь видел свою мать! Перед самой ее смертью. Я во все глаза смотрел на нее, и ничего страшного не случилось. И эти книги... И Коули... – Но продолжать я был не в силах: слезы, так и не выплаканные за эти черные годы, взяли надо мной верх, и я, уронив голову на руки, горько заплакал.

Коули тут же прижалась к моим ногам, точно желая меня утешить, а Грай ласково обняла меня за плечи. И я выплакал все, что так долго мучило меня.

* * *

В тот день мы больше не говорили. Я был измучен этим разговором и своими слезами. Грай нежно попрощалась со мной, легонько поцеловав меня в макушку, и я попросил Коули отвести меня в спальню. Лишь оказавшись там, я понял, что повязка у меня на глазах мокра насквозь и горяча от слез, и сорвал ее. Золотистый свет апрельского дня заливал комнату; я не видел весеннего солнца целых три года и тупо смотрел на золотистые лучи, на пляшущие в них пылинки. Потом лег на кровать и закрыл глаза, вновь провалившись в темноту.

На следующий день в полдень Грай снова приехала к нам. Я с завязанными глазами стоял на крыльце, а Коули бегала по двору, когда раздался легкий стук копыт Звезды.

Мы с Грай сразу пошли за дом и через сад и огород вышли в поле. Там, подальше от дома, мы уселись на поваленное дерево, давно ждавшее, когда дровосек его распилит, и Грай сразу спросила:

– Оррек, неужели ты думаешь... что этого дара у тебя нет?

– Я это знаю.

– Тогда я хочу попросить тебя вот о чем: посмотри на меня, пожалуйста.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы справиться с собой. Но я все же поднял руки и развязал концы повязки. Потом посмотрел на свои руки. Яркий свет слепил меня, голова немного кружилась, и перед глазами мелькали светлые и темные тени. Все вокруг казалось мне очень ярким, подвижным, сверкающим. Я поднял глаза и посмотрел на Грай.

Она оказалась довольно высокой, с тонким продолговатым лицом; у нее был довольно крупный, но красиво очерченный рот и темные глаза с очень чистыми белками под дугами черных бровей. Блестящие черные волосы тяжелой волной падали ей на спину. Я протянул к ней руки, и она ласково их сжала. А я, прильнув лицом к ее рукам, прошептал:

– Ты прекрасна!

Она наклонилась, поцеловала меня в волосы и снова села очень прямо, серьезная, строгая и нежная.

– Оррек, – сказала она, – что же нам делать?

– Еще год я буду просто смотреть на тебя, – ответил я, – а потом я намерен на тебе жениться!

Этого она не ожидала; чуть запрокинув назад голову, она рассмеялась и сказала:

– Ну хорошо! Хорошо! А сейчас?

– А что сейчас?

– Как нам быть сейчас? Если я уже сейчас не хочу использовать свой дар, а ты...

– Вообще не имею никакого дара!

– Но тогда кто же мы теперь такие?

На этот вопрос я не мог ответить столь же легко. Я задумался и наконец промямлил:

– Я должен поговорить с отцом.

– Погоди немного. Мой отец сегодня приехал к вам, чтобы с ним повидаться. Мать вчера вернулась с гор и говорит, что Огге Драм заключил перемирие со старшим сыном и теперь ссорится с младшим. Ходят слухи, что Огге задумал налет – возможно, на Роддмант или на Каспромант: он хочет вернуть тех белых коров, которых, как он утверждает, Канок украл у него три года назад. Значит, либо наше стадо, либо ваше в опасности. Мы с отцом по дороге сюда встретили Аллока. Все ваши люди сейчас собрались на северных пастбищах – решают, как быть.

– И какую же роль отвели мне?

– Не знаю.

– Что хорошего в вороньем пугале, которого и вороны-то не боятся?

Грай не ответила. Должен сказать, что даже эти новости, как бы они ни были плохи, не сумели омрачить мне душу. Во всяком случае, пока я мог видеть Грай, видеть солнечный свет на редких цветах, распустившихся на старых яблонях с потрескавшимися стволами, видеть далекие бурые склоны гор.

– Я должен поговорить с ним, – повторил я. – А пока, может быть, мы просто погуляем?

Мы дружно встали. Коули тоже встала и стояла, чуть склонив голову набок и озабоченно на меня глядя, точно спрашивая: «А я как? Я участвую в ваших планах?»

– Ты пойдешь с нами, Коули, – сказал я ей, отстегивая поводок. И мы пошли знакомой тропой вдоль небольшого, но шумливого ручья, и каждый шаг приносил мне радость и удовлетворение.

В тот день Грай уехала пораньше, чтобы добраться домой до темноты. Канок вернулся уже затемно. Раньше, если ему случалось задержаться на дальних пастбищах, он оставался ночевать у кого-то из фермеров, где ему всегда были рады, изо всех сил старались его угостить повкуснее и непременно обсудить с ним всякие хозяйственные дела. Когда-то, до того, как глаза мои оказались скрыты повязкой, я часто ночевал с ним вместе у фермеров. Но в последние годы он всегда уезжал один и как можно раньше, с рассветом, а возвращался порой за полночь, работая не покладая рук и прямо-таки изнуряя себя работой. Я понимал, что отец страшно устал, да и новости насчет Огге Драма настроение ему вряд ли улучшили, но при теперешних обстоятельствах мне отчего-то жалеть его совсем не хотелось.

Войдя в дом, отец сразу поднялся наверх, и я даже не сразу заметил его приход, потому что сидел в своей комнате и читал. Я растопил камин, потому что вечер оказался холодным, зажег от огня в камине свечу, украденную на кухне, и храбро раскрыл «Превращения» Дениоса – книгу, которую нам с Грай подарил Эммон.

Поняв, что дом затих, а женщины наконец-то убрались из кухни, я завязал глаза и попросил Коули отвести меня в материну комнату.

Что думала бедная собака, видя меня то слепым, то зрячим, я не знаю, но, будучи собакой, она все же предпочитала действовать, а не задавать вопросы.

Я постучался и, не получив ответа, стянул с глаз повязку и заглянул внутрь. Масляный светильник на каминной полке давал совсем мало света и немного коптил. Камин был темен, и от него пахло чем-то кислым – видимо, его не разжигали давным-давно. В комнате было холодно, и выглядела она заброшенной и неуютной. Канок лежал на кровати и крепко спал. Лежал он на спине, одетый, явно рухнув на кровать от усталости и с тех пор ни разу не пошевелившись. Впрочем, он успел все же укрыться – старой коричневой шалью моей матери. И пальцы его даже во сне крепко сжимали бахрому. Я ощутил такой же болезненный укол в сердце, как и в прошлый раз, когда нашел эту шаль на спинке кровати. И все-таки сейчас я не мог позволить себе жалеть отца. Мне нужно было свести с ним счеты, и я боялся, что мне не хватит для этого мужества.

– Отец, – окликнул я его, – Канок!

Он приподнялся, опираясь на локоть, прикрыл глаза ладонью от света и мутным взглядом уперся в меня.

– Оррек?

Я подошел ближе: пусть удостоверится, что это я.

Он никак не мог проснуться и довольно долго моргал и тер глаза; он даже губу прикусил, чтобы очнуться ото сна. Потом снова изумленно посмотрел на меня и спросил:

– А где твоя повязка?

– Я не причиню тебе зла, отец.

– А я никогда и не думал, что ты можешь причинить мне зло, – сказал он все еще удивленно, но вполне уверенно.

– Вот как? Значит, ты никогда по-настоящему не боялся моего «дикого дара»?

Отец сел, спустил ноги с кровати, покачал головой, взъерошил волосы и снова посмотрел на меня.

– В чем дело, Оррек?

– А дело в том, отец, что этого вашего «дикого дара» у меня никогда и не было! Ведь не было, правда? У меня вообще никакого такого дара нет. И змею я никогда не убивал, и собаку тоже. Это все ты!

– Что ты такое говоришь, Оррек?

– Ты обманом заставил меня поверить в то, что и у меня тоже есть дар рода Каспро, просто я пока не умею им управлять. Так тебе проще было использовать меня. Да и стыдиться не пришлось из-за того, что я лишен этого дара, из-за того, что я позорю твой род, из-за того, что я сын каллюки!

Канок вскочил. Я думал, он меня ударит, но он даже ничего не сказал, лишь ошеломленно смотрел на меня.

– Да если бы у меня был этот дар, – продолжал я, – неужели я бы его сейчас не применил? Неужели не показал бы тебе, какие потрясающие вещи могу делать с его помощью? Как замечательно могу убить, уничтожить все что угодно? Но у меня этого дара нет. Я не унаследовал его от тебя. Ты дал мне только эти три года слепоты!

– Сын каллюки? – словно не веря собственным ушам, повторил он шепотом.

– Неужели ты думаешь, я ее не любил? Но ты не позволял мне ее видеть! Весь год! И только когда она уже умирала, один лишь раз... А все потому, что тебе нужно было поддерживать созданную тобой ложь!

– Я никогда не лгал тебе, – сказал он. – Я думал... – И он умолк. Он все еще был слишком потрясен моими словами, чтобы как следует рассердиться.

– Да, и еще Рябиновый ручей! Неужели ты веришь, что это сделал я?

– Да, – сказал он. – Я такой силой не обладаю.

– Обладаешь! Еще как обладаешь! И тебе это прекрасно известно! Ведь проложил же ты тогда целый ров через всю рощу вдоль границы. И это ты убил на месте тех людей в Дьюнете. Ты-то сполна обладаешь даром Каспро! А у меня его нет совсем. Ни капли. И все это время ты обманывал меня. Возможно, ты обманывал и самого себя, потому что тебе невыносима была мысль о том, что твой сын не такой, как ты. Не знаю. Не уверен. И, в общем, мне все равно. Я знаю одно: больше ты мной пользоваться не будешь! Ни моим «диким даром», ни моей вынужденной слепотой. Все это моя беда. И я не позволю тебе и дальше морочить мне голову. Я не позволю твоему стыду пробуждать и во мне стыд и чувство собственной неполноценности. Найди себе другого сына, если я для тебя недостаточно хорош!

– Оррек, – сказал он, точно человек, сбитый с ног ураганом.

– Вот, возьми! – Я швырнул свою повязку на пол к его ногам, с грохотом захлопнул за собой дверь и бросился вниз по винтовой лестнице. Бедная Коули, совершенно ничего не понимая, понеслась за мной следом, пронзительно и предупреждающе лая, и нагнала меня уже в самом низу лестницы, тут же схватив за край килта зубами. Я погладил ее по спине, неторопливо перебирая пальцами мягкую шерсть и желая немного успокоить. Она действительно перепугалась; она даже зарычала разок. Потом мы вместе пошли в мою комнату, я закрыл дверь, а Коули легла на пороге. Не знаю уж, то ли она решила сторожить меня, то ли хотела помешать мне снова выйти из комнаты.

Я растопил потухший камин, зажег свечу и уселся за стол. Книга, написанная великим поэтом, по-прежнему лежала на столе – настоящее сокровище, сулящее радость и утешение. Но сейчас я не мог читать ее. Да, я вернул себе свои глаза, но что я теперь должен был с ними делать? Что в них было хорошего? И что хорошего было во мне самом? КТО ЖЕ МЫ ТЕПЕРЬ ТАКИЕ? – спросила тогда Грай. Если я не сын своего отца, то кто же я тогда?

Глава 17

Рано утром я вышел из своей комнаты и спустился вниз, не надев на глаза повязку. Как я и думал, женщины тут же подняли крик и бросились наутек. Одна Рэб не убежала и упрекнула меня дрожащим голосом:

– Оррек, ты перепугал всех девушек на кухне!

– А нечего меня бояться! – с вызовом сказал я. – Ну чего вы боитесь? Я не могу причинить вам никакого вреда. Разве ты боишься Аллока? А ведь у него дар Каспро куда сильнее, чем у меня! Скажи всем: пусть ничего не опасаются и возвращаются назад.

Как раз в эту минуту по винтовой лестнице из башни спустился Канок. Он посмотрел на нас, и лицо у него было как каменное, когда он сказал:

– Оррек говорит, что его бояться не нужно? Да, Рэб, это правда. И вы все должны верить его слову, как верю ему я. – Канок говорил медленно, с трудом. – Просто вчера вечером Оррек не успел сказать вам об этом. Кстати, я уезжаю. Тернок считает, что его стаду белых коров грозит реальная опасность со стороны Драмманта. Я еду к нему. Мы вместе будем дежурить у границ его владений.

– Я тоже могу поехать, – тут же вызвался я.

Канок постоял в нерешительности с тем же безучастным выражением на лице, потом сказал:

– Как хочешь.

Мы взяли с собой на кухне сыру и хлеба, рассовали все это по карманам, чтобы потом поесть на ходу, и отправились в путь. Оружия у меня никакого не было, кроме посоха Слепого Каддарда, довольно неудобной вещи при поездке верхом. Канок кинул мне свой длинный охотничий нож, и я отнес посох на прежнее место в вестибюле. Отец сел на Бранти, а я – на Грейлага; Чалая уже с марта мирно паслась за домом на лужайке, на ней больше уже никто не ездил. Аллок встретил нас во дворе; отец, оказывается, еще вчера попросил его далеко от дома не отлучаться, внимательно посматривать по сторонам и на всякий случай собрать всех мужчин, способных сражаться. Увидев меня без повязки, Аллок так и застыл на месте, но быстро отвел глаза и ничего не сказал.

Мы довольно резво скакали в сторону Роддманта – то есть «резво» настолько, насколько это мог себе позволить старый Грейлаг, – и оба хранили молчание.

Между тем я наслаждался возвращенной мне возможностью видеть весь этот яркий мир, чуть покачивавшийся в такт лошадиному аллюру, вытирать с глаз слезы, вызванные порывом ветра, скакать верхом и не бояться упасть. Скакать, возможно, навстречу опасности, как и подобает мужчине, чтобы помочь другу охранять границы его владений; скакать рядом с человеком, который славится своей храбростью и сидит в седле так, что невольно залюбуешься – прямо и непринужденно. Канок на рыжем Бранти, и впрямь ставшим отличным жеребцом, выглядел сейчас действительно потрясающе. На меня он не взглянул ни разу и все время смотрел прямо перед собой.

Близ юго-западной границы Роддманта мы встретились с Терноком, который дежурил там с рассвета. Прошлой ночью сын одного из фермеров принес ему весть, переданную по цепочке, о том, что в этом направлении по лесной тропе через Геремант движется целый отряд вооруженных всадников.

Тернок и его спутники удивленно на меня посмотрели, но, как и Аллок, никаких вопросов задавать не стали. Они, несомненно, считали или надеялись, что я научился сдерживать свою силу.

– Вот бы старый Эррой заметил, как люди Драма крадутся по его территории, да и в штопор их завернул! – неуклюже пошутил Тернок, но Канок на его шутку не откликнулся. Вялым он отнюдь не выглядел, просто был как бы далеко от нас, погруженный в собственные мысли, и говорил, только если нужно было подтвердить, что он слышал сказанное ему.

Пока нас было восемь человек, но ожидалось, что вскоре прибудут еще четверо наших фермеров. Согласно плану Тернока мы должны были разъехаться на расстояние окрика друг от друга и быть настороже. В тех местах, где встреча с людьми Драма представлялась наиболее вероятной, на страже предстояло стоять Терноку и Каноку. И тем из нас, кто был вооружен только ножом или коротким копьем для охоты на кабана, следовало держаться к ним поближе, а двое мужчин с дальнобойными луками заняли крайние позиции.

Итак, мы рассредоточились, укрывшись в заросших травой болотистых низинках и за небольшими холмиками вдоль опушки редкого леска. Слева от меня был один из фермеров Тернока, справа – Канок. Мы должны были держать друг друга в пределах видимости, что мне оказалось легко, потому что мне отвели место на одном из холмов, и у меня был прекрасный обзор в обе стороны, а также в сторону леса. Я мог также видеть и Тернока, занявшего позицию на небольшом холме рядом с Каноком. Было уже позднее утро, но день выдался пасмурным и холодным; то и дело принимался накрапывать дождь. Я слез с Грейлага, чтобы дать ему отдохнуть и попастись, и стоял, внимательно поглядывая по сторонам. Поглядывая! Пользуясь собственными глазами! Теперь я приносил пользу, я перестал быть каким-то нелепым кулем в повязке на глазах, который влекут за собой девочка и собака! Ну и что, если у меня нет никакого дара? Зато у меня есть отличное зрение, и гнев, и острый нож!

Час шел за часом. Я съел весь хлеб и весь сыр и жалел, что еды не было в два раза больше. Или даже в три раза.

Время тянулось томительно; я чувствовал себя сонным и глупым и уже не понимал, зачем стою вместе со своим старым конем на холме, ожидая неизвестно чего.

Близился вечер. Солнце уже склонилось к западным холмам. Я топтался на своем наблюдательном посту, старательно вспоминая начальные строфы «Превращений», а также те религиозные поэмы, которые записала для меня мать, и тщетно мечтал раздобыть где-нибудь хоть немного еды.

Я видел маленькую фигурку в черной куртке у подножия холма и чуть левее – это был мой сосед, фермер. Устав ждать, он присел на кочку, а его лошадь паслась рядом. Справа от меня, на опушке леса, виднелась еще одна фигурка в черной куртке – мой отец верхом на рыжем Бранти. Он то въезжал в лес, то снова выезжал на опушку. Наблюдая за отцом, я заметил, что к нему движутся еще какие-то людские фигурки; они ловко пробирались среди деревьев и все были пешими. Некоторое время я тупо следил за ними, а потом заорал что было сил:

– Канок! Прямо перед тобой! – и бросился к Грейлагу, так его перепугав, что старый конь даже шарахнулся от меня, и я не сразу смог схватить его за поводья. Я неловко вскочил в седло и погнал Грейлага вниз по склону холма, нещадно лупя его пятками в бока.

Канока я из виду, разумеется, тут же потерял, как и тех людей, что крались к нему. Я даже стал сомневаться: а действительно ли я их видел? Грейлаг поскользнулся, потом споткнулся – этот склон оказался для него слишком крут. Когда мы наконец добрались до относительно ровной поверхности, там оказалось болото. Никого впереди видно не было. Я изо всех сил понукал Грейлага, направляя его к лесу, и наконец мы выбрались на относительно сухой участок земли. И только тут я заметил, что Грейлаг хромает на левую переднюю ногу. Чтобы получше рассмотреть ее, я склонился с седла и вдруг увидел за деревьями человека с луком. Он натянул тетиву и целился куда-то вправо. Не тратя времени на раздумья, я погнал коня прямо на него, громко крича. Старый жеребец, совершенно не привыкший к сражениям, попытался свернуть, чтобы не налететь на человека, но не успел и сбил его с ног ударом заднего копыта. Потом он понесся прямиком в лес, и мы наткнулись на мертвеца. Этот человек лежал на земле и был вспорот вдоль так, как вспарывают ножом дыню. Потом нам попался еще один, похожий на бесформенную кучу мусора; этот был в черной куртке. Грейлаг, прижимая от ужаса уши и прихрамывая, выбежал из леса на открытое пространство.

И тут впереди я увидел отца. Он разворачивал Бранти к лесу. Его вытянутая вперед левая рука была высоко поднята, лицо пылало огнем гнева и радости. Вдруг выражение его лица изменилось, и он некоторое время смотрел в мою сторону – не знаю уж, видел он меня или нет, – а потом вдруг как-то странно соскользнул с седла, клонясь вперед и вбок. Я решил, что это он нарочно, но не понял, зачем это ему понадобилось. Тем более что и Бранти стоял спокойно, как полагается. И тут я услышал, как кто-то кричит у меня за спиной и слева, все понял и бросился к упавшему отцу, мигом соскользнув с седла. Он лежал рядом с конем на болотной траве, и между лопаток у него торчала арбалетная стрела.

Тернок был уже там, и другие люди тоже, и все они, собравшись вокруг отца, что-то кричали. Потом кто-то бросился в лес, а Тернок опустился рядом со мной на колени, слегка приподнял голову отца и сказал:

– Ох, Канок, Канок, дружище, ты ведь этого не сделаешь, правда?

Я спросил:

– Огге мертв?

– Не знаю, – ответил Тернок и огляделся. – Эй, помогите-ка нам!

Но люди словно не слышали; они все еще что-то громко обсуждали, спорили, кричали...

– Это он, он! – крикнул один и бросился к нам, так размахивая руками, что Бранти заржал и попятился. – Валяется там, гадюка жирная! Совершенно выпотрошенный! И сынок его, этот гнусный коровий вор, рядом!

Я встал и подошел к Грейлагу. Тот стоял, приподняв больную переднюю ногу. Я подвел его к Бранти и, придерживая обоих коней, спросил у Тернока:

– Можем мы посадить его на рыжего?

Тернок поднял на меня глаза; вид у него был до крайности растерянный.

– Я хочу отвезти его домой, – пояснил я. – Скажи, можем мы посадить его на Бранти?

Вокруг снова закричали, на этот раз еще громче, кто-то подъезжал к нам, снова уезжал, и наконец принесли доски, служившие мостками через ручей. Канока уложили на эти доски и понесли вверх по склону холма в Роддмант. Они смогли положить его на спину, потому что арбалетная стрела пробила ему грудь насквозь и примерно на фут торчала теперь спереди. Я шел с ним рядом. Его лицо было спокойным и неподвижным, и мне не хотелось закрывать ему глаза.

Глава 18

Кладбище Каспроманта расположено на склоне холма к югу от Каменного Дома и смотрит в сторону бурых отрогов горы Эйрн. Мы похоронили Канока рядом с Меле. И прежде чем его опустили в могилу, я укрыл его коричневой шалью моей матери. На этот раз оплакиванием руководила не Парн, а Грай.

Свой налет на стадо Роддманта Огге Драм организовал так же плохо, как и ту охоту на кабана. Налетчики разделились на две группы; одна направилась прямиком в Геремант и вышла к нашим границам; но сделать они ничего не сумели, разве что один амбар подожгли, и их тут же отогнали наши фермеры. Огге и Харба тем временем оставались на лесной тропе и с ними еще человек десять, из которых пятеро были лучниками. С помощью своего дара Канок уничтожил Огге, его сына Харбу и одного из лучников. Остальным удалось сбежать. Сын одного из фермеров Роддманта бросился за ними в погоню и слишком далеко забрался в лес, где они на него и напали. Он успел ранить одного своим коротким копьем для охоты на кабана, но их было значительно больше, они повалили его на землю и убили. В общем, налет закончился пятью смертями.

Через некоторое время из Драмманта пришла весть о том, что вдова Огге, Денно, и ее младший сын Себб хотят положить конец разгоревшейся междоусобице и просят в знак примирения прислать им белого теленка, бычка, когда-то обещанного им Каноком. Сами же они прислали в Каспромант с гонцом отличного чалого жеребчика. Я поехал в Драммант вместе с теми, что повели туда белого бычка.

Было странно увидеть этот дом, в котором я бывал, но которого никогда не видел. И встречаться с людьми, которых я знал только по голосам. Но ничто не всколыхнулось в моей душе при виде Драмманта и его обитателей. Я сделал там свое дело и с чистой совестью поспешил домой.

Чалого жеребчика я отдал Аллоку. Сам я теперь ездил на Бранти, ибо во время того слишком поспешного спуска с холма Грейлаг так сильно повредил себе ногу, что вылечить ее оказалось невозможно, и теперь он вместе с Чалой пасся рядом с домом на зеленой лужайке. Я почти каждый день ходил навещать их с мерой овса. Я видел, как им хорошо вместе; они часто стояли, тесно прижавшись друг к другу боками, как делают все лошадиные пары, чуть отвернув морды и помахивая хвостом, чтобы отогнать назойливых майских мух. Приятно было видеть их такими спокойными и довольными.

Коули всегда сопровождала меня – бежала следом, шел ли я пешком или же ехал верхом.

У нас в горах существует обычай: после смерти хозяина в течение полугода ничего не продавать, не делить собственность, не заключать браков и не затевать никаких особых дел или перемен. Все должно идти так, как шло раньше. А уж после этого можно снова браться за любое дело. По-моему, неплохой обычай. Вот только в том, что касается перемирия с Драммантом, мне пришлось действовать немедленно; но это того стоило.

Управлял поместьем теперь фактически Аллок, а я ему помогал, хотя он-то считал, что это он помогает мне, сыну покойного брантора. Но именно он всегда знал, что и как нужно сделать по хозяйству. Ведь я целых три года почти не участвовал в жизни Каспроманта, а до того и вовсе был совсем ребенком. Аллок хорошо знал здешних людей, неплохо разбирался в земледелии и скотоводстве, отлично ладил с лошадьми. Я в этом отношении ему в подметки не годился.

К сожалению, Грай совсем перестала приезжать в Каспромант. Теперь уже я ездил в Роддмант раз пять-шесть в месяц. Мы частенько сидели все вместе с Терноком и Парн, если Парн, разумеется, была дома. Тернок всегда радовался моему приезду и крепко обнимал меня, называя сыном. Он всегда очень любил Канока, искренне восхищался им и горько оплакивал его гибель. И теперь он, как мне казалось, все пытался поставить на его место меня. Парн, как и прежде, осталась немногословной и всегда словно напряженной. Поговорить наедине нам с Грай доводилось редко; она была со мной очень нежна, но стала какой-то уж больно застенчивой. Порой нам все же удавалось поехать покататься – она ездила на Звезде, а я на Бранти, – и мы с удовольствием позволяли нашим молодым лошадкам пробежаться по холмам.

Лето было чудесное, и урожай мы собрали хороший. К середине октября поля совсем опустели. Как-то раз я приехал в Роддмант и спросил у Грай, не хочет ли она прокатиться со мной. Она оседлала свою хорошенькую кобылу, которая так и приплясывала от нетерпения, и мы поехали вверх по ущелью, залитому солнечным светом.

У озерца под водопадом мы отпустили лошадей пастись – на берегу трава была еще сочной и зеленой, – а сами уселись на согретые солнцем камни у воды. Ветви черных ив колыхались на ветру, как всегда дувшем от водопада. Но голоса нашей знакомой птички слышно не было.

– Вскоре мы, наверно, поженимся, Грай, – сказал я, – но я не знаю, что мы можем сделать еще...

– И я тоже, – призналась она.

– Ты хочешь остаться здесь?

– В Роддманте?

– Да. Или в Каспроманте.

Она помолчала и сказала:

– Но если мы не останемся, куда ж нам деваться?

– Знаешь, я вот что придумал: в Каспроманте ведь сейчас нет брантора, и Аллок, по-моему, как раз подходящий на эту роль человек. Он вполне способен управлять нашим поместьем. К тому же он мог бы присоединить его к Роддманту и оказаться как бы под защитой у твоего отца. Да и опыта бы у него заодно поднабрался. По-моему, это устроило бы их обоих. Между прочим, Аллок через месяц женится на Рэб. Пусть им достанется наш Каменный Дом. Возможно, у их сына еще проявится настоящий дар Каспро...

– А ты тогда мог бы жить в Роддманте, с нами вместе, – сказала Грай.

– Мог бы.

– А ты не хочешь?

– А ты хочешь, чтобы я тут жил?

Она молчала.

– Что мы будем тут делать? – спросил я.

– То же, что и сейчас, – ответила она, хотя и не сразу.

– А тебе не хотелось бы уехать отсюда?

Сказать это вслух оказалось куда труднее, чем я ожидал, хотя я столько раз думал об этом.

– Уехать? Куда же?

– В Нижние Земли.

Она молчала. И, глядя на подернутую рябью сверкающую воду, словно видела что-то, невидимое мне.

– Эммон хоть и стащил наши ложки, но, скорее всего, сказал правду. Наши с тобой таланты здесь совершенно бесполезны, а там, внизу, возможно...

– Наши таланты... – эхом откликнулась она.

– У каждого из нас есть свой дар, Грай.

Она глянула на меня. Потом кивнула, соглашаясь.

– А в городе Деррис-Уотер у меня, возможно, есть дедушка и бабушка, – сказал я.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Это ей в голову не приходило. Она даже засмеялась от неожиданности.

– Ну да, наверное! И ты войдешь к ним, этакий дикий горец, и скажешь: «Здравствуйте! Я – ваш внучок из породы горных колдунов!» Ох, Оррек! Неужели ты думаешь, что они тебе поверят?

– Сперва, возможно, и нет. Возможно, они сочтут мои слова странными, но у меня есть еще это. – И я вынул и показал ей тот маленький опал, что после смерти матери всегда носил на шее. – И я помню все, что мне рассказывала Меле... Знаешь, я бы очень хотел туда отправиться.

– Правда? – Глаза ее вдруг засияли. Она минутку подумала и сказала: – Как ты думаешь, мы сумеем прожить? Если будем зарабатывать себе на жизнь так, как предлагал Эммон? Нам ведь придется самим себя содержать.

– Ну попробовать-то всегда можно.

– А что если у нас не получится? Мы ведь будем там чужаками!

Жителей гор всегда больше всего страшит именно это: возможность оказаться среди чужих людей. С другой стороны, кого не страшит участь чужака?

– Ничего, мы проживем. Ты будешь учить их лошадей. Я буду рассказывать им стихи и сказки. Если мы им не понравимся или они не понравятся нам, мы всегда можем пойти дальше. Или, в крайнем случае, даже вернуться домой.

– Мы могли бы дойти даже до берега океана... – мечтательно сказала Грай, словно видя перед собой далекую даль сквозь просвеченные солнцем ветви ив. Потом она просвистела три знакомые ноты, и птичка сразу ответила ей.

* * *

Верхние Земли мы покинули в апреле. И здесь я, пожалуй, поставлю точку в нашей истории. Мы спустились вниз по южной дороге, вьющейся среди холмов. Нас было видно издали – молодого человека верхом на высоком рыжем жеребце и молодую женщину верхом на веселой гнедой кобыле. Перед ними бежала черная собака, а сзади мирно брела одна из самых красивых коров на свете. Ибо в качестве свадебного подарка от всего Каспроманта нам преподнесли Серебряную Корову. Мы, правда, сперва просто не представляли, что будем с ней делать, но Парн напомнила нам, что в случае чего эту корову можно продать в Дьюнете за очень приличную сумму – там еще хорошо помнят белых коров Каспроманта.

– Может быть, они вспомнят и ту женщину, которую отдали тогда Каноку, – сказал я, и Грай откликнулась:

– И поймут, что ты и есть тот самый «дар дара».

Голоса

Как во тьме ночи зимней

Глаза наши света жаждут,

Как в оковах смертного хлада

Наше сердце к теплу стремится,

Так, ослепнув, шевельнуться не смея,

К тебе наши души взывают:

Стань нам светом, огнем и жизнью,

Долгожданная наша Свобода!

Гимн Оррека Каспро

Глава 1

Одно из самых первых отчетливых воспоминаний – как я пишу на стене знаки, позволяющие войти в тайную комнату.

Я такая маленькая, что мне приходится вставать на цыпочки и тянуться изо всех сил, чтобы изобразить эти знаки в нужных местах на стене коридора, покрытой толстым слоем серой штукатурки. Штукатурка потрескалась и местами осыпалась так, что проступает каменная кладка. В коридоре почти темно. Пахнет землей и древностью; там всегда царит тишина. Но я не боюсь; я там никогда ничего не боюсь. Я встаю на цыпочки, и мой указательный палец рисует в нужном месте давно знакомые знаки – рисует их в воздухе, почти не касаясь оштукатуренной стены. И в стене открывается дверь, и я вхожу.

Свет в этой комнате ясный и спокойный, он падает сверху, с потолка, из множества маленьких окошек с толстыми стеклами. Потолок здесь очень высокий, и сама комната очень большая, вытянутой формы; вдоль стен от пола до потолка книжные шкафы, а в них – книги. Это МОЯ комната, это я всегда знала. А Иста, Соста и Гудит – нет. Они не знают даже, что там вообще есть какая-то комната. Они никогда не заходят в коридоры, расположенные в самой дальней части нашего дома. Чтобы попасть в тайную комнату, мне нужно пройти мимо двери, ведущей в покои нашего Лорда-Хранителя, но он болен, хром и оттуда почти не выходит. Эта комната – мой самый главный секрет, только там я могу побыть одна, только там меня никто не будет бранить, никто не будет мне надоедать, и только там мне можно никого не бояться.

Я помню, что ходила туда не однажды, а много, много раз. Каким же огромным казался мне тогда стол для чтения! А какими высокими были книжные шкафы! Мне нравилось, забравшись под стол, строить себе домик со стенами из книг и делать вид, будто я медвежонок в берлоге. Там я чувствовала себя в полной безопасности. А книги я потом всегда ставила точно на те же полки и на те же места; это было очень важно. Играла я в наиболее светлой части комнаты, ближе к двери, хотя, собственно, никакой двери там и не было. А дальний конец комнаты я не любила: там было гораздо темнее и потолок был значительно ниже. Про себя я называла тот конец комнаты темным и старалась держаться от него подальше. Но даже этот страх перед темнотой, сгущавшейся в дальнем конце комнаты, был как бы частью моей великой тайны, моего царства одиночества. И это царство принадлежало мне одной, пока однажды – мне было тогда девять лет – я не поняла, что жестоко ошибалась.

В тот день Соста долго бранила меня из-за какой-то ерунды, в которой я, кстати, и виновата-то не была. Я в ответ сказала ей какую-то грубость, а она обозвала меня «кучерявым бараном», из-за чего я пришла в ярость. Ударить ее я не могла, потому что руки у нее были длиннее и она запросто могла держать меня на расстоянии, так что я укусила ее за руку. Тогда ее мать, Иста, ставшая и мне приемной матерью, выругала меня и отшлепала. Я окончательно разъярилась и убежала в заднюю часть дома, в тот темный коридор, открыла заветную дверь в стене и вошла в тайную комнату. Я решила оставаться там, пока Иста и Соста не начнут думать, будто я убежала из дома, а на улице меня схватили альды и продали в рабство. И вот теперь, когда я навсегда исчезла из их жизни, они, то есть Иста и Соста, пожалеют, что зря бранили меня и по-всякому обзывали, а потом еще и отлупили! В общем, я влетела в тайную комнату – разгоряченная, разгневанная, зареванная – и там, в странном ясном свете, лившемся с потолка, увидела нашего Лорда-Хранителя, который стоял у стола с книгой в руках.

Он тоже сперва немного растерялся – от неожиданности. Потом подошел ко мне, и лицо у него было сердитое; он даже руку поднял, словно собираясь меня ударить. Я застыла ни жива ни мертва. Я даже дышать не могла.

Но рука его так и повисла в воздухе.

– Мемер! Ты как сюда попала?

Он посмотрел туда, где обычно открывается дверь, но там, конечно, уже ничего не было, только стена.

А я по-прежнему не могла ни дышать, ни говорить.

– Неужели я оставил дверь открытой? – сказал он, сам себе не веря.

Я покачала головой.

И, собравшись с силами, прошептала:

– Я сама умею открывать.

Он был не просто удивлен, он был потрясен; но вскоре, похоже, успокоился и произнес только одно слово:

– Декало.

Я кивнула.

Декало Галва – так звали мою мать.

Я бы рассказала о ней, но я ее почти не помню. Точнее, помню, но не могу выразить это словами. Я помню, как она крепко обнимала меня, тискала и как от нее чудесно пахло в темноте, когда я уже лежала в кроватке; помню грубоватую красную ткань ее платья и ее голос, которого я никак не могу, не умею расслышать, но он все же где-то рядом, чуть-чуть за гранью слышимости. Мне раньше всегда казалось, что если затаиться и изо всех сил прислушиваться, то я смогу наконец ее услышать.

Она была настоящей Галва – и по крови, и по тому месту, где родилась и жила всю жизнь. Она считалась домоправительницей Султера Галвы, Главного Хранителя Дорог Ансула, а это весьма почетная и ответственная должность. В Ансуле не было ни серфов, ни рабов; все мы считались его равноправными гражданами, свободными людьми, и у каждого был свой дом. А Декало, моя мать, отвечала за всех, кто работал и жил в Галваманде, и распоряжалась всем нашим хозяйством. Иста, наша стряпуха, впоследствии ставшая мне, можно сказать, второй матерью, любила рассказывать нам с Состой, каким огромным было тогда это хозяйство и о скольких людях приходилось заботиться Декало. Самой Исте каждый день выделялось два помощника для работы на кухне, а в случае визитов особо уважаемых гостей или во время торжественных обедов Декало присылала на кухню еще троих; только уборкой дома постоянно занимались четыре служанки, которым всегда мог помочь особый человек, мастер на все руки; а на конюшне царствовал конюх со своим помощником, и там было тогда восемь лошадей – на одних ездили верхом, а других запрягали в повозки. В доме также проживало немало всяких родственников и стариков. Например, над кухней жила мать самой Исты, а мать Лорда-Хранителя – в покоях наверху, которые так и назывались Хозяйскими. Сам же Султер Галва все время пребывал в разъездах по стране, посещая один город за другим и встречаясь с другими Хранителями Дорог. Ездил он то верхом, то в карете с сопровождением. В западном дворе тогда находились кузница и каретный сарай, и над сараем было устроено жилое помещение, где разместились кучер и форейтор, всегда готовые выехать с Лордом-Хранителем по какому-нибудь неотложному делу. «В добрые-то старые времена у нас в доме все были вечно заняты, работа так и кипела! – вздыхала Иста. – Ах, добрые старые времена!»

И я, пробегая по молчаливым коридорам мимо полуразрушенных комнат, всегда старалась представить себе эти старые добрые времена. Я подметала крыльцо и воображала, что готовлюсь к приему гостей, которые вскоре войдут по этому крыльцу в дом, и на них будут прекрасные одежды и чудесная обувь. Я часто поднималась в Хозяйские Покои и представляла себе, как эти комнаты выглядели, когда были чисто убранными, теплыми, с красивой мебелью. Там можно было бы встать на колени, устроившись на удобном приоконном сиденье, и смотреть в чистое окошко с тесным переплетом на городские крыши и далекую гору, высившуюся над этими крышами.

Название моего города, столицы одноименного государства, занимающего почти все восточное побережье пролива, – Ансул, что означает «глядя на Сул». Сул – это высокая гора, самая последняя и самая высокая из пяти главных вершин горной страны Манвы, и находится она по ту сторону пролива. Из приморской части города и из всех обращенных на запад городских окон видна белоснежная вершина Сул, точно плывущая над водой и вечно окутанная облаками, которые парят в вышине, подобно снам или мечтам.

Я знала, что когда-то наш город называли Ансул Мудрый или Ансул Прекрасный из-за его университета и великолепной библиотеки, из-за его дивных башен и прелестных внутренних двориков, украшенных ожерельями аркад, из-за его каналов и многочисленных горбатых мостиков над ними, из-за тысяч маленьких уличных храмов, сделанных из мрамора. Однако Ансул моего детства – это, увы, город руин, страха и голода.

Государство Ансул было протекторатом могущественного Сундрамана, который вел постоянные приграничные войны с Лоаманом и не мог выделить особое войско исключительно для нашей защиты. Хотя, по правде говоря, Ансул, богатый и товарами, и пахотными землями, в течение долгого времени никаких войн ни с кем и не вел. К тому же наш торговый флот был достаточно многочисленным и хорошо вооруженным, чтобы противостоять нападениям пиратов на южное побережье Ансула, а с тех пор, как Сундраман навязал нам союз с ним – что случилось еще в незапамятные времена, – нам и на суше никто более не угрожал. Так что когда армия альдов, народа, населявшего пустыни Асудара, вторглась на нашу территорию, война охватила холмы Ансула, как лесной пожар. Вскоре альды ворвались в столицу и смерчем пронеслись по улицам, убивая, грабя и насилуя. Моя мать, Декало, в один из тех дней возвращалась домой с рынка, и солдаты поймали ее и изнасиловали. Но горожане напали на этих солдат, и во время ожесточенной схватки матери удалось бежать, и она затем сумела добраться до Галваманда.

А жители Ансула продолжали мужественно сражаться с захватчиками, отбивая улицу за улицей, и в итоге изгнали их из города. Но альды не ушли, а встали лагерем под городскими стенами. Осада Ансула продолжалась целый год. В тот самый год я и появилась на свет. А потом из восточных пустынь пришла вторая армия альдов, еще более многочисленная, и город был взят штурмом.

Альды полностью подчинили его себе. И первым делом их жрецы привели солдат к нашему дому, который они называли Логовом Дьявола. Солдаты арестовали Лорда-Хранителя и увели с собой. А тех обитателей Галваманда, кто пытался оказывать им хоть какое-то сопротивление, они перебили. Заодно они убили и всех живших там стариков. Исте, правда, удалось сбежать, и она скрывалась у соседей вместе с матерью и дочкой, а мать Лорда-Хранителя убили, и тело ее сбросили в канал. Молодых женщин забрали в рабство и отдали на потеху солдатне. А моей матери удалось спастись только потому, что она вместе со мной успела спрятаться в тайной комнате.

В той самой, где я сейчас и пишу эту историю.

Не знаю, как долго она там пряталась. Какую-то еду она, должно быть, сумела прихватить с собой, а вода там есть. Альды обыскали и разграбили весь дом. И сожгли все, что могло гореть. А потом солдаты под предводительством жрецов чуть ли не каждый день возвращались в Галваманд, все больше его разрушая, и все рыскали в поисках книг, а также рассчитывая еще чем-нибудь поживиться или, может, обнаружить следы «проклятых слуг дьявола». В итоге моей матери пришлось-таки выбраться ночью из тайной комнаты и искать убежища в соседнем Камманде. Там она пряталась в подвале вместе с другими женщинами и как-то умудрялась поддерживать жизнь и в себе, и во мне, хотя совершенно непонятно, где и как она добывала еду. А потом налеты и грабежи постепенно прекратились, альды перестали крушить дома и почувствовали себя в городе хозяевами. И тогда мать вернулась в наш дом, в Галваманд.

К этому времени там были сожжены все деревянные пристройки, а мебель переломана или украдена; даже деревянные половицы были вывернуты и разбросаны как попало. Но основная часть дома, сложенная из камня и крытая черепицей, не особенно пострадала. Хотя Галваманд – самый большой дом в нашем городе, никто из альдов в нем жить не пожелал, считая, что это обитель демонов и злых духов. Понемногу Декало все снова привела в порядок – разумеется, по мере своих сил и возможностей. Вскоре вернулась из своего убежища Иста с Состой, да и наш старый конюх, горбатый Гудит, мастер на все руки, тоже, к счастью, уцелел. И все они тоже дружно принялись за работу. Это был их дом, и они сохранили верность ему и друг другу. Ведь здесь обитали их боги и тени их предков, которые хранили их, осеняли своим благословением, дарили им сны и мечты.

Прошел целый год, прежде чем Лорда-Хранителя выпустили из тюрьмы. Точнее, выбросили прямо на улицу. Голым. Идти он не мог – во время пыток ему переломали ноги, – так что попытался ползти. Он полз по улице Галва от бывшего Дома Совета к Галваманду, когда его подобрали какие-то горожане и принесли домой. А уж дома, конечно, нашлось кому о нем позаботиться.

Жили они очень бедно. Все жители Ансула были тогда бедны, ведь альды их прямо-таки до последней нитки обобрали. Но как-то существовать они все-таки умудрялись, и благодаря заботам моей матери Лорд-Хранитель начал понемногу набираться сил. А на третью зиму после осады, холодную и голодную, случилось несчастье: Декало тяжело заболела лихорадкой, а лекарств, чтобы вылечить ее, не было. И она умерла.

Иста заявила, что теперь она будет мне вместо матери, и принялась обо мне заботиться. Рука у нее, правда, была тяжелая, да и нрав бешеный, но мать мою она очень любила, так что и ко мне старалась относиться как можно лучше. Я рано научилась помогать ей в работе по дому, и мне это даже нравилось. В те годы Лорд-Хранитель почти все время болел и очень страдал от болей в переломанных руках и ногах и от прочих последствий тех пыток, которые превратили его в калеку, и я очень гордилась, что могу ему прислуживать. Даже когда я была еще совсем маленькой, он и то предпочитал, чтобы прислуживала ему я, а не Соста, которая вообще терпеть не могла работать и вечно все роняла, теряла и разбрасывала.

Я знала, что осталась жива только благодаря тайной комнате, которая спасла нас с матерью, когда в наш дом пришли враги. Должно быть, именно мать и рассказала мне об этом, а потом и показала, как открыть потайную дверь; а может, я просто не раз видела, как она это делает, вот и запомнила. Во всяком случае, я словно видела перед собой те буквы, которые мне нужно было начертать в воздухе, но никак не могла разглядеть руку, что эти буквы для меня писала. И моя рука сама собой следовала заданному рисунку, и передо мной открывалась дверь, и я входила туда, где, как мне казалось, бывала теперь лишь я одна.

Пока в один прекрасный день не столкнулась там с Лордом-Хранителем. Мы долго стояли, не сводя друг с друга глаз, и рука его была поднята, словно для удара. Потом он опустил руку и спросил:

– Ты здесь и раньше бывала?

Я онемела от ужаса и в ответ лишь молча кивнула.

А он вовсе и не сердился – он и руку-то поднял, чтобы ударить незваного гостя, врага, а совсем не меня. Он никогда на меня не сердился и всегда бывал со мной удивительно терпелив, даже если ему было очень больно, а я этого не понимала и вела себя глупо, бестактно и нерасторопно. Я полностью ему доверяла и никогда его не боялась, и все же он вызывал в моей душе какой-то благоговейный трепет. А тут вдруг в нем, казалось, вспыхнул гнев. Глаза его сверкали огнем, как в те минуты, когда он возносил хвалу Сампе Разрушителю. Глаза у него очень темные, и тот огонь, что вспыхивал в их глубине, был похож на раскаленную лаву, скрытую толщей темного камня. Он неотрывно смотрел на меня.

– Еще кто-нибудь знает, что ты сюда ходишь?

Я только головой мотнула.

– Ты кому-нибудь рассказывала об этой комнате?

Я снова мотнула головой.

– Ты знаешь, что никогда и никому не должна о ней рассказывать?

Я кивнула.

Но он явно ждал более внятного ответа.

Я понимала, что должна что-то сказать. И, набрав в грудь воздуха, торжественно произнесла:

– Я никогда и никому об этой комнате не скажу. И пусть свидетелями моей клятвы станут все боги нашего дома, и все боги нашего города, и душа моей матери, и души всех тех, кто некогда жил здесь, в Доме Оракула!

На лице Лорда-Хранителя отразилось легкое изумление. Немного помолчав, он шагнул ко мне, коснулся пальцами моих губ и сказал:

– Свидетельствую, что клятва эта была дана от чистого сердца. – Затем повернулся и положил руку на край маленького алтаря, зажатого книжными шкафами. Я, разумеется, последовала его примеру. А он легко взял меня за плечо, чуть повернул к себе и, внимательно глядя на меня сверху вниз, спросил: – Где же ты научилась такой клятве?

– Я ее сама сочинила, – сказала я. – Чтобы клясться в том, что всегда буду ненавидеть альдов, и обязательно выгоню их из Ансула, и всех их убью! Если смогу, конечно.

Так я ему все и рассказала. Выдала и свой самый-самый тайный обет, и свое самое сокровенное желание, о которых никогда и никому ни слова не говорила, и после этого разразилась слезами – не гневными, но чрезвычайно бурными, и так рыдала, что меня всю трясло; казалось, душа моя рвется на куски.

Лорд-Хранитель с огромным трудом опустился на колени – хотя колени у него после пыток почти не гнулись – и обнял меня. И я еще долго плакала у него на груди. А он молчал, ни словом меня не утешил, только крепко прижимал меня к себе, пока рыдания мои сами собой не прекратились.

И на меня сразу навалилась ужасная усталость, и мне стало так стыдно, что я отвернулась от него и, сев прямо на пол, уткнулась лицом в колени.

Я слышала, как он с трудом поднялся и, прихрамывая, прошел в темный конец комнаты. Потом вернулся и сунул мне в руку мокрый платок – видно, намочил его в том источнике, звук которого постоянно доносился откуда-то из темноты. Я приложила платок к глазам и несколько минут подержала так, а потом тщательно протерла влажной прохладной тканью все лицо.

– Прости меня, – сказала я. Мне было ужасно стыдно, что я невольно потревожила его, явившись сюда, да еще и устроила истерику. Я всем сердцем любила его и очень уважала, и мне, конечно же, хотелось проявить эту свою любовь, помогая и прислуживая ему, а не пугать его понапрасну своими слезами.

– Ничего, Мемер, нам всем есть о чем поплакать, – тихо сказал он. И я, взглянув на него, поняла: и он тоже плакал вместе со мною. По глазам и губам всегда ведь можно догадаться, что человек плакал. Меня просто потрясло то, что я вызвала у него слезы, и одновременно мне отчего-то стало легче и уже не так стыдно. А он, помолчав, прибавил: – Здесь для этого как раз самое подходящее место.

– А я тут почти никогда не плачу, – сказала я.

– А ты вообще почти никогда не плачешь, – сказал он.

И я была страшно горда, что он это заметил. А он спросил:

– Чем же ты обычно занимаешься в этой комнате?

Это был очень трудный вопрос, и я ответила не сразу.

– Я просто прихожу сюда, когда мне становится совсем уж невтерпеж, – сказала я. – А еще мне нравится рассматривать эти книги. Это ведь ничего, что я на них смотрю? Если я в них иногда заглядываю?

Он снова помолчал и совершенно серьезно ответил:

– Ничего. И что же ты в них находишь?

– Я ищу в них те штучки, которые мне нужно нарисовать в воздухе, чтобы дверь открылась.

Я еще не знала слова «буквы».

– Покажи мне, – попросил он.

Я могла бы изобразить эти знаки в воздухе пальцем, как делала, открывая дверь, но вместо этого я встала и вытащила с нижней полки шкафа ту большую книгу в темно-коричневом кожаном переплете, которую про себя именовала «Медведь». Я открыла ее на первой странице, где были написаны слова (по-моему, я действительно понимала, что это слова, а впрочем, может, и нет). И указала ему те значки, с помощью которых открывала дверь в тайную комнату.

– Вот этот и вот этот... – шептала я. Потом бережно положила книгу на стол – я всегда очень бережно обращалась с книгами, особенно когда раскрывала их и смотрела, что у них внутри. А он по-прежнему стоял рядом и смотрел, на какие значки я указываю пальцем – все они были мне хорошо знакомы, хоть я и не знала ни их названий, ни того, как они звучат.

– Что это за знаки, Мемер?

– Это письменные знаки.

– Значит, эти письменные знаки и открывают дверь?

– Да, наверное. Только, чтобы дверь открылась, их нужно начертать в воздухе и в особом месте.

– А ты знаешь, что такое слова?

Я не совсем понимала, о чем он спрашивает. Вряд ли я тогда знала, что слова, которые пишут, точно такие же, как и те, которые произносят, что это всего лишь два разных способа сделать одно и то же. Я молча покачала головой.

– Ну вот что, например, делают с книгой? – спросил он.

Я опять промолчала, не зная, как ответить.

– Ее читают, – сказал он и вдруг улыбнулся, и лицо его сразу все словно осветилось. Мне до сих пор крайне редко доводилось видеть, как он улыбается.

От Исты я много раз слышала о том, каким счастливым, гостеприимным и великодушным был когда-то наш Лорд-Хранитель, как весело проводили время в большой столовой его гости, как он смеялся над детскими проделками маленькой Состы. Но я-то всегда помнила его таким, каким он стал теперь: человеком, которого подвергли страшным пыткам, которому железными брусьями раздробили колени, вывернули из суставов руки и переломали все пальцы. Человеком, у которого зверски убили всю семью, который мучительно страдает от нищеты, боли и стыда, сознавая, что его народ потерпел поражение и оказался порабощенным...

– Я не умею читать, – сказала я. И быстро прибавила, заметив, как меркнет его светлая улыбка: – А можно мне этому научиться?

Похоже, своим вопросом я сумела еще немного задержать эту улыбку. Потом он отвел глаза и заговорил со мной совсем не так, как говорят с ребенком:

– Это опасно, Мемер.

– Потому, что альды боятся книг? – спросила я.

Он снова посмотрел на меня.

– Да, боятся. И должны бояться.

– Но ведь в книгах нет никаких демонов или черной магии! – горячо возразила я. – Я-то знаю!

Он ответил не сразу. Сперва он долго смотрел мне в глаза – но не так, как сорокалетний человек обычно смотрит на ребенка девяти лет; казалось, его взгляд проникает мне в душу, оценивает ее, и наши души соприкасаются. А потом сказал:

– Хорошо, если хочешь, я научу тебя читать.

Глава 2

Итак, Лорд-Хранитель начал учить меня читать, и училась я очень быстро, словно только этого и ждала и теперь была счастлива, как изголодавшийся человек, которому наконец-то дали пообедать.

Едва поняв, что такое буквы, я мгновенно их выучила и тут же начала складывать слова; не помню, чтобы при этом меня хоть раз что-то озадачило или заставило надолго задуматься, если не считать одного случая. Я сняла с полки большую книгу в красном переплете с золотым тиснением – эта книга всегда была одной из самых моих любимых еще с тех пор, когда я, не умея читать, называла ее Красной Сверкающей. Мне хотелось узнать, о чем же в ней говорится, попробовать ее содержание на вкус. Но из моей попытки ничего не вышло: я пыталась читать и не понимала ни слова. Я видела знакомые буквы, и они явно складывались в слова, только слова эти казались мне лишенными смысла. Ни одно из них ничего мне не говорило. Это была какая-то тарабарщина, ерунда, полная чушь! Я просто в ярость пришла, злясь и на эту книгу, и на себя, и тут в тайную комнату вошел Лорд-Хранитель.

– Да что с ней такое, с этой дурацкой книгой! – воскликнула я.

Он внимательно осмотрел книгу и сказал:

– Ничего. С ней все в порядке. Это очень красивая и хорошо написанная книга. – И он вслух прочел мне довольно большой кусок этой тарабарщины. Звучало действительно красиво; было такое ощущение, будто в этих незнакомых словах безусловно таится какой-то смысл. Я нахмурилась. – Это аританский язык, – пояснил он. – На этом языке в наших краях говорили когда-то очень давно. Это древний язык всего нашего мира. От аританского произошел и тот язык, на котором теперь говорят в Ансуле, и многие другие. Некоторые из его слов, кстати, не так уж и сильно изменились. Посмотри-ка вот сюда, например. Или вот сюда. Ну, как? – И я вдруг поняла, что слова, на которые он указывал, отчасти мне знакомы.

– А я смогу выучить этот язык? – спросила я.

Он бросил на меня взгляд, который я часто у него замечала: неторопливый, полный терпения, оценивающий, одобряющий. И сказал:

– Сможешь.

И я начала изучать древний аританский язык почти одновременно с тем, как стала читать «Чамбан» на своем родном языке.

Мы, конечно, не могли выносить книги из тайной комнаты. Это грозило опасностью и нам самим, и всем в Галваманде. В дом, где обнаруживали книгу, тут же являлись жрецы в красных шапках и приводили с собой солдат. До самой книги они, разумеется, даже не дотрагивались, ибо все книги считались творениями дьявола; они заставляли рабов относить книги на берег канала или моря и, привязав к ним камни, чтоб не всплыли, бросать их в воду. Точно так же поступали и с людьми, у которых эту книгу обнаружили. Альды никогда не сжигали ни книги, ни людей, эти книги читавших. Дело в том, что своего главного бога, Аттха, альды называют еще Испепеляющим Богом, и для них смерть в огне – смерть возвышенная, они считают ее величайшей наградой. Так что книги и людей они попросту топили или отводили их в болотистые низины на берегу моря и загоняли лопатами или кольями в жидкую грязь, а потом забрасывали ею и затаптывали, пока люди не задыхались.

И все же люди часто приносили в Галваманд книги – ночью, тайком. Хотя о тайнике никто из них не знал; о нем не знали даже те, кто всю жизнь прожил в этом доме. Но далеко за пределами нашего города многим было известно, что книги нужно нести именно к Султеру Галва, Главному Хранителю Дорог Ансула, потому что держать их у себя опасно, а у него, в Доме Оракула, они как раз будут в целости и сохранности.

Никто из нас, живущих в Галваманде, никогда не входил к Лорду-Хранителю без стука, не дождавшись его ответа; впрочем, теперь, когда он уже не был так сильно болен, мы его попусту не беспокоили и просто уходили, если на стук в дверь он не откликался. Иста и Соста, например, никогда его не спрашивали, чем он занимался весь день, где и как провел время. Они, по-моему, были уверены, что его всегда можно найти либо в его покоях, либо где-нибудь в доме. Галваманд ведь такой огромный, что человеку там и потеряться ничего не стоит! А из дома Лорд-Хранитель никогда не выходил, ему и один квартал на своих искалеченных ногах пройти было бы трудно; люди сами приходили к нему, и очень даже часто. И он часами беседовал с ними в дальней галерее или, особенно летом, в одном из прохладных внутренних двориков. Люди приходили и уходили тихо, незаметно, в любое время дня и ночи, стараясь не привлекать к себе внимания и пользуясь в основном дверями в задней части дома, где никто не жил и где полуразрушенные комнаты давно уже стояли пустые.

Если люди приходили к нам днем, я подавала им воду или чай, если, конечно, чай у нас имелся, и порой мне разрешалось тоже остаться и послушать. Кое-кого из этих людей я знала с рождения: например, Дезака Сундраманского или обитателей четырех наших Главных Домов. Особенно часто приходили представители семейства Кам из Камманда и Пер Актамо. Когда Ансул захватили альды, Перу было лет десять или двенадцать. Все обитатели Актаманда вступили с ними в бой, сражаясь не на жизнь, а на смерть, но дом все же был взят, и всех мужчин альды убили, а женщин забрали в рабство. Спастись сумел только Пер – он целых три дня прятался в сухом колодце во дворе. И теперь жил, как и мы, вместе с несколькими слугами в полуразрушенном доме. Ко мне Пер Актамо всегда относился очень хорошо, любил пошутить и вообще был значительно моложе тех, кто обычно приходил к Лорду-Хранителю. Я всегда радовалась, когда он приходил к нам. А самым неприятным из гостей был Дезак; он единственный из всех не скрывал того, что ему неприятно мое присутствие, и открыто говорил, что нечего девчонке торчать там и подслушивать, о чем говорят взрослые люди.

Впрочем, у Лорда-Хранителя бывали и совершенно незнакомые мне люди, в основном купцы и всякие торговцы; кое у кого из них даже сохранилась вполне приличная одежда. Довольно часто, правда, в доме появлялись и те, кто долгое время провел в пути, – по их виду сразу можно было догадаться об этом; я знала, что это гости из других городов Ансула и кое-кого из них прислали, возможно, другие Хранители Дорог. А зимой, когда темнеть начинало рано, к нам порой прибегали и женщины, хотя женщинам ходить в одиночку по городу было особенно опасно. Чаще других приходила одна старуха с длинными седыми волосами; по-моему, она была чуточку не в своем уме, но наш Лорд-Хранитель здоровался с ней всегда очень почтительно и приветливо. Эта старуха часто приносила книги, но я и до сих пор не знаю, как ее звали. Надо сказать, что почти все те, кто прибывал в столицу из других городов, тоже приносили с собой книги, спрятав их под одеждой или в узелке с провизией. И когда Лорд-Хранитель узнал, что я умею открывать дверь в тайную комнату, то стал сразу передавать эти книги мне, чтобы я их туда относила.

Сам он посещал тайную комнату в основном по ночам, именно поэтому мы с ним там прежде никогда и не встречались. Я-то бывала там, в общем, нечасто, а уж ночью и вовсе ни разу. Спала я в передней части дома, в одной комнате с Истой и Состой, и не могла ночью просто встать и исчезнуть. Ну а днем у меня работы хватало; я ведь должна была и Исте с уборкой помочь, и всех наших домашних богов благословить, и вытереть пыль в алтарях, и продукты на рынке купить. Ходить на рынок мне нравилось больше всего, да и торговаться я умела отлично – куда лучше, чем Соста.

Кроме того, Иста вечно боялась отпускать Состу из дома; ей казалось, что если та будет ходить по городу одна, то непременно встретится на улице с альдами, которые ее, конечно же, схватят и изнасилуют. А за меня она не тревожилась; говорила, что на меня альды даже и не посмотрят. Этим она хотела сказать, что им, конечно же, придется не по вкусу мое худое бледное лицо и кудрявые, как у барашка, волосы, почти такие же, как и у них самих. Она была уверена, что альдам куда больше нравятся ансульские девушки с округлыми лицами, смуглой кожей и гладкими черными волосами, как у Состы, и все повторяла: «Тебе здорово повезло, что ты так выглядишь!» К тому же я очень долго оставалась маленькой и щуплой, и это действительно оказалось очень кстати. По приказу ганда, главного начальника всех альдов, женщинам разрешалось ходить на рынок или просто по улицам города только в сопровождении мужчин. Если женщина шла одна, она считалась шлюхой, дьявольским отродьем и коварной искусительницей, и любой солдат запросто мог ее изнасиловать, сделать своей рабыней или даже убить. А вот старух альды женщинами явно не считали и на детей, в том числе и девочек, тоже особого внимания не обращали, хотя и не всегда. Так что по рынкам ходили и торговались с продавцами в основном старухи и дети, причем многие из этих детей были, как и я, «осадным отродьем», полукровками. И девочек, отправляя на рынок, обычно одевали, как мальчишек.

Денег у нас было немного; только те, что в незапамятные времена припрятал один из наших предков, закопав в лесочке за домом. На Ансул тогда напала целая флотилия пиратских кораблей, но пиратов удалось прогнать. Однако деньги – «счастливую заначку», как называл их Лорд-Хранитель, – решили так и оставить на всякий случай. Вот на них мы теперь и существовали. Так что на рынках мне приходилось вовсю торговаться, а это, как известно, требует не только умения, но и времени. Много времени уходило также и на уход за алтарями домашних богов, и на принесение богам и теням предков ежедневных даров, и на уборку дома. Иста и сама вставала чуть свет, чтобы испечь хлеб. В общем, единственным временем суток, когда я могла спокойно ходить в тайную комнату, ни у кого не вызывая вопросов и ненужного любопытства, оказалась ночь, когда все спят. В итоге мне пришлось сказать Исте, что теперь я буду спать в комнате моей матери, находившейся рядом с нашей общей спальней, в том же коридоре, и намерена перетащить туда свою постель. Иста возражать не стала. Обе они, и она, и Соста, едва перемыв после ужина посуду, тут же заваливались спать и начинали дружно храпеть; вряд ли они заметили бы, что меня в моей комнате нет. Так что каждую ночь я потихоньку выходила оттуда, на цыпочках пробиралась по коридорам огромного дома, открывала потайную дверь и садилась за книги. А мой дорогой друг и учитель давал мне уроки аританского языка или помогал разбирать тот или иной текст.

Если ночью у него бывали гости, он, разумеется, прийти не мог, но я и сама уже научилась неплохо читать и вполне могла обходиться без его помощи. И очень часто засиживалась за чтением, увлекшись каким-нибудь рассказом или историческим повествованием, прекрасно зная, что будь здесь Лорд-Хранитель, он, конечно, давно бы уже отослал меня спать.

Когда я немного подросла и стала превращаться в девушку, я часто бывала какой-то сонной, но не ночью, а именно по утрам, когда у меня совершенно не было сил встать с постели. Я с трудом заставляла себя сделать это, и потом весь день тело у меня было точно свинцом налито, а голова – тупая, как у мокрицы. В итоге Лорд-Хранитель все-таки поговорил с Истой, хотя я умоляла его этого не делать, и попросил ее нанять в услужение жившую на улице бродяжку Боми, чтобы она вместо меня подметала полы и вытирала пыль. Я честно ему призналась:

– Да мне ничего не стоит полы подмести и пыль вытереть! Самое трудное – это уход за алтарями. Вот если бы для этого наняли специальную служанку, тогда у меня куда больше времени оставалось бы.

Это с моей стороны явно было ошибкой. Лорд-Хранитель медленно поднял на меня глаза и долго-долго смотрел – терпеливо, оценивающе, но весьма неодобрительно.

– Здесь живет тень твоей матери, здесь живут тени наших предков, – промолвил он. – Боги нашего дома – это их боги, боги твоей матери, и она каждый день благословляла их и приносила им дары. Да и я, будучи мужчиной, почитаю их не меньше. – Это была чистая правда: он всегда вовремя совершал все обряды и ни разу ни одного не пропустил. – А ты оказываешь им необходимые почести, оберегаешь их покой и получаешь их благословение – как истинная дочь древнего рода Галва. – Больше Лорд-Хранитель не прибавил ни слова, но мне и так все было ясно.

Стыд и гнев охватили мою душу. Я ведь уже решила про себя, что смогу наконец избавиться от надоевшего мне ежедневного ритуала, отнимавшего несколько часов, – по очереди вытереть пыль в каждом алтаре, принести свежие листья в дар богине Иене, воскурить благовония для Хранителей Очага, попросить о благословении души и тени всех тех, кто некогда обитал в этом доме, непременно поблагодарить богиню Энну, а в ее дни еще и поставить в нишу пищу и воду, обязательно остановиться, когда проходишь в двери, и вслух воздать хвалу Тому, Кто Смотрит В Оба Конца Пути, и всегда помнить, в какой именно день нужно зажечь масляный светильник для Деори и прочих богов...

У нас в Ансуле богов, по-моему, больше, чем где бы то ни было еще. Их у нас действительно очень много, но все они нам очень дороги и близки, ведь это боги нашей земли и нашей жизни, они – наша плоть и кровь. К счастью, хвала богам, я с раннего детства понимала, что наш древний дом полон богов и духов, а я, как когда-то и моя мать, оказываю им все необходимые почести, и за это они благословляют меня, как благословляли и ее. И я знала, что мой собственный маленький божок-хранитель, что обитает в маленькой нише у двери, всегда ждет моего возвращения и хранит мой сон. Кстати сказать, в детстве я ужасно гордилась тем, что мне доверено служить нашим домашним богам, но я делала это уже так давно, что, наверное, немного подустала и от богов, и от ежедневного им служения. Уж больно много заботы и внимания они требовали!

Впрочем, для того, чтобы вновь с радостью приняться за выполнение своих прежних обязанностей и делать это от души, мне потребовалось совсем немного: всего лишь вспомнить, что альды называют наших богов «злокозненными демонами» и боятся их.

Хорошо также, что Лорд-Хранитель лишний раз напомнил мне, что прежде именно моя мать заботилась о богах Галваманда и тенях наших предков – в Ансуле это обычно является частью привычной женской работы по дому. Лорд-Хранитель доверил ей это, как доверил и знания о тайной комнате, именно потому, что они с ним одной крови. И я, обдумывая все это, впервые отчетливо осознала: а ведь мы с ним – последние оставшиеся в живых представители нашего древнего рода. Прочие немногочисленные обитатели Галваманда в счет не шли: им наша фамилия просто досталась, однако по рождению они отнюдь не были Галва. И до сих пор я как-то совсем не задумывалась над тем, чем мы, истинные Галва, от них отличаемся.

– А моя мама умела читать? – спросила я Лорда-Хранителя как-то ночью, после очередного урока аританского языка.

– Конечно, – сказал он и прибавил, как бы припоминая: – Ведь тогда это не было запрещено. – Он откинулся на спинку стула и потер усталые глаза. Во время пыток пальцы ему вывернули из суставов и переломали, и теперь они казались какими-то неровными, узловатыми и слушались плохо, но я привыкла к тому, как выглядят его руки, и меня это не пугало. Я уже тогда прекрасно понимала, что когда-то руки Лорда-Хранителя были очень красивы.

– А она тоже приходила сюда, чтобы почитать? – снова спросила я и огляделась, чувствуя себя счастливой уже оттого, что нахожусь здесь. Я уже успела привыкнуть к нашим ночным занятиям и полюбить их. Да и тайная комната нравилась мне больше всего именно ночью, когда от желтого конуса света лампы во все стороны разбегались мягкие теплые тени, а золотые буквы на корешках книг мерцали, как те звездочки, что порой заглядывали в маленькие потолочные окошки.

– Для чтения у нее времени было маловато, – сказал Лорд-Хранитель, – ведь на ней тут все хозяйство держалось. А это нелегкий труд – вести такой огромный дом, как Галваманд. К тому же у Главного Хранителя Дорог всегда немало расходов – ему приходится принимать у себя множество гостей, устраивать для них всякие развлечения и тому подобное. А бухгалтерией у нас занималась именно Декало, так что в руках ей держать доводилось чаще всего конторские книги. – Он посмотрел на меня, словно оглядываясь назад и мысленно сравнивая нас с матерью. – Я показал ей, как войти в тайную комнату, когда мы впервые услышали, что войско альдов идет по перевалам Исмы. Мать заставила меня сделать это; она сказала: Декало – наша кровная родственница, а потому имеет полное право на доступ в тайник и наверняка сумеет сохранить его в случае какой-то беды. А кроме того, заметила моя мать, тайная комната может послужить ей убежищем.

– Она и послужила.

И он процитировал строку из аританской поэмы «Башня», которую мы как раз читали и переводили: «Как тяжко милосердие богов!..»

И я ответила строками из той же поэмы: «Лишь жертвуя от всей души, познать сумеешь истинное счастье». Я знала: ему будет приятно, если я смогу ответить ему цитатой на цитату.

– Но, может быть, пока она пряталась тут со мной, совсем еще маленькой, ей удалось все же кое-какие книги прочесть? – спросила я. Я не раз думала об этом и раньше. А научившись читать и читая что-нибудь такое, что способно было пробудить в моей душе радость и силы, я каждый раз пыталась представить себе, как могла бы прочесть эту же книгу моя мать и не читала ли она ее, когда пряталась здесь. Уж сам-то он все эти книги наверняка прочитал, можно было не сомневаться.

– Вполне возможно, – кивнул он, но лицо его осталось печальным.

Потом он внимательно, даже испытующе посмотрел на меня, словно желая, но не решаясь задать некий вопрос, и наконец, как бы все же решившись, спросил:

– Скажи, Мемер, когда ты впервые сама сумела сюда войти... Это ведь случилось задолго до того, как ты научилась читать, верно? Объясни мне, что тогда значили для тебя все эти книги?

Я ответила не сразу.

– Ну, во-первых, некоторым из них я давала имена, – я указала на большой том в кожаном переплете – «Анналы сорокового консульства государства Сундраман». – Вот эту книгу, например, я назвала «Медведь». А «Ростан» получил прозвище «Красная Сверкающая Книга». Он мне особенно нравился из-за золотого тиснения на обложке... А из некоторых книг я строила домики. Но потом всегда ставила их точно на те же места, где они и раньше стояли.

Он кивнул.

– Но были и такие... – я совсем не собиралась рассказывать об этом, но слова сами сорвались с моих губ, – которых я боялась.

– Боялась? Почему же?

Мне не хотелось отвечать, но я почему-то все же ответила:

– Потому что они разговаривали. Издавали всякие звуки.

И тут Лорд-Хранитель тоже издал какой-то странный звук – «ах!» – то ли вздохнул, то ли чему-то удивился.

– И какие же это книги здесь разговаривать умеют? – спросил он.

– Ну, одна из них стоит вон там, в дальнем конце комнаты... Она стонала!

Почему я стала рассказывать ему об этой книге? Я ведь никогда о ней даже не думала; мне не хотелось ни вспоминать, ни думать о ней, а уж кому-то о ней рассказывать и подавно.

Я очень любила бывать в тайной комнате; мне доставляло истинное счастье заниматься с Лордом-Хранителем, учиться читать, с головой погружаться в сокровищницу старинных преданий, поэзии, истории; я чувствовала, что в эти минуты все эти сокровища действительно принадлежат мне. Но я ни разу не рискнула дойти до самого конца этой длинной комнаты, где гладкий пол сменялся грубыми плитами из темно-серого камня, а потолок спускался совсем низко, где не было никаких окошек и где царил вечный полумрак, ибо свет лампы, стоявшей на столе, этой части помещения не достигал. Я знала, что где-то там, в глубине, есть какой-то родник или фонтан, потому что постоянно слышала его слабое журчание, но никогда не предпринимала попыток увидеть его, рассмотреть поближе. А порой мне начинало мерещиться, что там, на своем темном конце, комната эта становится шире или же, наоборот, сужается, превращаясь то ли в горную пещеру, то ли в туннель. И мимо тех шкафов, где стояла книга, издававшая стоны, я больше никогда не ходила...

– Ты можешь показать мне эту книгу? – услышала я вопрос Лорда-Хранителя.

Я ответила не сразу; словно оцепенев, я еще некоторое время молча посидела за столом, а потом сказала, пытаясь как-нибудь отвертеться от неизбежного посещения дальнего конца комнаты:

– Я же тогда совсем маленькой была! Вот и выдумывала всякие вещи. Я просто играла, притворялась. Вот выдумала же я, что «Анналы» – это медведь. Теперь-то я понимаю, какой была глупышкой...

– Не бойся, Мемер. Тебе нечего бояться, – сказал он ласково. – Некоторые действительно могли бы этого бояться. Но не ты.

Я опять промолчала. От страха меня подташнивало; по спине ползли ледяные мурашки. И одно лишь было мне совершенно ясно: впредь нужно держать рот на замке, иначе оттуда опять вывалится что-нибудь такое, о чем я совсем и не хочу говорить.

А Лорд-Хранитель снова сел за стол и задумался. Потом, видимо что-то решив про себя, сказал:

– Ладно, времени у нас впереди еще достаточно. Ну что, прочтем еще десять строчек или спать пойдешь?

– Еще десять строчек, – тут же встрепенулась я. И мы снова склонились над «Башней».

Даже сейчас мне трудно признаться в том своем страхе, трудно писать о нем. А тогда, в четырнадцать или пятнадцать лет, я изо всех сил старалась гнать от себя даже мысли о дальнем конце тайной комнаты, старалась держаться подальше от того места, где эта комната начинала превращаться в горную пещеру, окутанную вечной тьмой. Но разве не в этом тайнике я чувствовала себя защищенной? Мне очень хотелось, чтобы это было именно так, чтобы это было всего лишь мое убежище, и только. Я совершенно не понимала природы своего страха и не хотела этого понимать. Уж слишком все это было похоже на то, что альды называли дьявольщиной, черной магией и происками злокозненных демонов. Я знала, впрочем, что это всего лишь слова, полные ненависти слова невежественных людей, которыми они обозначают то, чего не понимают, – наших богов, наши книги, наш образ жизни. Я была уверена, что там нет никаких демонов и что наш Лорд-Хранитель никакой черной магией не владеет. Ведь они целый год терзали и мучили его, заставляя признаться в дьявольских знаниях и умениях, но все-таки отпустили, потому что ему не в чем было признаваться.

Так чего же в таком случае я боялась?

А того, что знала наверняка: та книга действительно застонала, стоило мне ее коснуться. Мне тогда и было-то всего лет шесть, но я хорошо это запомнила. Я так хотела стать смелой, что просто заставила себя пройти в темный конец комнаты. Шла я, не поднимая глаз, и видела перед собой только плитки пола. Потом они сменились грубым серым камнем, и я бочком, бочком, по-прежнему не поднимая глаз, приблизилась к одному из шкафов; я заметила только, что шкаф этот совсем низенький и встроен прямо в каменную стену. Я протянула руку, коснулась какой-то книги в потрепанном переплете из коричневой кожи, и эта книга тут же громко застонала.

Я мгновенно отдернула руку, оцепенев от ужаса, и все твердила про себя: нет, нет, я ничего не слышала! Мне ведь нужно было быть храброй, раз я собралась убивать альдов, как только подрасту. А для этого просто необходимо стать очень, очень храброй.

Сделав еще шагов пять, я оказалась возле другого шкафа, остановилась, быстро подняла глаза и увидела на полке одну-единственную книгу, маленькую, в жемчужно-белом переплете. Сжав правую руку в кулак, я левой рукой взяла эту книгу с полки, уверяя себя, что ничего страшного тут нет, ведь обложка у нее такая хорошенькая. Но стоило мне раскрыть книгу, и я невольно ее выронила: со страниц капала кровь. Свежая кровь. Страницы были просто залиты кровью. Я хорошо знала, что такое кровь. А потому поспешно захлопнула книгу, снова сунула ее на полку и бегом бросилась к своей «медвежьей берлоге» под большим столом – спряталась.

Лорду-Хранителю я тогда ничего об этом не сказала. Мне не хотелось, чтобы это было правдой. И к тем книжным шкафам в дальнем темном конце комнаты я больше никогда не подходила.

И теперь мне стыдно за ту пятнадцатилетнюю девушку, которая оказалась менее храброй, чем шестилетний ребенок, хотя и в пятнадцать мне так же сильно хотелось быть смелой, мужественной и не бояться того, что внушает такой необъяснимый ужас. Страх порождает молчание, а молчание, в свою очередь, тоже порождает страх, и я позволила молчанию и страху править мною. Даже там, в тайной комнате, в том единственном месте, где я твердо знала, кто я такая, я не позволяла себе даже предположить, кем я могла бы стать.

Глава 3

И даже теперь, десять лет спустя, мне трудно писать о том, как я лгала себе. Впрочем, и о собственной храбрости порой писать не легче, чем о собственной трусости. Но я хочу, чтобы эта книга была по возможности честной, правдивой и с достоинством хранилась в архивах Дома Оракула, принося пользу другим. Чтобы она с честью служила памяти той, кому я ее посвящаю: моей матери. Я стараюсь излагать воспоминания о тех годах по порядку, чтобы наконец добраться до главного момента моей жизни и как следует рассказать о нем – я имею в виду свою первую встречу с Грай. Но тогда, в шестнадцать-семнадцать лет, в мыслях и сердце у меня царили хаос и неразбериха, а мой все еще невежественный разум затмевали страстный гнев и такая же страстная любовь.

Душевный покой и понимание я черпала только в своей любви к Лорду-Хранителю, в его добром ко мне отношении и в книгах. Книги – вот суть того, о чем я сейчас я пишу. Книги навлекли на нас опасность, подвергли страшному риску, но именно они дали нам силы, чтобы все это вынести. Не зря альды так их боялись. Если существует бог книг, то это Сампа, Созидатель и Разрушитель.

Из всех тех книг, которые давал мне читать Лорд-Хранитель, я больше всего любила поэтический сборник «Превращения» и «Сказания о правителях Манвы». Я, конечно, знала, что «Сказания» – это легенды, вымысел, а не исторические хроники, однако именно они подарили мне те истины, в которых я так нуждалась, которые так хотела обрести. Эта книга рассказала мне об истинной храбрости, о вечной дружбе и верности, о том, как бороться с врагами, напавшими на твою родину, и как изгнать их оттуда. В тот год, когда мне исполнилось шестнадцать, я всю зиму и весну ходила в тайную комнату и с упоением читала о дружбе Адиры и Марры. Я мечтала иметь такого друга, как Адира. И чтобы меня вместе с ним изгнали в вечные снега на вершину горы Сул и обрекли на страдания, а потом мы бы сражались бок о бок, подобно горным орлам обрушиваясь с высоты на бесчисленные орды дорвенов и заставляя их отступать к побережью, поспешно грузиться на корабли и уплывать в море... Все это я без конца читала и перечитывала. Старого правителя государства Сул я представляла себе похожим на моего дорогого старшего друга и повелителя – таким же темноволосым, хромым, с благородной и бесстрашной душой. В моем родном городе меня повсюду с первого дня жизни окружали страх и недоверие. То, что я каждый день видела на улицах, заставляло мое сердце трепетать от ужаса; я старалась казаться как можно меньше и незаметней. И в те дни лишь моя любовь к героям Манвы и восхищение ими давали мне силы, наполняя душу отвагой.

В тот год мы все-таки взяли в дом уличную бродяжку Боми, и Лорд-Хранитель дал ей фамилию Галва, устроив старинный обряд посвящения у домашних алтарей. Боми поселилась внизу, в соседней с Состой комнате. Работала она старательно и все делала хорошо, так что даже Иста почти всегда оставалась ею довольна. И всем остальным в доме она тоже пришлась по нраву. Ей тогда было, я думаю, лет тринадцать, хотя она, конечно, понятия не имела, ни когда родилась, ни кто была ее мать. Какое-то время Боми просто слонялась по улицам неподалеку от Галваманда и попрошайничала; потом наш старый Гудит стал понемногу приучать ее к себе, прикармливать, точно бродячую кошку, и в итоге добился того, что она стала ночевать у нас в сарае. Тогда он объяснил ей, что неплохо бы научиться отрабатывать свой хлеб и кров, и она стала помогать ему в расчистке конюшни, заваленной обгоревшими досками, поломанной мебелью и всяким мусором. У Гудита даже тени сомнений не возникало, что в один прекрасный день Лорд-Хранитель вновь обзаведется лошадьми. «Это же ясно как день, – уверял он нас. – Как же Главному Хранителю Дорог объезжать свои владения, если у него ни одной лошади нет? Или, может, ему пешком их обходить? Так пешком и добираться до Эссангана и Дома? На больных-то ногах? Да что ж он, коробейник какой-то жалкий, у которого и представления нет о том, что такое честь и достоинство? Нет уж, не выйдет! Лорду-Хранителю лошади необходимы, и точка. Это же ясно как день!»

Переубедить Гудита было совершенно невозможно, так что приходилось с ним соглашаться. Он был немного не в себе, старый, сгорбленный, но работал по-прежнему много, чуть ли не целыми днями, и, надо сказать, выполнял самую важную и нужную работу по хозяйству. У этого старика были гнилые зубы, зато сердце чистое. Когда Иста наняла Боми, чтобы она вместо меня убиралась в доме, Гудит просто в ярость пришел; но злился он не на Исту, а на Боми – за то, что девчонка ему «изменила», покинула его драгоценную конюшню. Он несколько месяцев отказывался ее простить и каждый раз осыпал проклятиями, призывая тени ее предков наказать «предательницу». Но Боми, честно говоря, это не слишком тревожило, поскольку она не знала никого из своих родственников и уж тем более предков и понятия не имела, где могут находиться их тени. Потом Гудит перестал ее проклинать, и она снова стала помогать ему после того, как управится с домашними делами. Они разбирали заваленную всяким хламом конюшню, чистили и восстанавливали стойла. У Боми, как и у Гудита, тоже было чистое сердце, и она была благодарна старику. Боми вечно приваживала в дом бродячих кошек, как когда-то и ее привадил Гудит, так что на конюшенном дворе котята в то лето просто кишели. Иста все повторяла, что Боми, дескать, ест за десятерых, но, по-моему, ела она не больше, чем любая девчонка, просто ей нужно было еще и штук двадцать кошек накормить. А конюшню Боми с Гудитом все-таки вычистили и привели в порядок, и впоследствии это оказалось весьма кстати, хотя тогда нам отнюдь не было «ясно как день», для чего они потратили столько усилий. И благодаря кошкам у нас в доме совсем пропали мыши.

Исте потребовалось немало времени, чтобы примириться с тем, что Лорд-Хранитель взял меня под свое особое покровительство и чему-то учит, а значит, я стану «образованной» – слово «образованная» Иста всегда произносила очень осторожно, словно оно было из другого языка. Впрочем, это слово и впрямь следовало произносить осторожно, ведь альды считали чтение «сознательно осуществляемым бесовским деянием». Из-за этой, вполне реальной, опасности, а также из-за того, что сама Иста давно позабыла, что и ее в детстве учили читать и писать («Скребла, как курица лапой. Ну скажи на милость, какой во всем этом прок для стряпухи? Можешь ты мне с помощью пера и чернил рассказать, как готовить соус? Да или нет?»), ее все-таки продолжало тревожить то, что я «получаю образование». Но ей никогда бы даже в голову не пришло ставить мне это в упрек или подвергать сомнениям какие-то суждения или решения Лорда-Хранителя. Возможно, именно потому, что боги благословили наш дом верностью друг другу, верность и стала для меня дороже всего на свете.

Впрочем, на кухне я по-прежнему Исте помогала, выполняя там самую неприятную работу, и на рынок по-прежнему ходила – иногда вместе с Боми, если у нее выдавалось свободное время, но чаще одна. Я так и осталась невысокой и щуплой, так что, одетая в старые подрезанные или подшитые мужские обноски, больше походила на невзрачного мальчишку-подростка, чем на девушку. Но порой юнцы из многочисленных в те годы уличных банд все же замечали, кто я на самом деле, и начинали швыряться в меня камнями – увы, мои же соотечественники, уроженцы Ансула, вели себя в такие минуты как грязные альды! Я их ненавидела и всегда старалась обходить те места, где они собирались. И альдских стражников я тоже ненавидела; они с таким важным видом всегда расхаживали по рыночной площади якобы для «сохранности порядка», а на самом деле попросту запугивая местных жителей, чтобы в любую минуту иметь возможность взять с прилавка все, что им понравится, и не заплатить ни гроша. Я, правда, старалась не пригибаться и не ежиться от страха, когда проходила мимо них, а шла медленно, спокойно, словно не обращая на них внимания. А они торчали на подступах к рынку такие важные, надутые, в голубых плащах и кожаных кирасах, вооруженные мечами и дубинками, и крайне редко опускали голову, чтобы разглядеть такую неприметную мелочь, как я.

Ну вот, теперь я уже вплотную подошла к описанию того чрезвычайно важного для меня утра.

Это случилось поздней весной, через четыре дня после моего семнадцатого дня рождения. Летом Соста выходила замуж, и Боми помогала ей шить свадебные наряды – зеленое платье и красивый головной убор с фатой для нее, котту и особую шапку для жениха. Уже несколько месяцев Иста и Соста говорили только об одном – свадьба, свадебные наряды, шитье приданого и т.п. Они даже Боми этим заразили. Мне, например, ни разу в жизни не хотелось научиться шить, я даже и не пыталась. Не хотелось мне и ни в кого влюбляться. И замуж мне тоже не хотелось. Когда-нибудь потом... Когда я буду готова познать такую любовь. А пока время еще для этого не пришло. Сперва мне надо было выяснить, кто же я все-таки такая. И выполнить свое давнее обещание. Да и любить мне было кого: моего дорогого друга и повелителя, у которого мне еще предстояло столь многому научиться. В общем, тем утром я предоставила Исте, Состе и Боми возможность всласть поболтать о предстоящей свадьбе и приданом, а сама в полном одиночестве отправилась на рынок.

Был чудесный ясный день. Я спустилась с крыльца и подошла к Фонтану Оракула. Широкий мелкий бассейн, выложенный зеленой плиткой, давно уже был сух и полон мусора, а труба, из которой раньше вверх била струя воды, уродливо торчала над обломками некогда стоявшей в центре скульптуры; у этой скульптуры альды сразу разбили лицо, а потом и всю ее изуродовали. Фонтан Оракула бездействовал с тех пор, как я себя помню, а вода перестала поступать в него, видимо, задолго до этого, но я, подойдя к нему, все же произнесла молитву Покровителю Всех Вод и Источников. И снова, уже в который раз, подумала: интересно, а почему этот фонтан называют Фонтаном Оракула? И почему наш дом, Галваманд, иногда называют Домом Оракула? И я решила обязательно спросить об этом у Лорда-Хранителя.

Оторвав взгляд от мертвого фонтана, я посмотрела вдаль, туда, где за городом, по ту сторону пролива, виднелась вершина горы Сул, похожая на громадную волну с белым гребнем, но только из камня, из вечных снегов и льдов; над вершиной Сул, как знамя, висел колеблемый южным ветром клок тумана. И в голову мне снова полезли мысли об Адире и Марре и об их измученном, потрепанном войске, которое заставили отступить далеко в горы и подняться к ледяным вершинам без пищи, без топлива; а когда они, поднявшись туда, дружно преклонили колена и воздали хвалу богу гор и духам ледников, к ним прилетела ворона, неся в клюве пучок зеленых листьев, который и уронила на землю прямо перед Адирой. И они поблагодарили эту ворону, угостив ее теми жалкими крохами хлеба, что у них еще оставались: «В железном клюве зелень – дар надежды». Я никогда не переставала думать об этих героях.

Я воздала хвалу горе Сул и морским божествам Севнам, чьи белые конские гривы виднелись вдали за мысом, и двинулась дальше, благословив по пути духа Домашнего Порога и коснувшись на перекрестке края одного из уличных алтарей, а потом повернула за угол и пошла налево, к Западной улице, что вела к Портовому рынку. Я считала, что оттуда хоть и тяжеловато тащить сумки с продуктами, зато там все можно купить дешевле, да и продукты там свежее, чем на Подгорном рынке. Я радовалась тому, что вырвалась из дома и вижу перед собой пляшущие на сине-зеленой воде каналов солнечные зайчики и четкие тени от подсвеченных солнцем резных решеток мостов.

Солнце и дующий с моря ветер всегда вселяли в мою душу радость. Я шла, и душа моя полнилась уверенностью, что боги мои со мной. Я ничего не боялась. И так спокойно прошла мимо воинов-альдов, стоявших на страже, словно это не люди, а деревянные столбы.

Портовый рынок раскинулся на широкой площади, выложенной мраморными плитами. С севера и востока площадь ограничивали красные сводчатые галереи Таможни, а на южном ее конце высилась Адмиральская Башня. Западным же своим краем площадь выходила на берег, к водам залива. Длинная пологая лестница из мрамора с округлыми резными перилами вела оттуда прямо к галечному пляжу и навесам, где стояли суда, принадлежавшие Адмиралтейству. Тем утром здесь было удивительно красиво – яркое солнце, ветер, белый мрамор, синее море, разноцветные навесы и зонты рыночных торговцев, весело гудевшая пестрая толпа покупателей и продавцов. Я прошла мимо рыночного божества – круглого камня, символа Леро, одной из самых древних наших богинь. Ее имя означает «справедливость, согласие, благонамеренность». Я, не скрываясь, поклонилась священному камню и прошептала слова молитвы, даже не вспомнив при этом об альдах, стоявших на страже.

Никогда в жизни еще я так не поступала. Когда мне было лет десять, я видела, как стражники до полусмерти избили пожилого человека и бросили его, истекающего кровью, прямо на улице, у пьедестала, на котором когда-то возвышалась статуя одного из наших богов. Этот человек всего лишь осмелился поклониться поруганной святыне. И, пока рядом были солдаты, никто так и не решился подойти к несчастному. Я тогда убежала в слезах и до сих пор не знаю, умер тот человек или нет. Нет, я ничего не забыла, я помнила все, но в тот день эти воспоминания никакого значения не имели. В тот день я не знала страха. Это был благословенный день. Святой день.

Я шла через площадь, поглядывая по сторонам. Мне очень нравилось рассматривать прилавки, товары и грубоватых торговцев, которые то вовсю старались умаслить покупателя, то принимались яростно с ним препираться. Я держала путь к рыбным рядам, однако, увидев, что прямо перед Адмиральской Башней натягивают большой полотняный навес, невольно свернула туда и спросила у мальчишки, продававшего грязноватый жженый сахар, для чего этот навес.

– Там будет выступать великий сказитель из Верхних Земель, – ответил он. – Страшно знаменитый! Если хочешь, молодой господин, я могу и тебе местечко занять. – Эти рыночные мальчишки, по их собственному признанию, даже из дерьма денежку добыть умеют.

– Обойдусь и без твоей помощи, – насмешливо ответила я, но он тут же нашелся:

– Да тут скоро яблоку негде будет упасть! Он же вроде бы весь день выступать будет. Ужасно знаменитый! Дай мне монетку, и я тебе самое лучшее место займу, прямо с ним рядом, а?

Я рассмеялась ему в лицо и пошла дальше.

Однако соблазн рассмотреть все поближе оказался слишком велик. Я понимала, что веду себя глупо, что нечего мне слушать всяких там сказителей, что я только время зря теряю. Это альды прямо с ума сходят по всяким поэтам и сказителям. Говорят, у каждого богатого альда есть свой придворный сказитель, и в армии, в каждой роте, у них тоже сказители имеются. Раньше, до прихода альдов, сказители в Ансул, по словам Лорда-Хранителя, заходили нечасто, но теперь, когда книги находились под запретом, их здесь стало гораздо больше. Да и многие горожане, мои соотечественники, тоже пытались рассказывать на перекрестках всякие истории, рассчитывая получить несколько медяков от проходивших мимо солдат. Я пару раз останавливалась послушать, но они в основном пересказывали одно и то же – отрывки из сочиненных альдами эпических сказаний, а мне эти сказания совсем не нравились – повествовалось там только о войнах, которые без конца вели альды, о том, какие они великие воины, и об их единственном боге-тиране. А мне на все это было наплевать.

Меня, собственно, больше всего заинтересовали слова мальчишки о том, что сказитель этот пришел из Верхних Земель. Значит, альдом он никак не мог быть. Верхние Земли находятся далеко-далеко на севере. Я раньше никогда о них даже не слышала, но в прошлом году прочитала «Великую Историю» Эронта, где была приведена карта всех стран Западного побережья. Тот мальчишка просто повторил название «Верхние Земли», от кого-то его услышав, но, разумеется, понятия о них не имел и в лучшем случае знал только, что это «где-то очень-очень далеко». Даже сам Эронт признавался, что о Верхних Землях ему известно в основном понаслышке. И теперь я, как ни старалась, не смогла вспомнить почти ничего из того, что было изображено в верхней, северной части его карты; вспомнила только какую-то высокую гору со странным названием, но и названия этого тоже не сумела как следует припомнить, пробираясь вдоль гончарных рядов к торговкам рыбой.

Я сторговала здоровенную рыбину с красными пятнышками на спине, которой нам вполне должно было хватить на обед, даже и кошкам бы осталось, а из головы можно было бы назавтра еще и суп сварить. Потом я еще прошлась по рынку и купила свежего сыра и немного дешевых овощей, которые, по-моему, выглядели очень даже неплохо. А потом, вместо того чтобы пуститься в обратный путь, я все-таки снова потащилась к этому шатру, чтобы проверить, не началось ли там уже что-нибудь интересное. Вокруг шатра впрямь царило настоящее столпотворение. Над морем людей маячили фигуры двух конных стражников-офицеров, пытавшихся следить за порядком. Их лошади раздраженно фыркали и мотали головами. Из своих пустынь альды не привели с собой в Ансул ни одной женщины, зато со своими прекрасными быстроногими конями не расставались никогда и ухаживали за ними так тщательно, что у нас в городе лошадей альдов в шутку называли «солдатскими женами».

Толпа то и дело расступалась, давая дорогу конным стражникам, и вдруг в центре ее возник какой-то странный водоворот, послышались крики, и одна из лошадей, взвившись на дыбы, пронзительно заржала и понеслась вперед, точно взыгравший жеребенок-стригунок. Люди, что стояли передо мной, шарахнулись в разные стороны. Лошадь неслась прямо на меня, а сзади напирала толпа, так что отступать мне было некуда. Я видела, что седока на лошади нет, и вдруг болтавшиеся поводья ударили меня по руке, словно их кто-то бросил. Я крепко ухватилась за них и резко дернула вниз; лошадь тут же остановилась и опустила голову к самому моему плечу, кося обезумевшим глазом. Огромная голова ее, казалось, заслонила от меня весь мир. Впрочем, стояла лошадь как вкопанная. Я перехватила повод повыше, до самой уздечки, но совершенно не знала, что делать дальше. Лошадь попыталась мотнуть головой и чуть не оторвала меня от земли, но я от страха так вцепилась в поводья, что она, громко фыркнув, вдруг совершенно успокоилась и даже сама подошла ко мне поближе, словно ища защиты.

Все вокруг кричали и визжали, а я думала только о том, как удержать их, чтобы они не напирали на перепуганную лошадь. «Тише, тише», – все повторяла я, как последняя дура, словно эта орущая толпа могла услышать мой тихий голос. Но, как ни странно, люди вдруг стали понемногу отступать, и вскоре вокруг нас с лошадью образовалось вполне приличное свободное пространство. И тут я увидела на белых мраморных плитах, залитых солнечным светом, лежащего альдского офицера; он, видно, сильно ударился головой о землю, когда его сбросила лошадь, и теперь почти ничего не соображал. А рядом с альдом стояли какая-то женщина и лев.

Да, женщина и лев. Они стояли бок о бок, и стоило им чуть двинуться с места, как свободное пространство вокруг них еще больше расширилось. Толпа притихла.

Потом за женщиной со львом мелькнула крыша какой-то повозки, они повернулись в ту сторону, и весь тротуар перед ними мгновенно, точно по мановению волшебной палочки, расчистился. Теперь и мне стала видна небольшая крытая повозка. Две лошади, запряженные в нее, стояли совершенно спокойно и на толпу даже не смотрели. Женщина открыла заднюю дверцу фургона, и лев, изящно взмахнув хвостом, послушно туда прыгнул. А она заперла дверцу на засов и тут же вернулась к лежавшему на земле альду. И снова толпа расступилась, хотя льва теперь при женщине не было.

А она опустилась возле офицера на колени. Он сел и с недоумением осмотрелся. Она что-то ему сказала, затем встала и подошла ко мне. Я по-прежнему стояла, держа лошадь под уздцы и не решаясь ее отпустить. Толпа зашумела, заволновалась, и лошадь испуганно шарахнулась, а я невольно выронила корзину с покупками. Рыба, сыр, овощи – все так и посыпалось на землю, еще больше перепугав лошадь. Вряд ли я сумела бы теперь сдержать ее, но, к счастью, рядом оказалась эта незнакомка. Она ласково положила руку на шею лошади и что-то тихонько ей сказала. И лошадь – клянусь! – кивнула в ответ, затем то ли фыркнула, то ли заржала еле слышно и встала спокойно.

Женщина протянула руку, и я передала ей поводья.

– Молодец! – сказала она мне. – У тебя отлично все получилось! – Она еще что-то сказала лошади, прямо в самое ухо, и легонько подула ей в ноздри. Лошадь вздохнула и опустила голову. А я тем временем поспешно подбирала с земли продукты, купленные на два дня, пока их не затоптали и не украли. Увидев, как я ползаю по тротуару, женщина ласково шлепнула лошадь по крупу и наклонилась, чтобы мне помочь. Мы вместе сложили в корзину овощи и ту большую рыбину, а кто-то из толпы подал мне откатившуюся в сторону головку сыра.

– Благодарю вас, добрые жители Ансула! – звонким голосом сказала женщина, но выговор у нее явно был чужеземный. – Этот мальчик безусловно заслуживает вознаграждения за свой поступок! – И она повернулась к офицеру, который сумел уже подняться на ноги и теперь, покачиваясь, стоял рядом с лошадью. – Этот парнишка поймал твою кобылу, капитан, – пояснила она ему. – Возможно, ее напугал мой лев, и я прошу за это прощения.

– Да-да, лев... – пробормотал офицер, все еще плохо соображая, и уставился на нее. Потом перевел взгляд на меня, порылся в кошельке, висевшем у него на поясе, и протянул мне... медную монетку.

Я как раз застегивала свою корзинку и на него вместе с его жалким медяком даже не взглянула.

– О, какая щедрость, какое великодушие! – насмешливо прошелестело в толпе, а кто-то весьма внятно, нараспев сказал: – Просто фонтан изобилия! – Офицер, вновь обретя былую уверенность, гневно глянул в ту сторону. Глаза его остановились на той женщине, хозяйке льва, что стояла прямо перед ним, держа его лошадь под уздцы.

– А ну, убери от нее свои поганые ручищи! – рявкнул альд. – Ты... женщина... Так это был твой зверь – лев, кажется?..

Женщина швырнула ему поводья, слегка шлепнула кобылу по крупу и скользнула в толпу. И на этот раз толпа мгновенно сомкнулась вокруг нее. А через минуту я увидела, как качнулась крыша отъезжающей повозки.

Я поняла, что это было весьма мудрое решение – мгновенно стать незаметной, растворившись в толпе, – и тоже, последовав примеру незнакомки, быстренько ретировалась, нырнув в те ряды, где торговали поношенной одеждой, пока этот офицер тщетно пытался сесть на свою кобылу.

Торговка старьем по прозвищу Высокая Шляпа видела все представление, встав на табурет. Заметив меня, она слезла с табурета и спросила:

– Ты что ж, с лошадьми управляться умеешь?

– Нет, – ответила я. – А это был лев?

– Уж и не знаю, что это за зверь, да только он повсюду ходит за тем сказителем и его женой. Так люди говорят. Оставайся, сказитель-то скоро выступать будет. Я слыхала, мастер он рассказывать.

– Мне рыбу надо домой отнести.

– Да, рыба, конечно, ждать не станет. – Она в упор посмотрела на меня своими пронзительными недобрыми глазками и сказала: – Вот, возьми-ка, – и что-то сунула мне в руку. Я машинально сжала кулак, а когда разжала, то увидела на ладони медную монетку.

Хотя торговка уже повернулась ко мне спиной, я поблагодарила ее и положила монетку в углубление под священным камнем Леро – там люди всегда оставляют свои подношения, чтобы их потом могли найти бедняки. Мне было по-прежнему безразлично, увидят ли стражники, как я это делаю. Впрочем, вряд ли они стали бы на меня смотреть. Едва я успела выйти на Западную улицу, как услышала конский топот и постукиванье колес – это с Таможенной улицы на Западную сворачивала та самая повозка-фургон, запряженная двумя лошадьми. И на месте кучера сидела хозяйка льва.

– Тебя подвезти? – спросила она, останавливая лошадей.

Я колебалась. Надо было поблагодарить ее и отказаться. Сегодняшний день принес слишком много необычного, и я просто не знала, как себя вести. К тому же я всегда была немножко букой – не только с незнакомцами, но и со своими. Но, видно, этот день и впрямь благословили боги, а как известно, отказаться от благословения богов – значит совершить злодеяние. Так что я поблагодарила женщину и вскарабкалась на сиденье с нею рядом.

Мне показалось, что оно расположено очень высоко.

– Куда ехать?

Я молча показала на тот конец Западной улицы.

Женщина вроде бы не сделала ни одного движения – не тронула вожжи, не щелкнула языком, как, я видела, делают кучеры, но лошади тут же тронулись с места. Та, что побольше, была прекрасного темно-рыжего цвета, почти такого же, как обложка «Ростана», а та, что поменьше, каурая, была в черных чулочках, с черной гривой и с белой звездочкой на лбу. Обе они показались мне гораздо крупнее, чем лошади альдов, да и вид у них был более миролюбивый. И они все время смешно шевелили ушами, точно к чему-то прислушиваясь. В общем, смотреть на них было одно удовольствие.

Мы немного проехали по улице, не говоря ни слова. Я впервые с интересом смотрела с такой высоты на каналы, мосты, фасады домов, на людей, что шли мимо, – наверное, примерно так их видели всадники, сидя в седле. И, глядя на них сверху вниз, я вдруг почувствовала себя более значительной, чем эти простые пешеходы.

– А тот лев... он где?... Там, в фургоне? – спросила я наконец.

– Это львица, – сказала женщина.

– Из пустыни Асудар! – Когда она сказала «львица», я сразу вспомнила картинку из «Великой Истории».

– Верно, – подтвердила она и быстро на меня глянула. – Именно поэтому та кобыла на площади так сильно испугалась. Она хорошо знает, что это за зверь.

– А ты сама не из альдов? – Я вдруг испугалась: вдруг она все-таки принадлежит к этому проклятому племени? Хотя вряд ли: она была смуглая, темноглазая, совсем не похожая на жителей пустыни Асудар.

– Я родом из Верхних Земель.

– С дальнего севера! – громко воскликнула я и так прикусила язык, что почувствовала вкус крови.

Женщина искоса глянула на меня, и я решила, что она сейчас обвинит меня в том, что я читаю книги. Однако на уме у нее было иное.

– А ведь ты не мальчик, – сказала она, помолчав. – Ох, какая же я дура!

– Не мальчик. Просто я так одеваюсь, потому что... – И я запнулась.

Она кивнула, словно говоря, что объяснений не требуется.

– Ну и где же ты научилась так здорово с лошадьми обращаться? – спросила она.

– Нигде. Я ни к одной из них никогда раньше даже не прикасалась.

Она только присвистнула. Свист получился нежный, тихий, как у маленькой певчей птички.

– Значит, это в тебе природой заложено. Или же тебе просто очень повезло!

У нее была такая приятная улыбка, что мне захотелось рассказать ей, что сегодня действительно удачный день и мне везет, потому что Леро и бог Удачи, мы его называем еще Глухим Богом, меня благословили, но я боялась показаться чересчур болтливой.

– Ты знаешь, я надеялась, что ты сможешь указать мне какую-нибудь пристойную конюшню, где о наших лошадках позаботились бы как следует. Я ведь считала тебя мальчиком, думала, ты у конюха в помощниках служишь. Ты так ловко ту кобылу поймала и держалась так спокойно и уверенно, что я решила, будто ты давно с лошадями дело имеешь.

– Да ведь эта лошадь сама на меня наскочила!

– Она просто к тебе подошла, – поправила меня женщина.

Стук-стук, простучали копыта, и еще квартал остался позади.

– У нас есть конюшня, – сказала я вдруг.

Она рассмеялась и воскликнула:

– Ага! Я так и знала!

– Но сперва мне нужно спросить...

– Разумеется.

– Только там никаких лошадей нет. И корма тоже. Там ничего нет с тех пор, как... В общем, давно. Но там вполне чисто. И есть немного соломы. Для кошек. – Стоило мне открыть рот, и слова так и посыпались оттуда. Просто противно! Я даже зубы стиснула от злости на себя.

– Ты, право, очень добра. Но если это все же окажется неудобно, не расстраивайся. Мы найдем, где устроиться. Вообще-то, здешний ганд предложил нам воспользоваться его конюшней, но мне бы не хотелось быть ему до такой степени обязанной. – И она быстро на меня посмотрела.

Она мне ужасно нравилась! Она понравилась мне с той минуты, когда я увидела ее стоящей рядом со львом. Мне нравилось, как она разговаривает, и что она говорит, и все-все остальное в ней мне тоже очень нравилось.

Нельзя отказываться от благословения богов.

И я сказала:

– Меня зовут Мемер. Мемер Галва из Галваманда. Я – дочь Декало Галвы.

– А я – Грай Барре из Роддманта.

Представившись друг другу, мы обе вдруг смутились и дальше по улице Галва ехали уже молча.

– Вот наш дом, – сказала я.

И она тут же с восхищением откликнулась:

– Какой красивый!

Галваманд действительно вид имеет весьма внушительный; даже в те дни он поражал своим благородством – просторные дворы, красивые каменные арки над дверями и воротами, высокие светлые окна. Но, к сожалению, значительная его часть была сожжена и разрушена, и меня весьма тронуло то, что человек, прибывший издалека, много путешествовавший и повидавший немало других зданий, понял его красоту.

– Это Дом Оракула, – сказала я. – Дом нашего Лорда-Хранителя.

При этих словах лошади вдруг встали как вкопанные.

Грай некоторое время непонимающе на меня смотрела. Потом пробормотала:

– Значит, Галва – Лорд-Хранитель Дорог?.. Эй, очнитесь! – крикнула она лошадям, и те послушно двинулись дальше. – Сегодня и впрямь день великих неожиданностей.

– Сегодня день Леро, – сказала я. Повозка стояла на улице у самых ворот, и я, соскользнув с сиденья, быстро коснулась Священного камня на пороге и провела Грай во двор. Мы прошли мимо пустого бассейна с бездействующим Фонтаном Оракула посредине и двинулись вокруг дома к внутренним, украшенным аркой воротам конюшенного двора.

Из конюшни вышел Гудит и нахмурился, увидев нас.

– Ну-ка ответь, что я, клянусь духами твоих глупых предков, должен делать с такими конями? Где мне раздобыть для них овса? – закричал он на меня. И тут же принялся распрягать рыжего коня.

– Погоди, Гудит, – сказала я. – Сперва мне надо с Лордом-Хранителем поговорить.

– Да говори себе на здоровье! А пока ты будешь с ним говорить, я ведь могу лошадок напоить, так или нет? Ладно, хозяйка, – повернулся он к Грай, – оставляй своих коней и не беспокойся. Я о них позабочусь.

Грай стояла и смотрела, как старик распрягает лошадей и подводит их к поилке, как он открывает кран и корыто наполняется чистой водой. Смотрела она на все это с любопытством и восхищением.

– А откуда вы воду качаете? – спросила она у Гудита, и он принялся рассказывать ей о знаменитых родниках Галваманда.

Когда я проходила мимо фургона, он слегка качнулся. Там был лев. Интересно, подумала я, что скажет на это Гудит?

И побежала в дом.

Глава 4

Лорд-Хранитель сидел на веранде в задней части дома и беседовал с Дезаком. Дезак уроженцем Ансула не был; родился он в Сундрамане и служил в сундраманской армии. Книг он к нам в дом никогда не приносил и никогда о них не говорил. Держался он очень прямо, говорил резко, отрывисто, а улыбался очень редко. Мне почему-то казалось, что ему довелось испытать в жизни немало горя. Отношения у них с Лордом-Хранителем сложились весьма дружеские и очень уважительные. Разговаривали они всегда подолгу, но только наедине. Когда я влетела на галерею, оба посмотрели на меня сурово, тут же умолкли и молчали все то время, пока я шла к тому большому солнечному пятну у последнего окна, где они сидели. В задней части Галваманда, самой старой, сложенной из камня и примыкающей непосредственно к скале, возвышающейся над домом, всегда холодно, а дров, чтобы отапливать все помещения, у нас не хватало. Вот они и устроились на солнышке.

Я вежливо поздоровалась. Лорд-Хранитель вопросительно поднял брови, ожидая, что я объясню, зачем их побеспокоила.

– Там путешественники с дальнего севера... Им конюшня нужна, чтобы лошадей поставить. Он – сказитель, а она... – Я запнулась. – У нее есть лев. Точнее, львица. Я сказала ей, что спрошу, можно ли им оставить здесь своих лошадей. – Говоря это, я чувствовала себя персонажем одной истории о правителях Манвы, в которой слуга передает просьбу благородного и уважаемого гостя своему не менее благородному и уважаемому хозяину.

– Циркачи, – презрительно обронил Дезак. – Кочевники!

Я мгновенно пришла в ярость и сердито возразила:

– Ничего подобного!

Брови Лорда-Хранителя опустились и сошлись на переносице: я вела себя грубо.

– Ее имя – Грай Барре из Роддманта; она из Верхних Земель.

– И где же эти Верхние Земли находятся? – насмешливо спросил Дезак. Он обращался со мной как с ребенком!

– Далеко на севере, – сдержанно ответила я.

А Лорд-Хранитель сказал:

– Пожалуйста, продолжай, Мемер. – Именно так он всегда просил меня продолжить перевод аританского текста или что-то ему пояснить. Он любил, когда я все делала по порядку, со смыслом. И теперь я тоже постаралась все изложить по порядку.

– Муж Грай, сказитель, прибыл сюда, чтобы выступать на площади Портового рынка. Поэтому они там и оказались. А ее лев испугал лошадь какого-то альда. И я эту лошадь поймала. А Грай ее потом успокоила. А когда я уже шла домой, я снова их встретила. Грай ехала на повозке и предложила меня подвезти. Она искала, где можно оставить лошадей. Между прочим, этот лев так и сидит в фургоне. А лошадей Гудит сейчас как раз поит.

И только в эту минуту, упомянув о том, что Грай подвезла меня до дому, я поняла, что моя рыночная корзина с десятифунтовой рыбиной, сыром и овощами по-прежнему тяжело оттягивает мне руку.

Некоторое время все молчали. Затем Лорд-Хранитель спросил:

– Значит, ты предложила ей воспользоваться нашей конюшней?

– Я сказала, что сперва должна спросить.

– А ты не могла бы попросить ее зайти ко мне?

– Хорошо, – сказала я и поспешила удалиться.

Корзину свою я быстренько поставила в холодную кладовую – Иста и девушки все еще шили в рабочей комнате – и побежала назад, к конюшне.

Грай и Гудит беседовали о собаках; то есть говорил, в основном Гудит, он рассказывал ей об огромных гончих псах Галваманда, которые в былые времена бегали быстрее лошадей и охраняли дом и дворы.

– А теперь тут у нас одни кошки! Повсюду одни кошки! – И Гудит с негодованием сплюнул. – Хотя собак теперь и кормить-то нечем, мы и сами мяса давно не видели. К тому же ясно как день: собаки у нас во время осады мясом стали.

– Может, оно и хорошо, что сейчас у вас таких псов нет, – заметила осторожно Грай. – Боюсь, их бы очень заинтересовало то, что у меня в фургоне.

И я поспешила вмешаться:

– Лорд-Хранитель спрашивает, не будет ли тебе угодно пройти в дом? Он бы и сам к тебе вышел, да ему ходить трудно. – Мне ужасно хотелось, чтобы она почувствовала: ее здесь принимают с должным почтением и гостеприимством – так всегда принимали у себя странников и великие правители Манвы.

– С удовольствием, – сказала она, – но сперва...

– Оставь лошадок, я о них позабочусь, – успокоил ее Гудит. – Поставлю их в стойла, а потом схожу за сеном к Боссти, это недалеко, по соседству.

– В фургоне есть большая охапка сена и целая мера овса, – сказала Грай и бросилась было к фургону, но Гудит с негодованием схватил ее за руку.

– Нет, нет и нет! В дом Лорда-Хранителя никто со своей едой не приходит! Ступай-ка лучше с Мемер, милочка.

– Ее зовут Звезда, – сказала Грай, указывая на каурую кобылу, – а его – Бранти.

Услышав свои имена, обе лошади обернулись к ней, и кобыла нервно фыркнула.

– И все-таки, Гудит, тебе неплохо было бы знать, что еще у меня есть в фургоне. – В голосе Грай, тихом и ласковом, послышалось нечто такое, отчего старик повернулся к ней и внимательно на нее посмотрел. – Там кошка, – пояснила она. – Просто кошка. Только очень большая. Ей вполне можно доверять, но она все же не любит, чтобы ее заставали врасплох, так что не стоит внезапно перед ней появляться. Пожалуйста, Гудит, не открывай дверцу фургона, хорошо? Как ты думаешь, Мемер, мне лучше оставить ее здесь, в фургоне, или пусть она идет со мной?

Если уж повезло, так надо ковать железо, пока горячо. Мне ужасно хотелось продемонстрировать Дезаку льва, которого привезли с собой «эти циркачи», и до смерти его напугать.

– Ну, если ты хочешь взять ее с собой... – начала я и умолкла, увидев, что она изучающе смотрит на меня и лукаво улыбается. – Пожалуй, лучше все-таки оставь ее здесь, – сказала я, представив себе, как раскричатся Иста и Соста, увидев, что по коридору шествует лев. Да, Грай, безусловно, была права.

Мы прошли по двору к парадным дверям, и на пороге Грай остановилась и прошептала слова приветствия, с какими гостю полагается обращаться к домашним божествам.

– Неужели и у вас боги такие же, как у нас? – удивилась я.

– Нет, у нас в Верхних Землях богов не очень-то почитают, да их там, в общем, и немного. Но я ведь немало странствовала, вот и научилась почитать любых богов и духов и просить у них благословения, если они могут мне его дать.

Мне это очень понравилось.

– А вот альды на наших богов плюют! – сказала я возмущенно.

– Моряки говорят, что плевать против ветра глупо, – откликнулась она.

Я специально повела Грай через дом, мне хотелось показать ей и большой зал, и красивый передний двор, и широкие коридоры, что ведут в те просторные комнаты, где раньше размещался университет, и галереи, и уютные внутренние дворики. Все эти помещения, конечно, стояли пустые, без мебели, а украшавшие их статуи были разбиты, ковры украдены, полы давно никто не мел. Так что, показывая Грай наш дом, я лишь наполовину гордилась его величием, а наполовину – сгорала от стыда.

А она на все смотрела с огромным интересом и восхищением. И все же была в ней некая настороженность. Нет, она держалась просто, открыто, но внутренне оставалась замкнутой и слегка напряженной – так ведет себя смелый зверь в незнакомой обстановке.

Я постучалась в резную дверь веранды, и Лорд-Хранитель пригласил нас войти. Он встал навстречу гостье, и я заметила, что Дезак уже исчез. Грай и Лорд-Хранитель сдержанно поклонились друг другу и назвали свои имена.

– Добро пожаловать в наше фамильное поместье, – сказал он, и она ответила:

– Мои приветствия и наилучшие пожелания этому дому и всем, кто в нем проживает. А также низкий поклон богам и теням предков семейства Галва.

Когда они наконец немного пригляделись друг к другу, я заметила, что глаза Лорда-Хранителя полны любопытства и интереса, а глаза Грай так и сияют от возбуждения.

– Ты проделала долгий путь, чтобы всего лишь поклониться этому дому, – сказал он.

– И встретиться с Султером Галва, Главным Хранителем Дорог Ансула, – прибавила она.

Лицо его сразу замкнулось, точно захлопнули книгу.

– В Ансуле больше нет таких должностей, здесь всем правят альды, – сказал он. – Так что я – человек самый обычный, ничем не примечательный и никакого поста не занимаю.

Грай быстро посмотрела на меня, словно ища поддержки, но я ничем ей помочь не могла. И она сказала, глядя ему в глаза:

– Ты уж прости меня, господин мой, если я скажу что-то не то. Но я бы хотела рассказать тебе, что именно привело нас в Ансул, меня и моего мужа, Оррека Каспро, можно?

Услышав это имя, он посмотрел на нее с тем же изумлением, как и она на меня, когда я назвала ей его титул.

– Каспро здесь? – спросил он. – Оррек Каспро? – Он помолчал, несколько раз глубоко вздохнул и, взяв себя в руки, заговорил сухо и чуть надменно – своим «официальным» тоном: – Слава поэта, как известно, летит впереди его. Что ж, его приезд – большая честь для нашего города. Мемер сказала мне, что какой-то поэт или сказитель будет выступать на рыночной площади, но я не знал, кто именно.

– Он будет выступать и перед гандом Ансула, – сказала Грай. – Ганд специально посылал за ним. Но приехали мы сюда вовсе не по этой причине.

Она умолкла. Возникла мучительная пауза. Первой молчание нарушила Грай:

– Мы ведь именно этот дом искали. И именно сюда привела меня дочь этого дома – хоть и я не знала, кто она такая, и она не знала, что я этот дом ищу.

Лорд-Хранитель посмотрел на меня.

– Это чистая правда, – подтвердила я и, поскольку он по-прежнему смотрел на меня недоверчиво, пояснила: – Мне сегодня весь день покровительствуют боги. Сегодня у меня день Леро!

Казалось, после этих слов он вздохнул с облегчением и потер верхнюю губу костяшками пальцев левой руки – он всегда так делал, крепко о чем-то задумавшись. И вдруг, словно придя к какому-то решению, сказал без малейшего недоверия в голосе:

– Раз тебя привела сюда сама Леро, госпожа моя, да пребудет с тобой благословение этого дома. Знай, что отныне все в этом доме твое. Не хочешь ли присесть, Грай Барре?

Я заметила, что она осторожно наблюдает за ним – смотрит, как он движется, как приглашает ее сесть в кресло на огромных когтистых лапах, видит его изуродованные руки и то, как он с трудом опускается в такое же кресло. Сама я устроилась, как на насесте, на высоком неудобном табурете у стола.

– Вот и до тебя донеслась слава о сказителе Каспро, – сказала Грай. – Но ведь и до нас донеслась слава о библиотеках Ансула.

– Значит, твой муж прибыл сюда, чтобы увидеть эти библиотеки?

– Он ищет в книгах пищу для своего искусства и своей души, – ответила Грай.

И после этих слов мне захотелось отдать им всю свою душу – ей и ему.

– Но ему, должно быть, известно, – бесцветным голосом продолжал Лорд-Хранитель, – что все книги в Ансуле были уничтожены, а вместе с ними – и многие из тех, кто их читал. В нашем городе запрещено иметь библиотеки. Здесь запрещено всякое письменное слово. Ибо слово есть дыхание Аттха, единственного истинного бога, и словам можно давать жизнь лишь с помощью дыхания. А ловить их в силки письменности – мерзкое богохульство.

Я вздрогнула; я ненавидела, когда он так говорил. Казалось, он и сам верит тому, что говорит. Словно это и впрямь его собственные слова!

Грай молчала.

– Надеюсь, Оррек Каспро не привез с собой никаких книг? – спросил Лорд-Хранитель.

– Нет, – сказала она, – он приехал, чтобы найти их.

– Легче «костер узреть в волнах морских», – откликнулся он.

Грай тут же нашлась:

– «Иль подоить в пустыне камень».

Я видела, как блеснули его глаза – почти незаметно, – когда она закончила начатую им знаменитую некогда цитату из Дениоса.

– Так можно ему прийти сюда, господин мой? – смиренно спросила она.

Мне хотелось крикнуть: «Да! Да! Конечно!», но Лорд-Хранитель ответил ей не сразу, и меня это до глубины души потрясло. Мне было очень стыдно, что он не сразу сказал ей, что будет счастлив пригласить их в наш дом, что им здесь все будут рады. Он довольно долго молчал, словно колеблясь, а потом вдруг спросил:

– Он ведь гость ганда Иораттха, верно?

– Еще будучи в Урдайле, мы получили известие, что Иораттх, ганд всех ансульских альдов, был бы рад принять у себя Оррека Каспро, ганда всех поэтов, если, конечно, тот согласится прибыть в Ансул и продемонстрировать ему свое искусство. Нам сказали, что ганд Иораттх – большой любитель старинных сказаний и поэзии. Как, впрочем, и все альды. Вот мы и приехали. Но отнюдь не в качестве его гостей. Он предложил кров нашим лошадям, но не нам. Присутствие неверующих в его доме стало бы оскорблением для великого Аттха. И Оррек будет выступать перед гандом под открытым небом.

Лорд-Хранитель что-то тихо сказал по-аритански; я не совсем уверена, но, по-моему, он говорил о том, что уж на небе-то места хватает и для всех звезд, и для всех богов. И посмотрел на Грай: поняла она или нет?

Она гордо вскинула голову, но сказала, как всегда, мягко:

– Я – женщина темная, необразованная.

Он засмеялся:

– Вряд ли!

– Нет, правда. Мой муж, конечно, кое-чему научил меня, но мои собственные знания заключаются отнюдь не в словах. Мой дар – это умение слушать тех, кто говорить не может.

– Мемер сказала, что ты ходишь в сопровождении льва.

– Да. Мы много путешествуем, а путешественники всегда очень уязвимы. После того как умер наш замечательный пес, я стала искать другого сторожа, который ездил бы с нами. И однажды мы повстречались с кочевниками – они тоже были сказителями и музыкантами, – и оказалось, что эти люди поймали в ловушку львицу с детенышем, странствуя по горной пустыне к югу от Вадалвы. Мать они оставили себе для участия в представлениях, а детеныша продали нам. Она – очень хороший наш друг. Очень надежный. На нее можно полностью положиться.

– А как ее зовут? – тихо спросила я.

– Шетар.

– Где же она сейчас? – спросил Лорд-Хранитель.

– Сидит в фургоне, а фургон стоит во дворе, возле конюшни.

– Что ж, надеюсь в скором времени ее увидеть, – сказал он. – А поскольку я ни в коей степени не обременен верой в бога Аттха, то с легкостью могу предложить вам остановиться под крышей моего дома, Грай Барре, здесь найдется место и тебе, и твоему мужу, и вашим лошадям, и вашей львице.

Она поблагодарила его за великодушие, а он ответил с улыбкой:

– Великодушие – богатство бедняков. – С тех пор как Грай назвала имя своего мужа, в глазах Лорда-Хранителя будто огонек зажегся, освещая порой все его лицо. – Мемер, – сказал он мне, – в какую комнату?..

Я-то уже давно это решила и теперь подсчитывала в уме, хватит ли той рыбины на обед для восьми человек, если Иста сделает из нее рагу.

– В восточную, – быстро ответила я.

– А как насчет Хозяйских Покоев?

Это меня немного озадачило; в этих, некогда поистине прекрасных, изысканных покоях, что находились в старой части дома прямо над покоями Лорда-Хранителя, раньше жила его мать. А еще раньше, давным-давно, когда в Галваманде еще размещались и университет, и библиотека Ансула, эти покои принадлежали главе университета. В этих покоях уцелели даже окна в тесных переплетах, потому что выходили они на нижние крыши западного крыла дома, и из них была видна гора Сул. Но из мебели там сохранилась, по-моему, только кровать. Хотя я, конечно, могла перетащить туда из соседней, восточной комнаты матрас, а от себя принести стул.

– Хорошо, я сейчас там протоплю, – сказала я, потому что этими комнатами давно не пользовались и я знала, как там будет сыро и холодно.

Лорд-Хранитель очень ласково на меня посмотрел и сказал Грай Барре:

– Мемер – это мои руки и наполовину моя голова. Она мне не родная дочь, но она дочь моего дома и моего сердца. И у нас с ней одни и те же боги и предки.

И я, прекрасно зная, что принадлежу к роду Галва, вдруг испытала болезненную радость, услышав от него эти слова.

– Сегодня на рынке, – вдруг сказала Грай, – лошадь одного альда, увидев мою кошку, испугалась, встала на дыбы, сбросила седока на землю и понесла. Она летела прямо на Мемер. Но Мемер не растерялась: она поймала ее за поводья, остановила и еще довольно долго удерживала на месте.

– Ладно, я пойду вам комнату приготовлю, – сказала я, потому что мне было невтерпеж слушать эти похвалы.

Но Грай, извинившись, отправилась вместе со мной, желая помочь мне привести комнату в порядок. Когда мы устроили постель и разожгли в очаге огонь, она сказала, что теперь ей пора сходить на Портовый рынок и привести сюда Оррека. Я мечтала послушать его, и она об этом догадалась.

– Сейчас он, наверное, уже почти закончил свое выступление, – сказала она, – но я все равно буду очень рада, если ты составишь мне компанию. А Шетар я оставлю в фургоне. Ей там вполне хорошо. – А когда мы уже шли по коридору, она прибавила с улыбкой: – Я думаю, одной львицы для этой прогулки нам будет вполне достаточно.

Ну разве могла я не полюбить ее?

Итак, мы с Грай Барре снова отправились – на этот раз пешком – к Портовому рынку. И там я впервые услышала выступление великого поэта Оррека Каспро.

В шатре яблоку негде было упасть; его переднюю часть и боковины специально подняли, чтобы Оррека было слышно и тем, кто стоял вокруг шатра, обступив его плотной толпой, точно кусты проезжую дорогу. Люди, затаив дыхание, слушали легенду об Огнехвостой Птице из «Превращений» Дениоса. Я ее, конечно, знала, знало ее и старшее поколение жителей Ансула, а вот альдам – их там было великое множество, и занимали они самые лучшие места, ближе всего к небольшому возвышению в центре шатра, – как и большей части нашей молодежи, эта легенда была совершенно неизвестна и, похоже, казалась им настоящим чудом. Все слушали Оррека, невольно шевеля губами, и глаза у людей горели, так их увлекла эта поэтическая история. Я тоже заслушалась, завороженная ровным звучным голосом рассказчика и его чистым северным выговором, но его самого я почти не рассматривала, ибо перед глазами у меня, точно живые картины, разворачивались события, описанные в этой старинной поэме.

Когда Оррек умолк, над огромной толпой на некоторое время повисла звенящая тишина; люди словно переводили дыхание, а потом дружно выдохнули «Ах!», и все разом закричали, захлопали в ладоши. Особенно громко аплодировали альды, а горожане выкрикивали старинные слова похвалы: «Эхо! Эхо!» И только тут я наконец разглядела Оррека как следует. Это был красивый, худощавый, очень стройный, темноволосый мужчина, державшийся, пожалуй, с некоторым пренебрежением или даже вызовом, хотя со слушателями он был в высшей степени вежлив и обходителен.

Мы довольно долго не могли даже подойти к нему.

– Надо было мне все-таки взять с собой и вторую львицу! – с досадой пошутила Грай, тщетно пытаясь вместе со мной пробиться сквозь плотную стену солдатских и офицерских спин, покрытых голубыми плащами, поверх которых рассыпались «бараньи» кудри альдов. Вооруженные мечами, луками и булавами, воины плотным кольцом обступили сказителя.

Потом Оррек вновь поднялся на возвышение в центре шатра, явно высматривая кого-то в толпе, и Грай громко и пронзительно свистнула по-птичьи. Он сразу ее заметил, а она, мотнув головой, дала ему понять, что мы будем ждать его слева от входа. Через несколько минут мы встретились с ним на крыльце Таможни.

Альды уже в основном успели разойтись, но за Орреком по-прежнему следовала целая толпа местных жителей, старавшихся, впрочем, не слишком на него напирать. Только один пожилой мужчина подошел прямо к нему и низко поклонился, как у нас обычно кланяются перед алтарем, когда благодарят за что-то богов, – широко разведя в стороны руки ладонями вверх и словно показывая дар полученный и дар принесенный.

– Хвала поэту! – со слезами на глазах прошептал этот старик, затем быстро выпрямился и пошел прочь. Я узнала его: он не раз приносил Лорду-Хранителю книги. Но имя его было мне неизвестно.

Увидев нас, Оррек Каспро бросился к нам и на мгновение сжал обе руки Грай в своих руках.

– Выведи меня с этой площади, пожалуйста! – только и сказал он. – А где Шетар?

– В Галваманде, – сказала она, произнося слово «Галваманд» чуть глуховато, на северный манер. – А это дочь Декало Галвы, Мемер. Нас пригласили погостить в этом доме.

Оррек с удивлением на нее посмотрел, но поздоровался со мной весьма учтиво и ни одного вопроса не задал, хотя, судя по его виду, вопросов у него имелось множество.

– Прошу меня простить, – сказала я, улучив момент, – но утром я кое-что забыла купить. Дорогу вы знаете. А я вас догоню. – И я поспешила на рынок. Честно говоря, Исте действительно были нужны еще овощи, чтобы рагу хватило на восемь человек.

Мне всегда было интересно, почему поэты и прочие сочинители почти никогда не упоминают в своих произведениях то, что имеет отношение к домашнему хозяйству и приготовлению еды. Разве не для того, в конце концов, и происходят все великие войны и сражения – чтобы после них вся семья героя могла собраться вместе и сесть за стол, ничего не опасаясь? В легендах о великих правителях Манвы рассказывается, правда, как люди, будучи изгнаны из родных краев, охотились, собирали коренья или готовили себе ужин, встав лагерем у подножия горы Сул, но там ни слова не говорится о том, как и на что жили в это время их жены и дети, оставшиеся в городе, разрушенном и разграбленном врагами. Они-то ведь тоже должны были как-то добывать себе пропитание, приводить в порядок жилища, почитать своих богов – как это делали мы и во время осады, и потом, когда Ансул оккупировали альды. Когда герои Манвы спустились с гор и вернулись домой, в их честь устроили пир. Хотелось бы мне знать, что за угощение было на том пиру и как женщинам удалось раздобыть продукты и приготовить столько еды!

Грай с мужем были уже в самом конце Западной улицы, когда я начала подниматься по ней от моста Гелб. А когда я наконец добралась до дома и вошла в кухню, Соста и Боми бегали как ошпаренные – они уже успели познакомиться с гостями. Иста была вне себя от раздражения и отчаяния: «Как, клянусь Сампой Разрушителем, может женщина накормить гостей жалким кусочком рыбы и капустной кочерыжкой?» Но принесенные мною овощи и корневой сельдерей, похоже, спасли положение. Иста тут же принялась за работу, растирая имбирь, кроша овощи и безжалостно командуя Боми и даже Состой. В Галваманде никогда не позволяли себе кое-как принимать гостей, позоря этим своих предков, а уж Иста и вовсе ни за что не допустила бы подобного позора. Вот как раз это я отчасти и имела в виду, когда говорила о важности домашнего хозяйства. Если это неважно, что же тогда важно? Если не вести дом как полагается, с достоинством, то разве можно говорить о чести его хозяев?

Иста любила рассказывать о том, как некогда в большом обеденном зале устраивались пиры человек на сорок, но мы всегда ели не в зале, а в небольшой комнате, которую она называла «буфетной». Там, впрочем, было достаточно просторно, хотя, пожалуй, слишком много всяких полок и шкафчиков. Буфетная находилась между обеденным залом и кухней. Гудит сделал там большой стол из обломков сосновых досок, а мы собрали по всему дому и снесли туда старые стулья и табуретки. Самой длинной прогулкой Лорда-Хранителя в течение дня чаще всего был как раз переход от его покоев до буфетной, чтобы пообедать вместе с нами; впрочем, для этого ему приходилось миновать немало коридоров, лестниц и внутренних двориков. А в тот вечер он вышел к нам, облачившись в тяжелую, накрахмаленную серую котту – единственную приличную вещь, оставшуюся у него от «добрых старых времен». Все мы немного прихорошились и приоделись, кроме Гудита, от которого так и несло лошадьми. Грай надела узкие шелковые штаны, а поверх них – длинную красную рубаху; ее муж был в белоснежной рубашке и черной котте, и килт, какие носят северяне, у него был тоже черный. А из-под килта торчали голые ноги. Черное очень ему шло, и Соста без стеснения пялилась на него, выпучив глаза, как рыба на прилавке.

Но и наш Лорд-Хранитель, несмотря на хромоту и увечья, тоже был очень красив. А когда он приветствовал Оррека Каспро, мне снова вспомнились герои сказаний об Адире и Марре. И держался наш хозяин так же прямо, как Каспро, хотя ему-то, должно быть, это давалось куда труднее.

За столом расселись так: Грай по правую руку от Лорда-Хранителя, Каспро – по левую, дальше Соста и Боми, напротив них – я и Гудит, а место в торце пока оставалось пустым, потому что Иста почти никогда не садилась за стол вместе со всеми, разве что под конец трапезы. «Повариха за столом – это пригоревший обед», – говорила она, хотя это, наверное, было правдой только в те времена, когда за стол садилось куда больше людей, да и на плите было чему подгорать. Иста и на сей раз постояла у стола всего несколько минут, пока Лорд-Хранитель благословлял трапезу от лица мужчин, а я – от лица женщин, и сразу вернулась к плите, а мы с наслаждением принялись за ее великолепный хлеб и рыбное рагу. Хорошо все-таки, что в тот день еда была такой вкусной и чести нашего дома мы не уронили!

– А у вас в Ансуле те же традиции, что и у нас в Верхних Землях, – сказал Каспро. Все-таки самым красивым в нем был, конечно, его голос, звучавший, как старинная виола. – Все, кто живет в доме, едят за одним столом. Наверное, потому я и чувствую здесь себя как дома.

– Расскажи нам немного о Верхних Землях, – попросил Лорд-Хранитель.

Каспро обвел взглядом сидевших за столом и улыбнулся, не зная, с чего начать.

– А вы хоть что-нибудь о наших краях знаете? – спросил он.

– Мы знаем, что это далеко-далеко на севере, – сказала я, поскольку все остальные молчали, – что там много гор и холмов и среди них возвышается самая большая гора, точнее, горный хребет... – и тут название этих гор вдруг вспомнилось само, я словно увидела перед собой карту из книги Эронта. – Эти горы называются Каррантаги, верно? А еще, говорят, тамошние жители занимаются колдовством. Во всяком случае, так у Эронта написано.

Боми и Соста тут же уставились на меня; они так всегда делают, когда оказывается, что я знаю нечто такое, чего не знают они. По-моему, очень глупо так вести себя. А что, если и я начну каждый раз выпучивать от удивления глаза, когда они спорят о том, как лучше вшить ластовицу или подрубить низ? Я ведь не знаю, ни что такое «ластовица», ни что значит «подрубить», и тоже не всегда понимаю их болтовню, но я же не смотрю на них так, словно они спятили или знают нечто страшно важное, что мне и невдомек.

– Каррантаги, – сказал Каспро, обращаясь ко мне одной, – действительно наш самый высокий хребет. Каррантаги для нас – как для вас гора Сул. Верхние Земли – это вообще почти одни скалы да камни, и живут там бедняки-крестьяне, хотя некоторые из них действительно обладают кое-какими волшебными умениями. А вот слово «колдовство» лишний раз произносить не стоит, это опасное слово. Мы называем эти умения «дарами».

– А уж при альдах мы их и вообще никак не называем, мы даже не упоминаем о них, – заметила Грай со свойственной ей суховатой усмешкой. – Поскольку не хотим, чтобы нас насмерть забили камнями за столь великое «прегрешение» – принадлежность к особо одаренному народу.

– А что... – начала было Боми и умолкла. В кои-то веки она стушевалась. Но Грай подбодрила ее улыбкой, и Боми все же спросила: – А у вас есть какие-нибудь дары?

– Я хорошо умею ладить с животными, я понимаю их, а они – меня. Этот дар у нас считается умением призывать, но, по-моему, это скорее умение слушать.

– А у меня никакого дара нет, – с улыбкой сказал Каспро.

– Неужели ты настолько неблагодарен! – воскликнул Лорд-Хранитель, и он явно не шутил.

Каспро понял упрек и согласно кивнул:

– Ты прав, господин мой. Мне, пожалуй, действительно дан великий дар. Вот только он, к сожалению, оказался... Он оказался неправильным. – Оррек нахмурился, почти с отчаянием подыскивая нужные слова, словно для него важнее всего на свете было сейчас ответить честно. – Нет, я-то его таким никогда не считал. Это мои соотечественники считали его неправильным. Поэтому мне и пришлось покинуть Верхние Земли – мой дар увел меня оттуда. Мое искусство доставляет мне огромную радость, но порой... порой я до боли в сердце тоскую о родных скалах и пустошах, о той тишине, что царит у нас в горах...

Лорд-Хранитель смотрел на него ласково, одобряюще, терпеливо, без малейшего осуждения.

– Порой человек тоскует по родине, даже находясь в своем родном городе, в своем родном доме, Оррек Каспро, – медленно промолвил он. – Вокруг тебя здесь такие же изгнанники. – Он поднял свой стакан. С водой. Вина у нас давно уже не было. – Что ж, за наше возвращение домой! – сказал он, и все мы выпили вместе с ним.

– Но если твой дар считался неправильным, то каков должен был быть правильный дар? – снова спросила Боми. Уж если она перестала стесняться, ее ничем нельзя заставить держать рот на замке.

Каспро быстро на нее глянул. Выражение его лица снова переменилось. Он, разумеется, легко мог бы отделаться от настырной девчонки ничего не значащими словами – она ведь задала свой вопрос не подумав, так что ее бы вполне удовлетворил любой ответ, – но это явно было не в его характере.

– Дар моей семьи называется «разрушение связей», – сказал он и вдруг, словно машинально, прикрыл руками глаза. Выглядело это довольно странно, пугающе. – А я вместо этого разрушительного дара получил дар созидательный – дар сочинительства. Случайно, по ошибке. – Он поднял глаза и как-то растерянно посмотрел перед собой, и я заметила, что Грай внимательно следит за ним. Глаза ее были полны сочувствия.

– Никакой ошибки тут нет, – возразил Лорд-Хранитель со спокойной и совершенно искренней уверенностью, от которой у всех сразу поднялось настроение. – И свой великий дар ты отдаешь людям в стихах и сказаниях. Жаль, что я не могу сам пойти на площадь и послушать тебя.

– Ох, не надо ему такого говорить! – сказала Грай. – Не то он как начнет тебе стихи читать, так и до завтрашнего вечера не кончит, пока коровы домой не вернутся.

Соста хихикнула. По-моему, она впервые поняла хоть что-то из сказанного и решила, что это очень смешно – «пока коровы домой не вернутся».

Каспро тоже засмеялся и честно признался, что Грай сказала чистую правду: о поэзии он действительно может говорить сколько угодно.

– Единственное, что я люблю больше, чем декламировать стихи или говорить о них, это их слушать, – сказал он. – Или читать. – И мне показалось, что во взгляде, который он в этот миг бросил на Лорда-Хранителя, был какой-то вызов, что-то куда более значительное, чем просто слово «читать». Хотя в нашем городе во времена оккупации даже всего лишь произнесенное вслух слово «читать» уже считалось тяжким грехом.

– Когда-то в этом доме очень любили поэзию, – сказал Лорд-Хранитель и, повернувшись к Грай, спросил: – Не угодно ли еще рыбки, Грай Барре? Иста! Ты наконец сядешь за стол или нет?

Вообще-то Иста обожает, когда Лорд-Хранитель повышает на нее голос, приказывая ей сесть за стол со всеми вместе и спокойно обедать. Она тут же подскочила к столу и, едва успев благословить пищу у себя на тарелке, спросила:

– А что это там Гудит плел насчет какого-то льва?

– Да у них в фургоне лев сидит! – сердито сказал ей Гудит. – И я предупреждал тебя, тупица ты безбожная, чтоб ты даже близко к этому фургону не подходила. Говорил я тебе об этом? Говорил или нет?

– Говорил, говорил! Я и не думала к нему подходить! – Исту явно задела грубость Гудита; она вдруг задрала подбородок и с видом великосветской дамы жеманно заявила: – Мне и дела нет до вашего льва! А что, он так и будет в фургоне сидеть?

– Это не лев, а львица, – сказала Грай. – И ей, конечно, лучше было бы находиться рядом с нами, если только это никому в доме не причинит беспокойства. – Однако, увидев, какое впечатление ее слова произвели на Состу и Боми, а также, похоже, и на Исту, она поспешила прибавить: – Впрочем, возможно, ночевать ей лучше все же в фургоне.

– И это будет означать, что мы недостаточно гостеприимны, – сказал Лорд-Хранитель. – А нельзя ли нам все же познакомиться с нашим третьим гостем? Нельзя ли привести вашу львицу сюда? К тому же она, наверное, еще не обедала. – Я никогда еще не видела его таким – великодушным, сильным, убедительным. Передо мной сейчас был тот Султер Галва, о котором так любила рассказывать Иста, вспоминая «добрые старые времена».

– О-о-о! – слабым голосом простонала Соста.

– Да не бойся ты, Сос! Очень ты этому льву нужна! – заткнула ей рот Иста. – Скорее уж он кусок рыбы предпочтет. – Она явно не намерена была терять лицо из-за какого-то льва. – У меня там рыбная голова на завтра оставлена – ну, чтобы суп сварить, – так если вашей львице нравится рыба, то и пожалуйста...

– Спасибо, Иста, но я ее сегодня утром уже кормила, – сказала Грай. – А завтра у нее вообще постный день. По-моему, нет ничего хуже, чем разжиревший лев, верно?

– Да уж, – сухо ответила Иста.

Грай извинилась, встала из-за стола и вскоре вернулась, ведя Шетар на коротком поводке. Львица была еще совсем молоденькая, небольшая, размером с крупную собаку, но от собаки все же сильно отличалась; и по форме тела, и по всем повадкам это была, конечно, самая настоящая кошка, только очень большая. Ее гладкое тело казалось массивным и одновременно очень гибким; хвост длинный, с маленькой коричневой кисточкой на конце, а морда – довольно короткая; глаза, сверкавшие, как драгоценные камни, смотрели внимательно; при ходьбе она чуточку косолапила, но все же походка ее вполне заслуживала названия «царственная». Морду львицы окружал «воротничок» из более светлой и мягкой шерсти, а короткая «бородка» под нижней челюстью была почти белой. Я смотрела на нее с восторгом, хотя, конечно, немного ее и побаивалась. А она села по-собачьи, обвела всех взглядом и зевнула, широко раскрыв пасть и продемонстрировав длинный розовый язык и страшноватые белые клыки; потом закрыла пасть, прикрыла веками свои прекрасные топазовые глаза и замурлыкала. Это было самое настоящее мурлыканье, только очень громкое.

– Ой! – сказала Боми. – А можно, я ее поглажу?

И я следом за Боми тоже принялась гладить этого замечательного зверя. Шерсть у львицы была чудесная – густая, мягкая. А когда ей чесали за округлым ухом, она наклоняла голову и сама прижималась к ласкавшей ее руке, начиная еще громче мурлыкать.

Грай подвела ее к Лорду-Хранителю. Львица села возле него, и он протянул руку, чтобы она ее обнюхала. Она весьма старательно это проделала, подняла голову и внимательно на него посмотрела – но не тем долгим взглядом, каким на человека смотрит собака: она бросила на него всего лишь один пронзительный КОШАЧИЙ взгляд и тут же отвела глаза. Он положил руку ей на голову, и она сидела совершенно спокойно, довольно жмурилась и мурлыкала, и я видела, как она то выпускает, то снова прячет свои огромные когти, тихонько царапая ими плитки пола.

Глава 5

После обеда Лорд-Хранитель пригласил гостей к себе, быстро бросив при этом взгляд в мою сторону и как бы подтверждая, что будет рад и моему присутствию. Он медленно, сильно хромая, повел нас по коридорам мимо заброшенных, нежилых комнат, и мы не спешили, понимая, как мучительно трудно дается ему ходьба на изуродованных пытками ногах. Миновав несколько внутренних двориков, мы добрались до его излюбленной дальней веранды и уселись там. За окнами гасли последние закатные лучи.

– По-моему, нам еще многое нужно обсудить, – сказал Лорд-Хранитель и посмотрел на Оррека и Грай. В глазах у него горел столь хорошо знакомый мне затаенный огонь. – Грай Барре говорила, что одной из причин вашего прибытия в Ансул было желание разыскать меня. А Мемер утверждает, что ваша с ней встреча с произошла под знаком Леро и была ею благословлена. В благословении Леро я не сомневаюсь, но мне все же интересно: зачем вы меня искали?

– Может быть, мне лучше все рассказать с самого начала? – спросил Оррек Каспро. – Ты позволишь?

В ответ Лорд-Хранитель только рассмеялся и ответил цитатой:

– «Могу ли я позволить солнцу светить? Могу ли разрешить реке течь к морю?» – Именно эти слова произнес Раниу, когда великий арфист Моро спросил, можно ли ему играть на своей арфе у него в храме.

– Хорошо, – сказал Каспро и немного неуверенно начал: – Все в моей жизни произошло из-за того, какое огромное значение имели для меня книги в детстве... Ведь каждое слово в них было для меня как луч света... во тьме кромешной!... – Он запнулся и умолк. – А потом, уже покинув Верхние Земли и какое-то время пожив внизу, в городах, я начал понимать, сколь многому мне еще нужно научиться, сколь многого я не знаю, и оказался на грани полного отчаяния...

– Ну да, точно теленок на клеверном поле – не знал, с какого края лучше начать, – вставила Грай.

– Да, и это, конечно, тоже... – согласился Оррек, и все мы рассмеялись. А он уже более уверенно продолжал: – В общем, по-моему, сочинительство – это лишь самое малое из того, чем я занимаюсь. Мне кажется, куда важнее открыть людям те сокровища, что были созданы другими писателями и поэтами. Можно рассказывать о них, пересказывать их произведения, или читать их вслух, или печатать в виде книг – необходимо спасти их от пренебрежения и забвения и вновь зажечь тот свет, который способно пролить письменное слово. Вот главная забота, главное дело моей жизни. А потому, когда я не выступаю на рыночных площадях, чтобы заработать этим себе на хлеб, я обычно провожу время в библиотеках, или в лавках книготорговцев, или в логове какого-нибудь ученого-отшельника. И повсюду я расспрашиваю о книгах и рукописях, и мне почти всегда удается узнать что-то новое о ныне забытых поэтах прошлого или же о таких авторах, которые известны лишь узкому кругу людей в своем родном городе или стране. И повсюду – а я бывал и в Бендрамане, и в Урдайле, и в городах-государствах, и в Вадалве, – в любом университете, в любой библиотеке, на любой рыночной площади наиболее мудрые и образованные из тех людей, с которыми мне довелось встречаться, непременно упоминали о великих ученых Ансула и его знаменитой библиотеке.

– К сожалению, в прошедшем времени, – вставил Лорд-Хранитель.

– Но моя-то работа как раз в том и заключается, чтобы отыскать то, что позабыто, затерялось в веках или же где-то спрятано, чтобы не быть уничтоженным, чтобы не пасть жертвой предрассудков того или иного правителя или верховного жреца. В Урдайле, например, в городе Месуне, в подвалах старинных залов тамошнего Совета мы обнаружили самый ранний текст «Жизни Раниу»; он был написан на телячьей коже и запечатан в безымянном склепе лет пятьсот назад, еще во времена правления тирана Теренсы. Этот Теренса изгнал тогда из Месуна всех учителей, разрушил храмы, уничтожил все письменные источники и книги. И правил он целых сорок лет. А ведь альды правят в Ансуле всего лет семнадцать, по-моему?

– Да, ровно столько, сколько сейчас нашей Мемер, – сказал Лорд-Хранитель. – Поверь, и за семнадцать лет можно немало утратить. Например, потерять целое поколение, которое с рождения усвоило, что любые знания наказуемы и безопасность твоей жизни заключена в невежестве. Тогда следующее поколение уже и не поймет, насколько оно невежественно, ибо даже представления не будет иметь о том, что такое знания. Ведь те люди, что родились в Месуне после смерти Теренсы, и не подумали рыться в земле или в подвалах в поисках спрятанных там рукописей. Они о них просто ничего не знали.

– Но слухи-то продолжали существовать! – возразил Каспро.

– Слухи есть слухи.

– А я к слухам всегда очень внимательно отношусь.

– Значит, и сюда тебя какие-то особые слухи привели? Имя одного из забытых поэтов или сюжет давно утраченной поэмы?

– Главным образом меня влекла сюда слава Ансула как всемирно известного центра знаний и лучшего на всем Западном побережье хранилища книг и манускриптов. Но особенно заинтриговал меня слух, точнее, легенды о той огромной библиотеке, которая существовала здесь задолго до основания знаменитого Университета Ансула. Мне говорили, будто в этой библиотеке имеются тексты, сохранившиеся с тех времен, когда в здешних странах еще говорили по-аритански; будто там можно найти немало сведений о землях, что лежат по ту сторону пустынь, – о тех краях, откуда, собственно, некогда и явились на Западное побережье наши далекие предки. Меня уверяли также, что там, вполне возможно, есть даже книги, доставленные сюда из Страны Восхода через великую пустыню еще в самом начале нашей исторической эпохи. Я столько лет мечтал сюда приехать! Мечтал расспросить о той библиотеке местных жителей и попытаться разыскать хоть какие-то ее следы...

Лорд-Хранитель молчал, ничего ему на это не отвечая, и Оррек прибавил:

– Я, конечно, понимаю: подобные поиски связаны с определенным риском. Мало того, они грозят опасностью не только мне, но и любому, с кем я хотя бы заговорю о библиотеке, – даже если этот человек ничего мне не ответит.

Лорд-Хранитель едва заметно кивнул. Лицо его по-прежнему оставалось совершенно бесстрастным.

– Я неплохо знаю альдов, – сказал Каспро. – Мы с Грай довольно долго среди них прожили.

– Для этого, должно быть, требуется немало мужества.

– Гораздо меньше, чем я прошу от тебя!

Было тяжело, почти невыносимо слушать все это, понимая, что оба с трудом сдерживают тот страстный огонь, что пылает в душе каждого, и видеть в их глазах страх и вызов. Мне хотелось вмешаться, закричать: «Да что же вы делаете!? Доверьтесь же, наконец, друг другу! Неужели нельзя просто поверить друг другу?», но я понимала, сколь глупо и ребячливо это мое желание. И мне хотелось плакать.

Грай слегка подтолкнула Шетар. Та встала, лениво потянулась, подошла ко мне и плюхнулась рядом, сонно привалившись к моим ногам. Всем своим видом львица показывала мне, что было бы неплохо почесать ее за ухом. Я почесала, и, как ни странно, прикосновение к ее мягкой шерсти несколько меня успокоило. Грай посмотрела на нас и, по-моему, подмигнула мне. Впрочем, может, мне это просто показалось, но во взгляде ее я прочла что-то вроде: «Они же мужчины; они умеют делать это только так».

Лорд-Хранитель встал и принес свечу. Надо было, конечно, мне это сделать, но я не успела. А он уже ставил на стол тяжелый металлический подсвечник, неуклюже держа его изуродованными пальцами. Грай высекла огонь и зажгла свечу. В темной комнате огонек ее казался особенно ярким, а наши освещенные лица на фоне темных стен и слабо поблескивавших окон – особенно живыми и светлыми. Шетар что-то проворчала и разлеглась у моих ног в классической позе льва с книжной иллюстрации – передние лапы вытянуты, глаза неотрывно смотрят на огонек свечи.

– Видишь ли, я полностью пересмотрел свое отношение к такому понятию, как «мужество», пока сидел у ганда в тюрьме, – после долгого молчания сказал Лорд-Хранитель. – Раньше я считал, что мужество – это нечто такое, чем человек владеет или не владеет сам и распоряжается по собственному усмотрению – как, скажем, гордостью или самоуважением. Но в темнице я, однако, понял, что и мужеством своим мы обязаны только богам. – Он, как и львица, тоже не сводил глаз с ровно горящего желтоватого пламени свечи.

Каспро молчал.

– Меня арестовали, – продолжал Лорд-Хранитель, – потому что альды, как и ты, слышали немало разных слухов и сплетен. Они-то и привели их сюда. В Ансул. Тебе известно, зачем альды завоевали мою страну и осадили мой город?

– Я полагал, что их вели алчность, желание прибрать к рукам ваши плодородные земли.

– Но почему им понадобились именно наши плодородные земли? Вадалва находится куда ближе, и население там столь же миролюбивое, как и в Ансуле. Вот ты сказал, что вы какое-то время жили в Асударе. В таком случае поправь меня, если я ошибаюсь: верно ли, что альдами правит царь, которого они называют гандом всех гандов и который одновременно является также верховным жрецом бога Аттха, а потому его власть безмерно велика? И все рабы, стоит ему захотеть, будут принадлежать ему одному? И всей огромной армией альдов командует тоже он?

Каспро молча кивнул.

– И зовут этого верховного правителя и жреца Дорид, и он заполучил трон Асудара тридцать лет назад, так? И он считает, что обязан, согласно желанию великого Аттха, сражаться с неким всемирным злом. Аттх – имя того единственного бога, которого признают альды, и означает это слово «господин, повелитель», но истинное имя Аттха вслух произносить не полагается. Все добро на свете – дело рук Аттха и принадлежит ему. Однако существуют и великие силы зла, основным воплощением которых считается Обаттх, что в переводе означает «другой господин». Я правильно излагаю?

И снова Каспро кивнул.

А Лорд-Хранитель спросил:

– Ты знаешь историю о «тысяче истинных мужчин»?

– Альды говорят, что если тысячу истинных воинов можно было бы собрать вместе, они могли бы победить Обаттха и навсегда изгнать его из нашего мира. Некоторые, правда, считают, что хватило бы и сотни воинов.

– А некоторые – что десяти, – усмехнулась Грай.

Лорд-Хранитель тоже улыбнулся, хотя и не слишком весело.

– Последний вариант мне нравится больше, – сказал он. – А они что-нибудь говорят о том, где именно эти истинные воины должны встретиться?

– Нет. – Каспро вопросительно посмотрел на Грай, но и она тоже покачала головой.

– Что ж, мне эту историю рассказывали так, что ее трудно было бы позабыть. А рассказывал ее мне сын здешнего ганда Иораттха Иддор. И не один раз рассказывал. – Лорд-Хранитель помолчал, а потом сказал очень-очень тихо: – Мне очень неприятно рассказывать ее здесь, в этом доме. Вы уж меня простите, но я буду краток. Вот примерно то, что поведал мне Иддор: весь свет мира, все знания и вся справедливость принадлежат великому Аттху, Испепеляющему Богу, и свидетельством его могущества является солнце. Священно лишь то, что было опалено Пламенем Аттха, поэтому у альдов священным считается любой огонь. Луну они презирают, называя ее рабыней или ведьмой. Земля для них – место ссылки. И весьма, надо сказать, отвратительное место, нечистое, ибо здесь кишат злокозненные демоны и вечно царят тьма и хлад, если не считать тех крох света и тепла, что падают на землю, отразившись от Аттха-солнца. В общем, именно на земле и проявляет себя во всей красе злобный Обаттх, вечный враг Аттха. Он – и в горькой судьбе большинства людей, и в том зле, которое они творят сами, и в тех злых духах, которым они поклоняются. Но главные силы Обаттха сосредоточены в некоем вполне определенном месте.

Там собрано все самое отвратительное на земле, там тьма проникает глубоко в недра земные, там не властен отраженный свет солнца – тьма отбрасывает его прочь, пожирает его, точно некое антисолнце. Там царит вечный мрак, как в могиле; там сыро, холодно и дурно пахнет. Если солнце – дарит всему живому жизнь, то это средоточие зла всему сулит одну лишь погибель, небытие. И эту бездонную пропасть, эту чудовищную дыру в теле мирозданья альды называют Пасть Ночи.

Именно там «тысяча истинных мужчин» и должна собраться, дабы пронести пламя Испепеляющего Бога в царство вечной тьмы, начать священную войну с проклятым Обаттхом и уничтожить его. А потом пройти по всей земле, размахивая победными огненными знаменами, от которых земля вспыхнет и засияет ярко, как солнце, и будет пылать еще долго, много дней и ночей. И все злокозненные демоны и тени будут с нее изгнаны к дальним пределам Внешней Тьмы, где не видны даже звезды. И с той поры нашим миром будут править сыновья Асудара, исповедуя справедливость и поклоняясь своему Испепеляющему Богу.

Чуть хрипловатый голос Лорда-Хранителя звучал монотонно и глухо; я заметила, как крепко стиснуты пальцы его рук.

– Согласно поверьям Асудара, Пасть Ночи находится где-то на западе, на морском побережье. Дорид, правитель и верховный жрец Медрона, приказал нижестоящим священнослужителям отыскать это средоточие тьмы. Одни из них считали, что Пастью Ночи является гора Сул; другие же утверждали, что Сул – это вулкан, а значит, в ней содержится священный огонь, связывающий ее с Аттхом, и следовательно, обитель зла, бездонный темный колодец, следует искать на противоположном берегу пролива, напротив горы Сул – в городе Ансуле.

Альды уверены, что Пасть Ночи охраняет некий невероятно могущественный волшебник, способный призвать на помощь многочисленную армию злых духов, порожденных зловонным дыханием земли. И тысячи «лживых богов», которым поклоняются «эти язычники», тоже, разумеется, соберутся там, желая защитить свою обитель.

И, желая захватить нашу страну и город Ансул и отыскать Пасть Ночи, царь Дорид послал сюда свою многочисленную армию. И как только воинам Асудара удастся ее отыскать, царь пошлет сюда ту самую «тысячу истинных мужчин» с пылающими знаменами, которые испепелят и навсегда уничтожат зло. Свет, таким образом, победит тьму, и добро восторжествует навеки.

Лорд-Хранитель резко выдохнул, закусил губу и отвернулся, пряча лицо в тени.

– Никогда не слыхал такой легенды, – промолвил Каспро. Я заметила, что голос у него слегка дрожит. Видимо, он заговорил только для того, чтобы дать Лорду-Хранителю возможность прийти в себя. – Истории о том, как земля стала полем сражений для Аттха и Обаттха я, разумеется, слышал не раз. И о бесконечной войне между ними. Людям в пустыне Асудар действительно известно о том, что где-то далеко на западе есть гора Сул, жуткое, сверхъестественное место, но, по-моему, они считают Сул такой только потому, что она со всех сторон окружена морем. Соленую воду они называют «проклятием Обаттха»... А эта легенда о Пасти Ночи, должно быть, относится к неким тайным знаниям, сакральным сказаниям альдских жрецов.

– Зато представляется весьма полезной, чтобы оправдать вторжение на чужую территорию, – вставила Грай.

– Если это так, то она должна быть широко известна в Асударе, верно? – возразил Оррек. – А это не так. Скажи, Султер, разве обыкновенные солдаты знают эту легенду?

– Не уверен. Но точно знаю, что им велели искать вполне определенные вещи. И обыскивать вполне определенные дома. Они ищут потайные пещеры, волшебников, таинственных идолов и, разумеется, книги. У нас за городом, в горах, много пещер – их и искать не надо. А уж «поганых идолов» и книг воины Асудара обнаружили в Ансуле предостаточно. И приложили немало усилий, чтобы все их уничтожить.

Довольно долго все молчали. Потом Грай спросила:

– А как альды... вами управляют?

Было что-то такое в ее голосе... Нет, голос ее не отличался особой красотой или звучностью, как у Оррека Каспро, но каким-то неведомым образом он приносил облегчение, успокаивал – примерно так же действовало на меня, например, прикосновение к шерсти Шетар. И я почувствовала, что Лорд-Хранитель, отвечая ей, уже не так напряжен, как прежде.

– А они нами не управляют. Они нас попросту превратили в рабов. Всем здесь распоряжаются ганд Иораттх и его военачальники. Мы, уроженцы Ансула, стараемся, конечно, держаться вместе и как-то сохранять наш город и наши обычаи, продолжая по мере возможностей делать все то, что и должны были делать, однако альды душат нас налогами и поборами, постоянно наказывают за «богохульство» и стараются держаться от нас подальше. С самого начала они живут в Ансуле, как солдаты в гарнизоне. Они никого не посылают на поселение. Они не взяли с собой из родных мест ни одной женщины. Собственно, жить здесь они, по-моему, вовсе и не хотят. Мало того, они ненавидят и нашу страну, и наш город, и наше море. Для них и сама земля – это всего лишь место ссылки, изгнания, и вот это-то как раз хуже всего.

Лорд-Хранитель умолк, и в наступившей тишине Шетар, подняв лежавшую на лапах голову, вдруг сладко, с подвывом, зевнула во всю пасть, сопроводив зевок глубоким горловым рычанием.

– Ты совершенно права, Шетар, – сказала Грай, поворачиваясь к ней. И они с Каспро тут же встали и стали благодарить Лорда-Хранителя за гостеприимство и желать всем спокойной ночи. Меня они тоже поблагодарили.

Я протянула Грай масляный светильник с колпачком из слюды, чтобы им с Орреком удобнее было в темноте подниматься к себе наверх. Я видела, что они, выходя с веранды, коснулись краешка ниши с фигуркой нашего домашнего бога и рядышком пошли дальше по коридору, и его рука лежала у нее на плече, а свет от лампы бежал с ними рядом по голой каменной стене.

Обернувшись, я посмотрела на Лорда-Хранителя и поняла, что он так и стоял все это время, неотрывно глядя на пламя свечи. Лицо его казалось страшно усталым, и я вдруг подумала: до чего же он одинок! Его друзья и знакомые приходили и снова уходили, а он обречен был всегда оставаться здесь. Я раньше считала, что это он сам предпочел затворничество и одиночество, что стремление к уединению свойственно его натуре, и мне оно казалось совершенно естественным. Но потом я поняла: у него просто не было выбора.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Ну, и кого же ты привела в Галваманд, Мемер?

Меня испугал его тон. И я не сразу сумела ответить:

– Я думаю, друзей.

– О да! Могущественных друзей.

– Лорд-Хранитель...

– Да?

– А эта история о Пасти Ночи и Обаттхе... Скажи, неужели они, эти жрецы в красных шапках и солдаты, явились сюда, в наш дом, в Галваманд, и забрали тебя в тюрьму, потому что думали...

Он далеко не сразу ответил мне и долго сидел в какой-то странной, напряженной позе, сгорбившись и словно страдая от невыносимой боли.

– Да, поэтому, – промолвил он наконец.

Я и сама толком не понимала, что, собственно, хотела у него узнать, зато он меня отлично понял. И в глазах его вспыхнул яростный огонь.

– То, что они ищут, и так принадлежит им. Они носят все это в своем сердце, а у нас в сердце ничего такого нет. И дом наш не таит никакого зла. Они сами принесли с собой свою тьму. Но они никогда не поймут и не узнают, что таится в сердце Галваманда. Да они и не станут искать. И никогда не увидят... Та дверь никогда не откроется для них! Тебе нечего бояться, Мемер. Ты не сможешь выдать эту тайну даже случайно. Я пробовал. Я пытался это сделать. И даже не один раз. Но боги моего дома и тени моих мертвых заранее простили меня. Я знаю, они бы никогда не позволили мне стать предателем. И руки их, тех, кто дарит нам сны и мечты, зажали мне рот.

Вот теперь мне действительно стало страшно. Он никогда раньше даже не упоминал о тех пытках, которым его подвергли. И теперь сидел, стиснув руки, опустив плечи, и весь дрожал. Мне хотелось подойти к нему, но я не смела.

Он слегка махнул рукой и прошептал:

– Ступай, ступай. Ложись-ка спать, детка.

Я все-таки шагнула к нему и накрыла своей рукой его руку.

– Не тревожься, со мной все в порядке, – сказал он. – Послушай, ты очень правильно поступила, что привела их сюда. Ты принесла нам благословение богов. Впрочем, ты его всегда нам приносила, Мемер. А теперь ступай спать.

И мне пришлось уйти и оставить его там, такого одинокого, дрожащего...

Я чувствовала себя очень усталой – этот день и впрямь оказался каким-то ужасно длинным, – но все же не смогла сразу лечь в постель и заснуть. И через некоторое время вернулась в заднюю часть дома, остановилась у той стены, что прилегала прямо к скале, начертала в воздухе заветные слова и вошла в тайную комнату.

Но стоило мне туда войти, как меня охватил страх. Я просто вся похолодела, и по спине поползли противные мурашки.

К тому же меня преследовал тот жуткий образ из рассказанной Лордом-Хранителем легенды: черное солнце, высасывающее из нашего мира тепло и свет; и мне казалось, будто в душе у меня тоже образовалась какая-то дыра, через которую уходит, утекает все – смысл жизни, смысл слов, – и не остается ничего, только холод и пустота.

Я всегда боялась дальнего конца этой странной вытянутой комнаты. И всегда старалась держаться от этой ее темной части подальше, отворачивалась, пыталась вообще не думать о том, что там находится, уговаривая себя: «Ничего, просто там хранится нечто такое, что я непременно пойму позже». Ну вот, видимо, теперь это «позже» как раз и наступило. Теперь я должна была понять, что покоится в основе моего родного дома, что таится у него в сердце.

Но прежде мне необходимо было разобраться, в чем смысл той легенды о Пасти Ночи, понять, что означает этот отвратительный образ, созданный ненавистными мне альдами.

Любопытно было и то, о чем говорил Оррек Каспро. А он рассказывал о библиотеке. Причем самой большой в мире. О некоем хранилище знаний. О таком месте, где царствовал свет разума.

Но, увы, я не могла даже просто посмотреть в дальний конец комнаты! К этому я оказалась пока не готова; мне нужно было собраться с силами. Я подошла к столу, под которым когда-то устраивала себе домик и воображала, что я – медвежонок в своей берлоге. Я поставила на стол светильник, положила руки на столешницу ладонями вниз и крепко прижала их к гладкой деревянной поверхности, чтобы почувствовать, какая она приятная на ощупь, какая прочная и гладкая. И тут увидела на столе книгу.

Мы оба всегда перед уходом аккуратно ставили книги на прежние места; эту привычку к порядку Лорд-Хранитель перенял еще от своей матери, а она была для него таким же учителем, каким и он для меня. Но этой книги я еще никогда не видела. Судя по виду, она не имела отношения к наиболее древним. Должно быть, это была одна из тех книг, которые люди тайком принесли Лорду-Хранителю, чтобы он их спрятал, спас от жрецов всеразрушающего Аттха. А я тогда особенно увлекалась великими поэтами прошлого, стараясь как можно больше узнать о них и хоть немного разобраться в том знании мира, которым они обладали, так что я почти не заглядывала в те шкафы, где стояли эти случайно спасенные и куда более новые книги. Должно быть, Лорд-Хранитель выбрал эту книгу специально для меня и оставил на столе, пока я во второй раз ходила на рынок вместе с Грай.

Я открыла книгу и увидела, что это не рукописное издание, а печатное – то есть она изготовлена с помощью тех металлических буковок, которые теперь используют в печатных мастерских Бендрамана и Урдайла; Лорд-Хранитель объяснил мне, что так можно легко сделать сразу хоть тысячу экземпляров. Я прочла название: «Хаос и Дух: космогония», а под ним стояло имя автора: Оррек Каспро, а еще ниже – имена печатников: Берре и Холавен из Деррис-Уотера, Бендраман. На следующей странице имелся эпиграф: «Посвящается Меле Аулитте из Каспроманта, о которой я всегда буду помнить с нежностью и любовью».

Я села за стол – лицом к темному концу комнаты. Я по-прежнему не могла заставить себя посмотреть туда, но и повернуться к этому мраку спиной мне было страшно. Я придвинула лампу поближе и стала читать.

Проснувшись, я обнаружила, что по-прежнему сижу за столом, голова моя лежит на раскрытой книге, а за окном уже брезжит рассвет. Лампа давно потухла. Я продрогла до костей, а руки мои настолько затекли и окоченели, что я едва сумела начертать в воздухе нужные буквы, чтобы выйти из комнаты.

Я тут же бросилась на кухню и, раскрыв дверцу топившейся плиты, чуть не влезла туда, пытаясь согреться. Иста что-то ворчала, а Соста, как всегда, несла какую-то чушь, но я их не слушала. Потрясающие слова из только что прочитанной поэмы волнами всплывали в памяти, туманя мое сознание; нет, скорее эти строки были похожи на ширококрылых пеликанов, летящих над водой. И, кроме них, я ничего не слышала, не видела и не чувствовала.

И тут Иста встревожилась по-настоящему, решив, что у меня лихорадка. Протягивая мне чашку горячего молока, она сказала:

– Выпей-ка побыстрее, глупая девчонка! С какой такой стати ты болеть-то вздумала? Да еще теперь, когда у нас в доме гости! Немедленно пей! – Я послушно выпила молоко, поблагодарила ее, пошла к себе и, тут же рухнув на постель, проспала мертвым сном почти до полудня.

Грай и ее мужа я нашла во дворе возле конюшни; там же была львица Шетар и их лошади; там же, естественно, торчали и Гудит с Состой. Соста, похоже, даже о шитье приданого позабыла. Теперь она все время слонялась возле Оррека Каспро, таращила на него глаза и обмирала от восторга. Гудит был занят тем, что седлал высокого рыжего жеребца, а Грай и Оррек отчаянно о чем-то спорили. Нет, они не ругались, но явно никак не могли прийти к согласию. Как у нас говорят, «не было у них в душе Леро».

– Да не пойдешь ты туда один, и все! – горячилась Грай, а он возражал:

– Но ведь тебе-то туда никак нельзя! – И, похоже, так они пререкались уже давно.

Вдруг Оррек обернулся, заметив меня, и на мгновение я тоже обмерла, вытаращив глаза, как Соста, и понимая, что именно этот человек и сочинил ту поэму, от которой я всю ночь не могла оторваться, которая взбаламутила мне всю душу. Впрочем, смущение мое быстро прошло. Передо мной действительно стоял Оррек Каспро, но только не великий поэт, а обыкновенный встревоженный мужчина, который никак не может переспорить свою жену и все воспринимает чересчур серьезно. Он был нашим гостем и очень мне нравился!

– Вот рассуди нас, Мемер, – сказал он. – Ведь люди вчера на рынке видели Грай? Причем вместе с Шетар, верно? Ее видели там сотни, десятки сотен людей!

– Ты прав, – охотно подтвердила Грай, прежде чем я успела хотя бы рот раскрыть. – Но ведь в фургон-то никто не заглядывал! Ведь не заглядывал, правда, Мемер?

– Нет, – пробормотала я, – вряд ли.

– Тогда, значит, так, – продолжала она. – Твоя жена еще на рыночной площади спряталась в фургоне и теперь сидит дома, как и подобает добропорядочной женщине. А возле дворца из фургона вылезет твой слуга, дрессировщик твоего льва; он-то вместе с тобой и отправится к ганду.

Оррек упрямо помотал головой.

– Послушай, дорогой, но ведь я в течение двух месяцев путешествовала с тобой по всему Асудару, переодевшись в мужское платье! Почему же сейчас, скажи на милость, я не могу точно так же переодеться?

– Тебя все равно узнают! Они же видели тебя, Грай. Видели, что ты женщина.

– Ерунда, для них все неверные на одно лицо! К тому же они на женщин смотрят как на пустое место.

– Зато женщин со львами они отлично замечают! Особенно тех, которые пугают их драгоценных лошадей!

– Оррек, я иду с тобой.

Его настолько расстроило ее упрямство, что ей пришлось подойти к нему и ласково обнять.

– Ну что ты? – утешала Оррека Грай. – Вспомни: в Асударе никто ни разу ничего не заметил и ни о чем не догадался. Только та старая ведьма в оазисе – помнишь ее? Но даже и она, догадавшись, что я женщина, только посмеялась и никому ничего не сказала. Уверяю тебя, они ничего не поймут. Да они и смотреть-то как следует не умеют! А одному я тебе идти не позволю. Не могу позволить. И ты не можешь пойти туда один. Тебе нужна Шетар. А Шетар нужна я. Ну все, я пойду переоденусь – времени у нас еще более чем достаточно. Верхом я не поеду, верхом поедешь ты, а мы с Шетар пойдем рядом, так что осмотреться мы вполне успеем, если что, верно ведь, Мемер? Далеко отсюда до дворца?

– Четыре перекрестка и три моста.

– Видишь? Я сейчас вернусь. А вы его без меня не отпускайте! – сказала она мне, Гудиту и Состе, а также, похоже, рыжему жеребцу и убежала в дом. Шетар огромными прыжками помчалась за ней следом.

Оррек повернулся к нам спиной, отошел к воротам и некоторое время стоял там, как-то судорожно выпрямившись. Мне даже его жалко стало.

– Так ведь это же ясно как день, – сказал Гудит. – Там, во дворце этом, как они его называют, не люди, а змеи ядовитые! А раньше-то мы его Домом Совета называли... Эй ты, а ну давай отсюда! – Высокий рыжий жеребец посмотрел на конюха с мягким упреком и вежливо отступил влево.

– До чего же ты красивый! – сказала я жеребцу, потому что он и впрямь был удивительно хорош собой, и ласково потрепала его по шее. – Тебя Брэнди зовут?

– Бранти, – поправил меня Оррек, вновь подходя к нам с видом человека, потерпевшего достойное поражение в честном бою. Состу это, похоже, поразило в самое сердце.

– Ох! – воскликнула она и торопливо, пытаясь скрыть смущение, предложила: – Может, тебе принести... – Но придумать, что бы такое могло Орреку понадобиться, она не успела.

– Бранти – мой старый добрый друг, – сказал Оррек и взял жеребца под уздцы, собираясь вскочить в седло, но Гудит остановил его:

– Погоди-ка, погоди минутку! Надо у него еще разок подпругу проверить. – И он, ловко отодвинув Оррека от коня, забросил стремя на седло и полез жеребцу под брюхо.

И Оррек сдался. Теперь он стоял и ждал так же терпеливо, как Бранти.

– А он у тебя давно? – спросила я, стараясь подержать разговор и чувствуя себя почти такой же дурой, как Соста.

– Да ему уже за двадцать перевалило – пора и отдохнуть от наших бесконечных странствий. Да и Звезде тоже. – Оррек улыбнулся, но как-то печально. – Мы ведь все вместе тогда Верхние Земли покинули – Бранти и я, Звезда и Грай. И еще Коули. Наша собака. Очень хорошая собака. Ее Грай учила.

Услышав это, Гудит, разумеется, пустился в бесконечные рассказы о гончих псах, которых некогда разводили в Галваманде. Он все еще разглагольствовал, когда вернулась Грай, одетая в узкие мужские штаны и грубую верхнюю рубаху. Мужчины в Ансуле носят длинные волосы, стягивая их на затылке, так что она просто расплела и расчесала свою косу, а на голову надела потрепанную шапчонку из черного бархата. Подбородок и щеки она каким-то образом то ли затемнила, то ли что-то к ним приклеила, и теперь казалось, будто она бреет бороду. Ее легко можно было принять за местного парня лет двадцати пяти, быстроглазого, застенчивого и мрачноватого.

– Ну что, мы готовы? – спросила она. Ее мягкий северный выговор тоже вдруг куда-то исчез, а голос стал хрипловатым и грубым.

Соста в полном изумлении уставилась на нее.

– Ты кто? – спросила она.

И Грай, выкатив глаза, с достоинством ей ответила:

– Я – Кай, укротитель львов. Ну, ты готов, Оррек?

Он пристально посмотрел на нее, слегка пожал плечами и взлетел в седло.

– Ладно, пошли! – сказал он и, не оглядываясь, поехал к воротам. Грай и львица двинулись за ним следом. Вдруг «укротитель Кай» оглянулся и подмигнул мне.

– Но откуда он взялся? – недоумевала Соста.

– Да хранит их всемилостивая Энну в том логове смертоносных крыс и змей, куда они направляются! – себе под нос пробормотал Гудит и, шаркая ногами, пошел в конюшню.

А я вернулась в дом; мне еще нужно было «обслужить» всех наших богов и предков и спросить у Исты, что нужно купить на рынке.

Глава 6

Когда же я снова вышла из дома, Гудит сказал мне, что из Дома Совета, который «треклятые альды» называют «дворцом ганда», приходил человек и велел передать Орреку Каспро, если тот еще не ушел, что ему придется подождать, ибо великий ганд не может с ним встретиться ранее полудня. Разумеется, ни извинений, ни объяснений причины, ни хотя бы простого «пожалуйста». В общем, ничего мы передать Орреку и Грай уже не могли, так что стали ждать их возвращения. Было уже совсем поздно, когда они наконец вернулись, и я ужасно волновалась. Я сидела на краешке пересохшего фонтана Оракула во дворе перед домом, когда увидела их на дальнем, южном конце нашей улицы – Оррек шел пешком и вел коня под уздцы, рядом шагал с ним Кай, укротитель львов, а сзади тащилась Шетар, которая, судя по виду, была весьма не в духе. Я выбежала им навстречу.

– Не волнуйся, все прошло хорошо, – успокоил меня Оррек, а Грай сказала:

– Да, неплохо.

Гудит уже стоял в дверях конюшни, готовясь принять Бранти в свои объятья, – он был так рад, что в конюшне у нас снова появились лошади, что никому больше не позволял за ними ухаживать. Грай поманила меня рукой:

– Идем-ка с нами.

У себя в спальне «укротитель львов», даже еще не переодевшись и не смыв с лица грим, тут же вновь превратился в Грай. Я спросила, не хотят ли они поесть, но они сказали, что не голодны. Оказывается, ганд приказал накормить и напоить их.

– А во дворец-то они вас впустили? Неужели вместе с Шетар? – спросила я. Мне не хотелось проявлять излишнее любопытство – особенно в том, что касалось альдов, – но узнать, как выглядит дворец изнутри, все же было очень интересно. Никто из моих знакомых никогда не бывал ни там, ни в казармах, никто никогда толком не видел, как живут ганд и его воины, потому что холм, на котором стоит Дом Совета, всегда был оцеплен несколькими рядами вооруженной стражи.

– Ты расскажи Мемер, как все прошло, а я пока этот наряд с себя сниму, – сказала Орреку Грай, и он стал мне рассказывать, да так, словно на ходу сочинял какую-то красивую легенду. Ну не мог он без этого!

Оказывается, альды жили не только в построенных ими казармах, но и в палатках, какими они пользуются во время странствий по своим пустыням. А шатер ганда на площади Совета просто огромный, прямо как настоящий дом; он целиком сделан из красной ткани с золотой каймой и украшен знаменами. По словам Оррека, ганд предпочитает жить в этом шатре, а не в Доме Совета, и оттуда же править нами. Во всяком случае, сейчас, когда прекратились дожди, он живет именно там. Там великолепное убранство, роскошная мебель и красивые резные ширмы, с помощью которых шатер делится как бы на отдельные комнаты, – кое-что Оррек успел увидеть, а остальное легко мог себе представить, потому что раньше не раз бывал в таких богатых шатрах, странствуя по Асудару. Однако ганд его в шатер так и не пригласил. Ему лишь предложили присесть на довольно хлипкое складное кресло, стоявшее на ковре у самого входа в шатер.

Бранти отвели на конюшню, и конюх обращался с ним так, словно он хрустальный. Укротителю львов Каю сесть и вовсе не предложили. Он вместе с Шетар остался стоять у Оррека за спиной, но на некотором от него расстоянии. Собравшиеся вокруг офицеры весьма настороженно наблюдали за ними. Затем Орреку и «укротителю» предложили бумажные зонтики, защищавшие от палящего солнца.

– Между прочим, они выдали мне зонт только потому, что со мной была Шетар! – крикнула Грай из соседней комнаты, где приводила себя в порядок. – Точнее, именно для Шетар. Альды львов уважают. Потом, правда, они эти зонты все равно выбросят, потому что ими пользовались мы, нечистые.

Им сразу предложили освежающие напитки, а для Шетар принесли миску с водой. Ждать пришлось примерно с полчаса, а потом из шатра вышел ганд в сопровождении своих придворных и военачальников. Он весьма любезно приветствовал Оррека, назвав его «королем поэтов», и сказал, что рад видеть его в Асударе.

– Какой Асудар! – не выдержала я. – Это же Ансул! – Пришлось извиняться перед Орреком за то, что я невольно прервала его.

– Там, где альд, там и его пустыня, – мягко пояснил Оррек; не знаю уж, сам он это придумал или это какая-то альдская пословица.

Ганд Иораттх оказался человеком лет шестидесяти, а то и больше; он был одет в прекрасные одежды из тонкого полотна с вплетенной в основу золотой нитью, как это принято в Асударе. На голове у него красовалась широкополая шляпа с острым высоким верхом, какие носят у них только самые знатные люди. Держался он весьма приветливо, а беседу вел умно и живо. Они с Орреком немного поговорили о поэзии: сперва, естественно, о великом эпосе Асудара, а потом и о тех, кого ганд называл «западными поэтами». Его интерес был неподдельным, а вопросы вполне уместны и тактичны. Он пригласил Оррека приходить во дворец как можно чаще и декламировать как свои произведения, так и любые другие. И сказал, что это не только доставит огромное удовольствие ему и его придворным, но и просветит их. Оррек особо подчеркнул, что ганд разговаривал с ним как с равным и приглашал его прийти, а не приказывал явиться.

Через некоторое время к их беседе присоединились также некоторые придворные и военачальники; они, как и сам ганд, проявили изрядные познания в области асударского эпоса и огромный интерес к поэзии вообще. Они просто жаждали послушать что-нибудь в исполнении Оррека и не жалели для него комплиментов; они, например, сказали, что он для них – точно источник в пустыне.

Впрочем, не все были настроены так дружелюбно. Сын ганда, Иддор, держался подчеркнуто надменно и отчужденно, не обращая ни малейшего внимания на оживленную беседу о поэзии. Вместе с группой жрецов и офицеров он стоял довольно далеко от входа в шатер, но разговаривали они так громко, что ганд в итоге попросил их замолчать и упрекнул в невежливости. Иддор нахмурился, но все же умолк.

Затем ганд попросил, чтобы льва подвели к нему поближе. Укротитель Кай подчинился, и Шетар тут же продемонстрировала свой «знаменитый трюк», как называл его Оррек: повернувшись к ганду мордой, она вытянула передние лапы и склонила к ним голову, как это делают кошки, когда потягиваются; получился этакий почтительный «поклон». Всем это страшно понравилось, и Шетар пришлось «поклониться» еще несколько раз, на что она, впрочем, не возражала, ибо каждый раз получала маленькое вознаграждение, хотя сегодня и должна была поститься. Даже Иддор не выдержал, подошел ближе и стал заигрывать с нею, дразня ее своей украшенной перьями шляпой, но она даже головы в его сторону не повернула. Тогда он принялся задавать укротителю разные вопросы – достаточно ли эта львица сильна, доводилось ли ей охотиться по-настоящему, кусала ли она людей, убивала ли хоть раз человека и тому подобное. Укротитель учтиво ответил на все его вопросы, а потом заставил Шетар ему поклониться. Шетар поклонилась, хотя и довольно небрежно, а потом взяла и нахально зевнула прямо Иддору в лицо.

– Неверным не следует разрешать держать при себе асударского льва! – возмущенно заявил Иддор отцу, но тот возразил:

– Но кто отнимет льва у его хозяина? – Очевидно, это была какая-то пословица, и он воспользовался ею весьма удачно. Его слова, видно, разозлили Иддора, и он принялся дразнить Шетар, всячески ее провоцируя, – громко кричал, делал вид, будто нападает на нее. Но Шетар и усом не повела. Зато ганд, поняв, чего добивается его сынок, встал и гневно воскликнул, что Иддор своими выходками позорит их гостеприимный дом и оскорбляет достоинство льва, а потом велел молодому человеку удалиться.

– Оскорбляет достоинство льва! – с удовольствием повторила Грай, усаживаясь с нами рядом; грим она смыла и вновь надела свою любимую шелковую рубаху и штаны. – Это было здорово сказано!

– Зато совсем не здорово то, что ганд и его сынок из-за нас поцапались, – сказал Оррек. – Гудит был прав: это настоящее змеиное гнездо. С ними надо вести себя очень осторожно. Хотя сам ганд – человек, безусловно, весьма интересный.

«Этот ганд – тиран, разрушивший наш город и превративший нас в рабов!» – подумала я, однако промолчала.

– Лорд-Хранитель очень точно заметил, – продолжал Оррек, – что альды живут в Ансуле, как солдаты во временном лагере. Они, похоже, на удивление мало знают о жизни здешнего населения, о том, кто такие жители Ансула и чем они занимаются. И ганду, как я понял, это всеобщее невежество альдов надоело. Видимо, он, понимая, что здесь, скорее всего, и окончит свои дни, решил попросту наслаждаться жизнью. Хотя должен отметить, что и жители Ансула тоже почти ничего об альдах не знают.

– А с какой стати нам что-то знать о них? – вырвалось у меня. Я ничего не могла с собой поделать.

– У нас в Верхних Землях говорят так: мышке следует хорошо знать кошачьи повадки, – заметила Грай.

– А я не желаю ничего знать о людях, которые плюют на моих богов, а нас называют нечистыми! Сами они дерьмо вонючее! Да вы только посмотрите... Нет, вы только посмотрите, хотя бы на нашего Лорда-Хранителя! Вы же видели, что они с ним сделали! Неужели вы думаете, что он родился с переломанными руками?

– Ах, Мемер, – сказала Грай и хотела меня обнять, но я отстранилась и сказала:

– Вы, конечно, можете сколько угодно ходить к ним во дворец! Можете есть их угощение, если это вам так нравится, можете читать им свои стихи, а я бы, если б могла, перебила бы в Ансуле всех альдов до одного!

И тут слезы брызнули у меня из глаз, и я отвернулась, понимая, что все испортила и больше они мне ничего рассказывать не будут.

Я встала и хотела уйти, но Оррек остановил меня.

– Послушай, Мемер, – сказал он, – нет, ты послушай меня. Прости нас, прости нам наше невежество. Мы, ваши гости, знаем о вас, к сожалению, недостаточно. И просим у вас за это прощения.

Я сразу перестала лить слезы как последняя дура, вытерла глаза и сказала:

– Это вы меня простите.

– Прости, прости, – прошептала Грай, и я позволила ей взять меня за руку и сесть со мной рядышком у окошка. – Мы ведь так мало знаем и о тебе, и о вашем Лорде-Хранителе, и об Ансуле. Но я уверена, как уверена и ты: сама судьба свела здесь всех нас.

– Нет, Леро, – сказала я.

– Конь, лев и Леро, – согласилась она. – И я всегда буду верить тебе, Мемер.

– И я – вам обоим, – сказала я.

– Тогда расскажи нам, кто вы такие. Нам необходимо лучше узнать друг друга! Расскажи нам, кто такой ваш Лорд-Хранитель – точнее, кем он был до прихода альдов. Он, наверное, был кем-то вроде правителя или губернатора этого города?

– У нас нет никаких правителей.

Я постаралась собраться и отвечать так, как отвечала во время урока Лорду-Хранителю, а он, довольный моим ответом, просил: «Пожалуйста, дальше, Мемер».

– Для управления городом мы раньше избирали Совет, – начала я. – Так делали и жители всех прочих городов Ансула. Причем за каждого члена Совета люди голосовали отдельно. А уж потом советники сами выбирали Хранителей Дорог. Хранители Дорог постоянно ездили из города в город и следили за тем, как идет торговля и за обеспечением городов и селений Ансула всем необходимым. Они также старались по мере сил препятствовать всякому мошенничеству среди торговых людей и не давали купцам заниматься лихоимством.

– Значит, Лорд-Хранитель – это не наследственный титул?

Я энергично помотала головой:

– Нет, Главного Хранителя Дорог выбирали на десять лет. А потом могли и еще на десять выбрать, если члены Совета вновь называли то же имя. Затем старого Лорда-Хранителя сменял кто-то другой. Им мог стать любой. Нужно было только непременно иметь в своем распоряжении определенную сумму денег – либо собственные средства, либо специально выделенные для этого твоим родным городом. Ведь Главный Хранитель Дорог вынужден не только постоянно принимать у себя разных важных людей – купцов, промышленников, других Хранителей Дорог, – но и все время разъезжать по стране и даже в соседние государства, например в Сундараман, чтобы вести переговоры с тамошними торговцами шелком и правительственными чиновниками. А ведь такие поездки требуют немалых расходов. Хотя раньше Галваманд был очень богатым домом. Да и жители города Лорду-Хранителю всегда помогали. Это ведь высокая честь – быть избранным Главным Хранителем Дорог государства, поэтому мы и до сих пор его так называем. Просто из уважения. Хотя теперь это звание уже ничего не значит.

Слезы вдруг опять подступили у меня к глазам, и я с трудом их сдержала. Эта слабость, неспособность совладать с собой пугали меня и злили. Впрочем, как раз гнев на себя и помог мне успокоиться.

– Но так было в Ансуле еще до моего рождения. Я знаю об этом только по рассказам. А еще по книгам. В некоторых исторических хрониках я читала, что...

Я осеклась и умолкла. Я даже дышать перестала, словно кто-то ударил меня в живот. И вся похолодела от ужаса. Проклятая привычка распускать язык все же взяла надо мной верх! Я ни в коем случае не должна была говорить о том, что читаю книги! Никогда и никому. Тем более людям, не являющимся членами нашей семьи.

Но Оррек и Грай, разумеется, ничего особенного не заметили. Им эта неожиданная пауза показалась совершенно естественной. Они только понимающе покивали и попросили меня продолжать.

Однако теперь я совсем не была уверена в том, что именно надо им рассказывать и чего не надо.

– Таких, как я, у нас называют «осадным отродьем», – сердито сказала я и подергала себя за свои светлые, тонкие, ломкие волосы. Хорошо бы они сами поняли, кто я такая, думала я; рассказывать о том, как изнасиловали мою мать, мне совсем не хотелось. – Вот, видите... Тогда альды захватили наш город. Только потом мы их все-таки прогнали, и они почти целый год не могли снова взять Ансул. Мы умеем сражаться. Хотя войн не развязываем и воевать с другими не любим. Но сражаться мы умеем. В общем, потом из Асудара прислали новую армию, в два раза больше прежней, и альдам все-таки удалось взять Ансул штурмом. Нашего Лорда-Хранителя они тут же схватили и бросили в тюрьму. А Галваманд превратили в развалины. Затем они уничтожили университет и библиотеку, а все книги побросали в каналы и в море. Они и людей топили в каналах или насмерть забивали камнями. Или заживо втаптывали в жидкую грязь. Мать нашего Лорда-Хранителя, Илейо Галва...

Голос у меня сорвался. Илейо жила в этой комнате. Она была здесь, когда солдаты вломились в дом... Нет, продолжать я не могла.

Мы все долго молчали.

Шетар, помахивая хвостом, подошла к нам, и я потянулась к ней, желая отвлечься от горьких воспоминаний, но она на меня даже не посмотрела. Пасть у нее была полуоткрыта, и она как-то больше обычного была похожа на дикую львицу.

– Она теперь до утра будет в дурном настроении, – сказала Грай. – Во дворце она за каждый свой трюк вознаграждение получала, и эти подачки напомнили ей, что по-настоящему ее сегодня еще не кормили.

– А что она ест?

– В основном беззащитных коз, – усмехнулся Оррек.

– А поохотиться вы ей никогда не разрешаете?

– Она толком даже не знает, как это делается, – сказала Грай. – Хотя мать наверняка научила бы ее. Львицы ведь охотятся все вместе, как стая волков, например. Но матери у нее нет, потому она нас и терпит. Теперь мы – ее семья.

Шетар, выслушав ее слова, что-то сказала на своем языке – что-то напевное, печальное, похожее на хриплый стон, – и опять принялась нервно ходить из угла в угол.

– Мемер, скажи – если тебе, конечно, не слишком тяжело говорить об этом... – Оррек вопросительно посмотрел на меня, и я помотала головой. – Ты говорила, что альды уничтожили университетскую библиотеку, так? Неужели от нее совсем ничего не осталось?

Я понимала: он надеется, что я стану это опровергать.

– Они пытались стереть с лица земли даже само здание библиотеки, но оно было каменное и построено на славу, так что им удалось только окна выбить да все в комнатах разрушить и разломать. А книги они вынесли наружу. Вернее, заставили горожан носить их и грузить на повозки. Сами они прикасаться к книгам не хотели. В общем, книги свозили к каналам и сбрасывали в воду. Но их оказалось так много, что вскоре каналы были завалены до самого дна, даже вода в них течь перестала, и тогда альды велели возить книги в порт, на берег моря, и с пирсов бросать их в воду. Если книги тонули не сразу, вслед за книгами альды сталкивали в воду людей. Один раз я сама видела, как одну... – На этот раз мне удалось вовремя остановиться, и я не успела рассказать, как спасали ту книгу.

Теперь она хранилась в тайной комнате. Это был один из рукописных свитков, привезенных с севера. Эти манускрипты были написаны на специально обработанной коже, которую затем наматывали на деревянный валик. Этот свиток волны выбросили на берег, и человек, который его нашел, сперва старательно его высушил, а потом принес в Галваманд. Хотя книга несколько недель пробыла в воде, текст, написанный прекрасным почерком, все еще можно было прочесть. Лорд-Хранитель показывал мне этот манускрипт, когда работал над его реставрацией.

Но рассказывать о тех книгах, что хранились в тайной комнате – ни о тех старинных, что сохранились у нас, ни о спасенных другими людьми, – я не могла. Никому. Даже Грай и Орреку.

Куда безопаснее было рассказывать о прошлом Ансула, и я надеялась, что эти рассказы отвлекут Оррека от вопросов о библиотеке.

– А ведь когда-то давно университет находился прямо здесь, в Галваманде, – сказала я.

Оррек, разумеется, тут же заинтересовался и стал меня расспрашивать. Я рассказала ему все, что знала, – в основном, конечно, то, что слышала от Лорда-Хранителя. О том, что когда-то четыре главных Дома нашего города – Кам, Гелб, Галва и Актамо – считались самыми богатыми в Ансуле, а члены этих семей пользовались в городском Совете наибольшей властью. Благодаря их участию в городе были построены самые красивые дома и храмы; они же обычно оплачивали и все публичные церемонии и празднества; в этих четырех главных Домах не только собирались, но часто подолгу жили и работали художники и поэты, ученые и философы, архитекторы и музыканты. Как раз в те времена люди с Западного побережья и стали называть Ансул городом Мудрости и Красоты.

Дом Галва всегда стоял здесь, у подножия горы, глядя на реку и на залив, и люди называли его еще Домом Оракула.

– А что, здесь действительно когда-то жил оракул? – спросил Оррек.

Я колебалась, не зная, как лучше ответить. До вчерашнего дня я, собственно, почти не задумывалась над тем, что означает это слово. Точнее, я впервые подумала об этом утром, на следующий день после того, как у нас в доме появились Грай и Оррек. В то утро я стояла во дворе возле давно умершего фонтана – Фонтана Оракула.

– Не знаю... – Я растерялась. Потом хотела еще что-то прибавить, но промолчала. Странно. Почему же сама-то я никогда не интересовалась, кто и когда назвал Галваманд Домом Оракула? Я понятия не имела, что такое «оракул», но почему-то твердо знала, что говорить об этом оракуле ни в коем случае не должна. Как и о тайной комнате. Никогда и ни с кем. Стоило мне подумать об этом, и сразу возникало ощущение, будто рот мне зажимает чья-то невидимая рука.

И я вспомнила, как вчера Лорд-Хранитель сказал: «И руки тех, кто дарит нам сны и мечты, зажали мне рот». Мне вдруг стало страшно.

Грай и Оррек заметили мое смущение и догадались, что мне трудно говорить об этом. Оррек тут же сменил тему и стал расспрашивать меня о самом доме. Я быстро пришла в себя и охотно рассказала им все, что знала об истории Галваманда.

В те старые добрые времена и сам Галваманд, и его обитатели процветали, и к ним тянулись люди искусства и науки, талантливые мастера, ученые, писатели и поэты. Люди со всего Ансула, со всего Западного побережья специально приезжали в Галваманд, желая послушать их произведения, поучиться у них, чтобы поработать с ними вместе. И Ансульский университет, располагавшийся тогда прямо здесь, в Галваманде, все расширялся, так что вскоре вся задняя часть дома – и верхние, и нижние этажи – была отдана под аудитории, под комнаты для преподавателей и студентов, под мастерские и библиотеку; а на внешних дворах и дальше, на склоне холма, пришлось построить еще несколько зданий, в которых разместились общежития и гостиницы, где жили – кто временно, а кто и постоянно – студенты и профессора университета; там же были устроены просторные мастерские для художников и архитекторов.

Поэт Дениос, например, прибыл сюда из Урдайла еще совсем молодым и, возможно, занимался или слушал лекции на той самой веранде, где мы сидели вчера вечером, ибо эта веранда тогда была частью обширной библиотеки Галваманда.

Но со временем бог Удачи, которого мы называем Глухим Богом, отвернулся от таких семейств, как Кам, Гелб и Актамо; постепенно рушилось их благополучие, таяло их богатство. Соперничество этих Домов с Галвамандом стало приобретать оттенок враждебности, и отчасти под воздействием злобы и зависти, хотя сами они называли это «духом патриотизма», им удалось убедить городской Совет в необходимости того, чтобы Галва передали университет и библиотеку в собственность города. Галва были вынуждены согласиться с решением Совета, но предупредили: на старом месте университету покровительствовали боги, и оно издревле считалось священным, тогда как в новом здании университет может и лишиться благословения богов. Новое здание было построено ближе к порту, у подножия горы. Там же построили и здание для библиотеки, и все огромное собрание книг, веками хранившееся в Галваманде, перевезли туда.

А под конец я рассказала Грай и Орреку то, что узнала от самого Лорда-Хранителя:

– Когда из Галваманда стали выносить книги, струя воды в Фонтане Оракула – вы, наверное, видели этот высохший фонтан у нас в переднем дворе – стала понемногу опадать. И чем больше книг выносили из дома, тем слабее становилась струя воды. Когда же увезли все книги, фонтан умер. И стоит сухой вот уже двести лет...

А по случаю открытия нового университета устроили пышное празднество; студенты и преподаватели, конечно, тоже перебрались туда, однако новый университет так и не смог стать столь же знаменитым и столь же посещаемым, как старая библиотека Галваманда. А через два столетия пришли эти проклятые жители пустынь и постарались камня на камне не оставить от университетских стен, а книги побросали в каналы, в море или попросту утопили в грязи.

Оррек слушал мой рассказ, уронив голову на руки.

– И здесь, в Галваманде, ничего не осталось? – спросила Грай.

– Всего несколько книг, – потупилась я. – Но когда осада закончилась, солдаты ворвались в город и сразу же явились сюда – даже раньше, чем в университет. Они искали здесь... то ужасное место, в существование которого верят. Они прямо-таки в щепы разнесли все деревянные части дома, забрали все оставшиеся книги, всю обстановку... Они ломали мебель, забирали с собой все, что находили... – Я говорила чистую правду, но почему-то отчетливо ощущала: Грай прекрасно понимает, что это далеко не вся правда.

– Но это просто ужасно! Ужасно! – Оррек вскочил. – Я знаю, что альды считают письменное слово порождением зла... но уничтожить... просто так уничтожить... – Он, казалось, был вне себя от горя, он задыхался от отчаяния и не находил слов, чтобы выразить свои чувства. Сперва он просто метался по комнате, потом остановился у западных окон и стал смотреть туда, где над крышами Галваманда, над нижней частью города, над заливом плыла окутанная туманом белая вершина горы Сул.

Грай подошла к Шетар, пристегнула к ее ошейнику поводок и тихо сказала мне:

– Идем. Ей нужно прогуляться.

– Простите меня, – сказала я уже в дверях. Я была в отчаянии оттого, что так расстроила Оррека, оттого, что рассказ мой оказался плох и не совсем честен. В тот день Энну в мою сторону даже не посмотрела – это уж точно. И никто из богов не дал мне своего благословения.

– Разве это ты уничтожила книги? – ласково спросила Грай.

– Нет. Но я бы так хотела...

– Если бы нашими желаниями можно было управлять, как конями! – сказала Грай. – Скажи, а нет ли здесь поблизости такого местечка, где я могла бы спустить Шетар с поводка и дать ей побегать? Она никому не причинит вреда, если я буду поблизости, но все же спокойнее гулять с нею там, где нет людей.

– Идем в старый парк? – предложила я. Туда мы и направились. Старый парк раскинулся у восточных стен Галваманда в широком овраге на склоне горы и по ту сторону реки – в том месте, где она разделена Дамбами на четыре канала. Деревья на склонах и в овраге так сильно разрослись, что парк стал больше похож на лес. Альды туда никогда не ходят; они не любят лес, тем более такие заросли. Да и горожане там бывают очень редко, так что в старом парке можно встретить, пожалуй, только детей, которые охотятся на кроликов и перепелок, надеясь раздобыть к обеду хоть немного мяса.

Я показала Грай еще один фонтан, действующий, – его у нас называют Фонтаном Дениоса, и находится он у самого входа в парк. Шетар долго пила из выложенного плиткой старинного бассейна.

В парке не было ни души, и Грай спустила львицу с поводка. Шетар отошла в сторону, но недалеко, и все время возвращалась к нам. Ей эти заросли тоже, видимо, пришлись не совсем по вкусу, уж больно густым был здесь подлесок, перепутанный с высоченной жесткой травой. Львица долго точила когти сперва об одно дерево, потом о другое, то и дело принюхивалась к следам каких-то животных, явно нырнувших при ее приближении в непролазную чащу. Дальше всего Шетар отбежала, гоняясь за бабочкой на крутой и темноватой тропинке. Она высоко подпрыгивала и смешно пыталась сбить нахальное насекомое лапой. Но стоило Шетар скрыться за поворотом тропы и надолго исчезнуть из виду, как Грай негромко призывно замурлыкала, и в то же мгновение львица возникла прямо перед нами, выпрыгнув из густой тени, точно лесной дух. Грай легонько коснулась ее головы, и Шетар послушно пошла за нами, а мы неторопливо двинулись к выходу.

– Какой все-таки это замечательный дар – уметь призывать к себе животных! – восхищенно заметила я.

– В зависимости от того, как его применять, – сказала Грай. – Хотя нам этот дар, безусловно, очень пригодился, когда мы, покинув Верхние Земли, были вынуждены как-то зарабатывать на жизнь. Я воспитывала чужих лошадей, чтобы Оррек мог спокойно учиться. Мне нравилась эта работа... Меня, кстати, просто восхищает умение альдов воспитывать своих лошадей. Для них ударить лошадь – хуже, чем ударить жену. – Она тихонько фыркнула.

– И как вы только сумели так долго выдержать в этом Асударе? Неужели... альды никогда вас не злили, не раздражали?

– У меня же нет таких серьезных причин злиться на них, как у тебя, – сказала она. – Это было, пожалуй, немного похоже на жизнь среди диких зверей – хищников. Альды опасны и не всегда разумны – по нашим меркам. Они сами осложняют себе жизнь. Порой мне даже становилось их жаль. Я имею в виду альдов-мужчин.

Я промолчала.

– Они все равно что жеребцы или кролики-самцы, – продолжала задумчиво Грай. – Их вечно тревожит присутствие рядом других самцов-соперников или «ничьей» женщины. Они никогда не чувствуют себя полностью свободными. И сами наполняют свой мир врагами... Впрочем, они храбрые, умеют держать слово, умеют как следует принять гостей. В этом они похожи на моих соплеменников из Верхних Земель. Мне они, пожалуй, даже нравились. В общем. Хотя я так и не сумела толком познакомиться ни с одной женщиной – там я, естественно, притворялась мужчиной, и мне приходилось держаться от женщин подальше. Это было ужасно утомительно.

– А мне все в них ненавистно! – горячо сказала я. – И я ничего не могу с собой поделать.

– Естественно, ты ничего не можешь с собой поделать. После того, что ты нам рассказала... Просто представить невозможно, чтобы ты испытывала к ним какие-то иные чувства, кроме ненависти!

– А я и не хочу испытывать к ним какие-то иные чувства.

Грай не ответила. Вряд ли она могла не расслышать, что я сказала. Иногда она, по-моему, просто пропускала мимо ушей то, что говорили вокруг. Некоторое время мы шли молча, потом Грай вдруг повернулась ко мне и сказала с улыбкой:

– Послушай, а почему бы и тебе не сходить с нами во дворец? В качестве второго слуги. Мальчишка из тебя получается отличный. Меня-то ты тогда просто вокруг пальца обвела. Ну что, хочешь пойти? Это ведь очень интересно. Своего ганда они почитают как царя; скажи, много ли у тебя возможностей познакомиться с каким-нибудь царем? А заодно ты могла бы и Оррека послушать – он им свои «Космогонии» декламировать собирается. Это, правда, будет немного рискованно – они ведь просто ушиблены своим единобожием и уверены, что один лишь Аттх может считаться истинным богом. С другой стороны, ганд вчера специально просил Оррека почитать ему что-нибудь из «Космогоний».

Я только головой покачала в ответ. Я действительно мечтала послушать, как Оррек будет декламировать свои сочинения, но только не в окружении целой толпы альдов. Я, правда, больше не собиралась объяснять, почему и сколь сильно я их ненавижу, но и вести себя в их присутствии вежливо, смиренно и рабски покорно я тоже намерена не была.

Однако Грай на следующий день после обеда снова заговорила об этом. Она, очевидно, уже успела обсудить эту идею с Орреком и уговорить его, потому что он, как ни странно, совершенно не возражал против моего похода во дворец, да и Лорд-Хранитель – к моему ужасу – тоже. Он только спросил, не кажется ли им, что это может быть опасно. Но они в один голос заверили его, что альды свято блюдут законы гостеприимства, и в этом отношении им вполне можно доверять.

– Что ж, – сказал он, – я вам верю, хотя «гостеприимство», которое они проявили по отношению ко мне, было таково, что я отнюдь не хотел бы, чтобы с ним познакомилась и Мемер. Но то, что наши народы, столько лет прожив бок о бок, знают друг о друге так мало, это, конечно, позор. И для нас, и для них. – Он задумчиво на меня посмотрел. – А Мемер, кстати сказать, все схватывает на лету.

Мне хотелось возразить ему, хотелось протестовать, заявить, что я не желаю идти туда, где столько альдов, не желаю ничего о них знать и ничему у них учиться. Но подобное заявление было бы «сознательным проявлением невежества» – а такие вещи Лорд-Хранитель презирал. К тому же это здорово смахивало бы и на обыкновенную трусость. И уж если Оррек и Грай готовы были рискнуть, отправившись вместе со мной во дворец, то как же я-то могла отказаться?

И все же идея эта пугала меня тем сильнее, чем больше я о ней думала. С другой стороны, я с интересом слушала рассказы Оррека и Грай о дворце и об альдах. Все-таки любопытно было бы посмотреть, как они там живут. Жизнь моя до сих пор разнообразием не отличалась, и я уже начинала думать: неужели так будет всегда – работа по дому, походы на рынок, пустые комнаты Галваманда, ну и, конечно, тайная комната с ее сокровищами, возможностью читать и учиться, а также – та странная, затемненная ее часть, куда я не осмеливаюсь зайти? Неужели никто и никогда не будет ничему учить меня, кроме моего дорогого друга и повелителя? Неужели я всегда буду только с ним и ни с кем другим? Неужели только ему смогу отдать свою любовь? Но с появлением этих двоих наш дом ожил. Проснулись души и тени наших предков и стали прислушиваться; проснулись хранители нашего порога и очага. И Тот, Кто Смотрит В Оба Конца Пути, отворил им двери. Я это чувствовала, знала, как знала и то, что наши гости пришли сюда тропой Энну, что их благословила сама Леро. А значит, отказаться от того, что они мне предложили, равносильно отказу от дара богов, от выпавшей удачи, от возможности увидеть, что там, за поворотом Пути...

– Так ты хочешь пойти с ними, Мемер? – снова спросил меня Лорд-Хранитель. Я понимала: если я скажу «нет», настаивать он не будет. Но в ответ я лишь молча пожала плечами – словно мне совершенно безразлично, пойду я во дворец или нет.

Он испытующе посмотрел на меня. Почему, ну почему он-то согласился послать меня прямо в логово наших врагов?! Однако и это, в общем, было мне ясно: потому что я могла пойти туда, куда не мог пойти он. И даже если я трушу, то он передаст мне свое мужество, и этого мужества хватит на двоих. Я должна была сыграть свою роль в качестве наследницы Галваманда, и он просил меня об этом.

– Хорошо, я пойду, – сказала я.

В ту ночь впервые в жизни мне приснился мой отец, точнее, тот, кто, по всей видимости, МОГ БЫ быть моим отцом. В голубом плаще, какие носили все воины альдов. И волосы у него были как у меня – не поймешь какого цвета, тусклые, курчавые, торчащие во все стороны и слишком тонкие и мягкие, чтобы их можно было причесать; в общем, настоящий «кучерявый баран». Лица этого человека я разглядеть не смогла. Он все куда-то взбирался, куда-то торопливо лез по развалинам домов, по разрушенным стенам и грудам камней, которых в нашем городе и до сих пор полно. А я стояла на улице и наблюдала за ним. И один раз, проходя мимо, он посмотрел прямо на меня, и мне вдруг показалось, что у него не человеческое лицо, а львиная морда. Потом он снова от меня отвернулся и торопливо, словно за ним кто-то гнался, перемахнул через очередную обвалившуюся стену и исчез.

Глава 7

Когда Оррек Каспро в следующий раз собрался во дворец развлекать ганда, его свиту составили укротитель львов Кай, львица Шетар и юный слуга Мем.

Мем, правда, чувствовал себя не в своей тарелке и здорово нервничал. Притворяясь помощником конюха, я очень боялась, что если альды попросят меня, скажем, расседлать Бранти или начнут вести со мной разговоры о лошадях, они мгновенно поймут, что я у лошади колено от бабки не отличаю. Не бойся, уверяла меня Грай, они точно такие же, как Гудит, и ни за что не пустят какого-то мальчишку-иностранца в конюшню к своим драгоценным лошадкам. Да она и сама ни на шаг меня не отпустит, как только мы на территории дворца окажемся. Так что мне в обличье мальчика Мема нужно будет только спокойно пройти по улицам, ведя Бранти под уздцы, как и подобает конюху, словно Оррек сам своей лошадью управлять не умеет.

Ну, я и повела Бранти под уздцы, чувствуя себя при этом полной дурой. Мне было очень страшно, и Бранти, пожалуй, меня даже успокаивал. Он покорно шел рядом со мною, громко и монотонно постукивая по мостовой подковами и покачивая своей крупной головой. Время от времени он прядал ушами и выразительно фыркал, ласково поглядывая на меня большими темными глазами. Бранти был старый – куда старше меня – и успел постранствовать по всему Западному побережью. Куда Оррек ни просил его пойти, он всюду охотно шел, проявляя удивительное терпение и благородство. Жаль, что я сама была совсем не такая.

Мы поднялись по улице Галва до моста Ювелиров и вскоре вышли на площадь перед Домом Совета. Я с гордостью взирала на это великолепное здание из серебристо-серого камня, такое высокое и просторное. Я любовалась аккуратными рядами высоких изящных окон и красивым медным куполом, который легко вздымался над городскими крышами подобно тому, как вздымается над соседними горами вершина горы Сул и точно плывет в небесах. К просторному крыльцу перед входом в Дом Совета с площади вела широкая лестница; с этого крыльца раньше выступали ораторы, на нем велись политические споры – но все это было в те далекие времена, когда мы сами управляли своей страной. Лорд-Хранитель рассказывал мне, что это крыльцо специально устроено так, что если ты, стоя на нем, говоришь хотя бы чуточку громче обычного, то тебя все равно будет слышно повсюду на площади. Но сама я никогда еще на это крыльцо не поднималась; я и по площади-то никогда не ходила. Площадь эта теперь принадлежала альдам, а не жителям Ансула.

В центре площади высился огромный шатер, и из него во все стороны торчали красные шесты с развевающимися красными знаменами, так что самого Дома Совета и видно-то почти не было.

У выхода на площадь к нам подошел какой-то офицер и приказал стражникам в голубых плащах пропустить нас к шатру.

Из конюшен, расположенных по левому краю площади, к нам тут же устремились еще какие-то люди. Я придержала Бранти, Оррек спешился, и тут же какой-то пожилой альд взял у меня из рук поводья и, слегка поцокав языком, повел жеребца прочь. Грай, она же укротитель львов Кай, подошла ко мне, держа Шетар на коротком поводке, и мы с нею вместе пошли следом за Орреком к шатру. Перед шатром был расстелен ковер, стояло складное кресло для Оррека; на кресле лежал зонтик от солнца. Нам никаких сидений явно не полагалось, но какой-то мальчик-раб – такое же «осадное отродье», как и я, – принес укротителю львов зонт из красной бумаги. Мы встали у Оррека за спиной, и Грай тут же сунула мне в руки этот зонт. Она велела держать его так, чтобы и мы трое тоже были в тени, а сама с весьма высокомерным видом скрестила руки на груди и отвернулась. Я понимала, что это делается для альдов – им должно казаться, что я – раб поэта Оррека или же укротителя львов Кая.

Рабы при дворе ганда носили одинаковые длинные рубахи из грубой ткани в серо-белую или буровато-белую полоску. Некоторые из них были альдами, а некоторые – моими соотечественниками, но ни одной женщины среди них я не заметила. Женщин они, наверное, держали в другом месте, где-то внутри, подальше от чужих глаз. И уж конечно, ни одна из рабынь к народу альдов не принадлежала.

Из шатра появились придворные в пышных нарядах, а со стороны казарм, выстроенных над Восточным каналом за Домом Совета, где раньше обычно ставили будки для голосования, к нам подошли несколько офицеров. Наконец из шатра вышел и сам ганд. Все встали. Ганда сопровождали два раба-альда; один держал над ним огромный красный зонт, а второй нес большое опахало на тот случай, если ганду станет жарко. Погода в тот день стояла замечательная, весенняя, и солнце то и дело скрывалось за легкими прозрачными облачками, а с моря дул слабый ветерок. И я, глядя на рабов с их дурацкими зонтами и опахалами, думала: до чего все же глупы эти альды! Неужели они не видят, что сегодня ничего такого не требуется? Широкополые шляпы, которые напялили на себя придворные, выглядели просто смешно. Неужели они так и не поняли, что Ансул – это не пустыня?

Подражая рабам-альдам, я старалась не поднимать глаз на ганда Иораттха и поглядывала на него лишь украдкой. Лицо у ганда было тяжелое, покрытое глубокими морщинами и чуть желтоватое, как и у большинства альдов; нос довольно короткий, ястребиный; глаза узкие и светлые. Светлые, точнее, бесцветные глаза альдов всегда вызывали у меня тошноту, и я бесчисленное множество раз благодарила своих предков за то, что они позволили мне иметь такие же темные глаза, как и у всех моих соплеменников. Похожие на овечью шерстку седые волосы ганда были коротко подстрижены, но отдельные кудряшки все же выбивались у него из-под шляпы; его густые брови тоже немного кудрявились, а короткая бородка четко обрисовывала нижнюю челюсть и подбородок. В целом ганд производил впечатление человека сильного и жесткого, но какого-то усталого. Он приветливо улыбнулся Орреку – улыбка эта словно разом осветила все его лицо – и сделал жест, какого мне у альдов еще видеть не доводилось: поднес ладони к груди и на уровне сердца как бы приоткрыл их ему навстречу, одновременно почтительно поклонившись. Видимо, альды так приветствуют равного. А еще он назвал Оррека «гандом всех поэтов».

И все-таки, подумала я, в шатер-то он его так и не пригласил!

«Язычники» – так они нас называли. Этому слову мы от них и научились. Если оно и имело какое-то значение, то, скорее всего, обозначало народ, который понятия не имеет о том, что действительно свято. Неужели на свете есть такие народы? По-моему, «язычники» – это просто люди, которым ведома иная святость, чем тебе самому. Альды пробыли в Ансуле целых семнадцать лет, но так и не поняли, что это море, и эта земля, и эти скалы для нас священны, что у них есть душа, что в них живет божественная сила. Уж если здесь и есть язычники, сердито думала я, так это сами альды! Во мне все кипело от злости, и это мешало слушать, что говорят два великих человека – Иораттх и Оррек, тиран и поэт.

Оррек начал декламировать стихи, и его певучий голос заставил меня прислушаться, но оказалось, что это какое-то эпическое сказание альдов, прочесть которое его попросил ганд – одна из их бесконечных историй о войнах в пустыне, – и дальше я слушать не стала.

Я попыталась найти среди придворных сына Ганда, Иддора, того самого, что дразнил Шетар. Сделать это оказалось очень легко. Его выдавало просто невероятное количество пышных одеяний и причудливая шляпа, украшенная перьями и золототкаными лентами. Иддор был очень похож на отца, только повыше ростом да лицом покрасивее, хотя, на мой взгляд, слишком светлокожий. Вел он себя как-то беспокойно, все время суетился, болтал о чем-то с одним из своих спутников, размахивал руками, вертелся и нервно переступал с ноги на ногу. А старый ганд сидел совершенно неподвижно, спокойно положив на колени короткие сильные руки, и внимательно слушал, полностью поглощенный повествованием; его одежды из тонкого полотна, лежавшие на полу застывшими складками, казались высеченными из камня. Впрочем, офицеры и придворные тоже по большей части слушали сказителя очень внимательно; они прямо-таки упивались словами знакомого повествования. Честно говоря, голос Оррека и впрямь звучал так страстно, что я, забыв обо всем, тоже невольно стала его слушать.

Закончив описание трагической сцены предательства и примирения, Оррек умолк, и все альды дружно принялись ему аплодировать, громко хлопая одной ладонью о другую. Ганд велел одному из рабов принести сказителю воды в стакане. («Они потом этот стакан разобьют», – шепнула мне Грай.) Затем слуги стали разносить блюда со сладостями, но к нам с Грай никто даже не подошел. Иораттх наклонился и вытянул руку, желая дать Шетар угощенье. Грай поспешно подвела львицу к нему, та села, вежливо понюхала подачку и отвернулась. Ганд засмеялся. Смех у него был такой же приятный, как и улыбка, и лицо его снова будто осветилось.

– Ну, понятно, госпожа Шетар! Разве эта еда годится для льва? – сказал он. – Может, мне послать кого-нибудь, чтоб мяса принесли?

Ответила ему Грай, а не Оррек, причем голосом настоящего укротителя львов – хриплым и резким:

– Лучше не надо, господин мой.

Ганд не обиделся.

– Ты следишь за ее питанием, да? И правильно. А не может ли она еще разок поклониться?

По-моему, Грай даже бровью не повела, во всяком случае, я ни одного ее движения заметить не сумела, но львица тут же встала в позу и, по-кошачьи вытянув лапы, поклонилась ганду. Пока он смеялся, она оглянулась, надеясь получить тот маленький шарик костного мозга, который служил ей вознаграждением, и Грай незаметно сунула его ей в пасть.

Иддор не выдержал. Он вышел вперед и спросил, обращаясь исключительно к Орреку:

– Сколько ты заплатил за нее?

– Одну песню, ганд Иддор, – ответил ему Оррек, не вставая. Он как раз настраивал свою лютню и считал, видимо, что это вполне достаточное извинение. Иддор нахмурился. Оррек поднял на него глаза и пояснил: – Точнее, одну историю. Кочевникам, поймавшим львицу с детенышем, хотелось послушать целиком «Сказание о Даредаре», чтобы потом они и сами могли рассказывать эту историю во время своих празднеств. Чтобы рассказать ее всю до конца, мне понадобилось целых три ночи, и вознаграждением за мой труд стал вот этот львенок. В итоге все остались очень довольны.

– А откуда ты знаешь эту историю? И как тебе удалось выучить столько наших песен?

– Стоит мне услышать какую-нибудь историю или песню, и она моя, – сказал Оррек. – Таков уж мой дар.

– У тебя есть и еще один дар – умение слагать стихи и песни, – заметил Иораттх.

Оррек молча ему поклонился, но Иддора было не остановить.

– И все-таки, где ты слышал наши песни и сказания? И откуда тебе известно «Сказание о Даредаре»?

– Я немало странствовал по северному Асудару, ганд Иддор. И повсюду люди дарили мне свои песни и легенды, рассказывали истории, делились со мной не только пищей, но и духовным богатством. Они не просили платы за хлеб и кров, не просили отдать им львенка, им не нужно было от меня даже медной монетки – они хотели одного: чтобы я спел им какую-нибудь новую песню или рассказал какую-нибудь старинную историю. Самые бедные люди пустыни оказывались и самыми великодушными, и самыми щедрыми – но главным их богатством было знание родного языка.

– Верно, верно, – покивал ганд Иораттх.

– Ты что же, читал наши сказания в книгах? Или сам их туда записывал? – Слова «читал», «книги», «записывал» в устах Иддора звучали как плевки; он выплевывал их, словно какую-то мерзость, случайно попавшую ему в рот.

– Принц, находясь среди народа, поклоняющегося великому Аттху, я обычно живу по тем законам, которые Аттхом и установлены. – Оррек произнес это не только с достоинством, но и со сдержанным гневом, как человек, чья честь была задета и он был просто вынужден ответить на брошенный ему вызов.

Иддор отвернулся; его, казалось, смутил прямой ответ Оррека. А может, и гневный взгляд отца. И все же он негромко сказал одному из своих компаньонов:

– Разве мужчина может играть на какой-то скрипке? Я всегда считал, что на таких инструментах только женщины играют!

У альдов действительно на струнных музыкальных инструментах играют только женщины; а мужчинам полагается играть на флейтах, рожках и трубах. Так впоследствии объяснила мне Грай. Но в ту минуту я поняла лишь, что этим как бы невзначай брошенным замечанием Иддор хотел оскорбить Оррека или посмеяться над своим отцом. Впрочем, оскорбляя Оррека, он и ганду выказывал свое пренебрежение.

– Итак, поэт, теперь ты немного передохни и подкрепи свои силы, а затем мы хотели бы послушать стихи твоего собственного сочинения, – сказал Иораттх. – А также, ты уж прости нам наше невежество, хорошо было бы, если б ты немного просветил нас относительно прочих западных поэтов.

Меня удивило, что ганд говорит с Орреком так учтиво, даже изысканно. Ведь он, без сомнения, был настоящим старым воякой и все же взвешивал каждое свое слово, старался говорить красиво, даже, пожалуй, чересчур цветисто, употребляя множество старинных слов и оборотов. Слушать его было одно удовольствие. Он говорил так, как и должен, наверное, говорить представитель такого народа, который не признает письменности и все свои знания и умения вкладывает в устную речь. Впрочем, до этого дня я, пожалуй, ни разу не слышала, чтобы хоть один альд произнес какую-нибудь достаточно длинную и связную фразу. Обычно они только орали на местных жителей да кратко оповещали население Ансула об очередных приказах ганда.

Оррек, надо сказать, был отличным соперником и в словесной дуэли, и в изысканно вежливом состязании в красноречии. Я заметила, что он, декламируя отрывки из «Сказания о Даредаре», словно позабыл о своем северном выговоре, и голос его звучал как у настоящего альда – оглушая и довольно невнятно произнося согласные и растягивая гласные. Да и теперь, отвечая ганду, он придерживался того же произношения.

– Я последний и наименее значимый в бесконечной череде наших поэтов, ганд Иораттх, – сказал Оррек, – и даже претендовать не смею на то место, которое по праву принадлежит поистине великим творцам. А потому не позволит ли мне высокочтимая аудитория прочесть не свои стихи, а одно из стихотворений Дениоса, самого любимого моего поэта, уроженца Урдайла?

Ганд благосклонно кивнул, и Оррек, закончив настраивать свою лютню, пояснил, что эти стихи не поют, однако голос инструмента служит для того, чтобы отделить созданные поэтом слова от всех тех, что были сказаны до этого и будут сказаны после, а также чтобы сказать то, чего никакими словами не выразишь. Он склонил голову и ударил по струнам. Чистые протяжные звуки этой музыки были исполнены страсти. Наконец затих финальный аккорд, и Оррек произнес первые слова из первой песни «Превращений».

И до самого конца никто из слушателей не шелохнулся. Да и потом альды долго молчали – в точности как молчала тогда толпа на рыночной площади. А когда они наконец собрались в знак похвалы захлопать в ладоши, ганд вдруг поднял руку и сказал:

– Нет. Еще раз, поэт! Прошу тебя, повтори нам это чудо еще раз с самого начала!

Оррека явно несколько озадачила подобная просьба, но он все же с улыбкой вновь склонил голову к своей лютне.

Но не успел он коснуться струн, как послышался чей-то громкий голос. Но оказалось, что это не Иддор, а один из жрецов, что стояли с ним рядом, – в черно-красном одеянии и красном головном уборе, подобно шлему укрывавшем его голову, спускаясь от высокой тульи до самых плеч, так что видимым оставалось только лицо. Борода у него была опалена огнем – похоже, специально, – и лишь на подбородке мелко курчавился оставшийся клочок волос. В одной руке он держал высокий и тяжелый черный посох, а в другой – короткий меч.

– Сын Солнца, – промолвил он, – разве одного раза тебе недостаточно? Мы и так слишком долго слушали это богохульство!

– Жрец, – шепнула мне Грай, но я и так это поняла, хотя жрецов нам доводилось видеть нечасто. Красные Шапки – так их с ненавистью называли в Ансуле. Альдских жрецов горожане особенно сильно боялись и старались с ними вообще не встречаться, ибо если кого-то из жителей города до смерти забивали камнями или живьем топили в жидкой грязи, то это почти всегда делалось по приказанию жрецов.

Иораттх повернулся и надменно посмотрел на жреца. Собственно, повернул он только голову, в точности как ястреб, и так же быстро глянул и нахмурился, словно говоря: «Как ты посмел?!» Но голос его звучал мягко, даже как-то вкрадчиво, когда он сказал:

– О Благословеннейший! Уши мои, должно быть, плохо слышат, ибо я не услышал в этих стихах никакого богохульства. Прошу тебя, открой мне, в чем оно заключается?

И человек в красном головном уборе весьма уверенно заявил:

– Все это слова безбожника, ганд Иораттх! В них нет ни понимания Аттха, ни веры в откровения его святых толкователей, а есть лишь слепое поклонение злокозненным демонам и лживым богам да болтовня о первоочередности земных деяний и восхваление женщин.

– Да, да, – закивал согласно Иораттх, даже не думая возражать жрецу, однако было видно, что его задели все эти нелепые обвинения. – Что правда, то правда: эти языческие поэты ничего не знают ни об Аттхе, ни о об Опаленных Его Пламенем. Они вообще многое воспринимают неправильно, ошибочно, но все же не стоит считать, что они так уж безнадежно слепы. На них еще вполне может снизойти огонь откровения. А кстати: неужели ты против того, чтобы мы, вынужденные много лет назад разлучиться с нашими женами и возлюбленными, услышали хотя бы несколько слов, посвященных женщинам? Я понимаю, Благословенный, ты был опален священным огнем и, разумеется, выше всякой грязи и порочных снов, но мы-то всего лишь обыкновенные грубые солдаты. Услышать – не значит обладать, однако же и услышанные слова дают все же хоть какое-то утешение. – Ганд говорил совершенно спокойно, даже, пожалуй, торжественно, но кое-кто из его соратников не сумел сдержать улыбку.

Жрец в красном головном уборе начал было отвечать, но ганд внезапно встал и грозно промолвил:

– Из уважения к священной чистоте Опаленных я не стану просить ни тебя, о Благословенный, ни кого-либо из твоих братьев остаться здесь и слушать то, что оскорбляет ваш слух. Могут также уйти и все те, кто не желает больше слушать песни этого языческого поэта. Но поскольку, как говорится, проклят лишь тот, кто слышит проклятья, те из вас, у кого столь же слабые уши, как и у меня, могут спокойно, ничего не опасаясь, остаться и слушать дальше. Ты уж извини нас, поэт, за эти неожиданно возникшие разногласия и проявленную по отношению к тебе неучтивость.

И ганд снова спокойно уселся, а Иддор со всей своей компанией, а также все «красные шапки» – их там было еще четверо – удалились в шатер, громко и раздраженно переговариваясь на ходу. Впрочем, один человек из окружения Иораттха тоже незаметно ускользнул прочь, хотя вид у него при этом был самый что ни на есть разнесчастный и встревоженный. Остальные остались. И Оррек снова ударил по струнам и продекламировал вступление к «Превращениям» Дениоса.

Когда он умолк, ганд позволил своим людям сколько угодно хлопать в ладоши и велел принести Орреку еще стакан воды («Стакан-то хрустальный, они же разорятся!» – насмешливо прошипела мне на ухо Грай). Затем Иораттх отпустил свою свиту, сказав, что хотел бы побеседовать с поэтом «под раскидистой пальмой», что, очевидно, означало «наедине».

Парочка стражников все же осталась стоять у входа в шатер, но офицеры и придворные разошлись – одни ушли куда-то в глубь шатра, другие побрели в сторону казарм. А к нам с Грай подошел тот важный раб с опахалом и повел нас в сторону конюшен. Следом за нами туда же направилась целая группа людей, которые, как я догадалась, потихоньку собрались у входа в большой шатер, чтобы послушать выступление Оррека, и все это время стояли там чуть в сторонке, никого не беспокоя и никем не замеченные. Среди них были и воины, и слуги, и просто мальчишки. Похоже, в данный момент их больше всего интересовала Шетар. Им очень хотелось подойти к ней ближе, но Грай не позволяла. Тогда они попытались завязать разговор с «укротителем», задавая самые обычные вопросы: как зовут львицу, где ее поймали, что она ест, охотилась ли она и убивала ли когда-нибудь людей? Грай отвечала очень кратко и чуть надменно, как, собственно, и подобало такой достойной личности, как укротитель львов.

– А это что, твой раб? – спросил какой-то юноша. Я вообще не поняла, что это он обо мне, пока не услышала ответ Грай:

– Ученик конюха.

Юноша чуть отстал, поравнялся со мной и пошел рядом. Когда я присела на камень под стеной здания, где была тень, он тоже уселся там, несколько раз внимательно посмотрел на меня и наконец заявил:

– Ты тоже из альдов!

Я покачала головой.

– Ну, значит, отец у тебя альдом был, – безапелляционным тоном продолжал он, явно гордясь своей проницательностью.

Смысла отрицать это при моих волосах и бледной коже не было никакого, и я лишь пожала плечами.

– А ты здесь живешь? В этом городе? – Он явно не собирался прекращать свой допрос.

Я кивнула.

– А ты с какими-нибудь девушками случайно не знаком?

Сердце у меня так и подскочило. Стало трудно дышать. Единственное, о чем я могла думать в эту минуту, – что он догадался о моей принадлежности к женскому полу и сейчас начнет выкрикивать знакомые слова: грязь, скверна, богохульство...

– Мы с отцом сюда только в прошлом году приехали. Из Дюра, – как-то печально сообщил он и довольно долго молчал.

Я осторожно скосила в его сторону глаза и поняла, что он совсем еще мальчишка – лет пятнадцать, от силы шестнадцать. Голубого плаща он еще, разумеется, не носил, но был одет в котту с голубым узлом на плече. Ноги у него были босые, мосластые; лицо бледное, щеки покрыты детским пушком, вокруг рта прыщи. Очень светлые, круто вьющиеся, как у овечки, волосы чуть отдавали желтизной.

– Все девушки в Ансуле нас ненавидят, – горестно вздохнул он. – Вот я и подумал: вдруг у тебя сестра есть.

Я покачала головой.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Мем.

– Понимаешь, Мем... если ты случайно узнаешь, что кто-то из ваших девушек, ну... сам знаешь... В общем, если кто-то из них захочет... с мужчиной время провести, то у меня есть немного денег. Я хотел сказать – для тебя.

Ах ты, испорченный, отвратительный, жалкий щенок! И тон у него тоже был какой-то жалкий, совершенно безнадежный. Ответом я его не удостоила и, несмотря на страх и презрение, чуть не расхохоталась ему в лицо – не знаю уж почему, – такой он был бесстыдник. Кобель дурной! Я его даже и ненавидеть-то по-настоящему не могла.

Он все продолжал что-то бубнить насчет девушек и своих тайных мечтаний, а потом вдруг начал говорить такие вещи, что я почувствовала, как лицо мое заливается краской. Это очень меня встревожило, и я постаралась ровным голосом остановить его.

– Никаких девушек я не знаю, – довольно резко сказала я, и это на какое-то время действительно заставило его заткнуться. Он вздохнул и как ни в чем не бывало поскреб у себя в промежности. А потом изрек:

– Осточертело мне здесь! Домой хочу!

«Ну и отправляйся!» – хотелось мне крикнуть, но я кивнула и сказала:

– Угу.

Он снова посмотрел на меня – причем так пристально, что я опять перепугалась: вдруг догадался?

– А с мальчиками ты никогда этим заниматься не пробовал? – спросил он.

Я молча покачала головой.

– И я тоже, – снова печально вздохнул он; голос у него был какой-то девчачий, почти как у меня. – А у нас некоторые солдаты вовсю с мальчиками развлекаются.

Мысль о «развлечениях с мальчиками», похоже, повергла его в полное уныние, и он не стал больше распространяться на эту тему, а лишь сказал с очередным тяжким вздохом:

– Отец бы меня точно убил.

Я понимающе кивнула.

Мы немного помолчали. Шетар раздраженно ходила взад-вперед по двору, за ней неотступно следовал «укротитель Кай». Я бы с удовольствием к ним присоединилась, но это, наверное, выглядело бы по меньшей мере странно – какому-то ученику конюха не следовало разгуливать по двору ганда рядом с такой значимой персоной, как укротитель львов.

– А ваши парни как развлекаются? – продолжил свой допрос настырный мальчишка.

Я только плечами пожала. А действительно, как развлекаются наши парни? Вообще-то, они в основном либо воруют, либо попрошайничают, надеясь раздобыть для семьи еду и топливо; этим у нас в городе почти все занимаются, если не считать альдов, конечно.

– В лапту играют, – сказала я, чтобы он от меня наконец отвязался.

Но он еще больше приуныл. Судя по всему, он не принадлежал к тем, кто увлекается спортивными играми.

– Меня здесь что больше всего поражает? – сказал он. – То, что, куда ни глянь, всюду женщины! Ходят себе в открытую прямо по улицам! Видишь женщин повсюду, но не можешь... Они не...

– А что, у вас, в Асударе, разве женщин нет? – спросила я, старательно изображая туповатого помощника конюха.

– Конечно, есть! Только они все внутри, в домах, и по улицам, как у вас, не ходят! – Тон у него был обиженный и обвиняющий одновременно. – И напоказ они себя не выставляют! Порядочная женщина должна дома сидеть!

И я вдруг подумала о том, как моя мать тогда шла по улице, спеша поскорее попасть домой...

Горячая волна гнева поднялась в моей душе, затопив ее целиком, и если бы я в этот момент не сдержалась и заговорила, то наверняка стала бы поливать его бранью или просто плюнула бы ему прямо в физиономию. Но я промолчала, и ярость постепенно улеглась, хотя ее невидимые холодные щупальца продолжали сдавливать мне горло, вызывая тошноту. Я сглотнула слюну и велела себе немедленно успокоиться.

– Мекке говорит, у вас какие-то храмовые шлюхи есть, – снова завел ту же песню парнишка. – К ним любой может пойти, вот только храмы эти сейчас закрыты. Но шлюхи все равно этим занимаются. Тайком. И с кем угодно. Ты ничего об этом не знаешь?

Я опять молча покачала головой.

А он опять тяжко вздохнул.

И тут я не выдержала и встала. Не вскочила. Но все же отойти от него в сторонку и немного подвигаться, чтобы выпустить пар, мне было просто необходимо. А он посмотрел на меня снизу вверх и, улыбнувшись совершенно по-детски, сообщил:

– Меня Симме зовут.

Я кивнула. И медленно двинулась к Шетар и Грай – я просто не знала, куда еще могла бы пойти. В ушах у меня шумела кровь.

Грай внимательно на меня посмотрела и сказала, чтобы все слышали:

– Полагаю, ганд уже почти закончил свою беседу с поэтом, так что сходи-ка на конюшню и скажи, чтоб его коня вывели во двор. Его, кстати, и выгулять было бы не вредно. Понял?

Я кивнула и пошла через весь двор к огромным конюшням. По какой-то причине я больше не опасалась тех слуг, что ухаживали за лошадьми. Я сказала им все, что велела Грай, и меня провели внутрь. Бранти стоял в стойле и угощался отличным овсом.

– Оседлайте его и выведите наружу, – велела я конюхам, словно они были моими рабами. И тот пожилой альд, который отвел Бранти в конюшню, поспешил выполнить мои распоряжения. А я стояла себе, заложив руки за спину, и любовалась прекрасными лошадками. А когда старый конюх вывел Бранти во двор, я совершенно спокойно взяла жеребца под уздцы.

– Ему, верно, лет девятнадцать-двадцать? – спросил конюх.

– Больше.

– Видать, хороших кровей конь, – старик протянул руку и ласково разгладил Бранти челку на лбу. Пальцы у него были толстые, грязные. – Мне всегда крупные лошади нравились. – В голосе его почти нежность звучала.

Я коротко кивнула – мол, и мне тоже – и повела Бранти прочь. Грай и Шетар уже стояли в воротах, поджидая Оррека, который уже шел от шатра к ним. Я, как заправский грум, подставила «хозяину» колено, когда он садился в седло, и мы двинулись в обратный путь. Но как только мы миновали ворота и стражников в голубых плащах и вышли на площадь Совета, силы вдруг изменили мне. Не сдержавшись, я разразилась слезами. Слезы так и лились из глаз, обжигая щеки; губы сами собой кривились, дрожали, дергались. Но я продолжала идти и сквозь пелену слез видела перед собой свой город, свой прекрасный город, и далекую гору, и затянутое облаками небо – и постепенно перестала плакать.

Глава 8

В тот вечер Иста приготовила на ужин нечто особенное – замечательное кушанье, которое у нас называется «уффу». Это такие поджаренные в масле пирожки с начинкой из молодой баранины или козлятины, смешанной с картошкой и овощами, а также с зеленью. Пирожки получились хрустящие, сочные, невероятно вкусные. Иста была очень благодарна Орреку и Грай, но не только потому, что им удалось раздобыть для нее мясо – если честно, мы попросту разделили с Шетар ее обед, – но и потому, что в доме у нас наконец-то были гости, которые одним своим присутствием сумели восстановить честь и достоинство Галваманда. Кроме того, благодаря их присутствию у Исты появилась возможность приготовить что-то новое, особенное. Оррек и Грай очень хвалили уффу, но Иста только плечами пожимала да ворчала, вовсю критикуя собственную стряпню и заявляя, что пирожки получились не очень, потому что тесто плохо поднялось, да и масла приличного достать она не смогла. В общем, мы словно вернулись в «добрые старые времена».

После обеда Лорд-Хранитель пригласил наших гостей и меня на дальнюю веранду, и мы снова засиделись там допоздна. Всем не терпелось узнать, о чем же ганд Иораттх беседовал с Орреком «под раскидистой пальмой». И Оррек с удовольствием нам об этом поведал. У него и впрямь были весьма интересные новости.

Оказывается, Дорид, ганд всех гандов, верховный жрец и правитель Асудара, в течение почти тридцати лет командовавший всеми армиями альдов, скончался от апоплексического удара чуть более месяца назад у себя во дворце, в городе Медроне, что находится в самом сердце пустыни. Его преемником стал человек по имени Акрей, приходившийся ему вроде бы племянником. Поскольку правитель Асудара является также и верховным жрецом, а всем служителям Аттха предписано соблюдать целибат, то иметь сына не мог даже Дорид. У него могли быть только племянники. Другие его племянники и прочие претенденты на трон стали, естественно, оспаривать возвышение Акрея и подняли мятеж, в ходе которого и были убиты – кто открыто, а кто и втайне. Некоторое время весь Медрон бурлил, но теперь Акрей твердо взял власть в свои руки и навел порядок, намереваясь и дальше править в качестве ганда всех гандов.

Похоже, ганд Иораттх был чрезвычайно этим доволен. Во всяком случае, из его слов Оррек понял, что новый правитель Асудара, он же его верховный жрец, куда меньше чувствует себя жрецом, чем правителем, в отличие от покойного Дорида. Тогда как представители той оппозиции, что пыталась лишить Акрея трона, были, как и Дорид, последователями культа «тысячи истинных мужчин» – то есть проповедовали абсолютную необходимость войны добра со злом и требовали непременно отыскать в языческом Ансуле пресловутую Пасть Ночи и уничтожить ее.

Сторонники Акрея вроде бы особого значения существованию этой Пасти Ночи не придают. Особенно теперь, когда армия, захватив Ансул, так и не сумела ее отыскать. Мало того, партия Акрея воспринимает столь длительную оккупацию Ансула – которая, впрочем, принесла Медрону немалую выгоду, пополнив столичную казну золотом, драгоценностями и предметами роскоши, – во-первых, как сознательное истощение военной мощи Асудара, а во-вторых, как весьма сомнительную в духовном отношении государственную политику. Альды всегда существовали в своей пустыне изолированно и пользовались покровительством только своего Аттха, единственно возможного истинного бога, а потому старались держаться как можно дальше от всех «неверных» и «нечистых», так что долгое пребывание среди язычников, безусловно, наносит значительный ущерб их душам.

Но как же в таком случае альдам следует поступить с захваченным ими Ансулом?

Иораттх, рассуждая на эту тему, изложил Орреку свое решение данной проблемы, которое нашему поэту показалось замечательно простым и разумным. Собственно, сама проблема, по словам Иораттха, заключалась в том, какой из двух возможных выходов из сложившегося положения был бы более угоден Аттху: то ли новому верховному правителю стоит отозвать свою армию из Ансула, чтобы воины со всей своей добычей смогли наконец вернуться домой, то ли отправить в Ансул отряд поселенцев и таким образом навсегда закрепить его за собой в качестве колонии.

– Иораттх примерно в таких словах это и изложил, – сказал Оррек. – Очевидно, новый правитель интересовался мнением нашего ганда на сей счет, зная, что он все эти годы прожил здесь, среди язычников. А меня Иораттх, похоже, считает лицом незаинтересованным, этаким беспристрастным наблюдателем. Но почему? И с какой стати он вздумал делиться своими сомнениями именно со мной? Я-то ведь тоже язычник, черт побери!

– Потому что ты поэт, – сказал Лорд-Хранитель. – А поэт для альдов – все равно что провидец, изрекающий истину.

– А может, ему просто поговорить больше не с кем? – предположила Грай. – А ты – считает он тебя провидцем или нет – слушать, безусловно, умеешь.

– Ага, и молчать тоже, – хмыкнул Оррек. – Да и что я, собственно, могу ему на это сказать?

– Я, конечно, не знаю, что ты мог бы ответить Иораттху, – сказал Лорд-Хранитель, – но, возможно, то немногое, что знаю о нем я, сумеет как-то помочь тебе. Во-первых, он взял себе в наложницы одну рабыню, но, по слухам, обращается с ней весьма достойно. Ее зовут Тирио Актамо. Она – дочь одного из знатнейших семейств Ансула. Я ее очень давно и хорошо знаю. До вторжения это была одна из самых красивых девушек на свете; к тому же она очень умна и энергична. Теперь же я знаю о ней лишь то, что мне рассказывают люди, знакомые со слугами ганда. Если верить слухам, которые доносятся из дворца, Иораттх почитает Тирио как собственную жену, и она имеет на него огромное влияние.

– Как бы мне хотелось поговорить с ней! – воскликнула Грай.

– И мне тоже, – сказал Лорд-Хранитель, и печальный голос его чуть дрогнул. Справившись с собой, он снова заговорил: – Второе не менее важно: Иддор – сын ганда от одной из его жен, оставшихся в Асударе; говорят, что Тирио Актамо он ненавидит. Впрочем, он, похоже, и отца своего ненавидит не меньше.

– Да, он без конца дерзит ему, всячески над ним насмехается и вообще ведет себя весьма вызывающе, – подтвердил Оррек. – Но, по-моему, ослушаться его все же не смеет.

Лорд-Хранитель некоторое время молчал, потом встал, подошел к алтарю, остановился перед ним и негромко сказал:

– О благословенные духи моего дома, помогите мне говорить правду! – Он поклонился, почтительно коснулся потертого края алтаря, еще немного постоял перед ним и вернулся к нам. Но не сел, а так и заговорил, стоя, возвышаясь над нами: – Это ведь именно Иддор и жрецы привели сюда армию в поисках Пасти Ночи. Это они подвергли пыткам обитателей Галваманда, надеясь заставить их показать вход в ту пещеру, или погреб, или какое-то иное «нечистое» место, где якобы Пасть Ночи и находится. Некоторые так и умерли под пыткой... Меня они, впрочем, оставили в живых, возлагая на меня... – Тут он на мгновение запнулся, но почти сразу продолжил: – На меня они возлагали самую большую надежду, поскольку были уверены, что я – колдун. То есть, точнее, тоже жрец, но, в их представлении, жрец неправильный, ибо служу тому, кого они считают главным врагом Аттха, антибогом, дьяволом. Но я не смог сообщить им то, что им так хотелось узнать. Сама Энну запечатала мне уста своей ладонью и не позволила мне солгать. А Сампа сделал так, что язык мой онемел и не дал мне сказать правду. Все души моих предков, все тени Галваманда сошлись и плотным кольцом окружили меня. И жрецы это поняли. И очень испугались. Они боялись меня, даже когда... Нет, боялись они не меня. Их испугала та святость, что снизошла на меня. Они боялись того благословения, которым одарили меня души моих предков и боги моего дома, моего города, моей страны...

Через какое-то время жрецы отказались иметь со мной дело, так что единственным, кто продолжал меня допрашивать, был сам Иддор. Он, по-моему, тоже меня боялся, но весьма гордился собственной смелостью, поскольку считал меня великим колдуном и тем не менее мог делать со мной все, что хотел. Я служил доказательством его могущества, одновременно являясь игрушкой для его жестоких забав. Я был просто вынужден все время его слушать, а он все говорил и говорил, все объяснял мне что-то, без конца повторяя одно и то же: как он заставит того демона, что захватил мою душу, выйти наружу и рассказать ему, где найти Пасть Ночи. И как только этот демон выйдет и заговорит, мне наконец разрешат спокойно умереть. Впрочем, вместе со мной умрет и все зло, и на земле воцарится праведность, а он, Иддор, будет восседать на троне ганда всех гандов и «пламенеть во славе». Он все продолжал внушать мне это, а я пытался и лгать ему, и говорить правду, но боги так и не дали мне произнести ни одного слова – ни лжи, ни правды.

За все это время Лорд-Хранитель так и не присел ни разу, а потом снова подошел к алтарю и застыл возле него, положив руки на край ниши. Я слышала, как он шепотом благословляет Энну и богов нашего дома. Постояв там, он снова вернулся к нам и продолжил свой рассказ:

– За все то время, что я был пленником Иддора, отца его я не видел ни разу. Иораттх явно старался держаться подальше от тюремных камер и никогда не участвовал в охоте на ведьм. Иддор постоянно жаловался мне на отца, всячески его поносил, называл нечестивцем и упрекал за то, что он с презрением относится к жрецам и пророчествам и пренебрегает высочайшим повелением ганда всех гандов непременно отыскать Пасть Ночи. «Я покорен моему богу и моему повелителю, а мой отец покоряться им не желает», – возмущался Иддор. В конце концов – то ли по приказу Иораттха, то ли еще по какой-то причине – меня отпустили. Постепенно увяла и охота за демонами, прячущимися в потайных пещерах. Хотя время от времени Иддор или жрецы все же поднимали панику, обнаружив, например, какую-нибудь «зловредную» книгу и требуя ее немедленно уничтожить или очередного «книгочея», которого следовало подвергнуть пытке. Иораттх позволял им все это делать, но, по-моему, просто для того, чтобы как-то умилостивить ганда всех гандов и дать ему понять, что поиски вселенского зла продолжаются. Ему приходилось действовать осторожно – ведь его сын принадлежал к сторонникам и защитникам основной политической доктрины Асудара, тогда как сам он, Иораттх, ее, похоже, совсем не разделял.

Но теперь, мне думается, новый правитель может стать союзником Иораттха, ибо разделяет его взгляды, и в таком случае власть, которой до сих пор обладали Иддор и жрецы, существенно уменьшится. Что вполне может привести к весьма опасным последствиям.

Лорд-Хранитель наконец снова сел. Хотя рассказывать о пережитом ему явно было нелегко, но взволнованным он не выглядел – скорее, пожалуй, усталым и помрачневшим. Он обвел нас глазами, и лицо его сразу смягчилось, просветлело, словно он, вернувшись из странствий, снова увидел тех, кого любит.

– Опасным, потому что... – начала Грай, и Оррек завершил ее вопрос:

– ...Иддор, видя, как быстро он и его сторонники теряют власть, может попытаться вернуть эту власть силой?

Лорд-Хранитель кивнул.

– Интересно было бы знать, чего хотят их воины, – сказал он. – У меня нет ни малейших сомнений, что больше всего им хотелось бы вернуться в Асудар. Но и жрецов своих они уважают. Если Иддор все же бросит вызов отцу, а жрецы окажутся на стороне Иддора, то на чьей стороне окажется армия?

– Мы могли бы послушать, что на сей счет говорят во дворце, – сказала Грай и посмотрела на меня – не знаю уж почему.

– Существует и еще один опасный момент, а может, как раз сулящий надежду, а может, и то и другое, – сказал Лорд-Хранитель. – Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, но прошу вас сохранить в тайне то, что вы сейчас узнаете. В Ансуле существует группа людей, которые надеются поднять мятеж против альдов. Они давно уже вынашивают план вооруженного восстания. Мне об этом известно от моих друзей. Сам я участия в построении этих планов не принимаю; я даже толком не знаю, достаточно ли эта группировка сильна. Но она существует. И узнав, что во дворце тоже идет нешуточная политическая борьба, мятежники вполне могут попытаться перейти к реальным действиям.

Так вот о чем с ним беседовал Дезак! – догадалась я. Вот почему меня всегда отсылали прочь, если я случайно заставала его у Лорда-Хранителя. И в душе моей поднялась волна гнева. Почему мне нельзя было послушать, что они говорят о грядущем мятеже? О том, как люди наконец-то с оружием в руках восстанут против альдов и прогонят их из Ансула? Неужели Дезак думал, что я испугаюсь? Или стану повсюду болтать об этом, как глупая малолетка? Неужели он думал, что если у меня на голове «кучерявый баран», так я и народ свой способна предать?

Грай хотелось побольше узнать о группе повстанцев, но Лорд-Хранитель то ли не мог, то ли не хотел рассказывать об этом более подробно. Оррек все это время молчал, явно о чем-то размышляя, а потом вдруг спросил:

– А сколько в Ансуле альдов – в городе, я имею в виду? Тысяча, две?

– Более двух тысяч, – ответил Лорд-Хранитель.

– Немного. Горожан куда больше.

– Зато альды отлично вооружены и очень дисциплинированны, – заметила Грай.

– Да, конечно. И к тому же хорошо обучены, – кивнул Оррек. – Что ж, это дает им определенное преимущество... И все же... Ведь все эти годы...

И тут я не выдержала:

– Мы боролись! Мы сражались с ними на каждой улице, мы продержались целый год – пока они не прислали новую армию, в два раза больше прежней, и стали убивать, убивать, убивать.... Иста рассказывала, что сразу после сдачи города каналы были доверху забиты мертвыми телами. Там даже вода не текла...

– Мемер, я знаю, что враги вторглись в вашу страну и насильственно вас поработили, – попытался остановить меня Оррек. – У меня и в мыслях не было подвергать сомнению мужество твоих соотечественников!

– К сожалению, мы действительно не воины, – вздохнул Лорд-Хранитель.

– А Марра и Адира! – запротестовала я.

Он быстро повернул в мою сторону голову и на мгновенье задержал на мне свой взгляд.

– Я же не говорю, что среди нас не может быть героев, – возразил он. – Просто в течение многих веков мы любые свои проблемы старались решать с помощью переговоров, диспутов, голосования, заключения сделок. И даже если между нами возникали серьезные разногласия, то и тогда мы вели споры с помощью слов, а не мечей. У нас нет и никогда не было привычки к жестокости. А напавшие на Ансул армии, казалось, не имеют конца... Они все получали и получали подкрепление, и никто не мог сказать, сколько еще будут продолжаться в Ансуле бойни и грабежи. Мы совсем упали духом, утратили всякую надежду. Нам действительно был нанесен страшный ущерб, и мы были сломлены.

И Лорд-Хранитель поднял и показал нам свои искалеченные руки. Лицо у него было каким-то странным, будто перекошенным, а глаза вдруг стали очень, очень темными.

– Ты правильно сказал, Оррек: у них действительно есть определенные преимущества, – снова заговорил Лорд-Хранитель. – То, что у них один царь, один бог и одна вера, дает им возможность действовать как единое целое. Они очень сильны. И все же их можно разъединить, ибо и среди них есть инакомыслящие. А наша сила в том, что нас гораздо больше. Нас великое множество! И это наша земля, святая земля! И здесь вместе с нами живут наши боги и духи наших предков – мы среди них, как и они среди нас. Мы терпим страдания вместе с ними. Да, нам нанесен огромный ущерб, мы ослаблены, ибо в течение долгого времени были порабощены безжалостным врагом. Но уничтожить нас альды смогут только в том случае, если сумеют уничтожить наши знания.

* * *

Лишь через два дня после этого разговора, когда мы снова отправились на площадь Совета, я сумела выяснить, почему Грай так на меня посмотрела, сказав: «Мы могли бы послушать, что на сей счет говорят во дворце». Она хотела, чтобы я, то есть не я, а «конюх Мем», попыталась разговорить мальчишек, прислуживавших на конюшне, или молодых воинов, которые слонялись возле шатра, надеясь услышать Оррека.

– Держи ушки на макушке, – сказала она. – Поинтересуйся у них, каков этот новый ганд, что теперь правит в Медроне. Спроси, знают ли они о Пасти Ночи. В прошлый раз, кстати, ты довольно долго беседовала с каким-то мальчишкой.

– А, с тем прыщавым, – сказала я.

– По-моему, он тебе симпатизирует.

– Он хотел узнать, не продам ли я ему свою сестру для любовных утех! У него только и разговоров что об этом! – возмутилась я.

Грай только присвистнула тихонько и шепнула:

– Ничего, потерпи, так надо.

Лорд-Хранитель тоже говорил, что нужно потерпеть. И я восприняла это как руководство к действию, как приказ. Ладно, я подчинюсь. Я потерплю, если надо.

На этот раз, когда ганд вышел из большого шатра навстречу Орреку, Иддора и жрецов с ним не было. Но стоило Орреку начать декламировать, как где-то внутри шатра послышался шум, громкое многоголосое пение, грохот барабанов – жрецы, похоже, отправляли какой-то обряд. Свита ганда явно встревожилась. Одни просто пожимали плечами, другие возмущенно перешептывались. Сам же Иораттх сидел с абсолютно невозмутимым видом и внимательно слушал. Когда Оррек закончил очередную песнь и умолк, ганд жестом велел ему продолжать.

– Но я не хотел бы проявлять неуважение к тем, кто занят богослужением, – возразил Оррек.

– Это отнюдь не богослужение, – сказал Иораттх. – Это откровенное проявление неуважения ко мне и моему гостю. Так что будь добр, поэт, продолжай.

Оррек поклонился и стал декламировать отрывок из очередного героического сказания альдов. Затем Иораттх велел принести ему стакан воды и завел с ним беседу, к которой присоединились и некоторые придворные. Я же, подчиняясь данному мне приказу, скользнула через двор к конюшне, возле которой в тени собралась довольно большая группа молодых слуг и воинов.

Там же был и Симме. Он сразу подошел ко мне, и только тут я обратила внимание на то, какой он широкоплечий и сильный, гораздо крупнее и выше меня. Вокруг прыщей на щеках и подбородке у него вились тонкие длинные волоски – будущая борода. Альды вообще куда более волосаты, чем мои соплеменники, и многие из них носят бороды. И все же, увидев, как – почти раболепно! – Симме меня приветствует, стараясь мне понравиться, я подумала: да он же совсем еще мальчишка!

Что я знала на свете – только свой город да свой дом. Ну, и еще книги. А Симме немало странствовал вместе с войсками и теперь, как взрослый, проходил обучение в армии, но я хорошо понимала: я знаю гораздо больше, чем он, и я куда упрямее и тверже. И он тоже это понимал.

Вот почему мне было так трудно его ненавидеть. Это нормально – ненавидеть тех, кто сильнее тебя; в этом, по-моему, есть даже нечто добродетельное. Но негоже ненавидеть того, кто тебя слабее. Все равно что лежачего бить.

Симме явно понятия не имел, с чего начать разговор, и мне сперва показалось, что у нас вообще никакого разговора не получится. Но потом мне пришло в голову спросить его о том, что мне и в самом деле хотелось узнать:

– А где ты слышал то, о чем говорил в прошлый раз? Кто рассказал тебе всю эту чушь насчет храмовых проституток?

– Не помню, кто-то из старших, – смутился он. – Мне многие говорили, будто у вас, язычников, есть такие храмы, где устраивают настоящие оргии, и в них участвуют жрицы какой-то вашей богини, вернее, дьяволицы. Как раз она-то и заставляет мужчин заниматься любовью со жрицами, понимаешь? Впрочем, и сами ее жрицы готовы заниматься этим с кем угодно, хоть с первым прохожим. И всю ночь.

Он даже повеселел при мысли о такой возможности.

– Нет у нас никаких жриц, – ровным голосом сказала я. – И жрецов тоже нет. Мы своим богам сами поклоняемся.

– Тогда, может, это были просто женщины, которые в храм ходят? А та дьяволица заставляет их всю ночь заниматься любовью с кем попало.

– Да разве могут люди внутрь храма попасть? – презрительно усмехнулась я.

Для жителей Ансула «храм» – это обычно маленькая уличная святыня, установленная где-нибудь на перекрестке или напротив какого-то дома; нечто вроде алтаря, посвященного одному из наших богов. Почти такие же алтари устроены и у нас в домах, в неглубоких нишах. И «богослужение» у нас осуществляется достаточно просто: нужно всего лишь коснуться края такой ниши и произнести слова благодарности тому или иному богу или положить, скажем, цветок в качестве подношения. Впрочем, некоторые уличные храмы и впрямь представляют собой прелестные здания из мрамора, только крошечные, высотой не больше двух-трех футов; обычно их украшает чудная резьба, а крыша у них чаще всего позолочена. К сожалению, почти все такие храмики были разрушены альдами. Уцелели только те, что подвешивают к ветвям деревьев; этих альды не тронули, посчитав их домиками для птиц. Отчасти это соответствует действительности: во многих таких храмиках год за годом гнездятся ласточки и воробьи. У нас всегда считалось добрым знаком, если какая-то птица устраивает в храме гнездо; люди радуются, ибо им кажется, что этот храм благословили боги. Но самая большая удача – если в таком храме поселится сова, ведь сова – это птица самого Глухого Бога.

И хоть мне прекрасно было известно, что для альдов храм – это полноценное здание, причем довольно большое, я сделала вид, что ничего об этом не знаю.

По крайней мере, своим вопросом я отвлекла Симме от рассуждений о том, как хорошо было бы заниматься любовью всю ночь напролет. Он удивился, нахмурился и с подозрением посмотрел на меня:

– Что ты хочешь этим сказать? Да в храмы же все ходят!

– Зачем?

– Чтобы молиться!

– Что значит «молиться»?

– Поклоняться Аттху! – Он так и впился в меня глазами.

– А как вы поклоняетесь Аттху?

– Ну, приходишь в храм, на богослужение, – он говорил каким-то неуверенным тоном, словно не понимая, как это я могу не знать таких вещей, – а там жрецы поют, стучат в барабаны, танцуют и рассказывают о деяниях Аттха. Ясно тебе? Неужели ты этого не знаешь? А потом опускаешься на четвереньки, четыре раза ударяешь лбом о землю и повторяешь все следом за жрецами.

– А зачем?

– Ну, например, если ты чего-нибудь хочешь, то повторяешь за жрецами молитву, ударяешь лбом о землю и про себя просишь Аттха, чтобы он тебе это дал.

– То есть молишься, чтобы бог тебе что-то ДАЛ? Как это? Разве можно молиться, чтобы тебе ЧТО-ТО ДАЛИ?

Он уже смотрел на меня, как на слабоумную.

Но я глаз не отвела и продолжила атаку:

– Какую-то ерунду ты городишь! – На самом-то деле мне хотелось понять, что с его точки зрения значит «молиться», но я никак не могла допустить, чтобы он почувствовал свое превосходство надо мной. – Ведь нельзя же молиться из корыстных побуждений!

– Конечно же, можно! Ты, например, молишь Аттха, чтоб он даровал тебе жизнь и здоровье, а также... все остальное!

Я прекрасно его понимала. У нас испуганный человек всегда невольно взывает к Энну. Или молится богу Удачи, желая эту удачу обрести. Только это редко получается, именно поэтому бога Удачи и называют Глухим Богом. Но ничего этого я Симме не сказала, а презрительно бросила:

– Это же настоящее попрошайничество, а не молитва! Мы молим своих богов о благословении, а не о каких-то житейских вещах!

Похоже, мое заявление его потрясло. Еще бы, я ведь спутала всю эту стройную схему, в которой он совершенно не сомневался. Он насупился и буркнул:

– А ты и не можешь получить благословение. Ты же не веришь в Аттха!

Теперь уже была потрясена я. Нет ничего хуже, чем сказать кому-то, что он не может получить благословение! Хотя Симме совсем не был похож на человека, которому могла бы в голову прийти подобная жестокость. Помолчав, я спросила – куда более осторожно, чем прежде:

– Что значит, по-твоему, «не верить в Аттха»?

Он опять недоуменно на меня уставился.

– Ну, верить в Аттха значит... верить в то, что Аттх – бог.

– Ну конечно, он бог. Все боги – это боги. Почему же и Аттху богом не быть?

– Те, кого ты называешь богами, это демоны!

Я задумалась.

– Не знаю, верю ли я по-настоящему, что на свете есть какие-то демоны, но я точно знаю: боги есть. И я совершенно не понимаю, почему нужно «верить» в существование одного-единственного бога, а в существование других – нет.

– Потому что если ты не веришь в Аттха, значит, ты проклят и после смерти превратишься в демона!

– Это кто так говорит?

– Наши жрецы!

– Неужели ты этому веришь?

– Конечно! Уж жрецам-то все о таких вещах известно! – Симме явно чувствовал себя не в своей тарелке, потому и отвечал так сердито.

– Не думаю, что твоим жрецам так уж хорошо известно, кто и во что верит у нас в Ансуле, – сказала я, с некоторым опозданием понимая, что спорить с ним – это далеко не лучший способ что-нибудь у него узнать. – Хотя, возможно, о вере жителей Асудара они действительно знают все. Но здесь-то ведь все по-другому!

– Потому что вы язычники!

– Да, – согласилась я, – мы язычники. И поэтому у нас множество богов. Вот только никаких демонов у нас нет. И жрецов тоже нет. Как нет и храмовых проституток. Разве что совсем крошечные, ростом не выше шести дюймов.

Симме молчал. Хмурился. Я тоже немного помолчала и спросила:

– Говорят, ваша армия пришла сюда в поисках какого-то особенного, очень дурного места? – Теперь я очень старалась держаться дружелюбно, но чувствовала собственную неискренность, и мне казалось, что все вокруг тоже ее замечают. – Какую-то дыру в земле, из которой, по слухам, вылезают разные злые духи?

– Да, кажется, так.

– А зачем?

– Не знаю. – Он снова насупился и, стараясь на меня не смотреть, все отводил в сторону свои блеклые глаза.

Мы сидели в тени под стеной конюшни прямо на каменных плитах, и я машинально стала чертить в пыли квадратики, сама с собой играя в «крестики-нолики».

– А еще говорят, что у вас в Медроне царь умер, – помолчав, сказала я совершенно спокойно. И нарочно воспользовалась нашим старинным словом «царь», а не их пышным выражением «ганд всех гандов».

Он только кивнул. Наш спор о вере его совершенно обескуражил. Он долго смотрел на меня, потом вдруг решился:

– Мекке сказал, что, возможно, новый правитель прикажет нашей армии вернуться домой, в Асудар. Ты-то небось обрадовался бы, да?

Я только плечами пожала:

– А ты разве нет?

Он промолчал.

Мне хотелось заставить его продолжить разговор, но я не знала, как это сделать.

– Это игра в фит-фет, – сказал он.

Теперь уже я посмотрела на него так, словно он спятил. Потом догадалась: он имел в виду те квадратики, что я нарисовала на пыльных каменных плитах. Он нарисовал горизонтальную линию в одном из квадратиков, а я вертикальную – в другом.

– А у нас это называется еще «забавой для дураков», – сказала я, с облегчением вздыхая. Мы, разумеется, сыграли вничью – так всегда и бывает, если, конечно, ты и впрямь не полный дурак. Потом Симме показал мне, как играть в «Найди засаду» – когда у каждого свой расчерченный на квадратики «тайный» участок, и на нем некоторые квадраты особым образом помечены – это и есть «засада». Нужно по очереди, как при игре в «морской бой», отгадывать, где находится «засада» противника, и тот, кто первым отыщет все помеченные квадраты, тот и выиграет. Симме выиграл два раза из трех и существенно приободрился; во всяком случае, стал куда более разговорчивым.

– Вообще-то, я очень надеюсь, что армию все-таки отправят в Асудар, – признался он. – Я хочу жениться. А здесь мне жениться нельзя.

– Почему же? Ганд-то ваш женился, – фыркнула я и сама испугалась: похоже, я зашла слишком далеко. Впрочем, Симме только усмехнулся и тоже довольно непристойно хмыкнул.

– Ну как же, на «царице Тирио»! – воскликнул он насмешливо. – Мекке говорит, она-то как раз и была раньше одной из храмовых проституток. А потом на ганда Иораттха чары навела.

Я не выдержала. Мне осточертели эти дурацкие разговоры о храмовых проститутках.

– Да нет у нас и никогда не было таких храмов, в которые человеку можно войти! – рассердилась я. – Вот праздники у нас раньше были замечательные. Весь город тогда праздновал. И торжественные процессии мы устраивали, и танцы... А потом пришли ваши альды и все это запретили. Ваши солдаты убивали каждого, кто всего лишь танцевать пытался... Напридумывали вы себе всяких демонов и сами же их до смерти боитесь! – Я встала, ногой стерла нарисованные в пыли квадратики и пошла прочь, к конюшне.

Но, оказавшись там, поняла, что не знаю, как быть дальше. Меня мучил стыд: я все-таки не сумела стерпеть и сбежала! Заглянув в конюшню, я увидела Бранти, и он приветствовал меня тихим ржанием. Бранти угощался овсом из кормушки – изящно, понемножку брал зерна губами, стараясь растянуть удовольствие. Старый конюх сидел рядом на козлах для пилки дров, не сводил с Бранти глаз; на лице его написано было, по-моему, самое настоящее обожание. Конюх кивнул мне, а Бранти опустил голову и вновь занялся своим овсом. Я прислонилась к столбу и скрестила руки на груди, очень надеясь, что вид у меня достаточно отчужденный и неприступный.

И тут в конюшне появился Симме – притащился через весь двор, шаркая ногами, покорно опустив плечи и всем своим видом выражая рабскую преданность. Он подобострастно улыбался, скаля зубы, как пес, на которого хозяин только что наорал, и заискивающе заглядывал мне в глаза.

– Привет, Мем! – сказал он, словно мы с ним несколько дней не виделись.

Я молча ему кивнула.

А он смотрел на меня почти так же, как старый конюх – на Бранти.

– Вон стоит лошадь моего отца, – сказал он. – Хочешь ее посмотреть? Она из царской конюшни Медрона.

Я позволила ему подвести меня к стойлу напротив, где стояла очень красивая, ясноглазая гнедая кобыла со светлой гривой, как и у той лошади, которую я тогда остановила на рыночной площади. А может, это и была та самая лошадь. Она искоса на меня посмотрела поверх перегородки и тряхнула головой.

– Ее зовут Победа, – сказал Симме и хотел потрепать кобылу по холке, но она, раздраженно мотнув головой, отошла к задней стене денника. Когда он снова попытался ее приласкать, она так резко к нему повернулась, оскалив крупные желтые зубы, что он моментально руку отдернул.

– Настоящая боевая лошадь! – сказал он восхищенно.

Я еще раз внимательно посмотрела на кобылу, как бы оценивая ее с высоты собственных «глубоких познаний» и «богатого» опыта, благосклонно кивнула и пошла назад, в тень. И тут как раз, к моему великому облегчению, на конюшенный двор заглянули Грай и Шетар. Лошади, увидев или почуяв льва, стали нервно ржать и бить копытами. Я поспешила к Грай, а Симме крикнул мне вслед:

– Эй, Мем, завтра увидимся?

По дороге домой я рассказала Грай и Орреку о своих безнадежных попытках выпытать у Симме хоть что-нибудь стоящее и очень удивилась, заметив, что они, как ни странно, слушают меня очень внимательно. Точно так же слушал меня чуть позже и Лорд-Хранитель. Все они, правда, отметили, что у Симме либо полностью отсутствует интерес к тому, что я у него спрашивала о Пасти Ночи, либо он просто почти ничего об этом не знает. Отметили они также и то, что, по словам Симме, новый правитель альдов, вполне возможно, отзовет армию из Ансула.

– А насчет Иддора он ничего не говорил? – спросила Грай.

– Я не знала, как его об этом спросить, – призналась я.

– Ну а вообще-то он тебе как показался? Умный он парнишка или не очень? – это Лорд-Хранитель спросил. И я тут же ответила:

– Да какой там умный! Глупый, конечно, совсем дурак! – Я с такой горячностью это сказала, что мне даже немного стыдно стало. Хотя Симме, по-моему, действительно был полным дураком.

День выдался жаркий, зато к вечеру повеяло приятной прохладой. И мы после обеда уселись не как всегда на веранде, а в небольшом внутреннем дворике перед нею. С двух сторон во дворик выходили глухие стены, а с двух других тянулись изящные аркады, опиравшиеся на невысокие хрупкие колонны. С восточной стороны дома и сразу за ним начинается довольно крутой склон горы, на которой, собственно, и стоит Галваманд, и весь этот склон покрывали цветущие кустарники, так что воздух вокруг был буквально напоен их ароматом. Мы уселись лицом к северу, любуясь раскинувшимся перед нами закатным небом, голубизна которого имела чуть зеленоватый оттенок.

– Этот дом ведь встроен прямо в скалу, да? – спросил Оррек и посмотрел вверх, на северные окна Хозяйских Покоев, которые находились над двориком, а потом вниз – на многочисленные коньки крыш нашего старинного здания, пересекавшиеся под самыми неожиданными углами.

– Да, – сказал Лорд-Хранитель. Уж не знаю почему, но от того, КАК он это сказал, по спине у меня пробежал неприятный холодок. А он, немного помолчав, прибавил: – Ансул – самый старый город на Западном побережье, а Галваманд – самый старый дом в Ансуле.

– А правда, что аритане пришли сюда из пустыни тысячу лет назад и обнаружили, что на всех этих прекрасных землях, столь плотно теперь заселенных, никто не живет? – снова спросил Оррек.

– Только произошло это значительно раньше, а не тысячу лет назад. И пришли аритане не из пустыни, а из мест куда более далеких, – сказал Лорд-Хранитель. – Они называли свою родину Страной Восхода. Это была огромная империя, раскинувшая свои владения далеко на востоке. Аритане постоянно посылали в пустыню, к западным своим пределам, разведчиков и исследователей, и однажды какой-то отряд отыскал путь, ведущий дальше на запад, через пустыню, – а пустыня эта, по их словам, была шириной в несколько сотен миль. Этот путь и привел аритан в зеленые долины Западного побережья. Возглавлял тот отряд некто Тарамон. Собственно, именно он первым и проложил этот путь; остальные просто последовали за ним. Книги, повествовавшие об этом, были очень древними, и тексты в них уцелели лишь фрагментарно, так что порой в них довольно трудно было разобраться. Впрочем, теперь большая их часть утрачена навсегда. Но, насколько я помню, в этих книгах вполне ясно говорилось о том, что те, кому тогда удалось добраться до Западного побережья, на самом деле были изгнанниками. Их изгнали из Страны Восхода и обрекли на скитания в пустыне. – Он произнес по-аритански несколько слов и тут же их перевел: «Безводная пустыня, что стережет изгнанников источник...» Мы – потомки тех изгнанников.

– И с тех пор никто и никогда больше оттуда, с востока, не приходил?

– Нет. И на восток никто не возвращался.

– Кроме альдов, – вставила Грай.

– Это верно, – кивнул Лорд-Хранитель, – альды тогда вернулись в пустыню, а может, и всегда жили там – но лишь у самых западных ее границ, где есть источники и реки. А к востоку от Асудара, как они сами признаются, на тысячи миль гандом всех гандов является солнце, а народом его – песок.

– Значит, мы живем на самом краешке мира, о котором нам ровным счетом ничего не известно, – задумчиво промолвил Оррек, глядя в бездонное бледное небо.

– Некоторые ученые считают, что Тарамона и его последователей изгнали из родной страны потому, что эти люди были колдунами, обладавшими сверхъестественным могуществом. Существует также гипотеза о том, что те таланты, или дары, какими обладают некоторые народы Верхних Земель, некогда считались качествами совершенно обычными – во всяком случае, для тех, кто пришел из Страны Восхода, – но впоследствии, под воздействием иной среды обитания, особенности эти постепенно сошли на нет.

– А ты что на сей счет думаешь? – спросила Грай, поворачиваясь к Орреку. Но ответил ей Лорд-Хранитель.

– Сейчас уж больше никто не обладает такими способностями, какими обладали они, – осторожно начал он, – однако в летописях Ансула неоднократно упоминаются люди, исцеленные женщинами из Дома Актамо; эти женщины умели восстанавливать зрение у слепых и слух у глухих.

– Как у нас в Кордеманте! – сказал Оррек, и Грай воскликнула:

– Но только наоборот! Впрочем, я так и думала. – Она хотела уже пояснить свое странное заявление, но тут в дверях вдруг возник Дезак и сразу решительно направился к нам.

Как и все те, кто регулярно посещал Лорда-Хранителя, Дезак проник в дом через его старую, заброшенную часть, где двери никогда не запирались. Иста порой начинала ворчать, утверждая, что это рискованно, на что Лорд-Хранитель неизменно отвечал: «На дверях Галваманда замков нет». На этом все и кончалось. В общем, Дезак появился настолько неожиданно, что испугал спавшую Шетар. Львица встала и, опустив голову, прижав уши и по-змеиному вытянув шею, ощерилась – не самое приятное зрелище, надо сказать. Дезак просто остолбенел, увидев перед собой рассерженного зверя.

Грай что-то с упреком шепнула Шетар, и та, раздраженно ворча, снова уселась возле нее, время от времени сердито посматривая на Дезака.

– Добро пожаловать, друг мой! Садись и ты с нами, – сказал Лорд-Хранитель. Я, разумеется, бросилась искать гостю какое-нибудь сиденье, а Дезак без церемоний плюхнулся рядом с Лордом-Хранителем на мой стул. Он всегда так. И даже не потому, что манеры у него такие уж дурные, – просто людей, которые в данный момент его не интересуют, для него и не существует. Я, например, была для него ничуть не важнее того стула, который должна была принести. Он был таким же прямолинейным, как альды. Возможно, впрочем, солдаты и должны быть прямолинейными?

К тому времени, как я отыскала более или менее сносный стул и притащила его во дворик, Дезак уже успел познакомиться с Орреком и Грай, и Лорд-Хранитель, должно быть, сказал им, что он и есть вожак сопротивления, а может, это им сам Дезак сказал, потому что, когда я вошла, они как раз об этом и говорили. Я тихонько села и стала слушать.

И тут Дезак заметил меня. Ну, естественно, у «мебели» не должно быть ушей! Он выразительно посмотрел на Лорда-Хранителя: ему прямо-таки не терпелось немедленно отправить меня прочь. Но Лорд-Хранитель, будто не замечая его взгляда, сказал:

– Мемер познакомилась с сыном одного воина, и этот парнишка сказал ей, что среди альдов поговаривают о том, что армию вот-вот отзовут в Асудар. Кстати, этот юный альд презрительно называл Тирио Актамо «царицей Тирио»; оказывается, это весьма распространенная у них шутка. Ты ее когда-нибудь слышал?

– Нет, – процедил сквозь зубы Дезак и снова выразительно посмотрел в мою сторону. Сейчас он, пожалуй, казался немного похожим на Шетар – в тот момент, когда она от неожиданности прижала уши, гневно сверкая глазами (впрочем, теперь она уже перестала обращать на Дезака внимание и, демонстрируя полное к нему пренебрежение, старательно вылизывала заднюю лапу). – Но то, о чем мы здесь говорим, не должно выходить за пределы этого внутреннего дворика, – напомнил он, с трудом сдерживая раздражение.

– Разумеется, – откликнулся Лорд-Хранитель очень спокойно, почти ласково, однако на Дезака это подействовало почти так же, как сердитое шипение Грай – на львицу, когда та вздумала показывать свой норов. Дезак перестал буравить меня взглядом, откашлялся, задумчиво поскреб подбородок и повернулся к Орреку.

– Не иначе как сама благословенная Энну послала тебя сюда, Оррек Каспро, – сказал он. – А может, это Глухой Бог призвал тебя в урочный час, дабы ты помог нам в нашей нужде?

– Вы нуждались во мне? – удивился Оррек.

– Ну а кто же лучше великого поэта может призвать народ к оружию?

Лицо Оррека окаменело, да и сам он словно вдруг застыл и довольно долго молчал. Потом все же сказал:

– Ну что ж, я сделаю все, что в моих силах. Но ведь я чужеземец.

– В борьбе против захватчиков все мы – один народ.

– Но здесь я чаще бывал у альдов во дворце, чем на рыночной площади. Я и прибыл сюда по любезному приглашению ганда. И люди знают это. С какой же стати они будут мне доверять?

– Они уже доверяют тебе. И воспринимают твой приход как великое знамение, как знак того, что Ансул вскоре вернет себе былую славу и благоденствие.

– Но я не знак и не знамение, я просто поэт, – твердо сказал Оррек. И лицо его показалось мне вдруг высеченным из гранита. – А среди жителей города, поднявшихся на борьбу с тиранией, найдутся, конечно же, и свои ораторы.

– Нет, нашим оратором станешь ты, когда мы призовем тебя! – Дезак говорил не менее уверенно, чем Оррек. – В Ансуле вот уже десять лет тайком, за закрытыми дверями, поют твою песню «Свобода». Как попала сюда эта песня, кто ее принес? Ее передавали из уст в уста, из души в душу, из страны в страну. Неужели, когда мы наконец запоем ее в полный голос, не страшась более своего врага, ты сможешь промолчать?

Оррек не отвечал.

– Я солдат, – продолжал Дезак, – я знаю, что заставляет людей сражаться до победы, до последней капли крови. Я знаю, поэт, на что способен голос, подобный твоему. И я знаю, что именно поэтому боги и послали нам тебя в такой важный для нашей страны момент.

– Я появился здесь, потому что меня пригласил ганд.

– А он пригласил тебя, потому что боги Ансула направили его мысли в нужную сторону. Ибо грядет наш час! И чаши весов уже качнулись!

– Друг мой, – попытался урезонить его Лорд-Хранитель, – может, чаши весов и качнулись, но разве весы эти в твоих руках?

И Дезак, сухо усмехнувшись и вытянув перед собой руки, показал ему пустые ладони.

– Пока что среди альдов не замечено никаких признаков беспокойства или замешательства, которыми мы могли бы воспользоваться, – продолжал Лорд-Хранитель. – И мы отнюдь не уверены, что в политике альдов действительно наметились серьезные перемены. И нам неизвестно, каковы на самом деле взаимоотношения Иораттха и Иддора.

– Э нет! Об этом-то нам как раз кое-что известно, – возразил Дезак. – Иораттх намерен отослать Иддора в Медрон вместе со всеми его жрецами, а также с целым полком солдат. Якобы для того, чтобы он получил там новые указания от ганда всех гандов Акрея, а на самом деле чтобы убрать из Ансула и самого Иддора, и его приспешников. Иалба, служанка Тирио Актамо, сегодня утром сообщила об этом тем рабам во дворце, с которыми у нас существует постоянная связь. А сведения, полученные от Иалбы, всегда в высшей степени надежны.

– Значит, вы намерены дождаться, когда Иддор уберется отсюда, и уж тогда выступить?

– А зачем ждать? Зачем давать крысе возможность избежать ловушки?

– Так вы планируете напасть первыми? И пойдете на казармы?

– Да, мы планируем напасть первыми. Но там и тогда, где и когда они этого никак не ожидают!

– Я знаю, у вас есть кое-какой запас оружия, но хватит ли у вас людей?

– У нас достаточно и людей, и оружия. А потом к нам, безусловно, примкнут и другие горожане. Да нас же здесь двадцать к одному, Султер! И гнев, скопившийся за все эти годы тирании, рабства, оскорблений и осквернения наших святынь, вырвется наружу и вспыхнет, как стог сухого сена! Вот увидишь, поднимется сразу весь город! Людям нужно лишь собраться вместе и понять, как нас много по сравнению с альдами! И еще нам очень нужен голос. Такой голос, который будет способен призвать народ к восстанию!

Страстность его слов потрясла меня. Я видела, что и Оррек потрясен не меньше. Он просто глаз не сводил с Дезака. Восстание, мятеж! Пусть толпа горожан набросится на этих невежд в голубых плащах, пусть их стащат с лошадей, пусть их бьют и запугивают, как они били и запугивали нас, пусть их навсегда изгонят из нашего города, из нашей жизни!.. Ох! Я так давно мечтала об этом! И уж я-то наверняка последую за Дезаком! Теперь я хорошо его рассмотрела: это был настоящий воин, вожак! Да, я пойду за ним, как люди всегда шли за героями прошлого – и в огонь, и в воду, и даже на смерть!

А Оррек по-прежнему сидел с застывшим лицом и молчал.

И Грай тоже настороженно молчала, похожая в эту минуту на свою львицу.

Первым эту напряженную тишину нарушил Лорд-Хранитель:

– Скажи, Дезак: если я задам вопрос и получу ответ, захочешь ли ты этот ответ выслушать? – он произносил эти слова с каким-то странным нажимом.

Дезак внимательно посмотрел на него; сперва он явно ничего не понял, потом нахмурился и хотел что-то спросить, но осекся, словно прочел в глазах Лорда-Хранителя, что спрашивать об этом нельзя. И его жесткое, печальное, изборожденное ранними морщинами лицо вдруг странным образом изменилось, став открытым, незащищенным.

– Да, – сказал он все еще несколько неуверенно и тут же повторил уже более твердо: – Да, конечно!

– Тогда я это сделаю, – кивнул Лорд-Хранитель.

– Сегодня ночью?

– А что, сроки поджимают?

– Да.

– Хорошо, сегодня.

– Я приду завтра утром, – сказал Дезак и встал. Он прямо-таки весь светился; казалось, силы в нем просто кипят. – Султер, дружище, от всего сердца благодарю тебя! Вот увидишь, твои духи выскажутся в нашу пользу! – Он повернулся к Орреку: – А твой голос призовет нас на борьбу! Я знаю: ты выступишь вместе с нами. И мы снова встретимся здесь – уже как свободные люди в свободном городе! Да хранит вас Леро и все прочие боги Ансула! Да падет их благословение на души и тени ваших предков, которые слышат нас сейчас! – И Дезак, словно уже празднуя победу, решительной солдатской поступью устремился прочь.

Оррек, Грай и я молча смотрели друг на друга. Только что прозвучало нечто очень важное, было дано какое-то обещание, но никто из нас троих не понял, в чем его смысл. Лорд-Хранитель сидел, ни на кого не глядя, и был чрезвычайно мрачен. Потом поднял глаза, и взгляд его остановился на мне.

– Еще до того, как возник наш город, – промолвил он, – еще до того, как на этом холме был построен наш дом, здесь жил один прорицатель. – И он вдруг заговорил по-аритански: – «И они преодолели пустыни и пришли сюда, усталые, истомленные люди, изгнанники. И, перебравшись через холмы, что высятся над берегом Западного моря, они увидели по ту сторону вод белоснежную Сул. А на склоне холма они обнаружили пещеру, из которой вытекал ручеек. И в темноте той пещеры перед ними в воздухе возникли слова: «Останьтесь здесь». И они, утолив жажду из этого источника, принялись строить здесь свой город».

Глава 9

Вскоре после этого мы все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам, но Лорд-Хранитель шепнул мне на прощанье:

– Приходи туда, Мемер.

Так что, выждав немного, я снова прошла через весь дом, начертала в воздухе нужные буквы и вошла в наш тайник, дальний конец которого, скрываясь во тьме, уходит далеко в толщу горы.

Лорд-Хранитель пришел чуть позже. Я уже успела зажечь и поставить на стол масляную лампу. А он, как всегда, принес с собой маленький светильник, но не погасил его, а тоже поставил на стол. Увидев, что передо мной лежит раскрытая книга Оррека, он слегка улыбнулся и спросил:

– Нравятся тебе его стихи?

– Очень! Больше всех! Даже больше Дениоса!

Он снова улыбнулся – на этот раз широко и немного насмешливо.

– Да, эти современные поэты весьма недурны. И все же с Регали ни один из них сравниться не может!

Поэтесса Регали жила тысячу лет назад здесь, в Ансуле, и писала по-аритански. Аританский – очень сложный язык, а уж написанные на нем стихи понять и вовсе нелегко. Я пока что не слишком преуспела в чтении Регали, хотя знала, что Лорд-Хранитель очень любит ее поэзию.

– Ничего, Мемер, всему свое время, – сказал он, словно читая по моему лицу. – Всему свое время... Итак, девочка моя дорогая, мне нужно многое тебе рассказать и кое о чем тебя попросить. Сперва, впрочем, я бы хотел кое-что объяснить. – Мы сидели за столом лицом друг к другу, как бы заключенные в шар мягкого света и со всех сторон окруженные тьмой, лишь порой в полумраке поблескивало золотое тиснение на корешках книг. Но сами книги, которых в этой просторной продолговатой комнате с высокими потолками было великое множество, стояли темными молчаливыми рядами, словно тоже собираясь послушать рассказ Лорда-Хранителя.

Он произнес мое имя с такой нежностью, что меня это почти напугало. И был так же мрачен, как если бы его мучила сильная боль – во время приступов лицо у него всегда становилось таким. А когда он заговорил, я увидела, что каждое слово дается ему с трудом.

– Я нехорошо поступил с тобой, Мемер, – промолвил он и умолк.

Я, разумеется, тут же запротестовала. Мне хотелось сказать, что именно он подарил мне главные сокровища моей жизни – любовь, верность, знания, умение учиться, – но он ласково остановил меня, хотя взгляд его был по-прежнему мрачен.

– Ты была мне единственной утехой, – сказал он, – единственной. Да я, собственно, только в утешении и нуждался. Всякую надежду я давно оставил. Не выплатив свой долг тем, кто дал мне жизнь. Я учил тебя читать, но так никогда и не объяснил тебе, что в книгах можно найти и нечто большее, чем стихи и занятные истории... В общем, я дал тебе то, что дать было очень легко. Я говорил себе: она всего лишь ребенок, зачем же взваливать ей на плечи такую ношу...

Я чувствовала, какой плотной стала темнота у меня за спиной; я ощущала ее, как присутствие живого существа.

А Лорд-Хранитель упрямо продолжал:

– Помнишь, мы говорили о дарах, которые передаются по наследству людям одной крови, – как в семействе Грай Барре, где люди умеют разговаривать с животными, или в семействе Актамо, где умеют лечить. А наш род Галва, предки которого все еще живут в этом доме в виде духов и теней, обладает.... нет, не даром, а скорее определенной ответственностью. Мы, живущие здесь, связаны неким обязательством. Помнишь, нашим предкам было сказано: «Останьтесь здесь». И мы остаемся здесь. Всегда. Остаемся в этом доме. В этой комнате. И охраняем то, что здесь находится. Мы открываем потайную дверь и закрываем ее. И это мы читаем слова оракула.

Он еще не успел произнести это слово, но я уже знала, что он его произнесет. Именно это слово он должен был произнести, а я – услышать.

Но сердце мое вдруг словно превратилось в тяжелый кусок льда.

– Я трусил, – продолжал Лорд-Хранитель, – и убеждал себя, что рассказывать тебе об этом необязательно. Что время оракулов давно прошло, что это всего лишь старинная легенда, которая уже перестала быть правдой. Ты ведь знаешь, что повествования могут со временем утрачивать свой истинный смысл. И то, что было правдой, начинает казаться бессмысленным, даже лживым, ибо истина как бы покинула эту историю и перебралась в другую. Подобно тому, как воды старого источника пробиваются на поверхность в другом месте. Фонтан Оракула стоит сухим уже двести лет, но тот родник, что питал его, до сих пор жив! Он здесь. В этой комнате.

Лорд-Хранитель сидел, повернувшись лицом ко мне и к тому концу комнаты, где она уходит во мрак и становится ниже; на меня он больше не смотрел, он смотрел туда, в эту темноту. И когда он умолк, я услышала слабый голос бегущей воды.

– Я видел, в чем мой долг, и старался выполнять свои обязательства: беречь и хранить то немногое, что еще осталось, – спрятанные здесь книги и те, которые мне приносили другие люди. Наше последнее сокровище, последнее свидетельство былой славы Ансула. А в тот день, когда ты пришла сюда и мы стали говорить о буквах, о чтении... Ты помнишь этот день?

– Помню, – сказала я, и воспоминание об этом немного согрело мое заледеневшее сердце. Я посмотрела на те полки, где стояли прочитанные мной книги, которые я знала и любила, как лучших друзей.

– В тот день я сказал себе: эта девочка родилась, чтобы делать то же, что и я, чтобы со временем занять мое место, чтобы на столе здесь всегда горела лампа. И я тешил себя этой мечтой, не желая признавать никаких иных своих обязанностей перед тобой, не желая думать о том, что должен научить тебя и кое-чему еще.

Когда тело так изуродовано, как у меня, то и мысли тоже становятся уродливыми, неправильными, слабеет разум... – Он вытянул перед собой искалеченные руки. – Я не могу доверять даже самому себе. Во мне слишком много страха. Но тебе я все же должен был доверять.

Мне хотелось просить, умолять его: «Не надо! Не говори так! Разве можно мне доверять? Я ведь слабая, и душа моя тоже полна страха!», но слова отказывались срываться с моих губ.

А он, сказав эти горькие слова, вдруг умолк. Но вскоре снова заговорил, и в голосе его звучала знакомая нежность.

– Итак, еще немного истории, Мемер. Той самой истории, которую ты с таким удовольствием изучала. Ты еще так юна... И теперь весь груз этих лет и обязательства, взятые на себя людьми, умершими столетия назад, обрушатся на тебя! Но ты многое вынесла, вынесешь и это.

Твой дом – это Дом Оракула, и мы, Галва, являемся читателями его пророчеств, его устами. Пророчества совершаются здесь, в этой комнате. Ты умела писать в воздухе слова, позволявшие тебе войти сюда, задолго до того, как узнала, что такое письменность. А потому сумеешь прочесть и те слова, которые написаны оракулом.

Первыми же его словами были те, о которых я только что говорил: «Останьтесь здесь».

В давние времена все те, кто принадлежал к четырем Главным Домам, умели читать пророчества оракула. В этом заключалась их священная сила. Аритане-изгнанники и их потомки постепенно заселяли Западное побережье, строили новые города, однако постоянно возвращались в Ансул, в Дом Оракула, чтобы задать вопрос: правильно ли будет так поступить и что будет, если мы так поступим? Они подходили к фонтану, пили из него, просили благословения богов и задавали свои вопросы. А затем те, что умели читать пророчества оракула, уходили в дом и проникали в пещеру, в темноту. И если тот или иной вопрос был оракулом принят, они прямо в воздухе читали ответ на него.

Порой, правда, уходя во тьму, они видели, как перед ними в воздухе возникают некие сверкающие слова, хотя никто никаких вопросов оракулу не задавал.

Все слова оракула тщательно записывались. А книги, куда их записывали, стали называть Книгами Галва. Со временем люди из рода Галва, построившие свой дом прямо над пещерой оракула, стали единственными хранителями этих книг и толкователями того, что в них написано. Они стали голосом оракула – Читателями его пророчеств.

Это в конце концов привело к ревности и соперничеству. Было бы лучше, если б мы могли разделить свое могущество между представителями всех четырех Домов. Но, наверное, это было просто невозможно. Ведь дар дается человеку независимо от его желания.

Книги Галва были особенными; они содержали не только записи уже сделанных пророчеств. Порой слова в них сами собой менялись, хотя ничья рука не касалась их страниц, или же Читатель, открыв книгу, обнаруживал там то, чего никто никогда не записывал. И все чаще и чаще оракул говорил именно на страницах книг, а не в темноте своей пещеры.

Нередко, однако, предсказания его были совершенно неясны людям, и требовалось их растолковывать. А еще там появлялись ответы на вопросы, которых никто не задавал. И однажды великий Читатель Дано Галва сказал: «Искать нам надо отнюдь не правильный ответ. Правильный вопрос – вот та заблудшая овца, которую надо искать. А уж ответ последует за вопросом, как хвост за овцой».

До сих пор Лорд-Хранитель смотрел куда-то мимо меня, словно читал свои мысли где-то там, в сумеречном воздухе; теперь же он посмотрел мне прямо в лицо и умолк.

– А ты... читал ли ты когда-нибудь сам эти пророчества? – спросила я. Ощущение было такое, словно я целый месяц молчала: горло мое совершенно пересохло, хриплый голос дрожал и был еле слышен.

Он ответил, медленно произнося каждое слово:

– Я начал читать Книги Галва, когда мне было двадцать. Мать меня учила. Сперва мы прочли самую древнюю из книг. В таких древних книгах слова всегда остаются на прежних местах и больше не меняются. С другой стороны, самые старые записи и понять труднее всего, потому что в них вопросы записаны не рядом с ответами, так что приходится гадать, где тут овца, а где ее хвост... Есть там и довольно много книг, составленных в более поздние века; в них имеются и вопросы, и ответы. Впрочем, часто неясны и те и другие, однако внимательное их изучение воздается сторицей. А после того, как библиотеку перенесли из Галваманда, вопросов стало гораздо меньше. И ответы с тех пор стали изменяться или исчезать; или же они возникали сами по себе, хотя никто никакого вопроса оракулу не задавал. Книги Галва нельзя прочитать дважды – как нельзя дважды испить одной и той же воды из Источника Оракула.

– А сам ты какой-нибудь вопрос оракулу задавал?

– Однажды. – Он коротко усмехнулся и потер верхнюю губу костяшками пальцев левой руки. – Я думал, что задаю очень хороший вопрос, прямой и ясный, и мне казалось, что на него оракул непременно ответит. Это было во время первой осады Ансула. Я спросил: «Захватят ли альды наш город?» Но ответа не получил. А если ответ и был мне дан, то искал я его не в той книге.

– А как ты это... Как ты задаешь вопрос?

– Ты сама увидишь, Мемер. Я сказал Дезаку, что сегодня ночью спрошу оракула насчет восстания, которое они готовят. Сам-то Дезак считает и оракула, и его предсказания всего лишь старинной легендой, но понимает: если оракул все же вдруг заговорит, это может здорово помочь восстанию. – Лорд-Хранитель внимательно посмотрел на меня и сказал: – Я хочу, чтобы ты пошла туда со мной. Сможешь? Или еще слишком рано?

– Не знаю, – пролепетала я, похолодев от страха. От леденящего душу безотчетного страха. По спине и по рукам у меня бегали мурашки еще с тех пор, как Лорд-Хранитель стал рассказывать о тех книгах, где записаны пророчества оракула. Мне совсем не хотелось видеть эти книги. И идти туда мне совсем не хотелось. Я и так знала, где они находятся и что это за книги. При одной лишь мысли о том, что к ним нужно будет прикасаться, у меня перехватывало дыхание. Я хотела уже сказать: «Нет, я не могу!», но и эти слова застряли у меня в горле.

А то, что я все-таки сумела выдавить из себя, оказалось для меня полной неожиданностью. Я спросила:

– А демоны там есть?

Он не ответил, и тут меня вдруг понесло; слова так и рвались наружу, хриплые и невнятные:

– Ты говоришь, что я тоже Галва, но я ведь... не только Галва... то есть я и Галва, и нет... я – ни то, ни другое. Как же я могла унаследовать этот дар? Я ведь никогда о нем даже не знала. Разве я могу сделать... такое? Разве могу я воспользоваться таким могуществом, если я... так ужасно боюсь! Я боюсь тех злокозненных демонов, о которых вечно твердят альды, но ведь и я тоже альд!..

Он что-то тихо сказал, пытаясь остановить этот бессвязный поток слов и успокоить меня. И я действительно умолкла.

А он спросил:

– Кого ты считаешь своими богами, Мемер?

Он спросил это тем же тоном, каким, например, спрашивал меня во время урока: «Что говорит Эронт в своей «Истории» о тех землях, что лежат за пределами Тронда?» И я тут же пришла в себя, собралась с мыслями и стала отвечать так, как отвечала бы на уроке, стараясь доказать своему учителю, что ответ на этот вопрос я действительно знаю.

– Я считаю своими богами Леро и Энну, которая облегчает путь. И Деори, что населяет мир мечтами. И Того, Кто Смотрит В Оба Конца Пути. И хранителей очага, и тех богов, что стерегут двери нашего дома. И Глухого Бога, и добрую богиню Иене, что заботится о садах и огородах. И Карана, Хозяина Всех Вод и Источников. И Сампу, единого в двух лицах – Разрушителя и Созидателя. И Теру, что стоит у колыбели новорожденного, и Анада, что пляшет на могилах. И всех богов лесов и холмов. И прекрасных Морских Лошадей. И душу моей матери Декало, и душу твоей матери Элейо, и души и тени всех, кто жил в этом доме, всех его прежних обитателей, а также души тех предвестников, которые дарят нам сны. И духов каждой комнаты Галваманда, и моей тоже. И богов улиц и перекрестков, и богов рынка, и богов Дома Совета, и богов нашего города, и богов скал, моря и горы Сул...

И, перечисляя всех наших богов и божков, я твердо знала: никакие это не демоны; нет в Ансуле никаких демонов!

– Да благословят меня наши боги, да будут сами они вечно благословенны, – прошептала я наконец, и Лорд-Хранитель прошептал эти слова со мною вместе.

Затем я встала, подошла к двери, потом вернулась к столу – мне просто необходимо было немного подвигаться. А книги, те книги, которые я так хорошо знала, давно ставшие моими лучшими друзьями, по-прежнему спокойно стояли на своих полках.

– Итак, что мы должны сделать? – спросила я.

Лорд-Хранитель встал. Взял со стола тот маленький светильник, с которым пришел, и сказал:

– Первое – это тьма. – И повел меня за собой.

Мы прошли в самый дальний конец комнаты, миновав те шкафы, где стояли книги, которых я боялась. Крошечный светильничек давал маловато света, и видно было плохо. За последними шкафами потолок стал еще ниже, а мрак еще сгустился. И явственно слышалось журчание воды.

Пол стал неровным. Гладкие плиты сменились скальной породой, чуть присыпанной землей. Лорд-Хранитель теперь ступал гораздо медленнее и осторожнее, сильно прихрамывая.

В мерцавшем свете светильника блеснул маленький ручеек – он выбегал из темноты и падал в глубокий каменный бассейн, а потом исчезал где-то под землей. Мы миновали бассейн и стали пробираться по каменистой тропке вверх по течению ручейка. По неровным каменным стенам пещеры метались огромные бесформенные тени, казавшиеся сгустками вечной тьмы. Мы направлялись, похоже, прямо в глубь горы, и вскоре перед нами открылся какой-то просторный туннель, а может, это была просто большая пещера продолговатой формы. Но мы пошли дальше, и стены вокруг нас стали постепенно смыкаться.

Затем на нашем пути возник то ли колодец, то ли озерцо, наполняемое бьющим из-под земли родником. Свет дрожал на поверхности воды, светлыми бликами отражаясь на потолке пещеры. Лорд-Хранитель остановился, поднял свой светильник – тени так и запрыгали по каменным стенам – и задул огонек. Нас со всех сторон обступила кромешная тьма.

– Благословите нас и сами будьте вечно благословенны, о духи этого святого места, – услышала я тихий и ровный голос Лорда-Хранителя. – Мы, Султер Галва и Мемер Галва, одной с вами крови и пришли к вам с доверием. Мы чтим то, что свято и для вас, и для нас, и стараемся следовать той истине, что была нам явлена. Однако же мы сознаем свое невежество, а потому, испытывая благоговение перед вашими знаниями, пришли к вам, желая знать. Мы вступили во тьму во имя света и в молчание – во имя слов; мы испытали страх, желая обрести ваше благословение. О духи этого святого места, для которых люди из моего рода всегда были желанными гостями! Прошу вас, ответьте на мой вопрос: если сейчас будет поднято восстание против альдов, захвативших наш город, то чем оно закончится – победой или поражением?

Казалось, каменные стены не отражают его голос; никакого эха в пещере не возникло. Царившая здесь тишина полностью поглотила произнесенные слова. Не слышалось ни единого звука, кроме журчания ручейка и нашего – моего и его – дыхания. Вокруг царила непроницаемая тьма, и зрение мое, похоже, начинало играть со мной шутки: то мне казалось, что передо мной вспыхивают неяркие огоньки, мелькают какие-то цветные пятна и тут же растворяются в черноте; то возникало ощущение, что на глазах у меня что-то вроде повязки, а вокруг – бескрайний простор, такой же далекий и глубокий, как беззвездное небо, а я стою на краю утеса и боюсь упасть туда, в эту пустоту. Один раз, правда, мне показалось, что странное мерцание в темноте обрело вполне конкретную форму, очертания какой-то буквы, которая, впрочем, тут же и померкла, как гаснет в ночи вспыхнувшая искра. Так мы стояли довольно долго, во всяком случае, достаточно долго, чтобы я начала ощущать острые выступы и камни на полу пещеры сквозь тонкие подошвы своих домашних туфель, а спина моя стала ныть от полной неподвижности. Голова у меня кружилась, я чувствовала дурноту, потому что вокруг ничего, совсем НИЧЕГО не было видно; нас окружала сплошная чернота, в которой слышался звук бегущей воды. И острые камни все сильнее впивались в подошвы ног. И воздух словно застыл, очень холодный и совершенно неподвижный.

И тут я почувствовала человеческое тепло, его тепло – Лорд-Хранитель легонько коснулся моего плеча. Мы вместе прошептали слова благодарности, благословили здешних богов и повернули назад. Но при первом же движении голова у меня еще сильней закружилась, и я полностью утратила ориентацию. Теперь я понятия не имела, где выход, куда я стою лицом и не развернулась ли случайно на все сто восемьдесят градусов. Я пошарила в темноте и сразу нашла его руку. Нащупав знакомый рукав, я изо всех сил вцепилась в него и дальше уже шла, как слепая. Странно, думала я, почему он не зажжет светильник? Но спросить не осмеливалась. Мне показалось, что идем мы очень долго, гораздо дольше, чем когда входили в пещеру, и я стала бояться, что мы ошиблись в темноте и идем совсем не в ту сторону, что мы уходим все глубже и глубже в недра горы... Я не сразу поверила, что выход уже близко, даже когда начала замечать очевидные перемены и тьма стала понемногу рассеиваться. Это, конечно, была еще не видимость, но уже обещание видимости. И тогда я наконец выпустила его рукав. Но он сам взял меня за руку и, сильно хромая, повел меня за собой. И не выпускал моей руки, пока путь перед нами не стал отчетливо виден.

Когда мы снова очутились в знакомой комнате, показавшейся мне вдруг необычайно веселой и доброжелательной, и вокруг все стало видно, и над столом по-прежнему сиял круг теплого света, и лучи его, оказывается, добирались почти до входа в пещеру, Лорд-Хранитель остановился и испытующе посмотрел на меня. Потом повернулся и подошел к книжным шкафам, встроенным прямо в скальную породу – там, где каменные своды пещеры превращаются в жилое помещение, уступая место оштукатуренным стенам и потолку, хотя и здесь сквозь штукатурку во многих местах все же проступает грубый камень. В этих шкафах тоже стояли книги, маленькие и большие, изящные и в грубых переплетах – всего штук пятьдесят; одни стояли, другие лежали, а на некоторых полках было, как я заметила, и вовсе по одной или по две книги. Несколько полок были совсем пусты. Лорд-Хранитель, похоже, что-то искал, осматривая все полки подряд, словно не знал, как нужная ему книга выглядит и где она может стоять.

Я невольно поискала взглядом ту белую книгу – ТУ САМУЮ, которая кровоточила. И мгновенно ее увидела. Он заметил, куда я смотрю. Заметил, что я глаз не могу отвести от той книги. Подошел и взял ее.

И я сразу же от него отшатнулась. Я ничего не могла с собой поделать. И тихо спросила:

– А кровь из нее течет?

Он посмотрел на меня, потом на книгу, раскрыл ее наугад, не выпуская из рук, и сказал:

– Нет. – И протянул ее мне.

Я опять испуганно отшатнулась.

– Можешь ты прочесть, что в ней написано, Мемер?

Он перевернул книгу и раскрыл ее передо мной, по-прежнему держа в руках. Я увидела маленькие белые квадратики страниц – правая страница была совершенно чистой, а на левой мелким почерком было написано несколько слов.

Стиснув пальцы до боли, я заставила себя сделать шаг, потом еще один – и вслух прочла написанное: «Обломки одного восстанавливают целостность другого».

Голос мой испугал меня: он был ужасен, он был совсем не моим – чужой, гулкий, глуховатый, он гудел у меня в ушах, в голове, где-то глубоко внутри, и я крикнула: «Скорее положи ее на место! Убери ее от меня!» – и резко отвернулась. Я хотела отбежать туда, где золотым светом сияла знакомая масляная лампа на столе, но тот конец комнаты отчего-то вдруг показался мне страшно далеким, а ноги отказывались мне повиноваться и почти не двигались; я переставляла их очень медленно, с трудом – так бывает, когда ходишь во сне. И тогда Лорд-Хранитель подошел ко мне, взял за руку, и мы вместе медленно двинулись к золотистому шару света. Постепенно идти мне стало легче, и мы добрались до стола. Это было все равно что вернуться домой и войти после холодных темных улиц в теплую комнату, освещенную огнем очага.

Не то тяжко вздохнув, не то всхлипнув, я рухнула на стул. А Лорд-Хранитель стоял рядом, нежно поглаживая меня по плечу, пока я немного не успокоилась. Потом обошел стол кругом и сел, как всегда, напротив.

Зубы у меня стучали. Я больше не чувствовала холода, но зубы все равно стучали. И мне потребовалось немало времени, чтобы совладать с собой и вновь обрести способность нормально говорить. Наконец я заставила свои губы повиноваться и спросила тихо:

– Это и был ответ?

– Не знаю, – прошептал он.

– А это... оракул написал?

– Да.

Я еще помолчала, стараясь дышать ровнее и кусая губы, но они все равно были как деревянные.

– Тебе доводилось раньше читать эту книгу? – снова спросила я.

Он покачал головой:

– Нет. Я не видел там слов, страницы были пусты.

– Но разве ты не видел... на той странице?.. – И я невольно потыкала пальцем слева от себя, желая показать, что там, на странице слева, были написаны слова, и пальцы мои сами собой уже начали писать эти слова в воздухе, так что мне пришлось схватить себя за руку.

А он молчал, качая головой.

От этого мне стало еще хуже.

– А те слова... те, которые я прочитала вслух, – это ответ на тот вопрос, который ты задал?

– Не знаю, – повторил он.

– Почему же тебе-то оракул не ответил?

На этот раз Лорд-Хранитель довольно долго молчал. Потом все же сказал:

– Мемер, если бы тогда вопрос задала ты, то каков он был бы?

– Как нам освободиться от власти альдов? – тут же выпалила я и снова почувствовала, что голос мой совершенно переменился, став звучным, низким, глубоким. Я опять говорила не своим голосом! Я зажала рот рукой и крепко стиснула зубы, желая сдержать то, что говорило моими устами. Я не хотела, чтобы оно пользовалось мною.

И все же тогда я задала бы именно этот вопрос.

– Да, это правильно заданный вопрос, – сказал он, горько усмехнувшись.

– Та книга кровоточила, – сказала я. Я очень спешила, мне хотелось все рассказать самой, не позволяя кому-то говорить моими устами и пользуясь своими собственными словами. – Это случилось очень давно, я тогда была совсем еще маленькая. И однажды пошла туда, в темный конец комнаты. Я тебе об этом рассказывала, но не все. Помнишь, я говорила, что какая-то книга как будто стонет? Но я не сказала тебе, что рассматривала эту книгу. В белом переплете. А когда я сняла ее с полки, то увидела, что со страниц ее капает кровь. Свежая кровь. И никаких слов там не было, все страницы были залиты кровью. Больше я туда никогда не ходила. Только сегодня, с тобой. Я... если... Если там действительно нет никаких демонов... Ну, хорошо! Нет там никаких демонов! Но я все равно боюсь. Я боюсь того, что... живет там, в глубине пещеры.

– Я тоже, – признался он.

* * *

Мы оба смертельно устали, но нам и в голову не приходило отправиться спать. Лорд-Хранитель снова зажег свой маленький светильник, я погасила лампу, он начертал в воздухе нужные слова, мы вышли из тайной комнаты и прошли по коридорам в тот северный дворик, где всего несколько часов назад беседовали с нашими гостями. Над двориком вздымался великолепный купол звездного неба. Я задула светильник. Мы долго сидели молча под светом звезд.

Я первой нарушила ночную тишину:

– Что же ты скажешь Дезаку?

– Скажу, какой вопрос задал оракулу, и честно признаюсь, что ответа не получил.

– А как же... то, что было написано в той книге?

– Этот ответ был дан тебе, и от тебя зависит, захочешь ты говорить Дезаку, что прочла в книге оракула, или нет.

– Но я не знаю, что означали эти слова! Я их не понимаю. И не знаю даже, служат ли они ответом на какой-то вопрос. Да и вообще – имеют ли они смысл?

У меня было такое ощущение, будто меня ловко провели, использовали для чего-то, так и не объяснив, не сказав, для чего именно я понадобилась. Словно я просто вещь, инструмент! Тогда мне было очень страшно, но теперь, чувствуя себя униженной, я откровенно злилась.

– Эти слова имеют тот смысл, который мы способны из них извлечь, – сказал Лорд-Хранитель.

– Но ведь это все равно что гадать на песке! – В Ансуле есть гадалки, которые за несколько медяков охотно предсказывают будущее: берут в руки горсть влажного морского песка и бросают его на тарелку, а затем по тому, как лег песок, предсказывают, что ждет человека – удача, несчастье, путешествия, рискованные предприятия, любовные приключения и так далее. – Словам ведь можно придать любой смысл – в зависимости от нашего собственного желания.

– Возможно, – согласился он. Но через некоторое время прибавил: – А вот Дано Галва говорила, что читать предсказания оракула – значит постигать разумом некую тайну. В старых книгах есть такие ответы, которые казались совершенно бессмысленными тем, кто их слышал. Как нам защитить себя от нападений со стороны Сундрамана? – спросили люди оракула, когда Сундраман впервые стал угрожать Ансулу вторжением. И получили ответ: «Держать пчел подальше от цветов яблони». Члены Совета пришли в ярость и заявили, что это слишком простое, а потому глупое решение. Они приказали с помощью армии построить оборонительную стену вдоль реки Остис и защищать ее от Сундрамана с оружием в руках. Однако южане, переправившись через реку, с легкостью эту стену разрушили, разгромили нашу армию, дошли до столицы, перебили всех, кто оказывал им сопротивление, и объявили Ансул протекторатом Сундрамана. И с тех пор мы пребываем с ними в замечательных, добрососедских отношениях; они крайне мало вмешиваются в нашу жизнь, зато благосостояние наше весьма выросло благодаря торговле с ними. Таким образом, ответ оракула оказался не руководством к действию, а предупреждением: ведь если держать пчел вдали от цветущих яблонь, то и яблок не получишь. В данном случае Ансул был цветком, а Сундраман – пчелой. Теперь-то все стало понятно. Впрочем, Дано Галва это и тогда было понятно. Она была выдающейся Читательницей и, как только прочла ответ оракула, сразу заявила: мы не должны оказывать Сундраману никакого сопротивления. За это ее назвали предательницей. С тех самых пор члены семейств Гелб, Кам и Актамо и стали говорить, что Совету не следует спрашивать совета у оракула, а потом принялись настойчиво требовать перевести университет и библиотеку из Галваманда в другое место.

– Да уж, немало «добра» принесло это предсказание оракула и Дано Галва, и ее дому, – не выдержала я.

– Что ж, гвоздь используется один раз, а молоток – тысячу.

Я обдумала его слова и спросила:

– А что, если человек не хочет быть ни гвоздем, ни молотком?

– Выбор всегда остается за тобой.

Я села и стала смотреть на звезды; в ночном небе сверкали мириады светящихся точек, и мне они казались похожими на души всех тех, кто жил прежде в нашем городе, в нашем доме. Десятки, сотни тысяч душ наших предшественников и наших далеких потомков, предвестников будущего, огоньками светились в непостижимой глубине времен, во тьме раскинувшейся надо мною бездны... Жизни минувшие, жизни будущие... Как отличить одну от другой?..

Пока мы не пришли сюда, мне все хотелось спросить у Лорда-Хранителя, почему оракул не мог ответить на заданный вопрос просто и ясно. Почему, например, не сказал просто: «Не сопротивляйтесь» или «Наносите удар немедленно», вместо того чтобы писать непонятные фразы, вызывая к жизни какие-то таинственные образы. Но здесь, глядя на звезды, я поняла, сколь глупым был бы этот мой вопрос. Оракул не указывал, как именно следует поступить, а приглашал подумать над этим. Призывал «постичь тайну». И конечный результат вполне мог не слишком удовлетворить задавшего вопрос, но большего, видимо, и нельзя было бы достигнуть.

Я вдруг зевнула во весь рот, и Лорд-Хранитель рассмеялся.

– Ступай-ка спать, детка, – ласково сказал он, и я послушно двинулась по темным залам и коридорам к дверям своей комнаты.

Мне казалось, что уснуть я не смогу, что меня будут преследовать видения – та странная пещера, те непонятные слова, тот чужой голос, что говорил моими устами, когда я эти слова читала. Обломки одного восстанавливают целостность другого. Но, войдя в комнату, я едва успела прикоснуться к краешку алтаря у двери и тут же, рухнув на постель, провалилась в сон.

Глава 10

Когда на следующий день к нам явился Дезак, я была занята – помогала Исте со стиркой – и при его разговоре с Лордом-Хранителем не присутствовала. Иста и мы с Боми еще на рассвете накипятили воды в больших котлах, приладили машинку с изогнутой ручкой для выжимания белья и натянули веревки, а к полудню весь двор возле кухни был увешан чистыми простынями и скатертями, ослепительно-белыми и хлопавшими на ветру под жарким солнцем.

В полдень, гуляя с Шетар по старому парку, Грай рассказала мне, что произошло утром.

Лорд-Хранитель сам поднялся к ним в Хозяйские Покои и сказал, что Дезак очень хочет побеседовать с Орреком, и Оррек попросил Грай тоже пойти. «А Шетар я оставила, – сказала Грай, – ей, по-моему, этот Дезак не очень-то нравится». Они устроились на дальней веранде, и Дезак снова принялся уговаривать Оррека выйти на площадь и обратиться к жителям города с призывом в указанный момент выступить против альдов и изгнать их из Ансула.

Дезак был красноречив и настойчив, а Оррек явно страдал, ибо никак не мог прийти к какому-то решению, чувствуя, что это не его сражение, и все же понимая, что сражение любого народа за свободу и его тоже, безусловно, касается. Если Ансул действительно восстанет против тирании альдов, то разве сможет он, поэт, остаться в стороне? Однако ему не было позволено ни участвовать в выборе конкретного времени или места для начала восстания, ни хотя бы узнать, как именно повстанцы намерены действовать. Дезак, что было вполне разумно, вообще почти ничего о готовящемся восстании не рассказал, понимая, что успех зависит прежде всего от внезапности. Однако Оррек честно признался Грай, что ему не нравится, когда его используют вслепую, и он бы скорее предпочел сам стать одним из организаторов переворота, чем быть пешкой в чьих-то руках.

Я спросила, что на все это сказал Лорд-Хранитель, и Грай ответила:

– Почти ничего. А о том, что было обещано вчера вечером – помнишь, Султер пообещал, что кого-то спросит, а Дезак при этих словах так и подпрыгнул? – он вообще не сказал ни слова. Впрочем, об этом они, видимо, успели поговорить еще до того, как мы с Орреком к ним спустились.

Я терзалась тем, что не могу раскрыть Грай тайну оракула; мне ничего не хотелось от нее таить. Но я понимала: это не моя тайна, и я не имею права говорить об этом. Пока не имею.

А она продолжала рассказывать:

– По-моему, Султер встревожен; его пугает численность асударской армии. Он говорит, что в Ансуле более двух тысяч альдов. И они в основном сосредоточены возле дворца и казарм. По меньшей мере треть воинов находятся с оружием на посту. У остальных, впрочем, тоже оружие всегда под рукой. Удастся ли Дезаку собрать достаточно мощные силы противодействия? И как он двинет всю эту толпу на дворец, не подняв среди стражников тревогу? Ведь Ансул патрулируется даже по ночам. И ночные патрули все конные. А кони у альдов, между прочим, как хорошие сторожевые псы, обучены подавать сигнал в случае тревоги. Надеюсь, Дезак, этот старый вояка, знает, что делает! И мне кажется, он весьма скоро намерен осуществить свои грандиозные планы.

Мысли мои лихорадочно метались; я представляла себе уличные бои и пыталась сама ответить на вопрос: Как нам освободиться от альдов? С помощью меча, кинжала, дубинки, камней. С помощью кулаков и мускулов, с помощью нашего гнева, наконец-то спущенного с поводка. Нет, мы непременно сломим им хребет! Покончим с их могуществом, свернем им шею! Превратим их тела в кровавое месиво... Обломки одного восстанавливают целостность другого.

Я стояла на тропе среди разросшихся кустов. Голову жарко припекало солнце. Руки у меня пересохли, опухли, потрескались после того, как я все утро стирала в горячей воде. Грай искоса, с легким беспокойством поглядывала на меня. Потом негромко окликнула:

– Эй, Мемер, очнись. Ты где?

Я только головой тряхнула.

К нам вприпрыжку по тропе подлетела Шетар и вдруг резко остановилась с гордо поднятой головой и весьма самоуверенным видом. Потом приоткрыла свою свирепую клыкастую пасть, и оттуда, трепеща крылышками, как ни в чем не бывало выпорхнула маленькая голубая бабочка.

Мы обе невольно расхохотались. Львица посмотрела на нас несколько смущенно. По-моему, ей стало стыдно.

– Она у нас как та девушка, которая только и говорила что о цветах, колокольчиках и бабочках! – сказала Грай. – Ты, конечно, знаешь эту историю – ну, «когда Кумбело был королем», помнишь?

– А ее сестра только и говорила что о блохах, червях и комьях грязи.

– Эх ты, кошка! – сказала Грай, почесывая Шетар за ушами. Львица от удовольствия выгибала шею и мурлыкала.

Невозможно было соединить все это – уличные бои, тьму пещеры, ужас, смех, солнечные лучи на моей макушке, звездный свет у меня перед глазами и льва, у которого изо рта вместо рычания вылетают бабочки...

– Ох, Грай, как бы мне хотелось хоть что-нибудь во всем этом понимать! – воскликнула я. – И почему это никогда нельзя сразу понять, что именно с тобой в данный момент происходит?

– Не знаю, Мемер. Просто нужно всегда стараться это понять, и иногда все же будет получаться.

– Разумное мышление и непостижимая тайна, – сказала я.

– Ты у нас прямо второй Оррек! – сказала она с удивлением. – Ладно, идем. Домой пора.

В тот вечер Оррек и Лорд-Хранитель без конца говорили о ганде Иораттхе, и я обнаружила, что могу их слушать очень внимательно, не пытаясь уйти в себя. Возможно, потому, что теперь я уже дважды видела ганда. И, несмотря на ненавистную мне помпезность альдского дворца, пресмыкавшихся перед гандом рабов и понимание того, что, если Иораттху что-то взбредет в голову, он может запросто приказать любого из нас заживо закопать в землю, я видела, что это все же не демон, а человек. Жесткий, упрямый, коварный старый человек, который всей душой любит поэзию.

И Оррек, словно читая мысли, вдруг сказал:

– Понимаешь, страх перед демонами, всякой чертовщиной и тому подобным – все это как-то его недостойно. Хотелось бы знать, чему из этого он вообще верит?

– Возможно, демонов он действительно не слишком опасается, – сказал Лорд-Хранитель. – Но пока он не научится читать, письменное слово так и останется для него под запретом.

– Ах, если б я мог взять во дворец какую-нибудь книгу! Просто открыть ее и прочесть те же самые слова, которые только что ему декламировал!

– И он бы тут же назвал это отвратительным святотатством. – Лорд-Хранитель покачал головой. – Да у него в таком случае и выхода бы иного не было – разве что отдать тебя в руки жрецов.

– Но если альды все же решат остаться здесь и по-настоящему править Ансулом, то им придется иметь дело и с соседними государствами, с другими народами и обычаями. Уж тогда-то они точно не смогут называть отвратительным святотатством то, что лежит в основе и торговых отношений, и дипломатии – деловые письма, договоры, контракты. Я уж не говорю о литературе и истории. А ты знаешь, Султер, что в городах-государствах слово «альд» равносильно слову «придурок»? Они так и говорят: «Какой смысл с ним разговаривать, он же настоящий альд!» И, по-моему, Иораттх уже начинает понимать, с какими трудностями они вот-вот столкнутся.

– Будем надеяться, что это так. И что их новый правитель в Медроне тоже это понимает.

А меня уже начинали раздражать все эти речи. Не альды должны решать, останутся ли они здесь, будут ли по-прежнему управлять нами и иметь дело с нашими соседями! Это не им решать, а нам! И у меня невольно вырвалось:

– Разве это так уж важно?

Все так и уставились на меня, и я не стала сдерживаться:

– Да пусть они отправляются к себе, в Асудар, и остаются неграмотными так долго, как им нравится! Пожалуйста!

– Это верно, – спокойно сказал Лорд-Хранитель. – Если, конечно, они отсюда уйдут.

– А мы их отсюда прогоним!

– Из города? И куда же?

– Да! Из города! Пусть уходят!

– В деревню, что ли? И ты думаешь, что нашим крестьянам под силу с ними сражаться? А если мы попытаемся гнать их до границ Асудара, то верховный ганд наверняка воспримет это как оскорбление и угрозу его трону и тут же пошлет против нас очередную многотысячную армию. У него-то воинов хватает. Это у нас их нет.

Я промолчала, не зная, что сказать, а он продолжал:

– Как раз эти соображения Дезак и не желает учитывать. И, возможно, прав, ибо «предусмотрительность губительна для решительных действий». Но ты и сама должна понимать, Мемер, что сейчас, когда многое меняется во взглядах самих альдов, я возлагаю первоочередную надежду на восстановление нашей свободы через попытку убедить их, что мы куда более выгодны им в качестве союзников, чем рабов. Это потребует времени. И, разумеется, завершится компромиссом, а не победой. Но если сейчас мы будем стремиться только к победе и проиграем, то снова обрести надежду будет очень и очень трудно.

И снова мне нечего было ему возразить. Да, он прав, но прав и Дезак, ибо наступило время действовать. Но как действовать?

– Я мог бы от твоего имени, Султер, поговорить с Иораттхом. Это у меня получилось бы куда лучше, чем говорить с толпой горожан от имени Дезака, – сказал Оррек. – Скажи, есть ли в городе люди, готовые вступить с Иораттхом в переговоры на таких условиях? Если, конечно, сам он согласится эти переговоры начать?

– Да, есть. И за пределами нашего города тоже. Мы в течение всех этих лет поддерживали связь со всеми городами и селениями Ансула – с учеными и купцами, с Хранителями Дорог и мэрами, а также с теми, кто у нас обычно отправляет религиозные обряды и отвечает за торжественные церемонии. Гонцами нам служат быстроногие юноши, а торговцы развозят наши послания по городам, спрятав их на своих тележках среди кочанов капусты. Письма солдаты ищут редко – предпочитают не иметь дела с таким ужасным святотатством и колдовством.

– «Великий Сампа-Разрушитель, пошли невежественного мне врага!» – процитировал Оррек.

– Правда, в столице кое-кто из моих прежних сторонников перешел на сторону Дезака. Люди сейчас ищут любой способ, чтобы скинуть наконец это проклятое ярмо с шеи Ансула! Они готовы сражаться. Но, возможно, не прочь и переговоры начать. Если только альды захотят их слушать.

* * *

На следующий день Оррека во дворец не вызвали, и он ближе к полудню вместе с Грай пешком отправился на Портовый рынок. Он ничего заранее не объявлял, и на рыночной площади тоже никакого шатра или навеса не воздвигали, но стоило ему там появиться, как люди сразу его узнали и стали толпиться вокруг, опасаясь, правда, подходить слишком близко из-за шедшей с ним рядом львицы. Горожане радостно приветствовали Оррека и громко просили: «Расскажи нам что-нибудь, Каспро!» А кто-то даже крикнул: «Прочти!»

Меня рядом с Орреком и Грай не было. Я надела мужское платье – как и всегда для выхода в город – и не хотела, чтобы меня, «конюха Мема», видели в обществе Грай, которая своего обличья на этот раз не меняла. Я обежала площадь кругом и взобралась на облицованный мрамором постамент конной статуи, стоявшей перед Адмиральской Башней. Отсюда была отлично видна вся площадь. Эта статуя, созданная скульптором Редамом, целиком высечена из одной огромной каменной глыбы; конь стоит, опираясь на все четыре ноги, сильный и немного тяжеловесный, и, гордо подняв голову, смотрит на запад, в морскую даль. Альды, уничтожив большую часть наших памятников, этого каменного коня все же не тронули – наверняка из-за своей любви к лошадям. Они, разумеется, не знали, что богов моря, Севнов, у нас всегда изображают в виде коней и в таком виде им поклоняются. Я коснулась огромного переднего копыта каменного Севна и прошептала слова благодарности этим могучим богам. И Севн благословил меня, послав мне тень. День был безоблачный, с самого утра сильно припекало и становилось все жарче.

Оррек остановился там, где в самый первый день стоял его шатер. Вокруг тут же собралась огромная толпа. Пьедестал статуи Севна облепили мальчишки, да и многие мужчины пытались на нем устроиться, но я упорно держалась захваченного мною удобного места между передними ногами коня и изо всех сил отталкивала тех, кто напирал слишком сильно. Немало торговцев покинули свои прилавки и, накрыв товар тканью, присоединились к толпе слушателей или взобрались на табуретки возле своих лавчонок, чтобы поверх голов видеть и слышать рассказчика. В толпе я насчитала всего пять или шесть голубых плащей, но вскоре на перекресток у площади выехал целый отряд конных альдов и остановился там, даже не пытаясь протолкнуться дальше. Над площадью висел громкий гул голосов; слышались разговоры, смех, выкрики, и меня просто потрясло, когда весь этот шум разом смолк, сменившись полной тишиной, стоило Орреку ударить по струнам своей лютни.

Сперва он прочел стихотворение «Холмы Дома» из любовной лирики Тетемера. Эти стихи давно известны и весьма популярны на побережье Ансула. Читая их, Оррек напевал под аккомпанемент лютни рефрен, и люди вторили ему, улыбаясь и раскачиваясь.

А потом, сделав небольшой перерыв, он вдруг сказал:

– Ансул – страна небольшая, но по всему Западному побережью поют ваши песни и рассказывают ваши легенды. Я впервые услышал их, еще когда жил далеко на севере, в Бендрамане. Поэты Ансула знамениты от южных пределов наших земель до реки Тронд. Но и в таких мирных государствах, как Ансул и Манва, жили некогда великие герои, храбрые, доблестные воины, и здешние поэты поведали о них всему миру. Послушайте же одну из таких историй – историю о приключениях Адиры и Марры на горе Сул!

В ответ на его слова над толпой возник мощный, но странный, даже пугающий гул – то ли протяжный стон, то ли рев, в котором слились печаль и радость. Но если Оррек и был слегка обескуражен тем, что слушатели отреагировали на его слова более бурно, чем он рассчитывал, то ничем этого не проявил. Он гордо вскинул голову, и над площадью вновь взлетел его сильный и чистый голос:

– В те дни, когда Сулом еще правил старый король, из страны Хиш пришли вражеские войска...

Толпа, застыв, внимала рассказчику, а я с трудом сдерживала слезы. Эта история, эти слова были мне так дороги! Я познала их в тиши тайной комнаты, в полном одиночестве, прячась ото всех, а теперь слушала, как Оррек говорит все это в полный голос, на площади, заполненной людьми, в самом центре Ансула, под открытым небом, и за проливом высится легендарная гора, вся голубая, и сквозь легкую сероватую дымку просвечивает ее остроконечная белая вершина. Я так и вцепилась в каменное копыто Севна, изо всех сил стараясь не плакать.

История закончилась, и в наступившей тишине один из коней альдов вдруг громко, пронзительно заржал. Это был самый обычный зов боевой лошади, однако он разрушил волшебные чары, и толпа сразу задвигалась, засмеялась, раздались выкрики: «Эхо! Эхо! Слава поэту! Эхо!» А некоторые кричали даже: «Слава героям! Слава Адире!» Конный отряд на восточном краю площади перестроился, словно собираясь вломиться в толпу, но горожане не обращали на альдов никакого внимания, никто даже не посторонился, чтобы дать им проехать. Оррек довольно долго стоял, опустив голову, и молчал. Но взбудораженная толпа и не думала успокаиваться, и ему все же пришлось заговорить. Он не пытался перекричать горожан и говорил вроде бы самым обычным голосом, но, как ни странно, голос его был слышен по всей площади.

– Подпевайте! Пойте со мною вместе! – предложил Оррек и поднял лютню. Люди сразу притихли, а он громко пропел первую строку своей песни «Свобода»: «Как во тьме ночи зимней...»

И мы запели с ним вместе. Песню подхватили тысячи голосов. Дезак был прав: жители Ансула отлично знали эту песню. Не из книг, книг у нас больше не было. Эта песня носилась в воздухе – ее передавали из уст в уста, из сердца в сердце.

И вот отзвучал последний аккорд. После этого, естественно, наступила тишина, но длилась она всего несколько мгновений. А потом толпа зашумела с новой силой; вновь зазвучали приветствия, похвалы и просьбы спеть что-нибудь еще; впрочем, слышались и гневные выкрики в адрес исполнителя. И вдруг из глубины толпы донесся низкий мужской голос, выкрикивавший: «Леро! Леро! Леро!», и множество других голосов тут же подхватили этот зов, повторяя его нараспев, все громче и громче, и пристукивая в такт ногами. Я никогда не слышала ничего подобного, но знала, что это, должно быть, одна из старинных обрядовых песен, которые исполняли во время торжественных шествий, поклоняясь богине Леро. Прежде, когда мы еще вольны были воздавать хвалу нашим богам, песню эту, разумеется, пели открыто, на улицах. Я заметила, что конный патруль начал решительно проталкиваться сквозь толпу – видимо, в поисках зачинщика, – и это вызвало достаточно сильное смятение, так что песня постепенно утратила свою силу и смолкла. Мне было видно, что Оррек и Грай осторожно спустились по лестнице и пытаются пробраться к восточной стороне площади как бы позади отряда альдов. Толпа по-прежнему мешала всадникам проехать, но все же постепенно расступалась – трудно не отойти в сторону, когда прямо на тебя едет вооруженный воин на боевом коне, уж это-то я знала по собственному опыту. Незаметно соскользнув с пьедестала, я ужом ввинтилась в толпу, с огромным трудом выбралась на улицу, ведущую к площади Совета, и бегом промчалась по ней, срезая путь. За Домом Совета, уже на Западной улице, я и встретилась с Орреком и Грай.

Толпа все еще шла за ними, но, в общем, не по пятам, да и основная ее часть остановилась у моста над Северным каналом. Люди понимали: поэты и певцы священны, нельзя грубо вмешиваться в их жизнь. От статуи Севна мне хорошо было видно, как люди касались каменных плит, на которых до этого стоял Оррек, – так касаются алтаря бога, желая получить его благословение; и никто не решался ступить туда, куда только что ступала нога поэта. Вот потому они и следовали за ним на почтительном расстоянии, продолжая выкрикивать в его адрес похвалы и шутки и распевать сочиненный им гимн свободе. И порой над толпой вновь начинал звучать тот же молитвенный призыв: «О Леро! Леро! Леро!»

Мы не сказали друг другу ни слова, поднимаясь по склону холма к Галваманду. Смуглое лицо Оррека было почти серым от усталости; шел он, как слепой, и Грай вела его за руку. Он сразу поднялся к себе, а Грай объяснила, что ничего страшного, ему просто нужно немного отдохнуть и прийти в себя. Только тут я начала понимать, чего стоит Орреку его дар.

* * *

Ближе к вечеру я сидела во дворе у конюшни и играла с очередным выводком котят. Кошки, которых приводила к нам Боми, всегда отличались пугливостью, а уж с тех пор, как в доме появилась Шетар, и вовсе постоянно прятались, зато котята страха не знали. Они уже успели немного подрасти и были ужасно забавными: охотились друг на друга, шныряя по сложенным во дворе дровам, кувыркались и катались по земле, время от времени замирая и внимательно глядя вокруг своими круглыми глазищами, а потом снова, как пушинки, взлетали в воздух. Гудит только что закончил выгуливать Звезду и, подойдя ко мне, тоже смотрел на котят – хмуро, неодобрительно. Заметив, что один котенок попал в беду – забрался на столб и не знает, как спуститься, – Гудит осторожно, точно какую-то колючку, снял вцепившегося когтями в столб и жалобно мяукавшего малыша и снова посадил его на дрова, ласково приговаривая: «Ах ты, паразит!»

Вдруг послышался стук копыт, во двор въехал какой-то офицер в голубом плаще и остановился у ворот.

– Ну, что надо? – весьма неприветливо спросил Гудит, выпрямляя согбенную спину и гневно поглядывая на незваного гостя. Никто никогда не въезжал в его владения без приглашения.

– Послание от ганда Ансула поэту Орреку Каспро, – сказал альд.

– Ну?

Офицер как-то странно посмотрел на старика, но все же довольно вежливо поклонился и сказал:

– Ганд желает, чтобы поэт Каспро прибыл к нему во дворец завтра в полдень.

Гудит коротко кивнул и повернулся к нему спиной. Я тоже отвернулась – якобы чтобы поднять с земли котенка. Я сразу узнала эту элегантную гнедую кобылу.

– Эй, Мем, – окликнул меня кто-то. Я так и застыла. Неохотно обернувшись, я увидела перед собой Симме. Офицер уже задом выводил свою кобылу в ворота, потом что-то крикнул Симме, развернулся и поехал прочь, а Симме помахал ему рукой.

– Это мой отец, – сказал он мне с гордостью. – Я попросил его взять меня с собой. Мне хотелось посмотреть, где ты живешь. – Улыбка медленно сползала с его лица, потому что я, не говоря ни слова, продолжала смотреть на него в упор. – А дом у вас и впрямь очень большой... громадный даже... – пробормотал он. – Даже больше, чем дворец ганда. Наверное... – Я молчала и по-прежнему смотрела прямо на него. – Я таких больших домов никогда и не видел.

Я невольно кивнула. И он сразу приободрился и спросил:

– Это что у тебя?

Он наклонился над котенком, который вертелся у меня в руках и ужасно царапался.

– Котенок, – сказала я.

– Ой, это, наверное, детеныш той львицы, да?

И как только человек может быть настолько глуп?

– Нет, это самый обыкновенный котенок. На! – И я сунула ему котенка.

– Ух ты! – сказал он и чуть не уронил его. Котенок тут же вырвался и бросился наутек, задравши хвост.

– Ну и когти у него! – Симме сосал оцарапанную руку.

– Да, это весьма опасный зверь, – подтвердила я насмешливо.

Он смутился. Он вечно смущался. И было бы, пожалуй, несправедливо воспользоваться тем, что человека так легко смутить. Но и сопротивляться подобному искушению было трудно.

– Можно мне посмотреть ваш дом? – нерешительно спросил Симме.

Я выпрямилась, отряхнула руки и решительно заявила:

– Нет. Снаружи смотри сколько хочешь, но внутрь тебе заходить нельзя. Впрочем, тебе и сюда-то заходить не стоило. Незнакомым людям и иностранцам полагается ждать в переднем дворе, пока их не пригласят пройти внутрь. А воспитанные люди спешиваются еще на улице и, прежде чем войти в передний двор, почтительно касаются Священного Камня в воротах.

– Но я же не знал! – Он опять смутился и даже немного попятился.

– Я знаю, что ты не знал. Вы, альды, вообще ничего о нас не знаете. Вы знаете только, что нам нельзя к вам в жилище входить. Вы не знаете даже того, что и вам нельзя входить в наши дома. Вы невежественны и невоспитанны! – Я все пыталась взять себя в руки и как-то усмирить тот яростный гнев, что так и рвался из моей души наружу.

– Слушай, ты не сердись на меня. Я ведь надеялся, что мы друзьями могли бы стать, – сказал Симме, как всегда смущенно, даже униженно. Но, вообще-то, чтобы сказать это мне в такую минуту, от него все же требовалось определенное мужество.

Я двинулась к воротам, и он последовал за мной.

– Как же мы можем быть друзьями? – насмешливо спросила я. – Я же раб, ты что, забыл?

– Нет, ты не раб. Рабы – это... Рабами бывают евнухи, женщины и еще... – У него явно не хватило слов, чтобы поточнее определить понятие «раб».

– Рабы – это люди, которые вынуждены делать все, что им прикажет хозяин. А если вздумают отказываться, их побьют или даже убьют. Ты говоришь, что вы – хозяева Ансула. Значит, мы – ваши рабы.

– Но ты же ничего не делаешь по моему приказу. Да я тебе и не приказываю, – возразил он. – Значит, никакой ты не раб.

Тут он был, пожалуй, прав.

Мы уже довольно далеко отошли от конюшни и брели вдоль высокой северной стены главного дома. Фундамент под ним сложен из массивных каменных глыб, квадратных в сечении, и на целых десять футов возвышается над землей; а над ним – еще несколько этажей из красивого обработанного камня с высокими окнами, украшенными двойными арками, а на самом верху резные карнизы поддерживают глубокие скаты черепичной крыши. Симме несколько раз вскинул туда глаза – быстро, нерешительно, точно лошадь, когда смотрит на незнакомый предмет, который ее пугает.

Обойдя дом, мы вышли на просторный передний двор. Он чуть приподнят над тротуаром, а от улицы его отделяет ряд колонн, соединенных арками. Весь двор выложен полированными каменными плитами, серыми и черными, соединенными в сложный геометрический рисунок – лабиринт. Иста рассказывала мне, как в былые времена в первый день нового года, который совпадает с днем весеннего равноденствия, они танцевали здесь «танец лабиринта» и пели хвалу Иене, которая покровительствует всему, что растет. А сейчас плиты во дворе были грязными; ветер засыпал их пылью, уличным мусором и сухими листьями. Вообще-то, мыть эти плиты – адский труд. Я много раз пробовала, но мне никогда не удавалось отмыть их дочиста. Симме попытался пройти по лабиринту, но я тут же остановила его, сердито рявкнув:

– Сейчас же сойди! – Он так и отпрыгнул в сторону. А потом послушно вышел следом за мной на улицу и все поглядывал на меня изумленно. Взгляд у него был испуганный и совершенно невинный, почти как у тех котят.

– Демоны, – с гадкой усмешкой пояснила я, небрежно махнув рукой в сторону выложенного из черно-серых плит лабиринта. Но моего небрежного жеста он даже не заметил.

– Что это? – спросил он, во все глаза глядя на жалкие остатки Фонтана Оракула.

Если стоять лицом к парадному входу, то фонтан находится справа. Его бассейн, шириной футов десять, весь выложен зеленым серпентином – это камень Леро. Когда-то высокая струя воды била из установленной в центре бассейна бронзовой трубы. Эта труба теперь уродливо торчала из мраморных обломков, и лишь с трудом можно было догадаться, что когда-то здесь возвышалась изящная урна, украшенная резьбой в виде листьев водяного кресса и лилий. Дно бассейна покрывал толстый слой пыли и сухих листьев.

– Между прочим, это дьявольский источник, – сказала я. – Он, правда, уже несколько веков как пересох, но ваши солдаты все равно зачем-то разбили фонтан. Наверно, опять демонов опасались.

– И совсем не обязательно все время демонов поминать! – заметил он, насупившись.

– Почему же? Ты только посмотри, – продолжала я издеваться над ним, – видишь у основания урны такие маленькие резные штучки? Это слова. Это наша письменность. А письменность – это черная магия. И любое написанное слово есть проявление демона. Разве не так? Хочешь подойти поближе и прочесть их? Хочешь посмотреть на демонов поближе?

– Хватит, Мем, – рассердился он. – Прекрати! – И глаза его негодующе сверкнули. Он был явно уязвлен и обижен. Ну и что, я ведь именно этого, кажется, и добивалась?

– Ладно, больше не буду, – сказала я, помолчав. – Но видишь ли, Симме, друзьями мы с тобой все равно никак стать не можем. По крайней мере до тех пор, пока ты не сумеешь прочесть то, о чем говорит этот фонтан. Пока ты не сможешь коснуться священного камня у нашего порога и попросить у моего дома благословения.

Он посмотрел на продолговатый священный камень цвета слоновой кости, встроенный в ту единственную ступеньку, на которую нужно наступить, когда входишь во двор; на этом камне за долгие века образовалось углубление от прикосновений тысяч и тысяч рук. Я тоже нагнулась и с благодарностью коснулась его края.

Симме ничего на это не сказал. Просто повернулся и пошел прочь от меня по улице Галва. Я смотрела ему вслед. И не ощущала ни малейшего торжества. Наоборот, у меня было такое чувство, будто я потерпела поражение.

* * *

В тот вечер Оррек спустился к обеду вполне отдохнувшим и страшно голодным. Сперва мы немного поговорили о его выступлении, и мы втроем – Оррек, Грай и я – рассказали Лорду-Хранителю, как и что он говорил и как на это отвечала толпа.

Соста в тот день как раз ходила на рынок – по-моему, специально чтобы послушать Оррека, – и взгляд у нее теперь был еще более туманным, а лицо еще более глупым, чем обычно. Она пялила на него глаза через стол с таким жалким и потерянным видом, что он в итоге сжалился над ней и попытался приободрить ее какой-то шуткой, но это не помогло. Тогда Оррек принялся расспрашивать ее о том, где она будет жить, когда выйдет замуж, чтобы как-то вернуть ее к реальной действительности. И Состе, как ни странно, удалось даже довольно внятно объяснить, что жених ее решил перейти жить к ней в дом и тоже стать Галва. Оррек и Грай, которых всегда очень интересовали обычаи и традиции того или иного народа, тут же принялись расспрашивать ее: как у нас принято свататься и заключать браки, составляется ли брачный договор и в какой семье обычно остаются молодые? Но Соста только глаза таращила, совершенно онемев от обожания, так что отвечать пришлось в основном Лорду-Хранителю. Впрочем, когда Иста тоже наконец подсела к столу, ей представилась блестящая возможность всласть похвастаться будущим зятем, что она ужасно любила делать.

– По-моему, Состе и ее жениху очень трудно целых три месяца до свадьбы не видеть друг друга, – сказала Грай. – Три месяца – это так долго!

– Да нет, обрученным у нас разрешается сколько угодно встречаться, но только в присутствии других людей, – пояснил Лорд-Хранитель. – К сожалению, теперь у нас почти не устраивают ни танцев, ни празднеств, так что им, беднягам, остается только украдкой обмениваться взглядами.

Соста покраснела и глупо ухмыльнулась. Ее жених каждый вечер прогуливался мимо нашего дома с друзьями, и каждый вечер Иста, Соста и Боми «случайно» оказывались в боковом дворике, выходившем на улицу Галва; говорили, что вышли «воздухом подышать».

После обеда мы, как всегда, пошли в северный дворик, где нас уже ждал Дезак. Он первым шагнул Орреку навстречу, взял его руки в свои и призвал богов благословить поэта.

– Я знал, что именно ты станешь голосом нашего народа! – воскликнул он. – Итак, запал подожжен.

– Сперва посмотрим, что завтра скажет ганд насчет моего выступления, – возразил Оррек. – Меня во дворце вполне могут... подвергнуть суровой критике.

– А что, ганд за тобой уже посылал? – спросил Дезак. – Ты завтра идешь к нему? В котором часу?

– В полдень – так ведь, Мемер?

Я кивнула.

– И ты действительно туда пойдешь? – спросил Лорд-Хранитель.

– Конечно, пойдет, – сказал Дезак.

– Вряд ли я могу отказаться, – пожал плечами Оррек. – Хотя я мог бы, наверное, попросить, чтобы мое выступление перенесли на другой день... – Он вопросительно посмотрел на Лорда-Хранителя, пытаясь понять, почему тот этим встревожен.

– Ты должен пойти! – принялся убеждать его Дезак. – Время назначено просто идеальное. – Тон у него был резкий, военный.

Я видела, что Орреку этот тон совсем не по душе; он терпеть не мог, когда ему приказывали. Он все смотрел на Лорда-Хранителя, и тот сказал:

– Пожалуй, действительно нет смысла откладывать. Однако поход во дворец, вполне возможно, сопряжен с определенной опасностью.

– Как ты думаешь, мне лучше пойти одному?

– Да, – сказал Дезак.

– Нет, – возразила Грай спокойным ровным тоном.

Оррек посмотрел на меня.

– Да, Мемер, тут, похоже, каждый готов приказывать, кроме нас с тобой.

– «Боги любят поэтов, ибо поэты живут по тем же законам, что и сами боги», – процитировал Лорд-Хранитель.

– Султер, дружище, почти любое дело всегда сопряжено с некоторым риском! – Дезак говорил с каким-то нетерпеливым состраданием. – Ты сидишь здесь, за высокими стенами, совершенно отгородившись от людей, от той жизни, что кипит на улицах Ансула. Ты живешь среди теней былых времен, разделяя мудрость своих предков. Но приходит час, когда мудрость заключается в действии, а осторожность становится разрушительной.

– И в этот час желание немедленно действовать губит всякую мысль, – мрачно возразил Лорд-Хранитель.

– Сколько же мне еще ждать? Ведь никакого ответа так и не было дано!

– Мне – нет. – И Лорд-Хранитель быстро глянул в мою сторону.

Но Дезак этого взгляда не заметил. Теперь он уже не скрывал своего возмущения.

– Твой оракул не имеет ко мне никакого отношения! Я вообще родился не здесь. Так что пусть тебе книги и дети указывают, что нужно делать, а я лучше собственной головой воспользуюсь. Если же ты не доверяешь мне, потому что я иностранец, то тебе следовало сказать мне об этом много лет назад. А те, кто стоит за мной, мне доверяют, ибо отлично знают, что я всегда желал одного – свободы для Ансула и восстановления прежних отношений с Сундраманом. Оррек Каспро тоже это понимает. И он на моей стороне! А теперь я, пожалуй, пойду. И вернусь сюда, в Галваманд, только когда Ансул станет свободным. И тогда ты, конечно, опять поверишь в меня!

Он повернулся и бросился вон, сбежав по разбитым ступеням северного крыльца и мгновенно исчезнув за углом. Лорд-Хранитель долго молчал, глядя ему вслед. И Оррек, не выдержав, спросил:

– Неужели я – тот самый глупец, который устроил пожар?

– Нет, – промолвил Лорд-Хранитель. – Возможно, просто случайно искра от кремня попала. Тут нет ничьей вины.

– Если я завтра и пойду во дворец, то только один, – сказал Оррек, и Лорд-Хранитель чуть улыбнулся, посмотрев на Грай.

– Ты пойдешь – значит, и я пойду, – сказала она. – И ты это знаешь.

Оррек помолчал, потом сказал:

– Да, знаю, – и снова повернулся к Лорду-Хранителю. – Но если сегодня я действительно слишком далеко зашел, ганду, возможно, придется меня наказать, чтобы продемонстрировать свою власть. Ты ведь этого опасаешься?

Лорд-Хранитель покачал головой:

– Нет. Тогда он уже послал бы сюда солдат. Я куда больше опасаюсь действий Дезака. Дезак не станет ждать Леро.

Древняя богиня Леро – это священная душа той земли, на которой стоит наш город. Леро – это драгоценный миг равновесия. Символ Леро – большой круглый камень, установленный на площади Портового рынка таким хитрым образом, что его в любое время можно сдвинуть с места, можно сколько угодно раскачивать, но он всегда будет принимать прежнее положение и останется лежать, как лежал.

Вскоре Лорд-Хранитель, извинившись, встал и ушел к себе, сказавшись усталым. На меня он даже не взглянул и не предложил – хотя бы жестом! – последовать за ним или позже прийти в тайную комнату. Он шел медленно, сильно прихрамывая, но держался очень прямо.

В ту ночь я без конца просыпалась, и мне все время мерещились те слова, что были написаны в книге: «Обломки одного восстанавливают целостность другого». Я, казалось, слышала голос, произносивший эти слова, и все обдумывала, обдумывала их, поворачивая так и сяк и пытаясь проникнуть в их тайный смысл.

Глава 11

Утром я встала рано и, оказав необходимые почести домашним богам, поспешила на рынок – не только чтобы купить нужные продукты, но и желая узнать, что происходит в городе. Я думала, там все будет иным, чем вчера, и люди будут с нетерпением ждать неких великих событий, которые вот-вот должны произойти, ибо сама я пребывала как раз в таком нетерпеливом ожидании. Но, похоже, никто никакого нетерпения не испытывал и ни к чему особенному не готовился. И в городе тоже ничего не изменилось. И люди по-прежнему куда-то спешили, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не наживать лишних неприятностей. И альды в голубых плащах с важностью прохаживались на перекрестках и у выходов на рыночную площадь. Все было как всегда: продавцы торчали за прилавками, расхваливая товар; дети и старухи торговались с ними, что-то покупали и быстренько переулками расходились по домам. Ни напряжения, ни возбуждения в городе не чувствовалось; и разговоров я никаких особых не услышала. Только раз мне показалось, что кто-то, проходя по мосту к Таможенной улице, негромко насвистывал мелодию «Свободы».

Днем Оррек и Грай пешком отправились в Дом Совета, взяв с собой только Шетар. Меня они оставили дома: зачем брать с собой конюха, если не берешь лошадь? Кроме того, они опасались, что во дворце может быть опасно. Я, в общем, вздохнула с облегчением. Мне совсем не хотелось видеть Симме, потому что каждый раз, стоило мне вспомнить, как я вела себя с ним, сердце мое холодело от стыда.

Однако стоило им уйти, как мне стало ясно, что оставаться дома я никак не могу. Это было просто невыносимо – сидеть и ждать, когда они наконец вернутся! Нет, мне, конечно, следовало пойти к Дому Совета и быть рядом с ними!

Я быстренько надела женское платье, подобрала волосы наверх и уложила их узлом – дети и мужчины, как я уже говорила, носят у нас длинные волосы; они у них либо распущены по плечам, либо стянуты на затылке в «хвост». Мне хотелось быть девушкой Мемер, а не конюхом Мемом или просто мальчиком по имени Никто. Мне хотелось надеть обычное женское платье. Мне хотелось – нет, мне было просто необходимо быть самой собой. Возможно, мне даже требовалось немного рискнуть, подвергнуть себя какой-то опасности, чтобы почувствовать: я с ними.

Я быстро миновала улицу Галва и добралась до моста Ювелиров над Центральным каналом. Шла я, не поднимая головы, как ходят у нас все женщины. Большая часть лавок на мосту была давным-давно закрыта: золото Ансула теперь находилось в основном в сокровищницах Асудара. Впрочем, кое-где еще продавались дешевые побрякушки, свечи для богослужений и тому подобные мелочи. Можно было бы зайти в одну из таких лавчонок, чтобы не торчать у всех на виду, и оттуда следить за воротами дворца, поджидая, когда выйдут мои друзья.

Хотя на рынках ничего особенного не происходило, да и здесь, на мосту, совсем близко от Дома Совета, все тоже было чрезвычайно спокойно (два стражника-альда даже пристроились на ступенях играть в кости), меня не покидало ощущение, что скоро случится нечто ужасное. Мне казалось, что над головой у меня какая-то огромная крыша все прогибается, прогибается, готовая вот-вот рухнуть...

Устроившись в тени на крыльце одной из лавок, я немного поболтала с ее старым хозяином, сказав ему, что жду здесь встречи с одним другом; старик кивнул – понимающе и неодобрительно, – но остаться мне все же позволил. Теперь он дремал за прилавком среди подносов с деревянными бусами, стеклянными браслетами и курительными палочками. В лавку никто не заходил, да и снаружи по мосту за это время прошло совсем мало народу. Возле двери был маленький алтарь, и я время от времени касалась его краешка, шепча благословения богам.

И вдруг, словно во сне, увидела, как мимо меня идет лев, помахивая хвостом.

Я сбежала с крыльца и бросилась навстречу своим друзьям, которые, надо сказать, не слишком удивились моему внезапному появлению.

– Мне нравится, как ты причесалась, – заметила Грай. Она все еще была в обличье укротителя львов Кая, но роль его играть уже перестала.

– Расскажите скорей, что там случилось!

– Расскажем, когда придем домой.

– Нет, пожалуйста, сейчас!

– Хорошо, – сказал Оррек. Мы как раз спускались с северного конца моста, и Оррек свернул с нижней ступени в сторону, на небольшую площадку, выложенную мраморными плитами и обнесенную перилами; оттуда узкая лесенка вела прямо к причалу, где были привязаны рыбацкие лодки. Мы спустились по этой лесенке и устроились прямо под мостом, чтобы нас не было видно с улицы. Сперва, правда, мы спустились к воде и, коснувшись ее ладонями, произнесли слова благодарности Сундис, реке, воды которой текут в наших четырех каналах. Сидя на корточках, мы смотрели, как бежит зеленовато-коричневая, полупрозрачная вода, казалось уносившая прочь все безотлагательные дела и заботы. Впрочем, довольно скоро я не выдержала и спросила:

– Ну, так что?

– В общем, ничего особенного, – сказала Грай. – Просто ганду захотелось послушать ту историю, которую Оррек рассказывал вчера на рынке.

– Про Адиру и Марру?

Они дружно кивнули.

– И что, ему понравилось?

– Да, – сказал Оррек. – Он сказал, что не знал, что и у нас были такие славные воины. Но больше всех ему понравился старый правитель государства Сул. Он сказал: «Есть храбрость меча и храбрость слова, но храбрость слова встречается куда реже». Знаешь, мне бы очень хотелось как-нибудь познакомить его с Султером. Они оба – такие люди, которые непременно поймут друг друга.

Еще несколько дней назад подобная мысль показалась бы мне оскорбительной. Но сейчас слова Оррека я воспринимала как абсолютно справедливые.

– Значит, ничего необычного не произошло? И он не просил тебя спеть «Свободу»? Или просил?

Оррек рассмеялся.

– Нет. Не просил. Но один неприятный момент все же был.

– Жрецы в шатре опять начали свои религиозные песнопения именно в тот момент, когда Оррек начал декламировать, – сказала Грай. – Они громко пели, страшно шумели, стучали в барабаны, звенели цимбалами, и в итоге Иораттх, почернев, как грозовая туча, попросил Оррека остановиться. А в шатер послал своего офицера, и оттуда почти сразу появился верховный жрец в красном одеянии, расшитом кусочками зеркала. Он чуть не лопался от важности, однако был весьма мрачен и бледен как смерть. Он встал перед гандом в гордую позу и заявил, что священное служение Испепеляющему Богу недопустимо прерывать ради каких-то мерзких языческих кривляний. Иораттх на это ответил, что эта церемония обычно бывает на закате, но жрец не сдавался. Он сказал, что раз богослужение уже началось, то и будет продолжаться. И тогда Иораттх сказал: «Нечестивый жрец – это скорпион в туфле своего правителя!» И велел рабам устроить навес, приладив ковер на шестах у аркады над Восточным каналом, и все мы переместились туда, в тень, и Оррек продолжил свое выступление.

– Но этот бой Иораттх все же проиграл, – вмешался Оррек. – Потому что жрецы и не подумали прекратить свои молебствия. Так что в конце концов Иораттх был вынужден отпустить меня и поспешить в шатер, чтобы не пропустить все богослужение.

– Священнослужители всегда слыли отличными кукловодами, – заметила Грай. – В Бендрамане, например, их очень много, и они прекрасно умеют управлять людьми.

– Ну, – сказал Оррек, – в Бендрамане их уважают. Там они отправляют важные для всех обряды, которые тесно связаны с общественной моралью и политикой государства. А вот Иораттху, похоже, скоро понадобится помощь верховного ганда, чтобы справиться со своей шайкой жрецов.

– А по-моему, он еще и на твою поддержку рассчитывает, – сказала Грай. – Он полагает, что именно ты мог бы помочь ему наладить отношения с местным населением. Интересно, не потому ли он и послал за тобой?

Оррека, похоже, ее слова заставили задуматься. Он умолк. И вид у него был озадаченный. Какая-то лошадь галопом пронеслась по мосту прямо над нами; ее подкованные копыта громко цокали по булыжной мостовой. Серая слюдяная поверхность воды в канале покрылась рябью. Ветер с моря, дувший весь день, к вечеру утих, и эту рябь вызвало первое дыхание вечернего ветерка, дувшего с суши. Шетар, до сих пор мешком валявшаяся на земле, села и утробно рыкнула. Шерсть у нее на спине вздыбилась, отчего вся она как бы увеличилась в размерах.

На нижнюю ступеньку мраморной лестницы плеснула вода, лизнув причальные столбики. Над лесистыми холмами за городом таяла легкая золотисто-красная закатная дымка. Все здесь, у воды, выглядело удивительно мирным, но мне казалось, что природа затаила дыхание и застыла в раздумье, словно чего-то ожидая. И львица вдруг встала, напряженно к чему-то прислушиваясь.

По мосту над нами опять галопом проскакала лошадь – и следом за ней застучали еще копыта, послышался топот бегущих по мосту людей, крики. Такой же шум доносился и откуда-то издалека. Теперь уже и мы вскочили, настороженно глядя вверх, на мраморные перила моста и зады ювелирных лавок.

– Что происходит? – спросил Оррек.

И я во весь голос крикнула, сама не понимая, что говорю:

– Началось! В городе началось!

Крики и пронзительные вопли теперь слышались прямо над нами; ржали лошади; снова послышался топот множества ног; наверху явно шла потасовка. Оррек бросился к лестнице и тут же остановился, увидев за мраморными перилами целую толпу людей; они то ли дрались друг с другом, то ли все вместе сражались с кем-то еще. В воздухе слышались приказы военных и чьи-то пронзительные вопли. Оррек вдруг испуганно присел – через перила, вращаясь в воздухе, перелетел какой-то большой темный предмет и с тяжелым хлюпаньем шлепнулся прямо в жидкую грязь совсем рядом с нами, стоявшими на нижней ступеньке лестницы. Над перилами показались людские головы; люди смотрели вниз, отчаянно жестикулировали, что-то кричали.

Оррек перемахнул через перила, спрыгнул вниз, быстро сказал: «Под мост!», и мы бросились в самое укромное место под нижней арочной опорой моста, где он соединялся с берегом и где нас не могли увидеть сверху.

И тут я разглядела, что сбросили в грязь с моста. Предмет оказался не таким уж и большим. Это был всего-навсего человек. Он лежал, точно груда грязного тряпья, у нижней ступеньки лестницы. И я никак не могла понять, где у него голова.

По лестнице так никто и не спустился. Стычка на мосту внезапно прекратилась, хотя со стороны Дома Совета все еще доносился сильный глухой шум. Грай подошла к лежавшему в грязи человеку и опустилась возле него на колени, опасливо поглядывая на мост, откуда ее могли увидеть. Вскоре она вернулась. Руки у нее потемнели – то ли от грязи, то ли от крови.

– У него шея сломана, – тихо сказала она.

– Это альд? – шепотом спросила я.

Она покачала головой.

– Ну что, – спросил Оррек, – побудем еще немного здесь или попробуем пробраться в Галваманд?

– Только не по этой улице, – сказала Грай.

Они оба вопросительно посмотрели на меня, и я предложила:

– А давайте по Дамбам. – Они меня явно не понимали, но я объяснять не стала и сказала лишь: – Я не хочу здесь оставаться.

– Ну, так веди нас, – велел Оррек.

– А может, стоит подождать, пока стемнеет? – Грай неуверенно посмотрела на меня.

– Ничего, мы пройдем в тени, под деревьями. – И я указала им на росшие вдоль канала огромные ивы, которые склонялись к самой воде. Мне ужасно хотелось поскорее попасть домой. Я боялась за Лорда-Хранителя, за Галваманд. Я должна была быть там! Я быстро пошла вперед, стараясь держаться подальше от воды и прижимаясь к стене, и вскоре мы уже были под ивами. Пару раз мы останавливались и оглядывались, но отсюда, снизу, ничего увидеть было нельзя, кроме задних стен лавок на мосту да противоположный берег канала – высокую каменную стену набережной и над ней вершины деревьев и коньки крыш. С улиц до нас не доносилось ни звука. Вечер был душный, и в плотном воздухе, как мне показалось, пахло дымом.

Мы подошли к Дамбам, мощным каменным стенам, похожим на крепостные, которые удерживают и разделяют реку Сундис в том месте, где она спускается с гор на равнину. Как и все дети Ансула, я когда-то любила играть на Дамбах; мы взбирались по крутым ступеням, вырубленным в стенах, прыгали через отводные канавы, бегали по узким дощатым мосткам, перекинутым с одного берега на другой для строителей мостов и копателей каналов. Наша основная забава заключалась в том, что кто-то один, набравшись смелости, шел по мосткам на ту сторону, а остальные в это время прыгали на пружинящих досках, как сумасшедшие, и мостки начинали сильно раскачиваться, едва не касаясь воды. Сейчас же труднее всего оказалось убедить Шетар перейти по этим мосткам через канал. Львица только глянула на скользкие доски, между которыми хлюпала вода, и тут же села, сгорбилась и поджала хвост, всем своим видом говоря: нет, ни за что!

Грай опустилась с ней рядом на колени и положила руку ей на затылок. Казалось, они с Шетар безмолвно о чем-то договариваются. Я это заметила, но не успела остановиться и с разгону ступила на мостки, а если уж ты на них ступил, то останавливаться ни в коем случае нельзя, нужно непременно идти дальше. Я перебежала на тот берег и теперь стояла там, расстроенная, чувствуя себя полной дурой, но тут Грай и Шетар вдруг встали и тоже двинулись по мосткам ко мне. Грай ступала размеренно, осторожно, с дощечки на дощечку, а львица прямо-таки плыла с нею рядом, гордо задрав свою свирепую морду, и на воду старалась даже не смотреть. За ними следовал Оррек.

Прыгнув на берег, Шетар прежде всего старательно отряхнулась. К сожалению, кошки, в отличие от собак, не умеют отряхиваться досуха. Мокрая шкура львицы в сумерках казалась черной, и сама она стала какой-то тощей и будто съежившейся. И все время с негодованием морщила нос и скалилась, показывая великолепные белые зубы.

– Вон там еще один мост и потом паромная переправа, – сказала я.

– Веди, – кратко велел Оррек.

И я повела их вдоль опор моста к Восточному каналу. Мы перебрались через него точно так же, как и через предыдущий, и поднялись наверх по крутым узеньким ступенькам, высеченным в мощных клиновидных опорах дамбы, отделяющей Восточный канал от самой реки. Быстро миновав дамбу, мы снова спустились к реке. К этому времени стало уже совсем темно. Через реку здесь перебирались посредством ручного парома. К счастью, лодка оказалась на нашей стороне, мы забрались в нее и, ухватившись за веревку, стали переправляться на тот берег. Течение в этом месте довольно сильное, и нам с Орреком приходилось тянуть в четыре руки, чтобы с ним справиться. Загнать в лодку Шетар тоже оказалось непросто: она не желала там находиться и во время переправы непрерывно рычала и ворчала, вся дрожа – то ли от холода, то ли от страха, то ли от гнева. Грай то и дело принималась тихонько ее уговаривать и не снимала руки с ее головы.

Причал для ручного парома находится как раз под старым парком, и, как только мы подплыли к берегу, Грай спустила львицу с поводка. Шетар прыжками унеслась куда-то под деревья и исчезла в густой тени. Мы двинулись за нею следом наверх, отыскивая в темноте те тропинки, по которым гуляли втроем – Шетар и мы с Грай, – а потом спустились с холма прямо к северо-восточной стене Галваманда. Львица неслась впереди, точно тень среди теней. А дом высился перед нами, огромный, темный и молчаливый, как гора.

И я в ужасе подумала: дом мертв, и все они тоже мертвы!

И с громким криком бросилась через двор к дверям. Никто мне не ответил. Я пробежала по комнатам – всюду было темно – и вылетела в заднюю часть дома. Когда у двери, ведущей в тайную комнату, я пыталась начертать нужные слова, руки у меня так тряслись, что я с трудом сумела войти. Но и там света не было, лишь слабо мерцали звезды в потолочных окошках. Нет, Лорд-Хранитель туда не приходил. Там были только книги, которые умели говорить, и более чем всегда чувствовалось живое присутствие пещеры.

Закрыв дверь, я бросилась по темным коридорам и галереям назад, в ту часть дома, где жили люди. На плитах большого двора я заметила падавший из окон свет. Оказывается, все собрались в буфетной, где мы обычно ели, – Лорд-Хранитель, Гудит, Иста, Соста, Боми. К ним уже успели присоединиться и Грай с Орреком. Я так и застыла в дверях. Лорд-Хранитель подошел ко мне, обнял и ненадолго прижал к себе.

– Все хорошо, детка, не волнуйся, – сказал он, и я изо всех сил обхватила его руками.

Мы сели за стол; Иста подала хлеб и мясо и настояла, чтобы мы непременно поели. Честно говоря, я вдруг почувствовала, что страшно голодна. А потом все принялись рассказывать друг другу, кто что узнал.

Гудит сидел в пивной возле Центрального канала – там он обычно встречался со своими старыми друзьями, конюхами и кучерами, – они, как всегда, неторопливо беседовали о лошадях и вдруг услышали сильный шум.

– Шум, – рассказывал Гудит, – доносился с холма Совета. Потом мы увидели огромный столб черного дыма. – Тревожно запели трубы, и мимо пивной к Дому Совета с топотом промчалось множество альдов, пеших и конных. Гудиту и его приятелям удалось пройти по улице Галва, но на площадь Совета выйти было уже невозможно: там собралась чудовищная толпа.

– Местные жители и альды громко кричали, толкались, напирали, а потом альды все-таки выхватили свои мечи... – Гудит помолчал и прибавил: – Не люблю я толпу! К тому же было ясно как день, что оттуда надо поскорей сматываться. Вот я и пошел домой.

Однако вернуться по улице Галва он не сумел: путь ему преградили толпы местных жителей, а дальше, похоже, уже началась какая-то потасовка. Так что Гудит свернул на улицу Гелб, потом на Западную улицу, которая и привела его в нашу часть города. Здесь было, пожалуй, поспокойнее, однако множество людей направлялись к Дому Совета, а уже на подходе к Галваманду он видел, как в ту же сторону галопом промчался большой отряд конных альдов, которые размахивали в воздухе мечами и кричали: «Немедленно разойтись по домам! Очистить улицы!»

Мы подтвердили, что потасовка на улице Галва действительно имела место, как и на мосту Ювелиров, где человека убили и сбросили с моста в канал.

Вскоре после того, как Гудит вернулся домой, прибежала одна из подружек Боми и выпалила: «Все говорят, что горит Дом Совета!» Ее услышал спешивший домой сосед и сказал, что горит вовсе не Дом Совета, а тот большой шатер, что стоял рядом. По слухам, во время этого пожара погиб и сам ганд Ансула, и многие из его «красных шапок».

С тех пор больше новостей не поступало, потому что никто, похоже, не решался выходить на темные улицы, где было полно вооруженных патрулей.

Иста была очень напугана: по-моему, все это напомнило ей страшные события семнадцатилетней давности, когда пал наш город. Это настолько ее подкосило, что она, подав нам ужин и сердито приказав немедленно поесть, сама за стол даже не присела и не съела ни кусочка; руки у нее так тряслись, что она даже под фартук их спрятала.

Лорд-Хранитель велел ей и девушкам спокойно ложиться спать и сказал, пусть они не тревожатся понапрасну, потому что парадный вход будут охранять Оррек и Грай со своей львицей.

– Не бойтесь. Уж лев-то никого сюда не пропустит, – прибавил он. Иста покорно кивнула. А он продолжал бодро отдавать распоряжения: – Гудит, как всегда, будет при лошадях, а мы с Мемер будем сторожить старую часть дома. Возможно, ночью придет кто-то из моих друзей, и тогда нам удастся получше узнать, что творится в городе. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. – Лорд-Хранитель говорил так спокойно, почти весело, что даже Иста приободрилась; впрочем, может, она и притворялась, но держаться стала гораздо спокойнее. Мы убрали со стола, вымыли посуду, а потом Иста, Соста и Боми ушли, вполне бодро пожелав всем спокойной ночи. Грай сразу же устроилась на парадном крыльце у самых дверей; оттуда им с Шетар отлично были видны и улица, и передний двор, так что никто не прошел бы в дом незамеченным. Оррек взял на себя обязанности связного – время от времени он смотрел, как там Гудит, потом заходил к Лорду-Хранителю, а затем проверял заброшенную южную часть дома.

Ибо все мы боялись одного и того же, хотя страх этот и был довольно невнятным: того, что именно на Галваманд опять может обрушиться мстительный гнев альдов.

Ночь проходила довольно спокойно. Я несколько раз поднималась в Хозяйские Покои, откуда был виден почти весь город, но ничего необычного не заметила. Впрочем, Дом Совета скрыт от нас склоном горы. Я упорно вглядывалась в темноту, но ни столбов дыма, ни проблесков пожара так и не разглядела. Спустившись вниз, я шла в заднюю часть дома и присоединялась к Лорду-Хранителю, сидевшему на большой галерее. Немного поговорив, мы умолкали. Стояла теплая ласковая ночь, какие часто бывают у нас в начале весны. В очередной раз вернувшись сверху, я уселась в кресло, намереваясь через некоторое время еще раз подняться и осмотреть город, но нечаянно крепко уснула. Разбудили меня чьи-то негромкие голоса.

Я в ужасе вскочила и увидела в дальнем конце галереи какого-то человека. Он, видимо, прошел через внутренний дворик.

– Могу я остаться? Можете вы меня спрятать? – все спрашивал он.

– Да, да, конечно, – сказал Лорд-Хранитель. – Входи. Или с тобой еще кто-нибудь пришел? Да входи же! Здесь ты будешь в полной безопасности. За тобой не следили? – Он говорил ласково, дружелюбно, не требуя никаких ответов на свои вопросы. Он усадил незнакомца, а я сбегала посмотреть, нет ли еще кого-нибудь во дворе, и увидела там чей-то темный силуэт на фоне звездного неба. Я чуть не крикнула, желая предупредить всех об опасности, но человек шевельнулся и голосом Оррека тихо сказал:

– Он сбежал от альдов.

– А за ним никто не шел? – шепотом спросила я.

– Вроде бы нет. Во всяком случае, я не видел. Но, пожалуй, лучше еще разок обойти вокруг дома и проверить. А ты пока покарауль здесь, хорошо, Мемер?

Оррек мгновенно исчез под аркой ворот, а я осталась стоять у боковой стены под галереей, внимательно поглядывая по сторонам и слушая, о чем говорят Лорд-Хранитель и беглец.

– Они все погибли, – донесся до меня негромкий хриплый голос незнакомца. Он то и дело откашливался. – Все до одного.

– А Дезак?

– И он тоже. Погибли все, кто там был.

– Неужели они решились атаковать Дом Совета?

– Нет, они подожгли шатер... – Незнакомец покачал головой и разразился удушливым кашлем. Лорд-Хранитель налил ему воды из кувшина, стоявшего на столе, заставил ее выпить и посидеть спокойно. Свет лампы падал прямо на него, и мне хорошо было видно его лицо. Этого человека я никогда раньше не видела. Он был не из тех, что приходили к нам в дом. На вид я бы ему дала лет тридцать; волосы всклокочены, лицо и одежда черны от грязи или сажи. А может, от засохшей крови. Одет он был в длинную полосатую рубаху, какие носили рабы, прислуживавшие альдам во дворце. Он сидел, устало опустив плечи, и все пытался отдышаться после приступа кашля.

– Значит, они подожгли шатер? – Лорд-Хранитель явно решил помочь ему, задавая вопросы.

Незнакомец кивнул.

– И ганд находился внутри? Ганд Иораттх?

Незнакомец снова кивнул и сказал:

– Ганд погиб. И все они погибли. Шатер вспыхнул, как охапка соломы...

– Но ведь Дезака в этот момент в шатре не было, верно? Нет, не отвечай. Успокойся, выпей еще воды. Потом расскажешь. Кстати, как мне тебя называть?

– Кадер Антро.

– Так ты из Гелбманда, – кивнул Лорд-Хранитель. – Я хорошо знал твоего отца, Антро-кузнеца. Я не раз одалживал в Гелбманде лошадей, будучи Хранителем Дорог. А твой отец всегда очень внимательно следил за тем, хорошо ли они подкованы. Скажи, Кадер, он еще жив?

– Умер в прошлом году. – Кадер Антро допил воду и устало откинулся на спинку кресла. Вид у него был совершенно измученный; казалось даже, что он немного не в себе, так странно, не мигая, он глядел прямо перед собой.

– Мы подожгли шатер и выбрались оттуда, – помолчав, вновь заговорил он, – но они подоспели раньше, чем мы рассчитывали. Они окружили нас и стали заталкивать обратно, прямо в огонь... Люди кричали, толкались... Мне, правда, удалось как-то выбраться и выползти на площадь... – Он растерянно осмотрел себя.

– Ты ведь, наверное, тоже получил ожоги? А может, ты ранен? – Лорд-Хранитель подошел к нему и осторожно коснулся его предплечья. – Да, здесь у тебя ожог или резаная рана. Сейчас посмотрим. Нет, сперва скажи, как тебе удалось добраться до Галваманда. Ты был один?

– Я выполз на площадь, – повторил Кадер бесцветным тоном. Еще бы, он же не сидел, как мы, в тихой уютной комнате, он выбирался из горящего шатра, из огня! – Я выполз... потом перебрался через Восточный канал. Собственно, я просто спрыгнул туда. А сзади уже вовсю шла схватка, на площади было полно альдов, которые сражались с горожанами и убивали, убивали... Я... пошел по воде... и добрался до берега моря. На всех улицах я слышал топот конных патрулей, пока прятался за домами, не зная, куда идти. Я понимал, что они могут вскоре явиться сюда. В Дом Оракула. Но не знал, куда пойти еще...

– Ты поступил совершенно правильно, – сказал Лорд-Хранитель по-прежнему спокойно и дружелюбно. – А теперь я прибавлю света и все-таки осмотрю твою руку. Мемер! – окликнул он меня. – Принеси, пожалуйста, еще воды и каких-нибудь чистых лоскутов.

Мне не хотелось покидать свой пост, но, похоже, этот Кадер и впрямь пришел один и не привел за собой никакого «хвоста». Я прихватила тазик, воду, чистые тряпки и травяной настой, который мы всегда держим в кухне на случай ожогов и порезов. Я сама обмыла и перевязала обожженную руку Кадера, поскольку мне-то этим было заниматься куда сподручнее, чем Лорду-Хранителю. А после перевязки беглецу дали выпить несколько глотков старого бренди, который Лорд-Хранитель берег для празднования дня Энну и всяких непредвиденных случаев, и он вроде бы понемногу стал приходить в себя и принялся, запинаясь, благодарить нас и хранителей нашего дома.

Лорд-Хранитель задал Кадеру еще несколько вопросов, но тот ничего нового не мог прибавить к своему рассказу. В общем, стало ясно, что небольшая группа, возглавляемая Дезаком и состоявшая как из рабов, так и из тех, кто, подобно Кадеру, просто переоделись в такие же полосатые рубахи, проникла в шатер ганда, где как раз шло богослужение, и подожгла его сразу в нескольких местах. Однако план их провалился: помощь со стороны горожан не смогла подоспеть вовремя. «Они не пришли!» – то и дело горестно восклицал Кадер. Альды почти сразу поймали кое-кого из заговорщиков, в том числе Дезака и Кадера, когда те выбирались из горящего шатра. А те горожане, которые должны были ждать на площади и сразу нанести удар, как только альды начнут выбегать из горящего шатра, то ли растерялись и позволили альдам первыми нанести удар, то ли просто не сумели даже близко подойти к шатру. Кадер так толком и не узнал, что именно там произошло. Рассказывая об этом, он не смог сдержать слез и снова мучительно закашлялся.

– Ну-ну, довольно, хватит, – пытался успокоить его Лорд-Хранитель. – Пойдем, тебе нужно поспать. – Он отвел его к себе и вскоре вернулся.

– Неужели они действительно все погибли? – спросила я. – И Дезак, и ганд Иораттх? Интересно, жив ли сын ганда? Он ведь тоже был там, в шатре.

Лорд-Хранитель лишь печально покачал головой:

– Увы, это нам не известно.

– Но если Иораттх мертв, а Иддор жив, то именно он возьмет власть в свои руки и станет теперь нами править, – сказала я.

– Да, так и есть.

– Значит, он вскоре явится сюда.

– Почему именно сюда?

– По той же причине, что и Кадер. Потому что здесь – сердце Ансула!

Лорд-Хранитель промолчал. Он стоял в дверном проеме и смотрел на залитый лунным светом двор.

– Тебе надо пойти туда, – сказала я. – Сейчас ты должен быть там.

– К оракулу?

– Да. Там ты будешь в безопасности.

– Ах вон оно что... – он слегка усмехнулся. – Да, конечно, в целости и сохранности... Что ж, может, и пойду. Но прежде давай дождемся рассвета и посмотрим, что принесет нам новый день.

До рассвета было еще далеко, но я, выглянув из верхнего окна, увидела на юго-западе какое-то сияние. Скорее всего, пожар. Зарево виднелось довольно далеко от нас, где-то возле разрушенного ныне университета. Похоже, огонь то разгорался, то затухал, то вспыхивал с новой силой. Оттуда же доносились и весьма тревожные звуки – стук лошадиных копыт, пение боевых труб, громкий взволнованный гул огромной толпы. Видимо, даже страшные события на площади Совета не сумели ни усмирить, ни запугать жителей Ансула.

В предрассветных сумерках, когда небо над окрестными горами стало светлеть, пришел Оррек и привел Сулсема Кама из Камманда, ученого и старинного друга Лорда-Хранителя; он много раз приносил в Галваманд спасенные им книги, а теперь принес новости.

– Мы, правда, располагаем всего лишь слухами, Султер, – осторожно начал он. Сулсем был уже далеко не молод, лет шестидесяти; он всегда отличался особой вежливостью и обходительностью, всегда очень заботился не только о своем, но и о чужом достоинстве – «настоящий Кам, Кам до мозга костей», как говорил про него Лорд-Хранитель. Он и сейчас весьма тщательно подбирал слова. – Но слухи эти получены нами из разных источников. Ганд Иораттх действительно погиб, и теперь Ансулом правит его сын Иддор. Погибло также очень много наших людей. Этот южанин Дезак и мой сородич Армо сгорели, когда вспыхнул шатер ганда. Альды по-прежнему удерживают город, железной хваткой взяв его за горло. Уличные бои, пожары и стычки происходили и происходят повсеместно, люди забрасывают альдов камнями с крыш и из окон, но у этого мятежа нет настоящего руководителя, способного объединить бунтовщиков. Во всяком случае, нам о таком человеке ничего не известно. Вспышки гнева возникают спонтанно, группы мятежников разбросаны по всему городу и, похоже, не имеют даже связи друг с другом. Тогда как им противостоит прекрасно организованная и хорошо вооруженная армия альдов.

Я вспомнила, что кто-то уже говорил здесь примерно то же самое – казалось, это было давным-давно, много месяцев назад... Кто же это был?

– Ну что ж, пусть в таком случае Иддор полагается на свою армию, – сказал Лорд-Хранитель. – За нами весь город, а у них такой поддержки нет.

– Смелые слова, Султер. Но я боюсь за тебя. За твой дом.

– Я это знаю, друг мой. Знаю, что ты потому и пришел сюда, рискуя жизнью. Поверь, я очень тебе благодарен. Да хранят тебя все боги и духи моего и твоего дома! Но теперь тебе, по-моему, все же лучше уйти, пока еще не совсем рассвело. Ступай домой, Сулсем.

Они обменялись крепким рукопожатием, и Сулсем Кам пошел назад тем же потайным путем, каким пришел сюда.

А Лорд-Хранитель отправился к себе, чтобы посмотреть, как там Кадер Антро. Беглец крепко спал. Лорд-Хранитель умылся у маленького фонтанчика во внутреннем дворике, а потом обошел все алтари наших богов, перед каждым останавливаясь и произнося слова благословения и благодарности, как делал это каждое утро. Мне сперва казалось, что сегодня у меня самой просто нет на это сил. Но что-то все же заставило меня встать, выйти из дома, собрать цветы и листья для богини Иене, положить их ей на алтарь, а потом по очереди подойти к каждой нише, благодарственно коснуться ее края, вытереть пыль и произнести слова благословения.

Иста уже встала и возилась на кухне. Она сказала, что девочки еще спят, поскольку полночи не могли уснуть. Выйдя в переднюю часть дома, я вдруг услышала голоса в большом внутреннем дворе.

У его противоположной стороны я увидела Грай, которая разговаривала с какой-то женщиной. Первые лучи солнца едва успели коснуться крыш, и воздух, сохранивший еще ночную прохладу, был напоен летними ароматами. Обе женщины стояли под заросшей цветущим плющом стеной – одна в белом, другая в сером – и казались совершенно неподвижными, как на картине. Однако «картина» эта была исполнена глубокого смысла, напряжения, жизни...

Тряхнув головой, я решительно пересекла двор и подошла к ним.

– Это Иалба Актамо, – сказала мне Грай и представила женщине меня: – А это Мемер Галва.

Иалба, маленькая, хрупкая, очень изящная женщина лет двадцати, внимательно на меня посмотрела. Она была в таком же блеклом полосатом одеянии, какие носят во дворце все рабы. Мы с ней сдержанно поздоровались, а Грай сообщила:

– Иалба принесла нам вести из дворца.

– Меня послала к вам Тирио Актамо, – сказала Иалба. – Чтобы рассказать о ганде Иораттхе.

– Он умер? – вырвалось у меня.

Она покачала головой.

– Нет, он жив. Он был ранен во время нападения на дворец, да к тому же получил серьезные ожоги. Это Иддор велел тайком отнести ганда во дворец, а сам сообщил воинам, что Иораттх умирает. Мы считаем, что он вот-вот объявит о его смерти. Но только ганд Иораттх не умер! Жрецы заключили его в темницу и держат там. Вместе с моей госпожой. Она сама пошла вместе с ним, и она его не покинет. И если Иддор убьет Иораттха, моя госпожа тоже умрет. Если бы офицеры узнали, что ганд жив, они, возможно, попытались бы его спасти. Но я не нашла никого, с кем можно было бы поговорить об этом... Я всю ночь пряталась, а потом по горным тропкам поспешила сюда... Это моя госпожа велела мне сходить к Лорду-Хранителю и сказать, что Иораттх жив. – Голос Иалбы звучал ровно, легко и был достаточно звучен, однако я догадалась, как сильно она напряжена: ее прямо-таки всю трясло.

– Ты, должно быть, замерзла, – сказала я ей. – Еще бы, ведь ты всю ночь провела под открытым небом. Идем на кухню, хорошо?

И она покорно пошла со мной на кухню.

Когда я сказала Исте, как зовут нашу раннюю гостью, та оглядела Иалбу с ног до головы и заявила:

– Ты же дочка Бенем! А я у твоей матери на свадьбе гуляла. Мы с ней подружками были. Я помню, ты всегда была любимицей госпожи Тирио, с самого раннего детства. Уж это-то я хорошо помню! Да ты садись, садись скорей. Я мигом тебе что-нибудь горяченькое приготовлю. Ох, да у тебя же вся одежда мокрая! Мемер! Отведи поскорей эту девушку ко мне в комнату да какую-нибудь сухую одежду ей там подыщи!

Пока мы с Иалбой переодевались, Грай сбегала и передала полученные из дворца новости Лорду-Хранителю и Орреку. И я, оставив Иалбу на попечение доброй хлебосольной Исты, вскоре тоже присоединилась к ним, прихватив с собой корзинку с хлебом и сыром – мне ужасно хотелось есть, и я подумала, что и другие тоже, наверное, проголодались. И действительно, все принялись за еду, одновременно обсуждая новости, принесенные Иалбой, и пытаясь понять, что все это значит и что можно было бы сделать.

– Прежде всего нам необходимо узнать, что же все-таки происходит в городе! – почти с отчаянием сказал Лорд-Хранитель, и Оррек вызвался:

– Давайте я схожу и все выясню.

– Даже и не думай! Тебе сейчас и нос на улицу лучше не высовывать! – сердито возразила Грай. – Тебя же все знают! Пойду я.

– Тебя тоже все знают, – сказал он.

– Зато меня никто не знает, – спокойно заявила я, дожевывая кусок хлеба с сыром, и встала.

– В этом городе все всех знают, – покачал головой Оррек, и это на самом деле было более-менее правдой. Однако в том, что кто-то узнает какого-то мальчика-конюха или ту девочку-полукровку из Галваманда, что обычно ходит на рынок за покупками, не было, в общем, ничего страшного. А уж для альдов я, как мне казалось, и вовсе никакого интереса не представляла.

– Нет, Мемер, тебе бы лучше остаться здесь, – сказал Лорд-Хранитель.

Если бы он приказал мне остаться, если бы сказал, что я должна, я бы, конечно, подчинилась, но я почувствовала, что ему просто не хочется меня отпускать, что это скорее нежелание подвергать меня опасности, а не приказ, и я сказала:

– Ничего, я буду очень осторожна. И через час вернусь.

Я быстро переоделась в мужское платье, распустила волосы, стянув их на затылке в хвост, и вышла из дома через северный дворик. Грай проводила меня и, обняв на прощанье, шепнула:

– Будь осторожна, львенок мой дорогой!

Глава 12

Я заглянула на конюшню. Гудит, выгуливая Бранти по двору, хмуро кивнул мне. Он уже вытащил наружу всякие вилы и заступы, чтобы в случае чего воспользоваться ими как оружием. Уж он-то готов был до последней капли крови защищать эту конюшню, лошадей и Галваманд! И у меня, когда я шла через передний двор, где все еще лежала густая тень от дома и горы, вдруг сжалось сердце: я представила себе, как этот лысый сгорбленный старик с вилами в руках выходит на бой с целым конным отрядом и альды, вооруженные копьями и мечами, убивают его. Мне казалось, я собственными глазами вижу, как он умирает. Как герои прошлого! Как великие воины Сула!

Улица Галва, куда ни глянь, была совершенно пустынна. Я перешла по мосту через Северный канал. Вокруг стояла странная тишина, и снова у меня перехватило дыхание: тишина показалась мне какой-то мертвящей, несмотря на чудесное утро, солнечный свет и ароматы цветущих деревьев. Куда же подевались жители Ансула?

Я свернула и, срезав путь, прошла по задам Гелбманда прямиком к Старой улице, ведущей к Портовому рынку. Сразу пойти к холму Совета я не решалась. Я уже почти вышла на рыночную площадь, и меня по-прежнему пугала царившая вокруг тишина. И вдруг я услышала крики – далеко, где-то у Дома Совета. Потом в лагере альдов несколько раз призывно пропела труба, и я бегом бросилась назад и, уже не таясь, помчалась по Западной улице. Эта улица тоже была совершенно пуста, и я бежала прямо по мостовой, пока не свернула снова на улицу Гелб. И там едва не столкнулась с двумя всадниками-альдами; они вели себя в точности так, как описывала Боми: ехали рысцой, размахивали обнаженными мечами и выкрикивали: «Очистить улицы! Все по домам!»

Я присела, спрятавшись за разбитым уличным алтарем богини Энну, и они, не заметив меня, проехали мимо. Вскоре топот копыт и требование немедленно очистить улицы слышались уже где-то на Нижней дороге, что проходит мимо Подгорного рынка. Я с благодарностью коснулась краешка алтаря, шепотом благословила Энну и стала окольными путями пробираться дальше, к Галваманду. Выходя из дома, я надеялась, что мне удастся смешаться с толпой и, незаметно подобравшись к дворцу, узнать, что происходит, но на улицах никакой толпы не было. Там вообще не было никого, кроме патрулей. Собственно, только это я и сумела узнать, однако новость эта была малоприятной.

Грай и Шетар ждали меня у парадных дверей Галваманда. Грай сказала, что в дом с задней стороны тайком пробрались четверо мужчин, которых, как оказалось, Лорд-Хранитель хорошо знает: все четверо были членами тайной организации Дезака. Вчера они находились на берегу Восточного канала вместе с довольно большим отрядом повстанцев и должны были напасть на альдов во дворе Дома Совета, как только вспыхнет большой шатер. Однако пожар начался раньше, чем было запланировано, и не все из них успели туда добраться. Зато альды отреагировали очень быстро и оказали мятежникам решительное сопротивление, а потом, перехватив инициативу, перешли в наступление и мгновенно разметали отряд, атаковавший площадь. Тех, кто пытался бежать, они настигали и рубили в куски. Мятеж провалился. Его участники рассыпались по городу. Эти четверо, например, провели ночь в развалинах университета, время от времени пытаясь нападать на альдские патрули. В итоге они пришли в Галваманд, потому что по городу ходили упорные слухи, что все, кто хочет сражаться за освобождение Ансула от захватчиков, должны непременно идти в Дом Оракула, к Лорду-Хранителю.

– Но зачем? – удивилась я. – Чтобы обрести здесь убежище? Или, может, обосноваться навсегда?

– Не знаю. И они тоже не знают, – сказала Грай. – Нет, ты только посмотри!

И мы увидели, как человек семь или восемь выбежали на перекресток с Западной улицы и направились прямиком к Галваманду. Это явно были местные жители, не альды. У одного рука висела на перевязи, Вид у них был совершенно несчастный. Я вышла на крыльцо и остановилась, глядя на незваных гостей.

– Вы все сюда? – громко спросила я.

– К вам идут альды, – ответил мне один из них, смуглолицый, останавливаясь у Священного Камня и касаясь его. – Благословляю все души этого дома, и ныне живущие, и те, что жили здесь прежде, – быстро пробормотал он. – Целый отряд направляется сюда от Дома Совета... Они скоро здесь будут. Так нам сказали. Передай Лорду-Хранителю, чтоб запер все двери!

– Сомневаюсь, что он это сделает, – сказала я. – А вы поможете нам эти двери охранять?

– Мы именно за этим сюда и пришли, – кивнул он. Его товарищи один за другим входили в ворота, и каждый почтительно касался камня на пороге. И я услышала негромкое восклицание:

– Смотрите-ка, там лев!

– Ну что, в дом-то вы будете входить? – спросила я.

– Нет, мы лучше здесь останемся и подождем альдов, – сказал мне все тот же смуглолицый мужчина, видимо, вожак. Тесемку, какими мужчины в Ансуле обычно стягивают волосы на затылке, он где-то потерял и теперь, с длинной черной гривой, рассыпавшейся по плечам, выглядел диковато. Говорил он, впрочем, уверенно и спокойно. – Сюда еще наши должны подойти. Хотя, если у вас найдется немного воды... – Он с жадностью посмотрел в сторону сломанного фонтана.

– Ступайте за дом, там возле конюшни есть родник, – сказала я. – Попросите Гудита, чтобы он вас пропустил.

– Я хорошо знаю Гудита, – обрадовался еще один из пришедших. – Он старый приятель моего отца. Пошли. – И они поспешили на конюшенный двор. А с дальнего конца улицы, который выходит на Нижнюю дорогу, к Галваманду уже подходил другой отряд мятежников, побольше, человек двадцать, по крайней мере. Некоторые из них были вооружены вилами, кирками, мотыгами и заступами, а один даже размахивал саблей, явно отнятой у какого-то альда. Они поздоровались с нами, и мы пригласили их в дом. Этих людей тоже мучила жажда – видно, после того, что один из них назвал «жарким ночным дельцем», – так что они тоже направились к конюшне, чтобы напиться из родника.

Что ж, подумала я, по крайней мере, Гудиту не придется в одиночестве охранять конюшню, вооружившись вилами, как мне мерещилось.

Я сбегала к Лорду-Хранителю и сообщила, что вернулась невредимой, что город кажется совершенно безлюдным, зато у нас во дворе люди так и кишат. Сказала я и о том, что, по слухам, к Галваманду направляется большой отряд вооруженных альдов.

Об этом говорили все, кто приходил к нам, а люди, кстати, все продолжали прибывать – небольшими группками. Это были либо заговорщики из компании Дезака, либо те, кто присоединился к ним после неудачного поджога шатра и столкновения с альдами на площади Совета. Все они в один голос утверждали, что оба, и Дезак, и ганд Иораттх, погибли в огне. Но одни считали, что на площади были убиты сотни альдов, а другие, наоборот, говорили, что погибло очень много горожан, зато альды сейчас сильны, как никогда.

Ближе к полудню в Галваманд потянулись и женщины. Они тоже приходили группами; у одной была с собой прялка, у другой – спящий младенец. Потом пришли сразу пять весьма мрачных старух, вооруженных увесистыми дубинками. Первые четыре старухи по очереди склонились перед Священным Камнем на пороге и почтительно его коснулись, а пятая, вся скрюченная артритом, наклониться не смогла. Она просто провела по камню палкой и произнесла короткое и весьма выразительное благословение богам, но таким гневным тоном, что оно прозвучало скорее как проклятье.

Я стояла на крыльце и, глядя на прибывающих людей, думала, как все это похоже на рыночную толчею, или на выступление известного поэта, или на праздничную церемонию прошлых лет. Сама я, правда, никогда таких церемоний не видела, но знала, что во время праздников люди обычно собираются вместе, беседуют о чем-то приятном, обмениваются шутками и с возбуждением, но терпеливо ждут каких-то сюрпризов. Вот только на праздник они бы, конечно, принарядились. И принесли бы с собой цветущие ветки, а не мечи, ножи, кинжалы, острые мясницкие крюки и тяжелые дубинки.

Двое мужчин с большими луками устроились по обе стороны от нашей входной двери.

Через некоторое время на южном конце улицы Галва, который выходит как раз на площадь Совета, завыли трубы и горны, загрохотали барабаны, послышался многоголосый гул. Этот шум то затихал, то начинался снова.

Я увидела, что к нашему дому мчится мальчишка лет семи или восьми. Казалось, он не бежит, а летит по воздуху, и следом за ним летят, развеваясь, его длинные волосы.

– Там наш новый ганд! – кричал мальчишка. – И вокруг него целая армия солдат! А «красные шапки» говорят речи!

Мальчика тут же окружили, и кто-то из мужчин поднял его на плечи. И он снова тоненьким детским голоском пропищал принесенную им весть. Странно звучали в его устах эти слова:

– Ганд Иораттх мертв, и отныне нами правит ганд Иддор! Приветствуйте же господина нашего Иддора, Сына Солнца и Меч Аттха, который вскоре победит всех врагов великого Аттха и уничтожит всех демонов Ансула!

И, словно откликнувшись на его слова, где-то вдали снова заблеяли и замычали трубы и горны, заревели людские глотки, загрохотали барабаны.

А над собравшейся вокруг Галваманда толпой пронесся тихий ответный стон. Люди неуверенно задвигались, не зная, что делать дальше. Я заметила, что некоторые поспешно перемахнули через невысокую стену в заброшенные соседние сады на той стороне улицы, стремясь уйти от греха подальше.

Я повернулась и стремглав бросилась в дальнюю часть дома, минуя внутренние дворы и коридоры. Оррек и Лорд-Хранитель стояли у дальнего конца галереи и разговаривали с Пером Актамо и его сородичами. Все дружно повернулись ко мне, и я выпалила безо всяких преамбул:

– Оррек, не мог бы ты пойти и поговорить с людьми?

На лицах мужчин отразилось откровенное удивление, но меня это не смутило, и я продолжала:

– Сюда направляется наш новый ганд и ведет с собой целое войско. Люди растерялись и не знают, что делать.

– Тебе пора, – сказал Орреку Лорд-Хранитель. Он явно имел в виду не то, что Орреку пора выходить к народу, а, наоборот, что ему пора уходить отсюда в горы, спасаться. – Собирайся и немедленно уходи.

– Нет, – ответил Оррек. И положил руку на плечо Лорду-Хранителю.

Некоторое время оба так и стояли молча, потом Лорд-Хранитель с отчаянием отвернулся и воскликнул:

– Теперь все пропало! Погибнут книги, а поэты исчезнут или будут убиты! – И он закрыл лицо своими изуродованными руками.

Мы все так и застыли, не говоря ни слова, потрясенные этим воплем души.

Наконец Лорд-Хранитель поднял голову и посмотрел на меня.

– Ты-то пойдешь со мной, Мемер? Могу я спасти хотя бы тебя?

Я была не в силах ему ответить. Но и последовать за ним я тоже не могла.

Он это понял. Подошел, поцеловал меня в лоб и благословил. А потом, сильно хромая, пошел прочь, в дальние коридоры, в тайную комнату.

– Там он будет в безопасности? – спросил у меня Оррек.

– Да, – уверенно сказала я.

Теперь звуки труб слышались уже у самых стен Галваманда.

И мы ничего больше не стали говорить друг другу, а просто все вместе прошли в переднюю часть дома и по верхней галерее спустились к парадным дверям, возле которых стояли Грай и Шетар – точно две статуи: женщина и львица.

Я подошла к Грай и обняла ее, потому что мне это было совершенно необходимо. Я только что позволила моему дорогому другу и повелителю уйти, я не удержала его, и он ушел – совсем один! – потому что я хотела, чтобы он был в безопасности, чтобы он мог жить дальше, чтобы его больше никогда не подвергали тем страшным пыткам... И все же в эту минуту я просто должна была кого-то обнять.

Грай одной рукой обхватила меня за плечи. Так мы с ней и стояли, обнявшись, в дверях нашего дома. Пер и прочие члены семьи Актамо спустились во двор, а Оррек остался стоять у нас за спиной. Он понимал: если он выйдет на крыльцо и толпа его увидит, ему придется действовать – что-то говорить, к чему-то призывать, а он не был готов ни действовать, ни призывать. Время для этого еще не пришло.

А люди все прибывали, они толпились на улице и в заброшенных садах напротив, и серо-черные плиты, которыми был выложен наш двор, полностью скрылись под их ногами. Казалось, двор теперь вымощен живыми людьми – я такого в жизни не видывала. А жители Ансула шли и шли к нашему дому, и вся улица Галва из конца в конец была заполнена ими...

Вновь где-то совсем близко пронзительно запели трубы, будоража кровь, и загрохотали барабаны.

На южном конце улицы по толпе, казалось, прошла волна – так во время прилива морская вода заливается в канал и движется против течения, все сметая на своем пути. Люди кричали, визжали, влезали на изгороди, стены и столбы, расчищая путь той силе, что гнала их перед собой, раздвигала, расталкивала в стороны, заставляя убраться с улицы: альды верхом на конях размахивали своими изогнутыми саблями, со свистом разрезая воздух, и кони их поднимались на дыбы и били копытами. Всадники, разгоняя толпу, подъехали к нашему дому и остановились у ворот. Их оказалось не так уж и много – человек пятьдесят или чуть больше. В центре отряда, защищенные со всех сторон, ехали восемь или десять жрецов в красных одеждах и красных головных уборах, и среди них – человек в струящемся золотом плаще и широкополой островерхой шляпе, какие носят самые знатные альды.

Позади отряда все еще царила паника; кто-то пытался поскорее унести ноги, а кто-то, наоборот, стремился пробраться сквозь толпу к тем, кто был сбит с ног или растоптан копытами. Люди были охвачены страхом и растерянностью, но, куда ни глянь, я всюду видела жителей Ансула, мужчин, женщин, детей, и если бы за конным отрядом шли еще и пешие солдаты, они бы наверняка не смогли пробиться сквозь эту гигантскую толпу.

Отряд альдов въехал к нам во двор, и люди сразу расступились, так что вокруг альдов даже возникло некое свободное пространство, как вокруг Грай и Шетар на рынке в самый первый их день в Ансуле. И теперь я уже видела выложенный черно-серыми плитками лабиринт под копытами фыркавших и беспокойно переступавших ногами лошадей.

Группа жрецов в красных шапках подъехала к самому крыльцу, и вперед выдвинулся тот человек в золотом плаще. Это и был Иддор, сын ганда Иораттха, крупный, красивый мужчина. Его плащ сиял, как солнце. Он привстал в стременах, высоко поднял свой меч и выкрикнул какие-то слова, которые я не сумела расслышать – они потонули в победоносных кличах альдов и странном шуме, поднявшемся над толпой и похожем одновременно и на горестный стон, и на грозный рев.

Затем почти все звуки смолкли, остался слышен лишь далекий гул, висевший над той частью толпы, которая не могла видеть того, что происходит во дворе Галваманда.

А происходило там вот что: на крыльцо дома вышла Грай вместе с Шетар. Львица была без поводка, но держалась рядом с хозяйкой. Затем женщина и львица медленно спустились по широким ступеням и направились прямо к Иддору.

И он испуганно отпрянул.

Возможно, он просто не смог удержать шарахнувшегося коня или сам невольно потянул за поводья. Так или иначе, белый конь и наездник в золотом сверкающем плаще отступили, давая дорогу женщине и львице.

Затем Грай остановилась. Она стояла спокойно, почти не шевелясь; и львица рядом с нею тоже, словно застыла, негромко утробно рыча.

– Ты не можешь войти в этот дом, – сказала Грай Иддору.

Тот молчал.

Над толпой пронесся приглушенный, насмешливый шепот.

На дальнем конце улицы опять пропела труба, нарушив напряженную тишину. Конь Иддора еще немного попятился, потом остановился, а Иддор, привстав в стременах, властно и громко провозгласил:

– Ганд Иораттх мертв! Он зверски убит мятежниками и предателями! Я, его наследник, Иддор, ганд Ансула, требую возмездия! И заявляю: этот дом проклят и будет разрушен до основания. А вместе с его каменными стенами будут уничтожены и скрывающиеся там злокозненные демоны. И мы наконец заткнем проклятую Пасть Зла! Она умолкнет навеки, и в Ансуле будет править истинный бог! Единственный! Великий Испепеляющий Бог! С нами Аттх! С нами Аттх! С нами Аттх!

И, вторя ему, этот призыв подхватили воины, стоявшие вокруг, но стоило этим выкрикам чуть смолкнуть, как над толпой прошелестел, становясь все громче и сильнее, совсем иной призыв:

– Смотрите! Смотрите! Смотрите! Фонтан!

Я по-прежнему стояла в дверях, между теми двумя лучниками, что охраняли вход в Галваманд, нацелив свои луки на Иддора. И вдруг почувствовала, как сзади кто-то подошел ко мне и встал рядом. Я сперва решила, что это Оррек, но вскоре поняла, что это не он и я этого человека совершенно не знаю, – это был какой-то высокий стройный мужчина, который, подняв руку, указывал ею на Фонтан Оракула. Фонтан оказался как раз внутри круга, образованного стражей Иддора.

И тут я наконец увидела, наконец поняла, кто это такой. В кои-то веки он предстал передо мной таким, каким был когда-то, хотя я-то в душе всегда знала, что таким он и остался – высоким, стройным, красивым, улыбающимся, с горящими ясными глазами. Я посмотрела туда, куда указывала его рука, и увидела то, что уже успели увидеть те, кто стоял внизу, – тонкую струйку воды, взлетавшую прямо к солнцу. Струя, чуть задержавшись в воздухе, стремительно падала вниз и серебристыми брызгами разлеталась по дну сухого бассейна. Потом опадала и снова взлетала вверх, еще выше, став сильнее, чем прежде. И все вокруг было наполнено пением этой бьющей струи.

– Наш фонтан! – кричали люди. – Фонтан Оракула! – Толпа стала как-то незаметно сдвигаться, наступая на конную стражу. Людям хотелось получше разглядеть фонтан или даже потрогать воду. По команде кого-то из офицеров всадники стали разворачивать коней лицом к надвигавшейся толпе, но люди уже успели просочиться сквозь созданную ими преграду, и голос офицера потонул в восторженном реве горожан.

Лорд-Хранитель положил руку мне на плечо и сказал:

– Идем со мной, Мемер.

Грай и Шетар чуть отступили в сторону и поднялись на первую ступень лестницы. А мы с Лордом-Хранителем вышли вперед и остановились на самой верхней ступени крыльца.

– Иддор из Медрона, сын Иораттха! – Голос Лорда-Хранителя вдруг странным образом стал похож на голос Оррека – он наполнял собой все пространство вокруг, он заставлял слушать, он заставлял думать, и огромная толпа застыла в полной неподвижности. – Ты лжешь! Твой отец жив. Ты заключил его в темницу и вероломно отнял у него власть. Ты предал не только своего отца, но и свое воинство, тех, кто верно тебе служил. Ты предал и своего бога. Нет, сейчас Аттх не на твоей стороне. Ведь ему ненавистны предатели. И этот дом не падет перед тобой. Это Дом Священного Источника и находится под защитой Хозяина Вод, который и благословил его, оживив этот фонтан. Это Дом Оракула, и в книгах этого дома записана и твоя, и наша судьба!

В левой руке Лорд-Хранитель держал небольшую книгу. Он высоко поднял ее и стал спускаться по ступеням. Он больше не хромал, его движения были ловкими и быстрыми. Я шла с ним рядом и успела заметить улыбку Шетар, когда мы остановились рядом с нею на последней ступени крыльца, в нескольких шагах от выстланной серыми и черными плитками поверхности двора, так что лица наши находились теперь почти на одном уровне с лицом Иддора, сидевшего на своем перепуганном коне. Лорд-Хранитель раскрыл книгу и поднес ее к самому лицу Иддора, и было видно, что этот «герой» в сверкающем плаще с трудом сдерживается, чтобы не отшатнуться, не отвернуться от книги, не спрятать от нее свое лицо.

– Можешь ты прочесть, что здесь написано, сын Иораттха? Нет? Тогда тебе это прочитают вслух!

И после этих слов я уже ничего не слышала, кроме звона в ушах. Я даже не могу толком сказать, что со мной такое случилось, что именно я услышала, – как не мог этого сказать и никто из тех, кто был там в то утро. Но мне показалось, будто какой-то странный голос что-то громко выкрикивает, гулким эхом отдаваясь от стен Галваманда и заполняя все пространство вокруг – и передний двор с пляшущей струей воды в фонтане, и сам огромный дом. Некоторые говорят, что это кричала сама книга, и я тоже так думаю. Но некоторые утверждают, что это была я, что они слышали именно мой голос. Но я точно знаю, что не прочла в той книге ни одного слова – я даже страниц увидеть не могла. И все же я не знаю, чей громкий голос выкрикнул то предсказание. И не могу с уверенностью утверждать, что этот голос не был моим.

А слова предсказания, которые услышала я, были таковы: «Пусть они дадут свободу!»

Но кто-то слышал совсем другие слова. А некоторые слышали только плеск и журчание воды в фонтане.

Что слышал Иддор, я не знаю.

Отшатнувшись от поднесенной к его лицу книги, он так сгорбился в седле, словно его кто-то сильно ударил. И, должно быть, невольно слишком сильно дернул поводья, то ли желая заставить коня идти вперед, то ли заставляя его еще отступить; получилось это у него неуклюже, и конь вдруг взвился на дыбы, забил копытами, а сам Иддор, не удержавшись, вылетел из седла. Сверкающая фигура в золотом плаще мелькнула в воздухе и грохнулась о землю. Иддор тщетно пытался встать на ноги, а его конь с пронзительным ржанием все пятился, таща его за собой. Мы так и застыли на ступенях крыльца. Грай и Шетар тут же подошли ближе к нам; а потом и Оррек вышел из дома и, спустившись с крыльца, к нам присоединился.

Жрецы тоже сомкнули свои ряды, окружив Иддора; кто-то, поспешно спрыгнув с седла, помог ему подняться и высвободить ноги из стремян. И над всей этой нелепой возней снова громко и отчетливо прозвучал голос Лорда-Хранителя:

– Воины Асудара! Храбрые воины ганда Иораттха! Ваш предводитель пленен и силой удерживается в темнице. Готовы ли вы дать ему свободу?

И после недолгой паузы столь же громко и отчетливо заговорил Оррек:

– Жители Ансула! Увидим ли мы, как вершится правосудие? Выпустим ли на свободу пленного и его рабов? Возьмем ли свою свободу в собственные руки?

После этих слов толпа оглушительно загудела и ринулась по улице к Дому Совета, грозно скандируя: «Леро! Леро! Леро!» и обтекая конных альдов, как море – скалы. А тот офицер все что-то выкрикивал, и его командам коротко вторила труба. Постепенно всадники развернулись и кто группой, а кто поодиночке попытались было пробиться сквозь толпу, но воссоединиться им не дали. Толпа несла их, и они плыли вместе с нею, как бы внутри ее по улице Галва к Дому Совета.

«Красным шапкам» удалось наконец воздвигнуть Иддора на коня. Сердито покрикивая друг на друга, они последовали за толпой. Никто из отряда сопровождения ждать их не стал.

Оррек что-то быстро сказал Грай и присоединился к группе Пера Актамо и к тем людям, которые пришли к нам первыми, чтобы защищать наш дом.

– Следуйте за ними! – приказал им Лорд-Хранитель, и небольшой отряд горожан с Орреком во главе устремился следом за Иддором и жрецами.

Но улицу Галва покинули далеко не все. Довольно много людей осталось и на улице, и в переднем дворе; больше всего было женщин и стариков. Все они, похоже, вдруг почувствовали себя измотанными до предела; кроме того, их, видимо, до глубины души потрясло то, что мертвый фонтан вдруг ожил. А Лорд-Хранитель сошел с широкой ступеньки крыльца, подошел, сильно прихрамывая, к фонтану и неловко присел на широкий бортик.

Сейчас он опять стал таким, каким я знала его всегда – не высоким и стройным, а хромым и согбенным, – и все же он был и остался моим повелителем, хранителем души моей.

Он смотрел на струю воды, пляшущую в утренних лучах солнца, уже пробившегося из-за угла все еще темного дома, и на лице его поблескивали то ли брызги, то ли слезы. Потом он протянул руку и ласково коснулся ладонью воды, которая все продолжала подниматься в просторной каменной чаше бассейна. И я, стоя рядом, услышала, как он шепотом благодарит Леро и Хозяина Всех Вод и Источников, снова и снова повторяя слова благодарности. Люди постепенно, хотя сперва и довольно робко, стали подходить ближе и вскоре сгрудились у краев бассейна; они тоже с благоговением касались воды, глядя на пляшущую струю, и благословляли богов Ансула.

Ко мне подошла Грай; теперь она держала Шетар на коротком поводке и часто клала ей на голову руку; львица все еще рычала и нервно зевала – она была страшно возбуждена, ее раздражали весь этот шум и жуткое столпотворение. Я поняла, что именно поэтому Грай и не пыталась последовать за Орреком, хотя ей наверняка очень этого хотелось. И я сказала:

– Грай, я могу подержать Шетар и побыть с ней.

– Тебе надо идти, – возразила она.

Я покачала головой.

– Нет, я останусь здесь. – Эти слова исходили из моего сердца, и я произнесла их своим собственным голосом, а потому даже улыбнулась от радости.

Я глаз не могла оторвать от струи воды, теперь высоко взлетавшей над бронзовым раструбом фонтана и превращавшейся наверху в огромный, сверкающий серебром цветок. Эти серебристые брызги и шум воды были поистине восхитительны. Я присела на широкий зеленый бортик бассейна и сделала то же, что и Лорд-Хранитель: благодарственно коснулась ладонями воды, потом опустила их глубже и наклонилась, позволив брызгам лететь мне в лицо, а потом от души воздала хвалу всем богам, духам и теням моего дома и моего родного города.

Из-за угла показался Гудит с вилами в руках и вдруг замер как вкопанный. Оглядев притихших, рассыпавшихся по двору людей, он с недоверием спросил:

– Значит, они ушли?

– Да, во дворец... точнее, в Дом Совета, – откликнулась Грай.

– Что ж, так и должно было быть, это же ясно как день, – пробормотал старик и снова побрел назад, к конюшням, но вдруг опять остановился, оглянулся и ошеломленно уставился на фонтан. – Всемилостивая Энну! – только и сумел вымолвить он. – Вода-то снова течет! – Он задумчиво поскреб щеку, еще немного полюбовался ожившим фонтаном и вернулся к своим лошадям.

Глава 13

Мне известно о том, что происходило в Доме Совета, только со слов Оррека и Пера Актамо. Отряд жрецов, плотным кольцом окружая Иддора, прокладывал себе путь сквозь толпу, собравшуюся на улице Галва, и Оррек с Пером как-то ухитрились пристроиться следом за ними. Когда они выбрались на площадь Совета, охранявшие ее солдаты закричали: «Дорогу ганду Иддору!» – и стали разгонять людей, но Иддор и «красные шапки» ждать не стали и двинулись за стражниками, стараясь за ними поспеть, ибо под их натиском толпа расступалась сама. Сперва Орреку даже показалось, что они направляются к мосту Исма, чтобы сбежать из города, однако они всего лишь обогнули Дом Совета и устремились к задним воротам, находившимся прямо над казармами. Каменную стену в четыре фута высотой, окружавшую задний двор, охраняли солдаты. Иддор что-то резко им приказал, и они тут же открыли ворота, куда галопом устремился весь отряд.

Однако следом за ними в ворота влилась и целая толпа горожан, успевших присоединиться к Перу и Орреку. Стражники, естественно, пытались им воспрепятствовать, но людей было уже не остановить; они проталкивались в открытые ворота, лезли через стену и сами нападали на солдат. Иддор и его «красные шапки», с трудом выбравшись из гущи схватки, соскочили с коней и бросились прямиком к задней двери Дома Совета. Оррек и Пер, впрочем, от них не отставали, с трудом пробиваясь сквозь разъяренную толпу, «как сквозь хвост кометы», по словам Оррека.

Они и сами не успели заметить, как оказались уже внутри Дома Совета, по-прежнему следуя по пятам за Иддором и жрецами, которые так стремились куда-то поскорее попасть, что даже внимания на своих преследователей не обратили. Миновав просторный вестибюль, они бросились вниз по лестнице в какой-то коридор, находившийся в подвальном этаже и весьма слабо освещенный. Свет падал лишь из маленьких окошек, расположенных под потолком, почти на уровне земли. Коридор этот привел их в просторное караульное помещение с низким потолком. Там жрецы и Иддор вдруг остановились и принялись громко вразнобой командовать, так что невозможно было понять, кому именно они отдают приказы – то ли стражникам, то ли тем, кто на площади пытается сдержать мятежников, то ли самим мятежникам. Оррек сказал, что некоторое время в караулке стоял сплошной ор; альды, точно обезумев, орали на альдов, и никто ничего не мог понять. Они с Пером, стараясь не попадаться орущим альдам на глаза, осторожно выбрались в коридор, остановились у самых дверей и стали слушать.

Жрецы в красных шапках и группа офицеров-альдов яростно спорили; офицеры требовали предъявить им ганда Иораттха, а жрецы утверждали: «Ганд мертв! Вы не имеете права нарушать покой умершего!» Жрецы толпились у выхода, закрывая его собой. Иддора среди них почти не было видно. Он давно уже сбросил с себя и роскошную шляпу, и золотой плащ. Потом какой-то жрец стал наступать на офицеров; в своей высокой красной шапке и красных одеждах он выглядел весьма внушительно, особенно когда, воздев руки, крикнул, что, если они не разойдутся, он проклянет их именем Аттха. И воины испуганно от него отпрянули.

И в тот же миг, заслонив собой жреца, вперед выбежал Оррек и крикнул: «Иораттх жив! Жив! Он находится здесь! Пусть жрецы откроют двери его темницы!» Во всяком случае, так рассказывал об этом Пер Актамо. Сам же Оррек помнил только, что пытался сообщить воинам, что Иораттх жив. Офицеры тоже стали кричать: «Немедленно откройте двери темницы!», и Оррек, по его словам, «попятился, спеша снова выбраться в коридор», потому что в воздухе замелькали мечи и кинжалы. Солдаты пошли на жрецов и отогнали их от дверей в дальний коридор. А потом какой-то офицер направился прямо к темнице и, открутив болты, настежь распахнул ее двери.

В камере было совершенно темно, там не горел ни один светильник. Лишь у входа висел фонарь, и вдруг в мерцающем свете этого фонаря из темноты возник призрак в белых одеждах.

Потом стало ясно, что платье на «призраке» не белое, а полосатое – одежда рабыни, рваная, перепачканная кровью. Лицо загадочного существа покрывали синяки и кровоподтеки; один глаз совершенно заплыл; волосы исчезли под черной коркой запекшейся крови – их, похоже, выдирали горстями. В руках существо сжимало сломанный кол. Оно стояло в дверях темницы, дрожа и покачиваясь, как «пламя свечи на ветру», – во всяком случае, так выразился Оррек.

Лицо «призрака» несколько переменилось, когда он увидел Пера Актамо, стоявшего рядом с Орреком.

– Братец... – прошептал «призрак».

– Госпожа Тирио! Неужели это ты? – воскликнул Пер. – Мы здесь, чтобы выпустить на свободу ганда Иораттха.

– Тогда входите, – пригласила она, и Оррека поразил ее тон: она приглашала их войти так же любезно, как если бы принимала у себя в доме желанных гостей.

Борьба в коридоре между тем стала более ожесточенной, но через некоторое время стихла. Кто-то принес из караульного помещения лампу поярче, и офицеры вошли в темницу. Пер и Оррек последовали за ними. По стенам этой большой комнаты с низким потолком и земляным полом метались страшноватые тени; в ней стоял какой-то тяжелый сырой запах. Иораттх лежал на длинной широкой лавке, больше похожей на стол, и был скован цепями по рукам и ногам. Его волосы и одежда сильно обгорели и почернели; обнаженные голени и ступни покрывала жуткая кровавая корка. Приподняв голову, он сказал скрипучим голосом, похожим на скрежет металлической щетки по бронзе: «Снимите с меня эти цепи!»

Пока офицеры снимали с него оковы, он успел заметить Оррека и с удивлением спросил:

– А ты как сюда попал, поэт?

– Следом за твоим сыном, – ответил Оррек.

На это Иораттх ничего не ответил, лишь гневно повел глазами и прохрипел, ибо глотка его тоже была обожжена:

– Где же он? Где?

Оррек, Пер и офицеры растерянно озирались. Потом кто-то сбегал в караулку и выяснил, что солдаты успели схватить лишь четырех жрецов, остальные исчезли. И вместе с ними Иддор.

– Господин мой, – сказал ганду один из офицеров, – мы непременно его найдем. Но если бы ты сейчас.... Если бы ты сейчас смог предстать перед войсками, господин мой! Ведь люди считают, что ты умер...

– Ну, так поторопитесь! – прорычал Иораттх.

И Оррек заметил, что, как только они освободили от цепей его руки, он тут же вцепился в ту женщину в полосатом платье, что молча стояла с ним рядом.

Потом ганду освободили ноги, и он попытался встать, но оказался не в силах, выругался и снова рухнул на скамью, но руки Тирио Актамо так и не выпустил. Офицеры обступили своего ганда, собираясь нести его на руках.

– Вместе с нею, – нетерпеливо заявил он, указывая на Тирио. – А они пусть идут рядом! – И он ткнул пальцем в Оррека и Пера.

Так что они все вместе поднялись по лестнице на верхнюю галерею, которая опоясывает Зал Совета и выходит на просторный балкон над парадным входом, весь залитый солнцем. Отсюда ораторы обычно обращались к горожанам, собравшимся на площади Совета.

С балкона было видно, что вся обширная площадь заполнена людьми, но люди все подходили и подходили, тянулись на площадь по всем улицам и переулкам. Такого огромного скопления народа Орреку еще видеть не приходилось; горожан уже собралось, наверное, в тысячу раз больше, чем альдов.

Когда Иддор, которого альды уже считали своим новым повелителем и главнокомандующим, проскакал мимо них во дворец, даже не махнув им рукой и не подав никакого знака, солдаты растерялись и стали прислушиваться к тому, что говорят в толпе. Узнав, что ганд Иораттх, оказывается, жив, они окончательно перестали понимать, что происходит. Ряды их были сломлены; они уже не знали, кому служить; одни обвиняли других в предательстве Иораттха, а те, наоборот, твердили о том, что нельзя предавать нового ганда Иддора. Теперь горожане, вооруженные чем придется, без труда прорвались на площадь, однако еще до начала схватки офицеры сообразили, что противник значительно превосходит их численностью, быстро построили солдат и приказали им немедленно покинуть площадь. После этого большая часть альдов собралась у входа в Дом Совета, на выложенной мраморными плитами площадке, образовав плотный полукруг. Воины в голубых плащах стояли лицом к толпе с обнаженными мечами в руках; они не угрожали, но и отступать явно не собирались.

Впрочем, возбужденная толпа, как ни странно, наступать не спешила, так что между ее передними рядами и стоявшими полукругом альдами даже образовалось свободное пространство – полоска «ничьей» земли.

– В воздухе висел жуткий запах гари, – рассказывал Оррек. – Ужасная вонь! Просто дышать было нечем! К тому же толпа поднимала ногами мелкую черную пыль, смешанную с хлопьями сажи и пеплом. Я невольно обратил внимание на какой-то странный предмет, возвышавшийся над тревожно гудевшей и копошившейся толпой; он был похож на нос корабля, истерзанного бурей и затонувшего. Лишь через некоторое время я догадался, что это останки большого шатра, с остова которого свисают обгоревшие клочья ткани. А еще в этом людском море постоянно образовывались некие водовороты – в тех местах, где лежали люди, убитые, раненые или затоптанные во время прорыва на площадь, и одни люди спешили поскорее пройти мимо, а другие останавливались и старались как-то защитить лежавших. И шум стоял ужасающий! Я и не знал, что человеческие существа способны издавать такие звуки. Это был какой-то немыслимый неумолчный рев или вой...

В общем, решив, что не сможет заставить себя пойти дальше, Оррек остановился, глядя на беснующуюся толпу. Голова у него шла кругом, душу начинала охватывать паника. Офицеры, стоявшие рядом, тоже явно были испуганы и чувствовали себя весьма неуверенно, но бросать своего ганда не собирались. Только все время кричали: «Смотрите! Это ганд Иораттх! Он жив!»

И солдаты, стоявшие внизу, стали оборачиваться и кричать, увидев ганда: «Он жив! Жив!»

А Иораттх все сердился и твердил несшим его офицерам: «Да отпустите же меня, наконец!» В итоге те подчинились, и ганд, крепко опершись одной рукой о плечо одного из офицеров, а второй – о плечо Тирио, сумел сделать пару шагов и выйти вперед, хотя лицо его при этом исказилось от боли. Повернувшись к толпе, он слушал приветственный рев своего войска, на какое-то время заглушивший даже рев толпы. Вскоре, впрочем, толпа зашумела с новой силой, выкрикивая: «Смерть тирану!», «Смерть альдам!», и голоса самих альдов совершенно потонули в этом шуме.

Иораттх поднял руку. И столь велик был авторитет этого человека, едва стоявшего на ногах, оборванного, обожженного, дрожавшего от слабости, что над площадью тут же повисла мертвая тишина.

– Воины Асудара! Жители Ансула! – обратился он к собравшимся на площади, но поврежденное в дыму и огне горло подвело его, и слова эти прозвучали слишком тихо. Люди в дальних рядах не могли его расслышать. Один из офицеров шагнул было вперед, но Иораттх приказал ему вернуться на место. – Пусть лучше скажет он! – И ганд указал на Оррека, жестом приглашая его выйти вперед. – Его они слушать будут! Поговори с ними, поэт. Успокой их.

Увидев Оррека, толпа взревела с новой силой. Люди выкрикивали: «Леро! Леро! Свобода!», и Оррек тихо сказал Иораттху:

– Я буду говорить только как представитель народа Ансула.

Ганд кивнул и нетерпеливо отмахнулся.

Тогда Оррек поднял руку, призывая людей к молчанию, и над огромной толпой повисла тишина, исполненная все же гнева и недовольства.

Нам Оррек сказал, что в эту минуту понятия не имел, что именно скажет и какие выберет слова; он и потом своей речи толком не сумел вспомнить. Зато другие хорошо ее запомнили и чуть позже записали. Вот примерно как она выглядит в одной из таких записей:

«Жители Ансула, мы своими глазами видели, как ожил давно пересохший источник, как вновь забила вода в Фонтане Оракула. Мы слышали, как заговорил давно молчавший голос. Оракул призывал нас дать свободу. И мы поступили, как он велел: мы дали свободу и хозяину, и рабу. И пусть жители Ансула знают: у них нет никаких рабов; пусть они знают, что у них нет никаких хозяев. Пусть альды блюдут мир, тогда и Ансул будет поддерживать с ними мирные отношения. Пусть они ищут с нами не войны, а сотрудничества, и мы станем с ними сотрудничать, станем их союзниками. И в качестве живого свидетельства, живого символа того, что подобные мирные отношения и подобное сотрудничество возможны, представляю вам Тирио Актамо, уроженку и жительницу Ансула, жену ганда Иораттха!»

Если слова Оррека и застали ганда врасплох, то на его избитом, истерзанном, грязном лице эта растерянность никак не отразилась. Он безупречно владел собой, хотя, по сути дела, едва держался на ногах, опираясь на плечо Тирио. Он продолжал стоять с нею рядом и когда она обратилась к толпе. Голос ее, чистый, звонкий, полный мужества, был все же так хрупок, что, казалось, вот-вот сорвется, и люди на площади совсем притихли, слушая ее, хотя с близлежащих улиц по-прежнему доносился неумолчный, хриплый рев.

– Я готова вновь и вновь благословлять богов Ансула, если они одарят нас долгожданным миром, – сказала Тирио. – Это наш город, так давайте же управлять им так, как управляли всегда, – мирно и в соответствии с нашими законами! Давайте вновь станем свободными людьми! И тогда наши боги – Леро, Энну, Глухой Бог и все остальные – нас не оставят!

И вслед за ее словами где-то в толпе вновь нараспев зазвучало «Леро! Леро!», а потом вперед вышел какой-то человек и крикнул ганду и окружавшим его офицерам:

– Верните нам наш город! И Дом Совета!

Свидетели его выступления вспоминали потом, что это был, пожалуй, самый опасный момент: если после этих слов толпа ринулась бы вперед, все сметая на своем пути в стремлении немедленно захватить Дом Совета, столкновение с альдами стало бы неминуемым, а их воины, как известно, сражаются до последней капли крови. Побоище предотвратил не кто иной, как Иораттх. Он хриплым шепотом что-то говорил своим офицерам, а те уже в полный голос выкрикивали его приказы, которые тут же подкреплялись призывными звуками труб. Всех солдат стали поспешно выводить из Дома Совета на свободное пространство у его восточной стены, а парадное крыльцо, к которому уже вплотную подступила обезумевшая толпа, полностью освободили. По словам Оррека, всех спасла именно дисциплинированность альдов – причем спасла не только самих альдов, но сотни мирных жителей, которые, несомненно, погибли бы, если бы столкновение все же произошло. Ганд, правда, сразу приказал своим воинам опустить оружие, и после этого ни один солдат действительно меча не поднял, даже если его толкали и били возбужденные горожане, полные жажды мщения.

Чтобы не оказаться смятыми толпой, Оррек и Пер Актамо все это время оставались с теми офицерами, которые, вновь подхватив ганда на руки, бегом перенесли его в восточную часть площади, где уже строилось войско. Тирио, Пер и Оррек последовали за ними. Для Иораттха где-то разыскали носилки. Но как только его на них уложили, он тут же призвал к себе Оррека и шепнул ему:

– Отлично сказано, поэт! – Он сделал какое-то слабое движение рукой, точно пытаясь отдать честь, а потом прибавил: – Только я, к сожалению, не уполномочен заключать союз с Ансулом.

– А хорошо бы тебе получить такие полномочия, господин мой, – промолвила Тирио Актамо своим серебристым голоском.

Старый ганд поднял на нее глаза. Он явно впервые сумел как следует разглядеть, какими кровоподтеками и ссадинами покрыто ее лицо, как страшно заплыл поврежденный глаз и какое жуткое зрелище представляет собой ее голова – особенно в тех местах, где волосы у нее вырывали клоками. Это настолько его потрясло, что он сел, гневно сверкая глазами, и потрясенно прошептал, хотя, видимо, ему больше всего хотелось закричать:

– О, проклятый... проклятый предатель! Пусть Аттх покарает его смертью! Где он?

Офицеры молча переглянулись.

– Отыскать его! Немедленно! – прошипел Иораттх и закашлялся.

Тирио Актамо опустилась возле носилок на колени и, нежно сжимая руки ганда, прошептала:

– Иораттх, ты должен успокоиться. Лежи тихо.

Он засмеялся, не переставая кашлять, прижал к себе ее руку и, глядя на Оррека, сказал:

– Ну что, поженил нас, да?

* * *

Нам казалось, что Оррек слишком долго не возвращается с площади Совета, а на самом деле всего лишь чуть перевалило за полдень. Просто тот день, с самого утра чрезвычайно насыщенный событиями, тянулся, как год.

Лорд-Хранитель, вняв моим настойчивым уговорам, все же согласился немного поесть и передохнуть, а потом снова вернулся в большой зал, занимавший почти всю переднюю часть дома. На моей памяти этим залом вообще никогда не пользовались – там не было ни мебели, ни занавесок. Теперь же его двери, широченные парадные двери Галваманда, были распахнуты настежь, и Лорд-Хранитель обратился ко всем с просьбой раздобыть и принести туда любые сиденья – стулья или скамьи. Желающих сделать это нашлось немало; мебель принесли не только из соседних комнат, но и из соседних домов. И теперь Лорд-Хранитель почти не выходил оттуда, принимая всех, кто к нему обращался.

А приходили к нам десятки, сотни людей. Многим хотелось просто послушать, как поет струя воды в Фонтане Оракула, и поговорить с теми, кто собственными ушами слышал голос оракула, и узнать, что именно он сказал. Я, собственно, и сама только тогда узнала, что люди слышали далеко не одно и то же; да и в рассказах об этом слова, сказанные оракулом, постоянно менялись. Немало людей хотели также увидеть знаменитого Галву-Читателя, поздороваться с ним и посоветоваться. Это был в основном простой трудовой люд. Но приходили также и бывшие купцы, бывшие члены городского магистрата, бывшие префекты, бывшие члены Совета. Одеты все были бедно – все мы были тогда очень бедны, – и по одежде вряд ли кто-то отличил бы сапожника от купца или шкипера. Некоторые простые трудяги приходили только для того, чтобы благословить богов нашего дома, затем почтительно поздороваться с Читателем предсказаний и тут же снова уйти, а другие оставались и сидели рядом с мэрами и советниками, представителями знатных Домов, с достоинством беседуя о том, что происходит, и не стесняясь высказывать собственное мнение насчет того, что можно и нужно сделать. Так я впервые поняла, что значит быть гражданином Ансула и что значит быть Главным Хранителем Дорог.

Я постоянно оставалась рядом с Лордом-Хранителем, чтобы быть у него под рукой в случае необходимости, а также потому, что он сам попросил меня об этом. Но приходилось мне нелегко: люди смотрели на меня с почтением и каким-то благоговейным ужасом, а некоторые даже пытались мне поклониться. Я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке, ровным счетом ничего умного сказать не могла и вообще не знала, что кому нужно говорить. Впрочем, для разговоров у них был Лорд-Хранитель. К тому же мне довольно часто приходилось бегать на кухню, чтобы хоть немного помочь Исте, которая совсем потеряла голову от волнения, но все же радовалась, что наш дом наконец-то вновь полон людей.

– Как в добрые старые времена! – все повторяла она и тут же сокрушалась: – Вот только еды у нас маловато – гостям предложить нечего. Да что там, я даже простой воды им предложить не могу – у меня чашек и стаканов на всех не хватает! – И слезы ярости и горькой обиды вскипали у нее на глазах.

– А ты займи, – предложила ей Боми.

– Нет, как это – займи! – возмутилась Иста, но я поддержала Боми:

– А почему бы и нет? – И Боми стрелой помчалась одалживать у соседей чашки и стаканы.

А я вернулась в зал приемов и поговорила с Эннуло Кам, женой Сулсема Кама, который приходил к нам прошлой ночью – а казалось, в прошлом году! – и теперь пришел снова вместе с женой и сыном. Пока Сулсем беседовал с Лордом-Хранителем, я быстренько объяснила его жене, чего нам не хватает, и несколько мальчишек из Камманда тут же притащили с полсотни тяжелых стеклянных кубков, передали их Исте и сказали, как им было велено: «Это дар нашего дома благословенному Дому Источника». На это Иста уж никак не могла обижаться, но все же нахмурилась. С этого момента она прямо-таки изводила Боми и Состу, заставляя их подавать каждому новому гостю свежей воды и без конца мыть бокалы. Ей, конечно, по-прежнему хотелось предложить и какое-нибудь более существенное угощение, но до такой степени попрошайничать мне не представлялось возможным, и я сказала ей, что люди приходят к нам поговорить, а не поесть. Иста опять нахмурилась, закусила губу и отвернулась. И до меня вдруг дошло, что я ведь, по сути дела, приказала ей, и она этот приказ смиренно приняла.

Я подошла к ней и крепко ее обняла. Она-то давно уж меня не обнимала и не тискала, но она вообще к подобным нежностям склонности не имела.

– Ты моя вторая мать, – сказала я ей. – Не мучься понапрасну! Лучше радуйся вместе с духами и тенями нашего дома, что у нас так много гостей, которым и не нужно никакого другого угощения, кроме воды из Фонтана Оракула.

– Ах, Мемер! Я просто не знаю, что и думать! – Иста высвободилась из моих объятий и ласково потрепала меня по плечу.

В тот день никто из нас не знал, что и думать.

Когда же наконец домой вернулся Оррек, то он действительно напоминал комету, хвостом которой был людской поток, следовавший за ним с самой площади Совета. Оррек, безусловно, стал героем Ансула! Влетев во двор, он остановился у Фонтана Оракула и стал смотреть на неутомимо бьющую серебристую струю воды с таким же веселым изумлением, какое я уже видела на стольких лицах. Грай выбежала ему навстречу, заперев Шетар в Хозяйских Покоях (где львица, по словам Грай, «теперь сидит и на всех дуется», от негодования разрывая на кусочки старенький потрепанный ковер). Оррек и Грай долго стояли, обнявшись, прежде чем подняться на крыльцо дома и войти в зал приемов.

Толпа хлынула за ними следом. Поздоровавшись с Лордом-Хранителем, Оррек рассказал все то, что вы уже прочли в моем изложении. Отчасти о том, что произошло в Доме Совета, мы уже знали от других людей, которые без конца приходили в Галваманд, а потом снова уходили на площадь. Но рассказ Оррека о преследовании Иддора и жрецов и о том, как они с Пером обнаружили в одной из темниц Иораттха и Тирио, оказался для нас полной неожиданностью, как и известие об исчезновении Иддора.

Если сам Оррек и не сумел повторить перед нами все то, что сказал тогда на ступенях Дома Совета, обращаясь к огромной толпе, зато это легко могли за него сделать другие.

– Он им сказал: «Пусть умоляют нас о заключении с ними мирного договора, и тогда мы его с ними заключим!» – выкрикнул какой-то старик, перекрывая все прочие голоса. – Клянусь бороной Сампы! Да-да, пусть они нас умоляют! Пусть ползают на коленях! А мы еще подумаем, заключать с ними союз или нет!

Кстати сказать, таково было мнение большинства в тот день: яростно веселые, воинственно настроенные люди с трудом сдерживали жажду мщения.

Иораттх приказал своим воинам убраться с улиц и оставаться исключительно на территории казарм, расположенных у Дома Совета с южной и восточной стороны. Эту территорию альды окружили плотной цепью стражников. Желая получить доступ к конюшням Дома Совета, где стояли их кони, а также находилось некоторое количество их людей, они попытались организовать некое подобие коридора, ведущего от казарм к конюшням, но эта попытка не удалась. Толпа на площади тут же озверела; в альдов полетели камни; и ганд приказал всем оставаться на прежних местах – кому в казармах, а кому в конюшнях.

Альды весьма старательно избегали любых провокаций, но и страха никакого не выказывали. Их положение запросто могло превратиться в осадное, если уже не превратилось. Ведь если бы горожане, окончательно забыв о привычном страхе, поняли, что ненавистные завоеватели, так долго ими правившие, во-первых, полностью зависят от них – хотя бы в плане снабжения провизией и водой, – а во-вторых, значительно уступают им в численности! Альды – и впрямь умелые, прекрасно вооруженные воины, однако же если запрет на вооруженное сопротивление, наложенный Иораттхом, будет ошибочно принят горожанами за слабость, трусость или просто нежелание сражаться, то резни, вполне возможно, не избежать.

Об этом немало говорили и у нас в доме. Многие из тех, кто приходил к Лорду-Хранителю, вспоминали Дезака и его группу, его план восстания и то, почему этот план оказался ошибочным. Тот беглец, которого мы тогда спрятали у себя, Кадер Антро, тоже постоянно участвовал в разговорах, и рассказанная им история была полностью подтверждена и дополнена другими. Роль поджигателей исполнили бывшие граждане Ансула, превращенные альдами в рабов. Этих людей придворные использовали в качестве дворцовых слуг. Начнем с того, что, собственно, идея поджечь большой шатер одному из этих слуг и принадлежала. Они тайком пропустили в шатер других заговорщиков, одетых как рабы, но вооруженных, и вместе с ними все подготовили, рассчитывая, что пожар начнется одновременно в нескольких местах. А когда шатер вспыхнет сразу со всех сторон, Дезак со своими вооруженными помощниками ворвется на площадь и нападет на стражу. Все это должно было совпасть со временем вечернего богослужения, когда Иддор, Иораттх и большинство офицеров и придворных находятся в шатре. Всем им уготована была страшная участь – сгореть заживо.

Но, поскольку Иддору хотелось помешать выступлению Оррека, жрецы начали богослужение раньше обычного. Заговорщикам пришлось все менять на ходу, и оповестить всех они не успели. Пожар вспыхнул, когда церемония уже подходила к концу. Иораттх, правда, опоздал и все еще находился в шатре – молился; а вот Иддор и жрецы шатер уже покинули. Огонь распространялся с ужасающей скоростью, и мятежники, что пришли вместе с Дезаком, бросились на альдов, но те мгновенно сориентировались и нанесли ответный удар; к тому же они, казалось, ничуть не боялись огня, ибо для них огонь – это вожделенные объятия Испепеляющего Бога. Во время ожесточенной схватки, в дыму и неразберихе, никто, кроме Иддора и жрецов, похоже, и не заметил, что Иораттху удалось, шатаясь, выбраться из пламени. Предатели, разумеется, тут же скрутили его и поволокли в темницу, а солдаты тем временем были заняты тем, что загоняли мятежников, пытавшихся бежать или сопротивляться, прямо в адское пекло. И многие сгорели там заживо. В том числе и Дезак.

А я все представляла себе ту жуткую черную пыль, смешанную с хлопьями сажи и поднятую в воздух ногами обезумевших людей, о которой рассказывал Оррек.

Услышав все эти подробности, собравшиеся довольно долго молчали. Потом кто-то спросил:

– Значит, Иддор решил воспользоваться ситуацией, понимая, что старый ганд, можно сказать, почти что умер?

– Вот только зачем он его в темницу-то посадил? – послышался другой вопрос. – Почему сразу не прикончил?

– Ну, все-таки отец!

– А разве это для альда что-то значит?

Я вспомнила вдруг, как гордился своим отцом Симме. Да он даже конем отцовским и то гордился!

А собравшиеся все продолжали рассуждать вслух:

– Он явно хотел отомстить старику. Небось все семнадцать лет только этого и ждал!

– И не только старику, но и его ансульской любовнице!

– Ну да, решил растянуть удовольствие и замучить их до смерти.

После этих слов воцарилось неловкое молчание. Люди, пряча глаза, искоса поглядывали на Лорда-Хранителя.

– А где же он теперь-то? Куда он делся, этот Иддор, со своими «красными шапками»? – спросила какая-то женщина. В Ансуле жрецов ненавидели куда сильнее, чем солдат. – Ничего, небось не спрячется, отыщут его! Уж этим-то живыми из нашего города не уйти.

Она была права. Весть о том, что Иддора и жрецов схватили, донеслась до нас уже к вечеру. Все новости мгновенно передавались из уст в уста, и к нам то и дело прибегали и приходили люди, запыленные, возбужденные, измученные, но готовые немедленно поделиться тем, что узнали на площади Совета. Когда горожане лавиной ринулись в Дом Совета, желая немедленно вернуть его городу, они выбрасывали оттуда все, что осталось от квартировавших там альдских придворных и военачальников, и в итоге, обыскивая одну комнату за другой, люди наткнулись на Иддора и троих жрецов, спрятавшихся в маленьком чердачном помещении под самым куполом. Их тут же отвели вниз и заперли в подвале, в той самой пыточной камере, где целую ночь провели Иораттх и Тирио и где Султера Галву более года подвергали непереносимым мучениям.

Узнав об этом, мы испытали огромное облегчение. Слишком долго все страдали из-за нелепой убежденности Иддора в том, что именно он послан Аттхом, чтобы очистить Ансул от злокозненных демонов и положить конец всякому злу, и теперь нам казалось, что после того, как Иддора поймали, посадили в тюрьму и унизили, власть этих убеждений окончательно сломлена. Тот враг, с которым нам еще предстояло иметь дело, был еще жив, но это был самый обычный человек, а не какой-то безумный бог.

Нас также порадовала весть о том, что толпа горожан, ворвавшись в Дом Совета и отыскав там Иддора и жрецов, не разорвала их тут же на куски, а заперла в темнице, дабы они могли предстать перед справедливым судом – неважно, нашим или асударским.

– Мы, похоже, обошлись с этим Иддором даже лучше, чем обошелся бы с ним его отец, – заметил Сулсем Кам.

– Да уж, вряд ли Иораттх проявил бы к нему какую-то особую снисходительность, – криво усмехнулся Оррек.

– Пожалуй, твоя госпожа Грай и ее лев и то обращались бы с ним нежнее, – подхватил Пер Актамо, который и здесь оказался рядом с Орреком, помогая ему снова и снова рассказывать о пережитых ими обоими приключениях тем, кто только пришел и жаждал все услышать из первых уст. – Между прочим, началом конца Иддора было как раз то, что он при виде женщины со львом дрогнул и отступил, и все это видели. Где твоя львица, госпожа Грай? Ей бы следовало быть здесь, чтобы мы могли от всей души поблагодарить ее!

– Шетар пребывает сейчас в крайне дурном настроении, – сказала Грай. – Сегодня она должна, во-первых, поститься, а во-вторых, мне пришлось ее запереть. Боюсь, она уже съела часть ковра на полу.

– Устрой-ка ей лучше пир, а не пост! – воскликнул Пер, и люди вокруг засмеялись и стали кричать, чтоб позвали льва, который «оказался единственным из альдов, кто действительно был на нашей стороне!». В общем, Грай пришлось пойти и привести Шетар, которая действительно была настроена весьма мрачно. Она явно не оценила купания в каналах и плавания на утлой лодчонке прошлой ночью, а продолжавшийся в течение всего утра шум возле дома окончательно вывел ее из себя. Кроме того, львица отлично чувствовала царившую в городе напряженность и, как и все кошки, сугубо отрицательно относилась к разным громким звукам, шумам и возбужденным выкрикам, а потому вошла в зал, негромко ворча и гневно сверкая желтыми глазищами. Все тут же расступились, давая ей дорогу. Грай подвела ее к Лорду-Хранителю и заставила поклониться. Львица, вытянув передние лапы, исполнила свой коронный номер, и люди сразу развеселились и принялись громко ее хвалить. В итоге Шетар пришлось поклониться еще и Орреку, потом Перу, потом какому-то трехлетнему малышу, который пришел сюда с родителями; но, как ни странно, в результате львица даже слегка повеселела – ведь за каждый поклон она получала что-нибудь вкусное.

Близилась ночь, и большой зал постепенно окутали сумерки. Иста вместе с Иалбой, верной служанкой Тирио Актамо, принесшей нам на рассвете такие важные вести, зажгли светильники. От Исты я знала, что раньше это всегда служило знаком для гостей: пора, мол, и честь знать. Похоже, сегодня люди снова вспомнили прежние обычаи и привычки и один за другим стали вставать и, попрощавшись с Лордом-Хранителем, расходиться по домам. Затем они вежливо раскланивались с Орреком, Грай и со мной, а на пороге дома благословляли души и тени наших предков. Проходя мимо бьющего в вечернее небо фонтана, они благословляли Хозяина Всех Вод и Источников и в воротах низко наклонялись и почтительно касались Священного Камня.

Глава 14

Лежа в ту ночь в постели, я вновь и вновь переживала про себя весь этот долгий день, и мне казалось, что сон столь же далек от меня, как луна. Я снова видела, как Грай и ее львица стоят в окружении солдат перед жрецами и человеком в золотом плаще; как пляшет на солнце струя воды в ожившем фонтане; как Лорд-Хранитель легко, ничуть не хромая, сбегает по ступеням крыльца и останавливается внизу, рядом со мною; как он подносит к лицу Иддора раскрытую книгу. И в ушах моих опять звучал тот странный, проникающий в самую душу голос, который требовал: «Пусть они дадут свободу!..» И этот крик, эхом отзываясь в моей душе, сливался с другими словами, которые то ли выкрикнула я сама, то ли моими устами их произнес кто-то неведомый: «Обломки одного восстанавливают целостность другого». И мне вдруг показалось, что я начинаю понимать смысл этих слов...

Но передо мной сразу возникла новая загадка: я вспомнила, что, когда вместе с Орреком и остальными вышла на крыльцо, Лорд-Хранитель ушел в дальнюю часть дома, в тайную комнату. Казалось, он пребывает в полном отчаянии, ищет, где бы укрыться, однако он скоро вернулся, так что у него наверняка было слишком мало времени, чтобы пройти туда, в темноту, в пещеру оракула. Скорее всего, он просто прошел в дальний конец комнаты, взял с полки ту книгу и сразу поспешил назад – ведь для него путь по длинным коридорам и внутренним дворикам нашего огромного дома был достаточно сложен. А когда он после этого подошел к Иддору, то выглядел уже не хромым калекой со сломленной волей, а полноценным человеком, здоровым и красивым. На несколько мгновений он стал прежним Лордом-Хранителем – но мгновения эти оказались столь кратки! И все же столь необходимы всем!

Задавал ли он оракулу вопросы? Понял ли, что сказала Книга? И, кстати, что это за книга была у него в руках?

Я-то видела всего лишь какую-то маленькую книжку. И не сумела разглядеть, что в ней написано. Да я и страниц-то ее не разглядела. И, безусловно, никогда ее не читала, да и не могла читать. И разумеется, тот проникающий в душу голос исходил из книги, а не из моих уст. Я теперь даже не была уверена, правильно ли расслышала сказанные им слова – то ли «Пусть они дадут свободу», то ли «Будьте свободны», то ли «Освободите»? Тот голос по-прежнему звучал у меня в ушах, но я уже не могла вспомнить, что в точности он сказал. Это меня встревожило. Я тщетно пыталась снова услышать те слова, но они ускользали от меня, их точно уносил какой-то нетерпеливый ручей... И перед глазами у меня опять возникал Фонтан Оракула, и утреннее солнце над крышами Галваманда, и то, как его лучи просвечивали сквозь распускавшийся в вышине серебристый водяной цветок...

А потом я вдруг заметила, что за окнами и впрямь уже утро и на стенах моей маленькой комнатки играют первые робкие лучи зари.

В тот день у нас был праздник Энну, богини, способной сделать путь более легким для странствующих, ускорить любую работу и завершить миром любой спор. Согласно нашим верованиям, Энну провожает души людей в страну смерти и, говорят, всегда следует впереди души умирающего в обличье черной кошки, то и дело останавливаясь и оглядываясь. А если человеческая душа начинает колебаться и медлить, Энну терпеливо ждет, когда душа соберется с силами и вновь последует за нею. Мало кто из наших богов имеет столь конкретное обличье; еще, пожалуй, только Леро – в виде крупных округлых камней, да Иене, сущность которой воплощена в дубах и ивах. Энну часто изображают в виде маленькой кошечки с улыбающейся мордочкой и светящимися глазами. У меня тоже есть такая фигурка; она досталась мне от матери и всегда стоит в небольшой нише у моей постели. Каждое утро, проснувшись, и вечером перед сном я целую и благословляю ее. Домашнее святилище Энну находится в Галваманде в старом внутреннем дворе – это большой камень, похожий на вогнутую раковину, а на пьедестале вокруг него вырезаны кошачьи следы, теперь уже почти стертые бесчисленными прикосновениями рук, которые в течение стольких веков клали на край пьедестала, благословляя Энну и желая получить ее благословение. Я встала, оделась и принесла из Фонтана Оракула целую миску чистейшей воды, а из кухонной кладовой – немножко еды, чтобы совершить жертвоприношение богине. Возле камня с резными кошачьими следами я встретила Лорда-Хранителя, и мы вместе возблагодарили великую Энну.

Завтрак у Исты был уже готов. Мы позавтракали, а потом все пошло в точности как накануне: Лорд-Хранитель устроился в передней галерее, и к нему потянулась нескончаемая вереница людей. Весь день люди приходили в Галваманд, чтобы поговорить с Лордом-Хранителем и друг с другом. Казалось, сообщество жителей Ансула вновь воссоздается прямо у нас на глазах.

Лорд-Хранитель хотел, чтобы я постоянно оставалась при нем. Он сказал, что людям нужно меня видеть. И это действительно было так, хотя лишь очень немногие заговаривали со мной, если не считать обычного обмена приветствиями. Впрочем, приветствовали они меня с таким почтением, что мне начинало казаться, что это вовсе и не я или что я просто притворяюсь какой-то ужасно важной персоной. Некоторые родители посылали вперед ребенка, чтобы он подарил мне цветы, и малыш бросал цветы мне на колени или под ноги, а сам тут же убегал. Через некоторое время я уже просто утопала в цветах, словно уличный алтарь одного из богов в день его праздника.

Я все пыталась понять, ЧТО я для них. Они явно видели во мне тайну – тайну ожившего фонтана, тайну голоса оракула, тайну всего того, что произошло вчера. Лорд-Хранитель был им хорошо и давно известен, он был их другом и вожаком, одним из самых прочных звеньев, связывавших ансульцев с их прошлым. А я казалась им чем-то новым, необычным. Он был истинным Галва, но и я была дочерью этого древнего рода, и моими устами говорили боги...

По-моему, люди были даже довольны тем, что я почти все время молчу. От меня, собственно, только и требовалось, что улыбаться да помалкивать. А всяких тайн и загадок людям было уже более чем достаточно.

Да, им хотелось поговорить с Лордом-Хранителем и друг с другом, им хотелось поспорить, обсудить что-то для них важное, нарушить наконец мучительное семнадцатилетнее молчание, полное невысказанных слов, затаенной страсти и споров с самими собой. Вот для этого они все шли и шли в Галваманд.

Правда, некоторые из них говорили, что на самом деле всем следовало бы собраться в Доме Совета и как следует обсудить планы на ближайшее будущее. В итоге эта идея настолько их вдохновила, что они уже собрались идти прямиком в Дом Совета и требовать, чтобы альды немедленно его освободили, ибо именно там всегда заседало наше правительство. Тогда слово взяли по очереди Сулсем Кам и Пер Актамо и принялись всем спокойно разъяснять, что необходимо сперва собраться с силами, составить план, а уж потом действовать в соответствии с этим планом. Да и разве можно, убеждали они людей, проводить заседание Совета, если мы еще не проводили выборы? Ведь у нас в Ансуле, напомнили они всем, всегда настороженно относились к тем, кто слишком активно стремился к власти.

– У нас в Ансуле власть не берут, у нас ее как бы одалживают на время – у всего народа, – сказал Сулсем Кам.

– И народ при этом требует своей выгоды, – сухо прибавил Лорд-Хранитель.

Молодые очень внимательно прислушивались к тому, что говорили старшие, ибо совсем не помнили или помнили очень плохо, как именно в Ансуле осуществлялось самоуправление; впрочем, многие не были уверены, а стоит ли восстанавливать ту форму правления, которой они даже припомнить не могут. Собственно, Пера они слушали только потому, что он повсюду был с вместе Орреком – как Марра с Адирой. Если в те дни Оррек, безусловно, стал главным и основным героем нашего города, то Пер занимал почетное второе место. Впрочем, я обратила внимание на то, что, когда говорил кто-то из представителей четырех главных Домов, его с уважением слушали все, даже если уважение это и было основано на привычке, традиции, просто известности. Впрочем, сейчас это было даже полезно, ибо привносило некий порядок, давало общий знаменатель тому, что иначе быстро могло бы превратиться в соревнование мнений и глоток. Султер Галва, самый уважаемый из всех, говорил очень мало, гораздо меньше других, позволяя людям выговориться, выпустить пар, изложить свое видение ситуации, зато слушал всех очень внимательно, так что молчание его становилось как бы центром всей этой бесконечной дискуссии.

Часто он поднимал глаза и смотрел на меня или поворачивался, чтобы посмотреть, где я сижу. Он хотел, чтобы я была рядом. И наши молчания составляли единое целое.

Чем ближе день клонился к вечеру, тем больше в Галваманде появлялось вооруженных мужчин. Приходили целые отряды, но все оружие этих людей составляли порой только палки да дубинки; впрочем, у некоторых имелись длинные охотничьи ножи и копья с только что выкованными наконечниками; а кое-кто хвастался даже мечом, «позаимствованным» во время уличных стычек позапрошлой ночью. Во время одного особенно долгого спора я вышла на улицу подышать свежим воздухом. Я полюбовалась фонтаном, потом обошла дом кругом, желая проведать старого Гудита, и обнаружила его на конюшне. Он стоял за маленькой наковальней и ковал наконечник для копья! А рядом уже ждал какой-то молодой человек с длинным древком в руке.

Разговор в передней галерее, когда я снова туда вернулась, шел уже не о собрании, выборах и соблюдении законов, а о возможности внезапного нападения на альдов. Высказывались даже, хотя и не прямо, идеи об их полном уничтожении. Но главной была мысль о том, что необходимо поскорее собраться с силами, объединиться, запастись оружием и решительно выступить против альдов, послав им перед этим некий ультиматум.

Впоследствии я не раз вспоминала эти разговоры и много думала над тем, что эти люди говорили и каким языком они пользовались. Интересно, но у меня создалось ощущение, что мужчины с гораздо большей легкостью, чем женщины, готовы воспринимать людей не как живых существ, а как некие фигуры, которые можно пересчитывать или как угодно передвигать на некоем вымышленном поле боя. И подобное превращение живых людей в игрушки, в бездушные фишки, кажется мужчинам весьма увлекательным занятием, доставляет им удовольствие, возбуждает их и дает полную свободу действовать во имя действия, позволяя сколько угодно манипулировать этими «фишками». При этом такие понятия, как любовь к родной стране, честь и свобода, превращаются просто в слова, в некие условные термины, которыми мужчины пользуются во время своей игры, чтобы как-то оправдать ее перед богами и перед людьми, которым приходится по-настоящему страдать, умирать и убивать других людей. И эти благородные слова – патриотизм, честь, свобода – полностью утрачивают свой истинный смысл.

Уже почти стемнело, когда один из любителей таких игр, молодой и красивый мужчина с ястребиным лицом, Реттер Гелб из Гелбманда, стал горячо настаивать на своем плане окончательного изгнания альдов из Ансула. Столкнувшись с многочисленными возражениями, он обратился к Лорду-Хранителю:

– Галва! Разве не ты держал в руках книгу оракула? Разве мы собственными ушами не слышали его голос, говоривший: «Освободитесь»? Как же мы можем освободить наш народ, если альды уже самим своим присутствием превращают нас в рабов? Разве кому-то может быть неясен смысл сказанного оракулом?

– Может, – сказал Лорд-Хранитель.

– Но если тебе это недостаточно ясно, так спроси оракула еще раз. Ты же Читатель! Спроси его, разве не настало нам время взять наконец свободу в собственные руки?

– Ты можешь и сам прочесть его ответ, – негромко предложил Лорд-Хранитель и, достав из кармана какую-то книгу, протянул ее Реттеру Гелбу. В его жесте не было ничего угрожающего, однако молодой человек отшатнулся и застыл, не сводя с книги глаз.

Он был еще достаточно молод, так что почти наверняка, как и многие жители Ансула, никогда даже книги в руках не держал и никогда даже издали ее не видел – разве что порванную на куски и брошенную в канал. А может, его просто охватил страх перед сверхъестественными силами, перед этим таинственным оракулом?

– Я не могу ее прочесть, – хрипло пробормотал он и, пристыженный, быстро глянул на меня. А потом вдруг заявил прежним вызывающим тоном: – Читатели у нас вы, Галва!

– Умение читать – это дар, которым когда-то обладали все жители Ансула, – сказал Лорд-Хранитель, и голос его прозвучал сухо и строго. – Возможно, всем нам пора заново этому учиться. Ведь до тех пор, пока мы не сумеем понять ответ, данный нам оракулом, не имеет никакого смысла задавать ему новые вопросы.

– А что толку в ответе, которого мы не понимаем?

– Скажи: а то, что в фонтане вновь появилась вода, тебе ни о чем не говорит? Или ты и этого не понимаешь?

Я никогда не видела Лорда-Хранителя таким сердитым; и гнев его был холодным и острым, как лезвие клинка. И Реттер Гелб снова от него отшатнулся. Он довольно долго молчал, потом слегка поклонился и тихо сказал:

– Я прошу у тебя прощения, Лорд-Хранитель. Прости меня.

– А я прошу у тебя терпения, Реттер Гелб, – откликнулся Султер Галва, и голос его по-прежнему звучал очень холодно. – И пусть пока что из нашего фонтана бьет струя чистой воды, а не кровь.

Он положил книгу на стол и встал. Это была обычная маленькая книжка в переплете из выцветшей ткани. Я не знала, по этой ли книге Лорд-Хранитель читал нам предсказание оракула или по какой-то другой.

И тут вошли Иста и Соста с зажженными светильниками в руках.

– Доброго вечера всем вам и спокойной ночи, – сказал Лорд-Хранитель, взял книгу и, сильно прихрамывая, пошел по темным коридорам в глубь дома.

Посетители стали расходиться, желая мне спокойной ночи, но многие, выйдя во двор, оставались стоять там, на выложенном плитками лабиринте, продолжая о чем-то беседовать. В воздухе прямо-таки висело какое-то беспокойство; тревога чувствовалась во всем, ее словно разносил по окутанному сумерками городу теплый ветер.

Из дома вышла Грай, ведя на поводке Шетар.

– Давай-ка прогуляемся к холму Совета, – предложила она мне, – посмотрим, что там происходит.

Я охотно согласилась. Оррек в тот день, по словам Грай, вообще почти не выходил из комнаты – сидел и что-то писал, явно не желая принимать участие в бесконечных спорах и дискуссиях, поскольку не является гражданином Ансула. Грай сказала, что он прекрасно понимает: любое его слово будет тут же подхвачено и легко может обрести иной, совершенно несвойственный ему смысл и вес, а это очень его беспокоит. А еще Грай сказала, что им обоим все время кажется, что вот-вот произойдет нечто ужасное, нечто губительное, фатальное, чего уже нельзя будет исправить.

Мы шли по улицам, и люди то и дело здоровались с нами, приветствуя Грай и ее львицу, ибо именно они первыми дали отпор Иддору и «красным шапкам». Грай улыбалась и отвечала на приветствия, но так быстро и застенчиво, что становилось ясно: ни к каким дальнейшим разговорам она не расположена.

– Тебя что, это пугает? Тебе не хочется быть народной героиней? – спросила я.

– Нет, не хочется, – сказала она с усмешкой и, быстро глянув на меня, прибавила: – И меня это действительно пугает. Да и тебя тоже.

Я кивнула. И повела их в обход, свернув в такой переулок, где мы точно никого бы не встретили. Здесь, по крайней мере, можно было спокойно разговаривать.

– Ты-то хоть привыкла к вечному шуму и толчее на улицах, – вздохнула Грай. – Ах, Мемер! Если б ты знала, откуда я родом! Да в Ансуле на одной улице домов больше, чем во всех Верхних Землях! Я привыкла месяцами, годами не видеть ни одного нового лица. Я привыкла порой за целый день не произносить ни слова. Я жила не с людьми. Меня окружали собаки, лошади, дикие звери и горы. И у Оррека тоже жизнь была не намного веселее моей. Мы оба совершенно не умели жить среди людей. Да у нас и никто этого не умел. Кроме, пожалуй, матери Оррека, Меле. Она была родом из Нижних Земель, из Деррис-Уотера. Ах, какая это была милая, чудесная женщина! По-моему, свой дар он как раз от нее и получил. Она вечно рассказывала нам всякие истории... Впрочем, Оррек больше похож на отца.

– Как это? – удивилась я.

Она слегка задумалась.

– Канок был очень красивым и смелым мужчиной. Но он боялся своего дара, а потому и старался скрыть то, что у него на душе. Порой я и за Орреком это замечаю. Как сейчас, например. Это ведь очень трудно – взять ответственность на себя.

– А когда у тебя отнимают ответственность, когда тебе не дают взять ее на себя, еще труднее, – сказала я, думая о том, как Лорд-Хранитель жил все эти семнадцать лет.

На улицу мы вышли уже у моста Ювелиров и поднялись на холм Совета. На площади уже собралась толпа. Но люди не стояли на месте – двигались, о чем-то яростно спорили. Сошлись туда в основном мужчины, и у многих в руках было оружие. С крыльца Дома Совета кто-то обращался к собравшимся с горячей речью, но оратора почти никто не слушал; люди подходили, прислушивались к его словам и тут же снова отходили в сторону. На восточной стороне площади плотной стеной выстроились люди – мужчины и женщины. Они стояли или сидели, прижавшись плечами друг к другу, и казались чрезвычайно возбужденными. Я заговорила с одной из женщин, нашей соседкой Марид, и она сообщила, что они собрались здесь для того, «чтобы не дать детям попасть в беду». За этой живой стеной ниже по склону холма виднелись в неярком свете факелов цепи вооруженных альдов, охранявших казармы. Я догадалась, что эти горожане просто закрыли собой казармы от разъяренной толпы, желая предотвратить хулиганские выходки со стороны молодежи, искавшей любую возможность подраться с альдами. Юнцы то и дело выкрикивали оскорбления в их адрес или просто швырялись в них камнями, но прорваться к ним сквозь этот живой заслон не могли, поскольку он тянулся через всю площадь. За ним, вдалеке, виднелись конюшни, возле которых я когда-то впервые познакомилась с Симме.

– Вы поистине выдающийся народ! – восхищенно сказала Грай, когда мы повернули обратно. – По-моему, стремление к миру у вас в крови.

– Надеюсь, что так, – сказала я. Мы шли по площади мимо того места, где раньше стоял большой шатер. Останки его уже убрали, да и следов пожара там почти не осталось, кроме черной копоти на каменных плитах да слабо похрустывающих угольков под ногами. Здесь погиб Дезак – сгорел заживо в огне, который сам же и разжег. Меня вдруг охватил озноб, а Шетар подняла голову и жалобно завыла. Я вспомнила, как ей тогда не понравился Дезак, как гневно она на него посматривала. Он стоял у меня перед глазами как живой – стройный, с военной выправкой, безрассудно храбрый, исполненный страсти. Я помнила, как он сказал тогда Лорду-Хранителю: «Я еще вернусь в Галваманд, когда Ансул вновь станет свободным!», и чувствовала, что его тень витает где-то здесь, рядом с нами...

Проходя по мосту Ювелиров, мы немного постояли у перил в том месте, откуда в ту ночь альды сбросили человека. Мы смотрели на темную воду канала, в которой отражалось мерцание двух-трех огоньков, горевших в лавчонках на мосту, а Шетар негромко предупредительно рычала, словно говоря, что не имеет ни малейшего желания спускаться вниз и еще раз плыть по этой противной воде. Несколько мальчишек пронеслись мимо, что-то выкрикивая, и только тут до меня дошло, что сегодня я уже не раз слышала на улицах этот призыв; они кричали: «Альды, убирайтесь вон! Альды, убирайтесь вон!»

– Давай пройдемся еще до Камня Леро, – предложила я, и Грай согласилась; похоже, никому в ту странную ночь не сиделось дома, весь город бодрствовал – бурлил, тревожился; но все же хорошо было прогуляться по улицам после целого дня бесконечных разговоров и неподвижного сидения в гостиной. Мы немного срезали путь, пройдя по Косому мосту, и по улице Гелб вышли прямо на Западную улицу, к Камню. Там тоже было много людей; некоторые спокойно чего-то ждали, другие же делали то же, что и я: касались Камня и благословляли Леро, ибо именно она удерживает равновесие в мире.

Когда мы уже возвращались по Западной улице домой, я вдруг спросила неожиданно для самой себя:

– Неужели у вас с Орреком никогда не было детей, Грай?

– Были. У нас была дочь, – спокойно ответила она. – Она умерла от лихорадки в Месуне, когда ей всего полгода исполнилось.

Я молчала. А что я могла сказать?

– Теперь ей было бы семнадцать. Тебе сколько лет, Мемер?

– Семнадцать, – сказала я, с огромным трудом разлепив губы.

– Я так и думала. – И Грай улыбнулась мне. В слабом свете светильников, установленных на Высоком мосту, я видела ее улыбающееся лицо. – Ее звали Меле, – сказала она.

И я, повторив это имя вслух, вдруг словно почувствовала прикосновение чьей-то маленькой тени.

Грай протянула мне руку, и мы пошли дальше.

– Сегодня день Энну, – сказала я, когда мы подошли к перекрестку. – А завтра будет день Леро. И чаши весов качнутся.

* * *

Похоже, чаши весов качнулись уже к утру: едва рассвело, мы по шуму поняли, что на площади Совета собралась огромная толпа, пока еще не призывавшая к насилию, но настроенная весьма решительно. Люди требовали, чтобы альды немедленно, сегодня же покинули город. Лорд-Хранитель о чем-то быстро переговорил с Орреком, и они вместе вышли на галерею. Оррек казался страшно напряженным. Он что-то сказал Грай, и она пошла запирать Шетар в Хозяйских Покоях. Гудит подвел к крыльцу обеих лошадей, и Оррек вскочил на Бранти, а Грай – на Звезду. Я бежала рядом с Грай. Мы вслед за Орреком с трудом пробирались сквозь толпу, заполонившую улицу Галва. Впрочем, люди охотно расступались, давая нам проехать; многие громко приветствовали Оррека.

Но он не останавливался, упорно направляясь к той живой стене, что по-прежнему решительно преграждала путь возбужденной толпе, заслоняя собой солдат. Оррек спросил у горожан и у альдов, могут ли они его пропустить, ибо он хотел бы переговорить с гандом Иораттхом. Те и другие его сразу же пропустили. Он спешился и сбежал вниз по лестнице, ведущей к казармам.

А я стояла посреди толпы, держа Бранти под уздцы, словно заправский грум. Впрочем, этого коня и удерживать-то не требовалось. Он и так стоял как вкопанный, спокойно реагируя на шум, царивший вокруг, и я решила взять с него пример и тоже успокоиться. А вот Звезда часто трясла головой, недовольно фыркала и нервно переступала ногами, когда люди начинали уж слишком сильно напирать, так что мне подражать ей явно не стоило. Впрочем, я была рада, что благодаря лошадям вокруг нас образовалось некое свободное пространство, потому что и на меня эта чудовищная толпа действовала угнетающе. Мысли мои путались, эмоции так и бурлили. Ликование, ужас, возбуждение, восторг – все эти чувства охватывали меня попеременно, налетая, как яростный ветер перед началом грозы, который до земли клонит деревья, срывая с них листья. Я держала Бранти под уздцы и следила за лицом Грай, но лицо ее оставалось неизменно спокойным, даже каким-то неподвижным.

Затем в тех рядах, что были ближе всего к крыльцу Дома Совета, послышался глухой рев, и все повернулись в ту сторону, но я ничего не смогла разглядеть за головами людей. Грай коснулась моего плеча и жестом показала, чтобы я взобралась Бранти на спину. «Но я не умею садиться на лошадь!» – воскликнула я жалобно, но даже голоса своего в этом шуме не расслышала, а Грай уже подставляла руку, чтобы помочь мне вскочить в седло, и какой-то мужчина рядом подсадил меня со словами: «Полезай-ка скорей, девочка!» Вскоре я, ничего не соображая, уже сидела верхом на Бранти, а Грай говорила мне: «Смотри! Смотри!», и я стала смотреть.

На балконе Дома Совета, откуда всегда раньше выступали ораторы, стояла небольшая группа людей; я разглядела какую-то женщину в блеклой полосатой одежде рабыни и Оррека в черной куртке и килте. Они показались мне очень маленькими и какими-то светящимися, точно призраки. Толпа что-то кричала, пела, а некоторые громко выкрикивали: «Тирио! Тирио!» И вдруг какой-то мужчина рядом с нами злобно заорал: «Тирио! Альдская шлюха! Наложница ганда!» К нему сразу же повернулись другие люди: одни столь же громко и злобно предлагали ему заткнуться, другие пытались как-то их утихомирить. До стремян я не доставала и в седле чувствовала себя весьма неуверенно; у меня было такое ощущение, будто я сижу на насесте. Но замечательный Бранти стоял неподвижно, как скала, так что я, по крайней мере, совершенно не страдала от толкотни и давки, царившей внизу. Постепенно шум возле крыльца смолк – это Оррек поднял правую руку, прося слова. Люди закричали: «Пусть говорит поэт!», и над толпой медленно воцарилась тишина. Она растекалась по площади, подобно тому, как струя воды заполняет давно пересохший бассейн фонтана. Когда же Оррек наконец заговорил, даже до нас долетал его чистый и звучный голос, так и звеневший над площадью.

– Сегодня день Леро, – сказал он и умолк, ибо толпа тут же принялась глухо скандировать: «Леро! Леро! Леро!»; у меня даже дыхание перехватило, слезы выступили на глазах, и я тоже принялась кричать вместе со всеми: «Леро, Леро, Леро...» Потом Оррек снова поднял руку, и крики постепенно смолкли; даже на улицах, выходивших на площадь Совета, стало тихо.

– Я не являюсь гражданином Ансула, как не являюсь и уроженцем Асудара, – сказал Оррек, – так позволите ли вы мне снова говорить с вами?

– Да! – проревела толпа. – Говори, говори! Пусть говорит поэт!

– Рядом со мной стоит сейчас Тирио Актамо, дочь Ансула и жена ганда Иораттха. Она и ее муж просили меня сказать вам следующее: воины Асудара не станут нападать на вас, не станут вмешиваться в вашу жизнь и более не покинут своих казарм – таков приказ ганда Иораттха, а воины обязаны подчиняться приказам своего командира. Однако он не может приказать своему войску покинуть Ансул, не имея на то согласия верховного правителя альдов, и ждет вестей из Медрона. Ганд Иораттх, Тирио Актамо и я просим вас проявить терпение и принять на себя управление Ансулом; мы также просим вас предъявлять свои права на свободу спокойно, без ненужных кровопролитий. Я собственными глазами видел, как ганд Иораттх был предан, заключен в тюрьму и впоследствии освобожден оттуда. Я собственными глазами видел вместе с вами, как из фонтана, пересохшего двести лет назад, вновь забила струя воды. Я вместе с вами слышал голос, который громко возвестил нам из вечного молчания... Да, я всего лишь ваш гость, но могу ли я, пока мы все вместе ждем, чтобы Леро показала нам, в какую сторону качнулись чаши весов и предстоит ли нам разрушать или же, наоборот, созидать, предстоит ли нам развязать войну или же продолжать жить в мире... так вот, пока мы ждем этого, могу ли я рассказать вам в благодарность за ваше гостеприимство, за проявленную ко мне милость богов Ансула одну историю? Это история о войне и о мире, о рабстве и о свободе. Не хотите ли вы послушать одну из глав «Чамбана»? Легенду о славном Хамнеде и о том, как в Амбионе его сделали рабом?

– Хотим, – в один голос выдохнула толпа, и это слово пролетело над ней, как сильный, но теплый ветер над поросшим травами полем. И мы, я и Грай, сразу ощутили, как спадает мучительное напряжение, как голос Оррека освобождает и нас, и окружавших нас людей от тисков ужаса и безумных страстей, и испытывали горячую благодарность, даже если это и продлится недолго, всего лишь столько, сколько требуется поэту, чтобы рассказать свою историю.

Повсюду на Западном побережье люди знают легенду о Хамнеде; даже в Ансуле, где книги давно были уничтожены, многие ее знали или, по крайней мере, помнили имя Хамнеды. Но большинство, к сожалению, никогда ее не читали и не слышали, как ее рассказывают. И то, что Оррек решился поведать эту историю прилюдно, да еще перед такой огромной толпой, подтверждало наше право, право народа Ансула на своих героев и свое прошлое. Вот что действительно было для нас великим даром, и этот дар преподнес нам Оррек. Ах, как он рассказывал легенду о Хамнеде! Казалось, он как бы впервые открывает ее для себя вместе с нами. Казалось, он до глубины души потрясен предательством Элока; казалось, и его избили и вместе с Хамнедой заковали в цепи; казалось, он вместе с Хамнедой плачет, видя те пытки, которым подвергли старого Афера, и его смерть; казалось, это его, Оррека, душу терзает страх за тех рабов, которые, рискуя жизнью, помогали Хамнеде бежать... Это был совсем не тот «Чамбан», который я когда-то читала. Нет, Оррек рассказывал людям свою собственную историю, используя свои собственные слова, особенно когда добрался до того места, где описывается схватка во дворце Амбиона, когда Хамнеда, освободив тирана Уру от оков, повелевает ему навсегда покинуть Амбион и говорит восставшим жителям города: «Свобода – как лев, выпущенный из клетки, как встающее над землей солнце: ей нельзя приказать остановиться. Так дайте же дорогу свободе! Дайте другим жить свободно, чтобы самим стать свободными!»

С тех пор я не раз слышала, как люди говорили, будто и голос оракула тогда, во дворе Галваманда, возвестил именно это: «Дайте другим жить свободно, чтобы самим стать свободными». Возможно, так оно и было.

Едва прозвучали эти слова, толпа, собравшаяся на площади Совета, так загудела, что стало ясно: это было именно то, что люди и хотели услышать. И Оррек заканчивал свое повествование под неумолчный, восторженный рев толпы. Люди восхищались его искусством и прославляли его; они были исполнены такого ликования, словно их самих только что освободили из оков и цепких лап страха. Оррека, спустившегося на крыльцо, так обступили со всех сторон, что мы с Грай оставили всякую надежду пробраться к нему.

С конских спин нам было хорошо видно, как бурлит толпа вокруг Оррека и Тирио, медленно увлекая их к улице Галва. Грай, спрыгнув на землю, мгновенно укоротила стремена на Бранти, чтобы я могла достать до них, потом снова взлетела в седло и крикнула мне: «Держись за бока коленями и не хватайся за поводья!» Мы стали пробираться сквозь бурлящую толпу, и до меня то и дело доносились похвалы, шутки и прочие комментарии по поводу моей первой в жизни поездки верхом. Нам удалось не только выехать с площади, но и успешно пересечь три моста и добраться по улице Галва до Галваманда.

Люди расступались, давая нам проехать, так что вскоре мы поравнялись с Орреком и Тирио. Спрыгнув с седла у ворот нашей конюшни, я бегом бросилась в дом, чтобы успеть на встречу Тирио и Лорда-Хранителя. Увидев свою старинную подругу, он резко поднялся, а она бросилась к нему, протягивая руки и сквозь слезы повторяя: «Султер! Султер!» Некоторое время они стояли, обнявшись, не скрывая слез. Они дружили с юных лет; возможно, когда-то даже были любовниками; во всяком случае, когда-то они оба были молоды, богаты и счастливы, а потом наступили долгие годы позора и боли, которые их разлучили. И теперь он стал калекой. А она была избита до полусмерти, и голову ее покрывали кровавые раны, потому что альды выдирали ей волосы целыми прядями. И я вдруг вспомнила, как однажды Лорд-Хранитель ласково сказал мне – казалось, это было очень-очень давно: «Нам всем есть что оплакивать, Мемер». И вспомнив эти его слова, я тоже заплакала – я оплакивала их судьбу; я плакала из-за того, что мир наш так печален.

Стоя в дверном проеме и пытаясь скрыть от окружающих свои слезы, я заметила, что Оррек тихонько подошел ко мне и встал рядом. В глазах у него все еще светилась светлая радостная растерянность, какая бывает у тех, кого народ заставил вылезти из собственной скорлупы и говорить от имени всех. Обняв меня за плечи, Оррек наклонился и тихо сказал: «Привет конокрадам!»

* * *

Похоже, Орреку с помощью Леро все-таки удалось склонить чашу весов в свою сторону. В последующие несколько дней в городе было все еще неспокойно, но такой угрозы уже не чувствовалось, да и жажда мщения несколько поубавилась. Правда, еще хватало гневных споров и разговоров, но за оружие хватались значительно реже. К тому же Дом Совета был открыт для любых дебатов, связанных с грядущими выборами.

Однако в Галваманд люди по-прежнему приходили – и чтобы поговорить с Лордом-Хранителем, и чтобы исполнить «танец лабиринта» на черно-серых плитах у нас во дворе. Да, наконец-то мне удалось это увидеть! Я собственными глазами видела, как женщины танцуют этот танец. А через день или два к ним присоединилась и наша Иста. Нахмурившись, с посудным полотенцем в руках, она вышла во двор и заявила: «И все вы делаете неправильно! Сперва нужно повернуть вот здесь, а потом пропеть «Эхо!» и только после этого сворачивать вот сюда». И она показала женщинам, как нужно правильно танцевать этот танец, который исполняют в знак благодарности богам. А потом, разумеется, снова вернулась на кухню.

В эти дни у Исты было особенно много работы; впрочем, дел хватало и у меня, и у Боми, и даже у Состы. Люди все время приносили к порогу нашего дома какие-нибудь дары; дарили в основном еду, понимая, как тяжело, должно быть, приходится нам с нашим фамильным гостеприимством, когда в доме постоянно толпятся люди. Иста даже научилась принимать эти подарки. Она решила воспринимать их не как подношения, сделанные в знак уважения или в качестве «дани правителю», а так, как и подобало в доме Лорда-Хранителя: как некогда взятое в долг и теперь возвращенное обратно. В общем, голова у нашей Исты работала в том же направлении, что и у большинства горожан. Если уж у жителей Ансула действительно в крови стремление к миру, то и любовь к коммерции у них тоже в крови.

Иалба вместе с Тирио вернулась в казармы, чтобы ухаживать за Иораттхом, ожоги которого оказались достаточно серьезными и заживали медленно. Но уже через день Тирио прислала в Галваманд трех женщин – помогать в работе по дому. Все они были жительницами Ансула, которых когда-то, как и Тирио, схватили, превратили в рабынь и заставили обслуживать солдат. Когда Тирио удалось завоевать расположение ганда, она первым делом помогла своим соотечественницам – вытащила их из казарм и дала более пристойную работу в качестве дворцовой прислуги. Одна из этих девушек – ее поймали на улице и отдали на потеху солдатам, когда ей и одиннадцати лет не исполнилось, – стала по вине альдов калекой и немножко тронулась умом, но когда ей поручали простую работу, которую она могла спокойно выполнять одна, она делала ее очень хорошо и охотно. Две другие были из весьма знатных семей и прекрасно знали, что и как следует делать, когда в доме гости, и оказались для нас просто бесценными помощницами.

Впрочем, Иста сперва была настроена по отношению к ним почти враждебно и даже пыталась помешать им вести разговоры с Состой и со мной. «Вы только подумайте, кем они были!» – кипятилась она, хотя никакой их вины в этом и быть не могло. Но Иста все же считала, что они «неподходящая компания для молодых девушек из хорошего дома», и продолжала что-то бубнить на эту тему, хотя ни девушки, ни мы с Состой на это особого внимания не обращали. У одной из этих молодых женщин был друг; она познакомилась с ним, будучи рабыней; он тут же переехал к нам и очень помогал со всякой тяжелой работой. Они отлично поладили со старым Гудитом, потому что человек этот раньше был каретником и умел, например, построить настоящую повозку из тех разрозненных обломков, которые Гудит тщательно собирал все эти годы.

Так что всего за несколько дней народу у нас в доме значительно прибавилось, и я была этому очень рада. Там теперь звучало куда больше живых голосов и стало не так много безмолвных теней. Да и порядка, честно признаться, там тоже стало больше. И намного меньше пыли на алтарях – теперь их касались, проходя мимо, все наши многочисленные посетители, а не только я да Лорд-Хранитель.

А вот его я в эти дни видела совсем редко. И только на людях.

И я ни разу не ходила в тайную комнату – с той самой ночи, когда моими устами впервые заговорил оракул.

Моя жизнь внезапно и полностью переменилась. Теперь она проходила больше на улицах, а не среди книг, и я целыми днями разговаривала с другими людьми, которых у нас бывало немало, а не только по вечерам и с одним-единственным человеком. Да сердце мое в эти дни было настолько отдано Орреку и Грай, что порой я о Лорде-Хранителе даже и не вспоминала. А если испытывала из-за этого стыд, то тут же находила для себя извинение: это раньше я была нужна ему как единственный близкий человек, а теперь он больше во мне не нуждается, теперь он снова стал настоящим Лордом-Хранителем, и составить ему компанию мог хоть целый город, а для меня у него и времени-то нет.

А у меня не было времени, чтобы пойти в тайную комнату – ночью, как раньше. За день я страшно уставала. К ночи я способна была только поцеловать свою маленькую статуэтку богини Энну и тут же засыпала. Книги в той комнате помогали мне оставаться живой, пока мертв был мой город, но теперь он снова возвращался к жизни, и у меня не было в них никакой нужды. Ни времени, ни нужды, ни потребности.

А если причина все же была в том, что я просто боялась пойти туда, боялась той комнаты, тех книг, то думать об этом я не желала и не позволяла себе понять, что дело именно в этом.

Глава 15

В те первые дни лета мы, казалось, уже совсем позабыли об альдах, словно их и не было у нас в городе. Вооруженные волонтеры из числа местных жителей бдительно охраняли порядок на улицах и не спускали глаз с альдских казарм и конюшен ни днем ни ночью, создав нечто вроде народной милиции и учредив посменные дежурства. Да и в Доме Совета речь шла исключительно о делах самого Ансула, а совсем не об альдах. Там каждый день проходили весьма многочисленные и бурные собрания под руководством наиболее достойных людей, имевших опыт управления страной и решительно настроенных на восстановление былого могущества Ансула и его прежней политики.

Пер Актамо, разумеется, был в самом центре всей этой деятельности, и, хотя ему не было еще и двадцати пяти лет, все тут же увидели, что это прирожденный руководитель. Кипучая энергия и ум Пера не давали старикам, бывшим членам Совета, слишком быстро скатываться к принципу «а мы всегда так делали». Прежние способы руководства и управления страной Пер то и дело подвергал сомнениям, спрашивая присутствующих: а нельзя ли сделать лучше? И постепенно начинали вырисовываться и новое устройство Совета, и основные законы, свободные от многих ставших бессмысленными традиционных правил и закавык. Я часто ходила послушать, как выступает Пер и некоторые другие, когда собрания бывали открытыми, потому что это было действительно здорово и вселяло надежду. А сам Пер каждый день приходил в Галваманд, чтобы посоветоваться с Лордом-Хранителем. Почти столь же часто приходил и Сулсем Кам вместе со своим сыном Султером Камом. Сам Сулсем обычно стоял за то, чтобы все по-прежнему делали «как всегда», а вот его жена Эннуло поддерживала идеи Пера Актамо. Поддерживал их и Лорд-Хранитель, хотя в лоб своего мнения обычно не высказывал и всегда стремился примирить противников, заставить их выйти за пределы простого спора и соревнования мнений.

День выборов был уже намечен, но однажды солнечным утром по всему городу разнеслась весть: через холмы Исмы движется армия альдов.

Сперва казалось, что это просто слухи, на которые можно не обращать внимания. Какие-то пастухи вроде бы видели войско альдов, а может, и не войско. Но вскоре из верховий реки Сандис в Ансул приплыл на своей лодке человек, который полностью подтвердил то, о чем рассказывали пастухи. Войско альдов быстро движется в сторону Ансула и теперь, наверное, находится уже близ перевала, над теми источниками, что питают реку.

И тут возникла паника. Люди бежали мимо нашего дома с криками: «Альды идут!» То и дело на площади Совета и на улицах собирались огромные толпы. Снова было извлечено оружие, и мужчины устремились к старой городской стене, которая тянется за городом вдоль Восточного канала. В этой стене еще сохранились ворота, от которых начинается дорога, ведущая в горы. А сама стена была наполовину разрушена, еще когда альды взяли город. Но люди принялись строить баррикады, перегородив и эту дорогу, и мост Исма.

Все, кто приходил в тот день в Галваманд, казались растерянными, испуганными и жаждали указаний и советов. Слишком многие еще помнили, как семнадцать лет назад был взят Ансул. Пер Актамо и основная часть здравомыслящих людей, способных как-то успокоить горожан, собрались в Доме Совета, так что утешать и успокаивать пришлось в основном Лорду-Хранителю. Правда, к его словам все охотно прислушивались. Вскоре, впрочем, он вызвал меня в коридор, чтобы мы могли поговорить наедине, и сказал:

– Мемер, ты мне очень нужна. Оррека я послать не могу: он не сумеет пробиться сквозь толпу – они его наверняка остановят и потребуют, чтобы он немедленно объяснил, как им быть и что делать. Ты сможешь пробраться в казармы – к Тирио и Иораттху – и выяснить, во-первых, что им известно об этом новом войске, а во-вторых, не переменил ли ганд своего решения и своих прежних приказов. Мне совершенно необходимо все это знать. Сможешь?

– Хорошо. А от тебя мне что-нибудь передать им? – спросила я.

И тут он посмотрел на меня так, как если бы я вдруг на редкость удачно перевела какие-то строки из текста на аританском языке – не удивленно, а в высшей степени удовлетворенно, даже восхищенно.

– Нет, ничего. Ты и сама знаешь, что им сказать, – сказал он.

Я надела мужскую рубаху и стянула волосы на затылке. Теперь, когда люди хорошо знали меня в лицо, мне совсем не хотелось, чтобы меня останавливали на улицах и задавали всякие вопросы. В общем, в казармы я отправилась в обличье конюха Мема – юноши-полукровки.

Какое-то время я, прячась и пригибаясь, вполне успешно продвигалась по улице Галва к площади Совета, но после моста Ювелиров пройти оказалось невозможно – толпа стояла мертво. Я сбежала вниз по той лесенке, которой мы тогда воспользовались, и сразу вспомнила грохот конских копыт над головой, крики, запах дыма... Вдоль канала я вернулась к Дамбам, там по мосткам перебралась на другой берег и по нему уже вернулась туда, откуда было рукой подать до того плаца, на котором обычно маршировали альды. Там было совершенно пусто, ни души, но за конюшнями виднелась цепь стражников, охранявших склон холма и подступы к казармам. Мне оставалось только подняться на холм и подойти прямо к ним; сердце у меня от волнения билось так, что готово было выскочить из груди.

Солдаты, не говоря ни слова, смотрели, как я к ним приближаюсь, и два или три лучника уже прицелились в меня из своих больших луков.

Я подошла и остановилась от них шагах в пяти; мне необходимо было перевести дыхание.

Сейчас эти люди показались мне куда более чужеземцами, чем когда-либо, хотя альдов я за свою жизнь встречала достаточно. Желтоватые лица, короткие светлые «овечьи» волосы, выбивавшиеся из-под шлемов. Глаза у них тоже были очень светлые, какие-то блеклые. Альды смотрели на меня совершенно равнодушно и молчали.

– Скажите, нет ли у вас в конюшнях молодого парня по имени Симме? – спросила я, и голос мой отчего-то прозвучал ужасно пискляво.

Ни один из шести или семи человек, что стояли ближе всего ко мне, не шевельнулся и не издал ни звука. Я уж решила, что они вообще не намерены мне отвечать, но тут один из воинов, стоявший справа от меня, с мечом на поясе, но без лука, спросил, не снимая руки с рукояти клинка:

– А что, если такой там имеется?

– Он мой знакомый, – сказала я.

– И что? – Альд вопросительно посмотрел на меня.

– Я должен был передать послание от моего хозяина Лорда-Хранителя ганду Иораттху, но не смог пробиться сквозь толпу на площади. И сквозь ваши ряды мне тоже не пройти. А это очень срочно! Симме мог бы за меня поручиться. Он меня хорошо знает. Вы ему только скажите, что Мем пришел.

Солдаты переглядывались. Потом немного посовещались. Одни говорили: «Да пусть парнишка пройдет», а другие не соглашались, и в итоге тот, с мечом, сказал: «Ладно, я сам его отведу».

И он повел меня кружным путем позади конюшен. Я не очень отчетливо помню, как мы шли. Я была настолько поглощена необходимостью выполнить данное мне поручение, что то, как именно я добиралась до цели, казалось мне не особенно существенным, и подробности просто выпали из моей памяти. Впрочем, кое-что я помню очень хорошо. Например, как в маленькую комнатку, куда меня привел тот альд с мечом, явился Симме. Он отдал честь находившемуся там дежурному офицеру и, увидев меня, застыл как изваяние.

– Ты знаешь этого мальчишку? – спросил офицер. Симме скосил на меня глаза, но головы не повернул. Хотя выражение его лица сразу переменилось: взгляд стал расслабленным и умоляющим, как у Состы, когда она смотрела на Оррека. Губы его дрогнули в улыбке, и он сказал:

– Да, господин мой.

– Ну?

– Это Мем. Он конюх.

– Чей конюх?

– Да вроде бы того поэта и той женщины со львом. Он приходил сюда вместе с ними. А живет в том доме, где демоны. В Логове Дьявола, в общем.

– Отлично, – сказал офицер.

Симме по-прежнему боялся даже пошевелиться. Он снова скосил на меня глаза; теперь взгляд у него был умоляющий, а лицо стало белым как мел, даже прыщи куда-то исчезли. И вид у него был какой-то усталый – так, сколько я себя помню, выглядели очень многие жители Ансула. Я сразу догадалась, что Симме просто голодный.

– Значит, у тебя послание от поэта Каспро к ганду Иораттху? – спросил офицер, поворачиваясь ко мне.

Я кивнула, решив, что имя поэта Каспро, возможно, послужит более безопасным паролем, чем имя Лорда-Хранителя Галвы.

– Можешь все сказать мне, я передам.

– Нет, не могу. Мне велели передать все лично ганду Иораттху. Или Тирио Актамо.

– Обаттх! – воскликнул офицер, и до меня лишь через некоторое время дошло, что это он выругался. А он снова принялся рассматривать меня с ног до головы, а потом заявил: – Ты ведь альд. – Я промолчала. – А что говорят в городе насчет того, что через перевал к нам идет из Асудара новая армия? – спросил он.

– Говорят, что к Ансулу приближается какое-то войско.

– И большое?

Я пожала плечами.

– Обаттх! – снова выругался офицер. Он был небольшого роста, немолодой и тоже выглядел усталым и голодным. – Послушай. Отсюда мне к казармам не пройти – их от нас живая цепь ваших людей отгораживает. Если сможешь сквозь эту цепь пробраться, тогда ступай один. И если тебе удастся пройти, передай ганду заодно и от меня кое-что: скажи ему, что все наши кони по-прежнему в конюшнях, и при них еще человек девяносто. Для лошадей-то корма пока хватает, а вот людям есть, можно сказать, нечего. Ладно, ступайте оба. Ты, парень, слышал, что я просил его передать ганду? – глянул он на Симме.

– Да, господин мой, – кивнул Симме и наконец-то вздохнул с облегчением. Он снова отдал офицеру честь, повернулся на каблуках и поскорее бросился вон. Я – за ним, а офицер – за мной.

Он провел нас через кордон, а затем уже я провела Симме сквозь цепь горожан, выстроившихся лицом к альдам. Подойдя к ним, я поискала глазами нашу соседку Марид, но ее там не оказалось. Зато я увидела ее сестру Реми и довольно быстро уговорила ее нас пропустить. В общем, достаточно было сказать, что у меня послание от Лорда-Хранителя к госпоже Тирио Актамо.

Пробравшись сквозь этот живой заслон и оказавшись на площади, мы уже были вольны идти куда угодно. К счастью, Симме был в самой обычной одежде, если не считать голубого узла у него на плече, хотя один раз кто-то все же обратил внимание на нашу внешность и сказал: «А ведь эти мальчишки, по-моему, – альды!», но мы тут же нырнули в толпу и стали яростно сквозь нее пробиваться, толкаясь, наступая людям на ноги и слушая многочисленные проклятья. Наконец выбрались на восточный край площади, спустились с холма по лестнице, ведущей к казармам, и снова столкнулись с живой цепью, образованной горожанами и не позволявшей толпе прорваться к казармам и учинить самосуд. И снова мне удалось отыскать знакомое лицо – на этот раз это был один из старых друзей Лорда-Хранителя по имени Чамер. Что уж там я наболтала ему, чтобы он нас пропустил, не помню, но мы прошли. Мало того, Чамер сам подошел к стоявшим на страже альдам и переговорил с ними; говорили они довольно долго, это я хорошо помню, но нас все же пропустили к казармам. Провожал нас один из стражников. Он вел нас через плац и на ходу громко выкрикивал имя отца Симме.

Его отец услышал и со всех ног бросился к нам. Симме остановился и попытался отдать ему честь, но отец с разбегу обнял его и прижал к себе.

– Твоя лошадка в полном порядке, отец, – сказал Симме. По щекам его текли слезы. – Я ее все время выгуливал и заставлял бегать.

– Это хорошо. – Отец по-прежнему прижимал его к себе. – Это ты молодец.

Из казарм нам навстречу высыпали и другие солдаты и офицеры, так что у нас образовалась целая свита, пока мы шли вдоль многочисленных длинных строений и пристроек. Нас несколько раз останавливали альдские офицеры, но Симме и его отец тут же подтверждали, что я из Логова Дьявола, где проживает поэт Оррек Каспро, который и прислал меня с неким посланием к самому ганду Иораттху. В самое последнее из этих унылых зданий мы наконец вошли, а сопровождавшие нас альды остались снаружи. Я видела, с каким восторгом и испугом посмотрел на меня Симме, когда мне велели идти туда одной. Я прошла мимо стражников в дверях и попала в какое-то длинное помещение с узкими, расположенными горизонтально окнами, из которых была видна излучина Восточного канала. И вдруг навстречу мне вышла сама Тирио Актамо.

Сперва она меня не узнала, и мне пришлось назваться. Тирио тут же схватила меня за руки, потом обняла, и я чуть не расплакалась – от невероятного облегчения. Однако, взяв себя в руки, поспешила сделать то, зачем пришла.

– Меня послал Лорд-Хранитель, – сказала я ей. – Он очень хотел бы знать, что именно известно ганду о той армии, что направляется сюда из Асудара.

– Пожалуй, лучше ты сама поговори об этом с Иораттхом, Мемер, – сказала Тирио. Лицо у нее было все еще опухшим и очень бледным, а голова обмотана бинтами, но это ей даже шло: бинты походили на маленькую белую шапочку. Нет, эту прекрасную женщину ничто не могло сделать безобразной! И она так просто и мило держалась, что с ней было удивительно легко; казалось, она способна была успокоить человека, всего лишь немного поговорив с ним. А потому страх мой уже почти прошел, когда Тирио провела меня через все это огромное помещение прямо к постели, на которой лежал ганд Иораттх.

Точнее, он полусидел, опершись на многочисленные вышитые подушки. Над изголовьем кровати к потолку был прикреплен полог из красной ткани, и я, подойдя к Иораттху, словно оказалась внутри небольшого шатра. Руки и ноги его, ничем не укрытые, лежали поверх постели – все в жутких ожогах; некоторые раны явно никак не заживали, другие уже покрывала страшноватая на вид черная корка; все это, видимо, причиняло ему немалые страдания. Он глянул на меня гневно, точно ястреб на поводке, и спросил, насупившись:

– Это еще кто? Ты кто, мальчик? Альд или уроженец Ансула?

– Меня зовут Мемер Галва, – сказала я. – Я пришла к тебе с поручением от Султера Галвы, нашего Лорда-Хранителя.

– Ха! – воскликнул ганд, и его гневный взгляд стал пронзительным. – А ведь я тебя уже видел.

– Да, я приходила с Орреком Каспро, когда он выступал перед тобой.

– Но ты же альд!

– Если бы я родила тебе ребенка, ты его тоже, скорее всего, считал бы альдом, – заметила Тирио мягко, но с достоинством.

Иораттх поморщился, но, явно приняв это замечание к сведению, больше меня расспрашивать не стал.

– Ну и с чем же этот поэт послал тебя ко мне?

– Меня послал Лорд-Хранитель, – поправила я его.

– Пойми, Иораттх, если у граждан Ансула и есть какой-то вожак, то это Султер Галва, наш Лорд-Хранитель, – пояснила Тирио. – А Оррек Каспро – просто его гость и живет у него в доме. И наверное, лучше всего было бы тебе вступить в переговоры именно с Султером Галвой.

– А почему он послал именно тебя? – ворчливо спросил ганд, обращаясь ко мне.

– Он хотел, чтобы я спросила: не известно ли тебе, зачем сюда из Асудара направляется новая армия, какова ее численность, а также – не будут ли изменены твои прежние распоряжения, когда эта армия сюда доберется?

– И это все? – насмешливо спросил ганд и посмотрел на Тирио. – Клянусь богом, она достойный отпрыск славного ансульского семейства! Она ведь, по всей видимости, тоже из твоей семьи, Тирио?

– Нет, господин мой. Мемер – дочь Галваманда.

– Дочь! – фыркнул ганд, и его пронзительный взгляд, устремленный на меня, вновь стал гневным; потом он наконец моргнул, опустил веки и сказал, почти сдаваясь: – Ну что ж, дочь так дочь. – Он поерзал, пытаясь сесть поудобнее, и поморщился. Потом потер виски, и я обратила внимание, как сильно огонь опалил его седые курчавые волосы. – И ты полагаешь, Тирио, что я пошлю с нею этому Галве полный перечень своих ближайших намерений и стратегических планов?

– Мемер, – спросила Тирио, – собираются ли горожане атаковать казармы?

– Я думаю, что да – если увидят, что к городу по Восточной дороге приближается новое войско альдов, – честно призналась я. Я ведь не раз в то утро слышала требования немедленно изгнать из Ансула всех альдов до единого, не дожидаясь, пока подойдет присланное из Асудара подкрепление, и отобрать у них город, прежде чем они сами снова его у нас отберут!

– Но это вовсе не армия! – раздраженно, почти сварливо сказал Иораттх. – Это всего лишь посланник ганда всех гандов со своим эскортом. Я еще две недели назад отправил в Медрон гонца.

– Мне кажется, было бы лучше, если бы жителям города об этом сообщили, – как всегда мягко, заметила Тирио, а я прибавила:

– И побыстрее!

– Что?! Это что же, выходит, мои овцы взбунтовались против меня? – Тон у ганда был язвительный, но, похоже, сарказм этот был направлен на него самого.

– Да, взбунтовались, – подтвердила я.

– И превратились во львов, так? – тем же тоном спросил он, снова гневно на меня глянув. Потом минутку подумал и сказал: – В таком случае мне, пожалуй, жаль, что сюда действительно не настоящая армия направляется. А впрочем, мне мало что известно, и я совсем не уверен...

– Лучше было бы тебе быть совсем уверенным, господин мой, – сказала Тирио.

– А разве у меня есть возможность что-то узнать?! Мы здесь заперты, как куры в курятнике! Неужели те идиоты, что заняты только тем, что перегораживают мосты и дороги на подступах к городу, не в состоянии послать по той же дороге на восток несколько верховых, чтобы они выяснили наконец размеры этой «армии»?

– Они, несомненно, уже и послали, – отвечала я, весьма уязвленная его тоном. – Но, возможно, наших разведчиков убили ваши солдаты.

– Ну что ж, придется нам играть в весьма рискованную игру, пока мы этого не узнаем, – сказал ганд. – Но я все-таки рискну: я по-прежнему утверждаю, что никакая это не армия, а посланник нашего верховного правителя в сопровождении отряда из двух десятков воинов. Так и передай своему Лорду-Хранителю. Да скажи, чтобы он постарался удержать своих львов – или овец, как угодно, – от преждевременного выступления. И пусть он придет сюда. На площадь. Вместе с поэтом Каспро. А я прикажу, чтобы меня вынесли туда, и тогда мы вместе сможем обратиться к горожанам. Успокоить их. Я уже слышал, как на днях Каспро легко успокоил огромную толпу, рассказав историю об Уре и Хамнеде. Клянусь Аттхом, этот Каспро очень умен!

Я вспомнила, как вежливо, даже изысканно ганд разговаривал на публике и с Орреком, и со своими офицерами. Теперь же он говорил резко, почти грубо, но, несомненно, потому, что страдал от боли. А может быть, еще и потому, что был вынужден разговаривать с какой-то женщиной. Я попыталась отвечать ему холодно и учтиво, но не выдержала и взорвалась:

– Наш Лорд-Хранитель тебе не подчиняется и не побежит по первому твоему зову, как собачка, господин мой! Он предпочитает принимать посетителей у себя, в своем доме. Так что, если тебе нужна его помощь, чтобы сохранить в городе спокойствие, будь добр явиться к нему сам!

– Султер Галва столь же хром, как и ты сейчас, Иораттх, – тихо заметила Тирио.

– Вот как? Это правда?

– Он стал хромым после пыток, – сказала я. – Побывав в темнице у твоего сына.

Мое дерзкое поведение явно разгневало ганда, но, услышав эти слова, он поднял на меня глаза и смотрел долго-долго, потом отвернулся и, еще немного помолчав, сказал:

– Ну что ж, ладно. Я сам отправлюсь к нему. Тирио, прикажи принести носилки, или какой-нибудь стул, или еще что-нибудь. Скажи людям, что мы с Лордом-Хранителем намерены провести открытые переговоры в этом – как его там? – в Галваманде. Не имеет смысла перечеркивать уже сделанное... Достаточно было... – Он не договорил и устало откинулся на подушки; лицо его было очень бледным, почти бесцветным, и очень мрачным.

Чтобы устроить подобные переговоры, сперва требовалось переговорить с представителями той и другой стороны, что наверняка вызвало бы в городе новую волну беспорядков. Иораттх раздавал поручения своим офицерам, когда мы услыхали где-то за Восточным каналом далекое призывное пение трубы. На этот призыв тут же откликнулся трубач в казармах.

А через несколько минут было получено сообщение, что показалось и само войско – точнее, отряд из двадцати всадников со знаменами в руках, как и предполагал ганд. До нас уже доносился все усиливавшийся шум толпы на холме Совета и на улицах, ведущих к Восточному каналу. Впрочем, поскольку за этим небольшим конным отрядом никакого войска так и не последовало, шум этот стал понемногу стихать.

Из окна, выходившего на юго-восток, были видны Речные ворота и мост Исма. Мы с Тирио видели, как отряд альдов подошел и остановился у полуразрушенной городской стены. Альды сразу вступили в переговоры с горожанами, охранявшими мост и дорогу. На эти переговоры, естественно, ушло какое-то время. Потом одному человеку из этого отряда разрешили спешиться и пешком войти в город через ворота. Сопровождаемый тремя или четырьмя десятками горожан, он прошел по мосту и прямо по Восточной дороге двинулся к казармам. Я заметила у него в руках жезл из белого дерева, который, как я вычитала в книгах по истории, всегда был символом мирных переговоров.

– А вот и твой посланник, господин мой! – воскликнула Тирио, оборачиваясь к ганду.

Вскоре в комнату быстрой походкой вошел офицер в голубом плаще с белым жезлом в руке; его сопровождала небольшая группа местных офицеров. Посланник отдал Иораттху честь и торжественно промолвил ровным раскатистым голосом, каким всегда говорили альды, выступая перед публикой:

– Я привез послание ганду Ансула Иораттху от ганда всех гандов, Сына Солнца, Верховного жреца и правителя Асудара, господина моего Акрея!

Иораттх чуть приподнялся на подушках, скрипнув от боли зубами, и склонил голову, изображая почтительный поклон, а потом сказал:

– Добро пожаловать, посланник Сына Солнца, государя нашего Акрея. Все свободны, Полле, – обернулся он к капитану, возглавлявшему свиту посланника. Затем он быстро глянул в нашу сторону – Тирио, я и верная Иалба стояли в изножии его постели, – и коротко обронил: – Вон!

В ответ мне страшно хотелось зарычать, как Шетар, но я сдержалась и покорно последовала за Тирио.

– Он все расскажет нам, как только этот человек уйдет, – успокоила меня Тирио. – Зато теперь у нас есть немного свободного времени, так что скажи честно: ты есть не хочешь?

Мне хотелось и есть, и пить – путешествие через весь город и заградительные цепи альдов и горожан отняло у меня все силы. И Тирио тут же принесла мне поесть: стакан воды, маленький кусочек превратившегося в сухарь черного хлеба и пару потемневших сушеных фиг – больше она ничего не могла мне предложить. «Ага, – с улыбкой сказала Иалба, – осадный паек», но я съела все это с огромной благодарностью, стараясь не уронить ни крошки, как того и заслуживает дар, преподнесенный одним бедняком другому.

Вскоре во дворе послышался топот – это посланник верховного ганда вышел из казармы, – и Иораттх крикнул:

– Эй, вы, ко мне!

«Мы что, собаки?» – с возмущением подумала я, но все же пошла к нему вместе с Тирио и Иалбой.

Иораттх сидел теперь почти прямо, и его суровое лицо, изрезанное глубокими морщинами, пылало, как в лихорадке.

– Клянусь Аттхом, Тирио, нас, по-моему, в последний момент сняли с крючка! – воскликнул он. – Слава великому Аттху! А теперь послушайте меня. Я хочу, чтобы вы обе отправились в Логово Дьявола, в этот ваш дворец, где проживает тот, кто, по вашим словам, способен отвечать за эту толпу, и передали ему следующее: никакой армии из Асудара сюда не посылали. И не пошлют до тех пор, пока в городе будут сохраняться мир и спокойствие. Скажите также, что ганд всех гандов предлагает своим подданным в Ансуле полную свободу от уплаты контрибуции и заменяет ее обычным налогом, который им следует платить в сокровищницу Медрона, поскольку их государство становится протекторатом Асудара. Меня же Сын Солнца удостоил звания генерал-губернатора данного протектората. В свое время я приглашу правительство Ансула к себе на совет и сообщу ему наши указания относительно управления столицей и условия торгового обмена с Асударом. Определенное количество воинов здесь, разумеется, будет оставлено – в качестве моей личной охраны и для защиты города от его же собственных бунтарей, а также на случай вторжения на территорию Ансула армии Сундрамана или какого-то иного государства. Большая же часть расположенных в Ансуле войск вернется в Медрон – когда станет ясно, что вы согласились со всеми нашими требованиями. А теперь скажите, есть в этом проклятом городе хоть кто-то, способный должным образом ответить на все мои вопросы и действовать в соответствии с новым положением дел?

– Я могу передать твои слова Лорду-Хранителю, – предложила я.

– Хорошо, передай. Это все же лучше, чем тащить меня по улицам города на носилках или везти в тележке. Расскажи ему обо всем и возвращайся с положительным ответом. Да приведи с собой кого-нибудь из мужчин, с которыми хоть поговорить как следует можно. Клянусь Аттхом, с какой стати ко мне каких-то детей посылают, да еще и девчонок!

– А с такой, что женщины и девушки у нас в Ансуле считаются такими же гражданами, как и мужчины, а не собаками и не рабами! – опять не выдержала я. – Кстати, если бы ты умел писать, господин мой, то сам мог бы послать ваши так называемые указы нашему Лорду-Хранителю и сам бы прочел его ответ! – Меня просто трясло от гнева.

Ганд быстро и остро глянул на меня и только рукой махнул – чтоб я поскорее убиралась с глаз долой. А потом вдруг спросил:

– А ты, Тирио, не могла бы пойти вместе с нею?

– Хорошо, я пойду с Мемер, – кивнула она. – Так действительно будет лучше.

И действительно, так было гораздо лучше, потому что единственное, что я расслышала и оказалась способной понять из слов ганда, это то, что нам приказано платить Асудару какие-то налоги, согласиться с ролью его протектората и перестать быть свободным государством, а значит, делать то, что нам прикажут альды.

Так что, когда мы добрались до Галваманда, мне понадобилось сперва услышать то, что Тирио рассказала Лорду-Хранителю о полученных гандом известиях, затем то, что сам он сказал собравшимся людям, а затем еще в течение целого дня прислушиваться к тому, что говорят на сей счет в народе, прежде чем я более или менее поняла: на самом деле Асудар предлагает нам обрести свободу – хотя и не бесплатно, – и, похоже, жители Ансула воспринимают это предложение как значительную победу.

Возможно, горожане сумели так быстро во всем этом разобраться именно потому, что полученная нами свобода имела вполне конкретную цену – в виде определенной суммы налога и различных торговых соглашений, – а в таких вопросах мои соотечественники чувствуют себя как рыба в воде.

Возможно, у меня с пониманием одержанной нами победы возникли такие трудности потому, что во имя этой победы никто не погиб. И на горе Сул не сражались за нее отважные герои. И люди перестали яростно спорить друг с другом на площади Совета. Все свелось к тому, что двое немолодых искалеченных людей, находясь в разных концах города, то и дело посылали друг другу гонцов с посланиями, дабы выработать некое соглашение, и вели себя при этом крайне осторожно и предусмотрительно. Впрочем, в Доме Совета продолжались яростные дискуссии. А на рыночных площадях только и говорили, что о новом положении Ансула, и люди, как всегда, спорили и жаловались на жизнь.

А перед Домом Оракула по-прежнему бил возродившийся фонтан.

На улицах стали постепенно восстанавливать святилища наших богов; крошечные храмики вновь появились на всех перекрестках и мостах, фигурки богов вынесли из тайников, а алтари отчистили, отмыли, заново покрыли резьбой и убрали свежими цветами. Камень Леро порой просто скрывался под грудой различных подношений. А в праздник Иене, на весеннее равноденствие, мужчины и мальчики принесли в город множество дубовых и ивовых веток, сплели из них гирлянды и шумной процессией прошли по улицам, а потом развесили эти гирлянды над дверями домов. А женщины танцевали на рыночных площадях и на площади Совета и пели в честь Иене старинные гимны, и пожилые женщины учили молодых, вроде меня, не знавших ни фигур танца, ни слов этих песен.

В течение всего лета из разных уголков Ансула в столицу все приходили и приходили люди. Часто они следовали прямо за альдами, войска которых выводили из северных городов и собирали у нас перед отправкой на восток, за горы, в Асудар. Жители других городов приходили в Ансул, чтобы понять, что же происходит в столице, и принять участие в выборах; за ними следом к нам повалили купцы и торговцы. В начале осени в Ансул из Томера приехал тамошний Хранитель Дорог. Он остановился в Галваманде, и наша Иста в течение двух недель пребывала в состоянии крайней нервозности, прямо-таки из сил выбиваясь, чтобы гость непременно был принят так, как того требовала честь дома.

К этому времени Совет заседал уже регулярно и Галваманд перестал быть центром политических дебатов и выработки дальнейших планов действия. Теперь он стал просто домом Лорда-Хранителя, где, правда, велись бесконечные разговоры о восстановлении торговли, о возобновлении перевозок кормов и о рынках крупного рогатого скота, а также о том, что можно получить в Медроне или Дюре в обмен на поставки, скажем, сушеных абрикосов или маринованных оливок. Первое голосование в только что избранном Совете Ансула привело к тому, что Главным Хранителем Дорог был единогласно избран Султер Галва, которому вместе с этим постом вручались и определенные денежные средства для приема гостей и содержания дома. Деньги, правда, были выделены не слишком щедро, но для нас, обитателей Галваманда – и особенно для тех, кто занимался домашним хозяйством, – это было неслыханное богатство и весьма обнадеживающий знак того, какова разница между выплатой Асудару чудовищной контрибуции и уплатой стабильных налогов в качестве его протектората.

Тогда, в самый первый раз, я совершенно неправильно поняла слова Иораттха и неверно судила о намерениях нового верховного правителя Асудара. Тогда мне хотелось одного: отринуть всякую «опеку» со стороны государства-завоевателя, любую попытку манипулировать Ансулом, любой политический компромисс. Мне хотелось уничтожить все существующие между нашими странами связи, бросить вызов тираническому господству Асудара. Мне хотелось навсегда изгнать ненавистных альдов с нашей земли, уничтожить их... Ведь я дала обет, поклялась, когда мне было всего восемь лет, всеми нашими богами и душой моей матери, что непременно добьюсь этого.

Но свое обещание я нарушила. Мне пришлось его нарушить. Ибо обломки одного восстанавливают целостность другого.

* * *

Посланник верховного правителя Асудара вернулся в Медрон через несколько дней после того, как я передала Иораттху слова нашего Лорда-Хранителя о нашей готовности принять условия альдов. Посланник уезжал в сопровождении отряда из сотни воинов под командованием отца Симме. Сам Симме тоже возвращался домой и ехал рядом с отцом. Об этом мне рассказали Иалба и Тирио, которых я попросила разузнать, что с ним сталось. Ведь я больше ни разу не видела Симме с тех пор, как мы с ним пробирались сквозь ряды горожан и альдов.

Тот отряд, что сопровождал посланника в Медрон, в одной из крытых повозок с провизией вез с собой пленника: Иддора, сына Иораттха. Мы слышали, что его заковали в цепи и одели как раба. И все это время ему не разрешали ни бриться, ни стричь волосы, так что он был лохматый и с длинной бородой, что у альдов считается большим позором.

Тирио рассказывала, что Иораттх даже не взглянул на сына ни разу с тех пор, как узнал о его предательстве, и никому не позволял не только спрашивать, как следует поступить с Иддором, но и даже произносить при нем имя сына. Он, однако, приказал выпустить из тюрьмы всех жрецов, даже тех, которые были прямыми подручными Иддора. Рассчитывая на снисходительность Иораттха, эти жрецы попытались было ходатайствовать за Иддора, прикрываясь выдуманной историей, будто они тогда «просто спрятали» ганда в пыточной камере, спасая его от мести взбунтовавшейся толпы. Но Иораттх таких ходатаев слушать не пожелал; он велел жрецам немедленно замолчать и отослал их прочь.

Поскольку ганд побывал в огне, был опален самим Аттхом и оставлен им в живых, альды считали теперь, что он в той же степени угоден их Испепеляющему Богу и не менее свят, чем любой из жрецов. Понимая, что в таких обстоятельствах они лишаются большей части своих преимуществ, почти все жрецы предпочли сразу вернуться в Асудар и отправились туда вместе с тем отрядом, что сопровождал посланника. И военачальники, которым Иораттх предоставил право самостоятельно решать все вопросы, касавшиеся его сына, сочли за лучшее побыстрее отослать столь неудобного и странного узника на родину. Пусть уж там ганд всех гандов определит, как с ним поступить.

Я была страшно разочарована подобным решением вопроса. Мне действия этих офицеров показались позорно трусливыми и чересчур нерешительными. Я мечтала о том, чтобы этого предателя непременно наказали по заслугам, причем незамедлительно. Я знала, что альды презирают любое предательство, тем более – предательство отца сыном. Интересно, думала я, подвергнут ли его в Асударе тем пыткам, каким он подвергал Султера Галву? Или, может, его похоронят заживо, как тех жителей Ансула, которых стаскивали в южные болота и втаптывали во влажную, пропитанную соленой водой землю?

Неужели я действительно хотела, чтобы Иддора подвергли мучительным пыткам или заживо закопали в землю?

Но если нет, то чего же я хотела? И почему в течение всего солнечного жаркого лета, первого лета нашей свободы, я чувствовала себя совершенно несчастной? Почему меня не оставляло ощущение того, что все вопросы так и остались нерешенными, что в этой борьбе мы ровным счетом ничего не завоевали?

* * *

Золотым сентябрьским днем Оррек выступал на Портовом рынке. День был совершенно безветренный, и белая вершина Сул сверкала в небесах над темно-синими водами залива. Кажется, все в городе пришли на рыночную площадь, чтобы послушать Оррека. Он продекламировал несколько глав из «Чамбана», и люди стали просить еще и не отпускали его. Я стояла слишком далеко, и слышно мне было плоховато. К тому же тревога по-прежнему не оставляла меня, и я, выбравшись из толпы, в одиночестве побрела вверх по Западной улице. Вокруг не было видно ни души. Все остались там, у меня за спиной, на рыночной площади, и слушали поэта. Коснувшись Священного Камня на пороге, я вошла в дом и сразу же направилась по коридорам, мимо покоев Лорда-Хранителя, туда, где находилась тайная комната. Я начертала в воздухе заветные слова, дверь открылась, и я вошла в эту тихую обитель книг и теней.

За последние несколько месяцев я ни разу не приходила сюда. Все было как обычно: чистый ровный свет лился из окошек в потолке, вокруг царила полная тишина, воздух был неподвижен, и книги по-прежнему терпеливо ждали читателей, ровными плотными рядами стоя на полках. А если прислушаться, то из дальнего, темного конца просторной комнаты доносилось слабое журчание воды. Никаких книг на столе не было, никаких следов присутствия Лорда-Хранителя я тоже не заметила. Но знала, что здесь всегда присутствуют иные существа и тени.

Вообще-то, я собиралась почитать книгу Оррека, но стоило мне остановиться перед книжным шкафом, и рука моя сама потянулась к «Элегиям», к той книге, из которой я так старательно переводила тексты, написанные на аританском языке, – это было еще до того, как у нас в доме появились Грай и Оррек. «Элегии» – это сборник небольших стихотворений, в которых оплакиваются или восхваляются люди, умершие тысячу лет назад. Имена чаще всего не указаны, и все, что мы можем узнать об упомянутых в стихах людях, это как воспринимает их сам поэт.

В одном стихотворении, например, говорилось: «Суллас, в доме у которой всегда царил такой порядок, что даже плиты во дворе сияли, изображая сложный лабиринт, теперь ушла отсюда и блюдет порядок в обители молчанья. А я все жду, все звук ее шагов надеюсь уловить».

А другое стихотворение, над которым я не раз размышляла в те дни, когда перестала ходить в тайную комнату, было посвящено дрессировщику лошадей, и там были такие слова: «...и где бы ни был он, они к нему стремятся, подобно длинногривым теням».

Я присела за стол, на привычное место, раскрыла «Элегии» и словарь аританского языка, где на полях было множество пометок, оставленных разными людьми в течение нескольких веков, и принялась дальше разбирать это стихотворение.

Когда мне удалось – по мере возможности, конечно, – проникнуть в его смысл и навсегда сохранить в памяти эти чудные строки, свет в потолочных окошках стал тускнеть. Кончался день Леро, день равноденствия, и отныне дни должны были становиться все короче и короче. Закрыв книгу, я продолжала сидеть за столом, не зажигая лампу; я просто сидела, впервые за долгое время ощущая мир в душе и понимая, что нахожусь именно там, где и должна находиться. И постепенно это ощущение захватило меня целиком, глубоко проникло мне в душу и поселилось там. Я не сопротивлялась, ибо лишь теперь я наконец обрела способность спокойно думать, и мысли мои стали неторопливыми и ясными, причем мне не нужно было облекать их в словесную форму – мне просто стало понятно, что для меня важно и что мне еще необходимо сделать в полном соответствии со своим теперешним разумением. Я уже много месяцев не могла вот так остановиться и подумать.

Именно поэтому, когда я встала, собираясь уходить из тайной комнаты, я взяла с собой книгу – раньше я никогда бы этого не сделала. Я взяла с собой «Ростан», ту книгу, которую в детстве называла Красной Сверкающей, когда еще любила строить из книг домики и медвежьи берлоги.

Я слышала, с какой затаенной страстью и тоской говорил об этой книге Оррек, считая это творение великой Регали навсегда утраченным. И Лорд-Хранитель, слушая его, не сказал ему тогда ни слова в ответ.

И о книгах, что хранились в тайной комнате, он Орреку никогда и ничего не рассказывал. Насколько мне было известно, даже о самом существовании этой комнаты по-прежнему знали только он и я.

То, что древний оракул говорит с людьми с помощью каких-то книг, людям было, конечно, известно, хотя и довольно смутно. А теперь они собственными ушами услышали голос оракула, но так ничего об этом и не спросили; они не хотели ничего узнавать об этих таинствах, не хотели в них копаться; они предпочли оставить все так, как было прежде. В конце концов, в течение стольких лет книги в Ансуле находились под запретом; альды наложили на них проклятье, считая их «порождением дьявола», и было слишком опасно даже просто знать о том, что книги еще существуют. И хотя наш народ всегда жил, живет и прекрасно себя чувствует в окружении духов и теней наших предков, мы все же вряд ли отличаемся особой любовью к сверхъестественному. Правда, Читателей Книг в народе весьма уважали, питая к ним – и к Султеру Галве, и даже ко мне – некое суеверное почтение; и все же люди предпочитали иметь дело с тем Султером Галвой, который был Главным Хранителем Дорог Ансула. Что ж, оракул свое дело сделал, мы обрели свободу, и теперь можно было вновь возвращаться к привычной жизни.

Но мое предназначение в этой жизни стало теперь немного иным. Вот что я поняла наконец, сидя в тайной комнате за столом и держа в руках закрытую книгу.

Глава 16

Оррек, Грай и Шетар вернулись с Портового рынка уже ближе к вечеру. Оррек, едва поднявшись к себе в комнату, буквально рухнул на постель и проспал несколько часов – после утомительного выступления он всегда так делал, если у него была такая возможность. И когда я вошла к ним, он как раз приходил в себя и весь взлохмаченный бродил босиком по комнате. «Привет конокрадам!» – сказал он, как тогда на крыльце, и Грай тоже воскликнула: «А вот и ты! Мы как раз говорили, что хорошо бы прогуляться по старому парку, пока совсем не стемнело».

Шетар не понимала даже отдельных слов, хотя собаки отлично понимают, например, слово «прогулка», зато она отлично понимала намерения людей, догадываясь о них даже раньше, чем сами люди осознавали, что хотят что-то сделать. Вот и теперь она уже подошла, грациозно ступая, к дверям и села там, выжидающе на нас поглядывая. Пушистая кисточка на хвосте так и мела пол. Я почесала львицу за ушами, и она прижалась головой к моей руке и хрипло замурлыкала.

– Я принесла это тебе, Оррек, – сказала я, протягивая ему толстую книгу в красном с золотом переплете. Он подошел, еще плохо соображая со сна, чуть пошатываясь и зевая, как Шетар. Но когда он взял книгу в руки и понял, ЧТО ЭТО ТАКОЕ, рот у него сам собой открылся; потом он крепко сжал губы, лицо его будто окаменело, да и сам он застыл как изваяние; казалось, он даже дышать перестал. Прошло довольно много времени, прежде чем Оррек наконец выдохнул:

– Ох, Мемер! Что же это ты мне подарила?

– То, что и должна была подарить, – сказала я.

И он, с трудом оторвав взгляд от книги, пристально посмотрел на меня. Глаза его сияли. Было очень приятно видеть его таким счастливым!

Грай тут же подошла к нему, и он показал ей, что это за книга, но из рук ее так и не выпустил, по-прежнему прижимая к себе с нежностью любовника. Потом он шепотом прочитал первую строку и сказал:

– Я знал, знал, что они должны быть где-то здесь! Ведь должно же было сохраниться хоть что-то от той прекрасной библиотеки! Но такого... – Он снова посмотрел на меня. – Такого я не ожидал. Неужели она была... неужели все они здесь, у вас в доме, Мемер?

Я колебалась. Грай, умевшая столь же быстро догадываться о чужих чувствах и намерениях, как Шетар, положила руку ему на плечо и сказала:

– Погоди, Оррек.

А мне надо было решать быстрее, каковы же на самом деле мои намерения, имела ли я право дарить эту книгу и как мне придется отвечать за этот поступок. Разве эта книга принадлежала мне, чтобы я могла запросто подарить ее другому человеку? А если она все же принадлежит и мне, то принадлежат ли мне и другие книги? И как быть с другими людьми, которые не меньше меня любят книги?

Единственное было для меня очевидно: лгать Орреку я не могла. Это отчасти и был ответ на вопрос о моей ответственности. Что же касается своих прав, то я должна была еще их потребовать.

– Да, – сказала я. – Здесь есть и другие книги. Только вряд ли я смогу отвести тебя туда, где они находятся. Я спрошу у Лорда-Хранителя. Но, по-моему, это место закрыто для всех, кроме нас. Кроме членов моей семьи. Я думаю, что эту тайну храним не столько мы, сколько духи и тени нашего дома, наши предки. И духи тех людей, что жили здесь прежде, когда-то давно. Тех, что велели нашим далеким предкам остаться здесь.

Оррек и Грай поняли меня сразу. Они и сами обладали дарами, переданными им по наследству, и прекрасно понимали, какие горести и радости приносит то, что заложено в нас с рождения; то, чем одарили нас тени наших предков и духи тех мест, где мы живем.

– Оррек, позволь мне сперва сказать ему, что я подарила эту книгу тебе, – продолжала я. – Я ведь сделала это без спросу. – На лице Оррека отразилась тревога, и я поспешила его успокоить: – Все будет хорошо. Но мне необходимо поговорить с ним.

– Конечно.

– Лорд-Хранитель никогда не говорил с вами о книгах, потому что знать об этом было очень опасно, – сказала я. Я чувствовала, что должна защитить моего учителя и как-то оправдать его молчание. – Ему так долго пришлось их прятать. Ото всех. Альды, правда, никогда бы их здесь не нашли. Здесь книги были в безопасности, и люди, которые здесь живут, тоже были в безопасности, потому что сами они книг не хранили и не знали, где точно те находятся. Но в Ансуле всегда знали: книги можно и нужно нести сюда, в Галваманд, – тайком, ночью, спрятав их, скажем, в охапку старой одежды, или в вязанку дров, или в сено. Да, люди порой рисковали жизнью, принося сюда книги, зато они твердо знали: здесь эти книги сумеют сохранить, здесь они будут в безопасности. Некоторым семьям удалось спрятать и кое-что из своих книг – например, Камам или Гелбам; сюда также приходили и совсем незнакомые нам люди, которые случайно нашли какую-то книгу и сохранили ее, спасли от альдов. И все эти люди несли книги к нам в дом. Но теперь... теперь ведь не нужно больше прятаться, верно? А ты не мог бы... не мог бы ты когда-нибудь просто почитать людям книгу, Оррек? Не пересказывать ее содержание, не декламировать отрывки из нее, а просто почитать? Чтобы все узнали и поняли: книги – это не злокозненные демоны, а хранилище нашей истории, нашей души, нашей свободы!

Оррек смотрел на меня, и на лице его сияла такая светлая, такая радостная улыбка, что, казалось, он вот-вот счастливо рассмеется.

– По-моему, это ты должна читать людям книги, Мемер, – сказал он.

И тут Шетар, окончательно утратив терпение, с подвывом зевнула.

Оставив Оррека наедине с его сокровищем, мы с Грай поспешили в старый парк, позволив Шетар вести нас вверх по тропе, едва заметной в густых сумерках. Когда мы добрались до Фонтана Дениоса, львица удалилась в заросли и, шурша опавшей листвой, принялась охотиться на мышей, а мы уселись на старую мраморную скамью у источника и стали смотреть, как внизу, в городе, вспыхивают в окнах огоньки. Отсюда было видно, как на спокойной поверхности залива, освещенной последними, пурпурными лучами заката, тоже загораются огоньки – в лодках рыбаков, вышедших на ночную ловлю. Гора Сул на фоне гаснущего неба казалась черным конусом удивительно правильной формы. Рядом с нами неслышно пролетела сова, и я сказала:

– Добрый знак для тебя!

– И для тебя, – откликнулась Грай. – А представляешь, в Трандледе сов считают предвестниками несчастья! Там люди вообще ужасно мрачные, унылые. Наверное, в тех краях слишком много лесов и дождей.

– Вы, наверно, весь мир объездили, – сказала я мечтательно.

– Ой, что ты! Куда нам! Мы еще никогда в Сундрамане не бывали. Или на мысе Манва, или в Мелюне. А из городов-государств видели только Сентас и Пагади, да еще отчасти Вадалву. К тому же даже если тебе кажется, что ты уже неплохо знаешь какую-то страну, там всегда найдется какое-то селение или гора, где ты никогда не бывал. Нет, мы пока еще маловато знаем о нашем мире.

– Как ты думаешь, когда вы решите отправиться дальше?

– Ну, до сегодняшнего дня я считала, что Оррек уже подумывает о том, чтобы двинуться в Сундраман – может, даже еще до прихода зимы или весной. Он хочет сам познакомиться с тамошней поэзией, прежде чем возвращаться в Месун. Но теперь... Теперь я сильно сомневаюсь, что он соберется куда-то ехать, пока не увидит все те книги, которые ты сможешь ему показать.

– И тебе жаль?

– Жаль? Почему? Ты ведь сделала его таким счастливым, а я люблю, когда он счастлив. Ему ведь счастье непросто достается. Душа у него слишком требовательная... Ты же знаешь, что он может сделать с толпой и как вроде бы легко ему это дается, как все его обожают – и он словно растворяется во всем этом, а потом... наступает опустошение, и он чувствует себя совершенно обессилевшим и насквозь фальшивым. Это же совсем не я сделал, так он тогда говорит, это все священные ветры, которые, продувая меня насквозь, опустошают мою душу настолько, что я становлюсь похож на высохшую траву... Оррек по-настоящему счастлив, только когда у него есть возможность читать и писать в тишине, следуя исключительно зову собственного сердца.

– Вот потому я его и люблю, – сказала я. – Я и сама такая же.

– Я знаю, – сказала Грай и обняла меня за плечи.

– Но ведь тебе-то наверняка хотелось бы отправиться дальше, Грай! А не сидеть здесь просто так целый год перед грудой книг, слушая бесконечные споры о политике.

Она рассмеялась.

– А мне здесь нравится. И Ансул мне нравится. Хотя, если мы действительно останемся здесь на всю зиму – а теперь мне кажется, что так и будет, – я все-таки, наверное, поищу кого-то, кому помощь в обучении лошадей требуется.

– ...и где бы ни был он, они к нему стремятся, подобно длинногривым теням, – процитировала я, и она попросила меня прочесть ей все стихотворение до конца. Я прочла.

– Да. Этот поэт все правильно понял, – сказала она. – Мне нравятся эти стихи.

– Гудит надеется раздобыть несколько лошадей для нашего Лорда-Хранителя, они ведь ему скоро понадобятся.

– Ну да, это же ясно как день. Я могла бы воспитать для него жеребенка. Но раньше или позже мы все равно уедем. Все равно вернемся в Урдайл, в Месун, чтобы Оррек мог поделиться полученными им знаниями с тамошними учеными. А теперь он, конечно, только и будет заниматься переписыванием той книги, которую ты ему дала, и всех тех, которые ты еще ему дашь.

– В этом и я могла бы ему помочь.

– Он же тебя измучает, если ты ему такую помощь предложишь!

– А мне эта работа очень нравится. Я выучиваю книгу почти наизусть, пока ее переписываю.

Грай некоторое время молчала, потом сказала:

– Если мы действительно вернемся в Урдайл – следующей весной, или летом, или еще позже, не важно... ты не хотела бы поехать с нами? Подумай.

– Поехать с вами... – эхом откликнулась я.

Порой, еще в начале лета, мне мерещилось, что я еду в их видавшей виды кибитке, которая пока стоит у нас в конюшне, а Звезда и Бранти, впряженные в нее, неторопливо бредут по дороге через какую-то бескрайнюю золотистую долину, и от тополей на земле длинные-длинные тени. Или же мы едем по какой-то горной дороге, и Оррек правит лошадьми, а Грай, Шетар и я бредем следом за кибиткой. Эти беспочвенные, как мне казалось, фантазии помогали мне отвлечься от тревог и волнений, которыми были полны те дни – время пожаров, народных выступлений и страха.

И теперь вдруг Грай превратила мои мечты в реальность. Передо мной, казалось, уже простирается та дорога, и я сказала:

– Я бы поехала с вами куда угодно, Грай.

Она на секунду прижалась щекой к моей голове.

– Значит, мы действительно могли бы поехать вместе.

Я задумалась, пытаясь понять, что сейчас для меня всего важнее и что именно я должна сделать в данный момент. И наконец сказала:

– Но я бы все равно вскоре сюда вернулась.

Грай молчала, ожидая пояснений.

– Я не смогла бы оставить его и никогда сюда не вернуться.

Она только кивнула: она меня понимала.

– Но есть и еще кое-что. Дело в том, что я принадлежу Галваманду. По-моему, теперь Читатель – это я. Не он. Он был им раньше, но теперь это в прошлом. – Я изливала свои мысли, понимая, что Грай вряд ли догадывается об истинном смысле сказанных мною слов. И попыталась объяснить: – Видишь ли, здесь есть некий голос, который должен говорить устами того, кто может... кто может спросить, кто может прочесть... Лорд-Хранитель научил меня всему. Он передал мне свое умение и понимание того, о чем я только что сказала. Он хранил эти знания для меня и бережно их мне передавал. И теперь эту ношу предстоит нести мне, а не ему. И я должна вернуться к своим обязанностям. Я должна остаться здесь.

И снова Грай молча кивнула, очень серьезно на меня глядя, и глаза ее были полны сочувствия и понимания.

– Оррек, конечно, тоже мог бы многому меня научить, – продолжала я и тут же, поняв, что зашла слишком далеко, что прошу слишком многого, внутренне съежилась, ушла в себя. Но Грай воскликнула:

– Вот уж тогда он был бы абсолютно счастлив! – Она сказала это совершенно искренне и, видимо, действительно так думала. – Иметь книги, о которых он так страстно мечтал, и тебя в качестве ученицы, чтобы можно было вместе с тобой эти книги читать, – ах, Мемер, ты можешь больше не беспокоиться о том, что тебе придется покинуть Галваманд! Скорее уж мне придется думать о том, как заставить его уехать отсюда. Да и будет ли это вообще возможно? Хотя, мне кажется, тебе бы понравилось путешествовать. Мы обычно останавливаемся ненадолго в том или ином городе или селении, разыскиваем там поэтов и музыкантов, и они рассказывают нам свои истории, поют песни. И Оррек тоже им что-то рассказывает и поет. А еще они приносят и показывают ему книги и приводят маленьких мальчиков, которые уже знают наизусть «Клятву Хамнеды», а также старух, которые еще помнят старинные песни и сказания... А потом мы всегда возвращаемся в Месун. Это прекрасный город, сплошные холмы и башни! Я знаю, Орреку очень хотелось взять тебя туда, он сам мне об этом говорил. Он бы познакомил тебя с тамошними учеными, и вы бы все вместе читали разные книги. Ты бы могла дать им знания об Ансуле, а сама бы приобрела и привезла с собой в Галваманд те знания, которые они бы тебе подарили... Но самым лучшим во всем этом было бы то, что ты все время была бы со мной.

Я наклонилась и поцеловала ее чуть загрубелую, сильную, маленькую руку, а она поцеловала меня в волосы.

Мимо нас прыжками пронеслась Шетар – дикая и свободная львица в подступающих сумерках.

– Наверно, ужинать пора, – сказала Грай и встала. Шетар тут же подбежала к ней, и мы стали спускаться с холма к дому. Оррек, разумеется, с головой ушел в «Ростан», и его пришлось буквально отдирать от книги, так что все мы втроем к столу опоздали и пришли, когда даже Иста наконец села и начала есть.

Теперь мы ели в столовой, а не в буфетной, потому что за столом собиралось человек двенадцать, не меньше, в том числе и новые слуги, а также молодой муж Состы и гости, имевшиеся в доме постоянно. Кстати, я еще не рассказала о свадьбе Состы. По случаю такого торжества мы тщательно подмели и вымыли передний двор; вынесли весь битый камень и весь мусор, остававшийся еще с тех пор, как альды разграбили и разрушили наш дом. Мы вновь посадили в мраморные ящики цветы и натянули бечевки для вьюнков, которые тут же обвили все стены, метя своими плетями мозаичный пол из красных и желтых плиток. Церемония бракосочетания состоялась жарким полднем в самом конце лета, в день Деори. Собралось множество гостей с той и с другой стороны. Иста устроила чудесный пир, и все долго танцевали под луной, медленно плывшей над нашим двором. И Иста говорила, глядя на танцующих: «Почти как в добрые старые времена! Почти!»

А в тот вечер гостей в доме не было, если не считать Пера Актамо, который бывал у нас так же часто, как у себя дома. Его выбрали в Совет и очень ценили из-за дружбы с гандом Иораттхом, ныне ставшим генерал-губернатором Ансула. Близкие отношения у Пера с Иораттхом установились благодаря Тирио Актамо, кузине Пера. Самой же Тирио досталась на редкость сложная роль – некогда рабыня-наложница тирана, она теперь стала женой генерал-губернатора. Будучи жертвой завоевателей, она все же одержала над ними победу. Правда, кое-кто в Ансуле по-прежнему обзывал ее шлюхой и бесстыдницей, но тех, кто ее любил, было гораздо больше, в народе ей даже дали прозвище Госпожа Свобода. Тирио все это воспринимала с ровным мягким спокойствием; для нее словно не существовало такой вещи, как двойная верность. Многие в итоге пришли к выводу, что она всего лишь несчастная женщина, которой многое довелось пережить, с которой плохо обращались, и все же она, благодаря прекрасному воспитанию и доброму сердцу, сумела очень неплохо распорядиться своей странной, переменчивой судьбой. Так оно, в общем, и было на самом деле, однако дело не только в этом. Например, Пер Актамо, человек весьма честолюбивый и от природы обладавший чрезвычайно живым умом, советовался с Тирио почти так же часто, как с Лордом-Хранителем.

Кстати, именно Пер принес нам в тот день весточку от Тирио. Когда мы после обеда, как всегда, перебрались в покои Лорда-Хранителя, то даже смогли выпить по нескольку капель золотистого крепкого вина, присланного нам в подарок из Эссангана тамошним Хранителем Дорог. Этот замечательный напиток, сделанный на местных виноградниках, точно состоял из меда и огня. Один за другим мы поднесли свои бокалы к священной нише, испрашивая благословения богов, выпили, снова расселись по местам, и Пер сообщил:

– Моя кузина наконец убедила генерал-губернатора испросить разрешения у Лорда-Хранителя Ансула нанести ему визит, и я с удовольствием передаю эту просьбу. Хотя в устах Иораттха она сперва и звучала несколько неучтиво, как это свойственно альдам. Впрочем, пожелание встретиться было, по-моему, высказано Иораттхом от чистого сердца.

– Что ж, я, собственно, так это и расценил, – сказал Лорд-Хранитель с легкой усмешкой.

– Скажи честно, Султер, ты способен выдержать встречу с ним? – спросил Пер.

– Я ничего не имею против самого Иораттха, – сказал Лорд-Хранитель. – Он солдат и следовал данным ему приказам. К тому же он, будучи человеком верующим, был вынужден подчиняться жрецам. Пока они его не предали. Каков же он сам по себе, я понятия не имею. Но мне было бы интересно это узнать. И то, что твоя кузина так любит его, говорит, в общем, в его пользу.

– И с ним всегда можно поговорить о поэзии, – вставил Оррек. – Он отлично чувствует ритм и мелодию стиха.

– Хоть и не умеет читать, – буркнула я.

Лорд-Хранитель быстро глянул в мою сторону. Меня по-прежнему считали девчонкой, и в обществе взрослых мужчин и женщин я все еще имела право только слушать, но уж никак не высказывать собственное мнение. Впрочем, я и сама предпочитала помалкивать. Но с недавних пор мне стало ясно: когда я все же что-то говорю, Лорд-Хранитель всегда очень внимательно прислушивается к моим словам.

Пер Актамо тоже вскинул на меня свои ясные темные глаза. Перу я, похоже, нравилась; он все время меня поддразнивал, делал вид, что «до ужаса» потрясен моей «ученостью». Он вообще всегда разговаривал со мной как с равной и порой даже невольно флиртовал со мною, сам того не замечая. Он был добрый и красивый человек, и я всегда была чуточку в него влюблена. Раньше я часто мечтала, как в один прекрасный день выйду за него замуж. Мне кажется, я вполне могла бы это сделать, стоило только захотеть. Но тогда я просто еще не была к этому готова. И мне совсем не хотелось становиться взрослой. Я уже обрела одну огромную любовь как дочь и наследница семейства Галва, но мне никогда еще не дарили того, что предлагали мне Грай и Оррек, – свободы, свободы ребенка, младшей сестры. И я страстно об этой свободе мечтала.

Вдруг Пер спросил меня:

– Неужели ты хочешь научить ганда читать, Мемер?

Его насмешливый тон и пристальный взгляд Лорда-Хранителя тут же заставили меня проявить свой нрав.

– Неужели он, альд, позволит какой-то женщине чему-то его учить? Хотя если ганд Иораттх всерьез намерен управлять Ансулом и его жителями, то лучше бы ему все же перестать бояться книг!

– Возможно, этот дом не самый подходящий для того, чтобы отстаивать подобную точку зрения, – сказал Пер. – Здесь есть по крайней мере одна книга, которая, по-моему, любого заставит бояться наших богов.

– Говорят, сегодня Ансул покинула последняя группа жрецов; они ушли в Асудар вместе с войсками, – заметила Грай, и смысл ее слов поняли все.

– Иораттх оставил при себе лишь нескольких священнослужителей, – сказал Пер, – чтобы они читали молитвы и отправляли необходимые обряды. А в случае чего могли бы, наверное, и демонов изгнать. Сам-то он, правда, не считает, что здесь так уж много демонов, как это представлялось его сыну.

– Что ж, у каждого свое видение предмета, – заметила Грай.

– «Тот бог, что в душе и в камне увидит бога», – прошептал Оррек на своем родном языке строчку из стихотворения Регали.

Но Лорд-Хранитель этого не расслышал, поглощенный своими мыслями. А потом вдруг спросил у меня, словно все это время ему не давала покоя шутка Пера:

– А что, ты и впрямь стала бы учить ганда Иораттха читать, Мемер? Если б он, конечно, согласился?

– Я стала бы учить любого, кто этого захочет, – ответила я. – Как ты меня учил.

Потом разговор пошел о другом, и когда было условлено, что визит генерал-губернатора и его супруги в Галваманд состоится через четыре дня, Пер откланялся и ушел. Оррек уже зевал во весь рот, и вскоре они с Грай отправились спать. Я встала и посмотрела, есть ли у Лорда-Хранителя все необходимое, прежде чем тоже уйти.

– Задержись еще на минутку, Мемер, – вдруг попросил он.

И я охотно подчинилась. После того как я вернулась в тайную комнату, как бы возобновив связь с собственным прошлым, я почувствовала, что у нас с ним все опять стало как прежде. И наши отношения, которые, как мне казалось, несколько охладели, вновь стали такими же теплыми и прочными, какими были всегда. Разумеется, теперь у Лорда-Хранителя возникли новые отношения и связи со многими другими людьми, да и у меня появились новые знакомства и привязанности; мы уже не так отчаянно нуждались друг в друге, не искали друг в друге поддержки и утешения, но разве это было так важно? Как прежде, существуя в нищете и забвении, так и теперь, постоянно находясь среди людей в кипящем жизнью деловом мире, мы с ним были крепко-накрепко связаны. Нас связывали и тени наших предков, и то тайное могущество, которым мы оба обладали, и те знания, которые он дал мне, и нежная любовь друг к другу, и взаимное уважение.

– Неужели ты ни разу с тех пор не была в нашей комнате? – спросил меня Лорд-Хранитель.

– Была. Сегодня. Впервые.

– Это хорошо. А я почти каждую ночь думал, что вот сейчас пойду туда и немного почитаю, и не мог себя заставить. Ах, насколько же это было легче «в старые добрые времена», как говорит Иста! Тогда я мог хоть целый день вести беседы о ценах на зерно, а потом полночи читать Регали.

– Я отдала «Ростан» Орреку, – сказала я.

Он непонимающе посмотрел на меня, и я пояснила:

– Я вынесла «Ростан» из тайной комнаты. Мне показалось, что уже пора.

– Пора, – эхом откликнулся он. И отвернулся, о чем-то задумавшись. Потом кивнул и снова повторил: – Да, пора.

– А это действительно правда или мне только кажется, что лишь мы двое можем войти в тайную комнату?

– Да, только мы, – ответил он, думая о чем-то другом.

– Тогда, наверное, нужно было бы вынести оттуда некоторые книги? Самые обычные. Ведь мы для того и хранили их, чтобы потом ими могли пользоваться и другие люди, верно?

– Да, уже пора, – сказал он. – Да. Я думаю, ты совершенно права, Мемер. Хотя... – И он снова задумался. – Идем. Давай сходим туда. – Он рывком поднялся с кресла. Я схватила маленький светильник и следом за ним пошла по разрушенным коридорам в дальнюю часть дома, к той стене, которая только казалась стеной, глухой стеной дома, в которой нет и никогда не было никаких дверей. Лорд-Хранитель написал в воздухе те буквы, которые на языке наших далеких предков, пришедших сюда из Страны Восхода, складываются в слово «откройся», дверь открылась, и мы вошли. Потом я обернулась и, начертав в воздухе другое слово, закрыла дверь, и она стала стеной.

Я подошла к столу и зажгла большую лампу, стоявшую на нем. Комнату сразу окутал ее мягкий желтоватый свет, и она будто расцвела под этим светом, и надписи на корешках книг стали поблескивать золотыми искрами.

Лорд-Хранитель коснулся края алтаря, благословляя богов, выпрямился и огляделся. Потом сел за стол и, машинально потирая больное негнущееся колено, спросил:

– Что ты читала в последнее время?

Я принесла «Элегии» и положила перед ним на стол.

– И далеко ты продвинулась?

– До «Укротителя лошадей».

Он открыл книгу и отыскал это стихотворение.

– Можешь прочесть его наизусть?

Я продекламировала десять строк на аританском.

– И как тебе?

Я изложила ему свое понимание этого стихотворения – почти в тех же словах, что и Грай, – и он, пряча улыбку, сказал:

– Что ж, весьма разумно.

Я села за стол напротив него. Он немного помолчал, потом снова заговорил:

– А знаешь, Мемер, Оррек Каспро, пожалуй, явился как раз вовремя. Он тоже может кое-чему тебя научить. Ведь теперь ты уже на пороге понимания того, что и сама вполне можешь учить – в том числе и меня.

– Неправда! Я ведь когда «Элегии» разбирала, то, в основном просто догадывалась о смысле стихов. А Регали я и вовсе пока читать не могу.

– Но теперь у тебя есть учитель, который это может.

– Значит... ты не сердишься? И это ничего, что я дала ему «Ростан»?

– Да, я думаю, это ничего, – сказал он и глубоко вздохнул. – Наверное, так и следовало поступить. Да и откуда нам знать, что правильно, а что нет, если мы не в силах понять даже того дара, которым обладаем? Я, например, чувствую себя слепцом, которого попросили прочесть некое отправленное ему божественное послание!

Лорд-Хранитель полистал книгу, лежавшую на столе, аккуратно ее закрыл и посмотрел туда, в дальний конец комнаты, куда почти не достигал свет лампы.

– Я говорил тогда Иддору, что я – Читатель. Но что значит читать, если не знаешь языка, на котором читаешь? Вот ты, Мемер, действительно Читатель. Тут у меня, по крайней мере, никаких сомнений нет. А разве ты сама в этом сомневаешься?

Вопрос был поставлен прямо, и я ответила без колебаний:

– Нет.

– Хорошо. Это хорошо. А раз так, то это твоя комната, твои владения. Даже утратив способность видеть, я продолжал старательно хранить эту комнату для тебя. Я всегда верил в тебя и во всех тех, кто приносил к нам в Галваманд свои сокровища, свои книги... Как же мы поступим с этими книгами, Мемер?

– Создадим библиотеку, – сказала я. – Как та старая, что когда-то была здесь.

Он кивнул.

– Похоже, такова воля и самого дома. А мы просто подчиняемся его воле.

Именно так казалось и мне. Но у меня все же оставались еще кое-какие сомнения.

– Скажи, а в тот день... когда ожил фонтан...

– Фонтан, – повторил он. – Да-да.

– Это было чудом?

И он, чуть улыбнувшись, сказал:

– Нет.

Я даже не очень и удивилась.

А он улыбнулся – гораздо шире и веселее – и сказал:

– Хозяин Вод и Источников уже довольно давно показал мне, как совершить это «чудо». Если хочешь, я и тебе это покажу.

Я кивнула. Но думала совсем не об этом, и он, заметив это, встревожился:

– Мемер, тебя что, огорчает или возмущает то, что чудеса можно творить своими руками, как это сделал я?

– Нет, – сказала я. – И думала я совсем не об этом. Меня поразило другое чудо...

Он явно ждал продолжения.

– Ты тогда совсем не хромал, – договорила я.

Он как-то странно посмотрел на свои руки и ноги; лицо его помрачнело.

– Да, мне и другие говорили об этом, – сказал он.

– А ты сам этого разве не помнишь?

– Я помню, как бросился в эту комнату, терзаемый страхом и отчаянием. И едва я вошел сюда, мне стало ясно: прежде всего я должен запустить фонтан. И я поспешил сделать это, даже не задумываясь, почему это так необходимо. Словно подчиняясь некоему приказу. А затем мне пришло в голову, что нужно взять с полки какую-нибудь книгу. Я так и поступил. Я чувствовал, что времени совсем мало, а потому... Неужели я действительно побежал? Не знаю. Должно быть, те, что заставили меня молчать, когда им это было нужно, заставили меня и бежать к тебе, чтобы разбудить твой голос.

Я посмотрела в дальний конец комнаты, в ее темный конец. И он тоже.

– Значит, ты не спрашивал...

– Нет. У меня не было времени спрашивать Оракула. Да он, скорее всего, и не ответил бы мне. Он теперь разговаривает с тобой, Мемер, а не со мной.

Мне не хотелось это слышать, хоть я и сказала тогда Грай, что Читатель теперь не он, а я. Вся моя душа, охваченная ужасом и унижением, протестовала против его слов.

– Да не разговаривает со мной Оракул! – воскликнула я. – Он меня использует!

Лорд-Хранитель коротко кивнул.

– Как и меня – раньше использовал.

– Ведь тогда это был совсем не мой голос, верно? Нет, я не знаю! Я... я просто не понимаю этого! Мне стыдно, но я боюсь! Я боюсь этой тьмы, я не хочу снова входить туда! Нет, ни за что!

Лорд-Хранитель долгое время молчал, потом сказал почти нежно:

– Ты права, Мемер. Они нас используют, но не во имя зла. И если тебе все же придется пойти во тьму, думай о том, что это всего лишь твоя мать или бабушка пытаются сказать тебе и всем нам что-то такое, чего мы пока не понимаем. К сожалению, они говорят на таком языке, которого ты еще почти не знаешь, но ведь его можно выучить. Так я говорил себе когда-то, если мне приходилось входить в пещеру.

Я задумалась; его слова понемногу проникали в мою душу, принося успокоение. Он так сказал об этом, что даже тьма пещеры перестала казаться мне такой сверхъестественной. И я действительно представила себе, будто там живет душа моей матери и души множества других матерей Ансула и они никогда не станут понапрасну пугать меня...

Но все же у меня оставался еще один вопрос.

– А та книга... которую ты тогда держал в руках... Где она сейчас? На тех полках, где стоят все Книги Оракула?

На этот раз молчание Лорда-Хранителя было иным; он явно испытывал затруднения с ответом. Потом все же сказал:

– Нет. Я взял первую попавшуюся книгу.

Он встал, подошел, сильно хромая, к шкафу, который был ближе всего к двери, и взял с полки какой-то маленький томик, стоявший примерно на уровне глаз. Коричневый переплет без надписи показался мне знакомым. Лорд-Хранитель вернулся к столу и молча подал мне книгу. Мне было страшно брать ее, но я взяла и, помедлив еще с минуту, открыла.

И конечно, сразу ее узнала. Это был букварь. Точнее, книга для самых маленьких, «Истории о животных». Я и сама читала эту книжку, но очень давно, когда еще только училась читать здесь, в тайной комнате.

Я переворачивала страницы, чувствуя, какими неловкими, будто одеревеневшими стали от волнения мои пальцы. Я рассматривала картинки, на которых были изображены кролики, вороны, дикие кабаны – все в виде резных статуэток из дерева. Я прочитала последние строки одной из этих историй: «Итак, лев вернулся домой, в пустыню, и рассказал всем тамошним обитателям, что самое храброе существо на свете – это мышь».

Я подняла глаза на Лорда-Хранителя, и он тоже посмотрел на меня. Губы его чуть шевельнулись, и он сделал какой-то едва заметный жест, словно говоря: «Я не знаю».

Я посмотрела на эту детскую книжку, сделавшую нас свободными, и вдруг вспомнила слова Дениоса. И даже произнесла их вслух:

– «Бог есть в травинке каждой; ты на ладони держишь то, что свято...»

И, помолчав, решительно прибавила:

– И никаких злокозненных демонов тут нет!

– Нет, – подтвердил Лорд-Хранитель. – Только мы. Мы сами делаем за демонов всю их работу. – И он снова посмотрел на свои изуродованные руки.

В тишине отчетливо слышался слабый шум воды, бегущей под темными сводами пещеры.

– Идем, – сказал он, – уже поздно, и те, кто посылает нам сновидения, давно кружат над нами. Пусть делают, что им положено.

Держа маленький светильник в левой руке, правой рукой я написала в воздухе яркие буквы. Мы прошли в дверь и двинулись по темным коридорам. Остановившись у его дверей, я пожелала ему спокойной ночи, а он наклонился и поцеловал меня в лоб; и мы, благословив друг друга, расстались до утра.

Пересадка

От автора

Эта книга написана в те времена, когда все неприятности, выпадающие на долю путешествующих по воздуху, казались связанными исключительно с деятельностью тех корпораций, что владеют аэропортами и авиалиниями, а не каких-то бородатых фанатиков, скрывающихся в пещерах. В конце концов, это были самые заурядные неудобства. С тех пор, конечно, изменилось многое, но «метод Ситы Дьюлип» в основе своей остался неизменным. Ошибка, страх, страдание – все это способствует развитию изобретательности. Скованное обстоятельствами тело понимает и ценит свободу ума.

Метод Ситы Дьюлип

Дальность полета самолета – несколько тысяч миль из одного полушария в другое, от кокосовых пальм к ледникам, от пингвинов к полякам, от лам-животных к ламам-монахам! – является, к сожалению, весьма ограниченной по сравнению с безудержным полетом фантазии и разнообразием духовного опыта, которыми аэропорт способен одарить тех, кто умеет пользоваться такими вещами.

В самолете всегда тесно, полно народу, пассажиры возбужденно переговариваются, их дети шумят и толкутся в проходах, вызывая у всех беспокойство и раздражение, еду во время полета подают удивительно противную и в самое неподходящее время. В аэропортах – хоть они и значительно просторнее самолетов – точно так же кишат люди, плохо пахнет, слишком шумно, царит нервозная обстановка, а еда, которой там торгуют, зачастую еще хуже, чем в самолетах. Чаще всего вам предлагают некий неопределенный комок на тарелке, да и место, где эту пищу предстоит съесть, действует на психику угнетающе. В самолете ты практически обречен на неподвижность: прикован к креслу ремнем безопасности и двигаться можешь только в течение весьма кратких периодов, когда людям разрешается, наконец отстояв длинную очередь, опорожнить мочевой пузырь. Впрочем, как раз в тот момент, когда ты достигаешь вожделенной туалетной кабинки, убийственный голос из динамика начинает тебя подгонять, требуя немедленно вернуться на место и пристегнуть ремни. В аэропорту нагруженные багажом люди мечутся по бесконечным коридорам, точно души в аду, каждой из которых дьявол подсунул карту с не слишком добросовестно проложенным маршрутом спасения. За теми, кто мечется, тупо наблюдают другие люди, сидящие на пластиковых стульях, привинченных к полу; иногда кажется, что и сами эти люди привинчены к своим стульям. В этом отношении, пожалуй, аэропорт и самолет стоят друг друга – примерно в той же степени дно одного резервуара для нечистот похоже на дно другого такого же резервуара.

Если ваш самолет случайно прибыл к месту назначения вовремя, то аэропорт для вас – всего лишь мимолетная, хотя и отвратительная прелюдия к напряженному и мучительному перелету. Но что делать, если от вашего прибытия в аэропорт до отправления нужного вам самолета проходит часов пять? Скажем, ваш самолет опаздывает? Или вы безнадежно опоздали на пересадку? Или же опаздывает тот самолет, на который вам нужно пересесть? Или персонал авиалинии объявил забастовку, требуя повышения зарплаты за счет дополнительной платы за каждое место багажа, а правительство еще не успело отдать приказ Национальной Гвардии немедленно устранить эту угрозу международному капитализму, и персонал пытается обслужить в два раза больше пассажиров, чем обычно? Или вдруг случился атмосферный катаклизм – торнадо, гроза, туман? Или обнаружилось, что в самолете не хватает какой-то важной детали? В общем, любая из тысячи самых разнообразных причин (разумеется, никогда и ни при каких обстоятельствах не являющихся следствием ошибки служащих авиалинии и крайне редко получающих какое бы то ни было объяснение) может заставить тех, кто решил отправиться куда-то на самолете, часами сидеть в аэропорту, не отходя от него ни на шаг.

Аэропорт в этом отношении – возможно, это его природное свойство – отнюдь не является прелюдией к путешествию, то есть тем местом, откуда человек переносится в другое место. На самом деле, аэропорт – это остановка. Точка. Преграда. Некий заворот кишок. Аэропорт – это такое место, из которого вы никуда больше не можете пойти. Он существует как бы вне времени и пространства – во всяком случае, там время не движется, и нет ни малейшей надежды на сколько-нибудь осмысленное существование. Это терминал, конечная остановка, тупик. Конец. Аэропорт не способен ничего предложить, кроме дополнительного ожидания, которое присовокупляется к вынужденному перерыву между самолетами – скажем, во время пересадки.

И первой это осознала Сита Дьюлип из Цинциннати. Благодаря чему ею и была открыта та самая технология путешествий в различные миры, которой большинство из нас пользуется и поныне.

Сита Дьюлип летела с пересадкой из Чикаго в Денвер, и в пункте пересадки рейс до Денвера был отложен по какой-то неизвестной – во всяком случае, о ней так толком ничего и не сказали – причине, якобы связанной с неисправностью самолета. Рейс перенесли на два часа, то есть на 1.10. В 1.55 сообщили, что он откладывается до 3.00. А затем его вообще отменили и сняли из списка объявленных рейсов. У входа в аэропорт не было ни души. Ни на один вопрос никто ответить не мог. Очередь к справочному окну выстроилась миль на восемь и была лишь чуть меньше очереди к туалету. Сита Дьюлип стоя съела что-то на редкость неаппетитное прямо у грязной, покрытой дешевым пластиком стойки, поскольку все немногочисленные столики были оккупированы растерзанными хнычущими детьми и их свирепо настроенными родителями или же огромными волосатыми молодыми людьми в шортах, шлемах и с резиновыми плетками в руках. Сита как-то прочитала на первой полосе одной провинциальной газеты призыв использовать бюджетные средства, выделенные на образование, для строительства большего числа тюрем. Кстати, в той же газете она прочла и восторженные отклики на недавнее резкое снижение налогов для тех граждан, чей доход превосходит доход всей Румынии, вместе взятой. В книжных киосках аэропорта нормальных книг не продавали – только бестселлеры, которые Сита Дьюлип читать опасалась, ибо это связано с риском получить тяжелейший стресс. Она уже больше часа просидела на голубом пластиковом стуле с металлическими трубками вместо ножек, привинченными к полу. Бок о бок с ней сидели другие люди – на таких же голубых пластиковых стульях, привинченных к полу, а напротив был другой, точно такой же ряд людей, сидевших на голубых пластиковых стульях... И тут-то, как она говорила позже, «на нее нашло».

В мгновение ока она вдруг осознала – это был какой-то незаметный поворот мысли, который легче, наверное, попытаться повторить, чем описать, – что вольна отправиться куда угодно, быть где угодно, что она уже находится в некоем пространстве МЕЖ МИРАМИ.

Для начала она отправилась в Страпсертс, мирок легко достижимый и весьма живописный, полный гейзеров и вулканов. Этот мир казался начинающим путешественникам весьма привлекательным. Поскольку Сита и сама была таковой, она все время нервничала и, опасаясь пропустить свой рейс, пробыла в Страпсертсе всего часа два и вернулась в аэропорт. Где сразу же убедилась, что в нашем мире ее отсутствие длилось всего лишь несколько мгновений.

Обрадованная, она вновь ускользнула из аэропорта и очутилась в Джейо. Две ночи она ночевала в маленьком отеле, принадлежавшем Агентству путешествий в иные миры (АПИМ), и балкон ее номера выходил прямо на берег янтарного моря Сомью. Сита подолгу гуляла, купалась в холодноватых, пенистых, золотистых волнах («это все равно, что плавать в бренди с содовой», – говорила она) и познакомилась с несколькими очень приятными обитателями других миров. Маленькие и совершенно безобидные жители Джейо делами своих гостей почти не интересовались и никогда не спускались на землю; устроившись в кронах тамошних миндальных пальм, они что-то покупали, продавали, торговались, сплетничали и пели свои, негромкие и недлинные, любовные песни. Когда Сита, с большой неохотой покинув мир Джейо, вернулась в аэропорт, чтобы проверить, как идут дела, оказалось, что там прошло всего минут десять. И вскоре объявили посадку на ее рейс.

Она летела в Денвер на свадьбу к младшей сестре. На обратном пути, из Денвера в Чикаго, она опоздала на пересадку и, ожидая нужного рейса, целую неделю провела в мире Чум и с тех пор не раз еще туда возвращалась. Сита работает в рекламном агентстве, что связано с большим количеством перелетов, и теперь на языке чумвот она говорит, почти как аборигенка.

Сита научила и нескольких своих друзей – к счастью, я тоже оказалась в их числе – путешествовать по иным мирам. И в итоге ее метод постепенно обрел известную популярность и вышел за пределы Цинциннати. Впрочем, многие, возможно, и сами сумели открыть для себя этот метод, ибо, как оказалось, немало людей пользуются им как бы не вполне сознательно. Вы и сами наверняка то и дело встречались с такими людьми в самых разных местах.

Посещая мир Азону, я, например, познакомилась с одним канденсианцем – а Канденсианский мир очень похож на наш, поскольку большую его часть составляет город Торонто, – и этот человек рассказал мне, что если он желает попасть в иной мир, то ему достаточно съесть две пикули с укропом, затянуть потуже пояс, сесть на жесткий стул с прямой спинкой, стараясь ее не касаться, и в течение десяти минут делать не более десяти вдохов-выдохов в минуту. Это удивительно просто по сравнению с нашей технологией. Мы (я имею в виду тех, кто постоянно живет в моем мире), похоже, не способны перемещаться в иные миры ниоткуда, кроме аэропорта. Причем, желательно, во время пересадки.

АПИМ давно установило, что отличным катализатором подобных перемещений является специфическая комбинация напряженного отчаяния, несварения желудка и скуки. Однако жителям большей части иных миров совсем не требуется терпеть аналогичные неудобства.

Приведенные ниже рассказы о других мирах переданы мне моими друзьями или написаны мною лично на основе заметок, которые я старательно заносила в записную книжку во время разнообразных экскурсий, посещений библиотек и т.п. Возможно, эти истории или, точнее, отчеты соблазнят кого-то из читателей, и он или она тоже попробуют совершить подобное путешествие. Ну, а если не соблазнят, то хотя бы помогут им скоротать в аэропорту несколько скучных, томительных часов ожидания.

В мире Хеннебет как дома

Я всегда заранее предполагаю, что если люди внешне на меня не похожи, то они и вообще не такие, как я, – вполне разумное предположение, по-моему. Однако меня всегда ставит в тупик то обстоятельство, что люди, внешне абсолютно такие же, как я, оказываются ничуть на меня не похожими.

Народ хеннебет внешне удивительно схож с нами. То есть у них примерно такой же рост, такие же пальцы на руках и ногах, такие же уши и все остальное, что мы, в первую очередь, проверяем у новорожденного; они такие же бледнокожие и темноволосые; глаза у них карие или зеленоватые, часто близорукие; фигуры коренастые и довольно плотные, да и осанкой они, как и мы, тоже похвастаться не могут. Их молодежь обладает ясным умом и весьма активна, старики задумчивы и забывчивы. Это не склонный к авантюрам застенчивый народ; они обожают любоваться пейзажами и явно сторонятся чужаков; они моногамны, трудолюбивы, несколько склонны к нарушениям в работе пищеварительной системы и чрезвычайно привязаны к дому.

Когда я впервые оказалась в мире Хеннебет, я сразу же почувствовала себя, что называется, в своей тарелке – возможно потому, что выглядела так же, как они, да и поведением своим отчасти была похожа на них; во всяком случае, аборигены не проявили ни малейшего желания от меня сбежать. Я неделю прожила в одной из гостиниц, принадлежащих АПИМу (Агентству путешествий в иные миры), которое успешно функционировало здесь уже в течение нескольких местных кальп. АПИМ владеет множеством небольших гостиниц и роскошных отелей во многих популярных у туристов мирах, стараясь, впрочем, защищать от вторжения непрошеных гостей наиболее уязвимые территории. Затем я решила переехать в дом к одной вдове, содержавшей всю семью тем, что сдает комнаты с пансионом. Среди ее постояльцев все были местными, кроме меня. Сама вдова, двое ее детей-подростков и мы, четверо ее постояльцев – трое местных и я, – вместе завтракали и обедали; таким образом, я оказалась как бы членом чего-то, весьма напоминавшего семью. Все это были, безусловно, люди очень хорошие и добрые, а миссис Наннатула еще и превосходно готовила.

Язык хеннебет исключительно труден, и я с огромным трудом пробивалась сквозь его дебри, используя трансломат, которым всегда снабжает своих клиентов Агентство. Вскоре у меня даже появилось ощущение, что я начинаю понемногу понимать своих хозяев. Нельзя сказать, чтобы они испытывали ко мне какое-то недоверие; их замкнутость и застенчивость главным образом служили им средством защиты, так сказать, личного пространства. Когда они поняли, что я в их личную жизнь вторгаться не собираюсь, от их былой скованности не осталось и следа; да и я почувствовала себя в их обществе куда лучше и старалась по возможности быть для них полезной. Как только мне удалось убедить миссис Наннатулу, что я действительно хочу помогать ей на кухне, она, как выяснилось потом, была просто счастлива: ей давно хотелось заполучить себе ученицу. А вот мистеру Баттанеле требовался хотя бы один слушатель, и я с удовольствием слушала его рассуждения о политике (мир Хеннебет представляет собой социалистическую демократию, и управляют в нем различные комитеты – пожалуй, не слишком успешно, зато без каких бы то ни было катастрофических последствий). У нас также вполне успешно происходил обмен неформальной лексикой с детьми миссис Наннатулы, Теннго и Аннупом, очень милыми подростками. Теннго хотела стать биологом, а ее брат явно имел способности к языкам. Мой трансломат служил мне верой и правдой, но, признаюсь, язык хеннебет я выучила в основном благодаря урокам английского, которые давала Аннупу.

С Теннго и Аннупом я никогда не чувствовала неловкости, хотя это ощущение довольно часто возникало у меня во время разговоров со взрослыми людьми: мне начинало казаться, что я совершенно не понимаю, о чем они говорят, что между нами вдруг возникла огромная пропасть, некий бесконечный разрыв в континууме восприятия. Сперва я винила в этом свое плохое знание языка хеннебет, но оказалось, что все далеко не так просто. В нашем взаимопонимании действительно возникали некие провалы, и мои друзья хеннебет вдруг оказывались по одну сторону пропасти, а я – по другую, и докричаться друг до друга не было ни малейшей возможности. Особенно часто это случалось во время моих бесед со старой миссис Таттавой. Начинали-то мы замечательно. Болтали о погоде, о новостях, о ее новой вышивке, и вдруг ни с того ни с сего прямо посреди самой обычной фразы возникал непреодолимый языковый барьер.

– Я считаю, что стебельчатый шов отлично подходит для рисунков необычной формы, – говорила она, например, – но до чего же трудно оказалось изобразить целое здание с помощью таких вот маленьких «стебельков»! Я уж думала, мы никогда его не закончим!

– Что же это было за здание? – на всякий случай спрашивала я.

– Хали тьютив, – отвечала она, аккуратно вытягивая нитку.

Я слова «тьютив» никогда прежде не слышала. Мой трансломат перевел его как «святилище, святыня», но для слова «хали» он вообще никакого значения подобрать не смог. Я пошла в библиотеку и поискала его в «Энциклопедии мира Хеннебет». «Хали, – говорилось там, – это некий обряд, существовавший у населения полуострова Эббо примерно тысячу лет назад; данный обряд сопровождался также ритуальным танцем «халихали». В общем, я мало что поняла.

В другой раз миссис Таттава стояла на средней ступеньке лестницы, когда я проходила мимо. Я поздоровалась, и она восхищенно воскликнула:

– Вы только представьте себе, как их много!

– Много чего? – осторожно спросила я.

– Шагов! – улыбнулась она. – Один за другим, один за другим. Ах, какой танец! Ах, какой долгий прекрасный танец!

После нескольких подобных случаев я напрямик спросила миссис Наннатулу, нет ли у миссис Таттавы проблем с памятью. Миссис Наннатула, рубившая на доске зелень для тунум поа, засмеялась и сказала:

– О, просто она не совсем здесь. Но никакого склероза у нее нет!

Я пробормотала нечто невразумительное, типа «как жаль!», и моя хозяйка посмотрела на меня с легким недоумением, однако с улыбкой продолжила свою мысль:

– Она говорит, что мы с ней подходим друг другу, точно супруги в браке! Я обожаю с ней разговаривать. Это большая честь – иметь в доме такую аббу, а вам так не кажется? Нет, мне действительно очень повезло!

Что такое «абба», я знала: это был вечнозеленый кустарник, терпкие ягоды которого были немного похожи на ягоды можжевельника, и мы использовали их для приготовления некоторых кушаний. На заднем дворе у миссис Наннатулы рос куст аббы, а на полке в кухне стоял небольшой кувшинчик с сушеными ягодами. Но больше никакой аббы я вроде бы в доме не замечала.

Некоторое время я размышляла насчет той «святыни хали», о которой упомянула миссис Таттава. Я не видела ни одного святилища во всем мире Хеннебет, за исключением крошечной ниши в гостиной, где миссис Наннатула всегда держала маленький букетик цветов, или пучок тростника, или – вы только подумайте! – несколько веточек пресловутой аббы. Когда я спросила, есть ли у этой ниши название, она сказала: да, «тьютив».

Набравшись смелости, я спросила у миссис Таттавы:

– А где находится «хали тьютив»?

Некоторое время она молчала, потом наконец, глядя куда-то вдаль, промолвила:

– О, в наши дни это очень, очень далеко... – Потом взгляд ее прояснился, она повернулась ко мне и спросила: – А вы там бывали?

– Нет.

– Трудно быть в этом уверенной, – заметила она. – Вы знаете, я теперь никогда не говорю, что я где-то точно не была, потому что очень часто оказывается, что как раз там я и нахожусь – или находилась, так, пожалуй, было бы точнее, не правда ли? Вы знаете, там очень красиво, но это так далеко!.. А теперь это оказалось прямо здесь, совсем близко! – Она посмотрела на меня с такой искренней радостью, что и я не могла сдержать улыбку и тоже почему-то почувствовала себя счастливой, хоть и не поняла ни слова из того, что она имела в виду.

И тут-то я и начала действительно замечать, что люди вокруг – и в «моем» доме, и во всем мире Хеннебет – гораздо меньше похожи на меня, чем мне это казалось. Это было связано с темпераментом, с типом характера. Они были очень умеренные во всем, как бывает умеренным климат. И отлично владели собой, никогда не раздражались по пустякам, всегда пребывая в хорошем настроении. И это была не некая воспитанная добродетель, не этическая победа над собой; нет, хеннебет просто были очень доброжелательными и спокойными людьми. И весьма отличными от меня.

Мистер Баттанеле всегда рассуждал о политике с удовольствием, даже со смаком, энергично, явно заинтересованный той или иной проблемой, но мне казалось, что в этих рассуждениях все же чего-то не хватает, какой-то составляющей, которую я привыкла считать весьма существенной для бесед о политике. Мистер Баттанеле не растекался мыслью по древу, как это делают люди не слишком умные и умелые, пытаясь адаптировать свои мысли к восприятию собеседника, но никогда, похоже, и не защищал какую-то лично свою точку зрения. Все поднятые им вопросы как бы оставались открытыми. Он бы самым прискорбным образом провалился, ведя, скажем, ток-шоу на радио или какой-нибудь «круглый стол» на ТВ. Ему не хватало, так сказать, напора, умения «надавить» на собеседника. Да и собственных убеждений у него, похоже, не было. А были ли у него вообще какие-либо конкретные мнения?

Я частенько ходила с ним вместе в пивную на углу и слушала, как он обсуждает основы политики со своими друзьями, из которых кое-кто служил в правительственных комитетах. Все они внимательно слушали друг друга, обдумывали собственный ответ, прежде чем высказаться, часто весьма живо и возбужденно, даже перебивая друг друга, отстаивали свою точку зрения, но их спорам, я бы сказала, не хватало страстности; они никогда не сердились и не выходили из себя. Никто никогда и ни с кем не вступал в противоречия – даже столь скромным способом выражения своего несогласия с чем-то, как молчание. И тем не менее, они, похоже, отнюдь не пытались избежать споров, или свести свои идеи к некоей конформистской норме, или выработать некий консенсус. Но более всего меня озадачивало то, что все эти бурные политические дискуссии внезапно как бы растворялись в смехе. Кто-то начинал тихо хихикать, кто-то разражался утробным хохотом, а потом и вся компания хваталась за животы, задыхаясь от смеха и вытирая глаза, словно они только что не обсуждали, как лучше управлять страной, а рассказывали друг другу смешные анекдоты. Но мне так ни разу не удалось уловить смысл той или иной шутки, вызвавшей приступ всеобщего хохота.

Слушая различные местные радиостанции, я ни разу не заметила, чтобы тот или иной член государственного комитета призывал соотечественников сделать то или другое. И все же в стране действительно делалось и то, и другое, и третье. Жизнь здесь шла вполне спокойно; вовремя собирались налоги, вовремя убирался мусор, вовремя заделывались рытвины на дорогах, никто не ходил голодным. Выборы проходили довольно часто, и о сроках голосования по тому или иному поводу всегда заранее объявляли по радио, сопровождая эти объявления весьма информативными справками. Миссис Наннатула и мистер Баттанеле всегда ходили голосовать. Дети ходили голосовать довольно часто. Но когда я обнаружила, что некоторые люди имеют право голосовать значительно чаще, чем другие, я была просто шокирована.

Аннуп сказал мне, что миссис Таттава имеет право восемнадцать раз использовать свой голос, хотя обычно она голосовать вообще не ходила, хотя могла бы иметь право голосовать даже тридцать или сорок раз, если б побеспокоилась это право зарегистрировать.

– Но почему? Чем она отличается от других людей? – спрашивала я.

– Ну, понимаете, она ведь очень старая. Вот у меня, например, только один голос, – попытался объяснить мне Аннуп. Он всегда был трогательно скромен и страшно смущался, что-то мне растолковывая или в чем-то меня поправляя. Они все так вели себя. Казалось, они лишь напоминают мне о чем-то, что я, конечно же, знала, но просто забыла.

– Значит, чем старше ты будешь, тем... будешь считаться мудрее?

Он неуверенно посмотрел на меня и ничего не ответил.

– Или у вас так оказывают старикам особый почет? – продолжала допытываться я.

– Но ведь эти голоса у вас уже и так есть, – удивленно начал Аннуп. – Они ведь к вам возвращаются, правда? Или, точнее, как говорит мама, это вы к ним возвращаетесь. Если, конечно, сможете их всех вспомнить – те, другие голоса, на которые когда-то получили право. – Должно быть, вид у меня такой же безнадежно тупой, как у кирпичной стены, так что Аннуп попробовал пояснить: – Ну, когда вы снова жили! – Он не сказал «в вашей прежней жизни»; он сказал именно «снова жили».

– Значит, люди помнят свои другие... жизни? – неуверенно спросила я и посмотрела на него, ища подтверждения своей догадке.

Аннуп немного подумал и тоже неуверенно ответил:

– Ну, наверное. А у вас что, это именно так?

– Нет, – решительно ответила я. – То есть я, например, никаких своих прежних жизней не помню. И я ничего не понимаю!

Я ввела в свой трансломат слово «трансмиграция», и машина сообщила мне, что на языке хеннебет это слово означает «переселение», «перелет птиц на север в сезон дождей и на юг – в период засухи». Я ввела слово «реинкарнация», и трансломат рассказал мне о чем-то, связанном с пищеварительным процессом. Тогда я ударила из главного орудия и подсунула ему слово «метемпсихоз», и он сообщил мне, что в мире Хеннебет не существует аналогичного понятия для этого «верования», которое свойственно людям многих иных миров, о том, что их «души» после смерти переселяются в другие «тела». Трансломат «разговаривал», разумеется, на языке хеннебет, но те слова, которые я поместила здесь в кавычки, все были написаны по-английски.

Аннуп зашел ко мне как раз в разгар моих лингвистических поисков. На Хеннебет редко пользуются механическими приспособлениями, даже археологические раскопки и строительство здесь ведутся практически вручную, но кое-какие электронные технологии хеннебет уже довольно давно позаимствовали у людей из других миров; в частности, электронную технику они используют для хранения информации, в качестве средств связи, для голосования во время выборов и т.п. Аннуп обожал мой трансломат и относился к нему, как к замечательной игрушке, забаве. Вот и теперь он рассмеялся и спросил:

– «Верования» – это значит, люди так думают? – Я кивнула. – А что такое «души»?

Я начала не с «души», а с «тела»; всегда значительно легче объяснять, когда можешь пользоваться жестикуляцией.

– «Тело» – это, например, я – это мои руки-ноги-голова-живот и так далее. Все это – мое тело. На твоем языке это, по-моему, «атто»?

Он кивнул, и я, ободренная, продолжала:

– А твоя душа находится внутри твоего тела.

– Как внутренности или то, что я съел?

Я попробовала зайти с другого конца:

– Когда кто-то умирает, мы говорим: его душа отлетела.

– Отлетела? – эхом отозвался он. – Куда отлетела?

– Твое тело, твое «атто», остается здесь – а душа улетает прочь. Некоторые считают, что она улетает в ту жизнь, которая бывает после смерти.

Аннуп уставился на меня, совершенно сбитый с толку. Мы провели почти час за выяснением вопросов, связанных с душой и телом, и пытаясь найти какую-то общую основу в обоих языках, но только еще больше запутывались. Мальчик был не в состоянии провести хоть какое-то различие между материей и духом. «Атто» – это все человеческое существо целиком; как же там могло быть что-то еще? Какая-то «душа»? Там же просто нет места ни для чего больше!

– Как там может находиться что-то еще? Что-то большее, чем уннуа? – спросил Аннуп наконец.

– Так, значит, вы считаете, что каждый отдельный человек – это целая Вселенная? – спросила я, проверив по трансломату, что слово «уннуа» действительно имеет такие значения, как «вселенная, все, все целиком, все время, вечность, целостность, полнота и т.д.»; этим же словом означается также полная перемена блюд за обедом, содержимое полного кувшина или бутылки, а также детеныш любого вида живых существ в момент его появления на свет.

– А как же иначе? Если не случится какой-нибудь случайной ошибки, конечно.

Тут мне, к сожалению, пришлось прервать нашу беседу, чтобы помочь миссис Наннатуле готовить обед. Впрочем, я даже рада была уйти на кухню. В метафизике я всегда разбиралась плоховато. Но мне было ужасно интересно узнать, что эти люди, у которых, насколько я знала, не имелось никакой организованной религии, обладали сложнейшими метафизическими представлениями, которые, тем не менее, оказались абсолютно ясны и понятны мальчишке пятнадцати лет. Когда же, думала я, он все это узнал? Наверное, в школе.

Но когда я спросила Аннупа, где он узнал, что атто – это уннуа и так далее, он тут же отрекся от каких бы то ни было знаний на сей счет и заявил:

– Что вы! Ничего такого я вовсе не знаю! Да и какая у меня может быть абба? Вы лучше поговорите с такими людьми, которые уже хорошо знают, кто они такие. Например, с миссис Таттавой!

Я и поговорила. И постаралась как следует «раскопать» эту тему. Миссис Таттава, сидя у окна, где было светлее, вышивала желтым шелком цветочки. В тот день она использовала тамбурный шов. Я присела с ней рядышком и через некоторое время спросила:

– Миссис Таттава, а вы помните свои предыдущие жизни?

– Разве человек может прожить более одной жизни? – удивилась она.

– Но тогда почему вы имеете право на целых восемнадцать голосов?

Она улыбнулась. У нее была на редкость милая безмятежная улыбка.

– Ах, это! Видите ли, есть другие люди, которые живут этой жизнью. Они все тоже тут, конечно, и каждый из них непременно должен проголосовать, верно? Если хочет, конечно. Я-то ужасно ленива. И не люблю, чтобы мне морочили голову подобной информацией. Так что по большей части я никогда не голосую. А вы?

– Но я не... – начала было я и умолкла. Дело в том, что, когда я ввела в трансломат слово «гражданин», он сообщил мне, что в языке хеннебенет это слово имеет значение «человек, личность».

– Я не уверена, что знаю, кто я такая, – осторожно заметила я.

– Многие люди и до самого конца не бывают в этом уверены, – с пониманием кивнула она, подняв на меня глаза и оторвавшись от своего тамбурного шва. Ее глаза, прятавшиеся среди морщинок за стеклами бифокальных очков, были болотного цвета. Жители Хеннебет редко смотрят человеку прямо в глаза, но миссис Таттава на этот раз смотрела мне прямо в глаза, и взгляд ее был добрым, ясным и безмятежным, хотя и несколько отчужденным. Я понимала, что она просто не слишком отчетливо меня видит. – Но ведь это же совершенно не важно! – воскликнула она. – Если хотя бы в какой-то миг вашей жизни вы поймете, кто вы такая, вот это и будет ваша настоящая жизнь, ваша уннуа, единственное мгновение, и все. В такой миг своей настоящей короткой жизни я успела увидеть лицо матери – оно было, как солнце, – и вот я живу. А за свою долгую жизнь я побывала всюду; но, копаясь в саду, я вырвала корень сорной травы и стала уннуа. Вот когда вы тоже будете старой, вам тоже больше будет хотеться быть здесь; не там, а здесь. Все время – здесь. – Она ободряюще мне улыбнулась и вновь занялась своим вышиванием.

Я не раз разговаривала с другими людьми о мире Хеннебет. Некоторые убеждены, что его обитатели и в самом деле переживают некую реинкарнацию и могут помнить все больше и больше своих предыдущих жизней, становясь старше, пока – после смерти – не воссоединятся с бесчисленным множеством своих бывших «я» и не возродятся вновь, принеся с собой в новую жизнь и эту нематериальную череду воспоминаний о старых жизнях.

Но я никак не могу соотнести это с тем фактом, что душа и тело для хеннебет едины и все на свете для них либо все, либо ничто; либо материально, либо нематериально. Не согласуется это и со словами миссис Таттавы насчет «всех тех других людей, которые тоже живут этой жизнью». Она не сказала «своей жизнью». Она не сказала «живут в другие времена». Она сказала: «живут этой жизнью» и «все тоже тут».

Я понятия не имею, что такое «абба», если не считать того растения с маленькими терпкими ягодами, которое растет во дворе у миссис Наннатулы.

И вот то единственное, что я действительно могу с уверенностью сказать о жителях мира Хеннебет: несколько месяцев, прожитые вместе с ними, полностью спутали все мои представления о том, кто я есть и что такое Время и Пространство. После посещения этого мира я, похоже, не в состоянии выработать ни одного по-настоящему стойкого мнения ни о чем на свете. Я понимаю лишь, что все вокруг меня и не здесь, и не там.

Гнев народа векси

Немногие решаются посетить Вексианский мир, опасаясь, что тамошние жители нанесут им физический ущерб. На самом деле векси решительно игнорируют гостей из других миров, считая их бессильными дурно пахнущими призраками своих мертвых врагов, которые уберутся сами по себе, если на них не обращать никакого внимания. И в значительной степени векси оказались правы.

Некоторые люди, изучающие различные типы человеческого поведения, прожили среди векси довольно долго и многое сумели узнать о неприветливых хозяевах этого мира. Один мой приятель – он пожелал сохранить анонимность – предложил мне, например, следующее описание векси.

Векси крайне гневливы. Их общественная жизнь состоит в основном из споров, взаимных обвинений, ссор, яростных схваток, длительных обид друг на друга, уличных скандалов, междоусобиц и различных актов мести, совершаемых в состоянии аффекта.

Мужчины и женщины векси не слишком различаются ни по росту и размерам, ни по физической силе. Представители обоих полов дополняют свою естественную мощь оружием, которое постоянно носят при себе. Совокупляются же они настолько яростно, что зачастую секс приводит к травмам у одного или обоих партнеров, а иногда и к смерти.

Чаще всего векси передвигаются на четвереньках, хотя могут ходить – и часто ходят – как мы, прямоходящие, с энергичной грацией переступая лишь короткими и сильными задними ногами, завершающимися копытами. Передние конечности векси имеют несколько суставов, так что их можно использовать и как ноги, и как руки. Более легкое и мягкое копыто передней конечности завершает и предохраняет кисть; пальцы при этом как бы сжаты в кулак и спрятаны под копыто. В таких случаях передние конечности используются как ноги. Когда же векси распрямляют пальцы на руках, то они оказываются не менее ловкими и гибкими, чем у нас.

На голове и на спине у векси растут жесткие и длинные волосы, а все остальное тело покрыто мягкой густой шерсткой; лишены шерстяного покрова лишь ладони и гениталии. Векси смуглые, даже, пожалуй, темно-коричневые; а вот волосы у них могут быть и черными, и каштановыми, и рыжеватыми, и пестрыми, когда разные пряди окрашены во все перечисленные оттенки. Когда векси стареют, у них появляются седые волосы; старый векси может быть белым как лунь; вот только действительно старые векси встречаются крайне редко.

Одежда векси, не являясь необходимым средством защиты от холода или от жары, состоит из ремней, разнообразных доспехов и лент, которые носят как украшение или же делают из них нечто вроде карманов или сумочек для всяких инструментов и оружия.

Раздражительный нрав векси сильно затрудняет их совместное проживание, и все же потребность в общении (в том числе и общественных конфликтах) делает раздельное проживание совершенно для них невозможным. Обычным решением этой проблемы является обнесенная оградой деревушка из пяти-шести больших куполообразных глинобитных строений и пятнадцати-двадцати маленьких, в которых первый этаж подземный. Такие дома называются «омедра».

В большой многокомнатной омедра проживает несколько семей – обычно это группа женщин, связанных кровным родством или же сексуальным партнерством, и их дети. Мужчины – родственники, сексуальные партнеры и друзья – могут присоединиться к такой омедра только по приглашению женщин, уйти же могут по собственному желанию и обязаны немедленно его покинуть, если этого пожелают женщины. Если же они откажутся выполнить этот приказ, все женщины и большая часть остальных мужчин яростно на них набрасываются и в итоге изгоняют оттуда – израненных, в крови. А если они пытаются вернуться, осыпают их градом камней.

Маленькие однокомнатные омедра занимают одиночки, которых называют отшельниками. Обычно это мужчины, изгнанные из других больших хозяйств, или те мужчины и женщины, которые просто предпочитают жить в одиночестве. Отшельники могут посещать большую омедра, работают вместе со всеми в полях, но спят и едят по большей части в одиночестве. Один из самых первых посетителей мира Векси описал такую деревню как «пять больших домов, где полно женщин, ненавидящих и проклинающих друг друга, и четырнадцать маленьких домиков, где проживают мрачные сердитые мужчины, обиженные, похоже, на весь мир».

Примерно тот же порядок соблюдается и в городах, по сути своей представляющих группу таких деревень, объединившихся где-нибудь на речном острове или на таком естественном укреплении, как столовая гора. Иногда города еще и окружают рвом с водой и земляным валом. Города четко разделены на «родственные» районы, примерно соответствующие деревенским омедра. Затаенная вражда, соперничество и ненависть – все это свойственно соседствующим группировкам и в деревнях, и в городах. Междоусобицы и грабительские налеты не прекращаются, в общем, никогда. И мужчины, и женщины чаще всего умирают от ран, полученных во время таких столкновений. Хотя войны в больших масштабах, с участием нескольких деревень и более чем двух городов, векси практически неизвестны; впрочем, подобное состояние мира покоится на высокомерных попытках соседей всячески избегать крупных кровопролитий и всегда бывает крайне непродолжительным.

Власть или возможность управлять другими у векси не ценится; они сражаются друг с другом не ради власти, а просто в приступе гнева или во имя отмщения.

Этим можно объяснить, например, тот факт, почему векси, умственное развитие и технологические знания которых вполне могли бы уже дать им оружие, убивающее на расстоянии, по-прежнему сражаются с помощью ножа, кинжала или дубинки или же дерутся голыми руками – точнее, копытами. На самом деле подобные сражения ведутся с использованием огромного количества неписаных правил и традиционных требований, которые векси очень уважают. Так, например, какой бы ни была провокация противника или нанесенное им оскорбление, они никогда не станут уничтожать его посевы зерновых или сады.

Я побывала в одной из деревень векси; она называлась Акаграк, и все ее мужское население было уничтожено во время кровопролитных столкновений с тремя соседними деревнями. Но ни клочка богатых заливных лугов Акаграка не было захвачено победителями; не пострадали и их посевы.

Я присутствовала на похоронах последнего мужчины этой деревни, одного из так называемых Беловолосых, то есть глубокого старика. Он вышел в одиночку, чтобы отомстить за гибель своего племянника, и его насмерть забили камнями озверевшие юнцы из соседней деревни Ткат. Забить камнями означало грубейшее нарушение кодекса честной битвы. Жители Акаграка пришли в ярость; их гнев не смог смягчить даже тот факт, что жители Тката сами наказали юных преступников, да так сурово, что один из них умер, а второй на всю жизнь остался хромым. Оставшимся в Акаграке представителям мужского пола – шестерым мальчикам – было запрещено участвовать в каких бы то ни было стычках с врагом, пока им не исполнится пятнадцать лет, ибо с пятнадцати лет все мужчины векси и некоторые женщины считаются Воинами. И теперь вместе с девочками, тоже не достигшими пятнадцати лет, эти мальчики изо всех сил трудились в полях, стараясь заменить собой погибших мужчин Акаграка. Теперь из Воинов здесь остались только женщины, в основном те, у кого не было детей или дети уже стали взрослыми. Вот эти-то женщины-Воины большую часть времени и занимались тем, что совершали налеты на жителей Тката и других соседних деревень.

Женщины, воспитывающие детей, Воинами не являются и вступают в сражение, только защищая себя, если не считать тех случаев, когда бывает убит ребенок. Тогда мать убитого ребенка во главе целой армии других женщин выходит на бой во имя мести. Обычно векси налетов на деревни не совершают, никогда не нападают на детей и уж никогда специально их не убивают. Но дети, естественно, все равно погибают во время этих яростных сражений. Гибель ребенка в таких обстоятельствах считается убийством и оправдывает вторжение на территорию противника. И тогда женщины-матери, не являющиеся Воинами, но желающие отомстить, в открытую направляются в деревню убийц. Они никогда не убивают детей, зато убивают любого взрослого, кто вздумает оказать им сопротивление. Впрочем, их моральное преимущество столь велико, что сопротивление им оказывается редко. Виновные жители деревни просто садятся на землю и ждут наказания. А разъяренные мстительницы пинают их ногами, бьют, оскорбляют, плюют им в лицо. Кроме того, они обычно требуют жертвы – ребенка, способного заменить погибшего. Они не похищают ребенка и не заставляют его силой идти с ними. Кто-то из детей должен сам согласиться или вызваться добровольно уйти с ними. И вот что любопытно: именно так обычно и происходит.

Дети, не достигшие пятнадцати лет, вообще довольно часто убегают к соседям, то есть, по сути дела, в «стан врагов». Там они вполне могут рассчитывать на то, что их примут в семью, и обычно остаются в чужом доме, пока их гнев или обида на сородичей не остынет, а то и навсегда. В Акаграке я спросила одну такую девочку лет девяти, почему она убежала из родной деревни, и она ответила: «Я жутко разозлилась на маму».

В городах дети часто оказываются случайными жертвами почти непрекращающихся уличных боев. За их смерть могут мстить, однако там мстители отнюдь не имеют такого иммунитета, как в деревне, ибо в городах общественный кодекс чести либо почти не соблюдается, либо вообще забыт. Три самых крупных города векси настолько опасны, что на улицах там редко встретишь людей старше тридцати. И все же население городов постоянно пополняется за счет беглецов из деревень.

С детьми векси с самого начала обращаются весьма грубо. Хотя не возникает ни малейших сомнений, что родители страстно любят собственных отпрысков. Они чувствуют ответственность не только за их судьбу, но и за судьбы других детей – о чем свидетельствует, например, тот факт, что маленьких беглецов всегда принимают в дом и обращаются с ними так же хорошо (или, если угодно, так же плохо), как и с родными детьми. Младенцам, впрочем, уделяется постоянное внимание как со стороны родителей, так и родственников – надо сказать, это забота яростная, нетерпеливая, которая никогда не бывает нежной. Шлепки, толчки, встряхивания, проклятия, окрики и угрозы – вот чем наполнена жизнь ребенка. Взрослые действительно пытаются обуздать свой буйный нрав, имея дело с детьми моложе пятнадцати лет. Того же, кто слишком увлекается тычками и подзатыльниками, запросто могут за это поколотить другие взрослые, а уж если отшельник причинит вред ребенку, то в самом прямом смысле тут же вылетит из деревни, как пробка из бутылки.

Дети ко всем взрослым относятся с опаской. Сохранять главенствующую позицию среди ровесников ребенку векси гораздо проще. Мне кажется, задиристое поведение этих детей носит исключительно подражательный характер. Малыши векси молчаливы, настороженны, но играют друг с другом вполне мирно. Однако их поведение ближе к пятнадцати годам, то есть возрасту Воинов, начинает меняться. Перемены чисто физиологического порядка и определенные культурные традиции подталкивают их к тому, что они начинают искать соперников, нарываться на драки, свирепо реагируют на любое замечание, показавшееся им пренебрежительным, и способны долго дуться друг на друга, что в итоге тоже приводит к диким потасовкам.

Омедра, полная гневливых векси, создает впечатление, что взрослые в этом мире только и делают, что кричат друг на друга и ссорятся, однако же настоящим правилом жизни векси является избегание друг друга. Большинство людей даже внутри одной семьи – я уж не говорю об отшельниках – проводят большую часть времени, старательно соблюдая законы личного пространства и независимости. Это одна из основных причин того, что векси так легко игнорировать нас, гостей из иных миров, «призраков» – они и друг друга большую часть времени игнорируют точно так же. С точки зрения векси, крайне неразумно приближаться к другому человеку даже на расстояние вытянутой руки без особого на то приглашения. И очень опасно подходить близко к дому отшельника – даже если ты его брат или сестра. Когда же приходится это делать, векси останавливаются на приличном расстоянии от его дома и выкрикивают всякие ритуальные формулы предупреждения и умиротворения. Но даже и тогда отшельник зачастую продолжает их игнорировать или же выходит из дома с бранью и начинает угрожающе размахивать коротким мечом, желая немедленно всех разогнать. Женщины-отшельницы особенно подвержены подобным вспышкам гнева и считаются еще более опасными, чем отшельники-мужчины.

Несмотря на чрезвычайную раздражительность, векси, тем не менее, вполне способны работать вместе и прекрасно это делают. Их высокорентабельное сельское хозяйство как раз и является плодом такой совместной деятельности, осуществляемой неизменно в полном соответствии со старинным и уважаемым обычаем. Яростные споры и ссоры, естественно, то и дело возникают и за работой, но это никогда не является поводом для ее прекращения.

Векси выращивают множество разнообразных клубневых и зерновых культур, весьма богатых белками и углеводами; они совсем не едят мяса, если не считать нескольких разновидностей личинок и гусениц, которые живут на их зерновых. Они используют этих насекомых для приготовления различных приправ и подливок. Из семян одного из выращиваемых ими растений они варят очень неплохое крепкое пиво.

Если не считать родителей, отчитывающих или поучающих своих собственных отпрысков (зачастую сталкиваясь с сопротивлением в виде насупленной физиономии или яростных воплей), ни один человек в обществе векси не осмеливается командовать другим. В деревнях нет старост; никто не командует ни в поле, ни на городской фабрике. У векси вообще нет такого понятия, как общественная иерархия.

Они также не накапливают богатство, избегая экономического доминирования точно так же, как избегают доминирования социального. Любой, у кого окажется имущества значительно больше, чем у всех прочих членов данного сообщества, тут же начинает все раздавать или же тратит свои средства на общественные нужды – строительство, ремонт, приобретение инструментов, запчастей или оружия. Мужчины часто дарят оружие тем, кого ненавидят – желая этим как-то пристыдить своих врагов или же бросить им вызов. Женщины, занимающиеся домашним хозяйством, молодежь и люди немощные имеют право запасти немного продуктов на черный день; но если в каком-либо хозяйстве был получен небывалый урожай, скажем, зерновых, то его как можно быстрее делят между соседями и устраивают пир для всей деревни. На таких пирах выпивается очень много пива. Я ожидала, что избыточное потребление алкоголя может привести к кровавым потасовкам или даже к резне, и сильно беспокоилась, впервые оказавшись свидетельницей такого деревенского пира. Однако пиво, похоже, размягчает гнев векси, и вместо того, чтобы ссориться друг с другом, они, скорее, всю ночь проведут в сентиментальных воспоминаниях о былых боях и ссорах, вместе оплакивая погибших и хвастая друг перед другом старыми шрамами.

Векси неколебимые монотеисты. Их божество – это некая деструктивная сила, против которой не устоять ни одному живому существу. Для векси сама жизнь – это уже бунт против законов, установленных свыше; краткий вызов неизбежной судьбе. Даже звезды для них – это всего лишь искорки могучего огня уничтожения. У их божества несколько имен; в различных обрядовых песнопениях и гимнах упоминаются, например, такие: Вершитель Судеб, Уничтожающий Все Живое, Опустошитель, Неотвратимое Копыто, Ждущая Бездна, Дробящий Мозги и т.д.

Земным образом этого бога является черный камень либо естественного происхождения, либо обточенный в виде шара или диска и тщательно отшлифованный. Личное или общественное поклонение ему состоит главным образом в разжигании огня перед одним из таких камней и в распевании (точнее, выкрикивании) ритуальных кличей и военных песен. При этом векси яростно выбивают дробь задними копытами по своим священным деревянным барабанам, производя жуткий грохот. Такого института, как священничество, у них не существует, однако взрослые непременно заботятся о том, чтобы дети хорошо знали все необходимые обрядовые условности.

Я уже говорила, что присутствовала на похоронах Беловолосого мужчины из Акаграка. Его обнаженное и ничем не прикрытое тело уложили на доску; священный черный камень его семьи покоился у него на груди, и в каждую руку ему тоже вложили по черному камешку. Четверо ближайших родственников старика отнесли его тело к месту сожжения; они шли на двух ногах и держались очень прямо. Остальные жители деревни следовали за ними на четвереньках. Огромная пирамида из дров и веток была уже готова, и тело покойного водрузили на нее. Рядом уже около часа горел небольшой костерок из шишковатых сучьев. Люди голыми руками хватали эти горящие сучья и даже уголья и бросали их в погребальную пирамиду с такими яростными воплями, которые, по-моему, могли быть вызваны исключительно гневом на старика. Например, его внучка все кричала: «Как ты мог так поступить со мной? Как ты мог бросить меня и умереть? Значит, ты никогда по-настоящему и не любил меня! Я никогда тебе этого не прощу!» Остальные родственники тоже громко выговаривали покойному за то, что, оказывается, были ему безразличны, раз он их бросил, сбежал от них, когда они так в нем нуждаются. Ведь он жил себе и жил и прожил так долго, а потом взял, да и умер, бросив их на произвол судьбы, значит, никогда и не любил их. Многие из этих обвинений и даже бранных слов явно носили ритуальный характер, однако люди выкрикивали их с самым натуральным гневом, рыдали, срывали с себя пояса и украшения и с проклятиями швыряли их в огонь, рвали на голове волосы и натирали землей и золой лица и ладони. Как только огонь начинал понемногу спадать, они тут же бежали за дополнительным топливом и наваливали его горой, чтоб ярче горело. Плачущим детям нетерпеливо совали горсть сухих фруктов и говорили: «А ну заткнитесь! Чтоб вам собственными зубами подавиться! Дедушка вашего нытья слушать не станет! Он бросил вас! И теперь вы никчемные сироты!»

Лишь поздно вечером дровяной пирамиде наконец позволили догореть до конца. Тело к этому времени уже, естественно, сгорело дотла. Так что хоронить было нечего – не стали хоронить даже те кусочки костей, что могли еще остаться в куче пепла и золы, но священные черные камни были извлечены и вновь помещены в святилище. Люди, совершенно изможденные эти буйством чувств, с трудом потащились назад в деревню, заперли на ночь ворота и легли в постель, постясь и не моясь, с обожженными руками и истерзанными душами. И в душе моей не осталось ни малейших сомнений в том, что все они очень гордились своим Беловолосым, потому что для векси настоящий подвиг – дожить до таких лет. Ну и, кроме того, кое-кто из них действительно искренне любил покойного. И все же традиционный плач звучал в их устах как обвинение, а горе свое они изливали в гневе.

Овсяная каша по-айслакски

Следует признать, что метод Ситы Дьюлип не всегда абсолютно надежен. Иногда тебя заносит в такой мир, куда тебе совсем не хотелось. Но если у вас есть под рукой карманное издание «Путеводителя» Рорнана, то почти наверняка можно узнать, где вы «приземлились»; хотя, если честно, и «Путеводитель» этот тоже не всегда бывает абсолютно надежен. Но не тащить же с собой «Энциклопедию миров» в сорока четырех томах! Да и, в конце концов, в чем можно быть абсолютно уверенным, кроме того, что рано или поздно умрешь?

На Айслак я попала совершенно случайно, когда была еще совсем неопытной путешественницей и не привыкла первым делом совать в чемодан «Путеводитель» Рорнана. В отеле АПИМа нашлась, разумеется, полная «Энциклопедия миров», но в администрации мне заявили, что в данный момент она находится в переплетной мастерской, потому что «МЕДВЕДИ сожрали с корешков весь клей» и страницы рассыпались. Какие странные у них, в Айслаке, медведи, подумала я, но спрашивать мне не хотелось. Я на всякий случай хорошенько осмотрелась – и в холле, и в своем номере, – но никаких медведей (или, может, это были медведки?) не обнаружила. Мне очень понравилась эта красивая гостиница, и постояльцы оказались тоже весьма приятными, и я решила: ладно, что ни делается, все к лучшему, так что проведу я эти два дня здесь. Я просматривала книги в книжном шкафу, рассчитывая найти за ними встроенный трансломат и совершенно позабыв о медведях, когда вдруг за полкой кто-то завозился.

Я отодвинула последнюю книжку и увидела его. Он был темный, мохнатый, с длинным, тонким, похожим на проволоку хвостом. В нем было дюймов шесть-восемь, не считая хвоста. Мне не слишком хотелось делить помещение с этим существом, но я терпеть не могу жаловаться незнакомым людям – ведь как следует пожаловаться можно только тем, кого действительно хорошо знаешь, – так что я просто поплотнее придвинула книжный шкаф к дырке в стене, в которую, собственно, и нырнуло это странное существо. А потом пошла вниз – обедать.

Обед был в семейном стиле – все сидели за одним длинным столом и настроены были вполне дружелюбно. С представителями самых различных миров я легко объяснялась с помощью трансломата, как и они со мной, однако при общем довольно оживленном разговоре явно наблюдалась перегрузка в сети. Моя соседка слева, розовая дама из мира, который она называла Айес, сообщила мне, что они с мужем довольно часто посещают Айслак. Я спросила, известно ли ей что-либо о здешних медведях.

– Да, – с улыбкой кивнула она. – Они, в общем, безобидные, но все равно – это такие вредители, просто ужас! Портят книги, конверты облизывают, в постель забираются!

– В постель?!

– Да-да. Они ведь когда-то были, так сказать, любимцами семьи.

Ее муж наклонился ко мне – он тоже был совершенно розовый – и с улыбкой пояснил по-английски:

– Игрушечные мишки. Плюшевые. Да-да.

– Игрушечные? Плюшевые?

– Да-да, – повторил он, но все же был вынужден перейти на свой родной язык и общаться со мной с помощью трансломата. – Игрушечные мишки – это такие маленькие зверюшки, с которыми любят играть дети, верно?

– Но ведь игрушечные – это не живые!

Он был несколько обескуражен:

– Неужели мертвые?

– Нет... это... как бы чучела... искусственные зверюшки, набитые опилками, игрушки...

– Да-да. Игрушки, забава, любимцы, – с нежной улыбкой согласно закивал он.

Ему хотелось поговорить о своем предстоящем визите в мой мир; когда-то он уже побывал в Сан-Франциско, и там ему очень понравилось. Мы с ним разговорились о землетрясениях и совсем позабыли об игрушечных медведях. Землетрясение в 5,6 балла показалось ему «совершенно очаровательным и очень забавным», и мы с его женой много смеялись, когда он о нем рассказывал. Это была на редкость милая пара с удивительно оптимистичным мировоззрением.

Вернувшись в свой номер, я придвинула к книжному шкафу еще и чемодан, чтобы уж совсем закрыть ту дыру в стене, и легла спать, очень надеясь, что у этих игрушечных медведей нет запасных выходов из норы.

В ту ночь никто ко мне в постель не забрался. Я проснулась очень рано, потому что из-за перелета Лондон – Чикаго попала в совершенно иной часовой пояс. Кроме того, в аэропорту Чикаго мое дальнейшее продвижение на запад было еще отложено, что окончательно сбило меня с толку, зато дало возможность совершить это небольшое путешествие. Утро было прелестное, теплое, хотя солнце еще только вставало. И я решила тоже встать и выйти на улицу, чтобы немного прогуляться и посмотреть город Слас, столицу Айслака.

В моем мире Слас считался бы просто крупным городом, и, на мой взгляд, в нем не было ничего особенно экзотического, если не считать того, что здесь царил на редкость смешанный архитектурный стиль, если это вообще можно было назвать стилем. У нас обычно в центре и улицы самые красивые, и дома, а маленькие и скромные домишки можно увидеть главным образом в пригородах или в поселках бедняков. Но здесь, в центре Сласа, в жилом квартале роскошные особняки стояли вперемешку с настоящими лачугами. И в центре, и на окраинах я обнаружила те же дикие диспропорции – и в размерах жилых домов, и в офисной архитектуре. Старинное массивное здание с гранитными стенами в четыре полноценных этажа возвышалось над десятиэтажным уродцем в десять футов шириной и всего пятью-шестью футами между этажами – этаким кукольным небоскребом. Впрочем, теперь на улицах было уже достаточно прохожих, и мое внимание полностью переключилось на них.

Обитатели этого странного города также удивительно сильно различались по росту, по размерам и по цвету кожи и волос. Мимо меня стремглав промчалась женщина с метлой; ростом эта особа была не менее восьми футов. Она действительно и даже, пожалуй, грациозно сметала с тротуаров пыль. Сзади у нее торчало нечто, сперва показавшееся мне просто запасной метелкой: пышный султан перьев, воткнутых, похоже, за пояс и торчавших, как хвост страуса. Потом мне попался мужчина, явно бизнесмен; он размашисто шагал по улице, полностью поглощенный своим компьютером; в ухе у него был наушник-«ракушка», а в левую дужку очков было вмонтировано еще какое-то крошечное электронное устройство. Он что-то говорил, на ходу просматривая сведения о состоянии рынка. Ростом он был мне примерно по пояс. На той стороне улицы я заметила четверку юношей, в которых не было, пожалуй, ничего странного, если не считать того, что все они походили друг на друга как две капли воды. Затем вприпрыжку пробежал мальчик, торопившийся в школу. Бежал он на четвереньках, очень аккуратно; специальные кожаные перчатки – или ботиночки? – защищали его руки от соприкосновения с тротуаром. Ребенок показался мне, пожалуй, несколько бледноватым и не слишком красивым: глазки маленькие, мордастенький, курносый, но все равно – прелесть!

В центре возле парка только что открылось уличное кафе. Хоть я и не знала, что жители Айслака едят на завтрак, но порядком проголодалась и готова была съесть что угодно, лишь бы съедобное. Я направила микрофон трансломата на официантку, изможденную женщину лет сорока, в облике которой, на мой взгляд, не было ничего необычного, кроме поистине прекрасных густых светло-желтых искусно заплетенных кос.

– Скажите, пожалуйста, что иностранцы обычно едят на завтрак?

Она рассмеялась и, улыбаясь красивой доброй улыбкой, наклонилась к трансломату и сказала:

– По-моему, это ВЫ должны мне сказать! А мы обычно едим кледиф или фрукты с кледифом.

– Фрукты с кледифом, пожалуйста, – сказала я, и вскоре она принесла мне тарелку чрезвычайно аппетитных фруктов и большую плошку какой-то желтоватой каши, чуть теплой, но без комков и густотой напоминавшей сметану. Кледиф – звучит страшновато, но на вкус – просто отлично: нежная, питательная еда, которая легко глотается и слегка бодрит, как кофе с молоком. Официантка немного задержалась возле меня, желая узнать, понравилось ли мне.

– Извините, – сказала она, – я ведь должна была сразу спросить, не плотоядная ли вы. Плотоядные обычно едят на завтрак сырую дичь или кледиф с потрохами.

– Нет, кледиф с фруктами меня совершенно устраивает, – заверила я ее.

Больше посетителей в кафе не было, а я ей явно понравилась. Как, впрочем, и она мне.

– Можно спросить, откуда вы к нам прибыли? – спросила она, я сказала, и мы разговорились. Ее звали Ай Ли А Ле. Вскоре я убедилась, что она не только умна, но и хорошо образованна. У нее была ученая степень по биологии – она занималась патологией растений, – но, по ее словам, ей еще повезло, что удалось устроиться официанткой. – У нас очень плохо с работой еще со времен Запрета, – сказала она и, поняв, что я не знаю, что такое Запрет, собралась мне это разъяснить, но тут оказалось, что появились новые посетители – за одним столом огромный, похожий на быка мужчина, за другим две девушки, удивительно напоминавшие мышей. Их нужно было обслужить, и мы с Ай Ли А Ле распрощались.

– Мне бы очень хотелось еще с вами побеседовать, – сказала я, и она ответила со своей доброй улыбкой:

– Ну, если вы снова зайдете сюда после четырех, то мы сможем посидеть спокойно и поговорить.

– Хорошо, – обрадовалась я. Еще немного побродив по парку и по улицам, к ланчу я вернулась в гостиницу, потом немного вздремнула, а затем по монорельсовой дороге опять поехала в центр. Никогда в жизни мне не доводилось видеть такого разнообразия человеческих типов, как в этом вагоне! Там были люди любых форм и размеров, любых цветов кожи и степеней волосатости, шерстистости, пернатости (запасная метла у той дворничихи и в самом деле оказалась хвостом) и даже, думала я, самым неприличным образом разглядывая одного длинного зеленоватого юнца, покрытого густой листвой, всех степей «олиственелости». А как еще? У него ведь настоящие ветки с листьями торчали из ушей! И он что-то шептал про себя – так шепчет теплый ветерок, залетая в открытые окна автомобиля.

Единственное, что у всех обитателей Айслака было общим и одинаковым, – это, к сожалению, нищета. Город, конечно, некогда процветал, причем не так уж давно. Например, этот монорельс был настоящим шедевром инженерной мысли, но, увы, уже начинал ветшать и изнашиваться. Сохранившиеся старинные дома – архитектура которых казалась мне не просто приемлемой, а великолепной – выглядели обшарпанными; к тому же их совершенно задавили толпившиеся вокруг небоскребы как великаньи, так и кукольные, а также строения, больше всего похожие на конюшни, на клетки для кур или на кроличьи норы – какое-то строительное рагу, сделанное из самых дешевых материалов и казавшееся на редкость жалким и рахитичным. Да и сами жители Айслака выглядели не лучшим образом; многие и вовсе были одеты в настоящие лохмотья. Некоторые из самых шерстистых или пернатых обходились исключительно собственным «покровом». Тот, покрытый зелеными листьями парнишка носил скромный фартучек, однако его узловатый шершавый, точно ствол дерева, торс и такие же конечности были обнажены. Эта страна явно пребывала в глубоком, затяжном экономическом кризисе.

Ай Ли А Ле сидела за столиком уличного кафе, находившегося по соседству с тем заведением, в котором она работала. Она улыбнулась мне, кивком приглашая тоже присесть. Перед ней стояла маленькая мисочка с охлажденным кледифом со всякими сладкими приправами, и я заказала то же самое.

– Расскажите мне, пожалуйста, о Запрете, – попросила я.

– Когда-то мы выглядели так же, как и вы, – начала она.

– И что же вдруг случилось?

– Ну... – она смутилась. – Видите ли, нам всегда нравилось заниматься наукой...

Вот в сокращенном виде то, что мне поведала Ай Ли А Ле. Сильной стороной жителей Айслака были практическая физика, агрономия, градостроительство, инженерные искусства, изобретательство, однако они были слабоваты в гуманитарных и естественных науках, особенно в истории. Да и теоретический подход у них явно хромал. Короче, в Айслаке имелись свои эдисоны и форды, но не было ни своего Дарвина, ни своего Менделя. Когда их аэропорты в итоге достигли примерно нашего уровня (а может, и хуже!), они научились путешествовать по иным мирам, и в одном из них лет сто назад один их ученый открыл для себя генетику и привез эти драгоценные знания домой. Эта наука всех восхитила, и айслакцы мгновенно овладели ее основными принципами. Точнее, не совсем овладев ими, вовсю стали их применять к любым разновидностям живой материи.

– Основное внимание наших ученых было, естественно, обращено на растительный мир, – рассказывала Ай Ли А Ле. – Они «учили» съедобные растения давать больший урожай, лучше сопротивляться болезнетворным бактериям и вирусам, самостоятельно убивать насекомых и так далее.

Я кивнула и сказала:

– Мы тоже ставим много подобных опытов.

– Правда? А вы... – Она смутилась, Видимо, ей было очень трудно задать тот вопрос, на который очень хотелось услышать ответ. – Видите ли, я вот, например, кукуруза, – застенчиво призналась она.

Я на всякий случай проверила, правильно ли перевел мне это слово мой трансломат. Да, «услу» значит «кукуруза, маис». Я заглянула в толковый словарь, но и там говорилось, что услу на Айслаке и кукуруза в моем мире – это одно и то же растение.

Я знала, что одной из загадочных черт кукурузы является то, что у нее нет диких аналогов, есть только весьма дальний предок, в котором вы бы никогда не признали теперешнюю кукурузу, которая представляет собой искусственно выведенное растение, созданное путем многолетней селекции и скрещивания, плод труда многочисленных собирателей растений и простых земледельцев. Можно сказать, чудо ранней, эмпирической генетики. Но какое отношение кукуруза имеет к Ай Ли А Ле?

Ай Ли А Ле с ее чудесными густыми золотистыми, цвета пшеницы, волосами, заплетенными в толстые косы...

– Она, правда, составляет только четыре процента моего генома, – словно извиняясь, сказала она. – Хотя там есть еще полпроцента генома попугая, но это рецессивный ген, слава богу!

Я все еще пыталась осознать то, в чем она только что призналась. Наверное, она сразу поняла, каков будет мой ответ на ее так и не произнесенный вслух вопрос, – догадалась по моему потрясенному молчанию.

– Это были совершенно безответственные люди! – сурово заявила она. – Со всеми своими программами, политикой и стремлением все сделать лучше, они вели себя, как полные глупцы. По их милости на свободу вырвались совершенно неведомые им силы; все живое стало смешиваться, как попало. За десять лет они умудрились начисто уничтожить такую важную сельскохозяйственную культуру, как рис. Семена его улучшенных разновидностей оказались стерильными. Последовавшие за этим голодные годы были поистине ужасны... А бабочки! У нас ведь раньше были бабочки! А у вас они есть?

– Да, некоторые виды пока сохранились, – сказала я.

– И делету у вас сохранились? – Мой трансломат сообщил мне, что это разновидность поющих светлячков, ныне полностью истребленных. Я с грустью покачала головой:

– Нет, делету у нас нет.

Она тоже с грустью покачала головой.

– Я вот никогда в жизни не видела ни одной бабочки или делету! Только на картинках... Их уничтожили с помощью особых инсектицидов, этих клонов-убийц. Но и это ученых ничему не научило! Ничему! Уничтожив бабочек, они взялись за животных и людей. Они принялись их «улучшать»! Это был кошмар! Собаки, умевшие говорить; кошки, умевшие играть в шахматы; люди, которым было уготовано стать гениями и, никогда не болея, прожить не менее пятисот лет! О да! У нас тут и до сих пор полно говорящих собак, и порой они просто невыносимы со своей бесконечной болтовней об одном и том же – секс, испражнения, запахи, запахи, испражнения, секс. «Ты меня любишь?» – «А ты меня?» Ненавижу говорящих собак! Мой королевский пудель Ровер не говорит ни слова, дорогой мой мальчик! А потом появились эти... «гуманоиды»! Теперь нам никогда не избавиться от нашего Номера Первого. Это здоровенный кровожадный ГИПО. Ему сейчас девяносто, но выглядит он лет на тридцать и будет так выглядеть еще как минимум четыре столетия. И столько же будет оставаться Номером Первым. Этот набожный лицемер, этот глупец, этот жадный мелкотравчатый злобный ублюдок представляет собой, с точки зрения наших ученых, идеальный тип мужчины-производителя. Ему никакой закон не писан. И к нему, естественно, Запрет не имеет ни малейшего отношения. Но я все же не считаю, что Запрет был принят неправильно. Нужно же было хоть что-то предпринять! Все складывалось просто чудовищно. Когда пятьдесят лет назад до них дошло, что генетические хакеры просочились во все лаборатории, половина технического состава – сплошные биофанатики, а церковь владеет секретными предприятиями в восточном полушарии, сознательно разворачивая нашу генетику в сторону всеобщей гибели... К счастью, большая часть созданной ими продукции оказалась нежизнеспособной. Но очень многие их творения выжили и существуют до сих пор. Тут уж хакеры постарались на славу. Одни эти люди-куры чего стоят!.. Вы, кстати, их видели?

И как только она спросила, я догадалась, что, да, видела: это были низенькие, точнее, приземистые, существа, без конца сновавшие у всех под ногами, налетавшие друг на друга и так пронзительно пищавшие, что все дорожное движение стопорилось: водители опасались переехать кого-нибудь из них.

– Когда я их вижу, мне хочется плакать, – сказала Ай Ли А Ле, и вид у нее был действительно такой, словно она вот-вот расплачется.

– Значит, Запрет означал прекращение дальнейших генетических экспериментов? – спросила я.

Она кивнула.

– Да. И лаборатории были действительно взорваны, а все биофанатики отправлены на переподготовку в Губи. И отцы церкви по большей части сидят в тюрьме. Да и многие монахи, я думаю, тоже. Генетиков почти всех перестреляли. Уничтожили результаты всех экспериментальных исследований, которые уже велись, а сами исследования запретили. И всю сельскохозяйственную продукцию тоже уничтожили, если она, – Ай Ли А Ле пожала плечами, – «слишком сильно отличалась от нормы». От нормы! – Она нахмурилась, хотя, казалось, что ее лицо, несмотря на усталость, постоянно освещено солнцем. – Какая там норма! У нас давно уже никакой нормы нет! Как нет больше и отдельных видов и разновидностей. Мы представляем собой генетическую кашу. Когда мы сажаем кукурузу, то всходит клевер, воняющий хлором. Когда мы сажаем дуб, то вырастает ядовитое дерево пятьдесят футов высотой и десять футов в обхвате. А когда мы занимаемся любовью, то не знаем, кто у нас в результате родится – ребенок, жеребенок, лебеденок или молодое деревце. Моя дочь... – Голос Ай Ли А Ле сорвался. Лицо ее мучительно исказилось. Стиснув зубы, она старалась взять себя в руки и далеко не сразу сумела продолжить свой рассказ: – Моя дочь живет в Северном Море. Питается сырой рыбой. Она очень красива. У нее такая темная, шелковистая шкурка... Но... когда ей было всего два годика, мне пришлось отвезти ее на берег моря и бросить прямо в огромные холодные волны. И я позволила ей навсегда покинуть меня, уплыть в морские глубины, быть той, кем она родилась. Но она ведь и человек тоже! Да-да, она, как и я, человек!

Ай Ли А Ле горько заплакала; заплакала вместе с нею и я.

А потом, немного успокоившись, моя собеседница продолжила свой рассказ о том, как «коллапс генома» привел к глубочайшей экономической депрессии, которую лишь усугубили различные статьи Запрета, предусматривавшие «абсолютную чистоту» и запрещавшие профессиональную деятельность и работу в правительственных учреждениях тем, кто при проверке оказался человеком менее чем на 99,44 процента, – за исключением Здоровяков, Правильных и прочих ГИПО (т.е. Генетически Измененных Продуктов, Одобренных Чрезвычайным Правительством). Именно поэтому Ай Ли А Ле и работала официанткой. Ведь она на целых четыре процента была кукурузой.

– Маис когда-то был священным у многих народов в том мире, откуда я прибыла сюда, – сказала я, вряд ли сознавая, зачем это говорю. – Это такое прекрасное растение! Мне нравится все, что делают из кукурузы: полента, кукурузные лепешки, кукурузный хлеб, тортильи, консервированная кукуруза, мамалыга, кукурузная крупа, виски, чаудер – это такая похлебка с овощами, кукурузными початками, рыбой и моллюсками. Да и просто вареные кукурузные початки – это очень вкусно. Все это прекрасно. Это поистине благословенное растение! Надеюсь, вы не возражаете, что я перечисляю исключительно съедобные вещи?

– Господи, конечно же нет! – улыбаясь, сказала Ай Ли А Ле. – А как вы думаете, из чего мы делаем кледиф?

Потом я все-таки спросила ее об игрушечных мишках. Это выражение, конечно, ничего ей не говорило, но когда я описала существо, которое жило в моем книжном шкафу, она кивнула:

– Ах, да! «Книжкины мишки»! Это было еще в самом начале, когда генетики старались все сделать лучше, чем оно есть. Вот тогда они и уменьшили обыкновенных медведей, превратив их в карликов, в забаву для детей, в домашних любимцев. Это были игрушки, но только живые. И в них заложили вполне определенную программу: они должны были всегда быть добродушными, пассивными и преданно любить своих хозяев. Но один из генов, использованных для уменьшения медведей, ученые позаимствовали у насекомых – у ногохвостки и уховертки. И вот игрушечные медведи вдруг принялись поедать детские книжки. По ночам, когда предполагалось, что они будут сворачиваться клубком в ногах у своих маленьких хозяев, они вылезали из кроваток и начинали есть книги. Им очень нравился вкус бумаги и клея. Потом оказалось, что потомство таких медведей обладает длинными проволочными хвостами и странными челюстями, похожими на челюсти некоторых насекомых; в общем, эти существа уже никак не годились для детей. Но изловить их, к сожалению, оказалось очень трудно; они всегда успевают удрать и залезть куда-нибудь в недоступное место – в деревянную мебель или в стену...

Айслак я потом посещала еще несколько раз – мне хотелось повидаться с Ай Ли А Ле. Это не очень-то счастливый и не слишком обнадеживающий мир, но я бы отправилась куда угодно, лишь бы снова увидеть эту добрую улыбку и этот водопад золотистых волос, заплетенных в косы. Чтобы насладиться порцией замечательного кушанья из кукурузы в обществе женщины, которая и сама на целых четыре процента является этим растением.

Молчание азону

Молчание азону вошло в пословицу. Первые посетители этого мира решили, что эти изящные грациозные люди немы от природы, что у них нет иного языка, кроме языка жестов. Но позже, услышав, как болтают детишки азону, они заподозрили, что взрослые все же иногда тоже разговаривают, хотя бы друг с другом, а молчат только с иностранцами. Теперь-то мы точно знаем, что жители мира Азону отнюдь не немые, но болтают лишь в раннем детстве, а потом разговаривают крайне редко, причем при любых обстоятельствах. Они не пишут друг другу записки и, в отличие от настоящих немых или тех монахов, что дали обет молчания, не пользуются никакими знаками или какими-либо приспособлениями, способными заменить речь.

И это практически полное воздержание от употребления языка делает их просто восхитительными.

Люди, которые постоянно живут рядом с животными, умеют ценить очарование немоты. Поверьте, это истинное удовольствие – знать, что ваш кот, войдя в дом, никогда не упомянет ни об одном из ваших недостатков. И вы всегда можете поделиться любыми своими бедами с собакой, которая никогда никому о них не расскажет – и уж тем более людям, которые послужили причиной ваших бед.

Те, кто не может говорить, и те, кто может говорить, но не делает этого, обладают огромным преимуществом перед нами: они никогда не говорят глупостей. Возможно, именно поэтому мы твердо уверены: если уж азону наконец заговорят, то наверняка потому, что собираются изречь некую истину.

Естественно, туристы в Азону устремляются могучим потоком. Будучи традиционно гостеприимными, жители этого мира стараются как можно лучше развлечь гостей, держатся в высшей степени учтиво, однако и не думают ради них изменять своим обычаям и привычкам.

Некоторые отправляются в Азону, чтобы просто с благодарностью присоединиться к тамошним жителям в их упорном молчании и провести несколько недель в таком обществе, где не придется смысл каждого своего высказывания украшать или, наоборот, затемнять всякой словесной мишурой. Многие из этих людей, будучи принятыми в дома аборигенов на правах гостей, оплачивающих свое проживание, потом возвращаются в Азону год за годом, и у них возникает взаимная и вполне искренняя, хотя и невысказанная симпатия с их молчаливыми хозяевами.

Есть и такие туристы, которые, попав в мир Азону, повсюду следуют за своими провожатыми или, что еще хуже, таскаются по пятам за своими хозяевами и часами рассказывают им о своей жизни и личных проблемах, пребывая в восторге от того, что наконец обрели достойных слушателей, которые не прервут их, не станут комментировать их повествование и не скажут невпопад, что, мол, у кузена тоже опухоль, только еще больше. Поскольку такие люди обычно почти не знают местного языка и говорят исключительно на своем родном, их, по всей вероятности, совершенно не волнует тот вопрос, который не дает покоя некоторым другим туристам: если азону не произносят ни слова, то как узнать, слушают ли они других?

Азону, безусловно, слышат и понимают все, что им говорят на их родном языке, ибо реагируют мгновенно: жестами отвечают на вопросы своих детей, жестами указывают, куда нужно идти, если их кто-то остановил и спросил дорогу, вовремя покидают здание при крике «Пожар!». Но тот вопрос все же остается: СЛУШАЮТ ли они продолжительные и доверительные исповеди своих иностранных собеседников, или же просто их СЛЫШАТ, в молчании своем внимая чему-то совершенно иному? Их дружелюбная, приятная и, пожалуй, излишне легкая манера общения кое-кому может показаться лишь гладкой поверхностью, под которой скрывается глубокая озабоченность, вечное напряжение – как у матери, которая, развлекая гостей или ублажая супруга, каждую секунду прислушивается, не раздастся ли из соседней комнаты плач ее младенца.

Если воспринимать азону именно так, то неизбежно станешь трактовать их молчание как некое утаивание сокровенного. Порой кажется, что они, став взрослыми, перестают разговаривать только потому, что слышат нечто такое, чего не слышим мы, и эту тайну тщательно скрывают за своим молчанием.

Кое-кто из частых посетителей мира Азону убежден, что губы азону постоянно сомкнуты, дабы сохранить некое знание, которое – если судить по тому, как тщательно его скрывают, – должно быть чрезвычайно ценным; это некое духовное сокровище, нечто превыше всех «мыслей изреченных», может быть, даже некое абсолютное знание, которое обещают нам столь многие религии, и мы действительно иной раз обретаем его, но отнюдь не в той форме, которую можно выразить словами. Трансцедентальное понимание мистики не может быть выражено с помощью обычного языка. Возможно, азону избегают обращаться к языку именно по этой причине.

А возможно, они хранят молчание потому, что если заговорят, то поймут: все, что есть важного в жизни, оказывается, уже сказано.

Те, кто верует в великую мудрость азону, годами упорно следуют за отдельными представителями этого народа, ожидая, когда те обронят то или иное слово. Они бережно записывают эти слова, сберегая их для потомков, собирая и изучая их, находя в них некий магический смысл и таинственные цифровые соответствия – и все в надежде разгадать некое послание свыше. Другим людям, впрочем, редкие высказывания азону отнюдь не кажутся исполненными столь глубокого смысла. Они считают их даже, пожалуй, банальными.

Азону не знают письменности, так что перевод любых элементов их устной речи не может считаться достаточно точным. Здесь туристам даже не выдают трансломатов; да, собственно, большей части туристов они все равно не требуются. Те же, кто действительно хочет выучить язык азону, могут сделать это, только слушая детей и подражая им; однако и дети годам к шести-семи крайне неохотно беседуют с иностранцами.

Ниже приводятся знаменитые «Одиннадцать изречений Старца из города Ису», собранные за четыре года одним из его преданных адептов (родом из Огайо), который к этому времени уже шесть лет учился языку азону у детей из «группы Ису». Между этими изречениями иногда несколько месяцев молчания, а между пятым и шестым высказываниями и вовсе целых два года.

1. Не здесь.

2. Почти готово. (Или: вскоре будь к этому готов.)

3. Вот неожиданность!

4. Этому нет конца.

5. Да.

6. Когда?

7. Очень хорошо.

8. Возможно.

9. Скоро.

10. Горячо! (Или: очень тепло!)

11. Это еще не конец.

Преданный адепт Старца умудрился сложить из этих одиннадцати высказываний некое вполне связное духовное завещание, которое, как это представлялось ему самому, этот Старец постепенно излагал в течение последних четырех лет своей жизни. Изложенный на нашем языке, этот завет Старца из города Ису выглядит примерно так:

(1) То, что мы ищем, не заключено ни в одном предмете или опыте нашей смертной жизни. Мы живем среди кажущихся сущностей на границе с Духовной Истиной. (2) Мы должны быть так же готовы воспринять ее, как она готова воспринять нас, ибо (3) она придет к нам, когда мы менее всего этого ожидаем. Наше восприятие Истины внезапно, как вспышка молнии, однако (4) сама по себе Истина эта является вечной и неизменной. (5) Разумеется, мы должны с надеждой, оптимизмом и уверенностью в будущем постоянно задавать вопрос: когда же (6) мы наконец найдем то, что ищем? (7) Ведь Истина эта есть средство исцеления наших душ, знание и понимание абсолютного добра. (8, 9) Она может явиться нам очень скоро. Возможно, она нисходит на нас в эти самые мгновения. (10) Ее тепло и исходящий от нее яркий свет подобны свету и теплу, исходящим от солнца, но ведь и солнце смертно (11), тогда как Истина вечна и никогда не исчезнет, как не исчезнет никогда то добро, которое она несет нам.

Вполне допустима и совершенно иная интерпретация этих высказываний, особенно если соотнести их с теми обстоятельствами, в которых Старец произносил их, а его верный адепт из Огайо их записывал; по-моему, терпение этого человека можно сравнить лишь с терпением самого Старца.

1. Сказано вполголоса, когда Старец копался в сундуке с одеждой и украшениями.

2. Сказано группе детей утром, перед тем, как состоялась некая торжественная церемония.

3. Сказано с улыбкой в качестве приветствия младшей сестре, вернувшейся из долгого путешествия.

4. Сказано на следующий день после похорон старшей сестры.

5. Сказано, когда Старец обнимал своего овдовевшего зятя – через несколько дней после похорон.

6. Вопрос, заданный одному из целителей азону, который в этот момент изображал «тело души» Старца с помощью белого и черного песка. Подобные изображения, видимо, считаются у азону не только целебными, но и диагностическими средствами, однако же мы знаем о них очень мало. Тот наблюдатель из Огайо утверждает, что ответ целителя выразился в начертании короткой волнистой линии, как бы выходящей из пупка схематического изображения этого «тела души». Вполне возможно, впрочем, что это всего лишь интерпретация самого наблюдателя, а никакой не ответ целителя.

7. Сказано ребенку, который сам сплел циновку из тростника.

8. Сказано в ответ маленькому внуку, который спросил: «А ты будешь на большом пиру?»

9. Сказано в ответ тому же внуку, который спросил: «А ты тоже скоро умрешь, как моя двоюродная бабушка?»

10. Сказано младенцу, который подбирался к очагу, где горел огонь, но пламя на солнечном свету казалось невидимым.

11. Последние слова Старца, сказанные им за день до смерти.

Шесть последних высказываний были сделаны в течение последнего полугода жизни Старца, словно приближение смерти сделало его «болтливым». Пять из одиннадцати высказываний обращены к маленьким детям или сделаны в их присутствии, причем эти малыши еще пребывали в «разговорчивом» возрасте.

Должно быть, если взрослый азону сам обращается к ребенку, это производит на последнего неизгладимое впечатление. Как и иностранные лингвисты, малыши азону учатся говорить у старших детей. Мать и другие взрослые побуждают ребенка разговаривать только тем, что внимательно его слушают и сразу же с любовью, хотя и без слов, отвечают на все его вопросы.

Азону живут большими семейными группами – археологи и этнографы называют это «большой семьей» – и пребывают в тесных и частых контактах с другими такими же «большими семьями». Их образ жизни скотоводов-пастухов, следующих за огромными стадами анаману, которые дают им шерсть, кожу, молоко и мясо, – это бесконечный сезонный круговорот кочевий по обширным холмистым равнинам Азону. Отдельные семейные пары довольно часто отделяются от «большой семьи», отправляясь, например, путешествовать или в гости. Во время больших праздников или обрядов Исцеления и Обновления многие «большие семьи» объединяются и живут вместе несколько дней или даже недель, проявляя взаимное гостеприимство и удивительный такт. Наблюдателями ни разу не было замечено ни малейших проявлений вражды между «большими семьями», и никто из наблюдателей ни разу не видел, чтобы взрослые азону ссорились или спорили друг с другом.

Дети от двух до шести лет постоянно болтают друг с другом; они спорят, ссорятся и даже дерутся, а порой дело доходит и до серьезных тумаков. После шести-семи лет дети разговаривают гораздо реже и гораздо реже ссорятся. А года через два они становятся крайне застенчивыми и на вопросы отвечают неохотно, стараясь объясняться с помощью жестов. К этому времени они отлично умеют незаметно избегать туристов и, тем более, лингвистов с их бесконечными вопросами, записными книжками и диктофонами. А на пороге взрослости дети уже столь же молчаливы и миролюбивы, как и их родители.

Собственно, на детей от восьми до двенадцати лет и возложено в основном воспитание малышей. Все дети в «большой семье» всегда держатся вместе, и в таких группах те, кому от двух до шести, как раз и учат младенцев разговаривать – на собственном примере. Старшие дети могут порой невольно воскликнуть, будучи увлечены игрой в салки, или в прятки, или когда необходимо одернуть зарвавшегося малыша: «Стоп!» или «Нет!» – в точности как Старец из Ису прошептал свое «Горячо!», когда ребенок нечаянно слишком близко подполз к невидимому огню; хотя, конечно, Старец мог просто использовать данное обстоятельство как некую параболу значительно более глубокой мысли (как это и воспринял, например, его адепт из Огайо).

Даже песни как бы теряют свои слова, когда поющие их становятся старше. Песенка-считалка, очень популярная у азону, похожа на нашего «Шалтая-Болтая». Помните?

Шалтай-Болтай

Сидел на стене.

Шалтай-Болтай

Свалился во сне...

(И т.д. в известном переводе С.Я. Маршака.)

Только детишки азону кричат с упоением:

Посмотри: мы – Ваньки-встаньки;

Вниз и вверх, как Ваньки-встаньки;

Кувырком, как Ваньки-встаньки;

Дружно все, как Ваньки-встаньки!

Пяти-шестилетние дети учат этой песенке младших. Старшие тоже с удовольствием участвуют в игре и с радостными воплями устраивают порой настоящую кучу-малу, но слов вслух не произносят, только мурлычут мелодию.

Взрослые азону вообще часто напевают без слов за работой, когда, например, пасут скот или качают ребенка. Некоторые мелодии традиционны, другие представляют собой импровизацию. Многие используют мотивы, основанные на свисте анаману. Ни у одной из этих песен нет слов; это просто некие мелодии. Во время встреч «больших семей», а также во время свадеб и похорон исполняются обрядовые песни, весьма мелодичные и очень сложные, даже прихотливые в плане гармонии. Песни исполняются хором без сопровождения музыкальных инструментов. Для подобных церемоний певцы долго упражняются. Некоторые исследователи, занимающиеся музыкой азону, полагают, что в этих великолепных бессловесных хоралах воплощена их особая духовная мудрость, их внутреннее видение.

Я, скорее, склонна согласиться с другим мнением. Те, кто прожил среди азону достаточно долго, считают, что их групповое пение – это некая составляющая священного обряда и, безусловно, элемент искусства, некое общественное действо, способствующее приятному внутреннему раскрепощению, но не более. То, что для азону священно, скрывается под тайной молчания.

Маленькие дети называют близких людей словами, обозначающими разные степени родства: мать, дядя, сестра, друг и т.д. Если у азону и есть имена, то мы их не знаем.

* * *

Лет десять назад один фанатичный адепт «Тайной мудрости азону», глубокой зимой пробравшись в одно из горных селений, выкрал четырехлетнего ребенка, девочку. Он заранее запасся у АПИМа разрешением на доставку животных для зоопарка и, таким образом, контрабандой доставил девочку в наш мир, посадив ее в клетку с табличкой «Анаману». Поскольку он считал, что азону просто ЗАСТАВЛЯЮТ своих детей молчать, то решил всячески побуждать девочку к разговорам, когда она будет становиться старше. Он надеялся, что девочка, став взрослой, сможет рассказать ему о той природной мудрости, которую так старательно охраняют своим молчанием ее соплеменники.

В течение первого года девочка довольно охотно разговаривала со своим похитителем, который, если не считать невероятной жестокости самого похищения, обращался с ней, в общем, неплохо. Однако его знание языка азону было ограниченным, а малышка не имела возможности общаться больше ни с кем, кроме маленькой группы сектантов, которые лишь подобострастно взирали на нее и ждали, что она скажет. Таким образом, ее лексический запас никак не расширялся, синтаксис не совершенствовался и речевые навыки у нее стали атрофироваться. Она все чаще и чаще молчала.

Придя в отчаяние, похититель-фанатик решил обучить девочку английскому языку, чтобы дать ей возможность донести до людей мудрость, «данную ей от рождения». По его словам, «девчонка отказывалась учиться»; она молчала, а если и говорила, то еле слышно, и «не подчинялась», когда он пытался заставить ее повторять слова чужого языка. Ее «хозяин» запретил всем остальным людям видеться с нею. Когда же несколько сектантов в итоге обратились к официальным властям, девочке было лет семь, ее уже три года как прятали в подвале, и по крайней мере в течение последнего года, а то и больше, похититель регулярно избивал ее кнутом, «чтобы научить говорить», как он объяснял впоследствии, «потому что девчонка была слишком упряма». Но малышка продолжала молчать. Она была страшно запугана, явно голодала, однако терпела все побои и издевательства и не говорила ни слова.

Как только все это открылось, девочку моментально вернули семье, которая вот уже три года ее оплакивала, считая, что она забрела на ледник, заблудилась там и погибла. Родные встретили истерзанную малышку со слезами радости и горя. Насколько вся эта ужасная история повлияла на ее дальнейшее состояние, неизвестно, потому что АПИМ сразу же закрыло большую часть территории Азону для любых посещений извне – и для туристов, и для ученых. С тех пор в горах Азону не бывал более ни один иностранец. Вполне можно предположить, что соплеменники девочки были крайне возмущены, но и об этом никогда не было сказано ни единого слова.

Времена года в Анзараке

Однажды я долго беседовала с одним старым анзаром, управляющим небольшой гостиницей, которую курирует АПИМ. Гостиница эта построена на острове посреди Великого Западного Океана, вдали ото всех берегов и от миграционных путей Анзарака. Только этот остров в настоящее время и разрешено посещать туристам из иных миров.

Кергеммег живет там постоянно, являясь единственным представителем местного населения. К тому же он – отличный гид. Только благодаря его присутствию туристы имеют возможность почувствовать хотя бы слабый аромат здешнего колорита, иначе этот остров был бы похож на тысячи других тропических островов, каких полно в любом из сотни миров – там много солнца и всегда веет легкий ветерок; там все словно пропитано ленью; там листва деревьев похожа на перья, там золотистые пляжи, а у внешнего края лагуны о рифы разбиваются огромные сине-зеленые белогривые волны. Большая часть туристов прибывает сюда, чтобы походить под парусом, половить рыбу, поваляться на пляже и попить богатого ферментами местного напитка ю; их не слишком интересует ни жизнь остального Анзарака, ни тот единственный старый анзар, что живет рядом с ними. Сперва они, конечно, смотрят на него с некоторым изумлением и старательно его фотографируют. Надо сказать, Кергеммег действительно поражает воображение: ростом футов семь, все еще довольно сильный, худощавый, даже, пожалуй, несколько угловатый, но лишь немного ссутулившийся под бременем прожитых лет; у него узкий череп, большие круглые черно-золотистые глаза и... клюв. Причем именно клюв придает его лицу выражение типа «все или ничего», хотя, пожалуй, из-за клюва лицо его не столь выразительно, как лица тех, у кого рот и нос существуют раздельно; впрочем, глаза Кергеммега и его брови способны весьма отчетливо выразить те чувства, которые он в данный момент испытывает. Он, может быть, и стар, но натура безусловно страстная.

Его явно несколько раздражали туповатые и равнодушные туристы; он чувствовал себя среди них одиноким и, похоже, даже обрадовался, обнаружив во мне благодарного слушателя (конечно же, не первого и не последнего в его жизни, но пока что единственного), и с удовольствием принялся рассказывать о своем народе. Мы частенько сидели с ним теплыми долгими вечерами, прихлебывая из высоких стаканов замечательный ледяной напиток ю, и любовались тем, как в фиолетовой темноте, пронизанной ярким светом звезд, светится море и мерцающими облачками вьются у крон перистолиственных деревьев целые рои светляков.

По словам Кергеммега, анзары с незапамятных времен следуют некоему Пути. Он называется Мадан. Это, собственно, основной закон жизни народа Анзарака, то, благодаря чему вершится здесь все на свете и все на свете существует. Как и в нашем слове Путь, в слове Мадан есть скрытый смысл понятия «вечность»; это тот единственный Путь, каким, по словам Кергеммега, и должен был следовать его народ, но, увы, на какое-то время отклонился от него в сторону. «Но теперь, – сказал он, – мы вернулись к Мадану и опять поступаем так, как поступали всегда».

Люди часто говорят: мы так поступали всегда, а потом оказывается, что их «всегда» – это не более одного-двух поколений, или веков, или, самое большее, тысячелетий. Культурные навыки, традиции цивилизации – это, можно сказать, мелочь в сравнении с традицией расы или народа. Ведь в нашем мире, например, человеческие существа действительно очень немногое делали и делают помимо главного: поисков пищи и воды, сна, пения, разговоров друг с другом, произведения на свет потомства, выкармливания детей и, возможно, некоего объединения с другими человеческими существами. Такова уж наша человеческая сущность, таковы те поведенческие императивы, которым мы следуем. Но какую гибкость и изобретательность мы проявляем в поисках новых занятий для себя, новых жизненных путей! Как искренне, как отчаянно ищем мы тот единственно верный путь, тот Истинный Путь, который, как нам кажется, мы давным-давно потеряли в гуще всяких новшеств, возможностей и предоставленного выбора...

Анзары имели, правда, несколько иную возможность выбора, чем мы. Возможно, более ограниченную. Но не менее интересную.

В их мире солнце имеет большие размеры, чем в нашем, и они находятся дальше от своего солнца, чем мы, и, хотя период обращения их планеты вокруг собственной оси примерно равен нашим суткам, год у них примерно соответствует двадцати четырем земным годам. И времена года здесь соответственно гораздо продолжительнее и вольготнее, ибо каждое из них продолжается целых шесть земных лет.

В каждом мире и каждом климате, где есть весна, именно весной наступает так называемый брачный сезон – время любви, размножения и зарождения новой жизни. А для существ, чья жизнь продолжается всего несколько сезонов или несколько лет, каждая весна – это также время выбора партнера, время вступления в брак, время начала новой жизни. Именно так это и происходит с анзарами, средняя продолжительность жизни которых – по их же подсчетам – всего три года.

Они населяют два континента – один расположен на экваторе и чуть севернее, а второй раскинулся на севере до самого полюса; оба континента соединены длинной гористой перемычкой, как Южная и Северная Америки, хотя в мире Анзарак все имеет несколько меньшие масштабы. Всю остальную территорию здесь занимает океан с несколькими архипелагами и множеством разбросанных в морском просторе островов, ни на одном из которых ныне люди не проживают, за исключением того острова, который использует АПИМ для туристов из иных миров.

Кергеммег рассказывал мне, что год в Анзараке начинается тогда, когда в городах юга, среди бескрайних равнин и пустынь, скажут свое слово Служители Года. И тогда огромные толпы соберутся, чтобы увидеть, как солнце замедлит свое движение у вершины той или иной священной башни или же пронзит своим первым утренним лучом ту или иную священную цель. Это момент солнцестояния, и, начиная с него, жара будет неумолимо усиливаться, иссушая земли, выжигая зеленые пастбища, поля, прерии, заросшие дикими злаками; в течение долгого засушливого сезона обмелеют реки и пересохнут колодцы. Но весна вслед за солнцем продвигается и на север, и там, на далеких горах начинают таять снега, а долины пестреют зеленью и цветами... И анзары тоже неизменно следуют за солнцем.

«Все, я улетаю, – говорит один старый друг другому старому другу, встретив его на улице города. – Там встретимся!» Молодые люди, кому всего год от роду – по-нашему, это двадцать один – двадцать два года, – распрощавшись с друзьями, с коллегами и с любимыми спортивными клубами, бросаются искать в лабиринте жилых конгломератов, более всего похожих на общежития или так называемые дома гостиничного типа, одного или обоих своих родителей, с которыми расстались прошлым летом, и найдя их, как ни в чем не бывало входят в дом ленивой походкой и бросают небрежно: «Привет, пап!», или «Привет, мам! Похоже, снова пора на север». И кто-то из родителей отвечает, стараясь ничем не обидеть своего «ребенка» (тем более руководящими указаниями по поводу долгого и трудного пути, который их отпрыск в раннем детстве уже совершил однажды вместе с ними): «Да, мы тоже об этом подумываем. И были бы рады, если б и ты отправился вместе с нами. Твоя сестра, между прочим, уже укладывает вещи в соседней комнате».

И вот так, кто в одиночку, а кто и всем семейством, анзары покидают город. Этот исход – процесс длительный, не имеющий никаких особых правил. Некоторые улетают почти сразу после солнцестояния, и другие говорят при этом: «И чего это они так спешат?» или «Ну конечно! Шенненне просто обязана примчаться на север первой, чтобы занять свое прошлогоднее жилье». Некоторые особенно медлят с отъездом из города, ждут, когда он почти опустеет, не решаясь покинуть раскаленные притихшие улицы, печальные, начисто лишенные тени площади, где в течение всего минувшего полугодия толпился народ и непрерывно играла музыка. Но первыми или последними, а все анзары так или иначе отправляются в путь, который ведет только в одном направлении: на север.

Большая часть берет с собой только то, что может унести в рюкзаке или же нагрузить на рубака (судя по описанию Кергеммега, рубак больше всего похож на маленького пернатого ослика). Некоторые торговцы, разбогатевшие за время пустынного сезона, выходят в путь с целым караваном рубаков, нагрузив их всяким добром. Хотя большинство анзаров путешествуют в одиночку или небольшой семейной группой, на наиболее популярных дорогах их собирается так много, что они следуют чуть ли не в затылок друг другу. В таких местах временно возникают более крупные группы переселенцев, поскольку люди старшего возраста или больные и слабые при задержках в пути особенно остро нуждаются в помощи; им всегда кто-нибудь помогает раздобыть пищу и нести вещевой мешок.

Детей на дороге, ведущей на север, нет.

Кергеммег не смог точно сказать мне, сколько всего сейчас анзаров в его мире; согласно его мнению, их несколько сотен тысяч, может быть, даже миллион. И все они объединяются во время миграции на север.

Достигнув гористых Срединных Земель, они отнюдь не сливаются в единый отряд, а наоборот, рассредоточиваются по сотням различных троп; некоторые из этих троп нравятся большинству, а некоторые – лишь единицам; одни уже почти превратились в настоящие хорошо утоптанные дороги, а другие за долгое время настолько заросли и изменили свои очертания, что лишь те, кто уже ходил по ним прежде, могут вспомнить все нужные повороты. «В таких случаях как раз очень хорошо, когда вместе с вашей группой идет человек, проживший уже целых три года, – сказал Кергеммег. – Он, скорее всего, уже дважды ходил по этому пути». Как я уже говорила, анзары путешествуют налегке и передвигаются очень быстро. В течение всего пути они живут, можно сказать, на подножном корму, если не считать засушливых высокогорных районов, где, по выражению Кергеммега, «их заплечные мешки здорово теряют в весе». Там, на высокогорных перевалах, среди скал и глубоких каньонов, бедные маленькие рубаки, на которых богатые торговцы нагрузили целый воз своего добра, начинают спотыкаться от усталости и дрожать от холода. И если тот или иной торговец пытается гнать их дальше, другие люди снимают с бедных животных груз и отпускают их на свободу, позволяя уйти вместе с ними и своему собственному единственному рубаку. Рубаки тут же, прихрамывая и оскальзываясь, устремляются назад, на юг, в пустыню. А вещи, которые они тащили на себе, так и остаются лежать у дороги; их может взять себе любой, только никто ничего брать не хочет, разве что иногда берут немного еды в случае особой необходимости. Никому не хочется тащить на себе лишний груз, замедляя тем самым темп перехода. А весна между тем наступает, прохладная, сладостная, северная весна. Она приходит в покрытые молодой травкой долины, в начинающие зеленеть леса, на берега озер и светлых холодных рек, и анзарам хочется поскорее добраться до цели и быть там, когда весна будет в разгаре.

Слушая Кергеммега, я представляла себе, как могла бы выглядеть эта миграция сверху, эта лавина людей, устремившихся по тысяче троп и дорог на север. Наверное, это было бы немного похоже на наше северо-западное побережье лет сто или двести назад, когда весной каждый ручеек, каждая речка и река – от могучей Колумбии шириной в милю до крошечного родничка – становятся красными от идущего на нерест лосося.

Лососи, достигнув своей цели, мечут икру и умирают; и некоторые из анзаров тоже отправляются на север, домой, умирать. Чаще всего, это те, кто совершает миграцию в третий раз; те, кому уже исполнилось три года – а по-нашему, лет семьдесят, а то и больше. Некоторые из них так и не добираются до конца этого тяжкого пути. Измученные, они начинают отставать. Люди, проходя мимо старика или старухи, сидящих у обочины дороги, могут перекинуться с ними парой слов, помочь им построить какое-то убежище, оставить в подарок немного еды, но никогда не станут заставлять или уговаривать старого человека идти вместе с ними. Если старик слишком слаб или болен, они могут даже задержаться и пробыть с ним ночь или две, пока другой мигрант не займет их место. Если же анзары находят у дороги мертвого старика, то там же и хоронят его, непременно уложив на спину ногами к северу: так он все еще продолжает идти домой.

Много, очень много могил вдоль тех дорог, что ведут на север, сказал мне Кергеммег. Никто и никогда не сумел совершить четвертую в своей жизни миграцию.

Люди молодые, то есть те, кто идет на север впервые или во второй раз, спешат вперед, толпясь на высокогорных перевалах, а затем, точно ручейки, разливаясь по бесчисленному множеству тропинок, ведущих через бескрайние прерии Срединных Земель. Через какое-то время эти ручейки снова сливаются в реки, а по-настоящему достигнув северных краев, опять тысячами мелких ручейков растекаются по тамошним зеленым просторам, устремляясь в разные стороны – на восток и на запад.

Добравшись до прекрасной холмистой равнины, покрытой молодой травой, одна из маленьких групп мигрантов останавливается под начинающими зеленеть деревьями, и Мать говорит:

– Ну вот, мы и добрались! – На глазах у нее слезы радости, и она тихонько смеется нежным клекочущим смехом. – Шуку, ты помнишь это место?

И ее дочь, которой и полугода не было, когда они отсюда ушли – то есть, по-нашему, ей тогда было лет одиннадцать, – удивленно и недоверчиво озирается, а потом весело кричит:

– Но тогда это место было ГОРАЗДО БОЛЬШЕ!

А потом Шуку, наверное, смотрит вдаль, на полузнакомые луга ее родины, видит крышу дома их ближайших соседей и думает: интересно, а Киммимид с отцом, которые нагнали нас в пути и несколько раз ночевали с нами вместе, а потом ушли вперед, уже добрались до своего дома? Должно быть, они уже устроились, а это значит, что Кимиммид непременно зайдет к нам, чтобы поздороваться!

Ибо здесь люди, до сих пор жившие в столь тесном соприкосновении друг с другом, в состоянии такого социального и полового бесконечного промискуитета в своих южных городах, залитых солнцем, деля друг с другом помещения, постели, работу и развлечения, решительно все делая сообща, группами и толпами, моментально разбредались кто куда и подальше друг от друга; каждая семья занимала свой собственный отдельный маленький домик здесь, на этих лугах, или еще дальше на север, среди холмов, а может, и в самой северной части континента, в озерном краю. Но если анзары и рассыпались по просторам севера, точно песок из разбившихся песочных часов, то объединяющие их связи отнюдь не рушились: они лишь видоизменялись. Теперь они объединялись друг с другом не группами и толпами, не десятками, сотнями или тысячами, а парами – или семьями.

– Ах, вот ты где! – радостно восклицает Мать, когда ее муж, отец Шуку, распахивает перед своей семьей двери их домика. – Ты, должно быть, обогнал нас на несколько дней.

– Добро пожаловать домой, – торжественно говорит он, и глаза его сияют. Мать и Отец берутся за руки, слегка приподнимая свои узкие клювастые головы в особом, интимном и одновременно обязательном, приветствии. И Шуку вдруг вспоминает, что видела, как они это делали, когда она была еще совсем маленькой. Когда они жили здесь, в этом доме, где она и родилась.

– Кимиммид только вчера спрашивал о тебе, – говорит ей Отец и смеется тихим клекочущим смехом.

Весна идет, весна уже у них в крови! И теперь пора отправлять весенние обряды.

Через луг приходит в гости Кимиммид, и они с Шуку подолгу беседуют, прогуливаясь по берегу ручья. Вскоре – может, через день, а может, через неделю, – он спрашивает ее, не хочет ли она потанцевать.

– Ой, я не знаю... – Она колеблется, но, взглянув на него, такого высокого, стройного, с чуть откинутой назад головой, уже застывшего в той самой позе, с которой начинается танец, тоже встает, но не решается начать танец, а стоит, хоть и прямо, но с опущенной головой и неловко висящими вдоль тела руками. Но желание танцевать все сильнее разгорается в ее крови, ей хочется выше поднять голову, гордо закинуть ее назад, широко распахнуть руки и танцевать, танцевать с ним...

А что же делают в это время родители Шуку или родители Кимиммида? Копаясь в огороде или в старом саду, они вдруг тоже встают лицом друг к другу, поднимают гордые узкие головы, потом мужчина делает высокий прыжок и низко кланяется женщине, и женщина тоже кланяется ему. Так начинается этот танец-ухаживание, этот брачный танец. И по всему северному континенту сейчас танцуют пары влюбленных.

Никто не мешает парам постарше тоже вспомнить молодость и предсвадебные ухаживания. А вот Кимиммиду стоило бы быть более осмотрительным. Однажды вечером через луг к дому Шуку подходит молодой человек, которого она никогда в жизни не видела, и говорит, что его дом находится в нескольких милях отсюда, однако он наслышан о красоте Шуку и мечтает с ней познакомиться. Она предлагает ему присесть, они беседуют, и он рассказывает ей, что строит новый дом в роще – место очень красивое и довольно близко от дома ее родителей. Было бы здорово, говорит он, если бы она посмотрела, что у него получилось, и, может быть, что-нибудь ему посоветовала. А также ему бы очень хотелось как-нибудь потанцевать с нею. Может быть, они попробуют прямо сегодня? Совсем немножко, одну-две фигуры. А потом он уйдет.

Он замечательный танцор. Шуку танцует с ним на траве поздним вечером, и ей кажется, что ее подхватывает сильный порыв ветра; она закрывает глаза, и руки ее сами собой взлетают вверх, словно поднятые этим ветром, и... встречаются с его руками.

Ее родители останутся жить в том домике на краю луга; детей у них больше не будет – им уже поздно заводить детей, – но любовью они будут заниматься так же часто, как в первые месяцы после свадьбы. Шуку выберет одного из своих ухажеров – того, нового, – и уйдет жить к нему. И они будут заниматься любовью в том самом доме, который достроят вместе. Строительство дома, танцы, возня в саду и в огороде, совместные трапезы, общая постель – все, что они делают вдвоем, сводится к занятиям любовью. Само собой разумеется, в положенное время Шуку беременеет, и в положенный срок у нее рождается двое малышей. Две девочки. Они появляются на свет в твердой белой оболочке, или скорлупе. Оба родителя разламывают эту оболочку руками и клювами, высвобождая крошечных свернувшихся в клубочек новорожденных, которые пищат, ворочая слепой еще головенкой, но уже приподнимают крошечные клювики и жадно разевают их, стремясь к пище, к жизни.

Однако вторая девочка с самого начала немного меньше первой и не так жадно разевает клювик, не так быстро растет. И хотя Шуку с мужем нежно о ней заботятся и стараются накормить получше, хотя бабушка, мать Шуку, часто приходит к ним, кормит малышку из своего клюва и качает ее на руках, если она плачет, девочка все чахнет. И однажды утром, лежа на руках у бабушки, она несколько раз вздрагивает, судорожно вздыхает и затихает навсегда. Бабушка горько плачет, вспоминая маленького братишку Шуку, который и столько-то не прожил. Она все пытается утешить молодую мать, а муж Шуку выкапывает маленькую могилку позади их нового дома среди цветущих деревьев, и слезы так и льются у него из глаз. Но второй их ребенок – девочка Кикирри – растет вовсю; она уже пищит, щелкает клювом и отлично ест.

К тому времени, как Кикирри встает на ножки и начинает кричать отцу «Па!», а матери и бабушке – «Ма!», или возражает: «Нет!», когда ей говорят, что нужно перестать безобразничать, у Шуку рождается еще один малыш. Как это обычно и бывает при второй беременности, это ребенок-одиночка, отличный мальчик, маленький, но с отменным аппетитом. Он быстро растет.

Он будет у Шуку последним ребенком. Они с мужем по-прежнему станут предаваться любви при каждом удобном случае в течение всего дивного весеннее-летнего периода цветения и плодоношения – жарким днем или теплой летней ночью, в тени под деревьями и на открытом лугу под жаркими лучами полуденного солнца. Но все это будет, как говорят анзары, просто «роскошью любви»; такая любовь не дает плодов; она существует ради себя самой.

Дети у анзаров рождаются только в начале весны, вскоре после прибытия будущих родителей в родные места. В некоторых семьях бывает даже четверо детей, у многих – трое. Но чаще всего, если первые двое растут благополучно, то повторных беременностей не возникает.

– Природа пощадила вас, избавив от нашей постоянной угрозы перенаселения, – сказала я Кергеммегу. И он согласился, когда я кое-что поведала ему о нашем мире.

Но он категорически не хотел, чтобы я думала, будто у анзаров вообще нет сексуального или репродуктивного выбора. Брачная связь – это правило, однако противоречивая человеческая природа вносит в это правило свои коррективы, изменяя и нарушая его. И Кергеммег привел мне примеры подобных исключений, точнее, исключительных случаев. Многие брачные пары, например, состоят либо из двоих мужчин, либо из двух женщин. Такие пары, а также те супруги, у которых детей нет, часто получают ребенка как бы в дар от какой-нибудь другой пары, у которой трое или четверо детей, или же берут на воспитание маленького сиротку. Бывает также, что человек вообще не находит себе пары; есть и такие, у кого имеется сразу несколько партнеров. И, разумеется, существует адюльтер. Бывают также и случаи изнасилования. Для молодой девушки очень нежелательно оказаться среди последних мигрантов, направляющихся на север, ибо оставшимся в хвосте зачастую бывает не справиться со своим сексуальным желанием, и девушки нередко подвергаются групповому изнасилованию, а потом прибывают в родные места истерзанными, безмужними и беременными. Мужчина, который не находит себе пары или неудовлетворен своей супругой, может оставить дом и уйти прочь, став, например, коробейником или точильщиком; таким бродягам семьи всегда рады и всегда готовы что-то у них купить, но не слишком им доверяют: кто знает, что у них на уме?

Мы уже несколько вечеров подряд беседовали с Кергеммегом на веранде, любуясь пурпуром закатов и наслаждаясь нежнейшим морским ветерком, порхавшим над тихим морем, когда я попросила его рассказать, как он прожил свою долгую жизнь. По его словам, он всегда строго следовал закону Мадана, то есть Пути, и отступил от него один лишь раз. Жену он нашел во время первой миграции на север, и она родила ему двойню – мальчика и девочку. В свое время дети, естественно, отправились вместе с ними на юг, стали взрослыми, и на следующий год вся семья вновь объединилась для следующей миграции. На севере сын и дочь Кергеммега тоже нашли себе пары из числа ближайших соседей, так что он хорошо знал своих пятерых внуков и с раннего детства возился с ними. Свой третий сезон пребывания на юге Кергеммег с женой провели в основном в разных городах; она, преподаватель астрономии, уехала на самый юг в Центральную Обсерваторию, а он остался в Терке Кетер и занимался там научной работой вместе с группой философов. Его жена умерла внезапно, от сердечного приступа. Он похоронил ее и вскоре после этого вместе с сыном и внуками отбыл на север. «Я стал тосковать о ней, только когда вернулся домой. – Кергеммег сказал это, точно наконец признавая данный факт. – Мне оказалось не по силам жить в нашем доме без нее. И тут я случайно услышал, что требуется человек, который бы жил на этом острове и встречал прибывающих в Анзарак гостей из других миров. В это время мне не раз приходили в голову мысли о смерти, и я все размышлял, как бы мне получше ее встретить, так что вариант с жизнью на острове показался мне совсем неплохим, некоей предпоследней остановкой в пути. Остров посреди океана, ни одного моего соплеменника рядом... Это, конечно, была не совсем жизнь, но и не совсем еще смерть. В общем, мне эта идея понравилась, и я оказался здесь». Возраст Кергеммега уже значительно превышал три анзаракских года, то есть, по-нашему, ему было за восемьдесят, хотя о старости в его облике свидетельствовали лишь чуть опущенные плечи и пышная совершенно серебряная шевелюра.

Во время нашей следующей беседы он рассказал мне о миграции анзаров на юг. Они начинают чувствовать, что северное лето подходит к концу, когда теплые дни становятся все короче, а ночи – все холоднее. К этому времени урожай уже убран. Зерно сложено в герметично закупоренные бочонки до следующего года; корнеплоды, растущие крайне медленно, заранее посажены в землю, чтобы зимовать под снегом, а к весне прорасти и успеть созреть. Детишки сильно подросли, тонкие, как тростинки, очень живые и все сильнее тяготящиеся слишком спокойной жизнью на одном месте; их все чаще тянет из дому, они заводят дружбу с соседскими детьми, создают свои компании. Жизнь на севере прекрасна, но довольно однообразна, и даже «роскошь любви» начинает терять свою остроту. Однажды ночью – а ночи все чаще бывают пасмурными, холодными, и уже чувствуется приближение первых заморозков – твоя жена вздыхает, лежа рядом с тобой в постели, и шепчет: «А знаешь, я, пожалуй, уже соскучилась по городу». И от этих слов тебя словно накрывает огромная волна света и тепла, и ты вспоминаешь толпы народа на улицах, высокие здания, тоже битком набитые людьми, Башню Года над городом, стадионы, залитые солнцем спортивные арены, ночные площади, полные света фонарей и музыки, где ты так любишь сидеть за столиком кафе с бокалом и вести беседы до полуночи, а то и до утра со старыми друзьями, хотя об этих друзьях ты все это время даже не вспоминал... Сколько же времени прошло с тех пор, как ты видел новое лицо? Или слышал рассказ о какой-то новой идее? Когда тебе самому в голову приходила новая мысль? Нет, пора, пора в город! Пора следовать за солнцем!

«Дорогая, – говорит Мать, – мы не можем взять с собой ВСЮ твою коллекцию камней, выбери, пожалуйста, несколько самых лучших». Девочка протестует: «Но я сама ее понесу! Обещаю!» Однако она вынуждена смириться, подыскивает для своих камней потайное местечко и совершенно уверена, что они будут ей столь же дороги и на следующий год. И даже не представляет себе, что на следующий год она и не вспомнит об этой своей детской коллекции. Точно так же она едва ли сознает, что в голове ее уже постоянно витают неясные мысли о том великом путешествии, что ей предстоит, и о тех неведомых землях, что лежат впереди. Город! А чем занимаются в городе? А в городе тоже есть коллекции камней?

«Да, – говорит отец. – В музее есть очень хорошие коллекции. Тебя будут часто водить в разные музеи, когда ты станешь школьницей».

«Я буду учиться в школе?»

«В школе тебе очень понравится», – с абсолютной уверенностью говорит Мать.

«Да, школьные годы – самые лучшие в жизни, – подтверждает и тетя Кекки. – И вообще, я очень люблю школу; я даже подумываю, не пойти ли в этом году туда преподавать».

Миграция на юг происходит совсем по-другому, чем миграция на север. Она сопряжена не с разделением на мелкие группы и отдельные пары, а наоборот, с объединением людей. Все спланировано задолго до ее начала. Семьи целого большого района отправляются в путь все вместе – пять, десять или пятнадцать семей. Они и ночуют все вместе, вместе разбивают лагерь, берут с собой много еды, погрузив ее в ручные тележки. Они берут с собой даже кухонную утварь и топливо для костра на случай ночевки в безлесных равнинах. Они не забывают и о теплой одежде, которая пригодится на горных перевалах; и захватывают с собой медикаменты буквально на все случаи жизни – ведь путь предстоит неблизкий.

Стариков при миграции на юг среди анзаров уже не встретишь – ни одного из тех, кому, по нашим меркам, больше семидесяти. Те, кто уже совершил три миграции, остаются на севере. Они собираются в большие группы на крупных фермах или в маленьких городах, которые успели вырасти вокруг земледельческих хозяйств, или же проводят остаток жизни вдвоем или в одиночку в том доме, где провели все свои весны и лета. (По-моему, Кергеммег своими словами о том, что лишь один раз нарушил закон Пути, хотел сказать именно это: ведь он не остался дома, на севере, а предпочел приехать на этот остров.) «Зимнее расставание» – так это здесь называется. Молодые уходят на юг и прощаются со стариками, остающимися дома. Это весьма болезненный момент, но анзары переносят его стоически. Как и подобает настоящим анзарам.

Только те, кто остается, смогут хотя бы раз в своей жизни увидеть великолепие северной осени, долгие синие сумерки, первый тонкий узорчатый ледок на озере. Некоторые оставляют своим детям и внукам, которых никогда уж больше не увидят, рисунки и письма с описаниями этих красот. Очень многие умирают еще до наступления очень долгой, очень темной и очень холодной зимы. Зиму не переживает никто из них.

Каждая группа мигрантов, достигая Срединных Земель, соединяется там с другими, приходящими с востока и запада, и по ночам горящие костры и звон кухонной посуды наполняют всю огромную прерию от края до края. Люди поют, сидя у костра, и их тихое пение плывет над землей меж огоньками костров и высокими звездами.

Отправляясь на юг, анзары не спешат. Они движутся неторопливо, проходя в день совсем немного, хотя каждый день продолжают идти. Достигнув предгорий, огромная толпа опять разбивается на небольшие отряды и устремляется дальше по многочисленным тропам и тропинкам; гораздо приятнее, когда по такой тропе идет всего несколько человек и не нужно тащиться в хвосте огромного количества людей, глотать поднятую ими пыль и видеть по обочинам оставленный ими мусор. Выше, в горах и на перевалах, когда остается всего несколько дней пути, анзары снова объединяются и стараются сделать это объединение как можно приятнее друг для друга. Они радостно здороваются и тут же предлагают вместе поужинать, или переночевать, или хотя бы просто посидеть у костра. Все очень добры и снисходительны к детям; большинству из них не более полугода, и крутые горные тропы для них бывают не только трудны, но и страшноваты, так что взрослые специально замедляют ход.

И вот однажды вечером, когда уже начинает казаться, что они так вечно и будут тащиться по этим ужасным горам, каменистая тропа выводит их туда, откуда открывается дивный вид – на южные склоны гор, или на скалы Божьего Клюва, или на город Тор. И они долго стоят там и смотрят вниз, на золотистые, залитые солнцем террасы, уходящие к югу, на бескрайние поля дикой пшеницы, на какие-то далекие, неясные, пурпурные пятна и силуэты – стены и башни городов, залитые солнцем.

По дороге, ведущей с гор, анзары идут значительно быстрее; они реже останавливаются и едят значительно меньше; их очень много – пыль так и клубится за ними.

И вот они приходят в города. Городов в Анзараке всего девять, и Терке Кетер – самый крупный из них. Он весь засыпан песком и полон тишины и солнца. Анзары откапывают ворота и двери домов, заполняют улицы, зажигают фонари, приносят в дом воды из полных колодцев и, бросив свою поклажу в одной из пустых комнат, тут же начинают радостно приветствовать друг друга, высовываясь из окон и с балконов.

Жизнь в городе так сильно отличается от жизни в сельской местности на севере, что детям трудно к этому привыкнуть; они чувствуют себя не в своей тарелке, они полны сомнений, им здесь не нравится. Тут слишком шумно, жалуются они. Тут слишком жарко. И тут совершенно невозможно побыть в одиночестве! Многие плачут, особенно в первые ночи, от тоски по дому. Однако вскоре завершаются организационные дела, и дети отправляются в школу; там они знакомятся с другими своими сверстниками, которые, оказывается, тоже полны сомнений и недовольны, так же диковаты и застенчивы и так же обуреваемы неясными желаниями. На севере все они уже научились читать и писать, знают основные правила арифметики, а также – помогая родителям – знают азы плотницкого дела и земледелия. Но в школе обучение ведется на более высоком уровне; в городах много библиотек, музеев, художественных галерей, концертных залов; детям преподают основы различных искусств, литературу, математику, астрономию, архитектуру, философию... Здесь также есть возможность заняться любым видом спорта, множеством всяких развлечений, а в центре города каждый вечер танцуют так называемый круговой танец. Кроме того, в городе можно познакомиться и поговорить с кем угодно; здесь множество людей, и все с удовольствием встречаются друг с другом, вместе работают, вместе решают различные проблемы, постоянно стремясь к новому благодаря интенсивной работе мозга, тесному общению и высокому профессионализму.

В городах Отец и Мать редко остаются жить вместе. Жизнь в городах ведется не парами, а группами. Супруги расстаются – каждый следует за своими друзьями, с которыми связан общей целью и профессией, – и видят друг друга лишь время от времени. Дети сперва живут с кем-то из родителей, но через некоторое время тоже выражают желание жить самостоятельно и уходят из дома, переселяются в различные молодежные общежития и коммуны, существующие при колледжах. В городах юноши и девушки живут вместе, как и взрослые мужчины и женщины: половые различия не имеют особого значения, если в них отсутствует сексуальность.

Ибо в своих солнечных городах анзары занимаются всем на свете, кроме секса.

Они исполнены страстей; они любят, ненавидят, познают и созидают новое; они много думают и много работают; они развлекаются, страстно отдаваясь игре; они радуются и страдают; они живут полной и очень насыщенной жизнью, но даже и мысли не допускают о сексе. Если только, как сказал Кергеммег с исключительно чопорным видом, они не философы.

Все достижения анзаров, все памятники их культуры сосредоточены в городах. Их Башни Года и различные общественные здания, фотографии которых я видела в альбоме, который показывал мне Кергеммег, отличаются большим разнообразием – от строгой чистоты до страстного великолепия. В городах они пишут свои книги, там царят их мысль и их вера, там их религия за долгие века обрела строгую, отточенную форму. Вся история анзаров, весь их культурный континуум сосредоточен в городах.

Но весь их жизненный континуум связан с севером.

Кергеммег объяснил мне, что, пока анзары живут на юге, они даже не вспоминают о собственной весенне-летней сексуальности. Мне пришлось взять с него слово (которое он тут же и дал, причем исключительно твердое слово), что это действительно так.

Вот я тут пытаюсь изложить то, о чем он мне рассказывал, и все больше убеждаюсь, что неправильно было бы описывать жизнь анзаров в городах как некое исполнение обета целибата или благочестия, ибо подобный обет всегда связан с неким насилием над природой, с волевым решением во что бы то ни было сопротивляться зову пола. Но там, где нет полового влечения, нет и никакого сопротивления, никакой абстиненции; скорее, это можно было бы назвать – в определенном смысле этого слова, разумеется, – невинностью. Воспоминания о сексуальной стороне супружеской жизни для анзаров – пустой звук, они лишены всякого смысла. Если супружеская пара продолжает жить вместе и на юге или же часто встречается, то только потому, что эти люди очень близки и искренне любят друг друга. Впрочем, они очень любят и многих своих друзей. В городах анзары никогда не живут отдельно от других. В больших многоквартирных домах очень мало возможностей для уединения – но никто особенно к уединению и не стремится. Это некая жизнь в коммуне – общественная (даже, пожалуй, стадная), активная и полная взаимных радостей и переживаний.

Но вот дни снова постепенно становятся жарче, а воздух – все суше; в воздухе словно повисает некое беспокойство. Даже тени теперь падают в разные стороны. И люди все чаще собираются на улицах и ждут, когда же священнослужители объявят солнцестояние. А потом они увидят, как на мгновение остановится солнце, помолчат немного, повернувшись лицом к югу, и начнут оставлять города один за другим.

Вот ушла на север одна пара, потом вторая, потом еще целая семья... Все снова задвигалось; в крови анзаров опять возникло тихое жужжание гормонов – первый намек, воспоминание о том, что грядет царствие тела.

Молодежь следует этому призыву слепо, не понимая того, что ЗНАЮТ их тела. Супружеские пары влекут друг к другу несколько ослабевшие за время, прожитое в городе, воспоминания, которые день ото дня становятся все более сладостными. Домой, домой, остаться наедине, быть только со своей семьей!

Все, что они узнали, придумали, открыли и совершили за несколько тысяч дней и ночей, проведенных в городах, там и останется, пока что отложенное в долгий ящик. Пока они снова не вернутся на юг...

– Именно поэтому и оказалось так просто заставить нас свернуть в сторону со своего Пути, – сказал Кергеммег. – Наша жизнь на севере столь отлична от нашей жизни на юге, что иным народам эти две отдельные жизни кажутся недостаточными, незавершенными. Им кажется, что мы сами просто не в состоянии как-то разумно соединить их. Мы не можем ни объяснить наш Мадан тем, кто живет только одной жизнью, ни оправдать его. Когда в наш мир явились байдераки, они сказали нам, что наш Путь – это проявление самого обыкновенного животного инстинкта, а значит, мы живем, как животные. И нам стало стыдно.

(Я позднее посмотрела в «Энциклопедии миров», что означает слово, употребленное Кергеммегом, «байдераки» (или «бейдераки»), и нашла там некое упоминание о бейдрах (или байдрах) из мира Унон, агрессивном и предприимчивом народе с высоко развитыми материальными технологиями, которые не раз попадали в беду и подвергались штрафам со стороны АПИМа за вмешательство в жизнь других миров. В «Путеводителе» Рорнана мир Унон обозначен специфическими символами, которые означают: «Представляет особый интерес для инженеров, компьютерных программистов и системных аналитиков».)

Кергеммег с болью рассказывал мне о нашествии байдераков. У него даже голос изменился, стал звучать глуше. Он был еще ребенком, когда у них появились первые байдераки. И мысли о них не оставляли его всю оставшуюся жизнь.

– Они сказали нам, что мы должны сами управлять собственной жизнью, а не плыть по течению. Что нельзя жить как бы двумя совершенно различными жизнями, что следует все время, весь год жить одной полной жизнью, как это делают все разумные существа. Байдераки – великий народ, обладающий разнообразными знаниями, высоко развитой наукой и значительными жизненными удобствами. С их точки зрения, наша жизнь и впрямь мало чем отличалась от жизни животных. Они рассказали и показали нам, как живут другие люди в других мирах. И мы поняли, как глупо было полжизни отказываться от радостей секса и тратить столько сил и времени на пешие переходы с юга на север и с севера на юг. Ведь можно было бы построить корабли, дороги, машины и самолеты и посещать то или иное место хоть сотню раз в год, если захочется. Мы увидели, что и на севере можно было бы построить такие же большие города, как на юге, а на юге создать такие же уютные фермы, как на севере. Почему же нет? Наш Мадан оказался бессмысленной и иррациональной тратой сил, обыкновенным животным инстинктом, управлявшим нами. И от нас требовалось, чтобы освободиться от этой зависимости, всего лишь принимать те лекарства, которые предлагали нам байдераки. А нашим детям, говорили они, уже не нужно будет прибегать к помощи лекарств; они сумеют изменить свою сущность благодаря генетической науке байдераков. Зато все мы сможем всю жизнь до глубокой старости наслаждаться сексом, как это происходит у самих байдераков. И любая женщина сможет беременеть, когда захочет, даже на юге (до наступления менопаузы, разумеется). И рожать сможет сколько угодно раз. Байдераки очень хотели подарить нам это лекарство. Мы знали, что их доктора очень мудры, что они обладают огромным опытом и знаниями. Когда они у нас появились, то излечили некоторые наши болезни мгновенно, точно по волшебству. Мы видели, как это здорово – летать на самолетах, – и завидовали байдеракам, и нам становилось стыдно.

Они привезли для нас различные машины, и мы даже пытались водить подаренные нам автомобили по нашим узким каменистым тропам. Они прислали своих инженеров, чтобы руководить строительством у нас огромного шоссе, идущего прямиком через Срединные Земли. Мы взрывали горы их взрывчаткой, стараясь сделать это шоссе, ведущее с юга на север, широким и ровным. Мой отец тоже работал на этом строительстве. Какое-то время там работали тысячи мужчин. И все это были мужчины с южных ферм... Только мужчины. Женщинам даже не предлагали туда отправиться. Женщины народа байдра такой работой не занимаются. Байдераки считают, что женщины должны сидеть дома с детьми, а мужчины – «делать дело».

Кергеммег задумчиво поднес к губам бокал с прохладным ю, глядя на мерцающее море и темное небо с россыпью звезд.

– Но женщины все-таки туда отправились и поговорили с мужчинами, – продолжил он свой рассказ. – Они сказали: «Может быть, вы и нас тоже послушаете, а не только байдераков?» Возможно, наши женщины не испытывали такого стыда, как мужчины. Возможно, их стыд чем-то отличался от мужского стыда и был связан, скорее, с жизнью тела, а не с жизнью разума. Их не слишком интересовали автомобили, аэропланы и бульдозеры, зато они очень беспокоились, что нас действительно начнут пичкать неведомыми медикаментами, которые изменят нашу природу. Их также страшно сердили новые законы, которые определяли, кому какой работой следует заниматься. В конце концов, ребенка и у нас вынашивает и рожает именно женщина, растят-то его оба родителя, так почему же детей следует предоставить воспитывать одной только матери? Разве может женщина в одиночку вырастить четверых детей? Или даже больше, если сохранится этот «вечный секс»? Это же бесчеловечно, говорили они. И потом, почему в городах семьи непременно должны сохранять единство? Ребенку тогда уже не так нужны родители, родителям не так уж нужен ребенок – у всех свои интересные дела... Вот что наши женщины сказали нам, мужчинам, и вместе с ними мы попытались то же самое сказать байдеракам.

Но байдераки сказали: «Ничего, скоро вы на все будете смотреть иначе. Вот увидите. Вы просто пока не в силах разумно оценить наши предложения. Вы все еще в плену у собственных гормонов, но мы подкорректируем вашу генетическую программу и освободим вас от этого иррационального и бесполезного поведенческого комплекса, который вы называете Мадан».

Но в ответ мы спросили: «А будем ли мы тогда свободны от ВАШЕГО иррационального и бессмысленного поведенческого комплекса?» И ответа не получили.

И постепенно мужчины, работавшие на строительстве дороги, стали бросать на землю инструменты, останавливать те большие строительные машины, которыми снабдили нас байдераки, и говорить: «Зачем нам этот путь на север, если у нас есть тысяча собственных возможностей прожить жизнь как следует?» И вскоре все они ушли на юг по нашим старым тропам и дорожкам.

Понимаешь, все это случилось – и, по-моему, тут нам очень повезло, – как раз к концу северного сезона. На севере мы все живем раздельно, много времени тратим на ухаживания, на занятия любовью, на воспитание детей и т.п., так что, если бы мы в этот момент были на севере, то, как бы это выразиться, могли оказаться куда более близорукими, более впечатлительными, более уязвимыми. А тогда мы как раз начинали собираться вместе. И когда мы пришли на юг и снова оказались в своих солнечных городах, то смогли все это обсудить вместе; мы устраивали всевозможные собрания и совещания, любой мог высказать свои аргументы и выслушать чужие, и уже потом мы сообща решали, что лучше для нас как для народа.

А потом мы поговорили и с байдераками, позволили им высказать свое мнение, сообщили им о своем решении и предложили устроить Великий Референдум, примерно такой, о каких говорится в легендах и старинных летописях, хранящихся в Башнях Года. Каждый анзар должен был прийти в Башню Года своего города и проголосовать по своему выбору за то, какой путь нам избрать – предложенный байдераками или Мадан? В первом случае они должны были бы остаться у нас и продолжать нас наставлять; во втором же им предстояло покинуть наш мир. И мы выбрали свой Путь. – Кергеммег тихонько засмеялся, стуча клювом, и прибавил: – В тот сезон мне тогда было всего полгода. Но я тоже сделал свой выбор.

Можно было не спрашивать, как именно он проголосовал, но я спросила немного о другом: с готовностью ли байдераки покинули Анзарак?

– Нет, конечно, – ответил Кергеммег. – Некоторые пытались спорить, некоторые даже угрожали. Они говорили о том, как много и успешно воюют и каким мощным оружием обладают. Я уверен, они могли бы полностью нас уничтожить, стереть с лица земли. Но они этого не сделали. Возможно, они настолько нас презирали, что даже связываться с нами не захотели. А может, оказались втянуты в какую-то новую войну. К этому времени у нас уже не раз побывали люди из АПИМа, и, я думаю, благодаря именно их усилиям байдераки в конце концов оставили нас в покое. Однако тревожные настроения по-прежнему бродили в Анзараке, и мы решили – устроив еще один референдум, – впредь обходиться без подобных «благодетелей». И Агентство позаботилось о том, чтобы гости из иных миров попадали только на этот остров. Я, правда, не уверен, что в этом отношении мы поступили правильно. Иногда я сильно сомневаюсь в этом. Ну почему, скажите, мы так боимся других народов, других путей? Не все же такие, как байдераки.

– А я думаю, что вы сделали правильный выбор, – сказала я. – Хотя на самом деле мне, например, очень хотелось бы познакомиться с вашими женщинами и детьми, увидеть ваши солнечные южные города! И еще мне ужасно хочется увидеть, как вы танцуете!

– О, это сколько угодно! Сейчас увидишь, – сказал Кергеммег и встал. Возможно, подумала я, в тот вечер мы оба выпили слишком много замечательного напитка ю.

Он вдруг показался мне очень высоким в этой мерцающей тьме над морем, особенно когда расправил плечи и высоко поднял голову, чуть откинув ее назад. Волосы у него на макушке медленно приподнялись и стали похожи на гребень или серебристый плюмаж, переливавшийся в лунном свете. Он поднял руки над головой. Это была изысканная поза испанского танцора, исполненная страсти, напряжения и мужества. Кергеммег не стал подпрыгивать – в конце концов, ему ведь было за восемьдесят, – но у меня каким-то образом создалось полное впечатление легкого прыжка, после чего он низко склонился передо мной в изящном поклоне. Затем простучал клювом какой-то сложный повторяющийся ритм, два раза топнул, и ноги его сами собой, казалось, исполнили какой-то сложный набор шагов, тогда как тело оставалось напряженным, как струна, и абсолютно неподвижным. Потом широко раскинул в стороны руки, словно желая меня обнять, и я застыла, почти не дыша, потрясенная пугающей красотой и затаенной страстностью этого танца.

И тут Кергеммег вдруг перестал танцевать, рассмеялся и сел. Он совершенно выдохся и поглаживал себя по лбу и по груди, с трудом переводя дыхание.

– Ну что ж, – сказал он, словно оправдываясь, – сейчас ведь, в конце концов, не время для ухаживания.

Коллективные сны фринов

Примечание: большая часть изложенной здесь информации почерпнута мной в «Онейрологическом исследовании обитателей мира Фрин», издательство «Миллз Колледж Пресс», а также в беседах с фринтийскими учеными и просто знакомыми.

В мире Фрин сны и мечты не являются личным достоянием каждого. Если фрин испытывает необъяснимую тревогу, ему не нужно спешить к психоаналитику, ложиться на кушетку и пересказывать свои сны: тамошний врач и без того знает, что ему снилось, потому что и самому врачу, и всем соседям этого фрина снилось примерно одно и то же.

Чтобы избавиться от необходимости видеть чужие сны и видеть только свои собственные, фрин должен удалиться в дикие края и жить там в полном одиночестве. Но даже и тогда он не гарантирован, что в его сон не вторгнутся чужие (и весьма странные) сновидения – львов, антилоп, медведей или мышей.

Во время бодрствования да и, по большей части, во время сна фрины столь же глухи к чужим сновидениям, как и мы. И только те, кто в данный момент пребывает в состоянии РЕМ[1] или приближается к этому состоянию, то есть к состоянию «быстрого сна», способны стать участниками снов тех людей, которые также пребывают в состоянии РЕМ.

Аббревиатурой РЕМ обозначают видимое другим проявление определенной стадии сна (когда у спящего подрагивают веки); сигнал «быстрого сна» на энцефалограмме обозначается особым зубцом. Большая часть тех снов, которые мы способны запомнить, – это как раз «быстрые сны».

Кривая фринийских РЕМ-состояний и «быстрых снов» людей из нашего мира очень похожи, однако по сути своей сны эти различаются весьма сильно и, прежде всего, тем, что фрины способны делить их друг с другом.

Для этого, правда, они должны находиться довольно близко друг от друга. Мощность обычного фринийского сновидения равна примерно средней мощности человеческого голоса. То есть сон может быть легко воспринят примерно в радиусе ста метров от спящего, а отдельные его фрагменты воспринимаются порой и на значительно большем расстоянии. Особенно «сильный» сон, снящийся фрину даже в уединенном месте, другие вполне могут воспринять и на расстоянии двух километров.

На уединенных фермах сны фринов смешиваются только со снами членов их семьи, а также отчасти с отголосками снов, с отдельными фрагментами и промельками тех видений, которые посещают, скажем, коров в хлеву или собаку, дремлющую на крыльце.

В деревне или в городе, когда дома людей расположены поблизости друг от друга, фрины почти каждую ночь часть времени проводят в неких фантасмагорических видениях, которые представляют собой немыслимую смесь их собственных снов, снов других людей, живущих рядом, снов домашних животных и т.д. Лично я плохо могу себе это даже представить.

Я попросила одну свою знакомую, жительницу маленького городка, пересказать мне любой из ее снов прошлой ночи, какой только она сможет вспомнить. Сперва она явно колебалась, утверждая, что все это чепуха и только «сильные» сны заслуживают хоть какого-то внимания. Видимо, ей просто не хотелось рассказывать мне, иностранке, что происходит в головах ее соседей. Но мне все же удалось как-то убедить, что интерес мой совершенно искренний и не имеет ни малейшего отношения в вуайеризму. Она немного подумала и сказала:

– Ну, мне снилась женщина – скорее всего, это была я, но, по-моему, тут примешался сон жены нашего мэра, они рядом живут, за углом, – и эта женщина, то есть я, пыталась отыскать ребенка, которого родила в прошлом году, положила в ящик комода да и позабыла о нем. И только теперь вспомнила и стала думать: а что же он, бедняжка, ел? Это с прошлого-то года! Нет, просто ужас, до чего мы глупеем во сне! А потом... Да, потом мне снилось, как какой-то голый мужчина ссорится то ли с гномом, то ли с карликом, и они почему-то сидят в пустой цистерне. Вот это как раз, скорее всего, был мой собственный сон. Во всяком случае, сначала. Потому что цистерну я сразу узнала: такая цистерна была на ферме у моего деда, где я часто жила в детстве. А потом и мужчина, и карлик превратились в ящериц. А потом... Ах, да! – Она рассмеялась. – Из меня прямо-таки сок давили – я была зажата между двумя гигантскими грудями с острыми сосками. Я думаю, это был сон мальчишки, нашего соседа, потому что, с одной стороны, я испугалась, а с другой – испытывала острое удовольствие. Ну, и что там еще мне снилось? Ах да, мышка! Такая очаровашка! Она, бедная, и понятия не имела, что я уже готова на нее прыгнуть и схватить. И вдруг все это заслонило нечто ужасное, просто кошмар! Какое-то лицо, вообще без глаз, и огромные волосатые руки, и эти руки все ползали по мне... Жуть! А потом я услышала, как плачет трехлетняя дочка наших соседей – и проснулась. Бедняжке часто снятся кошмары, и она нас всех с ума сводит своими снами. Нет, даже вспоминать страшно! Я так рада, что мы большую часть своих снов забываем. Разве не ужасно было бы помнить их все?

Сновидения – это разновидность циклической, а не постоянной деятельности мозга, и в небольших сообществах бывают такие часы, когда этот «театр сновидений», если можно так выразиться, для посетителей закрыт, и свет в нем погашен. РЕМ-состояния среди оседлых фринов обычно возникают синхронно. Когда это состояние достигает своего апогея, что происходит примерно пять раз за ночь, некоторые или многие сны могут сниться всем одновременно, смешиваясь друг с другом и воздействуя один на другой со своей безумной, но неоспоримой логикой, и в итоге (как рассказывала моя приятельница) ребенок запросто превращается в цистерну, мышка прячется между гигантскими женскими грудями, а безглазый монстр исчезает в пыли, поднятой свиньей, пробегающей еще через чей-то сон, возможно, собачий, поскольку свинья видна плоховато, зато запах от нее исходит исключительно мощный и точный. Однако после подобных непродолжительных моментов наступает период, когда все могут спать спокойно, и в их снах не происходит ровным счетом ничего особенного.

Во фринийских городах, где человек в любую ночь может оказаться под воздействием снов сотен других людей, нижний и верхний слой этого нематериального «пирога» может настолько сильно смутить душу и разум, что подобные сны просто «смываются» из его памяти – подобно мазкам краски, нанесенным на холст просто так, безо всякого смысла. «Смывается» и собственный сон этого человека; он как бы постепенно меркнет, расплывается и превращается в некое, лишенное смысла мутное пятно на экране, где уже показывают сотни следующих, цветных и звуковых «фильмов». Лишь иногда выхваченные из общей мешанины какой-то особенный жест, голос, какое-то яркое эротическое видение или леденящий душу кошмар заставляют всех спящих соседей одновременно вздыхать, или испытывать оргазм, или содрогаться от ужаса, или внезапно просыпаться в холодном поту.

Фрины, которым часто снятся тревожные или неприятные сны, утверждают, что им нравится жить в городах именно по той причине, что их сны как бы теряются в этом «общем рагу». Других же, напротив, выводит из себя этот постоянный онейрический шум, и они с неохотой проводят в городе даже несколько дней. «Ненавижу смотреть сны незнакомых людей! – сообщила мне моя деревенская приятельница и основной информант по этим вопросам. – Фу! Когда я возвращаюсь домой после нескольких дней городской жизни, мне прямо-таки нестерпимо хочется вымыть свою голову изнутри!»

Даже в нашем мире дети порой с трудом понимают, что пережитое ими за несколько секунд до пробуждения – это нечто «ненастоящее». Должно быть, фринийским детишкам приходится еще труднее, когда в их невинные сны вторгаются переживания и заботы взрослых, их ожившие и искаженные воспоминания о несчастных случаях, неизбывные печали, заново переживаемый ужас изнасилования или гневные споры, которые они когда-то вели с людьми, уже полсотни лет покоящимися в могиле.

Впрочем, взрослые фрины всегда готовы отвечать на детские вопросы о тех снах, которые они разделяют с ними, и обсуждать их; они всегда называют это именно «снами», но никогда не говорят, что эти сны «ненастоящие», что все это «как бы понарошку». Во фринийском языке нет слова «нереальный»; самым близким к нему по значению у них является слово, примерно означающее «бесплотный». Так что маленькие фрины учатся жить, как-то мирясь с неподдающимися их пониманию чувствами и воспоминаниями взрослых, с их невероятными поступками, о которых даже сказать вслух нельзя. И все это весьма похоже на переживания детей в нашем мире, особенно когда дети оказываются вовлеченными в ужасную бессмыслицу гражданской войны или когда на их страну обрушивается жуткая эпидемия или страшный голод. Если честно – нечто подобное переживают дети повсюду и во все времена. Дети учатся понимать, что реально, а что – нет, что стоит принять во внимание, а на что можно плюнуть, и это, на мой взгляд, их единственная тактика выживания. Со стороны судить, конечно, трудно, но, на мой взгляд, основное в маленьких фринах то, что они очень рано созревают духовно, психологически. С любым ребенком восьми-девяти лет взрослые фрины обращаются, как с равным.

Что же касается животных, то никто не знает, что они думают о человеческих снах, в которых, несомненно, участвуют. Домашние животные мира Фрин показались мне удивительно симпатичными, умными и очень положительными. Ухаживают за ними обычно очень хорошо. То, что фрины разделяют сны с животными, отчасти, наверное, объясняет их нежелание есть мясо животных, хотя они используют их как тягловую силу, для пахоты и для получения молока и шерсти.

Фрины говорят, что животные гораздо более чутко воспринимают сны, чем люди; они способны воспринимать сны даже тех, кто обитает в иных мирах. Фринийские фермеры уверяли меня, что их коровы и свиньи всегда начинают нервничать, если поблизости туристы из какого-нибудь кровожадного мира. Однажды я ночевала на одной ферме в долине Энья, и полночи в птичнике царил жуткий переполох. Я решила, что туда забралась лиса, но мои хозяева сказали, что всему виной я сама.

Люди, которые всю жизнь жили рядом и видели смешанные сны, говорят, что часто не уверены, где начинается собственно сон, да и чей это сон, их или чей-то еще; впрочем, в пределах одной семьи или одной деревни автор чересчур эротичного или слишком необычного сна вычисляется элементарно. Люди, хорошо знающие друг друга, могут определить источник сна по интонациям речи, по его сюжету и стилистике. И все же этот сон становится их собственным сном, раз и они тоже его увидели. Любой сон в мозгу каждого отдельного индивида может принимать самые различные формы. Как и у обитателей нашего мира, личность автора сна, некое онейрическое «я», зачастую проступает едва-едва, в странно искаженной форме, непредсказуемо отличной от своей дневной ипостаси. Сны, способные обескуражить человека или оказать на него чрезвычайно сильное эмоциональное воздействие, могут впоследствии обсуждаться с утра до вечера всеми членами того или иного сообщества, но при этом источник сна, его автор, никогда даже не упоминается.

Но большую часть снов фрины, как и мы, забывают сразу же, как только проснутся. В любом мире сны старательно избегают тех, кому снятся.

Нам может показаться, что психика фринов защищена очень слабо, что их личностное поле крайне сужено, однако их защищает не только эта общая для их общества амнезия, но и, несомненно, неуверенность в том, кто является автором того или иного конкретного сна, а также невнятностью самих снов. Сны фринов безусловно являются общественным достоянием. Красно-черная птица, клюющая (или нежно целующая?) в ухо бородатую человеческую голову, лежащую на блюде, поставленном на мраморный столик, и волна смешанного с радостью ужаса, которая сопровождает это видение, – неужели это из сна тетушки Унии, соседки? А может, это приснилось дядюшке Ту? Или дедушке? Или поварихе? Или той молоденькой девушке, что живет в доме напротив? Ребенок может спросить: «Тетя, а тебе снилась голова на блюде?» И ему, скорее всего, любой ответит так: «Нам всем она снилась». И это будет, по сути дела, чистая правда.

Люди во фринийских семьях и маленьких деревенских общинах тесно связаны между собой, и жизнь их обычно весьма гармонична, хотя порой и там случаются ссоры. Группа исследователей из «Миллз Колледж» специально совершила несколько научных экспедициий в мир Фрин, записывая и изучая синхронность тамошних онейрических процессов. Они пришли к выводу, что подобно тому, как в отдельных группах жителей нашего мира синхронизируются порой менструальный и некоторые другие циклы, синхронность общественного сновидения фринов вполне может способствовать укреплению связей внутри их общества. Относительно психологического или морального воздействия данного явления они никаких предположений не высказывали.

Время от времени в мире Фрин рождается ребенок, наделенный необычайной силой передачи собственных сновидений и восприятия чужих – обе эти силы обязательно сочетаются, и ни одна не бывает дарована без другой. Фрины называют таких людей «сильными умами». Эти сновидцы с необычайно ярким и сильным онейрическим сигналом способны воспринимать даже сны тех, кто не принадлежит к миру Фрин. Это научно доказанный факт. Некоторые из них, и это тоже вполне очевидно, могут разделять сны с рыбами, с насекомыми и даже с деревьями. Легендарный «сильный ум» по имени Ду Ир утверждал, что «видит сны совместно с горами и реками», однако эти его слова обычно считают просто поэтическим преувеличением.

«Сильные умы» обычно становятся известны еще до своего появления на свет, когда та или иная будущая мать начинает видеть соответствующие сны; ей снится, что она живет в теплом, залитым янтарным светом дворце, где нет ни направления, ни силы притяжения, где полно неясных теней и звучат сложные ритмы и некая «музыкальная вибрация», и все это очень похоже на неторопливые и странно мирные землетрясения. Такими снами наслаждается все сообщество, хотя на более поздних сроках беременности сны этих женщин могут сопровождаться неприятным ощущением подавленности и настойчивым желанием выбраться из дворца наружу, отчего у некоторых даже возникают приступы клаустрофобии.

По мере того как ребенок с сильным умом растет, воздействие его снов обретает радиус в два-три раза больший, чем у обычных людей; он понемногу подчиняет себе сны не только членов своей семьи, но и соседей. Приснившийся такому ребенку кошмар, его бредовые видения в случае болезни или страстная жажда мести, вызванная обидой, или просто ощущение одиночества и заброшенности могут растревожить кого угодно в соседних селениях. А потому таких детей всегда стараются окружить заботой и любовью, сделать их жизнь веселой, счастливой и совершенно безмятежной, хотя и внушают им исподволь определенные основы самодисциплины. Если родители «сильного ума» недостаточно компетентны или же плохо о нем заботятся, то деревня или город могут вмешаться, поскольку все данное общество только и мечтает обеспечить этому ребенку мирное, счастливое детство и ночи, полные исключительно приятных снов.

Те, кто отличается особенно сильным умом, настоящие «властелины мира» – это фигуры поистине легендарные; сны таких людей, по всей видимости, снятся всем обитателям мира Фрин. Этих людей почитают как святых; они считаются идеалом и примером для подражания среди всех прочих «сильных умов». Моральное давление на людей, обладающих сильным умом, весьма велико; я думаю, что и физический гнет, который они испытывают, тоже не меньше. Никто из них не живет в городах: они бы, наверное, сошли с ума, постоянно видя сны целого города. В основном они селятся в маленьких деревенских общинах и живут очень тихо, стараясь держаться подальше друг от друга, особенно ночью, и практикуя «искусство добрых сновидений»; главным образом, это означает, что их сновидения не должны причинять другим никакого вреда. Впрочем, некоторые из них все же становятся крупными руководителями, философами и довольно непрактичными лидерами-мечтателями.

В мире Фрин и до сих пор немало обществ с племенным строем. Исследователи из «Миллз Колледж» посещали некоторые из них и сообщают, что там людей, обладающих сильным умом, считают провидцами, колдунами или шаманами – естественно, со всеми сопутствующими данному дару и статусу положительными и отрицательными моментами. Например, если во время голода «сильный ум» видит во сне, как путешествует вниз по реке и на берегу моря находит изобилие пищи, то все племя, разделив с ним этот сон, вполне может моментально сняться с места и отправиться вниз по реке. Если им повезет и они действительно найдут на морском берегу пищу – моллюсков или съедобные водоросли, – «сильный ум» получит вознаграждение в виде лучших кусков. Если же они ничего не найдут или, что еще хуже, столкнутся с воинственно настроенными обитателями тамошних мест, несчастного провидца, которого все теперь называют «кривой ум», могут здорово избить или вообще изгнать из племени.

Старейшины рассказывали нашим исследователям, что племенные советы обычно следуют рекомендации таких сновидцев только в том случае, если ей благоприятствуют и прочие показатели. Впрочем, «сильные умы» и сами всегда настаивают на осторожности. Один такой провидец из Восточного Зюд-Байю, например, сказал: «Я все убеждаю свое племя, что сны говорят нам именно то, во что мы очень хотели бы поверить. Некоторые, правда, рассказывают о том, чего мы боимся, или о том, что нам уже известно, но мы еще не понимаем этого. И только самые редкие сны способны поведать о том, чего мы еще никогда не знали».

Вот уже более столетия мир Фрин открыт для посетителей из других миров, но мирное течение тамошней жизни, в основном связанной с сельским хозяйством, не привлекает туда особого наплыва туристов. Многие же избегают фринов, считая их «расой духовных вампиров» и «психовуайеристами».

Большая часть фринов по-прежнему предпочитает жить на уединенных фермах, в деревнях или в маленьких городах, но и крупные города Фрина быстро растут и развиваются. Хотя любые технологии и технические новинки этот мир имеет право импортировать только с разрешения правительства, запросов на такое разрешение от различных компаний и отдельных физических лиц становится все больше. Многие фрины приветствуют подобный рост урбанизации и благосостояния своего общества, говоря в оправдание, что это просто результат интерпретации той информации, которую их «сильные умы» получили во сне от людей из иных миров. «У приезжающих к нам гостей иногда бывают очень странные сны, – говорит историк Тьюбар Капский, и сам обладающий «сильным умом». – Благодаря нашим «сильным умам» многие фрины обретают способность увидеть такие любопытные вещи, каких ни во сне, ни наяву никогда еще не видели: огромные скопления людей, достижения кибернетики, мороженое, развитую торговлю и множество других приятных и полезных явлений и предметов. И мы стали спрашивать себя: «А стоит ли оставлять все эти замечательные вещи в стране сновидений? Не лучше ли попытаться воплотить все это в жизнь, сделать для себя полезным?» В итоге мы так и поступили».

Другие мыслители занимают более неуверенную позицию. Их тревожит тот факт, что подобные сновидения не являются взаимопроникающими. Ибо, хотя «сильный ум» и способен разделить сон с чужаком и «транслировать» его другим фринам, никто из туристов не сумел до сих пор проникнуть в сны самих фринов. Мы не можем принять участие в их еженощном фестивале фантазий. Видимо, мы настроены на иную волну.

Исследователи из «Миллз Коллдеж» надеялись, что сумеют обнаружить механизм, с помощью которого у фринов осуществляется общественное видение снов, однако потерпели неудачу. Как, впрочем, и фринийские ученые, работающие в той же области. «Телепатия», столь ярко и завлекательно описанная в туристических брошюрах, которыми пользуются сотрудники АПИМа, – это всего лишь очередной ярлык, но никакое не объяснение. Исследователи установили, что генетический код всех млекопитающих Фрина включает способность разделять сновидения с другими существами, однако же им осталось совершенно не ясно, можно ли как-то управлять этим процессом, хоть они и поняли, что это связано с синхронностью появления у спящих неких мысленных энергетических импульсов. Посетители мира Фрин к подобной синхронности не способны и не участвуют в этой еженощной пляске нейроимпульсов, возникающих в едином ритме. Но невольно – точно глухие дети, которые громко кричат, – они посылают свои собственные сновидения тем «сильным умам», которые находятся поблизости от них. И многим фринам этот случайный выброс чужих для их мира снов представляется чем-то вроде поллюции или инфекции.

«Цель наших снов, – говорит философ Соррджа Фарфритская, обладательница «сильного ума», проживающая в древнем Дейю Ретрит, – это расширение пространства души, расширение восприятия; мы как бы заставляем себя вообразить все то, что поддается нашему воображению. Это освобождает нас от тирании индивидуального «я», позволяет почувствовать страхи, желания и радости каждой живой души, каждого живого существа с нами рядом». Обязанностью «сильного ума», по мнению этой ученой дамы, является усиление снов, их фокусирование, но не с целью каких-то практических результатов – например, приобщения к новым изобретениям человечества, – а как средство понимания данного мира через великое множество иных опытов и восприятий (не только человеческих). Сны величайших сновидцев могут предложить тем, кто их разделяет, взгляд на тот четкий порядок, на котором, словно на фундаменте, покоятся все хаотические желания, отклики, стимулы, действия, слова и намерения дневной и ночной жизни.

«Днем мы разобщены, – говорит она. – Ночью же мы снова объединяемся. Мы должны следовать своим собственным снам, а не тем, что принадлежат людям из иных миров, которые не способны присоединиться к нам в темноте. С такими людьми мы можем беседовать; мы можем у них учиться, можем учить их – это нормальная дневная жизнь. Ночью же в мире Фрин идет совсем иная жизнь. Ночью мы, фрины, идем все вместе, но совершенно отдельно от этих людей. И те сны, которые снятся нам, указывают нам путь в ночи. Иностранцы знают наш день, но нашей ночи они не знают, им неведомы те пути, которыми мы следуем в ночи. Только нам самим дано отыскать свой путь, и мы должны показывать его друг другу и следовать за тем светом, которым наши «сильные умы» рассеивают тьму, помогая людям разобраться в своих снах и найти единственно верную дорогу в жизни».

Сходство фразы Сордджи о путях, которыми фрины следуют в ночи, с высказыванием Фрейда о «королевском пути в Бессознательное» весьма интересно, но, как мне представляется, сходство это достаточно поверхностное. Ученые из моего мира обсуждали, естественно, различные психологические теории с учеными Фрина, но ни фрейдистское, ни юнгианское толкование сновидений самих фринов особенно не заинтересовало. В мире Фрин по «королевской дороге» идет не одна «душа потаенная», а множество реальных душ. Здесь подавленные чувства, как бы они ни были искажены, изменены и символичны, являются общественной собственностью, как и личной собственностью каждого, спящего в своем собственном доме, в кругу семьи и в окружении соседей. В мире Фрин бессознательное, коллективное или индивидуальное – это не темный источник, похороненный в глубине лет среди бесконечных уклонений от ответов и отрицаний, но нечто вроде огромного залитого лунным светом озера, к берегам которого ночью приходит каждый, чтобы вместе с другими поплавать нагишом в его волшебных водах.

Таким образом, интерпретация снов здесь – это отнюдь не средство самопознания, или частного психического расследования, или исправления нарушений чьей-то психики. Это даже не является специфическим свойством какой-то одной разновидности живых существ, поскольку животные разделяют эти сны с людьми (хотя лишь сами фрины могут рассказать об этом).

Сон в мире Фрин – это объединение всех способных чувствовать существ. И таким образом, даже понятие самосознания ставится под вопрос. Я, например, способна представить себе лишь то, что для фрина уснуть – это полностью покинуть собственное «я» и проникнуть в бесконечное сообщество самых разнообразных существ; в общем, почти то же самое, что для нас означает понятие «смерть».

Августейшие особы Хегна

Хегн – маленький уютный мирок, с благословенным климатом и такой богатой растительностью, что достаточно поднять руку и сорвать себе на обед сочный, нагретый на солнце, зрелый и на редкость вкусный стейкфрут. А можно сесть под кустом ллума, позволяя маслянистым кусочкам самим падать вам на колени или же прямо в рот; на десерт же очень недурно отведать бутонов сорбиса, кисло-сладких, сочных и хрустящих.

Четыре-пять веков назад обитатели этого мира были, вероятно, весьма предприимчивым и деятельным народом; они строили хорошие дороги, прекрасные городские здания, благородные загородные особняки и великолепные дворцы, окруженные в самом прямом смысле этого слова деликатесными садами. Затем у них наступила фаза некоей успокоенности, и в настоящее время, ничего особенно не предпринимая, они просто живут в своих замечательных домах. У них, правда, есть различные хобби, которыми они занимаются со спокойной одержимостью. Некоторые увлекаются, например, выведением новых, более изысканных сортов местного винограда. (Дело в том, что виноград в мире Хегна уже содержит все необходимые винные ферменты, и даже крошечная горсть его обладает вкусом, запахом и эффектом бокала «Вдовы Клико». А если виноград оставить висеть на лозе подольше, он с гарантией 80 – 90 процентов приобретает вкус отличного виски.) Других объединяет выведение горки, очень милых и дружелюбных домашних зверьков с короткими лапками; третьи ткут дивные гобелены для церквей; многие с удовольствием занимаются спортом. И все обитатели Хегна очень любят общественные мероприятия.

Для подобных сборищ люди стараются выбрать наряд покрасивее, потом съедают немного винограда, танцуют, беседуют, хотя беседы эти носят довольно бессвязный характер, а некоторым они, возможно, показались бы не только вялыми, но и чрезвычайно скучными. Разговаривают в основном о качестве различных сортов винограда и о технологии его выращивания; о погоде, которая здесь обычно прекрасная, но ведь любой солнечный денек всегда может таить угрозу дождя, не правда ли? Очень часто разговаривают о спорте, особенно много внимания уделяется хегнскому сатпоту, весьма специфической игре, для которой требуется игровое поле площадью в несколько акров, две команды игроков, соблюдение множества правил, большой мяч, несколько маленьких отверстий в земле, переносные оградки, короткая плоская бита, два высоких шеста, четверо судей и несколько дней. Ни один человек, не являющийся уроженцем Хегна, никогда не мог понять прелести сатпота. Зато жители Хегна обсуждают последний сыгранный матч с той же суровой решимостью и поистине безжалостным вниманием к деталям, с какими и сами играют в эту игру. Другие предметы бесед – это поведение любимцев семьи, горки, и украшение местной церкви. Религия и политика не обсуждаются никогда. Возможно, их здесь попросту и не существует, поскольку они давно уже сведены к последовательности чисто формальных событий и обрядов и полностью вытеснены тем, что составляет центральный элемент, средоточие, основу общества мира Хегн. Лучше всего это описано в книге «Степени кровного родства».

В этом маленьком мирке почти все являются родственниками. Поскольку Хегн – монархия, или, точнее, целый конгломерат крошечных монархий, здесь почти каждый является либо монархом, либо членом королевской семьи.

В былые времена подобная «универсальность» аристократии вызывала немало неприятностей – диссидентство и даже смуту. Соперничавшие претенденты на престол пытались убрать друг друга; был даже весьма длительный период, сопровождавшийся кровавым насилием и получивший название «Родственная война» (на самом деле это была война за истинное пэрство); было и довольно короткое, к счастью, но не менее кровавое Восстание Двоюродных Братьев. Но все эти семейные распри понемногу затихли, когда была установлена генеалогия каждой отдельной линии и каждого отдельного гражданина Хегна, и все это было записано в великой «Книге Крови», созданной в период правления Эдубера XII Спаргского.

И теперь, 488 лет спустя после появления этой книги на свет, она, можно сказать без преувеличения, является главным предметом в доме каждого жителя Хегна. Это действительно единственная книга, которую каждый из них непременно когда-нибудь да прочтет. Многие наизусть знают те ее разделы, которые посвящены генеалогии их семьи. Появление очередного выпуска «Добавлений и приложений к Книге Крови» ждут как самое большое событие года. Каждый новый номер этого справочника дает пищу для разговоров на несколько месяцев. Например, очень долго обсуждалось печальное исключение из списков августейших семейств Дома Левигов в связи со смертью престарелого князя Левигвига; чуть не полгода будоражила умы возможность появления наследника в семействе Свадов – благодаря исключительно удачному браку Эндола IV и герцогини Мабьюбер; оказалось большой неожиданностью, когда корону Восточного Фобы унаследовал виконт Лагн – в связи с тем, что в течение одного лишь года один за другим безвременно скончались его двоюродный дед, его дядя, а затем и двоюродный брат; или, скажем, общество было несколько удивлено, когда в своих законных правах (декретом Департамента Королевских Издателей) был восстановлен правнук бастарда Эгморга.

В Хегне 817 королей. Каждый имеет право на те или иные земли, дворцы или, по крайней мере, части дворцов; однако же само по себе управление той или иной территорией тут не главное, и не это делает короля королем. Гораздо важнее обладать короной, иметь законное право надевать ее по определенным случаям – например, при коронации другого монарха; также очень важно, чтобы генеалогического древо вашего рода было описано в «Книге Крови». Не менее важно во время первой в сезоне игры в хегнский сатпот находиться на краю покрытого дерном поля, присутствовать на ежегодной церемонии Благословения Рыбы и знать, что твоя супруга – королева, а старший сын – наследник престола, а брат – принц крови, сестра – принцесса крови и все прочие твои родственники вместе с детьми – особы тоже августейшие.

Чтобы поддержать аристократию, необходимо, чтобы августейшие особы вступали в брак только с лицами своего круга. К счастью, в мире Хегн таковых предостаточно. В точности, как в нашем мире родословная лучших скакунов может быть отслежена вплоть до чистокровного арабского производителя, так и каждая августейшая семья Хегна может легко возвести свое происхождение к Рагланду Хегн-Гландерскому, правившему восемь веков назад. Лошадям-то их родословная абсолютно безразлична, зато она не безразлична их хозяевам; точно так же вопросы генеалогии той или иной семьи не безразличны королям и их семьям. В этом отношении Хегн удивительно напоминает огромный конный завод.

Существует негласное мнение, что некоторые королевские семьи являются, так сказать, «более королевскими», чем прочие, потому что свое происхождение отсчитывают непосредственно от старшего сына Рагланда, а не от одного из его восьми младших сыновей. Впрочем, все остальные августейшие семьи достаточно часто заключали браки с представителями этой центральной ветви, чтобы между ними установилась тесная связь. Каждый королевский дом имеет такую некую уникальную особенность строения своего фамильного древа – например, происхождение от Алфигна Колуна, полулегендарного завоевателя Северного Хегна, или же от одного святого, родственника Алфигна по боковой линии, или же от некоего рода, на протяжении многих веков ни разу не запятнавшего себя браком с «простым» герцогом или герцогиней и представленного на одной из страниц «Книги Крови» (хранящейся в библиотеке данного дворца и всегда открытой на этой самой странице) весьма обширным и цветущим генеалогическим древом истинных принцесс и принцев поистине голубой крови, никогда не дававших ни единого повода подозревать кого-либо из них хотя бы в адюльтере.

А потому, когда тема очередного выпуска «Добавлений и приложений» оказывается исчерпанной, августейшие гости на званых вечерах всегда могут вернуться к своей излюбленной и поистине вечной теме – чистоте королевской крови – и попытаться решить, скажем, такой вопрос: был ли сын, рожденный от второго брака Агнина IV с Тиванд Шютской, тем самым принцем, который погиб в возрасте тринадцати лет, защищая дворец своего отца от врагов? И мог или не мог этот юноша быть отцом герцога Вигригнского, впоследствии ставшего королем Шюта?

Подобные вопросы интересны отнюдь не всем, и безмятежный фанатизм, с которым жители Хегна продолжают предаваться их обсуждению, раздражает или обижает многих гостей этого мира. Тот факт, что жители Хегна не испытывают абсолютно никакого интереса ни к одному народу, кроме своего собственного, также порой вызывает недовольство или даже гнев. Иноземцы существуют. Это все, что желают знать о них жители Хегна. Они слишком учтивы, чтобы прямо сказать иностранцам: как жаль, что вы существуете на свете; но думают они, почти наверняка, именно так.

Впрочем, им нет никакой необходимости думать об иностранцах. От этой заботы они избавлены Агентством путешествий по иным мирам. Отель, курируемый АПИМом, находится в Хемгогне, хорошеньком маленьком королевстве на западном побережье. АПИМ нанимает и гидов из числа местных жителей. Эти гиды, чаще всего «простые» герцоги и графы, ведут гостей смотреть Смену Караула, происходящую на Стене и осуществляемую принцами крови в великолепных традиционных доспехах два раза в день – в полдень и в шесть часов вечера. Агентство также предлагает однодневную поездку в несколько других королевств. Автобус мягко катится по древним, но поистине несокрушимым дорогам Хегна среди залитых солнцем садов и лесов с дикорастущей пищей. Туристы выходят из автобуса, любуются руинами старинных дворцов или прогуливаются по тем частям уцелевших строений, которые открыты для посещения. Обитатели дворца держатся несколько отчужденно, но неизменно учтивы и вежливы, ибо того требует их принадлежность к числу августейших особ. Возможно, туристам повезет: вниз сойдет сама королева и, улыбнувшись им (на самом деле, она даже не взглянет в их сторону), велит своей хорошенькой маленькой дочке пригласить гостей в сад: пусть выберут, что душе угодно, на завтрак. Затем королева и принцесса вернутся в свои личные покои, а туристы, отлично позавтракав, снова сядут в автобус. Вот и все.

Будучи по природе интровертом, я, пожалуй, даже люблю Хегн. Совершенно необязательно смешиваться с местным населением, если это не получается само собой. А еда там отличная, и солнце очень приятное, нежаркое. Я бывала там не один раз и оставалась дольше, чем многие другие, а потому в итоге совершенно случайно кое-что узнала о нетитулованных жителях Хегна, местных, так сказать, коммонерах.

Я шла по главной столичной улице, когда увидела толпу на площади перед старой церковью Трех Королевских Мучеников. Я подумала, что это один из ежегодных фестивалей или религиозных обрядов, и, присоединившись к толпе, стала наблюдать. Подобные действа на Хегне всегда разворачиваются очень медленно, отличаются невероятной пышностью и исключительно скучны. Но других событий здесь попросту не происходит; и к тому же эти представления все же обладают определенным монотонным очарованием. Вскоре, однако, я поняла, что это похороны. И, как ни странно, эта церемония чрезвычайно отличалась ото всех предыдущих, которым мне довелось стать свидетельницей. Более всего меня поразило поведение людей.

Все они были, разумеется, королевской крови. Сплошные принцы, герцоги, графы, принцессы, герцогини, графини и т.д. Однако вели они себя не с королевской сдержанностью, не с достоинством августейших особ, не с величественным равнодушием, которое я всегда видела прежде на их лицах. Они самой обыкновенной толпой окружили площадь, в кои-то веки не участвуя ни в некоем предписанном ритуале, ни в традиционном развлечении, ни в демонстрации различных хобби. Нет, они просто стояли все вместе, словно ища друг у друга утешения. Они были искренне встревожены, огорчены; они совершенно позабыли о порядке и чуть ли не шумели. Они проявляли эмоции! Они горевали вслух, откровенно горевали!

Особа, стоявшая ко мне ближе всех, оказалась вдовствующей герцогиней Могна и Фарстиса, теткой королевы Хегна. Я знала, кто она такая, потому что видела ее каждое утро в половине девятого – она выходила в дворцовый сад на прогулку с любымым горки короля, а этот сад как раз граничит с территорией нашей гостиницы. Один из гидов Агентства сказал мне, кто она такая. Я часто смотрела на них из окна нашей столовой; королевский горки, здоровенный самец, оснащенный прекрасным половым аппаратом, испражнялся под кустиками с сырными цветами, а вдовствующая герцогиня вежливо отводила глаза, и на лице ее царило то спокойно-отсутствующее выражение, которое и предписывается истинным аристократам.

Но сейчас ее бледные глаза были полны слез; морщинистое личико герцогини исказилось в попытке сдержать рвущиеся наружу эмоции.

– Ваша светлость, – обратилась я к ней, надеясь, что мой трансломат сам обеспечит нужное обращение к столь высокородной особе, если я все же выбрала неподходящее слово, – прошу меня простить, но я – иностранка. Не скажете ли, чьи это похороны?

Она посмотрела на меня невидящим взором, смутно удивленная то ли моей наглостью, то ли моим невежеством; однако она была слишком поглощена горем, чтобы громко изумиться, и промолвила лишь: «Сисси», и это имя, произнесенное вслух, вызвало у нее новый приступ самых искренних рыданий. Она отвернулась, прикрывая лицо большим кружевным платком, и я не осмелилась расспрашивать дальше.

Толпа быстро росла. К тому времени, как из церкви вынесли гроб, на площади собралось не менее тысячи человек, то есть большая часть населения Легнерса; все это были, естественно, августейшие особы. Даже сам король с двумя сыновьями и его брат на почтительном расстоянии следовали за гробом.

Гроб несли и окружали люди, каких я никогда здесь прежде не видела. Это были очень странные люди – бледные, толстые мужчины в дешевых костюмах, пухлые бледные мальчики, женщины, в основном средних лет, с медными волосами и в туфлях на каблуках-стилетах; среди них выделялась молодая женщина с пышными бедрами, одетая в мини-юбку, короткий обтягивающий топ и черную кружевную хлопчатобумажную мантилью. Она брела за гробом, громко истерически рыдая и спотыкаясь, поддерживаемая с одной стороны испуганного вида мужчиной с усами грифельного цвета и в двуцветных штиблетах, а с другой – маленькой, сухонькой и какой-то пришибленной женщиной лет семидесяти, с ног до головы закутанной в черную, уже порыжевшую от старости материю.

На дальнем конце толпы я увидела местного гида из Агентства, молодого виконта, сына герцога Иста; с ним у меня уже возникло нечто вроде взаимной симпатии, ни к чему, впрочем, не обязывавшей. Я стала пробираться к нему сквозь толпу, но это оказалось непросто; я словно попала в реку с мощным течением, которая неторопливо, но упорно текла вслед за гробом и сопровождавшими его людьми по направлению к королевским лимузинам и конным повозкам, что ждали у ворот дворца. Пробившись наконец к своему знакомому, я спросила:

– Кто это? Кто они такие?

– Сисси, – бедный гид и сам чуть не плакал, охваченный всеобщим горем, – Сисси умерла вчера ночью! – Но, вспомнив свои обязанности гида и переводчика, он попытался вернуть былые аристократические манеры, стряхнул с ресниц слезы, посмотрел на меня и пояснил: – Это наши коммонеры.

– А Сисси...

– Она... она была их дочерью. Единственной! – Как он ни старался, слезы все равно закипали в его глазах. – Это была такая милая девушка! А какая помощница матери! Всегда в трудах! И улыбка такая прелестная. Ни у кого на свете нет больше такой улыбки! Сисси была единственная. Такая очаровательная, такая любящая... Ах, бедная маленькая Сисси! – Бедняга совсем расстроился и заплакал навзрыд.

В эту минуту рядом с нами как раз проходили король, его сыновья и его брат. Я видела, что оба мальчика горько плачут, у короля каменное лицо, и можно только догадываться, чего ему стоит казаться относительно спокойным. Его умственно отсталый братец пребывал, похоже, в некоторой растерянности и все цеплялся за руку короля, шагая с ним рядом, как заводная игрушка.

Толпа рекой текла за траурной процессией. Люди проталкивались поближе, стараясь коснуться края белого шелкового покрова на гробе. «Сисси! Сисси!» – горестно выкрикнул кто-то. «Ох, мать, мы тоже ее любили!» – «Папа, папа, что мы теперь без нее будем делать? Она сейчас у ангелов?» – «Не плачь, мать, мы ведь и тебя любим! И всегда будем тебя любить! Ах, Сисси, бедная Сисси! Наша милая девочка!»

Медленно, с трудом преодолевая сопротивление страстно протестующей толпы августейших особ, похоронная процессия достигла поджидавших ее повозок, карет и автомобилей, и, когда гроб скользнул в задние дверцы длинного белого катафалка, душераздирающий нечеловеческий стон исторгся из каждой глотки. Благородные дамы пронзительно визжали, благородные господа падали в обморок, а у девушки в мини начался, похоже, эпилептический припадок – изо рта хлынула пена, она вся скорчилась, но довольно быстро пришла в себя, и один из толстяков запихнул ее в лимузин.

Взревели моторы автомобилей, возницы хлестнули своих хорошеньких белых лошадок, и похоронный кортеж тронулся, но по-прежнему очень медленно, со скоростью пешего шага. Толпа текла следом.

Я вернулась в гостиницу. Вечером я узнала, что почти все население Легнерза следовало за гробом все шесть миль до кладбища, затем выстояло заупокойную службу и погребение, и до поздней ночи я видела, как донельзя уставшие люди, спотыкаясь, брели назад по дороге со стертыми ногами и с грязными дрожками слез на щеках.

Лишь на следующий день молодой виконт оказался в состоянии объяснить мне, что же все-таки происходило вчера. Я уже знала, что все жители королевства Хемгогн – люди королевской крови, связанные кровными узами друг с другом и с жителями других королевств; но вот чего я не знала: оказывается, среди них имелась одна семья, которая была самой обычной, не королевской. По фамилии Гэт.

Фамилии Гэт и Тагг (девичья фамилия миссис Гэт) ни разу не упоминались в «Книге Крови». Ни один Гэт или Тагг никогда не сочетался браком ни с одной особой королевской крови или хотя бы с представителем благородного семейства. И не существовало никакой легенды о том, как давным-давно прекрасный молодой принц соблазнил юную прелестную дочь сапожника. В семьях Гэт и Тагг вообще не было семейных преданий. И никакого генеалогического древа у них тоже не было. Они не знали даже, ни откуда они родом, ни как давно живут в этом королевстве. Все они отродясь были сапожниками. Поскольку в солнечном Хегне мало кому требовались настоящие сапоги, то мистер Гэт, как и его отец когда-то, как и его сын теперь, шил изящные кожаные сапожки для принцев крови, участвующих в торжественной Смене Караула, и довольно-таки безобразные войлочные сапоги для королевы-матери, которая любила зимой прогуливаться в парке по мясным лужайкам со своими горки. Дядя Агби хорошо умел красить кожу. Тетя Ирс знала, как валять фетр и войлок. Двоюродная бабушка Йоли выращивала овец. Кузен Фафвиг ел слишком много винограда и почти все время был пьян. А Сисси, милая Сисси, младшая дочь Гэтов, была любимицей всего королевства. Августейшие особы называли ее «дикий цветок Хемгогна» и «наша маленькая простолюдинка».

Ах, какая это была тонкая девочка! Ходили слухи, что она влюблена в молодого принца Фродига, хотя он, разумеется, все равно никогда бы на ней не женился. Их вроде бы даже не раз видели беседующими в сумерках на Дворцовом мосту. Моему виконту явно хотелось поверить слухам, но все же вряд ли это было возможно, ибо принц Фродиг в течение последних трех лет жил в другой стране и учился в школе Халфвига. Короче говоря, у Сисси с детства была слабая грудь. «У простолюдинов это часто бывает, знаете ли, – сказал виконт, – это у них наследственное. Передается по женской линии». Девушка стала чахнуть, худела и бледнела, но никогда не жаловалась и всегда улыбалась, хоть и таяла просто на глазах, пока однажды не легла в сырую холодную землю. Ах, милая Сисси, дикий цветок Хемгогна!

Ее оплакивало все королевство. Августейшие особы делали это бурно, экстравагантно, в общем, по-королевски. Король рыдал над разверстой могилой. Перед тем как гроб опустили в могилу, королева положила на крышку свою бриллиантовую брошь, доставшуюся ей по наследству от матери; эта брошь передавалась в их семье по женской линии в течение вот уже семнадцати поколений, начиная от самой Эрбинрасы Северной, и ее никогда еще не касалась рука женщины, не являвшейся кровной родственницей Эрбинрасы. И вот теперь эта брошь лежала в могиле маленькой простолюдинки Сисси. «Эта брошь не так ярко сияла, как глаза милой Сисси», – только и промолвила королева.

Вскоре после похорон я покинула Хегн, и меня года на три-четыре поглотили иные страны и города. Когда же я вновь посетила королевство Хемгогн, та горестная оргия была уже почти позабыта. Я поискала среди служащих Агентства своего виконта, но он больше здесь не работал; обретя по наследству титул герцога Иста, он переселился в апартаменты, расположенные в Новом крыле королевского дворца, и получил право пользоваться королевскими виноградниками не только для себя лично, но для своих званых вечеров.

Жаль! Мне он нравился – приятный молодой человек с несколько оригинальным, с точки зрения жителей Хегна, характером, который и заставил его в итоге работать гидом в Агентстве. Он действительно очень хорошо относился к иностранцам. Кроме того, в нем чувствовалась некая беспомощная учтивость, которой я, если честно, беззастенчиво пользовалась. Он был совершенно не в состоянии сказать «нет» в ответ на прямую просьбу, а потому – когда я попросила его – немедленно пригласил меня посетить несколько своих вечеринок, которые должны были состояться в течение того месяца, что я собиралась прожить в Хемгогне.

Именно тогда я и обнаружила, что у обитателей этого мира существуют и некоторые другие темы разговоров – не только спорт, разведение горки, погода и генеалогия.

Оказывается, члены семейств Тагг и Гэт, которых к тому времени насчитывалось человек двадцать, вызывали самый неподдельный и поистине неистощимый интерес у августейших особ Хемгогна. Дети посвящали им самодельные книжки с рисунками. Мать моего виконта очень дорожила кружкой и тарелкой, на которых в золоченой витой рамке были изображены портреты «матери» и «отца» семейства Гэт в день их свадьбы. Любительские ротопринтные издания историй, бытующих в среде августейших особ, о семействах коммонеров, проиллюстрированные фотографиями членов этих семей, были весьма популярны не только в королевстве Хемгогн, но и в соседних королевствах Дрохе и Вигмардс, где не имелось ни одной семьи простолюдинов. А вот в более крупном королевстве Одбой, расположенном к югу от Хемгогна, было целых три семьи коммонеров и один живой бездельник, или «пропащий человек», которого называли еще Старым Бродягой. Но даже и там, в Одбое, сплетни о Гэтах – о том, какие короткие у Чики юбки, долго ли матушка Тагг кипятит свое белье, действительно ли у дядюшки Агби язва или это просто обыкновенный фурункул, поедут ли тетушка и дядюшка Бод летом на недельку к морю или же осенью отправятся на Виноградные Холмы, – столь же охотно мусолили, как и в тех королевствах, где вообще никаких коммонеров не было. И портрет Сисси в венке из диких цветов, сделанный по фотографии, которую, опять же по слухам, сделал сам принц Фродиг, хотя Сисси и уверяла всех, что сделала ее сама, украшал стены тысяч различных комнат в дюжине различных дворцов.

Я была знакома с теми немногочисленными августейшими особами, которые не разделяли этого всеобщего обожания. Старый принц Фофорд, например, явно испытывал ко мне особую приязнь, хоть я и была иностранкой. Двоюродный брат короля и дядя моего друга герцога, Фофорд очень гордился своим нонконформизмом и радикальным мышлением. Ему страшно нравилось нарушать здешние условности. «Мятежник – так меня называют в семье», – добродушно ворчал он, поблескивая прячущимися в глубоких морщинах глазами. Дома он держал фленни, а не горки; и простолюдинов он терпеть не мог, даже Сисси недолюбливал. «Слабая слишком, – бурчал он. – Никакой жизненной силы. Да и откуда ей взяться – совсем ведь беспородная! Все слонялась под стенами дворца, все надеялась, что ее принц увидит, вот и простудилась. От простуды и умерла. Да все они какие-то дохлые! Дохлые и невежественные. И попрошайки. И в домах у них грязь и вонища. Только и умеют, что изо всего, даже из собственного горя, шоу устраивать! Выходят на улицу все перемазанные, вопят, горшками друг в друга швыряются, дерутся, грязно ругаются – и все напоказ! Сплошное притворство. Кроме того, уж парочка-то герцогов в этой охапке дров точно замешалась – пару поколений назад, не сомневайтесь!»

И действительно, когда я более внимательно присмотрелась и прислушалась, когда я почитала все эти дурацкие книжонки с любительскими фотографиями, когда обратила внимание на то, как сами пресловутые простолюдины ходят по улицам столицы, все это показалось мне довольно плохим театральным действом. Эти коммонеры на редкость упорно, даже с некоторым вызовом, демонстрировали свою принадлежность к низшему классу. В этом было даже нечто профессиональное – да, именно это слово подошло бы тут лучше всего. Нет сомнений, Чики вряд ли сама хотела забеременеть от собственного дяди, но когда это произошло, она использовала случившийся инцест на полную катушку. И каждой августейшей особе непременно сообщала – а они с готовностью заносили это в свои записные книжки, – как дядя Тагг выдавливал ей прямо в рот забродивший виноград, пока она не упилась в стельку, а потом сорвал с нее платье и «снасильничал» над ней, бедняжкой. История в последующих пересказах разрасталась, обретала все больше «духовитых» подробностей. Собственно, первым рассказ Чики записал тринадцатилетний принц Ходо. Надо сказать, уже и в этом повествовании хватало подробностей о том, каким ужасно тяжелым было волосатое тело дяди Тагга, как Чики яростно сопротивлялась насильнику, но все же не выдержала – по словам самой девицы, ее предало собственное тело: соски затвердели, бедра раздвинулись, и он с силой «рванул» между ними. В этом месте юный принц поставил четыре звездочки. А одной из молодых герцогинь Чики призналась, что пыталась избавиться от ребенка, но горячие ванны ни черта не помогали, бабушкины травы оказались полным дерьмом, а уж к вязальной спице она прибегать не стала – так ведь можно и вовсе себя угробить. А дядюшка Тагг тем временем ходил повсюду и хвастался, что его родственники дразнят его, что он, мол, «трахает все, что движется», пока отец Чики (впрочем, весьма сомнительно, что ее отцом был именно он, а не сам дядюшка Тагг) не подкараулил его с куском свинцовой трубы и не избил до полусмерти. Все королевство невольно содрогнулось, когда дядюшку Тагга нашли во дворе собственного дома в луже крови и мочи.

У Гэтов и Таггов не было ни водопровода, ни канализации, ни электричества. Предыдущая королева в неуместном порыве сострадания или того, что называется «ноблесс оближ», приказала, правда, провести электричество в основной дом старинного хозяйства, состоявшего из бесчисленных лачуг и сараев, то есть собственно «коммонс», и грязного двора, где сопливые пострелята играли в загаженных автомобилях-развалюхах и огромные собаки, натягивая короткую цепь, все пытались дотянуться до покрытых свалявшейся шерстью овец. Овцы принадлежали двоюродной бабушке Йоли; они постоянно слонялись по двору среди вонючих бочек, где вымачивал кожи красильщик дядюшка Агби. Однако в первый же день мальчишки перебили все электрические лампочки из рогаток, а бабушка Гэт ни за что не соглашалась включить электродуховку, предпочитая печь пирог из плодов хлебного дерева в старой проржавевшей насквозь дровяной плите. Мыши и крысы постоянно жрали изоляцию и устраивали короткие замыкания. В общем, основным ощутимым результатом, достигнутым при электрификации дома коммонеров, был омерзительный липучий запах зажаренных заживо крыс.

Как правило, коммонеры избегали иностранцев и взирали на них с тупым равнодушием – как, впрочем, и особы королевской крови. К тому же в коммонерах то и дело вскипал патриотический фанатизм, и они начинали швыряться в туристов мусором. Когда об этом сообщали королю, он тут же опубликовал краткое заявление о том, что пребывает просто в шоке: оказывается, жители Хегна совсем позабыли о традиционном гостеприимстве! Но на королевских приемах я и сама частенько слышала довольные смешки и шепот: «Пусть, пусть эти иностранные попрошайки получат как следует!» Ведь, в конце концов, туристы здесь тоже считались простолюдинами; хотя У НАС некоторые из них простолюдинами отнюдь не были.

В итоге тамошние простолюдины переняли у нас одну отвратительную привычку. Они все лет с шести-семи стали курить американские сигареты; у всех пальцы пожелтели от никотина, дыхание стало зловонным, и всех мучил ужасный мокрый кашель. Кузен Кэдж, один из бледных толстяков, которых я видела на похоронах Сисси, занимался весьма доходным бизнесом – добывал контрабандное курево с помощью своего сына-карлика по кличке Коротышка, который работал в гостинице АПИМа – чистил там туалеты. Молодежь из числа августейших особ частенько прибегала к его помощи, покупая у него сигареты и тайком их покуривая. Эти глупцы прямо-таки наслаждались собственным дурным поведением, тошнотой и ощущением того, что хотя бы на несколько минут стали действительно вульгарными, превратились в настоящее отребье.

Я покинула Хегн еще до того, как у Чики родился ребенок. Внимание августейших особ было уже полностью приковано к этому событию, сильно подогретое публичными заявлениями Чики о том, что, как она абсолютно уверена, маленький ублюдок будет полным идиотом и родится без рук и без ног – а чего же еще ожидать в таком случае? Августейшие особы четырех королевств и не ждали ничего иного. Точно завороженные этим ужасным грядущим событием, этим генетическим несчастьем, они ждали появления на свет омерзительного крошечного плебея, чтобы потом всплескивать руками, гневно стучать ногами, вздыхать и содрогаться от ужаса. Не сомневаюсь, Чики свое дело знала отлично и обеспечила им именно то, чего они и ожидали.

Страшные сказки Махигула

Когда я оказываюсь в Махигуле – в наши дни на редкость мирном, хоть он и обладает исключительно кровавой историей, – то большую часть времени всегда провожу в Имперской библиотеке. Многие наверняка сочли бы это чрезвычайно скучным занятием, тем более в ином мире, но я, подобно Борхесу, считаю, что рай – это нечто, очень похожее на библиотеку.

Большая часть Имперской библиотеки Махигула расположена под открытым небом. Архивы, книгохранилища, дискеты, компьютеры – все это, разумеется, находится под землей, в подвальных помещениях с высокими сводчатыми потолками, где температуру и влажность можно легко контролировать; а над этим огромным комплексом вздымаются воздушные аркады и горбатые мостики, взгляду открываются таинственные пещеры и бесчисленные зеленые лужайки, скверы и маленькие парки. Это и есть Читательские Сады Библиотеки. Здесь можно найти и аккуратно выложенные плиткой внутренние дворики, похожие на двор монастыря, и широкие парковые аллеи, и лесистые долинки, и небольшие холмы с зелеными рощами, и заросшие травой поляны, окруженные изгородью из цветущих кустарников. Все это исключительно тихие уголки. Там не встретишь толп народа; там можно поговорить с другом или устроить небольшую групповую дискуссию; там всегда можно наткнуться на какого-нибудь поэта, который громко выкрикивает свои стихи, считая, что вокруг больше никого нет, и там действительно всегда найдется возможность уединиться для тех, кто мечтает об одиночестве. Во дворах и патио библиотеки всегда есть фонтан; иногда это просто тихий спокойный бассейн, постоянно пополняющийся из артезианской скважины, а иногда – каскад водопадов, где вода устремляется вниз по широким ступеням. По всему просторному парку вьются многочисленные притоки большого чистого ручья, и на них тут и там устроены миниатюрные живописные водопады, так что постоянно слышишь журчание воды. В парке сколько угодно очень удобных и почти невесомых кресел, которые легко передвинуть или перенести с места на место; некоторые из них вообще лишены ножек и представляют собой просто раму с полотняным сиденьем и спинкой, так что, если угодно, можно устроиться прямо посреди лужайки на короткой зеленой траве, удобно откинувшись на спинку шезлонга. Есть там, разумеется, и обыкновенные столы со стульями, и большие шезлонги в тени под деревьями. Но что особенно замечательно, все эти сиденья подсоединены к центральному компьютеру, и вы всегда можете включить ваш трансломат, не вставая с кресла.

Климат в Махигуле прелестный. Там сухое жаркое лето и почти такая же осень; а весной, во время теплых ровных дождей, от одной аркады к другой перекинуты длинные тенты, и можно по-прежнему сидеть не в помещении, а на воздухе, слушая тихий стук капель по натянутой над головой материи, и, подняв глаза от книги, за краем тента видеть мокрые листья деревьев и бледное небо. Или можно устроиться под каменной аркой, которыми окружены тихие серые патио, и смотреть, как дождь пляшет на поверхности маленького пруда, заросшего лилиями. Зимой в Махигуле часто бывают туманы, но не холодные, а напоминающие, скорее, легкую летнюю дымку, сквозь которую вот-вот, кажется, проглянет теплое солнце; эта дымка цвета молочного опала смягчает очертания лужаек на склонах и высоких темных деревьев, как бы приближая их к вам, делая ваши отношения более таинственными и более интимными.

Так что, едва прибыв в Махигул, я сразу иду в Имперскую библиотеку, приветствую тамошних терпеливых и знающих библиотекарей, с наслаждением роюсь в запасниках и в итоге непременно нахожу какую-нибудь интересную прозу или историческую работу местного автора. В принципе, здесь почти вся проза имеет исторический подтекст, потому что история Махигула превосходит любой художественный вымысел. Эта история исполнена печали и насилия, однако в таком чудесном месте, как Читательские Сады, отчего-то и не страшно, и даже разумно открыть ум и душу тому безумию и боли, которыми отмечено прошлое этого мира. Итак, предлагаю вам несколько историй из числа тех, что мне довелось прочесть на мягкой траве у ручья под нежарким осенним солнцем Махигула или же в глубокой тени тихого маленького патио жгучим летним полуднем.

Даводоу Неисчислимый

Когда Даводоу, пятидесятый император Четвертой династии Махигула, взошел на трон, немало статуй его деда Андоу и его отца Доуводе уже стояло в столице Махигула и в других городах. Но Даводоу приказал резчикам их переделать и велел, чтобы у всех статуй было его собственное лицо. По его приказу также было вырезано немало новых каменных изображений Даводоу. Тысячи ремесленников трудились в огромных гранильнях и мастерских, высекая из камня некий идеальный лик императора. Если учесть и все переделанные старые статуи, которые обрели теперь лицо Даводоу, и все новые, то статуй этих стало так много, что для них не хватало пьедесталов и постаментов, не хватало ниш, в которые их можно было бы поместить, и теперь их ставили просто на обочинах дорог, на перекрестках, на ступенях храмов и общественных зданий, посреди скверов и городских площадей. Поскольку император продолжал платить скульпторам за то, чтобы они вырезали как можно больше его изображений, а гранильни старались как можно скорее от этих статуй избавиться, то вскоре каменные изваяния перестали ставить поодиночке, и целые их толпы стояли без движения среди живых людей, спешащих по своим делам. Статуй императора было полно в любом городе и селении королевства. Даже в маленьких деревнях имелось десять-двенадцать каменных императоров Даводоу; они торчали либо на главной улице, либо просто в проулках, среди свиней и кур.

По ночам император часто надевал простой темный плащ и через потайную дверцу выходил из дворца. Разумеется, на некотором расстоянии за ним постоянно следовали офицеры охраны, чтобы в случае чего иметь возможность защитить его во время этих ночных вылазок. Эти офицеры и некоторые придворные не раз становились свидетелями довольно странных поступков императора. Обычно он подолгу бродил по улицам и площадям столицы (в те времена столица Махигула называлась Даводова), останавливаясь у того или иного памятника себе любимому или у группы таких памятников, тихонько усмехался, глядя на статуи, и шепотом оскорблял их, называя трусами, глупцами, рогоносцами, импотентами, идиотами и т.д. А иногда и злобно плевал в лицо каменному изваянию. Если ему казалось, что на площади, кроме него, никого нет, он останавливался и мочился прямо на статую. А иногда он мочился рядом с ней на землю, затем руками замешивал грязь и размазывал эту грязь по лицу статуи и по той табличке под нею, где воспевались его собственные славные подвиги и деяния.

Если же кто-то из горожан на следующий день сообщал во дворец об изгаженном изображении императора, дворцовая стража арестовывала первого попавшегося человека – жителя страны, или иностранца, или даже того, кто сообщил о совершенном преступлении, – и бросала его в тюрьму, обвиняя его в святотатстве. Беднягу страшно пытали, пока он не умирал под пыткой или не признавался в содеянном. Если же он признавался, то император данной ему властью верховного судии приговаривал его к смерти во время очередной массовой Казни Справедливости. Подобные казни происходили каждые сорок дней. Император вместе со священнослужителями и придворными наблюдал за казнью. Поскольку виновных одного за другим душили с помощью гарроты, процесс этот занимал иногда несколько часов.

Император Даводоу правил тридцать семь лет. И тоже был задушен с помощью гарроты в своих личных покоях внучатным племянником Дандой.

Во время последовавших за смертью Даводоу гражданских войн большая часть его статуй была уничтожена. Однако большая группа этих изваяний перед храмом одного маленького городка в горах не только уцелела, но и простояла много веков; этим статуям поклонялись местные жители, считая их изображениями Девяти Благословенных Проводников в иной мир. Эти люди без конца умащивали каменные изваяния благовонными маслами и сильно их попортили – лица практически стерли, а головы превратили в нечто, напоминающее кочан капусты. Зато надписи на табличках сохранились вполне прилично, и в итоге один ученый, живший во времена правления Седьмой династии, сумел установить, что это и есть последние изображения Даводоу Неисчислимого.

Очищение Обтри

В настоящее время Обтри – самая дальняя западная провинция Махигула. Она была включена в состав империи, когда император Тро II аннексировал территорию народа Вен, еще раньше захватившего Обтри.

Очищение Обтри началось примерно пять веков назад, когда Обтри, будучи демократией, выбирала президента. И, надо сказать, главным предвыборным обещанием кандидата было изгнание из страны всех астаса.

В те времена на равнинах Обтри в течение многих тысячелетий бок о бок проживали два народа: соса, пришедшие с северо-запада, и астаса, пришедшие с юго-запада. Соса были беженцами, изгнанными со своей исконной территории захватчиками. Астаса вели полукочевой образ жизни. И оба народа почти одновременно стали заселять богатые земли Обтри.

Потревоженные и потесненные этими иммигрантами, автохтонные жители Обтри, народ тиоб, отошли к самым горам и вели там жизнь бедных скотоводов. Считалось, что это крайне примитивное племя, однако тиоб не пожелали менять свой образ жизни, свой язык и свои традиции, так что участвовать в выборах разрешения не получили.

Соса и астаса принесли на равнины Обтри свои традиционные верования. Соса преданно служили некоему богу-отцу по имени Аф. Высоко формализованные ритуалы религии аффа отправлялись в храмах важными жрецами. Религия астаса была нетеистической и непрофессиональной, а скорее языческой; во время религиозных обрядов люди впадали в транс и исполняли дикие танцы; они также верили предсказаниям ясновидцев и увешивали себя различными маленькими фетишами и амулетами.

Когда астаса впервые пришли в земли Обтри, они, будучи весьма свирепыми воинами, прогнали народ тиоб в горы и сумели отнять самые лучшие пахотные земли у захвативших их поселенцев соса; но хорошей земли кругом было много, и два вторгшихся на территорию Обтри народа постепенно успокоились и стали селиться по соседству. На берегах рек возникали города, и в одних жили соса, а в других астаса. Соса и астаса охотно торговали друг с другом, и объем торговли все увеличивался. Вскоре торговцы соса даже стали селиться в городах астаса, образуя там некие анклавы или гетто; торговцы астаса последовали их примеру и тоже стали жить в городах соса.

В течение более чем девяти столетий здесь не было никакого центрального правительства. Города-государства и крупные сельскохозяйственные конгломераты соревновались друг с другом, успешно торговали и время от времени ссорились, иногда даже устраивая небольшие сражения из-за территориальных претензий или религиозных верований, но в основном оба народа поддерживали настороженный, но вполне благоприятный и устойчивый мир.

Астаса считали, что соса чересчур медлительны, туповаты, но трудолюбивы. Соса считали, что астаса чересчур быстры, хитры и совершенно непредсказуемы.

Соса научились исполнять диковатую музыку астаса, вызывавшую некое тоскливое томление. Астаса переняли у соса контурную вспашку земли и применение севооборота. Но языки друг друга они учили крайне редко и в основном только для удобства торговли и для заключения различных сделок. Ну и, разумеется, те и другие знали несколько чужих ругательств и несколько слов любви.

Надо сказать, что сыновья соса и дочери астаса то и дело по уши влюблялись друг в друга и вместе совершали побеги, разбивая сердца своим матерям. И сыновья астаса тоже совершали побеги с дочерьми соса, и проклятия их семей долго еще тревожили небеса. Те и другие беглецы направлялись в большие города, где селились в анклавах аффастаса и гетто сосаста или астасоса, рожали детей и растили их либо в безоговорочной вере в бога Аф, либо в языческой вере, уча их кружиться в шаманских танцах. Аффастаса, например, делали и то и другое, но по разным праздничным дням. Сосаста исполняли свои буйные танцы под дикую завывающую музыку перед алтарем бога Аф, а асастоса падали ниц перед маленькими языческими фетишами.

Соса, чистые соса, поклонявшиеся богу Аф согласно традиции предков, жили в основном на фермах, а не в городах, и жрецы наставляли их, что богу угодно, чтобы они рожали и выращивали как можно больше сыновей, так что у них всегда были очень большие семьи. Сами жрецы имели порой по четыре-пять жен и по двадцать, а то и тридцать детей. Набожные женщины соса молились Пресвятому Отцу Афу, чтобы он дал им двенадцатого или даже пятнадцатого ребенка. А женщины астаса, напротив, рожали ребенка только тогда, когда им повелевал сделать это (для чего они впадали в состояние транса) их телесный фетиш, который точно знал, когда именно наиболее благоприятное время для зачатия. Так что женщина астаса редко рожала более двух-трех детей. И вскоре численность народа соса стала значительно превышать численность народа астаса.

Примерно пять веков назад плохо организованные селения и сельские общины Обтри под давлением агрессивного племени венов на севере и Идаспианского просветительского движения на востоке, зародившегося в империи Махигул, были вынуждены начать объединение и сперва образовали некий альянс, а затем и национальное государство. Понятия «нация» и «государство» были тогда очень модными, и государство Обтри создавалось как демократия с президентом, кабинетом министров и парламентом, избираемым согласно закону о всеобщем избирательном праве. В парламенте были пропорционально представлены все регионы Обтри (сельские и городские) и этнорелигиозные интересы всех групп населения (соса, астаса, аффастаса и асастоса).

Четвертым президентом Обтри стал соса по имени Диуд, выдвинутый подавляющим большинством избирателей.

Хотя избирательная кампания Диуда и стала в итоге носить почти шовинистический характер, все более откровенно призывая избавить обтрианское общество от всевозможных «безбожников» и «иноземных элементов», многие астаса голосовали за него, говоря, что хотят иметь сильного лидера. Простым людям хотелось получить такого правителя, который решился бы пойти войной на «наглых венов» и восстановил бы закон и порядок в городах, страдавших от перенаселения и «дикой» торговли.

Через полгода Диуд, разместив на ключевых позициях в правительстве и в парламенте своих любимцев и сосредоточив в своих руках командование вооруженными силами, по-настоящему развернул кампанию по искоренению «безбожников и иноземных элементов». Он учредил некий всеобщий ценз, согласно которому каждый житель страны был обязан заявить о своей религиозной принадлежности (соса, сосаста, астасоса или язычники) и о своем происхождении (соса или несоса).

Затем Диуд переместил части Национальной Гвардии из Добабы, города, населенного преимущественно соса и окруженного почти исключительно сельскохозяйственными угодьями, в Асу, главный речной порт, где население было чрезвычайно пестрым и где в течение многих веков мирно уживались соса, астаса, сосаста и асастоса. Там гвардейцы принялись силой заставлять всех астаса, или «язычников», то есть несоса, отныне носивших еще и название «безбожники», покидать свои дома, разрешая им брать с собой только то, что они, совершенно растерянные, оказывались в состоянии унести.

«Безбожников» вывозили на поезде к северо-западной границе и помещали в обнесенные оградой лагеря или загоны; там их держали несколько недель, а порой и месяцев, прежде чем отправить на границу с государством венов. Там их выгружали из грузовиков или товарных вагонов и приказывали пересечь границу. Поскольку за спиной у астаса стояли солдаты с ружьями, они подчинялись. Но перед ними тут же оказывались другие солдаты с ружьями – пограничники венов. Когда это произошло в первый раз, пограничники, думая, что столкнулись с обтрианским вторжением, застрелили сотни людей и только потом осознали, что «захватчики» – это в основном маленькие дети, старики и беременные женщины. Никто из этих несчастных не был вооружен, все они были страшно напуганы и ползли на четвереньках, пытаясь спастись от пуль и громко умоляя о пощаде и милосердии. Но некоторые вены все равно продолжали стрелять, основываясь на том принципе, что все обтрианцы – враги.

Президент Диуд продолжал свою кампанию, один за другим очищая города Обтри от «безбожников». Большую их часть вывезли в отдаленные районы и загнали в резервации, названные «образовательными центрами»: считалось, что там их научат, как нужно поклоняться богу Аф. В этих «центрах» люди жили практически под открытым небом, их почти не кормили, и в итоге очень многие умерли уже в течение первого года. Многие астаса бежали еще до этих облав, устремляясь к границе и рискуя попасть в лапы суровых венов. К концу своего первого срока правления президенту Диуду удалось очистить свое государство от полумиллиона астаса.

Таким образом, он пошел на перевыборы, имея значительные заслуги. И ни один кандидат от астаса не решился с ним состязаться. Однако Диуд все же потерпел поражение, хотя и с очень небольшим проигрышем, от нового фаворита соса, представителя сельских религиозных общин по имени Рьюсук. Основной лозунг избирательной кампании Рьюсука гласил: «Обтри для Бога», а в качестве основной жертвы он наметил общины сосаста в южных городах и селениях, считая исключительно вредными и даже кощунственными их «шаманские» танцы и поклонение фетишам.

Однако в армии Обтри значительное число солдат, особенно в южной провинции, были как раз сосаста, которые уже в течение первого года правления Рьюсука не раз поднимали мятеж, и в итоге к ним стали присоединяться повстанцы и партизаны астаса, скрывавшиеся в лесах и провинциальных городках центральных районов страны. Волнения и насилие ширились, росло число оппозиционных партийных фракций. И однажды президент Рьюсук был похищен из своей летней резиденции на берегу озера, а через неделю его изуродованное тело было найдено на обочине шоссе. В рот мертвому Рьюсуку затолкали фетиши астаса; фетиши торчали также у него из ушей и из носа.

После кровавой смуты, которая за этим последовала, некий генерал Ходус, представитель асастоса, назвал себя действующим президентом, взял в свои руки контроль над большей частью армейских раскольников и начал Окончательную Чистку Безбожных Атеистов и Язычников. Отныне этими терминами именовали всех астаса, сосаста и аффастаса. Солдаты Ходуса убивали всех, кто действительно был или предположительно являлся не соса, и бросали их тела гнить без погребения.

Аффастаса из северо-западной провинции взялись за оружие; ими руководила талантливая школьная учительница Шамато. Партизаны, преданные ей всей душой, в течение семи лет удерживали четыре крупных северных города и все горные районы, успешно сражаясь с войсками Ходуса. Однако во время вооруженного рейда в глубь территории астасоса Шамато была убита.

Стоило Ходусу прийти к власти, и он закрыл университеты. А директорами всех учебных заведений назначил аффанских священников, но позднее, во время гражданской войны, все эти школы были уничтожены – они являлись излюбленными мишенями для снайперов и бомбометателей. В Обтри практически не осталось безопасных торговых путей, границы были закрыты, коммерция замерла; последовал голод, а за голодом – эпидемии. Но соса и не соса продолжали убивать друг друга.

На шестой год гражданской войны с севера в провинцию Обтри вторглись вены. Они практически не встретили сопротивления, поскольку все дееспособные мужчины и женщины погибли или где-то сражались. Армия венов моментально распространилась по всей территории Обтри, вычищая карманы сопротивленцев. Вскоре Обтри была аннексирована, и в течение нескольких последующих веков ее население платило венам дань.

Вены, презирая религиозные представления всех групп населения Обтри, заставили порабощенный ими народ признать единственное божество – Великую Матерь Груди Кормящей – и поклоняться ей. Соса, асастоса и сосаста теперь вынуждены были падать ниц перед огромными изображениями молочных желез, а немногие оставшиеся в живых астаса и афастаса научились танцевать в кружок вокруг маленьких фетишей, изображающих женские груди.

И только народ тиоб высоко в горах сохранял прежний образ жизни; эти бедные скотоводы не имели никакой религии, за которую стоило бы сражаться. Кстати, анонимный автор великой мистической поэмы «Восхождение», благодаря которой провинция Обтри и стала знаменитой не только в мире Махигул, но и во многих других мирах, был тиобом.

Черный Пес

Два племени, обитавших в лесу Йейе, по традиции считались непримиримыми врагами. Едва мальчик из племени хоа или фарим становился взрослым, ему оказывалась великая честь – он получал разрешение участвовать в налете на вражеское селение.

Однако подобные налеты почти всегда встречали достойный отпор; сражения велись на традиционных ристалищах – на просторной поляне в лесу, на пологом склоне холма или в речной долине. После тяжкой схватки, когда бывали ранены или убиты человек шесть или семь, военачальники обеих сторон одновременно объявляли победу, и воины спешили домой, унося убитых и раненых, чтобы затем исполнить победный танец. При этом мертвых ставили вертикально, чтобы и они могли посмотреть на танцующих, прежде чем будут похоронены.

Иногда, благодаря какой-нибудь ошибке или несвоевременному оповещению, навстречу налетчикам никто не выходил, и тогда им приходилось идти дальше и действительно совершать налет, убивая мужчин и угоняя в рабство женщин и детей. Это была крайне неприятная процедура, которая часто заканчивалась смертью женщин, детей и стариков, а также гибелью многих налетчиков. Так что повсеместно было решено: о налете следует предупреждать заранее, чтобы люди сражались, как полагается, и сражение не выходило из-под контроля.

Племена хоа и фарим не держали домашних животных; исключение составляли маленькие, похожие на терьеров собачки, охранявшие жилища и зернохранилища от мышей. Воины были вооружены короткими бронзовыми мечами и длинными деревянными копьями, также у каждого имелся щит из шкур. Подобно Одиссею, луком и стрелами они пользовались для занятий спортом и для охоты, но не в сражениях. Хоа и фарим сеяли зерно и сажали клубневые овощи на лесных полянах, а каждые пять-шесть лет переносили свои деревни на новое место и возделывали новые поля. Всю сельскохозяйственную работу выполняли женщины и девочки; они же занимались собирательством, готовили пищу, переносили с места на место жилища. Это называлось отнюдь не «работой», а «тем, что делают женщины». Рыбной ловлей тоже занимались женщины. Мальчики ставили силки на древесных крыс и на кроликов, мужчины охотились на мелких рыжих лесных оленей, а старики решали, когда пора начинать сев, или переносить на другое место деревню, или посылать очередной отряд налетчиков на вражескую территорию.

Во время налетов погибало так много молодых мужчин, что стариков в деревне оставалось не слишком много, так что даже если они порой и спорили, пора ли начинать сев или переносить на другое место деревню, то уж насчет времени очередного налета они могли договориться всегда.

В общем, с начала времен все здесь шло согласно заведенному порядку – раза два в год совершались традиционные налеты, и обе стороны праздновали победу. Известиям о готовящемся налете обычно позволялось просочиться в стан противника задолго до самого события. А на марше нападающая сторона так громко распевала военные песни, что их было отлично слышно в селении неприятеля. Сражения происходили на отведенном для этого ристалище, жителям деревень ничто не угрожало, и им приходилось лишь оплакать павших героев и громогласно подтвердить свою неугасимую ненависть к «злобным хоа» или к «злобным фарим». Все шло, как полагается, пока не появился тот Черный Пес.

Воины фарим, получив известие о том, что хоа послали против них большой вооруженный отряд, тут же разделись догола, схватили свои мечи, копья и щиты и, громко распевая военные песни, устремились по лесной тропе к одному из ристалищ, которое называлось «У Птичьего ручья». Там они встретились с воинами хоа, тоже выбегавшими на поляну, но с другой стороны, тоже обнаженными, вооруженными примерно такими же копьями, мечами и щитами и тоже громко распевавшими военные песни.

Но впереди их отряда бежало какое-то странное животное: огромная черная собака. В холке она была взрослому мужчине по пояс; голова у нее была массивная, глаза светились красным, а из разинутой клыкастой пасти капала пена. Собака бежала какими-то странными, неровными прыжками и прямо-таки ужасающе рычала. Не останавливаясь, она прыгнула на грудь предводителю воинов фарим и сбила его с ног. А когда он попытался пырнуть ее мечом, разорвала ему горло.

Это совершенно неожиданное, ужасное и не соответствующее традиции событие ошеломило воинов фарим, парализовав их волю. Их боевая песня смолкла. Они почти не сопротивлялись, и на поле брани остались лежать еще четверо мужчин – причем еще одного убил все тот же Черный Пес, – прежде чем фарим в панике бросились бежать и не остановились даже для того, чтобы поднять и унести своих мертвых.

Такого прежде никогда не случалось.

А потому старики фарим долго обсуждали это прискорбное событие со всех сторон, прежде чем объявлять об ответном налете.

Поскольку налеты для обеих сторон всегда считались победоносными, то чаще всего проходило несколько месяцев, а то и целый год, прежде чем возникала необходимость привести очередную группу юношей в состояние героической готовности к бою с врагом; но на этот раз все складывалось по-другому. Фарим действительно потерпели поражение. Так что их воинам пришлось тайком, глубокой ночью пробираться на поле брани и, дрожа, уносить оттуда погибших. При этом они обнаружили, что тела мертвых изуродованы – видимо, тот пес одному откусил ухо, другому нос, а у предводителя отряда была отгрызена левая рука. Рука валялась рядом с телом, и на ней были отчетливо видны отметины собачьих зубов.

Таким образом, необходимость отомстить и действительно одержать победу над врагом стала для фарим настоятельной. В течение трех дней и ночей старики пели военные песни. Затем молодые мужчины разделись, взяли свои мечи, копья, щиты и побежали, сохраняя на лицах мрачное и грозное выражение, по лесной тропе прямо к деревне хоа. Естественно, они громко распевали на бегу военные песни.

Но не успели они добраться и до первого ристалища, расположенного неподалеку, как навстречу им из-под густых деревьев выскочил тот ужасный Черный Пес. А следом за ним появились и воины хоа, тоже громко распевавшие военные песни.

И тут воины фарим повернулись и побежали назад, даже не вступив в сражение.

Они рассеялись по лесу и лишь поздним вечером, шатаясь от усталости, один за другим вернулись в свою деревню. Женщины не приветствовали их радостно, а молча подали им еду и вышли. Дети отворачивались от отцов и старших братьев и прятались от них в хижинах. Старики тоже не вышли им навстречу; они остались в хижинах и горько плакали.

И воины, улегшись на свои циновки, тоже заплакали.

А женщины еще долго сидели у догоравшего костра при свете звезд и советовались.

– Нас всех обратят в рабство, – говорили они. – Мы станем рабами злобных хоа. И наши дети и внуки тоже будут их рабами.

Однако на следующий день никакого налета со стороны хоа не было, не было его и через день, и через два. Ожидание оказалось тяжелее всего. Старики и молодые посоветовались и решили: они должны напасть на хоа и убить их Черного Пса, даже если многим придется сложить ради этого голову.

Всю ночь они пели боевые песни. А утром с мрачными лицами и без песен пустились в путь – они выбрали самую прямую из троп, ведущих к селениям хоа. Они не бежали. Они просто шли размеренным и твердым шагом.

И все смотрели вперед, на тропу, ожидая появления смертоносного Черного Пса с красными глазами, разверстой пастью и сверкающими клыками. И ужас охватывал их души.

И Черный Пес появился. Однако он не прыгал и не кружил возле них, не рычал и не скалился, а выбежал из чащи на тропу и остановился, молча глядя на них, и им показалось, что Пес усмехается. А потом Черный Пес вдруг побежал впереди их войска.

– Он убегает от нас! – вскричал Аху.

– Нет, он нас ведет, – возразил Ю, военачальник фарим.

– Ну да, ведет к смерти! – откликнулся юный Гим.

– Не к смерти, а к победе! – еще громче возразил Ю и, высоко подняв свое копье, бросился вслед за Черным Псом.

Отряд фарим влетел в деревню хоа, прежде чем тамошние мужчины успели понять, что это налет, и выбежали навстречу врагу одетыми, безоружными и совершенно не готовыми к бою. А Черный Пес, прыгнув на первого же из мужчин хоа, сбил его с ног и стал терзать ему горло. Дети и женщины хоа закричали от ужаса; некоторые из них убежали, а некоторые схватили палки, пытаясь как-то сражаться с налетчиками. Все смешалось. Однако и самым смелым женщинам пришлось спасаться бегством, когда Черный Пес, бросив свою первую жертву, стал угрожать остальным жителям деревни. Воины фарим быстро окружили селение, убили нескольких мужчин и захватили в плен двух женщин. Затем Ю крикнул: «Победа!», и все его воины тоже закричали: «Победа! Победа!», развернулись и побежали обратно, унося пленных, потому что павших у них не было: на этот раз они не потеряли в бою ни одного человека.

Когда их воин, бежавший последним, оглянулся, то увидел: Черный Пес бежит за ними следом, и изо рта у него капает слюна.

Добравшись до родной деревни, фарим начали танец победы, но удовлетворения битвой и победой они не чувствовали. И павшие их на этот раз не стояли на возвышении со вложенными в их холодные длани мечами и не могли посмотреть на танец победителей и похвалить их. А две несчастные рабыни, которых они захватили в деревне хоа, сидели, опустив голову и закрыв руками лицо, и плакали. И только Черный Пес с удовольствием разлегся под деревом и, улыбаясь, наблюдал за происходящим.

А все маленькие деревенские собаки-крысоловы попрятались под хижины.

– Скоро мы снова пойдем на хоа! – крикнул молодой Гим. – И нас поведет великий Черный Пес, явившийся к нам из мира духов!

– Вас поведу я, – сказал военачальник Ю.

– И вы последуете советам стариков, – поддержал его старейшина Имфа.

А женщины все подливали в кувшины медовый напиток, и мужчины все больше пьянели, но все же держались в стороне от той площадки, где обычно танцуют танец победы. А потом, собравшись в кучки, они еще долго беседовали при звездах у догорающего костра.

И вот, пока мужчины фарим валялись пьяными на земле у костра и строили свои планы, две женщины, захваченные ими в плен, попытались в темноте незаметно отползти в сторонку и удрать, но на пути у них встал Черный Пес, страшно рыча и скалясь. И бедные женщины, испугавшись, повернули назад.

А у деревни фарим их встретили тамошние женщины и предложили поговорить. Женщины племени фарим и женщины племени хоа говорили на особом женском языке, который для обоих племен одинаков, тогда как мужские языки фарим и хоа различны.

– Откуда только взялась эта собака? – спросила жена старейшины Имфы.

– Мы не знаем, – ответила та из пленниц, что была постарше. – Когда наши мужчины отправились совершать на вас налет, вдруг оказалось, что этот Черный Пес бежит впереди отряда. Он первым и напал на ваших воинов. А теперь вон оно как обернулось! А ведь наши старики кормили этого пса олениной, живыми кроликами и собаками-крысоловками, называя его Духом Победы! А сегодня он пошел против нас, и ваши воины одержали над нами победу...

– Мы тоже можем кое-чем покормить эту собаку, – сказала жена Имфы. И женщины принялись обсуждать, чем же лучше накормить Черного Пса.

Тетка военачальника Ю сходила туда, где вялилось мясо, и принесла целую оленью лопатку. Жена старейшины Имфы смазала мясо какой-то пахучей кашицей, и тетка военачальника Ю отнесла мясо Черному Псу.

– На, собачка, – сказала она и бросила оленину на землю. Черный Пес подошел, скаля зубы, схватил мясо и принялся рвать его зубами.

– Молодец, хорошая собачка! – похвалила его женщина и вернулась к остальным. Через некоторое время все женщины разошлись по своим хижинам. Тетка военачальника Ю взяла обеих пленниц к себе в дом и дала им циновки и одеяла.

Утром воины фарим проснулись с головной болью, чувствуя себя совершенно разбитыми, и увидели, что дети собрались большой толпой и щебечут, точно встревоженные птички. Интересно, подумали воины, на что это уставились наши малыши?

И увидели Черного Пса, тело которого, уже совершенно окоченевшее, было сплошь утыкано рыболовными острогами.

– Это дело рук женщин! – догадались воины.

– Верно, – подтвердила их догадку тетка военачальника Ю. – Мы дали ему отравленное мясо, а потом забили его острогами.

– Но мы не давали вам совета поступать так! – возмутились старики.

– Ну и что? – сказала жена старейшины Имфы. – Дело-то сделано.

И с тех пор племена хоа и фарим совершали друг на друга налеты только в соответствии с разумными правилами; их воины бились до смерти на традиционных ристалищах и всегда возвращались домой с победой, унося с собой павших героев. А потом их мертвые с глубоким удовлетворением смотрели, как воины танцуют победный танец.

Войны на берегах ручья Алона

В стародавние времена в Махигуле соперничали два города-государства, Мейюн и Гьюй. Они соревновались во всем – в торговле, в науках и искусствах, а также постоянно спорили из-за границ.

В мифе об основании Мейюна говорилось, что богиня Тарв, проведя приятную ночку со смертным, молодым пастухом по имени Мей, подарила ему свой синий звездный плащ и сказала, что когда он его раскинет, то на той земле, которую покроет плащ, вскоре возникнет большой город, а он, Мей, будет там правителем. Пастуху показалось, что город будет не так уж и велик, от силы футов пять в длину и три в ширину, но спорить он не стал, а выбрал хороший кусок пастбища на земле своего отца да и раскинул на траве плащ богини. И вдруг – о, ужас! – плащ стал расширяться, разворачиваться, и чем больше Мей расправлял его, тем больше еще оставалось расправить. И наконец, плащ покрыл всю холмистую равнину между двумя ручьями – маленьким Уноном и большим Алоном. Пастух отметил границы территории, покрытой звездным плащом, и плащ тут же взлетел ввысь, к своей хозяйке. А предприимчивый Мей вскоре стал правителем огромного города и, надо сказать, правил долго и хорошо, так что и после его смерти город Мейюн продолжал процветать.

Что же касается города Гьюя, то и о его создании имелся весьма занимательный миф, в котором говорилось об одной девушке по имени Гью, которая как-то теплой летней ночью уснула прямо на поле своего отца. Бог Балт увидел ее с небес и как бы между прочим овладел ею. Проснувшись, Гью страшно рассердилась. Она не желала мириться с подобным «правом первой ночи» и заявила, что немедленно расскажет обо всем жене Балта. Чтобы ее умилостивить, Балт пообещал, что она родит ему сто сыновей, и они станут основателями великого города, который будет построен на том самом месте, где Гью утратила свою девственность. Вскоре – и гораздо быстрее, чем это казалось возможным, – Гью действительно обнаружила, что беременна, и, еще больше рассердившись, отправилась прямиком к жене Балта, богине Тарв. Но Тарв не сумела изменить того, что натворил ее супруг; она лишь кое-что исправила, и в положенный срок Гью родила – но не сто сыновей, а сто дочерей. Девочки быстро выросли и, став весьма предприимчивыми молодыми женщинами, основали город на месте той фермы, что принадлежала их деду по матери. Они правили в этом городе долго и весьма успешно, так что и после их смерти город Гьюй продолжал процветать.

К несчастью, западная граница земель, принадлежавших отцу Гью, проходила прямо через ручей Алон, до которого дотянулся восточный край звездного плаща Тарв.

Жители Гьюя и Мейюна долго спорили о том, кому принадлежит этот клочок земли у ручья шириной менее полумили. И потомки Мея, и потомки Гью предъявляли свои права на эту землю; одни утверждали, что она завещана им богиней Тарв, другие – что Балтом. Но и сами божественные супруги никак не могла прийти к общему мнению по этому вопросу.

Балт поддерживал потомков Гью и не желал слушать никаких возражений. Он же обещал девушке, что ее потомки будут владеть этой землей и править этим городом? Значит, так тому и быть, хотя Гью и родила ему не сыновей, а дочерей.

Тарв была гораздо больше склонна соблюдать правила честной игры. К тому же она явно не испытывала никаких теплых чувств к многочисленному потомству ста дочерей-бастардок ее ветреного муженька, так что сказала Балту, что одолжила Мею свой плащ до того, как он, Балт, изнасиловал эту несчастную Гью, так что Мей имеет преимущественное право и на эту землю, и на этот ручей.

Балт посоветовался со своими внучками, и те сказали, что участок земли к западу от ручья Алон всегда считался собственностью отца Гью и его предков, и так было, по крайней мере, лет за сто до того, как Тарв одолжила Мею свой звездный плащ. То, что плащ случайно занял часть земель, принадлежавших отцу Гью, было, по всей вероятности, простой оплошностью со стороны Мея, и город Гьюй готов простить ему эту оплошность, если город Мейюн заплатит небольшую репарацию – шестьдесят волов и десять золотых слитков. Один из этих слитков они превратили бы в листовое золото и покрыли им алтарь храма Балта Всемогущего. И распре был бы положен конец.

Тарв ни с кем советоваться не стала. Она сказала мужу, что ее слова о том, что городу Мейюну будут принадлежать все те земли, которые покроет ее звездный плащ, означали именно это, не больше и не меньше. И если жителям Мейюна так уж хотелось покрыть золотом алтарь в храме Звездной Тарв (что они сделали уже давно), то это их дело; на ее решение это никак не влияет, ибо ее решение было основано исключительно на божественной справедливости.

Вот тут-то оба города и взялись за оружие; и в последующих событиях боги Балт и Тарв не играли уже никакой значимой роли, хотя их то и дело страстно призывали на помощь и жители Мейюна, и жители Гьюя.

В течение двух-трех последующих поколений спор продолжал тлеть, и временами жители Гьюя совершали вооруженные вылазки на противоположный берег ручья, в те земли, на которые они предъявляли свои права. Берег ручья длиной примерно в полторы мили служил постоянным поводом для раздоров. Ручей Алон напоминал скорее небольшую речку – ярдов тридцать в ширину в наиболее мелком месте и гораздо уже там, где его бег сдерживали берега футов пять высотой. Кроме того, в северном его конце – как раз на той территории, вокруг которой и шли споры, – было несколько неплохих заводей, где водилась форель.

Вылазки жителей Гьюя всегда встречали ожесточенное сопротивление, но если им все же удавалось каким-то образом удержать кусочек суши на западном берегу ручья Алон, они быстро возводили там нечто вроде стены, полукругом обнося ею территорию вдоль ручья. В таких случаях жители Мейюна, собравшись с силами, штурмовали стену, разрушали ее, отгоняли захватчиков на тот берег и возводили другую стену, но уже на восточном берегу ручья.

Однако именно в это место на берегу ручья скотоводы Гьюя привыкли гонять свои стада на водопой, так что они тут же начинали ломать возведенную жителями Мейюна стену, а лучники Мейюна стреляли в них, попадая то в человека, то в корову. И тогда уже в сердцах жителей Гьюя вскипал гнев, и из ворот города изливались новые вооруженные отряды, которые вновь захватывали земли к западу от ручья Алон. Приходилось вмешиваться миротворцам. Собирался Совет Отцов Мейюна, собирался Совет Матерей Гьюя; они выносили решение о прекращении битвы, они посылали на поле брани гонцов и дипломатов, и те сновали туда-сюда через ручей, пытаясь как-то урегулировать данную проблему, но все их усилия оказывались тщетными. Хотя нет, порой им все же удавалось достичь кое-каких результатов, но затем в один прекрасный день обязательно случалось что-нибудь непредвиденное. Например, какой-нибудь пастух из Гьюя перегонял свое стадо через ручей на богатые пастбища, где с незапамятных времен паслись коровы обоих городов, а мейюнские пастухи, окружив нарушившее границу стадо, угоняли его на свою территорию и запирали в загоне, обнесенном высокой изгородью. И пастуху из Гьюя ничего не оставалось, как вернуться домой, горестными воплями призывая гнев Балта обрушиться на головы бессовестных воров. Или же два рыболова, всю жизнь ловившие рыбу в тихих заводях Алона выше того места, где скот переходит ручей вброд, начинали вдруг спорить о том, в чьих это озерах они ловят рыбу. Порой дело доходило до драки, и тогда каждый из них бросался в свой город, призывая немедленно изгнать захватчиков. И все начиналось сначала.

Не так уж много людей погибло во время этих столкновений, но все же в обоих городах то и дело хоронили совсем молодых мужчин, и наконец Совет Матерей Гьюя решил, что эту кровоточащую рану следует раз и навсегда вылечить, причем без кровопролития. И, как это бывает довольно часто, небольшое изобретение породило значительное открытие. Рудокопы, добывавшие медь в шахтах близ Гьюя, незадолго до этого изобрели довольно мощную взрывчатку. В ней-то Совет Матерей и увидел средство для решения этой территориальной проблемы.

Они приказали начать работу, объем которой был поистине огромен. Охраняемые лучниками и копейщиками, жители Гьюя яростно копали землю, закладывая взрывчатку, и в течение двадцати шести часов сумели изменить русло Алона на протяжении всех спорных полутора миль. С помощью взрывчатки они направили ручей значительно западнее прежнего русла, по той территории, границы которой считали своими законными. И новое русло Алона проходило как раз вдоль той линии, на которой сохранилось немало развалин тех стен, которые строили жители Гьюя и разрушали жители Мейюна.

Затем они послали в Мейюн гонцов, дабы те в вежливой и учтивой форме объявили, что между городами восстановлен мир, поскольку та территория, на которую всегда претендовал Мейюн – то есть восточный берег Алона, – отойдет им, если пастухам Гьюя будет разрешено пригонять стада на водопой в определенных местах на восточном берегу ручья.

Большая часть Отцов Мейюна были готовы согласиться с этим предложением, хоть и понимали, что коварные правительницы Гьюя их обманывают; но им уже надоел этот спор из-за кусочка пастбища не более двух миль длиной и всего в полмили шириной. Зато теперь, говорили они, их право ловить рыбу в озерах Алона более уже не будет подвергаться сомнению. Они настаивали на том, чтобы согласиться с внезапным изменением русла ручья, но их более упрямые противники категорически отказывались иметь дело с «этими мошенницами». Главный Молочник Мейюна произнес прочувствованную речь о том, что каждый дюйм этой драгоценной земли полит кровью сыновей и внуков Мея и освящен звездным плащом Тарв. И его речь полностью перевернула результаты голосования.

Жители Мейюна столь же мощной взрывчатки не изобрели, но всегда ведь легче заставить ручей бежать по старому руслу, чем заставлять его следовать новым, искусственно созданным путем. Горожане работали с дикой, небывалой энергией под охраной лучников и копейщиков и за одну ночь вернули Алон в прежнее русло!

Никакого сопротивления им оказано не было; на берегах Алона не пролилась ничья кровь, ибо Совет Матерей Гьюя, уже склонившийся в пользу мирного решения, запретил своим воинам нападать на жителей Мейюна. И вот, стоя на восточном берегу Алона, не встретив ни малейшего сопротивления и уже чуя победу, Главный Молочник вскричал: «Вперед! Сокрушим приют этих мерзких проституток! Покончим с ними раз и навсегда!» И тут, по словам очевидца, голоса лучников и копейщиков Мейюна слились в едином крике, и они, ведя за собой толпу горожан, пришедших передвигать Алон в прежнее русло, ринулись через луг шириной в полмили прямо к стенам Гьюя.

Им удалось ворваться в город, но городская стража была готова к вторжению, да и сами горожане сражались как тигры, защищая свои дома. Примерно через час был убит Главный Молочник – маслобойку емкостью в сорок пинт сбросила из окна прямо ему на голову какая-то разъяренная домохозяйка. Утратив своего идейного вожака, жители Мейюна стали в беспорядке отступать назад, к Алону. Но там они сумели перегруппироваться и храбро защищали ручей до наступления ночи, но потом их все же оттеснили на тот берег, и им пришлось укрыться в стенах родного города. Войско и жители Гьюя не предприняли ни малейшей попытки войти в Мейюн. Они вернулись назад и снова всю ночь копали и закладывали взрывчатку, чтобы направить Алон по новому руслу.

Известно, что любовь к мощным средствам разрушения легко переносится по воздуху, подобно опасной заразе, так что и жители Мейюна, естественно, вскоре научились делать такую же взрывчатку, как у их соперников. Необычным тут, пожалуй, было лишь то, что ни один из городов не решился использовать эту взрывчатку в качестве оружия. Короче говоря, войско Мейюна под предводительством военачальника, получившего новое звание Главного Сапера, направилось к ручью и, заложив изрядное количество взрывчатки, уничтожило дамбу, перекрывавшую старое русло Алона. Ручей устремился прежним курсом, а войско вернулось в Мейюн.

Тогда Совет Матерей Гьюя, исполненный жажды мщения, тоже направил свою гвардию под предводительством Верховного Инженера на берег Алона, где и была произведена весьма хитроумная закладка новых зарядов, которые в итоге, заблокировав старое русло, заставили Алон ринуться по новому пути.

И с этих пор территориальные претензии обоих городов выражались почти исключительно взрывами различной мощности. Было убито немало людей, воинов и простых горожан, погибло немало коров, поскольку технологические усовершенствования приводили к тому, что в воздух взлетали все большие количества земли вместе со всем, что на них в данный момент находилось, но никогда смертоносные заряды не использовались преднамеренно с целью уничтожения людей – как, скажем, наши противопехотные мины. Нет, единственной великой целью Мейюна и Гьюя было заставить ручей Алон течь так, как хочется им.

Почти сто лет два города-государства отдавали большую часть своих сил и средств, дабы эта цель все же осуществилась.

И в итоге ландшафт данной местности изменился до полной неузнаваемости. Когда-то зеленые луга плавно спускались здесь к заросшим ивняком берегам ручья с каменистыми стремнинами, в чистых заводях которого водилась форель. А на коровьих бродах любили стоять по брюхо в прохладной воде и о чем-то мечтать коровы, жуя жвачку. Теперь же здесь пролегал глубокий овраг. Его крутые глинистые склоны то и дело осыпались от бесконечных взрывов и падений на дно потревоженных каменных глыб. Здесь ничего не росло и не могло расти. Даже если не было повторных взрывов, склоны оврага все равно постоянно сползали вниз, размываемые осенними и зимними дождями, и эти оползни перекрывали коричневый илистый поток, мчавшийся по дну, заставляя его еще сильнее подмывать стены и вызывать еще больше оползней, из-за которых овраг все больше расширялся.

Оба города теперь оказались всего в нескольких сотнях ярдов от краев этой пропасти, так что их жители то и дело начинали в бессильной злобе орать друг на друга, проклиная возникший по их же милости овраг, сожравший теперь и пастбища, и поля, и скот, и все их золотые слитки.

Выиграть в затянувшемся споре не мог уже никто: и ручей, и все оспариваемые земли оказались глубоко на дне оврага, заваленного камнями и глиной, так что взрывать было уже вроде бы и ни к чему, но, как известно, привычка – вторая натура.

Война между двумя городами не кончалась вплоть до той ужасной ночи, когда внезапно половина города Мейюна вздрогнула и в одно чудовищное мгновенье сползла в Великий овраг.

Но обвинения по поводу того, что восточная стена оврага оказалась разрушенной, все же были выдвинуты, и не Верховным Инженером Гьюя, а Главным Сапером Мейюна. Для разгневанных и перепуганных жителей Мейюна это несчастье по-прежнему было не следствием их собственной ошибки, а следствием происков Главного Сапера Гьюя, который и заложил свои смертоносные заряды прямо под их городом. Многие жители Гьюя, тем не менее, поспешно переправились через Алон несколькими милями южнее или севернее, где овраг был уже не столь глубоким, и принялись помогать выжившим в этом гигантском оползне, поглотившем половину домов Мейюна вместе с их обитателями.

Их искренняя щедрость и самоотверженность не могли не принести свои плоды, и вскоре города объявили перемирие. Оно продержалось довольно долго и переросло в устойчивый мир.

Соперничество между Мейюном и Гьюем было, правда, по-прежнему жарким, но уже не таким взрывоопасным. Лишившись своих коров и пастбищ, они жили теперь за счет туризма и, точно куры на шестке, сидели по обоим берегам ручья Алона. Жители Нового Мейюна (того, что остался от старого цветущего города) пользовались преимуществом и демонстрировали драматичный и живописный пейзаж, так называемый Провал, который каждый год привлекает тысячи посетителей. Но жить большая часть туристов все же предпочитает в Гьюе; там и кормят куда лучше, и тоже совсем недалеко нужно пройти пешком, чтобы попасть на Восточную Кромку, откуда открывается великолепный вид на овраг и на развалины Старого Мейюна.

Каждый из городов старательно поддерживает в приличном состоянии извилистую тропу, по которой туристы спускаются верхом на ослах к живописным и страшноватым развалинам и странным глинистым образованиям на берегах крошечной речушки Алон, вода в которой теперь вновь стала прозрачной, однако ни коров на берегах, ни форели в заводях там больше нет. Туристы устраивают пикники на ее заросших травой берегах, и проводники из Гьюя рассказывают им увлекательные легенды о Ста Дочерях Балта, а проводники из Мейюна повествуют о Звездном Плаще богини Тарв. Потом и те и другие садятся на своих осликов и медленно начинают подниматься по крутым склонам наверх, к свету.

Мир Великой Радости

Недавно я узнала, что есть запретный мир, и это повергло меня в шок. Я-то считала само собой разумеющимся, что если уж освоил метод Ситы Дьюлип, то можешь из любого аэропорта отправляться в любой из миров, и выбор этих миров практически неограничен. К тому же последние дополнения к «Энциклопедии миров» свидетельствуют о том, что количество известных миров постоянно растет. И я все их считала доступными (при соблюдении определенных условий и правил, разумеется), пока моя кузина Сьюли не рассказала мне об истинном Мире Праздника.

В мир Великой Радости можно попасть только из некоторых аэропортов, и все они находятся в США, по большей части в Техасе. В Далласе и Хьюстоне существуют даже специальные клубные комнаты для желающих попасть в этот мир вечных каникул, но меня это не интересует, и я совершенно не хочу знать, как в этих комнатах вызывают необходимый для подобного путешествия стресс или несварение желудка.

Не возникает у меня и желания посетить этот мир. А вот моя кузина Сьюли посещает его уже несколько лет подряд. Она как раз снова собиралась в мир Великой Радости, когда я и услышала от нее рассказ о нем. В ответ на мою просьбу она впоследствии притащила мне оттуда целую сумку всяких листовок, брошюр и прочих завлекательных рекламных материалов, из которых я и скомпилировала то описание, которые вы найдете ниже. У представителей этого мира есть даже свой сайт в Интернете, хотя адрес его, похоже, то и дело меняется.

Всякая попытка описать мир Великой Радости обречена оставаться лишь перечнем догадок. Исходя из данных, приведенных в рекламных брошюрах, этому миру не более десяти лет. Я примерно представляю себе сценарий его создания: группа бизнесменов вынуждена была ждать отложенного рейса в Техасском аэропорту, и в баре эти люди разговорились о том, куда могли бы, скажем, податься в поисках развлечений те, кто летит первым классом или бизнес-классом, а все остальные такой возможности не имели бы. И тут кто-то из бизнесменов предложил попробовать метод Ситы Дьюлип. Так сказать, методом «тыка» или просто на ура они очутились не в одном из популярных туристических миров, а в таком, который даже не указан в карманном «Путеводителе» Рорнана. С точки зрения туризма, этот мир оказался совершенно девственным, неисследованным, неразвитым – вроде одной из стран так называемого Третьего мира, только и ждущей мудрых предпринимателей, магического прикосновения капиталистической эксплуатации.

Насколько я могу себе представить, население этого мира проживало на многочисленных маленьких островках и отличалось то ли чрезвычайной бедностью, то ли фатальным гостеприимством, а может, и тем и другим. Они, возможно, также надеялись подзаработать или воспринять новый замечательный образ жизни. Так или иначе, готовы они были к этому или нет, они научились делать то, что им говорили, и вести себя так, как их учила вести себя Корпорация Великой Радости (КВР).

Эта КВР, пожалуй, имела, если можно так выразиться, некий китайский привкус, хотя вся рекламная литература, которую раздобыла для меня кузина Сьюли, была напечатана в Соединенных Штатах. Корпорация владеет торговой маркой названия данного мира и издает о нем разнообразные пропагандистские материалы. Но больше я практически ничего о ней не знаю и не пыталась расследовать ее деятельность. Это бесполезно. Информации о подобных корпорациях не существует. Существует только дезинформация. Даже после того, как эти корпорации терпят крах, взрываясь и превращаясь в большую вонючую воронку, окруженную непроницаемой стеной из членов Конгресса и других государственных чиновников, крепко держащихся за руки и надевших через плечо желтые ленты с надписями: «Частная собственность», «Проход запрещен», «Не входить», «Охота и рыбная ловля запрещены» (или «Всякая отчетность запрещена», хотя уж это-то и вовсе бессмысленно, потому что в любых подобных отчетах нет ни слова правды).

Короче говоря, если верить рекламным изданиям, мир Великой Радости – это очень теплые неглубокие моря, покрытые сотнями маленьких островков. Эти острова более плоские, чем наши тихоокеанские, имеющие вулканическое происхождение, и похожи скорее на песчаные отмели. Климат там тоже должен быть довольно приятным. Вероятно, там имеется (или имелся) местный животный и растительный мир, но в рекламных брошюрах о нем не говорится ни слова. Единственные деревья, которые я видела на фотографиях, – это ели и кокосовые пальмы, растущие в огромных горшках. О местных жителях в брошюрах тоже почти не упоминается, если не считать фраз типа «эти дружелюбные и весьма живописные аборигены».

Самый большой остров – во всяком случае, тот, которому посвящены наиболее пышные и многословные описания в рекламных брошюрах, – это остров Рождества.

Именно туда при первой же возможности и направляется моя кузина Сьюли. Поскольку она живет в провинциальной Южной Каролине, ее дочь – в Сан-Диего, а сын – в Миннеаполисе, то подобная возможность выпадает не так уж редко, особенно если постарается попасть в иной мир в соответствующем месте – в одном из крупных аэропортов Техаса, в Денвере или Солт-Лейк-Сити. Сын и дочь ждут Сьюли в гости сперва в августе, потому что она именно тогда предпочитает покупать рождественские подарки, и в начале декабря, потому что тогда она как раз впадает в панику из-за того, что какие-то вещи не успела купить в августе.

«Я как раз пребывала в нужном настроении – мечтала об острове Рождества! – рассказывала она мне. – О, какое это СЧАСТЛИВОЕ место! Цены там низкие, как в «Уол-Марте», но выбор в сто раз лучше!»

В мире Великой Радости стоит, как утверждают все рекламные брошюры, «мягкое солнечное лето», но все витрины магазинов и лавчонок в Ноэль-сити, в Июльвилле и в Славном Городке украшены «морозными» узорами, подоконники усыпаны вечным снежком, а рамы увешаны еловыми ветками и падубом. С дюжины шпилей и колоколен доносится неумолчный колокольный звон. Кузина Сьюли говорит, что и под этими колокольнями не церковные помещения, а обыкновенные торговые залы, но снаружи все эти шпили и колокольни выглядят очень красиво. В торговых залах и на заполненных народом улицах слышатся рождественские гимны и колядки. Местные жители, судя по фотографиям, одеваются, как в Викторианскую эпоху – мужчины во фраках и высоких цилиндрах, женщины в платьях с кринолинами. У мальчиков в руках обручи, у девочек – тряпичные куклы. Местные весело снуют туда-сюда, чтобы убедиться, что рядом нет ни одного пустующего здания, ни одной незастроенной площади. Они возят туристов в каретах и шарабанах, запряженных лошадьми, продают ветки омелы и старательно подметают перекрестки. Кузина Сьюли говорит, что они всегда удивительно вежливы и приятны в общении. Я спросила, что же они говорят туристам, и она ответила, что обычно они кричат «Веселого Рождества!», или «Приятного вам вечера!», или «Габресса себбервун!». Она, правда, не была уверена, что точно запомнила последнее выражение и знает, что именно оно означает, но когда она его повторила, я постаралась записать его именно так, как услышала.

На этом острове круглый год канун Рождества; все магазины и лавки в Ноэль-сити и в Июльвилле – а их не менее 220, если верить брошюрам, – открыты круглосуточно триста шестьдесят пять дней в году.

«Но это совсем не такие липучие лавчонки, как у нас, которые круглый год торгуют рождественскими товарами, – уверяла меня Сьюли. – Там таких не сыщешь. Зато там есть, например, один замечательный магазинчик в Ноэль-сити, где торгуют только сумками. Представляешь? Хорошенькими сумками из бумаги, или из фольги, или из целлофана. Сумками для подарков. Особенно они хороши, если ты что-то не успела завернуть или вещь просто неудобна для упаковки. Кладешь ее в такую сумку, украшенную завитыми бумажными ленточками, и отлично! Очень красиво и вполне может пригодиться на следующий год».

Если Сьюли уже покончила с покупками и успела посетить Уголок Ангелов – это нечто вроде часовни, где подают чай, и размещена «часовня» прямо в том «Отеле Маленького Барабанщика», где она обычно останавливается (отель «Адесте Фиделес», по ее словам, тоже очень мил, но там чересчур дорого), – она обычно позволяет себе съездить в Славный Городок. Она утверждает, что это «самое любимое ее место в мире».

Если у нее есть время, она отправляется в Славный Городок на санях, которые лошадка везет по знаменитой Дороге Рождественской Ели – эта дорога действительно с обеих сторон обрамлена елками в огромных горшках, усыпанных искусственным снегом, поскольку настоящий снег там раздобыть невозможно.

«Знаешь, там такая же песчаная почва, как у нас в дюнах, заросших соснами, – говорит она, – только сосен у них нет. Зато как замечательно звенят колокольчики, которыми украшена сбруя лошадки! Какой у нее длинный пышный хвост! Красавица! Прямо как в песне!»

Если же время у Сьюли ограниченно, она из Ноэль-сити отправляется в Славный Городок на рождественском экспрессе – это нечто вроде реактивного троллейбуса. В Городке человек должен ходить пешком, а если не может или не хочет ходить пешком, к его услугам открытый Рождественский поезд, которым управляют эльфы и который ездит по всем наиболее интересным для посетителей местам.

«Там просто невозможно заблудиться, – с восхищением рассказывает мне кузина Сьюли, – и совершенно безопасно! Только подумай, как сильно все это отличается от тех безобразий, что творятся в Святой Земле! Это так прекрасно – чувствовать себя в полной безопасности!»

В Славном Городке есть не только шпили и колокольни, но и настоящие церкви; это точные копии известных храмов Иерусалима, Рима, Гваделупы, Атланты и Солт-Лейк-Сити. Деревенские жители, одетые в то, что моя кузина называет «библейскими одеждами», продают на оживленных рыночных площадях мятные леденцы, украшенные лентами пряники, игрушки, всякие изделия местных ремесленников и сувениры; ребятишки играют в тесных двориках, пастухи гонят по улицам небольшие стада овец. А недалеко от Славного Городка находится то, о чем во всех брошюрах говорится с придыханием; это поистине вершина любой поездки – Вертеп.

Рассказывая о тамошнем Вертепе, кузина Сьюли не может удержаться от слез.

«И все, как по-настоящему! – восхищается она. – Ты входишь в такую большую палатку – что-то вроде цирка шапито, понимаешь? Хотя, пожалуй, больше похоже на этот... как он называется? Планетарий, да? Вот, на планетарий! Над головой черное ночное небо и множество звезд. Даже если снаружи светит солнце, там – ночь и звезды. И та Звезда, Рождественская. Сияет прямо над скромными яслями... Ох, за наши живые картины с Иоанном Крестителем просто стыдно становится! Нет, правда! Это просто чудесно! И такие замечательные животные! Не одна или две овечки, а целые отары овец, стада коров, ослы, верблюды – и все НАСТОЯЩИЕ! И люди тоже настоящие! Живые. И этот очаровательный младенец! Конечно, я понимаю, что это просто актеры и зарабатывают себе на жизнь, но прямо-таки чувствуется: они тоже наверняка благословенны, даже если сами и не подозревают об этом. Мне удалось однажды поговорить с одним из исполнителей роли Иосифа. Я увидела его во дворе одного из этих прелестных маленьких домиков и сразу узнала: красивый мужчина лет пятидесяти, и лицо такое хорошее. Иосиф ведь, в общем, не внушает особого восторга и священного трепета, правда? С волхвами, например, я бы ни за что говорить не стала. Да и у Марии обычно чересчур ангельская для нашего мира внешность. Но тут Иосиф выглядел так, что к нему вполне можно было подойти. Я поздоровалась, и он улыбнулся в ответ, а потом махнул рукой, как делают все аборигены, и сказал: «Мерра-Крисма!» – они все так произносят наше «Мерри Кристмас!». Нет, правда, тут все такие милые! И так отлично умеют создать рождественское настроение!»

Сьюли также всегда жалела, что на остров Рождества нельзя брать больных детей.

«Бедные малютки! Они ведь целый год ждут, когда придет Санта-Клаус! Ах, если б они могли видеть катания Санта-Клауса в Июльвилле! Их устраивают каждый вечер в девять, а потом еще раз повторяют в одиннадцать. Северные олешки, стуча копытцами, сходят по крыше Милого Дома, и за этим можно наблюдать прямо на Городской площади или по местному телевидению, а потом из саней выходит Санта и прыгает прямиком в каминную трубу – точно чертик из шкатулки, только наоборот. Ну, разве не приятно было бы детишкам увидеть такое? А у лисенка Рудольфа нос горит, как буферный фонарь! Но, похоже, в Корпорации просто не знают, как доставить ребенка на остров Рождества, не причинив ему слишком большого разочарования, хотя этот тур, по-моему, доведен до совершенства. Знаешь, я бы ни за что не отправилась в другие миры. Одному богу известно, чем это может кончиться! А остров Рождества – удовольствие гарантированное. Но все же жаль, что нельзя брать с собой больных малышей. Ведь бедняжкам пришлось бы тогда столько мучиться в шумном аэропорту, хотя само путешествие и стало бы для любого из них поистине целебным. – И добросердечная Сьюли вздыхает. – Вот я, например, этого явно не заслужила! – говорит она. – Порой я думаю, что больше никогда туда не поеду. Я ведь не должна, правда? Я делаю это просто из жадности. Нужно хотя бы раз просто подождать, пока Рождество само придет к тебе. Но ждать всегда приходится так долго – от одного декабря до другого...»

* * *

В мире Великой Радости есть и другие праздничные острова, но кузина Сьюли посещала только остров Пасхи. Ей он не слишком понравился, потому что она очень замерзла по дороге туда и чересчур сильно волновалась во время перелета из Денвера в Сиэтл. Тогда она – что было довольно рискованно – поменяла миры, уже сидя в самолете, хотя самолет и стоял на земле: его уже в третий раз очищали ото льда в связи со снежной бурей. «В общем, я выбрала не самое удачное время для путешествий», – призналась Сьюли.

На обложке рекламного буклета изображена песчаная дюна, и на ее вершине – хорошо знакомые нам хмурые монолиты с острова Пасхи из нашего мира. Моя кузина, похоже, просто пропустила эту информацию или не обратила на нее внимания. «Наверное, я искала что-нибудь священное, – сказала она. – Мне очень понравилась, например, выставка пасхальных яиц, принадлежавших русскому императору. Сплошь рубины, золото и тому подобное. Яйца были просто прелестны! Но скажи, зачем русским императорам столько яиц? Я где-то читала, что они ставили их на подставки. Это очень странно! Я думаю, что все они просто были коммунистами. Но кролики? Господи! Да там же повсюду кролики! Того и гляди наступишь. Я никогда особенно не любила кроликов – это у меня с тех пор, как Джеймс пытался выращивать кроликов и продавать их в мясную лавку на рынке в Огасте. Его Фред Ингли подговорил. Но кролики оказались никому не нужны, и на рынке их никто не покупал. А Джеймс с горя заработал себе опухоль, когда кролики подцепили какую-то кроличью болезнь и за неделю все передохли. Они мерли просто как мухи, один за другим, и мне совершенно некуда было девать их несчастные трупики, так что пришлось развести костер и все это спалить. Господи! Не люблю я вспоминать эту историю... Ну, так вот. На острове Пасхи полно маленьких цыпляток, они с писком бегают повсюду и очень милые. И корзины на рынке Банни Хоп просто великолепны. Но больше я там ничего не могла позволить себе купить. И еще там было ужасно жарко! Хотя я все время думала о том, какой мокрый снег с дождем валил в Денвере. Нет, наверное, я просто была не в том настроении. И там слишком много яиц и кроликов!»

* * *

Как написано в рекламных брошюрах, острова Рождества, Пасхи и Четвертого Июля самые большие, наиболее развитые в плане туризма и чаще всего посещаемые. Острову Хэллоуин посвящена гораздо более скромная брошюра. В ней рассказывается в основном о различных семейных развлечениях, так что этот остров явно рассчитан на застрявших в аэропорту родителей с детьми.

Судя по фотографиям, остров Хэллоуин прямо-таки усыпан тыквами, но я не могу с уверенностью сказать, настоящие это тыквы или искусственные. Там есть ярмарка развлечений с американскими горками, катаниями на привидениях, туннелем ужасов и тому подобным. Местные жители, обслуживающие гостей в гостиницах, ресторанах и кафе, одеты ведьмами, вурдалаками, привидениями, инопланетянами и... Рональдом Рейганом. Вам могут предложить, например, аттракцион «Трюкачи, или Как весело угоститься и провести вечерок. Безопасно! Все под контролем! (Сладости с гарантией качества и абсолютно безопасные для здоровья)». Пока детей водят из дома в дом по Городу Привидений, родители могут посмотреть один из «Ста фильмов ужасов» на большом телеэкране в номере, который снят для них в доме Семейки Адамс или в Замке Франкенштейна.

Я заметила этакую пуританскую нотку в голосе кузины Сьюли, когда она давала мне брошюру об острове Хэллоуин. Да и в тексте самой брошюры немало вежливых, но вполне убедительных предупреждений со стороны протестантских священников различного ранга. Все они, правда, тоже считают, что остров Хэллоуин «совершенно безопасен как для взрослых, так и для детей» и там нет «абсолютно ничего вредного или раздражающего», но я все же почувствовала в этих уверениях некую неискренность: святоши наверняка почуяли, что от подобных развлечений попахивает серой, а их острые глаза, возможно, разглядели на песчаных пляжах острова и отпечатки козлиных копыт.

Рекламный материал, посвященный острову Четвертого Июля, куда более хвалебный и отнюдь не носит оборонительного характера. Там есть все – от реального поднятия флага на Айво Джима до четырехчасового еженощного представления с фейерверком, от ресторана бифштексов «Мы едины в строю» до авеню Президентов, по обеим сторонам которой выстроились статуи, и молебственной часовни «Все мы под Богом Неделимым» – и все это сделано с размахом, и все детали до последней красно-бело-сине-полосатые и звездные. Корпорация явно ожидает большой наплыв патриотически настроенных посетителей. Интерактивный показ экспозиции музея «Наши герои», оружейного шоу и Всеамериканских Садов Победы (основные цветущие растения – сальвия, лобелия, иберийка) весьма популярны на сайте этого острова в Интернете; там же каждый и в любое время может интерактивно повторить Клятву Верности вместе с хором из пяти тысяч виртуальных школьников.

Гостиницы на острове Четвертого Июля самые разные – от кемпинга «имени Джорджа Вашингтона» (две звезды) до великолепного огромного «Отеля-люкс имени Джорджа Буша» (шесть звезд). (Мне и в голову не пришло надеяться на скромненький мотель с почасовой оплатой; такое заведение наверняка носило бы название типа «Последний приют отщепенца».)

По сравнению с высотными зданиями, вздымающимися над белыми песчаными пляжами, синей кромкой моря и красными зонтами, широкими улицами и мраморными скульптурами острова Четвертого Июля остров Валентинова Дня выглядит скромным и старомодным. Он, разумеется, имеет форму сердечка, как и город Истинной Любви. Там много нежно-розового и белого цветов и великое множество апартаментов для медового месяца – а также и для второго медового месяца, и для третьего, и для вечного медового месяца – в отеле «Шоколадная бонбоньерка». Велосипеды с двойным седлом можно взять напрокат. Улыбающиеся местные дети, одетые (то есть практически голые), как купидоны, фотографируются с улыбающимися парами, прицеливаясь в них из лука, на фоне беседок, увитых искусственными розами. «По-моему, когда ты в соответствующем настроении и с соответствующим партнером, это может быть очень даже мило», – резюмировала кузина Сьюли, рассеянно листая буклет, посвященный этому острову.

В рекламной брошюре, посвященной острову Нового Года, сообщается, что «все гостиницы там совершенно новые». На самом деле там всего одна гостиница: огромный отель, в котором четырнадцать банкетных залов и шесть бальных, а на крыше – площадка для гольфа. Единственный снимок, сделанный за пределами этого отеля – вид откуда-то сверху на его огромный двор, освещенный китайскими фонариками. Остров Нового Года явно предназначен для кратковременных посещений – на несколько часов или на одну ночь. Сюда прибывают те, кто не может тратить слишком много времени, но все же хочет получить «действительно незабываемый новогодний вечер, лучший в вашей жизни», а потому, если не считать площадки для гольфа, все развлечения в этом отеле связаны именно со встречей Нового года.

Впрочем, ассортимент их довольно обширен: один прием устраивается в бальном зале с позолоченными стенами, с воздушными шариками, настоящим оркестром и вальсами; другой – в зале «Воспоминания о жизни в Гринич-вилледж», с джазом и контрабандным джином; третий – в баре «Давай выпьем», еще один – в зале «Влюбленные хиппи шестидесятых» и так далее. Соответствующий наряд – от бального платья и смокинга до пурпурного головного убора индейцев из племени могаук, накладного носа и губ, – можно взять напрокат. Изучая на фотографиях лица участников таких приемов и вечеринок, я пришла к выводу, что и соответствующую компанию для подобного мероприятия тоже можно взять напрокат. Среди танцующих, за буфетными стойками и тех, кто поднимает бокалы с шампанским, было много хорошеньких молодых женщин и вполне привлекательных мужчин лет сорока. Все стройные, темноволосые, все как один улыбаются и совсем не похожи на туристов. Зато настоящих туристов можно было узнать сразу.

Из этих брошюр я поняла, что визит в мир Великой Радости может оказаться затеей весьма дорогостоящей, хотя там и не приводится ни одного списка цен. Если же позвонить по номеру 800 или попытаться выяснить что-либо по Интернету, тебя всего лишь заверят, что доставка в этот мир «абсолютно бесплатная», и радостным тоном предложат на всякий случай захватить с собой «действующую кредитную карточку». Кузина Сьюли, правда, уверяет меня, что мир Радости «и вполовину не так ужасен, как это место во Флориде с таким смешным названием, куда Салли Энн так настойчиво нас звала. Дорогая, да ТАМ тебя уж точно обдерут КАК ЛИПКУ!».

На острове Нового Года как раз перед полуночью (которая, как я полагаю, наступает там каждые двенадцать часов, а возможно, и каждые шесть) все, кто еще может стоять на ногах, стадами вытекают в большой двор, где огромный, в три этажа высотой телеэкран показывает хрустальный шар, опускающийся на Таймс-сквер. Все берутся за руки, поднимают бокалы с шампанским и поют. Взлетают фейерверки, льется вино, празднество продолжается. Оно все продолжается и продолжается... Интересно, думала я, когда же они успевают сделать в этих залах уборку? Впрочем, у них, возможно, есть несколько одинаковых залов – один используется, а другой в это время чистят и моют. И никто ничего не замечает. А как они отправляют пьяных в стельку туристов обратно в аэропорт, в исходную, так сказать, точку? Это ведь нужно сделать вовремя, а если они этого не сделают, то против них вполне можно возбудить судебное преследование. Хотя, пожалуй, совершенно бессмысленно преследовать в судебном порядке подобную корпорацию. Мне также было очень интересно узнать, ЧТО они разрешают курить на вечеринке «Влюбленные хиппи шестидесятых» и какими наркотиками пользуются на «Подпольной вечеринке панков»? И как этих-то гостей потом отправляют в исходную точку?

Так или иначе, если на этом острове всегда канун Нового года, то первого дня Нового года там не бывает никогда. И никаких решений тут принимать не нужно. Не нужно даже отсылать участников вечеринки домой до тех пор, пока они еще хотят продолжать свой праздник, пока снова не начнут бить часы, хрустальный шар не начнет опускаться на Таймс-сквер, снова не начнут взрываться петарды и все снова не запоют «За дружбу старую до дна...» и не нальют еще шампанского. Далее этого мое воображение идти отказывалось. Оно не желало разворачивать передо мной какие-то иные возможности жизни на острове Нового Года. И я чувствовала, что таковых просто не имеется.

Мы с кузиной Сьюли отнюдь не всегда совпадаем во взглядах, но в данном случае мы полностью друг с другом согласны. «Я ни за что не отправилась бы на этот остров! – решительно заявила она. – Я всегда НЕНАВИДЕЛА канун Нового года».

Я заметила, что одним из элементов развлечения на этом острове был китайский Новый год с парадом Дракона, какие устраивают и у нас в Сан-Франциско. Причем местные жители на фотографиях куда более убедительно выглядели в роли американских китайцев, чем в роли купидонов, эльфов или революционных солдат, пересекающих Делавэр. «А есть ли в мире Великой Радости хоть какие-нибудь неамериканские острова?» – подумала я. Сьюли высказалась по этому поводу весьма туманно. «Там множество всяких островов, – сказала она. – И некоторые, по-моему, могут быть иностранными».

Имея в виду этот, а также некоторые другие вопросы, я позвонила своей приятельнице Сите Дьюлип и страшно удивилась, когда она сказала мне, что даже не слышала о мире Великой Радости. Я рассказала ей все, что могла, и отослала ей всю имевшуюся у меня литературу.

Через неделю или через две Сита мне позвонила. Она пыталась связаться с Корпорацией Великой Радости и, естественно, столкнулась с непреодолимыми трудностями, пробуя пробиться дальше номера 800. Однако Сита – человек знающий и настойчивый, и, в конце концов, она как-то умаслила сотрудника из отдела Связей с общественностью, и он прислал ей целую кучу рекламных брошюр и каталогов, весьма похожих на те, которые удалось собрать моей кузине Сьюли, а также список-памятку островных проектов. Все это были разработки его отдела, а также отдела Развития, пока находившиеся на рассмотрении у глав Корпорации, которые и принимают окончательное решение. Там, например, были такие идеи:

1. Создать остров Синка де Майо (план полностью разработан и, по всей очевидности, будет воплощен в жизнь).

2. Учредить праздник «Седер каждую ночь!»[2] (Корпорации явно не хватало информации, и проект, судя по всему, был положен на полку).

3. Создать некий африканский остров «Кванзаа!» (с весьма условными удобствами и довольно необычными развлечениями, однако на этом проекте имелось несколько одобрительных замечаний воротил Корпорации вроде «Давайте, давайте!», «Стоит попробовать!» и т.п.).

4. Странный проект под названием «Вечный Тет», о котором практически не было никаких дополнительных сведений.

5. Создание острова «Холи Холи Холи» (к проекту прилагалась длинная, исполненная энтузиазма справка, в которой описывались различные способы использования окрашенной жидкости и разноцветных порошков, которыми индийцы посыпают друг друга во время праздника «Холи», а также воспевалась зрелищность классических индийских танцев. Справка была подписана Р.Чандранатаном. Похоже, идея не получила особой поддержки). Впрочем, Сита Дьюлип продолжает исследовать деятельность Корпорации Великой Радости и созданный ею мир.

Уже написав все это, я решила подождать еще немного, пока не получу от Ситы какой-нибудь новой информации. Но прошел почти год, прежде чем она смогла вновь связаться со мной и назначить мне встречу.

А вскоре после нашей встречи Сита решила уведомить такую всемирную организацию, как Агентство путешествий в иные миры, о деятельности Корпорации в мире Великой Радости, превращенном ею в Мир Праздника, но оказалось, что Агентству все это давным-давно известно. Этот мир, чего мы обе не знали, был даже описан (правда, в своем исходном состоянии) в «Энциклопедии миров» и назывался Мусу Сум.

Агентство, как, собственно, и следовало ожидать, было перегружено проблемами регистрации и исследования только что открытых миров, установлением и инспектированием точек пересылки, возможностями проживания туристов и тысячей прочих ответственных дел. Но когда в АПИМе узнали, что некий мир закрыт для свободного доступа, а жителей его содержат точно в концлагере, управляя ими почти с той же жестокостью, но с неизменной выгодой для пресловутой Корпорации, то отреагировали мгновенно и весьма решительно.

Я не знаю, как именно Агентство осуществляет свои полномочия и на чем эти полномочия основаны, а также – каким инструментом убеждения оно могло воспользоваться, но только Корпорации Великой Радости больше не существует. Она исчезла столь же загадочным путем, как и возникла, так и не обретя ни собственной истории, ни собственного лица, ни даже намека на какую бы то ни было подотчетность.

Сита вскоре прислала мне новую рекламную литературу из мира Мусу Сум. Островными курортами теперь управляют сами островитяне – на кооперативной основе и (в течение первого года) под наблюдением экспертов-советников АПИМе.

И это весьма разумно. Слабо развитая и весьма мало приспособленная к содержанию самой себя экономика данного мира была полностью разрушена деятельностью Корпорации Великой Радости, так что за одну ночь ее не восстановишь. С другой стороны, многочисленные отели, рестораны, американские горки и прочее остались на месте, как и люди, которые специально обучены обслуживать и развлекать туристов и вполне способны зарабатывать себе на жизнь благодаря своим профессиональным умениям. С другой стороны, это немного тревожит. Особенно мне не нравится остров Четвертого Июля, этот оргиастический памятник американскому сентиментальному национализму, где теперь живут и работают люди, ничего не знающие об Америке за исключением того, что в течение долгих лет американцы безжалостно их эксплуатировали. Впрочем, вряд ли даже в этом мире можно совсем обойтись без эксплуатации; она ведь может быть, что называется, двух родов.

Я знакома с одним из аборигенов мира Мусу Сум; он был одним из первых, кто воспользовался вновь полученной свободой передвижения. Собственно, это Сита попросила его прибыть в наш мир и повидаться со мной. Он весьма трогательно поблагодарил меня за участие в освобождении его народа. То, что это произошло, в общем, совершенно случайно, для Эсмо Со Му не имело никакого значения, и он в качестве «благодарственного дара народа Мусу Сум» преподнес мне подарок – маленький плетеный шарик, детскую игрушку довольно грубой работы. «Мы не делаем таких прекрасных вещей, как вы, американцы», – сказал он извиняющимся тоном, но я думаю, он прекрасно видел, как я тронута этим подарком.

По-английски Эсмо Со Му говорил вполне бегло. Мальчишкой он изображал одного из эльфов, сопровождавших Санта Клауса, а затем стал работать на острове Нового Года официантом и, по совместительству, жиголо. «Это было не то чтобы плохо, – сказал он. – Это было очень плохо! – И его выразительное скуластое лицо сморщилось в веселой и одновременно презрительной усмешке. – Но все же не очень-очень плохо. Только еда была очень-очень плохой».

Эсмо Со Му описал мне свой настоящий мир: это сотни островов, разбросанных по просторам морей и океанов, и на многих проживают всего одна-две семьи; а потому люди все время путешествуют – ездят с островка на островок на катамаранах. «Все время ездят друг к другу в гости», – сказал мой новый приятель.

Корпорация Великой Радости, сконцентрировав практически все население на одном архипелаге, запретила людям плавать и внутри данной территории, и за ее пределами. «Они сжигали наши лодки», – кратко пояснил Эсмо Со Му.

Он родился на островке, расположенном значительно южнее Праздничных островов, и теперь снова туда вернулся. «Если бы я остался работать в отеле, – сказал он, – я зарабатывал бы куда больше, но мне все равно». Я попросила его рассказать мне о той жизни, которую он ведет теперь дома, и он засмеялся: «О, у меня дома праздников не бывает! Потому что мы ужасно ленивые! Мы час или два трудимся в садах, а потом отдыхаем. Играем с детьми. Выходим в море на парусах. Ловим рыбу. Купаемся. Спим. Готовим еду. Так зачем же нам праздники?»

Но моя кузина Сьюли была страшно разочарована, обнаружив, что миром Великой Радости теперь управляет АПИМ. «Вряд ли в августе я отправлюсь туда, – сказала она мне печально, когда я позвонила ей, чтобы поздравить с днем рождения. – Похоже, это будет ничуть не похоже на Рождество, раз там совсем другое правительство, верно ведь?»

Остров Неспящих

Люди, которые спят только по два-три часа в сутки, всегда гениальны. Во всяком случае, те, о которых я вам сейчас расскажу. Но не думайте, что все, о ком вы так и не услышите, дураки. Бессонница – это вообще гениально, по-моему. Подумайте, сколько можно сделать, сколько мыслей передумать, сколько книг прочитать, сколько раз заняться любовью, пока всякие сонные тетери лежат под одеялом и храпят.

В мире Оричи, во многом весьма схожим с нашим, есть люди, которые вообще не спят.

Группа ученых из Хай Бризала, которые и сами принадлежат к народу оричи, пришла к убеждению, что сон – это рудиментарный поведенческий рефлекс, свойственный низшим млекопитающим, но отнюдь не разумным гуманоидам. Сон, с их точки зрения, способен, возможно, сохранить покой весьма возбудимых обезьяноподобных и уберечь их от нанесения вреда своему здоровью, но он столь же иррелевантен жизни цивилизованных людей, как и зимняя спячка. Более того, сон препятствует интеллектуальному развитию, представляя собой некий постоянно действующий глушитель разума. Каждую ночь прерывая деятельность мозга и грубо вмешиваясь в стройную последовательность мышления, сон не дает человеку достигнуть своего интеллектуального максимума. «Сон делает нас глупцами!» – таков девиз ученых оричи.

Правительство Оричи, опасаясь вторжения соперничающего народа нуум, поддерживало любые эксперименты, которые могли бы позволить ученым Хай Бризала создать самое лучшее оружие или мыслителей, обладающих сверхъестественными возможностями. Таким образом, имея в своем распоряжении значительные средства, сотрудничая с самыми блестящими представителями генетической инженерии, а также заполучив в свое полное распоряжение десять пар супругов-патриотов, находящихся в детородном возрасте, ученые скрылись за воротами научного городка и начали работу над программой, получившей в местных массмедиа, с удовольствием эту программу поддерживавших, название «Суперумники». И в течение четырех лет на свет появились первые абсолютно не спящие дети. (Миллионы молодых родителей с воспаленными от недосыпания глазами могут, конечно, оспаривать мое утверждение, но, по-моему, обычный младенец крепко засыпает только перед тем, как его родителям пора вставать.)

Первые младенцы у них, правда, погибли – некоторые в первые же недели, другие через несколько месяцев. Дети плакали, не умолкая, день и ночь и в итоге, совершенно обессилев, умолкали навсегда.

И тогда ученые решили, что для новорожденного сон есть некое продолжение его внутриутробного развития, которого никак нельзя избежать.

Известно, что ученые Хай Бризала и Нуума всегда пребывали в состоянии глубочайшей конфронтации. По слухам, в Нууме даже работали над созданием некоей передающейся по воздуху инфекции, способной стерилизовать всех мужчин Хай Бризала разом. Поддержка народом оричи программы «Суперумники» несколько ослабела после смерти младенцев, но правительство своего отношения к эксперименту не изменило; отослав генетиков к месту прежней работы, оно объявило набор новых добровольцев. И уже в первый день двадцать две патриотически настроенные пары подписали контракт. А менее чем через два года на свет стало появляться новое поколение суперумников.

Программирование на этот раз оказалось куда более деликатным и точным. Новорожденным предстояло для начала спать почти столько же, сколько спят обычные младенцы, а потом все дольше и дольше бодрствовать, пока годам к четырем они, как ожидалось, не научатся обходиться вообще без сна.

И они научились. Они не погибли! Они прекрасно развивались и выглядели, как самые обычные здоровые ребятишки. Все двадцать два ребенка узнавали своих мам и улыбались, все, как полагается, дрыгали ножками, ворковали, сосали грудь, ползали – и вообще делали все, что делают маленькие дети. В том числе и спали. Все они казались отлично развитыми и умненькими, потому что им уделялось много внимания, да и окружавшая их среда была замечательно интересной, но признаков гениальности они пока что не проявляли. Они постепенно учились всему, чему и прочие дети: сперва лепетали «ням-ням» и «бай-бай», потом стали говорить «мама» и «папа», потом «нет!» и прочие словечки из лексикона малышей. Надо сказать, они совсем незначительно отличались от детишек среднего уровня развития. Однако, как считали ученые, резкое ускорение развития их интеллекта должно было начаться, как только они начнут бодрствовать большую часть суток.

К двум годам почти все они спали менее шести часов за ночь. Были, правда, кое-какие естественные различия в том, что руководители программы называли «развитием детской бессонницы». Чемпионом оказался мальчик Ха Даб, который отказался от дневного сна в возрасте десяти месяцев, а в два года с небольшим спал всего два-три часа за ночь.

В течение нескольких месяцев Ха Даб, хорошенький мальчик с большими глазами и серебристыми кудряшками, был любимцем всего Хай Бризала, жители которого постоянно смотрели по телевизору программу «Суперумники». Вот Ха Даб весело ползет через комнату навстречу руководителю проекта, доктору и магистру разнообразных наук, профессору Уй Тагу, автору работы «Бессонница – вот ответ». Профессор наклоняется и с приветливой улыбкой пожимает протянутую маленькую ручонку. А вот Ха Даб валяется в траве, играя со щенком блэпдога, подаренным ему Высшим Остроугольником Хай Бризала; а вот он сворачивается клубком в своей кроватке, засунув большой палец в рот и явно собираясь уснуть, и вдруг вскакивает и, озорно блестя ясными глазенками, показывает язык оператору. Программа пользовалась огромным успехом, но потом как-то незаметно исчезла из эфира, что, впрочем, часто бывает с сиюминутными увлечениями зрителей, и более года о ней ничего не было слышно.

Затем в местном Интернете на сайте Интеллектуалов появилась некая видеоинформация, весьма осторожно касавшаяся некоторых основных – и, похоже, до сих пор не решенных – вопросов теории детской бессонницы и воспитания суперумников из подопытных детишек. Наиболее выразительными были те кадры, где Ха Даб, которому теперь исполнилось уже три с половиной года и который совершенно перестал спать, играет со своим блэпдогом. Совершенно очаровательные мальчик и пес прекрасно проводили время, хулиганя в парке научного городка, но возникала странная тревога, когда голенький малыш послушно следовал за собакой, а не наоборот. Кроме того, Ха Даб также казался странно индифферентным к присутствию чужих людей, а когда ему задавали вопрос, он иногда полностью игнорировал спросившего, а иногда все же отвечал, но так, словно ни человеческая речь, ни человеческое общение никакого значения для него не имеют. Когда его спрашивали: «Ты уже ходишь в школу?», он молча делал несколько шагов в сторону и прямо перед камерами садился какать. И при этом его поведение отнюдь не выглядело вызывающим. Просто ребенок был начисто лишен элементарных понятий о стыде и стыдливости.

Зато другой ребенок, показанный на презентации, изящная девочка лет четырех по имени Ра Нья, которую ученые назвали «развивающейся несколько замедленно», поскольку она все еще спала ночью целых четыре часа, оказалась чрезвычайно живой и милой болтушкой. Она охотно рассказывала репортерам, что в школе ей очень нравится, потому что там есть микроскопы, в которых «копошатся всякие маленькие штучки», а букварь свой она теперь может прочитать с начала и до конца. Однако Ра Нья так и не стала очередной любимицей публики. После этого ученые более двух лет не допускали телевизионщиков на территорию научного городка – пока общественное любопытство не стало настолько сильным, что они не выдержали его давления и сдались.

И тогда профессор Уй Таг объявил, что испытания бессонницей прошли успешно. Все двадцать два подопытных ребенка – им теперь было от четырех до шести лет – спят не более получаса за ночь и все пребывают в добром здравии. Что же касается их интеллектуального развития, которое, как объяснил профессор, происходит, разумеется, иначе, чем у детей, которые слишком много спят, то его вообще нельзя измерять привычными мерками. Однако, сказал он, нет и не может быть ни малейших сомнений в том, что интеллект подопытных детей развит чрезвычайно.

Это заявление, впрочем, не совсем удовлетворило телезрителей, а также и тех ученых, которые давно уже ставили под сомнение теорию детской бессонницы. Не удовлетворило оно и правительство, столь активно поддерживавшее программу профессора Уй Тага в надежде получить поколение гениев, способных поставить на колени соседний Нуум и подтвердить гениальность ученых Хай Бризала. После довольно длительных совещаний различных комитетов, комиссий и частных лиц Комиссия по Научным Исследованиям поручила группе незаинтересованных ученых проинспектировать деятельность группы Уй Тага, который яростно этому решению сопротивлялся, и представить отчет о проделанной работе.

Вскоре инспекторы обнаружили, что многие родители подопытных детишек прямо-таки горят желанием побеседовать с ними. Многие также умоляли посоветовать, как им теперь вылечить своих малышей. Один за другим эти отчаявшиеся матери и отцы в ужасе восклицали: «Но ведь они же стали настоящими лунатиками! Они ходят во сне!»

Одна молодая мать, женщина необразованная, но весьма наблюдательная, поставив своего сынишку перед зеркалом, попросила одного из инспекторов понаблюдать за ним. «Ми Мин, – обратилась она к ребенку, – посмотри-ка туда. Кто это там, в зеркале? Скажи, детка, кто там такой? Ну же, Ми Мин, кто этот маленький мальчик и что он делает?» Но Ми Мин, согласно приведенной в отчете записи инспектора, «никак не отреагировал на свое отражение, не проявил к нему ни малейшего интереса и даже ни разу не посмотрел в глаза своему двойнику». Далее инспектор пишет: «Впоследствии я заметил, что хотя взгляд мальчика иногда случайно и падал на меня, но в глаза мне он ни разу не посмотрел. Признаюсь, я тоже не мог посмотреть ему в глаза. И мне это представляется фактом весьма тревожным».

Тревожным фактом этому инспектору показалось и то, что ни один из этих детей никогда и ни на что не показывал пальцем, не следовал советам посмотреть туда, куда ему указывали пальцем другие. «Животные и маленькие дети, – писал этот ученый, – смотрят, конечно, в первую очередь на сам указующий перст, а не в том направлении, куда он указывает, и никогда сами не указывают на себя. Указывание пальцем как значимый и понимаемый жест – нормальный этап развития ребенка на первом году его жизни».

Суперумники подчинялись самым простым и прямым указаниям, но как-то странно, рассеянно. Если им, например, говорили: «Пойди на кухню», или «Сядь», они поступали так почти всегда, но если кого-то из них спрашивали: «Есть хочешь?», то ребенок мог пойти, а мог и не пойти на кухню или к столу, хоть и знал, что там ему дадут поесть. Ударившись, никто из этих детей не бежал к взрослым с криком «бо-бо вот тут!»; они просто ложились на землю, поджимали ноги к животу и лежали молча или слабо поскуливая. Кто-то из отцов сказал инспекторам о своем сыне: «Он словно не понимает, что с ним что-то случилось. Словно знает: что-то случилось, но не понимает, что случилось именно с ним». И гордо прибавил: «Он упрямый. Настоящий солдат! Никогда не просит о помощи».

Нежные слова, похоже, для этих малышей ничего не значили, хотя, если их приласкать, они вполне могли потереться о твое плечо мордашкой или даже прижаться к тебе. Иногда они даже лепетали нечто ласковое, вроде «холосый-плехолосый!» или «мамулечка тепленькая» – но не в ответ на слова любви, а как бы просто так, ни с того ни с сего. Они откликались, когда их звали по имени, а если кто-то спрашивал, как их зовут, называли свое имя, но не все. Родители утверждали, что дети «слишком часто разговаривают сами с собой и никого не слышат». Местоимения суперумники использовали совершенно произвольно – «ты» вместо «я», «меня» вместо «их» и т.п. Их высказывания становились все более спонтанными и бессмысленными; на вопросы они практически не отвечали или отвечали невпопад.

После целого года терпеливого и интенсивного обследования и многочисленных совещаний инспекторы опубликовали свой первый отчет, составленный, надо сказать, весьма осторожно. Особое внимание они уделили девочке Ра Нья, которая продолжала каждую ночь спать чуть ли не по часу и даже днем порой ненадолго задремывала, а потому считалась – в терминах эксперимента – откровенной неудачей. Отличие Ра Нья от остальных суперумников очень живо и безо всяких предосторожностей описал в своем интервью телевизионщикам один из инспекторов: «Это очень милая девочка, очень мечтательная. Впрочем, они все мечтательные. Ее разум точно все время бродит где-то сам по себе, и разговаривать с ней – почти то же самое, что разговаривать с собакой: она вроде бы слушает вас, но большая часть ваших слов для нее – просто некий относительно знакомый шум. А порой она, бывает, вздрогнет, встрепенется, словно только что проснулась, и вот она уже ЗДЕСЬ, с вами, и все отлично ПОНИМАЕТ. Надо сказать, больше никто из этих детей ни разу не проявил такого понимания. Они все постоянно где-то не здесь. Они, пожалуй, вообще нигде».

Окончательный вывод, сделанный инспекторами, гласил: «Постоянное бодрствование, по всей видимости, мешает мозгу достигнуть полного созревания».

Публика целый месяц с удовольствием вопила насчет «маленьких зомби», «бодрствующих младенцев с мертвыми мозгами», «запрограммированного аутизма» и «принесения младенцев в жертву на алтаре науки». Также был весьма популярен лозунг с трагическим подтекстом: «Почему они не дают мне спать, мамочка?» Но потом всякий интерес к эксперименту угас.

А вот интерес к нему правительства не угасал еще целых двенадцать лет благодаря неослабевающему энтузиазму профессора Уй Тага, который имел прямую поддержку среди чиновников Высшего Остроугольника, а также среди военных советников и некоторых влиятельных генералов армии. Но в конце концов, совершенно незаметно для широких масс, финансовая поддержка проекта была прекращена.

Многие из ученых, наблюдавших за работой группы Уй Тага, к этому времени давно покинули научный городок. Сам профессор Уй Таг не перенес удара, получил инфаркт и умер. Несчастные родители суперумников – которых все это время силой удерживали в городке, стараясь, правда, хорошо их кормить, одевать и, естественно, обеспечивать всеми современными удобствами, за исключением средств связи, – тоже наконец обрели свободу и буквально взвыли, умоляя научный мир о помощи.

Их «детишкам» теперь было от пятнадцати до семнадцати лет, и спать им совершенно не требовалось. Одновременно со вступлением в пубертатный период они обрели также то, что некоторые называли «иным сознанием», другие – «бодрствующим бессознательным», а третьи – «лунатизмом». Последнее определение было абсолютно неправильным. Это были кто угодно, только не лунатики, ибо совсем не спали и отнюдь не пребывали в полном неведении относительно того, что их окружает, как это бывает с настоящими лунатиками, которые ходят во сне порой посреди улиц с оживленным движением или тщетно пытаются стереть с руки несуществующее проклятое пятно. Эти юноши и девушки в любое время прекрасно сознавали, что происходит вокруг них, и всегда бодрствовали.

Физически все они были вполне здоровы. А поскольку их хорошо и регулярно кормили, да и дополнительно перекусить им позволялось всегда, они не приобрели никаких охотничьих или захватнических навыков. В основном они бесцельно бродили или бегали по отведенной им территории, порой висели на кольцах или качались на качелях или на ветвях деревьев, копали в земле ямки или строили из песка башенки, по-щенячьи боролись друг с другом. Но, по мере того как они достигали зрелости, эта щенячья возня стала приводить к сексуальным забавам, а вскоре и к соитиям.

В течение столь длительного заточения в научном городке две матери и один отец из числа родителей суперумников совершили самоубийство, а один из отцов умер от удара. Остальные сорок родителей установили круглосуточное дежурство и вели его годами, пытаясь как-то удержать «в рамках приличий» своих почти взрослых детей – двенадцать девушек и десять юношей, которые никогда не спят. Условия эксперимента запрещали родителям запирать своих детей в каком-либо помещении, так что они никак не могли удержать их от общения друг с другом. Мольбы родителей о том, чтобы им доставили замки и противозачаточные средства, были решительно отвергнуты профессором Уй Тагом, совершенно убежденным, что уже второе поколение неспящих полностью подтвердит верность его теории, изложенной в пока что не опубликованном труде «Бессонница: ответ грядет».

Когда двери научного городка наконец распахнулись, четыре девушки уже произвели на свет младенцев, о которых теперь заботились бабушки и дедушки. Еще три девушки были беременны. Одна из матерей, которую изнасиловал один из неспящих подростков, также была беременна. Ей, естественно, разрешили сделать аборт.

Затем последовал довольно темный и постыдный период, в течение которого правительство сняло с себя всякую ответственность за этот эксперимент и предоставило его участникам возможность самим заботиться о себе. Некоторые из суперумников стали жертвами сексуальных извращенцев и любителей порнографии. Одного убила собственная мать, предположительно в порядке самозащиты. Впоследствии она непродолжительное время провела в тюрьме. Наконец, в период правления Сорок Четвертого Высшего Остроугольника, всех оставшихся в живых неспящих вместе с родившимися у них детьми отправили в резервацию, созданную на уединенном островке в обширной дельте реки Ру Му, где их потомки так и живут с тех пор, опекаемые населением Хай Бризала.

Второе поколение неспящих хоть и не подтвердило теорию Уй Тага, но доказало мастерство тамошней генной инженерии: дети получались точно такими же, как их родители; ни один из потомков суперумников после пяти лет не испытывал ни малейшей потребности в сне.

На острове Неспящих сейчас проживает около пятидесяти пяти таких людей. Климат там очень теплый, так что ходят они голышом. Фрукты, сыр, хлеб и другую пищу, не требующую приготовления, через день привозит и оставляет на берегу армейский катер. За исключением подвоза продуктов, строжайше запрещены любые контакты с неспящими, в том числе и любая гуманитарная или медицинская помощь. Туристы, включая и тех, что прибыли из иных миров, допускаются на соседний островок, где они изредка могут увидеть неспящих, подглядывая из-за жалюзи в мощную подзорную трубу или бинокль. На сам остров периодически забрасываются группы научных наблюдателей, которые размещаются в двух особых башнях, абсолютно не доступных для неспящих и оборудованных инфракрасными и прочими, в высшей степени хитроумными, приборами слежения, а также зеркальными окнами. Пикеты, организуемые ассоциацией «Спасем наших неспящих!», получили разрешение организовывать бессонные бдения на южном берегу реки Ру Му. Время от времени активисты движения предпринимают попытки добраться до неспящих на лодках и спасти их, но армейские сторожевые катера и вертолеты всегда эти попытки пресекают.

Неспящие греются на солнышке, гуляют, бегают, забираются на скалы, качаются на ветвях деревьев, лениво борются друг с другом, ищут насекомых в голове у себя и друг у друга, обнимают и кормят грудью новорожденных и занимаются сексом. Мужские особи устраивают между собой настоящие поединки из-за самок, а зачастую поколачивают и самок, если те отказывают им в сексуальных утехах. Все время от времени дерутся друг с другом из-за наиболее вкусных кусочков, в результате происходит немало совершенно бессмысленных убийств. Групповое изнасилование здесь в порядке вещей, особенно если мужские особи увидят совокупляющуюся парочку. Есть, правда, некоторые показатели весьма нежного отношения матерей к новорожденным младенцам и чего-то похожего на дружбу между маленькими ребятишками. Но иных, так сказать социальных, отношений между неспящими не возникает. Старшие ничему не учат младших, никто вообще не проявляет ни желания учиться, ни хотя бы способности к подражанию. Большая часть самок рожает примерно раз в год, начиная лет с тринадцати-четырнадцати. Похоже, их материнские умения носят исключительно инстинктивный характер, хотя вопрос о том, есть ли у человеческих существ некие инстинктивные умения, не решен до сих пор. Так или иначе, но большая часть новорожденных погибает, и мать обычно оставляет умершего ребенка лежать, где лежал. Как только детей отнимают от груди, они вынуждены сами о себе заботиться. Впрочем, поскольку пищи на острове всегда более чем достаточно, многие доживают до пубертатного периода.

Смерть взрослой самки обычно происходит в результате жестокого обращения или в связи с сложными родами. Они редко доживают до тридцати лет. Мужские особи живут дольше, если, конечно, им удается миновать опасный период поздней юности, когда поединки между самцами ведутся практически постоянно. Дольше всех прожила обитательница острова Неспящих под номером ФБ-204 по прозвищу Фибби, которое ей дала команда наблюдателей. Фибби умерла в семьдесят один год и родила всего одного ребенка – тогда ей было четырнадцать лет, – после чего она, очевидно, стала бесплодной. Она никогда не противилась желанию самцов с нею совокупиться, а потому били ее редко. Фибби по природе была застенчивой, страшно ленивой и редко появлялась на берегу, да и то только для того, чтобы подобрать там что-нибудь из еды и тут же снова исчезнуть со своей добычей в лесу.

В настоящее время патриархом там является похожий на гризли самец МТТ-311 пятидесяти шести лет от роду, мускулистый и хорошо сложенный. Большую часть дня он валяется на песчаном пляже, греясь на солнце, а по ночам слоняется по лесу в центральной части острова. Иногда он развлекается тем, что выкапывает руками пещерки и канавы или складывает из камней плотины на ручье, но никакой конкретной цели эти канавы и плотины не служат; во всяком случае, плотины эти никогда не бывают достаточно водонепроницаемыми, чтобы заставить ручей изменить русло. Одна из молодых самок почти каждую ночь в течение нескольких часов строит нечто вроде огромных гнезд из кусков древесной коры и листьев, но сама никогда и ни для чего эти гнезда не использует. Некоторые самки охотятся на муравьев и гусениц, а также собирают личинки под корой упавших деревьев и поедают их. Это единственные зафиксированные наблюдателями свидетельства разумных поступков, вызванных определенными физическими потребностями.

Хотя все неспящие обычно выглядят крайне неопрятно, а самки к тому же чрезвычайно быстро старятся, по большей части эти бывшие «суперумники» в юности очень хороши собой. По словам всех наблюдателей, выражение лиц у них абсолютно безмятежное и неестественно спокойное. Недавно вышедшая книга о неспящих называлась «Счастливый народ?» – в языке оричи, правда, вопросительного знака нет, но к этому названию все равно был прибавлен равноценный значок.

Споры вокруг неспящих продолжаются. Счастлив ли ты, если не сознаешь, что счастлив? Что такое сознание? Является ли сознание таким уж большим благом, каким мы его считаем? Кто лучше «отключается» от реальной действительности – ящерица, греющаяся на солнце, или мудрый философ? От чего и зачем нам так необходимо время от времени «отключаться»? Между прочим, ящерицы существуют на свете куда дольше, чем философы, хотя ящерицы не моются, не хоронят своих мертвых и не ставят научных экспериментов. И ящериц было всегда куда больше, чем философов. Так, может быть, ящерицы – куда более удачливый вид живых существ, чем философы? Или просто бог любит ящериц больше, чем философов?

Насколько можно судить по перечню этих вопросов, наблюдение за неспящими, как и за ящерицами, указывает, похоже, что сознание отнюдь не является необходимым для счастливой чувственной жизни. И правда, будучи чрезмерно развитым, как это и происходит порой с людьми, сознание может даже препятствовать обретению истинного счастья и удовлетворенности самим собой: этакий червяк в яблоке. Так что же, выходит, сознание вступает в противоречие с бытием? Извращает, задерживает, уродует его? Похоже, любая мистическая практика в любом из миров стремится избежать своей оценки со стороны сознания. Если Нирвана – это освобождение души (или разума) от самой себя для того, чтобы она могла воссоединиться с телом, уже пребывающим в его чистом единстве с миром (или с богом), то неужели неспящие уже достигли Нирваны?

Разумеется, сознание дается высокой ценой. И цена эта, по-видимому, то, что мы примерно треть своей жизни проводим во сне – становясь слепыми, глухими, немыми, беспомощными и лишенными способности мыслить.

Впрочем, способности мыслить мы не совсем лишены, ибо видим сны.

Поэма «Остров Неспящих», написанная Ну Лапом, изображает жизнь неспящих как некое «видение снов» или «мечту о снах».

Видение вод, что вечно текут меж песчаными дюнами,

Видение тел, раскрытых навстречу друг другу подобно цветам,

Видение глаз, всегда устремленных на небо, где солнце и звезды...

Трогательная поэма. Она предлагает одну из самых позитивных оценок неспящих. Однако ученые Хай Бризала – хотя им, возможно, и хотелось бы согласиться с этим поэтом, чтобы облегчить свое коллективное сознание, – вынуждены признать: неспящие не видят и не могут видеть снов.

Как и в нашем мире, лишь некоторые животные, включая птиц, собак, кошек, лошадей, обезьян и людей, регулярно впадают в то странное и в высшей степени специфическое состояние души и тела, которое называется «сон». И только в этом состоянии некоторые из них способны перейти в следующую фазу деятельности мозга, еще более специфическую и характеризуемую особой частотой сигналов; ее мы обычно и называем «сновидениями».

Мозг неспящего такой способности лишен. Он никогда не достигает подобных состояний. В этом отношении неспящие похожи на рептилий, которые могут охлаждаться до полной инертности, но никогда не впадают в спячку.

Один философ из Хай Бризала, То Хад, выразил эти парадоксы в следующих, на мой взгляд, довольно прихотливых высказываниях: чтобы быть самим собой, ты должен быть ничем; чтобы познать себя, ты должен научиться не узнавать ничего. Неспящие познают мир постоянно и узнают его мгновенно, без пропусков, не тратя времени на самого себя. Не видя снов, они не рассказывают историй, а потому и не испытывают необходимости пользоваться языком. Не имея языка, они не знают лжи. И, таким образом, не имеют и представлений о будущем. Они живут здесь и сейчас, они абсолютно доступны. Они существуют в чистой реальности, но не могут познать истину, ибо путь к истине, как утверждает этот философ, лежит через ложь и сны.

Язык нна ммуа

«Садовая утопия» мира Нна Ммуа заслуженно пользуется репутацией абсолютно безопасного места – «идеальный мир для детей и лиц пожилого возраста», как говорится в рекламе. Однако немногочисленные посетители этого мира, даже дети и старики, находят его чрезвычайно скучным и покидают при первой же возможности.

Ландшафт всюду один и тот же: холмы, поля, леса и живописные деревушки. Плодородная, красивая, лишенная времен года монотонность. И возделанные земли, и дикие поля и луга выглядят на удивление похоже. Немногочисленные виды растений все без исключения полезны и дают пищу, или топливо, или какие-нибудь нужные в хозяйстве волокна. Фауны там практически нет, разве что в океане имеются какие-то микроорганизмы и существа, очень похожие на медуз; на суше же можно встретить лишь две разновидности полезных насекомых и представителей народа нна ммуа.

Держатся эти люди очень мило, но поговорить с ними как следует пока что не удалось никому.

Их моносиллабический язык весьма мелодичен, но трансломаты при работе с ним испытывают такие трудности, что на их перевод нельзя положиться даже во время самой простой беседы.

Впрочем, поверхностного знакомства с письменным языком нна ммуа достаточно, чтобы хоть немного понять, сколь в действительности сложна эта проблема. Язык нна ммуа слоговой, то есть каждый из нескольких тысяч имеющихся в нем письменных знаков обозначает некий слог, и корневой, то есть каждый слог – это, по сути дела, слово, но имеющее не фиксированное, конкретное значение, а несколько возможных значений, конкретность которых определяется соседними словами-слогами. Таким образом, слово в языке нна ммуа является как бы неким ядром (нуклеусом), где содержится множество его потенциальных значений, которые можно активировать или создать с помощью контекста. А потому и словарь языка нна ммуа практически составить невозможно, ибо даже количество возможных предложений не является конечным.

Тексты, написанные на этом языке, не линейны – ни по горизонтали, ни по вертикали; они, если можно так выразиться, радиальны, векторны и способны бурно разрастаться во всех направлениях, подобно ветвям дерева или кристаллам, от первого или центрального слова, которое, когда текст завершен, вполне может оказаться и не центральным, и не первым. Литературные же тексты обладают настолько сложной радиальной структурой, что напоминают головоломки, кроссворды, розочки, цветы артишока, подсолнуха и сложные химические формулы.

На каком бы языке мы ни говорили, у нас для начала имеется практически бесконечный выбор слов, пригодных к использованию. Артикли, местоимения, безличная форма, выражения «затем», «чтобы», имея в виду», слова «бизон», «невежда», «поскольку», предлоги... Да ЛЮБОЕ слово из громадного словаря, скажем, английского языка может служить началом предложения. Когда мы произносим или пишем это предложение, каждое слово в нем, безусловно, влияет на выбор следующего – с точки зрения его синтаксической функции (подлежащее, сказуемое, определение и т.п.), с точки зрения его лица и числа (если это местоимение или существительное) или времени и числа (если это глагол) и так далее. И по мере того, как строится данное предложение, возможность выбора становится все более ограниченной, пока последнее слово не окажется ТЕМ ЕДИНСТВЕННЫМ, которое в данном случае можно использовать. (И фраза – даже не предложение, а именно незаконченная фраза – «Быть или не...» отлично это иллюстрирует.)

Оказывается, в языке нна ммуа не только выбор слова или его формы – в определенном времени, того или иного числа или лица, – но и значение каждого слова может быть последовательно модифицировано всеми теми словами, которые ему предшествуют ИЛИ МОГУТ ЗА НИМ ПОСЛЕДОВАТЬ в данном предложении (если представители данного народа и впрямь говорят предложениями). Таким образом, получив всего несколько слогов или корневых слов, трансломат начинает генерировать целую вереницу их возможных альтернативных значений, которые быстро множатся и превращаются в такие непроходимые синтаксические и лексические дебри, что машина, испытывая перегрузку, попросту отключается.

Предлагаемые трансломатом переводы письменных текстов оказываются либо лишенными смысла, либо странным образом отличаются друг от друга. Так, например, мне попалось четыре различных перевода одной и той же надписи, состоявшей всего из девяти символов:

«Всех внутри данного пространства следует считать друзьями, поскольку все существа под небесами – друзья».

«Если не знаешь, что внутри, будь осторожен, ибо если ты привнесешь туда ненависть, на тебя рухнет крыша».

«По одну сторону каждой двери находится тайна. Так что всякая осторожность бесполезна. А дружба и вражда превращаются в ничто под взглядом вечности».

«Смело входи, незнакомец! Садись и чувствуй себя как дома».

Эта надпись, сделанная таким образом, что по форме своей напоминает комету с ярко сверкающей головой, часто встречается на входных дверях, на крышках ларцов и сундуков и на книжных переплетах.

Обитатели мира Нна Ммуа – великолепные садовники и вегетарианцы (вынужденные, возможно). У них развиты такие искусства, как кулинария, ювелирное дело и поэзия. Каждая деревня выращивает и запасает впрок все необходимое. Между деревнями происходит даже некий торговый обмен – в основном это готовые кушанья из довольно ограниченного овощно-фруктового меню, приготовленные профессиональными поварами. Повара – люди, особенно почитаемые в народе; они обменивают свои изделия на сырые продукты у садовников и огородников, всегда предлагая и некоторую добавку. Никаких рудокопов в этом мире замечено не было; опалы, перидоты, аметисты, гранаты, топазы и разноцветные кварцы можно запросто накопать самому или подобрать в русле любого ручья. Драгоценные и полудрагоценные камни здесь обменивают на золотые и серебряные самородки или на старые вещи из драгоценных металлов. Деньги существуют, но имеют лишь символическую, так сказать почетную, ценность: их используют в не слишком сложных азартных играх (нна ммуа играют в кости, в шашки и в черепки) и при покупке произведений искусства. В качестве денег служат жемчужно-сиреневые прозрачные чешуйки величиной с ноготь большого пальца, которые теряют самые крупные представители здешних медуз, а потом их выбрасывает на берег моря волнами, люди подбирают их и обменивают в центральных районах на произведения ювелирного искусства. Деньги нужны и при покупке литературных произведений – поэм, опубликованных в виде книг или записанных на отдельных листках или в свитках.

Некоторые из гостей мира Нна Ммуа искренне уверяли меня, что эти поэмы на самом деле являются религиозными трактатами или же сакральными символами, такими, например, как мандала. Другие же не менее искренне считали, что никакой религии у нна ммуа нет.

В мире Нна Ммуа существует немало следов того, что люди из нашего мира называют цивилизацией и под чем теперь чаще всего подразумевается капиталистическая экономика и промышленная технология, основанные на интенсивной, изнурительной эксплуатации природных и человеческих ресурсов.

Развалины огромных городов, следы длинных дорог и многочисленных улиц с тротуарами, обширные пустыри, загаженные различными свидетельствами «прогрессивного развития общества и научных технологий» виднеются среди полей и парков. Это следы очень древней цивилизации, и, похоже, нна ммуа они совершенно безразличны, ибо они смотрят на них без почтительного ужаса и безо всякого интереса.

На гостей из иных миров они, впрочем, смотрят примерно так же.

Никто не способен понять их язык достаточно хорошо, чтобы узнать, есть ли у нна ммуа история, мифология, сведения о тех предках, которые ответственны за разрушение и загрязнение их мира.

Мой добрый приятель Лори говорит, что слышал, как нна ммуа используют некое слово, явно связанное со всеми этими развалинами и пустырями: слово «нен». Насколько он мог судить, оно, в зависимости от контекста, может означать множество самых различных вещей – от цунами до крошечного жучка с радужными крылышками. Лори считает, что основным, исходным значением корневого слова «нен» может быть «некий предмет, способный двигаться очень быстро», или «события, быстро сменяющие друг друга». Мне показалось довольно странным обозначать таким словом поросшие травой руины, что громоздятся близ деревень или служат фундаментом деревенским домам, потрескавшиеся, утонувшие в земле или на дне мелких озер куски тротуара, огромные, выжженные химикатами пустыни, где теперь не растет ничего, кроме тонких, похожих на красноватые цветы бактерий в ядовитых озерцах и болотцах.

С другой стороны, совершенно не очевидно, что в мире Нна Ммуа что-либо может называться каким-то одним словом.

Лори провел больше времени в «садах утопии», чем большая часть гостей этого мира, и я попросила его описать их мне – так, как он захочет сам. И вскоре он прислал мне следующее письмо:

«Ты спрашиваешь об их языке. По-моему, ты и так достаточно хорошо описала существующую проблему. Предлагаю тебе кое-какие свои размышления, которые, возможно, несколько ее прояснят.

Мы разговариваем по принципу «змеи»: змея может двигаться в любую сторону, но только в одном направлении, следуя за собственной головой.

Они разговаривают по принципу «морской звезды»: морская звезда никуда особенно не движется, у нее и головы-то нет; она старается как можно больше сделать возле себя (хотя и рук у нее, пожалуй, тоже нет).

По-моему, морская звезда даже и не думает о таких альтернативах, как право или лево, вперед или назад; она думает в терминах пяти разновидностей права и лева и двадцати разновидностей зада и переда. Единственное четкое противопоставление для нее – это верх или низ. Остальные измерения, или направления, или выбор – это или/или/или/или/или...

Ну вот, это до некоторой степени объясняет один из аспектов языка нна ммуа. Когда говоришь что-то на этом языке, то всегда обращаешься как бы к некоему центру, однако твое высказывание воспринимается не только в одном направлении, от центра – к центру, но как бы растекается по многим направлениям.

Мне говорили, что в японском языке мельчайшее изменение в одном только слове или обращении полностью меняет весь смысл предложения, а значит – я не знаю японского, я просто провожу сравнение, – если изменить хоть один слог в одном из слов, то «сверчки, хором поющие под звездным небом», запросто превращаются в «такси, столкнувшиеся на перекрестке». По-моему, японская поэзия вполне осознанно использует порой эту фантастическую двусмысленность слов. Строчка стихотворения при этом становится как бы полупрозрачной, позволяя увидеть, так сказать, другое ее значение, которое она могла бы приобрести в ином контексте. Поверхностное, первичное значение позволяет иметь и значение возможное, альтернативное.

В общем, все, сказанное на языке нна ммуа, имеет примерно такой смысл. Каждое высказывание в нем прозрачно и позволяет увидеть за ним другие возможные высказывания, потому что значение каждого слова в нем достаточно условно и практически полностью зависит от значений окружающих его слов. Именно поэтому, возможно, эти слова и словами-то нельзя назвать.

Слово в языках нашего мира – это нечто реальное, набор звуков, которым придана фиксированная форма. Возьмем слово «кот». В предложении или само по себе оно всегда имеет некое определенное значение: это вид живых существ, животное. В звуковом отношении это одни и те же три фонемы, а на письме те же три буквы – «к», «о», «т» (плюс, возможно, показатель множественного числа). И вот перед нами слово «кот». Определенное, как камешек, что я держу в руке. Или – как соседский кот. «Кот» – имя существительное. Глаголы несколько подвижнее и сложнее. Каково значение, скажем, слова «был» самого по себе? Не слишком-то много оно значит. «Был» не похоже на «кот», это слово требует контекста – подлежащего, дополнения.

Ни одно слово в языке нна ммуа не похоже на слово «кот». Но каждое слово в нна ммуа похоже на слово «был», только здесь поведение слов значительно сложнее.

Возьмем, скажем, слог «дде». Это корневое слово, у которого пока нет значения. Выражение «А но дде мун ас» означает примерно «давайте пойдем в лес»; то есть в данном контексте слово «дде» означает «лес». Но если вы скажете: «Дим а дде мун ас», что значит «Это дерево стоит у дороги», то здесь «дде» – «дерево», «а» – «дорога», «ас» – «у, возле» (как видишь, слова лишь немного переставлены). А уж если та же группа слов окажется внутри другой группы слов, она, естественно, снова изменит свое значение. «Хсе вуй у но а дде мун ас мед ас хро се се» означает: «Эти путешественники прошли через пустыню, где ничего не растет». Здесь слово «дде» имеет значение «пустыня», а не «дерево» или «лес». А в выражении «о ве к'а дде к'а» корневое слово «дде» означает «великодушный, щедрый, дающий безвозмездно» – то есть не имеет ничего общего ни с какими деревьями, разве только метафорически. А само приведенное выражение более или менее соответствует нашему «благодарю вас».

Разумеется, количество значений того или иного корневого слова не является бесконечным, но вряд ли можно составить список его возможных потенциальных значений. Даже если это будет очень длинный список, вроде перечня значений основных корневых слов в словаре китайского языка. В речи китайские корневые слова (или слоги) «синь» или «лунь» могут иметь десятки значений, но они все же по-прежнему останутся словами, хотя их значения и зависят от контекста, в котором они способны приобрести пятьдесят различных иероглифических форм для выражения пятидесяти различных значений. С другой стороны, каждое значение такого корневого слова – это самостоятельное слово, нечто целостное, один из камешков на обширном берегу языковой реки.

Слог в языке нна ммуа имеет только одну письменную форму. Но это не камешек. Это капля в речном потоке.

Учить язык нна ммуа – это все равно, что учиться ткать полотно из водяных струй.

Мне кажется, им тоже очень нелегко изучать собственный язык. С другой стороны, у них для этого гораздо больше времени, чем у нас, так что подобные трудности не имеют столь большого значения. Их жизни не начинаются в конкретной точке и не продолжаются до определенной отметки в отличие от наших, напоминающих забег лошадей на ипподроме. Они живут как бы в фарватере времени, как морская звезда внутри своей собственной оболочки. Как солнце в ореоле своих лучей.

То немногое, что я знаю об их языке – и я совсем не уверен даже в этой малости, несмотря на мои предыдущие «научные» рассуждения насчет слова «дде», – я узнал в основном у детей. Слова, которыми пользуются дети, гораздо больше похожи на наши слова, то есть в детской речи – можно ожидать – эти слова и в разных предложениях будут означать примерно одно и то же. Но дети народа нна ммуа постоянно учатся; лет в десять, когда они начинают учиться читать и писать, они и говорить начинают, почти как взрослые. А когда они еще подрастут, я уже почти ничего не смогу понять из их речи, если только они не станут разговаривать со мной на птичьем языке, как с младенцем. Что они часто и делают. Читать и писать эти люди учатся в течение всей жизни. И я подозреваю, что это означает не просто выучивание новых символов, но и изобретение новых, а также их новых комбинаций – новых прекрасных рисунков, таящих в себе новые значения слов.

Народ нна ммуа – прирожденные садовники. Впрочем, большая часть растений там растет сама по себе – не нужно сеять, выпалывать сорняки, поливать, вносить пестициды. И все же, как ты и сама знаешь, в саду всегда хватает работы. В той деревне, где я жил, всегда кто-нибудь работал в саду или в огороде. Никто, правда, не изнурял себя подобным трудом. А в полдень они любили собраться под деревом, поболтать, посмеяться, затеять какое-нибудь долгое обсуждение.

Такие разговоры часто заканчиваются тем, что кто-то начинает читать наизусть какую-нибудь поэму или достает из кармана листок бумаги или книжку и зачитывает оттуда какой-нибудь подходящий отрывок. Некоторые к этому времени уже почти не участвуют в общем разговоре и либо читают, либо что-то пишут – очень медленно, тщательно, на тончайшей (похожей на папиросную) бумаге, которую делают из растения вроде нашего хлопка. Многие занимаются этим каждый день. А потом приносят созданный ими шедевр на всеобщие посиделки и пускают его по кругу, а остальные вслух зачитывают куски из него. А некоторые после работы в садах и огородах предпочитают оставаться в мастерской, изо дня в день трудясь над каким-нибудь ювелирным изделием. Браслеты, броши и весьма изысканные ожерелья они делают из золотой проволоки, вправляя в нее опалы, аметисты и прочие красивые камешки. Когда изделие готово, они непременно покажут его всем, потом кому-нибудь подарят, и все будут носить его по очереди, сперва один, потом другой; никто не хранит такие украшения у себя дома; они переходят из рук в руки. В той деревне денег было совсем мало, но порой, если кто-то выигрывал в игре в «десять черепков», он предлагал владельцу какого-нибудь особенно красивого ювелирного изделия одну-две «денежки», причем обычно со смехом, с шутками-прибаутками, очень похожими на некие древние ритуальные оскорбления. Некоторые из этих украшений действительно были просто великолепны, изящной, филигранной работы или же, напротив, нарочито массивные, выразительные. Особенно мне нравились ожерелья, похожие на звездный дождь и состоявшие из множества пересекающихся спиралей. Несколько раз и мне давали поносить какое-нибудь украшение. Примерно тогда я и научился словам благодарности, звучащим примерно как «о бе к'а дде к'а». Некоторое время я, конечно же, все это носил, но вскоре передавал кому-нибудь другому. Хотя, если честно, мне ужасно хотелось оставить его себе.

В итоге я понял, что некоторые ювелирные изделия – это тоже строки из поэм. А может, и все.

Под большим ореховым деревом у них была деревенская школа. Климат там очень мягкий, однообразный, погода всегда одинаковая, так что можно жить прямо на улице. По-моему, никто не возражал, когда я присаживался рядом с учениками и слушал урок. Дети собирались под этим деревом каждый день и играли, пока не появлялся тот или иной взрослый житель деревни и не начинал их чему-нибудь учить. Большая часть занятий, как мне представляется, была посвящена именно языковой практике – путем рассказывания историй. Учитель начинал историю, а кто-то из детей ее подхватывал, затем вступал второй и так далее, а остальные слушали очень внимательно, готовые в любой момент продолжить рассказ. Сюжеты черпались обычно из повседневной деревенской жизни – в общем, довольно скучная тематика, – но в этих повествованиях встречались порой неожиданные повороты, шутки или только что изобретенные обороты речи. Новая возможность использования знакомых слов всегда вызывала всеобщий восторг и похвалы. «Это же настоящее сокровище!» – говорили они в таких случаях. Время от времени в «школе» появлялся настоящий учитель. Учителей мало, и они совершают нечто вроде обхода окрестных деревень, в каждой оставаясь по два-три дня и подолгу занимаясь с детьми, чтобы как следует научить их читать и писать. Подростки и некоторые взрослые тоже непременно приходят послушать учителя. Благодаря этим урокам и я научился читать кое-какие фрагменты определенных текстов.

Жители той деревни никогда не пытались расспрашивать меня о моей жизни и о том, откуда я туда явился. На сей счет они вообще не проявляют ни малейшего любопытства. Впрочем, они были ко мне добры, терпеливы, щедры, охотно делились со мной едой, давали мне кров, позволяли работать с ними вместе, но сам я как личность их совершенно не интересовал. И ничто другое тоже, насколько я могу судить – за исключением их повседневных дел: ухода за садом и огородом, приготовления пищи, изготовления украшений, занятий письмом и бесед под деревом. Но беседовали они только друг с другом.

Мне, как и всем прочим «пришельцам из иных миров», их язык казался настолько трудным, что они, наверное, считали меня умственно отсталым. Я, естественно, действовал, как всегда: скажем, бил себя в грудь, называл свое имя и вопросительно смотрел на своего собеседника, надеясь, что он тоже назовет свое имя; или поднимал с земли упавший листок дерева и говорил «листок»... Только они не отвечали. Даже самые младшие из ребятишек.

Насколько я могу судить, у представителей народа нна ммуа имен вообще нет. Они обращаются друг к другу, используя самые разнообразные и вечно меняющиеся выражения, которые, видимо, означают ту или иную степень родства – как по крови, так и по браку, – а также некую взаимную ответственность и зависимость людей, принадлежащих к одной общине, и, скорее всего, еще тысячу иных родственных, общественных и эмоциональных связей. Я мог, например, указать на себя и сказать: «Я – Лори», но какие мои отношения с другими людьми обозначало бы для них это слово?

Подозреваю, что мой язык они вообще воспринимали как некий бессмысленный набор звуков в устах полного идиота.

В мире Нна Ммуа ни одно живое существо, кроме людей, не обладает ни языком, ни способностью чувствовать, ни, естественно, способностью разумно мыслить. Там существует только один язык. Они, правда, признавали во мне человеческое существо, но как бы не совсем нормальное, с дефектом. Я же не мог разговаривать с ними на их языке, поскольку не способен был улавливать связи между словами.

Я захватил с собой один журнал со статьей о том, как организованы американские заповедники. Я эту статью читал в аэропорту. И вот однажды я принес ее под дерево и предложил деревенским жителям как тему для беседы. Они не спросили, что это за текст, сунули туда нос, но ни малейшего интереса не проявили. Я уверен: они даже письменности в нем не признали – разве могли быть им интересны какие-то два десятка черных буковок, без конца повторяющихся в абсолютно прямых строчках? Это даже отдаленно не напоминало их чудесные тексты, похожие на завитки молодых ростков, на листья папоротников, на сверхсложные пересекающиеся геометрические фигуры. А вот картинки они рассматривали внимательно. В журнале было полно цветных фотографий животных, которым грозит исчезновение, – обитатели коралловых рифов, всякие разноцветные рыбки, пантеры из Флориды, ламантины, калифорнийские кондоры. Журнал пошел по рукам и в итоге обошел всю деревню; потом стали приходить жители других деревень с просьбой дать и им тоже посмотреть; и обязательно спрашивали о нем, если приходили к нам в деревню в гости, с обменом или просто поговорить.

Они показали журнал школьной учительнице, когда она в очередной раз появилась в деревне, и учительница стала расспрашивать меня об этих картинках. По-моему, в первый и последний раз кто-то из них попытался задать мне вопрос. А спросила она так: «Кто эти люди?»

В мире Нна Ммуа, как тебе известно, нет животных, если, конечно, не считать маленьких безвредных пчел, мух и жучков, которые опыляют растения или поедают всякие отбросы. Все растения там съедобны. Даже то, что кажется обыкновенной травой, на самом деле весьма питательный зерновой злак. Там всего пять разновидностей деревьев, и все они дают фрукты или орехи. Одна разновидность вечнозеленых деревьев, правда, используется для получения древесины, но и на этих деревьях тоже растут вполне съедобные орехи. Кустарник там вообще всего один, хотя и вездесущий. Это хлопковый кустарник; из него получают волокно, очень похожее на хлопок, у него вкусные съедобные корни, а из листьев получается очень неплохой чай.

Тамошняя жизнь – типичный продукт искусственного происхождения. Она была придумана. Настоящая утопия. В ней есть все, что необходимо человеческим существам, и ничего из того, что им не нужно. Пантеры, кондоры, ламантины – кому они нужны?

В «Путеводителе» Рорнана говорится, что народ нна ммуа – это «дегенерирующие остатки некогда великой древней культуры и цивилизации». У Рорнана всегда все вверх ногами. В мире Нна Ммуа дегенерирует как раз сама тончайшая паутина современной жизни, а та «великая древняя культура» занимает в нем огромное место; это богатейший по своим краскам и невероятной сложности гобелен, и он окутывает и пронизывает их жизнь подобно тому, как и наш мир окутан сокровищами древних цивилизаций, по сравнению с которыми он кажется просто жалким огрызком.

Я уверен, ужасная нищета мира Нна Ммуа началась как раз тогда, когда появились эти их руины. Предки этих людей, вооруженные развитой наукой и самыми наилучшими намерениями, невольно ограбили их до нитки. Наш мир полон болезней, врагов, отбросов, бессмысленных трат и опасностей, говорили тогдашние ученые. Зловредные микробы и вирусы заражают нас болезнями, вредоносные сорняки глушат посевы, в то время как сами мы голодаем, совершенно бесполезные животные не только поедают нашу пищу, пьют нашу воду и поглощают кислород, но и разносят страшные заболевания. Людям становится трудно выжить в этом мире, он чересчур жесток к нашим детям, но мы знаем, как сделать его удобнее и безопаснее. Так или примерно так говорили предки нынешних жителей Нна Ммуа.

И они сделали то, что обещали. Они уничтожили все, что, с их точки зрения, было бесполезным. Огромный и сложный мир они упростили до идеальной простоты, и получилась этакая «детская комната», в которой малышам абсолютно безопасно. Тематический парк, в котором полагается только развлекаться.

Однако нынешние обитатели мира Нна Ммуа оказались умнее своих предков – хотя бы отчасти. Они повернули жизнь вспять, снова сделав ее бесконечно сложной, богатой и далеко не всегда связанной с рациональной полезностью. И сделали они это при помощи слов.

У них нет никаких репрезентативных искусств. Все свои гончарные изделия и прочие рукотворные вещи они украшают только образцами своей прекрасной письменности. Единственный способ, с помощью которого они пытаются подражать окружающему их миру, – это хитросплетение слов языка, соединение их в бесконечно сложных рисунках, конструкциях, взаимных связях, в той плодотворной, вечно меняющейся жизни, которой никогда не существовало прежде. И созданные ими прекрасные формы проживают свою короткую жизнь, порождая новые формы и уступая им свое место. Язык нна ммуа – это их собственная цветущая пышным цветом обильная экология. Те джунгли, которые есть у них, их собственные дикие края – и все это воплощено в их поэзии.

Я уже говорил, что их заинтересовали картинки в моем журнале. Прежде всего, фотографии животных. Они смотрели на них с таким чувством, которое показалось мне похожим на неосознанную зависть. Я сказал им, как называется то или иное животное, показывая пальцем на надпись под фотографией и произнося название вслух: пантера, кондор, ламантин. И они повторяли за мной: пан-дед, кон-дод, ла-ма-ти.

Это были единственные слова моего языка, к которым они вообще пожелали прислушаться, признать, что и эти слова могут иметь значение.

Полагаю, они поняли из моих слов примерно столько же, сколько и я из тех слов их языка, которые успел выучить: очень мало и, скорее всего, совершенно неверно.

Иногда я ходил к древним развалинам близ нашей деревни. Я нашел там одну стену, обнажившуюся, когда кто-то из жителей деревни стал таскать оттуда камень для строительства. На стене имелась резьба, точнее, барельеф, сильно стертый временем, но, изучая его, я вдруг начал понимать, что там изображено: это была некая процессия, в которой, помимо людей, участвовали и другие существа! Трудно сказать, кто именно, но, по всей видимости, животные. Некоторые были явно четвероногими. У одного я разглядел огромные рога или крылья. Это могли быть и реально существовавшие животные, и вымышленные существа, и изображения неких зооморфных божеств. Я попытался расспросить о них учительницу, но она отмахнулась от меня, сказав лишь: «Нен, нен».

Здание

(Из неопубликованного произведения Томаса Атолла «Путешествия в Кок, Реик и Джг» – с любезного разрешения автора)

Мир Кок необычен тем, что там два вида разумных – или более-менее разумных – живых существ.

Дако – гуманоиды плотного телосложения с зеленовато-коричневой кожей. Ак немного выше ростом и немного зеленее, чем дако. Оба вида хоть и происходят от одного и того же обезьяноподобного предка, но не способны спариваться и приносить потомство.

Примерно четыре тысячи лет назад дако пережили то, что в «Энциклопедии миров» называется «периодом взрывоподобной экспансии населения и технологии», или «периодом ВЭНТ», или просто «Экспансией».

До этого дако и ак редко вступали в контакт. Ак жили на юге, а дако – на севере. Затем численность дако значительно увеличивалась, и они стали расселяться по трем крупным регионам северного полушария, постепенно продвигаясь все южнее. Завоевывая себе жизненное пространство, они невольно завоевали и племя ак.

Сперва они предприняли попытку использовать ак в качестве рабов, заставляя их выполнять различные работы по дому или на производстве, однако эта попытка успехом не увенчалась. Оказалось, что представители этого народа, будучи по природе совершенно неагрессивными, приказаний попросту не воспринимают. На пике Экспансии наиболее агрессивные государства дако применяли политику откровенной резни, «во имя прогресса» уничтожая «этих примитивных и необучаемых тупиц». Поселенцы экваториальной зоны вытеснили оставшихся в живых аборигенов дальше на юг, в пустыни и на побережье, в непригодные для жизни заросли сахарного тростника.

Во время Экспансии и после нее существенно пострадали все представители животного и растительного мира, за исключением нескольких паразитов и неистребимых, но безвредных бактерий. А к заключительному периоду этой экологической катастрофы население дако за сорок лет уменьшилось на четыре миллиарда. Оставшиеся в живых стали жить тихо и скромно, теперь куда больше заинтересованные в том, чтобы выжить, а не в том, чтобы над кем-то господствовать.

Что же касается народа ак, то его представителей выжило совсем немного, скорее всего, несколько сотен, с огромным трудом преодолевших быстрое разрушение и окончательный крах жизненных связей родного мира.

Если учитывать столь ограниченный генетический источник, наверное, нетрудно объяснить преобладание у современных ак некоторых вполне определенных черт, однако проявление этих черт в виде очень четких тенденций в культуре, поражающей своим единообразием, представляется совершенно необъяснимым. Мы не слишком хорошо представляем себе, каков был народ ак до катастрофы, однако широко известное нежелание представителей этого народа подчиняться приказаниям чужаков дает возможность предположить, что у них уже имелся определенный опыт насильственного труда по приказу своих собственных вождей или иных руководителей.

Сейчас насчитывается примерно два миллиона дако, большей частью на побережьях южного и северного континентов. Они живут в небольших городах и селениях, а также на фермах и занимаются сельским хозяйством и торговлей. У них вполне прилично развита технология, хотя применение ее ограничено истощенностью природных ресурсов и строжайшими законами религиозного порядка.

Народность ак – это примерно пятнадцать-двадцать тысяч людей; все они проживают на южном континенте и занимаются собирательством и рыбной ловлей, иногда в весьма ограниченном количестве возделывая землю. Единственным домашним животным, выжившим во время угара Экспансии, у них является бууз, умное существо, предками которого являлись стайные плотоядные. Племя ак использовало буузов на охоте еще в те времена, когда было на кого охотиться. Теперь же буузы перевозят или перетаскивают небольшие грузы или просто живут в семьях людей в качестве их любимцев, а в особенно тяжелые времена – и в качестве источника пищи.

Деревни ак не стоят на месте; поскольку эти племена с незапамятных времен ведут кочевой образ жизни, дома ак представляют собой нечто вроде полотняных чумов с рамой из легких шестов или длинных стеблей тростника; такие чумы очень легко установить или разобрать и перенести на другое место. Высокий тростник, который растет на заболоченных берегах озер в пустыне и вдоль всех побережий экваториальной зоны южного континента, составляет основу жизни ак. Они собирают его молодые побеги, употребляя их в пищу; волокна, получаемые из стеблей, используются для изготовления пряжи и тканей, для плетения корзин, циновок и веревок; из самих стеблей также делают различные предметы быта. Использовав все запасы тростника в той или иной местности, вся деревня просто снимается с места и перебирается на другое. Через несколько лет плантации тростника восстанавливаются сами собой, дав новые побеги от корней.

Ак стараются сохранять свой тростниково-пустынный образ жизни, навязанный им дако в предыдущем тысячелетии. Некоторые, правда, все же селятся поближе к городам дако и даже вступают с ними в некие торгово-воровские отношения. Дако покупают у ак их чудесные ткани, циновки и корзины и с поразительным великодушием терпят их мелкие кражи.

Отношение дако к соседям определить затруднительно. Осторожность, осмотрительность – это, безусловно, одна из его составляющих. Дако также явно испытывают определенное беспокойство, которое, впрочем, не является следствием подозрительности или недоверия, и, разумеется, никогда не теряют бдительности, которая, как ни странно, никогда не перерастает во враждебность или презрение, а порой может даже послужить неким примиряющим фактором.

Еще труднее сказать, как народ ак относится к народу дако. Представители обоих народов общаются на некоем «пиджин», или жаргоне, содержащем элементы обоих языков, но специально, похоже, никто и никогда чужой язык не учит. Ак и дако словно договорились: мирное сосуществование ни в коем случае не должно превратиться в «родственные» отношения. У них нет практически никаких контактов друг с другом, если не считать тех случайных кратких «процессов взаимообмена» в южных приграничных поселениях дако и весьма ограниченного и очень странного вида сотрудничества, причиной которого я могу назвать лишь некую весьма специфическую одержимость народа ак.

Мне не слишком нравится выражение «специфическая одержимость», но выражение «культурный инстинкт» еще хуже.

Примерно в два-три года детишки ак начинают строить. Изо всего, что только попадет в их зеленовато-бронзовые ручонки, – из любого материала, из любого предмета, который может послужить каким-то «кирпичиком», они строят «дома». Тем же словом «дом» ак обозначают и те легкие, сделанные из тростника и ткани чумы, в которых они живут, но их дома не имеют ничего общего с «домами» детей, если не считать, что и то и другое – это закрытые помещения с полом и потолком. Детские «дома» сплошь прямоугольные, с плоской крышей и сделаны всегда из прочных тяжелых материалов. Они отнюдь не являются имитацией домов дако или, в крайнем случае, могут весьма отдаленно напоминать их. Дело в том, что большинство детей ак никогда не бывали в городах дако и никогда не видали ни одного построенного ими здания.

Трудно поверить, что они просто подражают друг другу – они трудятся с поразительным единодушием и никогда не отступают от определенного плана. Еще труднее поверить, что их строительный стиль – это нечто врожденное, словно у насекомых.

По мере того как дети становятся старше и обретают все больше умения, они строят дома побольше, хотя все еще не выше, чем по колено – с переходами, двориками, а порой и с башнями. Многие дети все свободное время проводят, собирая подходящие для строительства камни или делая из глины кирпичи, а потом, конечно же, приступают к самому строительству. Они не заселяют свои строения игрушечными человечками или зверюшками и не рассказывают о них всякие истории. В шесть-семь лет некоторые дети перестают заниматься строительством, а некоторые продолжают строить – теперь уже зачастую под руководством кого-то из заинтересованных родителей – и возводят гораздо более сложные здания, хотя по-прежнему недостаточно большие, чтобы кто-то мог в них жить. И сами дети никогда в таких домах не играют.

Когда деревня собирает пожитки и перебирается на новое место, дети оставляют свои творения стоять там, где они их построили, не выказывая ни малейших признаков сожаления. А потом, едва устроившись, снова все начинают сначала, зачастую пользуясь камнями или кирпичами из тех «домов», которые оставило здесь предыдущее поколение детей. Места излюбленных стоянок народа ак отмечены десятками или даже сотнями довольно прочных маленьких строений, многие из которых уже превратились в руины, и теперь в них обитают членистоногие болотные гикото или маленькие, похожие на крыс, пустынные хикики.

Однако подобных руин никогда не находили в тех местах, где жил народ ак до завоевания их территории народом дако. Очевидно, склонность ак к строительству была тогда менее сильной или ее вообще не существовало.

Через два-три года после обряда инициации некоторые из юношей и девушек – из тех, что постоянно продолжали строить свои «дома», – получают право впервые участвовать в стоун-фаринге.

Стоун-фаринг устраивается раз в год, и на него собираются представители из всех поселений ак. Полностью это мероприятие занимает от двух до трех лет, после чего путешественники возвращаются в родную деревню и пять-шесть лет живут там. Некоторые представители народа ак никогда не участвуют в стоун-фаринге, некоторые делают это один-единственный раз в жизни, но многие собираются на фаринг несколько раз или даже всю жизнь занимаются этим.

Путь на стоун-фаринг пролегает от зарослей сахарного тростника на самой южной оконечности великого Южного континента далеко на север, к местечку Риким, расположенному на побережье Северо-восточного континента, а затем ведет снова на юг, к Медиро, каменистому плато в центральной части страны.

Добытчики камня, фареры, собираются весной, добираясь по суше или приплывая на тростниковых плотах в Гатбаме, небольшой портовый городок близ экватора на западном побережье континента. Там их уже поджидает целая флотилия парусных лодок из тростника и парусины. Все моряки – представители народа дако, проживающие на Южном континенте. Это профессиональные мореходы; в основном они занимаются рыбной ловлей, но некоторые в течение десятилетий каждый год «ходят под парусами на фаринг». Пилигримам нечем заплатить за провоз – у них при себе лишь немного провизии на дорогу, – так что в Рикиме моряки дако сетями ловят рыбу (эти места богаты рыбой) и засаливают ее; благодаря этому путешествие может даже стать для них выгодным. Но в иные времена они никогда не занимаются рыбной ловлей близ Рикима – только отправляясь на стоун-фаринг.

Путешествие занимает несколько недель. Плыть на север опасно, и фареры отправляются туда обычно в начале года, чтобы обратное плавание, с грузом, можно было осуществить в оптимальные сроки. Довольно часто отдельные суденышки или даже вся флотилия целиком гибнут во время свирепых тропических штормов.

Едва высадившись на каменистый берег Рикима, фареры принимаются за работу. Под руководством старших новички устанавливают куполообразные шатры, где хранят свои скудные запасы провизии и приводят в порядок инструменты, оставленные предыдущими пилигримами, а затем взбираются по крутым зеленым утесам в каменоломни.

Рикимит – блестящий мелкозернистый зеленоватый камень, обычно пробивающийся на поверхность земли в виде жилы. Его можно выпиливать блоками, а можно расщеплять на каменные пластины или еще более мелкие плитки, похожие на черепицу, или даже на такие тонкие пластинки, что они просвечивают насквозь. Хотя рикимит относительно легок, это все же камень, так что десятиметровая тростниковая парусная лодка не может взять на борт слишком большое его количество. Стоун-фареры всегда очень тщательно определяют, сколько камня им нужно добыть на этот раз. Они даже успевают придать каменным блокам грубую, но вполне определенную форму, а иногда даже отчасти и обрабатывают вытесанные блоки, чтобы суденышкам не приходилось везти лишний груз. Работают фареры быстро – домой нужно отплыть, пока не начался сезон бурь, то есть около дня солнцестояния. Когда их работа завершена, они поднимают флаг на высоком шесте, установленном на утесе, давая сигнал флоту дако, и в течение нескольких последующих дней лодки начинают прибывать одна за другой. Камень грузят на борт поверх бочек с соленой рыбой и на парусах выходят в обратный путь, на юг.

По пути лодки заходят в тот или иной порт дако – обычно в тот, откуда родом команда судна, – чтобы продать там рыбу, а затем плывут дальше. Им предстоит пройти еще несколько сотен миль вдоль берега к Газту, длинному мелкому заливу на жарком болотистом юге этой страны сахарного тростника. Там моряки помогают фарерам разгрузить камень. Платы они никакой за это не получают и никакой выгоды от этой части путешествия тоже не имеют.

Я спросила одного шкипера, который много раз «ходил на фаринг», почему они столь охотно доставляют стоун-фареров в Газт. Кстати сказать, шкипером на этом судне была женщина. В ответ она только плечами пожала и рассеянно, как о чем-то вполне естественном, сказала: «Это же часть договора». Потом, немного подумав, она все же прибавила: «До чего же трудно было бы тащить весь этот камень по суше, через болота!»

Еще не все лодки дако успевают добраться до входа в залив, а фареры уже начинают грузить привезенный камень на колесные повозки, оставленные в Газте предыдущим отрядом каменщиков.

Затем они впрягаются в эти повозки и тащат их на себе пятьсот километров в глубь страны, а потом еще и поднимают в горы на три тысячи метров!

В день они проходят не больше трех-четырех километров. Ближе к ночи фареры разбивают лагерь и развлечения ради занимаются собирательством или ставят силки на хикиков, поскольку теперь их запасы продовольствия и вовсе подходят к концу. Поэтому и караван повозок тянется не по той тропе, которую проложили последние из предшественников, а по самой заброшенной из множества подобных извилистых троп, потому что там и собирательство, и охота приносят наибольшие плоды.

Во время путешествия по морю и в Рикиме настроение у фареров сложное, напряженно-торжественное. Они ведь не моряки, да и труд в каменоломнях тяжелый, изматывающий. Тащить повозки с камнем, впрягшись в постромки, – тоже работа не из легких, но ее пилигримы воспринимают, пожалуй, даже весело. По дороге они переговариваются, смеются, шутят; они честно делятся пищей и подолгу беседуют, сидя вечером у костра; они ведут себя так, как вела бы себя любая группа людей, с огромным энтузиазмом выполняющих общее дело.

Фареры часто обсуждают, по какой тропе лучше пойти, как лучше тащить тележки и тому подобное, но я, когда ходила с ними, ни разу не слышала, чтобы они обсуждали нечто «глобальное» – конечную цель своего путешествия и всех своих неимоверных усилий.

В итоге все тропы, как щупальца, начинают ползти по утесам плато вверх. Когда фареры, совершив последний труднейший рывок, наконец добираются до ровного участка, то останавливаются и долго-долго смотрят на юго-восток. Одна за другой длинные плоские тележки с пыльными каменными плитами взбираются на вершину плато, переваливают через край и останавливаются, а тащившие их люди, так и не сняв с себя упряжь, поднимают головы и молча смотрят на Здание.

После пика Экспансии разрушенной экосистеме потребовались сотни лет для медленного и трудного восстановления. Только тогда народ ак смог получить достаточное количество пищевых продуктов, чтобы и восстанавливать свои силы, и делать какие-то запасы. И как раз в этот период, когда выживание все еще в большой степени зависело от случая, зародилась традиция стоун-фаринга.

Представителей народа ак сохранилось мало; их окружал враждебный мир; атмосфера была загажена; великие жизненные циклы в отравленных водах океана еще не совсем восстановились; земля была начинена мертвыми телами людей и животных, над ней царили мрачные развалины, полные призраков, мертвые леса, засоленные пустыни, свалки химических отходов... Как же слабым и немногочисленным обитателям столь ужасного мира могло прийти в голову предпринять столь трудоемкое строительство? Как они узнали, что нужный им камень имеется в Рикиме? Как они узнали, где находится сам Риким? Неужели они действительно сперва сами проложили туда путь по суше и весь обратный путь проделали пешком, впрягаясь в постромки тяжеленных повозок с камнем? Этого не знает никто. Истоки стоун-фаринга покрыты тайной, однако они не более таинственны, чем сама его цель. Нам известно лишь, что каждый камень в Здании родом из каменоломен Рикима и что народность ак строит это Здание уже более трех, а может, и четырех, тысяч лет.

Естественно, что ныне Здание поражает своими грандиозными размерами. Оно занимает площадь в несколько акров, в нем тысячи комнат, коридоров, переходов, галерей и внутренних двориков. Это, безусловно, одно из самых больших строений, а может, и самое большое одиночное строение в любом из известных нам миров. И все же заявления относительно невероятности его размеров и средств, истраченных на его постройку, а также всякие сравнения с современными зданиями совершенно бессмысленны. Дело в том, что современная технология, как, например, у нас или даже у древних дако, позволяет построить здание в десять раз больше этого и всего за десять лет.

Возможно, постоянно увеличивающийся размер Здания – это некая метафора или иллюстрация фактического увеличения численности самого народа ак?

А может, размеры Здания – это просто некий результат, свидетельство его древности? Самые старые части Здания, находящиеся далеко в глубине, внутри, не имеют ни малейших признаков того, что их воспринимали как начало чего-то грандиозного. Там все точно так же, как в тех «домах», которые строят дети, только размеры значительно больше.

Все остальные части Здания пристраивались к нему год за годом – прибавлялись к скромному исходному строению с сохранением точно такого же стиля. Лишь по прошествии нескольких столетий строители стали добавлять «этажности», возводя новые помещения на плоской крыше первоначального Здания, но максимальной всегда оставалась высота в четыре этажа, если не считать башен и шпилей на легких, будто наполненных воздухом куполах, достигающих порой метров шестидесяти в высоту. Основная же, очень мощная и приземистая, часть Здания не превышает в высоту пяти-шести метров и неизбежно вынуждена расти только в стороны, путем пристраивания разнообразных флигелей, крыльев, аркад и патио. В наши дни Здание занимает такую колоссальную территорию, что издали кажется куском какого-то фантастического ландшафта, неким горным пейзажем, где все камни и скалы серебристо-зеленого цвета.

Хотя Здание уж никак не назовешь «лилипутским», как те «дома», которые строят дети, оно все же, как ни странно, кажется не совсем полномерным, особенно если учесть, что представитель народа ак, имеющий, так сказать, средний рост, едва может выпрямиться в его комнатах, а чтобы пройти в дверь, должен наклониться.

Ни одна часть Здания не повреждена и не требует ремонта, хотя плато Медиро время от времени сотрясают довольно сильные землетрясения. Если разрушения все же случаются, их тут же ремонтируют или помечают, ожидая, когда прибудет очередная партия камня.

Работа строителей – каменотесов и архитекторов – просто великолепна: все сделано тщательно, твердой рукой и в то же время удивительно изящно. Из материалов используется только рикимит; его пластины соединяются врубкой или «шпильками», как деревянные; или же – для горизонтального ряда кладки – используются идеально подогнанные друг к другу блоки. Поверхность стен во внутренних помещениях доведена до блеска и гладкая, как атлас, а снаружи для пущего контраста чередуются отполированные и нарочито грубо отесанные куски камня. Никаких резных украшений, никаких рисованных орнаментов, если не считать тонких бордюров с простой насечкой, повторяющих и подчеркивающих архитектурные формы.

Окна оформлены неглазированной каменной решеткой или тончайшими каменными листами с прорезанными в них отверстиями; листы эти настолько тонки, что кажутся прозрачными. Повторные прямоугольные дизайны решеток элегантно пропорциональны; соотношение трех к двум используется во многих, хотя и не во всех комнатах Здания, а также в дверных проемах. Двери также сделаны из тонких каменных листов и настолько искусно сбалансированы, что вращаются в петлях совершенно беззвучно и очень легко открываются и закрываются. Никакой мебели в комнатах нет.

Пустые комнаты, пустые коридоры... Целые мили коридоров и бесконечных, похожих друг на друга, лестничных проемов. Очаровательные внутренние дворики. Террасы на крышах. Изящные башни, откуда открываются бесконечные крыши с куполами, шпилями, башенками, следующие одна за другой. Кажется, что они тянутся до самого горизонта. В комнатах светло лишь за счет того света, что проникает сквозь кружевные решетки или мутноватые зеленые каменные панели на окнах. Один коридор ведет в другой, за которым открываются новые коридоры, новые комнаты, новые лестницы, балконы, патио и снова коридоры... Может, это лабиринт? Головоломка? Да, пожалуй... Но неужели только ради этого и строилось Здание?

Красивое ли оно? В определенном отношении оно прекрасно. Но неужели оно строилось только для этого?

Народ ак обладает разумом и развитой речью. Стало быть, ответы на эти вопросы должны давать именно они.

Но дело все в том, что все они дают разные ответы, и ни один из этих ответов, по-моему, не соответствует истине и не способен удовлетворить ни самих этих великих строителей, ни кого бы то ни было еще.

В этом отношении ак ведут себя, как и все прочие разумные существа, которые занимаются чем-то неразумным, но по каким-то определенными причинам оправдывают свое занятие. Возьмем, например, войну. Мой собственный народ перечислит сколько хочешь разумных причин для развязывания той или иной войны, хотя самой разумной была бы та причина, по которой никакой войны развязывать вообще нельзя. Наши наиболее «весомые» и научно оправданные аргументы – например, то, что мы народ агрессивный, – давно всем известны: мы развязываем войну, потому что ее развязываем. Наши оправдания (наш народ должен иметь большую территорию, наш народ должен повышать свое благосостояние, или обладать большей властью, или, согласно требованиям Всевышнего, уничтожать неверных) в итоге сводятся к одному: мы должны вести ту или иную войну, просто потому что должны. У нас нет выбора. У нас нет свободы. Этот аргумент абсолютно не способен удовлетворить разумного человека, мечтающего о свободе.

Точно так же все попытки ак объяснить или оправдать свое вечное строительство и существование Здания сводятся к выведению некоей необходимости, которая никому (даже им самим, похоже) отнюдь не кажется такой уж насущной, так что их выводы заставляют их же самих ходить по кругу. Мы отправляемся на стоун-фаринг, потому что всегда делали это. Мы отправляемся в Риким, потому что там самый лучший камень. Здание находится на плато Медиро, потому что там подходящая для строительства почва и достаточно места. Строительство Здания – великое дело, которому будут отдавать свои силы и наши дети, и внуки; благодаря строительству Здания наши мужчины и женщины могут объединиться и работать все вместе. На стоун-фаринг собираются люди из всех наших селений, хотя в былые времена мы были всего лишь жалким разобщенным племенем. Теперь же наше Здание наглядно демонстрирует, сколь проницательными оказались наши предки. Все эти причины, безусловно, вполне осмысленны, но, по-моему, недостаточно убедительны и не приносят удовлетворения.

Возможно, вопросы о Здании следовало бы задавать тем, кто никогда не участвовал в стоун-фаринге. Хотя и эти люди стоун-фаринг под вопрос не ставят. Напротив, они говорят о его участниках как о людях, совершающих нечто смелое, сложное, стоящее, а возможно, и священное. «Так почему же вы сами-то никогда не участвовали в фаринге?» – спрашиваю я. И слышу в ответ: «Я никогда не ощущал в этом необходимости; те, кто участвует в фаринге, чувствуют себя призванными».

Ну, а что думает о Здании другой народ, дако? Чем им представляется это гигантское строение, это величайшее предприятие и достижение их нынешнего мира? Да, похоже, ничем особенным оно им не представляется. Даже те моряки, что помогают фарерам, никогда не поднимаются на плато Медиро и ничего не знают о Здании за исключением того, что оно действительно там и, говорят, очень большое. Дако с Северо-западного континента знают о Здании только понаслышке; для них это просто одна из легенд, которые во множестве рассказывают путешественники. Легенда о «Дворце Медиро» на великом Южном континенте. В некоторых подобных историях говорится, что в этом дворце в неслыханной роскоши живет повелитель народа ак. В других повествуется о башне до небес, где обитают безглазые монстры; или о лабиринте бесконечных коридоров, где неосторожному путешественнику ничего не стоит заблудиться и где полно скелетов и призраков. Рассказывают, что в этом лабиринте якобы гуляют ветры, которые поют и стонут так, словно играют на струнах неких гигантских арф, и эту нечеловеческую музыку слышно за сотни миль. Ну, и так далее. Для дако это только легенды, подобные их собственным преданиям о седой старине, когда их могущественные предки умели летать по воздуху и досуха выпивать реки, а леса превращали в камень, из которого строили башни до небес. Все это просто волшебные сказки, говорят они.

Но порой кто-то из фареров все же говорит о Здании нечто особенное. А если его спросить об этом, то он ответит: «Это для дако».

И действительно, Здание по своим пропорциям гораздо больше подходит приземистым коренастым дако, чем высоким ак. Дако, если бы они хоть когда-нибудь туда явились, могли бы спокойно, выпрямившись в полный рост, ходить по коридорам и комнатам и не наклонять голову, проходя в дверь.

Одна старая женщина из Катаса, пять раз участвовавшая в стоун-фаринге, была первой, кто сказал мне: «Это для дако».

– Так значит, Здание построено для дако? – растерянно переспросила я. – Но почему?

– Причина в нашем прошлом.

– Но ведь дако никогда даже не ходят туда!

– Здание еще не закончено, – спокойно пояснила она.

– Это что же, компенсация за что-то? – спросила я, окончательно запутавшись.

– Им это нужно, – пожала она плечами.

– Значит, дако Здание нужно, а вам нет?

– Нет, – улыбнулась она. – Мы его строим. Но оно нам не нужно.

Флаеры Гая

Обитатели мира Гай очень похожи на нас, если не считать того, что у них не волосы, а перья. Светлый кудрявый пушок на головах у младенцев превращается у детей постарше в мягкие короткие перышки, серо-коричневые с темными пятнышками, а по мере взросления вся голова у них уже покрыта настоящими перьями. У большинства мужчин сзади на шее пышное кольцо из перьев, как у турухтана, на голове перья более короткие и высокий, способный подниматься гребень. Перья на голове у мужчин черные или коричневые и слегка отливают бронзовым, красным, синим или зеленым. У женщин перья обычно очень длинные, мягкие, иногда спадающие чуть ли не до полу, и края у них тонкие, легкие и слегка завиваются, подобно хвостовым перьям страуса; перья у женщин весьма разнообразной расцветки – пурпурные, алые, коралловые, бирюзовые, золотистые. В интимных местах и под мышками женщины и мужчины Гая покрыты мягчайшим пушком, а у многих и все тело покрыто короткими светлыми перышками. Люди со светлой кожей и ярким оперением в обнаженном виде выглядят довольно приятно, но, если честно, у них вечно всякие неприятности со вшами и гнидами.

Линька – процесс долгий и никак не связанный со временем года. К сожалению, с возрастом не все вылинявшие перья отрастают заново, так что плешивость после сорока – явление довольно частое как среди мужчин, так и среди женщин. Поэтому многие сохраняют свои лучшие перья, выпавшие в результате линьки, и впоследствии делают из них парики или фальшивые гребни. Те, у кого оперение от природы редкое или тусклое, также могут купить себе парик в специальном магазине. Существуют различные, совершенно фантастические средства для обесцвечивания перьев, для опрыскивания их золотистой краской, для завивки, и в мастерских по изготовлению париков, особенно в больших городах, ваше оперение с удовольствием обесцветят, окрасят, обрызгают или завьют, а также продадут вам головной убор или парик в полном соответствии с модой сегодняшнего дня. Если женщина бедна, но у нее какие-то особенно длинные и красивые головные перья, она может их продать – и часто так и случается – в любую мастерскую и за очень приличные деньги.

Жители Гая также используют свои перья для письма. Согласно традиции, отец дарит ребенку набор своих собственных жестких перьев из пышного ожерелья вокруг шеи, когда малыш начинает учиться писать. Влюбленные обмениваются перьями, чтобы затем писать ими друг другу любовные письма – прелестный обычай, которому посвящена знаменитая сцена в пьесе Инуинуи «Недоразумение»:

О, мое перо-предатель! Тобой он написал ей о своей любви!

Да, о своей любви – моим пером и кровью сердца моего!

Обитатели этого мира – люди уравновешенные, спокойные, с традиционными взглядами; их не особенно интересуют всякие новшества, а любопытных иностранцев они стесняются. Они сопротивляются, когда им предлагают всякие новые технологии. Даже попытки продать им шариковые ручки или самолеты или убедить их войти в чудесный мир электроники потерпели неудачу. Они продолжают писать письма перьями, считают в уме, ходят пешком или ездят в каретах; в кареты они запрягают крупных похожих на собак животных, которые называются угнуну. Иногда они способны выучить несколько слов иностранного языка, но только если это абсолютно необходимо, и в театре они ставят только свои классические пьесы, написанные традиционным размером. Ни малейшей склонности к использованию достижений науки и техники иных миров – надо сказать, что Гай пользуется у туристов большой популярностью, – у них, похоже, не возникает, как не возникает и зависти, алчности или комплекса неполноценности. Они всегда ведут себя одинаково, и, хотя занудами их не назовешь, на их лицах все же проскальзывает выражение скуки и этакой вежливой индифферентности, за которой вполне может скрываться и некое самодовольство, и нечто совершенно иное.

Некоторые грубияны из других миров, конечно же, именуют обитателей мира Гай, или гайров, «птичками», а то и «куриными мозгами» или вслух заявляют, что «головы у них набиты перьями». Многие туристы из развитых стран с удовольствием посещают маленькие мирные городки Гая, совершают поездки на каретах, запряженных угнуну, веселятся на скромных, но совершенно очаровательных балах (ибо гайры очень любят танцевать) и ходят в их старомодные театры, ни капельки не скрывая при этом своего презрения по отношению к «аборигенам». «Перья-то у них есть, а вот крыльев нет!» – таково обычно их мнение после визита в мир Гай.

Эти люди могут провести в Гае неделю, но так и не увидеть ни одного крылатого гайра и не догадаться, что нечто в небесах, показавшееся им птицей или реактивным самолетом, – это крылатая женщина, летевшая по своим делам.

Здешние жители не любят первыми говорить о своих крылатых людях, пока их об этом не спросишь. Нет, они ничего не будут скрывать и лгать тоже не будут, но первыми никогда и ничего не расскажут. Мне, например, пришлось довольно долго и упорно задавать им разные вопросы, чтобы впоследствии иметь возможность составить следующее описание.

Крылья у гайров никогда не появляются, пока они не достигнут совершеннолетия. Девушка лет восемнадцати или юноша лет девятнадцати не проявляют абсолютно никакой склонности к полетам, пока вдруг утром не проснутся с ощущением небольшой лихорадки и болью под лопатками.

После чего наступает тяжелый период, продолжающийся почти год и связанный с сильным физическим стрессом и острой болью. Все это время молодого гайра необходимо держать в тепле и покое, а также хорошо и вкусно кормить. Ничто не дает им большего утешения, чем еда; будущие флаеры большую часть времени испытывают чудовищный голод и мерзнут, из-за чего постоянно кутаются, заворачиваются в одеяла, ибо все их тело переживает перестройку. Кости становятся более легкими и пористыми; изменяется мускулатура всей верхней части туловища; прямо из лопаток вздымаются костистые протуберанцы, которые быстро превращаются в скелеты огромных крыльев. Последняя стадия – это отрастание маховых перьев, но она не болезненна. Основные маховые перья, как все прочие перья в крыле, весьма мощные и могут достигать метра в длину. Размах крыльев взрослого флаера более четырех метров; у женщин – на полметра меньше. Жесткие перья отрастают у флаеров также на лодыжках и на локтях, расправляясь в полете во всю длину.

Любая попытка вмешаться, предотвратить или остановить рост крыльев не только совершенно бесполезна, но даже вредна или смертельно опасна. Если крыльям не дать возможности развиться, кости и мускулы начинают искривляться, закручиваться в теле, причиняя человеку страшные непрекращающиеся страдания. Ампутация крыльев или маховых перьев на любой стадии приводит к мучительной смерти.

У некоторых наиболее консервативных групп населения Гая, сохранивших родоплеменной строй и проживающих на побережье северных морей, большую часть года покрытых льдами, а также среди скотоводов-кочевников из бесплодных степей крайнего юга, особая уязвимость крылатых людей в итоге воплотилась в некий религиозный культ, с которым связаны невероятно жестокие ритуальные действа. На севере, например, как только юноша или девушка проявляют фатальные признаки грядущей крылатости, его или ее хватают и держат взаперти под присмотром племенных старейшин. Затем люди отправляют обряд, весьма сходный с похоронным, привязывают тяжелые камни к рукам и ступням жертвы, и огромная процессия отправляется на утес, высоко нависающий над морем, и несчастного флаера сталкивают оттуда с криками: «Лети! Лети вместо нас!»

Среди степных племен крыльям позволяют сформироваться окончательно, а к юноше или девушке относятся со вниманием, даже подобострастно в течение всего года. Если, скажем, у какой-то из девушек проявились соответствующие симптомы, она сразу становится в племени чуть ли не священной, а ее горячечный бред слушают с тем же вниманием, что и предсказания шамана, который и интерпретируют ее «прорицания». Когда ее крылья полностью отрастают, их привязывают ей к спине, и все племя пешком отправляется вместе с нею на ближайшую возвышенность – на какой-нибудь утес или каменистый холм. Часто такое путешествие в абсолютно плоской безлюдной степи занимает несколько недель.

Найдя подходящую возвышенность, жрецы несколько дней исполняют ритуальные танцы и вдыхают галлюциногенный дым от курящихся костров, сложенных из веток дерева буйбуй, а потом ведут эту молодую женщину на край утеса, по-прежнему находясь под воздействием наркотика, с танцами и песнями. Здесь ей наконец отвязывают крылья, и она впервые свободно поднимает их, а затем, точно юный сокол, покидающий родное гнездо, неуверенно подходит к краю обрыва и подпрыгивает в воздух, яростно хлопая в воздухе своими огромными неопытными крыльями. Упадет ли она, или сумеет взлететь, уже неважно: все мужчины племени, возбужденно вопя, тут же начинают стрелять в нее из луков или метать в нее дротики с острыми как бритва наконечниками. И, разумеется, несчастная вскоре падает, пронзенная десятками дротиков и стрел. Женщины сползают с вершины утеса и, если в девушке осталась еще хоть капля жизни, добивают ее камнями. Затем они горой наваливают камни над мертвым телом, пока оно совершенно не скроется под этой погребальной пирамидой.

Таких пирамид в этом степном краю очень много у подножия любого крутого холма или утеса. Иногда для новых погребений используют камни из более древних.

Крылатые молодые люди могут избежать столь страшной участи, лишь попытавшись бежать из своего племени, но это очень нелегко: мешают слабость и высокая температура, которыми сопровождается формирование крыльев, так что далеко будущим флаерам не уйти.

В Южных Болотах Мерма есть одна сказка о крылатом человеке, который, подпрыгнув в воздух со священной скалы, сразу сумел взлететь так высоко, что его не достали ни копья, ни стрелы, и он исчез в небесной вышине. Первоначальный вариант сказки на этом и заканчивается. Драматург Норвер использовал эту сказку как основу для романтической трагедии. В его пьесе «Грех» крылатый молодой человек назначает своей возлюбленной свидание и летит туда, чтобы увидеться с нею; но она, поступив весьма неразумно, рассказывает о свидании другому своему поклоннику и тем самым предает любимого. Соперник устраивает флаеру засаду и, как только влюбленные заключают друг друга в объятья, копьем убивает крылатого юношу. Девушка, осознав свою ошибку, выхватывает нож и закалывает убийцу, а затем – обменявшись полными тоски прощальными словами со своим умирающим возлюбленным – совершает самоубийство с помощью того же ножа. Конечно, типичная мелодрама, но спектакль поставлен хорошо, актеры весьма трогательно исполняют свои роли, и у зрителей слезы на глазах, когда главный герой спускается на землю, точно орел, а умирая, обнимает возлюбленную огромными бронзовыми крыльями.

Одна из версий «Греха» была поставлена несколько лет назад в моем мире – в Чикаго, в театре «Экчуал Риэлити». Назвали спектакль, по-моему, очень неудачно, «Жертвоприношение ангелов», но это, видимо, было неизбежно, хотя у самих гайров нет абсолютно никаких мифологических или фольклорных ассоциаций с нашими представлениями об ангелах. Так что сентиментальные картинки с миленькими крылатыми херувимчиками неприятно поразили бы их как некое издевательство над тем, что многие их них воспринимают как ужасную трагедию, над тем, чего страшно боятся и родители, и дети-подростки: редкой, но ужасной деформации, некоего уродства, проклятия или даже смертного приговора.

В городах Гая страх перед крылатостью не столь велик; там флаеров не воспринимают как жертвенных козлов отпущения и обращаются с ними вполне терпимо, даже с сочувствием – как с людьми, которым выпала такая несчастливая судьба.

Нам, возможно, это показалось бы странным. Парить в вышине, далеко-далеко от тех, кто навечно привязан к земле, состязаться с орлами и кондорами, танцевать на ветру, лететь верхом на урагане, а не в шумливой металлической коробке с крыльями, на кресле из пластика и синтетического волокна, да еще и привязанным ремнями безопасности – что может быть лучше? Что может быть прекраснее свободного полета на своих собственных, широких, сильных, прекрасных, раскинутых в обе стороны крыльях? Неужели у этих гайров такая скучная, серая, точно свинец, душа, раз они считают тех, кто может летать, уродами?

А ведь у жителей Гая действительно есть причины опасаться возможной крылатости. Дело в том, что флаеры далеко не всегда могут доверять своим крыльям.

Нет, строение самих крыльев поистине безупречно. И после небольшой практики они идеально служат своему хозяину; вскоре он уже может совершать полеты на небольшое расстояние, легко скользить и парить на восходящих потоках воздуха, а после дополнительной тренировки и совершать в воздухе фигуры высшего пилотажа и всякие акробатические трюки. Когда флаеры достигают зрелости, то, если они летают регулярно, их мастерство поистине беспредельно. Они могут оставаться в воздухе практически бесконечно. Многие умудряются даже спать в полете. Документально зафиксированы полеты дальностью в две тысячи миль, во время которых совер-шались лишь кратковременные остановки для того, чтобы перекусить. Кстати, большую часть полетов повышенной дальности совершили женщины, чьи более легкие тела и более хрупкие кости в данном случае являются огромным преимуществом. Мужчины-флаеры со своей мощной мускулатурой могли бы, наверное, получать призы за самую большую скорость в полете, если бы таковые соревнования имели место, но жители мира Гай – во всяком случае, бескрылое большинство – не интересуются рекордами и призами, тем более в таких соревнованиях, где всегда есть место смертельному риску.

А все дело в том, что крылья флаеров подвержены странной и внезапно наступающей катастрофической немощи, то есть попросту отказывают в полете. Инженеры, медики и прочие специалисты как в Гае, так и в других мирах оказались не в состоянии ни разгадать причину этого явления, ни предусмотреть его. Устройство крыльев не имеет ни малейших выявленных недостатков; скорее всего, отказ крыльев в полете вызывается неким невыясненным физиологическим или психологическим фактором, некими, не поддающимися учету процессами взаимодействия крыльев с остальным организмом. К несчастью, перед этим человек не чувствует ни слабости, ни каких-либо иных признаков, так что отказ крыльев всегда происходит без предупреждения. Флаер, всю жизнь летавший без каких бы то ни было неудач или затруднений, в одно прекрасное утро взмывает ввысь и, достигнув нужной высоты, внезапно, к своему ужасу, обнаруживает, что крылья ему не повинуются – они содрогаются, судорожно бьют его по бокам и повисают, точно парализованные. И человек камнем падает с небес.

Медицинская литература утверждает: по крайней мере один полет из двадцати заканчивается падением. Но флаеры, с которыми я беседовала, считают, что отказ крыльев случается гораздо реже, и приводят множество примеров того, что люди летали ежедневно в течение десятилетий и ни разу не падали. Но следует отметить, что эту тему флаерам отнюдь не приятно обсуждать ни со мной, ни, по всей вероятности, друг с другом. Они, похоже, не предпринимают никаких мер безопасности, не соблюдают никаких ритуалов и не верят в приметы, воспринимая подобные падения действительно как чисто случайные. Отказ крыльев может произойти и во время первого же полета, и во время тысячного. Ведь причина этого явления так и не была установлена. Тут, наверное, тысяча причин: наследственность, возраст, неопытность, усталость, неправильное питание, эмоции, физическое состояние. И каждый раз, взлетая, флаер понимает: крылья могут отказать всегда.

Некоторые после падения остаются в живых. И больше уж никогда не падают, ибо не могут летать. Стоит крыльям один раз отказать своему хозяину, и они становятся бесполезными. Точно парализованные, они волочатся за ним по земле, подобные огромному тяжелому плащу из перьев.

Иностранцы часто спрашивают, почему флаеры не берут с собой парашют на тот случай, если откажут крылья. Наверное, могли бы и брать. Но тут уже вопрос темперамента. Крылатые люди, флаеры, принадлежат к числу тех, кто всегда готов рискнуть. А те, кто не хочет рисковать, не летают.

Ампутация крыльев, как я уже говорила, неизменно кончается смертью, а хирургическое удаление какой-либо их части становится причиной острых, непрекращающихся болей, так или иначе превращающих нормального человека в калеку. Упавшие, но выжившие флаеры, как и те, что предпочли вообще не летать, должны всю жизнь таскать за собой свои крылья. Измененная костная структура флаеров не слишком хорошо приспособлена для жизни на земле. Они быстро устают при ходьбе, страдают от бесконечных переломов костей и повреждений мышц и связок. Очень немногие нелетающие флаеры доживают до шестидесяти.

Те же, кто летает, при каждом взлете смотрят смерти в лицо. Некоторые из флаеров, впрочем, по-прежнему летают и в восемьдесят лет.

Это поистине удивительное зрелище – взлетающий флаер! А ведь человеческие существа совсем не так уж и неуклюжи, подумала я, сравнив с полетом флаера лишенное всякого изящества хлопанье крыльями таких, казалось бы, мастеров воздухоплавания, как пеликаны и лебеди, которые рождены для полета. Разумеется, легче всего флаеру вспорхнуть в воздух с шеста или с какой-нибудь возвышенности, но если подобных удобств не имеется, ему достаточно разбежаться метров с двадцати пяти, раза два взмахнуть своими широкими крыльями, слегка подпрыгнуть – и вот он уже взлетел, летит, парит, совершая круг у вас над головой, улыбаясь и махая рукой тем, кто, подняв голову, любуется его полетом. Еще мгновение – и он стрелой взмывает над крышами.

Флаеры летят, плотно сжав ноги, слегка выгнув тело назад и расправив перья на лодыжках, которыми управляют в полете, точно ястреб своим хвостом. Поскольку руки флаера никак не связаны с мускулатурой крыльев – крылатые обитатели Гая являются, таким образом, существами с шестью конечностями, – то руки он обычно плотно прижимает к бокам, чтобы уменьшить сопротивление воздуха и увеличить скорость полета. Во время же более ленивого и неторопливого полета флаер может делать руками все, что угодно – чесать в затылке, очищать фрукт от шкурки, делать в воздухе зарисовки того или иного пейзажа, прижимать к себе ребенка. Хотя последнее я видела всего один раз, и от этого зрелища мне стало очень не по себе.

Я несколько раз беседовала с флаером, которого звали Ардиадиа; то, что приведено ниже, целиком записано во время этих бесед с его слов и с его любезного разрешения.

* * *

О да, когда я впервые обнаружил, что у меня началось ЭТО, для меня это было настоящим ударом, понимаете? Я просто в ужас пришел! Я никак не мог в это поверить. Я считал, что уж со мной-то этого никогда не случится! В детстве мы часто шутили: «Вот станешь летуном и улетишь отсюда!» Но чтобы у меня выросли крылья? Нет! Такого со мной не должно было случиться! В общем, когда у меня разболелась голова и все зубы сразу, а потом еще и спина заболела, я все еще продолжал уверять себя: ничего страшного, обыкновенная зубная боль; наверное, я подцепил какую-то заразу, и теперь у меня на спине зреет фурункул... Но потом обманывать себя больше уже не имело смысла. Если честно, боль была ужасная. Я даже как следует и не помню, что со мной творилось. Я умирал. Мне будто ножами резали спину между лопатками, а позвоночник будто когтями рвали... Потом стало болеть все – плечи, руки, ноги, пальцы на руках, лицо... И жуткая слабость! Я встал с постели, упал и не смог подняться. Так и лежал, жалобно зовя мать: «Мама! Мама, пойди сюда, пожалуйста!» Но мать спала. Она ведь допоздна работала – официанткой в ресторане, – приходила домой не раньше полуночи и буквально валилась с ног. Так что я никак не мог ее разбудить, лежал на полу и чувствовал, каким горячим становится пол подо мной – такая высокая у меня была температура. Помню, я все пытался переложить лицо на более холодный участок пола...

А потом – не знаю, то ли боль стала не такой жестокой, то ли я просто привык к ней, но через пару месяцев стало немного полегче. Хотя без конца лежать тоже очень тяжело и скучно. Ведь на спину-то вообще лечь было невозможно. А ночью я с трудом засыпал – меня ведь все время лихорадило, а из-за температуры в голову лезли какие-то странные мысли, какие-то дурацкие идеи, но ни одну из них невозможно было додумать до конца, удержать в памяти. Мне уж стало казаться, что я и думать как следует больше не в состоянии. Мысли как бы проходили сквозь меня, а я смотрел, как они сквозь меня проходят, и ничего не мог сделать. И больше никаких планов на будущее я не строил – какое уж теперь у меня будущее, думал я. Раньше я хотел стать школьным учителем. Моей матери эта идея так нравилась, что она уговорила меня остаться в школе еще на год, чтобы получить квалификацию, необходимую для поступления в педагогический колледж... И в итоге свой девятнадцатый день рождения я встретил, лежа в постели! В нашей маленькой трехкомнатной квартирке над бакалейной лавкой, что на улице Кружевниц. Мать принесла мне всяких вкусностей из ресторана и бутылочку медового вина, и мы попытались как-то мой день рождения отпраздновать, но вино я пить не смог – было противно, – а она не могла съесть ни кусочка, потому что все время плакала. Зато я мог съесть сколько угодно! Я все время чувствовал страшный голод, и это немного ее развеселило... Бедная мама!

Ну вот. Понемногу я стал приходить в себя, и крылья постепенно отрастали – сперва это были такие огромные безобразные голые штуковины, но потом они стали еще хуже, потому что начали прорастать перья, и крылья покрылись отвратительными пупырышками, похожими на прыщи. Но перья понемногу выросли, и я стал ощущать в крыльях мускулы; теперь я уже мог встряхивать ими и немного их приподнимать... и у меня больше не было температуры, а может, я просто привык все время жить с температурой, не знаю... но я уже мог встать и пройтись, чувствуя, каким странно легким стало мое тело, словно притяжение земли было мне нипочем, несмотря на вес этих огромных крыльев, что волочились сзади по земле – поднять-то я их пока еще не мог.

Да, пока что я был привязан к земле. Хоть тело мое и казалось мне легким, но я очень быстро уставал даже после короткой прогулки, и у меня сразу начинали от усталости дрожать колени. Когда-то я неплохо прыгал в длину, но теперь не мог даже от земли обе ноги одновременно оторвать.

Чувствовал я себя, конечно, гораздо лучше, но меня страшно раздражала эта дурацкая слабость; мне казалось, что я так останусь навек прикованным к дому. Затем однажды к нам залетел один флаер из верхней части города. Взрослые флаеры стараются приглядывать за ребятами, с которыми происходит перемена. Услышав обо мне, этот флаер пару раз заглядывал к нам, чтобы подбодрить мою мать и убедиться, что у меня все идет как надо. Я был очень ему благодарен за это. Он навещал меня, подолгу со мной беседовал, показывал упражнения, которые мне нужно делать. И я делал их каждый день – часами. А что мне еще оставалось? Раньше я любил читать, но это отчего-то теперь совершенно меня не привлекало. Я любил ходить в театр, но для этого пока еще недостаточно окреп. И кроме того, я понимал, что в театре просто нет мест для людей с несвязанными крыльями. С нормальными крыльями человек занимает столько места, что вокруг всегда поднимается суматоха. Я раньше в школе очень хорошо успевал по математике, но теперь больше не мог ни одной задачки решить, ни на одной математической проблеме сосредоточиться. Видимо, и математика тоже осталась в прошлом. В общем, остались только те упражнения, которым научил меня знакомый флаер. Вот я их и делал. Все время.

Упражнения помогали. Места у нас, правда, не хватало, даже в гостиной, и я не мог как следует делать упражнения на растяжку, но все равно делал – уж как получалось. Сил у меня явно прибавилось. Я наконец стал чувствовать эти крылья как свои собственные. Как часть меня самого. А может, это я был их частью?

И вот однажды я не выдержал: я больше не мог сидеть взаперти! Тринадцать месяцев я провел в нашей крохотной квартире, причем большую часть времени – в одной-единственной комнатке, тринадцать месяцев! Мама была на работе. Я стал спускаться вниз, прошел первые десять ступенек и поднял крылья. Лестница была ужасно узкой, но я все же сумел приподнять их, шагнул и... пролетел над последними шестью ступеньками. Во всяком случае, я думаю, что пролетел. И довольно сильно ударился, потому что внизу колени у меня подогнулись, но все-таки я не упал. Это, конечно, еще не было полетом, но это и не было падением.

Я вышел наружу. Воздух был чудесным. Мне казалось, что я целый год вообще не дышал нормальным воздухом. А может, и всю жизнь не знал, что такое воздух. Даже на этой узкой улице, с нависавшими над нею домами, я сразу почувствовал ветер, увидел над собой небо, а не потолок. Небо, ветер... Я пошел по улице. Я ничего заранее не планировал. Мне просто хотелось выбраться из лабиринта узких улочек и переулков на какое-нибудь открытое пространство – на площадь, в сквер или в парк – где больше неба над головой. Я видел, как люди пялятся на меня, но мне было все равно. Я тоже когда-то пялился на людей с крыльями, ведь у меня самого-то их не было. Ведь интересно же – крылатые люди ведь даже у нас далеко не так часто встречаются. Помнится, мне все хотелось понять, каково это – иметь крылья, понимаете? Ну что вы хотите: обыкновенный невежественный мальчишка. В общем, теперь мне было все равно, смотрят на меня или нет. Больше всего мне хотелось поскорее выбраться из-под крыш. Ноги у меня дрожали от слабости, но все же шли, а порой, когда на улице было посвободнее, я немного приподнимал крылья, встряхивал ими, чтобы и они почувствовали поток воздуха, и на какое-то время мне становилось легче идти.

Так я добрался до Фруктового рынка. Вечерело, и рынок был уже закрыт, в палатках закрыты ставни, прилавки убраны, так что посредине, на мостовой, оказалось довольно много свободного места. Я немного постоял на площади, под стеной Пробирной Палаты, размялся с помощью своих упражнений – я впервые смог как следует сделать настоящую вертикальную растяжку, и ощущение оказалось великолепным. Потом я стал немножко разбегаться, чувствуя, как ноги мои на бегу чуточку сами собой отрываются от земли. Искушение оказалось слишком сильным, я ничего не мог с собой поделать: я стал бегать по площади, поднимать крылья, бить ими, вздымать их на бегу, и вдруг – взлетел! Но тут прямо передо мной вдруг вырос серый каменный фасад здания Палаты Мер и Весов, и мне пришлось руками оттолкнуться от его стены. Я упал на тротуар, но тут же вскочил, обернулся и увидел, что теперь передо мной огромное пространство для разбега. Я разбежался – прямиком через всю рыночную площадь до Пробирной Палаты – и взлетел.

Некоторое время я кружил над площадью на небольшой высоте, учась поворачивать и пользоваться в полете маховыми перьями. Это происходит как бы самой собой, сам воздух тебе подсказывает, что нужно сделать... но люди внизу смотрели вверх и приседали от страха, когда я закладывал слишком крутой вираж или терял скорость... А мне было все равно! Я летал больше часа; стемнело, люди разошлись по домам, и тогда я полетел прямо над крышами, но вскоре понял, что крылья мои еще недостаточно окрепли и лучше мне поскорее спуститься на землю. Это оказалось тяжело. Да-да, приземляться было непросто, потому что я не знал, как это делается. Я рухнул на землю, как мешок с камнями – бумм! Чуть не вывихнул себе лодыжку, а ободранные торможением подошвы ног горели огнем. Если бы кто-нибудь увидел мое приземление, он бы наверняка посмеялся всласть. Но я бы ничуть не расстроился. Меня куда больше огорчало то, что я вновь оказался на земле. И опять стал ужасно тяжелым и неуклюжим. Я ненавидел это состояние! Хромая и с трудом волоча за собой тяжеленные крылья, которые на земле были совсем ни к чему, я потащился домой, чувствуя себя страшно слабым и уродливым.

Домой я шел довольно долго, и мама вошла в квартиру буквально через несколько минут после меня. Она посмотрела на меня и сказала: «Ты выходил». И я тут же признался: «Да, мама, я летал». И она заплакала.

Мне было жаль ее, но что я мог сказать ей в утешение?

Она не спросила даже, собираюсь ли я продолжать летать. Она уже все и так знала. Я, например, совершенно не понимаю людей, которые имеют крылья и не пользуются ими. Наверное, их больше интересует карьера, или они в кого-нибудь были влюблены еще до того, как... Но, по моему... нет, я не знаю. Я просто не могу этого понять. ХОТЕТЬ оставаться внизу? ПРЕДПОЧЕСТЬ не летать, когда можешь это делать? Люди, лишенные крыльев, летать не могут, и это не их вина, они родились земными. Но если у тебя есть крылья...

Можно, конечно, бояться, что в полете крылья откажут. Такого не произойдет, если не летать. Как может что-то отказать, если оно не работает?

Я думаю, для некоторых самое главное – собственная безопасность. У них есть семья, какие-то обязательства, работа, что-то там еще. Не знаю. Вам лучше поговорить с кем-нибудь из этих, не летающих. А я – флаер.

* * *

Я спросила Ардиадиа, как он зарабатывает себе на жизнь. Подобно многим флаерам, он неполный рабочий день трудится на почте. Главным образом, разносит правительственную корреспонденцию и срочные депеши на большие расстояния, даже в иные государства. Очевидно, его считают одаренным и надежным работником. Он сказал мне, что при отправке особенно важных депеш посылают сразу двух флаеров – на тот случай, если у одного вдруг откажут крылья.

Ему было тридцать два года. Я спросила, женат ли он, и он сказал, что флаеры никогда не женятся; они считают брак, как он выразился, «делом недостойным». «Так, любовные интрижки «на крыле», – усмехнулся он. А что, спросила я, интрижки тоже с флаерами, и он ответил: «Конечно!» Видимо, его неприятно поразила сама мысль о том, чтобы заниматься любовью с кем-то бескрылым. Держался он хорошо, разговаривал очень вежливо и любезно, однако не мог скрыть того, что чувствует себя иным, чуждым окружающим его бескрылым людям, а порой и просто подчеркивал, что не имеет с такими людьми ничего общего. Да и как он мог заставить себя не смотреть на нас сверху вниз?

Я слегка нажала на него, желая узнать побольше о его чувстве превосходства над другими, и он попытался объяснить: «Когда я сказал, что чувствовал, будто я – это мои крылья, то так оно и было на самом деле. Понимаете, способность летать делает все остальные вещи неинтересными. То, что делают люди на земле, кажется таким тривиальным. А полет совершенен. Он самодостаточен. Не знаю, можете ли вы это понять... Все твое тело, все твое «я» – там, в вышине, в бескрайнем небесном просторе. И в ясный солнечный день, когда ты отчетливо видишь все, что лежит далеко внизу, и в бурю, в сильном потоке ветра, где-нибудь далеко над морем. Вот где я люблю летать больше всего – над морем, в штормовую погоду! Когда рыбачьи суденышки спешат к берегу, и все вокруг принадлежит тебе – и небо, полное дождя, и молнии, и тучи, несущиеся у тебя под крылом. Однажды, взлетев с мыса Эммер, я танцевал с водяными смерчами... Полет захватывает тебя, и ты отдаешься ему всецело. А потому, уж если ты спустился на землю, то спустился туда целиком. Ну, а в полете над морем, даже если ты спустишься вниз, то кто об этом узнает, кому до этого есть дело? Я не хочу быть похороненным на земле. В земле». Мысль об этом заставила его слегка вздрогнуть. Во всяком случае, я успела заметить, как задрожали длинные черно-бронзовые маховые перья у него на крыльях.

Я спросила его, не кончаются ли порой интрижки «на крыле» рождением детей, и он с полным равнодушием ответил, что, разумеется, это случается. Но я не отставала, и он сообщил, что ребенок – огромное неудобство для летающей матери, и она, едва отняв младенца от груди, обычно оставляет его «на земле», как он выразился, у родственников. Бывает, конечно, что крылатая мать настолько привязывается к своему малышу, что и сама остается на земле, чтобы о нем заботиться. Об этом он сказал с легким презрением.

Дети флаеров становятся крылатыми не чаще, чем все остальные. Этот феномен не имеет генетических корней, но представляет собой некую патологию развития, которой могут быть подвержены все жители Гая, но которая, похоже, встречается не чаще, чем в одном случае на тысячу.

Я думаю, Ардиадиа не согласился бы с термином «патология развития».

Мне удалось также побеседовать с нелетающим крылатым гайром, который позволил мне записать наш разговор на диктофон, но попросил не называть его имени. Он член весьма респектабельной юридической фирмы из небольшого города в Центральном Гае.

Он сказал: «Я никогда не летал. Мне было двадцать, когда я заболел. Я уж думал, что опасность миновала, и это оказалось страшным ударом. Мои родители уже потратили немало денег на мое обучение в колледже, шли на всякие жертвы, и я учился хорошо. Мне нравилось учиться, и голова у меня была неплохая. Но потерять год – уже одно это меня страшно расстроило. Я не намерен был позволить этой истории с крыльями сожрать всю мою жизнь целиком. Для меня крылья – просто ненужные наросты на спине. Новообразования, мешающие ходить, танцевать, сидеть как следует на нормальном стуле, носить приличную одежду. И я не желал, чтобы подобная дрянь исковеркала мне жизнь, помешав моему образованию и возможной карьере. Флаеры – глупцы, у них все мозги уходят в перья! Я не собирался менять свой ум и способности на умение летать над крышами. Меня куда больше интересовало то, что происходит ПОД крышами. А всякие показушные штучки мне ни к чему. Я люблю нормальных людей. И хотел нормальной жизни. Хотел жениться, иметь детей. Мой отец был очень добрым человеком – он умер, когда мне и шестнадцати не исполнилось, – и я всегда думал: если и я смогу быть таким же добрым к своим детям, то это станет чем-то вроде благодарности ему, уважению к его памяти... Мне повезло: я встретил прекрасную женщину, которая не пожелала показать, что мое уродство испугало ее. Мало того, она не позволяла мне называть это «уродством». Она и сейчас настаивает, что именно благодаря этому, – он небрежным кивком указал на свои крылья, – она и обратила на меня внимание. Она утверждает, что считала меня «воображалой», когда мы с ней познакомились; думала, что я буду сильно задаваться из-за того, что крылат. Но потом я полностью реабилитировал себя в ее глазах».

Перья у него на голове были черные, а гребень – синий. Крылья, ровно лежавшие вдоль спины и связанные ремнем – так обычно носят свои крылья нелетающие флаеры, чтобы не мешали ходить и не так бросались в глаза, – были покрыты замечательным оперением с рисунком вроде темно-синего и голубого «павлиньего глаза», с черными пятнышками и черной каймой по краям.

«В любом случае я был настроен твердо стоять на земле во всех смыслах этого слова. – сказал он. – Если у меня в юности когда-либо и возникали бредовые мечты о полетах, хотя я так никогда и не летал, то, когда у меня начался жар и бред и я в душе уже примирился с этим мучительным долговременным и бессмысленным процессом, решив, что... В общем, если я когда-либо и думал о полетах, то, когда я женился, когда у нас родился ребенок, уже ничто, ничто не смогло бы соблазнить меня хотя бы попробовать жить ТОЙ жизнью, хоть на мгновение вообразить себя в ней. Полнейшая безответственность, дурацкое безрассудство тех, кто живет такой жизнью – да-да, именно безрассудство! – более всего мне и отвратительны».

Мы еще немного поговорили о его юридической практике, весьма удачной и достойной, надо сказать; он защищал бедняков от всяких пройдох и любителей легкой наживы. Он показал мне портреты двух своих прелестных детишек, одиннадцати и девяти лет от роду; он собственноручно нарисовал эти портреты одним из своих перьев. Шансы того, что кто-то из его детей может стать крылатым, были, как и у прочих гайров, один к тысяче.

Уже перед самым уходом я спросила: «А вам никогда не снится, что вы летаете?»

Как и все адвокаты, он отвечать не спешил. Он посмотрел вдаль, за окно, помолчал и наконец сказал: «А разве это не снится всем людям на свете?»

Остров Бессмертных

Кто-то спросил меня, слышала ли я, что в мире Йенди есть бессмертные люди, а потом кто-то еще сказал мне, что они действительно там есть, и как только я попала в этот мир, то первым делом стала о них расспрашивать. Сотрудница местного бюро путешествий довольно неохотно показала мне на своей карте то место, которое называют островом Бессмертных, и безапелляционно заявила:

– Вам туда не захочется.

– Прочему не захочется?

– Ну... там опасно! – И она посмотрела на меня так, словно была уверена, что я уж точно не принадлежу к типу людей, любящих опасности. И была в этом отношении абсолютно права, хотя тонкостью чувств явно не отличалась. Обычная чиновница местного, так сказать, розлива, а не вышколенная служащая АПИМа. Йенди – не слишком популярный объект для туристов. Во многих отношениях этот мир так похож на наш собственный, что, в общем, не стоит и трудиться посещать его. Есть, конечно, кое-какие отличия, но весьма незначительные.

– Почему этот остров так называется?

– Потому что некоторые люди там бессмертны.

– Они что, вообще не умирают? – спросила я, поскольку никогда не могла быть абсолютно уверенной в правильности перевода, предоставляемого моим трансломатом.

– Ну да, не умирают, – равнодушно подтвердила чиновница. – А вот архипелаг Принджо – отличное местечко для двухнедельного отдыха. – Ее карандашик двинулся к югу через всю карту Великого моря. Мой же взор остался прикованным к большому одинокому острову Бессмертных. Я указала на него.

– Там есть гостиница?

– Там вообще нет удобного жилья для туристов. Только хижины для охотников за алмазами.

– Там что же, алмазные копи?

– Возможно, – кивнула она. В ее голосе начинала звучать откровенная неприязнь.

– Но чем же этот остров так опасен?

– Мухи.

– Кусачие мухи? Они разносят какую-то заразу?

– Нет. – Теперь она уже совсем надулась.

– Знаете, я все-таки попробую, поживу там хотя бы несколько дней, – сказала я, стараясь улыбаться как можно обаятельнее. – Просто чтобы убедиться, что у меня хватит смелости. Как только мне станет страшно, я тут же вернусь. Дайте мне, пожалуйста, билет с открытой датой.

– Там нет аэропорта.

– Да? – И я улыбнулась еще более обаятельно. – И как же мне попасть туда?

– На корабле, – сказала она по-прежнему неприязненно. – Отходит раз в неделю.

Ничто не пробуждает ответной неприязни сильнее, чем неприязнь, проявляемая по отношению к тебе.

– Вот и отлично! – заявила я.

По крайней мере, думала я, выйдя из бюро путешествий, этот остров не будет похож на свифтовский Лапуту. В детстве я, естественно, читала «Путешествия Гулливера», хотя и в несколько сокращенном и «адаптированном» виде. Воспоминания об этой книге, как и все мои детские воспоминания, были отрывочными, неполными, но весьма живыми – этакие фрагменты ярких частностей в обширном потоке чего-то неясного. Я помнила, что Лапуту плыл в воздухе, так что приходилось пользоваться воздушным кораблем, чтобы попасть туда. А больше я почти ничего и не помнила, разве что лапутяне, по-моему, были бессмертны и еще то, что мне путешествие в Лапуту понравилось меньше всех прочих путешествий Гулливера; я еще решила тогда, что это путешествие «для взрослых» – в те времена для меня такое определение было равносильно проклятию. Были ли у лапутян пятна, родинки или еще что-нибудь, чем они отличались бы от остальных людей? Были ли они учеными? Нет, по-моему, они были весьма дряхлыми стариками и страдали старческим слабоумием, однако все продолжали и продолжали жить – или, может, я все это придумала? Но я хорошо помню, что было в них нечто противное, нечто «только для взрослых».

Но в данный момент я находилась в мире Йенди, и произведения Свифта в местной библиотеке отсутствовали, так что я не могла посмотреть, что такое Лапуту. А поскольку у меня был еще целый день до отплытия корабля, я все-таки пошла в библиотеку, чтобы получше узнать, что такое остров Бессмертных.

Центральная библиотека города Ундунда – это благородное старое здание, полное разнообразных современных удобств, включая легематы. Я попросила библиотекаря помочь мне, и он принес мне «Исследования» Постванда, написанные сто шестьдесят лет назад, из которых я переписала следующее (см. ниже) описание. Во времена, когда творил Постванд, портовый городок, где я остановилась, Ан Риа, еще даже не был основан; еще не пришла огромная волна переселенцев с востока, и жители побережья представляли собой разрозненные племена пастухов и земледельцев. Постванд, надо сказать, проявил довольно снисходительный, но вполне интеллигентный и разумный интерес к их истории и фольклору.

«Среди легенд народов, населяющих Западное побережье, – пишет он, – существует одна, в которой описан крупный остров в двух-трех днях пути на запад от залива Ундунд. На этом острове живут ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ УМИРАЮТ. Все, кого я спрашивал, знали об этом «острове Бессмертных», а некоторые даже рассказывали о тех представителях своего племени, которые там бывали. Единообразие этих рассказов настолько впечатлило меня, что я твердо решил проверить их правдоподобность и, как только Вонг наконец закончил ремонт нашего судна, вышел на парусах из залива, держа курс точно на запад. Попутный ветер был для нас крайне благоприятен, и примерно в полдень на пятый день пути я увидел этот остров. Довольно низкий, он, как мне показалось, протянулся с севера на юг миль на пятьдесят, по крайней мере.

В том месте, где мы попытались причалить, берег оказался сплошным засоленным болотом, а поскольку был отлив, да и погода стояла невыносимо душная, омерзительный запах болотной гнили заставил нас снова отплыть подальше, и мы следовали вдоль побережья, пока наконец не увидели небольшую бухточку с песчаными пляжами и не вошли в нее. Там, в устье впадавшей в море речонки, стоял городок. Мы причалили к весьма грубому и ненадежного вида пирсу и с неописуемым волнением (я, во всяком случае) ступили на этот остров, пользующийся репутацией хранилища ТАЙНЫ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ».

Я думаю, мне лучше немного подсократить рассказ Постванда, поскольку он чересчур витиеват и длинен, а кроме того, Постванд постоянно посмеивается над Вонгом, который, похоже, и делал большую часть работы, не испытывая при этом никакого «неописуемого волнения». Итак, Постванд и Вонг походили по городу и нашли его довольно жалким и совершенно не интересным, если не считать того, что там водились какие-то ужасные червяки или мухи. Все жители были с ног до головы укутаны в противомоскитные сетки, и все двери и окна тоже были затянуты сеткой. Постванд полагал, что эти мухи, наверное, очень больно кусаются, но вскоре обнаружил, что это не так; мухи были чрезвычайно надоедливы, но, по его словам, человек вряд ли мог почувствовать их укус, который к тому же не вызывал ни опухоли, ни зуда. Тогда он решил, что мухи разносят какую-то опасную болезнь, и спросил об этом островитян, но они полностью это отрицали, говоря, что никаких особых заболеваний на острове никогда не было, а болеют люди как раз на «большой земле».

Постванд совсем разволновался и стал допытываться, умирают ли жители острова. «Конечно!» – изумились они.

Он не вдается в подробности, но можно догадаться, что жители острова относились к нему, как к очередному «глупцу с большой земли», который задает всякие нелепые вопросы. Далее повествование Постванда становится весьма язвительным, он всячески комментирует отсталость островитян, их дурные манеры и чудовищную стряпню. После весьма неприятной ночи в какой-то убогой хижине они с Вонгом на несколько миль углубились во внутренние районы острова и обследовали их; передвигались они пешком, поскольку никаких иных средств передвижения там не имелось. И в крошечной деревушке, возле которой было огромное болото, они обнаружили нечто такое, что, по словам Постванда, «положительно служило доказательством того, что утверждения островитян насчет того, что они никогда не страдали никакими особыми болезнями, были ложью или простым хвастовством, а может, и чем-либо похуже». «Более страшных примеров разрушительного действия удребы, – пишет он далее, – я никогда в жизни не видел, даже в диком краю Ротого. Половую принадлежность той или иной жертвы определить было уже невозможно; от ног оставались только жалкие пеньки; все тело выглядело так, словно его варили на слабом огне; живы были только волосы, уже совершенно седые, но по-прежнему густые, роскошные, только ужасно спутанные и грязные, трагической короной завершавшие облик героя столь печального действа».

Я посмотрела в «Энциклопедии» слово «удреба». Это болезнь, которой жители Йенди боятся так же, как мы боимся проказы. Удреба, в сущности, и напоминает проказу, но является куда более заразной: одного-единственного контакта со слюной или другими отходами жизнедеятельности человека достаточно, чтобы ее заполучить. От нее не существует никакой профилактической вакцины, и лечению она не поддается. Постванд пришел в ужас, когда увидел детей, игравших рядом с больным удребой. Насколько я поняла, он прочел лекцию по гигиене одной из деревенских женщин, та страшно обиделась и в ответ тоже прочла ему лекцию – насчет того, что неприлично совать нос не в свои дела и так пялиться на людей. А потом она подхватила несчастного больного на руки, «словно ребенка лет пяти», пишет потрясенный Постванд, и унесла в хижину. Потом она, правда, снова вышла оттуда с миской, полной чего-то подозрительного, и громко ворча. И тут Вонг, который мне вообще показался персонажем очень симпатичным, предложил Постванду убраться подобру-поздорову. «Я подчинился беспочвенным опасениям моего спутника», – огорченно заключает свой рассказ Постванд. В тот же вечер они уплыли прочь от этого острова.

Не могу сказать, что рассказ Постванда прибавил мне энтузиазма. И я стала искать более свежую, современную информацию об острове Бессмертных. Мой знакомый библиотекарь постарался как-то уклониться от помощи в моих поисках – жителям этого мира вообще свойственно уходить в сторону от неприятной для них тематики, – а я не умела пользоваться их предметным каталогом; похоже, он был еще более непонятно устроен, чем предметный каталог у нас в Интернете. Впрочем, вполне возможно, что в библиотеке имелось вообще крайне мало сведений об острове Бессмертных. Единственное, что мне удалось отыскать, – это научный труд под названием «Алмазы Айя»; Айя, как я уже знала, это одно из названий острова. Но моему трансломату статья оказалась «не по зубам», и он все время делал пропуски, так что я не слишком много смогла понять. Но все же догадывалась, что на этом острове никаких шахт, по всей видимости, не строили, потому что алмазы там лежат буквально на поверхности земли – по-моему, примерно так их добывают и в одной из пустынь на юге Африки. Поскольку остров Айя покрывали леса и болота, во время сезона дождей алмазы там можно было просто собирать, как грибы, после очередного ливня или оползня. Люди отправлялись туда довольно часто и бродили по всему острову в поисках драгоценных камней. Крупные алмазы находили достаточно часто, чтобы охотники за ними все продолжали и продолжали приезжать на остров. Сами же островитяне, похоже, никогда никакого участия в поисках алмазов не принимали. И некоторые искатели, расстроенные неудачами, утверждали, что местные жители даже закапывают алмазы поглубже в землю, если случайно их находят. Если верить той статье, отдельные камни были прямо-таки огромными, по нашим меркам: в статье они описаны как «комки черного или, точнее, темного цвета»; иногда, правда, попадались и совершенно чистые камешки. Вес некоторых алмазов доходил до пяти фунтов! Но в статье ничего не говорилось ни о том, были ли распилены эти гигантские камни, ни о том, для чего их можно использовать, ни об их рыночной цене. Создавалось отчетливое впечатление, что жители Йенди алмазы совершенно не ценят – не то, что мы. Да и тон статьи был какой-то безжизненный, уклончивый, словно в ней говорилось о чем-то неприличном.

Конечно же, если бы островитяне знали что-нибудь о «ТАЙНЕ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ», в библиотеке было бы больше сведений и о них, и об этой «тайне», верно ведь?

Обыкновенное упрямство и отчетливое нежелание снова идти к той противной чиновнице из бюро путешествий и признать перед ней свою ошибку заставили меня на следующее утро все же отправиться к причалам.

Я бесконечно обрадовалась, когда увидела свой корабль; это был очаровательный пассажирский пароходик примерно с тридцатью каютами на борту. В течение двух недель он успевал посетить не только остров Айя, но и те острова, что находились значительно западнее. Его собрат, точно такой же пароходик, ушел в плавание неделей раньше, так что сможет захватить меня и привезти обратно уже в конце этой недели. А если я захочу, то могу просто остаться на борту и совершить двухнедельный круиз.

С персоналом никаких проблем не возникло. Несколько апатичные, как и все жители Йенди, они вели себя достаточно непринужденно, и договориться с ними ничего не стоило. При всем своем равнодушии, мои спутники оказались людьми спокойными и нетребовательными, а салаты с холодной рыбой, которые нам подавали, были просто великолепны. Два дня я почти не уходила с верхней палубы, любуясь тем, как ныряют с высоты в воду морские птицы, как выпрыгивают из моря крупные красные рыбины и как кружат над волнами прозрачные вейнвинги.

На третий день рано утром мы увидели берег острова Айя. У входа в бухту жутко разило болотом, но разговор с капитаном судна оказал на меня решающее воздействие, и я в все же решила сойти на берег.

Капитан, на вид ему было лет шестьдесят, заверил меня, что на острове действительно есть бессмертные. Причем их бессмертие – качество не врожденное, а приобретенное в результате укуса одной мухи, которая здесь водится. Капитан считал, что муха является носителем какого-то редкого вируса, а бессмертие называл «заразой». «Вам стоит побеспокоиться о мерах безопасности, – сказал он, – хотя заражение происходит довольно редко. По-моему, там уже лет сто не было новых случаев заражения, может и больше. Но рисковать все же не следует».

Немного поразмыслив, я спросила, стараясь выражаться как можно более деликатно, хотя деликатности с помощью трансломата достигнуть крайне трудно, не было ли на острове таких людей, которые ХОТЕЛИ избежать смерти и приезжали на остров В НАДЕЖДЕ, что их укусит такая муха? Может быть, есть нечто такое, о чем мне ничего не известно, например, чересчур высокая цена, которую нужно заплатить за бессмертие, но которую я бы даже и за бессмертие платить не согласилась?

Капитан обдумал мой вопрос. Он вообще говорил очень неторопливо, спокойно, почти сурово. «Пожалуй, нечто подобное там есть, вы правы, – промолвил он наконец. И внимательно посмотрел на меня. – Впрочем, сами судите. Когда побываете там».

Больше он ничего прибавить не пожелал. Ничего не поделаешь: у капитана корабля есть такая привилегия.

Корабль входить в залив и причаливать не стал, а был встречен на дальнем рейде, за коралловой отмелью лодкой, которая и должна была отвезти желающих на берег. Впрочем, кроме меня, желающих не было; остальные пассажиры даже еще не встали. Никто, кроме капитана и двух-трех матросов, меня не провожал. Я была с головы до пят закутана в некую прочную прозрачную сетку, которую мне одолжили на корабле. Неуклюже ступая в своем новом «одеянии», я спустилась в лодку и помахала рукой на прощанье. Капитан кивнул мне в ответ. Один из матросов тоже помахал рукой. Отчего-то мне было страшно, и, что гораздо хуже, я совершенно не понимала, отчего мне так страшно.

Если сопоставить то, что я узнала в книге Постванда, с тем, что рассказал мне капитан, получалось, что цена бессмертия как раз и есть страшная болезнь удреба. Но свидетельств тому мне видеть не доводилось, и я буквально сгорала от любопытства. Если бы вирус, способный сделать человека бессмертным, был открыт в моей родной стране, на его изучение тут же ассигновали бы огромные средства; а если бы он оказался связан с опасными побочными явлениями, ученые непременно постарались бы так изменить его генетическую структуру, чтобы от всех этих явлений избавиться. О подобном открытии трещали бы все ведущие ток-шоу, весь ученый мир восхвалял бы его, и даже папа римский наверняка сказал бы что-нибудь в его честь, не говоря уж об остальных высших священниках. А крупнейшие бизнесмены уже решали бы вопрос не только о возможности продажи этого средства на рынке, но и о его регулярных поставках, в результате чего эти очень богатые люди стали бы еще богаче и еще сильнее отличались бы от нас с вами.

Интересно, думала я, почему же до сих пор об этом даже речи никогда не заходило? Видимо, обитателям мира Йенди бессмертие было настолько безразлично, что даже в их библиотеках почти невозможно обнаружить хоть какие-то материалы на этот счет.

Однако, по мере того как лодка подходила все ближе к берегу, я поняла, что по крайней мере в одном та противная тетка из бюро путешествий явно схитрила. Гостиницы на острове имелись. И даже два больших четырехэтажных отеля. Впрочем, выглядели они действительно не очень: какие-то заброшенные, покосившиеся, окна забиты досками или зияют пустыми глазницами.

Лодочник, застенчивый молодой человек довольно привлекательной наружности – я, правда, могла видеть его только сквозь прозрачную сетку, в которую он, как и я, был закутан с головы до ног, – сказал в мой трансломат: «Вам в охотничий домик, мэм?» Я кивнула, и он подогнал лодку точнехонько к небольшому пирсу на самом северном конце пристани. Набережная, волноломы да и сами причалы явно знавали лучшие дни. Все как-то одряхлело, осело, и не было видно ни одного пассажирского судна; у пирсов болталась парочка траулеров и два-три краболовных суденышка. Я сошла на причал, нервно озираясь, но пока что никаких мух не заметила. Когда я дала лодочнику на чай два или три радло, он был так благодарен, что даже проводил меня по весьма печального вида улочке до того дома, где обычно селились охотники за алмазами. Собственно, это был не дом, а восемь или девять весьма обшарпанного вида хижин, за которыми присматривала мрачноватая особа, говорившая чрезвычайно медленно и без каких бы то ни было знаков препинания: ступайте в номер четыре потому что там сетки на окнах и дверях самые крепкие завтрак у нас в восемь обед в семь всего восемнадцать радло если берете ланч с собой то полтора радло сверху.

Все остальные «номера» оказались не заняты. В туалете слышалось негромкое неумолчное «тинк, тинк», но я так и не сумела обнаружить, где именно подтекает. Обед и завтрак мне принесли на подносе прямо в хижину; они оказались вполне съедобны. А мухи появились вместе с полуденной жарой, множество мух, но все же не такое устрашающее кишение, какого я ожидала. Сетки на окнах и дверях не позволяли насекомым проникнуть в помещение, а противомоскитный костюм не позволял им кусать меня на улице. Мухи были коричневатые, мелкие и весьма слабенькие на вид.

Весь первый день до вечера и все следующее утро я бродила по городу (названия которого так и не сумела нигде обнаружить, ни на одном доме или лавчонке его не было) и все отчетливее понимала, что склонность местных жителей к меланхолии и депрессиям именно здесь достигает своего максимального уровня. Островитяне были поистине печальным народом. Они казались не просто апатичными, а безжизненными. Слово «безжизненные» долго крутилось у меня в голове, но все же показалось мне наиболее подходящим.

И я поняла, что непременно потрачу зря целую неделю и сама окончательно впаду в депрессию, если немедленно не возьму себя в руки и не начну задавать интересующие меня вопросы. Прогуливаясь по набережной, я заметила, что мой знакомый молодой лодочник ловит рыбу с причала, и направилась прямиком к нему.

– Не могли бы вы рассказать мне о бессмертных? – спросила я его после обмена обычными любезностями.

– Ну, большинство людей просто ходят и ищут их. В лесу, – ответил он.

– Нет, я не алмазы имею в виду, – сказала я, проверяя работу трансломата. – Я алмазами не особенно интересуюсь.

– А ими никто больше особенно не интересуется, – сказал он. – Раньше тут было полно туристов и охотников за алмазами. Наверное, теперь они все чем-нибудь другим занимаются.

– Но я читала в книжке, что у вас на острове есть люди, которые живут очень, очень долго, которые... вообще не умирают.

– Да, есть, – равнодушно согласился он.

– И в вашем городе бессмертные люди есть? Вы случайно ни с кем из них не знакомы?

Он проверил крючок.

– Нет, не знаком, – сказал он. – Был тут один новый – давно, еще во времена моего деда, – но уплыл на Большую Землю. Вообще-то, это женщина была. И, по-моему, есть еще одна такая, в деревне, – он мотнул головой в сторону центральной части острова. – Мать ее однажды видела.

– А вам бы хотелось прожить долго-долго?

– Еще бы! – воскликнул он с предельным энтузиазмом, на какой способен уроженец Йенди. – Сами понимаете!

– Но бессмертным вам все-таки быть не хочется, раз вы носите эту противомоскитную сетку, верно?

Он кивнул. Он явно не видел тут проблемы, достойной обсуждения. Ну да, он ловил рыбу в сетчатых перчатках и окружающий мир видел сквозь сетчатую накидку, но ведь такова жизнь.

Хозяин магазина объяснил мне, что до той деревни примерно день ходу пешком, и показал тропу, ведущую туда. Моя сумрачная хозяйка упаковала мне провизию на дорогу, и на следующее утро я вышла в путь, сопровождаемая небольшим, но упорным хороводом мушек. Прогулка получилась скучной, монотонной. Идти пришлось по низкой болотистой местности, но солнце приятно пригревало, да и мухи вроде бы от меня отстали. Я на удивление быстро добралась до деревни, даже не успев проголодаться и съесть свои припасы. Островитяне, должно быть, ходят очень медленно и крайне редко, решила я. Но деревня явно была та самая, которую я искала, потому что все говорили мне только об одной деревне. Но и у деревни опять же не было названия.

Деревушка была маленькая, бедная и печальная: шесть-семь деревянных лачуг, больше всего похожих на русские избушки, но на сваях, спасавших от болотной сырости. Домашняя птица, что-то вроде фазанов грязно-коричневого цвета, бродила повсюду, издавая тихое гортанное курлыканье. Двое ребятишек тут же убежали и спрятались, стоило мне подойти поближе.

А возле деревенского колодца я увидела в точности такое же существо, какое описывал Постванд: безногое, бесполое, с лицом, практически лишенным черт, с невидящими глазами и похожей на горелую хлебную корку кожей. Но волосы у существа действительно были густые и длинные, но совершенно седые, ужасно грязные и спутанные.

Я остолбенела.

Из той лачуги, куда скрылись ребятишки, вышла женщина, спустилась по шатким ступенькам крыльца и направилась прямо ко мне. Она указала на мой трансломат, и я машинально протянула ей его. Обращаться с ним она явно умела.

– Ты пришла, чтобы увидеть Бессмертного? – спросила она.

Я молча кивнула.

– Два пятьдесят.

Я протянула ей требуемое количество радло.

– Иди сюда, – сказала она. Одета она была бедно и не слишком чисто, но выглядела довольно приятно: миловидная женщина лет тридцати пяти с необычной для здешних жителей решительностью движений и живостью речи.

Она повела меня прямо к колодцу и остановилась перед существом, сидевшим на складном рыбацком стульчике. Я просто глаз не могла поднять – мне страшно было смотреть на это лицо и на чудовищно изуродованные руки. Собственно, второй руки и не было: была короткая культя с черной запекшейся коркой на конце. Я отвернулась.

– Перед тобой Бессмертный нашей деревни, – уверенным, хорошо поставленным голосом завзятого экскурсовода сообщила мне женщина. – Он (вообще-то, женщина употребила местоимение «оно», но я не решаюсь использовать его в применении к человеку) живет с нами уже много столетий. Более тысячи лет он принадлежал семейству Ройя. И мы с гордостью выполняем свою обязанность ухаживать за Бессмертным. Это большая честь для нас! Часы его кормежки – шесть утра и шесть вечера. Он питается молоком и ячменным отваром. Аппетит у него хороший, здоровье тоже хорошее, он ничем не болен, и удребы у него нет, а ноги он потерял еще тысячу лет назад, когда на острове случилось землетрясение. Он также серьезно пострадал от пожара и прочих несчастий, прежде чем семья Ройя взяла его под свое крыло и стала о нем заботиться. Наше семейное предание гласит, что этот Бессмертный некогда был красивым молодым человеком и в течение многих жизненных сроков обычного смертного добывал себе хлеб насущный, охотясь на болотах. Говорят, так продолжалось две или даже три тысячи лет. Бессмертный не может ни видеть тебя, ни слышать, но с радостью и благодарностью примет твои молитвы за его благополучие и любые подношения, способные его поддержать, поскольку он полностью зависит от семьи Ройя, достаток которой не так уж велик. Спасибо большое. А теперь я с готовностью отвечу на твои вопросы.

И я с трудом выдавила из себя:

– Значит, он не может умереть?

Женщина покачала головой. Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным; не то чтобы бесчувственным, но замкнутым, так что прочесть по нему ничего было нельзя.

– Ты не носишь предохранительный костюм, – сказала вдруг я, внезапно осознав это, – и дети твои тоже. Неужели вы...

Она снова покачала головой и сказала спокойно:

– Уж больно хлопотно. Дети постоянно рвут сетку. Да у нас и мух-то не очень много. А тут всего одна и есть.

И правда, мухи, казалось, остались где-то позади, в городе и обильно унавоженных полях близ него.

– Ты хочешь сказать, что у вас в данное время всего один Бессмертный?

– Ох, нет, – возразила она. – Бессмертных тут полно. В земле. Некоторые люди их находят. И берут в качестве сувениров. Но те действительно очень старые. Наш-то молодой совсем. – Она посмотрела на Бессмертного усталым и одновременно ласковым взглядом собственницы; так мать смотрит на одного из своих сорванцов, не обещающего в будущем ничего особенного.

– Значит, алмазы... – я даже поперхнулась от ужаса, – алмазы и есть Бессмертные?

Она кивнула.

– Но для этого должно действительно очень много времени пройти, – сказала она и посмотрела куда-то вдаль, за болотистую равнину, что окружала деревню. Потом снова взглянула на меня. – В прошлом году один человек приходил с Большой Земли, ученый. Он сказал, что нам следует похоронить нашего Бессмертного. Чтобы он мог превратиться в алмаз. Представляешь? А потом он прибавил еще, что для такого превращения нужны тысячи лет. И все это время Бессмертный будет находиться в земле, будет голодать и страдать от жажды, и никто не станет о нем заботиться. Неправильно это – хоронить человека заживо! Долг нашей семьи – заботиться о Бессмертном. Тогда туристам он будет уже не интересен.

Теперь кивнула я, хотя этика подобной ситуации была выше моего понимания. Но я предпочла согласиться с нею.

– Хочешь покормить его? – спросила она и улыбнулась: видимо, что-то во мне ей очень понравилось.

– Нет, – сказала я, и, должна признаться, слезы так и брызнули у меня из глаз.

Она подошла ближе, ласково потрепала меня по плечу и сказала:

– Да, конечно, это очень, очень печально. – Она снова улыбнулась и прибавила: – Но детям нравится его кормить. Да и деньги у нас не лишние.

– Спасибо тебе за доброту, – сказала я, вытирая глаза, и протянула ей еще пять радло, которые она с благодарностью приняла. А я повернулась и пошла назад через болотистую равнину к городу, где еще четыре дня ждала потом, когда придет второй пароходик-близнец. Наконец он пришел, и тот милый молодой человек отвез меня на рейд на своей лодке, и я покинула остров Бессмертных, а вскоре – и сам мир Йенди.

Мы – одна из форм жизни, в основе которой различные соединения углерода; во всяком случае, так утверждают ученые. Но каким образом человеческая плоть может превращаться в алмаз, я понять не могу, если только тут не замешан какой-то божественный фактор или результат истинного бесконечного страдания.

Возможно, «алмаз» – это всего лишь слово, которым жители мира Йенди называют эти комки, эти останки Бессмертных? Некий эвфемизм?

Я не уверена, что поняла, когда та женщина в деревне сказала: «А тут всего одна и есть». Она ведь в этот момент говорила не о Бессмертных, а о мухах и о том, почему не бережет от них ни себя, ни своих детей, почему считает, что риск столь ничтожен, что и тревожиться не стоит. Возможно, она имела в виду, что среди той тучи мух, что царят на этом болотистом острове, есть только одна-единственная муха, Муха Бессмертия, укус которой заражает жертву вечной жизнью?

Великая путаница в мире Унни

То и дело слышишь о таких мирах, куда отправляться не следует, которые не стоит посещать даже ненадолго. Порой сквозь ужасный шум аэропорта до тебя с соседнего столика бара доносится реплика: «Ну, я и рассказал ему, что эти ньень сделали с Макдауэллом!», или «А он-то думал, что сможет уладить это в мире Вавиццуа!». И тут же, заглушая все на свете, взрывается невероятно усиленный динамиками гнусавый голос: «Пассажиры рейса номер ...дцать в Хшшхрр! Объявлена посадка! Прошу вас пройти к контрольно-пропускному пункту ... дрдцать шешь!», или: «Шимблглуд Ргррррггррр, подойдите, пожалуйста, к служебному телефону в белой кабине!». Любые голоса тут же тонут в этих загадочных выкриках, уносящих последнюю надежду на отдых у тех несчастных, что прилегли на сиденья синих пластиковых стульев, металлические ножки которых привинчены к полу, и пытаются поспать хотя бы минутку в ожидании нужного им самолета. Разумеется, слова тех людей за соседним столиком тоже мгновенно растворяются в общем шуме. Скорее всего, конечно, думаю я, эти типы просто хвастались друг перед другом, пытаясь приукрасить свою жизнь и путешествия в иные миры. Ведь если бы эти ньень или Вавиццуа были действительно опасны, АПИМ давно предупредило бы всех, что следует держаться подальше от этих миров. Благодаря их предупреждениям, кстати, многие избегают, например, мира Зуехе.

Всем известно, как хрупок мир Зуехе. Туристы даже самого обычного веса и размеров постоянно рискуют проломить насквозь тонкое кружево зуехской действительности и разрушить всю округу, нанеся страшный ущерб счастью и благополучию местных жителей. Нежные, тонкие, я бы сказала, интимные отношения, играющие в жизни народа зуехе столь важную роль, могут мгновенно стать напряженными или даже полностью разрушиться из-за того, что некто невежественный и равнодушный самым беспардонным образом вторгнется в эту спокойную, но безумно хрупкую жизнь. А виновник всех этих бед пострадает лишь в том смысле, что ему придется сразу же вернуться в свой собственный мир. Порой, правда, он возвращается туда в весьма странном виде – например, вверх ногами, – что может, конечно, несколько сбить с толку, но, в конце концов, ведь он находится в аэропорту, среди абсолютно чужих людей, так что особого стыда ему испытывать не приходится.

Конечно, всем бы хотелось повидать башни из лунного камня, что высятся в мире Незихоа, или их бесконечные лестницы, сотканные из тумана (фотографии имеются в «Путводителе» Рорнана); мы мечтаем увидеть окутанные дымкой леса Сезу и прекрасных обитателей мира Зуехе с их полупрозрачными телами, окутанными легкой дымкой одежд, с их дивной красоты светло-серыми глазами и волосами цвета черненого серебра, такими мягкими и легкими, что, даже касаясь, почти не чувствуешь их. Печально, что такой прелестный мир практически нельзя посещать. Хорошо еще, что те, кому удалось взглянуть на него хотя бы одним глазком, оказались в состоянии описать его для нас. И все же некоторые люди отправляются туда. Обычно это люди весьма эгоистичные, которые оправдывают свое вторжение в Зуехе хорошо знакомым доводом: они, мол, не такие, как все прочие, которые только и способны Зуехе загаживать. Этим людям страшно хочется потом похвастаться своим посещением мира Зуехе и прежде всего потому, что он так хрупок и подвержен разрушениям, а значит, представляет собой «ценный трофей».

Сами же зуехе – люди слишком воспитанные и сдержанные, чтобы запретить кому-то входить в их мир. Кроме того, они чудовищно рассеянны. Даже их язык настолько нежен и расплывчат, что более всего напоминает облако. Глаголы в нем вообще не имеют изъявительного наклонения, не говоря уж о повелительном. Зуехе используют только сослагательное наклонение. У них есть тысяча способов для выражения понятий «возможно», «вероятно», «наверное», «впрочем», «если», но слов «да» или «нет» они практически не употребляют.

Так что для начала Агентство построило в этом мире не гостиницу, а сеть, огромную крепкую нейлоновую сеть, в которую попадается любой, кто окажется здесь пусть даже чисто случайно. Его тут же обрызгают жидкостью для уничтожения паразитов (точно паршивую овцу) и вручат брошюру, где на 442 языках содержится недвусмысленное предупреждение о крайней нежелательности посещения данного мира. Ну, а затем его прямиком отошлют обратно, в его родной мир, куда более прочный и куда менее заманчивый, где он, однако, наверняка не окажется вниз головой.

Я побывала только в одном мире, который, по-моему, действительно не стоит посещать никому. Во всяком случае, я наверняка никогда больше туда не вернусь! Я, правда, не уверена, что этот мир так уж опасен. Не мне судить об опасности – об этом может судить только смелый человек. Ужасы и потрясения, для некоторых людей составляющие смысл жизни, лишают лично мою жизнь всякого смысла. Когда я чем-то напугана, пища напоминает мне опилки, секс с его уязвимостью и зависимостью от поведения тела вообще уходит на самый задний план, слова становятся бессмысленными, мысли – бессвязными, любовь парализована... Впрочем, подобная трусость, насколько я знаю, встречается нечасто. Многим пришлось бы повиснуть, вцепившись зубами в перетершуюся веревку, прикрепленную обычной канцелярской скрепкой к корзине воздушного шара, стремительно остывающего и летящего над Великим Каньоном, чтобы ощутить то, что ощущаю я, стоя на третьей ступеньке приставной лестницы и пытаясь насыпать просо в птичью кормушку. Между прочим, многие, кому удалось бы пережить только описанный мною полет над Великим Каньоном, пожалуй, назвали бы весь этот ужас «настоящим кайфом» и занялись бы скайдайвингом сразу же после того, как их раздробленные тазовые кости срастутся. Ну, а я всегда медленно спускаюсь по любой лестнице, крепко вцепившись в перила, и каждый раз клянусь себе, что никогда больше не поднимусь на высоту больше шести дюймов над землей.

Именно поэтому я и не летаю на самолетах чаще, чем это бывает АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМО. А когда попадаю в очередную ловушку в аэропорту, то не бросаюсь искать какие-то опасные миры, а наоборот, выискиваю самые мирные, самые скучные, самые обыденно-сложные, где я не могу испугаться до потери сознания. В лучшем случае, я готова на обыкновенный легкий испуг – то состояние, в котором трусы и пребывают большую часть времени.

Ожидая отложенной пересадки в аэропорту Денвера, я разговорилась с дружелюбной парой, которая только что побывала в мире Унни. Они сказали, что это «очень милое местечко», а поскольку люди это были немолодые, и у него на плече висела дорогая видеокамера со всякими электронными «прибамбасами», а она была в изящных брючках и в высшей степени элегантных белых босоножках на танкетке, какие, разумеется, не носят люди, склонные к авантюрам и приключениям, я подумала, что вряд ли они стали бы называть «милым» мир, грозящий какими-либо опасностями. Весьма глупо, конечно, было с моей стороны проявлять подобную доверчивость. Меня должно было бы насторожить уже то, что они не слишком щедро его расписывали.

– Там много чего происходит, – туманно заметил муж. – Но все очень похоже на наш мир, и ничего общего со всякими ЧУЖЕРОДНЫМИ мирами.

А жена прибавила:

– Просто попадаешь в страну из волшебной сказки! В точности, как в телефильмах!

Но меня даже и эти слова не насторожили!

– Погода там очень приятная, – продолжала жена.

– Переменчивая, правда, – прибавил муж.

Это ничего, подумала я. У меня был с собой плащ. До моего рейса в Мемфис оставалось еще полтора часа. И я отправилась в мир Унни.

Я зарегистрировалась в гостинице АПИМа. «Добро пожаловать, наши друзья из астрального мира!» было написано над стойкой администратора. Администратор, бледная, грузная, рыжеволосая женщина, выдала мне трансломат и туристическую карту-схему, а потом указала на большой плакат «ИСПЫТАЙТЕ НАШУ ВИРТУАЛЬНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ! В МИРЕ УННИ ОНА МЕНЯЕТСЯ КАЖДЫЙ ИЗ!МИТ!»

– Вы непременно должны это попробовать, – сказала мне она.

Вообще-то я избегаю «виртуальных экспериментов»; запись всегда сделана при погоде, значительно лучшей, чем сегодня, так что во всем, что вам предстоит увидеть, пропадает ощущение новизны, но никакой реальной информации вы при этом не получаете. Но тут ко мне с самым дружелюбным видом подошли два бледных грузных клерка и так решительно подвели меня к кубу виртуальной реальности, он же «куб ВР», что у меня не хватило мужества протестовать. Они помогли мне засунуть голову в шлем, застегнули на мне массу привязных ремней, а на ноги и на руки мне надели длинные носки и перчатки. Потом мне пришлось по крайней мере четверть часа просидеть в этом дурацком кубе, ожидая, когда же начнется шоу, и с трудом подавляя приступы клаустрофобии. Я следила за разноцветными пятнами, мель-кавшими у меня под зажмуренными веками, и пыталась представить себе, чему все-таки равен этот загадочный «из!мит». Или единственное число будет «из!м»? Или, может, множественное число обозначается префиксом, и тогда форма единственного числа – «з!мит»? Со мной ровным счетом ничего не происходило, грамматические догадки перестали меня развлекать, и я сказала: хватит, черт с ним! Я вылезла из «куба ВР», с видом несколько виноватого безразличия прошествовала мимо клерков и вышла из здания на просторное крыльцо, окаймленное кустами в больших горшках. Эти кусты в горшках всегда одни и те же у входа в любую гостиницу в любом из миров.

Заглянув в карту-путеводитель, я решила посетить Музей Искусств, обозначенный тремя звездочками. День был холодный и солнечный. Город, построенный в основном из серого камня, со своими красными черепичными крышами выглядел старинным, благопристойным и процветающим. Люди спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания. Местные жители почти все довольно плотного телосложения, белокожие и рыжеволосые, и все носят пальто, длинные юбки и башмаки на толстой подошве.

Я отыскала Музей Искусств, окруженный маленьким парком, и зашла туда. На картинах были изображены в основном крупные белокожие рыжеволосые женщины, совершенно обнаженные, но некоторые почему-то в башмаках. Нарисованы они были хорошо, но никаких особых чувств у меня не пробуждали, так что я уже направлялась к выходу, когда неожиданно оказалась втянутой в дискуссию. Двое людей – оба мужчины, как мне показалось, хотя они тоже были в пальто, длинных юбках и тяжелых башмаках, – стояли и спорили возле одного из полотен. На картине пышнотелая рыжеволосая женщина, нагая, но все в тех же грубых башмаках, возлежала на цветастой кушетке. Вдруг один из споривших мужчин повернулся ко мне и сказал прямо в мой трансломат:

– Если эта фигура является центром композиции из массы неких непонятных объектов, то нельзя же сводить изобразительное искусство к изучению игры непрямых солнечных лучей на поверхности предметов, не так ли?

Он (или она?) задал мне этот вопрос так просто, прямо и настойчиво, что я не смогла обойтись обычным «простите», покачать головой и притвориться, что не понимаю. Я остановилась, еще раз внимательно посмотрела на картину и, минуту подумав, сказала:

– Да, пожалуй, это не имело бы смысла.

– Но послушайте, что говорят деревянные духовые инструменты! – воскликнул второй собеседник, и только тут я осознала, что нас со всех сторон как бы обтекает музыка – это была некая оркестровая пьеса, и в данный момент в ней действительно доминировали заунывные звуки деревянных духовых инструментов, гобоев или фаготов, играющих в самом верхнем регистре.

– Перемена ключа играет определяющую роль, – пояснил мне тот, второй, хотя, пожалуй, чересчур громко. Человек, что сидел чуть поодаль и позади нас, наклонился в нашу сторону и прошипел: «Ш-ш-ш!», а человек, стоявший чуть дальше у стены, обернулся и гневно на нас посмотрел. Меня это настолько потрясло, что я до конца музыкальной пьесы просидела тихо, как мышка, и эта странная музыка мне даже понравилась, хотя бесконечные перемены ключа или как там это называется – я способна отличить скрипичный ключ от басового только когда плачу, не сознавая этого, – придавали исполнению некую непоследовательность. Я была удивлена, когда певец – тенор, а может, контральто, – которого я прежде не заметила, встал и стал весьма звучно выпевать основную тему, завершив ее протяжной высокой нотой и вызвав бурю аплодисментов у слушателей, заполнивших большой зал. Они кричали и хлопали в ладоши, требуя повторить. Но порыв ветра, дувшего с высоких холмов у западной границы деревни, налетел на центральную площадь, заставив деревья дрожать и раскачиваться, и я, взглянув вверх, на несущиеся стремительным потоком облака, поняла, что буря неизбежна. Все темней становились тучи, опять налетел ветер, вздымая пыль и листья, и я подумала, что, наверное, стоит надеть плащ. Но ведь плащ-то я оставила в гардеробе Музея Искусств! Трансломат, правда, был прикреплен к отвороту пиджака, но карта-путеводитель осталась в кармане плаща. Я подошла к крошечной билетной кассе и спросила, когда уходит следующий поезд, и одноглазый кассир за окошечком, забранным железной решеткой, сообщил мне удивленно:

– А у нас теперь поезда не ходят.

Я повернулась и увидела пустые железнодорожные пути, уходящие вдаль за изогнутую аркой крышу вокзала, множество рельсов, и каждый из путей имел свой номер и свой перрон с выходом. Тут и там виднелись тележки для багажа, а по длинной платформе лениво слонялись одинокие пассажиры, но никаких поездов действительно видно не было.

– Мне нужен мой плащ! – сказала я, с трудом сдерживая охватившую меня панику.

– Попробуйте спросить в камере хранения, – посоветовал одноглазый кассир и погрузился в изучение графиков и расписаний. Я прошла через просторную пустую площадь и вошла в здание вокзала. Там за рестораном и кофе-баром я отыскала камеру хранения, вошла туда и сказала:

– Видите ли, я оставила свой плащ в Музее Искусств, но заблудилась и не могу отыскать сам музей.

Огромная, похожая на белую алебастровую статую рыжеволосая женщина за стойкой довольно раздраженно бросила:

– Подождите минутку. – Она немного порылась на полках, вытащила большую карту, расстелила ее на стойке и сказала: – Вот, – ткнув белым пухлым пальцем с красным лаком в какую-то площадь. – Вот ваш Музей Искусств.

– Но я не знаю, где нахожусь в данный момент, в том-то все и дело! – Я умоляюще посмотрела на нее. – Что это за деревня?

– Мы сейчас находимся вот здесь, – рыжая женщина потыкала пальцем в другой квадрат на своей карте. Похоже, мне нужно было пройти всего улиц десять-двенадцать, чтобы попасть в музей. – Вы лучше идите прямо сейчас, пока тихо. Сегодня грозу обещали.

– Не могу ли я взять вашу карту? – жалобно попросила я. Она молча кивнула.

И я вышла на улицы города, настолько не уверенная в том, куда мне нужно идти, что шла крошечными шажками, словно тротуар передо мной вот-вот мог закончиться пропастью или крутой, непреодолимой скалой, а обыкновенный перекресток – превратиться в палубу судна, плывущего по морю. Но ничего такого не произошло. Широкие ровные улицы города пересекали друг друга через более-менее равные интервалы и были тихими, спокойными, хотя и лишенными какой бы то ни было растительности. Электрические автобусы и такси ведь производят очень мало шума, а частных машин в мире Унни не было. Я упорно продолжала идти, поглядывая в карту, и она привела меня точнехонько в Музей Искусств, который, правда, выглядел немного иначе, чем раньше: мне казалось, что ступени его крыльца были из бело-зеленого мрамора, а не из черного сланца. Зато все остальное вокруг было таким, как мне и помнилось. Если честно, память у меня так себе. В общем, я прошла в гардероб и попросила подать мне мой плащ. Пока черноволосая девушка с серебристыми глазами и тонкими черными губами искала его, я думала: а почему, интересно, я спросила на том вокзале, когда отправляется следующий поезд? Куда это я собиралась поехать? Ладно, теперь самое главное – это получить обратно свой плащ. И все же, если бы там ходили поезда, неужели я бы уехала на одном из них? И куда?

Наконец плащ был мне выдан, и я поспешила назад, в гостиницу АПИМа, по крутым вымощенным булыжником улочкам, по обе стороны которых высились чудесные дома с балконами. По тротуарам двигалась целая толпа местных жителей с черными губами, хрупких настолько, что у них чуть ли все кости не просвечивали. В воздухе, как мне показалось, висела какая-то дымка, которая постепенно сгущалась, и вскоре туман скрыл и горы, нависавшие над городом, и остроконечные крыши домов. Возможно, жители Унни поголовно курят что-то галлюциногенное, подумала я. Или, может, в воздухе висит пыльца каких-то неведомых растений, которая как-то странно воздействует на мое восприятие, путая мысли и, похоже – это была очень неприятная мысль! – стирая фрагменты тех или иных воспоминаний, так что все события прошлого утрачивают какую бы то ни было согласованность, и совершенно невозможно припомнить, как ты куда-то попала и что случилось между какими-то двумя определенными событиями. А поскольку память у меня и так плохая, я и не могла быть абсолютно уверенной в том, позабыла я что-то или этого со мной вообще не происходило. До некоторой степени это напоминало сны, но я совершенно точно знала, что не спала, и все сильнее тревожилась, а потому, несмотря на сырость и холод, даже плащ свой не надела и бегом, вся дрожа, поспешила дальше через лес.

Я вдыхала висевший во влажном воздухе запах древесного дыма, острый и сладкий, и вскоре увидела проблеск света в вечерней мгле, которая уже сгустилась настолько, что ее, казалось, можно было пощупать. Хижина дровосека виднелась чуть в стороне от тропы, за деревьями; рядом было темное пятно огорода и сада; низенькое оконце с тесным переплетом светилось золотисто-красным светом; из трубы поднимался дым. Это было уединенное жилище, очень уютное на вид, и я уверенно постучалась. Через минуту дверь отворил какой-то старик – лысый, с огромной бородавкой на носу и со сковородкой в руке, на которой весело шипели жареные колбаски.

– Можешь назвать мне три своих желания, – спокойно предложил он.

– Я хочу найти гостиницу АПИМа! – выпалила я.

– Это желание исполнить невозможно, – пожал плечами старик. – Ты бы еще пожелала, чтобы у меня из носа росли сосиски!

Я немного подумала и сказала:

– Нет, этого я не хочу.

– Итак, чего бы ты хотела, не считая твоего желания узнать дорогу к гостинице, принадлежащей Агентству?

Я снова задумалась.

– Когда мне было лет двенадцать-тринадцать, – сказала я, – я часто воображала, что у меня есть три исполнимых желания и можно пожелать, что угодно. И я придумала: если я смогу благополучно и хорошо дожить до восьмидесяти пяти лет и написать несколько хороших книг, то смогу умереть спокойно, зная, что все те, кого я люблю, здоровы и счастливы. Я понимала, что это глупое, прагматичное, эгоистичное желание. Желание трусихи. Я знала, что надеяться на это несправедливо. Что столько никогда нельзя загадывать в качестве одного из трех желаний. Да и, кроме того, пожелав столько сразу, что бы я должна была делать с остальными двумя желаниями? И я решила, что можно было бы пожелать, чтобы все в нашем мире стали счастливее, или перестали бы воевать друг с другом, или проснулись бы завтра утром и поняли, как хороша жизнь, и были бы добры ко всем в течение целого дня, нет, лучше целого года, нет – всегда!.. И тут я начинала понимать, что по-настоящему не верю в возможность хотя бы одного из этих желаний осуществиться, что это не более чем желания. И пока они оставались просто желаниями, они были очень даже хороши, даже полезны, но больше они ничем стать не могли. И что бы я ни делала, я никогда не смогу достигнуть недосягаемой цели – как сказал царь Юдхиштира, обнаружив, что рай совсем не похож на то, что виделось ему в мечтах, что там есть ворота, которые не перепрыгнуть даже самому смелому и отчаянному коню. Если бы мои желания были конями, у меня был бы целый табун таких коней, гнедых, вороных, рыжих – прекрасных диких коней, никогда не знавших узды и седла, бешеным галопом мчащихся по равнинам мимо красных столовых гор и синих островерхих скал. Но ведь трусы способны мчаться верхом только на лошадке-качалке, сделанной из дерева и с нарисованными глазами; они едут на ней, качаясь взад-вперед, и все равнины и столовые горы находятся для них в одном месте – в детской – и лишь видятся «храброму» ездоку. Так что нечего и говорить о желаниях, – закончила я свой монолог. – Дайте мне, пожалуйста, одну колбаску.

И мы со стариком сели ужинать. Колбаски были великолепны, как и картофельное пюре, и жареный лук. Лучшего ужина я не могла и желать. Потом мы некоторое время сидели в дружелюбном молчании и смотрели на огонь, пока я не спохватилась: мне ведь пора было идти. Я поблагодарила старика за гостеприимство и попросила показать мне дорогу к гостинице АПИМа.

– Сейчас ведь глубокая ночь, – возразил он, покачиваясь в кресле-качалке.

– Но мне завтра утром нужно быть в Мемфисе!

– Мемфис, – пробормотал он задумчиво. Впрочем, может быть, он сказал: «Мемфиш». Подумав немного, он все же сказал: – Ну, хорошо, тогда вам лучше идти на восток.

И в это мгновение из какого-то внутреннего помещения, которого я раньше не заметила, вдруг вывалилась целая толпа людей с голубоватой кожей и серебристыми волосами. Все они были одеты в смокинги и бальные платья с глубокими декольте; на дамах были прелестные крошечные остроносые туфельки, и все они что-то говорили пронзительными голосами, преувеличенно громко смеялись и жестикулировали. У каждого в руке был высокий стакан для коктейля с какой-то маслянистой жидкостью и одной блестящей зеленой оливкой. В общем, мне совершенно расхотелось оставаться в хижине старика, и я вышла в ночь, хотя она явно обещала быть крайне неспокойной, грозовой, когда мы смотрели на небо из окон лесного домика. Но оказалось, что на берегу моря совершенно тихо, над ровной темной поверхностью вод светит месяц, тихонько скользя над широкой дугой пляжа.

Не имея ни малейшего представления, где находится восток, я пошла направо, поскольку восток для меня обычно почему-то связан с правой рукой, а запад – с левой, что, видимо, означает, что я довольно часто стою лицом на север. Вода выглядела призывно; я сняла туфли и чулки и брела по песчаному мелководью среди набегающих и отступающих волн. Все вокруг было таким мирным, что я совсем не была готова к внезапному взрыву громких голосов и странного шума, к свирепо яркому свету, к запаху горячего томатного супа, которым меня то и дело обильно поливали какие-то люди, чуть не сбившие меня с ног, когда я, спотыкаясь, наконец взобралась на палубу судна, покачивавшегося в полосах дождя над исхлестанным дождем и ветром серым морем, полным белых пятнышек, похожих на шапочки на головах у бурых дельфинов или морских свиней, не могу сказать точнее. Оглушительный голос, донесшийся с мостика, проревел какие-то непонятные приказы, и еще более оглушающий вой пароходного гудка печально пронесся сквозь дождь и туман, предупреждая о появлении айсбергов. «Господи, как бы мне хотелось очутиться сейчас в гостинице АПИМа!» – воскликнула я в полный голос, но мой жалобный крик утонул в шуме, царившем вокруг. Впрочем, я ведь все равно никогда не верила в возможность исполнения трех желаний. Я промокла насквозь от вылитого на меня томатного супа, с неба тоже полил дождь, было чрезвычайно неуютно, и я совсем заскучала, но тут сверкнула молния – зеленая, в виде шара, я о таких только читала, но никогда не видела, – и с легким жужжанием, напоминавшим звук жарящихся на сковороде колбасок, слетела вниз из огромного, нависшего прямо надо мной облака и с громким хлопком расколола палубу ровно пополам. К «счастью», мы как раз в этот момент врезались в айсберг, и часть этого ледяного чудовища клином вошла в тело судна. Недолго думая, я взобралась на поручни и спрыгнула с чудовищно качавшейся палубы прямо на лед. С вершины айсберга я смотрела, как две половинки судна отодвигаются друг от друга все дальше и медленно уходят под воду. Все пассажиры высыпали на палубу; они были одеты в голубые купальные костюмы – мужчины в плавках, женщины в олимпийских закрытых купальниках. На некоторых купальниках и плавках имелись золотые полоски – по всей вероятности, это были знаки отличия, как у офицерского состава, ибо обладатели таких полосок громко выкрикивали разнообразные приказы, которым все прочие незамедлительно подчинялись. На воду было спущено шесть спасательных шлюпок, по три с каждого борта, и пассажиры уселись в них, соблюдая строгую дисциплину и порядок. Самым последним в лодку сел мужчина с таким количеством золотых полосок на плавках, что об истинном цвете самих плавок можно было только догадываться. Как только он оказался в шлюпке, обе половинки корабля полностью и совершенно бесшумно затонули. Шлюпки выстроились в ряд и поплыли куда-то вдаль, окруженные беломордыми дельфинами.

– Погодите! – закричала я. – Погодите! А как же я?

Они даже не обернулись. Шлюпки быстро исчезли в клубящейся мгле, и в ледяной воде теперь виднелись только дельфины. Я снова взобралась повыше и стала смотреть в морской простор, надеясь невооруженным глазом заметить хоть какую-то помощь. Карабкаясь по ледяным торосам, я думала о Питере Пэне и о том, как он сказал на своей скале: «Умереть – вот будет самое большое приключение на свете!» Во всяком случае, я эти его слова запомнила именно так. Я всегда считала, что это очень смелое заявление и что вот так конструктивно воспринимать смерть – пожалуй, единственно правильный выход. Но в данный момент мне отчего-то совсем не хотелось размышлять, насколько прав был Питер Пэн. В данный момент мне хотелось одного: вернуться в гостиницу АПИМа. Но, увы, с вершины айсберга я, естественно, никакой гостиницы разглядеть не смогла. Я видела лишь серое море, дельфинов в белых шапочках, серый туман, тяжелые тучи и медленно сгущавшуюся тьму.

А ведь раньше все менялось очень быстро, превращаясь во что-нибудь совершенно другое, думала я. Почему бы и сейчас этому айсбергу не превратиться в пшеничное поле, или нефтеочистительную станцию, или, на худой конец, писсуар? Почему я вдруг так здесь застряла? Неужели ничего нельзя с этим поделать? Стукнуть, например, кулаком (или топнуть ногой) и заявить: «Я хочу оказаться в Канзасе!»? Что, собственно, происходит с этим НЕПРАВИЛЬНЫМ миром? Вот уж действительно, мир из волшебной сказки! Ноги у меня совершенно закоченели, и только липкая корка бывшего томатного супа предохраняла мою одежду от полного обледенения на пронизывающем ветру, свистевшем над айсбергом. Нет, поняла я, надо двигаться, иначе замерзнешь. Надо что-то делать. И я принялась рыть во льду пещерку, руками и каблуками откалывая кусочки льда, отбрасывая более мелкие и расшатывая те, которые могла расшатать и вытащить целиком. Летевшие в разные стороны осколки льда над морем были удивительно похожи на чаек или на бабочек. Это дивное зрелище очень мне помогло, немного меня успокоив, потому что я уже настолько разозлилась, что покраснела от гнева и стала погружаться в лед, точно раскаленная докрасна кочерга, и айсберг стал таять вокруг меня, исходя паром и слабо шипя. И тут я заорала на пару каких-то бледных идиотов, которые зачем-то принялись поспешно стягивать с меня длинные перчатки и чулки: «Какого черта! Чем это вы занимаетесь?»

Они ужасно растерялись и встревожились. Они боялись, что я либо сошла с ума, либо подам на них в суд. Они, видимо, боялись также, что я буду рассказывать всякие гадости о мире Унни в других мирах. Они никак не могли понять, что стряслось с их «кубом ВР», хотя их виртуальная программа явно дала сбой. В итоге им пришлось позвать главного программиста.

Когда он явился – на нем были только синие плавки и очки в роговой оправе, – то едва взглянул на «куб» и сразу заявил, что «машина в полном порядке», а «конфузия», приключившаяся со мной, произошла в результате несчастного случая, точнее, весьма необычного частичного перекрывания частот компьютера неким ментальным излучением (видимо, моим собственным). Он назвал это «аномалией» и «эффектом сопротивления». Тон у него был обвиняющий. Я тут же снова взбеленилась и заявила ему, что если этот чертов куб как следует не отлажен, то нечего винить в этом меня; пусть лучше либо починят его, либо навсегда выключат и позволят туристам получать свой собственный опыт от общения с прекрасным Унни, сколь бы «аномальной» или «сопротивляющейся» ни была ментальность этих туристов.

На шум явился менеджер отеля и оказался женщиной, тяжеловесной, белокожей, рыжеволосой и совершенно голой, но в башмаках. На клерках были коротенькие мини и все те же тяжеленные башмаки. Особа, пылесосившая вестибюль, казалась издали просто ходячим ворохом юбок, штанов, жакетов, шарфов и вуалей. Оказалось, что чем выше ранг местного служащего, тем меньше он носит одежды. Впрочем, теперь меня их фольклорные и культурные традиции совершенно не интересовали. Я гневно посмотрела на менеджера. Она фальшиво пресмыкалась и даже попыталась заключить со мной нечто вроде сделки, содержавшей одновременно и извинение, и угрозу по принципу «бери, что тебе предлагают, а то хуже будет». К этому часто прибегают подобные люди. Она заявила, что мне не придется платить за проживание в любой гостинице Унни; у меня будет бесплатный проезд по железной дороге в живописную Джей!му, бесплатные билеты во все музеи, в цирк, на фабрику сосисок – в общем, все, что я захочу, и она машинально начала перечислять то, чего я могу захотеть, но я прервала ее. Нет, спасибо, сказала я, с меня довольно, и я покидаю мир Унни прямо сейчас, потому что мне еще нужно успеть на свой рейс до Мемфиса.

– Как это? – спросила менеджер с неприятной улыбкой.

И тут волна ужаса окатила меня, точно я все еще находилась на подтаявшем айсберге; смертный холод сковал мое тело, не давая дышать, парализуя мысли.

Я, конечно, знала, как я попала в мир Унни. Точно так же, как и другие миры – благодаря долгому ожиданию в аэропорте.

Но аэропорт-то находился в МОЕМ мире! И я понятия не имела, КАК ТУДА ВЕРНУТЬСЯ!

Мне показалось, что я сейчас умру.

Но, к счастью, менеджер была только рада от меня поскорее избавиться. А то, что мой трансломат перевел как вопрос «Как это?», на самом деле было фразой в сослагательном наклонении «Как это печально!», которую мясистые сердито поджатые губы рыжеволосой дамы произнесли недостаточно четко. Мой же трусливый разум, восприняв неверный сигнал, чуть не отключился и в итоге все перепутал в моей памяти – так простой страх заставляет порой позабыть хорошо знакомое и вполне конкретное имя (да еще в такой ситуации, когда ты должна этого человека кому-то представить).

– Зал ожидания вон там, – сухо сообщила мне менеджер и проводила меня назад через вестибюль к нужной двери. Ее голые ляжки при этом тяжело и неприязненно подрагивали.

Разумеется, все гостиницы и отели АПИМа тоже имеют зал ожидания. Он в точности такой же, как в аэропортах. Там тоже рядами стоят пластиковые стулья, ножки которых привинчены к полу, такой же ужасный ресторан, который вечно закрыт, хотя оттуда так и разит несвежим говяжьим жиром, и рядом с вами на точно таком же стуле сидит, естественно, совершенно тухлого вида сосед с насморочным носом. На стене точно такой же дисплей, где мелькают номера рейсов и где очень трудно отыскать тот, что нужен именно тебе. Но стоит тебе отыскать его номер среди тысячи прочих, указанных в списке, как тут же меняется номер нужного коридора, а это означает, что в случае чего бежать придется совсем в другом направлении. В общем, ты начинаешь ужасно нервничать – и вдруг снова оказываешься не в каком-то ином мире, а в аэропорту Денвера и сидишь, ожидая пересадки, на пластиковом стуле, привинченном к полу, рядом с толстым флегматичным мужчиной, читающим журнал под названием «Ваш удачный процент», а вокруг воняет несвежим говяжьим салом, рядом орет двухлетний малыш, вопли которого перекрывает невероятно усиленный динамиками гнусавый женский голос. Стоит мне услышать этот голос, и я тут же вижу перед собой тяжеловесную белокожую рыжеволосую особу, совершенно обнаженную, но в грубых башмаках, провозглашающую, что «рейс четыр... ...десят» до Мемфиса отменен.

Я страшно обрадовалась возвращению в свой собственный мир. Мне больше не хотелось идти на восток. Мне хотелось лететь на запад. Я обнаружила в списке подходящий рейс в прекрасный и абсолютно нормальный город Лос-Анджелес и тут же отправилась туда. В отеле я налила полную ванну очень горячей воды и долго в ней валялась. Я знаю, люди порой умирают от сердечного приступа в такой горячей воде, но в тот раз я все же решила рискнуть.

Примечания

1

REM, rapid eye movement (англ.) – буквально означает «быстрое движение глаз».

2

Седер – торжественный обед, который жители Израиля устраивают обычно в первую ночь после еврейской Пасхи.

Content

Урсула Ле Гуин
Легенды Западного побережья

Проклятый Дар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Голоса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Пересадка

От автора

Метод Ситы Дьюлип

В мире Хеннебет как дома

Гнев народа векси

Овсяная каша по-айслакски

Молчание азону

Времена года в Анзараке

Коллективные сны фринов

Августейшие особы Хегна

Страшные сказки Махигула

Даводоу Неисчислимый

Очищение Обтри

Черный Пес

Войны на берегах ручья Алона

Мир Великой Радости

Остров Неспящих

Язык нна ммуа

Здание (Из неопубликованного произведения Томаса Атолла «Путешествия в Кок, Реик и Джг» – с любезного разрешения автора)

Флаеры Гая

Остров Бессмертных

Великая путаница в мире Унни

Примечания